Юрий Брайдер, Николай Чадович

Особый отдел

Если встретишь безголового человека, обойди его стороной.

Гаитянская народная мудрость

Глава 1

Храм Огня и Силы

Покидая терзаемый бурей город, Цимбаларь подумал, что погода сегодня выдалась как на заказ. Недаром, видно, говорится: чертям ненастье, словно ангелам ладан.

Да и что можно было ожидать от пресловутой Вальпургиевой ночи, с некоторых пор соединившейся в единые сутки с международным днём солидарности пролетариев, существ, по нынешним понятиям, ещё более редких, чем упыри и ведьмы? Только небывалого разгула самой разнообразной нечисти, как старой, вскормленной дремучими суевериями, так и новой, порождённой извращённым человеческим разумом.

Когда он пересекал кольцевую трассу, освещение которой включилось задолго до наступления астрономических сумерек, диктор «Авторадио» вкрадчивым голосом сообщил, что все аэропорты закрыты в связи со штормовым предупреждением, как всегда запаздывавшим, а автовладельцам настоятельно рекомендуется воздержаться от каких-либо поездок.

Цимбаларь, которому, откровенно говоря, было наплевать и на саму погоду, и на все измышления по её поводу, запел, по своему обыкновению фальшивя едва ли не в каждой ноте. Сам покойный маэстро Рихард Вагнер, великий композитор и знаменитый мистик, не смог бы, наверное, догадаться, что этот дикий мотивчик имеет отношение к его творчеству.

– «Волки, волки, прячьтесь в норы! Совы в дупла убирайтесь!» – он закашлялся. – А я ведь, похоже, нынче в голосе…

Дождь поливал так, что невозможно было разобрать надписи на дорожных указателях, и Цимбаларь чуть не проскочил нужный ему поворот. Если по автостраде продолжали вовсю сновать сияющие множеством огней тяжёлые грузовики, для которых, вероятно, не стал бы помехой даже новый всемирный потоп, то здесь, на узкой бетонке, проложенной радениями состоятельных дачников, навстречу попадались одни лишь лягушки, опрометчиво полагавшие, что буйный весенний ливень означает наступление эпохи их царствования, как это уже было однажды в далёком-далёком пермском периоде.

Когда все пригородные деревеньки, дачные посёлки и садовые товарищества остались позади, а бетонка как-то незаметно превратилась в раскисшую грунтовку, Цимбаларь съехал под своды грозно шумевшего леса (при этом свет фар мазнул по рядам припаркованных на опушке автомобилям, которых тут было даже побольше, чем в обеденный перерыв где-нибудь возле «Макдоналдса».

На стоянке его уже ожидали двое рыцарей Храма Огня и Силы. У рыцаря Востока на голове был рогатый шлем, а у рыцаря Запада – колпак, похожий на папскую тиару.

Цимбаларь, заранее посвящённый в правила поведения неофитов, выключил зажигание и поспешно покинул машину, держа руки на виду, словно бы ему предстояла встреча не с адептами высших сил, а с обыкновенным милицейским нарядом. Ливень почти иссяк, но порывы ветра продолжали швырять пригоршни холодной влаги. В ночном лесу было тоскливо и неуютно.

Рыцарь Востока включил фонарик, осветив сначала номер машины, а потом фигуру Цимбаларя, застывшую в позе Спасителя, отдающегося в лапы палачей. Рыцарь Запада, даже не дожидаясь конца опознания, коротко приказал:

– Раздевайся!

– В каком смысле? – поинтересовался Цимбаларь, такого поворота событий, честно говоря, не ожидавший.

– Скидывай с себя манатки, – пояснил рыцарь Запада. – Шмон будет. Разве ты в тюряге не сидел?

– Не приходилось, знаете ли, – признался Цимбаларь, стыдливо поворачиваясь к рыцарям Храма спиной. – Мне представлялось, что здесь собираются исключительно порядочные люди.

– И среди порядочных людей попадаются всякие любители хрюкнуть на сторону, – сообщил рыцарь Востока. – Одни фотоаппарат норовят пронести, другие диктофон. Стукачи, сексоты и репортёры сюда не допускаются.

– Бельё тоже снимать?

– Даже парик, если он у тебя имеется. А особенно все металлические предметы. Кресты, цепи, серьги, перстни.

– Обувь-то хоть можно оставить? Я ведь не папуас, чтобы по лесу босиком шастать, – присев якобы для того, чтобы развязать шнурки, Цимбаларь незаметно сунул в прошлогоднюю хвою свою малокалиберную «ламу», которая против привычного макаровского примуса была, как пачка сигарет против томика уголовно-процессуального кодекса.

– Обувь оставь, – милостиво разрешил рыцарь Востока, продолжавший слепить его фонариком. – Только сначала нам её предъяви. А вдруг у тебя в подошве пика спрятана.

Пока рыцарь Запада осматривал его здоровенные натовские берцы, только чудом не попавшие куда-нибудь в Ирак или Боснию, Цимбаларь терпеливо ожидал, прикрывая срам ворохом одежды.

– Ты всегда такие бахилы носишь? – осведомился рогоносец, энергично перегибая двухдюймовую литую подошву.

– Всегда, когда в лес собираюсь, – ответил Цимбаларь. – А вы и женщин подобным манером обыскиваете?

– Женщины там остались, – хозяин тиары указал в сторону зарева, сиявшего над никогда не спящим городом. – А здесь собираются только демонические создания, для которых признаки пола существенного значения не имеют.

Получив обувь обратно, Цимбаларь бросил свою одежду рыцарю Востока, причём с таким расчётом, чтобы свет фонарика померк хотя бы на мгновение. Рогоносец выругался, однако одежду поймал и немедленно передал для осмотра напарнику. Этого краткого замешательства вполне хватило на то, чтобы сунуть пистолет за голенище ботинка.

После обыска, ещё более дилетантского, чем вокальные упражнения Цимбаларя, одежду заперли в салоне его собственного автомобиля, не забыв изъять ключи. Затем рыцарь Востока сказал:

– Иди за мной. И впредь постарайся помалкивать. Если всё сегодня закончится для тебя благополучно, ты получишь статус «миста», то есть молчальника. Поэтому заранее привыкай держать язык за зубами… Что трясёшься? Страшно?

– Холодно! – огрызнулся Цимбаларь, к этому времени сплошь покрывшийся гусиной кожей. – Я человек теплолюбивый. Моржеванием отродясь не занимался.

– Ничего, скоро согреешься, – зловеще пообещал рыцарь Запада, пристраиваясь в хвост маленькой процессии. – Кровью будешь потеть…

Несмотря на сырость, буквально пропитавшую всё вокруг, посредине просторной поляны, прежде, наверное, предназначавшейся для маёвок и пионерских игрищ, пылал костёр, сложенный из еловых поленьев. Попахивало от него не только смолой, но и спиртным.

Принюхавшись, Цимбаларь определил, что это водка, причём палёная, осетинского розлива. Вот жмоты, могли бы ради такого случая и «смирновской» на сырые поленья плеснуть.

Все, кто заранее прибыл на церемонию ежегодного весеннего шабаша, оставались пока за пределами освещённого пространства. Вблизи костра находилось только несколько голых неофитов, в число которых входил и Цимбаларь. Но стоило ему только покоситься на соседку – рыжую холёную даму, весь наряд которой состоял из красных сапог-ботфортов, как рыцарь Запада зашипел:

– Не дёргайся! Ты сюда не тусоваться прибыл, а приобщаться к высшим мистическим таинствам. – Ткнув Цимбаларя для острастки в спину, он продолжил доверительную беседу с рыцарем Востока, настроенным куда более миролюбиво:

– …Короче, ничего у меня не получается. Заглох мотор. Открываю капот, проверил искру, потом по привычке ищу карбюратор. А вот фиг тебе! Кругом одна только долбаная электроника. Ни одного знакомого агрегата, кроме блока цилиндров да радиатора. Совсем обнаглели буржуины! Пришлось эвакуатор вызывать. Знаешь сколько они с меня слупили?

– Сколько?

– По доллару за километр! А потом ещё двести за регулировку топливно-распределительной аппаратуры. Вот тебе и хвалёный «Мерседес»! Прежде я свою «копейку» перочинным ножом ремонтировал. И никакого горя не знал.

– Да, фирменная тачка – дорогое удовольствие, – согласился рыцарь Востока. – А как ихние двигатели на наш бензин реагируют?

– Как английский лорд на бормотуху. Чихает и харкает. Особенно если за пределами города заправляться.

Здесь Цимбаларь счёл необходимым вмешаться:

– Прошу прощения за бестактность, но вам, наверное, нелишне будет узнать, что в мирской жизни я являюсь совладельцем нескольких станций техобслуживания и автосервиса, – вежливо произнес он. – Если кто-то из собратьев нуждается в услугах такого сорта – всегда пожалуйста.

– Ты это серьёзно? – сразу заинтересовался рыцарь Запада, недавно сильно прогадавший с покупкой подержанного импортного скакуна.

– Абсолютно серьёзно. Как только обстоятельства позволят, я обязательно продемонстрирую документы, подтверждающие правоту моих слов. Но сейчас, увы! – Цимбаларь, как бы извиняясь, похлопал себя по голым ляжкам.

– А на скидку у вас можно рассчитывать?

– Полагаю, что вы можете рассчитывать даже на бесплатное обслуживание. В разумных пределах, естественно… Какие счёты могут быть между своими?

– Замётано! – рыцарь Запада заметно повеселел. – Я, между прочим, в Храме Огня и Силы пацан не последний. Авторитет имею. Это здесь любой подтвердит. Можешь теперь на меня полагаться.

Развивая достигнутый успех, Цимбаларь как бы между делом поинтересовался:

– Хотелось бы знать, какова программа нынешнего сборища?

– Не сборища, а священной ассамблеи Храма Огня и Силы, – поправил его рыцарь Востока. – Проще говоря, весеннего шабаша… Что касается программы, то она самая обыкновенная. Сначала общие вопросы. Сюда входит посвящение неофитов и чёрная месса с жертвоприношениями. Потом банкет с танцами. И в заключение, как всегда, свальный грех. Вопросы имеются?

– Банкет, надеюсь, с подачей горячительных напитков? – Цимбаларь зябко передёрнул плечами.

– А как же! Кровь жертвенного козла, молоко летучих мышей, моча девственницы, околоплодные воды роженицы, разрешившейся мёртвым младенцем… – Видя кислую мину, исказившую лицо неофита, рыцарь Востока смягчился: – Не переживай, будет и водочка с икоркой, и вино с ананасами. Единственное, что запрещено на шабаше, так это соль, хлеб и масло.

– Почему? – Цимбаларя, даже и не собиравшегося дожидаться банкета, сия проблема занимала меньше всего, но уж если разговор завязался, его надо было как-то поддерживать.

– Соль символизирует здравый смысл, масло – милосердие, а хлеб – веру в святую Троицу, – пояснил рыцарь Востока. – Сам понимаешь, что для всего этого здесь просто нет места.

Цимбаларь приличия ради кивнул и от нечего делать попытался припомнить, когда же ему самому в последний раз приходилось сталкиваться с отчётливыми проявлениями здравого смысла, милосердия и веры в Троицу. Выходило, что очень давно, ещё при жизни бабушки. Неужели весь мир с тех пор превратился в огромный и бесконечный шабаш?

Его лицо, грудь и всё остальное, что составляет, так сказать, фасад человеческого тела, согревалось от тепла, излучаемого костром, зато спина и гузно словно оледенели. Нечто подобное, наверное, ощущала и дама в красных ботфортах, время от времени начинавшая отбивать чечётку. При этом её задница, в сумраке леса похожая на круглое лицо с вертикальным ртом, словно бы подмигивала всем маленькими, близко посаженными глазами, роль которых выполняли присущие только женщинам нежные впадинки на пояснице.

– Пора бы уже и начинать, – ни к кому конкретно не обращаясь, произнёс Цимбаларь.

– Ассамблея Храма Огня и Силы начнётся ровно за час до полуночи, – сообщил рыцарь Запада. – Тютелька в тютельку. С этим у нас строго… А кузовными работами ваша фирма не занимается?

– Как правило, нет. Наши клиенты предпочитают менять повреждённые детали кузова целиком. А что у вас за беда?

– Надо бы заднее крыло отрихтовать, – рыцарь Запада деликатно кашлянул в кулак. – Да и капот слегка помят.

– Пригоняйте. Что-нибудь придумаем, – проронил Цимбаларь, имевший к автосервису такое же отношение, как всё это разношёрстное сборище – к истинной магии.

В следующий момент где-то неподалеку запели трубы, изготовленные из витых бараньих рогов (именно от звука этих труб – шофаров – в своё время рухнули стены неприступного Иерихона), и костёр, в который опять плеснули водки, полыхнул с новой силой.

– Началось, – рыцарь Востока вытянулся по стойке «смирно». – Преклони колени.

– Сейчас, сейчас… – Цимбаларь слегка замешкался, ожидая, когда тот же самый приказ исполнит дама в красных ботфортах (коленопреклонённые женщины, особенно голые, были его слабостью).

Сумрак, как на беду, скрадывал наиболее соблазнительные подробности, к тому же жар костра разбудил слепней, обитавших поблизости, и несколько из них атаковало аппетитный зад будущей жрицы Храма, по-видимому, спутав его с коровьим крупом. Взвизгнув, дама принялась энергично охлопывать свои ягодицы, тем самым сразу разрушив всё таинственное очарование колдовской ночи.

– Нет, это не ведьма. Это мымра, – разочарованно пробормотал Цимбаларь и, ощутив болезненный укус в область паха, немедленно добавил: – Зато мухи здесь – сущие дьяволы!

* * *

Между тем пара служек, одетых как обычные официанты, вынесли из темноты длинный стол, на котором размещались самые разнообразные ритуальные принадлежности – меч, арапник, человеческий череп, толстая свеча из чёрного воска, антикварный бронзовый кубок, старинная книга в деревянном переплёте, магический шар, как бы вобравший в себя весь свет костра, чётки, сделанные из мелких звериных костей, кандалы.

Двое других официантов, явно нанятых для обслуживания шабаша в ближайшем загородном кабаке, кольцом уложили вокруг костра верёвку, которая должна была заменить собой магический лимб, символизирующий вечность и, одновременно, защищающий адептов Храма от влияния враждебных сил (само собой, что ни мел, ни уголь для столь важного дела сегодня не годились).

Вновь затрубили рога, но на сей раз им вторил барабан. На свет выступили люди, до этого скрывавшиеся под сенью леса. Многие торопливо докуривали и тушили сигареты, что Цимбаларю показалось весьма странным – ведь, согласно общему мнению, табакокурение само по себе являлось знаком причастности к тёмным силам.

Все адепты Храма были облачены в балахоны с капюшонами, до поры до времени скрывавшими их лица (зато высокие вытачки по бокам балахонов не скрывали ничего – ни крутых женских ляжек, ни обвисших фаллосов).

Варварская музыка резко оборвалась, и в магический лимб вступил тощий человек, обряженный в просторный серый саван и жуткую маску, имевшую все атрибуты, обычно приписываемые Князю Тьмы – козлиные рога, собачьи клыки, свиное рыло. От рогов исходило синеватое фосфорическое сияние.

– Это Верховный Маг, – наклонившись к уху Цимбаларя, шепнул рыцарь Запада. – Его слово здесь – закон. Особенно, когда он находится внутри лимба.

– А правда, что неофиты должны целовать его в задницу?

– Только женщины. Мужчины будут целовать Верховную Жрицу. И в задницу, и в другие места.

– И где же она? – заинтригованный Цимбаларь оглянулся по сторонам.

– Позже появится.

– Она хоть ничего собой?

– Даже очень, – рыцарь Запада сладострастно причмокнул.

– Слава богу… тьфу-тьфу! – поспешно поправился Цимбаларь. – Слава Храму Огня и Силы.

– Рано радуешься, – буркнул рыцарь Востока. – Она знаешь, как арапником хлещет! Без всякой пощады. Хуже, чем пьяный мент дубинкой.

– Имеет полное право, – возразил рыцарь Запада. – Это она так всю дурь из неофитов выбивает. Святая женщина… Потом, когда свальный грех начнётся, ты сам во всём убедишься, – последние слова относились уже к Цимбаларю, по привычке ухо державшему востро.

В это время Верховный Маг отпил из кубка, сплюнул в костёр и зычным голосом, никак не соответствовавшим его тщедушной фигуре, провещал:

– Приветствую всех приверженцев Храма Огня и Силы, собравшихся здесь по велению собственной души и по зову полной луны, властительницы пороков и наслаждений. Приветствую магов, жрецов, магистров, рыцарей, адептусов, зелаторов и мистов. Приветствую также неофитов, впервые участвующих в нашей ассамблее. Сегодня ночью вы сможете впервые приобщиться к тёмной Силе, некогда породившей всё живое на земле. Сначала вы станете частицей первозданного мрака, а потом превратитесь в могучее и чистое Пламя. Вы совершите то, на что никогда бы не решились в иных обстоятельствах. Запомните, здесь царит лишь один закон – закон любви и насилия. Всего на несколько часов вы вернётесь в те благословенные времена, когда у людей не было иных богов, кроме своего собственного желания. Перед вами откроется дверь в манящий мир вседозволенности, где каждый, в зависимости от подсознательных устремлений, перевоплотится в господина или раба, жертву или хищника, скота или ангела, мученика или мучителя. Мужчины и женщины поменяются ролями, а самые раскованные и страстные обернутся демонами чувственной любви – инкубами и суккубами. Ничего не бойтесь! С нами сила, давно отринувшая всех ложных богов, которым заблудшие души продолжают поклоняться в церквях, храмах, мечетях, молельных домах, пагодах и синагогах. С нами тот, чьё истинное имя никогда не произносится вслух и кто издревле является олицетворением Огня, Власти, Любви и Жизни.

– Если ты ещё не понял, это он Сатану имеет в виду, – шёпотом пояснил рыцарь Запада.

– А я-то грешным делом подумал, что речь идёт о нашем градоначальнике. – Цимбаларь позволил себе пошутить. – Мужик он вполне соответствующий. Сильный, властный, жизнелюбивый и лысина всегда сверкает.

Верховный Маг между тем продолжал:

– Но прежде чем отдаться на волю страстям, мы должны провести обряд посвящения неофитов в мисты, низшую категорию приверженцев Храма. Предупреждаю, что не все они смогут пройти эту процедуру благополучно, и неудачникам уже не найдётся места ни на земле, ни на небесах, ни в преисподней.

– Не бойся, – вновь шепнул рыцарь Запада, за какие-то полчаса успевший прикипеть к Цимбаларю душой и сердцем. – Это он просто пугает. Не было ещё случая, чтобы неофит пострадал на шабаше.

Одинокая труба проревела четыре раза подряд, и Верховный Маг воздел к небу неизвестно откуда взявшихся живых тварей – чёрную курицу, связанную за лапы, и пёструю извивающуюся змею. Громоподобным голосом он приказал:

– Рыцари Храма, доставьте неофитов к краю священного лимба.

Цимбаларь даже опомниться не успел, как его подхватили с двух сторон и, не давая встать на ноги, подтащили поближе к костру. Всего неофитов оказалось семеро – четверо мужчин и три женщины, одной из которых, наверное, ещё не исполнилось и двадцати лет.

– Сейчас вы получите своё первое истинное причастие, – сказал Верховный Маг, голыми руками скручивая голову курице, а потом и змее. – Если кто-то поперхнётся, или, хуже того, извергнет из себя этот заветный напиток, значит, он питает по отношению к Храму злые замыслы.

Маг сцедил кровь птицы и рептилии в бронзовый кубок, добавил туда какой-то порошок и жестом заправского бармена взболтнул полученную смесь. Один из рыцарей с низким поклоном принял кубок и обнёс им всех неофитов по очереди. Перепуганные люди лакали отвратительное пойло с такой жадностью, словно бы до этого целые сутки мучились жаждой.

Только Цимбаларь едва смочил губы. К змеям он никаких претензий отродясь не имел, зато курятину не мог переносить в любом виде, даже яичницей брезговал.

Когда с глумливым причастием было покончено и пустой кубок отставили в сторону, Верховный Маг завёл с неофитами беседу, которую никак нельзя было назвать душевной. Чуть ли не метая из глаз молнии, он грозно осведомился:

– Вы отрекаетесь от лжепророков, называющих себя именами Христа, Мухаммеда, Яхве и Будды?

– Отрекаемся! Отрекаемся! – вразнобой заголосили неофиты, часть из которых с трудом сдерживала рвоту.

– Вы согласны принять новые имена, дарованные вам Храмом?

Все немедленно согласились и были переименованы на какой-то тарабарский манер. Цимбаларю досталось звучное имечко Аместигон, которое он тут же благополучно забыл. Маг тем временем продолжал допытываться, словно прокурор на допросе:

– Вы обещаете посвятить нашему Храму ваших детей, как нынешних, так и грядущих?

– Обещаем! – неофиты, похоже, торговаться не собирались.

– Вы клянётесь платить дань Храму в той форме и в тех размерах, которые мы сочтём необходимыми?

– Клянёмся!

– Вы клянётесь неукоснительно следовать заветам Храма, а также сохранять в тайне от посторонних всё, услышанное и увиденное здесь?

– Клянёмся!

– Отдаёте ли вы себе отчёт в том, что в случае малейшего отступления от этой священной клятвы не только вы сами, но и ваши близкие будут наказаны всеми силами и средствами, имеющимися у Храма?

На сей раз ответы отличались разнообразием:

– Да!

– Так точно!

– Ещё бы!

– Конечно, отдаём!

– А то как же!

Цимбаларь хоть и кивнул головой, но буркнул что-то по смыслу прямо противоположное, да вдобавок ещё нецензурное.

– Вот и чудненько. – Верховный Маг, похоже, остался доволен. – Тогда вам необходимо скрепить союз с Храмом собственной кровью. Вытяните вперёд правую руку.

За компанию с рыцарем, не чуждым фельдшерского искусства, Верховный Маг обошел коленопреклонённых неофитов. Пока первый специальным ножиком наносил порезы на пальцы, второй собирал отпечатки в толстенную книгу.

Когда с этой пренеприятнейшей процедурой, отдававшей больше канцелярщиной, чем мистикой, было покончено, Верховный Маг небрежно захлопнул свой гроссбух, вычурной кириллицей озаглавленный как «Книга смерти», и уже совсем другим голосом – негромким и вкрадчивым – произнёс:

– А сейчас вас ожидает самое главное. Великая Жрица лично проверит искренность и чистоту ваших помыслов. Если у неё не возникнет никаких подозрений, то после обмена ритуальными поцелуями вы будете считаться полноправными членами Храма. Но пусть трепещут те, кто явился сюда с дурными замыслами! От внимания Жрицы не ускользнёт ни единая лукавая мысль. – Он вновь вскинул вверх свои окровавленные руки и страстно воззвал, обращаясь к невидимой сейчас луне: – Явись к нам, дочь всех стихий, владычица живых и усопших, источник любви и экстаза, ключ к небесным тайнам и земным наслаждениям, вечно юная невеста нашего властелина! Снизойди к своим преданным слугам! Мы молим тебя об этом!

Жрица появилась без всяких шумовых эффектов, ступая легко и тихо, словно призрак. Покрывало из тончайшего газа с ног до головы окутывало стройную фигуру сатанинской невесты, и от этого её нагота казалась ещё более притягательной, особенно на фоне костра. Голову Жрицы венчала причудливая корона, выполненная в форме полумесяца.

Не глядя на Верховного Мага, она приняла из его рук устрашающего вида арапник и мягко, без всякой эффектации произнесла:

– Я волшебница и чародейка, явившаяся на бренную землю из астральных миров для того, чтобы защитить людей от их собственных заблуждений и указать всем народам спасительный путь в лоно истинной веры. Вам хорошо знакомы мои прежние имена – Лилит, Исида, Геката, Цирцея, Лорелея. Всех моих ипостасей и обликов не счесть. Чаще всего я бываю грозной и беспощадной богиней, но нередко перевоплощаюсь в земную женщину из плоти и крови, способную страстно любить и столь же страстно ненавидеть. Каждый, будь он хоть мужчиной, хоть женщиной, хоть духом, найдёт во мне то, что искал всю свою прежнюю жизнь. Но и я легко открою в вашей душе любую червоточину. И тогда не надейтесь на пощаду! Убийство так же прельстительно для меня, как и любовь.

Помахивая арапником, она грациозной походкой направилась к присмиревшим неофитам, а сзади шагал Верховный Маг с занесённым для удара мечом в руках. Внимательно присмотревшись, Цимбаларь понял, что это вовсе не подделка, купленная по случаю в сувенирной лавке, а настоящий боевой палаш, заточенный, словно бритва. Таким оружием легко можно было зарубить не только человека, но даже матёрого вепря.

Сперва Жрица подошла к юной девушке, и без того изрядно перепуганной.

– Что ты ищешь в Храме, сестра? – строго спросила она.

– Любви, – дрожащим голосом ответила девушка.

– Разве тебе не хватает любви в мирской жизни?

– Там её нет.

– Но любовь можно найти и среди христиан.

– Я хочу другой любви, – через силу вымолвила девушка. – Колдовской… Грешной…

– Вне всякого сомнения, ты её получишь. Но будь осторожна. После долгого воздержания пряные блюда особенно опасны. Иногда оскомина остаётся на всю жизнь.

Жрица легонько взмахнула арапником и двинулась дальше, оставив девушку наедине с Верховным Магом, который уже задирал одежды, обнажая для целования своё тщедушное тело, пристойное скорее мелкому бесу, чем земному воплощению Князя Тьмы.

Следующим на очереди был дородный мужчина далеко не романтической наружности. Искоса глянув на него, Цимбаларь подумал, что с таким пузом лучше бы пивко на диванчике потягивать, а не скакать нагишом вместе с юными ведьмами. Впрочем, в момент сговора с дьяволом Фауст, говорят, тоже был далеко не молод.

– Что привело тебя сюда? – спросила Жрица.

– Жена, – честно признался мужчина. – Она давно поклоняется Храму.

– Каков её статус?

– Э-э-ээ… кажется, магистр.

– Как её зовут?

– Алла Петровна.

– Я имею в виду храмовое имя.

– Э-э-ээ… Атенаис.

– Что же, это весьма достойная особа. Ты разделяешь её убеждения?

– Ну да… – мужчина замялся. – В общем и целом.

– Ты сам не веришь себе, а хочешь, чтобы тебе поверили другие, – сурово сказала Жрица. – Ты явился сюда потому, что ревнуешь свою жену к Храму. Она тебе дороже, чем наш пресветлый господин!

– Прошу, не прогоняйте меня! – взмолился толстяк.

– Я и не собираюсь. Неважно, какой повод привёл тебя в лоно Храма. Главное, чтобы ты воспринял наше учение. Отбрось условности и постарайся слиться с нами в одно целое. Уверена, что этой ночью ты полюбишь Храм сильнее, чем свою жену.

Резко щелкнул арапник, и мужчина непроизвольно застонал.

– Терпи, – приказала она и стала отсчитывать удары. – Один, два, три, четыре, пять… Хватит на первый раз. А теперь целуй мое колено.

Даже не поднимая покрывала, Жрица выставила вперед полусогнутую правую ногу и, дождавшись от толстяка неловкого поцелуя, чмокнула его сверху в лысину – взаимно, так сказать.

Пришёл черёд Цимбаларя.

Он уже уяснил, что Верховная Жрица ещё та штучка и, дабы не выдать своих истинных намерений, глаз не поднимал. Впрочем, созерцание узеньких женских ступней, каждый ноготок на которых сиял золотом и пурпуром, было увлекательно само по себе. Пахло от сатанинской невесты не смолой и серой, а парфюмом того сорта, которым пользуются только банкирши, не потерявшие надежды устроить свою личную жизнь, да самые дорогие проститутки.

Словно бы прочитав его мысли, Жрица промолвила:

– Эти духи называются «Немесида». Тебе нравятся?

– Прости, но у меня насморк, – смиренно ответил Цимбаларь.

– А со зрением у тебя всё в порядке?

– Более или менее.

– Тогда почему ты не смотришь на меня?

– Не думаю, что я увижу что-то новое для себя.

– Разве мы уже встречались?

– Конечно. Когда ты была Цирцеей, я являлся к тебе в образе хитроумного Улисса. А уж Лорелея тем более должна помнить своего нежного Лоэнгрина.

– Я всё помню, – еле заметно улыбнулась Жрица, – особенно то, что мой Лоэнгрин был блондином.

– За тысячу лет многое могло измениться, – проронил Цимбаларь. – Даже Рейн сейчас течёт по другому руслу.

– Какова же причина нашей новой встречи?

Это уже звучало как вызов, и Цимбаларь не преминул принять его:

– Любопытство, не буду кривить душой.

– Праздное или профессиональное?

– Для меня эти понятия неразделимы. Любопытство, наверное, единственное, что связывает меня с этой жизнью.

– Поэтому ты и проживёшь недолго.

– А ты? – дерзко поинтересовался он.

– Я ведь бессмертная, сам знаешь.

– Тогда тебе не позавидуешь. Какая это скукота – жить вечно.

– С точки зрения человека – возможно. А я создание астральное. – Жрица кокетливо передёрнула плечами и колечко пирсинга, вдетое в сосок её левой груди, ослепительно сверкнуло. – Я умею превращать простых смертных в небожителей, пусть и ненадолго. Ты же, похоже, стремишься к обратному.

– Верно, – согласился Цимбаларь. – Я возвращаю зарвавшихся небожителей на грешную землю. Причём надолго.

– На сколько, примерно? – лукаво улыбнулась Жрица.

– В твоём случае от года до пяти. – Цимбаларь понимал, что находится на грани провала, но ничего с собой поделать не мог. – Если, конечно, не вскроются отягчающие обстоятельства.

– Жаль, – вздохнула Жрица. – Значит, нам не суждено сегодня слиться в экстазе… Или надежда всё же есть?

– Не хочу обманывать тебя. Всё уже предрешено. Рок тяготеет даже над астральными созданиями. Особенно в этой стране.

– Будь что будет, – сказала она, замахиваясь арапником. – Но, пока ты в моей власти – терпи.

Резкая боль обожгла Цимбаларя от плеча до поясницы, но и первый, и второй, и десятый удары он принял как должное – не вздрогнул и даже не почесался потом. Если отбросить частности, ритуальная экзекуция пошла ему только на пользу. Наркотическое блаженство, туманившее сознание – результат воздействия дьявольского причастия – бесследно улетучилось.

Верховный Маг, вдоволь набаловавшийся с юной девушкой, уже подходил к ним, держа меч на плече плашмя, как лопату. Жрица опустила арапник и спросила Цимбаларя:

– Куда бы ты предпочёл поцеловать меня?

– В губы, – ответил он. – Если можно…

– Тебе всё можно. – Она присела перед ним в довольно фривольной позе писающей мадонны. – Пока…

Губы Жрицы оказались такими горячими, а язык таким ищущим, словно бы она и в самом деле пылала любовной страстью ко всему сущему в мире. Подобная баба, вне всякого сомнения, могла сбить с пути истинного любого праведника. Пятьсот лет эту породу жгли по всей Европе, а ведь всё равно до конца не выжгли.

– Вот и всё. – Она медленно отстранилась. – А ведь со временем ты мог бы стать гордостью Храма…

– Не судьба, – тихо ответил он.

Ещё раз пристально глянув на Цимбаларя, будто бы собираясь запомнить его на веки вечные, Великая Жрица выпрямилась и перешла к следующему неофиту. По пятам за ней, словно похотливый сатир за лесной нимфой, следовал Верховный Маг.

Только теперь Цимбаларь позволил себе немного расслабиться.

– Ничего не понимаю, – удивлённо прошептал рыцарь Запада. – Разве ты знаешь её?

– Впервые вижу.

– А ворковали вы, как старые друзья. И лизала она тебя иначе, чем других.

– Родство душ, знаешь ли… – уклончиво пояснил Цимбаларь.

Чёрная месса, сатанинские оргии да и сам свальный грех, являвшийся, так сказать, изюминкой всего шабаша, общественным мнением, конечно, не одобрялись, но при нынешнем плюрализме даже на административную ответственность не тянули.

Кто сказал, что законопослушные граждане не имеют права голышом скакать вокруг костра? Да на здоровье! И совсем неважно, кого они славят при этом – бога, дьявола, луну, солнце, инопланетян, хоббитов, эльфов, мировую душу, изумрудные скрижали, Гермеса Трисмегиста или свою собственную похоть. Свобода собраний гарантирована конституцией.

Но если Храм Огня и Силы на самом деле практикует человеческие жертвоприношения, о чём упорно твердит молва, то это уже совсем другой коленкор. Типичная уголовщина, без всяких скидок на астральные создания, высший разум и грядущий конец света.

Именно это и должен был выяснить сегодня опер особого отдела Сашка Цимбаларь. Причём действуя сугубо в рамках существующего уголовного законодательства, то есть без пролития крови, без немотивированной жестокости, без ущемления прав третьих лиц и без прочих фокусов, на которые он был весьма горазд. В другой службе подобного сотрудника давно бы уволили за профнепригодность, но в особом отделе ему сходило с рук и не такое.

Неофитов, только что превратившихся в мистов, на время оставили в покое. Все они изрядно забалдели, словно после хорошей дозы марафета. Держался один только Цимбаларь, но и он старательно прикидывался «въехавшим в хутор». На сетования рыцаря Запада, вспомнившего вдруг о разбитых шаровых опорах своей тачки, он отвечал лишь неразборчивым мычанием.

Между тем на поляне произошли некоторые перемены: в костер подбросили новую порцию дров, а со стола убрали всё лишнее, кроме чёрной свечи, черепа и кандалов. Приверженцы Храма подошли поближе, хотя никто из них не посмел переступить магический лимб.

По рукам пошли одноразовые стаканчики, содержимое которых издали напоминало обыкновенное игристое вино. Однако те, кто отведал этого напитка – не только женщины, но и мужчины, – сразу менялись в лице и начинали жадно хватать ртом воздух. Не иначе, это был знаменитый «белый медведь» – смесь шампанского со спиртом.

После третьего стаканчика кое-кто затянул бравурную песню, которую вскоре подхватили все, кроме Мага и Жрицы, пока что воздерживавшихся от дурманящих напитков. Слова песни казались сущей абракадаброй: «бэл, син, мардук, белиал» и так далее – но Цимбаларь, по прежним делам уже сталкивавшийся с ветхозаветной лингвистикой, решил для себя, что это всего лишь древнее халдейское заклинание, кое-как переложенное на современный манер.

Не в силах одолеть дух противоречия, являвшийся чуть ли не главным свойством его натуры, Цимбаларь запел на тот же самый мотивчик:

Наша служба и опасна, и трудна,

И на первый взгляд как будто не видна…

Впрочем, никто не обратил на это никакого внимания, даже рыцари Храма, дышавшие ему в затылок.

Спустя полчаса публика, как говорится, созрела и Верховный Маг, велеречивый, словно наёмный тамада, вновь взялся за дело.

– Прошу тишины! – Для того чтобы привлечь внимание присутствующих, ему даже пришлось побряцать кандалами. – Теперь, когда все немного согрелись и развеселились, пришла пора вознести почести нашему властелину. Для этого из числа неофитов, только что прошедших посвящение, нужно выбрать посредника, душа которого на время станет мостом между небом, землёй и преисподней. Право выбора, как всегда, предоставляется присутствующей здесь дочери всех стихий, хозяйке загробного мира, богине луны и, по совместительству, Великой Жрице Храма Огня и Силы. Поприветствуем её!

Аудитория энергично зааплодировала, словно бы присутствовала не на сатанинском шабаше, а на телевизионном шоу. Верховный Маг повернул корону Жрицы задом наперёд, так что стеклярусные подвески скрыли её лицо. Затем он раскрутил партнершу на месте, как это делают играющие в жмурки дети, и со словами «Найди достойнейшего из достойных!», отпустил на все четыре стороны.

Жрица, держа голову так, словно бы она и в самом деле ничего не видит, немного попетляла возле костра и направилась в сторону неофитов. Всё происходящее до мельчайших деталей совпадало с начальным этапом человеческого жертвоприношения, известного пока только по слухам. Публичное кровопролитие нужно было главарям Храма для того, чтобы связать свою паству круговой порукой. Приёмчик, известный ещё со времён царя Гороха и царицы Морковки.

Будь сейчас Цимбаларь на месте Жрицы, он обязательно указал бы на себя самого, избавившись тем самым от весьма и весьма подозрительного гостя. Лучшего момента и желать не приходилось. Одно слово сатанинской невесты – и распалённые «белым медведем» приверженцы Храма просто разорвут чужака на части. Тут и пистолет не поможет, тем более что этой пукалкой только воробьёв гонять.

Однако у Жрицы были какие-то свои соображения или она и впрямь действовала вслепую (в последнее, правда, верилось с трудом). Короче говоря, её арапник, на данный момент ставший как бы перстом судьбы, указал на даму в красных ботфортах.

И что интересно – эта великовозрастная дурочка весьма обрадовалась подобному повороту событий, сочтя выбор Жрицы за великую честь. А ещё говорят, что женщины якобы обладают особой прозорливостью! Убиенная Магом курица и та трепыхалась, пытаясь отсрочить неминуемую смерть…

Дама, на которую пал роковой жребий, была допущена в пределы магического лимба, что уже само по себе ставило её выше всех прочих единоверцев, включая рыцарей и магистров.

Великий Маг придирчиво осмотрел и даже ощупал избранницу, как это всегда делает мясник, собравшийся прирезать свинью, а затем, обхватив поперёк туловища, вскинул на жертвенный стол. Красотка, ещё находившаяся в плену иллюзий, попыталась принять более или менее грациозную позу, но Маг, действуя бесцеремонно и грубо, перевернул её лицом вниз и сковал руки кандалами, пропущенными под столом.

И хотя ноги бедняжки, обутые в роскошные сапоги, свешивались до самой земли, сама она даже шевельнуться не могла, словно червяк, насаженный на рыболовный крючок. Довольный собой Маг похлопал жертву по пышным ягодицам, а затем водрузил между ними черную свечу.

И хотя ничего смешного в случившемся не было, Цимбаларь невольно улыбнулся, представив в этой ситуации самого себя. Следовало отдать должное Жрице – она выбрала самый приемлемый вариант, особенно с эстетической точки зрения.

Завыли невидимые трубы, и началась чёрная месса – зрелище для всех нормальных людей довольно-таки мерзкое. Используя обширное седалище жертвы как алтарь, Верховный Маг читал христианские молитвы, произнося текст задом наперёд, крёстное знамение сложил кукишем, вместо ладана жёг в кадильнице сухое собачье дерьмо, просфоры заменял рубленым жабьим мясом и паству кропил не святой водой, а мочой козла, которому в самом ближайшем будущем предстояло разделить судьбу несчастной женщины.

Цимбаларь, по природе своей человек достаточно брезгливый, на все эти вопиющие безобразия посматривал вполглаза, а когда Маг, окончательно впавший в раж, вонзил свой детородный орган чуть пониже горящей свечки, вообще отвернулся. Разврат он в принципе приветствовал, но садизма не одобрял.

До решающего момента оставалось всего ничего, и надо было провести окончательную рекогносцировку местности, где вскоре могло развернуться нешуточное побоище (вязать религиозных фанатиков – это даже похуже, чем усмирять взбунтовавшийся сумасшедший дом).

По счастью, все приверженцы Храма, словно заворожённые, наблюдали за чёрной мессой, и сейчас их можно было брать, как говорится, тёпленькими. Вскоре торжествующий вопль возвестил о том, что семя Верховного Мага уже пролилось, а значит, с минуты на минуту должна была пролиться и кровь его случайной пассии.

Цимбаларь поискал взглядом Великую Жрицу, но её и след простыл. Ушлая девица, ничего не скажешь! Уже, наверное, до кольцевой дороги добежала.

Внезапно со стороны стоянки раздались тревожные гудки автомобильной сигнализации. Это могло означать только одно – там уже вовсю шуруют омоновцы. Заметив беспокойство Цимбаларя, рыцарь Запада поспешил успокоить его:

– Не волнуйся, такое здесь частенько случается. Дикие кабаны повадились к мусорным бакам ходить.

– Ну если кабаны, тогда всё нормально, – согласился Цимбаларь, подумав про себя, что такая кличка очень подходит массивным и звероватым на вид омоновцам, которых в народе как только не называют: и гориллами, и гоблинами, и опричниками, и ментаврами.

Разговор с рыцарем на какое-то время отвлёк его, но, услышав предсмертное блеяние козла, Цимбаларь понял, что пришла пора вмешаться. Сейчас рехнувшийся Верховный Маг отрубит голову несчастной женщине, а вместо неё приставит козлиную, что и будет означать кульминацию всей этой вакханалии.

Не вдаваясь в объяснения и применяя методы, отбивающие всякую охоту к сопротивлению, Цимбаларь завладел балахоном рыцаря Запада (исполнять служебные обязанности нагишом было как-то неудобно) и смело шагнул внутрь магического лимба, что для непосвящённых было страшным преступлением.

Верховный Маг, неся в одной руке голову козла, ещё продолжавшую вращать глазами, а в другой – окровавленный меч, уже приближался к жертвенному столу. Обречённая на заклание дама энергично трясла задом, пытаясь освободиться от свечи, расплавленный воск которой обжигал её нежную промежность.

– Ни с места! Вы окружены отрядом милиции особого назначения! Сопротивление бесполезно! – заорал Цимбаларь и для острастки пальнул в небо.

Накануне он сам снаряжал пистолетный магазин, и первый патрон в нём имел трассирующую пулю. Ночью такой выстрел производил гораздо большее впечатление, а кроме того, заменял сигнальную ракету.

Если демарш Цимбаларя и устрашил кого-либо из приверженцев Храма, то только не Верховного Мага, твердо решившего довести начатое дело до конца. А поскольку этому препятствовал какой-то свежеиспечённый мист, незаконно облачившийся в рыцарский плащ, его следовало во что бы то ни стало устранить.

Маг, используя козлиную голову вместо щита, принял боевую стойку. Его меч засвистел, вспарывая воздух.

Состязаться с этим клоуном в фехтовании Цимбаларь, конечно же, не собирался. Недаром ведь умные люди изобрели когда-то огнестрельное оружие.

Следующий патрон, уже дожидавшийся своей очереди в стволе, был холостым, рассчитанным на испуг. Он плюнул в сторону Мага ослепительным, хотя и безвредным пламенем, но своей цели не достиг – звуковые и световые эффекты не действовали на безумца.

Третий патрон был тоже с сюрпризом – Цимбаларь заранее уполовинил его пороховой заряд. Пуля, покинувшая такой патрон, могла лишить жизни разве что болонку, но боль причиняла весьма чувствительную.

– Я тебя, шпанюк, по-хорошему предупреждал, – сказал Цимбаларь, легко уклоняясь от выпадов Мага. – А теперь не жалуйся.

Пуля, посланная в ногу зарвавшегося сатаниста, кость не повредила, но долбанула так, что тот, рухнув на землю, свернулся калачиком, совсем как валявшаяся тут же безголовая змея.

В лесу уже сверкали фонарики омоновцев и гремел многоэтажный мат, на службе заменявший им любые изыски российской словесности. Приверженцы Храма с воплями разбегались. Цепь окружения была чересчур редкой, чтобы перехватить всех участников шабаша, но принципиального значения это уже не имело. Материалов для возбуждения уголовного дела хватало с лихвой.

Пошарив в карманах чужого балахона, Цимбаларь обнаружил початую пачку дешёвых сигарет. Спичек не оказалось, и пришлось прикуривать от свечи, всё ещё торчавшей из задницы несостоявшейся жертвы.

– Освободите меня, умоляю вас! – застонала дама, лязгая под столом кандалами.

– Чуть попозже, – спокойно ответил Цимбаларь. – Сейчас вы не кто-нибудь, а основная улика, со всеми вытекающими отсюда юридическими последствиями. Сначала документально зафиксируем факт надругательства и сделаем все необходимые снимки, а уж потом гуляйте себе.

– Снимки? – истерически воскликнула дама. – Не надо никаких снимков! Я умру от стыда!

– Теперь не умрёте, – заверил её Цимбаларь, поднимая с земли мёртвую козлиную голову. – А ведь могли бы. Ещё чуть-чуть и вместо милой кудрявой головки вы имели бы на своих плечах вот это.

Для большей наглядности он несколько раз щёлкнул козлиными челюстями, и это окончательно доконало даму, впавшую в обморочное состояние.

– Запомнится кое-кому этот шабаш, – промолвил Цимбаларь, пальцами снимая со свечки расплавленный воск. – Тоже мне, Маргарита…

Глава 2

Людочка Лопаткина, ангел божьего лица

После бурной ночи, отданной на алтарь службы, Цимбаларю полагался отгул, тем более что и день по календарю выдался праздничный, но под вечер он всё же появился в родном отделе, где, как и в большинстве заведений подобного рода, работа кипела круглые сутки, особенно в выходные.

Вся информация о вчерашней облаве носила сугубо закрытый характер, даже для своих сотрудников, но учитывая роль, которую сыграл в этом деле Цимбаларь, знакомый следователь Пётр Фомич Кондаков показал ему список задержанных (и в большинстве своём уже отпущенных) участников шабаша.

Судя по тому, что несколько фамилий было тщательно вымарано, список этот уже побывал в руках начальника отдела полковника Горемыкина. Полностью доверяя подчинённым в оперативных вопросах, он брал на себя всё «политическое руководство».

Но и без того особо важных персон среди сатанистов хватало – это понимал даже далёкий от светской жизни Цимбаларь. На священной ассамблее Храма Огня и Силы засветились банкиры, депутатские помощники, чиновники высшего звена, известные адвокаты, деятели шоу-бизнеса и даже парочка дипломатов из ближнего зарубежья.

Впрочем, достаточно широко была представлена и так называемая мелкая сошка. Дама, едва не лишившаяся головы, работала простой маникюршей, а рыцарь Запада, так старательно опекавший Цимбаларя, в свободное от служения сатане время подвизался весовщиком на товарной станции. Верховный Маг вообще числился безработным и состоял на учете в психдиспансере.

Установить личность Великой Жрицы, судя по всему, игравшей в Храме весьма немаловажную роль, так и не удалось. Упорхнула птичка и даже перышка на память не оставила. Сведения о ней, добытые на предварительных допросах, были настолько противоречивы и неправдоподобны, что скорее напоминали очередную сказку Шахерезады, однако Цимбаларь кое-какие пометки в своём блокноте сделал.

Эта прелюбопытнейшая девица, имевшая сразу дюжину разных имён, никак не шла у него из головы. Сажать её, конечно, смысла не имело, но запустить в оперативную разработку стоило. И не только в разработку, но и в обработку…

– Чего облизываешься? – поинтересовался Кондаков, для которого следственная часть особого отдела стала тихой гаванью, где он дожидался скорого ухода на пенсию. – Кровушку выпитую припомнил?

– Да нет, про кровушку я уже, слава богу, забыл. Тут другое вспоминается…

– Если вспоминается, пиши рапорт.

– Это так, личное… Ты лучше скажи, что дальше будет? – Цимбаларь вернул следователю список, имевший в правом верхнем углу гриф «Секретно. Только для внутреннего пользования».

Кондаков, на службе в органах давно отвыкший выражаться прямо, ответил вопросом на вопрос:

– Ты итальянский фильм «Следствие закончено, забудьте» видел?

– Что-то припоминаю. Про мафию, кажется?

– Вот-вот. И у нас примерно такая же ситуация. Это всё лохи, – он помахал списком. – Случайные люди. Дебила, который Верховным Жрецом назывался, конечно, посадят. Причём на полную катушку. Но кто за ним стоит? Реальное руководство осталось в тени… Девку эту надо искать. Великую Жрицу. И как она только сумела от вас уйти?

– С другой стороны леса ещё одна дорога была, про которую никто не знал, – пояснил Цимбаларь. – Даже не дорога, а просека. Там её машина и поджидала. Судя по отпечаткам протекторов – джип-вседорожник. Зевнули мы, конечно.

– Не вы, а те, кто планировал операцию. – Кондаков многозначительно глянул в потолок. – Ты хоть приметы этой шельмы запомнил?

– Запомнил, – кивнул Цимбаларь. – Фигура, как у Клаудии Шиффер, один к одному. Ну, может быть, буфера чуть побольше. Блондинка, причём натуральная. Из особых примет – еле заметный шрам повыше лобка, наверное, от кесарева сечения и татуировка на левой ягодице. Красно-синяя, в форме шестилепесткового лотоса.

– С твоими приметами только в женскую баню идти. Или летом на пляж… А как лицо?

– Лицо её всякой мишурой было прикрыто. Так просто и не разглядишь.

– Да ты, должно быть, в лицо и не вглядывался, – хохотнул Кондаков. – Тебя что-то другое увлекло!

– Я это другое вижу чаще, чем ты свою Жучку! – огрызнулся Цимбаларь.

– Разве я что-то не так сказал? – деланно удивился следователь. – Ну прости… Ты о деле спросил, я тебе ответил. Спустят всё на тормозах, тут двух мнений и быть не может… Но ты молодец! Многим рисковал. Как я понимаю, тебя на этом шабаше тоже могли изнасиловать?

– Могли, – буркнул Цимбаларь. – Но миновала чаша сия.

– И стерпел бы? – лукаво улыбнулся Кондаков.

– Конечно. Терпеть – моя работа. Ты ведь терпишь, когда тебя в главке, да в прокуратуре чуть ли не каждый день сношают. Во все дырки!

– Так то морально!

– А ты попробуй разок физически, – с нехорошей усмешкой предложил Цимбаларь. – Авось понравится. Я места знаю.

Кондаков был знаком с Цимбаларем много лет и поэтому, в отличие от прочих сотрудников отдела, никогда на него не обижался, а наоборот, даже сочувствовал. С толикой превосходства, конечно. Следователь против простого опера, словно медведь против иных диких зверушек – пока те натощак рыщут по дремучему зимнему лесу, он валяется себе в тёплой берлоге, да сосёт лапу.

– Совсем ты, Сашок, за последнее время изнервничался. Иди лучше к нам в следственную часть, – великодушно предложил Кондаков. – Я через полгода место освобождаю. И за тебя словечко куда следует замолвлю.

– Даже и не заикайся! – Цимбаларь отмахнулся от Кондакова, словно от чёрта. – Я для кабинетной работы не гожусь. Зачахну от скуки. Цыганская кровь, знаешь ли, сказывается.

– Ну тогда кочуй себе дальше. – Следователь пожал плечами. – Только как бы потом жалеть не пришлось. Это ты по молодости такой шустрый. А лет до сорока доживёшь, запоёшь по-другому.

– Ещё чего! – возмутился Цимбаларь. – Не собираюсь я до старости доживать. Как только первые признаки маразма появятся, сразу пулю в лоб.

– Ну-ну, – скептически вымолвил Кондаков. – Сейчас ты, конечно, смелый. А потом за каждый лишний денёк цепляться будешь. Про водку и баб даже думать перестанешь. Перейдёшь на кефир и телесериалы.

– Типун тебе на язык! – мнительный Цимбаларь даже по дереву постучал. – Ты мне лучше другое объясни. С высоты, так сказать, прожитых лет. Почему образованные, состоятельные и неглупые люди верят в сатану?

– Ты убеждён, что они и в самом деле верят, а не выпендриваются?

– Убежден. Видел бы ты их лица! Ну прямо молодогвардейцы какие-то! Глаза горят, сердца стучат. А как они пели! Душой пели, а не глоткой.

– Тебя самого это завело?

– Ничуть. Плеваться хотелось.

– Хорошо, а в православной церкви ты бывал? На Пасху или под Рождество?

– Случалось. Я, между прочим, в отличие от некоторых, крещёный, – это был намёк на детство Кондакова, совпавшее с безбожными временами.

Но тот даже ухом не повел, задавая следующий вопрос:

– Постарайся припомнить: благодать во время службы на тебя снисходила?

– Скука снисходила, – признался Цимбаларь. – И ничего больше.

– Значит, не подвержен ты стадным инстинктам и в посторонних авторитетах не нуждаешься. Сам себе и бог, и сатана. Как говорится, самодостаточная личность. А другие к кумирам тянутся. Загодя себя к пастве причисляют, то есть к стаду. И таких, между прочим, большинство. Их тоже понимать надо. Люди издревле сообща жили, а такие, как ты, становились изгоями.

– Да я совсем не это спрашиваю! – осерчал Цимбаларь. – Зачем поклоняться сатане, если есть Христос, Мухаммед или этот… как его… Сёко Асахара? Можно ведь преспокойно молиться днём, в приличном месте, а не нюхать собачье дерьмо в ночном лесу.

– Полагаю, что причиной тому другой инстинкт, свойственный одним лишь людям, – ковыряясь спичкой в ухе, произнёс Кондаков. – Даже и не знаю, как его поточнее назвать. В общем, дух противоречия… Ты советские времена помнишь?

– Почему бы и нет? Я ведь не молокосос какой-нибудь. – Цимбаларь подкрутил несуществующий ус.

– Было тогда такое явление – диссидентство, а проще говоря, инакомыслие. Я не про тех граждан говорю, которые на кухне под водочку власть хаяли, а про настоящих диссидентов, не боявшихся открыто высказываться. Святые люди! Ни на какие компромиссы не соглашались. Себя гробили и детей своих губили. Свободы требовали, демократии, общечеловеческих ценностей, частной собственности. В лагеря шли, в психушки. И вот по прошествии полутора десятков лет, когда уже и дух советской власти выветрился, многие из них поют ту же песню, только наоборот. Не надо, дескать, нашему человеку никакой свободы, а тем более демократии. Чуждое это всё. Давай соборность, давай авторитарность. Долой фальшивые западные ценности, прочь частную собственность. Некоторые даже в коммунисты записались, хотя четверть века назад даже слова такого слышать не могли. И это при том, что в своё время их и печать, и общественность, и комитет крепко потрепали. Не парадокс ли это?

– Есть люди, которым нравится быть вечно гонимыми, – сказал Цимбаларь. – Особый вид мазохизма.

– А я считаю иначе, – возразил Кондаков с видом Сократа, проповедующего свое учение черни. – В человеческом обществе всегда существует какой-то процент тех, кто не согласен с действительностью, какой бы она ни была. Ведь чёрную мессу служили ещё в те времена, когда за это сжигали на кострах. И Лютер пёр на католическую церковь, рискуя головой. Про наших доморощенных инакомыслящих я лучше умолчу. Слишком длинный список получается. От князя Всеслава до графа Толстого. Ни в волчьей стае, ни в коровьем стаде оппозиционеров не бывает. А в человеческом сообществе они не переводятся. Знать, нужны для чего-то.

– Вместо пугала, – проронил Цимбаларь.

– Не скажи. Законы мироздания суровы, но целесообразны. Наверное, в том, что все одинаково думают и в одну сторону смотрят, есть какая-то опасность. Такое единомыслие до добра не доведёт, особенно в лихую годину. Вот и заложила природа в человека ген противоречия, дабы всегда в запасе имелись те, кто способен повести филистёров по новому пути. Уверен, что если сейчас восторжествовал бы сатанизм, некоторые маги, магистры и рыцари незамедлительно переметнулись бы в христианство. Так сказать, назло господствующей тенденции.

– Возможно, ты в чём-то и прав, но сатанизм – это уже крайность. Тут не оппозицией пахнет, а клиникой… Сами своего сатану придумали и сами же ему поклоняются.

– Разве с богами иначе было?

– Иначе. Если говорить о Боге-отце, то его придумали для пользы дела. Чтоб дикий народ в рамках держать. Не убей, не укради, не возжелай и так далее! Весьма разумно. Не уцелеет племя, если все подряд начнут убивать, воровать и греховодничать. А сатанисты, наоборот, вопреки здравому смыслу действуют. Проповедуют разврат, ритуальные убийства, кровосмесительство, осквернение святынь. Это уже не дух противоречия, а патология какая-то.

– Ну не знаю… – похоже, что доводы Кондакова иссякли. – Ты лучше Достоевского почитай. Авось и найдешь для себя ответ.

– Это вряд ли. При Достоевском жизнь совсем иная была. Тихая, дремотная. Из Москвы в Питер неделю ехали. Ни тебе Чикатило, ни товарища Ежова, ни Басаева.

– Хватало всякой дряни и в те времена. Только масштабы, может быть, иные были… Вспомни Джека-Потрошителя или Сергея Нечаева, которого тот самый Достоевский в своих «Бесах» изобразил. Но даже такой матёрый пессимист, как Федор Михайлович, искренне полагал, что спустя век, то есть примерно в нашу с тобой эпоху, жизнь будет слаще мёда. Вот и дожили. – Кондаков помахал списком сатанистов.

– Ладно, – Цимбаларь припечатал ладонью по столу так, что бутылочка клея, как назло не закрытая, опрокинулась прямо на служебные бумаги, – надоела эта пустая болтовня. Христиане, коммунисты, сатанисты… Давай лучше своё собственное общество учредим.

– Какое? – поинтересовался Кондаков, убирая от края стола все хрупкие и валкие предметы.

– Общество противников всех обществ. Никаких сборищ, никаких программ, никаких контактов между членами, а главное, никакой деятельности.

– И как же в такое общество вступать?

– Исключительно мысленно!

– Мысленно я уже во многих обществах состою, – с грустью признался Кондаков. – В калифорнийском клубе миллиардеров, в британской ассоциации охотников, в редколлегии журнала «Плейбой», в американской киноакадемии, в отечественном совете безопасности, в европейском союзе виноторговцев, а когда меня начальство сильно допекает, ещё и в «Аль-Каеде».

Этот пространный мартиролог несбывшихся мечтаний прервало треньканье внутреннего телефона.

– Слушаю, – ответил Кондаков и сразу покосился на Цимбаларя. – Да, у меня сидит… А кто его спрашивает? По городскому… Женщина… Не представилась… Ну соединяй, ежели так.

– Привет, Саша!

Голос, долетевший сюда из неведомой дали, действительно был женским, а главное, очень-очень молодым. Бывают, конечно, молодые голоса и у немолодых женщин, но тут сомневаться не приходилось – столь искренне и наивно могут говорить лишь юные, не истерзанные жизнью создания. Вот только каким образом эта девочка раздобыла телефонный номер, известный лишь весьма узкому кругу лиц?

– Привет, Саша, – повторила юная особа. – Почему молчишь?

– Здрасьте, – ответил Цимбаларь. – А кто это, если не секрет?

– Угадай с трёх раз.

– Баба-Яга, Анна Каренина, мать Тереза, – ничего более остроумного в голову Цимбаларя почему-то не пришло.

– Эх ты, а ещё оперативник, – мягко пожурила его девушка. – Я Люда Лопаткина.

– Какая, пардон, Люда? – не расслышал Цимбаларь и прикрикнул на дежурного, имевшего моду подслушивать чужие разговоры: – Положи трубку, сучара!.. Нет, это я не вам, Людочка. Есть тут некоторые любопытствующие.

– Ты майора Свища в виду имеешь? Он ведь, кажется, сегодня дежурит…

Эти слова окончательно поставили Цимбаларя в тупик. Назвать дежурного не по фамилии – Свешников – а по кличке, употреблявшейся исключительно сослуживцами, мог лишь человек, хорошо осведомлённый о жизни особого отдела.

– Люда, а вы случайно не шпионка? – вкрадчиво поинтересовался Цимбаларь.

– Дырявая у тебя, Саша, память, – незнакомка рассмеялась. – Я та самая Люда, которая работала секретарем у полковника Горемыкина. Вы меня за глаза ещё Метатроном звали. Ангелом божьего лица. Потом я поступила в юридическую академию и перевелась в экспертно-криминалистический центр.

– Ах, Людочка! – Цимбаларь от избытка чувств даже по лбу себя хлопнул. – Как же я, дурак, тебя сразу не узнал! Думал, это какая-нибудь пацанка лет пятнадцати звонит.

– Хороший у вас телефон. Сразу на десять лет молодит.

– Телефон у нас правдивый и бескорыстный. Как и все мы. А как ты поживаешь? Замуж, наверное, вышла?

– Пока нет.

– Что так?

– Никто не предлагает.

– Ладно, этим вопросом мы попозже займёмся… Аттестовали тебя?

– Да. Я уже полгода лейтенантом хожу. Только не надо пошлых шуточек насчёт отдания чести и всего такого прочего.

– Боже упаси! А со званием я тебя поздравляю. Желаю дослужиться до генерала. – Цимбаларь еле сдержался, чтобы не брякнуть: «Ведь под полковником ты уже была».

Однако Людочка, прекрасно понимавшая все недомолвки своих бывших сослуживцев, произнесла проникновенным голосом:

– Спасибо за добрые пожелания и за то, что оставил их без комментариев. Но учти: с Горемыкиным я поддерживала исключительно официальные отношения. Вот так-то!

– Да у меня и в мыслях ничего подобного не было, – сразу заюлил Цимбаларь. – Ты лучше скажи, как тебе на новом месте служится?

– Не знаю, как и сказать, – она замялась. – Ты, помнится, раньше лингвистикой занимался? Даже стихи мне читал на шумерском языке.

– Было дело, – признался Цимбаларь. – Но прошло.

– Ты случайно не знаешь происхождения слова «чужой»?

– Знаю. Давным-давно, когда Киевской Руси ещё и в помине не было, через земли славян проследовало германское племя готов. Себя они называли «тьюд», то есть люди. И видно, крепко они насолили нашим людям, если с тех пор всех инородцев они стали называть «чудью», «чудинами», «чужаками».

– Вот и я здесь такая же «тьюд», – грустно промолвила Людочка, – никак не могу прижиться.

– Возвращайся к нам, что за дела. Мы тебя с распростёртыми объятиями примем.

– Не так всё просто… Но я, собственно говоря, совсем по другому поводу звоню. Есть один разговор, причём очень серьёзный.

– Я весь внимание.

– По телефону этого не скажешь.

– Тогда давай встретимся, – охотно предложил Цимбаларь. – Я поблизости один ресторанчик знаю. Итальянская кухня. Пальчики оближешь.

– Нет-нет! Никаких ресторанчиков. Разговор такого рода, что нам лучше держаться от людей подальше.

– А если в кино, как в прежние времена? Сейчас крутят такие фильмы, что больше дюжины зрителей на них не собирается.

– Не подходит, – опять возразила она. – Во-первых, я хочу показать тебе кое-какие документы. Во-вторых, в кинотеатре ты обязательно залезешь мне под юбку. Знаю я тебя.

– Обижаешь, Людочка… А парк культуры и отдыха тебя устроит?

– Сегодня же праздник. Везде полно народа.

– Ну тогда не знаю… Назначай место сама.

– Я, кажется, придумала. Есть такое место, где нынче никого не будет. Или почти никого. Приезжай на Востряковское кладбище. Через час я буду ждать тебя у могилы Донцова. Помнишь, где она?

– Ещё бы! Я, считай, сам туда гроб опускал. Через час буду. Хотя место ты, конечно, выбрала странное.

– Наоборот, самое подходящее. Потом ты в этом сам убедишься. До встречи. – Людочка положила трубку.

Посидев с минуту в молчании, Цимбаларь спросил у Кондакова:

– Если стрелку забивают на кладбище, что это может означать? С позиций, так сказать, диалектического материализма.

– Диалектический материализм подобные проблемы игнорирует, – с важным видом произнёс Кондаков, когда-то возглавлявший группу политподготовки. – А с позиций нынешнего житья-бытья могу сказать следующее: это смотря кто тебе стрелку забил. Если урки, значит, тебя собираются замочить вглухую, и на кладбище уже подготовлена могилка. Если девица, значит, для экстремальных сексуальных утех. Есть такие любительницы нетрадиционной эротики. Подавай им лифты, церковные алтари, музеи изящного искусства, зоопарки, вокзальные туалеты, морги. А иначе нет оргазма.

– Тебе, Пётр Фомич, пора бы о вечном подумать, а ты всё о девицах, эротике да оргазмах, – упрекнул Кондакова Цимбаларь. – До добра это не доведёт.

– Рано ты меня, Сашок, со счетов сбрасываешь, – гордо ответил ветеран карающих органов. – Если я покинул ристалище большого секса, это ещё не значит, что я не могу дать кому-нибудь добрый совет.

На том они и расстались.

Кладбища, особенно православные, всегда производили на Цимбаларя двойственное впечатление.

С одной стороны, сама атмосфера погоста, где нашли свой вечный приют и те, кто ещё совсем недавно полагал себя солью земли, и те, кто считался её сором, навевала мысль о бренности всех человеческих потуг и помыслов. Хотелось прилечь где-нибудь в сторонке, между многопудовым мраморным надгробием и деревянным покосившимся крестом, отбросить все будничные заботы и отдаться созерцанию бездонного неба, одинаково равнодушного и к роду людскому, и к тем неизвестным пока существам, которые обязательно сменят нас на этой забытой богом планете.

С другой стороны, вид великого множества каменных, бронзовых, цементных и фанерных монументов порождал острое осознание сиюминутности бытия и побуждал к деятельности, способной оставить в памяти потомков хоть какой-нибудь след – сына, фруктовый сад, прекрасное здание, сожжённый храм, людскую молву, баснословные долги, научное открытие, спортивное достижение, жуткое преступление, афоризм, рецепт изысканного блюда или строчку в Книге рекордов Гиннесса.

И поскольку эти противоречивые чувства всегда вступали между собой в конфликт, Цимбаларю не оставалось ничего другого, как напиваться вдребезги после каждого посещения кладбища. Свет в такие ночи он не гасил, дабы, проснувшись некстати, не ощутить себя заживо погребённым.

Со времён его последнего визита сюда кладбище разрослось чуть ли не вдвое, и даже сейчас, праздничным вечером, невдалеке урчал экскаватор, заготавливая впрок могильные ямы. Похороны, назначенные на сегодня, уже завершились, о чём свидетельствовали выстроившиеся в ряд груды свежих венков.

Людочка появилась почти одновременно с Цимбаларем, только с противоположной стороны – наверное, приехала на маршрутке из другого района. Если она и изменилась внешне, то исключительно в лучшую сторону, и её воистину ангельская красота странным образом гармонировала с этим скорбным местом.

Случись их встреча где-нибудь в парке или ресторане, со стороны Цимбаларя немедленно началась бы типичная мужская агрессия: сомнительные комплименты, дружеские объятия, бесцеремонное похлопывание по разным частям тела – но здесь даже невинное рукопожатие казалось чуть ли не святотатством, а заранее приготовленные восторженные слова просто застряли в горле. Да, Кондаков грешил против истины, расписывая кладбища как арену незабываемых любовных утех.

Сдержанно поздоровавшись, они остановились возле неброской, но, по здешним меркам, вполне приличной могилы. Людочка положила на гранитную плиту букет тюльпанов, а Цимбаларь – несколько сигарет.

– Разве Донцов курил? – удивилась она.

– Курил, пока не заболел. Когда кровь горлом идёт, особо не покуришь.

– Как всё здесь чисто, прибрано… Песочек свежий, оградка покрашена. Кто-то за могилой ухаживает. А ведь у него, кажется, ни жены, ни родственников не было. Только не говори, что это сослуживцы постарались.

– Зачем зря стараться, если и так всё в порядке, – буркнул Цимбаларь. – Есть слушок, что он сам за своей могилкой присматривает.

– Ты что, шутишь?

– Какие тут могут быть шутки… – Цимбаларь зябко передёрнул плечами. – Очень уж странной смертью он умер. На теле ни единой царапинки. Да и организм, как сказал эксперт, мог бы ещё с год исправно функционировать… В темную историю мы тогда ввязались. Всю её подоплеку только один Донцов и знал.

– Ты имеешь в виду дело, связанное с клиникой профессора Котяры?

– Естественно… Как вспомню, до сих пор мороз по коже. Что-то мы такое затронули, чего людям касаться не положено.

– Подожди, но ведь его тело здесь лежит. Я сама на похоронах присутствовала, только в сторонке стояла.

– Тело лежит, – согласился Цимбаларь. – А душа неизвестно куда подалась.

– Душа всегда покидает мёртвое тело.

– И заодно, заметь, и наш мир. А душа Донцова осталась где-то среди нас. В этом даже марксист Кондаков не сомневается. Он тогда сам едва разума не лишился.

– Кондаков-то ладно. Он за свою жизнь, наверное, семь раз веру менял. Но неужели ты сам в подобную мистику веришь?

– Тут не захочешь, а поверишь… Только давай не будем об этом. Договорились?

– Легко сказать, не будем… – Людочка глаз не отводила от могилы. – Ты меня просто ошарашил. Выходит, Донцов обманул судьбу?

– Выходит. Когда мы нашли труп, лицо у него было счастливое. Так с улыбкой и в гроб лёг… Ну ладно, рассказывай, что у тебя за проблемы.

– Если бы у меня одной. – Она уселась на лавочку, устроенную возле ограды, и знаком предложила Цимбаларю сделать то же самое. – Свои проблемы я стараюсь решать сама, что, между прочим, является неотъемлемым признаком воспитанного человека… Боюсь, мое невольное открытие может стать проблемой для очень и очень многих.

Людочка извлекла из ридикюля большой плотный конверт, в каких обычно рассылаются сообщения, не предназначенные для посторонних глаз. Один такой когда-то съел легендарный Бумбараш.

– Не из нашей ли канцелярии? – поинтересовался Цимбаларь.

– Ага. Когда уходила, взяла пачку на память, – призналась Людочка.

Она держала конверт так, словно колебалась: а стоит ли открывать очередной ящик Пандоры? Однако уже порядком заинтригованный Цимбаларь поспешил прийти к ней на помощь:

– Что там, фальшивые доллары? Ты рассказывай, не стесняйся.

– Я когда в экспертно-криминалистический центр попала, сначала в баллистической лаборатории работала, – так она начала своё повествование, судя по всему, долгое. – Там интересно было, только в ушах под вечер звенело. Стрелять научилась отменно, причём из всех видов оружия. Ну а потом не сошлась кое с кем характером. Перебросили меня на дактилоскопию. Там я горюшка хлебнула. Сотрудников по пальцам можно пересчитать, компьютеры допотопные, а дактилокарт приходит по нескольку тысяч в день. Со всей страны. И каждый зачуханный опер требует дать результат побыстрее. Это хуже, чем бисером по шелку вышивать. Ума не надо, только терпение и усидчивость. Сравнивай петельку с петелькой, завиток с завитком, одинарную спираль со спиралью-улиткой…

– Да знаю я эту кухню, – Цимбаларь начал проявлять признаки нетерпения. – Ты ближе, это самое, к телу… – он хотел поощрительно похлопать Людочку по бедру, но, встретившись с её негодующим взглядом, сразу убрал руку.

– Начинается? – зловеще поинтересовалась она.

– Да брось ты… – Цимбаларь заёрзал на скамейке. – Я просто так. Без задней мысли… Ты продолжай, продолжай.

– Словом, имею уже два выговора. А на днях поступает ко мне дактилокарта неопознанного трупа. Вот…

Она достала из конверта казённый бланк, верхнюю часть которого занимал угольно-черный отпечаток чьей-то широкой ладони, а ниже, словно кляксы, красовались все пять пальцев, каждый в отдельности.

– Отменно сделано, – похвалил Цимбаларь. – Чётко.

– Самые лучшие отпечатки получаются при дактилоскопировании трупов, – пояснила Людочка. – Публика, сам понимаешь, покладистая. Особенно если перед этим для удобства перерезать сухожилия рук. Конечно, с мумифицированными трупами и утопленниками посложнее… Короче, я быстренько определила тип папиллярных линий каждого пальца и составила дактилоскопическую формулу. Вот она в уголке проставлена. После этого давай искать в картотеке аналогичные отпечатки. Проверяя обвиняемых, задержанных, осуждённых, бродяг, попрошаек, психбольных и всякие другие учётные категории, включая следы рук неизвестных преступников, изъятые с места происшествия. Работа, как всегда, хлопотливая. Спустя час нахожу дактилокарту со схожей формулой. Но это само по себе ещё ничего не значит. Надо все пальчики поочерёдно сравнить. На фамилию фигуранта я сначала внимания не обратила. Мне до неё дела нет. А потом, когда всё тютелька в тютельку сошлось, глянула мельком. Глянула и обомлела.

Людочка извлекла из конверта второй бланк аналогичного вида, только слегка посеревший от времени. Пришел черед обомлеть Цимбаларю.

– Ого! – он еле сдержался, чтобы не ввернуть солёное словцо, которое всегда болталось у него на языке, как у других – сопля под носом.

– Вот тебе и «ого», – многозначительно произнесла Людочка. – Я после такого открытия ночь не спала.

– А это не однофамилец? – Цимбаларь рассматривал вторую дактилокарту так, словно это был пропуск в рай или, наоборот, направление в ад.

– Похоже, что нет. Всё сходится. Имя, отчество, год рождения… Прежнее место работы. Даже тогдашний адрес. Я через Интернет проверила.

– Не понимаю… – теперь Цимбаларь сравнивал между собой оба бланка. – Как отпечатки такого человека вообще могли оказаться в вашей грёбаной картотеке?

– В этом как раз ничего странного и нет. Ты разве забыл, где он начинал свою карьеру? А в девяносто первом году, сразу после августовского путча, комитет основательно перетряхнули.

– Помню. Кажется, Бакатин тогда из чекистов пыль выколачивал. Либеральная общественность ликовала. И, как оказалось, зря.

– Я в такие подробности не вдавалась, но знаю, что некоторые стороны деятельности КГБ были рассекречены, а их картотеку, где содержались и дактилокарты собственных сотрудников, слили с общесоюзной. Заодно добавили лётчиков, спецназовцев и всех тех, кого при жизни официально дактилоскопируют, чтобы потом можно было легко опознать останки. В этом, между прочим, ничего дурного нет. В картотеке ФБР хранятся отпечатки двухсот пятидесяти миллионов американцев, включая всех сенаторов, конгрессменов и персонал Белого дома. Этой единой картотекой пользуется и разведка, и агентство национальной безопасности, и Интерпол. Нам об этом на семинаре рассказывали.

– Америка мне не указ, – отрезал Цимбаларь. – А ФБР тем более. Я за их зарплату все преступления раскрыл бы одной левой, даже без ваших дактилокарт. Так сказать, на голом энтузиазме, – он вновь уставился на бланки, словно не веря своим глазам. – Здесь узор петлевой, ульнарный… Здесь дуговой… Опять петлевой… На мизинце завитки со средним расположением дельт… А вот эта черточка мне не нравится… Взгляни! Откуда она могла взяться?

– Возможно, порез. Или царапина. Ведь между этими отпечатками разница в двадцать пять лет. Вся моя жизнь. Зато во всем остальном сходство абсолютное. Я десять раз перепроверяла.

– А вдруг это разные люди? – Цимбаларь развел руки с дактилокартами в стороны.

– Так не бывает, сам знаешь. Папиллярные узоры не повторяются.

– Повторяются! У близнецов.

– Тогда об этом было бы давно известно. Он ведь появился на свет не в королевской семье, как знаменитая Железная Маска, а в обыкновенном советском роддоме.

– Мало ли какие казусы случались в обыкновенных советских роддомах! Украли после родов. Подменили. Продали близнеца бездетным супругам.

– Ты глупости-то не болтай! Вывод напрашивается вполне однозначный.

– Полагаешь, подменили нашего президента?

– Почему бы и нет. Сейчас хирурги-косметологи могут тебе любое лицо сделать. Хоть папы римского, хоть Майкла Тайсона.

– Лицо, говоришь… Именно! – похоже, что Цимбаларя осенила какая-то идея. – Господи, да чего мы здесь головы битый час ломаем! Ведь проблема разрешается проще простого. Всех делов-то – заскочить в морг, где этот неопознанный жмурик парится, и заглянуть ему в лицо. Если это жгучий брюнет кавказской национальности или какой-нибудь цырик косоглазый, все спорные вопросы отпадут сами собой.

– Рано радуешься. – Людочка отобрала у него дактилокарты. – Ты меня за дурочку не считай. Я, между прочим, когда секретарем работала, все ваши дела от корки до корки изучила. Понятие о тактике расследования имею… Как ты думаешь, почему труп попал в разряд неопознанных? А потому, что у него головы нет. Я это ещё вчера выяснила. Специально в отдел милиции, за которым покойник числится, позвонила.

– Головы нет… – повторил Цимбаларь. – А всё остальное?

– Всё остальное вроде на месте. Но ни шрамов, ни татуировок, ни других особых примет на теле не обнаружено. Мужчина средних лет, в хорошей физической форме. Была бы голова – хоть сейчас на лыжи.

– Сейчас снега нет, – рассеянно произнёс Цимбаларь. – А одежда, личные вещи?

– Только трусы да носки.

– Похоже на ограбление…

– Конечно, ограбили и голову вдобавок прихватили!

– Судебно-биологическая экспертиза проводилась? Микрочастицы изымали? Следы взрывчатых и токсических веществ искали?

– Окстись! Кому это нужно? Подумаешь, происшествие – безголового мужика в подвале нашли!

– Может, оно и к лучшему. Легче всё самому по новой делать, чем в чужих огрехах разбираться… Кроме меня, ты о своём открытии ещё кому-нибудь говорила?

– Упаси боже! На этот раз ты у меня первый.

– Юмор понял… А почему ты напрямую к Горемыкину не обратилась? Он ведь к тебе, помнится, нежно относился.

– Опять ты за своё… Нормально он ко мне относился! Как начальник к подчинённому. Просто я ему не очень доверяю… В бытность секретарём, у меня сложилось впечатление, что Горемыкин поставлен на место начальника не для того, чтобы подстёгивать особый отдел, а наоборот, чтобы осаживать его. Как это делает жокей в договорном заезде.

– Да, тёмная личность, – согласился Цимбаларь, недолюбливавший всех начальников подряд. – И откуда он только на наши головы взялся? То ли из бывшего КГБ, то ли из нынешнего ЦРУ, то ли из масонской ложи, то ли из солнцевской бандитской группировки…

– Что бы там ни говорили, а Горемыкин человек порядочный, – заступилась Людочка за своего бывшего начальника. – Но над ним, увы, довлеют обстоятельства.

– Над кем они только не довлеют, – буркнул Цимбаларь. – Конечно, проще всего было бы плюнуть на эту историю. Сделать вид, что мы ничего знать не знаем. Ведь своих забот предостаточно… «Но смерть, но власть, но бедствия народны…»

– С чего бы это «Борис Годунов» тебе в душу запал?

– Забавная история. Однажды я в заложниках оказался. Держали меня в тёмном подвале и кормили помоями, но ежедневно водили, как говорится, до ветру. В нужнике вместо туалетной бумаги валялся томик Пушкина. Драматургические произведения. Это и было мое единственное чтение. По десять минут раз в сутки в течение целого месяца. К концу срока пара листочков всего и осталась. С монологом Басманова. С тех пор я его наизусть помню: «Он прав, он прав, везде измена зреет…» Ну и так далее. Очень, кстати, актуальные слова.

– Пушкин – это, конечно, святое, – вздохнула Людочка. – Но мне-то как быть? Я ведь к тебе за советом пришла…

– Нашла к кому! – фыркнул Цимбаларь. – Я ведь всего лишь опер. Даже не старший опер, а рядовой. Что я тебе могу посоветовать? Вдвоём мы такое дело при любом раскладе не потянем. Надо на поклон к серьёзным людям идти. Первым делом я планирую перетереть эту тему с дедом Кондаковым. Отказавшись от всех слабостей и пороков, свойственных нашему брату, он сильно просветлел умом. Тем более у него стаж в органах чуть ли не тридцать пять лет. Опыт, связи… Пусть он своё веское слово скажет.

– И когда это будет?

– Сегодня он на службе, – задумался Цимбаларь. – Завтра, наверное, возьмёт выходной. Дача у него, пора грядки сажать… Значит, послезавтра с утра.

– Послезавтра с утра я должна быть на работе. Это во-первых. А во вторых, я не имею права тянуть с ответом на запрос. Если я не дам его завтра, из райотдела на меня настучат. У них ведь тоже сроки поджимают. Будет у меня третий выговор.

– А ты дай отрицательный ответ, – посоветовал Цимбаларь. – Нет, мол, такого по нашему спецучёту, и баста.

– Тогда они неопознанный труп спешно захоронят. Знаешь, сколько таких после праздника добавится?

– Догадываюсь… Тогда придётся наведаться к Кондакову сегодня.

– Предупреди сначала, чтобы он никуда не ушёл. – Людочка протянула Цимбаларю свой изящный мобильник.

– Если предупредить, он обязательно смоется. Тот ещё лис…

В отличие от Цимбаларя, Кондаков выслушал Людочку молча, не задав ни единого уточняющего вопроса, а потом минут пять изучал обе дактилокарты в лупу.

Закончив сравнительный анализ, он категорически заявил:

– Это ерунда. Обычная ошибка. Когда скопом дактилоскопируют целую гурьбу народа, на бланках могут перепутать установочные данные. Моську запишут Слоном и наоборот. Один такой случай в моей практике имелся. Году этак в семидесятом постовой задержал двух пацанов. Уже и не помню за что, скорее всего за какую-то мелочёвку, но пальчики на всякий случай у обоих откатали. А поскольку дежурный по обычаю тех времен был слегка под мухой, фамилии на дактилокартах перепутал. После этого один из задержанных, к примеру, Иванов, катился по наклонной плоскости всё дальше и со временем стал утюгом, то есть вором в законе, не чурающимся убийств. А второй, скажем, Петров, всё осознал, исправился, окончил университет и стал делать карьеру на государственном поприще. В конторе, где он служил, случилась кража из сейфа и у всех особ, имевших к нему доступ, как водится, сняли отпечатки пальцев. И очень скоро выяснилось, что заместитель начальника треста вовсе не Петров, как считалось прежде, а некто Иванов, бандит со стажем, по которому, как говорится, давно верёвка плачет. В конце концов истина восторжествовала, но безвинно пострадавшему Петрову это стоило обширного инфаркта.

– Ты полагаешь, что этим феноменом и заниматься не стоит? – уточнил Цимбаларь.

– Почему же! Проверить надо. Случай сам по себе прелюбопытнейший. Человек в одних трусах, без головы, но с пальчиками всенародно избранного президента. Однако без санкции Горемыкина вам не обойтись, поверьте моему опыту. Дело, похоже, масштабное.

– А если Горемыкин запретит расследование? – поинтересовался Цимбаларь.

– Запретит, ну и ладно, – пожал плечами Кондаков. – Не вижу никакой разницы в том, от какого президента будет страдать наш народ – от законного или от подставного… У народа участь такая – страдать. Как у бабы рожать. Всё зависит не от конкретного человека, а от предопределённости, которая выше людей, идей и государей. Император Александр Павлович, к примеру, был либералом, умницей и вообще душкой, а правил страной рабов и ничего с этим, при всём своём желании, поделать не мог. Мы пешки в руках провидения, а сильные мира сего – и подавно.

– Да вы, Пётр Фомич, похоже, в мистику ударились, – невесело улыбнулась Людочка.

– Лучше в мистику, чем в маразм, – парировал Кондаков. – Но и здравый смысл я не растерял, можете быть уверены. Ну, допустим, раскроете вы подмену. А что дальше? Кремль пойдёте штурмовать? Или ополчение против самозванца соберёте, как при Минине и Пожарском?

– Не знаю, – задумалась Людочка… – В ФСБ надо будет сообщить или в Думу…

– Детка, такие дела без участия ФСБ не делаются. – Кондаков любовно подышал на перстень, по его собственной версии, принадлежавший некогда вождю румынского народа Николае Чаушеску. – Никто бы Никиту Хрущёва не скинул, если бы тогдашний председатель комитета Семичастный не переметнулся на сторону его врагов. Это большая политика! Думаете, кто Кеннеди застрелил? Эдгар Гувер, не иначе… Завтра я лично схожу к Горемыкину и доложу всё как есть.

– А как же лук и морковка? – участливо поинтересовался Цимбаларь.

– Гори они ясным огнём… Какая морковка, если родина в опасности! Ты, Лопаткина, эти дактилокарты оставь мне.

– Эти не могу. – Людочка покачала головой. – Я их завтра должна на место вернуть. Но я заранее сделала копии на ксероксе.

– Умница. – Кондаков кончил полировать перстень и теперь любовался его блеском. – За сообразительность и высокое чувство долга выражаю тебе, гражданка Лопаткина, благодарность. Пока что устную.

– Не гражданка Лопаткина, а лейтенант Лопаткина, – поправила Людочка.

– Да ну! – воскликнул Кондаков. – Вот так новость! Я уже год, как не пью, но такое событие нельзя не отметить. Сейчас сгоняем Сашку за шампанским. Я ведь, считай, был твоим первым наставником на оперативном поприще.

– Этого я, Пётр Фомич, что-то не припоминаю, а вот как вы мне однажды колготки своим перстнем порвали, прекрасно помню, – лукаво прищурилась Людочка.

– Неужели! И как это ты умудрилась своими колготками за мой перстень зацепиться? – удивился Кондаков и захохотал вместе со всеми. – А впрочем, у тебя ноги длинные, почти как у страуса. Не ровён час и за погон кому-нибудь зацепишься…

Веселье было прервано появлением дежурного по отделу майора Свешникова. Тоном, не допускающим возражений, он заявил:

– Кондаков, на выезд! В Типографском переулке какая-то нечисть чердак в жилом доме разносит. На людей, говорят, не похожи. Морды жёлтые, волосы зелёные. По предварительным сведениям, вооружены, но чем именно, пока неизвестно… И ты, Цимбаларь, здесь? – он осклабился. – Отлично. Поедешь в институт точного приборостроения. Оттуда звонили, что памятник академика Шлямбера другим боком к проходной повернулся.

– Я сегодня выходной! – огрызнулся молодой опер.

– Ничего не знаю! Все люди в разгоне. Если откажешься, рапорт на тебя напишу!

– Тьфу! – Цимбаларь в сердцах сплюнул, что, по-видимому, было знаком согласия.

– Вызывай службу спасения, «Скорую помощь» и территориалов. – Кондаков решительным жестом подтянул брюки и полез в сейф за пистолетом.

– Спецназ главного разведуправления не требуется? – глумливо осведомился дежурный. – Много чести для Типографского переулка будет. Сам как-нибудь справишься… А посторонних прошу покинуть служебное помещение! – это относилось уже к Людочке.

– Ты, Свищ, как был балбесом, так им и остался, – хладнокровно ответила девушка. – Когда я стану начальником вашего отдела, тебя уволю в первую очередь.

– Испугала! – дежурный вновь осклабился. – Начальником она станет, как же! Но если такая беда вдруг и случится, я уже буду правнуков нянчить да петь по средам в хоре ветеранов клуба имени товарища Дзержинского.

Глава 3

Ваня Коршун, гроза преступного мира

Судьба-вертихвостка, накануне разбросавшая нашу троицу в разные стороны, на следующий день вновь соединила их в кабинете полковника Горемыкина, причем Кондаков безвылазно сидел там с самого утра, Цимбаларь спешно явился из следственного изолятора, где всеми доступными средствами склонял к сотрудничеству Верховного Мага Храма Огня и Силы, а Людочку Лопаткину вызвали фиктивным звонком, якобы приглашавшим её в ведомственную поликлинику для прохождения внеочередной диспансеризации.

В просторном кабинете стульев было побольше, чем в кабаке средней руки, но приглашённые разместились согласно своим собственным представлениям о субординации – Цимбаларь и Людочка поодаль, возле стеночки, а Кондаков чуть ли не под боком у начальника. Он даже свою видавшую виды папку положил на стол Горемыкина, и тому пришлось деликатно отодвинуть её в сторону.

Совещание началось сразу после того, как громоздкие напольные часы – непременный атрибут подобных кабинетов – прозвонили три часа пополудни.

Вступительное слово, как водится, произнёс Горемыкин.

– Всем вам известен повод, вследствие которого мы здесь собрались, – начал он официальным тоном, по своей всегдашней привычке глядя не на собеседников, а в отполированную до зеркального блеска столешницу. – И повод этот, надо признаться, прискорбный.

Горемыкин умолк, как бы ожидая ответных реплик, но присутствующие дипломатично промолчали, только Кондаков, съевший за завтраком переперчённую сосиску, сдавленно икнул.

– Скажу прямо, выдвинутая вами версия о том, что в высших эшелонах государственной власти произошла преступная подмена, не только не выдерживает критики, но и не согласуется со здравым смыслом. – Горемыкин покосился на висевший справа от него портрет президента. – Но особый отдел для того и создан, чтобы заниматься происшествиями, выходящими за рамки логики и существующих научных представлений. Поэтому я санкционирую расследование. Полагаю, что моего слова будет для вас достаточно.

Кондаков посмел что-то вякнуть о желательности письменного распоряжения, но Горемыкин так глянул на него, что у старого законника сразу пропал дар речи.

– Надеюсь, вы понимаете всю меру ответственности, которая ложится на ваши плечи? – продолжал начальник, обращаясь как бы к своему собственному мутноватому отражению. – Каков бы ни был результат расследования, он не должен стать достоянием общественности. Гласность гласностью, но закон о государственной и служебной тайне ещё никто не отменял.

