Александр Ермак

Чагудай

ЧАГУДАЙ

Посвящается моей маме – Нине Николаевне, отцу – Николаю Ивановичу, брату – Константину, бабушкам – Анне, Елизавете, Ольге, Клавдии, дедам – Николаю, Ивану, Спиридону, друзьям – Дмитрию, Виктору («Рыжему»), Юрию («Кузе»), Игорю («Поварешке»), Юрию («Сметане») и его брату Юрию, Любе, Лилии, Марине («Мане»), Павлу, Андрею («Воробе»).

Я не хотел туда ехать. Не хотел возвращаться. Хотя бы еще несколько лет. Но официальное письмо «…прибыть для окончательного решения…» не предусматривало отсрочки. Чагудай ждал меня.

– Надо ехать.

Жена вздохнула.

Я повторил:

– Надо ехать…

– Что ж…, – кивнула, – Раз надо…

И отвернулась. Потащила из кармана халата платочек.

Старший глянул вопросительно: «Не возьмешь с собой?»

«Не возьму».

В ногу вцепилась младшая, затараторила:

– Папка, папка, не уезжай… Папка, папка, возьми с собой… Папка, а что ты мне привезешь?…

Я поднял дочку на руки:

– Привезу, привезу…

– А что, что привезешь?

Жена, промокнув платочком глаза, грустно улыбнулась:

– Привези ей брусники. В Чагудае она такая большая и вкусная…

– А тебе?

Она не ответила. Она не хотела меня отпускать. В Чагудай.

Старший ушел в свою комнату. Младшая спрыгнула на пол, вьется вокруг:

– Папка, привези брусники… Папка, привези брусники…

– Привезу… Привезу… Привезу…

Это стучат колеса. Поезд дальнего следования. Мимо купе прошел пожилой проводник. За ним идет второй, молоденький, просматривает билеты:

– Вам, значит, до Кольцовки?

– Почти…

– Это как?

– В Чагудай.

Молоденький наморщил лоб:

– Такой станции нет.

– Я знаю.

– И у вас в билете написано «Кольцовка».

– Я знаю.

Молоденький ладонью, как утюгом, разгладил морщины:

– А… вам, верно, еще потом от Кольцовки добираться?

– Так и есть.

Теперь уже наморщил нос:

– В такую даль ехать и потом еще с пересадками – муторно это…

– Да уж…

– Счастливого пути.

– Спасибо.

Молоденький проводник перешел в другое купе. Однако через минуту заглянул снова:

– Как вы сказали называется этот ваш Чаг… Чуг…

– Чагудай.

– Забавное слово.

– Кому как…

– Счастливого пути.

– Спасибо.

Чагудай… Чагудай… Чагудай…

Наверное, когда слышишь впервые, это слово действительно звучит забавно, странно. Но для меня оно совсем обыденное, такое же простое, как «мама», «хлеб», «соль». «Чагудай» – это все, что в детстве находилось рядом со мной, вокруг меня. Мой дом – серая пятиэтажка. Между ней и соседними – мой двор. И моя улица «Державная». И еще близкие – «Болотная», «Марьин тупик», «Раздольная». И дальние улицы – «Первая заводская», «Вторая»…

С левой руки – болото в кочках и камышах, немного чистой воды. С правой – завод в черно-рыжем облаке дыма. В болото упирается «Болотная», в завод – «Первая заводская». А еще есть «Круговая». Она огибает завод и выходит на дорогу к железнодорожной станции «Кольцовка». Туда ходит автобус. Прямо от проходной завода и до перрона. По виляющей между холмами дороге. Два часа.

Однажды, когда мать перечитывала возле меня маленького вслух старые письма, я понял, что Чагудай – это название моего поселка. И что кроме него есть еще на земле много и других поселков, деревень, станций, городов. И у всех у них свои названия: Кольцовка, Синяя горка, Шольский…

Я пытал мать:

– А в «Синей горке» есть синяя горка?

– Есть, – отвечала она, – там синей глины очень много…

– А город Шольский почему так называется?

– Не знаю.

– А Кольцовка?

– Там давным-давно крепость деревянная стояла вокруг домов кольцом. Вот станцию так и назвали…

– А наш Чагудай?

– А наш Чагудай… Да кто как говорит…

Когда я пошел в школу, учитель истории с фамилией Пойгу объяснил, что Чагудай происходит от старинного промысла – собирательства чаги. Чага – это нарост такой на березе. Его еще древесным грибом называют. И есть у него вроде бы целебные свойства. Так вот, по словам учителя, люди издавна в наших березовых краях эту чагу собирали – много ее здесь. Собирали и несли в другие места, продавали. А покупатели так и спрашивали нашенских:

– Чагу дай… Чагу дай…

Так и получилось – Чагудай.

Слова учителя Пойгу сильно были похожи на правду. Чагой и в самом деле многие старики в нашем поселке лечились. Бабка моя Настасья тоже чуть ли не каждый день крошила этот гриб, заваривала и пила его как чай. При этом не согласна была с учителем Пойгу:

– И ни при чем тут чага вовсе. Чагудай, – тыкала рукой в сторону болота, – по-старому гиблое место значит. Сколько народу в топи этой пропало да сгинуло. И старых, и младых… Вот повелел же господь нам здесь уродиться… – крестилась она. И еще пугала меня, чтобы не ходил к воде. – Живет под болотом сам черт Чагудай. Как кто ему наверху понравится, так он его подкараулит и к себе волочет. А чтоб случайно не видал никто, тумана-пару вокруг напустит…

С болота и правда чуть ли не каждый день поднимался туман. То утром, то вечером, а то и прямо среди бела дня. Иногда просто пожирал поселок – поднимался по улицам, вползал в дома через открытые окна и двери.

Завидев поднимающийся с болота туман, я, напуганный бабкиными рассказами, со всех ног бежал домой и прятался – забирался под одеяло. И засыпал там. А снился мне тогда один и тот же сон. Будто играл я с другими ребятишками на берегу, но отстал от них на тропе в камышах. А из Чагудая как раз туман пополз. И вот иду я, тороплюсь за дружками, ходу прибавляю, а все спин их не вижу. Замечаю только, что тропинка под ногами вроде совсем и не та. Понять не могу: никуда не сворачивал, знакомых кустов держался, но не те уже камыши вокруг. И кочки пошли хлипкие, ненадежные – того и гляди, вместе с тобой под воду уйдут.

Понимаю я, что заблудился. Иду не туда совсем. И страх на меня напал. Слезы из глаз побежали. Полились. Размазываю их по щекам. И реву все громче и громче:

– Отпусти меня, Чагудай, отпусти.

А он только пузыри пускает, бухтит:

– Бух-бух… Бух-бух…

Как будто хохочет довольно. Что заманил меня, что получил добычу:

– Бух-бух… Бух-бух…

И не слышу уже больше ничего, кроме его бухчания. А туман меня со всех сторон окружает все плотнее и плотнее. Сейчас Чагудай спихнет с кочки и к себе в топь потащит. Заткнет рот склизкой, вонючей грязью и сожрет, как есть, целиком – костей не выплюнет. И только посмеется над мечущимися на берегу матерью и бабкой:

– Бух-бух… Бух-бух…

Вот уже и ноги мои совсем не идут, между кочками в трясине завязли, цепко держит, тащит меня к себе Чагудай:

– Бух-бух… Бух-бух…

И тогда я уже не реву, а кричу во весь голос:

– Отпусти меня, Чагудай! Отпусти!.. Мама! Мама!

И просыпаюсь от ее слов:

– Ну что ты, сынок? Привиделось что? Ну, успокойся, я рядом…

И я жался лбом к материной ладони. Чагудай отпускал меня. Слезы мои высыхали…

Притормаживаем. В купе заглянул первый проводник. Пожилой:

– «Синяя горка». Стоянка – одна минута…

Поезд снова тронулся. За окном сосны, сосны, сосны. Кустарник. Поля. Снова сосны. Березы. Поля. Березы. Березы…

Поглядываю на часы. Поглядываю на часы. Поглядываю на часы:

– Пора…

Достал сумку. Уложил. Утрамбовал. Всего-то ничего…

Позевывая, бредет молоденький проводник. Остановился напротив. Соображает, глядя то на меня, то на сумку. Наконец сообразил. Улыбнулся:

– Рано собираетесь. До Кольцовки еще четыре часа.

– Я через пятнадцать минут выхожу.

Молоденький напрягся. Потом замотал головой:

– Но до Кольцовки нет остановок.

– Я знаю.

Молоденький ничего не сказал и повернул обратно к служебному купе. Вскоре и я двинулся в ту же сторону, к выходу. Пожилой проводник пил чай и что-то объяснял молоденькому и, увидев меня, спросил:

– Чагудайский?

Я кивнул.

И он кивнул.

Минута в минуту поезд замедлил ход на повороте. Пожилой проводник молча открыл дверь. Насыпь. Полоска травы. Березы.

Молоденький широко раскрытыми глазами глядел на меня. Я попрощался:

– Счастливо.

– Всего доброго.

Швырнул за дверь сумку. Следом швырнул себя.

Я не устоял на ногах, кубарем скатился с насыпи. Упал спиной в траву. И закрыл глаза.

Сквозь ноздри прямо в мозг ударил пряный запах – кашка, ромашка, разнотравье-разноцвет, ягода с грибами, роса да березова слеза.

В ушах – кузнечики и пичуги. И взбудораженная кровь вместе с уходящим за поворот поездом:

– Тук-тук, тук-тук, тук-тук…

Я приоткрыл глаза. Небо всматривалось в меня, узнавало.

Березы тянули ко мне свои ветви. Узнали.

На плечо села рыжая бабочка.

– Ну, здравствуй, Чагудай.

Я встал. Нашел сумку. Знакомую тропинку. Отсюда до поселка всего-то пятнадцать километров. Часа четыре шагать. За это время как раз только и доедешь поездом до Кольцовки. А там еще ждать автобуса. И дай бог, чтоб в нем хватило места. И потом еще два часа. По виляющей между холмами дороге.

А здесь напрямик через березовый лес. Это только больные да старики возвращаются через Кольцовку. А так все чагудайцы, которые подъезжают с этой стороны, здесь спрыгивают. Торопятся домой.

Я не тороплюсь. Это просто привычка. Прыгать на повороте. Возвращаться лесной тропинкой.

И я шагаю, шагаю, шагаю. И он все ближе, и ближе, и ближе. Чагудай…

Когда-то он был просто далекой деревней. Народ здесь жил лесом да огородом. Себе на стол и в погреб. И еще на продажу в Кольцовку. К останавливающимся на несколько минут пассажирским поездам везли телегами землянику-малину, бруснику и грузди из дальнего бора, белые и чагу – из березняка, а также огородную картошку, огурцы, капусту.

Жили деревенские не богато, но и не сильно бедствовали. В будние дни трудились, по праздникам гуляли. Просто и понятно.

Потом на эти земли пришли геологи и за деревней неподалеку от болота нашли легкодоступные залежи руды. Пригнали технику для добычи. И тут же построили небольшой обрабатывающий завод. От Кольцовки грузовики накатали твердую, не раскисающую в дождь дорогу. По ней пришла в Чагудай другая жизнь.

Заводу нужны были рабочие руки и он платил хорошие деньги. Чагудайский народ перестал собирать чагу-ягоды-грибы. Потянулся к проходной. Нормированный рабочий день. С перерывом на обед. Выходные.

Завод строил каменные пятиэтажки. С отоплением. С водой. С туалетами. Бревенчатые избы с огородами менялись на квартиры. Земля уходила из под ног – под склады и асфальт.

Чагудай стал поселком при заводе. От деревни в нем осталось одно название.

Бабка Настя рассказывала мне:

– Уже все наши работали на заводе. А людей все не хватало. И понавезли нам тогда вербованных. Кого откуда-то с других заводов, кого после армии. А еще много заключенных, освободившихся с Синей горки было – лица серые, злые, на руках наколки, плюются, ножичками играют…

Коренные чагудайцы обживали пятиэтажки рядом со своими прежними домами – у болота. Вербованных заселили в новостройки прямо рядом с заводом. Весь Чагудай разделился на две части: «болото» и «вербовка».

Я родился на «болоте». В нашем доме и в тех, что рядом, было полно родственников – дядьки, тетки, племянники, всякие кумы и крестники. А еще тут же жили прежние деревенские соседи. Двери в квартирах по привычке запирались только на ночь. На лестничных площадках, как раньше в сенях, стояла детская и взрослая обувь, тут же ящики с картошкой, велосипеды, горшки, склянки…

В окно влетало:

– Колька! Парфенов! Выходи играть!..

И я выбегал в общий двор, как в свой собственный. Здесь все взрослые знали меня. Здесь я знал почти всех взрослых. А пацанов с их младшими-старшими сестрами, конечно, точно всех.

– Колька! Давай сюда, – звал меня мой друг Серега с площадки, на которой мы играли в футбол, «вышибалу» и «чижик-пыжика».

– Ну, иду, иду…

Еще подходил Лешка Зубенко с пришитыми погонами на рубашке – он хотел стать военным. Володька Тумкин – всегда с отверткой или пассатижами. Юрка Сурепов – палец во рту. И еще пацаны.

Если во дворе не было других девчонок, то к нам просилась Наташка Федотова:

– И меня возьмите.

Иногда брали:

– Ладно, вставай на ворота.

Но нашим местом был не только двор. Мы бегали на болото. Ловили карасей на чистой воде, резали камыш для копий и стрел. А еще пекли на берегу картошку. Играли в «войнушку»:

– Та-та-та-та-та-та-та…

– Убит!

– Нет, ранен, ранен!

Еще ходили в лес, строили шалаши. Родители ворчали на наши пропажи со двора. Им было удобнее видеть нас из окон. Но и они сами выросли на болоте, в лесу. Так что не наказывали за походы в эту сторону. Но строго-настрого запрещали в другую:

– Узнаю, что был на «вербовке», выпорю…

Но недолго мы жили с другой стороной поселка раздельно. Как завод свел вместе взрослых с «вербовки» и «болота», так и школа запихнула нас в одни стены, в один класс.

В первый же день маленькая «вербовка» переругалась с маленьким «болотом»:

– Это мое место!

– Нет, мое!

В первый же день передралась:

– Как дам!

– На тебе!

И в первый же день были поголовные слезы:

– Не хочу идти в школу!

– Все будет хорошо, – уговаривали родители и учителя.

– Не хочу идти в школу!.. Не хочу идти в школу!..

Лично я вернулся домой с разбитой губой. Старший брат Сема сочувственно вздохнул:

– Побили?

– Ага…

– За что?

– Ни за что.

– Бывает… Но надо за себя постоять, брат. Иначе каждый день будут бить. Хочешь, чтоб тебя каждый день били?

– Нет.

– Тогда учись драться. Меня вот отец научил, и видишь, как меня уважают…

Да, с Семеном на улице никто не хотел связываться.

– Перво-наперво запомни – никогда не задумывайся. Задумаешься – пропал. Если видишь, что без кулаков не обойтись – сразу бей первым. Не думай, с кем дерешься, зачем и что будет потом. Просто бей. Сходу в нос или под дых, а потом куда придется…

И я бил. Пускал в ход кулаки, локти, колени, подвернувшуюся палку. Как и учил брат, бил в нос, чтоб кровь заливала лицо противника. Бил под дых, чтоб он задохнулся. Бил по ногам, чтобы упал. А если вставал, то еще в ухо, в глаз, в зубы, еще в ухо, и еще в глаз:

– На тебе… На тебе… На тебе…

В ярости драки я переставал чувствовать собственную боль и тем более не думал о боли противника. И мне было все равно, кто передо мной: одногодка или пацан старше на пару лет. Я просто сжимал зубы, кулаки, бил и ничего не чувствовал. Это потом болели синяки, ссадины. Но они не досаждали. Наоборот, ими можно было гордиться, как медалями и орденами.

Мать мазала меня йодом или зеленкой. Перевязывала. Вздыхала:

– Опять подрался. Что ж это за жизнь такая…

Ей вторила Варя – наша с Семеном младшая сестренка:

– Опять подрался. Что ж это за жизнь такая…

Но отец с братом хвалили:

– Может за себя постоять. Наша кровь…

Чаще всего я дрался в школе. С «вербовкой». Особенно с двумя ее пацанами из нашего класса. С Поташем и Дырой. Саня Поташ был крепким малым. Дыра – всегда злым. Оба учились хуже всех в классе. Оба курили, уже ни от кого не скрываясь. Оба постоянно дрались со всеми подряд. И иногда друг с другом.

Как-то случайно я подслушал разговор нашего учителя Пойгу с директором школы:

– Ну, чего мы их держим. Обоих определенно необходимо переводить в школу для умственно отсталых. И Поташа, и Дырина. Они же с первого класса не справляются с материалом. Мало того – тормозят весь класс…

Директор как бы соглашался, но не очень:

– Надо-то надо. Но ты же знаешь – в Чагудае только одна школа – наша. А в Шольский их попробуй переведи. Сам туда не наездишься. А от родителей их…

Пойгу вздыхал:

– Знаю-знаю. У Поташа оба пьют. У Дырина мать тоже пьет, а отец в тюрьме на Синей горке…

– Во-о-от, – тянул директор. – Все на нас. Так что давай уж как-нибудь дотянем их до неполного среднего. А потом в училище пойдут при заводе…

На том тот разговор и закончился:

– Что ж делать…

Тогда я задумался о школе, о родителях, о соседях, о Поташе, о Дыре, о других одноклассниках. О том как живут, почему. Задумался – и напрасно. На одной из перемен Юрка Сурепов заявил:

– Наш Чагудай и не болото вовсе, а море. Мы отсюда не видим, а дальше там за камышами вода так разливается, что можно плавать хоть на кораблях, хоть на подводных лодках. И когда пойду в армию, то приплыву домой на подводной лодке…

Тут я засмеялся:

– Во заливает. Нет там никакого моря. За болотом – лес. До Синей горки. Оттуда к нам можно через Кольцовку на поезде по железной дороге вернуться…

Но Юрке очень хотелось приплыть домой на подводной лодке:

– Чем докажешь?

Он что – забыл уроки географии?

– У учителя в кабинете на стене карта нашей области висит. Пойдем посмотрим…

– Фу, карта – оттопырил губу Юрка, – я тебе их сколько хочешь нарисовать могу…

Правда, что ли, не верит картам или выпендривается зачем-то?

– Учительская карта не нарисована. Ее из космоса со спутника фотографировали…

– Ага, ты сам, что ли, туда летал фотографировал?

Какая шлея Юрке под хвост попала?

– Нет, ученые…

– Крученые, моченые…

Причем здесь «крученые», «моченые»? Я не знал, что думать, что сказать.

А Юрка фыркал:

– Тоже мне умник. Не знает, а спорит. Не знает, а спорит.

– Знаю.

– Не знаешь.

– Знаю.

Что ж еще можно было ему сказать? Я задумался, а Юрка вдруг легонько ткнул меня кулаком в щеку. Я опешил. Мы же с одного двора. Почему? И зачем?

Я не ответил Юрке. И получил еще в глаз.

Я смотрел на Юрку и не понимал, почему мы должны драться. А потому не чувствовал злобы. Кулаки мои просто не сжимались. Я думал. Я совсем забыл совет брата: «Никогда не задумывайся. Задумаешься – пропал».

