Елена Блаватская

Ожившая скрипка

1

В 1828 году в Париж приехал старый немец, учитель музыки. Он прибыл туда со своим учеником и незаметно поселился в одном из тихих предместий столицы. Старика величали Сэмюэль Клаус; его ученика нарекли более поэтически: Франц Стенио. Молодой человек был весьма одаренным скрипачом, и, по слухам, обладал исключительным, чуть ли не сверхъестественным талантом. Однако поскольку он был беден, то до сих пор не завоевал себе громкого имени в Европе. Поэтому он несколько лет оставался в столице Франции – этом сердце и пульсе своенравной и капризной европейской моды – неизвестным и непризнанным. По происхождению Франц был штирийцем, и во время описываемых событий ему исполнилось почти тридцать лет. Философ и мечтатель по природе, отличающийся чудаковатостью истинного гения, он напоминал некоторых персонажей «Contes Fantastiques»[1] Гофмана. И действительно, его детство было необычным, очень странным, и для понимания настоящей истории необходимо вкратце о нем поведать.

Он родился в стране очень набожных и благочестивых людей, в тихом городке, расположенном посреди Штирийских Альп. Как говорится, «гномы качали его колыбель», и ребенок рос в жуткой атмосфере вампиров и вурдалаков, которые играют очень большую роль в семье любого штирийца, словенца или уроженца Южной Австрии. Позднее мальчик стал студентом и учился вблизи старинных немецких замков на Рейне; так что Франц с самого детства прошел все эмоциональные стадии так называемого «сверхъестественного». В то время при помощи одного восторженного последователя Парацельса и Кунрата[2] он изучил оккультные искусства; алхимию и некоторые ее теоретические тайны. Помимо всего прочего, он учился «ритуальной магии» и «колдовству» у венгерских цыган. И все-таки сильнее всего он любил музыку, а сильнее музыки – свою скрипку.

В двадцать два года он внезапно оставил практические исследования оккультных наук, и с этого времени посвятил себя только мыслям о красоте греческих богов и полностью отдался искусству игры на скрипке. Из классического учения он сохранил воспоминания только о том, что касалось муз – и в особенности Эвтерпы, алтарю которой он поклонялся, и еще он боготворил Орфея, и со своею скрипкой пытался состязаться с его волшебной лирой. Мечтательный юноша верил в нимф и сирен, ибо считал, что последние при помощи Орфея и Каллиопы связаны с музами. И кроме этого его мало интересовало все происходящее в подлунном мире. И вместе с волною небесной гармонии, извлекаемой из его скрипки, все его желания, как после воскурения фимиама, устремлялись к величественным и самым высшим сферам. Он грезил наяву и жил настоящей, хотя и зачарованной жизнью, только в те часы, когда его волшебный смычок уносил его на волнах звука к языческим богам Олимпа и бросал прямо к ногам Эвтерпы. Даже дома, где непрестанно звучали загадочные истории о ведьмах и колдунах, он считался очень необычным дитятей, превратившимся впоследствии в странного мальчика, пока, наконец, он не возмужал, не имея при этом ни одной отличительной черты, присущей юности. Ни одно очаровательное личико не привлекало его внимания, и ни разу он не отвращал своих мыслей от уединенных занятий к реальной жизни, проходившей вдали от таинственных цыган. Он довольствовался собственным обществом, и посему лучшие годы своей юности и зрелости проводил со скрипкой, играя для своего единственного кумира, и с богами и богинями Греции, играя лишь для этой аудитории, совершенно пренебрегая реальной жизнью. Все его существование являло собой один бесконечный день мечтаний и грез, музыки и солнечного света, и никогда он не ощущал иных стремлений.

До чего же бесполезны, но, о! до чего же величественны и прекрасны были эти грезы! А какие они были живые! К чему ему было искать лучшей судьбы? Разве он не обладал всем, чего хотел, с каждым мгновением обращая свои мысли то к одному, то к другому герою; от Орфея, заставлявшего всю природу затаить дыхание, к домовому, подглядывающему с высокого дерева за наядами, купающимися в кристально чистом фонтане Каллирои? Разве не его манили к себе резвоногие нимфы, прибегающие на звук волшебной флейты пастуха Аркадии – кем он порою считал себя? Вот, сама богиня Любви и Красоты спускается с небес, влекомая мелодией его сладкоголосой скрипки!.. И все же настало время, когда он предпочел Афродиту Сиринге, но не из-за красоты этой наяды, преследуемой Паном, а после ее божественного превращения в тростинку, из которой разочарованный бог пастухов изготовил свою волшебную флейту. Ибо со временем стремления растут, а удовлетворить их удается нечасто. Когда же он пытался на своей скрипке подражать самыми волшебным звукам на свете, весь Парнас замолкал, подпав под его чары, или наслаждался этой неземной мелодией, но он мечтал, чтобы его слушателей стало больше, нежели богов, воспетых Гесиодом, и чтобы это были воистину самые взыскательные меломаны европейских столиц. Он ощущал ревность к волшебной флейте и мечтал бы обладать ею.

– О, своей любимой скрипкой я смог бы заманить к себе нимфу! – часто восклицал он, пробуждаясь от своих грез. – О, только бы мне удалось в полете моей души преодолеть бездонную пропасть Времени! О, когда-нибудь я сумел бы овладеть секретом Божественных искусств, тайной самого Господа на глазах у всего восхищенного человечества! А узнав тайну лиры Орфея, я бы звуками своей скрипки заманивал сирен, принося тем самым радость всем смертным, а себе – вечную славу!

Таким образом, проведя долгие годы в мечтаниях в обществе воображаемых богов, теперь он стал грезить о преходящей земной славе. Но однажды он внезапно получил письмо от своей овдовевшей матери, которая звала его домой. Письмо застало его в одном из немецких университетов, где он жил последние два года. Это событие положило конец его намерениям, по крайней мере оно имело прямое отношение к его ближайшему будущее, ибо до этого времени единственный человек, поддерживающий его скудное существование, была мать. Его же собственных средств для независимой жизни вне родных мест было явно недостаточно. При возвращении домой его ожидало скорбное известие. Мать, любившая Франца больше всего на свете, скончалась вскоре после прибытия любимого сына домой; и добропорядочные жены городка больше месяца упражнялись в злословии по поводу истинной причины ее смерти.

До приезда Франца фрау Стенио была пышущей здоровьем, полногрудой женщиной средних лет, крепкой и добросердечной. Как и все, она была благочестивой и богобоязненной, и во время долгого отсутствия сына ни разу не пропускала ни молитвы, ни утренней мессы. В первое воскресенье после приезда сына (а этого дня она дожидалась долгие месяцы, предчувствуя радостное зрелище: сына, стоящего на коленях рядом с нею в маленькой церквушке на холме), она позвала его, стоя у подножия лестницы. Этот час настал, когда ее благочестивые мечты, наконец, обрели реальность; она ожидала его, тщательно вытирая пыль с молитвенника, которым Франц пользовался в детстве. Но вместо Франца, на ее призыв откликнулась скрипка, мелодия которой звучно смешалась с веселым звоном воскресных колоколов. Любящая мать была несколько обескуражена, услышав, как звуки, призывающие к молитве, потонули в жуткой, фантастической мелодии «Пляски ведьм», показавшейся ей совершенно неземной и издевательской. И она чуть не лишилась чувств, услышав от любимого сына решительный отказ отправиться в церковь. Ибо, как он холодно заметил, он никогда не ходит в церковь. Еще он добавил, что все это – пустая трата времени, ибо громкие звуки старинного церковного органа только действуют ему на нервы. И ничто не заставит его терпеть такие муки, как слушать эти надтреснутые звуки органа. Франц был тверд в своем решении, и ничто не смогло бы сдвинуть его с места. И он положил конец всем ее просьбам и увещеваниям, предложив сыграть ей «Гимн солнцу», который только что сочинил.