– Постараемся всё сделать в лучшем виде, – заверил начальника Цимбаларь. – Будем регулярно докладывать вам о каждом своём шаге.

– В этом нет необходимости, – взгляд начальника переместился на потолок, что было плохим предзнаменованием. – С сегодняшнего дня я нахожусь в очередном отпуске. А моему заместителю знать о целях расследования совершенно необязательно.

– На содействие иных служб можно рассчитывать? – к Кондакову вернулась речь, правда, вместе с икотой.

– Не только можно, но и нужно. Само собой, не посвящая их в главное… Что касается трупа, из-за которого и разгорелся весь этот сыр-бор, я распорядился доставить его в один из частных моргов. Там он никому не будет мозолить глаза.

– А как быть с территориалами? – поинтересовался Цимбаларь. – Забирать у них материалы?

– Зачем же. Пусть делают своё дело. А мы займёмся параллельным расследованием.

– Так-то оно так, но хотелось бы знать, что они успели накопать.

– Для сбора необходимой информации в районный отдел будет направлен ответственный работник главка. Официальная версия – инспекторская проверка. Роль инспектора исполнит капитан Цимбаларь. Соответствующее предписание уже заготовлено. – Горемыкин возложил длань на кожаный бювар, находившийся слева от него. – Заодно придётся провести учебную тревогу, стрельбы из табельного оружия, совещание с участковыми и приём жалоб от населения. По результатам проверки составите справочку о состоянии служебной деятельности и боевой подготовки отдела. Всё должно быть оформлено так, чтобы потом комар носа не подточил.

Теперь окаменел уже Цимбаларь, чья пылкая душа терпеть не могла всякой показухи, апофеозом которой и были так называемые инспекторские проверки. Но он уже понял, что никакие возражения сегодня не принимаются, а потому смолчал.

– Теперь касательно вас, Людмила Савельевна, – Горемыкин говорил так, будто бы видел Людочку впервые. – Хочу поздравить с включением в только что созданную оперативную группу. Как говорится, сами кашу заварили, сами и расхлёбывайте.

– А как же быть с моей службой? – пролепетала Людочка, подавленная холодностью Горемыкина.

– Своему непосредственному руководству вы предоставите справку о наличии у вас беременности сроком в тридцать две недели. – Горемыкин вновь похлопал по своему бювару. – Она, естественно, фальшивая, но составлена по всей форме с подлинными реквизитами. Этот документ избавит вас от рутинной работы и в то же время позволит без помех посещать экспертно-криминалистический центр. Сиё, в свою очередь, освободит нас от необходимости составлять официальные запросы.

– Ну а потом? – поинтересовалась Людочка, почему-то ощупав свой чисто символический животик. – Что я скажу, когда после окончания расследования вернусь на службу?

Тут уж Кондаков не стерпел и наставительно изрёк:

– Если оперативная необходимость того требует, придётся родить. Ты ведь в правоохранительных органах работаешь, а не в стриптизе. Мы в твои года на смерть шли за правое дело.

– Пётр Фомич, как всегда, утрирует, – поморщился Горемыкин. – Есть и другие, куда менее кардинальные решения. Например, можно представить всё так, будто бы у вас случился выкидыш… Впрочем, – он перевёл взгляд с Людочки на Цимбаларя и обратно, – совсем не исключено, что в процессе расследования вы действительно забеременеете.

Это была первая шутка, которую сегодня позволил себе начальник, и, надо сказать, вышла она не совсем удачной. Зардевшаяся Людочка дерзко ответила:

– Я, между прочим, получая погоны, давала клятву: всё, что нужно, держать на замке. И язык, и сердце, и то, посредством чего беременеют. Так не проще ли будет Петру Фомичу родить вместо меня?

– Надо будет – я ещё и не такое сделаю, – на полном серьёзе пообещал Кондаков.

В самый разгар этой перепалки в кабинет вошёл мальчуган лет семи-восьми, одетый в мешковатый джинсовый комбинезончик. На голове у него была бейсболка, козырёк которой скрывал не только глаза, но и нос, на ногах – грязные кроссовки. Щёчки горели неестественным румянцем – то ли аллергическим, то ли чахоточным.

Не говоря никому ни слова, он приблизился к столу, за руку поздоровался с Горемыкиным, а потом обнялся с Кондаковым, для чего последнему пришлось согнуться чуть ли не пополам.

– Хорошо выглядишь, Ванечка, – сказал Кондаков без всякого сюсюканья, как равный равному.

– Маленькая собачка – всегда щенок, – хрипловатым голосом ответил пацан и, усевшись по другую сторону стола, вытащил пачку сигарет.

Сколько помнил себя Цимбаларь, в этом кабинете никогда не курили, а сейчас Горемыкин без всяких прекословий пододвинул странному гостю хрустальную вазочку, призванную заменить собой отсутствующую пепельницу.

Однако пацан не обратил на эту услугу никакого внимания и, жадно затянувшись, стряхнул пепел в спичечный коробок, который держал перед собой.

– Ох, полегчало, – он даже зажмурился от удовольствия. – Считай, две недели табака не нюхал.

– Что так? – участливо поинтересовался Кондаков.

– А это ты видел? – пацан сдернул с головы бейсболку и под ней оказались две довольно жиденькие косички, украшенные белыми бантами. – Под девчонку работаю. Целый день у всех на виду. Маньяка-педофила подманиваю. Сегодня вечером последний выход.

– Хочу представить вам нашего нового сотрудника Ивана… – начал было Горемыкин.

– Можно без отчества, – перебил его наглый недомерок, пуская в потолок струю дыма. – И без фамилии. Зовите меня просто Коршун.

– Иван… э-э-ээ… Коршун, – начальник слегка поперхнулся, – сыщик, как говорится, милостью божьей.

– Причём в третьем поколении, – добавил Кондаков.

– В четвёртом, – поправил малыш. – Прадед мой состоял филёром в сыскном отделении Департамента полиции. Теперь об этом, слава богу, можно говорить вслух… Одним словом, будем знакомы.

Ваня Коршун легко соскочил со стула и приблизился к сидевшей в сторонке парочке (остальных присутствующих он, похоже, знал прекрасно). Как истый джентльмен Ваня сначала облобызал запястье Людочки и отпустил в её адрес замысловатый комплимент, а уж потом обменялся с Цимбаларем энергичными рукопожатиями.

– Наслышан, весьма наслышан, – сказал Ваня, распространяя лёгкий запах коньяка.

– «Квинт» употребляешь? – по-свойски поинтересовался Цимбаларь.

– Вообще-то я употребляю «Мартель», но его в наших забегаловках не сыщешь, – откровенно ответил Ваня.

Только внимательно приглядевшись, можно было понять, что это никакой не ребёнок, а взрослый человек очень маленького роста, короче говоря, карлик, но сложенный на диво пропорционально.

– Как я посмотрю, при формировании вашей опергруппы оказались соблюдены все правила политкорректности, – промолвил Горемыкин. – Есть и женщина, и ветеран…

– И инвалид, – бесцеремонно добавил Ваня Коршун.

– И чернокожий, – не сдержался Цимбаларь.

– Тогда не смею вас задерживать. Действуйте. – Горемыкин передал бювар с документами Кондакову, что было равносильно вручению маршальского жезла. – Как говорится, ни пуха ни пера.

– К чёрту! – дружно ответили все, кроме Вани, наслаждавшегося курением.

– Люди вы самостоятельные, поэтому обязанности внутри опергруппы распределите по собственному усмотрению, – продолжал Горемыкин. – Через месяц встретимся.

– А если мы уже завтра дело раскрутим? – полюбопытствовал Цимбаларь.

– Хотелось бы надеяться. Но результат вы всё равно доложите через месяц, – сказано это было с нажимом на последнее слово. – А сейчас позвольте откланяться. Через два часа мне нужно быть в аэропорту.

– На Кипр, наверное, собираетесь, – льстивым голосом осведомился Кондаков. – Или в Швейцарию?

– Свой отпуск я обычно провожу в горных ашрамах Непала, – покидая кресло, небрежно ответил Горемыкин.

Все гурьбой направились к выходу, и провожал их запечатлённый на портрете ясный взор президента Российской Федерации Ильи Владимировича Митина – политика с безукоризненной репутацией, стопроцентного русака православного вероисповедания, поощрявшего, впрочем, и все другие официальные конфессии, примерного семьянина, спортсмена, либерала умеренного толка, в прошлом разведчика, преподавателя, администратора и экономиста, пользующегося безоговорочной поддержкой мирового сообщества и симпатиями подавляющего большинства сограждан.

Просто не верилось, что кто-то мог покуситься на такого человека.

– Каков жук! – возмутился Кондаков, когда Горемыкина и след простыл. – Ведь специально в отпуск ушёл, чтобы ответственность с себя снять! Могу поспорить, что приказ подписан задним числом. Вчерашним или позавчерашним. Если мы опростоволосимся – с него взятки гладки. А если, наоборот, докопаемся до истины – героем окажется он.

– Похоже, Пётр Фомич, вы утрируете опять и опять, – вздохнула Людочка. – Приказы по личному составу подписываются раз в неделю по пятницам. А сегодня среда.

– Да ему наших кадровиков вокруг пальца обвести, как мне, извиняюсь, облегчиться! – не сдавался Кондаков. – Не человек, а налим скользкий. И откуда только такие берутся?

– Ты у него сам спроси, – посоветовал Ваня Коршун. – А то, что ты сейчас говоришь, называется «красноречием в сортире».

– И спрошу! – пообещал Кондаков. – Обязательно спрошу. Когда на пенсию оформлюсь.

– Ну ладно, я тоже пошёл. – Ваня поручкался со всеми, не пропустив и Людочку. – Мой клиент, наверное, уже на охоту вышел.

– Может, помочь тебе? – предложил Цимбаларь.

– Ещё чего! – фыркнул Ваня. – Я этого любителя клубнички порву, как морской лев пингвина!

По самые локти засунув руки в карманы комбинезончика, он устремился к лифту. Глядя Ване Коршуну вслед, Цимбаларь неопределённым тоном произнёс:

– Шустрый щегол.

– Этому щеглу, между прочим, побольше лет, чем тебе, – заметил Кондаков. – И заслуги его не идут ни в какое сравнение с твоими.

– А почему он свою фамилию скрывает? – полюбопытствовала Людочка. – И отчество тоже.

– Забавные они очень. – Кондаков расплылся в улыбочке. – Фамилия Верзилов, а отчество Самсонович. Иван Самсонович Верзилов! Вот он и взял себе кличку – Коршун.

– Хорошо, что не Орёл, – буркнул Цимбаларь.

– Коршуном его деда звали, – пояснил Кондаков, – Льва Рюриковича Верзилова. Он в тридцатые годы таких авторитетов, как Федя Ювелир и Савка Шкодник повязал. В музее криминалистики выставлен топор Савки и удавка Ювелира… Между прочим, в роду Верзиловых все женщины рождаются нормальной комплекции, а мужики лилипуты, как на подбор.

– Ваня тоже женат? – осведомилась Людочка.

– Был. Разошлись пару лет назад. Но только не из-за Ванькиного роста. Изменял он ей самосильно. Ещё тот кобель. Ты, дочка, остерегайся его.

– Вот ещё! Он мне носом до колена не достанет.

– Это неважно, – Кондаков скабрезно улыбнулся, – корявое деревце в корень идёт.

– Всё, ухожу! – решительно заявила Людочка. – Я тут пошлостей на год вперёд наслушалась. Пора и честь знать. Завтра увидимся.

– Может, тебя проводить? – вызвался Цимбаларь.

– А вот это необязательно! Не забывай, что я беременна на тридцать второй неделе. И, возможно, даже двойней. Мне сейчас нужно калорийно покушать, принять витамины и в постельку. И главное, никаких стрессов.

– Но ведь беременным полезно дышать свежим воздухом, – напомнил Цимбаларь.

– Завтра и подышим, – отрезала Людочка. – В морге.

– Вот и правильно, – обрадовался Кондаков. – Заодно и компанию мне составишь. Я с трупами как-то не очень контактирую… А ты, Саша, с утра пораньше двигай к территориалам. Устрой им там содом и гоморру…

– Гоморру, факт, устрою, – пообещал Цимбаларь. – А вот содом не обещаю. По этой части не специалист.

Райотдел размещался в тщательно отремонтированном и надстроенном на два этажа здании бывшего детского сада, закрывшегося по причине демографического кризиса.

Там, где прежде размещались грибки и песочницы, рядком стояли служебные автомобили, в кухонном блоке находился изолятор временного содержания, а дежурка заняла место гардеробной, о чём свидетельствовали проступающие сквозь побелку зайчата и чебурашки.

По случаю раннего часа посетителей в ментовской конторе было немного, да и в кабинетах работа ещё только-только заваривалась. Цимбаларь, одетый в гражданское платье, попытался мышкой-норушкой проскочить внутрь и застать стражей правопорядка врасплох, но его коварным планам не суждено было сбыться.

– Вы, гражданин, куда? – дорогу ему загородил внушительного вида амбал, судя по большим звёздам на погонах, угодивший в дежурку за какое-нибудь должностное упущение. – Вызывали вас или по собственной потребности?

– По собственной, – смиренно ответил Цимбаларь.

– Тогда попрошу в стороночку. Вот столик и все письменные принадлежности. Составьте заявление по имеющемуся образцу и опять подходите ко мне.

– А устно нельзя? – поинтересовался Цимбаларь.

– Устно принимаются заявления только о чрезвычайных происшествиях. Вас ограбили, убили, изнасиловали?

– Да вроде нет. – Цимбаларь машинально ощупал себя.

– Тогда в чём же дело?

– У меня знакомый пропал.

– Давно?

– Неделю назад.

– А кто он вам?

– Говорю же, знакомый.

– Разве у него родственников нет?

– Откуда я знаю!

– Хорошо, пишите. Потом кто-нибудь из дознавателей вас примет.

– А когда искать начнут?

– В сроки, установленные законом. – Эта туманная фраза могла означать всё, что угодно, в том числе и после дождика в четверг.

Не получив никакого удовольствия от этой мелкой мистификации, Цимбаларь попытался вызвать дежурного на грубость:

– Почему у вас верхняя пуговица на рубашке не застёгнута?

Дородный подполковник уже раскрыл было рот, чтобы отчитать зарвавшегося наглеца, но, нутром почуяв неладное (вот она, знаменитая милицейская интуиция), сдержался и пальцами-сосисками неловко устранил непорядок в своей экипировке.

Уже не таясь больше, Цимбаларь предъявил своё удостоверение, в которое было вложено предписание о проведении инспекторской проверки.

– Здравия желаю, – дежурный немедленно взял под козырёк. – Не признал вас сразу… Раньше нас всё больше майор Котельников проверял.

– Вот и допроверялся. – Цимбаларь старательно сохранял каменное выражение лица. – Сейчас в солнечной Воркуте полосатиков проверяет.

Дежурный, не далее как позавчера угощавшийся в компании майора Котельникова пивом, счёл за лучшее промолчать. Территориальные органы везде крайнее звено, даже в Африке. Дослужись ты хоть до полковничьих погон, а любой лейтенантишка из министерства или главка всё равно будет о тебя ноги вытирать. Исконно русская истина: я начальник – ты дурак, ты начальник – я дурак.

Единственное, на что решился дежурный, так это вкрадчиво осведомиться:

– А где же остальные члены комиссии?

– Попозже подъедут, – обронил Цимбаларь. – Вы пока готовьтесь, готовьтесь…

– Мы всегда готовы, – по-пионерски отрапортовал дежурный.

– Да ну? Предъявите табельное оружие к осмотру.

Едва заглянув в девственно-чистый ствол, Цимбаларь брезгливо скривился и задал сакраментальный вопрос, который сам слышал почти на каждой проверке:

– Когда в последний раз чистили?

– После прошлых стрельб, – занервничал дежурный. – Три недели тому.

– Свиным салом, наверное, чистили. Тараканы в стволе завелись. Чтобы через час оружие сверкало, как котиные яйца! – Это был некий общепризнанный эталон чистоты, на который год от году ссылались все проверяющие, хотя вышеупомянутые кошачьи органы по причине своей косматости сверкать никак не могут.

– Будет сделано, – с готовностью пообещал дежурный и повел взором по сторонам, высматривая сержанта, которому можно было бы перепоручить это ответственное дело.

– Начальник отдела у себя? – продолжал выспрашивать лжеинспектор.

– Никак нет. Выехал в префектуру с отчётом.

– А заместитель по оперативной работе?

– Вызвали в прокуратуру… Заместитель по работе с личным составом вас не устроит?

Цимбаларь только пренебрежительно махнул рукой и молвил, забирая свои документы:

– Пройдусь пока по кабинетам. Гляну, как и что у вас.

Дежурный, конечно же, успел предупредить сотрудников о нежданном визитёре, и когда Цимбаларь, миновав целую череду кабинетов, вошёл в помещение уголовного розыска, там спешно выгребали из письменных столов и сейфов всё лишнее.

Сообразив, что Цимбаларь и есть тот самый проверяющий, сыскари не растерялись и сделали вид, что занимаются обычной утренней уборкой. Один даже принялся поливать комнатные растения из недопитой водочной бутылки. Скорее всего, вчера здесь бурно отмечали канувший в небытие праздник весны и труда, он же День международной солидарности трудящихся, сиречь ежегодный шабаш нечистой силы.

– Кончай цветочки сивухой травить, – сказал Цимбаларь, сразу почувствовавший себя, как дома. – Я не мордовать вас прибыл, а практическую помощь оказывать.

Сыскари, сразу угадавшие родственную душу, предложили отметить начало рабочего дня соответствующим образом, но Цимбаларь скрепя сердце отказался. Он хоть и хаял свою профессию последними словами, сравнивая её с собачьей долей, но дело тем не менее ставил превыше всего.

– Ну как раскрываемость? – первым делом поинтересовался он.

– Как когда, – ответили ему. – В первом квартале ещё более-менее. А сейчас, когда подснежники оттаяли, сразу висяков добавилось.

– Перспективы раскрытия есть?

– Почти никаких. Пташки в основном залётные.

– Серийность не просматривается?

– Да вряд ли. Контингент самый разнообразный. Да и методы убийства тоже. Есть зарезанные, есть застреленные, есть удушенные. Двое, похоже, сами замёрзли. А один вообще без головы.

– Как без головы? – делано удивился Цимбаларь. – Куда же она подевалась?

– Хрен его знает, – честно признались сыскари. – Ищем…

– Давно ищете?

– Да уж с неделю.

– Ничего себе! Её, наверное, давно собаки съели или вороны расклевали.

– А вы предлагаете бросить все силы на поиск неизвестно чьей мёртвой головы, махнув рукой на четыре свеженькие мокрухи, дюжину разбоев и столько же изнасилований? – осведомился старший из оперативников, один глаз которого был как мутное стекло, а другой горел, словно сердце Данко. – Между прочим, матери этих изнасилованных сидят сейчас в нашем коридоре. Не желаете с ними побеседовать?

– Давить на меня не надо, – с расстановкой произнёс Цимбаларь. – И пугать тоже. Если понадобится, я даже с матерью Иисуса Христа побеседую… Но делить дела на срочные и несрочные всё же не стоит. У этого безголового, наверное, тоже мать имеется. Если сами не справляетесь, помощи попросите. Чем, интересно, занимается убойный отдел главка?

– Тем и занимается… Взяли у нас четыре преступления, которые попроще, а остальные оставили.

– Ладно, будем разбираться… А всё же ваш безголовый заслуживает самого пристального внимания. Дайте-ка мне его дело.

Сыскарь, достававший нужную папочку из сейфа, тщательно прикрывал его нутро своей широкой спиной, но лёгкий стеклянный перезвон говорил сам за себя. Похоже, праздник здесь имел перманентный характер.

Дело, ещё не подшитое, начиналось кратким рапортом участкового: такого-то числа, в такое-то время, несовершеннолетние, сбежавшие из соседней школы для того, чтобы без помех покурить, в подвале жилого дома, номер такой-то, на улице такой-то, обнаружили полураздетое тело мужчины с явными признаками насильственной смерти.

Далее следовали протокол осмотра места происшествия и пачка цветных снимков, запечатлевших мертвеца со всех сторон. Кроме того, имелось несколько чисто формальных бумаженций – постановление о возбуждении уголовного дела и копии всевозможных запросов.

– Немного, – сказал Цимбаларь. – Что-то я не вижу протокола вскрытия.

– С какой стати его вскрывать? И так всё ясно. Другое дело, если бы женщина была. Этих мы на беременность проверяем.

– Какая разница! Кодекс требует вскрытия всех неопознанных трупов.

– Кодекс не требует, а рекомендует, – один из сыскарей уже листал конспект, выискивая соответствующий параграф закона.

Беседу никак нельзя было назвать конструктивной, но Цимбаларь уже не мог выйти из роли придирчивого ревизора.

– Труп дактилоскопирован? – спросил он.

– Конечно. Только ответ что-то запаздывает. Поторопить экспертов?

– Пока не надо. Вы на празднике гульнули и они, наверное, тоже… Во что был одет убитый?

– Трусы да носки.

– Для апреля чересчур легко, – заметил Цимбаларь, но, вспомнив о том, как сам недавно бегал голышом по лесу, развивать эту тему не стал. – Как вы полагаете, когда его раздели – до наступления смерти или после?

– Трудно сказать. Но в любом случае похоже на грабёж.

– Или на устранение улик, способствующих опознанию трупа, – возразил Цимбаларь.

– Тогда почему пальцы не отрубили?

– Наверное, были уверены в том, что он не проходит по нашим учётам. Или спешили.

– Кто же тогда его раздел?

– Пушкин! Мало ли всякой шушеры по ночам шляется. Бомжей на вашей территории много?

– Кто же их считал! Они как перелётные птицы.

– Но ведь должны быть и оседлые.

– Сотни три наберется.

– Пофамильный список имеется?

– Мы не паспортный стол.

– Как насчёт директивы, предписывающей взять на учёт всех бродяг и попрошаек?

– Директива есть, да рук лишних нет. Пусть этим участковые занимаются.

– Как труп оказался в подвале? Ведь была же команда запереть все нежилые помещения на замок и опечатать. Причём команда категорическая.

– Запирали. Взламывают каждый день.

– Кто взламывает?

– Да кто угодно. Бродяги, малолетки, наркоши… Даже старушка одна отличилась, у которой там кошка приплод принесла.

– И всё же не пойму я, что у него с головой случилось… – Цимбаларь вновь стал перебирать фотографии покойника. – На топор не похоже, на пилу тоже. Может, он на рельсах её оставил?

– От того подвала до ближайших трамвайных путей семь километров, а до железнодорожных – все десять. Тем более что колёса рельсового транспорта оставляют сравнительно ровный след. А здесь, можно сказать, рваная рана.

– Да, как будто птичке голову свернули, – согласился Цимбаларь и почему-то вспомнил об окровавленных руках Верховного Мага.

– Я вот что думаю, – в разговор вступил самый младший из оперов, до того помалкивавший. – Мне что-то похожее в Чечне приходилось видеть. Называется минно-взрывная травма.

– Ваш район на прошлой неделе обстреливали? Бомбами? Теракты были? Тогда о чём речь? Ты вспомни тех мертвецов и сравни с этим, – Цимбаларь постучал ногтем по особо удачной (с точки зрения криминалистики, конечно) фотографии, – замечаешь разницу?

– Верно… – смутился молодой опер. – Те были, как решето, а у этого ни единой царапины.

– То-то и оно. – Цимбаларь призадумался. – Впечатление такое, что эта мина у него давно в голове сидела и однажды ни с того ни с сего взорвалась. Вещички убитого где?

– В хранилище вещдоков.

– Товароведческую экспертизу проводили? Тоже нет… Тогда давайте их сюда.

Пока один из сыскарей бегал куда-то, Цимбаларь выяснил, что аналогичных преступлений в прошлом не совершалось. По крайней мере, его собеседники не могли их припомнить. Конечно, обезглавленные трупы частенько фигурировали в сводках, но это были совершенно ясные эпизоды – жена рубала топором из ревности, каток наехал на пьяного дорожника, пилорамщик, тоже пьяный, попытался наладить свой станок, не отключая электропитания, в цирке лев повздорил с ассистентом укротителя.

Одежонка покойника хранилась в чёрном пластиковом пакете, опечатанном по всем правилам. За сегодняшнее утро это, наверное, был единственный случай, когда сыскари избежали упреков.

По общему мнению, к которому присоединился и Цимбаларь, полосатые трусы популярной модели «семейные» имели пятидесятый—пятьдесят второй размер, а синие эластичные носки – примерно тридцатый.

Какие-либо следы крови или грязи на вещах отсутствовали.

– Ну-ка признавайтесь, кто из вас носит шёлковое бельё, – огорошил Цимбаларь сыскарей новым каверзным вопросом.

Оказалось, что никто.

– А вот эти трусишки шёлковые. – Цимбаларь линейкой приподнял вышеуказанный предмет туалета. – Да и пошиты не в артели «Коммунарка». Жаль, что фирменных знаков нет. Такие вещи, наверное, только в дорогих бутиках продаются.

– И носки не хилые, – заметил молодой опер. – Скорее всего, итальянские.

– С чего ты взял? – поинтересовался Цимбаларь.

– Меня недавно в гостиницу «Бродяга» вызывали, – начал было опер, но, заметив на лице Цимбаларя недоумение, сразу поправился: – Я хотел сказать, в «Турист». Там проститутки макаронника клофелином угостили. Прибыл, болезный, на международный симпозиум по новейшим средствам безопасности, а остался без средств к существованию. Так вот, на нём были очень похожие носки.

– Импортные вещи сейчас не редкость, – сказал другой опер. – Глобализация, как-никак. Одна моя знакомая на днях вагинальный грибок подцепила, который прежде только на Занзибаре встречался.

Выслушав это сообщение, старший из сыскарей стал энергично вытирать руки, смачивая платок водкой из недопитой бутылки. Другие как-то сразу поскучнели и отодвинулись подальше.

Спустя четверть часа, в результате так называемого мозгового штурма, когда каждый имеет право высказывать самые невероятные предположения, была выработана наиболее приемлемая версия: неопознанный гражданин убит неизвестным пока способом где-то в другом месте, аккуратно доставлен в подвал и там раздет, предположительно с целью затруднить опознание (а иначе кому могли понадобиться окровавленные носильные вещи).

Судя по всему, покойник при жизни не бедствовал, а это означало, что где-нибудь на барахолках или в ломбардах могут всплыть принадлежавшие ему вещи – например, дорогие часы, запонки с камешками, уникальный перстень, золотой портсигар, бумажник из крокодиловой кожи.

На поиски этих улик, а также на поголовный опрос населения, в первую очередь таксистов, ночных сторожей, консьержек, собачников, дворников, бдительных старушек и уличных проституток, нужно было ориентировать не только оперативный состав, но также участковых и патрульно-постовую службу.

Окончательно убедившись, что делать здесь больше нечего, Цимбаларь сказал:

– Загляну-ка я на всякий случай в тот подвал. Ты меня проводи. – Это относилось к молодому оперу, ещё не закосневшему в каждодневной рутине неблагодарной милицейской службы. – Пару фоток и одежду я на всякий случай заберу.

Покидая отдел, он вынужден был задержаться возле дежурного, порывавшегося предъявить для осмотра свой пистолет, на котором сейчас, наверное, даже микробов не осталось. Мягко придержав бравого подполковника, Цимбаларь сказал:

– Передайте начальнику, чтобы справочку о проверке сам составил. В крайнем случае, пусть предыдущую перепишет. Я её потом подмахну. А отдел ваш мне понравился. Коллектив хороший, дружный, а главное, непьющий. Так начальнику и доложите. От лица службы выражаю всем вам благодарность.

Пока опер бегал за машиной, Цимбаларь задумчиво произнёс, обращаясь к себе самому:

– А ведь из меня получился бы неплохой сотрудник службы собственной безопасности. В крайнем случае, инспектор по личному составу. Надо будет на досуге подумать над этим…

К сожалению, осмотр злополучного подвала не дал никаких результатов. Конечно, там хватало и подозрительных пятен на стенах, и рваного тряпья, и пустых шприцев, и использованных презервативов, но всё это не имело никакого отношения к обезглавленному незнакомцу. А коты и крысы, мирно сосуществовавшие здесь (какой пример для народов Палестины!), при всём своём желании ничего рассказать не могли.

Весть о том, что милиция вновь обыскивает отмеченный смертью подвал и уже обнаружила там не меньше дюжины расчленённых трупов, быстро облетела окрестности, собрав внушительную толпу любопытных.

В компании шкетов, которым сказки заменяли глюки, а школьные уроки – воровство и попрошайничество, Цимбаларь заметил Ваню Коршуна. На сей раз он был одет на манер Гавроша – главного персонажа знаменитого мюзикла композитора Тищенко и либреттиста Гюго «Заваруха в Париже».

Примерно в то же время Кондаков, сопровождаемый Людочкой, прибыл в частный морг, носивший, словно ресторан или гостиница, собственное название – «Чёрный цветок». От других заведений подобного типа, находящихся в муниципальной или ведомственной собственности, он отличался примерно так же, как ленинский Мавзолей от земляного холмика, насыпанного над могилой Льва Николаевича Толстого.

Даже запах внутри напоминал, скорее, храм после торжественной литургии, а не подпольный колбасный цех, на пол которого, кроме всего прочего, вылили ещё и ведро формалина.

– Симпатичное заведение, – похвалил Кондаков. – Вот бы тут местечко заранее заказать. Да, наверное, простым людям такая лепота не по карману.

– Вам, Пётр Фомич, рано об этом думать. Вы ещё на свадьбе у моего сына кадриль спляшете. – Людочка вновь потрогала свой живот, что у неё уже становилось дурной привычкой.

– Кадриль, скажешь тоже… – проворчал Кондаков. – Я, если до свадьбы твоего сына доживу, рок-н-ролл отчебучу. – Он затрясся, словно собираясь упасть в обморок.

– Верю, верю! – спохватилась Людочка. – Только здесь его демонстрировать не стоит. Пол скользкий.

– Зато всё необходимое на месте – и гробы и трупорезы.

В небольшой прозекторской, обставленной, словно парикмахерский салон высшего класса, их уже ожидал судебный медик (по терминологии Кондакова – «трупорез»), загодя вызванный Горемыкиным, умевшим предусмотреть всё, даже свой собственный отъезд в Непал, как известно, не имеющий соглашения о выдаче преступников ни с одной другой страной мира.

Из холодильника прикатили длинный хромированный ящик, похожий на реквизит фокусника. От него ощутимо тянуло прохладой. В ящике, надо полагать, и хранился загадочный труп.

Вышколенные служители открыли ящик, выложили тело, завёрнутое в плёнку, на специальный стол и тут же удалились.

– Бутылку коньяка мне будете должны, – сказал медэксперт.

– За что? – не преминул поинтересоваться Кондаков.

– За конфиденциальность. Без постановления следователя работаю. Под одно честное слово.

– Ладно, сделаем, – пообещал Кондаков, впрочем, без особого энтузиазма. – Ты какой любишь?

– Любой, но чтоб не дешевле пятисот рублей за бутылку.

Кондаков ничего на это не ответил, а стал загибать пальцы на правой руке, пересчитывая, наверное, собственную зарплату в коньячных бутылках. Медэксперт, неторопливо выкладывавший свои страшные инструменты на приставной столик, поинтересовался:

– Сразу вскрывать будем или вы сначала посмотреть его хотите?

– Вскрывай, братец, вскрывай, – сказал Кондаков, глядя прямо перед собой.

– Да-да, – подтвердила Людочка. – Мы вам верим.

– Как угодно.

Зашуршал разворачиваемый пластик, и прозектор, которому на своём веку приходилось вспарывать и киноактрис, и банкиров, и членов политбюро, скучным голосом произнёс:

– На экспертизе представлен труп мужчины средних лет с явными признаками окоченения. Одна из частей тела, а именно голова, отсутствует. Других видимых повреждений на теле не имеется, – он закряхтел, ворочая мертвеца. – Следов гниения и трупных пятен не обнаружено. Каких-либо особых примет тоже… Ну, приступим с божьей помощью.

Лязгнул металл, что-то неприятно затрещало, будто у пиджака отпарывали подкладку, а потом жутко хрустнула перерубаемая кость. Людочка вздрогнула. Кондаков почесался.

– Я, если вы заметили, без ассистента вкалываю, – сказал медэксперт. – Ваш начальник попросил, чтоб лишних глаз не было. Дело, говорит, чересчур деликатное… Помог бы кто-нибудь из вас.

– Это мы запросто, – кивнул Кондаков. – Я пока за коньяком схожу, а девушка поможет.

– Предатель! – прошипела ему в спину Людочка, но с места не сдвинулась.

Минут десять спустя эксперт окончательно потерял терпение.

– Ну хоть кто-нибудь мне, в конце концов, пособит! – воскликнул он, орудуя огромным инструментом, похожим на сапёрные ножницы. – По крайней мере, за ноги его подержите.

– Да-да, сейчас. – Людочка вцепилась в скамью, на которой сидела, словно в борт спасательной шлюпки. – Скажите, а как вы эту профессию выбрали? По призванию или случайно?

– Конечно, по призванию, – с готовностью ответил медэксперт. – Я с детства всяких живых тварей любил изучать. Особенно их внутреннее устройство. Начал с жуков. Потом перешёл на лягушек. Дальше – больше. Птички, котята… Меня мальчишки так и звали – Живодёр. В деревне помогал деду свиней колоть. Там и свежую кровь пристрастился пить. Чтобы прямо из раны. Раз, правда, чуть стельную корову в запале не зарезал. После этого дед меня за версту к своей усадьбе не подпускал. Тогда я кротами занялся. Масштаб, конечно, не тот, но что поделаешь, если душа просит! Шкурки кротовые в заготконтору сдавал. Деньги кое-какие появились. Я эти шкурки, между прочим, научился зубами сдирать. Раз – и готово!

– Зачем вы это рассказываете? – спросила Людочка деревянным голосом. – Хотите, чтобы мне стало дурно?

– Вы спросили, я ответил, – медэксперт пожал плечами. – Не хотите слушать, тогда помогайте.

– Нет-нет! Лучше я послушаю… Кого вы потом выпотрошили? Братишек? Или маму с папой?

– До этого, слава богу, не дошло. Хотя со временем я и в самом деле стал на людей заглядываться. Вот бы, думаю, эту девочку разрезать! Что у неё там пониже пупка? Прямо руки чешутся. Наверное, бедой бы всё кончилось, но родители поняли моё состояние. Я ведь из ихней породы. Мать прокурор, а отец директор мясокомбината. Прежде, говорят, исполнителем в НКВД служил. Те ещё кровопийцы. Одним словом, устроили они меня в медицинский институт. На хирургическое отделение. Уж и не знаю, во что им это обошлось. В школе-то я неважно учился. Не до наук, сама понимаешь, было. Но в институте, как ни странно, дела пошли. Практические занятия у нас в морге проводились. Я как туда первый раз зашёл, сразу понял – это моё! Пока ребята косточки от тканей очищали, а девки нашатырь нюхали, я цельный труп в скелет превращал.

– Но вы ведь на хирурга учились, а не на патологоанатома, – сказала Людочка, старательно отводя взгляд от своего собеседника.

– Карьера хирурга у меня не сложилась, – признался медэксперт. – От него ведь что требуется? Отрезал лишнее и зашивай. А мне дальше залезть охота… Вот так и прибило меня к этому делу.

– Я рада за вас. В наше время редко встретишь счастливого человека… А свежую кровь больше не пьёте?

– Где же её здесь возьмёшь… – в голосе медэксперта прозвучала глубоко скрытая тоска. – Желудок вскрывать?

Этот вопрос поверг Людочку в тихий ужас, но своевременно вернувшийся Кондаков выручил напарницу.

– Обязательно вскрывать, – изрёк он, держа за спиной коньячную бутылку, сделанную в виде сабли. – Содержимое желудка иногда может стать решающей уликой. Помню, однажды я оказался в аналогичной ситуации. Нужно было определить личность неопознанного трупа, обнаруженного в придорожной канаве. В его желудке оказалась непереваренная пища, представлявшая собой стандартный завтрак авиапассажира, съеденный примерно за два часа до смерти. Сразу стало ясно, где искать концы.

– Неужели его убила стюардесса? – содрогнулась Людочка.

– При чём здесь стюардесса? – лицо Кондакова, и без того чуждое симметрии, скривилось от недоумения. – Пассажира задушил таксист, позарившийся на его багаж. Тогда одна импортная магнитола две штуки стоила.

– Две штуки баксов? – удивилась Людочка.

– Каких ещё баксов! Наших советских рублей. За баксы к стенке ставили.

Тут их прервал медэксперт:

– К сожалению, ничем вас порадовать не могу, – сообщил он. – Если в желудке что-то и осталось, то никакой анализ уже не поможет. Остальное в кишечнике. Если других предложений нет, я буду зашивать тело.

– Зашивай, дорогой. Вот твой гонорар. – Кондаков, словно наёмный убийца, выхватил из-за спины свою стеклянную саблю.

– «Багратион»? – медэксперт мельком глянул на подношение. – Ладно, сойдёт… Бутерброды у меня в портфеле, а стаканы попросите в соседнем зале, где трупы обмывают.

– Я не пью, – решительно отмежевался Кондаков. – Не хочу на твой стол раньше срока попасть.

– А мадемуазель? – медэксперт накладывал стежки даже не глядя, словно опытная швея.

– Я беременна! – Людочка обхватила живот обеими руками. – Мне нельзя.

– Причина уважительная, – согласился прозектор. – Говорю вам как медик. Только беременным сюда ходить не полагается. Ребёнок садистом вырастет.

– Не беда, – дерзко ответила Людочка. – Я его тогда вам в обучение отдам. Пусть с котят и птичек начинает. Всё же лучше, чем живых людей потрошить.

– Она истеричка? – продолжая работать иголкой, поинтересовался медэксперт.

– Сейчас все барышни истерички, – примирительным тоном ответил Кондаков. – Особенно беременные.

– Он маньяк? – не осталась в долгу Людочка.

– Все трупорезы маньяки. – Кондаков не собирался грешить против истины. – Разве нормальный человек за такую работу возьмётся?

– Спасибо за комплименты, но я своё дело уже закончил, – медэксперт сорвал с себя клеёнчатый фартук, сплошь забрызганный кровью, – хотя нитки ещё остались. Если у кого в организме что-нибудь прохудилось, могу заштопать.

– Носки себе заштопайте, – огрызнулась Людочка, уже успевшая более-менее овладеть собой. – У меня тут заготовлен небольшой вопросник. Попрошу ответить по каждому пункту.

– С превеликим удовольствием. – Медэксперт откупорил стеклянную саблю и хлебнул прямо из горлышка.

– Пункт первый. – Людочка заглянула в список, который сама и составила, используя всю доступную юридическую литературу. – Каков возраст убитого?

– Около пятидесяти лет, – ответил медэксперт.

– Каковы причины, повлекшие за собой смерть?

– Обезглавливание.

– Каким способом оно могло быть осуществлено?

– Холодное, а также ручное огнестрельное оружие исключается. Транспортная травма тоже. Здесь собраны соскобы с мягких тканей шеи, – медэксперт продемонстрировал маленький пластиковый пакет, в котором находилось что-то похожее на мясной фарш. – По-моему, они содержат частички металла и взрывчатого вещества.

– Наступил головой на противотанковую мину, – прокомментировал Кондаков.

Людочка тем временем продолжала читать свой вопросник:

– Нет ли во внутренних органах убитого каких-либо серьёзных паталогий?

– Внутренние органы в норме, причём их состояние указывает на то, что покойник при жизни не курил и не слишком злоупотреблял спиртным.

– Как давно наступила смерть?

– Примерно за сутки до поступления в морг. Я имею в виду не тот, где мы сейчас находимся, а городской, так сказать, общедоступный, куда несчастный случай или объективные законы энтропии когда-нибудь приведут и нас с вами.

– Необязательно, – возразил Кондаков. – Мне здесь больше нравится. Сейчас я узнаю минимальные расценки и начну копить денежки.

– А я вообще собираюсь жить вечно, – добавила Людочка и тут же, спохватившись, перешла на официальный тон. – Нет ли на теле убитого каких-либо признаков, позволяющих определить род его занятий? Имеются в виду мозоли, пигментация отдельных участков кожи, потёртости и так далее.

– Таких признаков нет, но можно со всей уверенностью утверждать, что физическим трудом он не занимался. Хотя поддерживал себя в хорошей форме.

– Кругом одни спортсмены! – не без иронии заметил Кондаков. – Пора бы и мне заняться чем-нибудь необременительным, вроде домино или шашек.

– Пётр Фомич, это не смешно! – взмолилась Людочка. – Если вы ничего не делаете, то хотя бы другим не мешайте.

– Молчу, молчу, молчу! – Кондаков приложил палец к губам.

– Давно бы так, – немного приструнив неугомонного старика, Людочка задала последний вопрос: – Хотите ли вы сделать какие-нибудь дополнения?

– Хочу, – сказал медэксперт, для которого коньяк был то же самое, что для других кефир. – Незадолго до смерти убитого его кожа приобрела загар. Искусственный или естественный, сказать не могу.

– Что значит незадолго? – хором поинтересовались Кондаков и Людочка.

– Недели за две… Ещё вот что. Когда я попытался взять соскобы из-под ногтей, материала для таковых не оказалось. Судя по всему, при жизни он регулярно посещал маникюрный кабинет.

– А часы он при жизни носил? – вдруг ни с того ни с сего осведомился Кондаков.

– Похоже на то, – медэксперт покосился на труп.

– На какой руке?

– На правой.

– Теперь поняла? – Кондаков похлопал себя по правому запястью. – Тот, о ком мы печёмся, часы тоже здесь носит.

– Вернее, носил… – поправила Людочка.

– Но вот, собственно говоря, и всё, – медэксперт стал собирать свои инструменты в объёмистый баул. – Чем смог, тем и помог.

– Спасибо и на этом. – Людочка выключила диктофон, который последние полчаса не выпускала из рук. – Я побегу к себе на работу. Возможно, ещё успею сдать образцы на анализ. Рада была познакомиться! Жаль только, что я надолго лишилась аппетита.

– А вы на кисленькое переключитесь, – посоветовал медэксперт. – На капусточку, огурчики, виноград… Аппетит обмануть проще, чем совесть.

– Вам лучше знать. До свидания. – Людочка исчезла так быстро, будто за ней гнался оживший мертвец, естественно, безголовый.

Кондаков, наоборот, никуда не спешил. Он собирался совершить ознакомительную экскурсию по так приглянувшемуся ему «Чёрному цветку». Гидом согласился быть медэксперт, у которого в запасе оставалось ещё полбутылки коньяка, названного благодарными потомками в честь генерала от инфантерии Багратиона, употреблявшего исключительно шампанское, и то в весьма умеренных дозах.

Глава 4

Невеста сатаны

Как и было заранее оговорено, в следующий раз опергруппа собралась не под крышей особого отдела, а на квартире Кондакова – Людочке не хотелось мелькать перед глазами бывших сослуживцев, да и Ваня Коршун старательно избегал присутственных мест.

Холостяцкая квартира, загромождённая старыми вещами и запущенная, чем-то очень напоминала своего хозяина, а именно – богатым на события прошлым и неясными перспективами на будущее. Удивляло и количество пустых бутылок, для непьющего человека совершенно невероятное. Цимбаларь даже высказал предположение, что после работы Кондаков собирает их по всей округе.

Сначала стали чаёвничать, и Людочка, задумчиво помешивая ложечкой в чашке, сказала:

– А я вчера вечером президента по телевизору видела. Такой же, как и всегда.

– Я бы даже сказал, лучше прежнего, – добавил Цимбаларь. – Как будто лет десять сбросил.

– Если его подменили, это и без наших расследований скоро выяснится, – глубокомысленно изрёк Кондаков. – Дела сами за себя скажут.

– Например? – поинтересовался Ваня Коршун, взобравшийся на стул с ногами.

– Например, провозгласит Россию пятьдесят первым штатом Америки.

– Или реставрирует советскую власть, – в тон Кондакову ввернул Цимбаларь. – А чай у тебя, Пётр Фомич, какой-то странный, чтобы не сказать больше.

– К нему привыкнуть надо. Он на почках осины и эвкалиптовых листьях настоян, – объяснил хозяин квартиры. – Для мужчин весьма пользительно.

– Зачем же мне его пить? – Людочка отодвинула чашку.

– Для ребёночка, – ответил Кондаков. – Пусть богатырём растёт.

– Вы что, сговорились? Я, между прочим, благодаря вашим разговорам уже начинаю ощущать толчки плода.

– Пора бы, – обронил Ваня Коршун. – Тридцать две недели срок немалый.

– Ты береги себя, – сказал Цимбаларь. – Как-никак, первые роды. Всё может случиться.

– Ещё слово, и я разревусь. – Людочка уткнулась лицом в ладони.

После этого приступили к делу. Квартира Кондакова была хороша ещё и тем, что здесь можно было не убирать со стола.

Первым о своих успехах (вернее, об отсутствии таковых) доложил Цимбаларь. Резюме его было таково:

– Клиент явно не из местных, что затрудняет расследование. Его в тот подвал могли откуда угодно доставить. Поголовный опрос населения, скорее всего, ничего не даст. Но зато я так напугал территориалов, что они теперь землю будут носом рыть… А вещички покойника попрошу отправить на товароведческую экспертизу.

Затем слово взял Кондаков, изложивший результаты вскрытия со своей собственной точки зрения. В заключение он сказал:

– Как видите, зацепок никаких. Предъявить для опознания нечего. Часы на правой руке – это тоже не доказательство. Сейчас их треть населения подобным образом носит… Ты, Лопаткина, анализы соскобов успела получить?

– Успела. Кстати, можете звать меня Людмилой Савельевной. Анализы готовы, хотя экспертам из-за них пришлось задержаться до десяти часов вечера. Еле уговорила… Выводы, прямо скажем, неутешительные. Металл, микроосколки которого обнаружены в биологических образцах, не имеет аналогов в картотеке взрывотехнической лаборатории. Мины с такими оболочками не производятся ни у нас, ни в странах Североатлантического союза, ни в Китае.

– Да это, скорее всего, самоделка какая-нибудь, – заявил Цимбаларь. – Кусок газовой трубы или чугунная гусятница.

– А вот и нет! – возразила Людочка. – В этом металле содержится столько редкоземельных металлов, что один его грамм стоил бы раз в пять дороже золота. То же самое касается и взрывчатки. Это многокомпонентное бризантное вещество неизвестного типа. Кстати, чрезвычайно эффективное. Когда дело шло к концу, эксперты поглядывали на меня так, словно я принесла на анализ осколки философского камня. Дальнейшей экспертизой займётся взрывотехническая лаборатория Министерства обороны.

– Всё это мне очень не нравится, – с расстановкой сказал Кондаков. – Против нас работают какие-то доселе неведомые, но, похоже, весьма могущественные силы.

– Вернее, это мы работаем против них, – поправил его Цимбаларь.

– Тем более… Эх, надо было вовремя уходить на пенсию! И почему мне всегда не везёт?

– Это, Пётр Фомич, вопрос сугубо риторический, – сказал Ваня Коршун. – Типа, ах, зачем я на свет появился… А теперь, когда все высказались, пора бы выслушать и меня.

– Ой, Ванечка, прости! Как-то мы совсем заболтались. Рассказывай, пожалуйста.

Все умолкли, выжидающе уставившись на лилипута.

– Весь вчерашний день и половину ночи я убил на то, чтобы войти в доверие к тамошней маргинальной молодёжи, – начал Ваня, прихлёбывая целительный чай. – Пришлось и травкой угоститься, и самому угощение выставить. Интересная, конечно, публика. Одна малявка в меня просто влюбилась. Я бы её, честное слово, удочерил, если бы она на игле не сидела.

– Ничего страшного, – сказал Цимбаларь. – Сейчас это поправимо. Курс лечения – тридцать тысяч баксов.

– Всего-то? Да за такую сумму я лучше бригаду снайперов найму, которые всех наркодилеров в округе перещёлкают… А теперь слушайте, что я выяснил. Те школьники-прогульщики, которые первыми обнаружили труп, к убийству совершенно непричастны, хотя некоторые подозрения у меня сначала имелись. И не раздевали они мертвеца. Ребята оттуда сами, как ошалелые, убежали. Напугал их не труп, а тот, кто возле него находился. Вернее, было там сразу несколько человек, но они рассмотрели только одного.

– Вот так новость! – воскликнул Цимбаларь. – Почему они об этом милиции не рассказали? Или, на худой конец, родителям?

– Сейчас узнаете… В подвал пацаны проникли не через дверь, а через котельную. Там дырка имеется замаскированная, про которую взрослые не догадываются. Заслышав подозрительный шум, ребята решили, что кто-то здесь занимается любовью, и стали потихоньку подкрадываться. Ну и, естественно, нарвались. Какой-то тип застал их врасплох, сначала слегка отдубасил, а потом велел забыть всё, что они в подвале видели. И для острастки ткнул носом в мертвеца. Это, мол, и с вами будет, если проболтаетесь. Такой урок ребятам до конца жизни не забыть. Вот почему они молчали, как партизаны, а про труп в подвале только через день сообщили.

– Хорошо хоть, что их самих не убили, – вздохнула Людочка.

– Через день, говоришь, сообщили… – задумался Кондаков. – Значит, мертвеца в подвал ещё тёпленьким доставили.

– А как тот человек выглядел? – поинтересовался Цимбаларь. – Они его приметы запомнили?

– Смутно. Но дружно утверждают, что этот типчик был из бандитской среды. И разговорчик соответствующий, и все пальцы в наколках. Голова бритая, лоб низкий, лицо обыкновенное, хотя, как они заявили, очень страшное.

– Хороши приметы! – помрачнел Цимбаларь. – Надо этих ребят в оборот взять. Пусть фоторобот составят. А память я им освежу, не сомневайтесь.

– Вот это я бы не советовал, – в голосе Вани появилось что-то зловещее. – Со своей клиентурой я привык разбираться сам и в указчиках не нуждаюсь. Сверх того, что я узнал, не выведает даже детектор лжи. Незачем ребятишек зря беспокоить. Они и так страха натерпелись. А того бритоголового мы по другим приметам разыщем. Все его наколочки мне ребята здесь изобразили. За достоверность ручаются.

Ваня протянул вперёд правую руку, которую до этого держал под столом, и все увидели, что его пальцы и тыльная сторона ладони покрыты мелкими рисунками, сделанными обыкновенной шариковой ручкой.

Установилась напряжённая тишина, нарушаемая только сопением Кондакова да жужжанием недавно ожившей мухи.

– Сейчас этой блатной романтикой кто только не увлекается, – сказал Цимбаларь, но, присмотревшись повнимательней, добавил: – Хотя тут, похоже, всё сделано по понятиям.

– Вроде того, – нацепив на нос очки, подтвердил Кондаков. – Фраер на себя такой багаж не возьмёт. Ему не то что в зоне, а в любой забегаловке руки по самое не могу оторвут.

– Богатая биография была у человека, – присвистнул Цимбаларь. – Вот эта змея, обвивающая меч, означает, что он был осуждён по бывшей сто второй статье. Убийца, значит.

– А череп на фоне решётки есть знак того, что владелец татуировки сидел в крытке, – сообщил Кондаков.

– Такой знак обычно подтверждается ещё погоном на плече, – добавил Цимбаларь. – На безымянном пальце тоже серьёзная наколочка. Крест в ромбе – признак отрицалы.

– Или авторитета зоны… А вот что такое крест со звёздочкой, даже я не знаю. Не просветишь?

– Был в дисбате, – объяснил Цимбаларь. – Ты лучше подскажи, что может означать косой крест в овале?

– Возможно, побег, – предположил Кондаков.

– Нет, побеги иначе рисуются… Ну да ладно, что там ещё имеется? У тебя ведь, в отличие от нас, четыре глаза…

– Пять крестиков на костяшках пальцев – пять ходок в зону. А вот эти буковки на крайних фалангах – имя или кличка… То ли Гоша, то ли Гога… не разобрать.

– И без того информации предостаточно. – Цимбаларь заметно повеселел. – Нам нужно искать человека по имени Гога или Гоша, загоравшего одно время в дисбате, впоследствии осуждённого за убийство, отбывавшего срок в тюрьме особого режима, в местах заключения ставшего авторитетом, а всего имеющего пять судимостей. Жаль, что вдобавок ко всему он не указал год своего рождения.

– Возможно, год рождения был выколот на левой руке, – сказал Ваня. – Левую руку ребята не разглядели. Говорят, она была в перчатке.

– Почему в перчатке? – насторожился Цимбаларь. – Ведь в ту пору уже тепло было. А может, этот фантомас бритоголовый левую руку вот так держал? – он неестественно вывернул локоть.

– Не в курсе… Но орудовал он только одной правой рукой, это ребята хорошо запомнили.

– Да знаю я этого чёрта безрогого! – воскликнул Цимбаларь. – Никакой он не Гоша и не Гога, а Гоба. Сергей Гобашвили! И на мизинчике у него не косой крест, как нам показалось, а скрещённые кинжалы – отличительный знак бандита кавказской национальности.

– Но ведь ребята говорили, что лицо у него было самое обыкновенное, – засомневался Ваня. – Грузина со славянином они бы не спутали.

– Да он такой же грузин, как я швед, – отозвался Цимбаларь. – Родился и вырос в Сызрани. Служил действительно на Кавказе. Там и с преступным миром связался. Левую руку потерял во время неудачного налёта на банк. Сейчас у него протез.

– Если тебе всё известно, то какие могут быть разговоры! Выясним через паспортный стол адрес этого Гобашвили и поехали его брать, – предложил Кондаков.

– Не так всё просто. В розыске он. Уже с год. Бежал с этапа, убив своего соседа по вагонзаку и тяжело ранив двух конвоиров. И это, заметь, с одной рукой.

– Да, зверь серьёзный, – задумался Кондаков. – Но всё же уголовник Гобашвили как-то не вяжется с миной, сделанной из никому не известного вещества.

– Вот мы про эту связь у него и спросим! Ребятишки нас на Гобу вывели, а Гоба ещё на кого-нибудь укажет. В этом наша работа и заключается – упорно тянуть ниточку.

– Нужную ниточку! А не первую попавшуюся…

Как бы подводя итоги, Цимбаларь сказал:

– Сейчас мы все разбежимся. Мы с Петром Фомичём будем искать Гобашвили по своим каналам, Ваня – по своим. Людочка должна собрать информацию обо всех обезглавленных трупах лет за пять. А ещё лучше – за десять. Связью пользоваться как можно меньше. Не исключено, что кто-нибудь уже следит за нами. Не зря ведь Горемыкин удрал в Непал.

– Сейчас он, наверное, поддерживает с нами телепатический контакт, – сказала Людочка.

– Это сколько угодно! – махнул рукой Кондаков. – От телепатических контактов детей не бывает.

– Религиозные каноны утверждают обратное, – заметил Ваня. – Неужели ты собираешься оспорить факт непорочного зачатия?

– Разговор опять пошёл по накатанной колее, – зловещим голосом произнесла Людочка и вооружилась столовым ножом. – Предупреждаю, я за себя не отвечаю.

– Ох, извини, – стал оправдываться Ванечка. – Я совсем не тебя имел в виду. Но если придерживаться истины, вчера имел место факт благовещения. И роль архангела Гавриила досталась полковнику Горемыкину…

Уже в прихожей Людочка спросила Цимбаларя:

– Ты, как я понимаю, в татуировках разбираешься?

– Более или менее. Но до Петра Фомича мне ещё далеко. Он в этом деле настоящий профессор.

– А что такое? – навострил уши Кондаков.

– Поинтересоваться хочу, – смущенно улыбнулась Людочка. – Я с подружками однажды загорала на нудистском пляже и видела там мужчину, у которого на ягодицах были изображены дверные ручки. Что бы это значило?

– То же самое, что рельсы со шпалами на женском лобке, – без запинки ответил ветеран правоохранительных органов. – Иначе говоря, предложение заходить и заезжать. На соответствующем транспорте, естественно…

Двое суток напряжённой работы ровным счётом ничего не дали. А если пользоваться терминологией Кондакова, пошли коню под хвост.

Сергей Гобашвили был неуловим, как пресловутый снежный человек, с той лишь разницей, что скрывался он не в безлюдных снежных горах, а в крупнейшем мегаполисе Европы. Многие о нём знали, кое-кому случалось его видеть, кто-то от него пострадал, но всё это были лишь пустые разговоры, лишённые какой-либо конкретики.

Гоба жил поборами с мелких нелегальных и полулегальных деляг – сутенёров, валютчиков, катал, попрошаек, щипачей, хозяев подпольных пошивочных цехов и торговцев контрафактным товаром. Само собой, что для этой публики он являлся меньшим злом, чем государевы слуги, и надеяться на их сотрудничество не приходилось.

Сам Гоба до сбора мзды никогда не опускался, поручив это канительное и небезопасное дело рядовым бойцам своей небольшой, но сплочённой бригады.

Достоверно было известно немногое. По городу Гоба разъезжал на черном «Мерседесе» с фальшивыми номерами, хотя, дабы запутать следы, не чурался и услуг такси. Ресторанов и других общественных мест избегал, никогда не ночевал в одном и том же месте два раза подряд, не брал пищу из чужих рук и вообще старался не подпускать к себе незнакомых людей ближе чем на двадцать шагов.

К его бригаде не было подхода ни у территориалов, ни у управления по борьбе с организованной преступностью, ни у других криминальных авторитетов. Даже в среде бандитов он держался одиноким волком.

Конечно, можно было оставить засаду возле какой-нибудь торговой точки, платившей Гобе дань, но, во-первых, ждать пришлось бы неопределённо долго, а во-вторых, задержанные шестёрки вряд ли согласятся сдать своего главаря. Все знали, что от мести Гобы нельзя было укрыться даже в зоне.

Ваня, вновь влившийся в компанию малолетних бродяжек и скитавшийся вместе с ними по вокзалам, рынкам, притонам и ночлежкам, выяснил границы территории, подконтрольной Гобе, и даже видел однажды, как он садился в «Мерседес» с тонированными стёклами, но реальными результатами похвастаться не мог, что для такого опытного сыщика было равносильно личному оскорблению.

На третий день поисков Цимбаларь, осунувшийся от бессонницы, сказал:

– Негоже горе гоняться за Магомедом, тем более одноруким. Пусть он сам придёт на поклон к ней.

Кондаков, слабеющие силы которого не мог поддерживать даже его знаменитый чай с осиновыми почками, в ответ на эти слова буркнул:

– Придёт, если гора будет сложена из денежных купюр.

– Ничего, даже матёрый зверь время от времени наведывается к своему логову.

– В том-то и беда, что у Гобашвили такого логова нет. Он не просто зверь, а зверь-шатун.

– Значит, нам придётся это логово для него устроить. Самим устроить, понимаешь?

– Кто же тебя поймёт, если ты третьи сутки трезвый!

План Цимбаларя заключался в следующем.

В Сызрани у Сергея Гобашвили осталась младшая сестра, с которой он не виделся уже лет пятнадцать. Сейчас она была примерно ровесницей Людочки Лопаткиной.

В родные края Гоба соваться не смел, поскольку каждый постовой имел там его фотку, а за домом отца велось постоянное наблюдение, вплоть до прослушивания телефонных разговоров. Рецидивист, имеющий на своём счету не менее десятка загубленных жизней, – это ведь не ширмач, сбежавший из обезьянника. Здесь нужен глаз да глаз.

Однако, как любой живой человек, тем более наделённый толикой южной крови, Гоба не был лишён родственных чувств, на чём и собирался сыграть Цимбаларь.

В его изложении вся затея выглядела примерно так:

– Представь себе, что на территории, где пасётся Гоба, вдруг откроется некое увеселительное заведение, хозяйка которого называет себя Таней Гобашвили из Сызрани. Как он поступит?

– А его сестру действительно зовут Таня? – осведомился Кондаков.

– Не знаю, но можно уточнить. Ты лучше ответь на мой вопрос.

– Заинтересуется, конечно. Но сам туда не полезет. Сначала для проверки пошлёт какого-нибудь холопа. Устроит слежку. Наведёт справки.

– Вот и я так думаю. Значит, удача целиком зависит от нас. Если приманка будет безупречная, волк обязательно заглотит её.

Следующий разговор на эту тему состоялся уже в присутствии Людочки (Ваню Коршуна решили пока не отвлекать).

Красочно расписав свой план, Цимбаларь дополнил его фразой, уже и без того витавшей в воздухе:

– Сама понимаешь, что роль сестры Гобашвили придётся сыграть тебе.

– Вот оно как… – судя по интонации, Людочка окончательно разочаровалась в людях. – Сначала обрюхатили меня явочным порядком, а теперь собираетесь использовать вместо наживки?

– Признаться, от офицера милиции я таких слов не ожидал, – нахмурился Цимбаларь.

– А разве я отказываюсь? – Людочка манерно поджала губки. – Я просто констатирую факты. И чем же, интересно, будет заниматься эта лжесестра? Надеюсь, не содержанием борделя?

– Над этим надо подумать сообща.

После недолгих, но бурных дебатов сошлись на том, что открывать магазин накладно, биллиардную или кегельбан хлопотно, а салон интимных услуг как-то неприлично, ведь Людочка будет не только его хозяйкой, но и единственной сотрудницей. Тут и до греха недолго. Самым оптимальным вариантом выглядело заведение под вывеской «Гадание. Спиритизм. Магия», которое Людочке однажды довелось посетить. О причине своего визита туда она, правда, предпочла умолчать.

Такое решение обещало некоторые преимущества. Во-первых, гадалка всегда работает в одиночестве. Во-вторых, полумрак и экзотические наряды, принятые в этой среде, делают её внешность малоразличимой. Да и расходы предвиделись минимальные. Все необходимые атрибуты, как то: карты, свечи, черепа, магические шары и вертящиеся столы – имелись в хранилище вещдоков особого отдела, а само заведение можно было разместить в любой незасвеченной конспиративной квартире.

– Условие одно, – сказал Цимбаларь. – Всё должно быть предельно достоверно – разрешения, согласования, регистрация, лицензия. Диплом бакалавра оккультных наук мы сделаем сами. Они и без того все фальшивые. Знавал я одного гумозника, якобы закончившего Оксфордскую академию экстрасенсов. Так он дальше Вязьмы никогда в жизни не выезжал… Тебе, Пётр Фомич поручаются организационные вопросы, а я займусь профессиональным обучением лейтенанта Лопаткиной. Чёрная магия и карты Таро – моя стихия. Сей талант передался мне от бабки, заживо сожжённой за колдовство на базарной площади Бердичева.

– Ты, Саша, принадлежишь к категории людей, которые при переноске рояля хватаются за стульчик, – глубокомысленно заметил Кондаков.

– От каждого по способности, – парировал Цимбаларь. – А кроме того, я знаю, что ты далёк от чародейства. Безнадёжно далёк…

К полуночи выяснилось, что из Людочки проще сделать воздушного гимнаста, чем квалифицированную гадалку.

Девушка по натуре своей просто не умела притворяться и обманывать, а без этих замечательных качеств про белую и чёрную магию можно было забыть.

Всей тщательно продуманной операции грозил неминуемый крах, тем более что в утренние газеты и на «Авторадио» уже поступила реклама, восхваляющая дипломированную чародейку Софию (таково было подлинное имя сызранской сестрёнки) Гобашвили, владеющую тайнами прошлого, настоящего и будущего, плата умеренная, конфиденциальность гарантируется, одиноким женщинам скидка.

– На сегодня шабаш, – промолвил вконец измотанный Цимбаларь. – Утро вечера мудренее. А сейчас мне нужно выспаться.

В бюро пропусков следственного изолятора Цимбаларь заявился одним из первых и после недолгих уговоров и подношения, состоявшего из блока сигарет, получил право на посещение тюремной больнички, куда накануне был переведён бывший Верховный Маг Храма Огня и Силы, в миру Григорий Григорьевич Стелькин.

Узнав эту печальную новость, Цимбаларь первым делом подумал о своей пуле, хотя и малокалиберной, но всё равно кусачей, однако скоро выяснилось, что у Стелькина внезапно обострились все хвори, которые до поры до времени он довольно успешно глушил алкоголем и наркотиками. Недаром, наверное, говорят, что любую более-менее исправно действующую систему нельзя выводить из равновесия даже с благой целью.

Стелькин обрадовался Цимбаларю, как отцу родному, поскольку для него это был единственный шанс получить с воли хоть какую-нибудь дурь.

– Спасай, начальник, – сразу захныкал он. – Загибаюсь, как пёс подзаборный. Организм дозы требует.

– А крови змеиной не хочешь? – поинтересовался Цимбаларь. – Или с молоденькой девочкой побаловаться?

– Изгаляешься? Ещё пару дней такой жизни, и со мной будут черти на том свете баловаться. Имей совесть, начальник. Я ведь сюда по твоей милости попал.

– Попал ты сюда по милости своих необузданных пороков. Жил ради собственного удовольствия, невинных людей губил, а сейчас пришла пора расплачиваться. И я тебе, запомни, не поп, не благодетель и не армия спасения.

– А зачем ты тогда вообще пришёл? Покуражиться? Я ведь уже всё, что знал, как на духу выложил!

– Выходит, не всё. Фамилия мне одна нужна. Желательно вместе с адреском.

– Клянусь, не знаю я этих пауков стебанутых! Никого из них даже в глаза не видел! Они со мной только по телефону базарили. – Стелькин почему-то решил, что Цимбаларь интересуется истинными вдохновителями Храма, до сих пор остававшимися на свободе.

– Мне не паханы твои нужны, чтоб им пусто было, а деваха, которая под Великую Жрицу косила, – пояснил Цимбаларь.

– Зачем она тебе? – лисья физиономия Стелькина приняла выжидательное выражение. – Замести хочешь?

– Да нет, такой товар жалко в киче гноить. Пусть подышит вольным воздухом. Просто она мне в душу запала. Классная шмара.

– А то! Других не держим, – кислое выражение, казалось бы навечно приставшее к лицу Стелькина, сменилось довольной ухмылкой.

– Ну так как же? – напомнил Цимбаларь. – Сговоримся?

– Сговоримся, если ты упросишь доктора мне укольчик ширнуть.

– Сие не в моей власти. Но чек кокса я ради такого случая заначил. – Цимбаларь продемонстрировал плотно свернутый бумажный фантик.

– Одного чека при моём нынешнем состоянии до вечера не хватит, – разочарованно скривился Стелькин.

– Ну как хочешь. – Цимбаларь сделал вид, что собирается убрать фантик в карман.

– Постой, постой! – всполошился Стелькин. – Что за шутки, начальник? Фамилию этой кошки я точно не знаю, а зовут её как первую космонавтку – Валентина. Днём её можно найти в секс-шопе на улице Трудовой.

– Неужели она там собой торгует? – делано удивился Цимбаларь.

– Не-а, – опять ухмыльнулся Стелькин. – Искусственными елдаками да надувными дрючками. Ходовой товар по нашим временам. А теперь гони бакшиш, начальник, – глаза Стелькина алчно сверкнули, как у кота, приметившего неосторожную птичку.

– Ладно, бери. – Цимбаларь царственным жестом протянул ему фантик. – Заработал.

Дрожащими пальцами Стелькин развернул бумажку и оцепенел, увидев в ней розовую конфетку.

– Это что? – как бы не веря собственным глазам, пробормотал он.

– «Дюшес», – охотно пояснил Цимбаларь. – Очень вкусная вещь. Сосать приятно. И рот освежает.

– А…а…а… – похоже было, что у Стелькина отнялась речь.

– А про это забудь! – наставительным тоном произнёс Цимбаларь. – Там, куда ты попадёшь, дури нет и в помине. Это я тебе гарантирую. Так что заранее привыкай к здоровому образу жизни.

– Обманул… – изменившимся голосом просипел Стелькин. – На понт взял… Лишенца обидел… Ну ничего, Валька тебе за меня отомстит! Попомнишь мои слова! Ты ещё не знаешь, ментяра, с кем связался!

– Не каркай, убогий. – Цимбаларь встал. – Береги силы… А бабой меня пугать не надо. Не выросли ещё у них те зубы, которыми меня можно загрызть.

Задержавшись у столика дежурного врача, он сказал:

– Ломка у Стелькина. Сделайте что-нибудь.

Врач, у которого из-под белого халата выглядывала форма, равнодушно ответил:

– Максимум, что я могу сделать, это привязать его к койке. Вы же прекрасно знаете наши возможности.

– Ну хоть стаканчик спирта ему дайте. Я потом коньяком верну.

На счету была каждая минута, и, едва покинув изолятор, Цимбаларь сразу отправился на поиски секс-шопа, в котором бывшая Великая Жрица сбывала ротозеям и извращенцам товар отнюдь не первой необходимости. Задача ему предстояла не из лёгких, поскольку за последнее время этих заведений расплодилось столько, что в некоторых районах их было больше, чем булочных.

К счастью, на улице Трудовой, бесконечной и унылой, как срок, грозивший Стелькину, имелся всего один секс-шоп, скромно называвшийся «Дары Венеры» (наверное, по аналогии с расположенными напротив «Дарами природы»).

В отличие от близлежащих галантерейных лавок, заманивавших клиентов фальшивой роскошью витрин, на всех его окнах были приспущены жалюзи – то ли деликатный товар боялся солнечного света, то ли владельцы не хотели лишний раз дразнить прохожих, подавляющее большинство которых составляли пенсионеры.

– Мне бы Валю увидеть. – Цимбаларь обратился к охраннику, покуривавшему на крылечке.

– А там, кроме неё, других живых баб и нет, – флегматично ответил тот. – Одни только дуры резиновые.

Это несколько упрощало дело. Отправляясь сюда, Цимбаларь специально нацепил чёрные очки и заложил под верхнюю губу комок жвачки, но не потому, что опасался каких-либо осложнений, а просто не хотел, чтобы его узнали первым.

Маленький магазинчик был переполнен такими вещицами, на которые нормальному человеку, тем более воспитаннику комсомола, и смотреть-то не хотелось. А кроме того, назначение большинства из них Цимбаларь даже представить себе не мог, как это бывает, когда дремучий провинциал попадает вдруг в пятизвёздочный отель, напичканный всякими новомодными штучками.

Взгляд невольно задержался на более или менее знакомых предметах – на морковного цвета фаллосах, чьи размеры вызывали чувство неполноценности даже у самых любвеобильных мужчин, на чёрных кружевных лифчиках, у которых имелось всё, что положено, кроме чашечек, на примерно таких же трусиках, зиявших дырами в самых интимных местах, и на разнообразных плётках, тоже чёрных.

У стены шеренгой стояли надувные монстры обоего пола, причём самым дорогим из них был мужской манекен, так сказать, двойного назначения.

Вдоль этого строя, словно командир на плацу, прохаживалась гладко причёсанная сероглазая девушка, одетая в строгий английский костюм цвета маренго. Среди всего этого разнузданного великолепия она выглядела как монашка, сбившаяся с пути истинного. В этом, по-видимому, была какая-то особая фишка.

Несмотря на профессиональную зрительную память, Цимбаларь не сразу узнал в скромной продавщице загадочную и страстную Великую Жрицу. Наверное, для этого не хватало чего-то – бликов жертвенного костра, грозного дыхания ночи, дурманящего пойла, таинственных, бередящих душу слов.

Пока Цимбаларь пребывал в замешательстве, девушка в английском костюме, больше похожая на стюардессу, чем на ведьму, сама пришла ему на помощь.

– Добро пожаловать, – сказала она с заученной улыбкой. – Что вас интересует?

Голос выдал её, что называется, с головой. Именно этот глубокий и вкрадчивый голос звучал недавно в апрельской ночи, то обещая неземное блаженство, то предрекая жестокие кары. От нахлынувших воспоминаний Цимбаларя даже слегка передёрнуло, что, конечно же, не могло укрыться от внимательного взгляда сероглазой девушки.

– Меня интересует ваша задница, – произнес Цимбаларь нарочито грубым голосом. – Хочу глянуть, имеется ли на ней татуировка в форме шестилепесткового лотоса.

– Полагаю, что в выражении своих желаний вы не совсем точны, – ответила девушка абсолютно спокойным тоном. – Если вам нужен лотос, могу прямо ответить: да, таковой имеется. А если вас больше привлекает моя задница, так и быть, я согласна продемонстрировать её, – она взялась за подол юбки.

В этот момент в магазинчик заглянул чем-то обеспокоенный охранник.

– Валя, у тебя всё в порядке? – осведомился он, глядя не на продавщицу, а на странного посетителя.

– Спасибо, Славик, всё нормально, – ответила девушка. – Погуляй, пожалуйста, снаружи.

– Ладно, – тот ещё раз смерил Цимбаларя подозрительным взглядом. – Но если возникнут проблемы – позовёшь.

– Это хорошо, что вы не хотите подставлять посторонних, – сказал Цимбаларь, когда за охранником закрылась дверь.

– Забавно… – девушка, словно не слыша его, продолжала теребить подол своей юбки. – А вы мне показались порядочным человеком. Я ведь могла сразу разоблачить вас, и тогда бы эта встреча не состоялась.

– Добро я не забываю, можете быть уверены, – отчеканил Цимбаларь. – И пришёл я сюда совсем не для того, чтобы причинить вам зло, хоть есть немало людей, требующих вашего ареста…

– Тогда зачем вы пришли? – улыбнулась девушка. – За лаской?

– Нет, за помощью.

– Кто же откажет в помощи такому бравому кавалеру. Даже мои подружки разволновались, – она провела пальчиком по ближайшей резиновой кукле. – Это займёт много времени?

– Думаю, не больше двух дней.

– А что мы будем делать ночью? – она кокетливо потупилась.

– То же самое, что и днём. Ждать, прислушиваясь к каждому шороху.

– Заметьте, я даже не спрашиваю о характере этой помощи. Но, надеюсь, она никому не пойдёт во вред?

– Никому, кроме одной бешеной собаки, – честно признался Цимбаларь.

– Имеется в виду собака в человеческом облике? – уточнила девушка.

– К сожалению.

– Она меня не укусит?

– Наоборот, она будет лизать ваши руки… И не надо ничего бояться. Я всё время буду рядом.

– А я ничего и не боюсь, – без тени рисовки сказала она. – Ни людей, ни собак. В том числе и бешеных.

– Это я уже заметил.

– И когда начнётся травля собаки?

– Она уже началась. Но в кольце облавы есть прореха. Мы с вами должны её устранить. Причём немедленно.

– Тогда мне нужно вызвать напарницу.

– А нельзя ли поручить это охраннику? – сказал Цимбаларь, рассматривая искусственные члены, как бы скопированные у жеребцов и быков.

– Так и сделаем, – согласилась девушка. – Как я понимаю, мои контакты с окружающим миром прерываются?

– Лучше сказать, временно ограничиваются… Неужели такое бывает у людей? – Цимбаларь ткнул пальцем в витрину, предназначенную для покупателей совсем другого пола.

– Как порядочная девушка, выросшая в приличной семье, я скажу: не знаю. Но как невеста сатаны, причастная к силам мрака, смею утверждать, что это ещё не предел… А не пора ли нам изменить тон наших разговоров? Помнится, однажды мы уже были на «ты».

– Согласен. Меня зовут…

– Не надо, я угадаю сама. Тебя зовут Аместигон, – она рассмеялась. – Шучу, шучу! Александр звучит ничуть не хуже. Только не спрашивай, откуда я это знаю.

– Твое имя мне тоже известно.

– Валя? Фу-у… – она поморщилась. – Так я представляюсь только плебеям. Избранные знают меня как Эргиду.

– Так и быть. Но при посторонних я буду называть тебя прежним именем. И не смей даже заикаться о том, что ты была Великой Жрицей.

– Договорились… Желаешь что-нибудь прихватить отсюда? – изящным жестом она обвела всё внутреннее пространство магазинчика.

– Ни в коем случае, – ответил Цимбаларь. – В подобных вещах я консерватор. Предпочитаю всё натуральное.

На конспиративной квартире, стараниями Кондакова уже превращённой в некое подобие магического салона, царила тихая паника.

Оказывается, в дверь уже звонила некая старушка, желавшая снять порчу с любимой кошечки, но ей пришлось отказать, сославшись на то, что дипломированная чародейка ещё пребывает в астрале. Уходя, старушка презрительно бросила: «Знаем мы ваш астрал. Похмеляется небось после вчерашнего… Ноги моей здесь больше не будет!»

– Ещё пара таких визитов, и нам можно будет сворачиваться, – развёл руками Кондаков. – Изустная молва похлеще всякой рекламы.

В ответ на эти капитулянтские речи Цимбаларь высокомерно заявил, что уже успел обо всём позаботиться и представил своим коллегам Валю-Эргиду, скромно стоявшую в сторонке. По его словам, это была крупнейшая специалистка во всех областях магии, возглавлявшая соответствующую лабораторию в секретном научно-исследовательском институте.

Отныне обязанности распределялись по-новому. Кондакову поручались функции дворецкого, а Людочка превращалась в простую горничную. Что касается Цимбаларя, то он брал на себя функции того самого волкодава, которому и предстояло обезвредить кровожадного зверя, ожидавшегося здесь в самое ближайшее время. Ему и место соответствующее оборудовали – за чёрной лаковой ширмой, когда-то украшавшей российскую штаб-квартиру повсеместно запрещённой буддийской секты «Аум Синрикё», что в переводе с японского означает – «Истинное учение о непостоянстве».

Но пока Цимбаларь усиленно натаскивал Валю-Эргиду, хотя и весьма смышлёную, но не имевшую опыта оперативной работы.

– Человека, которого мы ждём, зовут Сергей Гобашвили. Даже в преступном мире он считается очень опасным типом. У нас есть его розыскное фото, но, скорее всего, он воспользуется гримом. Вместо левой руки у Гобашвили протез, заканчивающийся черной перчаткой. Не исключено, что он наденет такую же перчатку и на правую руку.

– Почему он должен прийти сюда? – поинтересовалась Валя-Эргида, на время оставившая свои кокетливые ужимки.

– Потому, что ты его сестра София Гобашвили, открывшая в столице оккультный салон.

– Когда он видел свою сестру в последний раз?

– Пятнадцать лет назад, когда она ещё ходила в первый класс.

– Фотография сестры имеется?

– Нет, на это у нас просто не хватило времени.

– Хорошо, – кивнула Валя-Эргида. – На всякий случай я надену парик и чёрную вуальку.

Тем временем Цимбаларь протянул ей довольно пухлую папку.

– Здесь находятся все сведения о семье Гобашвили, которые мы успели собрать, а также подробная биография Сергея. Кроме того, тебе придётся тщательно изучить улицы и достопримечательности города Сызрани. Гобашвили обязательно спросит тебя о своём родном городе.

– Я помню названия шести тысяч звёзд и имена всех падших ангелов, число которым – легион, – сказала Валя-Эргида. – Так неужели я запутаюсь в улочках какого-то провинциального городишка?

Заслышав эти слова, Кондаков обменялся с Людочкой многозначительным взглядом и покрутил указательным пальцем возле виска.

– Но это ещё не всё, – продолжал Цимбаларь. – Ты должна вести себя в полном соответствии с канонами избранной профессии. Предсказывать будущее, отгадывать прошлое, вызывать тени умерших, общаться с духами, снимать порчу, накладывать заклятия, даже толковать сны. Постарайся быть предельно естественной. Иначе мы спугнём Гобашвили, а это чревато непредсказуемыми последствиями.

– В сравнении с другими занятиями, которым я посвятила свою жизнь, ваше предложение выглядит, как невинная забава, – беспечно ответила Валя-Эргида.

Тут уж не выдержал Кондаков.

– Интересно вас, дамочка, послушать, – произнёс он с нескрываемым ехидством. – Всё-то вы на свете знаете, всё-то вам по плечу! Одним словом, хиханьки да хаханьки. А операция, между прочим, намечается самая рискованная. И её успех на девять десятых будет зависеть от вас. Хотелось бы, знаете, удостовериться в вашей профпригодности.

– Так в чём же дело? – Валя-Эргида развязно подмигнула Кондакову. – Вам погадать?

– Неплохо бы для начала, – старикан приосанился.

– На чём будем гадать?

– Да на чём угодно!

– Тогда подходите поближе. Это не надо, – она отстранила ладонь, протянутую Кондаковым. – Для вас мы выберем что-нибудь попроще… Скажите, вы человек верующий?

– Я православный атеист, – фраза была пусть и расхожая, но соответствующая действительности: за последнее время эта категория верующих стала самой многочисленной.

– Учтите, что в представлении христианской церкви любое гадание есть сделка с дьяволом, – предупредила девушка.

– Он этих сделок уже столько совершил, что и сам не упомнит, – съязвил Цимбаларь.

– Твоя правда, – махнул рукой Кондаков. – Одним грехом больше, другим меньше. Действуйте… А кстати, сколько видов гадания вам известно?

– Ровным счётом девяносто девять, – без тени юмора сообщила девушка.

Кондаков, естественно, не поверил.

– Да не может быть! Откуда столько?

– А давайте посчитаем! – Валя-Эргида с готовностью приняла вызов. – Мне известны следующие виды гадания: по числам, по травам, по игральным картам, по отрубям, по миске с водой, по вращению шара, по расплавленному воску, по зеркалам, по рыбам, по медным сосудам, по семенам, по камням, по сжиганию ладана, по таблице логарифмов, по священному писанию, по вину, по жареной бараньей голове, по звёздам, по полёту птиц, по почерку, по снам, по решету…

– Верю, верю, верю! – прервал её Кондаков. – Так можно всю природу задействовать. А что бы вы предложили мне?

Смерив Кондакова оценивающим взглядом, девушка сказала:

– Вам бы подошла гастромантия – гадание по звукам в животе.

– Нет-нет! – запротестовал Кондаков. – Это слишком интимно. Давайте что-нибудь другое.

– Тогда попробуем капномантию – гадание по дыму. Вы курите?

– Недавно бросил.

– Придётся закурить, – она сделала требовательный жест в сторону Цимбаларя, и тот немедленно поднёс коллеге зажжённую сигарету.

Кондаков уступил насилию и с видимым удовольствием затянулся.

– Не так быстро, – попросила Валя-Эргида. – Выпускайте дым через нос… А что, собственно говоря, вас интересует?

– Ну, сначала несколько общих слов. Кто я такой, как живу и прочие подробности.

– Вы офицер милиции в чине подполковника, холостяк и резонёр, недовольный своей судьбой, – без запинки выложила девушка.

– Хм. – Кондаков ладонью разогнал облако ароматного дыма. – То, что я недоволен судьбой, ясно и без гадания. Кто же сейчас ею доволен? Это касается и резонёрства. Годы, знаете ли… А остальное, предположим, вам заранее мог рассказать Сашка. Он у нас мастак на всякие дешёвые розыгрыши. Вы лучше поведайте о моем будущем. Сколько я ещё протяну?

– Если сделаете операцию, на которую никак не можете решиться, то ещё лет пятнадцать-двадцать. Наследственность у вас неплохая.

Кондаков подавился дымом, отшвырнул сигарету и со словами: «Ну знаете ли!» – поспешно удалился на кухню.

– Попробуйте погадать мне, – неуверенно предложила Людочка.

– А разве есть такая нужда? – осведомилась Валя-Эргида. – Злоупотреблять подобными вещами не стоит.

– Есть нужда, – ответила Людочка. – Мне закурить?

– Не надо. Позвольте только взглянуть на ваш пупок. Это называется омфиломантия.

Людочка послушно приподняла кофточку, под которой по нынешней моде ничего не было поддето, и представила на всеобщее обозрение свой пупок, вполне симпатичный, хотя и не отягощённый золотыми колечками и бриллиантовыми булавками.

– Вы, милочка, состоите в звании лейтенанта, до сих пор не замужем, хотя всё время думаете о своем будущем ребёночке. Ничего не бойтесь. Роды пройдут вполне благополучно.

– И когда же это случится? – Людочка пренебрежительно прищурилась.

– Это уже будет зависеть от вас самой. Но, думаю, не позже чем через пару лет. А сейчас не стоит забивать себе голову всякой ерундой.

Насмешки, кое у кого уже заготовленные, так и не сорвались с языка. Цимбаларь крестом сложил руки – я тут, дескать, ни при чем.

Из кухни, что-то торопливо дожёвывая, показался Кондаков. Он заискивающе поинтересовался:

– Так это… Насчёт операции. Вы полагаете, что она пройдет успешно?

– Конечно. Случай-то пустяковый. Нынче это делается без помощи ножа, одним эндоскопом.

– Ну ладно, – вмешался Цимбаларь. – Пошутили и хватит. А ты что, на самом деле людей насквозь видишь?

– Можно сказать и так, но это уже совсем другой разговор, – сатанинская невеста еле заметно улыбнулась. – А на сей раз я действительно пошутила. Иногда обычная наблюдательность вполне заменяет ясновидение. Наблюдательность да ещё эта ваша… как её…

– Дедукция, – подсказал Цимбаларь.

– Вот именно… То, что все вы офицеры, и дураку понятно. Сержанта, а тем более вольнонаёмного, на столь рискованное дело не пошлют. С первого взгляда ясно, что папаше перевалило за шестьдесят. А по вашим ментовским законам в таком возрасте могут продолжать службу только старшие чины от подполковников и выше. Но я почему-то уверена, что полковник или генерал сюда бы не сунулся. Что касается его холостяцкого положения, то это заметно невооружённым взглядом. Ни одна уважающая себя жена не позволила бы мужу ходить в таких обтрёпанных брюках.

– Я ему уже и сам про это намекал, – прервал девушку Цимбаларь. – Зато про болезнь мы слышим впервые. Ты-то как догадалась?

– А ты задайся вопросом, почему пожилой человек с давно устоявшимися привычками вдруг бросает курить? Только из-за проблем со здоровьем. Когда я вошла, папаша глотал на кухне соду. Скорее всего, это язва желудка. О том же говорит и цвет лица. Сначала, правда, я подумала о раке, но с таким диагнозом на службе не держат.

– Ну с этим, положим, ясно. А почему ты заговорила об операции?

– Всем известно, что вас регулярно гоняют на медосмотр. В создавшейся ситуации врачи были просто обязаны предложить папаше хирургическое вмешательство. Разве не так?

– Так, – подтвердил Кондаков. – Молодчина. Ловко ты нас провела.

– Но с операцией не тяните… Теперь относительно девушки. – Валя-Эргида перевела взгляд на Людочку. – Её звание и семейное положение может угадать каждый, было бы желание. В такие годы выше лейтенанта не выслужишься, а на пальчике нет обручального колечка. При этом она постоянно поглаживает живот, как это делают женщины, находящиеся на сносях. Но с другой стороны, внешние признаки беременности отсутствуют, да и само нахождение здесь будущей матери исключается. Причина такого поведения, скорее всего, заключается в мнительности. Это бывает с девушками, у которых отсутствует регулярная половая жизнь.

– А у вас, как я полагаю, с половой жизнью всё в порядке, – с вызовом ответила Людочка.

– Не жалуюсь.

– Простите за досужий вопрос, – в разговор вновь вмешался Кондаков. – Если я правильно понял, методика вашего гадания заключается исключительно в наблюдательности и рассудительности?

– Нет, вы поняли неправильно, – игривое настроение Вали-Эргиды внезапно улетучилось. – Упомянутые вами качества лишь дополняют дар ясновидения, которым я владею.

– А почему так нерадостно? – удивился Цимбаларь.

– Да потому, что ясновидение – это не ложка, которой можно безнаказанно черпать из котла жизненных благ, а обоюдоострый нож. Я играю им с большим или меньшим успехом, но всегда с огромным риском для себя. Очень скоро вы убедитесь в этом сами, – она обвела присутствующих странным, невидящим взглядом. – Предугадываю с вашей стороны законный вопрос: а чем ты докажешь свои уникальные способности? Увы, сейчас я не могу этого сделать по многим причинам, в том числе и этическим. Нельзя гадать самому себе, нельзя гадать родственникам, нельзя гадать ближайшим друзьям.

– А разве мы уже сдружились? – усомнилась Людочка.

– Нет, и такое вряд ли когда случится. Но сейчас мы связаны общим делом, непредсказуемым и опасным. Что будет, если я вдруг нагадаю кому-нибудь из вас скорую смерть?

Вопрос этот повис в воздухе, словно шаровая молния, которая одновременно и притягивает, и страшит.

– То-то и оно! – горько усмехнулась Валя-Эргида. – Поэтому не будем зря испытывать судьбу. Слово гадалки – это ещё не приговор, а лишь один из вариантов возможного развития событий. Его можно предупредить, но где гарантия того, что это не обернётся новой бедой?

Треск дверного звонка заставил всех вздрогнуть.

Цимбаларь метнулся за ширму, Людочка поспешила на кухню, Валя-Эргида заняла место за рабочим столом, заваленным разнообразными атрибутами её сомнительного ремесла, а Кондаков, расправив несуществующую бороду, широко распахнул дверь.