Пацаны вокруг непонимающе молчали. А Юрка, пнув меня неуверенно, заключил:

– Не знаешь.

Тут не выдержал мой друг Серега:

– Ты че, Колян?

Я отмахнулся:

– Ни че… Через плечо…

Из школы шел побитой дворняжкой. И мелюзга тыкала в меня пальцем:

– Колька Парфенов сегодня получил.

– Врешь.

– Сам видел. Юрка Сурепов ему накостылял…

В другое время только зыркнул бы в их сторону, и они разлетелись бы как воробьи. А тут, того и гляди, в спину камнем запустят:

– Кольку Парфенова побили… Побили…

Зайдя домой, я бросил портфель, упал на кровать и уткнулся лицом в подушку. Заревел.

Потом просто лежал. Смотрел в потолок.

Пришел Сема, работавший с родителями в разные смены:

– Ты чего валяешься? Заболел?

– Не, – подала голос сестренка, – его Юрка Сурепов побил.

Брат так и сел рядом на кровать:

– Да ты чего, Колян? Я тебя как учил? Мне, что ли, за тебя заступиться?

Когда доставалось от старших пацанов, я всегда мог честно позвать его. Брат приходил в своем танкистском комбинезоне. С тяжелым ремнем на поясе. И помогал кулаками. А когда их не хватало, то снимал с пояса ремень. Отвешивал налево и направо, по головам и по спинам, не разбирая.

Но чтобы брат решал проблемы со сверстниками – это противно. Это значит, что не можешь сам. И все пацаны потом будут перешептываться:

– Колька Парфенов – ссыкун, за брата прячется…

– Нет, – буркнул я Семе, – сам разберусь…

Брат встал:

– Ладно, разбирайся…

А и отцу, наверное, уже на заводе скоро расскажут, что его сына побили в школе:

– Слышь, Петрович. Твоему-то сегодня накостыляли…

Отец ответит:

– Быть не может…

А вокруг засмеются:

– Точно-точно. Да сам спроси своего…

Отец никому в жизни спуску не давал. И Сема тоже. И я до сегодняшнего дня был как все Парфеновы. Умел держать удар. И умел бить.

Я не хотел драться. Но знал, что если поддамся еще хотя бы в одной драке, то никто меня больше уважать не будет. Ни во дворе, ни в школе, ни дома. Отец с братом сначала будут продолжать воспитывать, а потом махнут рукой – в семье не без урода.

Но я не был ни слаб, ни труслив. И хотел ходить по поселку, в школу, как все нормальные пацаны, не опуская глаз.

Я не хотел драться. Но я был должен.

Не дожидаясь возвращения с работы отца и матери, двинул на улицу. Зашел к Сереге:

– Собирай пацанов. Я иду Юрку бить.

Серега мигом облетел соседей. Слух о том, что я иду бить Юрку, разнесся столь же быстро, как и тот, что меня побили. За домом собралась целая толпа пацанов и девчонок.

Серега вызвал Юрку. Тот вышел за дом с куском хлеба в руке. Непонимающе оглядел всех, посмотрел на меня:

– Чего тебе еще?

Ни слова не говоря, я дал ему в нос. Потом под дых. Юрка уронил хлеб на землю, безмолвно открыв рот, присел, а я дал ему коленом в ухо.

Он упал. Ботинком в бок:

– На, на, получи. На еще, еще…

Юрка корчился от боли. А я в исступлении все пинал и пинал его. И вдруг отлетел в сторону. Услышал:

– Хватит.

Это взявшийся откуда-то брат отшвырнул меня:

– Забьешь пацана до смерти. Пошли домой.

Вечером, когда все заснули, я снова ревел в подушку. За себя и за Юрку. Я ненавидел Чагудай…

Авторитет мой был восстановлен. Но радости от этого я не испытывал. Все думал и никак не мог понять: «Зачем надо драться, если все можно решить на словах? Ведь нужно только выслушать друг друга, потом просто подумать и договориться…»

Но особо углубляться в размышления мне не стоило. История с Юркой была хорошим уроком. А тут еще в классе начались новые игры. Раньше мы, как и у себя на «болоте», играли в школьном дворе в футбол, в «чижик-пыжика». Но вот Поташ с Дырой объявили:

– Будем играть в «паханов» и «шестерок».

Поташ зазывал:

– Я – «пахан». Кто будет моей «шестеркой», того никто не тронет ни в школе, ни дома.

Дыра вербовал кулаками:

– Теперь ты – моя «шестерка». Или каждый день бить буду…

Самые слабые в классе и с «вербовки», и с «болота» стали «шестерить». Две группы возили своих «паханов» на руках до школьных дверей. А еще «шестерки» дрались друг с другом под вскрики Поташа и Дыры:

– Гаси его!

– По почкам, по почкам ему…

«Шестерки» пыхтели, ревели, но терпели. Терпели. Терпели…

Ни мне, ни моим дворовым друзьям эта игра не нравилась. Но мы не вмешивались. Связываться ни с Поташом, ни с Дырой не хотелось. Тем более, что некоторые пацаны шли в «шестерки» добровольно, чтобы иметь защиту.

– Их дело…

Дыра уступал Поташу в силе и в количестве «шестерок». Ему нужны были новые. И он посматривал в сторону «свободных». В мою, в Серегину, в Лешкину…

Каждый из нас был готов к новой драке, но мы понимали, что теперь эта будет какая-то другая «разборка». Дыра может навалиться не один на один, а вместе со своими «шестерками». А еще у него появился нож. И то, что Дыра может им воспользоваться, никто не сомневался. Поташ давно мог бы силой забрать себе всех Дыриных шестерок, но после того, как тот в одной из драк ткнул его ножом в ногу, старался зазря не задирать второго «пахана».

Поташа тогда перевязали в школьном медпункте. Дыру вызывал к себе директор. Они о чем-то в кабинете поговорили. И все. Только этим дело и кончилось.

В тот раз. Что будет дальше? Браться за нож не хотелось. Так же, как и стать «шестеркой» Дыры.

За нас все решил случай. Ночью кто-то разбил окно центрального магазина, утащил несколько блоков сигарет, вино и еще что-то. Утром у школы всех встречала милиция и мужик-свидетель.

Хмурый сержант хватал пацанов за воротники:

– Этот?

– Нет.

– Этот?

– Нет.

– Этот?

– Похож.

– Так он или нет?

– Похож, говорю.

За руку и за волосы схватили Лешку Зубенко:

– Давай в машину!

– Куда? За что?!

– Сам знаешь…

К обеду директор и Пойгу привели Лешку из милиции в школу. Помятого, с перепуганными глазами. Волосы из Лешкиной головы лезли пучками, как у собаки во время линьки.

Мы Лешку шепотом:

– Леха, чего там было?

Но он только отмахивался:

– Потом… Потом…

Потом узнали, что свидетель спутал. Обворовал магазин, конечно, вовсе не Лешка. Это был Дыра. Его позже тоже взяли, но уже не отпустили. Увезли на милицейской машине в Кольцовку.

– А оттуда – на Синюю горку. В колонию для малолеток. – прошелестело по школе.

– Что ж тут поделаешь, – развели руками директор и Пойгу.

А Лешка все вычесывал и вычесывал из головы вырванные с корнями волосья.

Поташ тут же подобрал под себя дыриных «шестерок». Но по своей лени и видимо из-за отсутствия конкуренции он скоро остыл к игре. «Шестерки» самораспустились.

А потом большая часть класса, получив школьное свидетельство о неполном среднем, ушла из школы. Как и загадывали учитель Пойгу с директором. И Поташ, и мои приятели Юрка Сурепов, Володька Тумкин, Серега и другие одноклассники подались в профессиональное училище при заводе. Из нашей «болотной» компании заканчивать среднюю школу осталось несколько человек. В том числе я, Лешка Зубенко и Наташка Федотова.

Лешка собирался поступать в военное училище в Шольском. Наташка – в медицинский институт тоже в Шольском. И я хотел учиться дальше. Хотя отец и говорил:

– Будешь, как и мы с Семеном, на заводе работать…

Я думал о другом. Меня тянуло строить. В детстве я лепил домики в песочнице во дворе. На болоте сооружал хижину из веток и палок. Потом мне стали интересны кирпич, бетон, фундаменты, лестничные проемы, крыши. Куда бы ни бросал свой взгляд, прикидывал, как бы я это построил. Что бы добавил или убрал, изменил.

Я лез с чертежами к отцу, к брату и к матери. Они отмахивались:

– Некогда…

И только сестренка Варя серьезно рассматривала мои проекты нового клуба, школы. Изучала их, критиковала:

– Некрасиво как-то…

Я все перерисовывал, перечерчивал и к окончанию школы у меня набрался целый генеральный план «Как перестроить Чагудай» – защитная зона между заводом и поселком, елочкой – непохожие друг на друга дома с балконами, между ними рядом со школой – бассейн, чтобы в нем и зимой купаться можно было…

Я расставлял по поселку строения, прокладывал дороги и задумывался о том, что одним строительством жизнь в Чагудае не улучшить. Вот ведь больница у нас есть, а все равно сколько народа болеет. Если внимательно поглядеть, так получается здоровыми в Чагудае только малые дети бывают. Да даже и они не все. У нас Варенька чахоткой, туберкулезом болеет. У трехлетнего Мишки со второго этажа под нами почки ни к черту.

А взрослые, так те – все подряд хворые. Бабка Настя болеет – чагу пьет. Мать чем-то непонятным, внутренним болеет. Соседка теть Даша болеет…

И мужики тоже маются. У отца – отдышка. Старший брат Сема, как вернулся из армии и пошел на завод, так видит все хуже и хуже. Я, правда, здоровый – только шрамы да царапины от порезов.

А больница в Чагудае большая. Но толку от нее мало. Но и какой может быть толк, если врачи почти все временные – приезжие из Шольского. Какие-то испуганные студенты-практиканты, стажеры после выпуска. Как срок у них обязательный заканчивается, так уезжают. Что-то их здесь не устраивает. Мало кто остается. Но, может, одноклассница Наташка, когда институт закончит, вернется в Чагудай. Как терапевт Потапов. Он у нас один врач самый постоянный. Потому что свой – чагудайский. Учился в Шольском. И вернулся. Живет здесь же в поселке.

Хорошо бы, чтоб Наташка лечила по-настоящему, не как практиканты и стажеры. И не как Потапов. Он всем дает одни и те же порошки. Других то ли не знает, то ли нет их у него. А если кто возмущается, так Потапов тому бумажку выписывает:

– Вот тебе направление, езжай в Шольский. Там врачи лучше…

Бабы берут направления и вздыхают. В Шольском, правда, настоящая больница – с большими новыми аппаратами, с лабораториями. Но каждый же раз в такую даль не наездишься. И потому редко кто добирался до Шольского. Больше лечились в Чагудае домашними средствами. Раньше все, как и бабка Настя со стариками, чагой, всякими травами и заговорами пользовались. А потом на водку перешли. Так проще. Для внешних болезней – компрессы. Для внутренних – настойки. Водка с перцем, водка с медом, водка с брусникой, водка с подорожником, водка с кедровым орехом, водка со смородиной, водка с березовой почкой, водка с хреном… В каждом доме свой рецепт.

Глотают мужики и бабы порошки потаповские и для верности своего домашнего лекарства наливают:

– На здоровье…

А когда нет настойки, то водку и просто в чистом виде пьют:

– Дай бог, поможет…

Не помнил я, чтобы хоть кто-нибудь когда-нибудь из чагудайцев вылечился. Ни из тех, кто пил потаповские порошки с водкой, ни из тех, кто в городскую больницу ездил. Те, что из Шольского возвращались, лишь первое время чувствовали себя выздоровевшими. А потом снова болели.

И мать ездила раз в Шольский:

– Говорят, серьезное исследование проводить нужно. А пока точно ничего сказать не могут. А кто меня с работы надолго отпустит. Может, и так пройдет…

Но не проходило.

И Варю отец тоже возил в Шольский. И она тоже никак не выздоравливала…

Померла бабка Настя. Не помогла ей чага. А ни порошков потаповских, ни водки она не пила.

Померла бабка Настя. Не помогла ей чага. Или помогла? На восьмидесятом году отдала богу душу. А рядом с ее могилкой похоронены и пятидесети– и сорокалетние. А многие поселковые, которым всего-то за тридцать, кажутся стариками. Глянешь – у них одинаково больные серые лица. Как будто все из одной семьи. Чужому, наверное, и не отличить сразу одного чагудайца от другого.

Ну, перестрою я больницу, меньше ли станет у нас больных? Выздоровеет ли мать? Отец? Семен? Варя? Теть Даша? Трехлетний Мишка? Кто, чем, как будет их лечить?

Я заглядывал в глаза соседей, знакомых – мучают ли их те же вопросы, что и меня. И сначала мне казалось, что «да». Взгляд чагудайца как бы задумчив. Но на самом деле, видимо, именно серьезных мыслей он и боится, гонит их от себя. Бабы сосредоточенно говорят о чем-то ни о чем:

– Твой так же?

– Так же.

– Бок у меня болит.

– Сходи к Потапову.

– Сахар, говорят, подорожает…

– Водку дешевую завезли…

Мужики глубокомысленно жмут руки:

– Здорово.

– Привет.

– Пока.

– Бывай.

Вот и поговорили.

Единственное, что развязывало мужские языки, это выпивка. Если ее было много, то мужики размякали, разбалтывались, смеялись. Или обратно – роняли слезу и пели:

«Эх, нам бы, нам бы, нам бы,

Нам бы в ресторан.

Нам бы по сто граммов и пивка бы жбан.

Нам бы обожраться и потанцевать,

И официанток тискать-целовать.

Но Синяя горка – окна в решетку,

Где ты свобода? Злая тюрьма.

Пайка да шконка, третяя ходка

И не последняя, может, она…»

Хорошо, когда водки было много. Если выпить не хватало, то неудовлетворение перерастало в обиды – соседские или заводские. И тогда мужики дрались. Махали тяжелыми кулаками. Смачно въезжали в озверевшие морды. Кровь, сопли так и летели во все стороны. До тех пор, пока кто-нибудь из мужиков не отключался от действительности. Жены растаскивали на себе грузные тела:

– Что ж с тобой сделали, ироды…

Бывало, дрались и чагудайские бабы. Рассорившись и исчерпав обычный запас оскорбительных слов, вцеплялись друг другу в волосы, царапались, кусались и норовили ударить чем-нибудь тяжелым в живот или по голове, по лицу. Битвы их были скоротечны. Обессилев, бабы садились рядом и ревели в один голос.

Дрались и в семьях. Мужья нередко били жен. Я помнил еще, как пьяный отец налетал на мать с кулаками. Но Сема, быстро войдя в силу, сломал ему как-то по случаю пару ребер. Тем и отучил отца драться с матерью раз и навсегда.

А за стеной у соседей каждый вечер скандал:

– Я тебе что говорил?

– Не виновата…

– Ах, ты, бл…

Визг, писк, ругань, плач, удар, еще удар…

Я вздрагиваю. Вспоминаю, как бью я, как бьют меня. Почему, зачем надо драться? Или, может, чагудайцам просто от рождения не дано решать все на словах? Такой вот народ? Кто мог бы ответить мне? Может, Пойгу? В отличие от других учителей он старался разговаривать с нами серьезно, уважительно.

Я спросил Пойгу после уроков. Когда рядом больше никого не было:

– Почему люди дерутся? Ведь всегда же можно договориться…

Учитель кивнул:

– Ждал я от тебя этого вопроса, Николай. Давно заметил, что у тебя голова на плечах есть. Но не знаю только – на благо ли это тебе…

Я не понял:

– Как это…

Тут Пойгу грустно улыбнулся:

– Видишь ли, не думая, жить проще. Когда уже кто-то за тебя все обмыслил – что делать, как делать. Когда от тебя требуется только соблюдать законы и правила. А вот ты ставишь их под сомнение…

Я помотал головой:

– Но ведь не может быть это правильным – ругаться, драться, калечить друг друга из-за ерунды…

Пойгу не согласился:

– Представь себе, может быть. Когда нет других правил, то действует то, которое первым приходит в голову – кто сильнее, тот и прав.

Я задумался:

– Но ведь должны быть, наверное, какие-то другие, человеческие правила?

– Должны. И они есть. Давным-давно придуманы. Для верующих людей есть божьи заповеди: «не убий», «не укради», «чти отца твоего и мать твою…» Еще есть просто народные правила: «семь раз отмерь, один раз отрежь», «в чужой монастырь со своим уставом не ходят», «сам погибай,…

– «…а товарища выручай».

– Верно, – одобрил Пойгу. – Существуют и государственные правила – например, уголовный кодекс, в котором четко расписано, что нельзя делать и какое наказание за преступления предусматривается.

Я удивился:

– Но раз есть правила…

– То почему не выполняются?

– Да.

– Потому что существования одних только правил недостаточно. Им нужно учить людей. И еще следить за их соблюдением. Тебя кто-нибудь учил, что драться не хорошо? Что всегда лучше договариваться на словах? Что за драку ты будешь наказан?

Я задумался:

– Ну, вот в школе пытаются воспитывать. Мать иногда ворчит. А отец с братом наоборот хвалят, когда я кого-нибудь побью. И пацаны, конечно, одобряют.

Пойгу развел руками:

– Вот ты и подумай, чему тебя больше учат: договариваться или драться?

Чего тут было думать:

– Драться.

– И я так понимаю, – вздохнул Пойгу.

А у меня возник новый вопрос:

– А в других местах, не в Чагудае – везде так же? Или бывает по-другому, как в книжках, в кино, по телевизору показывают?

– Конечно, бывает по-другому. Город Шольский не можешь не знать?

Я кивнул:

– Конечно. Мать туда в больницу ездила. И Варю возили. И дед у меня там в войну был. И на карте я знаю, где это.

– Так вот в Шольском люди вежливо здороваются, не плюют под ноги, спорят на словах. Иногда кричат друг на друга, но не дерутся, договариваются в конце концов миром сами или через суд…

– Почему же у них так?

– Видишь ли, есть такие вещи, как культура, соблюдение законов…

Мне стало обидно:

– А как же мы? Как нам?

Пойгу пожал плечами:

– У нас, к сожалению, все по-другому. Здесь проще всего тем, кто ни о чем не задумывается.

– А если я не могу не думать?

– То плохи твои дела.

Учитель оглянулся и достал из кармана маленькую фляжку. Ни у кого такой в поселке не было. Но внутри плескалось все то же самое – водка. Мы замечали, что от Пойгу попахивает. Но никогда он не пил при учениках. А сейчас при мне не стеснялся. И вообще говорил со мной, как со взрослым. Или я уже стал взрослым? Или ему просто не с кем было больше поговорить об этом?

Я отчаянно вопросил:

– Что же делать?

Пойгу глотнул:

– Бежать тебе надо отсюда, Николай. Бежать. Пока голова еще соображает и пока тебе ее не проломили.

– Да я сам кому угодно…

– Вот-вот… – смотрел на меня Пойгу умными грустными глазами.

– А вы?

– А мне уже поздно.