И с этого памятного воскресного утра фрау Стенио лишилась своей обычной чистоты ума. Она спешила рассеять свои печали и искать утешение в исповедальне; но то, что она услышала в ответ от строгого священника, наполнило ее чистую душу смятением и отчаянием. Чувство страха и глубокого ужаса вскоре стали ее привычным состоянием и преследовали ее непрестанно; ночи она проводила без сна, а дни – в жалобных молитвах. И в своем материнском беспокойстве о спасении души возлюбленного сына и о его посмертном благополучии, она дала себе целый ряд строгих обетов. Обнаружив, что ни просьбы на латыни, написанные ее духовником к Богородице, ни ее робкие просьбы на немецком, обращенные ко всем святым, которые, как она верила, пребывают в Раю, не достигли желаемого действия, она предприняла паломничество к далеким храмам. Во время одного из таких путешествий в часовню, расположенную высоко в горах, она простудилась посреди тирольских ледников и возвратилась домой только к смертному одру, чтобы уже не подняться с него более. В определенном смысле, действия, которыми руководствовалась фрау Стенио, все же привели ее к желаемому результату. Теперь несчастной женщине была дарована возможность самолично увидеть в своем сыне вероотступника и человека, насмехающегося над монахами и верой и не переносящего звучания церковного органа.

Франц искренне переживал кончину матери. Не осознавая, что причиной ее смерти был он сам, молодой человек не испытывал угрызений совести; а продав скромный домашний скарб, он, с легким кошельком и легким сердцем, пустился пешком в путешествие, в котором провел около двух лет, прежде чем занялся каким-либо делом.

Его путешествие было вызвано смутным желанием повидать крупные европейские города и попытать счастья во Франции, однако бродячий образ жизни оказался настолько силен, что юноше было бы очень сложно с ним расстаться. Он отложил свой небольшой капитал на черный день, доверив деньги одному банкиру, и двинулся пешком через Германию и Австрию. По дороге он останавливался на постоялых дворах и фермах, расплачиваясь за кров и хлеб игрою на скрипке, а дни проводил на зеленых полях и в величественных молчаливых лесах, лицом к лицу с Природой, мечтая, как обычно, с открытыми глазами. Так он провел три месяца в приятном путешествии по разным сторонам, и за все время ни разу не спускался с Парнаса; но, подобно алхимику, превращающему свинец в золото, Франц превращал все, попадающееся ему на пути, в песни Гесиода и Анакреонта. Каждый вечер, играя на скрипке, оплачивая тем самым себе ужин и постель, будь то зеленая лужайка или вестибюль второсортной гостиницы, он видел в своем воображении совершенно иные сцены. Деревенские парни и девки превращались в пастухов и нимф Аркадии. Пыльный гостиничный пол преображался в его глазах в лужайку, покрытую изумрудной травой; неуклюжие парочки, кружащиеся в неторопливом вальсе с изяществом ручных медведей, становились жрецами и жрицами Терпсихоры; нескладные, багровощекие и голубоглазые дочери сельской Германии были Гесперидами, танцующими вокруг деревьев, увешанных золотыми яблоками. Своим волшебным слухом он не слышал ничего, кроме сладкоголосых мелодичных напевов аркадских полубогов, дудящих в свои свирели, звуки которых исчезали с рассветом. Ибо стоило сонному покрову подняться с его очей, как он снова отправлялся в следующее волшебное царство своих ежедневных грез. По пути к темным величественным сосновым лесам он непрерывно играл на скрипке, играл для себя и для всего на свете. Он играл для зеленых холмов, для высоких гор, и казалось, что эти покрытые мхом скалы двигались ему навстречу, чтобы лучше услышать его скрипку, как они делали, заслышав звуки лиры Орфея. Он играл весело журчащим ручейкам и бурным рекам, и в эти мгновения они останавливали свое течение и, казалось, застывали на месте, чтобы насладиться звучанием волшебной музыки. Даже длинноногий аист с задумчивым видом застывал на одной ноге, наверху покрытой соломой полуразрушенной мельницы, словно пытаясь разгадать причину своего длительного бытия, и посылал вдогонку юноше пронзительный скрипучий крик:

– Тебя обучал играть сам Орфей, о, Стенио?

Это было время полного блаженства и ежедневного, едва ли не ежечасного восторга. Он так и остался безучастным к последним словам умирающей матери, шепчущей ему о вечном проклятии, и лишь единственный образ из ее предостережения запомнился ему – Плутон.[3] У Франца уже сложился облик этого господина загробного царства, который приветствовал его, как прежде – супруга Эвридики, Орфея. Зачарованные волшебными звуками его скрипки, колесо Иксиона снова остановилось, тем самым предоставляя отдых несчастному соблазнителю Юноны, опровергая тех, кто требовал вечного наказания для осужденных грешников. Он понимал Тантала, позабывшего о непрерывно терзавшей его жажде, и ощущал его губы, когда тот пил эту рожденную небесами мелодию; Сизифов камень стал недвижимым, сами Фурии смеялись над ним, и властелины самых мрачных царств наслаждались, предпочитая его скрипку лире Орфея. Если же говорить серьезно, то мифология может оказаться действенным противоядием против страха, вопреки всем богословским угрозам, особенно когда она усиливается безрассудно-страстной любовью к музыке. Ведь Франц и Эвтерпа всегда побеждали в любой борьбе, даже с сами Адом!

Однако рано или поздно всему наступает конец, и очень скоро Францу пришлось отказаться от непрерывных мечтаний. Он дошел до некоего университетского города, где поселился у старого учителя музыки, Сэмюэля Клауса. Когда престарелый музыкант обнаружил, что его любимый ученик остался без гроша в кармане, и, что еще хуже, без земных привязанностей, он еще сильнее привязался к молодому человеку. Он тяжело переживал за Франца, а впоследствии усыновил его.

Старый учитель напоминал причудливую фигуру, сошедшую со средневековых городских украшений. Клаус обладал волшебным обаянием, так сводящим с ума женщин, и тягой к самопожертвованию, присущему мученикам раннего христианства. Когда Франц кратко рассказал ему о том, как прожил последние несколько лет, профессор взял его за руку и, пригласив в свой кабинет, просто сказал:

– Оставайся у меня, и прекрати свою бродячую жизнь. Сделай себя знаменитым. Я уже стар и бездетен, и я буду твоим отцом. Давай жить вместе, и позабудем обо всем, кроме славы.

Затем он предложил Францу отправиться с ним в Париж через несколько крупных немецких городов, где они будут останавливаться и давать концерты.

За несколько дней Клаусу удалось убедить Франца оставить бродячую жизнь и артистическую независимость и заново пробудить в своем ученике его дремлющее доселе честолюбие и стремление к мировой славе. Ведь с тех пор, как умерла его мать, Франц довольствовался только аплодисментами от богов и богинь, обитающих в его ярком воображении; теперь же он снова начал желать вызывать восхищение у простых смертных. И благодаря тщательным урокам старого Клауса, его незаурядный талант с каждым днем обретал силу и очарование, а его репутация росла и распространялась после посещения каждого города, где они давали концерты. Его честолюбивые замыслы быстро реализовались; гениальные музыканты, председательствующие в разнообразных музыкальных центрах, восхищенные его талантом, вскоре объявили молодого человека величайшим ныне существующим скрипачом, а публика во всеуслышание заявляла, что Франц оставался непревзойденным ни одним из всех, кого слушали до сих пор. И очень скоро от подобных панегириков и учитель и ученик потеряли головы.

Однако Париж не был готов согласиться с такою оценкой. Париж создает репутацию для себя сам, и ничего не принимает на веру. Поэтому, прожив в столице Франции почти три года, они все еще с огромными трудностями взбирались на артистическую Голгофу, но вдруг некое внезапное событие сокрушило их весьма скромные ожидания. Во-первых, внезапно объявили о приезде Никколо Паганини, и вся Лютеция[4] содрогнулась от конвульсий ожидания. И когда этот не имеющий себе равных скрипач, наконец, появился в Париже, весь город тотчас же бросился к его ногам.