– Добро пожаловать!

Глава 5

Западня для бешеной собаки

За дверью стояла давешняя старушка. К груди она прижимала клеёнчатую сумку, из которой раздавалось злобное мяуканье.

– Ещё раз здравствуйте, – сказала старушка, подозрительно заглядывая внутрь квартиры. – Это опять я. Обегала все окрестности, а помощи так и не дождалась. Вся надежда на вас… Как там твоя хозяйка? Вышла из астрала?

– Давно вышла, – сдержанно ответил Кондаков. – Да только она людей пользует, а не скотину.

– Сам ты скотина! – Оказывается, старушка была благообразной только с виду. – У моей Дианки медалей больше, чем у всей твоей родни!

Кондаков хотел было гордо заявить, что в его родне числятся два академика и один маршал, да и сам он не лыком шит, но этому помешал властный голос Вали-Эргиды, раздавшийся из гостиной:

– Старче, пропусти посетительницу! Я помогаю всем божьим тварям, оказавшимся в беде.

Назад старушка вышла буквально через пять минут, причём с умильной улыбочкой на лице.

– Оказывается, никакой порчи на моей Дианке нет, – охотно объяснила она Кондакову. – Просто кошечка подхватила глистов. Вот они её и мучают. Побегу в ветеринарную аптеку!

– И себе лекарства попроси, – вдогонку ей посоветовал Кондаков. – Только не от кошачьих глистов, а от бычьих.

– Лиха беда начало, – промолвил за ширмой Цимбаларь.

И оказался прав.

Посетители пошли косяком, правда, каждый второй или третий представлял собой официальное лицо – налоговый инспектор, санитарный врач, агент госстраха, строительно-архитектурный надзор, экологическая служба, пожарный.

Хорошо ещё, что все документы, относящиеся к лицензированию подобного рода деятельности – как подлинные, так и липовые, – находились в полном ажуре. Тем не менее каждый народный слуга унёс в клюве от трёх до десяти тысяч рублей, а некоторым к тому же пришлось ещё бесплатно погадать. Убыточная получалась коммерция!

Основную массу клиентов, явившихся к дипломированной чародейке по собственной надобности, составляли женщины, хоть и разного возраста, но сплошь одинокие, что позволяло им надеяться на скидку.

Валя-Эргида обращалась с ними так ловко и деликатно, что все без исключения – и брошенная мужем жена, и оставшаяся без работы учительница, и страдающая от мужской невнимательности домохозяйка, и секретарша, которой, наоборот, опостылели постоянные домогательства сослуживцев, и бабушка, желающая отыскать пропавшего без вести внука, и больная СПИДом проститутка – уходили от неё с просветлёнными лицами.

По всему выходило, что всяческие колдуны и гадалки заменили в нашей стране последователей Фрейда и Юнга – психоаналитиков, так и не прижившихся на неблагодарной российской почве, в равной мере отравленной бациллами антисемитизма, косности и легковерия.

Сидевший за ширмой Цимбаларь не переставал удивляться той лёгкости, с которой эта в общем-то ничем не примечательная на вид девица меняла свои многочисленные личины. Ведь за какой-то совершенно ничтожный промежуток времени он знал её и грозной жрицей сатанинской секты, и непритязательной продавщицей секс-шопа, и шаловливой гостьей, с удовольствием разыгрывающей хозяев, и мудрой волшебницей, посвящённой во все тайны бытия.

С такой особой нужно было держаться настороже. Не в пример отморозку Стелькину, внутренний потенциал у неё был – ого-го! Причём эта дарованная свыше энергия с одинаковой лёгкостью могла употребляться как в созидательных, так и в деструктивных целях.

Во время обеда, не сказать, чтобы скудного, но какого-то малосъедобного (Людочка была явно не в ладах с кулинарией), Валя-Эргида быстренько перелистала бумаги, предоставленные ей Цимбаларем, а карточку однорукого бандита Гобашвили даже подержала между ладоней.

Результатом этих эзотерических упражнений было несколько довольно тревожных фраз:

– Он уже знает обо мне. Но, похоже, сегодня мы не увидимся.

Чем было это заявление – чистой правдой или очередным розыгрышем – Цимбаларь выяснять не стал, но бдительности решил не умалять. Ведь Валя-Эргида сама недавно говорила, что слово гадалки – это ещё не окончательный факт, а лишь наиболее близкое к истине предположение.

Под вечер, когда умаявшийся с непривычки Кондаков (поминутно открывать двери – это вам не в кабинете сиднем сидеть) уже собирался вывесить снаружи табличку «Извините, мы отдыхаем», на приём явилась последняя посетительница – блёклая, словно лишённая возраста женщина в низко повязанном ситцевом платочке.

Причина, вынудившая её обратиться за помощью к чародейке, была банальна – муж, уехавший на заработки куда-то на юг, бесследно пропал. Как говорится, ни ответа ни привета. И бог бы с ним, с мужем, но заодно пропали и средства к существованию.

Валя-Эргида участливо расспросила клиентку о подробностях былого житья-бытья, о детях, о друзьях, о работе, о планах на будущее, которым, похоже, уже не суждено было сбыться, а потом попросила какую-нибудь вещь, прежде принадлежавшую мужу.

Такой вещью оказался сложенный вчетверо носовой платок. Прежде, чем прикоснуться к нему, Валя-Эргида спросила:

– Вы его стирали?

– Нет.

– Вот и хорошо. А то нынешние порошки смывают не только грязь, но и память… Сейчас посмотрим, чем он нам сможет помочь.

Она взяла платок в руки, немного помяла его, понюхала, опять помяла и расправила на столе, будто бы собираясь сервировать ужин на одну персону.

– Ну что? – с надеждой поинтересовалась женщина.

– Ничего, – сухо ответила Валя-Эргида.

– В каком смысле – ничего?

– В том самом… Когда, вы говорите, пропал ваш муж?

– Ещё в прошлом году. Перед Рождеством.

– И с тех пор к платку никто не прикасался?

– Нет. Вчера я случайно нашла его в выходном пиджаке мужа.

– Только не надо меня обманывать. Я ведь всё-таки дипломированная чародейка, а не какая-нибудь базарная гадалка… Ещё сегодня этим платком пользовался мужчина. Сильный и властный мужчина, который пьёт импортные вина, курит дорогие сигареты и разъезжает на машине, потребляющей высокооктановый бензин. Он вам не муж, но его личность довлеет над вами. Сюда вы пришли не по своей, а по его воле. Забирайте платок и уходите… И не надо мне ваших денег! – добавила Валя-Эргида, заметив, что женщина достаёт из кармана заранее приготовленную сотенную бумажку.

Очень натурально пустив слезу и утираясь злополучным платочком, женщина удалилась.

Кондаков, слышавший весь разговор, не преминул пожелать ей на прощание:

– Скатертью дорожка!

Цимбаларь, покинувший своё хлипкое убежище, поинтересовался:

– А это что ещё за плакса такая?

– Не знаю… – поморщилась Валя-Эргида. – По-моему, её подослал сюда мой названый братец. Так сказать, для предварительной разведки.

– Она ничего не заподозрила?

– Трудно сказать… На самом деле это никакая не плакса, а бой-баба с твёрдым и цельным характером. Такой душу наизнанку не вывернешь… Не нравится мне, что она частенько поглядывала на ширму. Уж прости, но ты сопишь так, словно рукоблудием занимаешься. Завтра спрячешься в спальне под кроватью.

За ужином, который Кондаков дипломатично назвал «Ностальгией по тюремной пайке», каждый из членов опергруппы высказал своё личное мнение.

– Скорее всего, за нашим домом, а может, даже и за квартирой, ведётся усиленное наблюдение, – автором этого весьма спорного предположения был Цимбаларь.

– И вполне возможно, что визит господина Гобашвили последует не завтра днём, а сегодня ночью, – добавил Кондаков.

– Не исключено, что он сначала позвонит сюда по телефону, – заметила Людочка.

Молчала одна только Валя-Эргида, для которой предвиденье и предчувствие были призванием. Вполне возможно, что таким способом она выражала презрение, свойственное всем профессионалам, вынужденным выслушивать жалкий лепет дилетантов.

Когда с чаем и сушками было покончено, она рассеянно произнесла:

– Пойду лягу пораньше. Почитаю перед сном о достопримечательностях славного города Сызрани… Если кто-то неравнодушен к созерцанию лотосов, прошу заходить в любое время.

– О чём это она? – осведомилась Людочка, едва только Валя-Эргида уединилась в спальне.

Кондаков, сразу смекнувший, что к чему, самым обыденным голосом пояснил:

– Она, наверное, йогой по ночам занимается. Вот и собирается удивить нас своей любимой позой лотоса.

– И что же тут, спрашивается, необыкновенного? – Людочка, не сходя со стула, без всяких усилий приняла соответствующую позу, только для удобства упёрлась руками в столешницу. – Похоже, вы от меня что-то скрываете…

– Да как у тебя только язык поворачивается сказать такое! – возмутился Цимбаларь. – Мы ведь, как говорится в рекламе, одна команда… Давайте лучше включим телевизор. Сейчас новости должны начаться. Узнаем, как там наш… гм-м… крестник поживает.

Этим предложением он хотел замять малоприятный разговор, но Людочка продолжала подозрительно коситься то на одного, то на другого мужчину. Цимбаларь, не реагируя на её испытующие взгляды, сохранял постное выражение лица.

Буквально через несколько минут выяснилось, что президент отбыл в очередной отпуск на Алтай, где для него уже был приготовлен охотничий домик.

– Вот те на! – ахнул Кондаков. – Раньше он всё больше к морю ездил, подводным плаванием заниматься, а теперь на охоту в тайгу подался. С чего бы это вдруг?

– С годами интересы у людей меняются, – сказала Людочка. – Раньше вы пили водку, а сейчас перешли на кефир.

– Для этого есть объективные причины. Но смена акваланга на ружьё противоречит здравому смыслу.

– Зато можно с уверенностью сказать, что он не агент американского империализма, – Цимбаларь прервал своё затянувшееся молчание. – Тот бы поехал в калмыцкие степи, крутить быкам рога и укрощать мустангов.

– А вообще говоря, ситуация странная, – заметила Людочка, до недавнего времени относившаяся к политике совершенно равнодушно. – Президент в отпуске, глава правительства на какой-то конференции в Брюсселе, спикер парламента заболел, полковник Горемыкин удалился в Непал. Кто же в случае необходимости будет отстаивать государственные интересы?

– Не волнуйся! – на полном серьёзе заявил Кондаков. – Пока мы с тобой на боевом посту, страна может спать спокойно… Ну ладно, вы тут поворкуйте, а моё место в прихожей. Подремлю вполглаза на коврике, как сторожевой пёс. Спокойной ночи.

– Хотелось бы надеяться! – хором ответили Цимбаларь и Людочка.

– Ты бы навестил эту девицу, – сказала Людочка, когда они остались на кухне одни. – Что-то она мне доверия не внушает. Из неё сотрудник секретного института, как из меня шахтёр. И где ты только откопал это сокровище…

– Никуда она не денется, – отмахнулся Цимбаларь. – С седьмого этажа не сбежишь. Ведь в спальне даже балкона нет. Пусть пока изучает путеводитель по городу Сызрань. Авось пригодится.

– Существа, подобные ей, наверное, и по карнизам ходить умеют… Ведьма, одним словом.

– Не надо на неё зря наговаривать. Она и так человек несчастный. Говорят, что иногда паук может запутаться в своей собственной паутине. Вот так и она со своим даром…

– Возьми её на воспитание, – не скрывая иронии, посоветовала Людочка.

– Да меня ещё самого воспитывать надо… Но ты всё же с Валькой будь поласковее. Нам без неё не обойтись.

– Ещё посмотрим, как она поведёт себя в момент операции!

– Я с неё и сейчас глаз не спускаю.

– Это заметно, – фыркнула Людочка.

Внезапно в прихожей затрезвонил телефон, ничем не напоминавший о себе уже часа три.

Сдержанно ругнувшись, Кондаков покинул своё сиротское ложе и взял трубку. Цимбаларь и Людочка обступили его.

– Алё, – Кондаков подул в микрофон. – Молчат… Алё, алё! Резиденция чародейки Софии слушает.

– А ты кто такой? – тонкий, не совсем трезвый голос, раздавшийся в трубке, нельзя было безоговорочно отнести ни к мужскому, ни к женскому.

– Дворецкий, – с достоинством ответил Кондаков.

– Позови хозяйку.

– Она уже спит.

– Разбуди. Дело есть… На миллион.

– К сожалению, это невозможно. Во сне госпожа София общается с духами.

– Коз-зёл! – трубку бросили.

– Вот и поговорили. – Кондаков пожал плечами. – Ну и бескультурный пошёл народ! Прямо хунвэйбины какие-то.

– Это случайно не Гобашвили? – поинтересовался Цимбаларь.

– Вряд ли. Он мужик матёрый, а это сопляк какой-то. Засечь бы, откуда звонили, да неохота лишнюю суету поднимать…

Маскировки ради в квартире потушили весь верхний свет. Людочка устроилась на диванчике в гостиной, а Цимбаларь бодрствовал, прислушиваясь не только к грохоту поднимающегося лифта, но и к каждому шороху за дверью. Да и за улицей надо было следить, благо окно кухни выходило на ту же сторону, что и подъезд.

Уже в самую глухую предрассветную пору, когда, казалось, в окружающем мире всё утихло, включая птиц снаружи и тараканов внутри, мобильник Цимбаларя, задействованный только для служебных нужд, бодро грянул «Калинку». Это мог быть только Ваня Коршун или, в крайнем случае, дежурный по отделу.

– Привет, – вкрадчиво произнёс неугомонный лилипут. – Надеюсь, утро доброе?

– Более или менее… А почему ты шёпотом?

– Сижу в мусорном баке. Боюсь спугнуть бродячих котов.

– Какая нужда тебя в этот бак загнала?

– Оперативная… Я всё-таки отыскал берлогу Гобы. Она сейчас передо мной как на ладони.

– Поздравляю… Что там сейчас происходит?

– Суета сует. Ночью во всех окнах свет горел. «Мерседес» стоит в полной боевой готовности. Шляются какие-то подозрительные типы. Похоже, бригада Гобы собирается на дело. Может, вызвать омоновцев?

– Что толку? Начнётся пальба, и Гоба, как всегда, сбежит… Мы его сегодня сами возьмём. Ты только не забудь звякнуть, когда «Мерседес» отъедет.

– Постараюсь, если от вони не подохну… Ах, сволочи, достали-таки!

– Что случилось? – забеспокоился Цимбаларь.

– Коты, паразиты, покоя не дают, – вполголоса объяснил Ваня Коршун. – Я им, наверное, кажусь большой дохлой крысой.

Сразу после рассвета в апартаментах чародейки закипела лихорадочная работа. Интерьер видоизменили с учётом уроков вчерашнего дня. Окно кухни занавесили одеялом, оставив только щёлочку, через которую просматривался почти весь двор.

Стол, за которым происходило главное действо, перенесли в глубь комнаты, ширму задвинули в угол, а дверь, соединявшую спальню с гостиной, сняли с петель (конспиративная квартира была построена по особому проекту, и все её помещения соединялись между собой так, что при желании из туалета можно было легко проникнуть не только в прихожую, но и на кухню).

Образовавшийся в стене сквозной проём прикрыли шкафом. Предполагалось, что, ворвавшись в гостиную, Цимбаларь опрокинет его на Гобашвили.

Кондаков в последний раз проверял табельный пистолет, за долгие годы службы ставший такой же неотъемлемой частью его быта, как, скажем, носки или бумажник. Людочка сидела на кухне, обложившись столовыми ножами. С молчаливого согласия всех временных обитателей конспиративной квартиры завтрак решено было отложить до лучших времён. Как выразился нечуткий по молодости лет Цимбаларь: «Уж потом гульнём – не на банкете, так на поминках».

За час до начала приёма Ваня Коршун коротко телефонировал:

– Всё, отъехали!

– Сколько в машине человек? – осведомился Цимбаларь.

– С Гобой пятеро.

– Какое у них оружие?

– Со стороны не заметно. Наверное, только шпалеры.

– Как коты? Не загрызли тебя?

– Не загрызли, зато обоссали.

– Ничего, ссаки не кровь… Конец связи.

Когда чёрный «Мерседес» въехал во двор, с четырёх сторон окружённый высотными зданиями, и остановился напротив их подъезда, Цимбаларь нырнул под кровать, на которой Валя-Эргида провела одинокую ночь. Оттуда он по мобильнику связался с отделом и заказал омоновцев, причём по полной программе – со снайперами и светошумовыми гранатами. Однако штурм «Мерседеса» они должны были начать только в том случае, если ситуация выйдет из-под контроля.

Кондаков уже занял пост у дверей, а Людочка, приникнув к окну, вела детальный репортаж о всех событиях, происходящих снаружи.

– Из машины вышли трое, – сообщила она. – Идут к подъезду… Озираются… Похоже, что среди них есть женщина.

– Это, случайно, не та самая плакса, которая приползала вчера? – поинтересовался из спальни Цимбаларь.

– Вряд ли… Одета, как цыганка. Все трое скрылись из поля зрения… Нет, двое вернулись… Встали по обе стороны от подъезда. Женщины больше не видно.

– Не видно, зато слышно, – заявил Кондаков, припавший к дверному звонку. – Лифт-то как лязгает! Это он к нам едет… Ближе, ближе, ближе… Остановился! А вот и наша красавица показалась. Идёт, как к себе домой.

В тот же момент раздались короткие, требовательные звонки.

Не снимая цепочки, Кондаков приоткрыл дверь и поинтересовался причинами столь раннего визита.

– Отворяй! Я не по своей нужде, а ради интересов твоей хозяйки, – голос гостьи, прокуренный и низкий, живо напоминал о давешнем телефонном разговоре.

– Тогда прошу заходить. – Кондаков впустил в прихожую толстую особу, завёрнутую в цветастые шали и вульгарно накрашенную. – Верхнюю одежду снять не желаете?

– Ещё чего! – фыркнула гостья, стреляя глазами по сторонам. – Я её последний раз десять лет назад снимала, когда младшую дочку рожала.

– А рукавички мешать не будут?

– Сниму, если потребуется, – отрезала толстуха. – Зябко у вас что-то…

Бесцеремонно отстранив самозваного дворецкого, она направилась прямо в гостиную, словно заранее знала расположение комнат в квартире. Кондаков немедленно закрыл входную дверь на все имеющиеся запорные устройства. Запах в прихожей остался такой, что хоть святых выноси – то ли толстуха, отправляясь с визитом, каждый раз выливала на себя целый флакон дешёвого одеколона, то ли, ради профилактики, употребляла его внутрь.

Оказавшись в гостиной, странная посетительница пропела какое-то витиеватое приветствие и уселась – не на предложенный ей стул, а на расположенный в сторонке диванчик, что сразу спутало планы Цимбаларя.

– Гадаешь, значит? – оглядываясь по сторонам, осведомилась она.

– А в чём, собственно говоря, дело? – Валя-Эргида, не поднимая головы, перебирала карты.

– А в том, что ты нашему бизнесу мешаешь. Здесь гадалок и без тебя хватает. Интересоваться надо, когда на чужую территорию лезешь.

– Впервые про эту проблему слышу, – холодно ответила Валя-Эргида. – У меня официальная лицензия, выданная соответствующими органами.

– Подотрись ей… Если хочешь спокойно работать, половину навара будешь мне отдавать.

– А если не буду?

– Тогда и тебя не будет. Сама понимаешь, о чём я говорю, – тётка хрипло хохотнула. – Эти порядки не нами заведены… А может, у тебя крыша есть?

– Вы про какую крышу? – Валя-Эргида подняла глаза к потолку. – Про эту?

– Ага… И откуда только ты, такая наивная, взялась? Не с Луны ли?

– Нет, из Сызрани, – сообщила Валя-Эргида.

– Хорошее местечко, – гостья закурила, не спрашивая разрешения и не снимая перчаток. – Наш табор в тех краях кочевал когда-то. Ты где жила?

– На Локомобильной улице.

– Помню такую. Это же совсем рядом с Волгой.

– Я бы не сказала. От нас до Волги почти час ходьбы. И всё под гору.

– А как ты домой с вокзала добираешься? Далеко, наверное…

– Нет, двадцать минут на автобусе. Можно на «шестом», можно на «двойке».

– Родители у тебя местные? – продолжала участливо расспрашивать гостья.

– Местные. Отец на турбинном заводе работал, а мать на птицефабрике. Только отец уже умер.

– Ай-я-яй! Так ты, значит, почти сирота?

– Почему же… У меня старший брат есть. Правда, мы с ним связь потеряли. По всей стране шастает. Из тюрьмы в банду, из банды в тюрьму… Сергеем зовут.

– Помнишь ты его? – тётка, немного ослабив свои платки, подалась вперёд.

– Смутно. Мне ведь лет семь было, когда его в армию забрали. С тех пор и не виделись.

– Ну и дела… – апломб гостьи слегка поубавился. – Ладно, раскинь картинки. Посмотрим, какая из тебя гадалка.

– На вас гадать? – Валя-Эргида искоса глянула на толстуху.

– На кого же ещё…

– Какие карты предпочитаете – гадальные или обыкновенные?

– Давай обыкновенные. Быстрее будет.

– Сами вы какой масти? Крестовой?

– Масти я пиковой. Но гадать надо на короля. Я хоть по рождению и дама, но по положению король. Так у нас принято.

– Как угодно. – Валя-Эргида уже перетасовала колоду. – Снимите.

– Ты только канитель не разводи. Говори без экивоков: что со мной было прежде и чего ожидать в будущем.

– Не так быстро… Дайте хоть карты разложить… Ничего хорошего у вас прежде не было, – она указала на пикового короля, попавшего в самое незавидное окружение. – Одни пустые хлопоты да казённые дома… А это всё враги ваши – тузы да валеты.

– Как же ко мне относятся дамы?

– Были и дамы… Но все они в прошлом. Разбежались подружки… Сейчас заглянем в будущее.

Валя-Эргида повторила с колодой все необходимые манипуляции, но и на этот раз карты легли – хуже некуда. Исключение составляла лишь одинокая бубновая шестёрка, примостившаяся под боком у короля.

– В самое ближайшее время будет вам хорошая весть, – объяснила Валя-Эргида. – Но всё остальное так себе. Опять враги, опять неприятности, опять казённый дом.

– Неужели и эта красотка против меня? – гостья указала на червовую даму, вклинившуюся в грозное каре тузов и валетов.

– Как раз она вам больше всех и навредит, – сообщила Валя-Эргида. – Опасайтесь блондинки с серыми глазами.

– А уж не ты ли это сама? – Гостья пристально глянула в лицо чародейки, но тут же смягчилась. – Нет, не похоже…

– Дальше гадать?

– Не надо. Кругом бардак… – гостья шаркающей походкой прошлась по комнате, заглянула за ширму и, как бы в раздумье, остановилась возле окна.

В дверь раз за разом звонили посетители, но Кондаков вежливо объяснял всем, что нужно подождать, поскольку у клиентки, которой сейчас занята чародейка, очень запутанный случай.

– Хотела бы ты с братом встретиться? – внезапно спросила гостья.

– Конечно! Это же брат… Я бы для него даже душу отдала, – после этих слов стало ясно, что в Вале-Эргиде погибла великая драматическая актриса.

– Эх, жизнь проклятущая! – роняя на подоконник пепел, посетовала гостья. – А я, между прочим, на собственной тачке сюда приехала. Хочешь на неё глянуть?

– Я вам на слово верю. Хорошая, наверное, машина?

– Хорошая. «Мерседес» со всеми наворотами… Но я хочу другую. Бронированную, как у президента. Чтобы её даже гранатомёт пробить не смог..

– Бронированная, должно быть, дорого стоит.

– Деньги – пыль… А как рассчитываться собираешься, если я тебя с братом сведу?

– Ну не знаю… Век на вас молиться буду… А это вообще возможно?

– Возможно. И даже гораздо раньше, чем ты можешь себе представить.

– Ой, у меня сейчас просто сердце из груди выскочит… Людочка, приготовь, пожалуйста, чаю! – это была условная фраза, означавшая, что подозреваемый окончательно выдал себя и пора от слов переходить к делу.

Шкаф опрокинулся, задев стол, который не замедлил последовать его примеру. Мелкий чародейский реквизит шрапнелью разлетелся по комнате, а магический шар завертелся на полу, словно пушечное ядро.

Ворвавшийся в гостиную Цимбаларь налетел на груду мебели и едва устоял на ногах. Впрочем, это не помешало ему взять на прицел маячившую у окна дородную фигуру.

– Руки вверх! – заорал он голосом голодного Соловья-разбойника. – Сопротивление бесполезно!

Однако Сергей Гобашвили (а под личиной цыганки скрывался именно он) думал совсем иначе. Высадив локтём оконное стекло – по-видимому, это был сигнал, предназначенный для оставшихся на улице сообщников, – он вдоль стенки метнулся к выходу. Цимбаларь через баррикаду, созданную им самим, сумел-таки дотянуться до Гобашвили, но довольствовался лишь ворохом женской одежды вкупе с протезом левой руки.

Стрелять было нельзя, ибо на линии огня уже появился Кондаков, готовый защищать позицию в дверях до самого конца.

Гобашвили закружился с новым противником в каком-то диком негритянском танце и, пользуясь своим природным проворством, швырнул лжедворецкого в объятия набегающего Цимбаларя.

Так он, наверное, и ушёл бы, как делал это уже неоднократно, но из кухни появилась Людочка – та самая роковая червовая дама, о которой пикового короля предупреждала гадалка. На голову Гобашвили обрушился едва-едва закипевший трёхлитровый чайник, сделанный ещё в те времена, когда советская промышленность на бытовые предметы металла не жалела.

За секунду до этого снаружи затявкали пистолеты бандитов, рвавшихся на выручку своего главаря, и в ответ им загрохотали автоматы омоновцев.

А в разгромленной конспиративной квартире верх окончательно одержал закон – на оглушённого Гобашвили надели сразу две пары наручников, используя вместо отсутствующей руки соответствующую ногу.

Никто из членов опергруппы не пострадал, за исключением Людочки, обварившей кипятком несколько пальцев. Более того, за весь период операции не было истрачено ни единого патрона. Даже чайник при желании можно было починить. Говоря официальным языком, при захвате Гобашвили «максимальные результаты были достигнуты при использовании минимальных средств».

Зато на улице шёл настоящий бой – пусть и скоротечный, но от этого не менее беспощадный. Неосуществившаяся мечта Гобашвили о покупке бронированного «Мерседеса» сейчас вылазила его сообщникам боком – машину, уже рванувшуюся было с места, пули дырявили, словно картонную коробку.

Героем дня, конечно же, была Людочка, но, исходя из педагогических соображений, ей об этом не говорили – ещё не дай бог зазнается. Кто же тогда будет убирать в квартире?

Валя-Эргида, пережившая сильнейшее нервное потрясение, уединилась в спальне, и её пока решено было не беспокоить. Кондаков и Цимбаларь возились с арестованным – отливали холодной водой и освобождали от многочисленных одёжек, откровенно говоря, спасших его шкуру от кипятка.

Первые слова оклемавшегося Гобашвили были таковы:

– Я понимаю, что из меня сейчас сделают отбивную, но разве перед этим обязательно отваривать?

– Сейчас другие рецепты, – объяснил Цимбаларь. – Каждый повар старается сохранить в продукте побольше витаминов.

– А ты, я вижу, в поварских делах разбираешься. – Гобашвили покосился на Цимбаларя, что, учитывая позу, в которой он сейчас находился, было весьма и весьма непросто. – Лет пять назад, когда мы в бутырском кичмане встречались, ты был, как степной сайгак. А сейчас вон какую репу наел! Видно, хорошо тебе за нашего брата платят.

– На питание хватает… А если тебя на разговоры тянет, так давай поговорим.

– Давай, – охотно согласился Гобашвили. – Сто тонн баксов я за свою свободу сразу же отдаю. Если мало, расписку напишу. Мои расписки даже сицилийская мафия принимает.

– Сто тонн – деньги хорошие, – кивнул Цимбаларь. – Мне за них всю жизнь горбатиться придётся. Но только твоя свобода от меня не зависит.

– Тогда какой может быть базар! Вези в контору.

– Ты, дружок, не понял, – вкрадчиво произнёс Цимбаларь. – Твоя свобода от меня действительно не зависит. Зато твоя жизнь зависит от меня целиком и полностью.

– Так вы, похоже, милицейские беспредельщики? – ухмыльнулся Гобашвили. – Легион смерти? Ладно, мочи меня, если не западло. На том свете встретимся – разберёмся.

– Замочить тебя мне недолго. Особенно, учитывая, скольких людей ты сам погубил. Но я настроен дать тебе поблажку. Естественно, при одном условии…

– А может, я тебе сразу песенку спою? Про Павлика Морозова.

– Отвечать или не отвечать – это личное дело каждого. Но вопрос всё же выслушай. – Цимбаларь присел возле Гобашвили на корточки. – Что ты знаешь про безголового мужика, с которым вы в подвале возились?

– Вот оно что! – Гобашвили даже присвистнул. – Чуяло моё сердце, что этот случай ещё всплывет. Только я к смерти того бобра непричастный. Зуб даю!

– Кто же ему, спрашивается, головку оторвал?

– Дальше наш разговор не получится. Я в жизни никого ментам не сдал – ни врага, ни друга. Мне и разговаривать-то с вами противно…

– Ничего, скоро будешь с тараканами тюремными разговаривать, – пообещал Кондаков, по-прежнему не отходивший от двери. – Подумаешь, чистоплюй какой нашёлся.

– Хотя… – Гобашвили вдруг изобразил задумчивость.

– Что – хотя? – живо поинтересовался Цимбаларь.

– Я согласен пойти на сделку. Тем более есть слушок, что ты ментяра правильный. Слово своё держишь.

– Какие будут твои условия?

– Условия самые простые. Когда закончится вся эта бодяга со следствием, за пару дней до суда ты устроишь мне свидание с сестрой. С настоящей сестрой, а не с этой гумозницей… Эх, разбередила она мою душу!

– Если душа болит, это хороший признак. Есть ещё, значит, чему болеть… Так и быть, как только обстоятельства позволят, я обещаю свести тебя с сестрой. Надо будет, сам за ней съезжу.

– Папаша мой и в самом деле помер? – спросил Гобашвили.

– Да.

– Чёрт, поздно я про них вспомнил… Ну ничего, будет лишний повод для побега.

– Из «Белого лебедя» не убежишь. А тебе, похоже, туда дорога светит… Теперь давай поговорим.

– Давай.

– Что это был за человек? Имя, фамилия, должность?

– Я почем знаю! У мертвеца не спросишь.

– Живым ты его видел?

– Пару минут, не больше… Сейчас расскажу, как дело было. Утром я с одним кентом стрелку забил.

– Где? – прервал его Цимбаларь.

– Ну как тебе сказать… В улицах ваших я не очень. Мы это место Сучьим полем называем. Там с одной стороны пустырь, а с другой бульвар. И ещё кафешка возле перекрёстка. «Волной», кажется, называется. Чуть подальше оптовый рынок… Я покажу, если надо.

– Не надо, я понял. Во сколько это было?

– Часов в семь. Мы специально в такую рань договорились встретиться, чтобы никто не помешал. Движение на улицах ещё только начинается, уходить проще. И все стукачи как на ладони.

– Прибыл твой кент?

– Нет, запаниковал. Позвонил, что от стрелки отказывается и все наши предъявы принимает.

– Короче, утро началось удачно.

– Точно… Погода хорошая, солнышко светит. Мы как раз перед этим из машины вышли. Дышим. Смотрю, прямо к нам фраер бежит. Одет прилично. Костюм с галстуком. Шляпа. Ещё помню, плащ на левой руке висел. Откуда, думаю, тут такое чудо природы взялось? Поблизости ни гостиниц, ни кабаков, ни приличных домов. Район голытьбы.

– Ты говоришь, он бежал? Значит, за ним кто-то гнался?

– То-то и оно, что никого не было. Улица пустая, как льдина на Северном полюсе. Только старушки вдали шастают, да на бульваре собак выгуливают.

– Он бежал именно к вам?

– К нам. Ещё и кричал на бегу: помогите, дескать! Видно, хлебнул мужик страха.

– Что потом было?

– Подбежал он к нам вплотную и давай просить, чтобы мы увезли его подальше. Деньги обещает. Наверное, чудак-человек, за таксёров нас принял. Пацаны чуть со смеха не покатились. Думают, упился с утра. И вдруг – бац! Голову ему разнесло, как арбуз, который с десятого этажа на асфальт бросили. Нас всех мозгами и кровью обдало.

– Выстрела или какого-нибудь другого подозрительного звука не слышали?

– Нет. Мы потом про тот случай сами долго толковали. Подозрение имелось, что это в нас целились, да промахнулись.

– А такое в принципе возможно?

– У нас всё возможно. Но ведь проще было мину подкинуть или из «шмайссера» пальнуть. Одним словом, не наш почерк.

– Кента своего исключаешь?

– Брали мы его за жабры… Дохлый номер. Ему такое не потянуть.

– Рассказывай дальше.

– Стоим мы, значит, как мандавохи обосранные, думаем, что дальше делать. Если этого жмурика безголового на месте оставить – его потом обязательно с нашей командой свяжут. Машина приметная. Старушки опять же. Собачники глазастые. Зачем нам, спрашивается, лишняя слава? Короче, решили мы его отвезти в какое-нибудь укромное местечко и там выбросить. Для этих случаев у нас специальный пластиковый мешок в багажнике имеется. Засунули мы его туда, кровь песочком засыпали и по газам! Куда ехать? За город нельзя. В такую пору менты на постах особо лютуют. «Мерседес» для них словно сладкая конфетка будет. Решили где-нибудь в тихом дворе сбросить. Нашли такой, заехали. И тут наш водила Вахтанг давай базлать. Дескать, на покойнике котлы швейцарские за двадцать штук, а он сам про такие всю жизнь мечтал. Это же надо – каждому кавказскому козлу швейцарские ходики подавай! Но я в тот день добрый был, вот и подписался под его просьбой.

– Зачем вы затащили труп в подвал?

– Бросишь на виду, через пять минут шухер начнётся. А в подвале и за неделю не сыщут.

– Вещи его куда определили?

– Всё, кроме часов, засунули в мешок. На обратном пути ящик увидели, в котором мусор горел. Туда мешок сунули.

– Где это случилось?

– У Вахтанга надо спросить. Я за дорогой не следил.

– Где сейчас твой Вахтанг?

– В машине был.

– Пётр Фомич! – Цимбаларь обернулся к Кондакову. – Срочно спускайтесь вниз и волоките сюда бандитского водилу. Попроси омоновцев, чтобы помогли.

– Пусть заодно мои сигареты из бардачка захватят, – как ни в чем не бывало попросил Гобашвили.

– А как же лопатник покойника? – продолжал выспрашивать Цимбаларь. – Никогда не поверю, что вы в него не заглядывали.

– Заглядывали, почему же… Было там пятьсот рублей мелкими бумажками и пачка кредитных карточек. На хрена они нам? Чтоб засыпаться? Мы наличные предпочитаем.

– Документы в лопатнике имелись?

– Было что-то… Кажись, паспорт.

– Какой – российский, иностранный?

– Да бог его знает! У нас самих такого добра навалом.

– Хоть какого цвета он был?

– А какого цвета кожаные корочки? Вот сам и прикидывай.

– Ты лицо этого человека разглядел?

– Мельком.

– Фоторобот поможешь сделать?

– Это ни в жизнь. Ты меня, начальник, с кем-то путаешь.

– Ладно, на кого он был похож?

– На самого себя.

– А если подумать? – Цимбаларь сунул под нос Гобашвили газету, на первой странице которой было изображено всё высшее руководство страны, занятое решением какой-то насущной проблемы. – Здесь никого схожего нет?

– Убери, – презрительно молвил Гобашвили. – Ложил я на вашу власть. Газет принципиально не читаю и телик не смотрю.

В это время с улицы вернулся Кондаков и доложил:

– Не хочет Вахтанг сюда подниматься. Низковато ему. Туда навострился, – он указал пальцем вверх.

– А остальные? – поинтересовался Цимбаларь.

– Отбегались. Но и пару омоновцев, сволочи, подстрелили… А часики – вот они. Действительно швейцарские. Фирма «Ролекс». Только они двадцать тысяч не стоят. От силы десять.

Цимбаларь внимательно осмотрел часы, последовательно побывавшие в пользовании двух покойников, но никаких особых примет, в том числе и памятных гравировок, не обнаружил. И тем не менее это была первая реальная улика, добытая за весь период расследования (если, конечно, не считать таковой самого Сергея Гобашвили).

– Сделай все виды экспертизы, какие только возможно. – Цимбаларь протянул часы Людочке. – Вдруг они состоят из инопланетного материала или выпущены в двадцать пятом веке. Заодно надо обыскать боевиков. Не верю я, что они попутно не позарились на какую-нибудь дорогую вещицу.

– Окстись, начальник! – подал голос Гобашвили. – Мы же не крысы какие-нибудь.

– Верно, вы не крысы. Вы шакалы. И потому моей веры вам нет.

– Как хочешь… А что там с моей тачкой?

– Восстановлению не подлежит, – сообщил Кондаков. – Решето.

– Не приучены ваши гайдамаки аккуратно работать, – посетовал Гобашвили.

– Зато ваши – просто ювелиры. Учти, за омоновцев тебе придётся отвечать. С братвы спроса нет.

– Надо будет – отвечу! Статья одна.

– Ну всё! – сказал Цимбаларь. – Побазарили и хватит. Сейчас вниз тебя переправим. А про сестру твою я помню, можешь не переживать…

Всякие хлопоты, весьма неприятные, но необходимые, заняли ещё не меньше часа. Понаехали прокурорские работники, газетчики, санитары. Изувеченный «Мерседес» погрузили на трейлер, мертвецов – в труповозку. Дети с веселым гиканьем носились по двору, собирая гильзы. Выли собаки, учуявшие свежую кровь.

Людочка, настежь распахнув окна, что-то готовила на кухне, но праздника уже никому не хотелось – ни в виде банкета, ни в формате поминок.

Сияло ласковое утреннее солнце. Ни единое облачко не пятнало неба, в безграничных просторах которого сейчас возносились к престолу господнему души двух убиенных омоновцев и четырёх бандитов. А поскольку православным христианам и приверженцам грузинской автокефальной церкви был положен один и тот же загробный мир, в самом скором времени они должны были встретиться в общей очереди у райских врат. Хотелось бы верить, что на том свете земные страсти и заботы покинут бывших врагов.

Внезапно Цимбаларь спохватился:

– А где же наша дипломированная чародейка?

И действительно, Валю-Эргиду как корова языком слизала. Её не было ни в спальне, ни в туалете, ни на балконе, ни на тротуарных плитах под балконом.

Не по годам сметливый Кондаков немедленно проверил карманы своего пиджака, забытого на спинке стула. Бумажник оказался на месте, хотя и изрядно уменьшился в объёме. У Людочки тоже пропала вся наличность. Цимбаларь, и так давно ходивший без копейки денег, лишился только мобильника, однако никому не сказал об этом.

– Колдунья, одним словом! – молвил в сердцах Кондаков. – Эх, отстегать бы её крапивой по заднице!

– А как вы хотели? За гадание нужно платить, – заметила Людочка, по молодости лет ещё не научившаяся ценить деньги.

– Платить, конечно, нужно, – согласился Кондаков. – Да уж больно дорого получилось… Знал бы заранее, потребовал бы на эту сумму дополнительных услуг.

– Для вас и это сойдет! – Людочка чмокнула Кондакова в щёку.

Не переживал только Цимбаларь, всегда находивший в плохом хорошее и умевший извлекать пользу из неудач.

На самом деле положение было отнюдь не безнадежным. Во-первых, пропавшему мобильнику была уготована судьба нити Ариадны, соединяющей разлучённые обстоятельствами человеческие сердца. А во-вторых, среди многочисленных одёжек, снятых с Гобашвили, обнаружилась весьма приличная заначка в иностранной валюте. Этих средств должно было с лихвой хватить не только на возмещение непредвиденных убытков, понесённых членами опергруппы, но и на хорошую пирушку, которую предполагалось совместить с возвращением полковника Горемыкина.

Глава 6

Не так страшен чёрт, если он стал челюскинцем

Сдав ключи от конспиративной квартиры завхозу особого отдела, чуть не упавшему при этом в обморок, вся компания отправилась к Кондакову. Туда же обещался подъехать и Ваня Коршун, погрязший в распрях с помойными котами.

Версию о том, что Сергей Гобашвили причастен к расследуемому преступлению, пришлось похерить в самом начале совещания. Уже не вызывало никакого сомнения, что на месте происшествия он оказался совершенно случайно. Тем не менее охота за одноруким бандитом не оказалась напрасной. Кое-какие сведения всё же были получены и сейчас, по выражению Цимбаларя, предстояло обсосать их.

– Версия о том, что обезглавленный труп принадлежит первому лицу нашего государства, кажется мне совершенно несостоятельной, – сказала Людочка.

– Похоже на то, – кивнул Цимбаларь. – Но мы просто обязаны установить личность убитого. От этого никуда не денешься.

– Вы меня, старика, послушайте. – Кондаков обвёл всех присутствующих испытующим взором. – Что может делать приличный человек в такую рань в столь неподходящем месте?

– Если спрашиваешь, значит, и ответ знаешь, – буркнул Ваня Коршун, брезгливо обнюхивая рукав своей курточки.

– Ответ, между прочим, напрашивается сам собой. Там он делал то же самое, что и Гобашвили, иными словами, дожидался другого человека, с которым условился о встрече.

– И от которого потом спасался бегством, как заяц от орла, – добавила Людочка.

– Вполне возможно, – согласился Цимбаларь. – Сейчас я вспомнил, что на Сучьем поле деловые свиданки и прежде случались. Правда, без каких-либо эксцессов.

– Теперь следующий вопрос, – продолжал Кондаков. – Сунется ли наш соотечественник к чёрному «Мерседесу», возле которого стоит толпа типичных бандитов? Будет ли предлагать деньги за транспортные услуги?

– Если спрашиваешь, значит, и ответ знаешь, – повторил Ваня Коршун.

– Отвечаю: нашему человеку такое поведение совершенно несвойственно. Полагаю, что пострадавший, назовём его условно Голиафом, не знал реалий нынешней российской действительности, то есть был иностранцем. Ну разве отечественный лох спутает банду кавказских головорезов с таксистами?

– Но ведь изъяснялся он без акцента, – напомнил Цимбаларь.

– Говоря об иностранце, я не имел в виду конкретно турка или шведа. Возможно, это был иммигрант, давно утративший связь с исторической родиной, – гнул своё Кондаков.

– Я, Пётр Фомич, одного не пойму, – сказала Людочка. – Почему вы потерпевшего Голиафом окрестили?

– Потому, что и Голиаф в своё время головы лишился, – объяснил Кондаков. – Весьма известный случай.

– Там всё иначе было, – возразила Людочка. – Голову Голиафу отрубили абсолютно справедливо. А мы, сами знаете, подозреваем совсем иное.

Тем не менее предложенная Кондаковым кличка прижилась и к концу совещания все называли безголового покойника Голиафом.

– Предлагаю следующий план действий, – заявил Цимбаларь, мало-помалу забиравший себе бразды правления, на которые в гораздо большей степени мог претендовать Кондаков. – Ваня Коршун обследует окрестности Сучьего поля с целью выявления возможных свидетелей происшествия. Такого представительного гражданина там не могли не заметить.

– Кто – жаворонки? – поинтересовалась Людочка, настроенная весьма критично.

– Люди, – отрезал Цимбаларь, не собиравшийся опускаться до дискуссий. – Бомжи, собирающие стеклотару и макулатуру, встают с рассветом… Если у тебя, Ваня, что-нибудь всплывет, немедленно свяжешься с нами.

– Постараюсь, – кивнул карлик. – Только вы срочно раздобудьте для меня малогабаритный электрошокер. Чтобы размером был со спичечную коробку, а кусал, как крокодил. Я этим котам покажу, кто на планете хозяин.

– Тебе, Лопаткина, необходимо связаться с соответствующими службами Министерства иностранных дел, – продолжал Цимбаларь. – Узнай, располагают ли они информацией об иностранных гражданах, без вести пропавших на территории Российской Федерации.

– Я ещё позавчера такой запрос сделала, – отозвалась Людочка.

– Вот и хорошо. Тогда садись за телефон и обзванивай пожарные части. Нужно выяснить, не зарегистрированы ли у них загорания мусорных контейнеров, имевшие место в последней декаде апреля. Если да, то куда были вывезены остатки мусора… Пётр Фомич съездит в особняк Гобашвили и поучаствует в обыске. Авось он и соврал про бумажник… Ну вот, кажется, и всё.

– А чем, интересно, собираешься заняться ты сам? – с ехидной улыбочкой сказала Людочка.

– Долго рассказывать, – ответил Цимбаларь. – У меня специальное задание. Ты же знаешь, что самую опасную работу я беру на себя.

– А на дом ты её, случайно, не берешь? В смысле, в постельку?

– Прекрати эти намёки! – возмутился Цимбаларь. – Если хочешь знать, я выезжаю на следственный эксперимент.

– Всё ясно, – Людочка подмигнула Кондакову. – Опыты по оккультизму продолжаются. Как я понимаю, ты собираешься выяснить обстоятельства преступления при помощи экстрасенса?

– Вроде того, – вынужден был признаться Цимбаларь.

– Ну тогда передавай этому экстрасенсу мой пламенный привет. И от Петра Фомича тоже.

Кондаков, поглаживавший в кармане приличную пачку долларов, на эту инсинуацию никак не отреагировал.

Из первого же таксофона Цимбаларь позвонил на свой пропавший мобильник. Валя-Эргида ответила незамедлительно, как будто только этого и ждала.

– Привет, миленький, – проворковала она.

– Ты эти штучки брось, – посоветовал Цимбаларь. – Недолго и до неприятностей.

– Неужели ты способен обидеть девушку?

– Ещё как! Знаешь, сколько их от меня уже плакало?

– Они, наверное, плакали слезами счастья. И я бы так хотела! – её вздох был похож на страстный стон.

– Не зарекайся, ещё наплачешься, – пообещал Цимбаларь. – Лучше объясни, почему ты сбежала?

– Ой, не напоминай даже! Как меня этот бандит растрогал! Бедненький… Он ко мне со всей душой, а я ему такую подлость устроила. Была у меня мысль – всех вас обезвредить и скрыться с ним в сияющих далях. Как бы он любил свою вновь обретенную сестричку! И я бы платила ему той же монетой, – на этот раз вздох напоминал горькие рыдания.

– Ну ты и в самом деле артистка… А деньги чужие зачем взяла?

– Чтобы насолить вам. Особенно этой белобрысой фифе! Подумаешь, милиционерша! Так уж она на меня презрительно смотрела. Наверное, к тебе ревновала… Но деда я, признаюсь, сгоряча обидела. Верну ему все деньги с первой получки. Пусть не убивается.

– Ладно, забудем об этом, – сказал Цимбаларь. – Я с ними уже сполна рассчитался. Теперь с тобой хочу встретиться.

– Мобильник забрать?

– И это тоже. Он, кстати, казённый. Но если честно, мне от тебя нужна ещё одна услуга. Много времени это не займёт. От силы полчаса.

– Мне полчаса мало, – игриво возразила Валя-Эргида. – Особенно, если заведусь.

– Не заведёшься. Дело серьёзное. Тебе придётся поднапрячь все свои мистические способности.

– Предсказывать надо или отгадывать?

– Отгадывать.

– Другому я бы отказала, а тебе не могу. Ну просто млею от твоего голоса! – в трубке раздался смачный поцелуйный звук. – Где встречаемся?

– На том самом месте, про которое рассказывал Гобашвили. Помнишь его слова?

– С моей памятью в Академии наук работать, а не в поганом секс-шопе.

– Вот и отлично. Возьми такси, быстрее будет. Я потом рассчитаюсь.

– Меня таксисты бесплатно возят. За одну только улыбку.

– Счастливая… А мне за улыбку приходилось и в морду получать.

К тому времени, когда Валя-Эргида прибыла в район, не совсем справедливо называемый Сучьим полем (кобели тут тоже встречались), Цимбаларь уже нашёл место, где дней десять назад стоял «Мерседес» Гобашвили, ныне отправленный на свалку. Здесь и асфальт не зиял ямами, и чугунная ограда бульвара имела довольно широкой проём, и кафе «Волна» просматривалось как на ладони.

Ясное дело, что по прошествии такого времени искать какие-либо улики бесполезно. Даже кровь давно слизали бродячие собаки. Приходилось надеяться, что насильственная смерть оставляет следы не только в реальном пространстве, но и на его таинственной изнанке, к созерцанию которого допущены лишь немногие избранные.

– Ну рассказывай, голубок, зачем ты меня сюда позвал? – спросила Валя-Эргида, возвращая Цимбаларю мобильник, смеха ради разрисованный губной помадой.

– Сама слышала, что здесь недавно погиб человек. – Цимбаларь для убедительности даже каблуком по асфальту пристукнул.

– Тот самый, из-за которого вы занялись Гобашвили?

– Совершенно верно.

– Да-а-аа, – Валя-Эргида оглянулась по сторонам. – Не очень подходящее местечко для того, чтобы потерять голову.

– Местечко дрянь, – согласился Цимбаларь, – но голова уж больно важная.

– А пусть те, кто её не уберёг, и отвечают.

– Боюсь, как бы нам всем за это не пришлось отвечать… Ты скажи, можно ли с помощью сверхъестественных способностей восстановить ход событий, предшествовавших смерти?

– Можно, наверное, но это не по моей части. Тут требуется огромная воля, умение сосредотачиваться и вообще совсем другое сознание, – она покрутила растопыренными пальцами возле своей головы. – Сам знаешь, есть спортсмены, и есть физкультурники. Я – физкультурница. Стремлюсь не к высоким результатам, а к собственному удовольствию.

– Огорчила ты меня, – сказал Цимбаларь.

– Да не хмурься так! – Валя-Эргида толкнула его плечом. – У тебя же есть подробный рассказ Гобашвили. Могу гарантировать, что он не врал.

– А проследить путь покойника возможно? Откуда он сюда пришел? Что делал раньше?

– Не обижайся, но я за это не возьмусь. Физкультурница может принимать красивые позы, но выше головы не прыгнет.

– Взгляни на эти часы, – Цимбаларь протянул девушке «Ролекс», переживший уже двух хозяев. – Они ничего не подсказывают тебе?

– Страшненькая вещица, – она взвесила часы на ладони. – От неё так и разит смертью. Один ужас накладывается на другой, и понять что-либо почти невозможно. Это как паника в курятнике… Впрочем, могу сказать, что первый владелец часов пережил большой испуг. У него было на это время. А второй умер почти мгновенно… Пуля попала ему в сердце? – в голосе девушки появились вопросительные интонации.

– Кажется… – Цимбаларь вспомнил, что один из прокурорских работников обронил сегодня фразу, смысл которой заключался в том, что бандитов погубила мгновенная смерть водителя, в отличие от сообщников пренебрегшего бронежилетом. – Но ты глубже давай, глубже.

– То же самое через часок услышишь и ты. – Валя-Эргида подмигнула ему и сразу посерьёзнела. – Похоже, твой безголовый отзывается. – Она прижала часы к щеке. – Как же он сильно испугался тогда… Но не смерти. Совсем не смерти… А за мгновение до конца он вдруг вспомнил своего папашу.

– Случайно не Гобашвили? – ужаснулся Цимбаларь.

– Нет. Лысенького дяденьку с бородкой, который покоится в прозрачном гробу, сложив на груди лапки.

– Так ведь это же Ленин! – Цимбаларь в сердцах чуть не сплюнул. – Вождь мирового пролетариата. Ты что, в Мавзолее никогда не была?

– Никогда, – она нервно рассмеялась.

– И больше покойнику ничего не привиделось?

– Ничего. Мавзолей ему всё застил.

– Ладно, спасибо и на этом… – Цимбаларь за несколько секунд до этого испытывавший краткое чувство падения в бездну, стал торопливо раскланиваться.

– А пообщаться? – капризно надув губки, девушка взяла его под руку. – У меня и кроме лотоса есть на что полюбоваться.

– Я как-то, знаешь, не готов. – Цимбаларь был словно сам не свой. – И потом, представляешь, что будет, коли у нас появится ребеночек. Мент-чародей! Это, наверное, покруче, чем грядущий антихрист.

– Ну, как хочешь, – она резко отстранилась. – Прощай. Хотя я уверена, что мы ещё встретимся.

– Почему-то и я уверен в этом, – как бы помимо своей воли кивнул Цимбаларь.

Если не считать задержания Гобы, итоги дня выглядели безрадостно.

Иностранцы – по крайней мере, те, которые зарегистрировались в своих посольствах и консульствах, – пропадать пока что не собирались. Мусорные контейнеры ежели и горели, то пожарные подобной информацией не располагали.

Трусы и носки, имевшиеся на трупе, были произведены на текстильных предприятиях Юго-Восточной Азии и предназначались для реализации как в странах Евросоюза, так и в Северной Америке.

Продукция фирмы «Ролекс» поставлялась в Россию небольшими партиями, но, кроме того, существовало ещё множество каналов контрабанды, так что связать номер часов с фамилией покупателя было практически невозможно.

Общее мрачное впечатление скрасил лишь звонок Вани Коршуна. Малыш был удачлив и уловист, словно горностай. Можно себе представить, каких успехов он мог бы добиться, если бы не достойная сожаления вражда с многочисленным и неистребимым кошачьим племенем.

Короче говоря, Ване удалось выяснить, что мужчину, по приметам схожего с Голиафом, в конце апреля действительно видели на бульваре, примыкающем к Сучьему полю. Сидя на лавочке, он беседовал со стариком, которому, по словам очевидцев, было «лет сто». Потом оба собеседника резко вскочили и, не подав друг другу руки, разошлись в разные стороны. Дальнейший путь Голиафа никто проследить не удосужился и, как позже выяснилось, он завершился едва ли не в объятиях Сергея Гобашвили.

Что касается примет старика, то они остались тайной за семью печатями. Так уж повелось у нас, что люди, считающие себя хозяевами жизни, привыкли отводить взор от своих сирых и убогих собратьев. Да и само время не располагало к созерцанию – за ночь пустых бутылок подвалило, словно грибов после тёплого дождика, а грибы, как известно, перестаивать не должны.

– А если мне по этим свидетелям самому пройтись? – поинтересовался Цимбаларь, ещё не привыкший к исповедуемым Ваней принципам полной самостоятельности. – Вдруг они ещё что-нибудь вспомнят.

– Скорее всего, они забудут даже то, о чём говорили прежде, – ответил Ваня. – Надо принимать во внимание психологию людей, с которыми я имею дело. Сыскарь, вынюхивающий невесть что, для них враг, причём на уровне подсознания, а маленький мальчик, со слезами на глазах разыскивающий пропавшего отца, – божья пташка. От него ничего скрывать не станут. Ещё и конфеткой угостят на прощание.

– Это называется брать на жалость, – пояснил Кондаков, внимательно прислушивавшийся к разговору. – Кстати говоря, весьма эффективный оперативный прием. Одно неудобство – под рукой постоянно должен находиться носовой платок, пропитанный луковым соком.

– Спросите у Вани, как он поступает с конфетами, которыми его угощают доброжелатели, – попросила Людочка.

За хитроумного малыша ответил Кондаков, видимо, хорошо знавший его привычки:

– Выбрасывает. У него отвращение к конфетам, как у любого пьющего человека.

– А я на сладком просто помешана, – печально вздохнула Людочка. – И ведь никто не догадается угостить.

– Дело поправимое, – засуетился Кондаков. – Были у меня где-то конфеты. И как я только запамятовал. Мне ребята из хозслужбы целую коробку на день рождения подарили. Глотай, говорят, по паре штук каждое утро и будешь бодреньким, словно Геркулес. И кофе не понадобится.

Отлучившись в другую комнату, Кондаков принес белую пластмассовую баночку, одну из тех, в которые сейчас чего только не упаковывают, начиная от витаминов и кончая затычками для ушей. Немного повозившись с хитроумной крышкой, он высыпал в пустую сахарницу содержимое баночки, скорее напоминавшее пилюли, чем конфеты.

– Какие-то они подозрительные, – сказала Людочка. – Но одну я всё-таки съем. Исключительно из уважения к хозяину.

– Подожди, – Цимбаларь, уже завершивший разговор с Ваней, перехватил её руку. – Пётр Фомич, а знакомые тебя с подарком не обманули?

– Зачем им меня обманывать? – удивился Кондаков, уже поднесший одну пилюльку ко рту. – Они ведь не враги мне, а друзья. Двадцать лет знакомы.

– Вот именно. Старые друзья хотели тебе добра, а потому вместо конфет подсунули стимулирующее средство, известное под названием «Виагра». Представляю, как бы ты повёл себя, отведав такого угощения!

– Ну и как, интересно? – брякнул Кондаков.

– Разнузданно! – Цимбаларь демонстративно отодвинулся от ветерана. – Ты бы набросился на нас, не принимая во внимание, что Людочка беременная, а я вообще не женщина.

– Скажи пожалуйста! – Кондаков стал аккуратно складывать пилюли обратно в баночку. – Ради такого случая придётся завести сожительницу. Не пропадать же добру… Как же это я сам, дурак, не догадался. Это они меня своим Геркулесом в заблуждение ввели.

– Как раз наоборот, – сказала Людочка. – Это был прозрачный намёк. Кроме всего прочего, Геркулес прославился подвигами, которые и гарантируют приём «Виагры». Отлюбить за ночь сорок девушек было для него обычным делом.

– Да что там девушки! – поддержал её Цимбаларь. – Всем доставалось. И вепрям, и гидрам, и ланям, и титанам, и даже собственным сподвижникам. Когда в мифах говорится о том, что Геркулес наказал кого-то своей дубиной, речь идет вовсе не об оружии.

– Так это в допотопные времена было! – махнул рукой Кондаков. – Совсем другие условия. Ни тебе радиации, ни наркотиков, ни химии, ни феминизма, ни трудовой дисциплины, ни квартальной отчётности. Не жизнь, а малина-ягода. Тут поневоле к девушкам потянет.

– Что-то мы размечтались сегодня, – призывая к вниманию, Цимбаларь откашлялся в кулак. – А дело, между прочим, застряло на мёртвой точке. Какие будут предложения?

– Я навела по спецучёту справки о всех криминальных смертях, последовавших в результате отделения от туловища головы или каких-либо иных частей тела, – начала Людочка, разложив перед собой целую пачку компьютерных распечаток.

– Подожди, – прервал её Цимбаларь. – При чём здесь другие части? У нас мертвец безголовый, а не безногий.

– Все эти случаи совмещены в одну учётную категорию, – объяснила Людочка. – Понимаешь?

– Теперь понимаю. Не злись.

– Список получился весьма внушительный, но ни единого эпизода, хотя бы приблизительно схожего с нашим, я так и не обнаружила. В девяносто из ста случаев головы от трупов были отделены уже после смерти. Остальные десять процентов составляют заложники, казнённые в зоне боевых действий на Северном Кавказе, и самоубийцы, положившие голову на рельс… Впрочем, одна история меня заинтересовала, хотя в ней фигурирует не голова, а рука. Поздно вечером с работы шёл человек, никого, как говорится, не трогал, и у него вдруг оторвало руку по самое плечо. Выжил пострадавший лишь по счастливому стечению обстоятельств. Буквально через пару минут его подобрала проезжавшая мимо машина «Скорой помощи».

– Когда это было? – спросил Цимбаларь. – И где?

– Четыре года назад в Ростове-на-Дону.

– В огороде бузина, а в Киеве дядька, – хмыкнул Кондаков.

Цимбаларь выразился ещё более категорично:

– В Ростове-на-Дону каждый нормальный мужик ходит с обрезом под полой или, в крайнем случае, с гранатой в кармане. Полез за спичками, задел чеку. А признаться потом побоялся.

– Но дело в том, что, кроме оторванной руки, на его теле не было обнаружено никаких других повреждений. Металлических осколков тоже не нашли.

– Тогда это была не граната, а безоболочное взрывчатое устройство. Толовая шашка, проще говоря. Лопаткина, не уводи следствие в сторону!

– Как хотите! Моё дело проинформировать, а уж вы решайте сами, что с этой информацией делать, – разобиженная Людочка умолкла.

Слово опять взял Кондаков, после знакомства с чудесными свойствами «Виагры» (пока теоретического), заметно повеселевший.

– Было время, когда ваш покорный слуга, вследствие происков недоброжелателей отстранённый от службы, пристрастился к чтению детективной литературы, – издалека начал он. – Предпочтение я, конечно, отдавал не массовому чтиву, а классикам жанра, вроде Льва Овалова. Между прочим, его роман «Медная пуговица» – просто шедевр. Нечто среднее между Гамлетом и Штирлицем. Настоятельно рекомендую… И что меня больше всего восхищало в детективе, так это виртуозная работа сыщиков. На основании какой-нибудь ничтожной улики, вроде той же медной пуговицы, они раскручивали любые преступления! Причём такие запутанные, что их и в жизни не бывает… Но на практике всё обстояло совершенно иначе. Соберёшь гору улик, а пользы от них, как от козла молока. Следствие буксует, начальство стоит на рогах, мы не спим ночами. Потом звонит какая-нибудь подвыпившая бабёнка и плаксивым голосом сообщает, что преступник, которого мы ищем уже больше года, отобрал у неё ридикюль с последним червонцем и отправился в гости к проживающей по соседству профурсетке Дуньке. Спустя полчаса особо опасное преступление раскрыто. Нас утро встречает прохладой.

– Что же ты предлагаешь? – поинтересовался Цимбаларь. – Ждать, пока некая добрая душа добровольно поведает нам все подробности этой загадочной истории?

– Ни в коем случае! Прежде чем это случится, наша очаровательная коллега, – последовал полупоклон в сторону Людочки, – выйдет на заслуженную пенсию. Просто я хочу сказать, что в расследовании преступлений логика скорее мешает, чем помогает. Зато счастливый случай частенько играет решающую роль.

– Спорить не буду. Что дальше?

– А дальше я предложил бы этот счастливый случай организовать. То есть на время оставить бесполезную беготню и обратиться за советом к постороннему, но весьма сведущему лицу, без ведома которого здесь даже мухи… хм… не размножаются.

– Похоже, вы имеете в виду самого господа бога? – недоверчиво усмехнулась Людочка.

– С богом, к сожалению, у меня не сложилось, – признался Кондаков. – А потому придётся идти на поклон к Чёрту. Не улыбайтесь, я ещё не рехнулся. Есть такой весьма авторитетный в определённых кругах вор в законе Василь Антипыч Чертков, он же Чёрт, он же Шаман, Султан, Кучум и так далее. Весьма колоритная личность. Так сказать, живая история российской преступности. Впервые осуждён в сорок девятом году.

– Как я понимаю, отношения у вас далеко не официальные, – сказала Людочка. – Выходит, что волк и волкодав могут жить в согласии?

– При чём здесь это… Мы ведь люди, а не звери какие-нибудь. Да и волк не всегда виноват перед волкодавом. Иногда простая человеческая приязнь бывает сильнее всех условностей, принятых в обществе. Я Чёрта раза три сажал. На этой почве, если так можно выразиться, мы и сдружились. Тем более что он на следствии никогда хвостом не вилял. Принцип такой имел – коли попался, так отвечай по полной программе. Правда, подельников никогда не выдавал, да и я особо не копался. Любое преступление – оно как дерево. С корнями, с ветвями, с листьями. Если эту растительность досконально изучать – с ума сойдёшь. Вот я и действовал, как лесоруб на делянке – перед тем, как послать бревно в обработку, отрубал всё лишнее. Кто-то меня за это недолюбливал, кто-то, наоборот, уважал.

– И чем же ваш приятель сейчас занимается? – поинтересовалась Людочка. – Продолжает воровать?

– Куда там! Годы уже не те. От конкретных дел он давно отошёл, но, как говорится, масть держит. Слово Чёрта в преступном мире дорогого стоит. Даже нынешние отморозки его на свои разборки приглашают. Он там сразу и судья, и нотариус. Если своё решение вынес – считай, что печать поставил. Человек по-своему уникальный. Таких, как он, по всей стране не больше сотни осталось. Урка, конечно, но понятие о справедливости и чести имеет. Беспредельщики вроде Гобашвили ему и в подметки не годятся.

– Таких ценных кадров надо в Думу продвигать, – заметил Цимбаларь.

– Считаешь, их там нет? Просто фамилии называть не хочется.

– Короче говоря, вы допускаете, что этот самый Чертков может располагать информацией об убийстве Голиафа? – каждый раз, произнося условное имя покойника, Людочка немного запиналась.

– Ничем таким он, конечно, не располагает, но справки, при желании, наведёт. Если к преступлению причастны криминальные элементы, через пару дней мы уже будем знать об этом.

– Что же ты, Пётр Фомич, нам этот вариант сразу не предложил? – с упрёком произнес Цимбаларь. – Сколько времени сберегли бы!

– Дело-то сначала плёвым казалось. Думал, с ходу осилим. – Кондаков развёл руками.

– Индюк думал, да плохо кончил… Мы твоего Чёрта сегодня ещё застанем? Или его приёмные часы уже закончились?

– Хороших людей он принимает круглые сутки, – многозначительно произнёс Кондаков. – Ты не путай идейного вора с бессовестным бюрократом. Одного боюсь, чтобы в запой не впал. С ним такая беда иногда случается. Правда, редко.

– Тогда подались. Зачем тянуть?

– Нет, Сашенька, – запротестовал Кондаков. – Ты для подобных визитов не годишься. Гонору много, а деликатности мало. Старики это не любят, по себе знаю. Лучше я Людмилу Савельевну за компанию прихвачу… А ты, чтобы времени зря не терять, сгоняй всё же в Ростов. Поговори с этим одноруким. Авось что-нибудь и прояснится.

Чертков жил далеко за городом, в заброшенной деревне чуть ли не на границе Калужской области, и для визита туда пришлось нанимать такси, благо халявные деньги (спасибо Гобашвили!) ещё имелись.

Кондаков предварительно прошёлся по магазинам и накупил всяких подарков, которые до поры до времени хранились в большом пластиковом пакете. Заглянуть в него не позволялось даже Людочке.

Водитель, поначалу принявший Кондакова за пожилого ловеласа, вознамерившегося сбежать с молоденькой девушкой на лоно природы, заломил непомерную цену, однако заметив под мышкой у пассажира спецкобуру, которую тот, кстати говоря, и не скрывал, сразу стал покладистей.

Дабы скоротать время, Людочка завела с Кондаковым разговор, скорее профессиональный, чем задушевный.

– Я вообще-то о ворах в законе наслышана, но хотелось бы выслушать вашу точку зрения на эту проблему. Чем, например, они отличаются от остальных преступников?

– Всем, кроме причастности к криминальной среде, – ответил Кондаков. – Это даже не аристократы преступного мира, а элита аристократии. Причём свои неоспоримые права они приобрели не по наследству, а выстрадали в крытках, дальняках и кондеях. Люди, подобные Черткову, даже в зоне не признают никаких иных законов, кроме своих собственных, отказываются работать и ни во что не ставят администрацию. Вследствие чего почти не вылазят из штрафных изоляторов, а это, поверь мне на слово, похуже, чем замок Иф. Находясь на свободе, вор в законе не имеет права заводить семью, общаться с родственниками, заниматься какой-нибудь деятельностью, не связанной с грабежами или кражами. При всём при том ему полагается жить по возможности скромно, а излишки награбленного добра сдавать в общак. Представь себе, вору в законе запрещается без особой на то нужды употреблять блатной жаргон, а тем более ругаться матом.

– Почему?

– Чтобы не уронить свой авторитет в глазах подрастающей смены.

– Да они и в самом деле аристократы! – воскликнула Людочка. – Тем не менее, если отбросить кое-какие романтические моменты, останется всё тот же оголтелый преступник, паразитирующий за чужой счёт. Злокачественная опухоль на здоровом теле общества. Ведь когда-нибудь, пусть даже и не в этом веке, с криминальным миром будет покончено. И с королями, и с пешками.

– Раньше и я так думал, – поглядывая в окно, сказал Кондаков. – А теперь частенько не могу понять – где опухоль, а где здоровый организм. Всё как-то перемешалось. Преступный мир сосёт у нас соки, но и мы у него многое отнимаем. И лексикон, и манеры, и песни, и даже психологию. Есть, значит, в этом что-то завораживающее…

– Конечно, есть! – к разговору присоединился водитель, до сих пор не позволявший ни единой машине обогнать себя. – Как-никак, а генетическая память сказывается. Ведь если верить Священному писанию, все люди произошли от Каина, прирождённого убийцы. Миролюбивый Авель своего семени на земле оставить не успел. Вот грехи пращуров на нас, бедных, и сказываются.

– Ну это, положим, только легенда, – возразила Людочка.

– Так и быть, отбросим легенду, – согласился водитель. – Обратимся к историческим фактам. Практически все великие люди запятнали себя преступлениями. Владимир Красное Солнышко убил брата, Пётр Первый – сына, Екатерина Великая – мужа, Александр Первый – отца, Дзержинский – сестрёнку-малолетку. Иван Грозный вообще маньяк какой-то. Чингисхан и Тимур начинали свою карьеру разбойниками. Сталин грабил банки. Даже Лев Толстой признавался в мемуарах, что причастен ко всем смертным грехам. Смешно сказать, но когда к власти по воле случая приходили мягкотелые добрячки вроде царя Федора, Николая Второго или Горбачёва, их правление оборачивалось катастрофой. Выводы, как говорится, делайте сами.

– У меня имеется контрдовод, – заявила Людочка. – Наш нынешний президент в нравственном плане чист, как стеклышко. И никаких катастроф пока не предвидится.

– Поживём – увидим, – молвил водитель, до предела увеличивая газ.

– Если будете так гнать, мы скорее всего увидим ангелов небесных, – сказал Кондаков, мужественно сражаясь с силами инерции. – Честно признаться, я удивлён вашей эрудицией. Она как-то не вяжется с избранной профессией. Или вы просто поднабрались ума от клиентов?

– Я, собственно говоря, по образованию философ, – пояснил водитель. – Узкая специализация – философия религии. Преподавал в институте. Вёл научную работу. В споре по поводу идейных позиций Конфуция случайно искалечил оппонента. Хорошо ещё, что срок условный дали. Вот с тех пор и кручу баранку.

– Тогда всё понятно, – сочувственно промолвил Кондаков. – Как я слышал, у Конфуция рыльце тоже в пушку. Он якобы причастен к геноциду кочевых племён, вследствие чего погибло чуть ли не два миллиона человек.

– Полтора, – поправил чересчур образованный водитель. – Хотя многие летописцы той поры, в том числе и Хань Ши, этого не подтверждают.

Деревня, в которой нашёл себе прибежище отошедший от дел рецидивист Чертков, помнила, наверное, ещё нашествие пресловутого Тушинского вора, не к ночи он будь помянут, причём с тех времён здесь почти ничего не изменилось, разве что солому на крышах заменили толем и шифером.

Как видно, практичные и недоверчивые местные жители, много чего повидавшие на своём веку, не рисковали вкладывать средства в недвижимость, опасаясь не то грядущего Страшного суда, не то новой социальной революции, не то очередного нашествия супостатов.

В понимании крестьян эти средства гораздо разумнее было использовать в соответствии с вековой русской традицией – для услады души и профилактики хворей, тем более что некоторая толика их потом возвращалась обратно в виде залога за стеклотару.

Короче говоря, подобные тенденции привели к тому, что деревенскую церквушку, некогда разрушенную пламенным революционером Соломоном Зунделем (впоследствии заколотым кулацкими вилами и погребённым у Кремлёвской стены), так и не восстановили, несмотря на благоприятные времена, зато расположенный рядом с церковными руинами продмаг сверкал непривычным для этих мест великолепием. Впрочем, популярностью пользовался только ограниченный круг товаров – хлеб, табак, спиртное, соль, спички и почему-то подгузники, спрос на которые особенно возрастал с приходом холодов.

Все эти мелкие, но характерные детали сельского быта Кондаков подметил совершенно случайно, пытаясь вызнать у аборигенов точный адрес Черткова. Такая фамилия, похоже, ничего не говорила крестьянам, привыкшим называть по прозвищу не только друг друга, но и собственного губернатора, и лишь когда Кондаков стал подробно описывать приметы своего знакомого, среди которых числились и многочисленные красочные татуировки, кто-то догадался:

– Так тебе, наверное, Челюскинец нужен! Сразу бы и сказал. Сейчас покажем его фатеру.

– А почему Челюскинец? – удивился Кондаков.

– Да он на отшибе от всех живёт, словно полярник на льдине.

Оказывается, к прежним кличкам Черткова здесь добавилась ещё одна, сейчас уже мало кому понятная.

Такси тронулось в указанном направлении, и вскоре взору Кондакова, перебравшегося на переднее сиденье, открылась ничем не примечательная, хотя и крытая железом пятистенка. На необычный статус её хозяина указывали только несколько мощных джипов, приткнувшихся к замшелому, покосившемуся забору. В этой глуши они смотрелись примерно так же, как марсианские боевые треножники на берегах Темзы.

– Ходоки прибыли. – Кондаков прищурился. – Сюда, как говорится, не зарастёт народная тропа.

– Слава истинного преступника столь же притягательна, как и женская красота, – глубокомысленно заметил водитель. – Великий Джу Си писал когда-то: «Между небом и землёй всегда было так, что добром пользуются, а к злу тянутся».

– Вы, гражданин философ, нас здесь подождите, – сказал ему Кондаков. – Мы ненадолго.

– Жду только до темноты, – заявил водитель, опасливо косясь на приближающуюся к машине козу. – Мне в полночь смену напарнику сдавать.

– Успеешь… – буркнул Кондаков, небрежно поправляя кобуру.

Уже приближаясь к обиталищу Черткова, он наставительно сказал Людочке:

– Веди себя приветливо, но с достоинством. Никогда не забывай, что ты представитель власти, а он – бывший вор. Это ничего, что мы к нему на поклон явились. Завтра всё иначе может повернуться. Посматривай по сторонам с таким видом, словно бы прикидываешь, откуда будет лучше начать обыск. И вообще, старайся помалкивать. Ваше племя не речи красят… Но если я тебя вдруг трону, – рука Кондакова легла на Людочкино бедро, – слегка смягчись. Улыбочку изобрази и всё такое прочее.

– Только не надо меня трогать чересчур часто, – девушка решительным жестом оправила юбку. – А то синяки останутся.

В огороде, прилегавшем к дому, копался старикан, очень похожий на анатомическую модель, изображающую взаимное расположение человеческих костей, мышц и сухожилий. Впрочем, эта худоба свидетельствовала отнюдь не о телесной немощи, а, наоборот, о недюжинной физической силе, которую не смогли сломить ни «истребительно-трудовые» лагеря 50-х годов, ни тем более лесные курорты более позднего времени.

На некотором удалении от Черткова – а это, вне всякого сомнения, был он – стояли две группы молодых людей, заметно дистанцирующихся друг от друга. О характере их взаимоотношений свидетельствовало ещё и то, что каждая компашка старалась не смотреть в сторону соседей.

Чертков, продолжая вскапывать грядки, что-то негромко втолковывал младшему поколению, внимательно ловившему каждое его слово. А когда один из гостей что-то брякнул невпопад, может, даже и непроизвольно, он с кряхтеньем разогнулся и плашмя огрел того лопатой. При этом все, в том числе и пострадавший, сохраняли каменное выражение лица.

Заметив остановившегося у калитки Кондакова, Чертков быстренько свернул сходку, и не потому, что испугался стражей закона, а просто нашёл подходящий повод, чтобы избавиться от докучливых посетителей.

– Домой валите! – велел он в самой категоричной форме. – И чтобы по дороге никаких разборок. Если опять спор возникнет, в шахматы играйте или канат перетягивайте. Хватит крови! Страна большая, делов на всех хватит. И помните, что отныне я вас всех на особом контроле держу. И тебя, Хасан, и тебя, Скоба.

Молодые уркаганы рассыпались в выражениях благодарности:

– Спасибочки, Василь Антипыч! Наше вам с кисточкой! Может, надо чего?

– Мне навоз нужен, да где же вы его, дурогоны, достанете, – сказал Чертков. – Заставить каждого из вас штаны спустить и по хорошей куче сделать – так у меня тогда вообще ничего, кроме чертополоха, не вырастет. Ладно, ступайте с глаз долой! Ко мне солидные люди заявились, не чета вам.

Бандиты цепочкой потянулись со двора, и каждый из них, проходя мимо Кондакова с Людочкой, уважительно раскланивался.

Когда джипы тронулись, всячески мешая друг другу, Чертков сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Всех их клятв только до околицы и хватит. А потом опять мясорубка начнётся. Хоть на цепь этих мазуриков сажай… Ну заходите, чего за калиткой стоять, – последние слова, естественно, относились к только что прибывшей парочке. – Али стесняетесь?

– Ждём, когда душок от твоих гостей выветрится. – Кондаков, что называется, зашмыгал носом. – Они что, и за рулем от водяры не просыхают?

– А кого им бояться? Автоинспекция ваша ими давно куплена. На постах честь отдают, я сам видел. Эх, нет в стране порядка!

– Кто же спорит, – развёл руками Кондаков. – То ли дело в прежние времена! Взять хотя бы июльский указ сорок седьмого года, по которому ты первый срок тянул. Украл в поле ведро картошки – и на двадцать пять лет в Республику Коми. Красотища! Внукам своим закажешь, если, конечно, жить останешься.

– А я, например, ни о чём не жалею. – Чертков отставил лопату в сторону. – Вся жизнь на свежем воздухе прошла, в трудах праведных, без всяких там злоупотреблений. Здоровый сон, здоровая пища, раз в неделю лекция для повышения идейного уровня, через десять дней баня. Для души крысу дрессированную имел. Сохранился, как колбаса в холодильнике. Хоть сейчас могу с тобой силушкой померяться.

– Поздно. Теперь я могу с тобой только умом меряться, – сказал Кондаков, первым подавая руку.

Чертков ответил тем же, но предварительно тщательно вытер свою мозолистую длань о рубашку. При этом Людочка успела заметить, что наколки на кистях его рук были куда более содержательными, чем у Гобашвили.

Хозяин провёл их на веранду, заодно служившую и летней кухней. Всё здесь было по-тюремному скудно и сурово – солдатский чайник, чугунная сковородка, жестяные кружки, миски аналогичного качества, алюминиевые ложки, стёртые, словно зубы старого мерина.

Поправляя свою незамысловатую утварь, Чертков сказал:

– Я бы вас угостил, но ты ведь зэковский закон знаешь – выставляет не хозяин, а гость.

– Знаю, дорогой, – ответил Кондаков и, расстелив на кухонном столе газету, стал выкладывать на неё свои дары. – Вот тебе «грузинский веник» – чифирь заваришь. Вот хлеб-черняшка. Вот селёдочка ржавого посола. Вот конфеты-подушечки для дамы…

Только после этих слов Чертков обратил внимание на Людочку, словно досель её вообще не существовало.

– Доброго здоровьица, мамзель… А тебе она кто – внучка или однохлёбка?

– Сослуживица, – Кондаков напустил на себя строгий вид. – Скоро меня на должности сменит. Вот, натаскиваю её перед пенсией.

– Ну если у вас в ментовке все такие соберутся, то преступность моментально капитулирует! – Чертков пододвинул Людочке самую добротную из своих табуреток. – Пожалте, мамзель!

– Благодарю. – Людочка устроилась поудобнее и, следуя указаниям Кондакова, обвела веранду взыскующим взором.

На это проницательный Чертков отреагировал следующим образом:

– Напрасно стараетесь, мамзель. Оружие и наркотики я при себе отродясь не держал, а общак совсем в другом месте спрятан.

Тем временем пакет Кондакова окончательно опустел, и он извиняющимся тоном произнёс:

– Вот только «сучка» нигде не смог раздобыть. Наверное, его уже и не производят. Думаю, жидкость для чистки стекла вполне сгодится.

– Сойдёт! Она даже чуток помягче будет, – сказал Чертков, вытирая посуду краем скатерти. – А почему «Беломора» не прихватил? Ты же знаешь, что я ничего другого курить не могу.

– Обижаешь! – Кондаков выложил на стол несколько непрезентабельных папиросных пачек. – По нынешним временам большая редкость. У широкой публики спросом не пользуется.

– Да, забывают люди истинные ценности, – пригорюнился Чертков. – А ведь я однажды за пару таких папиросок последний бушлат на кон поставил.

Спустя четверть часа незамысловатое угощение было готово – в самой вместительной из кружек настаивался чёрный, как дёготь, чифирь, селёдку разложили на ломтиках чёрного хлеба, подушечки высыпали в миску, стеклоочиститель, на самом деле являвшийся обыкновенным техническим спиртом, разлили в щербатые чашки. От себя Чертков добавил холодной картошки, шматок солёного сала, блюдечко мёда и банку домашнего хрена, оставшуюся в подвале после прежних хозяев.

– Ну, за встречу! – с чувством произнёс Чертков. – И вы, мамзель, не кривитесь. Пригубить придётся. В ментовке трезвенники долго не держатся.

Кондаков под столом ухватил Людочку за колено, что, надо полагать, служило призывом к более лояльному поведению, но в ответ получил такой пинок ногой, что едва не расплескал содержимое чашки. Чертков между тем уже выдул свою порцию, сверху «отполировал» её чифирем и взялся за селёдку – по виду не атлантическую и не тихоокеанскую, а скорее всего печорскую, якобы целиком уничтоженную ещё в середине двадцатого века.

– Шикарно! – сказал он, сплевывая рыбьи кости в кулак. – Давно такого удовольствия не имел. Как будто бы снова в молодость вернулся… Спасибо тебе, Фомич! Ещё бы в морду от вертухая получить да в картишки сыграть на интерес.

– Это мы запросто, – пообещал Кондаков, вновь наполняя чашки. – Только ещё по разу вмажем.

– Пётр Фомич, вам же пить нельзя! – Людочка опять лягнула его под столом.

– Мне и жить нельзя! – бодро ответил Кондаков. – А ведь живу зачем-то.

– Ну не понимаю я вас! – воскликнула Людочка. – Оба вы люди не бедные, в магазинах сейчас всего полно, так зачем же травиться всякой гадостью! – она брезгливо отодвинула от себя селёдочный хвост, за которым по газете действительно тянулся ржавый след.

– Эх, молодо-зелено! – Чертков задымил вонючим «Беломором». – У каждого поколения свои понятия о счастье. Зачем мне всякие разносолы, если я полжизни мечтал о куске черняшки, а вот именно такую селёдочку первый раз попробовал в лагерной больничке, когда от цинги загибался. Кроме зэков, её только сторожевые собаки жрали.

– Всё познаётся в сравнении, – подтвердил Кондаков. – Интересно, что сказал бы по этому поводу великий Джу Си?

– Он сказал бы: «Между небом и землёй нет такой глупости, которую нельзя было бы возвести в ранг мудрости», – печально промолвила Людочка. – С вами поневоле философом станешь.

После третьей чашки Чертков расчувствовался до такой степени, что, задрав штанину, продемонстрировал шрам от пули конвоира, стрелявшего в него при попытке побега январским днём шестидесятого года, как раз на Крещение.

После пятой ветераны дуэтом спели душевную песню «Как бы ни был мой приговор строг, я вернусь на родимый порог и, мечтая о ласке твоей, вновь в окно постучу…»

После седьмой хозяин выразил желание станцевать с Людочкой танго, мотивируя это так: «Никогда не приглашал ментов на амурный танец!» – однако под давлением Кондакова вынужден был отказаться от своей идеи.

Когда литровая бутыль опустела на две трети, Чертков сказал, для пущей убедительности стукнув кулаком по столу:

– А теперь выкладывай, какого рожна явился? Проси всё, что не идёт вразрез с воровским законом.

Кондаков, как мог, изложил свою просьбу, а затем её в других, более доходчивых выражениях, повторила Людочка. История эта почему-то очень рассмешила Черткова.

– Так говоришь, голова вдребезги? Как арбуз! Ясным утром, на глазах у зевак! Ну это просто цирк какой-то!

– Цирк, – подтвердил Кондаков. – Только клоуны остались неизвестными… Вот бы мне на них посмотреть.

– Если они в натуре существуют, посмотришь, – пообещал Чертков. – Тебе они в каком виде нужны?

– Обязательно живыми. И желательно с целыми зубами, чтобы потом не шепелявили.

– Сделаем, – сказал Чертков, и глаза его опасно сверкнули. – Но не за так.

– Проси всё, что не противоречит конституции, существующим законам и девичьей чести. – Кондаков вновь положил руку на Людочкино колено.

– Лет этак двадцать назад ты меня в ментовской конторе допрашивал, – вкрадчиво заговорил Чертков. – Уж и забыл, по какому делу, но прекрасно помню, как ты врезал мне тогда по роже. Правда, не графином, не кастетом, не сапогом, а всего лишь кулаком, но мне всё равно обидно стало до слёз. Я ведь не жиган какой-то, а серьёзный человек. Такие штучки не про меня. И вот дал я себе зарок когда-нибудь рассчитаться. Вопреки, так сказать, здравому смыслу и библейским заповедям. Годами свою мечту вынашивал. Даже во сне этот сладостный момент видел. И вот, похоже, пришло моё время. Если хочешь, чтобы я твоё дело решил, – подставляй морду.

Такое предложение весьма озадачило Кондакова. Подумав с минуту, он вытащил из кобуры пистолет и, сняв с предохранителя, передал его Людочке. Заодно последовало и краткое распоряжение, звучавшее почти как завещание:

– Если этот громила прибьёт меня насмерть, ты должна расстрелять его на месте, как врага трудового народа. Только не промахнись, как тот конвойный в шестидесятом году. Целься в пузо, пусть напоследок помучается.

После этого он встал, подтянул штаны и гордо выпятил грудь – глядите, дескать, как умирают настоящие менты. Чертков без промедления врезал ему в скулу, и удар получился такой звучный, будто в голове Кондакова и в самом деле не осталось мозгового вещества, как на это уже неоднократно намекал Цимбаларь.

Кондаков, паче чаянья, устоял на ногах и, сделав заплетающимися ногами несколько нетвёрдых шагов, вновь опустился на табуретку. Чертков незамедлительно поднёс ему чашку стеклоочистителя, а Людочка – бутерброд с селёдкой.

Употребив всё это, Кондаков долго молчал, прислушиваясь к процессам, происходящим внутри его организма. Потом поковырялся пальцем в ухе и спросил:

– Ну что, доволен?

– Прямо гора с плеч! – признался Чертков. – Это ведь не с каждым бывает, чтобы мечта всей его жизни сбылась… Эх, низковато я приложился!

– Значит, я с тобой за всё наперёд рассчитался. Сделаешь дело как следует – почёт тебе и уважение. А подведёшь, я тебе должок той же монетой верну. – Кондаков продемонстрировал свой кулак, перемазанный мёдом. – Замётано?

– Без базара, Фомич! Давай ещё по одной.

– Нет, спасибо. У меня и предыдущая благодаря тебе вот где стоит. – Он провёл ребром ладони по горлу. – Суток тебе хватит?

– Маловато будет.

– Тогда добавляю ещё один час.

– Двадцать пять часов… – Чертков задумался. – Ладно, постараюсь управиться.

– Только не запей от счастья.

– Как можно! – Чертков истово перекрестился.

– Тогда по коням. – Кондаков отобрал у Людочки пистолет и подтолкнул её к выходу.

– Подождите, провожу вас до калитки! – Чертков натянул кирзовые сапоги, предварительно сунув туда вместо портянок свежие подгузники (вот, оказывается, что было истинной причиной их популярности у здешнего населения!)

Прежде чем отпустить дорогих гостей, Чертков перецеловал их всех, включая водителя-философа. Упав на заднее сиденье такси, Кондаков уснул мертвецким сном и проснулся только в лифте своего дома, куда его с великим трудом запихнула Людочка.

Напоследок он наставительным тоном произнёс:

– Вот видишь, не так страшен Чёрт…

– …если он стал Челюскинцем, – закончила за него девушка. – А ну-ка марш в люльку!

Глава 7

Белоказак лаврик, неизвестные мотоциклисты и безголовые контрики

В Ростов (приставку «на Дону» местные жители принципиально игнорировали) Цимбаларь летел самолётом какой-то карликовой авиакомпании, больше озабоченной проблемами собственного выживания, чем порядком на борту. Поэтому – а ещё вследствие естественного страха перед ледяной пустотой, сиявшей за иллюминаторами, – он начал пить ещё в воздухе, продолжил это необременительное занятие на земле, а завершил в линейном отделе милиции по охране аэропорта, где позднее и уснул сном праведника, заплатившего все налоги.