– А почему раньше…

Он снова отхлебнул из фляжки:

– А раньше, раньше у меня и мысли такой не было – бежать. Думал, я – такой умный, сильный – справлюсь с Чагудаем. Но он оказался сильнее.

– Сильнее?

Учитель вертел в руках фляжку:

– Ты знаешь, я тоже чагудайский. Как ты, здесь родился. Вырос. Как ты, над жизнью размышлял. Хотел и других людей научить думать. Поступил в институт в Шольском. Учился хорошо, и меня там в школу хотели взять на работу. А я домой в Чагудай вернулся. И знаешь, поначалу все вроде получалось. На уроках мы с ребятами спорили. После занятий ставили спектакли. На них приходили родители… А еще в школе организовали краеведческий музей. Во дворе у нас была опытная станция по растениеводству… Конечно, не все учились хорошо. Но на лучших равнялись. Даже двоечники носили в кармане носовой платок. И никто в школе не матерился…

Пойгу еще отпил и задумался, видимо, вспоминая. Я спросил:

– А деревяшки и стекла у забора, это от той станции по растениеводству?

Учитель кивнул:

– Да, остатки… Тогда я был почти счастлив в этой школе. Но потом в классы пошли дети «вербовки». Они вели себя так же, как и их родители. Ругались, курили, дрались…

– И у нас были Поташ и Дыра…

– Да, Поташ и Дырин… Я ходил по домам. Разговаривал с матерями и отцами, если они не были пьяны. Одни мужики мне водки наливали. Другие с кулаками лезли – думали, что я так к их женам подкатываю. И ничего, ничего у меня не получилось. Мы играли по разным правилам. Я пытался сеять разумное, доброе, вечное… А «вербовка» живет намного проще: «Не верь, не бойся, не проси…» Это тюремное правило. Ограниченные люди живут в ограниченном пространстве и имеют ограниченные правила. В тюрьме нельзя мыслить – иначе сойдешь с ума от того, что нет возможности надуманное куда-либо с толком приложить. Люди привыкают к ограничениям, к тюремным правилам и потом хотят по ним – простым и понятным – жить на свободе. И живут по ним не только сами, но и вынуждают следовать им всех других. Когда тебя бьют, ты же не можешь отвечать словами.

– Да уж, – вспомнил я драку с Юркой.

– Вот так и навязываются самые простые правила. Они понятны, удобны для большинства людей. Из тюрьмы они разносятся, проникают, внедряются повсюду. В школах, в училищах, в армии… Если ты вежливый – значит слабый. Если не бьешь – значит слабый. Если просишь о чем-то – опять же значит слабый…

Я был потрясен:

– Но ведь это страшно – никому не верить, ни на кого не рассчитывать – только на собственные кулаки…

– Но зато ведь и не надо думать… А если, Коля, не можешь не мыслить, то это твои проблемы. И мои. Я вовремя не уехал. А ты уезжай, беги…

Я вспомнил:

– У нас еще Лешка Зубенко хочет из Чагудая уехать – в военное училище в Шольском поступать… И Наташка Федотова врачом собралась стать…

– Уезжайте все, все, в ком есть хоть искорка разума. Уезжайте и не возвращайтесь.

– Но почему мы должны уезжать из родного дома?

Пойгу улыбнулся и быстро отхлебнул, завернул пробку:

– Потому что ты еще не представляешь себе всей силы, подлости Чагудая. Ты не можешь остаться здесь таким, как есть. В Чагудае живешь и не замечаешь, как он тихо, постепенно проникает внутрь тебя, дурманит, травит. И уже потом ты вдруг раз и понимаешь, что вовсе и не принадлежишь себе. Чагудай управляет, распоряжается тобой. Он сидит в тебе. Не отпускает. Он – это и есть ты. А от себя ведь не убежишь. Вот почему мне поздно. А вы еще молодые. И ты, и Наташка, и Лешка… Беги, Коля, отсюда, беги!

Он развинтил фляжку и снова отхлебнул. И еще. И еще. Грусть в его умных глазах сменялась безнадежной тоской.

Я глядел на Пойгу и не мог понять. Он учит меня бросить родной дом, мать с отцом, брата с сестрой Варенькой. Бросить всех, чтобы спастись самому?

Да, я могу уехать учиться, работать в Шольский. Туда, где люди вежливо здороваются, не плюют под ноги, спорят на словах. Иногда кричат друг на друга, но не дерутся, договариваются в конце концов миром сами или через суд. Этим людям наверняка нужны новые хорошие дома, клубы, больницы, мосты, автострады…

Но и Чагудаю нужны новые хорошие дома, защитная зона между заводом и поселком, школа с бассейном… Здесь я тоже могу строить. Могу. Могу ли?

Я смотрел на прикрывшего глаза Пойгу. Нет, учитель прав. Надо уезжать. Надо бежать. Пока и меня не прибрал Чагудай. Болезнью. Водкой ли…

Бежать. Бежать. Бежать…

Но я не хотел один. Я уговаривал мать. И отца. И брата:

– Давайте уедем отсюда?

– Куда? Зачем? Вот придумал…

Они привыкли. Здесь все родное. Здесь все просто и понятно. Просто и понятно. А на новом месте? И как ни тяжело им жить, но еще тяжелее оторваться. Они уже не представляют, что можно как-то и по-другому.

Только Варенька понимала меня:

– Я бы уехала отсюда. Но куда мне такой больной? Я и хожу-то еле-еле. А ты, Коля, езжай. Поступай в институт. Ты способный. Тебя примут. И оставайся там где-нибудь. Только нас не забывай там. Помни…

Я отворачивал от нее голову. Я боялся заплакать:

– Я буду, буду помнить. Всегда…

Через несколько дней после уроков снова подошел к Пойгу:

– Что нужно, чтобы поступить в строительный институт в Шольском?

Учитель кивнул:

– Прежде всего очень хорошо учиться, Коля. Изо всех сил стараться по программе. А еще бы дополнительно заниматься. Там ведь конкурс очень серьезный…

И я взялся. За все предметы сразу. Говорил себе:

– Надо, Колька, надо. А иначе останешься здесь. Сгниешь в Чагудае…

Пятерки просто посыпались в мой дневник. Директор начал меня на собраниях всяких в пример ставить:

– Всем бы так, как Парфенов Николай учиться.

Другого бы пацаны уже вовсю дразнили зубрилой, ботаником. Но не меня. Все знали, что кулаки мои – будь здоров.

Дома успехам были очень довольны. Хвалила сестра:

– Молодец, братик…

Сема довольно качал головой:

– Ну, даешь…

Мама улыбалась:

– Радуешь меня, сынок, радуешь…

И отцу, конечно, очень льстило, когда хвалили его фамилию:

– Иду мимо школы, а там Парфеновы – на доске почета…

Он не догадывался, что я готовлю побег. Он просто не мог и подумать, что я могу решиться уехать из Чагудая навсегда.

О моих планах знала Варя. Я ей доверял. Она очень строго хранила мои тайны. И еще маме я тоже признался:

– Хочу учиться в Шольском. А как дальше сложится, не знаю. Но сюда вряд ли вернусь…

Думал, что она начнет отговаривать, корить. Но мать, совсем немного помолчав, одобрила:

– Уезжай, сынок, уезжай. А отцу ничего говорить не станем.

На выпускном вечере в школе я лишь пригубил шампанского. Вместе с учителями и родителями. Водка, которую потом пили одноклассники в школьном дворе, просто не лезла мне в рот.

Я умел пить ее. И дешевое вино. Надо было всего лишь выдохнуть, залпом влить в себя жидкость и сдержать тошноту. Но в этот вечер меня просто воротило от одного запаха спиртного. Всю ночь я гулял совершенно трезвый. Разнимал дерущихся по пьяне одноклассников. Отводил и относил домой перепивших одноклассниц.

Под утро зашел к себе. Достал из-под кровати давно заготовленный чемоданчик с вещами, рулон чертежей «Как перестроить Чагудай». Поцеловал в горячий лоб спящую сестру. Обнял мать:

– Мам, я поехал…

– Езжай, сынок.

Она дала мне в дорогу сверток с брусничными пирожками. Сунула в карман денег:

– На первое время тебе хватит… А потом напишешь, я еще скоплю, вышлю…

Не удержалась – вышла проводить меня.

Мы стояли на остановке. Ждали утреннего автобуса. Сердце мое колотилось. Мне казалось, что вот-вот что-нибудь случится и не даст мне уехать. Вдруг сейчас возьмет и подойдет отец:

– А куда это ты собрался?

Или первый автобус возьмет сломается и придется ждать следующего – обеденного. А тогда точно встречи с отцом не избежать. И со всякими знакомыми, родственниками, друзьями. Нужно будет объяснять куда-зачем…

Наконец подъехал автобус, открыл двери.

– До свидания, мама.

– С богом, сынок.

Тронулись. Поворот. Еще. И еще. Я смотрел на мелькавшие за окном березы и молил про себя шофера: «Быстрее! Быстрей!» И боялся обернуться. Боялся взглянуть в глаза Чагудаю.

Кольцовка. Перон-вагон:

– В Шольский?

– В Шольский.

Березы. Сосны. Поля. Кустарник. Снова сосны, сосны, сосны.

– Синяя горка.

И еще. И еще. И еще…

– Шольский.

Я вышел из здания вокзала. Большая улица. А мне куда? Заозирался.

– Вам помочь?

Оборачиваюсь – милиционер. Улыбается:

– Вам помочь?

– Где здесь строительный институт?

– Строительный? Не знаю. Но подождите…

Милиционер остановил несколько прохожих, мне объяснили:

– Вон там сядете в тридцать второй троллейбус. Ваша остановка так и называется «Строительный институт»…

– Спасибо.

– Удачного дня…

Подача документов. Экзамены. Собеседование:

– «Как перестроить Чагудай»… Это ваша самостоятельная работа?

– Самостоятельная.

– Что ж, учитесь…

Что ж, учитесь! Что ж, учитесь!..

Двое моих соседей по комнате в общежитии тоже поступили. Они оба были из пригорода Шольского и тут же умчались домой поделиться новостью с родными. А я, я купил бутылку водки. И выпил ее. Компанией мне были соленые кильки, которыми я закусывал, да комар, который хотел закусить мною. Я убил его. И заснул, упав на кровать.

Мне снилась мама и сестра, Пойгу, Серега, берег Чагудая. Я наклоняюсь к чистой воде попить, но она отступает куда-то вниз. Я тянусь и срываюсь. Лечу. Лечу. И все кружится. Кружится. Кружится…

Утром вернувшиеся соседи с подозрением всматривались в мою помятую рожу, принюхивались:

– Ничего не случилось?

Я жадно пил воду из чайника:

– Ничего.

Башка трещала, но соображала. Все – выпил, и хватит. Здесь, как и в школе, мне нужно очень хорошо учиться. Очень хорошо. Чтобы после окончания института меня взяли на работу в Шольском. Чтобы не возвращаться в Чагудай.

И я учился. А еще подрабатывал. Просить денег у отца не мог. По его понятиям в таком-то возрасте это я уже должен был нести деньги в дом. И еще, как мне писала Варенька, он бесился, что сын его сбежал. Уехал без разрешения.

Не просил я и у матери. Не было у нее лишних денег. Но она все равно присылала мне понемногу.

Иногда что-нибудь подкидывал Семен. Присылал перевод – просто деньги без каких-либо слов. Я был ему благодарен.

Работу себе нашел на стройке. Недалеко от общежития. И деньги, и полезно это будущему инженеру самому раствор помесить, кирпич научиться класть.

Бригада оказалась дружной, работящей. В первый день я думал, что над новичком начнут подшучивать. Так же, как на заводе в Чагудае. Сапоги прибьют к полу в подсобке. Или срежут пуговицы на ширинке сменных рабочих штанов. А после работы пошлют в магазин за водкой – отметить событие.

Я был готов ко всему неожиданному. И денег на водку заложил в карман. Но бородатый бригадир просто показал мне что-где находится на стройке. Познакомил со сменными напарниками:

– Игорь… Виктор Павлович…

И все:

– Давай за работу.

За водкой вечером не послали.

Что ж, не послали и не послали. Я сильно никого ни о чем не расспрашивал. Просто присматривался. И работал себе, работал. Молча. На совесть. Бригада, вроде бы, приняла меня.

И в общежитии, и в институте я тоже не лез ни к кому в приятели. Если же предлагали помощь – отказывался:

– Сам справлюсь.

Не верил я как-то этим вежливым шольцам – «спасибо-пожалуйста». Вон как на меня смотрят, шепчутся:

– Дикий какой-то.

Они ходили в театры. В музеи. На концерты. Что-то хвалили. Что-то ругали. И я был не против посмотреть или послушать. Но не мог выбрать, куда пойти. Не разбирался ведь в музыке-картинах. В бетоне уже – да, в арматуре-опалубке. Но в искусстве – нет.

А вообще у меня других забот хватало. Учеба и работа. Работа и учеба. Не очень по концертам расходишься.

И все-таки меня, конечно, тянуло к сокурсникам и сокурсницам. Нельзя же все время общаться с книжками и кирпичами. Вечеринки в общежитии проходили часто.

Меня приглашали редко. «Дикий какой-то». И еще реже я был свободен для гуляний из-за учебы или работы. И все же раз сошлось. Меня позвали на празднование Нового года. В соседнюю по общежитию комнату. Время у меня было свободное, а мои соседи по комнате сбежали домой. Не одному же Новый год встречать.

Вместе с другими ребятами я ходил по магазинам. Закупали продукты, выпивку. Потом стаскивали мебель из других комнат. И из моей все стулья и столы вынесли. Не из-за них ли меня пригласили? Неважно.

Народу было много. Не только наших общежитских, но и из тех, что снимали в Шольском квартиры или жили в своих собственных вместе с родителями. Знакомые лица и имена путались с незнакомыми:

– Миша… Гурам… Света… Людмила, можно Мила… Саша… Тоже Саша… Володя… Григорий… Натали… Катя… Офелия…

Даже Офелия… Офигеть.

Расселись. Кто на стульях, кто на чьих-то коленях. Сначала шампанское:

– С Новым Годом!

Потом кто-что. Я налил себе полный стакан водки и залпом выпил. Повел глазом – сейчас оценят. Знаю – не каждый так может. Однако восторга в глазах не увидел. На меня уже знакомо смотрели с опаской, с тревогой. А одна белобрысая, кудрявенькая как барашек, шепотом спросила:

– Тебе плохо не будет?

– Не будет.

Однако повторять упражнение со стаканом я не стал. Налег на закуску. Исподволь приглядывался. Большинство пило вино. Те же, кто наливал себе водку, пили ее как-то странно – маленькими глотками. Редкими.

Хорошенько закусив, я выпил немного вина. И в Чагудае по-моему такое же пробовал: ничего особенного – вкусная водичка. Не забирает, как водка. И не пенится, как шампанское. А они вроде бы удовольствие получают. Но их дело.

Хотел было налить себе еще водки. Не стакан. Рюмку. Потянулся к бутылке. Но на меня смотрела все та же белобрысая, кудрявенькая как барашек:

– Тебе плохо не будет?

– Не будет.

Налил. И выпил. Вроде, не смотрит.

Потом играли в «Испорченный телефон», в «Розового крокодила». А слабо им сыграть в «Пахана и шестерок»?

Потом танцевали. Все вместе. И в парах.

Я тоже был не прочь подержать какую-нибудь талию. Но мне казалось, что все девушки по-прежнему смотрят на меня с опаской, боятся. «Дикий какой-то… Дикий какой-то…»

Я выпил еще рюмку. Снова подумал: «Точно из-за стульев пригласили».

Но одна сама подошла ко мне. Кто же еще – конечно, белобрысая, кудрявенькая как барашек:

– Ты что тут сидишь один? Тебе плохо?

– Мне хорошо.

– А почему не танцуешь?

– С тобой?

– Ну и со мной.

Я повел ее в танце. Белобрысая, кудрявенькая как барашек удивилась:

– А я думала, что ты танцевать не умеешь?

– Потому и пригласила?

– Может быть.

Дальше мы танцевали молча. Среди других лиц, ног, локтей. Народу было много. Места – мало. Все время кто-то толкал то в бок, то в плечо. Или наступал на ноги. Нечаянно вроде. Я терпел. Как мог, прикрывал собой белобрысую, кудрявенькую как барашек. Но в конце танца резко повернувшийся парень сильно толкнул ее в спину. Так, что она просто впечаталась в меня. Тоненькая. Хрупкая.

Я схватил парня за плечо:

– Ты че творишь?

Тот испуганно затряс головой:

– Извините… Извините…

Тонкая и хрупкая потянула за руку:

– Отпусти его.

Я отпустил.

Потом сидел один. Но больше не пил. Поглядывал только в сторону тоненькой и хрупкой. А она болтала с подружками, с ребятами. Танцевала. И мне казалось, иногда тоже посматривала в мою сторону. Боится, что мне станет плохо? Да не пью я больше! Не пью!

Я встал и пригласил ее. Она смелая. Она не откажет.

Мы снова молча танцевали. И ее снова толкнули. И я снова схватил парня за плечо:

– Ты че творишь?

Он развернулся:

– Извините.

– Да это снова ты!

Ну, думаю, нужно этого козла проучить. Пусть знает, что надо себя культурно вести среди других людей. Говорю ему:

– Пойдем-выйдем.

Он не понял:

– Я же извинился.

Но я, отпустив тонкую и хрупкую, потащил его на выход:

– Пойдем-пойдем.

А она просто повисла на моих руках:

– Отпусти его!

Легонькая. Я бы их обоих на себе вынес. Но голос такой пронзительный. И все вдруг на нас смотрят.

Я отпустил парня. А она как глянет на меня:

– Не приглашай больше. Не хочу с тобой танцевать.

И эта уже не хочет. Ну и черт с ней. Я выпил еще рюмку и пошел спать.

Утром следующего дня долго лежал в кровати. Вспоминал вечеринку. И эту белобрысую, кудрявенькую как барашек, тоненькую и хрупкую.

В Чагудае я был не первым парнем на деревне. Но и далеко не последним. Отличник, не урод, пацанами уважаем. Закадрить мог почти любую. Проводить после кино, поцеловать, помять, а если повезет – и завалить где-нибудь в подходящем месте.

А одна у меня была даже из лучших в поселке – одноклассница Зоя. Бедра широкие. Крепкие. Груди могучие. Тугие. Я их пару раз трогал. Но большего она не позволяла. В мать хозяйственная Зойка берегла себя для мужа. И я думал – уж не для меня ли? Может, будет ждать моего возвращения? Приеду летом на каникулы, и поженимся? Но хозяйственная Зойка не могла позволить своему богатству простаивать без дела. Вышла замуж через несколько месяцев после окончания школы. За сына заводского бухгалтера…

А у этой белобрысой, кудрявенькой как барашек, тоненькой и хрупкой – ух какой голосок:

– Отпусти его! Не приглашай больше. Не хочу с тобой танцевать.

«Не хочу с тобой танцевать… Не хочу с тобой танцевать… Не хочу с тобой танцевать…»

Праздники прошли. В институте я увидел ее. Мы поздоровались:

– Привет.

– Здравствуй.

И попрощались:

– Пока.

– До свидания.