2

Из-за суеверия, проистекающего от средневековых предрассудков продолжающего существовать и в наше время, любой талант объяснялся сверхъестественными причинами. Так же было и с талантом Паганини. В свое время каждого величайшего и удивительного артиста обвиняли в тайной сделке с дьяволом. Поэтому читателю придется немного потерпеть, чтобы мы смогли освежить его память.

Великого композитора и скрипача 17 века Тартини обвиняли в том, что он брал свое вдохновение у дьявола, с которым, как поговаривали, был в постоянной связи. Безусловно, это обвинение явилось следствием его почти магического воздействия на слушателей. Благодаря своей игре на скрипке он на родине получил титул «Повелителя язычников». Его соната «Трель дьявола», также называемая «Сон Тартини» считалась (каждый, кто слышал ее хоть раз, готов был это засвидетельствовать) самой загадочной и жуткой мелодией, когда-либо услышанной или сочиненной; с тех пор, эта удивительная композиция стала источником бесконечных легенд. И не без основания, поскольку сам Тартини способствовал их распространению эти легенды. Он признался, что написал ее, пробудившись от сна, в котором услышал свою сонату в исполнении самого Сатаны, для его же, Тартини, пользы, вследствие сделки с его инфернальным величеством.

Несколько знаменитых певцов, чьи изумительные и неповторимые голоса приводили слушателей в суеверное восхищение, тоже не сумели избежать подобного обвинения. Восхитительный голос Пасты[5] в ее дни объясняли тем, что за три месяца до ее появления на свет мать оперной дивы во время состояния транса была перенесена на Небеса, где слушала пение ангелов. Малибран[6] обязана своему голосу Святой Цецилии, в то время как другие утверждали, что она обязана демону, что сидел возле ее люльки и напевал ей колыбельную. И, наконец, Паганини, – непревзойденный исполнитель, итальянец самого низкого происхождения, который, подобно Драйденовскому Джубалу, играя на «звучащей раковине», заставил толпу последовать за ним, чтобы поклоняться божественным звукам, и давал повод народу говорить, что «вовсе и не Бог живет в его скрипке»… Паганини тоже оставил легенду.

Почти сверхъестественное искусство величайшего в мире скрипача очень часто обсуждалось, но никогда не понималось. Действие, оказываемое им на слушателей, было буквально непостижимым, подавляющим и всепоглощающим. Говорят, что великий Россини, услышав его игру впервые, рыдал, как сентиментальная немецкая барышня. Сестра великого Наполеона, принцесса Элиза де Лукка, личным оркестром которой дирижировал Паганини, долгое время не могла слушать его игру, не падая при этом в обморок. У женщин его игра вызывала нервные припадки и истерию; а суровых мужчин Паганини доводил до оцепенения. Он умудрялся превращать трусов в героев, а самых храбрых солдат – чувствовать себя нервозными школьницами. Так что было, чему изумляться, потому долгие годы вокруг личности загадочного генуэзца, этого современного европейского Орфея, возникали сотни жутких рассказов. Один из них был особенно чудовищным. Ходили слухи, причем подхваченные бóльшим количеством людей, нежели можно было подумать, что струны его скрипки сделаны из человеческих кишок, причем по всем правилам Черной Магии.

Разумеется, кому-то подобные истории могут показаться весьма преувеличенными, хотя ничего невозможного в них нет; и более чем вероятно, что именно эта легенда привела к необычным событиям, о которых мы собираемся поведать. Человеческие органы часто использовались специалистами по черной магии Востока, и доказанный факт, что некоторые бенгальские тантристы (то есть произносящие тантры, или «вызывания духов», как их описывает один уважаемый писатель) использовали человеческие трупы и некоторые взятые от них внутренние и внешние органы, как могущественные колдовские атрибуты для весьма нехороших целей.

Однако вполне возможно, в свете признания большинством врачей феномена магнетических и месмерических гипнотических сил, не вызывающих теперь таких опасений, как прежде, что исключительное воздействие скрипичной игры Паганини полностью определялось его талантом и гениальностью. Изумление и благоговение, которые он так легко возбуждал у слушателей, могло быть вызвано его обликом, «в котором было нечто жуткое и демоническое», как утверждают некоторые из его биографов, а также невыразимым очарованием его исполнения и его выдающимся мастерством. Последнее подтверждается его совершеннейшей имитацией флежолета его исполнение долгих и изумительных мелодий на одной струне «соль». Это исполнение, которому многие музыканты пробовали безуспешно подражать, остается недостижимым и по сей день.

Из-за своей удивительной внешности – названной его друзьями эксцентрической, а его слишком нервными жертвами – дьявольской, он испытывал огромные трудности в опровержении некоторых неприглядных слухов о его персоне. Ибо в его время заработать подобное было гораздо проще, нежели сейчас. Гадкие слухи шепотом передавались по всей Италии, и даже в его родном городе поговаривали, что он убил свою жену, а позднее – любовницу, и что обе женщины страстно его любили, а он не колеблясь принес их в жертву своему дьявольскому тщеславию. Утверждали, что он сам в совершенстве овладел колдовскими искусствами, и поэтому ему удалось заключить души обеих убитых им женщин в свою скрипку – знаменитую Кремону.

Так свидетельствовали близкие друзья Эрнста Теодора Амадея Гофмана, прославленного автора «Эликсира сатаны», «Мастера Мартина» и других чудесных и загадочных историй; и что Советник Креспель в «Кремоновской скрипке» взят из легенды о Паганини. Всем, кто прочел это, наверняка, известно, что это – история о знаменитой скрипке, внутри которой заключены голос и душа прославленной оперной дивы, женщины, которую Креспель полюбил и убил, и к которой добавился голос его возлюбленной дочери Антонии.

Это поверье имело под собой некоторые основания, равно как и Гофмана нельзя порицать за заимствование этой истории, после того как он услышал игру Паганини. Исключительное мастерство, с которым он играл на своем инструменте, извлекая из него не только неземные звуки, но и, определенно, человеческие голоса, подтверждает это подозрение. Подобные эффекты вполне могут напугать слушателей и привести в великий ужас какое-нибудь нервическое сердце. А если добавить ко всему этому непостижимую тайну, связанную с определенным периодом юности Паганини и большинство фантастических рассказов о нем, то все это можно считать вполне оправданным, и даже простительным; особенно среди народа, предкам которого известны Борджиа и слава владения искусством Черной Магии, приписываемая Медичи.

3

Однако в те дни телеграфа еще не существовало, а газет было очень мало, поэтому полет на крыльях славы совершался много медленнее, нежели теперь.

Франц почти не слышал о Паганини, а когда он узнал о нем, то поклялся если не затмить генуэзского чародея, то хотя бы соперничать с ним. Да, либо он станет самым великим из всех ныне живущих скрипачей, либо разобьет свой инструмент и тотчас же покончит с жизнью.

Старого Клауса обрадовала такая решимость. С ликующим видом он потер руки и запрыгал на хромой ноге, как согбенный сатир; он расхваливал своего ученика на все лады и всячески льстил ему, при этом веруя, что исполняет священный долг в отношении величайшего дела искусства.

С тех пор как три года назад Франц ступил на землю Парижа, он имел все, кроме провала. Музыкальные критики называли его восходящей звездой, однако все сходились во мнении, что ему потребуется еще несколько лет практики, прежде он сможет взять поразить своих слушателей до глубины души. В результате более чем двух лет упорных занятий и непрерывных репетиций штирийский музыкант, наконец, подготовился к первому серьезному появлению в знаменитой «Гранд-Опера», где концерт проходил перед самыми суровыми критиками со всего мира; и именно в этот момент в Париж прибыл Паганини, явив собою серьезную преграду на пути воплощения в жизнь всех его надежд, и старый немецкий профессор мудро отсрочил дебют своего ученика. Сперва старик просто посмеивался над безудержным восторгом публики и над ее панегириками в адрес генуэзского скрипача, и почти суеверным благоговением от одного произнесения его имени. Но очень скоро имя Паганини превратилось в раскаленный утюг, прижатый к сердцам обоих музыкантов и угрожающий призрак в уме старого Клауса. По прошествии еще нескольких дней, они вздрагивали от одного упоминания об их знаменитом сопернике, успех которого с каждым днем становился все более невероятным.