Утром, ко всеобщему удивлению отказавшись от опохмелки, Цимбаларь отправился на поиски гражданина Суконко, четыре года назад по неизвестной причине утратившего правую руку.

Это уже попахивало какой-то системой. Сначала безголовый. Потом двое одноруких подряд. Если тенденция сохранится, в самом ближайшем будущем следовало ожидать встречи с безногими и кастрированными.

Дождь, начавшийся ещё вчера и весьма затруднивший посадку, к десяти часам утра перешёл в ливень, превративший Ростов в некое подобие града Китежа, что не позволяло любоваться красотами бывшей криминальной столицы России, ныне, правда, подрастерявшей свою былую славу вследствие общего обнищания юга страны.

Цимбаларь уже знал, что Суконко, получивший после тяжёлого увечья инвалидность, теперь подрабатывает торговцем на рынке, но по причине нездоровья уже третий день находится дома. Одним словом, всё пока складывалось удачно.

Дверь ему открыл ещё бравый на вид бородатый мужчина. Правый рукав его тельняшки был скатан валиком и подколот булавкой к плечу. На левой руке хозяина сидел годовалый ребёнок – по-видимому, внук – всеми силами пытавшийся оторвать деду ухо и уже немало преуспевший в этом.

Цимбаларь, стараясь дышать в сторону, предъявил служебное удостоверение и выразил желание потолковать о делах давно минувших дней. Гражданина Суконко столь ранний визит милиции не смутил – то ли он, в отличие от подавляющего большинства сограждан, был абсолютно чист перед законом, то ли постоянное общение с внуком-садистом выработало в нем качества стоика.

– Со мной уже кто только не толковал, – сказал он, приглашая гостя в гостиную, носившую следы недавнего погрома, впрочем, выше чем на полметра от пола не распространявшегося. – И здешняя милиция, и газетчики, и инспекция по безопасности труда, и медицинская комиссия. Признавайся, говорят, что ты сам себе каким-то хитрым образом руку оттяпал – и всё тут!

– А вы, значит, стоите на своём, – с расстановкой произнёс Цимбаларь.

– Я за правду стою. – Суконко попытался пересадить внука в манеж, но тот сопротивлялся, словно детёныш бабуина, которого хотят отнять от груди. – Вот дочка меня вместо няньки приспособила… – сообщил он извиняющимся тоном. – Традиция такая есть, инвалидами все дырки затыкать.

– Это верно, – согласился Цимбаларь, почему-то вспомнив Гобашвили. – Пренебрегают у нас инвалидами.

– Хотя ребёночек очень хороший, ласковый, – Суконко говорил так, словно в чём-то оправдывался. – Мы с ним дружим… Это он потому такой резвый, что зубки режутся.

– А звать его как? – поинтересовался Цимбаларь, у которого от злобных воплей ребёнка уже заложило уши.

– Лаврик, – застенчиво улыбнулся Суконко.

– Это в чью же честь?

– В честь генерала Корнилова. Мы ведь из белых казаков происходим. Вас это не шокирует?

– Отнюдь. У меня прадед во врангелевской контрразведке служил, – соврал Цимбаларь, даже отца своего помнивший смутно.

– Значит, по стопам предков пошли, – заметил Суконко. – Похвально… А вы не смогли бы подержать Лаврика за ножки? Не бойтесь, он не лягается.

– С превеликим удовольствием, – согласился Цимбаларь и спустя секунду получил прямо в нос маленькой, но твёрдой пяткой.

Тем не менее совместные усилия взрослых увенчались успехом и Лаврик был водворён в манеж, который немедленно заходил ходуном, словно корзина воздушного шара, попавшего в зону урагана.

– Большое будущее у вашего Лаврика, – сказал Цимбаларь, отирая с лица пот, мелкий и холодный, как у новопреставленного покойника. – Если генерала Корнилова и не превзойдет, то уж вторым атаманом Шкуро обязательно станет.

– Нет, мы люди мирные. – Мельком глянув на гостя, Суконко предложил: – Винца домашнего не желаете?

– Спасибо. – Цимбаларь сглотнул слюну, тягучую и горькую, словно содержимое яйца-болтуна. – На службе не употребляю.

– Ну тогда ушицы холодненькой! И я заодно с вами похлебаю, пока Лаврик играется.

– Ну разве что… – согласился Цимбаларь, заранее наслышанный о местном гостеприимстве. – А то ведь потом никто не поверит, что был в Ростове и ухи не отведал.

Провожаемые душераздирающими криками ребёнка, они перешли на кухню, где Суконко быстро и сноровисто накрыл на стол – появилась и знаменитая стерляжья уха, и копчёный окорок, и домашнее вино в трёхлитровой бутыли, и даже чёрная икра собственного посола. Глядя на хозяина, можно было подумать, что вторая рука для человека – излишняя роскошь, вроде аппендикса или хвостовых позвонков.

После того как ложка гостя заскребла по обнажившемуся дну миски, Суконко поинтересовался:

– Мне самому рассказывать или вы вопросы будете задавать?

– Сначала сами расскажите, а потом и вопросы будут, – сказал Цимбаларь, понемногу начиная оживать. – Мне бы ещё половничек…

– Да хоть ведро! Только вы уху вином запивайте. Без вина у неё аромат совсем не тот.

– И верно, – согласился Цимбаларь, залпом выцедив поллитра холодного слабенького вина. – Сразу и не догадаешься… Ну вы рассказывайте, рассказывайте…

– Было это, значит, так. – Суконко внимательно прислушался к шуму, доносившемуся из гостиной. – Я тогда на консервном комбинате слесарем работал. Во вторую смену. В половине первого вышел из проходной и почесал домой.

– Почему общественным транспортом не воспользовались?

– Да мне всего двадцать минут ходу было. А автобус иногда и по часу приходится ждать. И вот, не доходя примерно полукилометра до родного крыльца, это всё и случилось.

– Что случилось?

– Рука оторвалась.

– Сама?

– Упаси боже! Помог кто-то.

– Какие-либо предположения имеются?

– Абсолютно никаких. Ночь ясная, всё вокруг видно как на ладони. Ни одной живой души поблизости. Только впереди старичок этот знай себе ковыляет.

– Какой старичок? – Цимбаларь едва не поперхнулся.

– Да тот, с которым я перед этим столкнулся. Вы ешьте, ешьте…

– Про старичка попрошу подробнее.

– Вывернулся он, значит, из какой-то подворотни – и прямо мне под ноги. Словно слепой, ей-богу! Сам упал, да ещё с меня шапку сбил. Бормочет что-то, извиняется. Я ему встать помог, он и чесанул дальше.

– Шапку, значит, сбил… – задумчиво произнёс Цимбаларь, отодвигая недоеденную уху. – Вы её потом на голову надели?

– Нет. В руке нёс. Ночь тихая была, тёплая, а я, признаться, запарился в цеху.

– В этой руке несли? – Цимбаларь указал ложкой на пустой рукав.

– Ага, – подтвердил Суконко. – Шапка тоже пропала. Но цена ей была – ломаный грош в базарный день.

– Вы лицо старика разглядели?

– Разглядел, но как-то не запомнил. Морщины, рот ввалившийся… Вот если бы на меня девица в неглиже бросилась – тогда другое дело. – Суконко улыбнулся.

– Старичок в вас стрелять не мог?

– Боже упаси! Он ко мне и не поворачивался даже. Я ведь до самого последнего момента в сознании был. Только в машине «Скорой помощи» вырубился.

– Короче, версию о покушении вы отвергаете?

– Конечно. Отродясь никому зла не сделал.

– А ревность? Женщины?

– Давно к блудням охладел. Можете у жены поинтересоваться.

– Возможно, вас спутали с кем-то? Такое случается…

– В ваших столицах случается. А у нас сошка мелкая обитает. Все друг друга знают.

– Следовательно, никаких загадочных событий, предшествующих покушению, вы не помните?

– Помню, почему же… – оживился Суконко. – Было одно загадочное событие. Примерно за месяц до этой беды мне позвонили. По межгороду, между прочим. Незнакомый мужчина вежливо осведомился о моих анкетных данных и даже поинтересовался, в каком именно роддоме я появился на свет.

– А вы разве знаете?

– Ясное дело. У нас один роддом на весь район. И дочка моя там родилась, и внук.

– Хорошо, а что было дальше?

– Дальше он сказал примерно следующее: «Вам угрожает серьёзная опасность. Если хотите остаться в живых, немедленно покиньте город, а ещё лучше – смените фамилию. Будьте предельно осторожны, выходя на улицу. Остерегайтесь незнакомых людей».

– И всё? – после короткой паузы спросил Цимбаларь.

– Нет. Я ещё успел поинтересоваться, кто это звонит, но он ответил: «Неважно. Просто я выполняю свой долг».

– Но вы, значит, предупреждению не вняли.

– Мало того, я про него на следующий день забыл. Думал, шутка какая-то.

– Вы милиции говорили об этом?

– Нет.

– Почему?

– Так они ведь и не спрашивали! У них версия была, что я в правой руке ёмкость со спиртом нёс. Вот они над ней и работали.

– Разве спирт взрывается?

– Вы это у нашей славной милиции спросите. К любому участковому спичку поднеси – факелом вспыхнет. Потому что проспиртованные насквозь.

– Понятно… Ваши родители отсюда?

– Да. Вся родня местная.

– Живы они?

– Преставились. Отец уже давненько, а мать в позапрошлом году.

– Мне бы на ваши документы глянуть.

– Вам паспорт нужен?

– Мне нужно то, что называется семейным архивом. Старые справки, ненужные квитанции, удостоверения, фотографии.

– Где-то у жены были. Сейчас посмотрю. А вы пока ещё мисочку ухи съешьте. У вас от неё даже лицо порозовело.

Суконко перешёл в гостиную, и это вызвало новую вспышку неистовых криков. Слышно было, как брошенные детской ручонкой погремушки и кубики бомбардируют деда. Если бы Цимбаларь не был посвящён в действительное положение вещей, он грешным делом решил бы, что за стенкой идет отчаянная потасовка.

Старинный саквояж, извлечённый Суконко из недр семейного шифоньера, ничем не отличался от своих собратьев, в которых, если верить историко-революционным фильмам, земские врачи носили медицинские инструменты, курсистки – марксистскую литературу, а народовольцы – бомбы. На стол легла гора пропахших нафталином и архивной пылью бумажек, большую часть которых, к сожалению, составляли поздравительные открытки.

Цимбаларь занялся сортировкой этой макулатуры, а Суконко, мурлыкая весёлый мотивчик, стал греть молочную смесь. Лаврик в гостиной ухал, как голодный марсианин, и скрёбся, словно огромная мышь. Дождь за окном постепенно слабел, и это рождало надежду на возможность скорого отлёта.

– У вас весной всегда так льёт? – спросил Цимбаларь, делая в своей записной книжке какие-то пометки.

– Ещё и хуже бывает, – охотно сообщил Суконко. – Говорят, это хохлы от себя тучи отгоняют. Их американцы после Чернобыля научили.

– А хохлы, наоборот, доказывают, что кацапы чернобыльские тучи вспять от Москвы повернули.

– Да кто же хохлам поверит! – в сердцах воскликнул Суконко. – Разве что американцы лопоухие.

– Это ваше фото? – вдруг спросил Цимбаларь.

– Моё, – зайдя сбоку, подтвердил Суконко. – На Доску почёта снимался. Лет десять назад. Вон и правая рука ещё на месте.

– Без бороды вы совсем другой человек, – заметил Цимбаларь. – И кого-то мне очень напоминаете. Вот только не пойму кого именно…

– Я здесь на генерала Селезня похож, – пояснил Суконко. – Меня даже жена прежде упрекала. Дескать, у человека рожа наподобие твоей кирпича просит, а каких вершин достиг! Ты же как ковырялся всю жизнь в мазуте, так и до пенсии доковыряешься… Правда, после того как он погиб, ворчать перестала.

– Селезень случайно не ваш земляк?

– Нет, он в Ставрополе родился. На год раньше меня. Наши пути-дорожки ещё сызмальства разошлись. Его в Суворовское училище определили, а меня негодным к строевой службе признали. На той руке, что пропала, фаланга указательного пальца отсутствовала. Циркулярку соседскую задел… Да я и не жалею ни о чём! Не всем дано в генералах ходить.

– Тем не менее сходство поразительное. – Цимбаларь, чтобы лучше видеть, поворачивал фото и так и сяк.

– Ничего удивительного. – Суконко стал осторожно переливать закипевшую смесь в бутылочку. – У каждого человека свой двойник имеется, а то и сразу несколько. Вы, между прочим, тоже на одного зарубежного актёра похожи.

– Наверное, на Бельмондо? – Цимбаларь расправил плечи и придал лицу суровое выражение.

– Я бы так не сказал, – Суконко с прищуром глянул на гостя. – Скорее на комика ихнего – Фернанделя, который в фильме «Закон есть закон» полицейского играл. Улыбочка ваша – один к одному.

Благоприятное впечатление, сложившееся у Цимбаларя о Суконко, после этих слов как-то сразу поблекло. Его и прежде частенько оскорбляли, но чтобы так – ещё никогда!

За разговорами они как-то совсем забыли о Лаврике, тем более что ребёнок в конце концов притих. Однако расплата не заставила себя долго ждать – в гостиной раздался грохот, подобный землетрясению средней мощности, и Суконко рысью метнулся туда.

Вернулся он уже с ребёнком на руке. Юный Лавр, убедившийся в тщете всех своих попыток оторвать дедово ухо руками, теперь пробовал его на зуб, пока единственный.

– Разобрал-таки манеж, – пожаловался Суконко. – И до выходного сервиза добрался. Хорошо ещё, что сам не пострадал… Может, вас вяленой чехонью угостить? Я за пивком сбегаю, а вы пока с Лавриком побудете.

– Нет-нет! – решительно запротестовал Цимбаларь. – Мне ещё в милицию надо заскочить, в прокуратуру, на почту. Я вам попозже позвоню, если нужда возникнет… А Лаврика вы тоже в Суворовское училище сдайте. Не прогадаете. Столь грозное оружие необходимо держать под строгим контролем.

Ход событий складывался таким образом, что, пока Цимбаларь гастролировал в Ростове, для других членов опергруппы выпало свободное окно, по крайней мере, до вечера.

Кондаков немедленно отправился на дачу, куда его зазывали морковь и петрушка, а Людочка просто решила отоспаться. Инстинкт беременной самки, внезапно пробудившийся в ней, требовал покоя и обильной пищи.

Однако этим планам не суждено было сбыться. Не успела она голову донести до подушки, как грянул телефонный звонок – о себе дал знать Ваня Коршун.

– Привет, сестрёнка, – сказал он голосом, не предвещавшим ничего хорошего. – Слава богу, что я тебя застал. А то все остальные словно в воду канули. Ты сейчас оденься поприличней и спускайся вниз. Я тебя у подъезда жду.

– В каком смысле поприличней? – осведомилась Людочка. – В вечернее платье?

– Необязательно. У тебя что-нибудь светлое есть – сарафан, костюм?

– Поищу.

– Добавь нитку жемчуга и подкрасься соответственно. Но без излишеств. Под приличную будешь работать.

– Туфли какие посоветуешь? – Людочка не смогла сдержать иронии.

– На твое усмотрение. Желательно на среднем каблуке.

– Тоже мне, Юдашкин выискался! Почему, интересно, я должна тебя слушаться?

– Потому, что ты будешь играть в мою игру. Когда сама что-нибудь придумаешь, я ради этого кем угодно выряжусь. Хоть мопсом, хоть инопланетянином.

– А котом?

– Ты мне настроение хочешь испортить?

– Ни в коем разе! Уже бегу.

Для женщины любого возраста, пусть она хоть милиционер, хоть космонавт, хоть пожарный, выражение «уже бегу» может означать что угодно, но только не категорию расторопности. Это сакраментальное «уже» способно растянуться и на полчаса, и даже на час, в зависимости от того, какие усилия прилагаются для наведения красоты.

Людочка, благодаря юному возрасту ещё не утратившая природной свежести, управилась всего за двадцать минут. Тем не менее, когда она спустилась вниз, Вани там уже не было – наверное, слинял, не выдержав долгого ожидания.

Людочка ещё не решила для себя, радоваться этому обстоятельству или, наоборот, горевать, когда со стороны детской площадки, где резвилась какая-то в пух и прах разряженная девчушка, донеслось сердитое:

– Ну наконец-то!

– Ваня, это ты? – всплеснула руками Людочка. – Никогда бы не узнала! Просто симпомпончик какой-то.

И действительно, гений тайного сыска Ваня Коршун выглядел просто восхитительно – белая пышная юбочка, такие же гетры, ангельские локоны на головке, розовые банты.

Лишь подойдя вплотную, можно было подивиться странной блеклости детской кожи и уколоться о пронзительный взгляд серых глазёнок.

– Не шуми, сестрёнка, – посоветовал Ваня. – Лучше прикинь, как мы смотреться будем.

– По-моему, классно. – Людочка встала рядом с ним. – Конечно, я для такого большого ребёнка чересчур молода, но в этом даже есть некоторая пикантность.

– Пикантность есть, – согласился Ваня. – Особенно если мне в сортир приспичит. Сунусь по привычке в мужской…

– Не волнуйся, на правах мамы я отведу тебя куда следует… И каковы же наши планы?

– По дороге узнаешь. А сейчас надо курнуть напоследок, – он извлёк из-под юбочки пачку сигарет. – Будешь? Ах, прости, я забыл, что ты беременная!

– Вот и закурю вам назло!

Они дружно задымили – Ваня как портовый буксир, а Людочка с изяществом английской королевы. Та, говорят, постоянно балуется сигаретами в туалете Букингемского дворца.

Появившаяся на балконе второго этажа дама в затрапезном халате ужаснулась:

– Что же это на свете делается! Совсем стыд потеряли! С ясельного возраста никотином травятся! А ты, мамаша, куда смотришь? Потворствуешь? Вот я сейчас участкового позову!

– Молчи, лахудра, – сказал Ваня с полным спокойствием. – Иначе я сейчас на балкон запрыгну и твой поганый язык вместо прокладки «Тампакс» использую.

Схватившись за сердце, дама исчезла в комнате, а Людочка сказала:

– Пойдём отсюда. А то она и вправду куда-нибудь заявит. Я эту скандалистку знаю.

– Пойдём, – ответил Ваня, отправляя в рот ментоловую конфету. – Но это окошко я на всякий случай запомню.

На улице Ваня сразу взял Людочку за руку и свой обычный шаркающий шаг сменил на изящную балетную походочку.

– Пока мы наедине, ввожу тебя в курс дела, – сказал он. – Весь вчерашний день я рыскал вокруг места гибели Голиафа, однако ничего нового так и не узнал. Район там уникальный – ни одной камеры слежения поблизости, а население сплошь страдает провалами памяти.

– Наверное, йода в воде маловато, – сказала Людочка, не забывая поглядывать на своё отражение в витринах.

– Насчёт йода ничего не скажу, а вот культуры у них действительно маловато. Потому и пьют что ни попадя… Интересовал меня главным образом старик, о котором упоминали свидетели. Был он явно не из местных. Значит, приехал откуда-то. И, скорее всего, не за рулем. Тогда я дал объявление в так любимое таксистами и частными извозчиками «Авторадио». Вот его примерное содержание: «Разыскивается мужчина преклонного возраста, страдающий амнезией, пропавший такого-то числа, в такое-то время, в таком-то месте. Заранее благодарим за любые сведения».

– Шедевр, – с сомнением произнесла Людочка. – Никто на такую туфту не клюнет.

– А здесь ты не права, сестрёнка. Несколько человек уже откликнулись. Всех я пригласил в одну и ту же кафешку, но на разное время. Именно туда мы сейчас и направляемся.

– Мне кажется, это палка о двух концах, – сказала Людочка. – Даже если мы и получим какие-то интересующие нас сведения, в чём я очень и очень сомневаюсь, неизвестные злоумышленники узнают, что ими кто-то интересуется.

– Во-первых, это не факт. А во-вторых, пусть узнают. Для того, чтобы поймать зайца, его сначала нужно спугнуть.

– Но ведь мы имеем дело не с зайцами, а, можно сказать, с саблезубыми тиграми! Эти твари тоже могли одним махом оторвать человеческую голову.

– И где же они сейчас? В палеонтологических музеях! А люди живут и процветают. И вообще, сестричка, это не твоего ума дело. Мне приходилось охотиться на самых разнообразных хищников. Двуногих, естественно. Осилим и этих, пусть только сунутся.

– Как я понимаю, все переговоры поручаются мне?

– Ну не мне же! Люди обхохочутся, если я начну задавать им вопросы.

– А как насчёт вознаграждения?

– Какого вознаграждения?

– В объявлении есть слова: «Гарантируется щедрое вознаграждение». Ты разве забыл?

– Ах, это… – Ваня досадливо поморщился. – Покажешь своё удостоверение. Нет, не годится! – спохватился он. – Мы ведь работаем негласно… можно иначе сделать. Если нас прижмут, попросись отлучиться по нужде. И гуляй себе! А я вроде как в залог останусь. Никто не заподозрит, что ты способна бросить родную дочь.

– На себя, значит, стрелки переводишь? Смотри…

– За меня не беспокойся. Я как колобок. От любого зверя уйду.

– Но ведь колобка в конце концов съели.

– Съели, – кивнул Ваня. – Но случилось это в глухом лесу. А мы находимся в огромном городе, населённом доверчивыми и участливыми людьми. Если маленькая девочка вдруг закатит истерику, обвиняя взрослого дядю в грязных домогательствах, то ему мало не покажется. Хорошо, если милиция вовремя успеет. А иначе хоронить придётся в закрытом гробу.

– Ушлый ты, Ваня, как валенок, – сказала Людочка. – Только мне всё это как-то не по душе. Ты используешь людскую доброту в корыстных целях, а это нечестно. Неужели твоя совесть приемлет такое поведение?

– В прошлом году я обезвредил трёх амуриков, то есть маньяков-педофилов. И в этом уже одного. В среднем на счету каждого маньяка числится до пятнадцати жертв. Мой последний крестник попух на четвёртой, то есть на мне. Вот и посчитай.

– Какие ужасные существа эти люди. Иногда мне становится стыдно, что я принадлежу к их числу.

– Это хороший признак. Значит, душа твоя ещё не зачерствела. Но в отчаянье впадать не следует. Хотя бы потому, что прекрасный город, по которому мы сейчас топаем, создан людьми… А пока тормози какую-нибудь тачку… Не забывай, что ты мама, а я твоя маленькая дочка. У меня ножки устали.

Местом условленной встречи Ваня избрал кафе под названием «Ротонда» – довольно миленькую западню, имевшую один-единственный выход и надёжные решётки на окнах, выполненные в форме затейливых кружев.

В совдеповские времена сюда заманивали состоятельных заезжих фарцовщиков и намеченных для перевербовки иностранных агентов. С той достославной поры в кафе мало что изменилось. Осталось прежним и название, на блатном жаргоне означавшее тюрьму, и амбал за стойкой, от которого так и веяло казённым домом, и скудное меню, состоявшее из коньяка, вина, растворимого кофе, соков, пирожных и единственного сорта мороженого.

Все эти подробности, не предназначенные для посторонних ушей, поведал Людочке Ваня Коршун, по праву считавшийся здесь завсегдатаем.

Первый клиент – типичный клерк средней руки – явился точно в назначенное время, что делало ему честь уже само по себе, вне зависимости от ценности предоставленной информации. Поскольку Людочка и Ваня были единственными посетителями кафе, он направился прямиком к их столику и вежливо осведомился:

– Извините, это вы интересуетесь пропавшим старичком?

– Да-да, – подтвердила Людочка с улыбкой, хотя и обворожительной, но слегка потерянной, как того и требовали данные обстоятельства. – Я вас слушаю. Не желаете ли что-нибудь заказать?

– Спасибо, не надо. Я на минутку со службы вырвался… А по телефону у вас голос какой-то другой был.

– Это потому, что мама всё время плакала, – просюсюкал Ваня.

– Ах, простите… Но не исключено, что всё образуется. Видел я весьма странного старичка. Как раз в указанное вами время. И приблизительно в том же месте.

– Вы лучше сначала всё расскажите, – перебила его Людочка. – Сами понимаете, что для нас важна каждая деталь.

– Ну да… Конечно… Только рассказывать, собственно говоря, нечего. Встал я пораньше, чтобы кое-какие делишки до работы утрясти. Выехал со двора. Меня и тормознули. Вообще-то я пассажиров не беру, но тут решил немного на бензин подзаработать.

– Кто вас тормознул?

– Мужчина. Средних лет. Самой обычной наружности. Правда, в руках у него была трость. Странная такая трость, с массивной рукояткой. Наверное, дорогая. Сейчас ведь трости опять в моде.

– Подождите, а при чем здесь старик?

– А старик, едва я остановился, словно из-под земли возник. Уж он-то явно был не в себе.

– Почему вы так решили?

– Трясся весь и говорил невпопад.

– Кому говорил?

– Молодому.

– Так они вместе были?

– Конечно. Когда старик уселся на заднее сиденье, молодой ему трость передал.

– Постарайтесь вспомнить, что говорил старик.

– Да белиберду какую-то. Дескать, скоро боты кончатся, что тогда делать будем? А молодой его успокаивает: ничего, на наш век хватит. И вот что меня больше всего удивило: когда они сели, запах в машине появился, словно в стрелковом тире или на охоте, когда дымным порохом палят.

– Как бы тухлым яйцом, – подсказала Людочка, разбиравшаяся во всём, что касалось огнестрельного оружия.

– Вот-вот…

– Куда вы их отвезли?

– Тут тоже без фокусов не обошлось. Сговаривались мы до Киевского вокзала, а потом они велели повернуть совсем в другую сторону и остановиться. Проехали всего с километр, но расплатились щедро. Когда выходили, молодой у старика трость снова забрал. Думаю, там их машина ожидала. Но они с места не сдвинулись, пока я за угол не свернул… Чтобы вам нагляднее было, я даже карту с собой прихватил.

Он развернул потёртую на сгибах карту города, и Людочка с Ваней уставились на жирную точку, заранее поставленную красным фломастером.

– Глухое место, – вздохнула Людочка, – поблизости ни одного солидного заведения, на котором может стоять камера слежения.

– Это точно, – подтвердил клерк. – Ночью туда лучше вообще не соваться. Рокеры собираются и прочая шваль.

– Опишите, как выглядел старик, – попросила Людочка.

– Приблизительно лет восьмидесяти. Бритый. Щёки впалые. Шамкал, значит, челюсть вставная. Лицо в бородавках.

– Здесь? – Людочка приставила палец ко лбу – а могла и к носу.

– Нет. Здесь и здесь, – клерк поочерёдно коснулся левой щеки и подбородка.

– Во что он был одет?

– Дайте вспомнить… На нём было серое пальто-реглан, старомодное такое, и свитер под горло. На голове кепка с пуговкой.

– Очками не пользовался?

– При мне – нет.

– В каких отношениях он состоял с другим вашим пассажиром? Начальственных, подчинённых, родственных? На ваш взгляд, конечно.

– Я бы сказал, в равноправных.

– Это был он? – Из особого отделения сумочки, где у неё хранились портреты всех родственников, включая племянников, Людочка извлекла цветную фотографию своего отца, бравого каперанга.

– Нет, – ошарашенный клерк помотал головой, – ничего общего.

– Ваша информация, увы, оказалась бесполезной, – печали, вложенной Людочкой в эти слова, с лихвой хватило бы на весь последний акт «Ромео и Джульетты». – Вам встретился совершенно другой человек.

– Мамочка, не плачь, – залепетал Ваня, хотя Людочка и не помышляла о таких крайних мерах. – Деда найдётся.

У клерка, оказавшегося в положении стриптизёрши, по ошибке заявившейся на похороны, даже уши покраснели. Он растерянно забормотал:

– Простите… Я хотел, как лучше… С каждым может случиться…

– Не надо извиняться. Вы благородный человек. Теперь такие встречаются всё реже и реже… Вам, наверное, пришлось потратиться из-за нас? Вот, возьмите, – прикрывая лицо платочком, она сунула клерку сотенную бумажку.

– Что вы, что вы! – запротестовал тот, но деньги принял очень даже охотно.

– Ну ты молодец! – искренне восхитился Ваня. – Артистка! Вупи Голдберг! И колола его правильно, как профессионал.

– А для чего я четыре семестра подряд изучала тактику ведения допроса? Между прочим, твёрдую четвёрку имела.

– Я бы тебе пятёрку поставил! Вот только денег жалко. Зря ты их отдала. Он и так не знал, куда деваться. Хотел, сучара, на чужом горе нажиться! Лучше бы я за эту сотнягу коньяка себе заказал.

– Перебьёшься. Сколько ещё человек условились о встрече?

– Всего один.

– Когда он придёт?

– В два. Осталось пятнадцать минут.

Людочка занялась остывшим кофе, а Ваня – растаявшим мороженым. В «Ротонду» зашли двое мужчин, одетых, как любители мотоциклетной езды, и, не снимая шлемов, направились к стойке. Им хотелось белого сухого вина, желательно французского, а бармен мог предложить только красное креплёное, крымского розлива.

Потом спор как-то сразу затих и один из мужчин подошёл к столику, занятому нашей парочкой. Стоя у Людочки за спиной, он спросил:

– Скажите, пожалуйста, сколько времени?

– Без пяти два, – ответила девушка, поглядывая на незнакомца в зеркальце своей косметички. – А разве ваши часы неисправны?

– К сожалению, они показывают время совсем другого часового пояса, где не всё так серо и грустно, как здесь, – мужчина убрал левую руку за спину.

– Вы, случайно, не Канары имеете в виду?

– Неважно. Но в тех краях милые и юные создания не ввязываются в опасные игры, которые заказаны даже суровым мужчинам. Подумайте, стоит ли искушать судьбу и дальше. В конце концов, оторванная голова назад не прирастёт.

– Вы подразумеваете мою голову? – голосом Снежной Королевы осведомилась Людочка.

– И вашу тоже. Прощайте. Только не сочтите мои слова неуместной шуткой. Всё гораздо серьёзнее, чем вам кажется.

Дождавшись своего товарища, небрежно швырнувшего что-то на пол, он направился к выходу. Дверь за ними захлопнулась с грохотом.

– Стёпа, ты почему стоял, как усравшийся паралитик? – поинтересовался Ваня.

– А что я мог? Меня всё время под прицелом держали, – стал оправдываться бармен. – Пушку наставил и шепчет: если пикнешь, я из твоих грёбаных мозгов коктейль сделаю. С вишнёвым ликёром.

– На обманке тебя, придурок, держали. – Ваня подобрал с пола пластмассовый пистолет. – Эх ты, реальную волыну от игрушки отличить не можешь… Лучше помоги мне дверь открыть.

Однако совместные усилия зверовидного Стёпы и ангелоподобного Вани успехом не увенчались. Дверь хоть и тряслась, но свои основные функции выполнять отказывалась.

– Заклинили чем-то, – сказал бармен, утирая обильный пот, причиной которого были отнюдь не физические усилия, а пережитый страх.

– Конечно! У вас же за дверью пожарный щит, словно нарочно, висит. Любой шанцевый инструмент на выбор.

– Я здесь при чём! – огрызнулся бармен. – Пожарная инспекция такое предписание дала, мать их враскорячку!

– Ты в присутствии девушки слова-то подбирай, – посоветовал Ваня. – Ведь и в морду недолго схлопотать.

– Прошу пардону, – потупился Стёпа. – Я думал, это сексот переодетый, вроде тебя.

– За сексота тоже нарваться можно, – сделав пальцы «козой», Ваня пугнул бармена. – Придётся тебе выставить мне сто грамм за счёт заведения. Заодно и подмогу по телефону вызови. Самим нам из этой ловушки не выбраться. Что называется – влипли…

Узнав про Людочкины приключения, Кондаков проявил столь редкое по нынешним временам великодушие и на очередную встречу с Чертковым отправился один, но на сей раз со всей полагающейся подполковнику помпой, то есть на служебной машине со спецсигналами – сиреной и мигалкой.

Впрочем, появление истошно завывающего и сверкающего фиолетово-оранжевым пламенем механического зверя ничуть не растревожило деревню, тяжкий сон которой издревле порождал своих собственных, свойственных только этой земле чудовищ – химерическую помесь терпеливого вола и неистового вепря, к тому же весьма неравнодушного ко всем видам дурмана.

Чертков, уже расплевавшийся с грядками, выглядевшими в его исполнении, словно длинный ряд безымянных могил, сейчас пересаживал малину, густые заросли которой напоминали знаменитый майнридовский чепараль – Шервудский лес Северной Америки.

– А не поздно? – заходя во двор, поинтересовался Кондаков.

– Наоборот, рановато, – ответил Чертков. – Сутки ведь ещё не миновали.

– Я говорю, не поздно ли малину пересаживать! – Кондаков повысил голос. – Неужто оглох?

– Ничего с ней не станется. Живучая, зараза, как марксизм. Могу тебе часть уступить. Голландский сорт, по большому блату доставал.

– Мне свою некуда девать. А марксизм ты, лишенец, не тронь. Если бы не такие, как ты, он ещё сто лет бы стоял… Лучше скажи, что по делу слышно?

– Вот так сразу и скажи! Ты сначала как человек в дом зайди. Посидим, выпьем. Песню споём.

– Недосуг мне песни распевать, – нахмурился Кондаков. – По горячему следу иду.

– По горячему? – фыркнул Чертков. – Твой след не то что остыл, а быльём порос. Да ещё каким быльём! Одни говорят, будто этому гаврику Серго Гобашвили голову бензопилой отпилил. Другие, что это инопланетянин был, под человека замаскированный. Сам на родную планету стартовал, а ненужную оболочку ментам на память оставил.

– Быльё меня не интересует. Я его и без тебя наслушался. Мне конкретные факты нужны.

– Из-за этих фактов сегодня ночью мои подпаски весь город перетрясли. Пару раз даже в перестрелку встряли.

– Только не надо мне рекламу вешать! Что в сухом остатке? Проще говоря, в итоге.

– Да нет пока никакого итого. – Чертков смущенно поскрёб в затылке. – Непричастны урки к этой мокрухе. Никоим боком не причастны. Все группировки дружно отмежевались. Да и вшивари мелкие на это не пошли бы. Подрезать фраера или ногами до смерти забить, это они ещё могут, а чтобы голову оторвать – ни-ни. Все авторитеты на том сходятся, что убийцу нужно в ваших собственных рядах искать, а то и повыше. Не надо свои подковерные распри на блатарей списывать.

– И это весь твой сказ? – физиономия Кондакова приобрела скорбное выражение.

– Всё, что могу. – Чертков развёл руками. – Как говорится, не веришь – прими парашу.

– Вчера ты иначе себя вёл. Соловьём заливался. Сорок бочек арестантов обещал.

– Выпил, вот и понесло, – честно признался Чертков. – Да и мамзель твоя повлияла. Где она, кстати?

– Допрашивает одного гуся вроде тебя. Показания выколачивает.

– Неужели дерётся? – уважительно поинтересовался Чертков.

– Ещё как! По яйцам бьёт – получше, чем футболист Бубукин по мячу.

– Свят, свят, свят, – Чертков перекрестился. – А ведь вся из себя такая холёная. Не дай бог такая сноха достанется!

– Так что, считай, тебе крупно повезло. – Кондаков стал закатывать рукава. – Сегодня я один против тебя. Вчерашний уговор помнишь? Не отказываешься?

– Я от своих слов никогда не отказываюсь. Коль заслужил – бей. – Чертков опустил подбородок к груди, ноги расставил пошире и чуть наклонился вперёд, сразу став похожим на знаменитую скульптуру «Никогда не сдадимся».

Кондаков, следуя примеру хозяина, тоже принял боксёрскую стойку и, как бы примериваясь, несколько раз коснулся его скулы кулаком.

– Не выпендривайся, – попросил тот. – Мне ещё поросёнка кормить надо.

– Сейчас. – Кондаков отвёл правую руку назад. – Раз, два, три! – но в последний момент переменил планы и коротко – снизу вверх – врезал левой в солнечное сплетение своего спарринг-партнёра.

Чертков от удара резко скрючился, упал и в той же позе остался лежать на свежевскопанной грядке.

– Хана морковке, – подув на кулак, сказал Кондаков. – Пересеивать придётся.

– Ы-ы-ы, – замычал Чертков. – Ы-ы-ы… Опять ты меня, начальник, обштопал…

– Это я за вчерашнее рассчитался. У меня после твоей оплеухи до сих пор в глазах двоится. И ничего. Пережил. Двигаюсь. – Взяв стоявшую поблизости лейку, он щедро оросил Черткова водой.

Полежав немного, хозяин встал – такой же, как всегда, не хуже и не лучше. Побои для него были делом не менее привычным, чем для других – банька с берёзовым веником.

– Не хочешь, значит, малину брать? – опять спросил он.

– И не уговаривай, – отмахнулся Кондаков.

– А капустная рассада не нужна? Две копы могу дать.

– Рано ещё капустой заниматься. Если будет время, попозже заеду.

– Подожди… После того как ты мне под дых заехал, я кое-что вспомнил, – сообщил Чертков, по-рыбьи хватая ртом воздух. – История давнишняя, но тебе, возможно, пригодится.

– Ну давай. Послушаю, – предчувствуя, что разговор будет долгим, Кондаков присел на завалинку.

– В году этак пятьдесят первом или пятьдесят втором попал я в североуральский политизолятор. Тогда секретный указ вышел, запрещающий использовать контриков на придурочных должностях. Родная страна социально близким уркам доверяла куда больше, чем всяким там троцкистам-зиновьевцам. Вот и пригнали нас этапом из Тайшетлага. Кого кочегаром поставили, кого каптёрщиком, кого фельдшером, а меня за лихость молодецкую – хлеборезом. Самая козырная работёнка в зоне. Только недолго мы там кантовались. Как только упырь усатый подох, так и политизолятор прикрыли.

– Ближе к делу нельзя? – поморщился Кондаков.

– Можно. Однажды прибыла к нам какая-то грозная столичная комиссия. Сплошь генералы в папахах. Были среди них и всякие академики доходных наук. В белых халатах по зоне шастали. Не знаю, чем они там конкретно занимались, но напоследок затеяли одно хитрое мероприятие. Выбрали с полдюжины крепких, склонных к побегу контриков и говорят им: «Предлагаем вам ради научного интереса совершить побег. С целью выяснения пределов выживания человека в суровых условиях Севера. С собой дадим спички, провиант, новое обмундирование. Обещаем не стрелять в спину, пока не доберётесь до леса, что на том берегу реки. Условие одно: в путь тронетесь сразу после начала ледохода». Это, дескать, дополнительная гарантия того, что погони не будет. Кто-то сразу отказался, а трое согласились. Сорвиголов и среди контриков хватало. В первых числах апреля, когда вода поверх льда попёрла, ушли эти смельчаки. Один, правда, почти сразу утонул, но остальные до леса благополучно добрались. А леса тамошние, скажу я вам, такие, что в них, по слухам, до сих пор мамонты водятся. Короче, пофартило ребятам. Погони за ними не было, это точно. Но через недельку, когда лёд почти сошел, вертухаи снарядили лодку и на тот берег переправились. Спустя малое время назад возвращаются. Беглецов с собой везут. Мёртвых. И что примечательно – оба безголовые. Посмотреть на них вся комиссия собралась. Довольные, как суки. Говорят: «От собаки уйдёшь, от пули уйдёшь, а от нашего гонца никогда». Потом трупы в кочегарке сожгли, даже хоронить не стали.

– Что за гонец такой? – спросил Кондаков.

– Кабы я знал.

– Ты всё это сам видел?

– Нет. Верные люди рассказали.

– Ты стихи такие знаешь: «Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой»?

– Впервые слышу. Но стихи душевные. Сразу видно, что понимающий человек сочинял. А тебе, начальник, я так скажу: прошлое и нынешнее иногда рука об руку ходят. На старости лет это особенно понятно.

Глава 8

Всякие гинекологические тонкости

Следующее совещание опергруппы, собравшейся, как всегда, в неполном составе (Ваня Коршун рыскал где-то в поисках загадочных мотоциклистов), оказалось на редкость долгим.

Сначала об итогах своей поездки в Ростов доложил Цимбаларь, от которого несло уже даже не перегаром, а тошнотворной смесью лаврового листа, чеснока и мускатного ореха. Потом Людочка поведала об эпопее, приключившейся в кафе «Ротонда». В заключение Кондаков ознакомил коллег со сведениями, полученными от Черткова, умолчав, правда, о факте собственного рукоприкладства.

Затем начались прения. Людочка, старавшаяся держаться от Цимбаларя подальше, с плохо скрываемой гордостью заявила:

– Считаю, что вояж в Ростов оказался плодотворным, несмотря на ущерб, который причинил своему здоровью командированный туда сотрудник. Не зря мне, значит, этот случай с оторванной рукой показался подозрительным.

– Что-то общее, конечно, есть, – согласился Кондаков. – И везде, главное, какой-то старик фигурирует. Чует моё сердце, что это одно и то же лицо.

– Похоже, – сказал Цимбаларь, каждую фразу запивавший глотком знаменитого кондаковского чая. – Тем более что и напарник его нарисовался. Но каким способом они убирают свои жертвы, а главное, по какому принципу, до сих пор остаётся загадкой.

– Трость, которую имела при себе эта парочка, вызывает у меня сильные подозрения, – сообщил Кондаков. – Возможно, это и есть искомое оружие. Недаром ведь в салоне машины появился вдруг ощутимый запашок пороховой гари. Пистолет или даже винтовка подобного эффекта произвести не могут. Такой стойкий и резкий запах, помнится, бывает вследствие миномётного выстрела.

– Разве вам из миномёта приходилось стрелять? – удивилась Людочка. – Неужели при штурме Берлина?

– Нет, при обороне Порт-Артура, – огрызнулся Кондаков. – Впрочем, миномёт я упомянул лишь для примера. Он не может обеспечить столь поразительную меткость. Тем более что никто из свидетелей не слышал звука выстрела.

– Давайте-ка ещё раз взглянем на фотографию этого Суконко, – предложила Людочка. – Сходство с генералом Селезнем безусловно есть. За исключением разве что его знаменитого чуба, шрама на лице и сурового взгляда… Хорошо бы сравнить их антропометрические данные.

– Данные Суконко я в военкомате взял, – сообщил Цимбаларь. – Он хоть и нестроевым числится, но на учёте состоит. А данные Селезня вы уж как-нибудь сами ищите.

– Что толку сравнивать рост, вес и размер головного убора! Тут стопроцентное совпадение бывает в трёх случаях из десяти. Лучше бы ты, Саша, дактилокарту Суконко сделал. – Кондаков не смог удержаться от упрёка.

– Во-первых, с левой руки дактилокарту не снимают, – набычившись, возразил Цимбаларь. – Во-вторых, я по закону не имел на это права. А в-третьих, нет никакой гарантии, что в природе существует дактилокарта Селезня. Он же танкист, а не разведчик.

– Мне кажется, что внешнее сходство ничего не значит, – заявила Людочка. – Скорее всего, это ложный путь, который может увести нас совершенно в другую сторону. Говорят, например, что я вылитая Ума Турман. Но ведь из-за этого мне голову оторвать не пытались.

– Нашла кого сравнивать! – возмутился Кондаков. – Твоя Турман за деньги сиськами трясет и задом вертит, а генерал Селезень одно время входил в десятку самых влиятельных политиков страны. И мог бы подняться ещё выше, если бы не случайная авиакатастрофа.

– А может, вовсе и не случайная, – добавил Цимбаларь. – Для справки могу сообщить, что так называемых сисек у Турман практически нет, а её зад застрахован на миллион долларов, что примерно в сто тысяч раз превышает рыночную стоимость нашего многоуважаемого Петра Фомича.

– За Турман спасибо, – сказала Людочка. – А вот вдаваться в причины гибели генерала Селезня, по-моему, не стоит. Только этого нам ещё не хватало! Придётся ехать на Алтай, в Ставрополь, Чечню, Афганистан. А между тем задача у нас совсем другая. Простая и очень конкретная. Если кто-то её забыл, могу напомнить.

– Задача простая, – вздохнул Кондаков. – Да решение уж больно сложное… А то, что один из присутствующих здесь оценил меня всего в десять долларов, бросает тень не на меня, а как раз на него.

– Я имел в виду не нынешний курс доллара, подорванный инфляцией, биржевой спекуляцией и безудержной гонкой вооружений, а ту реальную покупную способность, которую он имел на момент твоего рождения, – не моргнув глазом, объяснил Цимбаларь. – В те благословенные времена, отображённые в культовом фильме «Унесённые ветром», негритянский раб, занятый на хлопковых плантациях Джорджии или Миссисипи, стоил от силы пятёрку. Если не веришь, почитай романы Фенимора Купера и Гарриет Бичер-Стоу.

– Можно подумать, что ты их сам, пустомеля, читал, – фыркнул Кондаков. – Скажи лучше, что сочувствуешь американским рабовладельцам.

– Глядя на Майкла Джексона, конечно, сочувствую, – парировал Цимбаларь. – Уж лучше бы он сажал хлопок… Но это, опять же, не по теме. Я хочу задать вопрос гражданке Лопатниковой. Кем, на её взгляд, были люди, устроившие наезд на кафе? Бандитами, сотрудниками спецслужб, байкерами, иностранными агентами, мелкими хулиганами? Или это всего лишь неудачная попытка ухаживания?

– Ну и вопросики ты задаёшь. – Людочка пожала плечами. – Я ведь не рентген, не детектор лжи и не ясновидящая, как некоторые. Если судить по шлемам и курткам, эти двое могут принадлежать к среде байкеров. Но туфли на них были самые обыкновенные. За руль мотоцикла в таких не садятся. Что касается манеры говорить, то я бы назвала её интеллигентной. В интонациях отсутствовал даже намёк на угрозу. Казалось, говоривший даже сочувствует нам. Кроме того, не следует забывать, что в тот момент мы были практически беззащитны. Бандиты или спецслужбы, для которых мы представляли угрозу, легко устранили бы её парой прицельных выстрелов.

– Хладнокровно убить беременную девушку с ребёнком дано не каждому, – возразил Цимбаларь. Людочка при этих словах едва не окатила его остывшим чаем. – Скорее всего эти типы даже не подозревали о вашей принадлежности к правоохранительным органам. Случайно услышали по радио сообщение, подоплёка которого была им ясна, и решили предупредить зарвавшихся дилетантов: дескать, не лезь жаба туда, где коней куют.

– Под жабой ты, конечно, подразумеваешь самого себя? – осведомилась Людочка.

– Нет, нас всех. Жаба – это коллективный автопортрет нашей опергруппы. В меру проворная, глазастая, беспардонная, нахрапистая, умеющая маскироваться и выслеживать добычу. В то же время слегка бестолковая, похотливая, упрямая и обжористая… Но я, кажется, опять заговорился… Вернёмся к ростовскому случаю. За месяц до покушения Суконко тоже предупредили об опасности. Слишком много ангелов-хранителей развелось в нашей истории.

– Полагаешь, что это были те же самые мотоциклисты, – уточнил Кондаков.

– Или они, или кто-то из той же компании.

– Предупредили, а защищать не стали, – поморщился Кондаков. – Тем более кто же предупреждает за месяц до происшествия! Такой срок… Тут свои собственные горячие клятвы забудешь, а не то что чужие неясные слова.

– Действительно, – Людочка обвела своих коллег взором, скорее задумчивым, чем туманным, – почему именно за месяц, а не раньше и не позже, когда Селезень впервые появился в Кремле?

Выяснилось, что никто этого не помнит. Цимбаларь ссылался на свой политический нигилизм. Кондаков – на неприязнь к бравому генералу, якобы причастному к антинародному курсу правительства. Людочке не оставалось ничего другого, как позвонить знакомому сотруднику одной бульварной газетёнки, и спустя пару минут выяснилось, что Селезень вошёл в ближайшее окружение президента (не нынешнего, а предыдущего) примерно за тридцать-сорок дней до покушения на Суконко.

– Всё сходится, – сказала Людочка тоном Клеопатры, с триумфом вступающей в Рим.

– Мне лично так не кажется, – упорствовал Цимбаларь. – Не надо путать случайное совпадение с закономерностью. Несколько лет назад я вдрызг разругался с одной шведкой и по пьянке проклял весь этот гордый народ, в чём сейчас искренне раскаиваюсь. А на следующий день убили тамошнего премьер-министра Улофа Пальме. Если следовать вашей логике, без меня там не обошлось.

– Выспаться тебе надо, – посоветовал Кондаков. – Ты как паровоз после дальнего рейса. Уголь в топке уже выгорел, а пар из котла ещё прёт. Так и до беды недолго. Нельзя тебе без провожатых на юг ездить. Не ровён час, сопьёшься.

– И на север ему нельзя, – добавила Людочка. – Чукчи ещё посильней казаков пьют. Пусть дома сидит, если на спиртное такой падкий. Я его научу крючком вязать, а вы к кефиру приохотите.

– Короче, будем искать тех мотоциклистов из кафе, которые, возможно, как-то пересекаются с доброхотами, в своё время предупредившими Суконко, – сказал Кондаков, вновь взявший бразды правления в свои руки. – Уверен, это будет попроще, чем выслеживать старичка со стреляющей тростью.

– Нет, – тряхнул головой Цимбаларь. – Надо разрабатывать обе линии.

– Это вчетвером-то? – усомнился Кондаков.

– Привлечём на помощь наружку, техническую службу, осведомителей, территориалов.

– У семи нянек дитя без глаза, – возразил Кондаков. – И дело провалят, и вся конспирация пойдёт насмарку. А отвечать нам придётся. За это по головке не погладят.

– В Ростове на почте ничего не выяснилось? – смирив свой гонор, Людочка обратилась к Цимбаларю.

– Какое там! Телефонная станция у них самая допотопная. Входящие междугородные звонки не регистрирует. А если бы и регистрировала, подобная информация четыре года храниться не будет.

– Что пояснил следователь, занимавшийся делом Суконко?

– Следователь сменил фамилию Зудин на Зундель и укатил в землю обетованную. Опер из уголовки, помогавший ему, погиб в Чечне. И вообще, тамошний отдел за четыре года обновился чуть ли не наполовину. Я даже само дело не сумел найти. То ли оно прекращено, то ли приостановлено, то ли вообще списано по каким-то причинам – неизвестно.

– Типичное российское разгильдяйство, – изрёк Кондаков. – В Германии, говорят, в течение считаных минут можно получить информацию о преступлении столетней давности.

– Это потому, что они живут в загнивающем обществе, не имеющем перспектив на искоренение преступности, – охотно пояснил Цимбаларь. – А у нас до самого недавнего времени преступность считалась явлением преходящим. Зачем же заострять на ней внимание?

– Хватит чепуху молоть, – возмутилась Людочка. – Через двадцать дней Горемыкин вернётся из Непала. Что мы ему скажем?

– Как буддист буддисту я скажу ему магическую мантру «Ом мани падме хум», – заявил Цимбаларь. – Что означает: «Шёл бы ты туда, откуда явился».

– Нет, я так больше не могу. – Людочка спрятала лицо в ладонях. – Это дурдом какой-то.

Между тем Кондаков, вдруг вспомнивший что-то, встряхнул Цимбаларя, уже начавшего клевать носом.

– Саша, ты, кажется, говорил, что неизвестный, предупреждавший Суконко об опасности, интересовался роддомом, в котором тот появился на свет. Было такое?

– Было.

– И при чём здесь роддом?

– Ума не приложу! Наверное, это как-то связано с установлением личности.

– Какой ещё личности! – не отнимая от лица ладоней, простонала Людочка. – Новорождённый, покидающий роддом, даже имени ещё не имеет. Личность надо устанавливать в отделе записи актов гражданского состояния.

– И всё же здесь что-то неладно, – немного подумав, сказал Кондаков. – В такой ситуации бессмысленные вопросы не задают. Голову даю на отсечение, что какая-то ниточка к роддому тянется. Придётся тебе, Людмила Савельевна, эту версию проработать. Не всё же время по кафешкам шастать. Кроме ростовского роддома, надо заняться ещё двумя. Догадываешься какими?

– Один ставропольский, где родился генерал Селезень. А второй?

– А второй тот, где родился президент. Только сначала надо узнать его координаты. Возможно, появление на свет наших фигурантов было сопряжено с какими-то необыкновенными событиями. Но главное – выяснить тайну, связывающую все эти учреждения между собой. Если она, конечно, существует…

– Их связывает тайна криминальных абортов! – ляпнул Цимбаларь.

Не обращая внимания на эти провокационные реплики, Кондаков добавил:

– Жаль только, что четвёртый роддом нам до сих пор не известен.

– Таким образом, в расследовании появляются устойчивые пары, – сказала Людочка, как бы заранее соглашаясь с Кондаковым, – Суконко – Селезень и Голиаф – президент.

Цимбаларь немедленно добавил:

– Людмила Лопаткина – Ума Турман.

Людочка, естественно, в долгу не осталась:

– Сашенька Цимбаларь – Иванушка-дурачок.

– А вот это не надо! – запротестовал тот. – Хватит того, что меня с Фернанделем сравнивают… Уж лучше бы с Чарли Чаплином.

– Ну всё, за дело! – Этим Кондаков как бы поставил точку в чересчур затянувшейся дискуссии. – Ты, Саша, сегодня имеешь право опохмелиться, но чтобы завтра был как огурчик. Займёмся поисками вчерашних мотоциклистов и старичка-боровичка.

– Старичка-бородавочника, – поправил Цимбаларь, хотя и находившийся на грани распада личности, но по-прежнему сохранявший завидную память. – А ты, гражданка Лопаткина, будешь бомбить роддомы. Заодно и местечко себе подходящее подыщешь.

– Прикажете отправиться в длительное турне по городам и весям нашей родины?

Вместо Цимбаларя, уже собиравшегося запустить очередную солёную шуточку, поспешно ответил Кондаков:

– А это уж как тебе заблагорассудится. Но чтобы максимум через пару дней доклад был готов.

– В письменном виде?

– Желательно. Хотя и в самой сжатой форме. Всякие гинекологические тонкости нас не интересуют.

Несмотря на молодые годы и широту взглядов, Людочка по натуре своей была домоседкой. Конечно, она с удовольствием отправилась бы в экскурсионный круиз или отдохнула пару неделек у моря, но странствовать по служебным нуждам не собиралась, тем более что перед глазами был печальный пример Цимбаларя.

Да и какой смысл в очных встречах, если под рукой всегда есть телефон, Интернет и факсимильная связь? Время информационных технологий уже породило новые виды преступности и, как следствие, обязательно породит новую генерацию сыщиков, использующих в своей деятельности исключительно каналы связи.

Людочка не только придерживалась этой точки зрения, но и действовала соответствующим образом. Располагая фальшивым, но безупречно исполненным удостоверением редактора несуществующего телевизионного канала «Красота и здоровье», она заявилась в пресс-центр Министерства здравоохранения, откуда вскорости была переправлена в Главное управление охраны материнства и детства – и опять же в объятия к тамошнему пресс-секретарю.

К людям этой профессии, возникшей сравнительно недавно, Людочка относилась не то чтобы предвзято, но с некоторой осторожностью, как и ко всем прочим существам, живущим по непонятным ей законам.

Началось всё с того, что на телеэкранах страны стали регулярно появляться люди солидной наружности, нередко с большими звёздами на погонах, вынужденные по долгу службы выдавать чёрное за белое, желаемое за действительное, провалы за взлёты, а катастрофы – за временные трудности. При этом они натужно кряхтели, заикались, утирали невесть откуда взявшийся пот и блудливо косились по сторонам, видимо, ловя одобрительный взгляд начальства. Лжецов, как говорится, милостью божьей было немного, и все они сразу уходили на повышение в правительство или в президентскую администрацию.

Непредубеждённые зрители, слушая эту неуклюжую болтологию, негодовали. Одни выключали телевизор, другие плевались, третьи в сердцах возмущались: «Чем нести такую околёсицу, уж лучше молчали бы в тряпочку, как прежде. Гласность, ети её мать!»

Однако со временем все косноязычные мастодонты куда-то исчезли и на смену им повсеместно – даже в силовых структурах – пришли молоденькие девушки с ясными глазами и непорочными губками, вравшие так естественно и убедительно, словно в этом и состояло их основное жизненное предназначение. Милая улыбка и глубокое декольте не позволяли рядовым гражданам критически воспринимать дезинформацию, сутки напролёт сотрясавшую эфир.

Людочке даже казалось иногда, что если эта тенденция получит дальнейшее развитие, то скоро под знамёна различных информационных ведомств призовут профессиональных стриптизёрш, которые будут скрашивать официальную ложь откровенным и незамысловатым языком ничем не прикрытого человеческого тела.

Акушеро-гинекологический пресс-секретарь (а вернее, секретарша), принявшая Людочку, похоже, принадлежала именно к этой когорте. Своей броской внешностью она так напоминала южную красавицу Пенелопу Крус, что невольно хотелось взять автограф. Губы её напоминали свежую алую розу, а интеллекта в карих глазищах было не больше, чем у куклы Барби. Ради удобства в общении к высокой груди пресс-секретаря была приколота карточка с анкетными данными.

– Что-то я про ваш канал впервые слышу, – сказала она, внимательно изучая Людочкино удостоверение.

– Наша компания создана сравнительно недавно, путём слияния каналов «Культура» и «Здоровье», – пояснила гостья. – Но прежде я работала на Центральном телевидении. «Гав-гав и мяу-мяу» – это моя программа.

– Какая прелесть! – восхитилась пресс-секретарь. – Как я переживала, когда её закрыли.

– Финансирование закончилось, – сообщила Людочка. – Да и телевизонное начальство было не в восторге. Ведь кошечки не только делают «мяу-мяу», но ещё и гадят. Про собак я уже и не говорю.

– Теперь я вас вспомнила! – пресс-секретарь улыбнулась широко, как арлекин. – И фамилия очень знакомая. Вы не родственница актёра Лопаткина?

– Он мой двоюродный дядя, – ответила Людочка, даже не представлявшая, о ком идёт речь. – Мы росли вместе… Но Лопаткина – моя девичья фамилия. В нынешнем браке я Пивоварова. – Это был единственный телевизионный деятель, фамилия которого всплыла у неё в памяти.

– А разве его не убили? – глазищи пресс-секретаря, и без того огромные, стали по блюдцу.

– Побойтесь бога! Это непроверенные слухи! – воскликнула Людочка и тут же перевела разговор на другую тему. – Кстати, нам нужны дикторы с яркой, запоминающейся внешностью. Дикция особого значения не имеет. Могу составить протекцию.

– Я бы рада, только от добра добра не ищут. – В знак благодарности пресс-секретарь погладила Людочку по колену. – Мой муж – главный консультант этой конторы. Специально пристроил меня сюда, чтобы всё время была на глазах. Боюсь, он не одобрит…

– Как хотите. Моё дело предложить… Но я, собственно говоря, вот по какому делу. Наша компания планирует создать цикл передач об охране материнства и детства. Осветить всё это, так сказать, с положительной точки зрения. Показать достижения, но и, конечно, упомянуть о проблемах. А главное, пусть люди побольше узнают о роддомах, имеющих давние славные традиции.

– Прекрасная тема! – пресс-секретарь, чьё раскованное поведение невольно наводило на мысль о нетрадиционной сексуальной ориентации, чуть в ладоши не захлопала. – Честно признаться, мы уже и сами думали о чём-то подобном. Пора ознакомить широкие массы с героическим и самоотверженным трудом нашего медперсонала. Если понадобится, я готова сама выступить в роли роженицы, – не вставая с кресла, она попыталась принять соответствующую позу.

– Нет-нет! – Людочке пришлось чуть ли не силой вернуть пресс-секретаря в прежнее положение, а заодно одёрнуть её чересчур задравшуюся юбку. – Рожениц мы касаться не будем. В данный момент нас интересуют медицинские работники, как вы верно заметили, демонстрирующие чудеса героизма и самоотверженности. Их труд, быт, личная жизнь, круг интересов и так далее.

– Нет проблем! Мы немедленно свяжемся с нашим головным институтом. Там квалифицированный, заслуженный, прекрасно зарекомендовавший себя коллектив. Одних докторов медицинских наук чуть ли не десять штук.

– Увы, это не подойдёт. Аудитория у нас самая широкая, а провинциалы, сами знаете, недолюбливают столичных жителей. Мы сами наметили несколько периферийных роддомов, имеющих самые благоприятные отзывы от населения. Например, Ставропольский роддом, где в своё время на свет появился генерал Селезень, впоследствии прославившийся как на военном, так и на политическом поприще.

– А разве его можно упоминать в положительном смысле? – пресс-секретарь понизила голос. – Ведь ходят слухи, что с некоторых пор он впал в немилость.

– Теперь можно. И даже нужно. Ничто так не возвышает человека, как своевременная смерть. Кто бы сейчас помнил Джона Кеннеди, если бы не тот трагический случай в Далласе?

– Тогда прошу зайти в наш переговорный пункт.

Не прошло и пяти минут, как Людочка получила возможность пообщаться с заведующей Ставропольского родильного дома, уже проинформированной свыше о цели этого разговора.

– А что вы, позвольте узнать, собираетесь снимать? – осторожно осведомилась главная тамошняя акушерка. – Мы, между прочим, находимся в ожидании планового ремонта. Сами понимаете, что это такое. Тут и не захочешь, а сама родишь.

– Нас в общем-то интересует не столько роддом, сколько знаменитые люди, появившиеся на свет в его стенах. Герои войны, передовики производства, писатели, артисты, учёные.

– Да откуда им взяться в нашем захолустье? – с недоумением произнесла врачиха.

– А как же генерал Селезень?

– Разве его у нас принимали? От вас впервые слышу.

– Я-то надеялась, что об этом факте знают все ваши коллеги.

– Они, может, и знают, только я здесь всего год работаю. Во всё сразу не вникнешь.

– Но ведь в штате роддома должны быть сотрудники, заставшие эту пору.

– Какую примерно?

– Начало пятидесятых годов, – сказала Людочка, внимательно проштудировавшая биографию интересующих её персон.

– Ничего себе! Полвека прошло. Все уж, наверное, давно на пенсии… Ой нет, тут мне подсказывают, что баба Муся ещё работает. То есть Мария Богдановна Зуйко. Она здесь с самого первого дня. Ветеран. Говорят, семерых заведующих пережила.

– Можно позвать её к телефону?

– Сейчас поищем… – пообещала врачиха и после короткой паузы, ушедшей на шушуканье, добавила: – Только глуховата она. И на язык невоздержанна. Вы уж нас заранее извините.

– Ничего страшного. Я буду погромче говорить. – Людочка деликатно отстранила руку пресс-секретаря, перебиравшую её русалочьи локоны.

Некоторое время трубка хранила тишину, наполненную загадочными шорохами пространства, безжалостно пронзённого тысячекилометровой электрической стрелой, а потом в ней раздалось вопросительное:

– Ась?

– Доброго здоровья, Мария Богдановна, – Людочка придала своему голосу умильные интонации, так располагающие к себе пожилых людей. – Говорят, вы живая история роддома, в котором продолжаете работать до сих пор.

– Говорят, что кур доят, – охотно ответила баба Муся. – А чего ты орёшь, как оглашенная?

– Чтобы вы лучше слышали, – от такой бесцеремонности Людочка немного опешила (а тут ещё смуглолицая пресс-секретарь липла как банный лист).

– Я, чай, не глухая. Только пёрни – сразу услышу, – на том конце провода возникла заминка, видимо, начальство пыталось отобрать у бабы Муси телефонную трубку.

Исход тщательно спланированной операции оказался под большим вопросом, и Людочка заторопилась:

– Алло! Мария Богдановна, а вы не помните рождение генерала Селезня?

– Помню, как же. Сама ему пуповину перерезала. Только в ту пору он был не генералом, а рядовым засранцем.

– Роды прошли успешно?

– Вестимо. Мамаша у него ядрёная была, как кобылица. Родила, будто выстрелила.

– Вы не припоминаете каких-либо необыкновенных событий, связанных с его рождением?

– Похолодало сильно. Морозы такие ударили, что у меня даже куры околели.

– И всё?

– Всё. Кабанчика и тёлку я в дом взяла. Слава богу, отогрелись.

– Я про людей спрашиваю, а не про животных. Может, кто-то интересовался ребёнком или в роддом наведывался?

– Наведывались, – подтвердила баба Муся. – Краснопогонники наведывались. Как раз в оную пору заведующего нашего Вахтанга Мирзояна забрали.

– Куда забрали? – не поняла Людочка.

– В Сибирь, у медведей роды принимать. Так и не вернулся, бедолага.

– Почему его забрали?

– Мне почём знать? Время такое было, всех брали. Но бабы на базаре баяли, что он хотел водопровод холерой отравить. На пару с главврачом.

– Постарайтесь вспомнить ещё что-нибудь особенное. Очень вас прошу!

– Поссорилась я тогда с Дуськой Селезень.

– По какой причине?

– Много о себе понимать стала, валенок деревенский. Её тогда почему-то долго не выписывали. В палате отдельной лежала, как барыня. Врачи важные к ней зачастили. Всё ребенка измеряли да фотографировали. Вот она и загордилась. А уж потом, ближе к лету, ей паёк офицерский дали. Муку белую, консервы американские, яичный порошок, комбижир. За какие это, интересно, заслуги? Правда, недолго она им пользовалась. В пятьдесят третьем, после смерти Сталина, все льготы отменили.

– Других похожих случаев в вашем роддоме не было?

– При мне не случалось. Одна только Дуська паёк заработала. А всё потому, что не от супруга благоверного понесла, а от заезжего полковника.

– Какого ещё полковника?

– Я с ним хлеб-соль не водила. Знаю только, что он частенько наведывался в нашу гинекологию. Баб пользовал. Он ведь не по танкам и не по орудиям был полковник, а по срамному делу.

После этого трубку у бабы Муси всё же отобрали. Дрожащим от возмущения голосом заведующая доложила:

– Мария Богдановна имеет в виду профессора Плотникова, который в послевоенные годы неоднократно посещал нашу гинекологию и проводил профилактические осмотры. Этот факт отражён как в специальной, так и в научно-популярной литературе. В ту пору он действительно состоял в звании полковника медицинской службы. В моём кабинете даже портрет его висит.

– Сколько ему на этом портрете лет? – поинтересовалась Людочка.

– Да уж за семьдесят, наверное. Он умер в пятьдесят третьем.

– Спасибо за разъяснения, но я хотела бы вновь услышать Марию Богдановну.

– Ушла она. Ругнулась по матушке и ушла. У нас все ветераны нервные. А уволить нельзя. Младшего медперсонала не хватает.

– Вы не знаете, откуда у неё такая подробная информация?

– Минутку… Вот тут знающие люди подсказывают, что они дворами соседствовали… Матвей Селезень, отец будущего генерала, сильно свою жену ревновал. Даже рукоприкладство допускал. А всё потому, что сынок на него был похож, как черный цуцик на пегого козла.

– Родители генерала живы?

– Сейчас спрошу… Отец под поезд ещё при Хрущёве угодил, а мать недавно скончалась, когда сына в гробу увидела. Рядом похоронили.

К этому времени пресс-секретарь уже крепко обнимала Людочку сзади и даже покусывала иногда за мочку уха.

Не пытаясь освободиться, Людочка через плечо сказала:

– Попрошу вас срочно собрать все материалы о полковнике медицинской службы профессоре Плотникове. По-моему, он был каким-то светилом гинекологической науки.

– А потом? – игривым шёпотом поинтересовалась пресс-секретарь.

– Потом суп с котом! – ответила Людочка, успевшая поднабраться от бабы Муси плохих манер. – Я ведь на работе и в студию должна вернуться с готовыми материалами. Если поможете мне их собрать, проблему проведения свободного времени мы решим сообща.

Когда пресс-секретарь, зазывно покачивая бёдрами, удалилась, Людочка с облегчением вздохнула и вполголоса произнесла:

– Скорее я дедушку Кондакова приласкаю, чем тебя, стерва.

Затем она позвонила в Ростов и примерно в той же манере битый час беседовала со старой гвардией тамошнего роддома, а напоследок, уже вновь пребывая в объятиях похотливого пресс-секретаря, связалась с Сестрорецком, который, как оказалось, почти полвека назад подарил миру президента Митина.

Сестрорецкие акушерки, в отличие от своих южных коллег, вели себя куда более сдержанно (что ни говори, а статус обязывал), но кое-какими сведениями всё же поделились.

Пришлось Людочке вновь обратиться за помощью к пресс-секретарю, обе рученьки которой уже прочно обосновались под чужой блузкой. В такой ситуации волей-неволей перейдёшь на «ты».

– По той же схеме сделай мне справку о профессоре Шульмане. А заодно подбери материалы, касающиеся поездок выдающихся специалистов-гинекологов по регионам страны. Ограничимся периодом с сорок восьмого по пятьдесят третий год.

– На этом, надеюсь, всё? – пресс-секретарь уже без всякого стеснения присосалась к губам Людочки.

– В плане работы – да. – Людочка мягко, но решительно отстранилась. – Иди… Я подожду тебя здесь. Только один вопрос. Почему ты не любишь мужчин?

– С чего ты это взяла? – пресс-секретарь резким движением откинула назад растрепавшиеся чёрные волосы. – Я люблю всех. Мужчин, женщин, стариков, детей, животных. Но для этого они должны чем-то увлечь меня. Если хочешь, пригласи какого-нибудь страстного и неутомимого самца. Он нам совсем не помешает. Я брюнетка, ты блондинка. Для контраста подошёл бы рыженький… Обожаю тебя! – она вновь чмокнула Людочку в губы.

Вернувшись, пресс-секретарь застала Людочку в обществе лысоватого, рыхлого мужчины, согласно веяниям современной моды слегка небритого, что делало его похожим на старого хряка, уже начавшего постепенно дичать и вследствие этого обросшего жёсткой щетиной неопределённого цвета.

При виде этого нового персонажа пресс-секретарь так опешила, что без всякого сопротивления позволила Людочке завладеть всеми собранными материалами. Впрочем, замешательство длилось недолго. Хрякообразный мужчина дружески потрепал пресс-секретаря по ляжке, а Людочка с лучезарной улыбочкой сказала:

– Я просто не могла уйти отсюда, не познакомившись с вашим мужем. Мы очень мило побеседовали о проблемах ранней диагностики внематочной беременности. Он даже любезно предложил мне пройти профилактический медосмотр, но я, за неимением свободного времени, отказалась. Следующая серия нашего проекта будет обязательно посвящена мужчинам-гинекологам, самоотверженно исследующим то, о чём их менее удачливые собратья могут только мечтать. А назовём мы эту серию так: «Дело – труба». Вы, конечно, понимаете, что имеются в виду маточные трубы… А теперь не смею вас больше задерживать. Всего хорошего.

Проходя мимо ошалевшего пресс-секретаря, Людочка небрежно обронила:

– Ты для контраста хотела рыженького, но я сумела раздобыть только лысенького. Пользуйся на здоровье.

На обратном пути она посетила экспертно-криминалистический центр, в штате которого продолжала состоять, и, выслушав массу комплиментов по поводу своего якобы округлившегося брюшка, засела за первый попавшийся свободный компьютер.

Скоро выяснилось, что профессор Шульман прямых потомков на территории России и ближнего зарубежья не оставил, зато светлую память о его коллеге и постоянном научном оппоненте профессоре Плотникове хранили двое сыновей, четверо взрослых внуков и даже вдова Даздраперма Осиповна, благополучно дожившая до весьма преклонного возраста.

Именно её-то и полагалось посетить в первую очередь, но пока что Людочка ломала голову над странным именем, дававшим, по-видимому, ключ к пониманию характера и мировоззрения чересчур зажившейся старушки. В конце концов выяснилось, что Даздраперма означает всего лишь «Да здравствует Первое мая». Как говорится, простенько, но со вкусом. С таким имечком хоть сейчас на баррикады.

И всё же это был ещё не приговор. Как известно, основатель шведской королевской династии Бернадот носил на груди татуировку «Смерть тиранам», а знаменитый богоборец Демьян Бедный на самом деле имел фамилию Придворов и в юности едва не посвятил себя служению церкви.

Убеждения человека меняются с ходом времени, из цепких лап которого не смог вырваться ещё ни один смертный, и вдова Плотникова могла сейчас придерживаться каких угодно взглядов, включая и полное отсутствие оных, что является самым отчётливым признаком высшей мудрости.

При всём при том соваться к старушке в образе телевизионной дивы не стоило. Людям всегда было свойственно критическое отношение к вещам и явлениям, с которыми они впервые столкнулись уже в зрелом возрасте. Как говорится, старый кобель на новой цепи удавится.

Поэтому после некоторых размышлений Людочка захватила с собой два журналистских удостоверения. Одно – газеты «Патриотический набат», а другое – журнала «Демократическая мысль». В её понимании между двумя этими полюсами располагался весь спектр политических пристрастий рядовых россиян. Оставалось лишь главное – в нужный момент не перепутать удостоверения.

По неизвестной причине вдова профессора Плотникова одна занимала огромную академическую квартиру, хотя, как было известно Людочке, оба её сына, не говоря уже о внуках, имели жилищные проблемы. Значит, наличествовала в старушке какая-то червоточина, заставлявшая самых близких людей держаться от неё подальше.

Сквозь филёнчатую дверь, сохранившуюся ещё, наверное, со времён развитого социализма и первых полётов в космос, слышался стук пишущей машинки (звук по нынешним компьютеризированным временам довольно редкий) и многоголосое кошачье мяуканье. Кнопка звонка имела вид не менее древний, чем пупок Аполлона Бельведерского.

Дверь открыла соседка, помогавшая Даздраперме Осиповне по хозяйству, а в полутёмной прихожей Людочку встретило недружелюбное шипение пяти или шести разномастных кошек. Ваня Коршун, надо полагать, сюда и заходить бы не стал, словно в лепрозорий или чумной барак.

Людочка изложила цель своего визита, как всегда, высосанную из пальца, и не преминула осведомиться о здоровье хозяйки.

– Ничего себе, – ответила соседка. – Только что откушала, а сейчас пишет.

– Пишет? – удивилась Людочка. – Не иначе, как мемуары.

– Нет, жалобу в конституционный суд.

– Кто же её обидел?

– А все, кто ни попадя! – соседка махнула рукой. – Начиная от Думы и кончая дворником… Верила бы в бога, так имела бы на старости лет успокоение. И не воевала бы со всем белым светом… Вы случайно не из демократов будете?

– Я придерживаюсь политики нейтралитета и неприсоединения, – ответила Людочка. – Как Швейцарская конфедерация.

– И правильно делаете, – похвалила хозяйка, вряд ли понимавшая разницу между Швейцарией и Швецией. – А то она демократов на дух не принимает. Недавно на самого Патриарха жалобу накатала.

– Разве Патриарх демократ?

– Для неё если не за Сталина, так сразу демократ.

– Понятно, – кивнула Людочка. – Кто предупреждён, тот вооружён.

– Как вы сказали? – соседка приложила руку к уху. – Кто заражён?

– Я сказала, можно ли мне пройти к Даздраперме Осиповне?

– Иди, дочушка, иди. Она свежих людей привечает… Если те не демократы, конешно.

Распугивая кошек, Людочка двинулась на стук пишущей машинки, доносившийся из глубины квартиры.

Даздраперма Осиповна как никто другой соответствовала определению «божий одуванчик». Несмотря на почтенный возраст, она была мала и тщедушна, словно кикимора, а головку её окружал венчик фиолетовых волос, тонких, как пух. На птичьем носике старушки сидели огромные очки, а ещё одни – с синими стёклами – висели на груди вместо медальона.

Тем не менее взгляд, который профессорская вдова немедленно навела на гостью, был проницателен и сух, как у великого инквизитора.

Людочка расшаркалась и предъявила удостоверение «Патриотического набата», на ледериновой обложке которого были изображены серп и молот, но не скрещенные, а расположенные порознь (оставалось только догадываться, что их ожидает в ближайшем будущем – смычка или схватка).

Из вороха печатной продукции, покрывавшей не только стол, но и диван, старушка извлекла газету соответствующего наименования и стала изучать её последнюю страницу, используя, словно придирчивый эксперт, то одни, то другие очки.

– Почему ваша фамилия не указана в списке сотрудников редакции? – голос у Даздрапермы Осиповны был чётким и резким, словно звук клавишей её допотопного «Ундервуда».

– Я в «Набате» работаю совсем недавно, – не промедлила с ответом Людочка. – Ещё не прошла испытательный срок.

– Почему же ко мне присылают сотрудников, ничем не зарекомендовавших себя? – казалось, возмущению старушки не будет конца. – Скажите ещё, что вы не член партии!

– Я кандидат. Но дело в том, что вследствие коварных происков демократов ведущие сотрудники нашей газеты попали под арест, – скорбным голосом сообщила Людочка. – А ведь очередной номер готовить надо. Подписчики, сами понимаете, ждать не будут.

– Это вопрос принципиальный, – старушка кивнула. – Скажите, вы навещаете своих боевых товарищей?

– Конечно! Прямо от вас направляюсь в «Матросскую тишину».

– Купите им от меня гостинцев, – старушка вручила Людочке десятку, на которую, при удачном стечении обстоятельств, можно было взять разве что буханку хлеба. – Пусть держатся. Ни шагу назад. Никаких компромиссов с прислужниками мирового капитала. На вашей стороне вся прогрессивная общественность страны.

– А главное, правда, – многозначительно добавила Людочка. – Мы живём и пишем только ради таких истинных патриотов, как вы, Даздраперма Осиповна! Надеюсь, что ваше интервью украсит следующий номер нашей газеты.

– Давно пора! А то кубинская и китайская пресса пишут обо мне чаще, чем родной «Набат», – в подтверждение этих слов она продемонстрировала другую газету, сплошь набранную иероглифами.

– Тогда я, с вашего позволения, начну. – Людочка выставила на стол заранее включённый диктофон. – Как мне кажется, самым счастливым и плодотворным периодом вашей жизни были сороковые-пятидесятые годы. Что вы можете сказать по этому поводу?

– Совершенно верно! Это было прекрасное, незабываемое время, – с подъёмом начала старушка. – Страна успешно восстанавливала разрушенное войной народное хозяйство, лагерь социализма укреплял свои позиции на всех континентах, был жив отец и великий учитель народов товарищ Сталин, а я сотрудничала с замечательным учёным, ведущим биологом современности Ольгой Борисовной Лепешинской. – Ни о рождении сыновей, ни о смерти мужа, пришедшихся как раз на эту пору, Даздраперма Осиповна даже не заикнулась.

– Простите за деликатный вопрос. Не омрачила ли эти годы безвременная кончина вашего мужа, известного теоретика и практика гинекологии профессора Плотникова?

– Как любящую жену и мать его детей – безусловно. Но как убеждённого и последовательного большевика – ни в коем разе! Мой муж, учёный старой дореволюционной формации, и в жизни, и в науке занимал невнятную, соглашательскую позицию. Более того, в последние годы жизни он частенько скатывался на оппортунистическую платформу, чему в немалой степени способствовало тлетворное влияние матёрого космополита и замаскировавшегося троцкиста профессора Шульмана, впоследствии обезвреженного советскими карающими органами.

– Скажите, пожалуйста, а в чём конкретно выражался оппортунизм профессора Плотникова? – поинтересовалась Людочка. – Ведь предмет, которым занимается гинекология, далёк от каких-либо классовых противоречий. Насколько я понимаю, он одинаково притягателен и для буржуазии, и для пролетариата.

– Это в корне неверная, авантюристическая установка, противоречащая всему опыту борьбы рабочего класса за свои права! Поскольку пролетариат стремится отрешить угнетателей от материальных ценностей и средств производства, проблема того, что вы назвали предметом гинекологии, выходит на первый план. Лишите буржуев возможности размножаться – и спустя всего одно поколение от них не останется даже воспоминаний.

– То есть к лозунгу «заводы – рабочим, землю – крестьянам» надо добавить ещё и «доступ к женским гениталиям – угнетённым»?

– А почему бы и нет? По крайней мере, здесь просматривается ясная и бескомпромиссная классовая позиция. К сожалению, профессор Плотников не всегда разделял её. Можете себе представить, он допускал нетактичные высказывания в адрес моего научного руководителя Ольги Борисовны Лепешинской, чьё прогрессивное учение о живом веществе было с восторгом встречено всеми учёными, придерживавшимися мичуринских воззрений, а также одобрено партией и правительством, порукой чему являлась Сталинская премия, вручённая нашему коллективу в пятидесятом году. – Старушка указала на взятую в рамку тусклую фотографию, где около дюжины молодых парней и девушек окружали толстую круглолицую старуху с лауреатским значком на груди.

– Но ведь впоследствии учение о живом веществе было, кажется, опровергнуто, – осторожно заметила Людочка. – Как и вся так называемая мичуринская биология.

– Вот это и было началом конца! – воскликнула старуха. – Сначала ревизии подверглась мичуринская биология, потом переписали историю, превратив гениального Сталина в какой-то всеобщий жупел. Дальше – больше! Кое у кого возникло сомнение в справедливости самого марксистского учения. Это до какой же степени морального уродства нужно докатиться, чтобы отрицать величие коммунистической идеи, за торжество которой сложили головы миллионы и миллионы людей! – она так взмахнула руками, что Людочка едва успела подхватить улетевший со стола диктофон.

– Но тем не менее рядовые акушеры и гинекологи сохранили самые тёплые воспоминания о вашем муже, а равно и о профессоре Шульмане, которые в конце сороковых – начале пятидесятых годов консультировали их, разъезжая по необъятным просторам нашей родины, – заранее предвидя ответную реакцию, заявила Людочка.

– О чём вы говорите! – возмутилась Даздраперма Осиповна. – Профессор Шульман был арестован в сорок восьмом году и находился под арестом вплоть до своей кончины в январе пятьдесят третьего. По этому поводу на кафедре цитологии было общее собрание, осуждающее его вредительскую деятельность. Моего мужа забрали чуть позже, кажется, в начале сорок девятого. Помню, я постоянно носила ему передачи на Лубянку. У меня имеются на сей счёт достоверные документы.

– Вот как? – Эта новость весьма озадачила Людочку. – Скажите, а вашего мужа судили вместе с Шульманом?

– До суда они не дожили. Мой муж умер в тюрьме от сердечной недостаточности, а Шульман от пневмонии. Но они действительно сидели в одной камере.

– Вы посещали его в заключении?

– Нет, свидания подследственным не полагались, но я регулярно получала от него письма.

– Нельзя ли на них взглянуть?

– Одну минуточку… Настасья! – старуха дернула за витой шёлковый шнур и где-то в районе прихожей задребезжал звонок. – Настасья, принеси из кладовой чемодан с моим архивом! Что вас, девушка, ещё интересует? – этот вопрос, естественно, относился уже к Людочке.

– До ареста ваш муж часто покидал Москву?

– Только когда выезжал в прифронтовую полосу. Он ведь был не только гинеколог, но и общий хирург. А потом, у него просто не было времени на длительные командировки. Всё отнимала кафедра, научная работа, написание учебников, постоянные консультации. Он даже на дачу по выходным не выезжал.

Явилась соседка Настасья с пыльным чемоданом в руке и недовольной гримасой на лице.

– Жаль, что нынче пионеры по домам за макулатурой не ходят, а то отдала бы им весь этот хлам, – проворчала она. – Открывать али как?

В ответ на этот выпад старушка процедила сквозь зубы: «Ликвидаторша!» – а Людочка поспешно овладела чемоданом.

– Спасибо, я потом сама открою, – сказала она. – У меня к Даздраперме Осиповне есть ещё ряд вопросов.

Вопросов, честно говоря, уже не было, но ради поддержания реноме известной оппозиционной газеты Людочка ещё долго беседовала с хозяйкой об уклонистах, космополитах, ликвидаторах, оппортунистах, соглашателях и ревизионистах разных мастей, коими в представлении желчной старушки являлись все продолжатели дела Ленина – Сталина, начиная от Булганина и Хрущёва.

Имелись, конечно, и отдельные положительные примеры, как то: освоение целины, борьба с диссидентами, гонения на сионистов, интернациональная помощь народам Чехословакии и Афганистана, но всё это уже не могло переломить общую негативную тенденцию, начавшуюся сразу после того, как перестало биться горячее сердце учителя и вождя народов.

Затем пришла очередь документов. В битком набитом бумагами чемодане о профессоре Плотникове напоминала только тоненькая пачка его писем да две официальные справки – одна о смерти, а другая о реабилитации, хотя и полной, но, увы, запоздалой…

Глава 9

Гонец, несущий смерть

Ваня Коршун покинул кафе «Ротонда» сразу после того, как вызванные барменом спасатели сумели открыть дверь, заклиненную снаружи пожарным топором, а вдобавок ещё и подпёртую багром. К каким только ухищрениям не прибегают люди, дабы застраховаться от новой встречи с другими людьми, чем-то им несимпатичными! Недаром говорят, что Фернан Магеллан отправился в кругосветное путешествие не ради поисков западного пути к Молуккским островам, а исключительно для того, чтобы спастись от бесчисленных кредиторов.

Быстренько вызвав у себя обильные, хотя и фальшивые слёзы, Ваня стал приставать к прохожим с расспросами о жестокосердных братьях-мотоциклистах, бросивших свою малолетнюю сестрёнку в незнакомом месте. В конце концов, вышибала соседней пивной сообщил, что видел, как двое граждан мужского пола, действительно имевших на голове мотоциклетные шлемы (вот уроды!), сели в зелёную «девятку», направлявшуюся в сторону центра.

Сердобольная дамочка, управлявшая новеньким белым «Ниссаном», согласилась подбросить зарёванную малютку в нужном направлении, и довольно скоро Ваня углядел искомую машину (или её двойника) на платной стоянке возле станции метро. Парковщик охотно пояснил, что трое людей, покинувших её, разделились – водитель направился к мини-рынку, торговавшему зеленью, а пассажиры скрылись в здании станции метро. Никаких шлемов они при себе не имели – ни на головах, ни в руках.

Спустя полчаса появился владелец «девятки», обременённый самыми незамысловатыми покупками – картошкой, огурцами, луком. На соучастника неизвестных злоумышленников он никак не походил, и Ваня немедленно затянул свою прежнюю бодягу о бессовестных братьях.

Водитель, по его собственному признанию, хорошо знакомый с проблемами многодетной семьи, утёр Ванечке сопли и рассказал, что двое в шлемах, проголосовавшие возле кафе «Ротонда», расплатились не торгуясь и вышли у метро, предварительно спрятав свои довольно странные головные уборы в большую клеёнчатую сумку (и правильно сделали, ибо в таком виде их обязательно задержали бы у турникетов контролёры, по случаю недавнего теракта усиленные ещё и милицией).

На этом преследование ввиду полной своей бесперспективности прекратилось, но утром следующего дня водитель «девятки» и парковщик были доставлены в особый отдел и привлечены к составлению фотороботов. Поскольку карикатурно-неправдоподобные рисунки, рождённые их стараниями, никого не удовлетворили, к делу подключился художник-криминалист, всего за пять часов создавший серию карандашных этюдов, на которых оба посетителя кафе «Ротонда» выглядели «ну прямо как живые».

Впрочем, к вящему разочарованию членов опергруппы, люди, изображённые на этих портретах, не походили ни на генерала Селезня, ни на президента Митина, ни на любых других представителей политического бомонда, как отечественного, так и зарубежного.

Отпечатки пальцев, оставшихся на дверной ручке кафе (их по настоянию Вани снял бармен «Ротонды», имевший, между прочим, звание прапорщика) и на передней панели «девятки» (её владелец божился, что в тот день никого больше не подвозил), не вызвали ответного отклика в электронном сердце суперкомпьютера, под чутким руководством которого Людочкины подруги, посредством сравнения папиллярных узоров, выявляли преступников и идентифицировали неопознанные трупы.

Оставалось надеяться на удачу, которая в сыскной работе имела не меньшее значение, чем во время охоты или рыбной ловли. Однако ни Ваня Коршун, обиженный судьбой ещё при рождении, ни Цимбаларь, однажды проигравший в казино всю зарплату, ни Людочка, тайно тосковавшая по суженому, ни тем более Кондаков, которого постоянно обделяли премиями и наградами, к категории везунчиков себя не относили.

За неимением других достаточно плодотворных предложений, решено было по примеру Вани Коршуна воспользоваться услугами «Авторадио». Уже на следующий день в эфир ушло сообщение, предлагавшее двум гражданам в мотоциклетном снаряжении, посетившим кафе «Ротонду» такого-то числа и в такое-то время, позвонить по контактному телефону с целью уточнения некоторых вопросов, интересующих обе стороны.

В качестве контактного телефона предполагалось использовать только что купленный мобильник, не имевший за собой абсолютно никакого прошлого, а потому не способный вывести злоумышленников на след своего владельца. Не остался без внимания и телефон, которым Ваня пользовался при предыдущем контакте с «Авторадио». Его изъяли из всех списков справочного бюро и подключили к магнитофону.