Общежитие. Учебники. Чертежи. «Привет. Здравствуй. Пока. До свидания». Учебники. Чертежи.

– Кто карандаш стырил?

– Да вон он лежит.

Стройка. Камень на камень. Кирпич на кирпич. «Привет. Здравствуй. Пока. До свидания». Камень на камень. Кирпич на кирпич.

– Раствор давай!

– Даю! Даю!

Я каждый день искал ее в институте. Поздороваться и попрощаться. А потом как-то решил дождаться ее на улице после занятий. И проводить что ли.

Надо же так случиться – из дверей выскочил и наступил мне на ногу тот самый парень, что надоел мне на новогодней вечеринке.

– Извините!

Не раздумывая, дал ему в нос. Потом под дых. Парень скорчился. А я ему еще коленом в ухо:

– Я тебя извиняю, козел, извиняю…

– Немедленно прекратите! – на улицу из института вышли несколько преподавателей.

А следом за ними – она. Надо же так случиться…

Преподаватели что-то говорили. А она в ужасе смотрела на разбитое лицо парня, на лужицу крови, на мои кулаки.

Меня разбирали на студенческом собрании. Грозились исключить из института. А еще она налетела на меня в коридоре:

– Ты что, не понимаешь? Или просто дурак? Тебя же могут в тюрьму посадить. Если он в суд подаст…

Я не верил:

– В суд. За что? Ну, подрались малость…

– Малость, – она аж задохнулась от возмущения.

И до меня дошло – это у нас в Чагудае такое дело малость, а по их шольским меркам, наверное, драка – действительно серьезное преступление.

Я извинился. Искренне. Я все-таки понимал, что бывают в жизни и такие случайности, совпадения, как с этим парнем. И мне было жаль его побитого. Изрядно. Ни за что ли.

Но как объяснить им всем, как объяснить ей, что это не я бил его, что это Чагудай. Это он, он постоянно огрызается, делает мое лицо страшным. Это его привычка бить первым. И как это трудно – остановить себя, не ударить, когда кто-то задел тебя даже и совсем случайно Я не виноват. Боже, как мне стыдно, когда я вижу извиняющуюся улыбку прохожего, нечаянно зацепившего меня локтем на улице. Этот человек и не подозревает, что мне едва удалось сдержать себя. Еще немного и я дал бы ему в нос, потом под дых, коленом в ухо…

Из института меня не исключили. Обошлось каким-то общественным порицанием:

– На первый раз.

Парень в суд подавать не стал. Хотя его родители хотели. Адвоката наняли. Но и тут обошлось.

Я каждый день искал ее в институте. Но она больше не здоровалась со мной и не прощалась. А я учился дальше. И строительному делу, и нормальному человеческому поведению.

Так же новой жизни учились, наверное, в Шольском и двое других моих одноклассников-чагудайцев. Будущий врач Наташка Федотова и будущий офицер Лешка Зубенко. Виделись мы очень редко. Очень. Приехали поступать в разные дни. Учились в разных местах. Разные заботы. Разные интересы. А может, мы одинаково не хотели вспоминать Чагудай? И потому не искали встреч друг с другом?…

Мне постепенно удалось научиться себя контролировать. Вежливо разговаривать. Я перестать видеть в соседе или собеседнике возможную угрозу. И сокурсники, вроде, перестали бояться Парфенова. У меня появились приятели. И приятельница. Моя девушка – Катя. Белобрысая, кудрявенькая как барашек, тоненькая и хрупкая все-таки сдалась:

– Должен же кто-то тобой заниматься, Чагудай ты такой…

Да, ко мне крепко приклеилось прозвище: «Колька-Чагудай». Под ним я и остался в памяти своих институтских товарищей. Когда через многие годы мы встречались, они так и вспоминали:

– Как же – как же, Колька-Чагудай!

Летом, после окончания первого курса, я поехал домой. Соскучился. По маме, по сестренке, по брату. И по отцу. И по отцу.

Он уже простил мой побег. После того, как соседи и родственники изумились, что его сын попал в институт, загордился младшим сыном. Как гордился и старшим.

А еще у Семена на это лето была назначена свадьба. Брат женился на Ольге с «вербовки». Она раньше меня окончила школу. Ждала Семена из армии. Потом они долго встречались…

– Хорошая девка, – говорил про нее отец, – только титьки маленькие…

Свадьба брата… Как я мог пропустить такое событие. Приехал.

В доме была двойная радость. И из-за предстоящего торжества. И из-за моего приезда. Мать с Варей хотя и сильно болели, но обе как будто светились. Сестренка, если бы могла, наверное, прыгала бы вокруг меня:

– Братик, братик, братик, братик…

Отец после застолья по случаю приезда ходил по Чагудаю:

– Сын вот приехал, отца поблагодарить. В институте он у меня. Отличник, весь в меня…

По «болоту» прошелестело:

– Колька Шольский приехал.

Прибежал мой чагудайский друг Серега. Он уже закончил свою «шарагу»:

– Вот на заводе вкалываю. И Юрка Сурепов там. А с Володькой Тумкиным мы в одном цеху.

– И как?

– Ниче… Скоро в армию. Тебя-то не возьмут институтского…

Нет, не возьмут. За нашу фамилию старший брат отслужил.

Мы не развивали тему. Налили:

– На здоровье.

– На здоровье…

– Еще?

– Еще…

Пошли с Серегой на болото, на наши места. Вспоминали. Но несмотря на выпитое, разговор как-то не очень клеился. Серега все всматривался в меня:

– Ты какой-то совсем чужой стал, Колька…

– Брось. Какой еще такой чужой?

– Не знаю…

Наверное мы оба изменились. Он – в училище и на заводе. Я в Шольском и в институте.

Разошлись. Завернул к учителю Пойгу, но его дома не оказалось. Уехал в Шольский то ли по делам, то ли в больницу. Разминулись. Жаль, что не встретились, не поговорили.

Свадьбу Семена, как и положено в Чагудае, сыграли пьяно и весело. С неистовыми поцелуями и драками в доме культуры. С нечаянным поджогом тещиного дивана и искрящимся выбрасыванием его из окна. Смех сквозь слезы – Чагудай…

Время в свадебной суматохе пролетело мигом. Когда собирался обратно, брат с немного ошалевшими от начала семейной жизни глазами спросил:

– Ну, а у тебя как там, Колян? Есть невеста?

– Есть.

– Так привози.

Я посмотрел на мать. Она кивнула:

– Привози.

– Привезу как-нибудь.

Катю я привез через три года. Когда мы уже твердо были вместе. И повод показать ее своим был подходящий. Еще одна свадьба в Чагудае. Серегина.

Пока я учился, он отслужил. Вернулся. Снова пошел на завод. Там и нашел себе невесту. Как и у Семена – тоже с «вербовки».

Завод продолжал смешивать в себе всех поселковых. «Болото» и «вербовка» работали вместе, в одних цехах, в одних бригадах. Шли на работу и возвращались одной дорогой. Жили рядом. Ходили в гости. Вербованные женились на «болотных». «Болотные» – на вербованных. А их дети становились просто чагудайцами.

Получив письмо-приглашение от Сереги, я уговаривал Катю:

– Поедем. На болото сходим. В лес. Неужели тебе не интересно?

Что-то останавливало ее. Но в конце концов Катя все же качнула своими светлыми кудряшками:

– Ладно, ты мне уже все уши прожужжал про свой Чагудай. Брусника у вас самая вкусная в мире. Грибы – самые большие. Ребята – самые сильные…

– Ага, ага, ага…

Мы ехали весело. Шутили. Бесились. До Синей горки. Там на перроне Катя увидела несколько человек в серой одежде. Злыми глазами они царапали по окнам поезда.

– Кто это?

Я, не особенно беспокоясь, пожал плечами:

– Наверное, освободившиеся. Домой возвращаются.

– Какие освободившиеся?

– Сидят здесь на Синей горке, преступники наказание отбывают. Одна тюрьма для взрослых. Другая – для малолеток. Две тюрьмы с охраной и подсобными хозяйствами – это и есть вся Синяя горка…

Поезд тронулся. Какой-то фиксатый с синими от наколок руками подмигнул Кате. Она в ужасе отшатнулась от окна. И счастье этого урки, что поезд был на ходу. Иначе бы я выскочил, разлучил бы его с любимой фиксой.

И дальше мы ехали уже не так беззаботно. Катя стала какой-то задумчивой. И прыгать на повороте, где тропинка на Чагудай, где поезд сбавляет ход, она отказалась:

– Ненормальный.

– Да у нас все прыгают. Здесь же ближе.

– Значит все у вас ненормальные.

Кольцовка встретила очередью на последний сегодня автобус. Народ ругался, толкался. Доходило чуть ли не до драки.

Я оправдывался:

– Вообще-то здесь не всегда так. Бывает. Но не всегда. Не повезло просто сегодня…

Катя была в ужасе:

– Что же это… Мы же люди… Надо же уважать друг друга…

– Надо, – я как мог прикрывал ее спиной, плечами, – Как бы нам не остаться здесь до завтра…

Выстояли. Хотя и не на сидячих местах, но все-таки вырвались из Кольцовки.

В переполненном душном автобусе все опять толкались, ругались. Но уже вяло, устало. А Катя тихонько плакала мне в плечо:

– Какая дикость. Дикость…

Вот тебе и привез девушку отдохнуть-развлечься. Господи, а что она скажет о пьяной и веселой чагудайской свадьбе? С неистовыми поцелуями и драками…

Но оказывается, мы ехали не на свадьбу. За день до нашего приезда Серега погиб на заводе. Шел на обед к заводской столовой, а с борта поворачивающего перегруженного самосвала сорвалась металлическая чушка. Просто размазало Серегу.

Так что приехали мы на похороны.

Гроб у подъезда. Женский вой. Вдова-невеста в черной фате. Помянули. Все в том же доме культуры. Пьяно и невесело…

Катя маме понравилась:

– Хорошая девушка. Только не для нашей жизни чагудайской. Тоненькая такая. Ты береги ее там…

И отец одобрил что ли:

– Культурная такая…

С Варенькой Катя успела даже подружиться. Они о чем-то говорили вполголоса, шелестели какими-то листками, что-то рисовали. Я спросил у Кати:

– Чего вы там?

– Тебя это не касается.

И Варя поддакнула:

– Тебя не касается.

Глядя на Катю, Семен похлопал по плечу:

– Молодец, брат. Женись и мне тоже племяша привози на показ.

Да, я уже был дядей. Когда ходил к Семену и Ольге, жившим теперь в доме на «вербовке», качал племяша на руках:

– Привезу, как-нибудь привезу…

Но только стоит ли? Что мой ребенок увидит здесь? Разбитые самосвалами дороги. Пьяницу, валяющегося в собственной луже у центрального магазина. Дома с трещинами и облупившейся краской. Заплеванные, усыпанные окурками подъезды…

Я заметил, что никто, как раньше, не оставляет обувь за дверьми на лестничной площадке. Мама объяснила:

– Воруют. Представь себе. Что плохо положишь – тут же сметут. К нам в подъезд несколько «вербовских» вселилось. Или они, или их дружочки тащат. А наши теперь все поголовно собираются обычные двери на железные менять. Дожили…

И еще ее спросил:

– А чего не ремонтируют ни дома, ни улицы?

– Говорят, хозяева заводские что-то никак поделить не могут. Не до народа им пока… Да лишь бы сам завод не остановили. А так уж проживем как-нибудь…

Как-нибудь…

С Катей мы обошли всех моих родственников, друзей. И, конечно, зашли к Пойгу. Познакомил его с Катей. Учитель выглядел очень больным:

– Эх, Коля, не долго, видимо, мне осталось. Как хотелось бы помереть по-человечески – не в тюрьме этой… Вроде, не под замком мы здесь, но все как за решеткой, как на Синей горке отбываем… А за тебя рад, очень рад. И девушка у тебя умница. Надеюсь, вы будете счастливы там в Шольском…

Катя спросила:

– А здесь? Неужели нельзя ничего сделать? Неужели нельзя быть счастливым здесь?

На это Пойгу вздохнул:

– Можно быть несчастным среди счастливых, но нельзя – счастливым среди несчастных… А сделать… я пытался…

Потом мы с Катей ходили в лес за брусникой:

– Правда, самая вкусная…

И за грибами:

– Правда, огромные…

Сидели с ней на берегу Чагудая:

– Как тебе учитель Пойгу, как мои?

Тонкая и хрупкая качала головой:

– Хорошие они у тебя…

– А живут вот…

– …не хорошо. А Варю можно вылечить?

– Возили ее раз в Шольский. Один доктор, сказал, можно. Другой – нет.

– Может еще показать другим врачам?

– Такой дороги она больше не выдержит…

Варя не выдержала такой жизни. И в следующий раз в Чагудай я тоже приехал на похороны. Приехал один. Катя была беременна.

На отца с матерью больно было смотреть. Плакал Семен. Плакал и я – уже взрослый женатый мужчина, отличный инженер, которому не дано перестроить Чагудай…

Рядом с Вариной могилкой несколько свежих. Одна – учителя Пойгу.

– Печень, – сказали мне.

Другой холмик – соседа дядя Паши.

– Отравился.

Вместо водки выпил какой-то гадости.

Какой-то сплошной ужас. Ужас. Ужас…

Я уговаривал родителей:

– Давайте переедем в Шольский. Пока вы еще на ногах. У меня хорошая зарплата. Проживем…

Но они меня не понимали:

– Зачем? Тут у нас есть свое жилье. И родственники все, соседи, заводские свои. Могилки отцов-матерей, и Вареньки вот… А что мы в твоем Шольском будем делать?

А что они в моем Шольском будут делать? Нормально жить. Так же, как пожилые родители Кати. Гулять в сквере и в парке. Лечиться в нормальной больнице. Ездить в загородный санаторий. Спокойно ждать внуков.

Отец с матерью слушали меня. Но не понимали:

– Хорошо это, но не для нас. Не привыкли мы к такой жизни.

Хотелось накричать на них:

– А к какой вы привыкли?! Болеть, хоронить привыкли?!

Привыкли – и Семена скоро не стало. А я же и его звал-заманивал:

– Перебирайся ко мне в Шольский. С твоими руками ты там на вес золота…

Но и он, как родители, не понимал меня:

– У меня здесь семья, работа, жилье, родители…

Семен думал о втором ребенке. И, не думая, заступился за своего бывшего соседа по дому. Валерку били двое, когда брат бросился в схватку. И все, вроде, стало затихать. Но потом Валерка в запале решил ударить одного из обидчиков подвернувшейся под руку железякой. И ударил. Случайно ударил Семена. Только и успели внести в дом – помер. Похоронили Семена рядом с Варенькой…

С кладбища мы шли с родителями по тропинке мимо болота. Из его глубины донесся рыкающий звук. Мама сказала:

– Чагудай Сему забрал. Сожрал и отрыгивает…

С болота пополз туман. Отец сел на берегу и молча уставился в приближающуюся белую волну. Как будто хотел, чтобы и его забрал Чагудай.

Мать трясла отца за плечи:

– Пойдем домой, пойдем.

Но отец как не слышал. Дышал часто-часто:

– Семка, Семка… Варя, Варя… Семка, Семка…

Я силой поднял отца с земли. Под руки повел обоих мотающихся из стороны в сторону родителей. Чагудай все рычал и рычал нам в след.

Мы шли по поселку. Поднимались домой по лестнице. Мимо квартиры, в которой жил Валерка. Его на следующий после драки день на милицейской машине увезли на станцию в Кольцовк. Оттуда – на поезде в тюрьму на Синюю горку.

Валерка был наказан. Вроде бы все правильно, по закону. Но я обещал себе убить Валерку, когда он вернется. А со мной будь, что будет. И в Чагудае, и в Шольском я считал Валеркин срок. Месяц. Два. Год. Три. Четыре…

Валерка не вернулся. Умер на Синей горке, не досидев и половины срока. Как Варя – от туберкулеза…

А в тот раз, вернувшись в Шольский с похорон Семена, я тут же помчался в Чагудай – Катя, покачивая на руках плачущую дочку, встретила меня на пороге словами:

– Позвонили с завода. Твой отец умер. Сердце…

Так, не раздеваясь, снова и поехал. И уже не было сил ни переживать, ни плакать.

Мать сказала:

– Вот и отца Чагудай забрал. Значит, и за мной скоро придет…

Я снова упрашивал, уговаривал ее:

– Поедем, поедем со мной в Шольский. Подлечишься там и хоть в конце своей жизни поживешь по-человечески…

Но она плакала:

– Ну куда, куда теперь я от них. Варя, Сема, Ваня…

Еще несколько лет промаялась она в Чагудае. Снова кладбище. На нем я мысленно поклялся Чагудаю: «Не будет здесь больше других могил Парфеновых! Не получишь!» Ни я, ни мои дети здесь не останутся.

Прошло девять дней. Думал попрощаться с родственниками и знакомыми, еще раз поклониться родным могилкам и если не на всегда, то уж очень надолго проститься с Чагудаем. Приехать сюда как-нибудь, когда он изменится. Не знаю, как и почему он может измениться. Но вдруг, вдруг люди здесь перестанут пить, болеть, ругаться, драться. Возьмут и обустроят в Чагудае новую больницу, дом культуры, новые дома. А в лесу – санаторий. Будут люди работать на заводе, а после культурно отдыхать. А их дети – нормально учиться. Здесь – в школе, в заводском училище. В Шольском – в институтах. И потом, не боясь за себя, за своих детей, будут возвращаться сюда, в родной Чагудай. И работать, и учить, и лечить, жить, жить, жить, долго, долго, долго, счастливо, счастливо, счастливо…

А может, будет и по-другому. Плюнут чагудайцы на это болото с его рудой и заводом. Плюнут и разойдутся искать счастья в других концах света. И найдут его. Не сошелся же на Чагудае свет клином. И тогда я приеду в пустой, заброшенный поселок. Посижу на тихом безлюдном кладбище…

Так я думал, собираясь домой в Шольский. Но не отпускал меня Чагудай от себя. Возникли проблемы с квартирой родителей. Как-то все сложно было с ней увязано между заводом, который строил дом, и поселком, который передавал под него землю. А тут вот еще один наследник, проживающий в Шольском, – я. И еще племянник – несовершеннолетний сын Семена, которого представляет Ольга.

Квартира должна была отойти в собственность завода. Наследники и поселок – получить компенсацию. Но, главное, по словам Брагина – представителя поселковой «управы», вся эта бумажная операция не могла обойтись без моего личного участия. При этом:

– Быстро никак не получится… Тут несколько месяцев, а то и лет разбираться надо. Да вы не волнуйтесь. Как будет все готово, мы вас письмом вызовем. Приедете, посмотрите, подпишете, и все…

В Шольском я бы просто поручил разбираться во всем этом адвокату. А здесь:

– Что вы? Только лично, лично…

Категорично.

Что ж делать. Сказал Ольге, чтобы она наведывалась в управу время от времени. Подталкивала Брагина, как могла. И уехал. Убежал.

Я не хотел возвращаться. Хотя бы еще несколько лет. Но надо было снова ехать. «…для окончательного решения…» Так было написано в официальном письме с обратным адресом: «Чагудай…»

– Надо ехать.