Первая серия концертов завершилась, однако ни Клаус, ни Франц так и не сумели услышать их и оценить, ибо их скудные средства не позволяли приобрести билеты, не говоря уже о том, чтобы их собрат по искусству просто встретился с ними, с бедняками. Так что им, как и многим другим, пришлось дожидаться лучших времен для этой возможности. Но наконец ни профессор, ни его ученик не сумели более сдержать нетерпение, и, заложив в ломбард часы, они купили два билета на самые дешевые места.

Кто может описать восторг и триумф этого незабываемого, и в то же время рокового вечера! Слушатели неистовствовали; мужчины плакали, а женщины с пронзительными криками падали в обморок. Стоило Паганини только коснуться своего волшебного смычка, как Франц с Сэмюэлем почувствовали, как к ним протянулась холодная рука смерти. Первые звуки скрипки привели их в непреодолимый восторг, затем они ощутили неземные муки. В течение всего выступления они точно оцепенели, не в силах ни переглянуться, ни обменяться словом.

В полночь, когда представители музыкальных обществ и Парижской консерватории отвязали лошадей и в полном восторге покатили карету великого артиста домой, наши немцы с печальным видом возвратились в свое скромное жилище. В горести и отчаянии они, как обычно, направились к своим креслам, стоящим в уголке у камина, и некоторое время не произносили ни слова.

– Сэмюэль! – наконец воскликнул смертельно бледный Франц. – Сэмюэль!.. теперь нам не остается ничего, кроме как умереть!.. Ты слышишь меня? Мы ничтожества! Мы – двое безумцев, которые понадеялись соперничать… с ним!

Имя Паганини застряло у него в горле, и он в полном отчаянии упал в кресло.

Морщины на лице старого профессора побагровели от напряжения. Когда он придвинулся к ученику, его тусклые зеленоватые глаза фосфорически мерцали, и тогда он, запинаясь, хрипло прошептал:

– Нет! Нет! Просто ты неверно учился, Франц! Сейчас я тебе все объясню. Да, я обучал тебя этому искусству, и среди простых смертных в нем нет равных тебе, ибо ты научился всему, что только способен человек и крещенный христианин научиться у другого обыкновенного смертного. И разве я виноват в том, что эти трижды проклятые итальянцы для того, чтобы стать несравненными в области искусства, обращаются за помощью к Сатане и дьявольскому воздействию черной магии?

Франц обратил взор на старого музыканта. Он заметил в его мерцающих очах зловещий огонь, и этот взгляд отчетливо сообщал молодому человеку, что для того, чтобы овладеть такой же силой, его учитель не задумываясь, продал бы дьяволу свои тело и душу.

Однако, не проронив ни слова, Франц отвернулся от старика и стал задумчиво вглядываться в угольки, тлеющие в камине.

И вот давно позабытые бессвязные грезы юности, от которых он постепенно избавлялся, все более осознавая реальность, теперь снова стали снедать его разум, причем с той же силой и живостью, как в былые дни. Он вновь увидел перед собой силуэты Ихиона, Сизифа и Тантала, которые с нелепыми ужимками и гримасами говорили ему:

– Ад означает для тебя то, во что ты никогда не верил. И даже, если ад существует, то это ад, описанный древними греками, а не современными фанатическими его приверженцами: это место, наводненное мыслящими тенями, для которых ты сможешь стать вторым Орфеем.

Францу показалось, что он сходит с ума, и он машинально повернулся к старику и вновь посмотрел ему прямо в лицо. И тотчас же его налитые кровью глаза заставили Клауса отвести взгляд.

Либо Сэмюэль осознал, в каком ужасном состоянии пребывал разум его ученика, либо ему хотелось некоторым образом расшевелить молодого человека, вызвать его на разговор, и тем самым направить его мысли в иное направление, наверняка, мистическое, как и для пишущей эти строки, так и для их читателя. Что бы ни было на уме у старого профессора, он продолжил говорить с мнимым спокойствием:

– Франц, милый мой мальчик, знаешь, что я тебе скажу? Искусство этого проклятого итальянца неестественно; то есть, оно не зависит ни от обучения, ни от одаренности. Такого нельзя добиться обычным, естественным способом. И не нужно так дико смотреть на меня, мой мальчик, ибо сейчас я говорю то, что думают миллионы людей. Лучше послушай, что я тебя сейчас поведаю, и постарайся понять. Ты слышал странную историю о знаменитом Тартини? Ту самую, которую рассказывают не иначе, как шепотом. Он умер ясной субботней ночью, задушенный своим знакомым демоном, который научил его, как наделить скрипку человеческим голосом, при помощи заклинаний заключив внутри инструмента душу юной девственницы. Паганини же сделал еще больше. Чтобы наделить свою скрипку способностью издавать звуки человеческих голосов, такие, как рыдания, крики отчаяния, мольбы, любовные стоны и яростные вопли… в общем, самые душераздирающие звуки человеческого голоса, Паганини убил не только жену и любовницу, но и друга, любившего его больше, чем кто-либо другой на земле. Потом из кишок своей последней жертвы изготовил четыре струны для своей волшебной скрипки. Таков секрет его магического таланта, этой всепоглощающей музыки, этих чарующих аккордов, которые тебе никогда не удастся воспроизвести, если не…

Старик не закончил фразу. При виде дьявольского выражения на лице ученика, он отшатнулся назад и закрыл глаза руками.

Франц прерывисто дышал, а его взгляд напоминал Клаусу взгляд гиены. Лицо молодого человека отдавало трупной бледностью. Некоторое время он молчал и лишь хрипло дышал. Наконец, он с трудом пробормотал:

– Ты говоришь серьезно?

– Да, ибо надеюсь помочь тебе.

– Скажи… а ты и вправду веришь, что, стоит мне лишь раздобыть человеческие кишки для струн, и я смог бы соперничать с Паганини? – спросил Франц после непродолжительной паузы и опустив глаза долу.

Старый немец открыл лицо и с необычной решимостью в голосе ровно ответил:

– Для наших целей недостаточно раздобыть одни лишь человеческие внутренности. Надо, чтобы они принадлежали тому, кто любит тебя больше всех на свете, причем – бескорыстной, святою любовью. Тартини наделил скрипку жизнью девственницы; а она умерла от неразделенной любви к нему. Этот дьявольский музыкант заранее приготовил специальную трубку, при помощи которой ему удалось уловить ее последний вздох, произнесший имя возлюбленного, и только потом он перенес этот вздох в свою скрипку. Что касается Паганини, я только что рассказал тебе его историю. То, что он совершил, было сделано с согласия его жертвы, которую он лишил жизни, дабы завладеть ее внутренностями.

– О, и это ради могущества звучания человеческого голоса! – переведя дыхание, продолжал старик. – Что может сравниться с красноречием, с магическим обаянием человеческого голоса?! Неужели ты думаешь, бедный мой мальчик, что я не научил бы тебя этому великому, решающему секрету, если бы он не швырнул тебя прямо в лапы… в лапы того, кого нельзя по ночам называть по имени? – прибавил он, внезапно охваченный суевериями своей молодости.

Франц не отвечал; и когда в комнатушке воцарилась зловещая тишина, он поднялся, снял со стены скрипку и, одним мощным движением, оборвав на ней струны, разорвал их и швырнул в огонь.

Сэмюэль пронзительно закричал от ужаса. Струны шипели на раскаленных углях и извивались среди обгорелых поленьев, словно живые змеи.