А тем временем взрывотехническая лаборатория Министерства обороны прислала акт дополнительного исследования микрочастиц, изъятых при осмотре трупа Голиафа. Он в общем-то повторял результаты первой экспертизы с той лишь разницей, что в конце имелась приписка, в юридической практике называемая особым мнением.

Военный эксперт, оставивший неразборчивую, но залихватскую подпись, сообщал, что подобные следы могли принадлежать снаряду так называемого совокупного действия, разработку которых в своё время вели специалисты ряда воюющих стран, в том числе немецко-фашистской Германии.

Принцип действия подобного снаряда заключался в том, что изготовленная из особого сплава оболочка детонировала вслед за основным зарядом, тем самым многократно увеличивая поражающую силу взрыва. Исходя из теоретических выкладок, можно было предположить, что сделанная по этой технологии винтовочная пуля приобретала боевые свойства, аналогичные сорокапятимиллиметровому артиллерийскому снаряду.

Однако в связи с чрезвычайной дороговизной и дефицитом редкоземельных элементов, являвшихся основными компонентами оболочки, дальнейшие работы над боеприпасами совокупного действия были признаны бесперспективными. Проект остался на бумаге, и впоследствии к нему больше не возвращались.

– А вот это явное заблуждение, – заметил Кондаков.

– Полагаешь, что хреновина, оторвавшая голову Голиафу, залетела к нам прямо из военных времён? – осведомился Цимбаларь, от которого теперь пахло исключительно хорошим кофе и дорогим дезодорантом.

– Почему бы и нет? – из памяти Кондакова не шли пророческие слова рецидивиста Черткова о том, что прошлое и настоящее нередко бродят по одним и тем же дорожкам. – Но если про эти снаряды ничего не знают даже в Министерстве обороны, то нам, грешным, правды и подавно не сыскать.

– Я бы не стал сразу делать столь категоричные заявления, – сказал Цимбаларь. – Военные эксперты тоже, наверное, не семи пядей во лбу. Есть там, конечно, и специалисты, но большинство – блатные, которые не захотели служить в дальних гарнизонах. У них политика известная: день отбыл и слава богу. Тем более что в армии болезнь такая есть – всё подряд засекречивать, даже от самих себя.

– Ну и куда ты клонишь? – полюбопытствовал Кондаков.

– Знаю я человека, для которого огнестрельное оружие – не какая-то служебная обязанность, а страстная любовь всей жизни. Причём единственная. Он даже семьёй из-за этого не обзавёлся. Мне, говорит, штучное ружьё или редкий пистолет дороже самой распрекрасной бабы. Я ему однажды обыкновенный боёк показал, уж и не знаю как в моём кармане оказавшийся. Так он мне сразу и марку пистолета назвал, и калибр, и завод-изготовитель, и модификацию. Напоследок ещё объяснил, почему этот боёк сделан не остроконечным, а грушевидным. Одним словом, фанат.

– Думаешь, он нам поможет?

– Конечно. Даже если сам ничего интересного не вспомнит, то нужного человека обязательно присоветует. Все его друзья одним миром мазаны.

– А доверять ему можно?

– На все сто! Он мне должен, как власть имущие народу.

– Тебе все должны, кроме господа бога, – усмехнулся Кондаков.

– Тут случай особый. У него однажды украли часть коллекции да ещё успели пустить стволы в дело. Преступная халатность, один к одному. Получил бы пятерку с конфискацией, как миленький, а благодаря мне отделался лёгким испугом… У меня как раз и телефончик его имеется. Давай подъедем.

– Давай, – после некоторого раздумья согласился Кондаков. – Я оружие в общем-то люблю. Особенно уникальное.

– Кто же оружие не любит! Взять для примера мифологию любого народа. Сплошное воспевание меча, копья и лука. А на плуг или лопату ноль внимания.

– Это ты верно подметил, – кивнул Кондаков. – Сколько мечей имело собственные имена? Не посчитаешь даже. А попробуй вспомнить хоть одну лопату с именем. Нет таких. Наверное, в этом и беда наша, что человек с мечом был всегда выше человека с лопатой.

– Тем не менее любой меченосец рано или поздно попадал в лапы простого землекопа. И в этом я вижу высшую историческую справедливость.

* * *

Неизвестно, под какой звездой родился человек, к которому сейчас направлялись Кондаков и Цимбаларь, но его судьба определилась в тот самый момент, когда кто-то из родственников сунул в детскую колыбель игрушечный пистолетик. Спустя недолгое время все погремушки, кубики и куколки оказались на полу, зато пистолет был окружен трогательным вниманием и даже использовался вместо соски.

В возрасте семи лет наш герой, которому впоследствии суждено было прославиться не под своим собственным именем, а под кличкой Маузер, откопал на соседнем пустыре ржавый револьвер системы «наган», положивший начало его коллекции. В двенадцать он присоединился к «чёрным следопытам», в шестнадцать стал завсегдатаем мест, где менялось и продавалось коллекционное оружие. В семнадцать Маузер заработал первые хорошие деньги, толкнув немецким туристам несколько килограммов военных регалий егерского батальона СС, в полном составе полегшего на правом берегу Горыни – всё, начиная от смертных жетонов и кончая Железным крестом с дубовыми листьями. В двадцать лет им впервые заинтересовались компетентные органы, но тогда, слава богу, пронесло.

Постепенно Маузер определился в своих пристрастиях. Его коньком стало стрелковое оружие времён Первой и Второй мировых войн. Одних только пистолетов «вальтер» он собрал пятнадцать штук и все разных модификаций, включая наградные.

Нельзя сказать, чтобы это увлечение имело чисто платонический характер, но за всю свою жизнь Маузеру пришлось стрелять считаное количество раз, и то в городском тире, на вполне законных основаниях. В оружии он видел не машину для убийства, а редкое по красоте и рациональности творение человеческого гения.

Для того чтобы как-то легализовать своё не совсем обычное хобби, Маузер стал сотрудничать с различными военно-патриотическими клубами, участвовать в музейных экспозициях и даже консультировать экспертов-криминалистов. При всём при том он несколько раз едва не сел (об одном таком случае вспоминал Цимбаларь) и вместе со своей коллекцией состоял на особом учёте в МВД.

Его звёздный час начался вместе с перестройкой, когда всё, официально не запрещённое, стало вдруг позволительным, а по стране, прорвав прежние препоны, стало свободно циркулировать оружие. Офицеры, покидавшие бывшие страны Варшавского Договора, везли домой «беретты» и «штейеры». Из агонизирующей Югославии попёрли «узи», «аграны», «кольты». На отечественном рынке автоматы Калашникова и пистолеты Стечкина стали таким же ходовым товаром, как джинсы и радиоэлектроника.

Некоторые коллеги Маузера открыли подпольные мастерские по изготовлению глушителей, переделке газовых пистолетов и пристрелке ворованных стволов, но он продолжал подвижническую жизнь добропорядочного коллекционера – искал, менял, покупал, реставрировал, составлял каталоги и даже под псевдонимом Максим Гочкис писал статьи для серьёзных журналов.

Милицию он по-прежнему не любил, но терпел, как неизбежное зло, стоящее в одном ряду с другими извечными врагами собирателей – коррозией металла и гниением дерева.

Гостей Маузер принял на загородной даче, где в обширном бетонированном подвале хранилась основная часть его коллекции, которую целиком видели от силы пять-шесть человек.

Подвал этот прежде числился бомбоубежищем, хотя непонятно было, зачем оно построено в чистом поле, вдали от стратегических объектов. Поговаривали, что со временем здесь предполагалось разместить резервный командный пункт гражданской обороны, но эти планы рухнули вместе с Берлинской стеной и бесхозное подземелье по дешевке досталось Маузеру, надстроившему сверху скромный бревенчатый домик.

Кряжистой, несуразной фигурой, буйной бородой и колючим взглядом маленьких, глубоко посаженных глазок хозяин очень напоминал сказочного гнома, угрюмого и недоверчивого, денно и нощно стерегущего свои несметные сокровища. Он не употреблял спиртного, питался всухомятку, донашивал старый армейский камуфляж, на чужих людей смотрел букой и оживал лишь тогда, когда речь заходила о предмете его страсти. Короче, это был коллекционер-фанатик в чистом, можно даже сказать, дистиллированном виде – Гобсек и Третьяков в одном лице.

Проблему, ради которой Кондаков и Цимбаларь заявились сюда (обсуждать её по телефону хозяин заведомо не стал бы), можно было решить в считаные минуты, но уже в первом помещении, представлявшем собой просторный сводчатый холл, у гостей просто-таки разбежались глаза.

Ружья, винтовки и карабины самых разных конструкций и калибров висели прямо на грубых бетонных стенах, а те, для которых ещё не нашлось собственного местечка, охапками громоздились по углам. Воронёные стволы покрывала янтарная смазка, приклады сверкали благородным лаком, на металлических деталях отсутствовали всякие следы ржавчины. Это был не склад и даже не выставка, а настоящая Оружейная палата.

Внимание Цимбаларя привлекла винтовка непривычного вида со штыком-саблей.

– Ух ты! – сказал он, осторожно трогая её. – Что это за чудо такое?

– Японская винтовка «арисака», – ревниво наблюдая за поведением гостя, сообщил хозяин. – Затвор не трогайте. Заедает.

– Трофейная, наверное? – Цимбаларь спрятал руки за спину. – Взята под Цусимой в обмен на броненосец «Ретвизан»…

– Нет. Получена от союзной Японии во время Первой мировой войны и использовалась исключительно на северном фронте. Так себе вещица. Капризная, да и патрон нестандартный.

– А вот эту я знаю! Мосинская трёхлинейка! – Цимбаларь обрадовался так, словно в чужом городе встретил старого знакомого. – Дед мой с такой воевал. Вот и ещё одна. Зачем вам столько одинаковых?

– Они совсем не одинаковые, – возразил хозяин. – Вы сейчас заинтересовались винтовкой Мосина, модернизированной генералом Холодовенко. В серию не пошла. Редчайший экземпляр.

– Да у вас тут настоящий арсенал! – промолвил Кондаков таким тоном, что осталось неясным, похвала это или упрёк. – Целую роту вооружить можно.

– Все экземпляры приведены в неисправное состояние, – сухо ответил хозяин. – Бойки спилены, стволы высверлены.

– Стволы и заварить недолго, – глубокомысленно заметил Кондаков. – А это что такое? Не винтовка и не автомат…

– Автоматическая винтовка Фёдорова, – на этот раз хозяин не скрывал гордости. – Выпуск пятнадцатого года. Ствол с коротким ходом, переводчик огня, коробчатый магазин, специальный малоимпульсный патрон. Ей сто лет скоро, а не скажешь… Вот здесь более поздние конструкции. Самозарядки Симонова, Токарева, Драгунова… Французская Лебеля. У нас такими в сорок первом вооружали московских ополченцев. Хотя патронов не давали… Немецкая Маузера. Испанская Сетме. Американская «гаранд». Дожила до Вьетнама… Карабины. Советские, китайские, бельгийские… Если хотите посмотреть ещё что-нибудь, пошли дальше.

– Конечно, хотим! – воскликнул Цимбаларь. – Это даже завлекательней, чем стриптиз.

– К сожалению, сравнивать не могу, – буркнул хозяин, отпирая дверь в соседнее помещение. – Ни разу не посещал.

– Если надо, мы здесь выездное представление устроим, – пообещал Цимбаларь. – На фоне орудий убийства раскрепощённая женская плоть будет смотреться особенно эффектно. Только о подсветке придётся позаботиться да о вентиляции. Музычку и угощение беру на себя.

– Я сюда даже мышей не пускаю, не то что женщин, – отрезал хозяин. – Пока я жив, ноги их здесь не будет… Сейчас мы находимся в зале автоматов и пистолетов-пулеметов. Можете приступать к осмотру.

– Давно хотел узнать, а чем одни отличаются от других? – осведомился Цимбаларь.

– Главным образом патроном. В пистолетах-пулемётах применяются обычные пистолетные, а в автоматах – специально сконструированные, так называемые промежуточные.

– И всё? – разочарованно произнёс Цимбаларь.

– Это, между прочим, большое дело. Делать оружие под патрон – то же самое, что приспосабливать северного оленя к жизни в пустыне. Дорого и нецелесообразно. Вот вам яркий пример, – он снял со стены немецкий автомат, хорошо знакомый всем по фильмам о войне, – пистолет-пулемёт завода «Ерма» МП-38, ошибочно называемый у нас «шмайссером». Сделан под девятимиллиметровый пистолетный патрон. Отсюда и крайне неудачная конструкция. Скорострельность низкая. Между двумя пулями одной и той же очереди свободно проскочит человек. Дальность стрельбы чуть больше ста метров. Предохранитель примитивный. Ствол голый, без ограждения. Немецкие автоматчики ходили в перчатках не ради форса, а чтобы не обжечь руки. Затвор слева, это вообще полный отпад. Чуть зазевался и брюхо распорешь. Откидной приклад не обеспечивал прицельной стрельбы.

– Как же немцы с такой ерундовиной половину Европы завоевали? – с сомнением произнес Кондаков.

– Завоевали они её со штатной винтовкой Маузера и с ручными пулеметами, которых в пехотных частях было предостаточно. А пистолеты-пулеметы применялись в основном десантниками, танкистами, связистами, спецподразделениями СС… Теперь сравним «МП-38» с автоматом конструктора Шмайссера, иначе называемым штурмовым ружьём, – хозяин взял в руки довольно массивное оружие, отдалённо напоминающее знаменитого «калаша». – Несмотря на протесты фюрера, сделан под промежуточный патрон. Лишён почти всех недостатков предыдущей модели. Скорострельность и дальность стрельбы – лучше всяких похвал. Переводчик огня, пистолетная рукоятка, жёсткий приклад. Практически цельноштампованная конструкция, что весьма облегчало изготовление. Для уличных боёв выпускались модификации с изогнутым стволом и перископическим прицелом. К сожалению, в моей коллекции такого нет…

– Значит, анекдот про Рабиновича, который в армии требовал себе ружьё с кривым стволом, имеет под собой почву? – ухмыльнулся Цимбаларь.

– Да, но ради такого удовольствия Рабиновичу пришлось бы вступить в вермахт, а ещё лучше, в полевые части СС… После войны «шмайссер» стал прототипом американских, английских и бельгийских автоматов. Да и наши, само собой, в стороне не остались… А теперь полюбуйтесь этим уродцем. Итальянский «виллар пероза». Приклада нет, зато имеются сразу два ствола и сошки. А вот американский «томпсон» сорок пятого калибра. Любимое оружие гангстеров. Пробьёт всё, что угодно, включая бронежилет.

– Я такой в фильме «В джазе только девушки» видел, – сообщил Цимбаларь. – Могучая машинка.

– Могучая, но крайне сложная в изготовлении. Вот эта симсоновская модель попроще. Применялась в войне на Тихом океане. Отсюда и герметизация механизма. Японцы могли противопоставить ей только свой «тип 100». Вон, во втором ряду висит. Боевые качества ниже всякой критики… Это английские – «ланчестер» и «стен». Последний имел крайне упрощённую конструкцию. Выпускался даже польскими партизанами.

– А это, я вижу, наши, – сказал Кондаков, чуть-чуть опередивший хозяина.

– Да. Самая полная часть моей коллекции. Экспонаты добывались из-под земли, наподобие картошки… Пистолеты-пулеметы Дегтярева, Шпагина, Коровина. Но лично мне больше всего импонирует Сударевская модель, которую некоторые военные историки считают лучшим оружием подобного типа, применявшимся во Второй мировой войне. На её изготовление металла шло в два раза меньше, чем на ППШ. Китайцы делали пистолет-пулемет Сударева вплоть до восьмидесятых годов.

– Весьма поучительная экскурсия. – Кондаков тайком глянул на часы, а затем переглянулся с Цимбаларем. – Чем вы нас ещё хотите порадовать?

– Следующий зал отведён под пистолеты и револьверы, – сказал хозяин, перебирая связку ключей, достойную Скупого рыцаря. – Есть уникальные экземпляры, включая персональное оружие наших маршалов и фашистских бонз.

– Этого добра у нас и на службе хватает, – извиняющимся тоном произнёс Кондаков. – Братва времени зря не теряла. До зубов вооружилась. После удачной операции только успевай «беретты» и «стечкины» подбирать… Нам бы что-нибудь посерьёзней!

– Например? – нахмурился хозяин.

– Ну, скажем, чтобы не дырки в человеке делать, а сразу голову с плеч.

– Так это вам гранатомёты нужны!

– Наверное. – Кондаков с Цимбаларем переглянулись. – Именно гранатомёты!

– К сожалению, такого добра не держу. Во-первых, это не стрелковое оружие, на котором я специализируюсь. Во-вторых, повоевать успели только две модели гранатомётов – американская «базука» и немецкий «фауст-патрон». Кто же будет составлять коллекцию только из двух экземпляров?

– А может, кто-то из ваших друзей интересуется этой темой?

– Насколько мне известно – никто. Ведь конструкция гранатомёта чаще всего рассчитана на одноразовое применение. Кроме того, их очень сложно привести в безопасное состояние. Поэтому ваши коллеги не очень-то верят в коллекционное значение этого вида оружия… А что вы, собственно говоря, хотите узнать? – хозяин глянул на своих гостей совсем иным, изучающим взором.

– Нас интересуют гранатомёты, но очень маленькие, – признался Кондаков. – Размером с трость.

– И боеприпасы так называемого совокупного действия, – добавил Цимбаларь.

– Так бы сразу и сказали, – хозяин со вздохом спрятал ключи в карман. – А то всё ходят и ходят, я уж волноваться начал. Может, думаю, опять в чём-то провинился…

– Нет-нет! – заверил его Кондаков. – Мы только посоветоваться.

– Говорите, маленькие гранатомёты… – хозяин задумался. – Видеть мне из этого арсенала ничего не приходилось, но слышать слышал. Лаборатория, разрабатывавшая «фауст-патрон», действительно занималась производством его миниатюрных аналогов, предназначенных для диверсионной работы. Если мне память не изменяет, назывались они «керце-патрон», то есть «свеча» и «пфайль-патрон», то есть «стрела». Применялись эти мини-гранатометы, соответственно, для поражения складов горючего и против низколетящих объектов. Самым маленьким был «боте-патрон», что в переводе означает «гонец». Этот действительно был сделан из композитных материалов совокупного действия и при сравнительно небольших размерах обладал завидными поражающими свойствами. Но каждый заряд «боте-патрона» стоил дороже танка. Представляете, – он продемонстрировал свой чёрный от ружейной смазки мизинец, – такая мелочь в одну цену с «Королевским тигром».

– Зачем же понадобились такие расходы? – спросил Кондаков. – Фюрер, говорят, зря тратить денежки не любил.

– Для лучших друзей ему ничего не было жалко, – впервые хозяин позволил себе улыбнуться. – «Боте-патрон» предназначался для уничтожения участников Тегеранской конференции – Сталина, Черчилля и Рузвельта. Но все планы расстроил Отто Скорцени. Слыхали, наверное, про такого?

– А то как же, – ответил Цимбаларь. – Я про него даже книжку читал. Называется «Человек со шрамом».

– Вот именно… Одним словом, любимец фюрера Отто Скорцени, завербованный советской разведкой ещё в тридцать пятом году, сдал всех немецких агентов с потрохами. Они даже свои парашюты снять не успели, как оказались в лапах нашей контрразведки. Насколько мне известно, «боте-патроны» больше нигде не применялись да и сделаны они были в крайне ограниченном количестве.

– «Боте-патрон»! – со значением повторил Кондаков. – А по-нашему «гонец»… Вот, значит, каких гонцов посылали вдогонку за зэками, сбежавшими из североуральского политизолятора.

– А старик с тростью говорил в машине вовсе не про боты! – Цимбаларь хлопнул себя по лбу. – Он сказал: «боте» скоро кончатся, то есть снаряды, при помощи которых они расправляются со своими жертвами. Те же самые гонцы, но только по-немецки… Как я сразу не догадался!

– Вы на нас внимания не обращайте, – сказал Кондаков хозяину. – Это мы про своё, про девичье.

– Я уже догадался, – хмуро промолвил тот. – Только хочу внести одну поправочку. «Боте-снаряд» послать за кем-нибудь вдогонку нельзя. Эффективная дальность его действия не превышает двадцати метров. То есть дистанции ясного визуального контакта.

– Так мало? – хором удивились Кондаков с Цимбаларем.

– А что вы хотели? Даже «фауст-патрон» использовался в основном на дистанциях до тридцати метров. Конструкция была ещё недоработанная, сырая. Рабочая сила – неквалифицированная. Дефицитных материалов катастрофически не хватало. Некоторые даже приходилось доставлять на подводных лодках из Японии.

– Какова была дальнейшая судьба «боте-патронов», захваченных вместе с немецкими диверсантами в Иране?

– Не знаю. Скорее всего, впоследствии их уничтожили при испытаниях. Или поместили в какой-нибудь закрытый музей. По крайней мере, упоминания о них больше нигде не появлялись. А лабораторию, занимавшуюся усовершенствованием «фауст-патронов», в том же году сровняла с землей американская авиация. Впрочем, кое-что мог оставить для себя Скорцени. Это ещё та лиса была! Слуга трёх господ – Сталина, Гитлера и Муссолини. Причём всех благополучно пережил.

– Скорцени нас, в общем-то, меньше всего интересует, – заметил Цимбаларь. – Сейчас, как я понимаю, им занимаются черти в аду. А вам скажу по секрету: есть сведения, что «боте-патроны» сохранились до сих пор и даже применяются в деле.

– И зачем мне это знать? – хозяин подозрительно покосился на него.

– Сейчас объясню. – Цимбаларь понизил голос, хотя даже без этих предосторожностей услышать его могли разве что крохотные мокрицы, шнырявшие по бетонным стенам каземата. – Есть вероятность того, что кто-то из ваших коллег-оружейников участвовал в модернизации «боте-патрона». К примеру, снабдил снаряд головкой самонаведения. Или как-то видоизменил пусковое устройство, придав ему, скажем, форму трости. Короче, вы меня понимаете…

– Даже если ваше предположение и соответствует действительности, хвалиться такой работой никто не будет, – ответил хозяин. – Оружейникам вообще свойственно помалкивать. За нас говорят стволы.

– Но ведь поинтересоваться-то можно, – стоял на своём Цимбаларь. – С хитрецой поинтересоваться. Дескать, есть выгодный заказ на модернизацию партии мини-гранатометов. Не возьмётся ли кто-нибудь, имеющий опыт в этом деле? Вот и клюнет рыбка.

– Ну да, а потом меня клюнет тот самый «боте-патрон», – буркнул хозяин. – Нет уж! От таких услуг увольте.

– Я бы на вашем месте не отказывался, – проникновенно молвил Цимбаларь. – Есть точные сведения о грядущей перерегистрации всех оружейных коллекций. Причём весьма и весьма строгая. Очень уж их много развелось за последнее время. Предполагается разрешить частным лицам иметь оружие только по девятнадцатый век включительно. Шашки да дуэльные пистолеты. Конечно, кое-кому как всегда будут предоставлены поблажки. Но при таком уклончивом поведении вам на это рассчитывать не приходится. Все ваши сокровища пойдут на переплавку… Но если вы окажете нам одну маленькую услугу, я обещаю раздобыть такую бумагу, что сюда больше ни один проверяющий не сунется. От самого министра бумагу.

– Ничего определённого сказать не могу, – набычился хозяин. – Не принято у нас друг друга закладывать… В крайнем случае, под личные гарантии министра. Чтобы мне постоянную лицензию иметь и чтобы тот оружейник не пострадал…

– Вот и славненько. – Цимбаларь похлопал хозяина по плечу. – Для того мы и живём на белом свете, чтобы как-то договариваться между собой.

Все вопросы были исчерпаны, но уходить почему-то не хотелось. Оружие, развешанное на стенах, завораживало, словно гениальные картины или великолепные скульптуры. Гости волей-неволей начинали завидовать Маузеру, даже несмотря на печать тихого помешательства, явственно проступавшую на его челе.

– Один, стало быть, обитаете? – оглядываясь по сторонам, поинтересовался Кондаков, хотя вопрос этот заведомо относился к разряду риторических.

– Я всегда один, – равнодушно ответил хозяин, и было понятно, что люди нисколько не интересуют его, в отличие от оружия, для уничтожения этих людей предназначенного.

– Налёта не боитесь?

– Дилетантов не боюсь, а профессионалы сюда не сунутся. У них стволов и без меня предостаточно.

– Это верно, – понимающе кивнул Кондаков. – Если такая тенденция сохранится и дальше, то через пару лет атомные бомбы в ход пойдут.

– Прогресс не остановить, – сказал хозяин, – в пятнадцатом веке запрещали порох, в шестнадцатом пушки, заряжавшиеся с казённой части, потом разрывные пули и отравляющие газы. Впоследствии всё утряслось само собой. То же будет и с атомным оружием. Я думаю, оно мало что изменит. Разрушат, допустим, бандиты с десяток городков. Ну и что? Полвека назад были разрушены многие тысячи. А мир по-прежнему стоит, и про ту войну уже стали забывать. Жизнь берёт своё…

– А смерть своё, – докончил Цимбаларь. – Да и при чём здесь десяток каких-то городков! Главное, чтобы ваша коллекция уцелела. Ей-то, похоже, не страшна даже водородная бомба…

Когда гости оказались на свежем воздухе, Кондаков упрекнул приятеля:

– Зачем ты обещал ему гарантии министра? Много берёшь на себя, Сашенька.

– Наш министр, да будет тебе известно, в самое ближайшее время переходит на другую работу, – с улыбочкой пояснил Цимбаларь. – Не то в Совет безопасности, не то в Думу. А к новому какие могут быть претензии?

– Всё равно так нечестно!

– И это говорит тип, намотавший срока десяткам невинных людей! – возмутился Цимбаларь. – А кодексу милицейской чести ты лучше Людочку Лопаткину поучи. Я его наизусть знаю.

На очередном заседании опергруппы, где присутствовал и Ваня Коршун, внимательно ловивший чужие версии, что косвенно свидетельствовало об отсутствии своих собственных успехов, Кондаков, постоянно прерываемый Цимбаларем, доложил о результатах визита к знатоку и коллекционеру стрелкового оружия Маузеру. Информация была принята к сведению без особого энтузиазма, а Людочка ещё и съязвила:

– Вот и Скорцени в нашем деле замаячил. Так мы скоро до Гришки Распутина доберёмся вкупе с Матой Хари.

– Доберёмся мы туда, куда надо, – недобро прищурившись, пообещал Кондаков. – Ты лучше предоставь свой рапорт на акушерско-гинекологическую тему.

– Нету рапорта! – дерзко ответила Людочка. – И не надо так многозначительно фыркать! Лошади в конюшне тоже фыркают, когда блох пугают… На чьё имя я этот рапорт писать буду? По закону я могу обращаться только к своему непосредственному руководству, то есть к начальнику экспертно-криминалистического центра, которому про моё нынешнее задание знать совершенно не обязательно. Разве не так?

Все промолчали, сражённые её неопровержимой логикой. Победно оглядев коллег, Людочка продолжала:

– Вот возьмёте меня в особый отдел, тогда и рапорта требуйте. Получите в лучшем виде. Я, в отличие от некоторых присутствующих, не боюсь ни авторучки, ни компьютера.

– А ты разве пойдёшь к нам? – Цимбаларь изобразил удивление.

– Девушкам, вообще-то, следует отказываться от всяких сомнительных предложений, но тут я ломаться не буду, – призналась Людочка. – Соглашусь без всяких оговорок. Было бы только предложение.

– Опять в секретари метишь?

– Нет, только оперативным сотрудником. И желательно в вашу группу.

– Ты сначала спроси, согласны ли мы на это! – Цимбаларь состроил постную мину.

– Разве я стану обузой?

– Конечно! Мне, например, придётся впредь избегать солёных словечек, а Петру Фомичу воздерживаться от ковыряния в ухе. Кроме того, по неписаной традиции члены одной опергруппы и досуг должны проводить вместе. Ходить в музеи, на лекции, в баню.

– Разве я против!

– И в баню пойдёшь? – картинно ахнул Цимбаларь. – Не застесняешься?

– А кого стесняться? Пётр Фомич мне ближе, чем родной отец. Ванечку я уже почти удочерила… или усыновила, что принципиального значения не имеет. Вот только не знаю, как с тобой быть. – Людочка с сомнением глянула на Цимбаларя.

– А давай поженимся! – нашелся Цимбаларь. – Муж свою жену никогда не тронет. Тем более в бане. Он будет в щёлочку за посторонними женщинами подглядывать.

– Представляю я эту баню, – задумчиво произнёс Ванечка. – Что-то вроде ночей Клеопатры…

– Об этом чуть позже, – сказал Кондаков, с недовольным видом ковыряя в ухе. – Ты, Людмила Савельевна, болтологии у этих хлыщей не учись. Бесполезное занятие. А если рапорта нет, изложи суть дела своими словами.

Доклад Людочки о тайнах, связанных с рождением генерала Селезня, президента Митина и ничем не примечательного гражданина Суконко, занял больше получаса. Ещё десять минут ушло на сообщение о визите к профессорской вдове. Внимание аудитории постепенно ослабевало.

– Лейтенант Лопаткина, так не пойдёт, – не выдержал, наконец, Цимбаларь. – Учись выражать свои мысли предельно кратко. Чеканными, так сказать, фразами. Отбрось всю необязательную лирику и сосредоточься на квинтэссенцию проблемы.

– Ты ещё прикажи мне афоризмами говорить! – фыркнула Людочка. – Тоже мне, Ларошфуко доморощенный.

– Но ты, сестрёнка, всё же постарайся, – вмешался Ваня, и это сразу решило спор.

– Ладно, – смирилась Людочка. – Повторяю для особо непонятливых. Во-первых, установлено, что все интересующие нас родильные дома посещались специалистами-гинекологами из Москвы, на тот момент находившимися под арестом, причём в сроки, наводящие на мысль о возможности искусственного зачатия.

– Молодец, – похвалил её Кондаков. – Действительно, коротко и ясно. Только от комментариев пока воздержись.

– Во-вторых, сразу после рождения интересующих нас лиц архивы родильных домов и их заведующие, видимо, посвящённые в курс дела, исчезли. Некоторое исключение составляет лишь случай с Митиным, родившимся уже после смерти Сталина и ареста Берии. Заведующий просто утонул, упав в речку, которую и куры вброд переходили, а архив сгорел от короткого замыкания электропроводки.

– Не вижу принципиальной разницы, – заметил Кондаков. – Времена изменились, вот и почерк разный. А действовала одна и та же компашка. Что ты там говорила по поводу офицерского пайка?

– Мать Селезня единственная, кто после рождения сына получала хоть какую-то помощь от государства. Но это, скорее всего, было связано с её низким социальным статусом. Родители Суконко и без того были довольно обеспеченными людьми, а ко времени появления на свет Митина вся система уже дала сбой. Кроме того, он единственный ребенок, которого не обследовала высокая московская комиссия.

– Тем не менее взлетел он выше всех, – буркнул Цимбаларь.

– Это уж дело случая, – сказал Ваня Коршун.

– Ты так думаешь? – покосился на него Кондаков.

– Всё понятно, – заявил Цимбаларь. – Ребят зачали и родили по распоряжению тогдашних чекистов. Хотя и не ясно, зачем.

– Может, расу новую выводили, – предположила Людочка. – Сверхлюдей.

– Глядя на генерала Селезня, этого не скажешь, – с сомнением произнёс Кондаков.

– Да и Митин на сверхчеловека что-то не тянет, – поддержал его Ваня Коршун.

– Ну не получилось! – Людочка развела руками. – Немцы ведь евгеникой тоже баловались.

– Чем-чем они баловались? – подозрительно переспросил Кондаков.

– Евгеникой. Наукой об улучшении человеческой породы, – пояснил Цимбаларь. – Ныне повсеместно запрещённой… Эх, знать бы, сколько ещё роддомов осчастливили своим посещением эти профессора-гинекологи!

– Можно зайти с другой стороны, – сказала Людочка. – Изучить биографии всех известных людей, родившихся в период с сорок восьмого по пятьдесят третий год. И не только политиков, но и учёных, писателей, артистов, предпринимателей. Даже бандитов. И выяснить, связано ли их рождение с гинекологическими осмотрами, в своё время проводившимися профессорами Плотниковым и Шульманом.

– Это неподъёмный воз работы, – возразил Кондаков. – Да и профессоров могло быть не двое, а больше. Надо пока держаться за те ниточки, которые у нас есть. Тесто из опары попрёт – в руках не удержишь. Между прочим, очень точная пословица. Сил у нас маловато, да и время ограниченно. Хотя главное мы выяснили – безголовый неопознанный труп к президенту Митину никакого отношения не имеет.

– Выяснить и доказать – это две разные вещи, – заметил Цимбаларь. – Пока всё держится только на словах Гобашвили. А какая вера может быть убийце и бандиту?

– Тогда давайте свои предложения, – сказал Кондаков.

Все заговорили одновременно:

– Надо искать старика с тростью.

– А я бы занялся «мотоциклистами»!

– В первую очередь следует установить личность Голиафа.

– Хорошо бы разыскать ещё парочку двойников. Вдруг у них живы родители. Это бы сильно облегчило расследование.

Людочка перекричала всех:

– Подождите! Мы упускаем одну немаловажную деталь. Я имею в виду поразительное сходство людей, родившихся в разных местах и в разное время. С помощью одного только искусственного оплодотворения таких результатов не добьёшься. Могут, конечно, появиться единокровные братья, но отнюдь не близнецы. Это скорее похоже на клонирование.

– Клонирование в сороковые годы? – обуреваемый сомнениями Кондаков вновь вставил указательный палец в ухо, тем самым принудив Людочку потупиться. – Маловероятно… Насколько мне известно, эта проблема не решена до сих пор.

– А я, наоборот, слыхал, что она уже давно решена, только это стараются не афишировать, – возразил Цимбаларь. – Полсотни лет – это не срок. Ты же сам видел в подвале у коллекционера автомат, сделанный ещё в тысяча девятьсот пятнадцатом году. Простые люди про такое оружие и слыхом не слыхивали, а кое-кто его уже делал. Любая идея, прежде чем стать общепризнанной, должна сначала вызреть в умах двоих-троих энтузиастов.

– Совпадение папиллярных линий Голиафа и президента Митина иначе как клонированием не объяснишь! – не унималась Людочка.

– Ты не объяснишь, а я очень даже объясню, – не унимался Кондаков. – Обыкновенное совпадение, порождённое нашим природным головотяпством. Перепутали дактилокарты – вот и вся недолга.

– Почему тогда убили Голиафа? А до этого аналогичным образом покушались на Суконко?

– Про это мы у преступников спросим, когда их задержим! – огрызнулся Кондаков.

– Именно! Целиком и полностью согласен, Пётр Фомич! – угодливо поддакнул Цимбаларь, и это было подозрительно уже само по себе. – Но чтобы задержать преступников, нужно сделать следующее: быстренько разработать документ о грядущей перерегистрации оружейных коллекций и довести его до сведения всех заинтересованных лиц. Причём документ настоящий, а не фиктивный. Голову даю на отсечение, что Маузер, почуявший опасность, сдаст нам оружейника, занимавшегося модернизацией «боте-патронов».

– Эк ты загнул! – Кондаков, ещё не понявший, куда клонит Цимбаларь, даже присвистнул. – Нам такой документик не по плечу.

– Мне не по плечу. И Ване тоже. Лейтенанта Лопаткину в расчёт можно вообще не брать. А вот для Петра Фомича Кондакова, учитывая его прежние связи, ничего невозможного нет.

– Ну ты даёшь. – Кондаков погрузился в глубокое раздумье. – Задача непростая… Даже посложней, чем взять Гобашвили. А если из всей этой затеи выйдет дохлый номер?

– Это верняк, клянусь! – с горячностью, свойственной только молодости, заявил Цимбаларь. – Я тебе могу назвать пять или шесть случаев, когда на убийцу и грабителей выходили через оружейников.

– Так и быть, постараюсь, – достав палец из уха, Кондаков стал рассматривать то, что на нём осталось. – Но и тебе придётся подсуетиться. В качестве, так сказать, взаимной услуги. Как только вернётся Горемыкин, выхлопочешь через него в Министерстве бумагу для Маузера. Такую, чтобы была надёжней любых папских индульгенций. Если мы что-то обещаем, своё слово надо держать.

– Грузишь ты меня, Фомич, – вздохнул Цимбаларь. – Причём грузишь не по делу. Да только деваться некуда…

В это время запиликал мобильник, предназначенный для контакта с «мотоциклистами». Кондаков немедленно вручил его Людочке – дескать, ты кашу заварила, тебе и дальше хлебать.

Цимбаларь, сделав всем ручкой, выскочил в соседнюю комнату, дабы связаться с технической службой особого отдела, контролирующей не только кабельные линии, но и вольный эфир.

Глава 10

Лев в человечьем обличье

– Я слушаю, – произнесла Людочка поистине ангельским голосочком (ведь могла, если хотела!).

– Это я слушаю, – ответил звонивший, нажимая на местоимение «я».

– Простите, – Людочка чуть-чуть замешкалась. – Не с вами ли на днях я беседовала в кафе «Ротонда»?

– Нет, не со мной. Но я в курсе дела.

– Какого дела? – Людочка вцепилась в эту фразу, словно курица в зазевавшегося червяка.

– Вам виднее, – без всякого выражения произнёс звонивший.

– В тот раз нам не удалось закончить разговор, – заявила Людочка, заранее готовая к негативной реакции. – Хотелось бы продолжить его.

– По-моему, вы заблуждаетесь. Разговор закончился. По крайней мере, с нашей стороны. Вы получили вполне ясное и недвусмысленное предупреждение.

– Я бы так не сказала, – возразила Людочка. – Ваши слова походили на словесную шараду. А я, к сожалению, не умею разгадывать шарады.

– Что же вы умеете?

Вопрос был в общем-то неожиданным, но Людочка не относилась к числу тех, кто лезет за словом к карман.

– Это имеет какое-то значение? – парировала она.

– Будем считать, что да.

– Как любой нормальный человек, я умею очень многое. Например, чистить зубы, принимать душ, причёсываться, зевать, потягиваться, заваривать чай… Дальше продолжать?

– Достаточно. Я не покушаюсь на интимные подробности вашей жизни. Мне лишь хотелось узнать: нравится ли вам выслеживать людей?

– Нет. Кроме тех случаев, когда без этого невозможно обойтись.

– Это не ответ.

– Но и ваш вопрос, простите, не вопрос.

– Ну хорошо. Обратимся к конкретике, которой пока так не хватает нашей беседе. Зачем вы ищете старика?.. Только не надо врать! – звонивший словно спохватился. – Заподозрив неискренность, я немедленно отключусь.

– Отказывая мне в возможности лукавить, вы сами только этим и занимаетесь.

– Не я был инициатором нынешнего разговора. Ответьте, пожалуйста, на мой последний вопрос.

– Хорошо. Но сначала договоримся: на мою откровенность вы ответите своей.

– Я отключаюсь. У вас в запасе ровно пять секунд.

– Прошу вас, подождите! – Людочка сделала коллегам большие глаза, и те дружно закивали – говори, дескать, правду. – Я всё скажу… Только не знаю, как лучше выразиться… У меня есть все основания предполагать, что этот старик совершил преступление.

– Какое преступление? – вопрос был поставлен так, что не допускал уклончивого ответа, и Людочка на мгновение замялась.

Кондаков, закрываясь от мобильника ладонью, прошептал: «Заинтригуй его чем-нибудь, заинтригуй!»

– Какое… – словно бы в раздумье повторила Людочка. – В списке десяти заповедей оно стоит далеко не на первом месте, но ничего более страшного люди ещё не совершали.

– Вы подразумеваете убийство?

– Кажется, я выразилась достаточно прозрачно.

– Но недостаточно определённо. Грехом является лишь убийство ближнего своего. Убийство врага есть не грех, а доблесть. По крайней мере, так полагали люди, писавшие Ветхий завет. Или вас больше интересует не нравственная, а юридическая сторона этой драмы?

В вопросе ощущался скрытый подвох и Ванечка приложил палец к губам, а Кондаков опять зашипел: «Пофлиртуй с ним немного, пофлиртуй!».

Сдержанно кивнув коллегам, Людочка продолжала:

– Ваша словесная эквилибристика звучит как глумление над памятью человека, который был очень дорог мне.

– Вот как! – похоже, что неизвестный смутился. – Простите великодушно. Дело принимает несколько иной оборот… Возможно, теперь я даже знаю вас, пусть и понаслышке… И вам известны причины смерти Рудольфа Павловича?

При этих словах Кондаков показал Людочке большой палец, а Ванечка прикрыл ладонью рот, чтобы заглушить торжествующий выкрик.

Грозя им кулаком, Людочка скорбным голосом сказала:

– В общих чертах. И хотя эту смерть нельзя назвать случайной, убили его в общем-то ни за что. Просто на всякий случай. Согласитесь, это несправедливо… Я честно ответила вам и жду взаимности. На чьей вы стороне? – вдруг взмолилась она. – Если на стороне врагов, то нам и говорить не о чем!

– Безусловно, я на стороне погибшего, – голос неизвестного дрогнул. – Но это вовсе не означает, что мы союзники.

– Почему? Разве враг моего врага не является моим другом?

– Эта присказка никогда не вызывала у меня восторга. От неё веет чем-то дремучим, первобытным. Око за око, зуб за зуб… В двадцать первом веке такая мораль выглядит более чем сомнительной.

– Какой же моралью вы посоветуете воспользоваться мне?

– Чем-то более гуманным… Например, не подставляй свой зуб. Не провоцируй того, кто может покуситься на твоё око, а равно и на око ближнего твоего.

«Молодец, разговорила!» – Кондаков похлопал её, но почему-то не по плечу, как это полагается, а по груди.

Отпихнув его, Людочка продолжала:

– Что же делать, если глаз уже вытек, а зуб безвозвратно потерян, причём вместе с головой? Терпеть, глотая слёзы?

– Во всяком случае, не посвящать себя мщению. Вы же молодая, цветущая женщина. У вас растёт прекрасная дочь. – Услышав эти слова, Ваня сделал губки бантиком и закатил глазки. – Зачем ввязываться в дело, которое для вас может обернуться новой кровью?

– А если преступление повторится?

– Для этого нужно чрезвычайное стечение обстоятельств. Поверьте, мы контролируем ситуацию.

– Контролируете? А как же смерть Рудольфа Павловича?

– Здесь в первую очередь виноват он сам. И вы это должны понимать.

Повинуясь диким гримасам Кондакова, Людочка с горестным вздохом сказала:

– Понимаю. Но мне от этого не легче. И потом, как можно контролировать ситуацию, в которой замешан маньяк?

– Успокойтесь. Человек, в поиски которого вы так опрометчиво пустились, вовсе не маньяк.

– Ну конечно, он ангел!

– Он заложник долга. Неверно понятого долга. В этом его беда.

– И наша тоже!

– Что же поделаешь, если так случилось. Амор фати, что значит…

– Не надо, я поняла. Но мне ближе иные принципы. Пэрэат мундус эт фиат юстициа.

– Будем полагать, что это неуместная шутка. Ещё раз предостерегаю вас от необдуманных действий.

– Кстати, а мы знакомы? – спросила Людочка уже совсем другим тоном.

– Вряд ли. Но я видел вас на фотографии. Ещё совсем маленькой. Хотя уже тогда было понятно, что из вас вырастет красавица.

– А хотите я расскажу вам… – загадочным голосом начала Людочка и вдруг умолкла.

– Ну-ну! – незнакомец сразу заглотил крючок. – Что вы хотите рассказать? Слушаю внимательно…

– Я расскажу, каким вы мне представляетесь… В голосе Людочки появились нотки, свойственные скорее обольстительнице, чем мстительнице.

– Будет интересно узнать…

– Вам около пятидесяти. Может, чуть больше. Хотя выглядите вы ещё вполне достойно. С детства вы отличались незаурядными способностями, неплохо учились и вас частенько ставили в пример сверстникам. К сожалению, в семье вы были причиной раздоров. Отец частенько упрекал вашу мать за то, что сын совершенно не похож на него. Повзрослев, вы заразились вольнодумством, но от прямого конфликта с государством воздерживались. По натуре вы скорее лирик, чем физик. Ваша жизнь, можно сказать, удалась, хотя высоких чинов вы так и не достигли. Положение вещей, существующих ныне, вас тоже не устраивает и на выборах вы голосовали за правых. Судя по всему, вы недавно перенесли серьёзное заболевание. Разве не так?

– И так, и не так. Вы нарисовали, так сказать, обобщённый портрет моего поколения, позаимствовав некоторые индивидуальные черты у собственного отца, пусть земля будет ему пухом. Но что касается частностей, вы ошибаетесь. Учился я действительно неплохо, но рос в неполной семье. По натуре я чистый физик. Закончил радиотехнический факультет и всю жизнь работал по этому профилю. С болезнью вы, слава богу, тоже ошиблись. Не спорю, операцию я перенёс, но это была банальная язва желудка. Прорицательница из вас аховая.

– Но, по крайней мере, вы не москвич! – выпалила Людочка. – Тут уж промашки не будет.

– И опять пальцем в небо! Я коренной москвич. На Шаболовке родился.

– Это всё телефон виноват, – стала оправдываться Людочка. – Техника не заменит живое общение. Вот если бы нам лично встретиться…

– Увы. Обещать этого не могу. Хотя, признаться, вы меня изрядно заинтриговали.

– Тогда позванивайте иногда. Поболтаем.

– Засечь меня хотите? – незнакомец хмыкнул, и было непонятно, шутит он или говорит серьёзно.

– Хотела бы – давно засекла, – с беспечностью, давшейся немалой ценой, ответила Людочка.

– Тут вы преувеличиваете свои возможности. Готовясь к этому разговору, я принял целый ряд предосторожностей, позволяющих мне сохранить анонимность. Организовать всё это вновь будет делом весьма хлопотным и довольно дорогостоящим.

– Зачем же вновь прибегать к предосторожностям, если вы убедились в чистоте моих помыслов?

– Так-то оно так, но не забывайте, что ваш телефон могут контролировать недобросовестные люди. Вы указали его в объявлении совершенно зря. На это время можно было воспользоваться абонентским ящиком.

– Простите, не учла. Кроме того, я и предположить не могла, что столь древний на вид старик является поклонником «Авторадио».

– Он уже давно действует не один. Примите это к сведению.

– Не пугайте меня. Лучше сразу скажите, что мне угрожает опасность.

– Думаю, это не соответствует действительности. Прекратите сыскную деятельность и можете спать спокойно. А ваши душевные раны залечит время.

– Постараюсь следовать вашим советам. И при случае отблагодарю за них. Женская интуиция подсказывает, что мы ещё встретимся.

– В этой жизни нет ничего невозможного… Вы поддерживаете отношения с Верой Васильевной?

Следуя принципу «Если не знаешь что говорить, да или нет, говори да», Людочка ответила: «Конечно», – и угадала.

Восприняв это как должное, незнакомец попросил:

– Будете звонить ей в Торонто, передавайте мои самые искренние соболезнования.

– От кого передавать?

– От Льва.

– А дальше?

– Она поймёт.

Мобильник пикнул, возвещая окончание весьма плодотворной беседы.

Следующая минута была целиком посвящена ликованию. Людочку зацеловали и затискали. Даже Цимбаларь, явившийся чуть погодя, с уважением сказал:

– Ты, Лопаткина, словно волшебница. Развела этого дяденьку, словно лоха. Ещё чуть-чуть, и он созрел бы для секса по телефону.

Сам он успехами похвастаться не мог. Номер телефона, которым пользовался незнакомец, установить так и не удалось, несмотря на все ухищрения специалистов из технической службы. Единственная более-менее достоверная весть была такова: во время разговора абонент постоянно перемещался где-то за пределами кольцевой автодороги.

– Хитер бобёр, – сказала раскрасневшаяся от всеобщего внимания Людочка. – Даром что радиоинженер. На мякине его не проведёшь.

– Тем не менее тебе это удалось, – констатировал Кондаков. – Вот что значит женщина! Всё от вас – и плохое, и хорошее.

– Но хорошего всё же больше, – скромно заметила Людочка. – И примеров тому не счесть.

– Короче, давайте по-быстрому подведём итоги, – предложил Цимбаларь. – Что новенького мы имеем по старику с тростью?

– По старику сведений почти не прибавилось, за исключением лишь того, что он не маньяк-убийца, а заложник долга. Скорее всего, кадровый энкавэдэшник, продолжающий неправедное дело, начатое полвека назад. Впрочем, к нынешнему моменту он успел обзавестись последователями. Но об этом мы и так догадывались.

– Давай тогда про Голиафа.

– Тут нам повезло значительно больше. Если весь этот разговор не был изощрённой провокацией, то теперь нам известно даже имя убитого – Рудольф Павлович. Кроме того, создаётся впечатление, что он прибыл сюда из-за границы. По крайней мере, в Торонто его дожидается некая Вера Васильевна, скорее всего, жена.

– А где это – Торонто? – поинтересовался Кондаков.

– В Канаде, на берегу реки Святого Лаврентия, – сообщил Цимбаларь. – А ты ещё хвалился, что объездил весь свет.

– Я имел в виду страны третьего мира, – вынужден был признаться Кондаков. – Капстраны для меня были закрыты.

– По причине страсти к игорным домам и дорогим потаскухам, – как бы между прочим добавил Ваня Коршун.

Не обращая внимания на эту в общем-то обычную пикировку, Людочка продолжала:

– В Москве у Рудольфа Павловича осталась дочка, за которую меня и принял звонивший. К сожалению, ничего конкретного о ней не известно.

– За исключением того, что она имеет привлекательную внешность, – вставил Кондаков.

– Из симпатичных малышек частенько вырастают уродины, – возразила Людочка. – И вот что ещё… Из разговора вытекает, что это дочка от первого брака.

– Или она просто разругались с мамочкой, укатившей за границу, – высказался Ваня.

– Теперь перейдём к звонившему, – сказал Цимбаларь. – Кличку «Мотоциклист» мы уже можем смело заменить на имя Лев. Что ещё о нём можно сказать?

– Скорее всего, он из той же компании, что и генерал Селезень с покойным Голиафом, ныне превратившимся в Рудольфа Павловича. Родился в Москве, где-то в районе Шаболовки. Закончил радиотехнический факультет какого-то технического вуза. Всю жизнь работал по специальности. Являет редкий по нынешним временам пример истинного интеллигента, тактичен, образован.

– Кстати, о чём вы с ним балакали по латыни? – поинтересовался Кондаков.

– Он сказал примерно следующее: «Надо с радостью следовать року». Я возразила: «Правосудие должно свершиться, пусть даже погибнет мир».

– Скажи пожалуйста! – присвистнул Кондаков.

Людочка между тем продолжала:

– В прошлом этот Лев был близким приятелем или даже другом покойного. Не так давно он перенёс операцию по поводу язвы желудка.

– Линия Рудольфа Павловича кажется мне наиболее перспективной, – заявил Кондаков. – Нужно затребовать у пограничников списки всех пассажиров, прибывших к нам в апреле через международные аэропорты. Особое внимание обратить на рейсы из Северной Америки. Рудольф Павлович мимо нас не проскочит. Это ведь не какой-нибудь Иван Иванович или Джек Джексон.

– Если он иностранный подданный, то отчество в паспорте указано не будет, – сообщила Людочка. – Да и имя могло измениться в очень широких пределах. Рудольфо, Ральф, Рауль, Руди, Род.

– Зато фамилия у этого Рудольфа будет русская, – упорствовал Кондаков. – Сразу в глаза бросится.

– Совершенно не обязательно. Длинные и труднопроизносимые славянские фамилии на Западе зачастую усекаются. В Америке вы, скорее всего, были бы господином Кондаком.

– У нас в наружке работает природный русак по фамилии Браун, – добавил Цимбаларь. – Так что на фамилию ориентироваться не приходится. Да и прибыть к нам этот Рудольф Павлович мог не только самолётом.

– А как ещё? – поинтересовался Кондаков. – На собаках через Северный полюс?

– Вспомните, в апреле по всей европейской части России лили шквальные дожди. Шереметьево в ту пору было закрыто на целую неделю. Самолёт по метеоусловиям могли посадить в Варшаве или Хельсинки, а уж оттуда пассажиры добирались к месту назначения на поезде. Я таких примеров сколько угодно знаю.

– Короче, куда ты клонишь? – не выдержал Кондаков.

– Без пограничников нам, конечно, не обойтись. Но дело это тонкое. Придётся перебрать тысячи фамилий. Одной усидчивости здесь мало. Нужен ещё холодный расчёт и интуиция, то есть именно те качества, которые нам сегодня продемонстрировала госпожа Лопатка, уж позвольте мне воспользоваться её собственным лексиконом. Только будь осторожна. – Цимбаларь воззрился на Людочку с почти братской заботой. – Брать на абордаж пограничников – это совсем не то, что трясти Главное управление по охране материнства и детства. Там парни горячие, одними комплиментами не обойдутся. Готовьтесь к рукопашной.

– Мне не привыкать, – вздохнула Людочка. – Меня ведь и в акушерско-гинекологической конторе едва не изнасиловали.

– Кто? – хором вскричали все как один сотрудники опергруппы мужского пола. – Кто этот поганый извращенец?

– Это извращенка, – призналась Людочка. – Причём не поганая, а распрекрасная. Брюнетка с антрацитовыми глазами.

– Ну это совсем другое дело, – мужская часть опергруппы вздохнула с облегчением. – Тут криминала нет. Даже, наоборот, пикантно.

– Вот что значит мужская психология, – посетовала Людочка. – Везде двойные стандарты.

Воспользовавшись удобным моментом, Кондаков заявил:

– Уж если всё складывается так удачно, то, наверное, и бумага против оружейных коллекционеров не нужна.

– Не отлынивай, Пётр Фомич, – упрекнул его Цимбаларь. – Пока что наша удача всё больше на словах. Подход к хозяину «боте-патронов» мы должны найти сами. Так что труби поход… Ну а мы с Ваней, как всегда, отправляемся в свободный поиск.

– Причём каждый сам по себе, – уточнил Ваня Коршун.

– Только, пожалуйста, обходи стороной бродячих котов и потенциальных педофилов, – попросила Людочка.

Кроме довольно скудных биографических сведений, случайно (а может, и преднамеренно) обронённых в телефонном разговоре, Цимбаларь располагал ещё и парным портретом «мотоциклистов», один из которых, скорее всего, и был тем самым велеречивым Львом.

В успех своих поисков он не очень-то верил, однако ждать от моря погоды (вернее, достоверной информации от Людочки и Кондакова) отнюдь не собирался. Перво-наперво Цимбаларь решил прочесать Шаболовку, благо этот район был ему достаточно знаком – здесь он когда-то начинал службу в должности помощника дежурного по вытрезвителю. Времена были по-своему замечательные – как-никак социальный катаклизм. Если не зевать, всегда будешь с наваром. Большинство крупных состояний возникло именно в ту смутную пору.

Соваться в родильные дома, имея на руках только приблизительный год рождения, имя Лев и довольно условный портрет потрепанного жизнью пятидесятилетнего гражданина, конечно же, не стоило.

То же самое касалось и технических вузов. За период, совпадающий с юностью разыскиваемой особы, их могли окончить сотни радиоинженеров, носивших это довольно популярное имя, а распознать в плешивом и обрюзгшем ветеране безусого недоросля мог разве что специалист по физиогномике или ученик профессора Герасимова, умевшего, как известно, восстанавливать точный человеческий облик по костям черепа.

Поэтому Цимбаларь, заручившись списком учреждений и организаций, в штатном расписании которых числились должности радиоинженеров и радиотехников, стал последовательно обходить многочисленные НИИ (как открытые, так и закрытые), телеателье, АТС, компании пейджинговой и мобильной связи, радиорелейные станции и даже поликлиники, где работникам данной специальности вменялось в обязанности обслуживание сложной диагностической аппаратуры.

Однако все его старания оказались зряшними. Пять или шесть выявленных Львов пребывали ещё в том возрасте, который принято называть цветущим, а предъявленные для опознания портреты вызывали у досужей публики самые разнообразные толки.

Кто-то узнавал на них международного террориста Усаму бен Ладена, кто-то ныне покойного маршала Баграмяна, кто-то киноактера Михаила Геловани, а старушка-вахтерша даже обнаружила в одном из фигурантов несомненное сходство с глубоко ненавистным ей Никитой Сергеевичем Хрущёвым.

– А разве его до сих пор не посадили? – искренне удивилась она.

– Ищем, – сдержанно ответил Цимбаларь.

– Давно пора, – обрадовалась наивная старушка. – Вы заодно и Горбачёва изловите. Пусть мои сбережения вернёт. Цельных восемьсот рубликов!

Уже под вечер, отработав едва ли третью часть обширного списка, Цимбаларь заглянул в местное отделение милиции, которое было дорого ему примерно так же, как и самая первая женщина – пусть страшненькая, грязная и пьяная, но первая!

Скоро выяснилось, что его знакомых в отделении почти не осталось – здесь, как и на фронте, один год можно было смело считать за три, хотя доблестных стражей правопорядка косили вовсе не вражеские пули, а пьянство, мздоимство и двурушничество.

Стоило только Цимбаларю извлечь из памяти фамилию какого-нибудь давнего приятеля, как ему отвечали: этот сидит в Нижнем Тагиле в специальной «ментовской зоне», этот лечится в психушке от белой горячки, этот разбился в лепёшку на собственном «Бугатти», а этот подвизается в охране коммерческих структур, что было вообще равносильно прямому предательству.

Впрочем, не обошлось и без приятного сюрприза. Должность заместителя начальника (какого из трёх, Цибаларь так и не понял) временно замещал Сева Пуркис, его ровесник и добрый знакомый, выходец из того самого достославного вытрезвителя.

– Ты где сейчас? – первым делом осведомился тот.

– В главке, – уклончиво ответил Цимбаларь.

– Поди, полковник уже?

– Нет, капитан.

– А что так?

– Должность не позволяет.

– Мало ли этого добра в столице! Переходи к нам, – охотно предложил Пуркис. – В паспортном столе на днях сразу три должности освободились, в том числе и майорская.

– С чего это вдруг? У вас, случайно, не эпидемия?

– Она самая, – с кислой ухмылкой подтвердил Пуркис. – Эпидемия взяточничества. Брали, гады, налево и направо. Вот служба собственной безопасности и заинтересовалась. Теперь из-за этих лихоимцев и начальник в своем кресле не усидит. Но эту должность, прости, для себя берегу.

– Желаю удачи. – Сказано это, между прочим, было от чистого сердца.

– Так что же насчёт моего предложения?

– В паспортный стол? Уволь. Я человек слабый, могу подпасть под дурное влияние.

– Ну, как хочешь. Свято место пусто не будет. А чего к нам пришёл? По делу?

– Можно сказать и так. Посмотри на этих гавриков, – он протянул Пуркису портреты, уже переведённые на фотоплёнку и уменьшенные до приемлемых размеров. – Не исключено, что они околачиваются где-то на вашей территории.

Близоруко щурясь, Пуркис стал рассматривать портреты, вызывавшие определённое недоверие даже у Цимбаларя (очень уж они походили на маски, которые в одноимённом фильме постоянно менял злодей Фантомас).

– Солидные дядьки, – заметил Пуркис. – На стырщиков не похожи. Наверное, фармазоны или аферисты.

– Не угадал. В общем-то они люди законопослушные. С криминальным миром контактов не имеют. Но им известно нечто такое, что и нам нужно знать позарез.

– А делиться информацией добровольно они, значит, не хотят, – понимающе кивнул Пуркис.

– Не хотят, – подтвердил Цимбаларь. – Да и мы им своих карт пока не раскрываем. Под приватных особ работаем… Кстати, один из них по профессии радиоинженер.

– Радиоинженер… – Пуркис задумался, постукивая розыскными снимками по столу. – Какого-то радиоинженера мы недавно задержали. Торговал из-под полы контрафактными мобильниками. Подожди-ка…

Он принялся перебирать бумаги, грудой лежащие на столе. Бумаги это были не простые – за каждой из них стояли чьи-то крупные неприятности, немалые деньги, административные сроки и даже настоящее человеческое горе.

Чтобы обмануть демона невезения, незримо витавшего над его забубённой головушкой, Цимбаларь сказал:

– Не суетись. Так не бывает, чтобы я случайно зашёл куда-нибудь на пять минут и сразу нашёл то, что вхолостую искал уже целую неделю.

– Всё бывает, – возразил Пуркис. – Мы тут недавно в ночной клуб выезжали. Кто-то там нашего стукача подрезал. Народу пропасть. Сплошная молодёжь и все обкуренные. Добиться ничего невозможно. Стал я обыскивать всех подряд и буквально у третьего мазурика нашёл в кармане окровавленное пёрышко. За чистосердечным признанием, сам понимаешь, дело не стало.

– Тебе всегда везло, – вздохнул Цимбаларь. – Помнишь, вы однажды шалашовку кинули на бригаду. Кажется, под Новый год это было. Все триппером заразились, а тебе хоть бы что.

– Эх, каких только глупостей по молодости не случается… Вот, нашёл! – сдвинув в сторону бумаги, Пуркис оставил перед собой только одну, сплошь исписанную мелким почерком и слегка помятую. – Действительно, радиоинженер. Если не веришь, сам проверь.

– Верю. – Стараясь ничем не выдать своего волнения, Цимбаларь поинтересовался: – А год рождения?

– Пятьдесят первый, – ответил Пуркис. – Подходит?

– Почти. Могу поспорить, что этого радиоинженера зовут Львом.

– В самую точку. Лев Николаевич, совсем как граф Толстой.

– Местный?

– Прописан в нашем округе… Чего ты молчишь?

– Разве? – удивился Цимбаларь. – Просто размышляю. Почему одним так легко даётся то, из-за чего другие надрываются?

– Уметь надо. Везение – оно как здоровье: или есть, или нет. Но это опять же палка о двух концах. Помнишь мой рассказ о визите в ночной клуб? Когда мы оттуда выходили, сверху какая-то птичка нагадила. Прямо мне на макушку. Тоже, называется, повезло.

– Птичка – это не страшно, – сказал Цимбаларь. – Птичка – не бомбардировщик. А как мне с этим радиотехником увидеться?

– Ничего нет проще! Его в камеру ещё не оформили. В обезьяннике своей очереди дожидается.

Не прошло и пяти минут, как перед Цимбаларем предстал немолодой, слегка растерянный человек, что, учитывая его нынешнее положение, было в общем-то неудивительно. Относительно сходства задержанного с кем-либо из «мотоциклистов», представленных на портретах, можно было сказать следующее: если оно и имелось, то весьма и весьма отдалённое.

Поначалу Цимбаларем даже овладели сомнения.

Но профессия!

Но год рождения!

Но имя, наконец!

Всё сходилось.

Впрочем, в перечне примет не хватало ещё чего-то, и Цимбаларь, успевший изучить протокол задержания, как говорится от аза до ижицы, вежливо осведомился:

– Уж очень у вас, гражданин Адаскин, вид измождённый. Никак желудком маетесь?

– Пептическая язва в стадии обострения, – немедленно доложил задержанный. – Нельзя меня здесь в таком состоянии держать. Если загнусь, вам потом отвечать придётся. По всей строгости закона.

– Какая язва, если вам недавно операцию сделали! – притворно возмутился Цимбаларь.

– Подумаешь, операция! – Лев Адаскин презрительно скривился. – Полжелудка зашили, а у меня вся слизистая как дуршлаг. Жду прободения с минуты на минуту. «Альмагель» бутылками глотаю.

– Зачем же при таком здоровье левыми мобильниками торговать?

– А для того же! Чтобы на «Альмагель» заработать. Он знаете сколько стоит! Что касается мобильников, это ещё доказать надо.

Памятуя о пристрастии разыскиваемого к латыни, Цимбаларь с горечью произнёс:

– О темпора, о морес!

– Ниль адмирари, – охотно откликнулся задержанный. – Не надо ничему удивляться.

– Где это вы латинских афоризмов поднабрались? – поинтересовался Цимбаларь.

– Было дело, – уклончиво ответил задержанный.

– Гражданин Адаскин уже три судимости имеет, – пояснил присутствующий при допросе Пуркис. – А зона покруче всякого университета.

– Вот только этих подколок не надо! – огрызнулся задержанный. – Я в зоне-то, считай, и не был. Мои статьи и на поселуху еле тянули. А латынь я изучал самостоятельно, когда готовился к сдаче экзаменов на кандидатский минимум.

– Сдали?

– Как же! Это меня самого сдали! Облыжно обвинив в хищении лабораторных драгметаллов.

– Широкие у вас интересы, Адаскин, – удивился Цимбаларь. – И наука, и спекуляция, и кражи.

– Ещё и подпольное изготовление продуктов питания, – добавил Пуркис. – В частности, подсолнечного масла.

– Не я один в этой жизни ошибался! – воскликнул задержанный с трагическим надрывом. – Цицерон в своё время тоже сидел. И Оскар Уайльд.

– Оскара Уайльда мы касаться не будем, – сказал Цимбаларь. – Тем более что сидел он не за корыстное преступление, а за мужеложство. Вы мне лучше скажите: мотоциклами увлекаетесь?

– Катаюсь иногда, – пожал плечами Адаскин. – К тёще на дачу.

– Какой марки ваш мотоцикл?

– «Юпитер».

– И шлемы к нему, конечно, имеются?

– А как же! Пара штук. Всё как полагается.

– Разве прилично заходить в кафе, не снимая мотоциклетного шлема? Вы же образованный человек! Сами должны понимать.

– Какое кафе? – физиономия Адаскина недоуменно скривилась. – При чём здесь кафе? А тем более мотоциклетные шлемы?

– В кафе «Ротонда», где несколько дней назад у вас была назначена встреча. А шлемы понадобились для конспирации, чтобы скрыть лица от посторонних. Блондинку с ребёнком помните? С ней беседовал ваш напарник, а вы тем временем держали под прицелом бармена.

– Под прицелом? – Адаскин выпучил глаза. – Пулемёта?

– Нет, пистолета. Правда, игрушечного, что, впрочем, ничуть не умаляет вашу вину.

– Понял, – Адаскин осклабился. – Вам гоп-стоп не на кого повесить. А тут я случайно подвернулся. Да только ничего не получится, граждане хорошие! На мне где сядешь, там и слезешь!

– Давайте без истерик. – Цимбаларь и сам понимал, что допрос не складывается, уходя куда-то совсем в другую сторону. – Кстати говоря, в разбое вас никто не обвиняет.

– А в чём тогда? В шпионаже? В наркоторговле? Начальник! – Адаскин картинно простёр руки к Пуркису. – Оформляй меня по полной программе и сажай в камеру. А этого дракона я видеть не могу! Не прежние времена, чтобы честным людям нахалку шить!

– Я пойду пока прогуляюсь. – Пуркис рассеянно зевнул. – Устал что-то… А вы поболтайте, поболтайте. Если дубинка вдруг понадобится, она в столе лежит.

После ухода хозяина кабинета Адаскин сразу увял, тем более что Цимбаларь демонстративно выдвинул ящик письменного стола, где кроме резиновой дубинки имелись и другие полезные вещи, как-то: облегчённые боксёрские перчатки, электрошокер, наручники, грушевидный кляп. Впрочем, как человек опытный Цимбаларь сразу смекнул, что в деле всё это хозяйство почти не применялось, а служило главным образом для устрашения. В электрошокере, например, даже батареек не было.

Его собственные дела между тем складывались хуже некуда. Распроклятый демон невезения, казалось, уже выпорхнувший в форточку, вновь реял поблизости. Желанная добыча, свалившаяся ему прямо на голову, теперь ускользала из рук. Стенка, единым духом сложившаяся из кучи бесспорных, непротиворечивых фактов, стенка, к которой он собирался прижать этого самого загадочного Льва, теперь таяла, словно снежный ком под ярким солнцем.

А больше всего раздражало то, что он никак не мог раскусить задержанного. Что за птица этот Адаскин? Опустившийся люмпик, из-за грошовой наживы готовый на любой неблаговидный поступок, или хладнокровный делец, способный при необходимости прикинуться кем угодно? Во всяком случае, его реальный облик разительно контрастировал с теми представлениями, которые создались у членов опергруппы после многообещающего телефонного разговора.

Поразмыслив, Цимбаларь решил продолжить допрос, но уже совсем в другом ключе.

– Ну всё, погорячились и хватит, – произнёс он примирительным тоном. – Теперь поговорим спокойно.

– Наговорились уже. – В ожидании новых неприятных сюрпризов Адаскин сжался на своём стуле в комок.

– Да вы расслабьтесь, – посоветовал Цимбаларь. – Отдышитесь, водички попейте.

– А закурить можно? – глядя исподлобья, поинтересовался Адаскин.

– Язвенникам это не вредно?

– В моём положении нет. Никотин снимает стресс.

– Ладно, курите, – милостиво разрешил Цимбаларь.

– Я бы рад, да нечего, – развёл руками Адаскин. – При обыске всё отобрали, даже шнурки.

Цимбаларь выложил на стол пачку собственных сигарет, и уже после первой затяжки разговор как-то сразу принял доверительный характер. Недаром ведь, наверное, говорят: женщина откровенна в постели, а мужчина в курилке.

Продолжая придерживаться версии о том, что Адаскин и анонимный Лев одно и то же лицо, Цимбаларь спросил:

– Вы действительно знали Рудольфа Павловича?

– Конечно, – ответил Адаскин. – Только, по-моему, он не Павлович, а Викторович.

Пропустив это уточнение мимо ушей, Цимбаларь продолжал:

– Когда вы видели его в последний раз? Точная дата не обязательна, назовите хотя бы год.

– Я могу и точно. Позавчера мы с ним виделись. Возле подъезда. Он у меня ещё пятьдесят рублей попросил. А я говорю: «Отдашь прошлые долги, тогда и приходи».

– О ком вы сейчас рассказываете?

– О соседе своём, Рудольфе Викторовиче Пухначёве, инвалиде третьей группы.

– Иных Рудольфов вы, следовательно, не знаете?

– Иных не знаю. Имя уж больно редкое. Зато я одну Руфину знаю! – просиял Адаскин. – Правда, отчество запамятовал. Но что не Павловна, это точно.

Опять в душу Цимбаларя стало закрадываться подозрение, что задержанный просто-напросто издевается над ним. Причём издевается изощрённо.

Всеми силами сдерживая бешенство, подспудно зарождавшееся в самых тёмных закоулках его натуры, Цимбаларь попробовал сформулировать вопрос иначе:

– Короче говоря, к некоему Рудольфу Павловичу, которому в конце апреля оторвало голову, вы никакого отношения не имеете?

– Упаси боже! – Адаскин даже поперхнулся дымом. – Страсти-то какие.

– В котором часу вас забрали?

– Около трёх. В протоколе всё указано.

– Я с вами разговариваю, а не с протоколом, – веско произнёс Цимбаларь. – Где вы были до этого?

– Обедал. В закусочной «Медуза». Меня там все знают, можете поинтересоваться.

Цимбаларь чуть зубами не заскрежетал, однако сдержался.

– Где вы были до этого, начиная с самого утра? – повторил он. – Понимаете?

– Прекрасно понимаю. За городом.

– Где конкретно?

– Сначала в Баковку заехал, поговорил с кем надо. А потом меня в Красногорск отправили, за товаром.

– И всё на мотоцикле?

– Зачем же, для таких случаев у меня и машина имеется, – не без гордости сообщил Адаскин. – «Форд-эскорт» девяносто пятого года.

Похоже, всё опять сходилось, и это уже напоминало кошмарный сон, в котором самая энергичная погоня на самом деле оборачивается бегом на месте.

– Вы действительно разбираетесь в радиотехнике? – спросил Цимбаларь.

– Хвалиться не буду, но даже если сравнивать со специалистами нового поколения, любого из них заткну за пояс, – Адаскин приосанился, – родись я где-нибудь в цивилизованной стране, из меня, вполне возможно, вырос бы второй Маркони.

– Или второй Аль-Капоне… – не сдержался Цимбаларь. – Вы могли бы оборудовать свой телефон устройством, защищающим его от любого постороннего контроля?

– Запросто! И не только свой, но и ваш. Причём почти задаром.

– И часто вы так делаете?

– Когда надо, тогда и делаю. Закон это, между прочим, не запрещает.

– Находясь сегодня утром за городом, вы разговаривали с кем-нибудь по телефону?

– А то как же!

– Вы разговаривали с женщиной?

– И с женщиной тоже.

– О чём?

– Моей интимной жизни прошу не касаться.

На этом терпение Цимбаларя иссякло. Побагровев, он выдал в свойственной для себя манере:

– Если я сорвусь, то у тебя, старый козёл, интимной жизни уже больше никогда не будет!

Почуяв, что сейчас и в самом деле может случиться непоправимое, Адаскин торопливо доложил:

– Мы о встрече договаривались. Я сегодня вечерком подойти к ней обещался.

– Номер телефона вашей пассии?

– На память не знаю. В записной книжке имеется. С припиской «Алла».

Почуяв слабинку, Цимбаларь попёр на задержанного рогом.

– В последний раз спрашиваю: вы были в кафе «Ротонда»?

– Никогда! Даже и не знаю, где это.

– Про обезглавленный труп слыхали?

– Только в детстве, от бабушки, когда она мне Майн Рида читала.

– Сюда смотрите! – Цимбаларь сунул портреты «мотоциклистов» Адаскину под нос.

– Смотрю! Что дальше?

– Кого-нибудь из этих людей вы встречали раньше?

– Может, и встречал. Только у меня память на лица плохая. Я любого человека только после третьей или четвёртой встречи запоминаю.

– Меня с первой встречи запомните! А сейчас предлагаю приглядеться повнимательней. На этих портретах изображены вы и ваш напарник.

– Отродясь с напарниками не связывался. Я по натуре единоличник… Погодите, погодите, – Адаскин схватил со стола лупу, оставленную Пуркисом, – вот этот слева похож на моего бывшего начальника Аслана Акимовича Башилова. Глаза в точности его, а вот носик немного подкачал… У Аслана Акимовича носик прямой, а здесь уточкой.

Похоже, начиналась очередная сказка про белого бычка. Уже не преследуя никакой определённой цели, а просто по инерции, Цимбаларь спросил:

– Где этот Башилов работает?

– На фирме.

– На какой? – перед глазами Цимбаларя уже плясали чёрные мухи, что было очень нехорошим признаком.

– То ли «Радиосервис», то ли «Радиосалтинг»…

– Телефон?

– Забыл. – Адаскин с извиняющимся видом приложил руку к сердцу. – В справочнике гляньте.

– Сам глянь! – Цимбаларь швырнул ему толстенный том, составлявший непременную принадлежность любого официального кабинета.

– Один момент! Только не надо на меня так смотреть! – Адаскин схватился за справочник, как утопающий за спасательный круг, и уже спустя пару минут диктовал телефонный номер фирмы, оказавшейся на деле не «Радиосервисом» и даже не «Радиосалтингом», а «Радиоконверсом».

Только сейчас Цимбаларь понял, что связался с идиотом, но отступать было уже поздно. Одно время он играл опорным инсайдом в команде первой лиги «Вымпел» и до сих пор помнил футбольную заповедь: даже безнадёжно проигранный матч следует довести до конца.

Трубку сняла секретарша директора «Радиоконверса», и Цимбаларь, по большому счёту не понимавший, куда и зачем звонит, попросил Аслана Акимовича, уточнив, что просьба эта исходит от работника милиции.

– Соединяю, – немедленно ответила секретарша, напуганная не столько профессией Цимбаларя (кто сейчас боится милиции!), а бешенством, звеневшим в его голосе.

Спустя секунду откликнулся и бывший начальник Адаскина: «Да?» Голос был спокойный, деловитый, немного усталый и, похоже, принадлежал мудрому человеку. Именно такими голосами церковные иерархи смиряли когда-то мирских владык и разнузданную чернь.

– Прошу прощения, капитан Цимбаларь вас беспокоит. Мы тут задержали одного подозрительного гражданина, который утверждает, что вы можете засвидетельствовать его личность.

– Почему именно я? – Башилов удивился, но как-то мягко, без всякого чванства.

– По образованию он радиоинженер. Говорит, что сотрудничал с вами. При обыске у него было изъято… – Цимбаларь заглянул в протокол задержания, – двадцать шесть мобильных телефонов марки «Нокиа» и один «Сименс».

– Любопытно… А вы далеко находитесь?

– На Шаболовке.

– Ну так это совсем рядом. Я всё равно домой собирался. Загляну по дороге. Диктуйте адрес…

Когда трубка брякнула на аппарат, наступило неловкое молчание.

– Ну зачем было Аслана Акимовича сюда вызывать? – опасливо косясь на Цимбаларя, произнёс Адаскин. – Я ведь и так от вас ничего не скрываю.

– Так надо, – сдержанно ответил Цимбаларь и, немного погодя, добавил: – Вы меня за козла простите. Сорвалось…

– Да ладно, мне не привыкать, – махнул рукой Адаскин. – Козлом называйте сколько угодно, только промеж рогов не бейте. Можно я ещё закурю?

– На здоровье. – Цимбаларь вновь углубился в изучение портретов «мотоциклистов».

– Это преступники? – поинтересовался Адаскин.

– Вроде того…

– Эх, зря я на Аслана Акимовича брякнул, – вздохнул Адаскин. – Законный мужик. Чужого не возьмёт. Да и зачем воровать, если своих денег хватает.

– Так ведь воруют в основном не бедные, а, как раз наоборот, богатые, – сказал Цимбаларь. – И булку хлеба нельзя сравнивать с нефтеперерабатывающим заводом… Вас ведь тоже неимущим не назовёшь. Мотоцикл, машина… Могли бы по специальности работать.

– Мог бы, если бы не судимости, – пригорюнился Адаскин.

– Так ведь и они не с неба свалились. После первой и завязать было не грех.

– Ну конечно! – скривился Адаскин. – А легко после первой рюмки завязать? Или после первой бабы? Хуже нет, когда натура своего требует. Советы давать мы все горазды.

– Советы вам судья с прокурором будет давать. А я при них на подхвате состою. За что и денежки свои получаю. Жаловаться мне не надо.

– Да я всё понимаю, – Адаскин заёрзал на стуле, – поэтому и раскаяние не симулирую. Собака лису никогда не пожалеет. Куикве суум. Каждому своё… Как насчёт курнуть?

– Опять вы сиротой прикидываетесь! Да курите хоть по две сразу.

– А если я всю пачку заберу? Уж как она мне в камере пригодится!

– Берите. Хотя собаки лисам косточки не носят…

Дверь кабинета распахнулась, но, прежде чем войти, Пуркис пропустил вперёд солидного мужчину, костюм и галстук которого были скромными только по виду, но отнюдь не по цене (как раз о таком прикиде мечтал Цимбаларь). Судя по поведению Пуркиса, они были давние знакомцы.

– Так кто это меня спрашивал? – заранее протягивая вперёд руку, осведомился гость, вне всякого сомнения являвшимся тем самым долгожданным Асланом Акимовичем.

– Я. Ещё раз простите. – Цимбаларь на всякий случай встал и ответил на энергичное рукопожатие гостя.

– Ничего-ничего, – Башилов похлопал его по плечу свободной рукой. – Помогать милиции – долг каждого гражданина. Хотя лично я предпочитаю делать это заочно.

– Аслан Акимович наш постоянный спонсор, – с вежливой улыбочкой пояснил Пуркис. – Его стараниями для отделения приобретена новая радиоаппаратура.

– Это я нарочно, чтобы «жучки» у вас установить, – улыбнулся в ответ Башилов. – Ну рассказывайте, какие ко мне вопросы?

– Вот этот гражданин вам знаком? – Цимбаларь кивнул на Адаскина, имевшего такой вид, словно милицейский кабинет превратился для него в эшафот, а стул – в плаху.

– Зачем отрицать очевидное? Некоторое время он действительно работал у меня. Сейчас и фамилию вспомню… Не то Анискин, не то Агаскин…

– Адаскин, – подсказал Цимбаларь.

– Именно.

– Что вы можете о нём сказать?

– Перед милицией кривить душой не буду. Он вор и проходимец.

– Ну зачем вы так, Аслан Акимович, – заныл Адаскин. – Я ведь тогда всё вернул и написал заявление по собственному желанию.

– Совершенно верно. Но так получилось лишь потому, что я не имею привычки сдавать собственных сотрудников в кутузку. Хотя, по правде говоря, ваше место именно там.

– Между прочим, он вас на этих картинках опознал. – Цимбаларь предъявил Башилову портреты «мотоциклистов».

– Это из серии «Их разыскивает милиция»? – осведомился тот.

– Да, – не вдаваясь в подробности, ответил Цимбаларь.

– Забавно… Неужели я действительно похож на кого-то из этих граждан? – Башилов обратился к Пуркису.

– Ничего общего! – заверил тот. – Дегенераты какие-то, честное слово.

– Да это я просто так сказал, ради шутки, – потупился Адаскин.

– За такие шутки я тебя в самую холодную камеру запихну, – пообещал Пуркис. – Там уже хорошая компашка подобралась. Насильник и два гомика… Вы уж на нас, Аслан Акимович, зла не держите.

– Какое там зло! Всего лишь маленькое недоразумение. Зато я встретился со старыми друзьями, что тоже, согласитесь, немаловажно. – Башилов перевёл взгляд на Цимбаларя. – Я вам больше не нужен?

– Нет-нет, – сказал тот. – Вас и так зря побеспокоили. Эрраре хуманум эст.

– К сожалению, не силён в латыни, – признался Башилов. – В моей профессии её заменяет английский язык.

– Я сказал: человеку свойственно ошибаться, – пояснил Цимбаларь.

– Но не свойственно признавать ошибки, – с лукавой улыбочкой добавил Башилов. – Это особенно касается милиции.

Уходя, он со всеми попрощался за руку. Не был обойдён даже Адаскин.

Проводив важного гостя, Пуркис вернулся в кабинет, где об Адаскине теперь напоминал только запах сигаретного дыма да лежащий на видном месте протокол задержания. Вид он имел чрезвычайно хмурый, и эта хмурость, понятное дело, адресовалась Цимбаларю.

– Хороший ты парень, Сашка, – после некоторой паузы сказал Пуркис. – И я буду очень рад, если наше знакомство продолжится. Но сюда ты лучше не ходи, хорошо?

– А почему? – удивился Цимбаларь, честно говоря не чуявший за собой никакой вины.

– А потому, что от тебя одни неприятности, – честно признался Пуркис. – Выставил меня дураком перед влиятельным человеком! Ну разве так можно? Хотя бы посоветовался сначала… Кроме того, ты мне весь гешефт с Адаскиным поломал.

– Какой гешефт? – не понял Цимбаларь.

– Он безвозмездно оставлял нам все свои мобильники, а я бы ограничился штрафом за переход улицы в неположенном месте. И волки, как говорится, сыты и овцы целы.

– Я здесь при чём? Делайте свой гешефт!

– Поздно уже. Слишком много шума поднялось. Да и время упущено.

– Виноват. Не просёк я этих дел, – признался Цимбаларь. – Больше такое не повторится. Впредь буду держаться от вашей конторы подальше. А лично тебе желаю успешной борьбы с лихоимством и двурушничеством. Ну и, конечно, повышения в должности. Честные менты – опора нашего общества!

Глава 11

Унитазный след

Куда только не совался Кондаков, с кем только не разговаривал, чего только не обещал, начиная от элитных семян моркови, собранных с собственной грядки, и кончая охотничьим штуцером, который предполагалось позаимствовать у Маузера, а желанной бумаги так и не добился.

Все должностные лица, курировавшие данный вопрос, соглашались с тем, что в сфере оружейного коллекционирования, за последнее время вобравшей в себя не только зенитные пулемёты и авиационные пушки, но даже ранцевые огнемёты, пора навести порядок. Однако проект Кондакова, выступавшего от лица совета ветеранов, где он с некоторых пор занимал довольно видный пост, дружно отвергали, мотивируя это самыми разными причинами. И время, дескать, не то, и обстановка не способствует, и позиция высшего руководства пока не прояснилась, и законодательная база отсутствует, и средств на проведение столь многосложного мероприятия нетути.

Кондаков, конечно, понимал, что это всего лишь пустые отговорки, но стену официального пофигизма преодолеть не мог – ни обходом, ни подкопом, ни прыжком. Силушки были уже не те. В конце концов один из старых дружков по секрету объяснил ему, что причина неудач кроется не в банальном бюрократизме и не в отсутствии пресловутой политической воли, а в пристрастии многих весьма важных персон к собиранию стрелкового оружия. Теперь стены роскошных кабинетов принято было украшать не казачьими шашками и дагестанскими кинжалами, а снайперскими винтовками и кавалерийскими карабинами.

Новый порядок учёта и хранения стволов мог вызвать расстройство таких желудков, от которых зависело пищеварение всей страны. Именно поэтому министерские чины и не хотели дразнить гусей.

Лишь когда Кондаков пообещал дойти со своим проектом до Совета безопасности, а заодно прибегнуть к помощи знакомого депутата Госдумы (в реальности не существовавшего), был достигнут некоторый компромисс.

Вопрос о каком-либо законном или подзаконном акте снимался, зато коллекции двух-трёх знакомых Маузера подвергались строгой проверке, причём инспектора, проводившие их, должны были открыто обсуждать планы тотальной инвентаризации стрелкового оружия с последующей реквизицией такового, за исключением экземпляров, представлявших несомненную историческую ценность, например, охотничьего ружья, из которого подвыпивший председатель Верховного совета Подгорный однажды едва не застрелил двух других членов Политбюро, или нагана, подаренного Сталиным Орджоникидзе за несколько дней до самоубийства последнего.

Однако эти действия, пусть и носившие достаточно кардинальный характер, не могли дать немедленных результатов. Реакция Маузера (а в том, что она последует, сомневаться не приходилось) ожидалась только по прошествии нескольких дней, когда разнесчастные коллекционеры, не понимающие причин обрушившейся на них беды, заплачут горючими слезами.

А пока все надежды опергруппы связывались с Людочкой. В случае её удачи гордиев узел загадочного преступления, из которого сейчас каких только концов не торчало, развязался бы сам собой, без всяких дополнительных усилий.

Людочка, прекрасно понимавшая нынешнюю ситуацию, при первой же возможности не преминула воспользоваться преимуществами своего особого положения.

Первым делом она запретила Цимбаларю употреблять в своём присутствии ненормативную лексику, а обращение «гражданка Лопаткина» посоветовала заменить чем-то менее формальным. Например, Мила. В крайнем случае – Люся.

Кондакову была дана настоятельная рекомендация воздержаться от публичного ковыряния в естественных физиологических отверстиях, как-то: уши, нос, рот и так далее по нисходящей.

Были у неё кое-какие планы и на Ванечку, скорее всего связанные с ограничением употребления табака и алкоголя, но тот последние сутки вестей о себе не подавал. Случись такое с Цимбаларем или даже с Кондаковым, впору было бы бить тревогу, но люди, хорошо знавшие маленького сыщика, нисколечко о нём не волновались. Ванечка жил по принципу мартовского кота, хотя именно эта категория усатых-полосатых вызывала у него наибольшую антипатию. Порой он исчезал на целую неделю, однако всегда возвращался домой – голодный, изодранный, усталый, но всегда с чувством выполненного долга.

Попив знаменитого кондаковского чайку с собственными сушками и дождавшись, когда накал ожидания достигнет апогея, Людочка приступила к отчёту, пространность и скрупулёзность которого объяснялась мерой нравственных страданий, пережитых ею в борьбе с легионами бездушных цифирек и буковок, ещё в незапамятные времена изобретённых очерствелыми и опрометчивыми людьми, не находившими удовлетворения ни в созерцании красот природы, ни в других невинных забавах. Недаром ведь великий сказитель Гомер назвал письмена «роковыми знаками».

Из её слов следовало, что пограничники, вернее, та их разновидность, которая была связана не с контрольно-следовыми полосами и наблюдательными вышками, а с анализом и учётом поступающей информации, оказались людьми весёлыми, галантными и предупредительными.

На первых порах они попытались сделать за Людочку то, ради чего она и заявилась в их владения, но едва не запутали всё дело. Как выяснилось, задачи пограничной службы и уголовного розыска совпадали только на уровне деклараций, а на самом деле находились в совершенно иных плоскостях – если первые, фигурально говоря, орудовали бреднем, а уж потом сортировали улов, то вторые закидывали удочку с расчётом на строго определённую рыбку.

Короче говоря, Людочке пришлось корпеть над громадным массивом информации, представленной как в электронном, так и в печатном виде. Довольно скоро она выяснила, что в апреле текущего года границы России в легальном порядке пересекло около полусотни Рудольфов и значительно меньшее количество всяких там Руди, Ральфов и Раулей.