Тонкая и хрупкая вздохнула.

Я повторил:

– Надо ехать…

– Что ж…, – кивнула, – Раз надо…

И отвернулась. Потащила из кармана платочек.

Старший глянул вопросительно: «Не возьмешь с собой?»

«Не возьму».

В ногу вцепилась младшая, затараторила:

– Папка, папка, не уезжай… Папка, папка, возьми с собой… Папка, а что ты мне привезешь?…

Я поднял дочку на руки:

– Привезу, привезу…

– А что, что привезешь?

Тонкая и хрупкая, промокнув платочком глаза, грустно улыбнулась:

– Привези ей брусники. В Чагудае она такая большая и вкусная…

– А тебе?

Катя не ответила. Она не хотела меня отпускать. В Чагудай.

Старший ушел в свою комнату. Младшая спрыгнула на пол, вьется вокруг:

– Папка, привези брусники… Папка, привези брусники…

– Привезу… Привезу… Привезу…

Тропинка вывела меня на опушку леса. Вот завод. А вот поселок. Чагудай.

Чтобы не терять время, сразу завернул в управу. Там было подозрительно пусто. Только один мужичок маялся в коридоре. Сторож, наверное. Я к нему:

– Скажите, пожалуйста…

А он смеется:

– Не узнал, что ли, Николай?

– Нет.

– А я-то вот тебя сразу. Да Юрка я, Сурепов…

Господи, это же мой одноклассник. Тот самый, с которым мы когда-то так глупо подрались из-за карты Чагудая. Сколько раз я приезжал из Шольского, а вот ведь только сейчас встретились после школы.

Гляжу на него – был ведь достаточно здоровым пацаном. А тут рядом со мной – мужиком в расцвете сил – сморщенный старичок.

– Болею вот, – провел рукой по животу. – К вам в Шольский сподобился съездил на операцию, а толку… Почти весь желудок оттяпали и что-то там еще по мелочи. Врач сказал, возвращайся и прощайся, мол, с семьей. Может, еще полгодика только и протянешь. Вот здесь теперь в конторе и тяну на легкой работе. Ты к кому?

– К Брагину.

– Э, – закачал Юрка головой, – Не будет его ни сегодня, ни завтра. На Синюю горку по каким-то делам укатил вместе с начальником милиции. Да, знаешь, кто у нас начальник милиции?

– Понятия не имею.

Юрка снова разулыбался:

– Лешка Зубенко.

Тоже одноклассник.

– Он же по военной части был. После училища где-то по дальним гарнизонам служил…

– Был…, служил… – согласился Юрка, – Но вот в Чагудай вернулся. Теперь милицией заправляет.

– Надо же…

Превратности судьбы. Когда-то Лешку в этой самой милиции избили ни за что, ни про что так, что волосы пучками лезли. А теперь он же ею руководит. Чудеса… А может, Чагудай начинает перестраиваться, меняться? Приходят сюда новые, здоровые душой и телом люди?

Юрка подмигнул и достал из тумбочки водочную бутылку – на дне ее еще плескалось:

– С приездом…

Хотел отказаться. Но обидел бы Юрку, делящегося сокровенным. Да и спешить мне теперь было некуда:

– С приездом.

Мы легко допили Юркину бутылку.

– Надо же. Начальник милиции…

Юрка улыбнулся:

– Может и ты вернешься на совсем?

– Нет уж, спасибо…

– А Наташка Федотова?

– И она вряд ли вернется из Шольского. Мы давно не виделись. Но знаю, что все у нее хорошо по работе. Муж есть, ребенок…

Я сходил в магазин через дорогу. Купил еще бутылку и закусить. Заодно чая-сахара с собой – в чагудайской квартире меня никто не ждет.

Выпивали. Пыхали табаком. Юрка – папиросой, я – сигаретой.

Говорили. Вспоминали. И Юрка ту нашу с ним драку не забыл:

– Помнишь?

– Конечно.

– Вот придурки.

– Не то слово.

– Д ы ра на днях объявился. Помнишь, с «вербовки» пацан, с нами учился. Потом его на Синюю горку, на малолетку отправили…

– Из-за него как раз тогда Лешке Зубенко в милиции и попало…

– Он самый. Вот очередной срок отмотал, домой заявился.

– Жив-здоров, значит…

– Да. Одни люди на свободе умирают. А этот после нескольких ходок – живехонек…

– Ну и черт с ним… А Поташ – второй «паханчик»? Так же все еще на заводе работает?

– Нет, Поташ завербовался куда-то. Уехал один. Семья здесь осталась. Ждут от него вестей. Но что-то все ни слуху, ни духу…

– А кого-нибудь с нашего двора кроме Лешки еще видишь?

– Володька Тумкин иногда в управу заходит – видимся. Он из слесарей в мастера поднялся. И не пьет совсем.

– Вот молодец.

– Не знаю. Мужики его в бригаде, конечно, побаиваются, но не уважают…

– Почему? – удивился я.

– Нелюдимый он какой-то стал, некомпанейский. После работы – сразу домой. Ни выпить с ним, ни поговорить. Непонятно, что с Володькой такое…

– Все мы с годами меняемся.

– Точно… А говорили, что Зойка сразу после школы от тебя аборт в Шольский делать ездила. Правда?

– Чушь. Она мне так ни разу и не дала.

– Врали, выходит… А как там в Шольском с бабами?

– Бабы есть.

– Красивые?

– Не красивей наших. Но поухоженней. Одеваются лучше. Прихорашиваются.

– А работают где?

– А кто где: на заводах, на фабриках, в учреждениях разных…

– А у нас все на одном заводе… – Юрка провел рукой по животу, – все при деле, кто не больной. Только вот зарплату последнее время что-то с перебоями платят.

– Договорились там эти собственники в конце концов или нет?

– В том-то и дело, что нет. Все тянут… Им-то что с их денжищами, а у нас народ без зарплаты сразу бедствовать начинает. Откуда еще здесь, кроме как с завода, денег возьмешь? Только пенсионеры в такие дни остаются пусть и мало, но имущими. Вот и я по инвалидности получаю. Держимся, хотя и трудно, и недолго живем здесь…

Да, это моя бабка Настя дожила до восьмидесяти. А теперь вот одни родители хоронят своих детей. Другие не успевают дождаться внуков. Недолго ныне живут чагудайцы. Так же, как и окружающие их березы. И у тех, и других век короток. И чагудайцы, и березы одинаково худые, корявые и выносливые. Терпят всю свою короткую жизнь, гнутся, гнутся, пока, наконец, не рухнут, сгнив или высохнув на корню.

Юрка качал пьяной головой:

– Болеет народ. Болеет и мрет.

Я был здоров. Потому что сбежал отсюда. Сколько раз я спрашивал себя: что я сделал? Предал мать, отца, Сему, Вареньку, бабку Настю, Серегу? Или спас себя и своих детей? Останься я в Чагудае и всю свою жизнь вот так же вот бы пил, дрался и болел. И дети мои так же бы пили, дрались и болели. И, может быть, похоронил бы уже своих детей, как хоронили их здесь мои мать и отец? И, может, уже не было бы и меня?…

Пришел другой сторож – Юркин сменщик. Незнакомый мужик недовольно посмотрел на пустую бутылку:

– Опоздал, что ли?

– Опоздал…

Мы с Юркой вышли из управы. Добрели до болота. Все вроде знакомо. Здесь я был счастлив маленьким. Счастлив воде, лесу, солнцу, матери… Как это было здорово – многое в жизни не замечать, о многом не думать. Радоваться единственному пойманному за целый день карасю и куску хлеба в кармане. И предвкушать новый день, в котором может быть будет два карася. Или лукошко белых грибов. Брусничная поляна. И мама напечет сладких пирожков. А отец купит, наконец, обещанный велосипед…

Я смотрел на болото. Все вроде знакомо. Все так и не так. Какие-то все-таки это другие деревья, кусты, трава. Не то. Все чужое. Или я чужой, как сказал когда-то мой друг Серега? И не этого ли я сам хотел?

Потянул Юрку в улицы:

– Пойдем. Мне еще нужно к Ольге зайти, к жене Семена.

Юрка мотнул головой:

– Прости господи…

Я не понял:

– Что? Что ты сказал?

Юрка лишь пьяно отмахнулся:

– Так, это я, так…

Довел покачивающегося одноклассника до дома. И сам пошел в свой пустой и мертвый. Поднялся по лестнице мимо соседских дверей, блестевших свежим решетчатым железом. Усталый, хмельной, тяжелый. К Ольге решил зайти с утра. Проспавшимся, отдохнувшим. Рухнул на пыльную кровать…

Проснулся поздно. Испугался, что могу не застать Ольгу. Но она была дома. Одна. С распухшим темным лицом, с какими-то стеклянными глазами:

– Здравствуй, проходи…

Я всматривался в ее лицо:

– Что с тобой?

– Ничего – она засуетилась, захлопала дверцами шкафчика, – Мне тебе и поднести нечего…

– Да не нужно ничего, Оля.

Но она трясла головой:

– Как же? Так нельзя. Нельзя…

Вытащила откуда-то кошелек… Судя по всему, пустой. Я встал:

– Сейчас схожу. Вина или водки?

– Водки.

Чагудай.

Мы выпили. Ольгино лицо порозовело, глаза стали мягкими. Она заплакала.

– Что, Оля?

– Ничего. Ничего…

Поговорили о наших общих квартирных делах. Нового от нее не услышал. Надо было ждать возвращения Брагина. Спросил Ольгу:

– А как племянник мой? Где он, кстати?

Ольга махнула рукой:

– На улице или по подвалам где-то бегает. Дома почти не бывает. Да и к лучшему. Пособие у меня украл на Семена. Говорит, на учебники. Знаю я его учебники…

– Неужели уже выпивает?

– Если бы. Это мы водку пьем, а они же нынче колятся.

– Как это колятся?

– Шприцами. Покупают какую-то дрянь на Второй заводской в третьем доме и в подвале колятся. Кайф ловят…

– А милиция?

– Забирали они моего. Потом пришли двое. Выкупай, говорят, пацана, а то посадим. А где у меня деньги? Так и сказала им – сажайте. Может, в тюрьме обрасудится. А так-то – только на кладбище. Каждый месяц у нас то парнишку, то девчонку хоронят – передозировка или отравление… Давай выпьем.

Господи, как тут не выпить.

Нормальный мальчик был… Помню в один из приездов он рассказывал мне, что хочет стать артистом. Я его спрашивал:

– Почему артистом?

А он мне так рассудительно:

– Их все знают. Они со всеми начальниками и на заводе, и в милиции дружат, и их никто не трогает.

Неужели своим детским умом дошел?

– В кино будешь сниматься или в театре играть?

– Не играть. Петь буду.

И я тогда попросил его:

– Спой.

И он спел:

«Эх, нам бы, нам бы, нам бы

Нам бы в ресторан.

Нам бы по сто граммов и пивка бы жбан.

Нам бы обожраться и потанцевать

И официанток тискать-целовать…»

Промежду водкой Ольга рассказывала мне о своих родственниках. О каких-то знакомых и незнакомых.

Она быстро, очень быстро запьянела. Вдруг посмотрела на меня:

– Садись ко мне на диван.

Я пересел. Думал, хочет мне что-то показать. А она обняла меня, прижалась лицом, дыхнув водкой:

– Иди ко мне.

– Да ты что? С ума сошла?

Она не отпускала. Распахнула кофточку, выпростав маленькие, сплющенные ребенком и чагудайской жизнью грудки:

– Ну, что тебе мужику стоит. Ну, давай по-родственному. А то я одна да одна…

«Прости господи…» Так вчера сказал пьяный Юрка?

Я не нашел ничего лучшего, кроме как предложить ей:

– Давай еще по одной.

– Давай…

Выпив еще и еще, Ольга совсем размякла. Задремала. Уложив ее на диван, я вышел на улицу. Схожу сегодня на кладбище, проведаю маму, отца, Сему, Варю, Серегу, учителя Пойгу…

По дороге встретил Зою – ту самую свою бывшую почти невесту. Ту самую, о нас с которой поведал мне нелепую сплетню Юрка.

Остановились-поговорили. После свадьбы пять лет к рюмке не притрагивался ее бухгалтер. А потом Чагудай все равно свое взял:

– Стал по праздникам выпивать. Я не сильно внимание обращала. Работа да двое детей ведь у нас. И третьего носила. Только он мертвым родился. Из-за завода, наверное. Я во вредном цеху работала, там хорошо платили. И вот проревелась и смотрю, мой-то уже каждый день после работы выпивает. А потом что-то напутал в бумагах. Грозят его с работы уволить. Вот иду на завод уговаривать. Как же нам без его зарплаты. Дети болеют. И я сама…

Зоя рассказывала мне все это спокойно, без слез. Как будто в десятый или двадцатый раз. Она была в черном бесформенном платье. Из под него – когда-то могучее, а теперь распухшее тело. Толстая, больная, несчастная женщина.

На выданье ее называли хозяйственной. Но разве же в Чагудае можно быть хозяйственным?

– Пойду я.

– Будь здоров.

Еще встретил троюродного братца по материнской линии. Глаза блестят хитро. Он уже много лет варил на болоте самогон, продавал в поселке. Народ покупал – дешевле же водки, а по голове бьет так же, если не сильнее.

Этот чагудайский братец жил лучше многих. Но тоже жаловался:

– Народ самогона меньше стал брать. Старые много не могут, а молодежь та клей нюхает, колется какой-то дрянью. А ее из Кольцовки с поездов привозят. Мимо меня. Даже и не знаю, что теперь делать…

Родственничек… Вот ведь гад, днями и ночами пропадает на болоте, а не берет его Чагудай. Наоборот, камышами с топью прикрывает делишки самогонные.

– Пора мне.

Я шел по поселку. Меня узнавали, останавливали, расспрашивали про город, где я жил, про места, куда меня работа забрасывала, и вздыхали:

– Живут же люди…

– Живут.

Хотелось ускорить шаг. Только здороваться и не останавливаться…

На могилках просидел до темна. Возвращался под звездами. Когда на улицах было пусто.

По дороге подвалила пьяная компания:

– Эй, фуфел, гони закурить.

Окружили. Ладно:

– Берите всю пачку.

– Фуфел, ты чего такой щедрый? Боишься, морду набьем?

– Боюсь.

Заржали:

– Правильно боишься.

Сзади, наверное, уже кто-то присел под моими ногами. Сейчас ударят и я упаду. Начнут пинать.

Нет, уж лучше хотя бы одного успеть зацепить. Дам самому длинному в нос. И, может, успею под дых. А потом они все навалятся…

За углом кто-то свистнул. Потом крикнул:

– Братва, сюда!

Длинный мою пачку – в карман:

– Живи, фуфел…

Вот ведь, дурак, расслабился в своем Шольском. Это там вечером после работы семьи выходят погулять, подышать воздухом. В мягкий свет уличных фонарей. В ласкающую слух музычку. А здесь ночные прогулки – удел молодых и сильных, сбившихся в стаи.

У подъезда чуть не наступил на человека. Подумал – пьяный, наверное. Хотел просто перешагнуть. Нога попала в темную лужу. Кровь. Лежащий в ней парень захрипел.

Я растерялся, а потом вбежал в подъезд, заколотил во все двери на первом этаже:

– Вызовите врача.

Вернулся к парню. Приподнял его. Нащупал и заткнул носовым платком кровавую дыру в боку.

Прошло пять минут, десять, полчаса… У подъезда собралась небольшая толпа соседей. Наконец подъехала машина с мигалкой. Но из нее вылезли не врачи – два молодых милиционера. Один вытащил из кармана лежащего парня документы. Другой потянул мой платок:

– Похоже на ножевое.

Первый походил рядом, нагнулся и вытащил из под лавочки:

– А вот и нож.

Тут я не выдержал:

– Его же в больницу надо срочно.

Оба уставились на меня:

– А ты кто такой?

– Живу здесь.

Соседи подтвердили:

– Живет здесь.

– Ну и живи.

Оба отошли в сторону. Закурили. О чем-то заговорили. Я – к ним:

– Ну, отвезите же его в больницу…

Первый уставился на меня:

– А у тебя документы есть?

– Есть.

– Давай. – сказал второй, – Поедешь с нами.

– Зачем?

– Без разговоров.

Что ж теперь делать? Им, наверное, нужен свидетель.

Хрипевшего парня довезли до больницы. Искали врача. Когда он заспанный наконец появился откуда-то, парень уже не издавал никаких звуков. Врач потрогал пульс, зевнул и махнул рукой:

– Готов.

Меня повезли дальше. В милицию. Там посадили в большую железную клетку. В ней уже пребывал какой-то старичок с огромной слипшейся бородой. От него крепко воняло нездоровой жизнью.

Первый милиционер сел за стол. Взял бумагу. Посмотрел на меня:

– Фуфел, ты что с убитым не поделил? За что человека зарезал?

Меня аж передернуло:

– Я никого не резал.

– А чем докажешь? Ты был рядом. На ноже твои отпечатки пальцев.

– Этого не может быть.

– Очень даже может. Фуфел, признавайся. Оформим явку с повинной и срок тебе будет намного меньше. Посидишь несколько лет на Синей горке, а потом, глядишь, по амнистии какой-нибудь выйдешь.

– Да вы просто сумасшедшие.

– Точно. Мы сумасшедшие. Ты нормальный. Тебе, наверное, и адвокат нужен?

Как же я не сообразил сам-то:

– Нужен. Конечно, нужен.

– Познакомь фуфела с адвокатом.

Второй милиционер снял с вешалки резиновую дубинку. Потом посмотрел на торчащую из стены, похожую на лом железяку:

– А, может, его сразу к прокурору?

Первый тоже посмотрел на лом:

– Давай к прокурору. Быстрее расколется. Начальник премию выпишет.

«Начальник». Ну, конечно, меня может спасти начальник. Как говорил мой маленький племянник, нужно дружить с начальством, и никто тебя не тронет. Я воспрял духом. Постарался забыть про Шольский, про адвокатов и уличные фонари. Разразился по-чагудайски:

– Ага, пиздюлей он вам выпишет. Ну-ка, пацан, свяжись с Зубенко. Скажи ему, что вы его одноклассника Парфенова Николая взяли. Будет, бля, вам премия по самые помидоры…

Лица обоих милиционеров переменились:

– Пургу гонишь?

– Дело ваше…

Оба переглянулись:

– Давай свяжемся на всякий случай…

Первый вышел. Вернувшись, открыл клетку:

– Выходи, садись на стул. Начальник сказал его дождаться. Он уже подъезжает…

Через полчаса в комнату вошел Лешка Зубенко. Звездопогонный. Кивнул своим:

– Свободны.

Мы обнялись. Он снял фуражку:

– Ты уж извини орлов, поторопились. Мы как раз на настоящего преступника по дороге наткнулись. Идет пьяный, в крови…

Я кивнул и спросил:

– Со мной ясно… Ты-то как сюда попал?