– Клянусь именем фессалийских колдуний и черными искусствами Цирцеи! – воскликнул он, и на губах его появилась пена, а глаза загорелись, как угли. – Клянусь всеми фуриями Ада и самого Плутоса. Клянусь в твоем присутствии, о, Сэмюэль, мой учитель и наставник, что я больше никогда не возьму в руки скрипку до тех пор, пока не натяну на нее четыре струны из сухожилий человека. И пусть я проклят во веки веков, если я это сделаю! – С этими словами он, издав приглушенное рыдание, напоминающее похоронный плач, без чувств повалился на пол. Сэмюэль поднял его на руки, как ребенка, и отнес в кровать. Потом он вышел из дома в поисках врача.

4

Через несколько дней после этой печальной сцены, Франц все еще жестоко болел, находясь почти при смерти. Врач объяснял состояние молодого человека тяжелым воспалением мозга и добавил, что можно опасаться самого худшего. Долгие девять дней больной пребывал в горячке; и Клаус, денно и нощно ухаживающий за ним, как самая нежная мать, постоянно был в ужасе, ибо считал, что случившееся с юношей – дело его рук. Ибо с первого дня их знакомства старый учитель, из-за диких галлюцинаций и фантазий своего ученика, сумел проникнуть в самые темные уголки его причудливой, суеверной, хладнокровной, и в то же время – страстной – натуры; и он трепетал от того, что, наконец, обнаружил. Ибо он познал то, что ему не удалось постичь прежде: Франц, какой он был в реальности, оказался совсем не таким, как выглядел для поверхностных наблюдателей. Для молодого человека музыка была жизнью, а лесть – воздухом, которым он дышал, и без этого его жизнь превращалась в тяжелую ношу; ибо свое существование Стенио черпал только из струн своей скрипки; а аплодисменты людей и даже богов были необходимы для поддержания его жизни. Старый профессор отчетливо осознал, что видел перед собою гениальную, артистическую, земную душу с ее совершенно невидимым божественным двойником; он видел перед собою сына Муз, мечтательного и поэтического, но полностью лишенного сердца. Когда Клаус слушал бредовые и бессвязные фантазии ученика, он чувствовал себя так, будто впервые за свою долгую жизнь изучает какой-то дивный край, где еще не ступала нога человека, что он наблюдает за человеческим существом, явившимся к нему не из этого мира, а с какой-то другой планеты. И, понимая все это, он дрожал от ужаса. И даже несколько раз он спрашивал себя, стоит ли проявлять доброту к этому «мальчику», и не лучше ли просто дать ему умереть, так и не приходя в сознание?

Однако он настолько обожал своего ученика, что не смог долго вынашивать подобные мысли. Франц зачаровал его своей воистину артистической натурой, и теперь старый Клаус ощущал, словно их жизни неразрывно связаны друг с другом. Потому это чувство и стало откровением для старика; так что он решил спасти Франца, даже ценою своей старой, и, как он считал, уже никчемной жизни.

Самый страшный кризис пришелся на седьмой день болезни. Целые сутки больной не смыкал глаз, и ни на секунду не успокаивался; все это время он постоянно бредил. Его видения были удивительными, и каждую минуту он описывал их. Из полумрака темной тесной комнаты медленно выплывала нескончаемая процессия фантастических призрачных силуэтов, и Франц громко приветствовал каждый по имени, как старинных знакомых. Он считал себя Прометеем, привязанным к скале четырьмя крепкими веревками, сделанными из человеческих внутренностей. Черные непроницаемые воды Стикса с грохотом ударялись о подножие скалы в Кавказских горах… Эти воды покинули Аркадию и теперь пытались сокрушить скалу, на которой он страдал.

– Старик, разве ты не знаешь, как называется скала Прометея? – ревел он прямо в ухо своего любящего отца. – Тогда слушай… она называется… она называется Сэмюэль Клаус…

– Да, да… – безутешным голосом шептал старый немец. – И это я убил его, в поисках утешения. – Известие о Паганини вызвали у него такие яркие фантазии! О, бедный, несчастный мальчик!

– Ха-ха-ха-ха! – больной разразился громким, безудержным смехом. – И это говоришь ты, несчастный старик?.. Так, так, как бы то ни было, твое искусство ничтожно! Оно стало бы великолепным только тогда, когда ты играл бы на прекрасной кремоновской скрипке!..

Клаус вздрагивал, но молчал. Он только склонялся над несчастным одержимым и целовал его в бровь, нежно и ласково, как целует любящая мать, а затем на некоторое время покидал комнату больного, чтобы немного отдохнуть в своей мансарде. Когда он возвращался, бред Франца принимал иную форму. Молодой человек пел, пытаясь подражать звукам скрипки.

С наступлением вечера того же дня горячка больного стала ужасающей. Он видел огненных духов, хватающихся за его скрипку. Их руки, как у скелета, каждый палец которых заканчивался устрашающими когтями, манили к себе старого Сэмюэля… Они протягивались к старому учителю, окружали его со всех сторон, готовясь растерзать его… его, «единственного человека на свете, который любит меня бескорыстной, святою любовью и… и чьи внутренности могли бы оказаться очень кстати!» – продолжал он шептать со сверкающим взором и демоническим смехом…

Однако на следующее утро лихорадка прекратилась, и к концу девятого дня Стенио встал с постели, еще не придя в себя после болезни, и не подозревая, что он позволил Клаусу прочитать его потаенную мысль. Нет; знал ли он об этой ужасной идее, как принести в жертву своего старого учителя ради тщеславия, никогда не покидавшего его разум? Едва ли. Единственным следствием его роковой болезни было то, что по причине его клятвы, его артистическая страсть не смогла найти выхода, зато пробудилась другая страсть, которая, вероятно, и предоставила пищу его тщеславию и ненасытному воображению. Очертя голову, он бросился изучать оккультные искусства, алхимию и черную магию. И, занимаясь магией, молодому мечтателю удалось приглушить голос своего страстного желания к навеки утраченной скрипке. Во всяком случае, он так думал.

Прошли недели, затем месяцы, и между учителем и учеником больше не возникало разговора о Паганини. Однако Францем овладела глубокая меланхолия, поэтому оба редко обменивались словами, а скрипка с оторванными струнами и полная пыли висела на своем обычном месте. Создавалось впечатление, будто между ними находился бездушный труп.

Молодой человек стал угрюмым и саркастическим, и при этом он избегал любого упоминания о музыке. Однажды, когда старый профессор, после долгих колебаний, вытащил из пыльного футляра свою скрипку и приготовился играть, по телу Франца пробежала судорога. Но он не проронил ни слова. Однако при первых же движениях смычка он побагровел и, как сумасшедший, стремительно выбежал из дома, после чего часами бесцельно бродил по улицам. Тогда старый Сэмюэль отшвырнул свой инструмент и заперся в комнате до наступления утра.

Как-то поздним вечером, когда Франц сидел в кресле и выглядел особенно мрачно, старый профессор внезапно поднялся со своего места и, сильно хромая на одну ногу, отчего очень смахивая на сороку, подошел к ученику и запечатлел на челе молодого человека страстный поцелуй. Затем пронзительным от волнения голосом произнес:

– Не пора ли положить конец всему этому?

И, словно пробудившись от летаргического сна, Франц вторил ему:

– Да, это время настало.

После чего оба разошлись по своим постелям.

Когда Франц проснулся на следующее утро и захотел поприветствовать Клауса, он весьма удивился, не застав старика учителя на его обычном месте. Однако за последние несколько месяцев молодой человек сильно изменился, и сперва он не придал никакого значения отсутствию учителя, что было для того очень необычно. Одевшись, Франц прошел в смежную комнату, разделяющую их спальни и являющую собой небольшой закуток, где они обедали. Огонь в камине не горел с тех пор, как угли погасли в нем предыдущим вечером. К тому же Франц не заметил даже намека на хозяйскую руку профессора, занимающегося всеми делами по дому. Молодой человек был сильно озадачен, но ничуть не встревожился. Франц уселся на свое обычное место у погасшего камина и предался бесцельным мечтаниям. Когда он сладко потянулся, чтобы после сцепить руки за головой, таким образом принимая свою излюбленную позу, он случайно задел рукою за полку, висящую за его спиной. Рука ударилась об какой-то ящик, который с грохотом свалился на пол.