Канадских граждан в этой компании оказалось всего трое, причём никто из них предъявленным требованиям не соответствовал. Один был баптистским проповедником восьмидесяти двух лет от роду, второй – юным бойскаутом, премированным билетом в кругосветный круиз за хорошую учёбу, третий хоть и подходил по возрасту, но, в отличие от Голиафа, пребывал в добром здравии, снимая номер-люкс в гостинице «Рэдисон-Славянская». Он даже удостоил Людочку короткого телефонного разговора, поделившись планами создания российско-канадского предприятия по разведению породистых ездовых собак.

Разочарованная таким поворотом событий, но отнюдь не сломленная, Людочка принялась пересматривать все списки повторно, присовокупив на всякий случай и сведения за март (прежде чем взойти на свою Голгофу, исстрадавшийся на чужбине эмигрант вполне мог погостить у дальних и ближних родственников).

Однако и на сей раз результаты оказались неутешительными. Количество Рудольфов, конечно, возросло, но все они, как назло, не лезли в строгие рамки, установленные для загадочного человека, не так давно лишившегося головы прямо на глазах у известного бандита Сергея Гобашвили.

Людочка уже и не знала, что ей думать. То ли пресловутый Рудольф Павлович сменил в чужой стране все свои анкетные данные, то ли пересёк границу по подложному паспорту, то ли он вообще не существовал в природе, являясь лишь плодом воображения некоего коварного Льва.

– И как же у тебя, Люсенька, ручки не опустились! – подивился Цимбаларь. – Я бы от такой невезухи, честное слово, запил.

– Была у меня такая мысль, – честно призналась Людочка. – Только, конечно, не запить, а просто плюнуть на всё. Но потом я представила себе, с каким ехидством вы будете ухмыляться, если я вернусь ни с чем. Дабы не доставить вам такого удовольствия, пришлось возобновить этот сизифов труд.

Снедаемая честолюбием, жертвуя сном и горячей пищей, непрестанно сражаясь со Сциллой компьютерных данных и Харибдой бумажной документации, Людочка старательно выискивала давно остывший след. Не добившись толку от имён, она переключилась на даты, выделив в отдельную группу всех пассажиров мужского пола, родившихся в промежутке между сорок восьмым и пятьдесят третьим годом.

Самой перспективной фигурой в этом списке оказался пятидесятипятилетний подданный Никарагуа Паоло Рудольфи, но и он, подлец, оказался жив! Мало того, приняв Людочку за сутенёршу, обзванивающую потенциальных клиентов, этот самый Рудольфи стал со знанием дела интересоваться габаритами московских путан. Причём особы с модельной внешностью его не привлекали. Путешествие на другой континент господин Рудольфи предпринял исключительно для поисков десятипудовой русской бабы, способной разрешить все его сексуальные комплексы.

Терпеливо выслушав страстный и сбивчивый монолог далеко уже не юного никарагуанца, вдобавок путавшего английские и испанские слова, Людочка едва не разрыдалась – не от недостатка собственного веса, конечно, а от очередной неудачи. Всё надо было начинать сначала.

Цимбаларь, знавший немало тружениц секса, отличавшихся богатырской статью, весьма заинтересовался историей дона Рудольфо, но Кондаков немедленно осадил его:

– Оставь этот товар для себя, а заодно и помолчи. Сегодня у нас не капустник какой-нибудь, а бенефис Людмилы Савельевны.

Как ни странно, но правильное направление Людочкиным мыслям задала песня «Беловежская пуща», прозвучавшая в обеденный перерыв по радио. И хотя сама она никогда не посещала этот заповедный лесной массив, известный пышными царскими охотами, стадами реликтовых зубров, ныне вымирающих от трихинеллёза, партизанским прошлым, крепчайшей самогонкой да ещё местечком Вискули, где на судьбе последней мировой империи был поставлен жирный крест, – её что-то словно в сердце кольнуло. И причина тому крылась даже не в минорном мотивчике, так соответствующем настроению девушки.

Дальнейшее в Людочкином изложении выглядело так:

– Слушая песню, я подумала вдруг: а как бы добирался до Москвы человек, побывавший в Беловежской пуще, но не упившийся вусмерть местной «Зубровкой», не захваченный в плен партизанами, вполне возможно, ещё не сложившими оружия, и не растерзанный волками, имеющими белорусско-польское подданство, а потому злобными вдвойне? И сама себе ответила: да очень просто! Сел бы где-нибудь в Бресте на пассажирский поезд и преспокойно покатил в Москву, благо на нашей совместной границе отсутствует таможенный и пограничный контроль.

– Подожди, – вмешался Цимбаларь, – но этому беспечному ездоку в любом случае пришлось бы предъявить в билетной кассе свой паспорт, будь он хоть российским, хоть канадским, хоть австралийским.

– Ну и что? – пожала плечами Людочка. – Паспорт нужен лишь для того, чтобы сверить его с компьютерной базой данных, в которую занесены сведения о всех разыскиваемых преступниках, террористах и многожёнцах. А поскольку зовут моего пассажира вовсе не Шамиль Басаев и не Борис Березовский, он без всяких проблем получит билет, рассчитавшись за него белорусскими «зайчиками».

– Это реальные факты или только твои умозаключения? – поинтересовался Цимбаларь.

– Это умозаключения, трансформировавшиеся в факты, – Людочка не смогла сдержать торжествующей улыбки. – По моей просьбе один из пограничников созвонился с Минском и выяснил, что двадцать четвёртого апреля сего года в тамошний международный аэропорт, кстати сказать, единственный в республике, рейсом компании «Белавиа» прибыл канадский гражданин Рудольф Бурак пятидесятого года рождения. Цель визита – деловые контакты. Продолжительность – три недели. Что и требовалось доказать!

– Белорусам инвестиции позарез нужны, вот они и пускают к себе всякую шваль без разбора, – глубокомысленно заметил Кондаков. – Говорят, одно время у них даже эмиссары Саддама Хусейна гостили. Да только столковаться не успели…

Цимбаларь, брезгливо косясь на свой давно остывший чай, сказал:

– Похоже, сегодня наша Люсенька заслуживает чего-то большего, чем это рвотно-слабительное средство. Например, ящик той самой «Зубровки», оставившей неизгладимый след в её девичьей памяти.

– Да дрянь эта ваша «Зубровка», – махнул рукой Кондаков. – Обыкновенная самогонка, настоянная на лесных травах. В промышленное производство её запустил Хрущёв, пристрастившийся к этому пойлу на охоте в Беловежской пуще. Наверное, это единственная добрая память, оставшаяся о нём в народе… А Людмиле Савельевне, в знак признания её достижений, мы подарим бутылочку виски, любимого напитка Шерлока Холмса.

– Виски пила Агата Кристи, а Шерлок Холмс предпочитал кларет, – возразила Людочка. – Лично мне не нравится ни то ни другое. Свой приз я лучше выберу сама.

– Но только в день получки, – уточнил Кондаков, машинально потрогав свой карман.

– Всё это очень хорошо, – произнес Цимбаларь. – Таким образом, Голиаф стал Рудольф Павловичем Бураком, хотя для этого ещё понадобится опознание трупа близкими родственниками… А его след из Белоруссии в Россию ты проследила? И вообще, чего ради он приземлился в Минске?

– Бурак – фамилия среди белорусов весьма распространённая, – пояснила Людочка. – Как и среди украинцев. Вполне возможно, что сначала он хотел навестить своих тамошних родственников. Но, скорее всего, это было сделано сознательно, чтобы не засветиться при въезде в Россию. Кого-то он здесь опасался.

– И тем не менее ранним апрельским утром, совершенно один, он попёрся в какое-то весьма подозрительное место, где и сложил голову, – задумчиво произнёс Цимбаларь.

– Мы ведь не знаем истинной цели его визита в Россию, – сказала Людочка. – Возможно, кто-то пригласил его сюда, причём характер приглашения не допускал отказа.

– Всё это мы можем узнать, только переговорив с родственниками господина Бурака, оставшимися в Канаде, – заметил Кондаков. – А для этого существуют два пути. Или через канадское посольство, или через региональное бюро Интерпола. Только предупреждаю заранее, связей ни в одном из этих учреждений я не имею.

– Они и не понадобятся, – заявил Цимбаларь. – Нравы урюпинской бюрократии на оба упомянутых вами учреждений не распространяются. Там верховодят чиновники совершенно другой, европейской формации.

– А я-то думала, что Канада относится к Америке! – ненатурально удивилась Людочка.

Цимбаларь ничуть не смутился, тем более что исключительные заслуги Людочки стали уже как-то забываться.

– Лучшие европейские традиции успешно прижились и на американской почве, – пояснил он. – Я имею в виду аккуратность, деловитость, сознание собственной ответственности и уважение к правам граждан. Увы, у нас этого не случилось. Разумному и справедливому делопроизводству мешают сорняки средневекового чванства, глубоко укоренившиеся на российской почве. Каждый самый ничтожный государственный служащий мнит себя по меньшей мере ханским баскаком, вольным по собственному усмотрению казнить и миловать православный народ.

– Хорошо сказано, – похвалила его Людочка. – Да только сам ты даже не баскак, а свирепый нукер, по воле своих владык собирающий с людей дань. Но только не серебром и золотом, а сокровенными тайнами, которыми большинство из них ни с кем не хочет делиться.

Пока Цимбаларь, заручившийся в канцелярии особого отдела солидной бумагой, наводил мосты с Интерполом, а Людочка отдыхала (и в этом её праве никто не сомневался), Кондаков занялся выяснением связей, оставшихся у Рудольфа Бурака на родине.

Через картотеку ОВИРа он выяснил, что названное лицо выехало на Запад ещё в восемьдесят пятом году, предварительно сочетавшись браком с гражданкой Израиля Верой Васильевной Пинской. Кроме того, в справке был указан последний адрес жительства Рудольфа Павловича. Однако никаких сведений о предыдущем браке и детях, оставшихся после него, не имелось.

Это нисколько не смутило Кондакова, в своё время попортившего репатриантам немало крови (не по собственной инициативе, конечно, а по долгу службы). Люди, желавшие покинуть страну развитого социализма, где к тому времени исчезли не только гражданские свободы, но и элементарные промтовары, шли на любые уловки – заключали фиктивные браки, за взятки меняли национальность, откупались от родни, препятствовавшей выезду, и даже совершали обрезания.

Кондаков, всегда стоявший на позициях умеренного патриотизма, эмигрантов не то чтобы презирал, а просто не понимал, как пчеловод не понимает кроликовода. По его представлениям, для нормального существования годилась любая страна, если ей, конечно, не угрожала судьба легендарного Карфагена или ещё более легендарной Атлантиды. Ведь перекрыть все лазейки, которыми извечно пользуются сметливые и неразборчивые в средствах люди, не под силу даже самому драконовскому режиму, а свобода – понятие сугубо индивидуальное, почти не зависящее от внешних обстоятельств. Иногда заключённые ощущают себя гораздо более свободными, чем тюремщики.

Ещё неизвестно, где бы Пушкину сочинялось легче – в деспотической России или на тот момент уже почти демократической Англии, куда он стремился всеми фибрами души. Недаром ведь его кумир Байрон, раскрепощённый, как никто другой, из вольного Лондона сбежал в закабалённую Элладу, где не только сражался за чужую независимость, но и предавался неудержимому разврату, который в конце концов и свёл великого поэта в могилу.

Самое смешное, что под сень звезды Давида бежали в основном русские, украинцы и грузины, добивавшиеся такого права всеми правдами и неправдами, а многие махровые евреи и в Советском Союзе ощущали себя очень даже неплохо: писали занимательные книги, горланили популярные песни, снимали патриотические фильмы, завоёвывали шахматные короны, шили на заказ самые лучшие в стране костюмы, лечили всех подряд, включая ярых антисемитов, чем-то торговали и разве что в космос не летали, и ещё неизвестно, как повёл бы себя представитель богоизбранного народа, узревший вдруг престол Яхве.

Тем не менее переселение народов, на иврите называвшееся ласковым словом «алия», продолжалось, и к концу 80-х, когда из продажи исчезла не только водка, но и мыло, потомков Авраама в России почти не осталось, по крайней мере Кондакову они не попадались. Только один, самый голосистый, всё пел и пел о великой родине (не исторической, а номинальной), да на эстраде придуривалось несколько так называемых «артистов разговорного жанра», ещё раз подтверждая истину о том, что лучшие комики в жизни – русские, а на сцене – евреи.

Однако спустя пять или шесть лет, когда одна шестая часть суши, воспетая в песнях Покрасса, Дунаевского, Фельцмана, Блантера и Пасмана, основательно похудела в груди и подбрюшье, но зато сменила социальную ориентацию (не путать с сексуальной!), евреев стало вдруг даже больше, чем во времена императрицы Екатерины Алексеевны, когда такого понятия, как «погром», в русском языке не существовало.

Причём ни из Израиля, ни из Америки, ни из Австралии никто домой не вернулся. Новые российские евреи возникли как бы сами по себе, буквально из ничего, словно знаменитое «живое вещество», добытое из пустоты (а на самом деле из грязной пробирки) академиком биологических наук и лауреатом Сталинской премии Ольгой Борисовной Лепешинской, тоже вложившей свою лепту в борьбу с «безродными космополитами».

Эти «новые» своего происхождения уже не стеснялись. Они не пели, не играли в шахматы и не придуривались на сцене, а энергично прибирали к рукам банки, заводы и нефтепромыслы, что в общем-то не противоречило экономическому курсу, провозглашенному властью. Но то, что позволялось Ивану Петровичу или даже Рашиду Рамзановичу, строго возбранялось (по крайней мере, в глазах общественного мнения) Абраму Соломоновичу.

Кто-то уже поговаривал втихаря о том, что грядёт очередной сионистский заговор и всех славян ждёт участь палестинцев, что двуглавый орёл есть тайный символ иудеев, провозглашённый ещё ветхозаветным пророком Иезекиилем, что настоящая фамилия российского президента вовсе не Митин, а, совсем наоборот, Миттель, и что в советниках у него состоят сплошные жидомасоны, прикрывшиеся простыми русскими фамилиями Иванов, Медведев, Козаков.

И почему-то все, даже самые матёрые коммунисты, забывали знаменательную фразу, сказанную лысым и картавым коротышкой, некогда считавшимся в этой стране кем-то вроде пророка: «Ну кто же виноват, если в жилах каждого толкового русского человека течёт хотя бы капля еврейской крови?»

Уж он-то, имея в жилах не каплю, а добрый литр вышеназванной крови, в этом деликатном вопросе разбирался получше других.

Все эти мысли, пусть и не облачённые в столь внятную форму, бродили в голове Кондакова, пока он добирался до дома, который двадцать лет назад покинул господин – тогда ещё гражданин – Бурак (кличка Голиаф, произнесённая по старой памяти, почему-то всегда рождала ассоциации со смертью, в то время как Рудольф Павлович Бурак казался живым человеком).

Район, в прошлом славившийся только хулиганами, теперь принадлежал к числу элитных, а нужный Кондакову дом, уже несколько раз перестроенный и надстроенный, из стандартной панельной двенадцатиэтажки превратился в некое подобие белого океанского лайнера, где более или менее прямыми остались только ряды окон-иллюминаторов.

Так уж случилось, что наступление нового – да ещё и нечётного – века ознаменовалось повсеместным торжеством криволинейных форм: и в архитектуре, и в дизайне мебели, и в обводах автомобилей, и даже в стиле жизни (теперь для достижения желанной цели следовало резко забирать влево или вправо, а то и вообще петлять).

Единственное исключение составляли лишь фигуры престижных женщин – прямые и плоские, как доска, с квадратными плечами и торчащими ключицами, не имеющие ни одной выпуклости даже там, где это предполагалось законами естества.

Возможно, причина тому крылась в подсознательной тяге к истокам человеческой цивилизации, когда единственной прямой линией, доступной созерцанию наших пращуров, был морской или степной горизонт, зато все красавицы отличались тучностью и кривыми ногами.

Уже в подъезде возникла путаница с номерами квартир, которых почему-то стало значительно меньше, чем прежде. Как пояснила вышколенная консьержка, родившаяся всего за десять лет до отъезда Бурака и, естественно, не знавшая его, такой эффект был достигнут путем объединения нескольких квартир в одну. Бывшая полуторка Бурака соединилась с трехкомнатной соседской и двумя двухкомнатными, расположенными этажом выше. Хоромы, возникшие в результате этого слияния, на данный момент пустовали, поскольку семейство, купившее их, прохлаждалось где-то в Альпах.

После этого разговора Кондакову стало окончательно ясно, что никого из прежних жильцов здесь не сыщешь, а досужие старушки – неисчерпаемый кладезь полезной информации, – вне всякого сомнения знавшие Рудика Бурака ещё с пелёнок, следуя его примеру, тоже отправились в далёкое путешествие, но уже без виз, багажа и билетов.

Пришлось идти на поклон в дирекцию по эксплуатации зданий, но и там воспоминаний о столь давних временах не сохранилось. Сердобольная бухгалтерша объяснила Кондакову, что при административной реформе, разразившейся в начале 90-х, все архивные материалы, утратившие ценность – а таких оказалось подавляющее большинство, – были или уничтожены, или сданы в макулатуру. Да и дом, которым он интересовался, считался уже не муниципальной собственностью, а кондоминиумом, то есть совместным владением жильцов.

– Как вы сказали? Гондон-минимум? – почтенный возраст Кондакова служил как бы карт-бланшем, позволявшим ему любые скабрезности. – Ничего себе словечко придумали! Могли бы и как-то иначе назвать. В соответствии с национальными традициями. Бараком, например. Или общагой.

– В этом бараке квадратный метр жилой площади стоит четыре тысячи условных единиц, – сообщила бухгалтерша. – Так что все прежние названия стали неактуальными. Мы, слава богу, живём в самой дорогой столице мира. Вот и приходится соответствовать.

Они поболтали ещё немножко, и бухгалтерша, как видно, страдавшая провалами памяти – профессиональным заболеванием госслужащих – всплеснула руками. Вспышка волшебного озарения, в этой канцелярской берлоге столь же неуместная, как и гроза за Полярным кругом, на мгновение озарила её одутловатое, сонное лицо.

– Если вы хотите про старых жильцов узнать, так это нужно обратиться к дяде Яше, сантехнику нашему. Он в этой должности с семидесятого года числится. Имеет служебное жильё в полуподвале, поэтому и под переустройство не попал. Раньше его портрет на Доске почёта висел. Прямо герой труда! А главное, совершенно непьющий. Представляете?

– Действительно, уникум, – согласился Кондаков. – Непьющий сантехник – это примерно то же самое, что припадочный верхолаз. Большая редкость.

Как и предполагал Кондаков, служебная квартира сантехника оказалась на замке, но выручила всё та же консьержка – понажимала на своем пульте какие-то кнопочки, с кем-то ласково переговорила, и спустя десять минут дядя Яша был уже тут как тут – трезвый, бритый, в новой спецодежде, хоть и добротной, но подобранной явно не по габаритам.

Несмотря на солидный возраст, он смотрелся весьма моложаво – вполне возможно, сказывалось благотворное влияние фекалий, ныне широко используемых в нетрадиционной медицине. Вот только линялые глазки дяди Яши смотрели в разные стороны, что для трезвенника было как-то нехарактерно.

Кондаков представился по всей форме и как на духу объяснил цель своего визита, умолчав лишь о том, что Рудольф Павлович Бурак уже вычеркнут из списка живущих. Дядя Яша к просьбе залётного сыскаря отнёсся с пониманием (своих-то он знал как облупленных) и, дав понять, что разговор будет долгим, пригласил его в свои подвальные апартаменты, предупредив при этом:

– Память у меня хорошая, но исключительно на мойки, ванны и унитазы. Так что придётся от них танцевать. А уж потом, с божьей помощью, и к хозяевам перейдём.

Служебная квартира была оклеена газетами, освещена плафонами, явно позаимствованными из подъездов, и обставлена мебелью, оставшейся после ликвидации бывшей ленинской комнаты. При входе скромно ютился бюст вождя, заменявший вешалку. Обстановку дополняли две зелёные садовые скамейки и чугунная мусорница.

Первым делом дядя Яша извлёк из шкафа (прежде являвшегося стендом «Когда Ильич был маленьким, он старших уважал») схему внутренних коммуникаций дома, представленных в первозданном виде, и долго водил по ней пальцем, выискивая нужный санузел.

– Всё верно, – сказал он затем. – Вот это та самая сто шестая квартира, про которую вы говорили. Оборудование так себе. Унитаз с трещинкой. Сливной механизм изношенный. Ванну поменяли в семьдесят пятом году. Сняли жестяную, поставили чугунную, югославского производства. Здесь у меня отметка, что сифон нестандартный. Тогда же и смеситель заменили. С доплатой… А что вас конкретно интересует?

– Кто в этой квартире проживал?

– Сейчас посмотрим… У меня тут всё карандашиком помечено, – пояснил дядя Яша. – Ответственная квартиросъёмщица Бурак Ядвига Станиславовна, а при ней сынок. Кажись, Рудольфом звали… Когда я дом на обслуживание принимал, ему лет двадцать пять было. Попозже к ним девица подселилась. Но прожила недолго, даже документы на прописку не сдавала. Примерно через годик съехала и после того я её больше не видел.

– Имя этой девицы вы не помните?

– И не интересовался даже. Тихая была. Краны не ломала, нижних жильцов не затопляла, мимо унитаза не делала, как некоторые. Пришла и ушла. Только люди говорили, что ушла она с пузом.

– А мужа у Ядвиги Станиславовны, стало быть, не имелось?

– Да разве этих мужей на всех напасёшься? Ребёнка в свое время нагуляла – и то слава богу! Другим после войны и этого счастья не досталось.

– Бураки дружили с кем-нибудь из соседей?

– Одинокие бабы по себе подруг выбирают, а таковых в подъезде больше не водилось. К сынку друзья частенько наведывались, но я у них документы не спрашивал.

– Та-аак… – Кондаков задумался. – А что ещё интересного вы можете рассказать об этой семье?

– В те времена в доме около трёхсот квартир было, – дядя Яша развёл руками, – а семей и того больше. Одна другой интересней. Особенно по праздникам. Разве всё упомнишь… Впрочем, надо в кладовке глянуть. Авось там какой-нибудь сувенирчик из сто шестой имеется. Пошли за мной.

Сантехник привёл Кондакова в узкую нежилую комнату, оборудованную стеллажами, переделанными из стендов «Ильич в Разливе», «Ильич и дети», «Свет Ленинских идей дарует миру мир».

Стеллажные полки были завалены какими-то полотняными мешочками, коробочками разного размера, свёртками, пластиковыми пакетами и конвертами, склеенными из плотной коричневой бумаги. Каждая отдельная вещь была снабжена бирочкой с номером. Всё это, взятое вместе, напоминало камеру хранения, которой пользовались исключительно лилипуты.

Видя, что Кондаков сгорает от любопытства, дядя Яша пояснил:

– Тут я храню некоторые забавные образчики, извлечённые из засорившихся унитазов. Одно время даже собирался создать музей, но начальство эту идею не поддержало. Дескать вам, сантехникам, только волю дай – сразу музей говна устроите и будете по полтиннику за вход брать.

– Мысль, между прочим, любопытная, – заулыбался Кондаков. – Взять да выставить на всеобщее обозрение экскременты разных знаменитостей – певцов, спортсменов, актеров. Какашки Элизабет Тейлор, говнецо Марадоны, понос Сальвадора Дали, свежая куча от Пласидо Доминго… Публика валом повалит. Ажиотаж будет похлеще, чем в музее восковых фигур. Это ведь не подделка какая-нибудь, а неотъемлемая часть живого организма… Но если серьёзно, то я согласен с вашим начальством. Мудрое решение. Весьма сомнительно, чтобы предметы, извлечённые из унитаза, могли представлять интерес для широкой общественности.

– А не скажите! – дядя Яша прищурился, что, учитывая дефект его зрения, выглядело, словно первые признаки надвигающейся агонии. – Забавные встречаются экземплярчики. Вот полюбуйтесь! Добыча из двадцать пятой квартиры.

Он взял пластиковый пакет с соответствующей биркой и вывалил на нижнюю полку что-то похожее на клубок дохлых, бледных аскарид.

– Что это? – брезгливо скривился Кондаков.

– Презервативы, – хладнокровно пояснил дядя Яша. – Больше сотни штук. Так слиплись, что хоть топором руби. А в той квартире, между нами говоря, проживала одинокая пенсионерка, председатель нашего домкома.

– С выходом на пенсию у людей частенько прорезаются самые низменные страсти, – сообщил Кондаков. – По себе знаю. Потому и на пенсию не тороплюсь.

– Это сорок шестая, – дядя Яша снял с полки увесистый розовый свёрток, который в его руках сразу превратился в затрапезный, изношенный бюстгальтер. – Одно время считалась квартирой образцового порядка. Даже соответствующий знак на дверях имела. И вот что я однажды достал из унитаза. Как видите, лифчик. Примерно шестого размера. Каждая чашечка, как моя кепка. А законная супруга хозяина носила в лучшем случае второй номер. И то со вкладышами.

– Надеюсь, вы не предъявили ей эту загадочную находку?

– Конечно, нет! Если муж с женой ссорятся, мне это потом боком вылазит. И сантехнику крушат, и в унитаз чего ни попадя запихивают… Как пример, могу привести пятьдесят вторую квартиру.

Теперь дядя Яша продемонстрировал ситцевое платьице, севшее до такой степени, что нельзя было даже понять – взрослое оно или детское. На груди имелось несколько ровных, коротких разрезов, вокруг которых ткань выглядела более темной.

– Не иначе, как ножиком пырнули, – приглядевшись повнимательней, констатировал Кондаков.

– И я так думаю. Да только ничего не докажешь. Хозяева квартиры перед этим съехали. Как говорится, ищи ветра в поле.

– Криминальный был у вас домишко.

– Да я бы не сказал. Вполне обыкновенный. Другие сантехники и не такое находили. Вот этот экспонат мне один дружок для коллекции презентовал, – дядя Яша открыл коробку, в которой лежал плотный ком линялой бумаги.

– Кроме подтирки, ничего не вижу, – поморщился Кондаков.

– Только мне и не хватало подтирку собирать! – обиделся дядя Яша, отчего его глаза окончательно разъехались в разные стороны. – Этим добром все стояки были забиты. Газетная бумага – это ведь не пипифакс. Ею патроны пыжевать, а не задницы подтирать, прости господи!.. Но тут совсем другой коленкор.

Он осторожно, ногтем отогнул уголок бумажки и на Кондакова глянул поблекший профиль Ленина.

– Денежки! – удивился тот.

– Ага, – кивнул дядя Яша. – Сотенные бумажки. Но все номера одинаковые. Фальшивки, стало быть.

– Грубая работа, – подтвердил Кондаков. – Клише, наверное, сапожным ножом резали…

– А вы сомневались, – дядя Яша удовлетворённо осклабился, причём смотрел он не на собеседника, а на кончик собственного носа. – Тут такие вещички хранятся, что волосы дыбом встают.

– Надеюсь, скелет вы мне не предъявите, – пошутил Кондаков.

– Почему бы и нет! Если надо, и скелет найдётся. Только не человеческий, а кошачий, – дядя Яша открыл другую коробку, доверху наполненную хрупкими, тонкими косточками.

– Неужели хозяева котёнка в унитаз засунули! – поразился Кондаков.

– Насчёт хозяев ничего плохого сказать не могу, но детки у них были настоящие садисты. Однажды цветочный горшок с балкона сбросили. Прямо своей училке на голову. Хорошо ещё, что балкон на втором этаже был. Ушибами, бедняжка, отделалась.

– И где же эти садисты сейчас?

– Выросли. Один, говорят, во Французский иностранный легион подался, а второй в вашей системе служит. Инспектором по делам несовершеннолетних.

– Значит, туда им и дорога. – Кондаков повернулся к стеллажам спиной, давая понять, что разговор подходит к концу. – Короче, вы меня почти убедили. Вне всякого сомнения, музей унитазных находок нужен. Но обязательно с подробными пояснениями к каждому отдельному экспонату… К сожалению, недостаток времени не позволяет мне продолжить осмотр этой весьма поучительной экспозиции. Давайте лучше проверим, есть ли здесь что-нибудь, относящееся к сто шестой квартире.

– Кажись, есть, – дядя Яша снял с полки пластиковый пакет, на котором красовалась эмблема московской олимпиады 80-го года. – Хотя и не густо.

Это опять была бумага, скомканная и выцветшая, но с официальным гербом и синим пятном печати. Словом, какой-то документ. К бумаге намертво присохла шелуха семечек.

– Я своих экспонатов не реставрирую и не очищаю, – пояснил дядя Яша. – Для сохранения, так сказать, исторической достоверности.

– Это ощущается, – понюхав находку, Кондаков невольно скосорылился.

При помощи расчёски и перочинного ножа он стал осторожно разворачивать комок, состоявший, как выяснилось, вовсе не из бумаги, а из картона.

– «Свидетельство о заключении брака», – не без труда разобрал Кондаков. – Гражданин Бурак Ру…дольф…» Дальше как сорока набродила. «И гражданке Ше…» То ли Шелех, то ли Шемет. Расплылись буковки…

– Шелест, – глядя через его плечо, подсказал дядя Яша. – Виктория Андреевна. Точно! Ту девицу, что в сто шестой жила, Викой звали. Теперь вспомнил. И ещё тут мелким шрифтом написано, что после заключения брака жена сохранила прежнюю фамилию… Разошлись, значит, голубки. Сидела она после этого в туалете, горючие слёзы лила и семечки кушала. А потом в сердцах свидетельство о браке в унитаз засунула… Разве в ЗАГСе про это нельзя было узнать?

– Было бы можно – узнали. Дело в том, что Рудольф Павлович Бурак до восемьдесят пятого года официально считался холостяком. Видимо, готовясь к эмиграции, он заранее навёл в своих документах полный ажур.

– Вот те на! – удивился дядя Яша. – Свалил-таки за бугор! А ведь на идейного был похож. Водку не пил. В праздники красный бант на себя цеплял. С дружинниками шлялся.

– Маскировался, наверное, – сказал Кондаков. – А куда денешься? Уехал он, кстати говоря, по уму. Здесь ему всё равно жизни не было.

– Что так? Земля пятки жгла?

– Нет, пятки у него не пострадали. Зато с головой проблемы. Можно сказать, улетучилась голова.

Шелестов в Москве проживало столько, что хватило бы на целое землячество. Викторий Андреевен среди них оказалось целых трое. Но все не те.

Впрочем, вскоре отыскалась и нужная. Правда, среди умерших. К счастью, её дочь, тоже Виктория, но уже Рудольфовна, ставшая недавно круглой сиротой, была жива-здорова и, согласно прописке, обитала на Краснопресненской набережной.

Туда Кондаков и направил свои стопы.

Девушка (а как ещё назвать особу тридцати лет от роду?) могла задержаться на работе, завернуть к подруге, заскочить в парикмахерскую, отправиться на свидание, уехать в отпуск, лечь в больницу или отлучиться по какой-нибудь иной надобности, однако, паче чаяния, она оказалась дома, что для Кондакова, на старости лет ставшего суеверным, значило очень многое. С первой попытки – и сразу в цель!

Предварительное знакомство состоялось через приоткрытую дверь, удерживаемую металлической цепочкой, и лишь после этого Кондаков был допущен в квартиру. Цель своего визита он охарактеризовал довольно туманно: «Надо бы выяснить кое-какие обстоятельства давно прошедших лет».

Если покойная Виктория Андреевна хотя бы немного походила на свою дочку, то Рудольфу Бураку, можно сказать, крупно повезло. С внешностью у девушки было всё в порядке – милое личико, ясные глаза, точёная фигурка, русые волосы. Открытым оставался только вопрос о наличии счастья, поскольку старшая Виктория дружбу с оным никогда не водила.

Беседовать со свидетелями вне стен своего кабинета Кондаков не любил, но тут уж выбора не имелось. Отказавшись и от чашечки кофе, и от рюмочки коньяка, и от сигареты, Кондаков повёл разговор без всяких обиняков и экивоков.

– Вы, Виктория Рудольфовна, отца своего знали? – спросил он первым делом.

– Видела в детстве несколько раз, но совершенно его не помню, – ответила девушка. – Я ведь маленькая была, когда он за границу уехал.

– А писем он вам оттуда не писал?

– Может, и писал. – Девушка задумчиво наморщила лоб, пока ещё гладкий, как фарфор. – Но мама от меня многое скрывала. Смутно припоминаю, как она в спальне читала какие-то письма, а потом плакала всю ночь напролёт.

– Почему расстались ваши родители?

– Из-за бабушки. Тёща не ужилась с невесткой. Банальная история.

– Простите за бестактный вопрос: отчего умерла ваша мать?

– Ей просто расхотелось жить. Разве так не бывает? Врачи не находили никакой болезни, а она всё угасала и угасала. Как в свое время Николай Васильевич Гоголь. Наверное, мама умерла бы и раньше, но этому как-то мешала я. Иногда она говорила: вот станешь самостоятельной, тогда и отправлюсь на тот свет. И я специально не становилась самостоятельной. Даже с мальчиками не гуляла. Постоянно сидела в четырёх стенах и строила из себя беспомощную дурочку. Но мама всё равно умерла. Даже вскрытие не нашло никакой патологии. В свидетельстве о смерти записали: сердечная недостаточность… Пока она была в сознании, всё время повторяла стихи Ахматовой:

Уже безумие крылом

Души накрыло половину,

И поит огненным вином,

И манит в чёрную долину.

– Приношу вам свои самые искренние соболезнования. – Кондаков, сражённый простотой и открытостью девушки, заёрзал в кресле.

– Спасибо. Но я уже, можно сказать, отстрадалась. А одно время мне было очень-очень плохо. Я ведь в том году не только маму, но и бабушку похоронила.

– Значит, вы поддерживали отношения с Ядвигой Станиславовной?

– Как ни странно – да. После отъезда отца две одинокие женщины потянулись друг к другу. Мы встречались не очень часто, но постоянно. Я была последней бабушкиной любовью.

– Наверное, она рассказывала вам о временах своей молодости? Ведь стариков всегда тянет на воспоминания.

– Бабушка была… как бы это лучше сказать… очень сдержанным человеком, и даже я не имела права вторгаться в её внутренний мир. Но кое-что мне известно по рассказам матери, которая за год совместной жизни наслушалась многого. Вас, как я поняла, интересует какое-то конкретное событие?

– Можно сказать и так. Кто был отцом вашего батюшки?

– Представьте себе, никто, – девушка нервно рассмеялась. – Это что-то вроде притчи о непорочном зачатии, но только на новый лад.

– А нельзя ли эту притчу послушать?

– Можно, конечно, – девушка глубоко вздохнула, словно готовясь к какому-то рискованному трюку, – только не знаю, поверите ли вы в неё.

– Это не должно вас беспокоить. Семейные предания для того и существуют, чтобы сеять сомнения у скептиков и заставлять трепетать сердца романтиков, – выпалив эту длиннейшую фразу, Кондаков удивился самому себе: даже в молодости на столь выспренние речи он был не очень-то горазд.

– Вы производите впечатление человека, которому можно доверить самое сокровенное, – сказала девушка. – Поэтому слушайте и ничему не удивляйтесь. Семнадцать лет моей матери исполнилось в сорок девятом году. Сами знаете, что это было за время. Голод, холод, разруха. Она приехала в Москву из Смоленской области, где вообще было нечего есть, и поступила в архивно-библиотечный техникум. Сама, без всякой протекции. Как я понимаю, она всегда была человеком очень обязательным и порядочным. На втором курсе всех девушек отправили на гинекологический осмотр. Дело в том, что после войны было много венерических заболеваний. Наши солдаты из освобождённых стран чего только не привезли. А нравы были очень вольные. Как же откажешь победителям? При всём при этом бабушка оставалась девственницей. Ничего, что я вам рассказываю такие деликатные вещи?

– Конечно, ничего! Это вы должны простить меня за то, что вынуждены быть откровенной.

– Ну так вот. Когда девочки в самый последний момент узнали, что осмотр будет проводить гинеколог-мужчина, пусть даже и пожилой, большинство из них разбежалось. Осталось человек пять, в том числе и бабушка. Она в жизни никогда ничего не нарушала и старательно выполняла все предписания властей. В кабинете действительно находился старичок в пенсне. Ассистентки называли его профессором. Моя бабушка ему чем-то очень понравилась. При осмотре он всё время хвалил её – и за здоровье, и за чистоплотность, и за то, что сохранила девственность. Потом бабушке вдруг стало плохо, и она потеряла сознание. Очнулась уже под вечер в палате стационара. Ей дали банку консервов, буханку хлеба, немного сахара и отпустили восвояси, велев беречь себя. Всё стало забываться, но спустя какое-то время у бабушки прекратились месячные. Ощущая в организме какие-то странные изменения, она явилась в ту самую женскую консультацию и узнала удивительную новость.

– Она забеременела? – Кондаков, уже давно догадавшийся что к чему, изобразил удивление.

– Представьте себе, да! Бабушка, конечно, от такого позора разрыдалась, но её не стали журить, а только предупредили об ответственности, которая полагается за криминальный аборт. Незадолго до родов бабушку прикрепили к какой-то закрытой столовой, что по тем временам было равносильно чуду. Там она впервые попробовала красную икру и апельсины. После рождения сына ей дали комнатку в коммуналке и какое-то время продолжали подкармливать.

– Примерно до середины пятьдесят третьего года, – подсказал Кондаков.

– Наверное. Соседи почему-то не любили бабушку и называли «чекистской овчаркой». Имя для сына она нашла в какой-то книжке, а отчество назвала первое попавшееся.

– Что вы сами думаете по этому поводу?

– Скорее всего, бабушку изнасиловали во время гинекологического осмотра.

– Кто – старый профессор?

– Ну зачем же! Могли и помоложе найтись претенденты. Тогда по Москве ходили слухи о подручных Берии, которые на усладу ему вылавливают красивых девушек.

– Разве ваш отец походил на кавказца Берию?

– Вряд ли. Мама говорила, что он был светленьким, даже с рыжинкой. Я в него уродилась.

– А на фото вы отца видели?

– Нет. После разрыва мама сожгла все семейные фотографии.

– Но ведь что-то должно было сохраниться и в бабушкином альбоме.

– Сохранилось. Но на тех фотографиях отец позирует ещё в пионерской форме.

– Кому досталось имущество вашей бабушки?

– Вы опять будете удивлены, но спустя пару дней после похорон в её квартиру залезли воры и унесли всё ценное, включая документы.

– В милицию заявляли?

– Как-то не до этого было. Я сама на ладан дышала.

– Друзья отца вас не навещали?

– Никогда.

– Находясь за границей, он поддерживал с вами связь?

– Только через бабушку. И то раз в год.

– Как относилась ваша бабушка к своей новой невестке?

– Никак. По-моему, они даже не видели друг друга.

– Если отец приедет в Россию, он навестит вас?

– Не знаю… Наверное. Адрес ведь можно узнать через справочное бюро. Вы сами как меня нашли?

– По унитазному следу. Только не спрашивайте, что это такое.

– А мне вас можно спросить? – девушка уставилась на Кондакова своими прозрачными, бездонными глазами.

– Буду весьма признателен, – он опять почувствовал себя как-то неуютно.

– Сейчас… Только выпью для смелости, – она, не закусывая, осушила рюмку коньяка, предназначенного для гостя, и сморщилась так, словно это был сок цикуты.

– Вы запейте чем-нибудь, – посоветовал Кондаков.

– Ничего, пройдёт… – девушка помахала перед лицом ладонью, словно разгоняя алкогольные пары. – С отцом случилось что-то нехорошее?

– Почему вы так решили? – чтобы избежать её вопрошающего взгляда, Кондаков принялся листать какой-то иностранный журнал, случайно оказавшийся на столе.

– Нетрудно догадаться. Вы ведь сюда не из-за бабушки пришли. А потом ещё при жизни мамы были очень странные телефонные звонки. Неизвестные люди, даже не представившись, спрашивали, что слышно об отце, не собирается ли он возвращаться, как его адрес. Маму это всегда тревожило. Она даже поменяла замки на дверях и установила цепочку.

– Какой голос был у звонившего – молодой или старый?

– Не знаю. Трубку брала мама. У нас было так заведено.

– Вы знаете, кто такая Вера Васильевна?

– Да. Вторая жена отца, про которую мы уже здесь говорили.

– Как её фамилия?

– По-моему, Пинская… Но вы так и не ответили на мой вопрос. Что случилось с отцом?

– К сожалению, пока я не могу дать окончательный ответ, – Кондаков помолчал. – Но на всякий случай готовьтесь к худшему.

– Мне не привыкать, – девушка порывисто закурила. – А где это худшее может случиться?

– Простите, не совсем понял вас…

– Где погиб или может погибнуть мой отец?

– Разве это имеет значение?

– Представьте себе, имеет. По крайней мере, для меня. Умирая, мать завещала, чтобы отца похоронили рядом с ней. Почему-то она была уверена, что он вернётся.

– Он вернётся. – Кондаков вновь зашелестел журналом, хотя не мог разобрать в нём ни единого словечка. – Но ведь многое будет зависеть от воли его нынешней супруги.

– Вера Васильевна скупа, как Плюшкин. Уж это я знаю совершенно точно. А транспортировка гроба в Канаду обойдется втридорога… Вы позвоните, когда можно будет забирать тело?

– Ну что вы в самом деле? – занервничал Кондаков. – Рано ещё говорить такое…

– Не рано, – раскрыв сумочку, лежавшую тут же, девушка извлекла карманный календарик. – Вот тут отмечено – двадцать шестое апреля. Рано утром меня словно ножом в сердце ударили. Я уже тогда всё поняла…

Глава 12

Генералы мусорных свалок

Покидая памятное совещание, на котором наконец-то прояснились имена некоторых фигурантов (этот милицейско-прокурорский эвфемизм обозначал вовсе не танцоров кордебалета и не актёров, исполняющих роли без слов, а лиц, фигурирующих в уголовном деле чаще всего как потенциальные обвиняемые), Ваня Коршун заранее решил про себя, что займётся поисками зловещего старичка, тем более что данная категория божьих тварей по степени антипатии стояла у него на третьем месте после педофилов и бездомных котов. Впрочем, здесь имелись и свои исключения, в частности, Пётр Фомич Кондаков.

Что касается «мотоциклиста Льва» и безголового мертвеца Рудольфа Павловича, то в понимании Вани их можно было вычислить чисто теоретическим методом, словно бродячий метеорит или далёкую звезду.

Конечно, он понимал всю сложность своей затеи, но ничуть не комплексовал по этому поводу. Пусть у старичка-душегуба не имелось пока ни имени, ни адреса, но он жил – и уже достаточно долго – среди людей, плёл нити какого-то заговора, беспощадно уничтожал всех неугодных, а следовательно, должен был изрядно наследить, причём в самых разных местах и временах.

Дело оставалось за малым – найти тех, кто с этим старичком соприкасался, пусть даже мимолетно. А кем они окажутся – его врагами или, наоборот, единомышленниками – особого значения не имело.

Великие боги наградили смертных даром речи, а коварные демоны, в пику им – грехом суесловия. Именно на этой человеческой слабости извечно стояли и впредь будут стоять сыскные службы.

Люди, обитавшие в мире, когда-то избранном Ваней Коршуном для своей, хоть и небезопасной, но общественно-полезной деятельности – в мире городского дна – казались безразличными и отрешёнными только внешне. На самом деле в массе своей они были как чуткие антенны, воспринимавшие малейшие сигналы большого мира, кипевшего вокруг – в особенности те сигналы, которые могли как-то отразиться на благоденствии маргинального сообщества.

Милиция ещё только планировала грандиозную облаву на бездомных и беспаспортных московских клошаров, а те уже спешно покидали опасные районы, посмеиваясь при этом над незадачливыми наследниками Ф. Э. Дзержинского. Не успевали щедрые господа и дамы из благотворительных организаций развернуть где-нибудь свои походные кухни, как оборванцы всех мастей мигом выстраивались в очередь, куда более многочисленную и дисциплинированную, чем приснопамятные очереди к мавзолею, почти на десять процентов состоявшие из тайных сотрудников КГБ.

Хотите верьте, хотите нет, но во все времена первыми опасность – а равно и поживу – чуяли бродяги и изгои.

Кем, спрашивается, был на самом деле праотец Ной, счастливо переживший всемирный потоп? Пьяницей и бездельником, первым из людей познавшим замечательные свойства виноградной лозы, а потому забросившим свою пашню. Свободного времени у него было предостаточно, вот и построил какое-то несуразное сооружение, впоследствии названное ковчегом, что по-еврейски означает всего лишь просмоленную корзинку. Да и животных он взял в плавание исключительно ради собственного пропитания. А иначе куда бы подевались мясистые мастодонты, жирные пещерные мишки и деликатесные птеродактили? Продлись потоп чуточку подольше, так, наверное, в природе не осталось бы даже гадов ползучих. Семейство Ноя пожрать любило. Один Хам чего стоил.

А взять гибель Помпеи, увековеченную русским живописцем Карлом Брюлловым и голливудскими кинорежиссерами! Единственными, кто сумел спастись от лавы, удушливых газов и вулканических бомб (кроме, конечно, богачей, ускакавших на лошадях), были неимущие плебеи, заранее покинувшие это роковое место.

В Афганистане советская военная разведка предугадывала грядущий налёт душманов по поведению нищих дервишей, в преддверии опасности исчезавших, как по мановению волшебной палочки.

Возьмите списки жертв террористических актов – хоть в Москве, хоть в Нью-Йорке, хоть в Тель-Авиве. В них не найдёшь ни единого босяка. И если пресловутая мировая катастрофа, многократно воспетая в апокрифах, фантастических романах и фильмах соответствующей тематики, всё же разразится, на земле обязательно уцелеет горсточка голоштанных и бесшабашных бродяг.

Следует заметить, что люди, в разные времена называвшиеся то варнаками, то богодулами, то хитрованами, то бичами, то бомжами, становились таковыми в силу самых различных обстоятельств, причём драматические перемены в их судьбе не обязательно означали нравственное и физическое падение.

Одни превращались в бродяг вследствие болезней, долгов, войн, пристрастия к спиртному, стихийных бедствий, судебных ошибок, происков ближних и неблагоприятного стечения обстоятельств, короче говоря, помимо своей воли. Самым знаменитым из этих страдальцев, вне всякого сомнения, был ветхозаветный праведник Иов.

Для других подобный образ жизни становился средством заработка и даже – как в случае с цыганами – принимал наследственный характер. К этой категории относились и люди, у которых тяга к бродяжничеству носила патологический характер, как, например, у легендарного Агасфера.

Третьи выбирали такую участь намеренно, стремясь не только отрешиться от соблазнов роскоши и власти, но и поставить себя вне общества, отравленного ядом лицемерия, корыстолюбия и бездуховности.

В списке этих подвижников числится немало славных имён. Здесь и философ-киник Диоген Синопский, открыто насмехавшийся над самомнением земных владык, и средневековый вагант Франсуа Вийон, которого независимый нрав и острый язык в конце концов привели на виселицу, и московский блаженный Васька, не видевший особой разницы между великим князем и последним смердом, и русский император Александр Первый, сорок лет скрывавшийся под личиной бездомного старца Фёдора Кузьмича, и последний литературный романтик Александр Грин, одно время вынужденный питаться воробьями и воронами. А кем, спрашивается, был сам Спаситель, всю свою короткую жизнь скитавшийся по чужим углам? И этот перечень можно продолжать и продолжать…

Страсть к бродяжничеству обуревала и великих путешественников, раздвинувших пределы обитаемой ойкумены до её нынешних размеров.

В постоянных скитаниях прошла жизнь перса Скилака, грека Геродота, китайца Чжан Цяня, араба аль-Бируни, норвежца Лайфа Эриксона, венецианца Марко Поло, английского пирата Дрейка, тверского купца Афанасия Никитина, приказного казака Хабарова, солдатского сына Крашенинникова, друга новогвинейских каннибалов Миклухо-Маклая. Даже барин Пржевальский, возвращаясь из своих бесконечных странствий в родную усадьбу, предпочитал ночевать в шалаше, сооружённом из еловых веток.

Пролетарии всех стран так и не нашли между собой общего языка, зато бродяга любой национальности, оказавшийся хоть в Америке, хоть в Азии, хоть в Европе, всегда получит место у придорожного костра, ломоть чёрствого хлеба и стаканчик какой-нибудь местной бормотухи…

Истинная профессия Вани Коршуна была известна лишь очень немногим московским бродягам, тем более что он постоянно менял свои ипостаси, представляясь то вороватым пацаном, то девочкой-попрошайкой, то горбатым карликом, изгнанным из театра лилипутов по причине профнепригодности. Настоящие дети, которых в бродяжьей семье было немало, инстинктивно ощущали фальшь, присущую поведению Вани, но к ним у него был особый подход.

Ясное дело, что в глубине души Ваня презирал бездомную шатию-братию, среди которых иовов, агасферов и диогенов было значительно меньше, чем жадных и подлых подонков, некогда красочно описанных основоположником соцреализма Максимом Горьким, в молодые годы также отдавшим дань бродяжничеству. Однако все правила держатся на исключениях. Был промеж бомжей один типчик, которого Ваня по-настоящему уважал и считал чуть ли не своим духовным отцом.

Звали этого замечательного человека Пахомом Вивиановичем, а за глаза – Павианычем. Осознанно избрав свой удел ещё в те времена, когда бродяг и попрошаек приравнивали к врагам народа и высылали в места, где люди искривлялись, истреблялись, испарялись, но уж ни в коем случае не исправлялись – ныне он по праву считался патриархом российских люмпенов.

Несмотря на преклонный возраст, постоянные лишения и хронический алкоголизм, Павианыч сохранил и философский склад ума, и завидную память, содержавшую столько непридуманных историй, что их с лихвой хватило бы на новую «Илиаду» или нового «Бравого солдата Швейка».

Ощущая генетическое родство как с Гомером, так и с Гашеком, этими великими бытописателями смутного времени (а для микенской эпохи Троянская война была не меньшим потрясением, чем Первая мировая – для двадцатого века), Павианыч частенько упрекал их – заочно, конечно, – в грехе, которому был подвержен и сам, то есть в беспробудном пьянстве, усугублённом приступами белой горячки.

В кругу благодарных и, само собой, не совсем трезвых слушателей он нередко говаривал следующее: а кумиры-то с червоточинкой! Ну какой нормальный грек, пусть даже и античный, назовёт голубое Средиземное море «винопенным»? Для этого нужно сначала привести себя в соответствующее состояние, чтобы не только Зевс с Афиной привиделись, но и химеры верхом на горгонах прискакали.

А взять этого самого хвалёного Гашека! Разве типичный представитель чешского народа, известного своим трудолюбием, скаредностью и смирением, докатится до того, чтобы умереть прямо в кабаке? Не спорю, он оставил после себя замечательную книгу. Но полицейские протоколы, составленные на Гашека в последние годы жизни, объёмом превосходят все его литературные опусы. А это, согласитесь, кое-что значит.

Среди отечественных авторов Павианыч превыше всех ценил Александра Блока, чей подход к пьянству соединял русскую удаль и немецкую педантичность, Сергея Есенина, сказавшего о водке много прочувственных слов и, естественно, Венечку Ерофеева, с которым был знаком лично, что подтверждал малоразборчивый автограф последнего, оставленный на этикетке винной бутылки.

К другим знаменитым литературным алкоголикам – Шолохову, Фадееву – Павианыч относился с пренебрежением. «Эти пили не ради творческого процесса и не от безысходности, а со стыда, чтобы больную совесть заглушить», – говорил он.

Именно Павианыч, этот гуру сирых и убогих, должен был указать Ване наиболее перспективное направление поисков. Но сначала надо было найти его самого. Домом для Павианыча служил весь белый свет, а спальней – вся Москва и её окрестности.

Слегка загримированный и одетый в привычный для себя наряд современного гавроша – драные джинсы, поношенные кроссовки, «косуху» с чужого плеча – Ваня Коршун потолкался на Площади трёх вокзалов, посетил пару рынков, пользовавшихся у бродяг доброй славой, прокатился по кольцевой линии метро, вагоны которой служили бомжам чем-то вроде ночлежки, наведался в Сокольники, где «Свидетели Иеговы» раздавали всем желающим бесплатные гамбургеры с кока-колой, и вскорости выяснил, что Павианыч месяц назад переселился на Торбеевскую свалку, официально называвшуюся «полигоном для приёма и переработки твёрдых отходов».

Что его туда погнало, сказать было трудно, поскольку атмосфера свалки мало соответствовала тому образу жизни, которого в последнее время придерживался Павианыч. Это было одно из немногих мест, где имелась возможность без напряжения, а главное, без лишних формальностей срубить кое-какие деньги, а потому среди истинных бродяг отиралось немало барыг, лишь прикрывавшихся их честным именем. Короче, это был не скит и даже не монастырь, а некое торжище, влекущее к себе все человеческие пороки.

Впрочем, как уже успел убедиться Ваня, искать смысл в поступках Павианыча – то же самое, что с помощью карманного калькулятора вычислять дату грядущего Страшного суда.

Даже издали свалка напоминала поле недавно отгремевшей битвы. Там и сям к небу поднимались столбы дыма. Повсюду суетились оборванцы, весьма смахивающие на мародёров. Кучи мусора, значительную часть которых составляли изношенная обувь и старые автомобильные покрышки, походили одновременно на подбитую военную технику и на груды мёртвых тел. Общую скорбную картину довершали стаи воронья, искавшего здесь лёгкую поживу.

Где-то урчали бульдозеры, роющие всё новые и новые могильные рвы, а лязг пустой железной бочки, в которую стучал один из самозваных «бригадиров», созывавший своих подручных, заменял звон погребального колокола. Но сильнее всего действовал на психику запах разложения, витавший повсюду.

Ваня ещё даже не успел ступить на территорию свалки, как на него набросились местные огольцы, пытавшиеся если и не отогнать, то хотя бы припугнуть чужака. Полемизировать с ними он не стал, а подобрав с земли обрезок арматуры, преподал урок хороших манер, правда, воздержавшись от членовредительства.

Кое-кому из взрослых такая самодеятельность не понравилась, но Ваня процедил сквозь зубы: «Я к Пахому Вивиановичу по личному делу», – и этого оказалось достаточно, чтобы смирить всякие страсти.

Один из бродяг узнал гостя и с удивлением воскликнул:

– Да это же Ванька! Вот чудеса! Я его уже почти десять лет знаю, а он как был от горшка два вершка, так и остался.

– Кому Ванька, а кому и Иван Самсонович, – веско заметил гордый недомерок. – И знал ты, лапоть, не меня, а моего двоюродного братана, царство ему небесное.

– А что с ним случилось? – не отставал любопытный бродяга.

– Язык оторвали. Вместе с головой. Чтобы глупые вопросы впредь не задавал.

Свалка представляла своим обитателям не только работу, но и жильё. Те, кто считался здесь белой костью, квартировали в бытовках, имевших даже электричество. Чернь ютилась в землянках и брошенных автомобилях.

Павианыч, естественно, занимал самое лучшее помещение – стоящую чуть на отшибе сторожевую будку. Ходить в гости с пустыми руками тут не полагалось, и Ваня заранее запасся немудреными подарками – литровой бутылкой водки и потрёпанным двухтомником «Мир философии», изъятым из лап базарной торговки, которая использовала его листы для сворачивания кульков.

К вящей радости Вани, Павианыч был жив, относительно здоров и сравнительно трезв. Выглядел он примерно как бог Саваоф, каким его изображают досужие карикатуристы – лысый череп, седая борода лопатой, босые ступни, вместо приличной одежды какая-то несуразная хламида.

Впрочем, лик Павианыч имел вовсе не божественный, а скорее сатанинский – ехидные глазки, фиолетовый крючковатый нос, запавший рот, уши-обрубки. Зубы он потерял ещё на приисках Бодайбо, когда зимой сорок второго зэков косила цинга, а уши отморозил сравнительно недавно, рождественской ночью 80-го года, опрометчиво заснув на снегу.

В сторожке, несмотря на сравнительно тёплый день, топилась плита, сплошь заставленная разнообразными кастрюльками, мисками и банками, однако булькавшее в них варево распространяло отнюдь не кухонные ароматы, а какую-то едкую химическую вонь.

Схожим образом, наверное, пахло в лабораториях концерна «И.Г. Фарбениндустри», когда там создавали печально известный газ «Циклон».

Впрочем, вероятность каких-либо предосудительных замыслов полностью исключалась. Учитывая преклонный возраст Павианыча, можно было предположить, что он готовит зелье, возвращающее молодость и здоровье. Эту гипотезу косвенно подтверждало разнообразное химическое оборудование, загромождавшее колченогий стол, – реторты, колбы, пробирки, дистилляторы, горелки, аналитические весы. Имелся даже допотопный микроскоп.

Почтительно поздоровавшись и вручив подарки, Ваня уселся на перевернутый фанерный ящик – единственный не до конца загаженный предмет здешней меблировки. Павианыч, никак не реагируя на появление гостя, продолжал возиться у плиты, проверяя своё мерзкое варево и на запах, и на цвет, и на консистенцию, но только не на вкус.

Минут пять Ваня молча рассматривал босые ступни Павианыча, больше похожие на копыта какого-то малоизвестного ископаемого существа, а потом поинтересовался:

– Тут поблизости какого-нибудь кузнечного цеха нет?

Этот довольно странный вопрос застал Павианыча врасплох, но, немного подумав, он ответил:

– Кажись, на мусороперерабатывающем заводе механическая мастерская имеется… А зачем тебе?

– Попроси, чтобы тебе мозоли на ногах свели, – посоветовал Ваня. – Если «болгарка» не возьмёт, придётся гильотинные ножницы в ход пускать.

– Обойдусь как-нибудь, – ответил Павианыч. – По свалке только такими копытами и топать. Да и на том свете сгодятся – адскую смолу месить.

– На райские кущи, стало быть, не рассчитываешь?

– А на кой мне они? Что там делать? На арфе тренькать да псалмы распевать? Нет уж! Я лучше поближе к теплу… Эх, не ко времени ты явился! Сам видишь, я занят по горло.

– Видеть – вижу. Но в толк не возьму, что это за дрянь у тебя варится. То ли средство от комаров, то ли горючее для летающих тарелочек…

– Не угадал. Это я на старости лет решил врачеванием заняться. Сейчас составляю мазь, которая по идее должна заживлять любые раны. Хоть сифилическую язву, хоть газовую гангрену. Каково?

– Благодарное человечество тебя не забудет, – сказал Ваня, конечно же, ни на йоту не поверивший Павианычу – тот уже и вечный двигатель изобретал, и велосипед на атомных батарейках испытывал. – Да только место для медицинских опытов какое-то неудачное. В лесу сподручней будет. Там ведь целебные травы растут. А тут один чертополох.

– То-то и оно! Ты сути проблемы не понимаешь! – взволновался Павианыч, которого, похоже, Ваня задел за живое. – Что такое трава? Типичный продукт дикой природы, ещё мало затронутой человеческой деятельностью. Свою пользу она принесла, не спорю. И кормила, и лечила, и сладкие сны навевала. Но мы уже давно обитаем в искусственной среде, частично являющейся плодом нашей собственной жизнедеятельности. Прости за грубость, что высираем, то и едим, пусть даже в переработанном виде. Круг замкнулся… Ты про антропогенную фауну слыхал?

– А как же! – брезгливо скривился Ваня. – Вши, клопы, тараканы, крысы, вороны, коты.

– Коты тут ни при чем, – возразил Павианыч, знавший Ваню довольно поверхностно. – Коты – сами по себе. Они, если что, и без нас не пропадут. А относительно всего остального ты прав. Крысы и тараканы существуют исключительно благодаря деятельности человека. Более того! Рано или поздно на земле останется одна лишь антропогенная фауна… Кроме того, появилась антропогенная флора. Я сейчас говорю не про культурные растения, это другое. Пройдись по свалке и полюбуйся. Пырей разросся, как сирень. У ромашек красные лепестки. Такая флора в других местах произрастать уже не может. Для её нормального существования нужны цианиды, мышьяк, свинец, нефтяные отходы и ещё чёрт знает что. Короче говоря, мы столкнулись с феноменом, который со временем обещает принять повсеместный характер.

– Хочешь сказать, что скоро земля превратится в одну большую свалку и нам придётся жить на ней? – уточнил Ваня.

– Ты, конечно, утрируешь, но в принципе так оно и будет. Причём ничего страшного в этом нет. Все требуют жертв, а уж прогресс – вдвойне. Мир меняется с тех самых пор, как в нём появился человек разумный. И от этого факта никуда не уйдёшь. Отовсюду раздаются стенания. Ах, люди свели половину лесов Евразии. А где же ещё людям сеять хлеб и пасти скот? На Северном полюсе?.. Ах, бенгальские тигры на грани уничтожения! Ну и хрен с ними! Нашли кого жалеть. Они-то наших предков не жалели. Неужто им теперь всю Бенгалию отдать? Дудки! Тут уж приходится выбирать, или люди, или тигры. Или леса, или города. Или культурные пашни, или дикие травы. Кто в этом конфликте одолеет – сомневаться не приходится… Вот я и стал про себя соображать: а не пора ли забыть все эти дары природы, уже и без того не имеющие исторической перспективы, и переключиться на вещества, образовавшиеся естественным путем вследствие действия человека. Наглядный пример тому – наша свалка.

– На вашей свалке только тухлятина может образоваться, – опять скривился Ваня.

– О, как ты не прав! – патетически воскликнул Павианыч. – Я провёл здесь обширные геологические изыскания и обнаружил весьма многообещающие образцы, возникшие под влиянием сложных химических и физических процессов. Вот суглинок, в течение десятков лет подвергавшийся воздействию мазута, ртути, соляной кислоты и высокой температуры, – он продемонстрировал бурый ноздреватый ком, похожий на древесный уголь. – Обрати внимание на его структуру! Это вещество должно обладать самыми невероятными свойствами. Возможно, я держу в руках так называемый философский камень, который много веков подряд искали средневековые алхимики. Или вот! Смесь банального перегноя с бензолом, барием, йодом и фтористыми солями. Не исключено, что эта субстанция способна излечивать самые опасные человеческие болезни. – То, что Павианычу представлялось панацеей, на самом деле напоминало кусок засохшего собачьего дерьма.

– Не исключено и обратное, – Ваня вместе с ящиком отодвинулся подальше, – эта гадость столь же опасна для живых существ, как и синильная кислота.

– Человеческая косность порой бывает пострашнее всяких ядов! – посетовал Павианыч. – Ну ничего, сейчас ты убедишься в волшебных свойствах моих бальзамов на деле. Я покажу тебе пациентку, которая ещё неделю назад считалась безнадёжной. А сейчас она пляшет и трахается со всеми подряд.

Распахнув двери сторожки, он сложил ладони рупором и выкрикнул в сторону свалки:

– Эй, вахлаки, пришлите сюда Манюню Поганку! Да побыстрее!

В ожидании этой неведомой Манюни, вполне возможно, являющейся разносчиком какой-нибудь кошмарной заразы, Ваня торопливо откупорил водочную бутылку и, для начала хлебнув прямо из горлышка, стал торопливо омывать все открытые части тела.

Услышав прельстительное бульканье, Павианыч спохватился и подставил под живительную струю свой стакан, покрытый изнутри ядовито-зелёным налетом. При этом он не забыл поинтересоваться:

– За что пьём?

– А разве просто так нельзя?

– Пьянство без повода – первый признак деградации личности, – пояснил Павианыч.

– Тогда за встречу, – предложил Ваня.

– Это не повод, – категорически заявил Павианыч. – Я ежедневно встречаюсь с сотнями знакомых. Прикажешь пить с каждым из них?

– Ну не знаю… Сам предлагай.

– Самый достойный повод для выпивки – это праздник. Правда, я за календарём не смотрю… Что там намедни праздновал наш народ?

– Кажись, день Победы, – припомнил Ваня, которому в последнее время было не до праздников.

– За победу пусть пьют фронтовики. В крайнем случае, труженики тыла и ВОХРа. Я к победе имею лишь косвенное отношение. За золотишко, которое я мыл в холодных сибирских реках, родная страна покупала американское мыло и говяжью тушёнку. А мы с тобой, друг сердечный, выпьем за войну!

Как Павианыч сказал, так и сделал. Даже закусывать не стал. Зато Ваню одолели сомнения.

– Разве можно за войну пить? – неуверенно произнёс он. – Война приносит людям горе и смерть.

– А кому-то, наоборот, жизнь, – ухмыльнулся Павианыч. – Твои родители воевали?

– Нет, они в то время ещё малолетками были.

– А встретились где?

– В Средней Азии.

– Какая буря их туда занесла? Ты ведь вроде на туркмена не похож.

– Они там в эвакуации были. Батя из Москвы с роднёй приехал, а маманя из Киева с детским домом. На новогоднем утреннике познакомились. С тех пор, считай, и не расставались.

– А что я говорил! Ты – плод войны. Не будь немецко-фашистского нашествия, не случилось бы и эвакуации. Твои родители никогда бы не встретились, и ты сейчас не хлестал бы водку с умным и достойным человеком, а, в лучшем случае, пребывал бы в стадии сперматозоида… Не вижу восторга на твоём лице!

– Интересно… – задумчиво произнёс Ваня. – Но ведь так можно до чего угодно договориться. Будто бы я своим рождением обязан Переяславской раде или, хуже того, Хивинскому походу генерала Скобелева, присоединившего Среднюю Азию к России.

– Конечно же! – охотно подтвердил Павианыч. – И за каждое из этих знаменательных событий мы с тобой обязательно выпьем. А кроме того, за финскую кампанию, за покорение Ермаком Сибири, за основание города Москвы, за упокой души языческого князя Рюрика, за просветителей Кирилла и Мефодия, за окончание ледникового периода, за Большой взрыв и ещё за многое-многое другое. Лишь бы водки хватило!

Но надеждам Павианыча не суждено было воплотиться в жизнь.

Не успели они разлить по второй, как появилась Манюня Поганка, типичная представительница новой человеческой генерации, самозародившейся на мусорной свалке, среди испарений ртути, цианидов, диоксинов, дефолиантов, пестицидов и самых разнообразных кислот.

Конечно, это был ещё не мутант, которыми бессовестные писатели-фантасты пугают мнительных и доверчивых читателей, но уже не хомо сапиенс в полном смысле этого слова. Один только шишковидный вырост на низком покатом лбу чего стоил!

Как и водится, принцессу Торбеевской свалки сопровождал верный рыцарь, родина которого, надо полагать, располагалась в тысяче вёрст к югу от этого места, за Главным Кавказским хребтом. От большинства своих соотечественников он отличался весьма скудной шевелюрой, что делало его череп похожим на гору Казбек. Кепку, предназначенную для сокрытия этого позора, он сейчас прижимал к груди.

– Ты что здесь, Анзор, забыл? – строго осведомился Павианыч и, не дожидаясь объяснений, рявкнул: – А ну-ка пошёл прочь! Тут, между прочим, медицинское заведение, а не проходной двор! В следующий раз в белом халате приходи.

Стрельнув на Манюню страстным и многозначительным взором, кавказец поспешно покинул сторожку и принялся расхаживать вокруг, словно снежный барс, выслеживающий горного козла.

– Как дела? – обращаясь к девице, поинтересовался Павианыч. – Средством моим пользуешься?

– Ага, – поспешно ответила та и почему-то потрогала свой живот.

– Регулярно?

– После обеда и когда в постель ложусь. В сутки раз пять выходит.

– Зачем же так часто? – нахмурился Павианыч. – Вполне хватило бы и двух.

– Так ведь я не один раз ложусь, – откровенно призналась Манюня. – Наша публика вам известная. За день раза три завалят, не меньше. А после этих утех никакой мази на брюхе не останется. Всё по новой надо начинать.

– Сковородкой брюхо прикрывай! Или позу перемени, – продолжал негодовать Павианыч.

– Где эту сковородку в нужный момент возьмёшь, – потупилась Манюня. – А насчёт позы со мной не советуются…

– Ну прямо скотство какое-то, – сокрушенно вздохнул Павианыч. – Разве в подобных условиях чистый эксперимент проведёшь… Ты-то хоть как себя чувствуешь? Полегчало?.. Чего молчишь, как адвокат в суде?

– Зудит, – сообщила Манюня и, конечно же, почесалась, чуть ли не ломая от вожделения ногти.

– Если зудит, значит, заживает, – отрезал Павианыч, – верная примета.

– Так у меня не болячка зудит, а другое…

– Ничего не понимаю! – Павианыч уже с трудом сдерживал себя. – Ну показывай, что там у тебя…

– А чего этот шкет пялится? – Манюня покосилась на Ваню. – Тут ведь не стриптиз.

– Не обращай внимания. Он тоже лечиться пришёл, – заверил её Павианыч.

Манюня задрала юбку, для надёжности прихватив подол зубами, и приспустила рейтузы. Обнажился торчащий животик, форма которого свидетельствовала об амилоидозе печени, асците брюшины, аскаридозе кишечника и атонии всех остальных органов пищеварительной системы.

Чуть пониже пупка виднелся уже подсыхающий гнойник, оставшийся на месте лопнувшего фурункула. Но не это, конечно, поразило Павианыча, а заодно с ним и Ваню Коршуна. Вокруг багрового струпа обильно произрастал мягкий светлый пушок, похожий на шерсть тонкорунной овцы (и это при том, что сама Манюня имела каштановую масть).

Изучая это невесть откуда взявшееся чудо, Павианыч даже машинально свил прядь пушка в коротенькую косичку. Манюня, не выпуская из зубов подол юбки, прогундосила:

– Вы лучше почешите… Зудит, спасу нет!

– Если зудит, значит, растёт, – не без ехидства заметил Ваня.

– Любопытнейший феномен, – пробормотал Павианыч, поворачивая Манюню и так и сяк. – Не предполагал даже… И давно это у тебя?

– Давно… Почти сразу полезло, как мазаться стала… И везде-е-е…

Зарыдав, Манюня окончательно спустила рейтузы, и оказалось, что овечьей шерстью покрыт не только её живот, но и так называемые чресла. В этих буйных и, по сути дела, сорных зарослях терялись скудные лобковые волосёнки.

– Зачем же ты ляжки намазала? – рассердился Павианыч.

– На всякий случай, – сквозь слёзы сообщила Манюня. – Чирьев забоялась… Помоги-и-те!

– Как же я тебе помогу? – буркнул несколько смущённый Павианыч. – Удаление волос – не мой профиль. Сбривай пока. А потом купишь себе какое-нибудь средство в косметическом салоне. Сейчас эпиляторов хватает.

– Помогите… Анзору помогите. – Манюня еле-еле справлялась с рыданиями. – Я уже как-нибудь обойдусь… Меня мужики такой ещё больше любят. Козочкой зовут. Или пушистиком.

– Не понимаю, при чём здесь Анзор? – Павианыч самостоятельно подтянул Манюнины рейтузы и даже оправил выпавший из её зубов подол юбки. – А у него что болит?

– Душа! – с надрывом сообщила Манюня. – Он плеши своей страшно стесняется. Говорит, что настоящий грузин должен быть волосатым. Как Багратион. Как Сталин. Как Буба Кикабидзе. Как Сосо Павлиашвили. Поэтому в народе Берию так не любили. То же самое и с Шеварднадзе… Когда Анзор из Тбилиси уезжал, лохматым был, как пудель. Я на фотографии видела. Как теперь назад возвращаться? Вся родня засмеёт. Скажут, что денег в Москве не нашёл, зато шевелюру потерял… Позвать его?

– Не надо! – запротестовал Павианыч. – Ты лучше скажи, куда его волосы подевались?

– Молодой был, глупый. Однажды голову вместо шампуня растворителем помыл. После этого и облысел.

– Даже и не знаю, поможет ли ему моё средство. – Павианыч всё ещё колебался. – Боюсь, как бы хуже не стало.

– Куда уж хуже! У него на голове всего шесть волосин осталось. И все в ушах… Помоги-и-те! – она снова скорчила плаксивую гримасу.

– Ладно, забирай. – Павианыч протянул ей литровую банку, наполненную чем-то вроде прогорклого подсолнечного масла. – Последние мои запасы… Да только про себя не забывай. Курс лечения ещё не закончен.

– Вот спасибочки! Золотое у вас сердце, Пахом Вивианович! – Манюня вцепилась в банку так, словно она была наполнена золотым песком. – Век не забуду! Когда в Тверь на толкучку поеду, обязательно в церковь зайду. Свечку за ваше здоровье поставлю. И молитву закажу. Чтоб вы ещё сто лет прожили!

– Лишние расходы ни к чему, – смягчился Павианыч. – Я и добрым словом обойдусь. Знать, таков мой жребий – помогать людям. Даже столь никчёмным, как ты с Анзором. В следующий раз захвораешь – приходи. Только впредь все мои предписания выполняй. Никакого самовольства. А то ещё сдуру задницу целебным бальзамом намажешь.

– Есть грех, – опустив глаза, призналась Манюня. – Уже намазала.

– Зачем? – в сердцах воскликнул Павианыч.

– Да так… Случайно вышло. Я, живот помазав, ладони об задницу вытирала, – для пущей убедительности она продемонстрировала этот пагубный жест.

– И как же теперь тебе с волосатой задницей живётся?

– Да ничего. Только в сортир с расчёской хожу… Если по большой нужде приспичит… Но Анзор обещал на днях парикмахерскую машинку достать. Полегче станет.

– Если так и дальше пойдет, твоему Анзору придётся газонокосилку доставать, – с упреком произнёс Павианыч. – А шерсть ты не выбрасывай. Свяжешь мне из неё тёплые носки.

– И в придачу кисет с отделкой из человеческой кожи, – добавил Ваня, но оценить его шутку было уже некому: Манюни и след простыл.

– Ну что – убедился? – сразу насел на него Павианыч. – Видел волшебное действие моего бальзама?

– Ты про фурункул или про волосы? – уточнил Ваня.

– И про то, и про другое.

– Фурункул, скорее всего, сам прошёл, это ведь не сифилис, – сказал Ваня. – А волосы на заднице – это ещё не доказательство. При здешней экологии у человека и не такое может вырасти. Хоть волосы, хоть рога, хоть раковая опухоль. Сам говорил, что на вашей свалке пырей гуще сирени вымахал… Но если Анзор восстановит свою шевелюру – тогда совсем другое дело. Это будет настоящая сенсация. Сразу помчимся патентовать твой бальзам.

– Помчимся? – удивился Павианыч. – И ты со мной?

– Конечно!

– А в качестве кого?

– В качестве юрисконсульта. Или шефа службы безопасности. Ты на мой рост внимания не обращай. Брюс Ли тоже не очень крупным был.

С целью демонстрации своих необыкновенных физических качеств Ваня прикурил от уголька, извлечённого из печи, а потом раздавил его в пальцах, вызвав тем самым целый сноп искр.

Павианыч в долгу не остался и хотел проделать ещё более впечатляющий номер – то ли сесть задницей на раскалённую плиту, то ли выпить кружку кипящего варева. Однако этому рискованному поступку помешал осторожный стук в дверь.

Ваня подумал сначала, что это вернулась Манюня, желающая щедро расплатиться с Павианычем своим соблазнительным пушистым телом. Но на пороге вновь появился лысый Анзор.

На сей раз, следуя категорическому требованию Павианыча, он облачился в белый застиранный халат, скорее всего, позаимствованный на пункте санитарной обработки, расположенном поблизости. Череп грузина, обильно смазанный бальзамом, сверкал, как бильярдный шар.

Низко, но с достоинством поклонившись, Анзор положил на край стола пухлый пакет, перетянутый шпагатом.

– Прими, дорогой, – сказал он, глядя на Павианыча благодарным взором. – Это пока задаток. А если волосы вернутся, в пять раз больше получишь. Нет, в шесть!

Не дожидаясь реакции хозяина, Ваня развернул подарок. В упаковке из нескольких газет находились деньги. Семьдесят рублей мелкими купюрами. Цена пол-литра водки среднего качества.

Проводив взглядом гордо удалившегося Анзора, он промолвил:

– Правильно говорят – с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Павианыч добавил:

– Не забывай, что вдобавок мне обещаны теплые носки из человеческого пуха. Именно о таких мечтал когда-то большой друг советского народа император-людоед Бокасса Первый, он же и последний…

– Слава те, господи! – удовлетворённо вздохнул Павианыч, когда их наконец-то оставили в покое. – Теперь можно и причаститься. Нет ничего хуже, чем прерванная молитва, казнь, половое сношение или пьянка. Мало того, что удовольствие сорвалось, так ещё и невроз заработаешь… Какой тост у нас на очереди? За татарско-монгольское иго или за восстановление шахт Донбасса?

– Подожди. – Ваня придержал его руку, уже потянувшуюся к бутылке. – Выпить я, конечно, не против. Даже очень. Но есть одна проблема.

– И в чём же она состоит? – поинтересовался Павианыч, чья очередная атака на бутылку закончилась столь же безрезультатно.

– В тебе.

– Быть такого не может! Я уже лет двадцать никому, кроме себя самого, проблем не создаю.

– Случается, что и беспроблемность порождает проблемы. Вернее, безответственность… Ведь после трёх-четырёх рюмок с тобой уже не поговоришь. Будешь мычать что-то невразумительное, глупо хохотать и тыкать мне пальцем в глаз. Уж я-то тебя знаю! Поэтому давай на трезвую голову перетрём кое-какие вопросы. Я ведь, как ты, наверное, догадался, по делу пришёл.

– Догадался, как не догадаться… – Павианыч помрачнел. – Ох, как я дела твои не люблю! Люди должны в мире и согласии жить, а ты всё кого-то вынюхиваешь да выслеживаешь, словно инквизитор.

– К людям я как раз-таки никаких претензий не имею. Пусть живут себе. Хоть в согласии, хоть в дрязгах. А выслеживаю я исключительно двуногих зверюг. Проще говоря – убийц. В основном маньяков-педофилов. Что ты имеешь против моей профессии?

– Если честно, то ничего, – вынужден был признаться Павианыч. – Как и к профессии палача, например. Если бог сотворил ядовитых гадов, он и о мангустах позаботился… Только как-то неприятно сознавать, что я, честный бродяга, всю свою жизнь страдавший от притеснений всяческих опричников, ярыжек и фараонов, теперь состою в приятельских отношениях с казённым человеком.

– Успокойся. Иосиф Бабель не стеснялся с чекистами хороводиться. А талантище был – не чета тебе.

– За это его к стенке и поставили. Вместе со всей ежовской братией. А держался бы тихонько в сторонке – ещё бы пять томов одесских рассказов написал… Ладно, тяни из меня жилы. Выворачивай душу наизнанку. Только учти: я с преступной средой не знаюсь. Мне вы все одинаково противны – и власть, и бандиты. Две стороны одной медали. А медаль называется: «За усердие в наживе». Говорят, в Оттоманской империи такая существовала. При Сулеймане Великолепном, который налог на взятки учредил.

– Это уж не твоего ума дело, прости за резкость. А интересует меня вот что. Недавно одному доброму человеку голову снесли…

– И каким, интересно, образом? – как Ваня и надеялся, это сообщение заинтриговало Павианыча, падкого на всевозможные диковинные случаи.

– Разлетелась голова вдребезги, словно бутыль с перебродившей брагой. Есть подозрение, что в него какой-то секретный снаряд выпустили, хотя ничего даже приблизительно похожего в нынешние времена на вооружении не состоит.

– Это у вас не состоит!

– Нигде не состоит. Ни у нас, ни у натовцев, ни у арабских террористов. Это я гарантирую.

– Что покойник представлял собой при жизни?

– Неважно.

– Мне нужно знать, из каких он сфер: политик, бизнесмен, бандит, государственный чиновник?

– Обыкновенный человек. Как говорится, среднего класса.

– А кто такой снаряд запустить мог? Убийцу видели?

– Видеть не видели, но предположения имеются. Старичок один замешан. Примерно твоих лет, а то и постарше. С тростью ходит. Но трость не простая, а что-то вроде малогабаритного гранатомёта.

– Старичок… – у Павианыча даже обрубки ушей зашевелились, что, по-видимому, означало предельное напряжение мысли. – При чём здесь старичок, если дело свежее?

– То-то и оно, что дело, скорее всего, тухлое. След ещё в сороковые годы тянется. Ты про североуральский политизолятор что-нибудь слышал?

– Приходилось.

– Говорят, там после войны похожее оружие испытывали. Отпустят зэка на волю, он и ломанётся на радостях в тайгу. Но смерть его всё равно найдёт… Я потому к тебе и обратился, что не мешало бы все аналогичные случаи за последние полвека припомнить. Ты ведь у нас, как-никак, живая история отребья…

– Понятно, – кивнул Павианыч, явно польщённый такой сомнительной славой. – Только давай сразу договоримся: не темни со мной. За что шлёпнули вашего клиента?

– Как бы это лучше сказать… – Ваня тщательно подбирал слова, чтобы не брякнуть лишнего. – Спутали его. Двойником он был.

– Двойным агентом?

– Нет. Просто двойником одного весьма влиятельного человека. Мы все под ним ходим, даже ты.

– Я только под богом хожу, – высокомерно возразил Павианыч. – А сходство чисто случайное? Или в родстве они состояли?

– Тут ещё много неясного. Но, скорее всего, они были похожи, как братья-близнецы. Хотя о существовании друг друга и не догадывались. Только всё это частности. С погибшим мы как-нибудь сами разберёмся. Мне нужен старичок с тросточкой. Причём позарез. Вдруг ты что-то о нём знаешь. Или, на худой конец, совет дельный можешь дать.

– Это ты правильно сделал, что выпить мне не позволил, – после краткого раздумья сообщил Павианыч. – Голова моя – великолепный инструмент. Вроде скрипки Страдивари. А алкогольные пары его в дырявый бубен превращают. Никакого путного звука не извлечёшь.

– Это надо понимать так, что какие-то струны в твоей голове уже поют? – осведомился Ваня.

– Пока ещё только пиликают. Хотя и до боли знакомую мелодию. К сожалению, не я её автор. Сейчас сведу тебя с одним человеком. Чувствую, у вас будет о чём поболтать. Но будь всё время начеку. У этого мужика полная башка тараканов. Причём очень злых.

– Ты, пожалуйста, не говори, кто я есть на самом деле, – попросил Ваня. – Большинство наших соотечественников интерес к ним правоохранительных органов понимают превратно и тут же теряют дар речи.

– Мог бы и не предупреждать, – буркнул Павианыч. – Сами виноваты, что народ запуган. Привыкли истину раскалёнными клещами добывать. А она, как малое дитя, ласки требует… – Вновь распахнув дверь сторожки, Павианыч громогласно объявил свою волю: – Найти мне Фильку Удушьева! Живого или мёртвого!

Глава 13

Филька Удушьев, побочная ветвь человеческой эволюции

Вернувшись, он подбросил дров в прогоревшую печку, помешал мутовкой в каждой булькающей посудине и, даже не косясь на початую водочную бутылку, возобновил прерванный разговор:

– Относительно двойников я могу тебе одну поучительную историю поведать. Не знаю только, в масть ли она придётся… Где-то в семидесятых годах нашего брата начали усиленно притеснять, и я за тунеядство сел опять. Правда, зона попалась приличная, грех жаловаться. Мужики там верховодили, а блатные даже пикнуть не смели. Магазинчик свой имелся, переписка не ограничивалась. Некоторым особо отличившимся зэкам даже позволяли цивильную одежду носить.

– В том числе, наверное, и тебе, – вставил Ваня.

– Нет, я перед администрацией хребет никогда не гнул. Хотя и рогом зря не пёр… Должность у меня в зоне была очень даже приличная – кочегар. В одном отряде со мной мужичишко срок тянул. Лет тридцати, ничем из себя не примечательный. Фамилию его я, конечно, не помню, а погоняло было – Клык… Отработал я однажды ночную смену, а это значит, что на построение утром можно не вставать. Вдруг слышу сквозь сон топот. Пополнение, надо полагать, прибыло. Стали новеньких по казарме распределять. Один койку рядом со мной занял. Смотрю – вылитый Клык. Ну прямо один к одному. Только бушлат поновее. Спросонья не разобравшись, я говорю ему: дескать, пора бы должок отдать. Пачку чая на той неделе заначил и молчишь, как рыба об лёд. Он на меня как-то странно зыркнул и свалил в сторону. Ладно, прихожу я попозже на обед. Глядь, а в столовой два одинаковых Клыка сидят и друг на дружку пялятся! Братва наша, ясное дело, на ушах стоит. Братья-близнецы в зоне встретились, это тебе не фунт овса! А те молчат и взаимной злобой наливаются, словно клопы дурной кровью. Потом как кинутся один на другого, будто бешеные собаки, и пошла месиловка! Тут уж не до обеда. Еле их растащили. Начальник явился. Полковник Ишаков. Велел обоих драчунов в штрафной изолятор посадить, только в разные камеры. Стала оперчасть справки наводить. Оказывается, ничего общего между ними нет. Всё разное – и фамилии, и отчества, и место рождения, и возраст. Между тем внешнее сходство поразительное. Даже родимые пятна – словно под копирку. Как говорится, волос в волос, голос в голос. Почему-то и статья совпадает. Сто семнадцатая бывшего уголовного кодеска. Изнасилование, стало быть.

– Как же вы их различали? – спросил Ваня.

– Ну, в зоне это проще простого. Каждый зэк на одежде бирку имеет с анкетными данными. Тем более во время драки наш Клык новичку передний зуб вышиб. С тех пор того стали звать Полклыка.

– Два брата – Клык и Полклыка, – усмехнулся Ваня. – Забавно… В чём же мораль сей басни?

– Подожди, я ещё не окончил. Списалась наша оперчасть с Главным управлением исправительно-трудовых работ. Там своё собственное расследование провели, поскольку опасение имелось, что это какая-то хитрая уловка, способствующая побегу. И вот что выяснилось. В конце войны наши войска освободили в Польше концентрационный лагерь. Была там и детская секция, в которой содержалась малышня от трёх лет и выше. Всех их вывезли в Союз и распределили по детским домам. На схожесть двух пацанов тогда внимания не обратили. Все скелеты, даже живые, чем-то друг на друга похожи. А в детских домах возраст определялся на глазок, имя давали по собственному усмотрению, фамилию – на всех одну. Чаще всего тамошнего директора. Короче говоря, братья-близнецы стали совершенно разными людьми. И встретились снова только через двадцать лет в зоне.

– Разве у них лагерных номеров на предплечье не имелось?

– Нет. Номера уже попозже накалывали, лет в семь, а они совсем сосунками были. Как только и выжили… Правда, под мышкой у обоих какие-то смутные значки имелись. Вроде как римские цифры.

– Они хоть сдружились потом?

– Где там! Люто друг друга ненавидели. Хуже, чем кошка с собакой. При каждом удобном случае опять бузу затевали. Пришлось новичка дальше по этапу отправить. И тогда наш Клык почему-то затосковал. Слёг в санчасть и там на спинке кровати повесился… Но и это ещё не всё! Едва печальная весть дошла до братца, который в это время находился уже за Байкалом, как тот сразу бросился под поезд. Вот тебе и вся мораль!

Ваня хотел спросить ещё что-то, но в дверь сторожки постучали.

Филька Удушьев оказался крепким малым, длинноруким и слегка сутулым. Вид он имел несколько отрешённый, словно обдумывал что-то очень важное или, наоборот, никак не мог собраться с мыслями.

В его облике тоже проглядывали вполне очевидные признаки вырождения, но не нынешние, вызванные кошмарной экологией, а древние, унаследованные ещё от тупоголовых и свирепых неандертальцев, скитавшихся по Евразии ещё двадцать тысяч лет тому назад и время от времени скрещивавшихся с нашими предками.

Люди этой породы обычно довольствовались малым, к лучшей жизни стремления не испытывали, способностей к работе, требующей ловкости и смекалки, не выказывали, зато отличались агрессивностью и немотивированной жестокостью, свойственной всем эмоциально неразвитым натурам.

При царе-батюшке эту дефективную публику на воинскую службу старались не брать, хотя во время революции многие смогли сделать стремительную, хотя и недолговечную карьеру. Самые яркие примеры тому – атаман Махно и комбриг Котовский. В советские времена из граждан неандертальского происхождения формировались строительные батальоны, но и в конвойных частях их тоже было немало. Любому рабочему инструменту они предпочитали лом и лопату, а оружию – штык.

Надбровья у Фильки Удушьева были как булыжники, из-под них на мир взирали пустые и невозмутимые глаза первобытного охотника. На Павианыча он глянул только мельком, зато Ваню изучал столь пристально, что тому даже стало немного не по себе. Пришлось вмешаться хозяину.

– Это мой дальний родственник, – пояснил он. – У него братан погиб недавно. Шёл себе, никого не трогал, а ему голову напрочь отстрелили. Тебе это ничего не напоминает?

Филька Удушьев только пожал плечами, но свой мертвящий взгляд от Вани отвёл.

– Ладно, – Павианыч почесал одну босую ступню другой, отчего на пол посыпалась какая-то труха, похожая на опилки. – Помнишь, у тебя приятель был… Макарона, кажется.

– Марадона, – поправил Удушьев.

– Вот-вот… Что с ним сталось?