Лешка скривился:

– Ой, была история… Все у меня по службе нормально шло. А потом набил морду вышестоящему офицеру. Одному козлу, он к моей жене, падла, клеился, пока я по сборам да ученьям мыкался. И мне, гад, при этом вроде как повышение обещал. Вот я ему и повысил давление. А он меня грамотно так – свидетелей нашел нужных и чуть не под трибунал. В общем, единственный у меня был выход – уволиться из армии. Вернулся сюда. Домой, куда ж еще. А тут что делать? Подсказали – место начальника милиции пустует. Из Шольского сюда никто ехать не хочет. Местные кадры, сам видишь, какие. Они детективы-то по слогам читают, какой там уголовный кодекс… В общем съездил на ускоренные курсы и вот – борюсь с преступностью. Как могу…

Я слушал Лешку и при этом все никак не мог отвести взгляд от торчащего из стены лома:

– А это что за железяка?

Лешка глянул мельком:

– Да лом обыкновенный. С нашими чагудайскими знаешь как. По хорошему не хотят разговаривать. Крутые такие из себя. Выпендриваются. Так возьмешь его, родимого, руки за спину и за них на лом подвесишь. Пятнадцать минут и любой признается…

– А ты помнишь, как тебя в милиции отделали вместо Дыры? Но ты не признался.

– Да, тогда этого лома здесь не было.

– А то бы признался?

– Признался бы, наверное…

И я бы, повисев, в чем угодно признался. Но как ведь здорово иметь знакомого начальника милиции…

Лешка вышел и снова зашел:

– Сейчас они тебе все компенсируют. Организуют нам на Чагудае что-нибудь.

Мы выехали на милицейской машине на берег болота. Лешкины кадры накрыли раскладной столик. Закуска. Водка.

– Вы уж нас извините.

Лешка махнул рукой:

– Свободны. Часа через два подъедешь, развезешь нас по домам.

Мы пили. Я смотрел на звезды. Над большим городом таких не увидишь. И еще поглядывал в сторону березняка с чагой, и в сторону дальнего бора, где самая вкусная в мире брусника, где самые большие грибы:

– Какая же тут у нас природа. Все есть. Здесь бы жить да не тужить…

– Это точно, – согласился Лешка, – а то пьянство, такая преступность…

– Наркотики.

Услышав это слово, Лешка серьезно, почти трезво посмотрел на меня:

– И наркотики. Такая зараза…

Я вздохнул:

– У меня племянник, сын Ольги Парфеновой, наркоман.

Лешка кивнул:

– Знаю, Ольга просила меня, чтоб посадил его. Я своих орлов посылал к ней для профилактической беседы. Вроде передумала. На Синей горке он может и отвыкнет от наркоты, но кто из тюрьмы нормальным человеком возвращается?

– Слушай, – спрашиваю, – а наркотики ведь в Чагудае не делают. Мне даже адрес сказали, где их продают. И их ведь сюда можно только по тропинке с железки или по дороге из Кольцовки привезти.

Лешка опрокинул очередную рюмку:

– Да, ловлю я время от времени продавцов. Сажаю. А вместо них все новые и новые. У завода проблемы, зарплату платят нерегулярно. Вот то один, то другой и пытаются подзаработать. Можешь представить, в нашей школе наркотой торговали. Я пресек. Но на весь Чагудай меня не хватает. Или я делаю что-то не так…

– Выпьем?

– Выпьем.

И мы пили. И еще пели. Лешка затянул. Я как мог подвывал:

«Синяя горка – окна в решетку,

Где ты свобода? Злая тюрьма.

Пайка да шконка, третяя ходка

И не последняя, может, она…»

Потом мы еще пили и стреляли из Лешкиного табельного. Он в луну. Я в болото. То ли в камышового братца-самогонщика, то ли в самого болотного черта Чагудая:

– Бах-бах-бах…

С утра болела голова и что-то справа в боку. Я давно не пил столько водки. Столько дней подряд.

Залез в холодный душ. Влил в себя кружку горячего чая. Пошел в управу.

Брагин наконец-то был на месте, но принимать сегодня начинал только после обеда.

Вернулся в дом. Видеть мне больше никого не хотелось. Посижу один. После обеда еще раз схожу в управу. Дай бог, сегодня же все полностью уладим. А потом забегу еще раз на кладбище, попрощаюсь со своими и на вечернем автобусе уеду из Чагудая. Навсегда бы…

Квартира, в которой я вырос, казалась мне теперь совершенно чужой. После похорон мамы часть вещей раздал родственникам. Часть стояла в непривычном порядке. В похоронной суете здесь распоряжались другие люди – родственники, соседи. Они расставляли мебель, посуду так, как им казалось удобно. Все чужое, чужое…

Единственное, что оставалось в доме родным – это старая кожаная сумка с истершимся тиснением. Когда-то ее, как трофей, с войны принес дед. Не знаю, что в ней хранилось в Чагудае при его жизни. При моей она была семейным архивом.

Я достал сумку из шкафа. В маленьком отделении – свидетельства о рождении. Сложены по порядку и перетянуты резинкой:

«Родился Петр Парфенов…» – дед,

«Родилась Анастасия Комарова…» – бабка,

«Родился Иван Парфенов…» – отец,

«Родилась – Любовь Ромашова…» – мать,

«Родился Семен Парфенов…» – брат,

«Родился Николай Парфенов…» – я,

«Родилась Варвара Парфенова…» – сестра.

Тут же другой резинкой перетянуты свидетельства о смерти. Тоже по порядку:

«Свидетельство о смерти Петра Парфенова…»

«Свидетельства о смерти Анастасии Парфеновой…»

«Свидетельство о смерти Варвары Парфеновой…»

«Свидетельство о смерти Семена Парфенова…»

«Свидетельство о смерти Ивана Парфенова…»

«Свидетельство о смерти Любови Парфеновой…»

Я следующий – Николай Парфенов…

Похоронив столько близких, я уже давно не боялся смерти. Но умру только не здесь. Я не порадую Чагудай, не дамся ему. Нет.

В большом отделении сумки – другие документы: аттестаты, удостоверения, справки:

«… об окончании средней школы выдан Семену Ивановичу Парфенову…»

«Парфенову Ивану Петровичу присвоен 6 (шестой) разряд отливщика…»

«Настоящая справка выдана Л.А. Парфеновой в том, что она является матерью троих детей…»

И тут же в конвертике с надписью «Сема» пучок белесых волос. Это с его первой стрижки. В другом конверте три бирки из роддома: «С. Парфенов», «Н. Парфенов», «В. Парфенова». Я поискал еще конвертики, но ни моих, ни Вариных первых волосков почему-то не сохранилось.

Только квитанции:

«Уплачено за швейную машинку…»

«Получено за холодильник…»

«Уплачено за телевизор…»

За велосипед – мне. За магнитофон – Семену. За часики – Варе…

А еще рецепты, записанные матерью в разные годы:

«Отбитый кусок говядины свернуть рулетиком…», «Завернуть рыбу в фольгу…», «Засыпать бруснику сахаром…» Какими же вкусными были ее пирожки…

Потертые, разваливающиеся бумажные листы. Очень неразборчиво: «Да не будет у тебя других…», «Не возомни себе…», «Не произноси…всуе», «Помни…», «Чти…», «Не убий», «Не прелюбо…», «Не укради», «Не лже…», «Не жела…» И еще то ли заговоры, то ли молитвы. Это все бабки Насти. Вовремя она родилась и вовремя померла…

Первые рисунки Семена. Грузовые машины. Танки…

Тут же рисунки Вари. Зеленые березы. Желтые ромашки. Желтое солнце. Невеста в фате. Так и не стала Варя невестой…

Мои первые чертежи. Столько лет их мама хранила…

И еще пачка писем, перевязанных суровой ниткой. Мать иногда перечитывала их, когда оставалась одна:

«Расположили нас по квартирам. Хозяева вежливые, культурные. Каждое утро нам кофе подают. Мужики тут носят шляпы и снимают их при встрече друг с другом, раскланиваются перед бабами. Пьют ликеры такими маленьким рюмочками. И не пьянеют. И непонятно, зачем тогда пьют. А чаще совсем только сидят с кофе или булочкой или пирожным. Ложечками ковыряют…»

Это письмо от деда. В войну он побывал в Шольском. И может, когда рядом со мной маленьким мама читала это письмо вслух, впервые захотел я из Чагудая в этот город?

«Был на своем первом дежурстве. Так спать охота. А нельзя. И еще есть все время хочется, аж живот сводит. Кормят не очень. Уже два дня в туалет сходить нечем. Ждет ли меня Ольга?…»

Это от Семы из армии, в которую я не попал, поступив в институт.

«Простите, христа ради. Не знаю, как это вышло. Виноват, я виноват. Не знаю, как людям, как вам в глаза глядеть, когда выйду… Как вы, как мои?

Простите, простите христа ради…»

Это письмо от Валерки. От соседа, нечаянно убившего Сему. Не на много пережившего его в тюрьме.

«Поздравляю с Новым Годом!

Отец все еще злится, что ты уехал в институт.

Твой Серега заходил про тебя спрашивал.

Твоя Зойка вышла замуж и все знают, что уже беременная. Им подарили на свадьбу гараж для машины.

Братик, будь здоров. Хорошо учись и тебе много-много счастия!

Пиши. Целую. Твоя сестренка.»

Почему-то не отправленная открытка от Вари. Не из-за Зойки ли? Чтоб меня не расстраивать?…

Какие-то фантики, фотографии артистов. Наверное, тоже Варино…

«Не обижайся, что редко пишу. Кроме учебы, еще подрабатываю на стройке. Так что денег не присылай мне больше, хватает. Народ здесь хороший. Только какой-то странный… Никак привыкнуть не могу… Как получится – приеду, обо всем расскажу…

Целую тебя, мама. И Варю, Сему, отца…»

Это мое.

Еще письма, открытки, телеграммы от каких-то знакомых и незнакомых. От очень дальних родственников. Многие имена, содержимое писем мне уже ничего не говорили. Эти письма были мертвы вместе с теми, кому предназначались. И я рвал их вместе с еще «живыми», с теми, над которыми улыбался и плакал. Рвал и бросал на противень, запалив маленький костерок из прошлого.

В третьем, в самом большом отделении сумки – фотографии. Просмотрел их. «Мертвые» также предал огню, «живые» оставил. Возьму с собой в Шольский. Может быть мои дети, а может и дети моих детей захотят увидеть, как они выглядели – эти чагудайцы: Петр Парфенов, Анастасия Комарова, Иван Парфенов, Любовь Ромашова, Семен Парфенов, Варвара Парфенова и я – Николай Парфенов – сначала чубатый пацан, теперь уже совсем лысый дядька.

Я зачитался, засмотрелся – прозевал, что надо сходить после обеда в управу. Спохватился, когда стемнело и стало трудно читать. Значит, останусь еще на один день в Чагудае. Только б не на больше…

С утра зашел к Брагину. Тот развел руками:

– Даже не знаю, что делать. Документы то ли на почте застряли где-то, то ли на заводе еще…

– Так зачем же меня вызвали?

– Должны были прислать.

– И что, что теперь?

– Будем выяснять, искать…

Вышел от Брагина в полном смятении. Снова дежуривший в этот день Юрка спросил:

– Что, не закончили?

– Нет.

Юрка удивился:

– Может, ты ему мало дал?

– Чего?

– Ну как чего? Денег…

– Ничего я ему не давал.

Юрка засмеялся:

– Так ты никогда не закончишь. На лапу ему надо хотя бы немножко положить. По-другому не получится…

Я снова зашел в кабинет, достал из кармана портмоне, вытянул купюру:

– Сколько? – вытянул другую. – Еще?

Брагин быстренько сунул деньги в стол:

– Достаточно. Приходи через два часа.

Как же хотелось его убить на месте. Взять Лешкин табельный и:

– Бах-бах-бах…

Юрке я дал на водку:

– Спасибо.

Он оглянулся:

– Давай попозже вместе и сообразим.

– Я не могу сегодня. Ты уж один – не обижайся…

– Ладно…

На крыльце управы до меня дошло, что Брагин мог сделать все и раньше. Гораздо раньше. Даже, наверное, в мой прошлый приезд. И тогда мне можно было бы в этот раз совсем не возвращаться. Нужно было тогда просто дать Брагину денег. Наверное, это было настолько очевидно для всех, что никто мне и не подсказал. А я, занятый мыслями об умершей матери, как-то и не задумался даже. Сказали «… быстро не получится… Тут несколько месяцев, а то и лет разбираться надо.» И я поверил. Так же, как верил в Шольском. Но так нельзя в Чагудае.

Но все кончено, кончено, кончено… Через два часа уладим с документами. Уеду на вечернем автобусе. Из Чагудая. Туда, где ждет меня тоненькая и хрупкая, дети, работа, нормальные люди. Мы всей семьей пойдем в парк. Будем просто гулять, дышать и радоваться жизни.

Забежал, сказал помятой, как и в прошлый раз, Ольге:

– Через два часа будь в управе.

– Буду. Но мне бы… поправиться бы…

– Там у Юрки Сурепова спроси…

И на кладбище. По тропинке мимо болота, по самой его кроме вверх на огромную поляну. Вот они могилки.

Здесь лежит дед. Отец. Мама. Сема. Варя.

Вот тетка. Дядя.

Могилка учителя Пойгу. Свежие цветы. А я не догадался…

Серега. Сосед дядя Паша…

Я вздохнул. Как ни странно, но именно здесь вдруг успокоился. Глянул на часы:

– Еще есть время.

И почему-то добавил мысленно: «Целая вечность».

Присел возле маминой могилки. Смотрел, как покачиваются внизу камыши Чагудая. В такие мы забирались пацанами несмотря на угрозы родителей и собственные страхи. Потом, испугавшись какого-нибудь болотного звука, с воплями вылетали обратно. Сидели на берегу, слушали, как бухчит Чагудай. Смотрели, как в его глубине зарождается туман.

Я даже прикрыл глаза, представив на берегу себя, Серегу, Юрку, других пацанов. Вот мы сидим и смотрим. Туман поднимается, ползет. Все ближе и ближе. И уже надо уходить, убегать.

Я поднимаюсь и совсем не чувствую своих ног, своего тела. Начинаю все сильнее бояться и очень тороплюсь. Чуть не бегу обратно по тропинке. Быстрее, быстрее. Впереди давно уже должен быть мостик. Но его все никак нет. А тропинка все больше не похожа на саму себя. Точно – это другая, какая-то чужая, заброшенная. По такой ходят редко и неохотно. Почему-то камыш…

Меня бросает в жар. Потом в холод. Я понимаю, что заблудился в тумане. Но все же надеюсь, что тропинка выведет меня. А она становится все призрачнее. Под ногами зачавкало.

Остановился. Хотел пойти назад, но камыш как будто сомкнулся за мной. Никакой тропинки назад нет и вовсе. Куда идти? А может и не идти, не двигаться? Как-нибудь перестоять здесь туман? И выбраться потом, когда развеется. Но неизвестно сколько придется стоять: час или два, а туман иногда и на несколько суток падает. И не устоять ведь на одном месте. Ноги постепенно уходят в грязь все глубже и глубже. Никаких кочек или деревьев рядом нет. И если так топтаться на одном и том же пяточке, то рано или поздно точно засосет.

И я рванулся с места вперед. Туда, где привидился вдруг просвет. И услышал голос. Совсем рядом. Знакомый. Это же дядя Паша:

– Сюда, сосед…

Я замер. Потом шагнул в сторону, откуда меня звали. Но никого не увидел. И тут же вспомнил, что дяди Паши давно нет. Он же умер.

И тут же услышал другой голос – Сереги:

– Сюда, Колька…

И тонкий голосок сестры:

– Сюда, братик…

И Сема:

– Давай сюда…

И отец:

– Иди к нам, Николай…

Все голоса слышались с разных сторон. Никого я не видел в тумане, только неясные тени. Куда же идти? Куда?

И я заплакал как в детстве, и закричал:

– Отпусти меня, Чагудай! Отпусти…

И тут же стих хор голосов. И среди тишины я явственно услышал голос матери:

– Сюда иди, сынок, сюда…

А У НАС ВО ДВОРЕ

А у нас во дворе

Днем во дворе нашей многоэтажки суетится разнокалиберная ребятня. Вечером появляются степенные мужики. Отмывшись, поев после работы, они спускаются к дощатому столу. Вынимают из кармана домино, а заодно и бутылочку. Рассаживаются на дощатых же скамьях, разбирают черные костяшки с белыми точками – режутся в «козла»:

– «Три-четыре»…

– «Четыре-шесть»…

– «Три-пять»…

– Дуплюсь два раза…

– Проезжаю…

– «Шесть-два»…

– Рыба…

И стучат костяшки, вскрикивают азартные мужики до самих сумерек, до тех пор, пока из окон не начнут выглядывать жены:

– Вася, домой!

– Петя!

– Се-ме-о-о-н!

Мужики задирают головы, морщатся, но подчиняются:

– Ну что, перекурим еще и по домам?

Домино укладывается в коробочку. Курящие закуривают. С минуту все молчат, смотрят на зажигающиеся звезды и огни в окнах квартир. Потом кто-нибудь тихонько скажет:

– А вот у меня была одна история…

Сосед

Давно это уже было, можно и рассказать. Въехал я, значит, в новую квартиру в новый дом – настроение отличное. И тут ко мне на улице Ваня Березкин – знакомый по работе подходит:

– Ну, я тебя не поздравляю…

– Почему? – удивляюсь. Все меня как раз только и поздравляли. Напрашивались в новую квартиру в гости.

– Потому, – говорит, – сосед-то у тебя знаешь кто?

– Знаю, Манырин…

– Говно-мужик, – плюет Березкин.

– Ну и что? Мне с ним на одном толчке не сидеть… – шучу я, – у нас с ним вся жилплощадь раздельная. Только лестничная площадка общая…

– Так-то оно так, – качает головой Березкин, – но ты не понимаешь. Ты с ним раньше не сталкивался. А вот Кольке Федотову приходилось. Манырин у него в сменщиках был. Тоже вроде ничего общего, в разное время работали. А все какую-нибудь пакость этот Манырин устроит. То ключи от бытовки вроде случайно с собой унесет, и Колька его потом по всему району ищет. То вентиль оставит открытым, а Кольку не предупредит. Давление падает. Начальство Кольке по башке. А виноват-то Манырин…

– Ну, поговорили бы нормально…, – жму, значит, плечами.

А Березкин опять плюет:

– Поговоришь с ним… Надуется индюком, мол, образованный, а у самого, как и у нас с тобой – не начатое высшее. Но интеллигента корчит: параграфы, статьи начинает на пальцах загибать… С ним только один разговор, – Березкин обернулся, – в морду.

– Да ну? – морщусь я.

А Березкин кивает:

– Точно говорю. Это он понимает сходу. Вот только потом затаскает в милицию, в общественный комитет, в администрацию… Колька ему раз врезал. Еле от тюряги отвертелся. Правда, и Манырин ему больше пакостей не делает. Так-что, ты ему в морду, если что. Но без свидетелей, чтобы никто не видел…

– Да, ладно тебе, – с новой-то квартирой я добрый был, – чего уж вы из него монстра изобретаете. Видел я уже этого Манырина. Кругленький и в очках. Вежливый: поздоровался первым. Приятный, по-моему, мужичонка…

– Во-во, – вздыхает Березкин, – смотри: я тебя предупредил…

Усмехнулся я, на том мы и распрощались.