Это оказался футляр, в котором старый Клаус хранил свою скрипку. Он упал на пол с такой силой, что открылся, и оттуда вывалилась скрипка, которая упала прямо к ногам Франца. Ее струны задели за медную каминную решетку и издали протяжный, печальный и горестный звук, напоминающий плач неупокоившейся души; казалось, что этот звук наполнил всю комнату и отдался эхом прямо в голове и сердце молодого скрипача. Этот звук оказал на Франца магическое действие.

– Сэмюэль! – вскричал Стенио с выпученными глазами. Страх неведомого внезапно овладел всем его существом. – Сэмюэль! Что случилось? Господи, мой дорогой, старый учитель! – кричал молодой человек, устремляясь к комнате профессора и рывком распахивая дверь.

Ответом ему была одна тишина.

Испугавшись собственного голоса, он попятился. Никто не отвечал на его призывы. Ничего, лишь мертвая тишина… и гробовое спокойствие, обычно предвещающее смерть. В присутствии мертвого тела, лежащего в мрачном упокоении могилы, такое спокойствие обладает загадочной силой, приводящей чувствительную и трепетную душу в невыразимый ужас… Маленькая комната была погружена во тьму, поэтому Франц отворил ставни.

Сэмюэль, холодный, напряженный и безжизненный, лежал на своей кровати… При виде трупа того, кто страстно любил его и был для него больше чем отец, Франц испытал страшное чувство потрясения. Однако тщеславие артиста оказалось сильнее отчаяния человека и за несколько секунд сгладило это чувство.

На столе, неподалеку от трупа лежал конверт, на котором значилось его имя. Франц взял его дрожащей рукой и прочитал следующие строки:

МОЕМУ ЛЮБИМОМУ СЫНУ, ФРАНЦУ,

Когда ты прочитаешь это письмо, я уже совершу величайшую жертву, на которую может пойти только твой лучший друг и учитель. Я сделал это ради твоей славы. Тот, кто любил тебя больше всех на свете, ныне являет собой бездушный комок глины. От твоего старого учителя не осталось более ничего, кроме комка холодной органической материи. Мне не нужно подсказывать тебе, что следует с этим сделать. И не бойся глупых предубеждений. Это сделано ради твоей будущей славы, и для этого я отдаю свое тело, и с твоей стороны было бы самой черной неблагодарностью не воспользоваться этой жертвой. Когда ты натянешь струны на свою скрипку, эти струны, что являются частью меня, то от прикосновения твоего смычка будешь обладать могуществом проклятого колдуна и всеми волшебными голосами скрипки Паганини. Ты услышишь и мой голос, мои вздохи и стоны, мою приветственную песнь и набожные всхлипывания моих беспредельных и преисполненных печали симпатии и любви к тебе. Главное, никого не бойся, мой милый Франц! Бери инструмент и повсюду следуй за ним – за тем, кто наполнил наши жизни горечью и отчаянием!.. Появляйся во всех концертных залах, где до сих пор царствовал он, будучи непревзойденным и не имея соперника, и храбро бросай перчатку вызова прямо ему в лицо! О, Франц! Стоит тебе только услышать волшебную силу аккордов бескорыстной любви, которые издаст твоя скрипка… Быть может, с последним ласковым прикосновением к ее струнам, ты вспомнишь, что некогда они были частью твоего старого учителя, который сейчас обнимает тебя и благословляет на все времена.

СЭМЮЭЛЬ

Горячие слезы заискрились в глазах Франца, но они быстро высохли. Его охватило неистовое страстное чувство надежды и гордости, эти два светила, озаряющие будущее артиста-волшебника, и на фоне призрачно-прозрачного лица мертвеца глаза Франца засверкали подобно глазам дьявола.

Наше перо отказывается от описания того, что имело место в этот день, когда закончился полицейский осмотр и допрос. В комнате нашлось еще одно письмо, содержание которого полностью удовлетворило власти. Старый учитель настолько любил Франца, что предусмотрительно оставил и другое признание. Поэтому вердикт был таков: «Самоубийство по неизвестным причинам». После чего коронер и полицейские покинули дом, оставив осиротевшего наследника у смертного одра наедине с останками того, что некогда было живым человеком.

Едва день успел смениться ночью, скрипка была уже очинена от пыли, и на нее были натянуты четыре новых крепких струны. Франц не отваживался даже взглянуть на них. Он попробовал сыграть, но смычок дрожал в его руке, как кинжал, зажатый в пальцах разбойника-новичка. Тогда он решил больше не играть до тех пор, пока не наступит тот необычайный вечер, когда ему выпадет возможность соперничать – нет, превзойти Паганини.

Тем временем знаменитый скрипач покинул Париж и давал серию блистательных концертов в старинном фламандском городке в Бельгии.

5

Однажды поздним вечером Паганини, окруженный толпою поклонников, сидел в обеденной зале отеля, где он остановился. Внезапно к нему подошел молодой человек и, пристально взирая на него, протянул ему визитную карточку с несколькими словами, написанными карандашом.

Сосредоточив на незваном визитере взгляд, который могли выдержать лишь немногие, великий скрипач получил в ответ такой же холодный и решительный взгляд и с легким поклоном сухо произнес:

– Сэр, все будет так, как вам угодно. Назовите вечер. Я к вашим услугам.

На следующее утро весь город был изумлен появлением огромного количества афиш, наклеенных чуть ли не на каждом доме, на которых было напечатано весьма необычное объявление:

«Вечером *** в Гранд-Театре города *** впервые на публике появится немецкий скрипач Франц Стенио, прибывший в город специально для того, чтобы бросить вызов известному на весь мир Паганини и вызвать его на дуэль… на скрипках. Он намеревается соперничать с великим „виртуозом“ в исполнении самых сложных из его композиций. Знаменитый Паганини принял вызов. Франц Стенио сыграет, соревнуясь с непревзойденным скрипачом, прославленное „Fantaisie Caprice“, сочиненное последним, известное также под названием „Ведьмы“.

Это объявление возымело на публику магическое действие. Паганини, который, между своими величайшими триумфами никогда не упускал своей выгоды, удвоил обычную цену на билеты, но даже несмотря на это, театр не смог вместить толпы желающих, купивших билеты на это памятное выступление.

Наконец, наступило утро того дня, когда был должен состояться концерт. Слово «дуэль» не сходило с уст всех жителей городка. Франц Стенио, который всю ночь проходил по комнате взад-вперед, как пантера в клетке, с наступлением утра рухнул в постель от усталости. Постепенно он провалился в беспокойный сон без сновидений. Когда он проснулся, за окном забрезжил серый зимний рассвет, и, решив, что для подъема еще слишком рано, молодой человек снова уснул. И тогда он увидел яркий, живой сон – настолько живой, как будто все происходящее было наяву. Поэтому он подумал, что увиденное им с ужасающим реализмом – скорее видение, нежели сон.

Он оставил скрипку на столике рядом с постелью. Футляр он как всегда запер на ключ, с которым не расставался никогда. С тех пор, как он натянул на нее эти кошмарные струны, он ни разу не упускал футляр из виду. Согласно своему решению, он не брал в руки инструмент до своего первого выступления, и его смычок еще ни разу не касался струн из человеческих кишок, поэтому с того времени Франц всегда упражнялся на другой скрипке. И вот во сне он увидел себя, разглядывающего запертый футляр. Что-то в нем привлекло его внимание, и он почувствовал, что не в силах отвести от футляра взора. Внезапно он заметил, как верхняя крышка футляра медленно приподнимается, и вдруг он увидел, как из образовавшейся щели на него смотрят очень знакомые зеленоватые фосфорические глаза, причем смотрят на него с несказанной любовью, и чуть ли не умоляюще. Потом до не него донесся тонкий пронзительный голос, и этот голос принадлежал Сэмюэлю Клаусу. Он раздавался прямо в ужах Франца, и молодой человек услышал:

– Франц, мой любимый мальчик… Франц, мне нельзя, я не могу, нет, я не могу отделиться от… них!