– Окочурился, – впервые в глазах Фильки мелькнуло что-то похожее на человеческое чувство.

– Но ведь он не сам по себе окочурился, так?

– Не сам, – согласился Удушьев. – Шмальнули его.

– Кто шмальнул?

– Дед один, – сказал Удушьев и чуть погодя добавил: – Мне так показалось.

– Трость у него в руке была?

– Может, и была. Не помню.

– Ты бы рассказал всё в подробностях. Мой свояк, между прочим, тоже какого-то старика подозревает. Но тот с тростью был.

Удушьев, не проронив ни слова, вновь уставился на Ваню. Павианычу даже пришлось кинуть в него чёрствой коркой.

– Ты что молчишь, Филя? Язык проглотил?

– Где-то я его видел, – протянув вперёд руку, Удушьев указал на Ваню.

– Здесь и видел, – сказал Павианыч. – Он ко мне иногда захаживает.

– Нет, не здесь… В городе видел. Он в тот раз девкой был. С косичками.

Ване пришлось оправдываться, что он крайне не любил.

– У меня сестра-двойняшка есть. Та действительно с косичками ходит.

– Нет, – Удушьев покачал головой. – Это ты был. Что-то здесь не чисто.

Дело принимало совершенно нежелательный оборот и, стараясь как-то разрядить обстановку, Павианыч сам перешёл в наступление.

– Я замечаю, тебя в последнее время глюки стали посещать, – заявил он. – Надо меньше травку курить.

– Это ты кому? – Удушьев вперился в Павианыча.

– Тебе, кому же ещё… – старик слегка осёкся, что для него было как-то нехарактерно.

– Я думал, ему, – в голосе Удушьева появились зловещие нотки, – вы же свояки… Имеешь полное право указывать. А меня не касайся. Ты мне – никто. Понял?

– Понял. – Павианыч закашлялся, словно костью подавился. – Ты, Филя, только не нервничай. Вспомни, как дело было. Вы, наверное, отправились с Марадоной в город погулять?

– На гоп-стоп мы отправились, – с поистине детской непосредственностью сообщил Удушьев. – Кумар совсем задолбал. А в карманах ни шиша.

– Это когда было – зимой, летом?

– Осенью. Рано темнело.

– Ну и как, пофартило вам?

– Нет.

– Мало взяли?

– Вообще ничего не взяли, – неприятные воспоминания заставили Удушьева оскалиться. – Ещё и газом нас угостили. Чуть проморгались.

– Что потом было?

– Потом в какой-то двор зашли. Старика там увидели. Прогуливался. Одет прилично. Решили взять на абордаж.

– Он там один прогуливался?

– Один. А иначе чего бы нам суетиться…

– Трость при нём была?

– Не помню.

– Ну хорошо, как вы со стариком обошлись?

– Подошли. Тряхнули хорошенько. Говорим: «Бабки гони, старый пердун, а иначе досрочно дуба врежешь. Освежуем, как скотину».

– Представляю, – тяжко вздохнул Павианыч. – Дошли до него ваши добрые слова?

– Дошли. Проситься стал. Дескать, всё отдам. Только не убивайте.

– И что он вам отдал?

– Котлы с лапшой и лопатник.

– Документы в лопатнике были?

– Документы он попросил вернуть. За это, грит, подарю вам булавку от галстука. Рыжую, с брюликом. Больших денег стоит.

– И вы, конечно, согласились?

– Согласились. На кой хрен нам его пенсионные ксивы!

– И что это за булавка была?

– Булавка как булавка. Я толком и не рассмотрел. Но тяжеловатая, с блеском. Мне её старик в лацкан воткнул, – Удушьев приложил ладонь к груди.

– Почему тебе, а не Марадоне?

– Старика-то в основном я бомбил. Марадона на подхвате был.

– На этом вы и расстались?

– Не сразу. Напоследок мы его кишени прошмонали, велели молчать в тряпочку и пошли своей дорогой.

– Что же с Марадоной случилось?

– То и случилось…

– А подробнее нельзя?

– Можно. Когда мы к фонарю подошли, который у подъезда горел, Марадона у меня иголку выпросил. Стал рассматривать. У него шалава в Хотькове имелась. Наверное, ей хотел подарить.

– Ты что в это время делал?

– Чуть вперёд прошел и присел. У меня шнурок развязался.

– Долго он иголку рассматривал?

– Недолго. Выругался и говорит: «Никакое это не рыжьё! Да и брюлик не брюлик! Обули нас в лапти, как последних мазуриков!» Вот тогда всё и случилось!

– Что случилось? Яснее выражайся.

– Слышим, старик нас окликает. Вроде у него ещё что-то есть. Марадона сдуру в ту сторону повернулся. Тут его и шваркнуло. Кровь аж до меня долетела, будто дождик теплый.

– Ты выстрел слышал?

– Не помню… Нет. Только хлопок. Как в ладоши.

– Тебя, значит, осколки не задели?

– Не было никаких осколков. Я бы услышал.

– Как ты повёл себя дальше?

– Как-как… К Марадоне бросился. А у него вся грудь разворочена. Дырка с колесо. Дым валит. Сгоряча я его на себе ещё через два двора пёр. Потом собаки начали брехать. Гляжу – не дышит. Бросил его в каком-то закоулке.

– Того старика ты уже больше не видел?

– Видел.

– Когда?

– Каждый раз, как накурюсь хорошенько. Приходит, сволочь, и свою иголку в меня втыкает.

– Где всё это произошло?

– В городе.

– Я понимаю, что не в деревне Клюквино. В каком районе, на какой улице?

– Будто бы я знаю!

– Как вы туда добирались?

– До города автобусом. Потом пешедралом.

– Долго шли?

– Долго. Пару раз отливали по дороге.

– Может, там рядом какое-то приметное сооружение было? Кинотеатр или памятник?

– Не знаю. Темно, говорю, было. Да и зенки у нас от газа слезились.

Тут уж Ваня, до этого старавшийся держаться тише воды, ниже травы, не выдержал:

– Если надо будет, ты этим путём опять пройдёшь?

– Если надо, пройду, – на этот раз Удушьев даже не удостоил его взглядом. – Только мне не надо…

– Пройдись, ведь не велик труд, – посоветовал Павианыч. – Я тебя за это травкой отблагодарю.

– У меня своя есть.

– Тебе, говоришь, не надо! – Ваня соскочил с ящика. – А мне надо! Если ты за своего друга не собираешься мстить, тогда я отомщу! За всех сразу!

– Теперь я тебя знаю, – сказал Удушьев. – Слушок про змеёныша-крысолова давно ходит. Дескать, есть такой шкет, не то пацан, не то пацанка. Промеж деловых людей вьётся и всё подмечает. И если вдруг где-нибудь вурдалак мохнорылый заведётся, пощады тому уже не будет.

– И я тебя, Душняк, теперь узнал, – не остался в долгу Ваня. – Твои прогулочки по городу многим боком вылезли. Котлами да лопатниками ты не ограничивался. Случалось, людей голышом по морозу пускал.

– Что было, то прошло. Как Марадона загнулся, я с этим делом завязал. Намертво, – голос Удушьева был совершенно спокоен. – Потому и на свалке безвылазно ошиваюсь. У кого хочешь спроси. Только не подумай, что я перед тобой оправдываюсь.

– И ты не подумай, что меня обмануть можно. Я вашего брата насквозь вижу. И снисхождения ни к кому не имею – ни к людям, ни к котам. А если есть на тебе невинная кровь, лучше сам удавись. Что касается гоп-стопа, то я всякой мелочёвкой не интересуюсь. Порядочные люди ночью должны дома сидеть, а не лопатниками на улице трясти… Может, мы с тобой и поладим. Но сначала ты меня на старика выведешь.

– Место, где мы на него нарвались, покажу, – сказал Удушьев. – Ну а если он туда случайно забрёл?

– Старые люди от своего порога далеко не отходят. Это даже Пахом Вивианович тебе подтвердит… Там его берлога, тут двух мнений быть не может. Полагаю, что откладывать дело в долгий ящик не стоит. Прямо сейчас и отправимся. Тебе ведь, Филя, долго собираться не надо?

– Не надо. Всё моё – при мне, – он извлёк из кармана массивный никелированный кастет, которым, наверное, очень гордился.

– Вот и отлично! – Ваня хотел хлопнуть Удушьева по плечу, но достал только до локтя. – Поблагодарим хозяина за приют и в путь-дорожку.

– На посошок не желаете? – предложил Павианыч.

– Ни в коем случае! Сейчас от меня карамельками «Чупа-чупс» должно пахнуть, а не водярой…

Уже трясясь на заднем сиденье рейсового автобуса, Ваня спросил:

– А куда котлы подевались, которые вы со старика сняли?

– Той же ночью на траву у цыган сменял, – ответил Удушьев.

– Скурил, короче говоря… Какая-нибудь надпись на них имелась?

– Особо не присматривался. Я только те надписи разбираю, которые из одного слова состоят.

– Багаж знаний у тебя, прямо скажем, скудненький. И как ты только им обходишься?

– Очень даже просто. Ты за меня не переживай. Если только где-то жареным запахнет, я за версту учую. Случись какая беда, вы ещё газету читать будете, а меня здесь уже давно не будет.

– Ничего удивительного. Первыми с тонущего корабля бегут крысы. Это давно известно.

– Если я крыса, так ты мышонок дохлый.

На этом обмен любезностями закончился и весь дальнейший путь прошёл во взаимном молчании.

Автобус доставил их на конечную станцию метро, однако спускаться под землю Удушьев наотрез отказался.

– Там продохнуть нельзя, – сказал он так, словно прибыл сюда не со зловещей свалки, а с горного альпийского курорта. – И мусора со всех сторон пялятся. Меня сразу тормознут. Доказывай потом, что ты не клоун. Лучше пешочком пройдёмся.

– Пройдёмся, – вынужден был согласиться Ваня. – Надеюсь, нужный нам старик живёт не в районе Красной площади.

Уже спустя час он пожалел о своих опрометчивых словах.

Маршрут, которого придерживался Удушьев, ничего общего с законами человеческой логики не имел. Он пробирался какими-то закоулками, переходя из двора во двор, перелезая через заборы, нередко петляя и возвращаясь на старый след. Заворачивая во все парки и скверы, Удушьев тщательно избегал людных улиц и мест массового скопления публики. Так, наверное, бродят волки, которых зимняя бескормица выгнала из лесной чащи поближе к человеческому жилью – от овчарни к овчарне, от хлева к хлеву, от помойки к помойке.

Подтверждением того, что они во всём придерживаются пути, однажды ставшего роковым для грабителя и наркомана Марадоны, были слова Удушьева, сказанные под сводами глубокой арки, соединявшей два проходных двора:

– Вот тут мы с ним отлили.

– Впоследствии надо будет установить здесь мемориальную доску, – съязвил Ваня, но его шуточка повисла в воздухе.

По прошествии ещё получаса, Удушьев проронил:

– На этом углу нас одна босявка газом опрыскала. Шустрая такая… Мы ещё и слова не успели сказать.

– Как видно, вы ей чем-то не глянулись, – посочувствовал Ваня. – Дамы нынче нервные пошли.

– Думаю, она Марадоны испугалась. Он рот вечно не закрывал, а зубы там все железные были, как у лучковой пилы…

Уже стало смеркаться, когда Ваня взмолился:

– Давай передохнём чуток. Этот марафон не по мне.

Филька Удушьев, не видевший особой разницы между марафоном и марафетом, понял его слова превратно и немедленно извлёк на свет божий пузырёк с пагубным зельем, воспетым некогда поэтами-декадентами, понимавшими толк в методах ухода от действительности.

Ваня, уяснивший, какую именно помощь ему предлагают, решительно отказался, сославшись на недолеченную гонорею. Тем не менее отдохнуть ему Удушьев не позволил.

– Скоро уже, – сказал он. – Сейчас придём. Вон за той будкой мы во второй раз отливали.

Это «сейчас» растянулось ещё на добрых двадцать минут. Совершенно не зная города, Удушьев отыскивал намеченную цель при помощи какого-то шестого чувства, словно почтовый голубь или возвращающаяся домой кошка.

Наконец они остановились перед длинным пятиэтажным зданием, построенным, судя по всему, где-то на закате «хрущёбомании», когда и кирпич стал получше, и раствор погуще, и стены «ложили» уже не лимитчики-неумёхи, а каменщики-профессионалы.

Указывая в сторону ближайшего подъезда, Удушьев сказал:

– Вот до этой лампочки мы тогда и дошли… А старик вон там остался, – последовал жест в сторону другого здания, отличавшегося от первого разве что количеством спутниковых антенн на крыше да номерами, намалёванными смолой ещё в те времена, когда водка стоила два восемьдесят семь.

– Давай подойдём поближе, – понапрасну напрягая зрение, сказал Ваня. – Ведь не день уже.

– Я и так всё вижу, – буркнул Удушьев. – А близко соваться мне не с руки. Не ровён час узнают. Старик жуковатый был. Так и ел нас глазами, словно по гроб жизни хотел запомнить.

– Сейчас его не видно?

– Нет.

– Ты пока здесь побудь, а я вокруг прогуляюсь. Справки наведу и всё такое. Если что подозрительное заметишь, знак подай.

– Какой? Свистеть же не станешь…

– Выбирать не приходится. Свисти, как-нибудь помелодичней.

Несмотря на довольно позднее время – уже и фонари зажглись, – двор оставался сравнительно многолюдным – сказывалась, наверное, тёплая и тихая погода. В чистом, светлом небе мерцал молодой месяц, в сочетании с невидимыми пока зодиакальным созвездиями обещавший Ракам (к числу которых, сам того не ведая, принадлежал и Удушьев) сексуальную активность, Козерогам (представленным здесь Ваней) успехи по службе, а всем остальным – рост благосостояния.

Малышню дошкольного возраста успели загнать под крыши, зато старушки, рассевшиеся на лавках, продолжали обсуждать насущные проблемы бытия, главной из которых была грядущая реформа пенсионного обеспечения, лично их уже никак не касавшаяся.

Все старушки почему-то были уверены, что пенсиями распоряжается Чубайс, и очень горевали по этому поводу.

Подростки обоего пола кучковались по интересам – одни в беседке, другие в зарослях сирени, которая на закате дня пахла особенно пленительно. Из беседки доносились переборы гитары, из сирени – звяканье стеклотары.

Невдалеке присутствовал и неизменный персонаж городского фольклора – человек, исследующий содержимое мусорных баков.

К нему-то и направился Ваня Коршун.

– Как делишки? – вежливо поздоровавшись, осведомился он. – Помощь не нужна?

– Сам справлюсь, – буркнул старатель (а как иначе назвать человека, надеющегося добыть нечто ценное из кучи никому не нужного хлама?). – Тебя, пострела, никто сюда не звал.

– Да не претендую я на ваши бутылки, – сказал Ваня. – У меня дома всё есть. Правда, я с мачехой поссорился. Хочу у деда переночевать… Может, дяденька, вы его знаете? Представительный такой, лет восьмидесяти. И с тростью ходит. Массивная трость, не как у всех.

– Звать-то твоего деда как? – поинтересовался старатель, лицо которого, как водится, было покрыто свежими царапинами.

– Не знаю, – Ваня всхлипнул, – я маленький был, когда маманя умерла. С тех пор мне с ним встречаться запрещают. Мачеха все документы уничтожила… Ничего не знаю – ни фамилии, ни имени. Только дом этот помню.

– Лет восемьдесят, говоришь, – старатель задумался. – А он не отставник, случайно?

– Может быть, – уклонился Ваня от прямого ответа.

– Тут одно время квартиры отставникам давали, – продолжал старатель. – От военкомата. Поэтому всяких стариков без счёта. И каждый второй с тросточкой. Ты подгадай момент, когда кого-нибудь из них хоронить будут. Эти мероприятия тут чуть ли не каждый день. Вот тогда все старики и сползутся. Хоть с тросточками, хоть с костылями.

– Это ещё когда будет! А куда мне сейчас деваться? На вокзал ехать или под забором ночевать?

– Мне ты не жалуйся. Сам бедствую… Поздновато ты пришёл. Они вечерком прогуливаются, пока солнышко светит… А из каких он отставников будет? Военный, моряк или из внутренних органов?

– Из внутренних органов, – наобум сказал Ваня.

– Это хуже. Загвоздочка может случиться. Отставники, которые из органов, долго не живут. Организм нервной работой разрушен. Как выйдут на пенсию, сразу пить начинают – и каюк! Моряки – совсем другое дело. Те до девяноста лет доживают. Причём люди культурные. Не в домино играют, а в преферанс. И ругаются не по-нашему.

– А если у бабусь спросить? – Ваня кивнул в ту сторону, откуда доносились старушечьи голоса.

– Рискни… Пока семеро тебе будут зубы заговаривать, восьмая за милицией сбегает. Они сейчас, прости господи, вроде дружинниц. Неусыпное око. Даже какую-то малость за это получают.

– Спасибо, дяденька, что предупредили. Желаю вам найти целую гору бутылок. А ещё лучше бутылку величиной с гору.

Стараясь держаться в тени, Ваня направился к зарослям сирени. В дальнем конце двора продолжала маячить зловещая фигура Фильки Удушьева.

Между сиреневыми кустами имелась круглая земляная площадка, выбитая ногами не одного поколения здешних подростков, теперь, наверное, топтавших уже нечто совсем иное – и песок заморских пляжей, и паркет начальственных кабинетов, и кровавую грязь Чечни, и лагерные плацы, и суровые берега Стикса.

На вкопанных в землю чурбаках, попивая дешёвое пивцо, расположились трое пацанов и одна деваха. Все они уже вступили в возраст тинейджеров – самый опасный человеческий возраст, когда связи с прошлым уже оборваны, а перспективы на будущее ещё слишком туманны, и подросткам не остается ничего другого, как замыкаться в своем собственном иллюзорном мирке, куда нет доступа даже отцу с матерью.

Ваня сразу смекнул, что надеяться на чужую жалость здесь не приходится. Тут требовались совсем иные методы.

Согнав с лица уже заготовленную было умильную гримасу, он с независимым видом вступил в сиреневые джунгли.

– Брысь отсюда, мелюзга, – сказал отрок, причёсанный, вернее всклокоченный, как известный футболист Бэкхем.

– Я пить хочу, – Ваня непринужденно хмыгнул носом.

– А в глаз не хочешь? Здесь тебе не водопой. Сходи домой и молочка попей.

– Я молочко не люблю, – Ваня дружелюбно улыбнулся, – я пиво люблю. Желательно светлое.

– Тогда в киоск топай, – посоветовал ему другой отрок, стриженный наголо, как ещё более известный футболист Рональдо.

– Был я уже там. Говорят, что пиво детям не положено. Может, выручите? – на свободный чурбак Ваня положил сотенную бумажку.

– Ух ты! – присвистнул третий, в отличие от двух других, одетый и причёсанный, как обыкновенный школяр. – На всё брать?

– Само собой. – Ваня на месте не стоял, а всё время выламывался, как это делают дети, которых распирает нерастраченная внутренняя энергия.

– Лайка, твоя очередь в киоск бежать. – «Бэкхем» передал деньги девахе.

Похоже, что в этой компании слабый пол не притесняли – ни в правах, ни в обязанностях.

Девушка со странным именем Лайка воткнула в волосы гроздь сирени и танцующей походкой удалилась.

– В манекенщицы собирается, – «Рональдо» сплюнул. – А ляжки уже плеч.

– Ничего, нагуляет ещё, – сказал «Бэкхем». – Станет толще, чем корова. В дверь не пролезет.

– А мне узкобёдрые девушки нравятся, – заявил «школяр». – Все спортсменки узкобёдрые.

– Это они тебе по телевизору нравятся. А в постели плеваться будешь, – тоном знатока сообщил «Рональдо». – Хлебни пока, – он протянул Ване недопитую бутылку пива.

После долгой пешей прогулки холодное свежее пиво пришлось как нельзя более кстати.

– Ну ты и хлещешь, – с уважением сказал «школяр». – Смотри, ночью в постельке не написай.

– Не написаю, – заверил его Ваня. – Ночью мне придётся под забором ночевать.

– А что так? Бомжуешь?

– В семье разлад, – Ваня повторил свою байку о злой мачехе, горьком сиротстве и бесфамильном дедушке, а напоследок попросил: – Вы бы помогли мне его разыскать.

– Очень уж приметы скудные, – пожал плечами «Бэкхем». – Восемьдесят лет… Тросточка…

– Тросточка очень интересная, – сказал Ваня. – Под старину… Вот ещё вспомнил! Его ограбили однажды. Год или два назад. Прямо возле дома. Часы карманные забрали и бумажник.

– Первый раз слышим, – парни недоуменно переглянулись. – У нас тут пока тихо. Правда, прошлой осенью какого-то бродягу убили. Да и то в соседнем дворе.

– А как его убили? – с детской непосредственностью поинтересовался Ваня. – Мусорным баком зашибли?

– Говорят, что из помпового ружья пристрелили. Мы сами-то не видели. Его дворник рано утром нашёл. Никто, наверное, и не расследовал.

Вернулась Лайка с пакетом, раздувшимся от пивных бутылок. На сдачу она предусмотрительно купила пачку сигарет и чипсы.

Откупоривая пиво, «Бэкхем» сказал ей:

– Возьми пацана на постой. Ему ночевать негде.

– Взяла бы, да сегодня папаша злой, как чёрт. – Лайка закурила. – Я сама боюсь домой идти.

– Почему тебя так странно зовут? – поинтересовался Ваня, слегка захорошевший от пива.

– С чего ты взял? – удивилась она.

– По-твоему, Лайка – нормальное имя?

После этих слов ребята почему-то дружно прыснули.

– Ты этих обормотов больше слушай! – возмутилась девушка. – Лайка в космос полетела. А меня зовут Лайлак, с ударением на первом слоге, что по-английски означает «Сирень». Самое обыкновенное имя. В каждом справочнике есть.

– Её так в честь этих самых кустов назвали, – со смехом сообщил «Рональдо». – Папочка с мамочкой занимались любовью в сирени.

– И в свободное время занимались английским, – добавил «Бэкхем». – Но Лайка звучит лучше. А главное, соответствует действительности.

– Почему? – Ваня старательно корчил из себя наивного пацана.

– Поцелуйся с ней, сам узнаешь, – все, кроме «школяра», рассмеялись, а тот, наоборот, нахмурился.

– А можно? – Ваня с просительным видом уставился на Лайку.

– Да ты хоть раз в жизни целовался? – она смерила его критическим взглядом.

– Никогда, – соврал он, как делал это уже неоднократно.

– А с мамой?

– У него мамы нет, – ответил за Ваню «Бэкхем», – только сволочная мачеха.

– Ну тогда давай поцелуемся, – Лайка подставила ему губы, накрашенные тёмно-коричневой помадой.

Трудно делать то, что не умеешь, но ещё труднее скрывать своё умение. Поцелуй, задуманный как невинное баловство, вопреки общему ожиданию получился долгим и сладким. Уже в его финале Ваня по привычке потрогал грудь девушки, но ничего примечательного, кроме пуговиц и крестика, не обнаружил.

– Ух-х-х! – Лайка еле оторвалась от него. – Ты даёшь, малыш! Ещё бы чуть-чуть – и задохнулась.

– Надо же – не укусила! – дружно удивились «Бэкхем» и «Рональдо».

– Это ведь первый поцелуй, – пояснила Лайка. – Надо, чтобы от него остались приятные воспоминания.

– А может быть, и дальше пойдём? – дурашливо предложил «Рональдо». – Где первый поцелуй, там и первая женщина… Как ты, пацан, мыслишь? – он толкнул Ваню в плечо. – Лайку мы общими усилиями как-нибудь уломаем, а ты нам за это литр портвейна проставишь. Идёт?

– Хватит дурака валять! – вдруг вспылил «школяр». – Нашли тему!

Лайка на его слова отреагировала с неожиданной резкостью:

– Это ещё что такое? Чего ты вякаешь? Мне ведь придётся отдуваться, а не тебе! Возьмёшь меня в жёны, тогда и командовать будешь!

«Школяр» демонстративно отставил в сторону початую бутылку и надолго умолк.

А Ваня, похоже, уже был душой общества. Да и его понесло, чему способствовало как лёгкое опьянение, так и присутствие милой девушки.

– Как тебя, малыш, зовут? – ласково поинтересовалась Лайка.

– Меня? – с наигранным смущением переспросил Ваня. – Бобик! То есть Роберт.

– Бобик и Лайка! – парочка псевдофутболистов покатилась со смеху. – Это полный отпад! А детки будут Барбосами!.. Ну так что – гуляем свадьбу?

– Приданого маловато, – Ваня выложил ещё сотню. – На такие деньги не разгуляешься. Вот если бы деда моего найти, он бы добавил. Хоть тыщу рублей!

– Слушай, Лайка, – обратился к девушке «Бэкхем». – Твой жених деда ищет. Он где-то в этом доме живёт, но кто такой – доподлинно неизвестно. Ни имени, ни фамилии… Ходит с толстой тростью, а в прошлом году его грабанули. Пораскинь мозгами. Ты же всех в округе знаешь.

– Трость – это не примета, – Лайка повела на Ваню взглядом, но уже не шаловливым, а каким-то изучающим. – Я когда в восьмом классе ногу сломала, тоже с тросточкой ходила.

– Подожди, а где ты её взяла? – вдруг заинтересовался «школяр», досель обиженно молчавший. – Я помню, что в вашей квартире одно время старик проживал. Мрачный такой… Не его ли это тросточка?

– А хоть бы и его! Тебе-то какое дело? – огрызнулась Лайка, вновь явив свой истинный характер. – Это был папин родственник. Из Сибири, кажется. Он в Москве операцию делал. И умер после этого. Я вам тогда ещё водку с поминок выносила.

– Хватит вам базарить! – прикрикнул на друзей «Рональдо». – Если большая свадьба не получается, ограничимся маленьким сабантуем. Чья очередь в киоск топать?

– Я и вне очереди могу, – Лайка вырвала у «Рональдо» деньги. – А вы пока малыша посторожите. Женихи нынче пугливые пошли, так и норовят сбежать.

– Да ладно тебе! – запротестовали все. – Не невестино это дело – за поддачей бегать.

– Мне ведь и для себя надо кое-что прикупить, – она игриво стрельнула глазками. – Невеста без фаты как павлин без хвоста.

– Знаем мы эту фату! Ради такого случая могу и свою уступить, – «Бэкхем» извлёк из кармана презерватив в яркой упаковке.

– Чужого мне не надо! – фыркнула Лайка. – Тем более и размер не тот. Сама как-нибудь разберусь. Лучше скажите, какое вино брать – «Крым» или «Три семёрки»?

– Смотри по деньгам, – посоветовал «Бэкхем».

«Рональдо» не преминул добавить:

– Если не хватит, в долг попроси. Керим не откажет, он давно на тебя облизывается.

Когда Лайка исчезла в благодатном майском сумраке, он завершил свою тираду:

– Огонь-девка. Далеко пойдёт, если СПИД не остановит.

– Ты не очень-то, – буркнул «школяр». – Она, между прочим, идейная. Рукопашным боем занимается. И в какой-то революционной группировке состоит. Ещё покруче нацболов.

– Брось ты по ней вздыхать, – посоветовал «Рональдо». – Найдём мы тебе другую бабу.

– Он другую не хочет, – жалобно всхлипнул Ваня. – Ему эта нужна.

– Перетопчется. Эта на сегодня уже забита, – «Бэкхем» приобнял его за плечи. – Пользуйся, Бобик, на здоровье. Только пить ей много не позволяй.

– Ага, послушает она меня!

– Это уже только от тебя будет зависеть. На нашу помощь не рассчитывай. Как говорил один мой приятель: соваться промеж двух любящих сердец то же самое, что разнимать двух дерущихся буйволов…

Лайка отсутствовала дольше прежнего, и это, конечно же, стало темой для пересудов. Высказывались диаметрально противоположные точки зрения. «Рональдо» доказывал, что вздорная девчонка просто смылась с выпивкой. «Бэкхем», наоборот, был уверен, что она торгует своим телом, намереваясь заработать для жениха ещё и шампанское.

Однако ни одна из этих версий не подтвердилась. Лайка благополучно вернулась в лоно компании, и вся её добыча состояла из двух бутылок креплёного вина, имевшего отношение к портвейну только благодаря этикеткам, да новой пачки сигарет, на сей раз повыше сортом.

– Тебе вредно не будет? – поинтересовался «Бэкхем», когда Ваня приложился к бутылке. – Не забывай, что на носу первая брачная ночь.

– Не лезь! – оттолкнула его Лайка. – Глоток вина ещё никому не повредил. Верно, мой пупсик?

– Ага! – поперхнувшись, Ваня отдал бутылку «Рональдо».

– Тогда давай ещё поцелуемся.

Не дожидаясь ответа, Лайка хищно впилась в его губы. Ванину руку, тщетно шарившую там, где должна была находиться девичья грудь, она переложила себе на бедро. Парни одобрительно заулюлюкали.

– Кто-то свистит, – сказал вдруг «школяр», принципиально не участвовавший в общем веселье.

– Где? – приложив немалое усилие, Ваня оторвался от жарких губ своей «суженой».

– Показалось ему! – Лайка, не признававшая полумер, опять присосалась к Ване.

– Показалось, показалось! – хором подтвердили «Бэкхем» и «Рональдо», а чересчур слуховитый «школяр» заработал подзатыльник.

Бутылка снова очутилась в руках у Вани, и, пока он пил терпкое вино, Лайка продолжала ласкать его, причём весьма смело, не по-девичьи. Естественно, это привело к последствиям, которые могли завести нашу парочку очень и очень далеко.

– Ого! – воскликнула она. – Да ты, оказывается, не везде малыш!

Все заржали, а «Бэкхем» сказал:

– Ничего удивительного! Это называется – детский эротизм. Я ещё в первом классе трахаться начал. И очень даже успешно. Взрослые считают, что у детишек не стоит. Стоит, да ещё как! Кобель позавидует.

– Ну всё, заканчивайте без нас. – Лайка заставила изрядно захмелевшего Ваню встать. – Мы удаляемся в опочивальню.

Компания (за исключением «школяра», конечно) проводила их самыми добрыми пожеланиями:

– Удачной случки!

– Здоровеньких вам Барбосиков!

– Гав-гав!

– Только до смерти не затрахайтесь!

– Бобик, ты ей воли не давай! А то она в экстазе и загрызть может!

Они шли и непрерывно целовались. Лайка была выше Вани почти на голову, но её цыплячьи косточки хрустели в его совсем не детских объятиях.

Уже в подъезде Ваня опомнился:

– Меня приятель поблизости ждёт.

– Ничего, мы быстренько. Как зайчики. Раз-два и готово! – Лайка заткнула ему рот страстным поцелуем.

* * *

Едва только Ваня, подталкиваемый девушкой, оказался в тёмной чужой прихожей, как его взяли на хомут, то есть прихватив горло сгибом локтя, вздёрнули вверх.

Лайка сразу куда-то исчезла. Ваня висел, распятый на могучей груди невидимого противника, дрыгал ногами и сдавленно хрипел. Все его попытки освободиться были тщетными – удары затылком в лицо и ребром ладони в пах не достигали цели.

Даже если предположить, что человек, напавший на Ваню, приходился Лайке отцом, его действия были совершенно не адекватны ситуации. С дочкиными ухажёрами, даже самыми надоедливыми, так не поступают. Либо Ваню приняли за кого-то другого, например, за насильника, либо, наоборот, разоблачили как шпика.

Хмель мигом улетучился. Свободной рукой Ваня расстегнул ремень, выдернул его из брюк и хлестанул себе за спину. Залитая свинцом пряжка звучно долбанула по чей-то башке.

Противник вскрикнул и отшвырнул Ваню от себя. Тот, сбивая какие-то полки и срывая с вешалок одежду, продолжал хлестать ремнём налево и направо, пока вспыхнувший в прихожей свет не ослепил его.

Возле выключателя, загораживая дверной проём, стоял крепкий мужчина средних лет, если и похожий чем-то на Лайку, то только разрезом глаз. По его лбу стекала струйка крови. От Вани он прикрывался пластмассовой детской ванночкой.

– Уйди с дороги, – помахивая ремнём, потребовал Ваня. – Обещаю, что всё будет тихо.

– Как бы не так, – мужчина хотел было презрительно ухмыльнуться, но этому помешала боль от раны. – Тебя сюда не звали, но уж если пришёл – изволь задержаться.

По его неуловимо изменившемуся взгляду Ваня понял, что позади возникла опасность и, даже не оборачиваясь, врезал налетающей Лайке локтём под ложечку.

– Похоже, мы тебя недооценили, – отбросив ванночку, мужчина выхватил пистолет. – Но эта ошибка поправима.

– Стреляй, – сказал Ваня. – Здесь же стены из гипса. Весь дом сразу сбежится.

– Спасибо за подсказку, – мужчина ловким движением присоединил к стволу глушитель.

– Не пугай, – Ваня отмахнулся от него, как от надоедливой мухи, – я пули зубами ловлю.

– Но не на таком же расстоянии, – стремительно шагнув вперёд, мужчина приставил пистолет к Ваниной груди. Судя по положению его спускового крючка, выстрел мог прозвучать в любое мгновение.

– Пошутили и хватит, – сказал Ваня. – Давайте разойдемся мирно.

– Поздно, – проронил мужчина и приказал Лайке. – Свяжи его!

Та, продолжая постанывать, скрутила Ване руки, причём довольно умело.

– Теперь обыщи, – не двигаясь с места, велел мужчина. – Обувь тоже проверь.

В правой кроссовке Вани под стелькой обнаружилось острое и гибкое лезвие, в просторечии называемое «лисичкой», а в заднем кармане джинсов миниатюрный баллончик с нервно-паралитическим газом.

Подкидывая его на ладони, мужчина сказал:

– Спецзаказ. В открытой продаже таких нет.

– Зато на чёрном рынке всё есть, – парировал Ваня.

– На чёрном рынке нет счастья, – наставительным тоном произнёс мужчина. – Да и ума там не прикупишь, если своего не хватает.

Ваню отвели в полутёмную гостиную и усадили на пол, спиной к окну. Пока Лайка связывала его ноги, мужчина не опускал взведённый пистолет.

– Это и есть твой злой папаша? – поинтересовался Ваня.

– Здесь, миленький, тебе придётся не спрашивать, а отвечать, – конец веревки, завязанный петлей, она набросила ему на шею, – но, в виде исключения, я скажу – да.

– Тогда всё идёт по плану. Надеюсь, ты уже представила меня своему родителю? Теперь он должен благословить нас. Желательно иконой.

– Я тебя благословлю, – вытирая кровь со лба, пообещал папаша. – Я тебя так благословлю, что ангелам тошно станет.

– И о шампанском не забудьте, – добавил Ваня. – Хотя при помолвке можно употреблять и более крепкие напитки.

Словно бы оправдываясь, Лайка заявила:

– Я ведь предупреждала, что он ненормальный.

– Это мы скоро узнаем, – отложив в сторону пистолет, мужчина пытался перевязать себе голову носовым платком.

– Давай помогу, – предложила Лайка.

– Потом. Сначала с ним разберёмся… Что тебе здесь надо? – этот вопрос, естественно, относился уже к Ване.

– Разве не понятно? Девка пьяная затащила, – охотно ответил тот. – Пошли, говорит, перепихнемся. Кто же от такого предложения откажется!

– Ты дурака из себя не строй, – мужчина опустился в кресло. – Какого старика ты ищешь?

– Своего деда.

– И главная его примета – тросточка. Причём толстая?

– Ага, – беспечно ответил Ваня.

– Откуда ты знаешь, что его ограбили?

– Мачеха как-то проговорилась.

– Не ври! Никто из посторонних не знал об этом, кроме двух грабителей, один из которых уже ничего никому не расскажет.

– Вы про какого дедушку сейчас толкуете? – Ваня скорчил удивлённую гримасу. – Про моего или своего?

– Не виляй… – мужчина уже и сам понял, что сморозил глупость. – Кто тебя прислал?

– Дочурка ваша. Мочалкой своей поманила.

Лайка, стоявшая сбоку, вдруг ухватила Ваню за подбородок и сообщила:

– Никакой он не пацан. Возле глаз морщинки, да и зубы как у старого мерина.

Тут уж она приврала. Ваня поддерживал свои зубы в образцовом состоянии – своевременно лечил и по мере необходимости осветлял. Хотя, конечно, с зубами ребёнка их нельзя было сравнить.

– Похоже, это не залётная пташка, а какой-то самозваный Джеймс Бонд, – сказал мужчина. – По доброй воле он ничего не расскажет. Придётся прибегнуть к мерам принуждения.

На руках он отнес Ваню в совмещённый санузел и опустил в ванну, тесную для нормального человека, но чересчур просторную для лилипута.

Лайка заткнула пробкой выпускное отверстие, а папаша включил воду.

Уклоняясь от ледяной струи, Ваня вежливо произнёс:

– Спасибо, но я недавно мылся.

– Мыться – это одно, а перед смертью обмываться – совсем другое, – проронил мужчина, скорее всего, не отличавшийся остротой ума.

– Так уж сразу и смерть! Хотя бы обвинение предъявили для порядка.

– Сейчас ты сам себе его предъявишь. Рассказывай обо всем подробно и без утайки. Будешь врать – включу кипяток.

– Откуда он в мае месяце возьмётся? – усомнился Ваня.

– У нас горячую воду круглый год не отключают, – похвалилась Лайка. – Насчёт этого можешь быть спокоен.

– Ну так я жду? – папаша с угрожающим видом навис над ванной.

– Подумать можно?

– Нет, – верзила стал регулировать краны. – Варись рыбка, маленькая и хитрая…

Снаружи в дверь саданули так, что закачались абажуры. От второго удара она хрустнула, от третьего распахнулась настежь.

Лайка и её папаша бросились в прихожую и там наткнулись на нечто такое, что повергло обоих в животный ужас. Лайка пронзительно завизжала, а папаша завопил дурным голосом, словно сам обварился кипятком.

Побоище, развернувшееся на подступах к санузлу, Ваня, конечно же, видеть не мог. Однако вне всякого сомнения, на помощь ему пришёл Филька Удушьев, первобытные инстинкты которого не позволили бросить напарника, угодившего в беду.

Уже спустя полминуты, привлечённый призывными криками Вани, он возник на пороге санузла. Правый кулак Фильки украшал окровавленный кастет, а в остальном он выглядел как обычно – свирепый обезьяночеловек, вышедший на ночную охоту.

Можно представить, какое потрясение испытали двое жалких людишек, встретивших в собственной прихожей это чудовище!

– Ты зачем в дом попёр? – мрачно осведомился Удушьев. – Почему на мой свист не откликался?

– А разве ты свистел? – искренне удивился Ваня, память которого, затуманенная возлияниями и треволнениями, иногда давала сбой.

– Ещё как! И щеглом, и скворцом, и ментом…

Ничего больше Удушьев сказать не успел. Хлопнувший сзади негромкий, но отчётливый выстрел мгновенно стёр с его физиономии все признаки жизни – глаза, сверкнув белками, закатились, челюсть отвисла, из ушей и носа хлынула кровь. Рухнувшее внутрь санузла массивное тело почти целиком заполнило его ничтожное пространство.

В последний момент Ваня успел заметить лицо, мелькнувшее в дверном проёме, – старческое лицо, украшенное бородавками, скукоженное временем и перекошенное гримасой брезгливости.

Мгновением позже Ваня услышал его скрипучий голос:

– Недоумки! Всё самому приходится делать… Что с ним?

– Наверное, челюсть сломана, – подвывающим голоском ответила Лайка.

– Уходить надо, – сказал старик. – Выследили, паскуды! Теперь покоя все одно не будет.

– Уходить? – ахнула Лайка. – Навсегда?

– До лучших времён. Возьми только самое ценное – деньги, документы.

– А как же папа?

– По дороге заскочим к знакомому хирургу… Поторапливайся!

– Что с коротышкой делать?

– Пусть валяется себе в ванной. Сам от холода загнётся.

– Кричать начнёт.

– Долго не покричит. Надо только все двери поплотнее закрыть.

Журчала вода, наполнявшая ванну. Из простреленного затылка Удушьева продолжала изливаться кровь. Жалобно стонал изувеченный папочка. Старик и Лайка паковали в гостиной чемоданы. В ближайшем будущем Ваню не ожидало ничего хорошего.

– И всё же мне повезло, – сказал он, обращаясь то ли к себе самому, то ли к своему ангелу-хранителю. – Могли ведь утопить в нужнике, а топят в эмалированной ванне…

Глава 14

Интим на батарейках

Вопреки ожиданиям, Маузер дал о себе знать через день после начала гонений на коллекционеров-оружейников. К своему любимому детищу он относился столь трепетно, что любую опасность, грозившую ему хотя бы косвенно, воспринимал как вселенскую катастрофу.

Созвонившись с Цимбаларем, он понёс какую-то маловразумительную лабуду, моля о немедленной помощи и обещая всяческое содействие в дальнейшем.

На этот вопль страдающей души Цимбаларь холодно ответил:

– Вы наши условия знаете. Менять их я не вправе. Поэтому зря сюда не трезвоньте.

Однако поздно вечером Маузер опять вышел на связь и уже более сдержанным тоном попросил о личной встрече, всячески намекая, что она будет полезна для обеих сторон.

Лёгкий на подъем Цимбаларь мог, конечно же, поехать к нему хоть сейчас, но такая поспешность обязательно зародила бы у Маузера превратные представления о значимости собственной персоны. Чрезмерное внимание к партнёру помогает только в любви, но отнюдь не в деловых отношениях.

Место встречи назначил Маузер, а время – Цимбаларь. Напоследок мнительный коллекционер попросил:

– Пообещайся, что всё закончится хорошо, иначе я сегодня не усну.

– А вы можете пообещать, что благодаря вашим хлопотам наша проблема успешно разрешится?

– Нет, – после некоторого молчания выдавил Маузер.

– То же самое отвечу вам и я. А чтобы уснуть, выпейте двести граммов водки. Желательно добавить в стакан тридцать капель валерьянки. Залпом и без закуски.

Даже выбор места встречи, сделанный Маузером, ещё раз подтверждал мысль о том, что фанатичное следование какой-нибудь одной идее весьма способствует размножению в голове тараканов. Нормальные люди могли оказаться здесь только по служебной необходимости или с большого бодуна, когда отравленное алкоголем сознание теряет все выработанные годами пространственно-временные ориентиры.

По обеим сторонам пустынной улицы возвышались краснокирпичные заборы, а за ними дымили предприятия, построенные, наверное, одновременно с Прохоровской трёхгорной мануфактурой, недавно отпраздновавшей свой двухвековой юбилей.

Весь этот шумный и грязный промышленный район, уместный в черте столичного города не больше, чем чирей на заднице стриптизёрши, предназначался на снос, о чём свидетельствовали огромные рекламные щиты, предлагавшие всем приобретать квартиры, существующие пока лишь на бумаге. Ну а пока суд да дело, давно отслужившие свой срок заводы продолжали грохотать, лязгать и выбрасывать в атмосферу всякую газообразную гадость.

Несмотря на то, что по всему городу уже который день стояла ясная погода, здесь моросил унылый нескончаемый дождь, имевший, как и многое другое вокруг, ржавый оттенок. Нашим партнёрам, не позаботившимся о зонтиках, пришлось укрыться под навесом автобусной остановки, поскольку деревья здесь не росли, а общественные здания отсутствовали.

Маузер выглядел неважно. Цимбаларь, впрочем, тоже. Неодобрительно косясь по сторонам, он сказал:

– Ну и местечко вы подобрали! С чего бы это?

– Скоро узнаете… – буркнул в ответ Маузер.

– А что вы такой хмурый? Переборщили со снотворным?

– Немного, – признался Цимбаларь. – Двести грамм очень уж неопределённая доза. Я ведь не привык мензуркой пользоваться. Рюмка за рюмкой – и пол-литра нет.

– Это со всеми случается, – посочувствовал Цимбаларь. – А здесь, как назло, и похмелиться негде.

– Нет, с меня хватит! – Маузер даже руками замахал. – Отныне пью только боржоми.

– Тогда самое время перейти к делу. Хотя признаков энтузиазма в вашем поведении я не замечаю. Что-то не ладится?

– Проблема оказалась несколько сложнее, чем я предполагал вначале… Понимаете, вы поставили передо мной не совсем конкретную задачу. Речь, как помнится, шла о модернизации снарядов никому не известной конструкции, которые лишь условно можно назвать гранатомётными выстрелами…

– Вроде того, – подтвердил Цимбаларь. – Что же здесь неконкретного?

– Буквально всё! Как бы это вам лучше объяснить… Вы же, к примеру, не погоните свой «Мерседес» на ремонт в мастерскую, специализирующуюся на «Жигулях».

– Нет, – согласился Цимбаларь. – Но есть такие умельцы, которые способны сделать конфетку хоть из «Мерседеса», хоть из «Жигулей».

– Да, но их немного. К тому же не равняйте автомехаников и оружейников, принимающих частные заказы. Это осторожные, глубоко законспирированные люди, не афиширующие свою истинную профессию. Снарядами, минами и прочими взрывными устройствами они предпочитают не заниматься. В материальном плане это не выгодно, в юридическом – чересчур опасно. Подобным добром торгуют донецкие шахтёры и армейские прапорщики. Мне пришлось перетряхнуть все свои прежние связи, переговорить с десятками знакомых…

Маузер явно набивал себе цену или, говоря языком рыночных отношений, «вешал рекламу», да только на Цимбаларя эти жалкие уловки совершенно не действовали.

– Сочувствую вам, – нетерпеливо молвил он. – Что же в итоге?

– В итоге я вышел на одного умельца, не чурающегося интересующей вас темы. Нынче он подвизается вот на этом заводике, выпускающем, кроме всего прочего, электронные игрушки, скопированные с японских и тайваньских образцов. – Маузер указал на ближайшую проходную, тоскливо смотревшую на улицу единственным подслеповатым окошком.

– Подождите! – прервал его Цимбаларь. – Если вновь прибегнуть к вашим аналогиям, меня интересует не первый попавшийся механик, способный отремонтировать «Мерседес», а вполне конкретный специалист, однажды отремонтировавший «Мерседес», за которым тянется криминальный след. Ощущаете разницу?

– Конечно. Я предвидел ваши претензии и потому заранее переговорил с человеком, о котором сейчас идёт речь. В принципе он согласен принять заказ на модернизацию снаряда, конструкцией сходного с «боте-патроном». Более того, некогда он уже занимался чем-то подобным. По крайней мере, снаряды совокупного действия ему знакомы, а это, согласитесь, немало… Сами понимаете, что специалист такого профиля с посторонними контактировать не стал бы, но, слава богу, мы с ним шапочно знакомы, – в словах Маузера звучала нескрываемая гордость.

– Дело за малым, – ничем не выдавая своих истинных чувств, сказал Цимбаларь. – Сообщите мне установочные данные этого умельца. И мы расстанемся до лучших времен, которые, я думаю, не за горами.

– Здесь всё записано, – Маузер протянул ему листок, вырванный из блокнота. – Как говорится, пользуйтесь на здоровье… Фамилия, имя, отчество. К сожалению, год рождения и адрес отсутствуют. Подобные уточнения могли бы вызвать вполне законную настороженность.

– Ничего страшного, – сказал Цимбаларь, внимательно рассматривая листок. – Не думаю, что с этим возникнут проблемы. Фамилия уж больно редкая… А почерк у вас ещё тот! Как у врача проктолога.

– Почему именно проктолога? – удивился далекий от реальной жизни Маузер.

– А вы попробуйте засунуть палец в сто чужих задниц подряд, – посоветовал Цимбаларь. – Тогда и поймёте… Это вам не пистолеты чистить.

– Хочу добавить! – вдруг спохватился Маузер. – Человек, с которым вам предстоит познакомиться, судим. И не за свою профессиональную деятельность, а за какое-то очень серьёзное преступление. Поэтому будьте предельно осторожны. Тем более что производство, в котором он занят, скорее всего незаконное.

– Впервые сталкиваюсь с такой трогательной заботой о моей безопасности, – сказал Цимбаларь. – Мне, конечно, понятны истинные причины вашего альтруизма, но всё равно – спасибо.

Сцену расставания Маузер обставил в лучших традициях пошлого водевиля. Он вёл себя с суетливостью отвергнутой любовницы – поминутно хватал Цимбаларя за руки, заглядывал ему в глаза и всё время повторял:

– Так вы не забудете о моей просьбе? Вы постараетесь? Теперь я могу спать спокойно?

Цимбаларю стоило немалых трудов запихнуть разволновавшегося коллекционера в своевременно подкативший автобус. Напоследок он пожелал Маузеру:

– Ничего не опасайтесь! Любая власть преходяща, а оружие вечно. Как говаривал Соломон: тот, кто спит, преклонив голову к мечу, может не опасаться царских прислужников.

– Не пугайте меня! – придерживая руками автобусную дверку, воскликнул Маузер. – Ведь над нами царствует не мудрый Соломон, а корыстолюбивые мидасы и безжалостные навуходоносоры. Вся моя надежда только на вас!

– Считайте, что она уже оправдалась, – Цимбаларь послал вслед автобусу воздушный поцелуй и уже самому себе пробормотал: – Довели народ! Со страхом живём и со страхом спать ложимся…

После этого он связался с особым отделом и попросил срочно собрать всю информацию о некоем Аркадии Рэмовиче Христодулове.

Довольно скоро ему сообщили, что вышеуказанный гражданин проживает в Кузьминках, семьёй не обременён, числится временно безработным и в недавнем прошлом судим по ряду статей уголовного кодекса, среди которых числится даже похищение человека и нанесение тяжких телесных повреждений. Тем не менее он отделался смешным сроком в два года, которые благополучно отбыл в колонии-поселении, то есть практически на курорте.

Судя по всему, Христодулов принадлежал к категории людей, умеющих выходить сухими не только из воды, но даже из куда более вредных для здоровья жидкостей. Например, из парашных нечистот. Это обстоятельство нужно было обязательно взять на заметку.

Постояв несколько минут в раздумье, Цимбаларь вновь позвонил в родной отдел и попросил прислать на акционерное предприятие «Клеопатра» (бывший завод «Красное сверло») двоих-троих вооруженных сотрудников, желательно в форме, а кроме того, сообщить в местное отделение по борьбе с экономическими преступлениями о том, что на вышеуказанном предприятии в немереных количествах производится контрфактная продукция.

Пообещав поддерживать постоянную связь, Цимбаларь прошёлся вдоль забора «Клеопатры» и там, где к нему примыкали какие-то хозяйственные постройки, тайно проник на охраняемую территорию.

Здесь он вывернул свою куртку наизнанку, вследствие чего она стала похожа на спецодежду, вскинул на плечо первый попавшийся обрезок трубы и деловой походкой отправился на разведку. Все эти предосторожности оказались совсем не лишними, особенно принимая во внимание охранников диковатого вида, совместно со сторожевыми собаками рыскавших то здесь, то там.

Да только какой прок от собак, нажравшихся тухлых селёдочных голов, крепкий дух которых витал над «Клеопатрой». Наверное, ничуть не больший, чем от охранников, плотоядно пялившихся на каждую особу женского пола, не достигшую пенсионного возраста…

Никто из работяг, попадавшихся Цимбаларю навстречу, не обращал на него абсолютно никакого внимания. В первую очередь это было связано с тем, что под крышей бывшего инструментального завода нашли приют сразу шесть или семь производств совершенно разного профиля, начиная от выпечки тортов и кончая розливом игристых вин. Пекарь, конечно же, не обязан был знать каждого винодела, тем более сантехника.

Повсюду грузились многотонные фуры и целые автопоезда. Если верить надписям на упаковках, товар они принимали исключительно фирменный – французскую косметику, норвежскую селёдку, итальянское вино и так далее.

Было просто удивительно, что компетентные органы, очень прыткие там, где не следовало, до сих пор не накрыли это осиное гнездо. Цимбаларь грешным делом даже подумал, что причиной тому – странное совпадение между названием подпольной фирмы и именем жены одного очень влиятельного городского чиновника.

Скоро выяснилось: Христодулова здесь никто не знает, что было в общем-то неудивительно. Да и с поисками игрушечной мастерской возникли проблемы.

Варщики кетчупа были с ног до головы перепачканы томатным соусом. Пекари, на манер античных мудрецов, носили белые одежды. Виноделы, естественно, никогда не просыхали. От изготовителей чипсов воняло прогорклым подсолнечным маслом. Швеи, в большинстве своём родившиеся на берегах Нистру, сплошь походили на постаревшую и запаршивевшую оперную Кармен. От засольщиков рыбы воротили нос даже коты, бесцеремонно шнырявшие повсюду. Одни только игрушечных дел мастера ничем не выдавали себя.

Не принесло успеха и изучение отходов, заваливших цеха «Клеопатры» чуть ли не по самые крыши. Пришлось прибегнуть к другому приёму.

Остановив первого встречного человека в приличном костюме, Цимбаларь проникновенно спросил:

– Мне тут работу обещают. В мастерской игрушек. А я заблудился. Проводи, браток.

– Сам найдёшь, – ответил «белый воротничок», старательно справляя нужду, которая, судя по всему, и выгнала его во двор. – Вон за градирней видна жестяная крыша! – жёлтая струя мотнулась в нужном направлении. – Туда и топай. А не понравится, я тебя мигом в наш цех устрою. Хоть рассольщиком, хоть пластовщиком. Пятьсот рублей в смену, а селёдку можешь жрать до отвала. Если негде ночевать, спи прямо в цеху на поддонах.

– Спасибо, браток, – развел руками Цимбаларь. – Но я уже сговорился…

Игрушки изготовляли в бывшем заводском клубе, облупленный фасад которого ещё украшали линялые лозунги, приветствовавшие перестройку, ускорение, гласность и решения неизвестно какого (цифры расплылись), но, скорее всего, последнего съезда партии.

Никакой охраны поблизости не наблюдалось, собак тоже, а через приоткрытую дверь – духота всё же! – слышался гул станков. По сравнению с селёдочным или чипсовым адом здесь был чуть ли не рай земной, тем более что во времена Гужона и Бромлея это здание служило заводской часовней. Да и пахло хорошо – канифолью, лаком, свежими стружками.

Сообщив в особый отдел точные координаты мастерской, Цимбаларь проник внутрь. Тесное фойе было забито тюками с искусственным мехом и ватой. На сцене что-то кроили – не только с помощью картонных лекал, но и лазером. В зрительном зале собирали готовые изделия – кукол, зверюшек, автомобильчики, танки. Тут же проходила и упаковка. Что-либо, заменявшее прежнее ОТК, отсутствовало. Похоже, на «Клеопатре» сбылась извечная мечта организаторов социалистического производства – работа без брака.

Публика подобралась здесь пусть и разномастная, но более или менее чистая, хотя чуткий нос Цимбаларя ощущал присутствие перебежчиков с винного и селёдочного фронта.

Из окошка кинобудки, расположенного под самым потолком, кто-то всё время покрикивал:

– Тару давай!

– Рулон меха!

– Пластик!

– Фурнитуру!

– Сбегай кто-нибудь за клеем!

– Всех свободных на погрузку!

Одна из упаковщиц, габаритной фигурой и царственным лицом напоминавшая Екатерину Великую, с раздражением отозвалась:

– Аркаша, не тереби нервы! Успеем как-нибудь. Вся ночь впереди.

Из окошка донеслось:

– Какая-то сволочь про нас в милицию настучала! Надо хотя бы часть товара прибрать.

– Первый раз, что ли! – фыркнула упаковщица. – Пусть хоть всем управлением приезжают! Вина напьются, селёдкой закусят, мешок чипсов с собой прихватят – и поминай как звали!

– Сколько верёвочке ни виться, а петелька всё равно когда-нибудь затянется… А, дьявол! – что-то отвлекло говорившего от окошка.

– Простите, – вежливо поинтересовался Цимбаларь (иногда с ним такое случалось), – вы сейчас не с Аркашей Христодуловым беседовали?

– С ним, охламоном, – не отрываясь от работы, ответила упаковщица.

– Повидать его можно?

– Попробуй, если не боишься. Он сегодня что-то сильно не в духе. Наверное, опять с перепихнином не ладится. Дрючок в щёлку не попадает.

Цимбаларь, несколько озадаченный столь фривольными высказываниями, уже направился было к выходу, когда упаковщица добавила ему вслед:

– Ты постучаться не забудь. Вот таким манером, – её пальцы забарабанили по пустой коробке: – Тук, тук-тук, тук-тук-тук.

Поблагодарив – «Екатерина Великая» даже бровью не повела, – Цимбаларь вернулся в фойе и присел на ступеньку лестницы, ведущей в кинобудку. Исходя из его архитектурных познаний, другой дороги туда не было. Соответственно, и оттуда.

Короче, зловредная зверушка оказалась в западне. Другое дело, что сама западня находилась в берлоге, населённой коварными шакалами, ядовитыми скорпионами и ещё чёрт знает кем. Эти твари здравый смысл не воспринимают.

В кармане запиликал мобильник. О своём существовании напомнил Кондаков. Удивительно, но по телефону его голос звучал куда более внушительно, чем в жизни, – наверное, вбирал в себя мощь загадочной эфирной субстанции.

– Это ты подмогу на «Красное сверло» вызывал? – первым делом осведомился Кондаков.

– Допустим, – ответил Цимбаларь. – И где же она?

– Будет, если надо. Ты сначала объясни: дело стоящее?

– Весьма. Появилась перспективная ниточка. Может вывести на старичка-гранатомётчика.

– Уж не мои ли это заслуги?

– Были твои. А теперь мои.

– Ладно, ожидай. Выезжаю вместе с помощником дежурного.

– А справитесь вдвоём? Тут обстановка, прямо скажем, неважнецкая. Как бы нам самим это самое красное сверло в задницу не вставили.

– Да знаю я это место! Там ни вдвоём, ни впятером не справиться. Охраны полсотни человек – и все абхазы да осетины. Придётся нахрапом действовать.

– Почему молчит наш хвалёный ОБЭП?

– А вот их ты поставил в известность совершенно зря! Давно они прикормлены. Про это одна лишь прокуратура не знает… Попробую, используя старые связи, вызвать спецназ внутренних войск. Они на днях с Кавказа вернулись, ещё не остыли… Ты нас жди. Особо не высовывайся. Только наблюдай.

Легко сказать – не высовывайся.

Как это не высовываться, если кипучая натура Цимбаларя с самого детства была предрасположена не к созерцанию, а, наоборот, к действию? Когда другие дошколята с восторгом следили за дерущимися котами, маленький Саша в корне пресекал эти безобразия. Паукам он не позволял ловить мошек, курам – клевать червяков, пчёлам и шмелям – мучить цветочки. На объяснения взрослых будущий опер внимания не обращал, уже тогда полагая их изощрённой ложью.

А тут вдруг не высовывайся! Наблюдай. Фиксируй события. Как же, нашли кукушку…

Взобравшись на антресоли, нависавшие над фойе, Цимбаларь подкрался к дверям кинобудки, застеклённый верх которых был замазан белой краской, словно в бане. Не приходилось сомневаться, что какой-то доброхот уже успел процарапать в краске смотровые глазки.

О киноаппаратуре, когда-то размещавшейся в будке, теперь напоминали лишь крючья, торчащие из потолка и пола. Вдоль стен стояли монтажные столы, за которыми кипела работа – молодые люди паяли печатные платы и собирали из них какие-то электронные блоки.

Один стол располагался отдельно, как раз напротив дверей. У его противоположных торцов, приняв позы игроков в пинг-понг, застыли двое мужчин. Рассмотреть их во всех подробностях Цимбаларю не позволял чересчур узкий сектор обзора.

Вместо ракеток эти двое сжимали в руках миниатюрные пультики, направленные в сторону кукол, уже выставленных на стол. Слева от Цимбаларя находилась голубоглазая красотка в пышном платье, справа – джентльмен во фраке.

Повинуясь беззвучной электронной команде, куклы двинулись навстречу друг другу – хоть и неуклюже, но довольно натурально. Красотка мило улыбалась и хлопала ресницами-веерами. Её кавалер дымил крошечной сигарой.

После пятого шага с дамы свалилась нижняя часть платья, а с джентльмена – брюки. После шестого вниз упали – соответственно – розовые трусики и полосатые подштанники. Впрочем, на темпе передвижения эти забавные события никак не отразились. Куклы сближались – медленно, но верно.

Чуть попозже из животика игрушечного джентльмена выдвинулось что-то похожее на морковку. С дамой тоже происходили некие метаморфозы, но не столь явные.

Встретившись в центре стола, парочка дружно пискнула – то ли по-японски, то ли на каком-то другом малоизвестном Цимбаларю наречии. Дама, задрав нижние конечности, выполненные во всех анатомических подробностях, опрокинулась на спину, а сверху – словно Буратино на Мальвину – прилёг бесштанный джентльмен (правда, главная достопримечательность этого странного Буратино располагалась совсем не там, куда её первоначально поместил известный сказочник К. Коллоди, а затем и ловкий плагиатор А. Толстой).

Что-то затрещало, словно детский автомат, и джентльмен в хорошем темпе задрыгал голым пластмассовым задом. Но счастье длилось так недолго! Уже спустя несколько секунд его раскрутило, как пропеллер, и отшвырнуло прочь. В чреве дамы что-то звонко оборвалось и она стыдливо опустила ресницы.

– Опять не вышло! – в сердцах воскликнул человек, управлявший куклой-джентльменом. – Похоже, заклинило нижний сельсин.

Судя по голосу, это был Аркаша Христодулов, ещё совсем недавно покрикивавший на царственную упаковщицу.

Цимбаларь постучал в дверь именно так, как его научили: удар, пауза, два удара, пауза, три удара, пауза… Здравствуйте, я ваша тётя!

Замок лязгнул почти без промедления, и Христодулов, очевидно бывший здесь за старшего, горячо заговорил – даже не дожидаясь, когда гость перешагнёт порог:

– Вы рано пришли! Ни одна партия ещё не готова. Требуется время на доводку! Придётся подождать!

– Что так? – рассматривая его в упор, осведомился Цимбаларь. Вопреки ожиданиям, облик Христодулова тяготел не к суровому миру криминала, а скорее к балетной богеме, изысканной и развратной.

– Комплектующие некачественные, – охотно объяснил тот. – Организационные неувязки. Нехватка квалифицированных специалистов. Но это – лишь вопрос времени. Не завтра, так послезавтра всё будет о'кей.

– Хотелось бы верить. – Цимбаларь огляделся по сторонам. Как он и предполагал, окно в кинобудке отсутствовало, а вентиляционный люк был заколочен фанерой. – А если немного изменить конструкцию? Пусть партнёр заходит не спереди, а сзади. Увеличивается точность контакта и возрастает точность попадания. К тому же пикантно… Не знаю, как с куклами, но на людях это давно доказано.

– Ну что вы! – жеманно воскликнул Христодулов. – Как можно! Эта модель называется «Интим-один». Иначе говоря, первые опыты сексуальной жизни. Согласно договора, а также протокола о намерениях мы не вправе менять конструкцию.

– Жалко, – Цимбаларь напустил на лицо постное выражение.

Христодулов, огорчённый реакцией гостя, засуетился.

– Следующие модели – это совсем другое дело! – заявил он. – Там можно и порезвиться. В «Интиме-два» планируется применить несколько позиций, в том числе и упомянутую вами. «Интим-три» даст представление об оральном и анальном сексе. Весьма многообещающей моделью считается «Интим-плюс», в комплект которой вместе с человекоподобными куклами входят и зоологические модели. Ослики, например. Для сексуальных меньшинств будут выпущены подарочные наборы «Интим-лесби» и «Интим-гей»… Но всё это, как вы понимаете, дальняя перспектива. Без соответствующего финансирования нашим планам не суждено осуществиться.

– Где вы планируете распространять свою продукцию? – Цимбаларь продолжал изображать богатенького дядю, за которого, судя по всему, его и принял Христодулов. – В смысле, у нас или за рубежом?

– Пока только в пределах России. Об экспорте говорить ещё рано. Могут возникнуть проблемы с лицензированием.

– Ну а если все ваши «Интимы» останутся в России, зачем тогда ослик? Не лучше ли обойтись родным козлом? – Цимбаларь похлопал собеседника по плечу. – Как я полагаю, в зоне вам была отведена именно эта роль?

– Подождите… А вы разве не из «Парадиз-банка»? – отступив назад, поинтересовался Христодулов.

– Увы, – пожал плечами Цимбаларь. – Даже и не слыхал о таком.

– Тогда от кого вы? – Христодулов закатил глаза, словно пытаясь рассмотреть дамоклов меч, уже повисший над его красиво причёсанной головой.

– От неё самой, – Цимбаларь махнул рукой куда-то себе за спину, – от богини правосудия Фемиды. Вернее, от её дочерей и помощниц – безжалостных мойр, решающих судьбу каждого человека в зависимости от деяний его.

– Понятно, – выдавил из себя ошарашенный Христодулов. Далеко не каждому доводилось слышать от стражей закона такое витиеватое представление. – А в чём, собственно говоря, вопрос?

– В вас, Аркадий Рэмович, – с чувством произнёс Цимбаларь. – В вас… Но скорее не вопрос, а огромнейший восклицательный знак. Это пока! Потом может случиться всякое. Например, появятся тесные кавычки. Или жирная точка. Даже клякса, если вы вдруг упрётесь рогом.

– Вы что-то путаете! – за Христодулова вступился его партнёр по играм в куклы. – Аркадий Рэмович прекрасный человек. Его безупречная репутация…

– К стенке! – выхватив пистолет, приказал Цимбаларь. – Всем к стенке! Мордой в штукатурку и ни звука! – Перехватив за рукав Христодулова, который подобные распоряжения выполнял уже на подсознательном уровне, он добавил: – А вам, господин кукольник, особая услуга. Не интим, конечно, но тоже впечатляет.

Обещанная Цимбаларем услуга состояла в том, что Христодулов посредством наручников оказался пристёгнут к потолочному крюку, из-за чего ему даже пришлось встать на цыпочки.

– Какой произвол! – убивался бывший похититель людей. – Я ведь не сопротивляюсь!

– И правильно делаете, – похвалил его Цимбаларь. – А прекратив возмущаться, вы обяжете меня ещё больше… Всем пока отдыхать, а я ненадолго отлучусь.

Резкие и, прямо скажем, не самые приятные перемены, происшедшие в поведении Цимбаларя, были обусловлены шумом, раздавшимся снаружи. Вне всякого сомнения, штурм «Клеопатры» начался.

Стрельбы, слава богу, не было, зато гигантским гонгом лязгнули ворота, сбитые с петель тараном, установленным на бампере спецназовского «Урала».

Цимбаларь выскочил на антресоли – и как раз вовремя. В фойе клуба ворвались двое охранников «Клеопатры», словно сошедших с исторической картины «Мюриды имама Шамиля бегут от неверных».

Первый, сверкая сразу очами, золотой фиксой и огромным кинжалом, объявил:

– Всэх бэру в заложники! Кто побэжит, на куски рвать буду!

Его напарник был настроен более миролюбиво.

– Спрячьте нас, гяуры! – потребовал он. – Мы в розыске! За себя не отвечаем!

– Сюда! Сюда давайте! – Цимбаларь, и сам не очень-то похожий на златокудрого Леля, призывно взмахнул рукой.

Оба «мюрида» сразу кинулись на обманчивый зов, но едва лишь первый из них достиг верха крутой железной лестницы, как Цимбаларь наставительным тоном произнёс: «Москва бьёт с носка!» – и тут же продемонстрировал этот приёмчик.

Аналогичная участь постигла и другого экс-охранника. Хорошо ещё, что бетонный пол фойе устилали обрезки меха, гнилое мочало и клочья негодной ваты, послужившие чем-то вроде амортизатора.

– Шайтан! Собачий сын! – прохрипел тот из «мюридов», который при падении оказался сверху. – Сейчас я тебе мудьё отстрелю! А потом на собственных кишках повешу!

Откуда-то из рукава в его ладонь скользнул пистолет. Правда, целиться лёжа было не очень-то удобно. Пришлось даже опереться на локоть.

– Вот это уже лишнее, – с высоты своего положения заметил Цимбаларь. – Но, во всяком случае, не я начал первым.

Его пуля высекла искры из пистолета соперника, заодно не пощадив и пальцы. Отменный получился выстрел, почти как в тире.

Тут же в фойе вломились спецназовцы. Чёрные маски, круглые шлемы и мешковатые бронежилеты делали их похожими на космонавтов, высадившихся на враждебной планете.

Стволы всех автоматов, пистолетов и снайперских винтовок были, естественно, направлены на Цимбаларя, ещё окутанного пороховым дымом. Неизвестно, чем бы закончилось это противостояние, если бы не появление Кондакова, уже успевшего разжиться и фальсифицированным вином, и поддельной селёдкой.

– Это наш, – сообщил он, что-то дожёвывая – наверное, горсть самопальных чипсов.

– Тогда забирай его отсюда! – грубо рявкнул старший из спецназовцев, для которого сейчас все люди без разбора представлялись дичью, угодившей в облаву.

Цимбаларь, сам едва не пострадавший, стал немедленно выторговывать ещё одного человека, но спецназовцы уже забыли о нём, набросившись на «мюридов», возобновивших сопротивление. Таким образом, Аркаша Христодулов оказался в полной власти особого отдела.

Когда дежурная машина покидала территорию «Клеопатры», напоминавшую в этот момент Рязань, разоряемую ордами Батыя, Кондаков со свойственной ему прямотой сказал:

– Хороший ты парень, Сашка, но дуболом редкий! Ну зачем из-за одного-единственного человека заваривать эту кашу? Ты когда-нибудь головой думаешь?

Цимбаларь, и сам не ожидавший такого развития событий, огрызнулся:

– А как бы мы его иначе отсюда выкурили?

– Подкараулили. Выследили… Никуда бы он от нас не делся.

– И сколько бы на это времени ушло? – стоял на своем Цимбаларь, если и признававший свои ошибки, то не сразу. – А так за пару часов управились. Да ещё и государству польза.

– Государству польза, а простым людям одни убытки, – вздохнул помощник дежурного, от которого попахивало сразу и чипсами, и селёдкой, и вином, и кетчупом.

Не остался без добычи и Цимбаларь. Для себя он прихватил экспериментальную модель «Интима» – с тремя вариантами сексуальных поз и запасными батарейками.

Невдалеке от разбитых ворот, выехав правой стороной на тротуар, затормозил роскошный «Ягуар» с откидным верхом. В нём находилась затрапезного вида бабёнка, казалось, прыгнувшая за руль прямо из постели.

Ни от кого не таясь, она орала в мобильник, перемежая площадную брань угрозами в адрес высших государственных чиновников – одним сулила жестокие кары, другим просто обещала «не дать».

– Вот и хозяюшка явилась, – вполголоса сказал Кондаков, а когда машины поравнялись, любезно кивнул из окошка: – Привет, Клеопатра Петровна, неспетая песня моя…

Не отрываясь от мобильника, растрёпанная бизнес-леди ответила ему довольно фривольным жестом.

– А ведь начинала простой техничкой в Госплане, – спустя полминуты вздохнул Кондаков. – Мужской туалет убирала. Там и карьеру начала.

– Смелая… Без охраны ездит, – обернувшись назад, сказал помощник дежурного.

– Муж не позволяет, – сообщил Кондаков. – Ревнует к каждому столбу. А её ревновать то же самое, что склонять хорька к вегетарианству. Пустые хлопоты…

– А кто у неё муж? – не отставал любопытный сержантик.

– Могу сказать, но ты от удивления в штаны наложишь.

– Тогда лучше не говорите, – согласился помощник, а потом мечтательно добавил: – Вот бы в долг у неё попросить…

– Сколько? – будничным тоном осведомился Кондаков.

– Тысяч сто! Можно даже рублями.

– Ничего не получится, – покачал головой Кондаков. – Это не её уровень. Для Клеопатры Петровны деньги начинаются с миллиона. И даже не рублей…

К допросу приступили без промедления, едва вернувшись в отдел. Даже дегустацию трофейного вина отложили.

Осмелевший Христодулов всё время пытался выяснить причину своего ареста. Цимбаларю эта назойливость скоро надоела, и он сказал, уже не прибегая больше в вежливому «вы»:

– Уймись, кукольник! Не уважаешь нас, так уважай хотя бы свой статус правильного урки.

– Какого ещё урки! – возмутился Христодулов. – Не смейте меня так называть!

– Начинается… – Цимбаларь нахмурился. – Хочешь сказать, что ты вообще не сидел?

– Сидел, – вынужден был признаться Христодулов. – Не без этого…

– Так какого хрена ты сизым голубем прикидываешься? Твои статьи по прежним временам на высшую меру тянут!

– А вот тут, прошу прощения, неувязочка, – с горячностью возразил Христодулов. – Следствие ошиблось. Слава богу, суд во всём разобрался.

– Гражданин Христодуров… – вступил в разговор Кондаков.

– Христодулов! – немедленно поправил задержанный.

– Какая разница… Гражданин Христодубов, да будет вам известно, что следствие ошибается гораздо реже, чем суд. А если вы сумели сунуть кому следует барашка в бумажке или какими-то иными методами повлияли на решение суда, то кичиться этим не стоит. Не усугубляйте свою вину.

– Какую вину! – взмолился Христодулов. – Не знаю, за что меня забрали сейчас, но раньше на мне никакой вины не было! Ну разве самый чуток… Сейчас всё объясню. Следствием мне вменялось сразу три статьи. Кража госимущества, похищение человека и нанесение тяжких телесных повреждений. Рассказываю по порядку. Что украл – то украл. Тут не спорю. Теща, сволочь, подбила. Биотуалет ей, видите ли, на даче понадобился. У всех соседей есть, а она, сирота казанская, вынуждена выгребной ямой обходиться. Короче, достала она меня своими упрёками. Пришлось пообещать. Хотя сами понимаете, тратиться на такую чепуховину – грех. Эти биотуалеты прямо на улицах стоят. Особенно в праздники. Причём почти без охраны. Высмотрел я, значит, удобное местечко. Подобрал момент. Когда охранник куда-то отлучился, подогнал грузовик со стрелой и парочку туалетов в кузов погрузил. Бочком, естественно.

– Зачем же парочку? – поинтересовался Кондаков. – Тёща ведь один просила.

– Только не надо меня ловить на противоречиях! – осерчал Христодулов. – В мире, конечно, есть вечные ценности, но тёща к их числу не относится. А вдруг я другую семью заведу? Поэтому и туалеты брал про запас. Вот так совершилась кража… – Он тяжко вздохнул. – Теперь начинается похищение человека. В одном из туалетов оказалась старушка. Да не простая, а какая-то родственница нашего прокурора. Как она туда попала, никто толком ответить не смог. Ни следствие, ни суд, ни тем более она сама. Загадка века! Тем не менее уже где-то за Москвой старушка выбралась наружу и на полном ходу сиганула из машины. Естественно, получив при этом телесные повреждения. Когда дело возбудили, а случилось это уже на следующий день, всё оптом на меня и взвалили. Конечно, зачем Шамиля Басаева в Чечне искать, если здесь свой собственный террорист имеется. Главное, соответствующая галочка в отчёт… Хорошо ещё, что с судьёй повезло. Он с тем прокурором на ножах был и не позволил себя вокруг пальца обвести. Отделался я двумя годами поселухи. Уже находясь в заключении, заслужил условно-досрочное освобождение. Так сказать, вину свою осознал и твёрдо встал на путь исправления. Заодно отремонтировал в колонии всё, что смог, включая периметровую сигнализацию… Вот такие дела, граждане начальники. А вы сразу – урка, урка! Эти урки у меня сами поперёк горла стоят.

Для убедительности Христодулов чиркнул себя ребром ладони по кадыку.

– Это что же получается… – после некоторого молчания произнес Кондаков. – Вы не бандит, а вполне добропорядочный член общества. И, наверное, согласны оказывать правоохранительным органам любую посильную помощь?

– Конечно! – охотно подтвердил Христодулов. – Я и в зоне с оперчастью сотрудничал. Стучал, так сказать, куму. Но это, разумеется, между нами. Буду нужен вам – шлите повестку. А ещё лучше по телефончику брякните. Примчусь, как птица на крыльях. И не надо больше Мамаево побоище устраивать.

– Что ты, Саша, можешь сказать по этому поводу? – Кондаков покосился на Цимбаларя.

– Многое, – буркнул тот. – Но, учитывая твой тон, воспользуюсь авторитетом царя Соломона. Если не ошибаюсь, он сказал следующее: «Любому глупцу известно, что со временем ягнёнок превращается в овцу, но предугадать последствия своих собственных поступков не способен даже мудрец». Я слегка утрирую, но смысл, надеюсь, понятен всем… Каюсь, с гражданином кукольником перестарался. Перебор вышел. Но это не был пушечный выстрел по воробьям. Шакалам и крысам тоже досталось. По крайней мере, доверчивые покупатели тухлой селёдкой не отравятся.

– Этой не отравятся. – Кондаков повёл носом в сторону коробки, где до поры до времени хранились образцы конфискованной продукции. – А другой, может, ещё и худшего качества – обязательно. Думаешь, «Клеопатра» одна такая была?

– Дойдёт очередь и до остальных, – сказал Цимбаларь. – Лиха беда начало.

После горьких упреков, покаянных слов и глубокомысленных замечаний наконец-то перешли к допросу Христодулова, которого Кондаков упорно продолжал называть то Христодуровым, то Христодубовым, иногда и вообще Христоблудовым.

Первый вопрос был сформулирован предельно прямо:

– Электроникой занимаетесь?

– Занимаюсь, – не стал отпираться тот.

– Какой?

– Всякой.

– В том числе и связанной с оружием?

– Я же сказал, всякой.

– Вам не приходилось иметь дело с ракетными снарядами совокупного действия, предположительно изготовленными немцами в конце Второй мировой войны?

– Вы имеете в виду диверсионный гранатомёт «боте-патрон»?

– Допустим.

– Буквально на днях я получил такое предложение. Однако какие-либо детали пока не обсуждались.

– Об этом попрошу подробнее.

Долго уламывать Христодулова не пришлось. За четверть часа он вывернул личную жизнь Маузера наизнанку, не забыв упомянуть о деталях, которые принято скрывать даже от самых близких людей. В целом характеристика получилась такая, что бедному коллекционеру было впору сухари сушить.

Христодулов был не только талантливым специалистом-электронщиком, но и прирождённым стукачом. И если одна грань его натуры смогла успешно реализоваться, то другой явно не хватало условий для воплощения. Проще говоря, повальный спрос на доносчиков миновал (хотя оставалось неизвестным, какая перспектива ожидает наследников Павлика Морозова в дальнейшем, ведь любая мода имеет свойство возвращаться). Зато теперь эта затаённая страсть получила возможность выплеснуться наружу. Фонтан, надо сказать, получился грязненький.

Каждое слово Христодулова было доносом, каждая фраза – готовым обвинительным актом. Такая лавина наушничества привела в смущение даже Кондакова.

– Давайте покончим с этим эпизодом, – сказал он. – И перейдём к следующему… Вернее, к предыдущему.

– Никакого предыдущего не было. – Христодулов удивлённо воззрился на следователя.

– Ну как же! – стоял на своём Кондаков. – В прошлом работа по модернизации «боте-патронов» уже проводилась. И не без вашего участия. На этот счёт имеются самые достоверные сведения.

– Так это папаша мой постарался, – с готовностью сообщил Христодулов. – А я в основном со стороны поглядывал. Ума-разума набирался. Самое ответственное задание, которое мне тогда позволялось, – соединить вместе два проводка.

– Когда это было?

– Лет десять назад.

– Где ваш отец сейчас?

– В гробу, упокой господи его душу. Пятый год землю парит.

– Глубоко соболезную, – эти слова, по-видимому, предназначались не только Христодулову, но и Цимбаларю, все титанические усилия которого могли пойти насмарку. – А с тогдашними заказчиками вы были знакомы?

– Откуда? Это ведь не баловство какое-нибудь, вроде того же коллекционирования, а подсудное дело. Запрещённый промысел… Всё делалось в обстановке сугубой конспирации… Как я теперь понимаю, заказчика не знал и отец. Они поддерживали отношения анонимно, через тайники и автоматические камеры хранения.

– Подождите! – Кондаков прервал чересчур заболтавшегося Христодулова. – В любом случае они должны были как-то общаться. По телефону или в письменном виде. Ведь по ходу дела могли возникнуть самые разнообразные проблемы.

– Верно! – оживился Христодулов. – Отец разговаривал с заказчиком по телефону. И неоднократно. То одно уточнял, то другое.

– Телефон! – хором воскликнули Кондаков и Цимбаларь. – Нам нужен телефон заказчика!

– Вы бы что-нибудь попроще спросили, – на лице Христодулова появилось виноватое выражение. – Как-никак, десять лет прошло. Где его теперь искать? Отец записных книжек не вёл, а телефонные номера корябал на чём ни попадя. На книгах, на газетах, на обоях, на туалетной бумаге.

– Гениальные люди всегда так, – понимающе вздохнул Кондаков.

– Это он не от гениальности, – для Христодулова истина была выше сыновних чувств. – Пил много. Особенно в последнее время. Поэтому и в делах была безалаберщина.

– Кто в этой квартире сейчас живёт?

– Я и живу.

– Вместе с женой?

– После того случая с биотуалетом у меня ни жены, ни тёщи нет.

– Поехали туда.

После безвременной кончины Христодулова-старшего (по пьянке взялся пинцетом не за тот провод) в его квартире изменилось многое – появились новые обои, часть книг уплыла к букинистам, личный архив старика за ненадобностью выбросили в мусоропровод. Вот так и получилось, что ниточка, ещё утром казавшаяся надёжной, как стальная струна, теперь превратилась в почти иллюзорную паутинку. Дунешь – и лопнет.

– Нам нужен этот телефон! – Цимбаларь метался по квартире, словно зверь в клетке. – Позарез нужен! Ты, кукольник, это слово понимаешь – «позарез»?

– Я всё понимаю, – Христодулов развёл руками. – Но души покойников вызывать не умею. Уж извините.

– Ну так вызови тогда память! Свою собственную!

– Это не так просто. – Христодулов смутился, словно сознаваясь в каком-то неблаговидном поступке. – У меня память очень специфическая. Поясняю на примере. Допустим, я знаком с человеком. При встрече легко опознаю его в любой толпе. Даже среди очень похожих людей. А вот воссоздать его облик, так сказать, в сознании – не могу. Получается какое-то мутное пятно.

– Только давай без мистики! Ты же научный работник. Титан ума и духа. Если дырявая память, воспользуйся логикой. Где твой папаша мог записать этот распроклятый номер?

– Да где угодно! Однажды он умудрился сделать такое вилкой на клеёнке. Вот уж задала ему мамаша головомойку! Даже и не знаю, чем вам помочь. – Христодулов беспомощно огляделся по сторонам. – Старые книги я уже перелистал. Сумку с документами проверил. На обоях, как видите, ничего нет…

Кондаков, сосредоточенно ковырявший пальцем стену, сказал:

– А ведь вы, похоже, при ремонте обои не обдирали. Новые поверх старых клеили.

– Да-да, – не совсем уверенно подтвердил Христодулов. – В спешке всё делалось. Хотели перед поминками хотя бы гостиную обновить. Чтобы перед людьми не стыдно было. А то не квартира, а берлога какая-то… Вы хотите сказать… – глаза его округлились.

– Не сказать, а сделать. – Кондаков тыкал в стену уже не ногтем, а перочинным ножиком. – Могу поклясться, что автографы вашего батюшки сохранились. Вот мы на них и полюбуемся. Авось повезёт. Всё равно других конкретных предложений нет. Только не представляю, как отделить новый слой от старого. Очень уж у вас клей добротный. Таким бы клеем рельсы к шпалам клеить.

– Сами варим, – похвастался Христодулов, – Крахмал пополам с казеином.

– Вырежем кусок нужного размера и положим в горячую воду, – предложил Цимбаларь. – Он и расслоится.

– Ни в коем случае! – возразил Христодулов. – Горячая вода погубит надписи. – Лучше всего воспользоваться паром. У меня есть утюг с соответствующим устройством.

Спустя полчаса стена, возле которой при жизни Христодулова-старшего располагался квартирный телефон, была освобождена от верхнего слоя обоев. Операция прошла сравнительно успешно, если, конечно, не считать гибели нескольких клопов, нашедших здесь своё пристанище.

Картина, открывшаяся взорам присутствующих, напоминала полотно художника-авангардиста, в котором он с максимальной убедительностью постарался выразить всё своё творческое кредо. И эта затея, надо сказать, удалась.

На фоне мелких голубеньких цветочков возникала грандиозная футуристическая композиция, составленная из множества отдельных фрагментов, выполненных с нарочитой небрежностью, доступной лишь великому мастеру. Здесь были и математические вычисления, и химические формулы, и электрические схемы, и портретные зарисовки, и сакральные символы, и стихотворные строчки, и матерные слова, и календарные даты, и политические лозунги, и хозяйственные записи.

Особую смысловую и колористическую нагрузку несли прихотливо расположенные пятна – от жира, от чернил, от ржавчины, от сигарет, от губной помады, от раздавленных клопов.

Но главным компонентом картины, её, так сказать, изюминкой, вне всякого сомнения, были телефонные номера – номера, номера, номера… Семизначные, шестизначные, пятизначные. Красные, чёрные, рыжие, синие. С междугородными кодами и без оных. Мелкие, как бисер, и в лапоть величиной. Выполненные каллиграфическим почерком и будто куриной лапой нацарапанные. Расположенные вдоль и расположенные поперёк. Вверх тормашками и в зеркальном отражении.

Отыскать в этом прихотливом хаосе один-единственный нужный номер было задачей совершенно нереальной. Холодный расчёт пасовал здесь перед стихией первозданных, неосознаных чувств. Оставалось надеяться только на Христодулова-младшего, судя по всему, унаследовавшего от отца некоторые незаурядные качества. Недаром ведь говорят, что кукушонок и в чужом гнезде свою песню знает.

А сам он тем временем предавался ностальгическим реминисценциям. Водя пальцем по стене, Аркаша Христодулов взволнованно бормотал:

– Это телефон моей одесской бабушки… А это калужского дедушки… Директора школы… Патентного бюро… Гастронома… Сколько воспоминаний!.. Скупка… Дядя Серёжа… Тётя Ира… Адвокат… Магазин «Электроника»… Витька Паук… Телеателье… Ипподром…

Цимбаларь, у которого этот сентиментальный лепет провоцировал изжогу, уже собрался было хорошенько встряхнуть расчувствовавшегося кукольника, но в дело вмешался Кондаков. С Христодуловым он разговаривал словно врач с несмышлёным ребёнком, заигравшимся скляночками и баночками в тот момент, когда уже пора ставить очистительную клизму.

– Я, конечно, понимаю ваше состояние. Встретиться с прошлым дано не каждому. Далеко не каждому… Но не следует забывать повод, заставивший нас всех явиться сюда. Мы интересуемся телефоном человека, под давлением которого ваш отец в своё время занимался модернизацией смертоносного оружия.

– Ну так вот же он! – Христодулов, не раздумывая, ткнул пальцем в семизначный номер совершенно заурядного вида. – Пользуйтесь на здоровье… Батя его сначала обгоревшей спичкой написал, а потом обвёл красным фломастером.

Простота, с которой разрешилась эта изрядно намучившая всех проблема, насторожила Кондакова, привыкшего бороться с трудностями даже там, где их отродясь не было.

– Вы уверены? – спросил он, пытаясь заглянуть Христодулову в глаза.

– Ещё бы! Красный цвет у папаши всегда означал денежный заказ. Это сейчас зелень в ходу. А для его поколения благосостояние ассоциировалось с червонцами. Кроме того, рядом с номером стоит значок. Как бы след от копыта. Всё предельно ясно.

– А при чём здесь копыто? – удивился Кондаков, заподозривший в словах Христодулова какой-то подвох.

– Да это же элементарно! – непонятливость опера даже покоробила кукольника. – «Боте-патрон» есть вариант «фауст-патрона». Верно?

– Допустим.

– С кем в первую очередь ассоциируется Фауст? С Мефистофелем. Кто такой Мефистофель? Чёрт. А где чёрт, там и копыто.

Столь странная, но по-своему убедительная логика на какое-то время повергла Кондакова в ступор. Для него Мефистофель был оперным персонажем, а копыто имело отношение исключительно к домашней скотине.

Зато Цимбаларь, уже поместивший заветный номер в память своего мобильника, умствованиями Христодулова заинтересовался.

– Допустим, какой-то резон в твоих словах есть, – сказал он, придирчиво изучая шедевры бредового мышления, богато представленные на стене. – Но тогда объясни нам, убогим, что должна означать сия бутылка, в которую как бы заключён телефонный номер? Пивную?

– Нет, – глядя на гостей ясными глазами, сказал Христодулов. – Библиотеку.

– Но почему?

– Там спиртное нельзя употреблять. Связь самая непосредственная…

Наступило тягостное молчание, и, чтобы как-то разрядить его, Христодулов вновь обратился за помощью к отцовским художествам.