Дело это было в среду. За четверг и пятницу я уж и думать забыл о том разговоре с Березкиным. Но в субботу вспомнил. После обеда взялся навешивать полки. Только с одной управился, как звонок в дверь. Открываю. На пороге сосед – Манырин:

– Вы молотком не стучите, пожалуйста, так громко. Я читаю научную литературу. И вы мне мешаете…

– Ладно, – говорю по-соседски, – постараюсь потише…

Хотя не с руки это в пол силы работать, медленно все получается и утомительно. Но постарался я. Не приходил Манырин больше. А вечером только я прилег, намаявшись, как за стеной: «Бу-у-у… Бу-у-у…». Стиральная машина. Думаю: «Сходить, попросить выключить». Но лень вставать. И ругаться не хочется.

Проворочался я до четырех, пока машина, наконец, не угомонилась. Заснул. А в шесть утра: шарах – музыка гремит, форменная дискотека. Подскочил я, соображая, что это случилось в такую рань да в воскресенье. А это опять же со стороны Манырина. И я вспомнил, что мне говорил Березкин. Все вспомнил.

Днем мы столкнулись с соседом на улице. Поздоровались. Я так спокойно интересуюсь:

– Это не у вас ли машина стирала заполночь?

Манырин мне также спокойно заявляет:

– У меня.

– А музыка с утра?

Он снова не отпирается:

– Тоже у меня.

Ну, я тогда предлагаю:

– А не могли бы вы стирать не так поздно и музыку включать не так рано?

А он мне так нагло:

– Не мог бы. Я всегда стираю поздно вечером по субботам и делаю физзарядку утром в воскресенье.

Только я рот раскрыл:

– А…

Как он мне:

– А если вы считаете, что все это я делаю слишком громко, то давайте пригласим комиссию и проведем экспертизу на предмет превышения децибел.

Я махнул рукой. Комиссии тут еще разводить. Привыкну в конце концов и к машине, и к музыке. Или к берушам. Это такие ватные штуки, которые от шума в уши вставляются.

А Манырин, похоже, просто мечтал о какой-нибудь комиссии. Не дождавшись моей, наслал свою. В один прекрасный день прихожу с работы, а меня возле двери три человека ждут. Предъявляют документы:

– Мы из санэпидемстанции. Жалоба пришла, что у вас антисанитарная обстановка сложилась. Угрожаете другим жильцам дома, – и давай шпарить по бумаге, – у вас: клопы, тараканы, мыши, вши, блохи, а также…

– Хватит, – понял я все, – заходите, посмотрите, убедитесь…

Комиссия прошлась пару раз по квартире и, не найдя вшей с клопами, извинилась:

– Работа у нас такая – должны реагировать…

Я вспомнил Кольку Федотова и сжал кулаки. Потом передумал:

– Нет, надо все-таки как-то по другому…

На следующий день иду с работы, смотрю – магазин приколов. Там продают всякие штуки смешные: сигареты, которые взрываются, кошельки летающие, мужские и женские органы в разных видах. Засмотрелся я на одну кучку – дерьмо пластмассовое, а выглядит как натуральное. Гляжу на это дело и думаю о Манырине.

– Нравится? – продавец подходит, – купите. Хорошая шутка. Завтра как раз первое апреля…

– Заверните, – смеюсь.

Утром вышел на работу по-раньше. Прислушался на площадке. За дверью Манырина вроде тихо. Ну, я аккуратно свою кучку и кладу чуть сбоку. Чтоб он заметил, но не наступил, а то сломает игрушку.

Думаю, увидит сосед – посмеется. А вечером раздавим с ним бутылочку и все устаканится у нас.

Возвращаюсь с работы – первым делом гляжу под дверь Манырина. Кучка как лежала, так и лежит.

– Не заметил, выходит…

Потом вижу, что и под моей дверью прямо на коврике ну точно такое же произведение искусств простирается. Обрадовался:

– Заметил. И тоже, значит, пошутил…

Тяну руку, чтобы сдвинуть кучку с коврика моего в сторону. А говно-то настоящее…

Должок

Да, с соседями всегда что-нибудь случается. С соседями и с соседками. Сижу раз дома по утру, в отпуске. Звонок. «Кого, – думаю, – нелегкая притащила. Отдохнуть не дадут от работы, от жены…» Но открываю – соседка.

А она из себя так ничего. Я давно к ней приглядывался, ну так для проформы – замужем соседка. Обычно только:

– Здрасьте – до свидания…

А тут у нее, оказывается, дело образовалось:

– Муж на работу ушел. И по ошибке оба кошелька унес. А мне в магазин за продуктами надо сходить. Не займете ли десяточку до вечера.

– Нет проблем, – говорю, – соседка. Заходи, присаживайся, сейчас поищу.

Усадил ее на диван. Сам в гардероб сунулся, в карман. Нашел деньги – несу.

Гляжу, а она так будто бы крепко на диване устроилась. Осматривается. Ну, понятно, любопытная, как все бабы: у кого что и как.

Я ей деньги сую:

– Вот, пожалуйста.

Соседка:

– Спасибо.

В карманчик кладет, а сама все глазенками по сторонам:

– Хорошо как у вас все устроено.

Вот приятная женщина. Отвечаю:

– Да, ведь все своими руками.

Она вертится-вертится – халатик у нее и поехал. А там такая ножка образовалась. Не сдержался я и рядом присел. И себя не помню – обнял ее. А соседка меня. И согрешили мы тут. В рабочее время мужа ее и жены моей.

Она потом быстренько халатик на себя:

– Ой, в магазин же мне надо.

Убежала. И что интересно, не заходила больше. И меня не пустила – я к ней не раз после того напрашивался. Как и раньше только:

– Здрасьте – до свидания…

Про тот случай оба мы теперь как бы и не вспоминаем. И про деньги, что она у меня взяла тогда – тоже. Хотя я и не забыл. Потому, как понять не могу: она просто запамятовала или считает, что расплатилась. Если второе, то странно это как-то. Такая женщина стоит гораздо дороже, скажу я вам. Как вспомню то утро…

Предложение

Соседи-соседи… Раз жена моя заявляется красная, как помидор, нет – бурая, как свекла. Я ей:

– Что такое?

Она тихо так:

– Сосед у нас новый на площадке. Приятный такой мужчина. Комплимент вот мне сказал.

Я гляжу на ее бурость:

– Ну, я этому соседу.

А она вроде как отбеливаться обратно начала:

– Перестань. Просто человек вежливый, культурный…

Столкнулся я с ним на следующий день на площадке. Правда, вежливый. И жена у него симпатичная. Я ей, когда потом одну встретил, тоже культуру проявил, высказался:

– Какая красивая у меня соседка.

А она так испуганно смотрит на меня:

– Спасибо.

И гляжу – краснеет. Ну, как моя тот раз, бурая стала.

Мы еще с соседкой встречались на площадке и у дома. Но я ей больше ничего не говорил. А тут прилетает жена. Опять красная:

– Ой, сосед, такой проказник. Сегодня пошутил: «А не съездить ли нам загород?»

Я в позу:

– Сейчас я вам обоим съезжу по физиономии.

С жены краска пятнами слазит:

– Надо быть современным. Я ведь не согласилась. Даже в шутку. А мужчина, между прочим, всегда должен даме предложить.

Махнул я рукой:

– Должен – так должен…

Ну, и на следующий день опять встречаю соседку. В лифте едем вместе. Молчим, а потом я ей так шутливо предлагаю:

– А не съездить ли нам загород?

Она глаза хлоп и вниз:

– С удовольствием…, – говорит.

Теща моя

С соседями точно, если что, можно только «здрасьте – до свидания», а вот с тещей – это крест на всю жизнь. Хотя, наверное, кому как. Я вот к примеру одно время жил с тещей душа в душу. Жена даже ревновала как бы в ту же шутку:

– Ты на мне из-за мамы женился…

Не потому, конечно, женился. Но теща мне казалась человеком, что надо. Дочку свою, если что, всегда на место ставила:

– Муж – он всему голова. Не перечь, делай, как сказал…

Свитера мне вязала толстые, теплые, борщ варила на сахарной косточке, рюмку наливала в край. И я отвечал ей взаимностью. Если кто анекдот про тещу заводил, то я поправлял:

– Ну, это не про мою…

А когда за столом сидели, всегда первый тост ей посвящал:

– Дай вам бог здоровья…

И если болела, то лекарства ей нужные и врачей разыскивал. В здоровые дни советовал организм профилактикой укреплять:

– Перед обедом погуляйте, подышите в сквере. Потом витамины обязательно выпейте…

Как только о каком новом средстве из газеты узнавал, так сразу же теще пересказывал. Вот и в тот раз сообщил:

– Эпидемия гриппа надвигается. Первая осенняя волна. Штамм «Зимбабве»…

Теща переполошилась:

– Что же делать?

А я ее успокоил:

– Врачи советуют старое народное средство – хозяйственное мыло…

– Мыло? – глядит недоверчиво.

– Точно, – подтверждаю, – нужно им с утра хорошенько ноздри помазать и тогда все микробы будут на корню загибаться. Ни один не проникнет в организм. Сами врачи только мылом и спасаются…

– Надо же… – изумилась теща и благодарит: – Ну, спасибо, теперь-то я не загриппую…

Я собираюсь на работу и слышу, как она с подругой по телефону разговаривает:

– Какой у меня зять заботливый. Специально вычитал безотказное средство от гриппа, чтоб только я не заболела…

Целый день я размышлял о том, какая у меня замечательная теща. Возвращаюсь с работы и думаю, что наверняка приготовит сегодня что-нибудь особенно вкусненькое – специально для меня. Захожу, а из дальней комнаты – всхлипы. Это теща опять с подругой по телефону говорит. Сквозь слезы:

– За что он меня так?… Каким заботливым прикидывался… А сам такую гадость готовил…

Я тихонечко – на кухню. Там за закрытой дверью жена сидит, тоже ревет. Я на нее:

– Да, объясните же. Что стряслось?

Она визжит:

– Сам не знаешь?

– Не знаю…

Жена насупилась:

– Ты маме посоветовал ноздри мылом натирать?

– Ну, я…

Супруга скривилась и снова в слезы:

– А теперь, теперь… ее весь квартал… дразнит… бешенным мыльным пузырем…

Я все равно без понятия:

– Почему?

Жена ревет и рассказывает. Оказалось, что теща, натерев по моему совету ноздри мылом, подалась провизии прикупить. По дороге под дождь попала. И когда зашла в магазин, с продавщицей заговорила, из носа у нее раз – мыльные пузыри полезли. Народ со смеха – в лежку. Теща чуть не бегом обратно. Пузыри лезут. Пацаны кричат: «Берегись, берегись. Бабка бешенная, из нее пена прет. Берегись, покусает…»

Ну, покаялся я перед женой и тещей. Божился, что намерения у меня были самые лучшие. И жена вроде поверила. А вот теща точно нет. Борщ варит, а рюмочку больше не подносит:

– Для здоровья, – говорит, – вредно…

Картошка, пирожки и варенники

Теща – это мать жены. А моя мать для жены, стало быть, свекровь. И свекровные дела, я вам скажу, будут небезобидней тещиных. На своем желудке испытал. Хотя, может, ничего и не понял бы, если б не случай один.

Еду раз в таксопарк. Смена у меня заканчивается, и я размышляю себе о том, что жена, наверное, уже как раз ужин приготовила. Прямо так представляю себе парок над кастрюлькой. И в пустом животе от такого натюрморта аж урчит. Ведь, жена у меня, что надо – по высшему классу печет, варит-стряпает: борщ, щи, пироги, котлеты… Все может. Вот только, задумываюсь, последнее время с ней что-то случилось. Какой вечер подряд жарит мне картошку с мясом. Все одно и тоже. Картошка с мясом. Уж хотел было просить ее что-нибудь другое сготовить, но, мыслю, вдруг ей самой очень хочется этой картошки. По такому случаю перебьюсь, подожду, пока жену на что-нибудь другое потянет. Да, может прямо сегодня она запекла уже фаршированные перчики или кусок телятины отварила.

От таких мыслей чуть газу не подбросил, но приметил на обочине двух женщин – голосуют. Прикинул: «Если по пути к парку, то возьму – лишнего времени не отнимет, а дополнительная копейка всегда пригодится…»

Оказалось, по пути – сажаю. Снова начинаю о своем размышлять, но прислушиваюсь вдруг: пассажирки-то вроде о том же – о еде. Первая второй жалуется:

– Свекровь достала уже своими пирожками. Каждые выходные к себе зазывает. Сынка, конечно, своего в первую очередь, не меня. Но не могу же его одного к ней пустить. Тоже иду. Сижу как дура, гляжу, как он – гад – трескает эти пирожки. Трескает и нахваливает. Трескает и нахваливает…

Чуть не задохнулась пассажирка от возмущения, видимо, и замолчала. А вторая как фыркнет:

– Фи, делов-то. Это все запросто можно уладить.

Первая робенько так:

– Правда?

Вторая:

– Правда, правда. У меня у самой точно такое же было. Первый год после свадьбы. Только не пирожками она его потчевала, а варениками. Так же вот, как и у тебя, каждые выходные зазывала. Встретит честь по чести, вежливо усадит за стол, тарелку мне подаст. А сама встанет за сыном, гладит его по макушке и приговаривает:

– Кушай, сынок, кушай варенички. Ты же их так любишь. И кто тебе еще таких сготовит, кроме матери родной…

А он кивает, зараза, и не хуже твоего за обе щеки уплетает…

И замолчала тут вторая. Картину ту, видать, себе представляет. А первая ее теребит:

– Ну, и?

Вторая засмеялась:

– Ну и… Разгорелась я тогда, как скважина нефтяная. Хотела скандал ему закатить, устроить так, чтоб не ходил он к ней каждый выходной. Но потом думаю: фи, она же сама мне все подсказала…

– Ну, ну, – подгоняет первая.

– Вот тебе и ну, – вторая спокойно уже так, – Перед нашим следующим официальным визитом целую неделю потчевала я дорогого одними варениками. И вишневые ему лепила, и капустные, и творожные:

– Кушай, муженек, ты же их так любишь…

Первые два дня он уминал их с удовольствием, нахваливал:

– Ой, спасибо. Ой, как вкусно. Ой, угодила…

На третий и четвертый смотрю – жует молча. На пятый и шестой глотает через силу, чуть не давится. А на седьмой мы пошли.

Свекровь, усадила нас, как обычно, поставила на стол блюдо с варениками, подала и мне тарелку. Сама снова за сыном встала, гладит его по макушке, приговаривает:

– Кушай, сынок, кушай варенички. Ты же их так любишь. И кто тебе еще таких сготовит, кроме матери родной…

А он тут как поворотит нос в сторону:

– Ой, мам, видеть я не могу эти вареники…

Она тут так и онемела, и побледнела, и чуть удар ее не хватил. А я в тарелку уткнулась, чтоб не прыснуть со смеху. И потом всю дорогу едва сдерживалась. Только уж дома в ванной нахохоталось вдоволь, за все ее вареники, за все мои слезки…

– И что? – первая опять робенько.

– А то, – вторая ей чуть ли не басом, – к свекрови мы теперь раз в полгода ходим. Причем я сама ему предлагаю:

– Может, к матери на вареники в воскресенье пойдем? Давно уже не были…

А он отмахивается:

– Сходим как-нибудь. В другой раз…

Тут первая так и хлопнула ладонями себя по коленям:

– Поняла, поняла. Ну, я его теперь пирожками закормлю, заморю. С луком, с рисом, с грибами, с мясом, с черникой, с яйцами, с морковью, с картошкой…

Высадил я пассажирок, где указали. Да так и не тронулся снова. Из головы никак не идут слова их последние «с картошкой…, с картошкой…» Завтра же у меня выходной. И мы, как обычно, идем с женой к матери моей. А она мне всегда готовит жареную картошку с мясом. Точно такую, что я ем дома всю последнюю неделю…

Тайный почитатель

Думаете, от чего у меня шишка на лбу? Если, думаете, что жена чем-то заехала, то правильно думаете. Она. Только ударила-то она неправильно. Напротив моим лучшим чувствам.

Я вчера, в такой-то день решил проявить себя, поздравить ее по-человечески, чтобы ей приятно было. С утра купил открытку, красивую такую, в цветочек. В обед ее подписал: «Моя радость, ты одна утеха души моей. Молю о том времени, когда мы будем вместе». А в конце приписочку сделал: «Тайный почитатель».

Размышляю себе так: возьмет моя открытку из почтового ящика, прочитает и, конечно, сразу на меня подумает. А на кого еще? Обрадуется, как я ее люблю-обожаю. Прослезится. Поцелует. Сто граммов накапает.

И настроение у меня от таких размышлений стало подходящее, праздничное. И у товарища моего по работе тоже настроение хорошее. И у него жена имеется. Вот мы и решили быстренько после смены ихний праздник отметить. Чуть-чуть. Перед домашним отмечанием.

Купили одну. Потом еще. И еще, кажется. Ну, в общем перебрали. Ну, с кем не бывает. Но все равно я до дома сам дошел. И про открытку не забыл. Бросил в ящик.

Моя, конечно, меня отругала, что не мог до дома дотерпеть, набрался по дороге. Но я ни слова в ответ. Молчу, как Растрелли на допросе. Улыбаюсь только. Думаю: вот открытку она из ящика достанет и простит, и обнимет. Так и уснул.

Просыпаюсь утром. Моей нет. В магазин, стало быть, ушла. Но слышу, ключ в замке ворочается. Возвращается, ага. Я встаю на встречу. Голова трещит. Но, думаю, она-то сейчас обрадованная, поцелует и амнистирует под чистую – поднесет для облегчения.

Супруга входит, а у нее морда злая-злая, как у твоей собаки. Посмотрела на меня, посмотрела, потом хвать швабру из угла и как даст мне по лбу: вот она, шишка.

Я ее за руки:

– Ты че, – говорю, – очумела?

А она на кресло осела так, да давай причитать:

– Ах, ты козел, старый, почитатель тайный…

Ниче не понимаю:

– Так тебе что, не понравилось?

Она так и задрожала:

– Так мне это еще и понравиться должно?

Я и сел рядом с ней. Думаю, вообще, что ли ничего в бабах не понимаю:

– Обидел тебя, выходит?

У нее слезы из глаз горным потоком льются, того и гляди, меня в коридор смоет:

– Значит, решил с Танькой любовь закрутить?

Мне совсем невдомек:

– С какой такой Танькой?

– С подругой моей, – говорит, – Да ты не придуряйся. И не надейся. Она сама мне все рассказала…

Но я же хоть и пьяный был вчера, а все помню. Не приставал я ни к кому. И уж тем более к соседке – лучшей подруге жены:

– Объясни, – говорю.

А она – мне:

– Нет, это ты мне объясни… Захожу я к Тане после магазина, а подруга моя шепотом мне так, чтобы муж не слышал: «Посмотри-ка». Открытку показывает красивую такую, в цветочек. Раскрывает ее, а там: «Моя радость, ты одна утеха души моей. Молю о том времени, когда мы будем вместе. Тайный почитатель.» Ну, так я сразу твой почерк узнала, кобель ты драный. «Спасибо, – говорю, – Таня. Ты настоящая подруга…» А мне-то хоть бы раз, гад, слова такие ласковые написал…

Тут-то я и сообразил. Танькин почтовый ящик аккурат под нашим.