А «они» издали жалобный звенящий звук внутри футляра.

Франц стоял, лишившись дара речи, скованный ужасом. Он чувствовал, как кровь замерзает в его жилах, а волосы поднимаются дыбом на голове.

– Это всего лишь сон, пустой, ничего не значащий сон! – попытался он привести в порядок свои мысли.

– Я старался сделать все, что от меня зависит, Франчен… Я пытался отделиться от этих проклятых струн, так, чтобы они не разорвались… – умоляюще стенал тот же пронзительный, до боли знакомый голос. – Ведь ты же поможешь мне это сделать?

И снова из футляра послышался жалобный звон, на это раз более долгий и гнетущий. Теперь он исходил от столика во все стороны, наполненный какой-то неведомой внутренней силой, словно какое-то живое, корчащееся в муках существо; звенящий звук становился все резче и резче с каждым следующим натяжением струн.

Стенио не в первый раз слышал эти звуки. Он часто замечал их и прежде… и, действительно, это стало происходить с тех пор, как он использовал кишки своего учителя в качестве трамплина для собственного тщеславия. Но всякий раз, когда это случалось, и чувство неизбывного страха охватывало все его естество, заставляя его не заглядывать в футляр, чтобы изучить его содержимое, Франц пытался внушить себе, что эти звуки – всего-навсего галлюцинация.

Однако теперь он лицом к лицу столкнулся со зловещим фактом, и он не знал, во сне или наяву все это происходит, поскольку галлюцинация – если это было галлюцинацией – стала гораздо отчетливее и живее, нежели реальность. Он попытался заговорить, сделать шаг вперед; но, как часто происходит в кошмарах, не мог произнести ни слова, как не мог пошевелить хотя бы пальцем. Он чувствовал себя полностью парализованным.

С каждым мгновением толчки и подергивания становились еще отчаяннее, и, наконец, что-то внутри футляра громко щелкнуло. Стенио увидел свою Страдивари, лишенную волшебных струн, вспыхнувшую прямо у него на глазах, и это видение бросило его в холодный пот. Молодой человек буквально окаменел от тупого невыразимого ужаса.

Он сделал сверхчеловеческое усилие избавиться от кошмарного видения, сковавшего его члены. Но когда последний умоляющий шепот невидимого Присутствия повторил: «О, помоги же мне… помоги мне вырваться…» – Франц одним прыжком подскочил к футляру, подобно тигру, защищающему свою добычу, и одним неистовым усилием прервал колдовские чары.

– Оставь скрипку в покое, ты, старый демон из ада! – закричал он хриплым трепещущим голосом.

С неистовством он захлопнул поднявшуюся крышку, и пока крепко надавливал на нее левой рукой, то правой схватил со стола кусок канифоли и начертил им на обитой кожей крышке шестиконечную звезду: печать, которой пользовался царь Соломон, чтобы закупоривать мятежных джинов в бутылях.

И тотчас же из футляра послышался жалобный стон, напоминающий вой волчицы над своими мертвыми детенышами:

– Ты неблагодарный… очень неблагодарный, мой Франц! – рыдал «голос духа». – Но я прощаю… ибо я по-прежнему страстно люблю тебя. И все-таки, ты не должен запирать меня в… мальчик. Смотри!

И тут совершенно внезапно сероватый туман стал обволакивать запертый футляр и стол; затем он стал подниматься, принимая какую-то расплывчатую форму. Эта форма становилась все больше и больше, и по мере ее уплотнения Франц почувствовал, как постепенно его тело обвивают холодные и влажные кольца, скользкие, как кольца гигантской змеи. С отчаянным криком он очнулся, и что странно, не в постели, а рядом со столом, где он теперь стоял, точно во сне, обеими руками надавливая на крышку футляра.

– В конце концов, это всего лишь сон… – пробормотал он, все еще пребывая в ужасе, но уже не ощущая давления на грудь.

С чудовищным усилием он взял себя в руки и отпер футляр, чтобы посмотреть на скрипку. Он увидел, что она покрыта пылью, но, несмотря на происшедшее с ним, она в целости и сохранности. И тут он внезапно почувствовал хладнокровие и решимость, каких еще не испытывал ни разу в жизни. Смахнув пыль с инструмента, он осторожно натер смычок канифолью, натянул струны и настроил их. А потом он зашел слишком далеко, отважившись попытаться сыграть первые ноты «Ведьм»; сперва он играл с опаской, затем, окончательно осмелев, провел смычком по струнам в полную силу.

Раздался громкий, одинокий звук, вызывающий, как военная труба конквистадора, и в то же время нежный и величественный, как будто ангел провел пальцами по струнам своей золотой арфы, как воображают это верующие. И этот звук проник в самую душу Франца, с того самого мгновения открывая ему могущество его смычка, о котором он даже не мог подозревать. Комнату наполнили божественные звуки мелодии, постепенно достигшей крещендо. Такой музыки Стенио не слышал до этой ночи ни разу. Начав с непрерывных тонов legato,[7] своими звуками смычок передавал Францу яркую, как солнце, надежду и красоту залитых лунным светом ночей, когда бархатное нежное спокойствие нисходит на каждую травинку, и все создания оживляются и потом успокаиваются от этой песни любви. А спустя несколько мгновений мелодия потекла бурным гармоничным потоком, «настроенным на тихую печаль», способным заставить зарыдать горы, чтобы потом постепенно смягчить…

…..даже неумолимые силы ада, присутствие которого неизбежно ощущалось в этом скромном гостиничном номере. Внезапно торжественная песнь legato вопреки всем законам гармонии, затрепетала, и, сначала превратившись в arpeggio[8] и завершилась пронзительными staccato,[9] будто громко рассмеялась гиена. И, вновь ощутив наползающий на него ужас, Франц отшвырнул смычок прочь. Он узнал этот знакомый смех, и ему больше не хотелось слышать его. Одевшись, он крепко-накрепко запер заколдованную скрипку в футляр, и вместе с ним вышел в обеденную залу, решив в спокойной обстановке дождаться часа, на который было назначено выступление.

6

И вот роковой час схватки настал, и Стенио уже был на своем месте, спокойный, рассудительный и хладнокровный. Стороннему наблюдателю могло показаться, что на его губах играет легкая усмешка.

Театр был забит до отказа, и даже яблоку негде было упасть, ибо все места – даже стоячие – были оплачены звонкой монетой или заняты поклонниками Паганини. Единственным способом попасть на концерт были деньги, поэтому золото буквально текло в необъятные карманы Паганини, почти в полной мере удовлетворяя даже его ненасытную, алчную и корыстную душу.

По договоренности, концерт открывал Паганини. Когда он появился на сцене, крепкие стены театра задрожали от громоподобных аплодисментов. Он сыграл полностью, от начала до конца, свою знаменитую композицию «Ведьмы», и завершил ее под бури оваций. Вопли восторженной публики продолжались так долго, что Францу казалось, что его очередь не наступит никогда. Когда же, наконец, Паганини, оглушенный криками восторга и аплодисментами неистовавшей публики, уходил за кулисы, он краем глаза посмотрел на Стенио, настраивавшего свою скрипку. Маэстро поразило суровое спокойствие и уверенный вид неизвестного немецкого музыканта.

Когда Франц появился при свете рампы, аудитория приняла его с ледяной неприязнью. Однако он не испытывал ни малейшего смущения. Его лицо было бледно, а в ответ на это пассивное неприятие на тонких губах играла презрительная усмешка.