– Сейчас вы всё поймёте, – он ткнул пальцем в первый попавшийся значок. – Треугольник – это, само собой, поликлиника. Там на справки лепят штампы подобной формы. Квадратик – автосервис…

– Лучше бы не квадратик, а кружок, – прервал его Цимбаларь. – Хоть какая-то связь с колесом.

– Кружок было бы чересчур просто, – возразил Христодулов. – Кружком здесь обозначается цирк.

– Из-за арены, что ли?

– Не совсем. Во времена моего детства в тамошнем буфете продавались особо вкусные бублики.

– Ладно, а как бы ты, к примеру, обозначил номер милиции? Крестом, вилами, решеткой?

– Полумесяцем, – незамедлительно ответил Христодулов.

– Ты нас, часом, с мусульманами не путаешь?

– Отнюдь. Просто у меня в сознании выстроилась такая ассоциативная цепочка – ночь, мрак, луна, милиция. Да и ваши патрульные машины называются «луноходами». А это не зря.

Кондаков, всё это время рассматривавший Христодулова со скорбным участием, сказал:

– Полагаю, что на этом можно и закончить. На прощание попрошу одну небольшую консультацию. Так сказать, чисто утилитарного свойства. В чём конкретно заключалась модернизация «боте-патрона»?

– Неуправляемый снаряд превратился в управляемый. К прежней конструкции пришлось добавить головку самонаведения и газодинамические рули. Учитывая размеры «боте-патрона», это было не так-то просто. Излучатель кодированных сигналов, а проще говоря, радиомаяк, формой и размерами напоминал булавку. Воткнул её намеченной жертве в одежду, а потом стреляй хоть с тысячи метров. Промаха не будет.

– Всё ясно, – Кондаков переглянулся с Цимбаларем. – Если в шляпу воткнешь – голову оторвёт. Под стельку сунешь – ноги не станет… Благодарим за помощь, гражданин Христоплюев. Надеемся на плодотворное сотрудничество и в дальнейшем… Только с ассоциативными цепочками впредь будьте поосторожней.

– А нельзя ли к вам во внештатные сотрудники записаться? – стыдливо потупившись, поинтересовался кукольник.

– Это надо будет уточнить. Судимых мы, как правило, не берём, но для вас, возможно, будет сделано исключение.

На лестничной площадке они с облегчением вздохнули. Что ни говори, а человек с заумью – это тот же дурак, только ещё хуже.

Цимбаларь, потирая руки, сказал:

– Если всё сложится удачно, вечерком можно будет отпраздновать успешное завершение операции. Жаль, Ванька куда-то запропастился…

– Не та рыбка, которая на крючке, а та, которая в садке, – наставительно произнёс Кондаков. – Поклёвка сама по себе ничего не значит. Рыбку ещё надо суметь подсечь и к берегу подвести. Говорю это тебе как рыбак с сорокалетним стажем… Поэтому пороть горячку не будем. Сейчас вернёмся в отдел и всё тщательно подготовим. Оружие, технику, людей.

– Каких ещё людей? – насторожился Цимбаларь.

– Помощников… Зачем нам вдвоём рисковать?

– Эти помощники нам всё дело и провалят! Было уже такое, и не раз… Как-нибудь сами справимся. Не впервой. В крайнем случае, Лопаткину с собой возьмём.

– Вместо щита её вперёд пошлёшь?

– Нет, вместо приманки. Я сам сойду за грузило, а ты, соответственно, за поплавок…

– Пятый подъезд, третий этаж. Квартира тридцать пять, – сказал Цимбаларь, издали рассматривая дом, в котором предположительно мог находиться старичок-убийца.

– Все окна выходят на одну сторону, – добавил Кондаков. – Я закурю, пожалуй…

– Лучше не надо, – твёрдо сказала Людочка. – Так только перед смертью говорят. Дескать, курну напоследок… А вам ещё жить да жить. Поэтому берегите здоровье.

– С тобой разве поспоришь! – Кондаков швырнул незажжённую сигарету в урну.

Оглядев здание со всех сторон, они не стали соваться к нему, а устроились на скамеечке поодаль.

– Что ты ещё успела выяснить? – спросил Цимбаларь у Людочки.

– Согласно домовой книге в тридцать пятой квартире проживает бездетная супружеская пара и инвалид-колясочник сорока лет от роду, брат хозяйки. В этом составе они обитали здесь и десять, и пятнадцать лет назад. Телефонный номер квартиры не менялся с восемьдесят пятого года. Все её жильцы характеризуются положительно. Судимостей и административных нарушений не имеют. Инвалид заочно получил высшее образование и сейчас подрабатывает переводами. Его сестра и свояк – медики. Сейчас находятся на отдыхе в Краснодарском крае. Никакой связи с лицами, уже фигурировавшими в деле Голиафа, эта троица не имеет. Подозрительные старички в их квартире никогда не появлялись.

– Значит, я буду первым, – попытался пошутить Кондаков.

– Чувствую, опять пустышку тянем, – процедил сквозь зубы Цимбаларь.

– Сие ещё неизвестно, – возразил Кондаков. – За этими инвалидами глаз да глаз нужен. Я раз на одного такого нарвался. Он днём в коляске дремал, а ночью зазевавшихся прохожих грабил. Вышли на него буквально чудом. Видели бы вы, как он при задержании сиганул с пятого этажа! Но в конечном итоге действительно стал инвалидом первой группы. Как говорится, справедливость восторжествовала.

Не обращая внимания на стариковскую велеречивость, порождённую теми же причинами, которые у других вызывают холодный пот, дрожь в коленках и расстройство пищеварения, Цимбаларь сказал Людочке:

– Ты пойдешь первой. Представишься сотрудницей службы социального обеспечения, проверяющей бытовые условия неработающих пенсионеров. За документы не беспокойся – комар носа не подточит. Постарайся всё там выведать и высмотреть. В двухкомнатной квартире постороннему человеку спрятаться трудно. Особенно старику. Под диваном калачиком не свернёшься. Но долго там не задерживайся, иначе возникнут подозрения. В случае опасности нажмёшь вот на эту кнопочку, – он передал ей мобильник со специальными наворотами, временно позаимствованный в технической службе. – Мы явимся через пару минут.

– А убить меня могут всего за одну секунду, – не без кокетства промолвила Людочка.

– Таких ясноглазых и фигуристых за одну секунду не убивают, – заверил её Цимбаларь. – Сначала потерзают.

– Будем надеяться… Ну пока! – она сделала коллегам ручкой.

Уже спустя десять минут от Людочки поступило телефонное сообщение:

– Поднимайтесь сюда. Всё нормально.

– В смысле, голый вассер? – переспросил Цимбаларь.

– Почти…

Инвалида звали Тарасом, а по батюшке – Степанычем. Будучи пятиклассником, он, по примеру своего любимого героя Ихтиандра, нырнул с плотины в пруд, следствием чего стал компрессионный перелом позвоночника и паралич трёх четвертей тела.

Тарас Степанович (прозванный близкими «Человек-амфибия») охотно поведал историю, недавно изложенную Людочке, которая покорила его не только красотой, но и неподдельным участием.

Всё началось лет десять назад, в слякотную осеннюю пору, когда демократы, едва-едва одолевшие коммуняк, уже начали выяснять отношения между собой.

Как только сестра с мужем ушли на работу, в квартиру номер тридцать пять позвонил неизвестный и, представившись сотрудником какого-то благотворительного фонда, предложил Тарасу Степановичу работу – непыльную и денежную, но, увы, временную.

Суть её заключалась в следующем. С двенадцати дня до двенадцати ночи надо было неотлучно находиться у телефона и реагировать на все звонки. Если звонивший назывался одной очень странной фамилией, не то Богодулов, не то Христофоров («Христодулов!» – поправил Кондаков, и Тарас Степанович благодарно кивнул), нужно было вежливо извиниться, положить трубку и задёрнуть шторы. Ненадолго задёрнуть, всего на полчаса.

За всё время таких звонков было пять или шесть, и спустя пару недель они прекратились. Что касается Тараса Степаныча, то одним прекрасным утром он нашёл под входной дверью конверт с сотней долларов, деньгами по тем временам немалыми.

Кто-то другой уже давно забыл бы про эту историю, но человек, замурованный в четырёх стенах, мысленно возвращался к ней вновь и вновь. Как-никак это был единственный случай, когда дыхание бурной, полной опасностей жизни коснулось и его.

– В общем-то, я знал, что вы придёте ко мне, – сказал в заключение Тарас Степаныч.

– Кто это – мы? – Кондаков по привычке прикинулся валенком.

– Охотники за людьми. Сыщики, комитетчики, иностранные шпионы, бандиты, частные детективы.

– Похоже, особой разницы между этими господами вы не видите?

– Представьте себе, вижу. Одни ищут свидетелей, другие, наоборот, стремятся избавиться от них. Но в любом случае для меня это незабываемое событие.

– Надеюсь, смысл всей этой затеи с телефонными звонками вам ясен? – желая расставить все точки над i, осведомился Цимбаларь.

– Конечно. Я служил семафором, сигнализирующим неизвестно кому, что с ними хотят выйти на связь. Впоследствии я читал о таких конспиративных уловках.

– Вы смогли бы описать мужчину, приходившего к вам?

– Нет, – Тарас Степанович как-то странно дернулся, что, вероятно, означало жест отрицания. – Он делал всё возможное, дабы скрыть свою истинную внешность. Носил широкополую шляпу, чёрные очки, плащ с поднятым воротником. Мне запомнились его усы, но они явно были накладными.

– Как бы вы оценили его возраст?

– Тогда ему было примерно столько же, сколько вам сейчас.

– Вы не ошибаетесь?

– Если и ошибаюсь, то ненамного. Это был ещё молодой, крепкий человек, пусть и прикидывавшийся кем-то другим. Представляете себе, он даже гундосил при разговоре.

– Не пора ли полюбоваться окрестными пейзажами, – сказал Кондаков, и вся компания, включая хозяина, переместилась к окну.

Любоваться, собственно говоря, было не на что. Внизу расстилался обычный московский дворик, засаженный чахлыми деревьями и заставленный автомобилями в соотношении два к одному в пользу последних. Напротив возвышался пятиэтажный дом, если и не близнец, то по меньшей мере двоюродный брат того, где они сейчас находились.

– За вашим окном могли наблюдать как со двора, так и от соседей, – сказал Кондаков.

– В тот период во дворе шли строительные работы, – сказал Тарас Степанович. – Прокладывали теплотрассу. Всё было разрыто и огорожено забором. Никто из посторонних не посмел бы сунуться туда.

– Тогда остаётся только соседний дом. А это квартир сто, если не больше. Найти там вашего работодателя будет не просто.

– А разве это обязательно? – удрученным тоном произнёс Тарас Степанович. – Пусть бы жил себе спокойно…

– Это обязательно. – Людочка, доселе хранившая дипломатичное молчание, положила ему руку на плечо. – Вам довелось общаться с очень опасным человеком, поверьте мне. Просто чудо, что вас пощадили тогда.

Цимбаларь в свойственной ему грубо-откровенной манере добавил:

– Лапы, отслюнившие вам эти сто долларов, по локоть в крови.

– Тем не менее мне они пришлись очень кстати, – Тарас Степанович печально усмехнулся. – Забыл сказать… Той осенью всё здесь было иначе. Слева и справа росли старые деревья. Тополя и липы. Потом их спилили. Следовательно, за моими окнами могли наблюдать только обитатели двух подъездов. Второго и третьего. Вот они, прямо перед нами.

Руки плохо слушались Тараса Степановича, и указательный жест он произвёл резким движением плеча, словно бы пытаясь сбросить с себя какой-то невидимый груз.

Теперь они заходили в квартиры по очереди.

Людочка по-прежнему представлялась сотрудницей собеса, Цимбаларь выдавал себя за инспектора горгаза, Кондаков – за санитарного врача. К счастью, вся троица успела запастись не только документами, подтверждавшими принадлежность к этим почтенным организациям, но и соответствующей амуницией.

Пока кто-то один вёл переговоры, двое других страховали его этажом выше и этажом ниже.

И опять повезло Людочке, что, похоже, становилось некоей традицией. Сигнал тревоги она подала уже из второй выпавшей на её долю квартиры.

Когда Кондаков и Цимбаларь, готовые к самому худшему, ворвались внутрь, их взорам представилась поистине идиллическая картина. Сидя на краю переполненной водой ванны, Людочка качала на руках Ваню Коршуна, похожего на мальчика Кая, до полусмерти заласканного Снежной Королевой.

– Привет! – выпалил ошарашенный Цимбаларь. – Ты что здесь делаешь?

– Купаюсь, – едва слышно просипел Ваня. – Водки! И немедленно!

Пока Цимбаларь бегал в ближайший магазин, а Людочка растирала окоченевшее тельце малыша, Кондаков осматривал труп Удушьева.

– Кто это? – спросил он.

– Случайный человек, – клацая зубами, ответил Ваня. – Но, если честно, я ему обязан жизнью…

Глава 15

Проект «Гидра»

То, что опергруппа благополучно воссоединилась, было отрадно уже само по себе, даже без учёта реальных итогов её деятельности. Впрочем, можно было похвастаться и итогами, значимость которых, пусть и с известной натяжкой, позволяла говорить об успешном завершении операции.

Именно эта мысль сквозила в словах Цимбаларя, открывшего совещание:

– Вот материалы на подданного Канады Рудольфа Павловича Бурака, поступившие по каналам Интерпола. Первым делом рекомендую обратить внимание на его последний прижизненный портрет, – он пустил по рукам пачку цветных фотографий. – И хотя это именно тот случай, когда комментарии, как говорится, излишни, прошу присутствующих высказаться.

– Действительно, вылитый Митин, – констатировал Кондаков. – Только взгляд какой-то потухший. Наверное, с похмелья снимался.

– Сходство, все всякого сомнения, поразительное, – согласилась Людочка. – Но заметно, что, в отличие от публичного политика Митина, мелкий предприниматель Бурак не очень-то следит за своей физической формой. Лицо обрюзгшее, щёки небритые, под глазами мешки.

– Похож, не спорю, – голосом, напоминавшим скрип несмазанного колеса, произнёс Ваня. – Только почему он так снят? Фас, профиль, руки по швам…

– Сообщаю для справки, что эта фотография была сделана в полицейском участке, куда господин Бурак угодил за управление автомобилем в нетрезвом виде, – сказал Цимбаларь. – К счастью, инцидент завершился денежным штрафом, хотя канадская королевская конная полиция весьма строга к подобным нарушениям… Впрочем, о каком счастье может идти речь сейчас…

– Хорош гусь! – Кондаков вновь взялся за фотографии, уже отложенные было в сторону. – А похож на приличного человека!

– Думаете, наш Митин лучше? – просипел Ваня. – Кто даст гарантию, что он не напивается втихаря и не гоняет ночью на лимузине по кремлёвским аллеям?

– Я понимаю, что тебе сегодня свет белый не мил, но утрировать всё же не стоит, – упрекнул его Цимбаларь. – Но с другой стороны, разве может себя считать русским человеком тот, кто не любит быстрой езды, особенно под градусом?

– В этом смысле ты трижды русский, – с ухмылкой согласился Кондаков.

– Ладно, вернёмся к господину Бураку, – проигнорировал Цимбаларь реплику старшего приятеля. – Кроме фотографий, в нашем распоряжении имеется дактилокарта, составленная в своё время канадской иммиграционной службой. Из неё следует, что отпечатки пальцев Голиафа, президента Митина и Рудольфа Бурака абсолютно идентичны. Таким образом, на основной вопрос расследования получен однозначный ответ. Безголовый мертвец, обнаруженный в подвале, является не президентом Митиным, а его двойником.

– Родившимся в другом месте, в другое время и от другой матери, – со значением добавил Кондаков. – Какое объяснение ты можешь дать этому феномену?

– Исходя из всего объёма собранных сведений, можно предположить, что мы столкнулись с последствиями какого-то сверхсекретного эксперимента, проведённого бериевскими спецслужбами в послевоенное время, – сказал Цимбаларь. – Цели этого эксперимента и методы его проведения пока не ясны. Развеять покров тайны могли бы люди, причастные к убийству Голиафа, но они вновь ускользнули из наших рук… Лейтенант Лопаткина, доложите по сути вопроса. Ах, пардон, Люсенька, как я мог так забыться!

– То-то же! – Людочка погрозила ему пальчиком. – А я уж собралась назло тебе сыграть в молчанку… Теперь пару слов о жильцах квартиры, в которой едва не погиб наш Ванечка. Её хозяином числится некто Камзолов Роман Семёнович, сорока лет, уроженец Томской области, по образованию инженер-строитель. Самый что ни на есть обычный человек. Как раньше говорили, сплошное «не» – не состоял, не привлекался, не участвовал… В биографии никаких зацепок. Школа, комсомол, армия, институт, работа. По характеру – уравновешен, даже флегматичен. Контактов с криминальным миром и политическими экстремистами не поддерживал. Все его родственники, в том числе и престарелые родители, проживают под Томском. Отцу шестьдесят пять лет, работает сторожем хлебзавода, за последние четверть века никуда не выезжал… В конце восьмидесятых Камзолов перебрался в Москву. Не бедствовал, хотя постоянной работы не имел. До самого последнего времени проживал с дочерью Лайлак, пятнадцати лет от роду, между прочим, членом радикальной организации «Новая революционная армия». Жена Камзолова, Марья Матвеевна, урождённая Щербакова, умерла три года назад от сердечной недостаточности. Среди её родственников мужчин преклонного возраста не значится… Однако первые же допросы соседей показали, что какой-то старик в этой квартире обитал. Пусть и не постоянно, а наездами. На прогулку он выходил только в темноте и любого общения с посторонними избегал. Описать его внешность никто не берётся.

– А вот я берусь! – зловещим тоном сообщил Ваня, поминутно сморкавшийся в кухонное полотенце. – Видел я этого Кощея Бессмертного, прямо как вас сейчас вижу. Пренеприятнейшая личность. Но выучка чувствуется. Только не знаю какая, бандитская или чекистская… Вы хоть квартиру-то обыскали?

– Конечно, – ответила Людочка. – Как «Скорая помощь» тебя увезла, так сразу и начали. Берлога старика была оборудована за фальшивой стенкой, а вход туда прикрывали книжные стеллажи. Обнаружено и отправлено на экспертизу много отпечатков пальцев. Ничего, имеющего отношение к «боте-патронам», не найдено. Документы и ценности из квартиры исчезли. Должно быть, вся компания ретировалась на автомобиле Камзолова, обычно парковавшемся во дворе. План «Перехват», введённый с большим опозданием, результатов не дал. Машина Камзолова и члены его семьи объявлены в розыск. Выслана ориентировка в Томский УВД.

– А кто за руль сел? – поинтересовался Ваня. – Мужик-то еле жив был. Челюсть пополам – это вам не шуточки.

– По сообщениям очевидцев, автомобилем управляла несовершеннолетняя дочь Камзолова.

– Вот стерва! – Ваня подавился кашлем. – Попадётся она мне! Р-р-растерзаю!

– Такая свирепость тебе не к лицу, – упрекнула его Людочка. – Девочек надо прощать. Даже нехороших.

– Как же её, заразу, прощать, если она меня своими девичьими прелестями и купила! – взорвался Ваня. – Провела, как лиса Колобка! Вот получу всё обещанное сполна, тогда видно будет…

– Хочу добавить ещё кое-что, – сказал Цимбаларь, перебирая лежащие перед ним бумаги. – По нашей просьбе жена Бурака и его сослуживцы были допрошены местными детективами. По их сведениям, сходство Рудольфа Бурака с российским президентом частенько служило поводом для шуток, однако сам он относился к данному факту спокойно. Своё будущее Бурак связывал только с Канадой. Всё изменилось после того, как он получил письмо, написанное по-русски. Его уцелевшие фрагменты жена обнаружила в мусорном ведре. Обвинив мужа в том, что он поддерживает отношения с прежней семьёй, дамочка закатила скандал.

– Наши это умеют, – вспомнив что-то своё, заметил Кондаков. – Особенно если еврейский темперамент накладывается на замоскворецкое воспитание.

Цимбаларь между тем продолжал:

– Бурак от объяснений упорно уклонялся и без промедления приступил к оформлению документов на выезд, отказавшись при этом от нескольких выгодных контрактов. При расставании супруги даже не попрощались, однако Бурак оставил записку. Содержание её таково: «Не обижайся, обстоятельства порой бывают выше нас. Я вынужден на время уехать. В нашей судьбе грядут большие перемены. Уверен, что всё закончится благополучно. Позвоню тебе из Москвы». Обещанного звонка не последовало, но жена, убеждённая в супружеской неверности Бурака, никаких попыток к его розыску так и не предприняла. Все личные вещи покойного, представленные на фотографиях, она однозначно опознала.

– Интересно, каким калачом его заманили в Россию? – задумчиво произнесла Людочка. – Ведь он, похоже, прекрасно понимал опасность своего положения…

– Фильм «Железная маска» видели? – Ваня обвёл друзей слезящимся от простуды взором. – Как одного Ди Каприо поменяли на другого? То же самое, наверное, предложили и Бураку. Маленький бескровный переворот с последующей заменой президента, не оправдавшего чьих-то там чаяний… Представляете, какая жизнь перед ним открывалась! Сладкая малина! Всё прежнее побоку – и вздорная жена, и дорожная полиция. Я бы на его месте…

– Уймись. Тебе президентский пост всё равно не светит, – прервал его Кондаков. – А теперь позвольте высказаться мне… В общем, материалов, позволяющих составить убедительный рапорт об окончании дела, более чем достаточно. Пожалуй, это я возьму на себя… Что касается Камзолова и его присных, то они никуда не денутся. Сам он ранен, старик еле ноги таскает, от сопливой девчонки толку мало. Хотя места, где собирается эта самая «революционная армия», не мешало бы взять под наблюдение.

– Этим уж позвольте заняться мне, – заранее потирая руки, Ваня пропел (вернее, прохрипел): – Расстались мы, но встреча неизбежна…

– Открытым остаётся вопрос о двойниках. Как они появились, сколько их, какие планы на будущее имеют и всё такое прочее. Но это уже компетенция ФСБ или службы охраны президента. Пусть себе расследуют, если сочтут нужным. – Кондаков демонстративно сунул руки под кран, как бы подводя этим черту под всеми хлопотами и треволнениями последних недель. – Если у кого-то есть другое мнение, я готов к дискуссии.

– Одну минуточку! – Цимбаларь, на протяжении всей кондаковской речи прислушивавшийся к чему-то совсем другому, поспешил в соседнюю комнату и включил допотопный телевизор на полную громкость.

Коллеги особого внимания на эту выходку не обратили, поскольку, следуя указаниям Кондакова, уже жарили яичницу, сооружали бутерброды и откупоривали бутылки.

К сожалению, это приятное во всех отношениях занятие вскоре прервал зловещий голос Цимбаларя:

– Поздравляю! Прежнее правительство только что отправлено в отставку. Новый премьер-министр будет в самое ближайшее время представлен на утверждение Государственной думе. Но самое интересно то, что я его знаю…

– Только не говори, что ты однажды поймал этого симпатягу на карманной краже, – промолвила Людочка, вглядываясь в мерцающее на телеэкране улыбчивое, по-купечески широкое лицо нового премьера.

– Не скажу… Я столкнулся с этим человеком, а вернее, с его двойником чисто случайно, когда пытался отыскать следы того самого «мотоциклиста Льва», фоторобот которого до сих пор имеется у каждого из нас. Зовут его, если мне не изменяет память, Аслан Акимович Башилов и он подвизается где-то на ниве информационного бизнеса. Между прочим, Аслан – это тот же Лев. Только не по-гречески, а по-тюркски. Как я об этом сразу не подумал… Сколько сейчас времени в Канаде?

Для Кондакова это была чересчур сложная задача, Ваня на глупые вопросы принципиально не отвечал, и только Людочка машинально произнесла:

– Скорее всего ночь.

– Может, это и к лучшему. Где-то тут у меня имелся телефончик безутешной вдовы, – Цимбаларь принялся расшвыривать бумаги, которые принёс с собой. – Ага, вот он! Вместе с международным кодом… Пока нам везёт.

Соединение состоялось секунд за сорок, не больше, но ещё минут пять пришлось дожидаться, пока кто-нибудь удосужится снять трубку.

Не позволяя вдове Голиафа воспользоваться английским языком, Цимбаларь торопливо заговорил:

– Прошу прощения. Вас беспокоят из Москвы. Нам нужна Вера Васильевна.

– Это я, – ответил сонный голос, который можно было посчитать за женский только с большой натяжкой. – Что случилось?

– Полагаю, вам уже известно о смерти мужа?

– В самых общих чертах.

– Я детектив, расследующий это преступление. Выражаю вам свои самые искренние соболезнования. К ним присоединяется и Лев.

– Какой Лев? – похоже, что заокеанская Вера Васильевна всё ещё не могла вырваться из объятия сна.

– Он сказал, что вы поймёте.

– Ах, Аслан Акимович… Я совсем забыла его домашнее прозвище. А он каким боком причастен к этому делу?

– Да вроде бы никаким. Просто воспользовался оказией. Он считает вас обоих своими друзьями.

– Истинный друг отговорил бы Рудольфа от этого безумного предприятия. – Вера Васильевна говорила по-русски совершенно правильно, но с каким-то неуловимым акцентом, словно старорежимная барышня, большую часть жизни болтавшаяся между Ниццей и Баден-Баденом.

– Вы хотите сказать, что Аслан Акимович был посвящён в планы вашего мужа?

– Я ничего не хочу сказать сверх того, что в присутствии адвокатов заявила местным полицейским властям. Однако Аслан Акимович всегда симпатизировал бывшей жёнушке Рудольфа. Я расцениваю это как крайнее лицемерие.

– Виктория Андреевна Шелест скончалась, – сказал Цимбаларь. – И уже довольно давно.

На том конце провода наступила тягостная тишина, прерываемая лишь таинственными шорохами, которые с одинаковой долей вероятности можно было приписать и кашалотам, трущимся брюхом о трансатлантический подводный кабель, и подслушивающим устройствам инопланетян, установленным на земных спутниках связи.

Потом Вера Васильевна сказала:

– Я не собираюсь демонстрировать фальшивую скорбь. С меня достаточно и собственного горя.

– Что вам известно о московских знакомых мужа?

– Спросите у Аслана Акимовича. А у нас перед рабочим днём принято высыпаться. Это не Россия, господин детектив.

– Не желаете сделать какое-либо заявление?

– Нет. Я вырвала Рудольфа из своего сердца. Все формальности, связанные с погребением, мой адвокат решит через канадское посольство.

– Не утруждайте себя лишними хлопотами, мадам. Здесь есть люди, которые его похоронят, – не прощаясь, Цимбаларь положил трубку.

– Ну так что? Наш потрёпанный бурями чёлн так и не добрался до заветной гавани? – осведомился Кондаков, не успевший даже надкусить бутерброд с балыком.

– Увы, неожиданный шквал гонит его обратно в открытое море, – Цимбаларь выключил телевизор, дабы разнузданная певичка, сменившая диктора новостей, не отвлекала внимания коллег. – Как видите, возникла новая устойчивая пара двойников. Аслан Башилов и свежеиспечённый премьер-министр, никак не запомню его фамилию. Нельзя допустить, чтобы один из них разделил участь Бурака и Суконко. Скандал будет грандиознейший. Ваня прямо отсюда отправится на поиски «Новой революционной армии», а мы все занимаемся Башиловым.

– Поесть хоть можно? – уныло поинтересовался Ваня.

– Поесть можно. Но не более того…

Ни один из личных телефонов Аслана Акимовича, которые Цимбаларь выведал у Севы Пуркиса, не отвечал, а секретарша упорно отделывалась стандартными фразами типа: «Выбыл на объект» и «Будет в конце дня».

Пришлось действовать по примеру лёгкого на подъём, но тяжёлого на руку князя Святослава Игоревича – «Иду на вы!».

Увидев перед собой всю троицу, чей совокупный устрашающий облик не могла скрасить даже ангелоподобная Людочка, секретарша сразу капитулировала и кивнула на дубовую дверь, за которой скрывался её неуловимый шеф.

Цимбаларь и Людочка вошли в кабинет, а Кондаков остался в приёмной присматривать за секретаршей и, в случае возникновения опасности, держать первую линию обороны.

Башилов, сбросив пиджак и ослабив галстук, сидел на диване. Сизая табачная мгла застилала кабинет, словно дым Везувия – небо обречённой Помпеи. В простенке светился экран телевизора.

– Давно не виделись, – сказал Цимбаларь, запросто подавая Башилову руку. – Век буду благодарить Адаскина, что мы вообще познакомились.

– Давно не беседовали, – в тон ему добавила Людочка. – И, между прочим, я оказалась права, предрекая нашу неизбежную встречу.

Нельзя сказать, что появление незваных гостей повергло Башилова в растерянность, но и особых восторгов по этому поводу он не выказывал. Даже столь неискушённому психологу, как Людочка, было понятно, что его мысли мечутся сейчас в поисках наиболее приемлемой линии поведения.

– Отрицать факт нашего заочного знакомства было бы глупо, – после некоторой заминки Башилов галантно приложился к Людочкиному запястью. – Каюсь, спутал вас с одним человеком, который в то время просто не шёл у меня из головы.

– Вы имеете в виду дочку Рудольфа Павловича, – как бы намекая на свою широкую осведомлённость, уточнил Цимбаларь.

– Да-да, – принуждённо улыбнулся Башилов. – Хотел, знаете ли, предостеречь хороших людей от опрометчивых поступков… И влип, как всегда.

– Влипли вы совсем не так. – Цимбаларь покосился на телевизор, где снова мелькнул новый глаз правительства, под защитой охраны улепётывающий от настырных репортёров. – Вы знали о существовании этого человека?

Однако Башилов сделал вид, что не расслышал вопрос, и занялся проветриванием прокуренного кабинета, пустив в ход не только настольный вентилятор, но и собственный пиджак. Воспользовавшись подходящим моментом, Людочка шепнула Цимбаларю:

– Не надо растекаться мыслью по древу. Будем пока бить в одну точку.

Она же сама эту точку и обозначила, задав очередной вопрос:

– Но ведь, направляясь в кафе «Ротонда», вы и не предполагали, что встретите там повзрослевшую дочку своего покойного приятеля. Эта мысль пришла вам в голову уже позднее, во время памятного телефонного разговора. Чего ради вы вообще появились в кафе?

– Ну как вам сказать… – Башилов замялся. – Рудольф был для меня человеком не посторонним. Когда случилось это трагическое событие, я, естественно, не мог оставить без внимания все его околичности… Пусть даже и возникшие впоследствии… Появились какие-то загадочные сообщения в радиорекламе. И мне было просто любопытно взглянуть на людей, начавших собственное расследование. Никак не мог предположить тогда, что они связаны с правоохранительными органами.

– Но меры предосторожности тем не менее приняли основательные, – заметил Цимбаларь.

– Это, скорее, была игра… Детство, знаете ли, иногда даёт о себе знать.

– Как вы догадались, что погиб именно Рудольф Бурак, а не кто-нибудь другой? – спросила Людочка. – Мало ли убийств происходит в Москве…

– Он позвонил мне накануне. Вернее, оставил краткое сообщение на автоответчике. Обещал связаться позднее… Признаться, для меня это было потрясение. Я ведь догадывался, какая судьба может ожидать его в России. А через пару дней прошёл слух про обезглавленного мертвеца. Именно такая смерть была уготована Рудольфу. Консультации, полученные у компетентных людей, подтвердили мои самые худшие опасения.

– Почему же вы не заявили куда следует?

– Вы что – смеётесь? – сказав так, Башилов засмеялся сам, но это, скорее, был горький стон. – Разве Рудольф единственная жертва? Этой истории, молодой человек, больше лет, чем вам довелось прожить на белом свете!

После этих слов, прорвавшихся, казалось, из глубины души, наступило краткое молчание. Башилов тайком корил себя за то, что ляпнул лишнее, а Цимбаларь решил до поры до времени не касаться столь скользкой темы.

Инициативу взяла на себя Людочка:

– Предостерегая меня от участия в расследовании, вы довольно подробно описали психологический портрет человека, причастного к убийству Рудольфа Павловича. Кроме того, как выяснилось, вам хорошо знаком его преступный почерк. У меня даже есть основания предполагать, что в своё время вы звонили жителю Ростова-на-Дону Суконко, предупреждая его о грозящей опасности.

– Вы и до этого докопались… – Башилов даже головой покачал от удивления. – Ну и как: помог ему мой сигнал?

– Увы, он счёл его за глупую шутку. Однако благодаря счастливой случайности Суконко уцелел, отделавшись тяжёлой травмой. Сейчас нянчит внука… Короче, как вы уже, наверное, догадались, я перевожу разговор на личность убийцы.

– Если вас интересуют его анкетные данные и почтовый адрес, тут я ничем помочь не могу. – Башилов картинно развёл руками. – Располагая такими сведениями, я не сидел бы сейчас здесь, словно кенгурёнок в мамкиной сумке, а орошал бы могилу убийцы скупою мужскою слезой.

– Но вы хотя бы пробовали выследить его?

– Было дело… Но потом оно как-то утратило свою актуальность. Тело заживчиво, память забывчива…

– Хотите сказать, что после отъезда Бурака за рубеж опасность перестала угрожать ему?

– Проблема не в Бураке… Вернее, не только в Бураке. Но вы где-то правы.

– Зачем Бурак вернулся в Россию? – спросил Цимбаларь. – Только не надо гнать порожняк.

– Узнаю лексикончик родной милиции, – усмехнулся Башилов. – В нашей среде сейчас говорят иначе: не надо гондольера заправлять… Я полагаю, что Бурака заманили сюда какими-то посулами.

– С какой целью? Убить?

– Не обязательно. – Башилов маялся, избегая лжи и в то же время скрывая правду.

Пользуясь его шатким положением, Людочка вновь перешла в атаку.

– В то, что личность убийцы вам неизвестна, я ещё могу кое-как поверить, – сказала она. – Но только не надо заливать, что ваше неведение распространяется и на мотивы убийства. Сейчас я произнесу слово, которого вы так старательно избегаете. Это слово – «двойник». У Бурака имелся двойник, не так ли?

– Смешно было бы отрицать очевидное, – глядя в пространство, промолвил Башилов.

– Мы знаем, что Бурака погубило именно сходство с другим человеком, – продолжала Людочка. – Та же самая причина в своё время едва не вогнала в гроб Суконко. Но опасен не всякий двойник, а только высокопоставленный, имеющий реальные рычаги власти. Совсем недавно такой двойник появился и у вас. А вместе с ним появилась и смертельная опасность.

– Это ещё не факт, – Башилов небрежно махнул рукой, – а тем более не приговор. Всё решается с учётом обстоятельств и далеко не сразу.

– Скажите честно, за что хотели убить Суконко? – спросил Цимбаларь. – Он мешал генералу Селезню?

– Вряд ли генерал даже знал о его существовании. Но кое-кто посчитал, что политические противники генерала могут использовать Суконко в своих неблаговидных целях.

– Проще говоря, совершить подмену?

– Ну да… Скорее всего… Как я понимаю, тут есть один нюанс. – Башилов машинально потянулся к валявшейся на столе пачке сигарет, но, встретившись взглядом с Людочкой, сразу отдёрнул руку. – Поясняю на собственном примере. Если новый глава правительства с места в карьер поведёт так называемую антинародную политику, меня могут придержать про запас как перспективную фигуру. Но если он каким-то образом оправдает надежды маньяков, переживших и своих вождей, и своё время, и самих себя, меня постараются убрать.

– То есть народный заступник может существовать только в единственном экземпляре?

– Конечно. Двойник всегда представляет некоторую угрозу для властелина. А уж совершенно идентичный тем более.

– И сколько же таких пар существует на Руси? – поинтересовался Цимбаларь.

– Не так уж и много. Хотя мне известны далеко не все. Но не следует забывать, что каждый из них является полноправным гражданином своей страны, как вы или я. Зачем их зря беспокоить! Знаю по собственному опыту, что комплекс двойника сильно мешает нормальной жизни. Вам нужен убийца Рудольфа Бурака? Вот и ищите его. Вместе с ним исчезнут и проблемы, которые мы сейчас обсуждаем.

– Хотелось бы надеяться, – многозначительно произнёс Цимбаларь и тут же сменил тему. – Вам известно, каким оружием располагает убийца?

– Нет, – пожал плечами Башилов. – Но насколько я могу судить, чем-то крупнокалиберным. Ружьём для охоты на слонов или дробовиком, сделанным по специальному заказу… А это важно?

– Очень важно… И дробовик, и ружьё, и снайперская винтовка могут дать промах. Плохая погода, ошибка стрелка, неполадки в механизме, отсыревший порох и так далее. Оружие, которым располагает наш общий противник, промахов не даёт. И знаете почему? Вам, как потенциальной жертве и профессиональному технарю, это будет особенно интересно.

– Вы меня просто заинтриговали. – Башилов откинулся на спинку дивана. – Только не говорите, что пули заговорённые.

– Речь идёт не о пулях, а о настоящих снарядах, – для наглядности Цимбаларь продемонстрировал свой указательный палец. – Но прежде чем один из них будет выпущен, кто-то незаметно воткнёт в вашу одежду крошечную булавку. И снаряд полетит на её зов, недоступный нашему слуху, словно пчела на запах цветущего клевера.

– С техникой, положим, всё ясно. Такой принцип поражения цели известен давно, хотя применялся довольно редко. Но к чему все эти страсти, этот надрыв? Неужели вы хотите напугать меня?

– Ничего подобного! Я хочу лишь одного – чтобы вы получили истинное представление о грозящей вам опасности. Не уподобляйтесь несчастному Суконко, принявшему горькую правду за дурацкий розыгрыш. Смотрите! – Цимбаларь указал на телеэкран, превращавшийся как бы в мерцающее зеркало всякий раз, когда на нём возникала физиономия премьер-министра. – Вполне возможно, что этот человек – последняя надежда маньяков, погубивших Рудольфа Бурака. А вы, естественно, последняя жертва. Поэтому мы будем охранять вас любыми средствами. И даже помимо вашей собственной воли. Не сочтите это посягательством на вашу свободу. Это посягательство на вашу смерть… К сказанному могу добавить лишь одно: мы очень рассчитываем на ваше сотрудничество. Очень.

– В моём положении пренебрегать такими союзниками было бы неразумно, – сказал Башилов. – Только давайте договоримся сразу. Мы ловим потенциальных преступников, а не пытаемся выяснить первопричины, когда-то разделившие кучку людей на палачей и жертвы. В равной мере вас не должны касаться и мои личные обстоятельства: почему, например, я стал таким, каким есть.

– Да будет вам скрытничать! – воскликнула Людочка. – Пусть ваши личные обстоятельства останутся при вас. Никто на них не покушается. Если пожелаете – сами расскажете. А на нет и суда нет.

– Почему разумные девушки встречаются только в милиции и прокуратуре! – посетовал Башилов. – Я уже не говорю про то, как приятно находиться под защитой столь милого создания… А теперь оставим лирику и перейдём к техническим вопросам, которые, смею заверить, являются моим коньком. Если бы я знал приблизительное устройство той вещицы, которую вы назвали булавкой, а главное, генерируемые ею частоты, то, вне всякого сомнения, сумел бы обезопасить себя от покушения. Пусть и не на сто процентов, но уж на восемьдесят – обязательно.

– Восемьдесят процентов это мало, – покачала головой Людочка. – Даже «русская рулетка» даёт большую гарантию безопасности. Я, конечно, имею в виду первый выстрел…

– Будем надеяться, что до выстрела дело вообще не дойдёт… Пётр Фомич! – Цимбаларь выглянул в приёмную, где Кондаков гонял с секретаршей чаи, а заодно демонстрировал несложные фокусы с исчезновением в ухе всяких мелких предметов и последующим появлением их из носа. – Извини, что отрываю тебя от дела. Срочно нужен этот полоумный изобретатель Христодулов. В лепёшку разбейся, а разыщи его.

Рисуясь перед секретаршей, Кондаков небрежно осведомился:

– В каком виде доставить – живого или мёртвого?

– Не важно. Лишь бы соображал немного…

Башилов с Христодуловым работали двое суток кряду и в итоге собрали несколько миниатюрных радиомаячков, по словам последнего, ничем не отличавшихся от тех, которые в своё время сварганил его папаша. Они включались поворотом головки на триста шестьдесят градусов и действовали в течение часа, пока не угасала энергия, запасённая в кварцевом кристаллике.

Заодно были изготовлены и другие приборы. В зависимости от обстановки они могли засекать работающие маячки на расстоянии трёх-четырёх метров и сбивать с курса уже выпущенные «боте-патроны».

Цимбаларь, у которого в завершающей стадии операции всегда напрочь отшибало сон, дневал и ночевал в лаборатории «Радиоконверса», а Кондаков и Людочка в преддверии решающего сражения набирались силёнок. Он – на дачных грядках, она – в бассейне.

Как всегда оставалось неизвестным местонахождение Вани Коршуна. Маленький сыщик своих коллег телефонными звонками не баловал, предпочитая предоставлять им уже готовые результаты.

Ничего не было слышно и о семействе Камзоловых, в панике покинувшем родное гнездо. Как говаривал по этому поводу рассудительный Кондаков: «Так, бедные, спешили, что даже воду в ванне забыли закрыть».

Утром третьего дня (если считать от визита к Башилову) в дежурную часть особого отдела поступила ориентировка из провинциального города Ряжска. Там средь бела дня погиб местный священник, возвращавшийся домой после обедни. Убийственный снаряд угодил ему прямо в грудь, напрочь вырвав сердце и лёгкие. От роду батюшке было пятьдесят пять лет.

Цимбаларь, до которого эта весть дошла с некоторым опозданием, немедленно связался с ряжским отделом милиции. Выяснилось, что убийцу никто не видел, а выстрел поначалу посчитали за хлопок лопнувшей автомобильной шины.

На литургии, предшествующей преступлению, присутствовали в основном прихожане, известные поимённо. Исключение составляли лишь двое: мужчина плотного телосложения с забинтованным лицом и девочка лет пятнадцати в ярко-красном, низко повязанном платочке. Оба в конце службы подходили к батюшке за благословением и поочередно облобызали его длань.

В тот же день, но несколькими часами позже, в лесополосе был обнаружен догорающий легковой автомобиль, по всем приметам принадлежавший объявленному в розыск гражданину Камзолову.

Пока Цимбаларь вёл с провинцией задушевные разговоры, наполняя эфир ненормативной лексикой, бесстрастный факс принёс фотографию невинно убиенного батюшки. Отбросив некоторые частности, основными из которых являлись окладистая борода, дефекты зубов и слегка припухший багровой нос, на портрете можно было опознать Аслана Акимовича Башилова. Особенно разительное сходство просматривалось в запечатлённой навеки улыбке.

Созвонившись с хозяином «Радиоконверса», Цимбаларь кратко изложил сложившуюся ситуацию и в категорической форме потребовал личной встречи, предполагавшей предельно откровенный разговор.

Башилов, с которого моментально слетела вся его обычная весёлость, спросил:

– Как вы говорите, звали этого человека?

– Дмитрий Иванович Новосёлов.

– Никогда даже не слышал о нём…

– Выходит, двойников может быть несколько?

– Вроде того… Давайте встретимся часика через четыре в ресторане «Зодиак». Знаете такой?

– Это там, где двенадцать зальчиков с названиями созвездий?

– Совершенно верно. Буду ждать вас в зале «Близнецы».

– Разве в другом месте встретиться нельзя? В вашем кабинете, например?

– В кабинете просто не хватит кресел.

– Вы будете не один? – в голосе Цимбаларя послышалось недовольство. – Сейчас не самое удачное время для банкетов.

– Поверьте, так надо… А утечки информации можете не опасаться. Все приглашённые и без того находятся в курсе наших проблем.

– Хорошо, я буду… – Цимбаларь глянул на часы, – ровно через четыре часа… Ни на секунду не отпускайте от себя охрану. Воздержитесь от контактов с посторонними людьми. Не пользуйтесь услугами гардеробов и общественных туалетов. Держите генератор помех постоянно включённым. Если отстрел двойников начался, он будет любой ценой доведён до конца…

На памяти Цимбаларя этот ресторан переименовывался и, как нынче говорят, менял ориентацию уже несколько раз.

До того, как один огромный зал разделили на двенадцать маленьких, где могли без помех проводиться корпоративные вечеринки, бандитские сходки, приватные сеансы стриптиза и карточные игры с баснословными ставками, он назывался «Дастархан» и, кроме всего прочего, славился высококачественной узбекской анашёй, которой втихаря приторговывали официанты.

Опергруппа прибыла в полном составе, за исключением, конечно, Вани. Кондаков ради такого случая повязал галстук и погладил брюки. Людочка надела платье, пёстрое и невесомое, как крылышки феи. Один только Цимбаларь выглядел как обычно – забегавшийся зверь с циничным, вечно голодным взором.

По самым грубым прикидкам, в зале «Близнецы» собралось человек двадцать—двадцать пять – сплошь мужчины, уже перешагнувшие рубеж, отделяющий зрелость, фигурально говоря, от перезрелости. Половина гостей сверкала лысинами, а третья часть за животом не могла рассмотреть своей ширинки.

Судя по состоянию закусок, застолье продолжалось уже довольно давно, однако настроение, царившее в зале, никак нельзя было назвать приподнятым, скорее наоборот. Башилов, бывший здесь сразу и за тамаду, и за председателя, усадил сыщиков за свой столик, разорённый менее других.

В меню ресторана значилась исключительно европейская кухня, но столики обслуживали азиаты, объяснявшиеся с клиентами преимущественно мимикой и жестами.

Перехватив удивлённый взгляд Людочки, Башилов пояснил:

– Они по-нашему ни бельмеса не понимают. За что и ценятся.

– А если начнут понимать? Глазки-то у всех смышлёные…

– Если начнут понимать, хозяин подвезёт свеженьких. Прямо из провинции Юньнань. Тамошние обитатели даже по-китайски ничего не шурупят.

Когда Башилов на минутку отлучился, Кондаков вполголоса произнёс:

– На чужом пиру лучше помалкивать, слушать в два уха да на ус мотать.

– И закусывать, – добавил Цимбаларь.

– Интересно, а танцы будут? – Людочка оглянулась по сторонам.

– Если только погребальные, – буркнул Кондаков, щупая материю её платья. – Рожи у всех, как на поминках. Зря ты так вырядилась…

Сначала, не чокаясь, выпили за упокой души раба божьего Дмитрия Новосёлова. Потом помянули Рудольфа Бурака и ещё нескольких человек, фамилии которых для посторонних ничего не значили. Чуть погодя слово взял Башилов.

– С позволения собравшейся здесь публики, я открою одну шокирующую тайну. Никто из нас, – он ткнул себя пальцем в грудь, а затем широким жестом обвёл зал, – не может назвать себя плодом любви. Мы появились на свет не вследствие соития мужчины и женщины, как это происходило со времён Адама и Евы, а благодаря противоестественному и постыдному эксперименту, более полувека назад поставленному кучкой мракобесов, замахнувшихся не только на социальные основы общества и матушку-природу, но и на божественную сущность человека.

Гости сдержанно поаплодировали и, не дожидаясь приглашения, выпили. Занятые водкой, вином, фаршированным поросёнком, заливной осетриной и застольной беседой, они на речи Башилова почти не реагировали, и в дальнейшем он обращался исключительно к соседям по столику, найдя в лице Цимбаларя, Кондакова и Людочки благодарных слушателей.

История, рассказанная Башиловым, выглядела примерно так.

После войны в руки трофейных советских команд, где не последнюю скрипку играли квалифицированные эксперты различного профиля, попало немало самых современных научных разработок и передовых технологий. Большинство из них применения так и не получило, но некоторая часть, процентов десять, втуне не пропала.

Специалисты-ракетчики, не успевшие сбежать на Запад, подключились к работе соответствующих конструкторских бюро. На базе пистолета «вальтер» наладили производство «макаровых». «БМВ» переделали в «Москвич-401». «Шмайссер» послужил прототипом для «калашникова». И так далее.

Попутно выяснилось, что немецкие биологи достигли немалых успехов в исследованиях, посвящённых клонированию живых организмов, то есть воспроизведению их точных генетических копий по соматической (а не половой) клетке.

Инициатором этих работ был сам фюрер, вознамерившийся в самый короткий срок создать новую человеческую расу, которой предстояло заселить всю Европу от Атлантики до Урала. Сумрачный немецкий гений, взнузданный припадочным маляром, продвинулся по этой стезе так далеко, что конкретные результаты исследований ожидались в самое ближайшее время.

Идея клонирования приглянулась и Сталину, хотя он преследовал совершенно иные цели. Никакой нужды в создании новой расы «отец народов» не видел. В лагерях, путём трудового воспитания и перековки, можно было создать не то что новых людей, а даже новых титанов. С помощью клонирования Сталин собирался продлить свой собственный род, поскольку наследники, прямо скажем, не удались, а заодно создать когорту верных и эффективных прислужников – военачальников, учёных, управленцев.

Своё непосредственное окружение – людишек подлых, льстивых и пустоголовых – Генералиссимус презирал. Они не заслуживали не то что вечности, а даже одной-единственной нынешней жизни. Материал для клонирования пришлось искать на стороне, преимущественно в давно прошедших веках.

Очень пригодились мощи Александра Невского, чудом сохранившиеся в серебряной раке, и останки Тимура, извлечённые из гробницы перед самой войной. Специальная комиссия Академии наук вскрыла могилы Суворова, Ломоносова, Менделеева, Кулибина и даже светлейшего князя Меншикова, как известно, отличавшегося в государственных делах небывалой расторопностью и смекалкой.

Из-за границы доставили частички праха Фридриха Великого, Бисмарка и Коперника. Зарубежные нелегалы раздобыли образцы тканей Эйнштейна, Бора и Черчилля.

Не забыли, конечно, и вечно живого Владимира Ильича, хотя к умственным и духовным качествам своего предшественника Сталин относился весьма скептически. Втихаря в компанию гениев затесался и Берия, курировавший проект, к тому времени уже получивший кодовое название «Гидра».

Пленных немецких учёных собрали в особой «шарашке», где имелись все условия для плодотворного творчества, включая белый хлеб на завтрак и ежедневную сорокаминутную прогулку. На подмогу фрицам направили отечественных генетиков, гистологов и цитологов, для пользы дела сменивших академические мантии на зэковские бушлаты.

Кстати сказать, все тогдашние гонения на генетику были лишь ловким ходом, призванным дезинформировать внешних и внутренних врагов. С той же целью на научные подмостки выпустили всяких шарлатанов вроде Лысенко и Лепешинской.

Когда проект «Гидра» был успешно завершён, все задействованные в нём научные сотрудники, включая распоследних лаборантов, были уничтожены под разными благовидными предлогами – и как фашистские прихвостни, и как врачи-убийцы, и как безродные космополиты. По тем временам это считалось самым надёжным способом обеспечения секретности.

Чаша сия не миновала и виднейших специалистов-гинекологов, на долю которых выпала весьма ответственная и тонкая задача – внедрение заранее оплодотворённых яйцеклеток в детородные органы суррогатных матерей.

На местах следы заметали специальные группы, созданные из наиболее проверенных сотрудников МГБ. Эти вообще не церемонились – изымали архивы родильных домов и без зазрения совести убивали заведующих, которых по каким-либо причинам нельзя было арестовать.

Всё рухнуло в одночасье.

Сталин отправился на тот свет, даже не дождавшись обещанного наследника. Берию пристрелили в армейском бункере, словно бешеного пса. Вслед за ним поставили к стенке и виднейших чинов МГБ.

Сразу заглохли великие прожекты, на закате жизни запланированные «отцом народов», – строительство туннеля под Татарским проливом, депортация евреев на Колыму, кардинальная перестройка центра Москвы со сносом Кремля и всех остальных допотопных халуп.

Но мало кто знал, что проект «Гидра» не только продолжает действовать, но и год от года набирает мощь. В десятках, а то и сотнях простых советских семей подрастали огольцы и бутузы, необыкновенные способности которых должны были изменить будущий мир именно так, как это ещё до их рождения наметил рябой и сухорукий старикашка, никогда не расстававшийся с трубкой.

Общую благополучную картину омрачало лишь одно обстоятельство. Дорвавшийся до власти Хрущёв перетряхнул кадры МГБ основательней, чем солдат перетряхивает своё завшивевшее исподнее, и почти никто из сотрудников, непосредственно причастных к проекту «Гидра», не уцелел. А ведь именно эти люди должны были наставить на путь истинный повзрослевших лениных, сталиных, берий, тамерланов, малют скуратовых и меншиковых. И не только оберегать и подкармливать, но и позаботиться о том, чтобы не прервалась кровная связь поколений, чтобы всё было как в песне – «то, что отцы недостроили, мы достроим».

Но «почти никто» ещё не означает «все поголовно». Несколько верных человечков выжило и до поры до времени затаилось. Кроме фанатичной убеждённости в правоте своего дела, они имели на руках ещё один немаловажный козырь – списки кукушат, заброшенных в чужие гнёзда.

Помочь своим подопечным эти одряхлевшие пастыри уже не могли – сами жили на тараканьих правах. Упущенное они надеялись наверстать потом – когда какой-нибудь из оперившихся птенцов на собственных крыльях залетит достаточно высоко…

Стоило только Башилову умолкнуть, как Кондаков поинтересовался:

– Что это? Сказка для взрослых? Фантастический рассказ? Или ваши собственные домыслы?

– Это истинная правда! – Башилов размашисто перекрестился. – Ну, в крайнем случае, чуть-чуть приукрашенная. Относительно Эйнштейна и Черчилля я сам сомневаюсь.

– А откуда, простите, вам известны такие подробности?

– Представьте себе, от Рудика… Я хотел сказать, от Рудольфа Бурака. Всё это раскопала его мамаша, Ядвига Станиславовна, по долгу службы имевшая доступ к наисекретнейшим архивам.

– Ей-то зачем понадобились эти хлопоты? Ведь и обжечься можно было…

– Причиной тому личные обстоятельства. С ней ведь в своё время вышла накладочка. Забеременела, будучи девственницей. Вот и стала разыскивать неизвестного папашу. А куда тянется след, она уже и тогда догадывалась. Короче, посвятила приватным расследованиям всю жизнь, благо возможности имелись… Я её немного знал. Не женщина, а кремень. Боярыня Морозова вкупе с Агатой Кристи. Аналитические способности невероятные… Сначала у Ядвиги Станиславовны ничего не ладилось. Сами знаете, для того чтобы найти иголку в стоге сена, сначала надо найти нужный стог. Но однажды в бумагах бывшего министра МГБ Абакумова, тоже, кстати сказать, расстрелянного, она обнаружила странный документ, не имевший ни заглавия, ни регистрационного номера. И там, среди множества других фамилий, исключительно женских, Ядвига Станиславовна увидела и свою собственную. Представляете? Это была, так сказать, первая ласточка. Дальше больше. И постепенно, год за годом, она восстановила всю историю проекта «Гидра».

– Неужели этот список сохранился до сих пор? – ахнула Людочка, в отличие от своих старших товарищей, ещё не отравленная ядом скепсиса.

– Мне-то откуда знать? Вы власть, вам и карты в руки… Из архива, о котором идёт речь, никаких записей выносить не позволялось. Шмонали строже, чем на фабрике Гознака. Поэтому фамилии приходилось заучивать наизусть. Список она держала в руках всего раза три. Ясно, что копия получилась далеко не полной. Мне её потом показывал Рудик. Список делился на группы, по три-четыре фамилии в каждой. Это следовало понимать так, что страховки ради идентичные яйцеклетки внедрялись сразу нескольким женщинам, как правило, проживавшим в разных городах. Впоследствии, наверное, намечалась селекция… Вот так и появились на свет божий ничего друг о друге не ведающие братья-близнецы. Причём не только двойни, но, как недавно выяснилось, и тройни. Правда, с годами жизнь сильно проредила их… Две фамилии, стоявшие рядом, почему-то сразу запали мне в память. Суконко из Ростова и Селезень из Ставрополья. Забавно, не правда ли?

– Не вижу ничего забавного, – фыркнул Кондаков. – Вот если Селезень и Утка, тогда совсем другое дело. Или Суконко с Бархоткой… А как вы познакомились с Бураком?

– Сначала Ядвига Станиславовна познакомилась с моей мамашей. Мы были, наверное, единственными последышами проекта «Гидра», с которыми она решилась пойти на прямой контакт. Впрочем, в отличие от нас с Рудиком, дружба у женщин не заладилась. Моя мать упорно отказывалась верить в то, что родила не от мужа.

– А братишку Рудика она найти не пыталась?

– Пыталась. Только он к тому времени поступил в такое учебное заведение, что от знакомств пришлось воздержаться.

– Как я догадываюсь, все это дети проекта «Гидра», – Людочка окинула взором зал, где продолжалось обильное, но чопорное застолье, – так сказать, спелые плоды безумной идеи…

– Да, – не без гордости подтвердил Башилов. – Я сам создал это братство. Вернее, созвал его… Впрочем, тут далеко не все. Некоторые даже разговаривать со мной не пожелали. Сочли за опасного шизофреника.

– А почему они такие кислые? – Людочка капризно надула губки.

– Повода веселиться нет… Кроме того, я предупредил, что вы из органов.

– И как давно за вами открыта охота? – поинтересовался Цимбаларь.

– Первая известная мне жертва появилась лет десять назад. Один тип, мать которого значилась в списке, стал лидером партии, обещавшей всем обездоленным молочные реки и кисельные берега. Популярность его в те времена была поистине фантастической. Вы, конечно, понимаете, о ком идет речь. Уж и не знаю, зачем я стал искать его двойника. Наверное, смеха ради… Но успел только на похороны. Беднягу везли на погост в закрытом гробу. Мне сказали, что он убит каким-то зверским способом… Спустя несколько лет в гору резко пошёл генерал Селезень. Я предупредил Суконко, но словам он не поверил, а покинуть Москву мне не позволяли обстоятельства – валялся в больнице.

– Когда президентом стал Митин, вы за Бурака уже не волновались?

– А что ему могло грозить на другом конце света? Все прежние проблемы канули в небытие. По крайней мере, мне так казалось…

– И всё же Бурак вернулся в Россию… Неужели он надеялся тихой сапой занять президентское кресло?

– Рудик, конечно, был склонен к авантюрам, но не до такой же степени… Назад его позвала какая-то другая причина. – Вспомнив погибшего друга, Башилов помрачнел.

– Скажите пожалуйста, – Людочка понизила голос и даже рот прикрыла ладошкой, – а нельзя ли узнать: кто здесь кто? Так хочется взглянуть на двойников великих людей!

– Не на двойников, а на копии, – поправил её Башилов. – А самим опознать слабо? Вы же как-никак профессионал. Должны людей насквозь видеть. Даже в гриме.

– Пыталась, да не получается, – призналась Людочка. – Вот вы, например, кажетесь мне капитаном Врунгелем. Или Пьером Безуховым.

Башилова её слова несколько смутили. Стареющий ловелас придерживался о себе лучшего мнения. Тем не менее он произнёс в ответ:

– Благодарю за комплимент, но всё это литературные герои. А у них потомства быть не может. Ни кровного, ни генетического… Здесь же собрались реальные люди, портреты которых украшают все школьные учебники.

– Я в школе плохо училась. Ничего не помню… Научите меня узнавать ваших приятелей! – Людочка прильнула к Башилову плечиком.

Тот, зардевшись от удовольствия, стал охотно объяснять:

– Раньше в основном приходилось полагаться на интуицию. И молодой Ленин, и молодой Суворов выглядели совсем не так, как это было принято изображать на картинках. Но со временем сходство становится более чем очевидным. Дают о себе знать старческие изъяны, некогда канонизированные придворными фотографами и живописцами. Лысины, двойные подбородки, родимые пятна, сутулость. Тут уж ничего не поделаешь… Знаете, чьей генетической копией является бравый генерал Селезень, а заодно и простой обыватель Суконко?

– Не знаем, но сгораем от любопытства!

– Эмира Тимура. Железного Хромца. Если не верите, можете взглянуть на скульптурную реконструкцию, сделанную профессором Герасимовым по уцелевшим черепным костям.

– Насчёт Селезня я согласен, – сказал Цимбаларь. – Типичный Бич Божий. Но зато Суконко – милейший человек. Мы с ним целый день вместе провели. Такой миляга! Хоть к ране прикладывай.

– Значит, так у него сложилась жизнь. Не раскрылись организаторские способности. Врожденная жестокость не закрепилась в характере. Харизма не проявилась. Но это скорее хорошо, чем плохо… – Привстав, Башилов позвал кого-то: – Виктор Иванович, будь так добр, подойди сюда. С тобой девушка хочет познакомиться.

К их столику, вытирая салфеткой губы, приблизился оплывший, нелепо одетый мужчина с повадками колхозного бухгалтера. Его застиранная сорочка хранила следы всех фирменных блюд «Зодиака» и в некотором смысле была даже более информативной, чем ресторанное меню.

– Брагин Виктор Иванович, – по всем правилам этикета представил его Башилов. – Прошу любить и жаловать. Является генетической копией казачьего атамана Ермака Тимофеевича… Ума не приложу, зачем он понадобился Сталину. Наверное, планировалась десантная операция в джунгли Южной Америки. Опознан по типичной примете Ермака, указанной в строгановской летописи, – сросшимся пальцам левой руки. Виктор Иванович, покажи.

Брагин с улыбочкой выставил вперёд левую длань, мизинец и безымянный палец которой составляли единое целое. Как-то не верилось, что эта рука когда-то держала за горло всю Сибирь.

– Но ведь Ермак утонул в Иртыше! – воскликнула Людочка. – Про это даже песни сложены… Неужели опять обман?

– Чистая правда, – солидно молвил Брагин. – Утонул. Камнем ко дну пошёл. Но инородцы труп выловили и с почестями захоронили. А в вечной мерзлоте что с ним станется? Четыре века пролежал как живой.

– Вы хоть сами в Сибири были? – поинтересовался Кондаков.

– Не приходилось.

– И не тянет?

– Ничуточки. Меня в дороге укачивает. И потом, я воды боюсь.

– Возможно, это сказывается предсмертный страх, запечатлевшийся в генетической памяти, – предположил Цимбаларь, в свое время отдавший дань сочинениям писателей-фантастов.

Чокнувшись поочередно со всеми сыщиками, а с Кондаковым даже выпив на брудершафт, Брагин-Ермак вернулся на прежнее место.

Следующим к столику председателя подошёл человек, предположительно считавшийся Николаем Коперником. У этого всё в жизни сложилось благополучно – и докторскую степень по астрономии защитил, и духовный сан принял.

Атаман Платов, в этой жизни носивший странную фамилию Кризис, прежде выступал в цирке, но не наездником, что выглядело бы логично, а силовым жонглёром. Сейчас он работал швейцаром в одной весьма респектабельной гостинице.

Менделеевых явилось сразу двое. Один по примеру генетического образца был бородат, второй, наоборот, чисто выбрит. Оба заведовали оптовыми рынками, хотя и в противоположных концах города.

Парад этих зачатых противоестественным путём дядек вскоре утомил Людочку, и всё свое внимание она сосредоточила на Башилове.

– Хватит интриговать меня! Раскройте своё инкогнито!

– Сию минуту! – Взяв со стола два тонких хрустальных блюдечка, до блеска вылизанных Кондаковым, который полагал, что чёрная икра помогает от подагры, он приставил их к глазам, на манер пенсне. – Узнаёте?

– Нет.

– А так? – широкое, гладкое лицо Башилова исказилось глумливой улыбочкой.

– Здравия желаю, Лаврентий Палыч! – уже слегка захмелевший Кондаков залихватским жестом приставил ладонь к виску. – Полякам нет доверия, учил товарищ Берия! Такую частушку расстрельные команды в Катынском лесу пели.

– Молодец, признал! – Башилов потрепал Кондакова по плечу. – Вот что значит старая закалка!

– Неужели нашим премьер-министром стал Берия? – опять ахнула Людочка. – Ужас какой!

– Почему ужас? Вполне нормальное явление… Всэ людэй сажали, и он сажал, – Башилов заговорил с грузинским акцентом. – Всэ сацыализм строили, и он строил. С рвэнием строил, прашу замэтить… Надо будэт капитализм строить – построит за милую душу. Убэждэния – это ничто. Главное – хватка… Я ведь тоже стопроцентный Берия, но ни единого человека в жизни не обидел. Даже проходимца Адаскина терпел до самой последней возможности.

– Это не вдохновляет, но хотя бы успокаивает, – раскрасневшаяся Людочка обмахивалась платочком. – Ну а кем на самом деле был ваш дружок Родик?

– Не надо ломать комедию, милая девушка, – Башилов подмигнул Людочке. – Ведь вас интересует совсем не это. Вы хотите знать, кто сейчас правит нашей страной. Уж не Малюта ли Скуратов? Спешу успокоить. Президент Митин является генетической копией Владимира Ильича Ленина.

За столиком сразу наступила тишина. Только Кондаков, подавившийся маслиной, издавал какие-то утробные, сдавленные звуки.

Первым заговорил Цимбаларь, не забывший хлопнуть старшего товарища по спине:

– Подождите… Но ведь у Ленина, кажется, были карие глаза. А у Митина серые… И вообще, сходства никакого.

– А вы присмотритесь повнимательнее, – посоветовал Башилов. – Мысленно сбрейте знаменитую ленинскую бородку. Верните на место часть шевелюры, которую он потерял ещё в юности от нервного потрясения. Уберите пивной животик, заработанный в Швейцарии. Примите во внимание акселерацию. Вот так из Ленина получится Митин.

– Но глаза! – стоял на своем Цимбаларь. – Почему глаза другие?

– С глазами приключилась прелюбопытнейшая история. Характеризующая, так сказать, тогдашние нравы. Сталин в принципе не возражал против клонирования Ленина, но выдвигал одно непременное условие: убрать все гены, доставшиеся ему от еврейской бабушки. В понимании Иосифа Виссарионовича никаких евреев в будущем просто не должно было существовать. Слава богу, у немецких специалистов был опыт борьбы с еврейской наследственностью. Вот и получился сероглазый Ленин. Заодно слегка изменилась форма лба и скул… Это что касается внешности. А насчёт его сущности можете не беспокоиться. Ильич в революцию потому пошёл, что деваться было некуда. После казни брата перед ним закрылись все двери. На карьеру государственного служащего или легального политика рассчитывать не приходилось. Что ему оставалось делать? Торговать скотом, как дедушка? Но к тому времени стараниями папаши все Ульяновы получили наследственное дворянство, а этому сословию торговать считалось зазорным… Вот он и ожесточился, тем более что амбиции распирали. Отомстить решил. Не только за брата, но и за себя самого. Пустился во все тяжкие. Результат, как говорится, налицо. Призрак революции нашел заклинателя, сумевшего материализовать его… А случись всё иначе, вышел бы из Володеньки толковый чиновник – директор департамента или даже министр в правительстве Столыпина. Они бы общий язык нашли. Оба по натуре реформаторы и сторонники решительных мер.

– А Сталин, случаем, в вашу компанию не затесался? – осторожно поинтересовался Кондаков.

– Обязательно! Вон, за дальним столиком сидит. Только вы его сейчас вряд ли узнаете. Усов нет, оспин тоже, обе руки здоровые, вымахал под метр восемьдесят. По молодости горяч был, даже срок схлопотал, но потом остепенился. Возглавляет охранное предприятие. Именно его агентов вы видели, когда входили сюда.

– Да-да, – кивнул Кондаков. – Я ещё удивился, почему у охранного предприятия такое странное название – «Виссарионыч».

Цимбаларь, до этого о чём-то сосредоточенно думавший, вдруг сказал:

– Кажется, я начинаю понимать, какими посулами могли заманить в Россию Рудольфа Бурака. Ведь живя в Канаде, он не знал, чьей генетической копией является?

– Не знал, – подтвердил Башилов. – При нём мы этим вопросом ещё не занимались.

– Наверное, кто-то намекнул Башилову в письме, что может раскрыть тайну его происхождения, – продолжал Цимбаларь. – Приезжай, дескать, поскольку все материалы, подтверждающие это, находятся в России. Вот он и клюнул. Но это был только предлог. На самом деле ему недвусмысленно предложили стать участником заговора против президента.

– Думаешь, это реально? – усомнилась Людочка. – Я относительно заговора…

– У маньяков всё наоборот. Для них реально именно нереальное. Гроб Господень, Страшный суд, тысячелетний рейх, мировой коммунизм. Но Бурак был слеплен из другого теста. Он пришёл в ужас от одного известия о том, что является копией Ленина. Экстрасенс, обследовавший место убийства, сказал, что перед смертью Бурак пережил потрясение, вызванное видением мертвеца, лежащего в стеклянном гробу.

– Поневоле ужаснёшься, когда поймёшь, что много раз видел свой собственный труп, выпотрошенный и размалёванный. – Людочка поёжилась.

– Бурак, конечно, догадался, что имеет дело с сумасшедшими. Это и стоило ему жизни, – закончил Цимбаларь.

– А что они так с новым премьером носятся? – задумчиво произнёс Кондаков. – Двойников убирают… Не иначе какие-то виды на него имеют.

– Берия! – косясь на Башилова, произнёс Цимбаларь. – Как-никак свой человек.

– Видите, какая плодотворная у нас получилась встреча, – не обращая внимания на эту шпильку, произнёс тамада. – Все проблемы разрешились, всё стало на свои места. В служебном кабинете такого результата вряд ли добьёшься. Предлагаю выпить на посошок и тихо-мирно разойтись. По здешнему обычаю, каждый наливает себе сам.

Людочка ограничилась глотком шампанского, зато Кондаков набухал полный фужер водки.

– Ты ведь не пьёшь, – шепнул ему на ухо Цимбаларь.

– Конечно, не пью! Но здесь же халява…

Глава 16

Пляска на гробе ехидны

Пока охрана Башилова, готовя его выход из ресторана, проверяла и перепроверяла всё вокруг, вплоть до содержимого мусорных урн, троица из особого отдела вышла освежиться на крыльцо. Впрочем, «освежиться» – это было сильно сказано. Цимбаларь и пустившийся во все тяжкие Кондаков дымили сигаретами, а Людочка подновляла макияж, чьи изысканные ароматы экологию окружающей среды, надо полагать, тоже не улучшали.

– Нужно ехать в Ряжск, – сказал Кондаков, выпуская струю дыма в сторону мошки, случайно усевшейся на рукав его пиджака. – Город маленький, все люди на виду. Там этих маньяков и повяжем.

– Не надо никуда ехать, – Цимбаларь скривился, как от зубной боли. – Они нас специально на периферию выманивают, чтобы здесь свободу рук обеспечить.

– Полагаешь, что Камзоловы вернутся в Москву?

– Обязательно, если уже не вернулись. Пока они всех побочных Берий не пришьют, не успокоятся… Надо бы с Ваней переговорить. Может, он что-либо стоящее разнюхал. – Цимбаларь охлопал свои карманы и с досадой произнёс: – Мобильник в старой куртке оставил!

– Что за проблема? – удивился Кондаков. – Одолжи у кого-нибудь.

– На фиг мне чужой! Я ведь Ванькин номер наизусть не помню. Он в памяти моего мобильника хранится.

– На свою память надо полагаться, а не на мобильник! Так и собственное имя скоро забудешь.

Их перепалку прервало появление Башилова. Охранник, шагавший в авангарде, держал перед собой генератор радиопомех, похожий на дырявую сковородку. Ещё двое охранников прикрывали Башилова по бокам и столько же страховали сзади. У всех на груди имелась эмблема в виде слова «Виссарионыч», окружавшего, словно лимбом, чёрную курительную трубку, которую несведущие люди принимали за трубку Шерлока Холмса.

От ресторана до услужливо распахнутой дверцы лимузина было всего ничего – восемь ступенек вниз и десять шагов по прямой. Преодолеть это расстояние предполагалось в предельно короткий срок, но изрядно выпивший и переевший Башилов едва переставлял ноги.

Закончив подкрашивать губки, Людочка сказала:

– Чувствую, что-то сейчас случится.

И будто в воду смотрела, чертовка!

Едва только Башилов, помахав напоследок новым друзьям, ступил с лестницы на тротуар, как из-за ближайшего угла стремительно вылетела девчонка на роликовых коньках. Её голова была повязана алой косынкой, что создавало визуальный эффект несущейся шаровой молнии.

Ловко увернувшись от охранников, она врезалась в Башилова. Тот крякнул, однако на ногах устоял. Двое «Виссарионычей» вцепились в девчонку, а трое попытались запихнуть клиента в машину.

– Сорвите одежду! – заорал Цимбаларь. – Всю! Да не с девки, а с шефа!

Но было уже поздно. На противоположной стороне улицы раздался резкий хлопок, и облако дыма обозначило фигуру сухопарого старика, как бы указывающего тростью на ресторанный фасад.

В воздухе что-то просвистело, растрепав запоздавшим вихрем причёску Людочки. Не успел Цимбаларь, рявкнувший «Ложись!», закрыть рот, как старик, так и не сдвинувшийся с места, вновь окутался облаком, на этот раз кровавым. Трость отлетела в сторону, а на тротуар навзничь рухнул обезглавленный труп.

Машина с Башиловым, оставшимся в одних трусах, унеслась прочь. В руках охранников дикой кошкой извивалась «конькобежка».

– Отпустите, пидоры! – орала она дурным голосом. – Вы мне яйца прищемили!

– Ваня! – воскликнула Людочка. – Это же Ваня!

Ради такого случая вновь воссоединившаяся компания вернулась в ресторан. Поскольку зал «Близнецы» был уже занят, пристроились в «Стрельце», где гуляли молодые офицеры, отбывавшие в дальние гарнизоны.

– Вам как рассказывать? – хлопнув рюмку коньяка, осведомился Ваня. – По порядку или только самое существенное?

– Конечно, по порядку, – сказал Кондаков.

– Давай самое существенное, – потребовал Цимбаларь.

– А я на твоём месте вообще не стала бы распинаться перед этими балбесами, – посоветовала Людочка. – Пётр Фомич, прости, я ведь и себя имею в виду.

– Вижу, что согласия между вами, как всегда нет, – вздохнул Ваня. – Ладно, буду рассказывать, как бог на душу положит… Когда мы виделись в последний раз? Дней пять назад, говорите? Похоже на то… Расставшись с вами, я сразу отправился на поиски этой самой «Революционной армии». Выяснилось, что тусуются они сразу в трёх разных точках. Пивная на Варшавке, подвал в Люблине и стадиончик в Сокольниках. Я почти всё время там и околачивался. Сочувствующим прикидывался. Меня даже обещали в «Красные дьяволята» принять. Это у них детская секция так называется. Вроде прежних октябрят, только с бейсбольными битами и зажигательными бутылками… Оказалось, что Лайку, то есть Лайлак Камзолову в этих кругах прекрасно знают. Но ещё большей известностью пользуется её покойная мамаша, оказавшаяся чуть ли не основательницей всей этой банды, я хотел сказать, «Новой революционной армии». И кондрашка её хватила не где-нибудь на кухне, а на одном из митингов, когда началась потасовка с милицией. По слухам, ещё та была оторва. Даром что с принципами. Лайка в неё уродилась.

– Это моя вина, что биография Камзоловой не была тщательно проверена, – сказала Людочка. – Как-то я её упустила… Наверное, торопилась…

– Каждый из нас в чём-то виноват. Но успешное завершение дела списывает прежние ошибки, – успокоил её Ваня. – Короче, я свою ненаглядную всё-таки дождался. Хмурая явилась, как похмельный матрос. С приятелями недолго побазарила, и те ей одолжили роликовые коньки со всей сопутствующей амуницией. Я исподтишка за этими хлопотами наблюдал и догадался, что планируется атака с ходу. Совсем обнаглели отморозки!

– Что же ты нам сразу не позвонил? – с упрёком произнёс Цимбаларь.

– А какой смысл? Мы ведь не за Лайкой охотились, а за старичком-боровичком. Надеяться на то, что она его выдаст, не приходилось… После того как Лайка с малолетними «революционерами» распрощалась, я её целый день, как козу, пас. Из сил выбился. Она же всё время на роликах. А я где бегом, где на попутках. Пришлось и мне такими же обзавестись.

– И когда ты только успел эти ролики освоить? – удивилась Людочка.

– По крайней мере, не вчера. Нужда, как говорится, соловьём петь заставит. Короче, выследил я местечко, где их папаша скрывается. Обыкновенная съёмная квартира, причём на первом этаже. Я уже заранее прикинул, что самое слабое звено в этой злодейской компашке – именно Камзолов. У него в глазах вечный страх таился, как у побитого пса. Случайный человек. Жертва обстоятельств… Едва лишь Лайка по своим делам куда-то отвалила, я в форточку – шась! Это, кстати, мой коронный номер. Камзолов аж затрясся. Зелёный стал, за сердце хватается. Так и так, говорю, большой тебе привет от утопленника. А заодно и от моего дружка, который сейчас за дверями с кастетом стоит. Думали, что пришили нас? Как бы не так! Мы бессмертные. Нас не задушишь, не убьёшь… У этого обормота челюсть только потому не отвисла, что гипсовой повязкой была зафиксирована.

– Как же он говорил? – полюбопытствовала Людочка.

– С трудом, но довольно внятно. Лишь слово «раскаиваюсь» не давалось. Пришлось для острастки несколько раз ремнём перетянуть. Защищаться он не мог, морду руками прикрывал… Потом я ему обрисовал ситуацию, причём на полном серьёзе. Говорю, что мы из крутой конторы и второй раз тебя не упустим. Петля вот-вот затянется. И будет тебе с дедушкой высшая мера даже на суде присяжных, а дочка минимум двадцатку схлопочет, хоть она и малолетка. По такой статье ответственность наступает с шестнадцати лет, и до этого момента её специально в следственном изоляторе придержат. Намекаю, что выход один – сдать дедушку со всеми потрохами, можно и дохлого. Тогда за сотрудничество со следствием можно вообще избежать уголовного преследования.

– И он согласился?

– Как миленький! А куда ему было деваться? Они на днях в провинции попа ликвидировали и еле ноги оттуда унесли. Даже машину пришлось уничтожить, а Камзолов ею так дорожил. Рассказал, что старик новое преступление задумал – какого-то жирного сазана завалить. А поскольку тот без охраны даже на бабу не ложится, придётся идти на крайний риск. Как я понял, старик решил повторить подвиг Гастелло – уничтожить врага ценой собственной жизни. И роль главного камикадзе отводилась Лайке. За пару секунд до выстрела она должна была воткнуть радиомаяк в одежду жертвы. Желательно поближе к голове или сердцу, чтобы наверняка. Вопрос о путях собственного спасения даже не обсуждался. Дескать, попытайся воспользоваться паникой…

– И кем же был этот зловредный старичок на самом деле? – перебил Ваню нетерпеливый Цимбаларь.

– Его настоящую фамилию Камзолов не знал. Дедушка постоянно пользовался фальшивыми паспортами, которых имел целую пачку. Называли его обычно по кличке – Ехидна, причём прямо в глаза. И он не обижался.

– В греческой мифологии Ехидна считалась матерью и защитницей Гидры, – ни к кому конкретно не обращаясь, сказала Людочка. – Существо с человеческой внешностью и змеиной сущностью… Возможно, такова была конспиративная кличка старика. Надо бы проверить по картотеке.

– Короче, эта Ехидна уже давно стояла Камзолову поперёк горла. Старика ещё в начале девяностых годов привела в дом мадам Камзолова. Сошлись на почве революционной борьбы. А когда та геройски скончалась на своих баррикадах, старик стал заправлять в доме. Лайка, можно сказать, на руках у него выросла и души в Ехидне не чаяла. Камзолов, в свою очередь, дочку просто боготворил. Не смел слово поперёк сказать. Вот и попался, как кур в ощип… Короче, мы договорились так. Перед покушением Камзолов, который будет ассистировать старику, незаметно воткнёт в его кепку радиомаяк. А я в последний момент подменю собой Лайку, которая должна сделать то же самое с намеченной жертвой. Но свой радиомаяк я, естественно, не включу, а на всякий случай выброшу куда подальше. Старик, видя, что Лайка свое задание выполнила, а он, кстати сказать, подслеповатый, пальнёт из своей трости. Не найдя цели, снаряд за милую душу вернётся назад, и в морге добавится ещё один безголовый клиент. Всё шито-крыто. А Камзоловых я пообещал отпустить с миром. Всё равно официально на них ничего предосудительного нет. Что касается розыска, то отменить его – раз плюнуть. Не мне, конечно, а Петру Фомичу.

– Так вы договорились. А как на деле вышло? – спросил Цимбаларь.

– Как договорились, так и вышло. Была, конечно, одна накладочка, но она на ход операции, считай, не повлияла. Когда все детали покушения стали известны, я принялся названивать вам по мобильнику. Да где там! Проще, наверное, было связаться с экспедицией, направляющейся к Южному полюсу.

– Теперь моя очередь виниться, – сказал Цимбаларь. – Я свой мобильник попросту забыл, когда в ресторан собирался.

– Хорошо что мобильник, а не голову, – вздохнул Кондаков. – В общем, хорошо то, что хорошо кончается.

– Как же ты Лайку сумел уговорить? – осведомилась Людочка.

– Прямо скажу, силой, – признался Ваня. – Папаша, уходя на встречу со стариком, который из соображений конспирации жил отдельно, запер квартиру снаружи. А я, как всегда, влезаю в форточку. Словно ангел возмездия. Воспользовался внезапностью, скрутил её и засунул в ванну. Только предварительно раздел и теплую водичку пустил. Пусть нежится и меня вспоминает.

– И ты даже не воспользовался её беспомощным состоянием? – Цимбаларь скорчил удивлённую гримасу.

– Мужчины на такие вопросы не отвечают! – с пафосом заявил Ваня.

– Зачем же тогда было её раздевать?

– Чтобы одеждой воспользоваться, – Ваня сдернул с головы алую косынку. – Я ведь брал старика на сходство.

– Ты про «боте-патроны» Камзолова не спрашивал? – Кондаков навострил уши.

– Спрашивал. Короче, старик был вовсе не маньяк, как мы полагали раньше. Он просто выполнял приказание, полученное от начальства ещё полвека назад. Чуть ли не от самого министра тогдашней госбезопасности. Для обеспечения работы в его распоряжение были предоставлены трофейные гранатомёты. Их, между прочим, пытались усовершенствовать сразу после войны, но маячок радионаведения получился размером чуть ли не с консервную банку. Его или подбрасывали жертве в вещевой мешок, или аккуратненько зашивали в одежду. Не очень удобно. Окончательно «боте-патрон» усовершенствовали лишь в наше время. Но про это вы и сами знаете. Кстати, снаряд, выпущенный сегодня Ехидной, был последним. Арсенал иссяк…

– Да, доигрался старик, – помрачнел Кондаков. – За что боролся, на то и напоролся…

– А мне его жалко, – сказала Людочка. – Он ведь свой долг выполнял. Как стойкий оловянный солдатик.

– Какая может быть жалость к убийце! – осерчал Цимбаларь. – Ты вспомни о загубленных людях! Бураке, Новосёлове, Удушьеве! А Суконко, ставший инвалидом! Палач он и больше никто!

– Ладно, не ссорьтесь, – сказал Ваня, сморкаясь в косынку. – Всё уже позади. Старика сам бог наказал.

– Но при твоем содействии, – Цимбаларь чокнулся с ним.

На эстраде заиграла музыка – не сказать чтобы мелодичная, но зато громкая. К их столику подсел юный лейтенантик, имевший на лице нехарактерное для ресторана просительное выражение.

– Разрешите обратиться к девушке? – сказал он, переводя взгляд с Цимбаларя на Кондакова.

– Валяй, – опрокидывая в себя очередную рюмку, сказал Ваня. – Только она совсем не девушка, а моя мама.

– Спасибо, – фиалковые глаза лейтенанта уставились на Людочку. – Я за вами уже давно наблюдаю и хочу признаться, что именно так мне представляется женский идеал. Через несколько дней я уезжаю на Новую Землю. Это такие острова между Баренцевым и Карским морями. Прошу вас стать моей женой и подругой. Не пожалеете! Нам оклад обещали повысить. К тому же северные надбавки идут. Как-нибудь проживём.

– Я бы с удовольствием, да не могу, – Людочка погладила себя по животику, – беременная!

– Ничего страшного, – заверил её лейтенант. – В гарнизоне есть акушерка. А ребёнка я потом на себя запишу.

– Это ещё не всё. У меня дедушка старенький и сынок-алкоголик, – она положила одну руку на плечо Кондакова, а другую на головку Вани. – Как с ними быть?

– Дедушку с собой возьмём. Будет на песцов и куропаток охотиться. А сыночка в суворовское училище отдадим. Там его от вредных привычек быстро отучат. Я сам в суворовском училище вырос.

– Можно я подумаю? – Людочка с извиняющимся видом улыбнулась.

– Но только до завтра. Иначе мы не успеем официально оформить наши отношения. Буду ждать вас в этом же месте и в это же время. А сейчас приглашаю вас на танец.

– Нет! – спохватился Цимбаларь. – Дама уже занята.

Сграбастав Людочку за талию, он понёсся с ней по залу в каком-то невообразимом танце.

– Похоже на матросскую джигу, – произнёс много повидавший на своем веку Кондаков.

– Я бы сказал иначе: это пляска на гробе Ехидны, – заметил Ваня.

Мелодии сменялись одна другой без всякого перерыва, и каждая последующая была куда более залихватской, чем предыдущая.

– Не унывай, служивый! – Ваня похлопал растерявшегося лейтенанта по погону. – Если хочешь, я могу тебе девку подарить. Такая боевая, что хоть на полюс её вези, к белым медведям. Сейчас она связанная в ванне валяется.

– Вы лучше по этому номерку звякните. – Кондаков отыскал в записной книжке телефон Виктории Шелест, дочери покойного Рудольфа Бурака. – Очень миленькая особа. Причём совершенно безупречная в моральном плане.

– Какое сегодня число? – вальсируя под буги-вуги, спросил Цимбаларь.

– Не знаю, – мельком глянув в ночное окно, ответила Людочка. – Наверное, уже наступил июнь. Первый день лета… А что такое?

– Ровно месяц назад я плясал на шабаше Храма Огня и Силы. Можешь себе представить, нагишом.

– Это ты к чему?

– А к тому, что никто не может знать заранее, где мы окажемся через месяц. Вот сволочная служба! Не понимаю, что ты в ней нашла.

– Стало быть, я принята в особый отдел? – обрадовалась Людочка.

– На сто процентов гарантировать не могу. Но на сто десять – с нашим удовольствием! И если у тебя вдруг родится мальчик, назовём его Осот. Что и значит: особый отдел.

Музыка наконец-то оборвалась, и, взявшись за руки, они поспешили к столику, где безутешный лейтенант пил с Ваней водку и плакался в жилетку Кондакову.

Словарь жаргонных выражений

Базлать – говорить.

Белый лебедь – исправительное заведение с особо жёстким режимом содержания.

Бобр – богатый человек.

Взять на понт – добиться своей цели запугиванием.

Висяк – нераскрытое преступление.

Вурдалак мохнорылый – насильник детей.

Голый вассер – пустой номер.

Гоп-стоп – грабёж.

Грузинский веник – низкосортный чай.

Гумозница – опустившаяся проститутка.

Дальняк – исправительное учреждение, находящееся в дальних районах Сибири.

Жуковатый – хитрый.

Кинуть на бригаду – групповое изнасилование.

Кич (кича) – тюрьма.

Кокс – кокаин.

Кондей – карцер.

Котел с лапшой – часы с цепочкой.

Кумар – наркотический голод.

Кум – сотрудник оперативно-режимной части ИТУ.

Лопатник – бумажник.

Нахалку шить – незаконно обвинять.

Однохлёбка – любовница.

Подснежник – вытаявший из-под снега труп.

Погоняло – кличка.

Рыжьё – золото.

Стырщик – вор.

Чек – доза наркотика.

Content

Юрий Брайдер, Николай Чадович
Особый отдел

Глава 1 Храм Огня и Силы

Глава 2 Людочка Лопаткина, ангел божьего лица

Глава 3 Ваня Коршун, гроза преступного мира

Глава 4 Невеста сатаны

Глава 5 Западня для бешеной собаки

Глава 6 Не так страшен чёрт, если он стал челюскинцем

Глава 7 Белоказак лаврик, неизвестные мотоциклисты и безголовые контрики

Глава 8 Всякие гинекологические тонкости

Глава 9 Гонец, несущий смерть

Глава 10 Лев в человечьем обличье

Глава 11 Унитазный след

Глава 12 Генералы мусорных свалок

Глава 13 Филька Удушьев, побочная ветвь человеческой эволюции

Глава 14 Интим на батарейках

Глава 15 Проект «Гидра»

Глава 16 Пляска на гробе ехидны

Словарь жаргонных выражений