При первых же аккордах прелюдии к «Ведьмам» слушатели ощутили трепет изумления. Это были не просто звуки, издаваемые до того смычком Паганини, а нечто большее. Кое-кому – а таких людей было большинство – показалось, что даже на вершине вдохновения великий итальянец еще ни разу не исполнял эту дьявольскую композицию с такой исключительной демонической силой. Под нажатием тонких крепких пальцев Франца струны трепетали, подобно пульсации кишок несчастной жертвы, выпотрошенной ножом вивисектора. Они мелодично стенали, как умирающее дитя. Огромные синие глаза музыканта, с сатанинским выражением сосредоточенные на скрипке, казалось, вызывали самого Орфея из глубин ада, и именно они, а не звуки, извлекаемые скрипкой. Создавалось впечатление, что сами звуки превращаются в материальные формы, гулко и стремительно собираясь воедино, когда могущественный чародей призывает их к себе, и они обволакивают его, подобно фантастическим призракам, преображаясь в инфернальные фигуры, танцующие «козлиную пляску» ведьм. За спиной артиста, в пустой и темной задней части сцены, словно бы разворачивалась жуткая фантасмагория, вызванная неземными звуками: казалось, что где-то во мраке образуются сцены бесстыдной оргии под сладострастные песни самого настоящего шабаша ведьм… Слушателей охватила коллективная галлюцинация. Тяжело дыша, люди сидели и стояли, обливаясь холодным потом и дрожа от невыразимого ужаса, неспособные сделать ни малейшего движения, чтобы прервать эту колдовскую музыку. Они испытывали на себе все недозволенные разгульные наслаждения мусульманского рая, что часто случается в фантазиях курильщиков опиума, и в то же время все ощущали беспредельный ужас и агонию тщетно борющегося с белой горячкой… Многие дамы пронзительно кричали, некоторые падали в обморок, а сильные мужчины в полной беспомощности скрежетали зубами…

Затем наступил финал. Но наступил он не сразу – был отсрочен почти на четверть часа громоподобными аплодисментами. Повсюду раздавалось неистовое «браво», люди исходились в истерике. Наконец, отвесив последний глубокий поклон, Стенио, с губ которого не сходила сардоническая победоносная усмешка, снова поднял смычок, чтобы обрушить на публику знаменитый финал. При этом он смотрел на Паганини, который молчаливо восседал в администраторской ложе, так ни разу и не сдвинув ладоши для одобрительных хлопков. Прищуренные пронзительные черные глаза генуэзца были устремлены на скрипку Страдивари в руках Франца, а сам Паганини казался совершенно спокойным и равнодушным. На какое-то мгновение лицо соперника встревожило Стенио, но Франц тотчас же вновь обрел самообладание и, снова подняв смычок, сыграл первую ноту.

И тут восторг присутствующих достиг своего апогея, а очень скоро вообще не имел предела. То, что люди услышали, было невероятным. В воздухе словно бы раздавались голоса ведьм, но всех их перекрывал:

Звук, который не издает ни один человек

Он похож на лай собак и вой волков,

На печальный вздох ночной совы,

На шипение змеи; на рев льва, исходящего слюной…

Он похож на шум волны, бьющейся о брег,

Стоны ветра посреди лесных дерев,

Грохот грома с помрачневших облаков,

Все это в нем одном…

Волшебный смычок выводил последние трепетные звуки, и мастерство Франца не знало себе равных. Скрипка передавала полет ведьм перед рассветом, этих нечестивых женщин, пропитанных гнусными испарениями своих ночных празднеств; как вдруг… на сцене произошло нечто очень странное. Ноты вдруг, без перехода, изменились. Они то возвышались, то низвергались, и мелодия неожиданно изменила характер. Звуки смешались, начали спотыкаться, разрываться – а потом…

Всем показалось, что это исходило из корпуса скрипки, откуда внезапно вырвались проклятия, нестройные шумные возгласы, и вдруг прозвучал писклявый старческий голос, очень смахивающий на крик уличного Петрушки:

– Ну как, Франц, ты доволен, мой мальчик?.. Разве я не сдержал своего обещания, да еще с таким великолепием? Э?

Чары мгновенно рассеялись. Хотя многие из присутствующих не осознали до конца происходящее, те, кто услышали голос, похожий на крик Петрушки, моментально избавились от ужасающего очарования, под которым пребывали доселе. Раздался громкий смех, язвительные восклицания, смешанные с гневом и раздражением. И теперь возмущенные крики неслись из всех уголков театра. Оркестранты, аккомпанирующие Францу, сидели в яме с побледневшими лицами от жуткого впечатления, произведенного на них чудодейственной музыкой, но и они постепенно приходили в себя и начинали трястись от хохота; а спустя несколько минут вся аудитория, как один человек, поднялась со своих мест, так и неспособные разгадать загадку; однако они ощущали неприязнь и раздражение. И поэтому никто не выразил желания оставаться в театре.

Но вдруг всё море голов в партере и оркестровой яме снова застыло на месте, и все будто окаменели, словно пораженные молнией. То, что увидели слушатели, было воистину ужасно: красивое, хотя и безумное лицо молодого музыканта внезапно постарело, а его стройная, изящная фигура сгорбилась, будто под воздействием прожитых лет; но и это было ничто по сравнению с тем, что отчетливо увидели самые восприимчивые из зрителей. Ибо в эти мгновения фигуру Франца Стенио полностью заволокло полупрозрачным туманом, напоминающим облако, который обволакивал его змеей, постепенно сгущаясь вокруг живого человека, словно готовясь поглотить его. И все разглядели в этом высоком столбе дыма отчетливо проглядывающие очертания фигуры, нелепой и усмехающейся, в которой безошибочно распознали ужасно выглядящего старика, из разверстого живота которого вываливались кишки, а их концы были натянуты на скрипку.

И сквозь расплывчатую, дрожащую пелену все увидели скрипача, неистово водящего смычком по струнам из человеческих кишок. При этом он извивался, подобно демону, каких мы часто видим на изображениях в кафедральных соборах!

Аудиторией овладела неописуемая паника, и люди сорвались со своих мест, несмотря на чары, все еще сковывающие их. Все люди, находящиеся в театре, очертя головы, устремились к выходу. Но тут раздался грохот, напоминающий внезапно прорвавшуюся плотину, и среди громких воплей ужаса, пронзительных криков и жалобных стонов послышался еще один звук, громкий, как пистолетный выстрел. Это одна за другой разрывались струны, натянутые на гриф заколдованной скрипки.

Когда театр опустел, его управляющий в ужасе выбежал на сцену в поисках несчастного исполнителя. Он обнаружил Стенио мертвым, лежащим в неестественной позе за рампой. Его тело все изогнулось от нечеловеческих мук, а шею сдавливали «кишечные струны». Рядом валялась расколовшаяся на тысячи осколков скрипка…

Когда всем жителям города стало известно, что несчастный претендент на соперничество с Никколо Паганини не оставил ни цента на свои похороны и даже не смог оплатить счет в отеле, великий генуэзец, несмотря на свою скупость, вошедшую в поговорку, оплатил счет в гостинице и похоронил беднягу Стенио за свой счет.

Но за это он потребовал остатки скрипки Страдивари, как память о необычайном событии.

Примечания

1

«Волшебные сказки» (фр.).

2

Генрих Кунрат – мистический писатель XVI–XVII вв., с библейской теософией соединял идеи каббалы и герметической философии или алхимии.

3

У древних Плутон отождествлялся с Аидом – царством мертвых.

4

Название древнего поселения, на месте которого возник Париж.

5

Урожд. Негри, Джудитта (1798–1865) – итальянская оперная певица, сопрано.

6

Уродж. Гарсиа (1808–1836) – французская оперная певица, контральто.

7

Плавно (итал.).

8

Исполнение звуков аккорда вразбивку (итал.).

9

Короткое, отрывистое исполнение звуков; в игре на смычковых исполняется на один смычок вверх или вниз.

Content

Елена Блаватская
Ожившая скрипка

1

2

3

4

5

6

Примечания