– Так, значит, это я ей открытку в ящик опустил?

Жена затряслась аж:

– А кому ж еще?

Я на нее честно так поглядел:

– Да это я же тебе писал. Только, видать, спьяну ящики перепутал.

Она, вот глупая, не верит:

– Ты не перепутал. Это бес тебя попутал. На старости-то лет. Письма любовные писать вздумал. От родной жены к соседке намылился…

И так ведь и не поверила. Вот и хожу я с неправильной шишкой. И можно сказать, с оскорбленной душой…

Тельняшка

Да, бабы, они подраться любят. Моя тоже влепила мне после отпуска. Правда, по делу.

Так получилось, что не вместе мы с ней поехали. Из-за работы не совпало, и сначала я отправился. Отдохнул, мама дорогая, лучше не придумаешь. Приехал добрый, довольный, красивый. Жена глядит и аж завидует:

– Ой, и мне бы так скорей отдохнуть…

Что ж, время подошло – отправил. Потом жду положенный срок. Ага, приезжает. И сразу, еще на вокзале заметил – нервная какая-то. Интересуюсь, конечно:

– Плохо отдохнула?

А она мне так сквозь зубы:

– Очень хорошо.

Ну, хорошо, думаю, так хорошо. Может, в дороге не выспалась. Или голова там болит. Или зубы. Или еще чего.

Но привез домой. Накрываем на стол, садимся. А она все молчит. И так серьезно молчит.

Потом хлеб берет. Масло на блюдечке подтягивает и спрашивает:

– Тебе бутерброд намазать?

– Ну, намажь, – я не против.

Супруга нож берет и смотрит на него, смотрит.

– Ты чего? – говорю.

– Ничего, – опять мне сквозь зубы.

Масло на хлеб кладет и размазывает, размазывает, размазывает. И раз замерла:

– А знаешь, мне в отпуске женщина одна историю интересную рассказала…

– Ну-ну, – говорю, – поделись, раз интересную…

Она снова на нож глянула и положила его на стол. Потом еще в сторону отодвинула. А бутерброд держит:

– При фигуре такая женщина… Не успела, рассказывает, уехать, а вернулась, приехала на это место снова. Любовь у нее тут была большая и красивая. Двадцать дней закаты и рассветы у озера с одним встречала. Такие он слова ей ласковые говорил. Такие ласки жаркие оказывал. Говорит, оторваться от него не могла, когда расставались. Ревела. И слезами выпросила у него на память тельняшку, в которой он с ней по закатам да по рассветам кочевал… И вот от любви такой теперь она тельняшку эту каждую ночь на себя одевает, чтоб во сне он к ней снова являлся. Чтоб слова ласковые говорил. Ласки жаркие оказывал… И показывает она мне эту самую тельняшку. А она не новая, знаешь. Штопанная. На правом плече…

Я так и замер, а жена – и в всхлип, и в визг:

– Ты ж говорил, гад, что украли!

И как даст мне в морду бутербродом. И еще, и еще.

Сижу и не дергаюсь, ну, как полный истукан, в масле и крошках. А чего ей скажешь? Все ясно. Ездили-то мы разное время, но в один и тот же санаторий. И тельняшку полосатую, что я с собой всегда беру, супруга как раз за день до моего отпуска начисто постирала. Да заштопала на правом плече… Такие дела.

Синяк

А я с синяком ходил вообще не по делу. Почти две недели светил им, народ задорил. Но не по делу, не по делу.

А все было как? Случился у меня роман с бухгалтершей нашей. У нее муж-моряк ушел, как полагается, в дальнее плавание. А она от одиночества мается, аж стонет и плачет, и в гости зовет. Вот я и стал захаживать. Раз, да другой, да третий.

Неплохо так все наладилось. После работы забегу на часок к бухгалтерше, утешу, а потом домой. Супруга вроде и не замечает ничего. Я ведь не на много запаздываю.

Но вот в один из славных деньков забежал я к бухгалтерше. Помиловались мы с ней быстренько. Навострился уже домой, но жажда меня взяла, и присел я на кухне чайку выпить. А тут на тебе: дверь открывается – муж из морей явился досрочно. Здоровый такой. Ну, думаю, хана.

А он сумку у двери бросил и:

– Привет, – говорит.

Бухгалтерша моя-его, конечно, супругу на шею бросается:

– Здравствуй, милый.

Я чашку с горячим чаем из рук не выпускаю:

– Здравствуйте.

И смотрю на его ручищи-кулачищи. Но моряк мирно так бухгалтершу от себя отцепляет и в мою сторону ее перепасовывает:

– Ну, и правильно. Забирай ее. Я себе другую нашел. К ней перебираюсь. Вот за вещами зашел.

Бухгалтерша опять на него бросается:

– Как другую. Ты не так нас понял…

Но он ее слушать не стал, запер в комнате. А сам со мной на кухне за стол присел:

– Чего пьешь?

– Чай.

Он достает бутылку:

– Давай-ка с тобой чего покрепче выпьем. Отметим мой развод. Сколько я ее терпел, теперь ты сам узнаешь, если на ней женишься…

Да, я же и так женатый. Но только не говорю ему об этом, конечно. На всякий случай.

Распили мы с ним ту бутылочку. Поговорили сквозь бухгалтершин вой за дверью. За жизнь. За баб. За море.

Душевно так посидели. Хороший мужик оказался этот моряк.

Потом он стал вещи собирать, а я – домой. И вот, поверишь, на ровном месте у родного подъезда спотыкаюсь. Хлесь мордой о дверь, ручкой – точно под глаз.

Домой захожу, жена, конечно, все видит:

– Кто это так тебя разукрасил?

Отвечаю:

– Да, вот внизу о дверь зашибся.

А она сразу зырк на часы:

– А че припозднился-то? Гостил, наверное, у какой-то, да муж застукал. Наконец-то, а то чуть ли не каждый день неизвестно где тебя после работы искать. Ходок. Думаешь, я ничего не замечала…

Вот делов-то из-за этого синяка.

Но, если бы это было все. Утром иду на работу, а там на меня все поглядывают и шепчутся. Кореша подходят – похохатывают:

– Наши бабы уже все про тебя рассказали. Видели, как домой вчера шел с чистым лицом, а по утру вышел с фингалом. Расскажи, за что тебе жена синяк под глаз подвесила?

Так, если б она подвесила или моряк тот, то разве ж так обидно бы было…

Кобелина

Да, обидно, ох, как обидно бывает. Моя в отпуск собралась. Так, уж вышло, что одна без меня едет. И без родственников, без знакомых. На моря, понимаешь. И в такой ситуации мне бы ее ревновать. Ан, нет. На вокзале у вагона она – не я – так и сверлит глазенками:

– Смотри мне, ни-ни…

– Так я когда?… – глаз своих честных не отвожу.

А она чуть не плачет:

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Ни-ни?

– Ну, сказал же.

Качает головой – не верит. Но, в общем, усадил супругу в поезд. Как полагается, махнул ей рукой в окошко. А потом твердо так себе подумал: «В этот раз точно „ни-ни“. Раз сказал, значит, сказал…»

И вот на следующий день на работу общественным транспортом еду, и глаза раз – вниз, в пол. Ни то, что на молоденьких попутчиц, на билетершу предпенсионную даже не взглядываю. И на работе за станком себе все мысли только о допусках и припусках позволяю. Никаких левых соображений. «Ни-ни…»

И так спокойно день проходит, потом второй. А вот на третий ребята пристали:

– Так у тебя жена уже уехала или еще нет?…

Как им объяснить? Пытаюсь издалека так по-туманнее:

– Так это жена таво, значит…, и я с ней…, вместе мы…, это получается, да так и получается…

Ребята слушают, слушают, но не отстают, ржут:

– Так мы таво-этаво по пивку-то вечерком получается…

Да, знаю – как с ними обычно получается. Сядешь вечерком по-пивку, к ночи вдруг с какой-нибудь рядом окажешься, а к утру заснешь с ней в чужой квартире…

– Не, – отвечаю, – мы это… у нас ремонт… там… в конец… в общем…

Переглянулись они и отвалили вроде. А ремонт-то мы вместе с женой аккурат перед отпуском ее и кончили. Все, будь ты не ладен, до скворечника на балконе выкрасили, и последний гвоздь я в коридоре под ее контролем неусыпным вколотил. По самую шляпку. Неча дома делать. Не-ча… Но, ведь, «ни-ни». Раз сказал, значит, сказал.

И еще неделю держусь. Воздерживаюсь. А потом, как специально, дни рождения у ребят пошли. Приглашают, конечно:

– Значит, уехала твоя… Выходит, ты теперь – один-одинешенек. А у нас как раз незамужние будут. Ну, и подфартило тебе…

Ой, как хочется с ребятами посидеть. Но ведь знаю себя. Рюмку выпью, и устои мои моральные содрогнутся. Умишко хитроватый без контроля тут же обстановку смекнет, и обомрет в моих руках подвернувшаяся незамужняя. А, значит, слово свое я не сдержу.

– Нет, – говорю, – спасибо, но не могу. Все ремонт у меня этот тянется.

Плитка никак не кладется, паркет вздымается… Замаялся, но надо…, куда там…, ну никак…, время того…, в конец…, в общем…

Не верят ребята и снова ржут:

– Хоть бы показал тогда, из-за кого отказываешься.

Думают, что загулял я с какой. А знали бы, что дома сижу, телик обнимаю. С канала на канал рыскаю, что-нибудь по-спортивнее ищу. И как назло сплошь на постельные сцены натыкаюсь. Да на такие, что волосы везде просто дыбом встают. И я потом пол ночи в своей постели ворочаюсь. Чтоб уснуть дни до возвращения жены считаю:

– Один,…два,…три,…четыре,…пять,…шесть,…семь,…восемь,…девять…

Помучился я так помучился с этими программами провокационными да и вырубил телик напрочь. А время свободное решил кроссвордами занимать. Хорошее это дело – и приятное для неглупого человека, и полезное для дальнейшего развития. Сам Дарвин, говорят, очень кроссворды уважал.

Так вот, закупил после работы кроссвордов пачку. Ручкой с запасными стержнями запасся. Ага, пивка из холодильника достал. В кресле расположился. Тык глазом: «Верхняя часть тела женщины из четырех букв…»

По мне так горячая волна и пошла. Что за черт? Кто придумал? Нет, думаю, не буду я такой кроссворд разгадывать. Беру другой – с самого низа пачки. А там: «Высший момент физиологического наслаждения – шесть букв…»

Кинул я и этот кроссворд. Пиво в кружке залпом выдул. И на пачку поглядываю. Какой еще кроссворд попробовать. Зажмурился и вытянул не глядя из самой средины. Читаю: «Измена жене из тринадцати букв…»

Тьфу… Телик включил. Тьфу… Выключил.

Еду утром на работу и матерюсь про себя. А не могла жена ведь уехать в отпуск зимой. Когда женщины все в меховых бронежилетах по городу передвигаются. А сейчас-то в теплынь что творят. Мало того, что все как на витрину в эти миниюбки и стеклоблузки выложили (на что я – глаза вниз, в пол), так еще и жмутся со всех сторон то четырьмя, а то и семью буквами. Как бы случайно. «Ни-ни…» Легко сказать.

Но сдержался я. Верьте – не верьте. День к денечку, ночь к ноченьке – сдюжил. Но соскучился по жене, конечно… На вокзал приехал – цветов купил аж два букета. Стою на перроне – до встречи сердцем секунды оттикиваю.

И вот она из вагона выплывает, лебедушка ненаглядная, смотрит в глаза мои безумно счастливые и тихо так мне:

– Набегался, кобелина…

Библиотека

Жена из меня всю душу вынула. Все – в сторону, а найди ей книжку про Мэри, что замужем была да забеременела от другого, но неясно какого. Подружки, говорит, все эту книжку в захлеб читают. Одна она – дура, нет.

А в магазинах той книги уже не найти. Раскупили другие бабы на корню. Вот моя и придумала:

– Я ноги уже все сбила по этим магазинам. Сходи ты в библиотеку. Там, уж точно, есть.

А я последний раз в библиотеку ходил, когда в школе, наверное, учился. И в другом районе жил. Сюда мы не так уж и давно переехали. А ведь жена, главное, тоже не знает, где эта библиотека находится, но гонит:

– Иди. Дорогу у людей расспросишь. И без книжки не возвращайся.

Такая она у меня… книголюбка.

Что делать, вышел на улицу. Головой кручу – в какую строну лыжи навострить. Шут его знает.

Вижу – соседка-пенсионерка на лавке семечки щелкает. Как обычно. Вспоминаю, что никогда у нее в руках книжки не видел. Даже детской. Но спрашиваю на всякий. И на тебе – объясняет старая:

– Знаю-знаю, где у нас библиотека. Значит так, милок, пройдешь собес, потом по правую руку – поликлиника будет, подале – рыночек овощной, там все подешевше, потом спроси кого: «Где здесь столовая для пенсионеров?» От нее левой стороны держись…

– Вот спасибо, – киваю и – по старухиным приметам.

Нашел собес. Поликлинику за спиной оставил. А до магазина не дотянул. На мадам одну блондинистую загляделся и, чувствую, с пути истинного завернул. Она-то в даль ушла, а мой компас того – сбился.

А рядом, как назло, никого кроме мужика делового с чемоданчиком и телефоном. Ждет кого-то. Ни блондинку, ни меня в упор не видит. Ясно дело, что спрашивать его про библиотеку, глухой номер. Некогда ему туда ходить. Время – бабки.

Но нет же больше никого. Спрашиваю. А он как давай пальцы загибать:

– Короче, мужик, видишь вон тот кабак… Ну, вон же «ресторан» написано, засек?… За ним по прямой будет бар-бильярд, так себе… Потом перейдешь дорогу к стриптизу… Не, мимо не пройдешь, заметишь. Там рядом телки пасутся. Такие, в натуре, породистые… Потом, ага, сразу будет вывеска: «Врач-венеролог анонимно». Встанешь к врачу задом и точняк увидишь библиотеку…

Не дошел я до стриптиза. В бар-бильярде пивка кружечку опрокинул, вышел и попутал. То ли направо, то ли налево теперь махануть.

Тут субчик подвернулся с авоськой. Торможу его:

– Где-то здесь библиотека должна быть?

Присматриваюсь, а он – в фуфайке не по сезону. На бычок сигаретный у крыльца поглядывает. Щеку небритую чешет. Да этот же буквы, наверное, складывать, если и умел, так давно разучился. Какая библиотека.

Эх, думаю, сейчас на опохмелку у меня попросит, раз уж я с ним заговорил. Но он хоть щеку и чешет, а соображает, гляжу, трезво:

– Так ты уже дошел почти. Теперь тебе осталось только за ту халабуду завернуть, там приемная бутылок… Потом ментовку кругом обойдешь и упрешься прямо в библиотеку…

И точно, как мужик сказал, так и вышел я к библиотеке. Взял книжку эту про ту Мэри, что замужем была да забеременела от другого, но неясно какого. Иду по улице и радуюсь. Не, не только потому, что поручение жены выполнил. Нет, за народ наш приятно стало. Какой же он у нас все-таки грамотный. Кого не ткни, а все знают, как пройти в библиотеку. И даже жена моя теперь запросто кому-хочешь объяснит:

– Так, сначала собес пройти…, мимо поликлиники, она справа будет…, потом – за ресторан, за бар-бильярд, перейти дорогу к стриптизу…, дальше приемную бутылок обойти и за отделением милиции, как раз, в библиотеку и упрешься…

Заначка

Что есть мужик без заначки?… Тьфу! И растереть!

Как же это так жить, что б у тебя ни на черный день, ни на белую ночь ничего припасено не было. А если завтра день космонавтики? А голова заболит у друга? А теще шлея под хвост попадет? И что тогда делать? А?

Нет, настоящему мужику никак нельзя пустым оставаться. Вот и я, как начал сам зарабатывать, так всегда, всегда откладывал на случай. И когда женился, думал все по прежнему будет. Жена-то, ведь, хоть и быстро заметила, что у меня кое-что неучтенное имеется, но не против была:

– Это ты правильно, – говорила, – это по-хозяйски. Запас всегда иметь надо…

И приятно мне было, что она так рассуждает. И не было нужды мне скрывать свою заначку. Но и поплатился ведь я за это.

Вытряхнула раз жена перед стиркой из брюк мою бумажку припасенную. Подобрала с пола, посмотрела на нее и головой качает:

– Это ты правильно. Запас всегда иметь надо. Только хранить его надо надежнее. Давай я на себя это возьму. У меня же надежнее, чем в банке.

И раз мою бумажку к себе за пазуху пихнула. Конечно, там надежнее. Пять пуговиц со звуковой сигнализацией. И зубы рядом. Ну, кто сунется? Я и сам-то только, если супруга в настроении. А вот как мне, если не в ее настроение потребуется?

Но жена пообещала клятвенно:

– В любое время дня и ночи попросишь – я тебе хранимый запас в полном объеме предоставлю.

Думаю, ладно – посмотрим. И точно ведь, потребовалось раз – дала. Второй – дает. И третий. И молча, главное. Ну, и устраивает меня такое дело. Потому как мне все равно откуда доставать, а супруге, видишь, спокойнее. Но это так мне казалось. Потому что примечать со временем стал, что как, значит, обращаюсь к ней за запасом своим, так в лице она меняется. Губами дрожит, как будто сказать что-то хочет. Но молчит. Клятву держит.

Смотрел я на нее смотрел и спрашиваю:

– Не так что делаю? Так скажи…

И тут же как из пулемета она:

– А зачем тебе эти деньги? Нет, можешь не говорить. Но подумай, может нам на них кастрюлю новую купить. Или на дачу отложим…

И помню, что точно вроде не согласился я. Взял как обычно. Но в следующий-то раз она меня, оп, останавливает:

– Мы же прошлый раз договорились – отложим на дачу. Но в любой момент можешь проверить наличие в полном объеме.

И руку мою сунула в хранилище. Пощупал я: точно – все на месте…

А потом еще время проходит, смотрю я и понять не могу, как же так вышло, что уже и спросить даже про запас свой законный язык у меня не поднимается.

А что есть мужик без заначки? Тьфу! И растереть!

Непорядок. Собрался я с духом, попробовал было все вспять завернуть. Предложил ей:

– Зарплату я тебе молча отдаю – делай с ней, что хочешь. Но запас свой, как раньше, буду у себя хранить…

И тут разобиделась она, сущий скандал:

– Ты что мне не доверяешь?

Я, конечно, слабину дал, отступил:

– Доверяю, что ты, доверяю…

Я-то доверяю, а вот она после этого разговора доверие, видимо, ко мне совсем утратила. И в день зарплаты теперь всегда меня дома поджидает. Только зайду, с порога:

– Давай.

Выкладываю из кармана все до мелочи. Потому, как она в бухгалтерию нашу звонит перед зарплатой и знает в точности, сколько я принести должен.

Не жизнь – это, конечно, без заначки, божье наказание. Но что делать – привык, свыкся. Как ей заведено, в день получки иду строго домой, деньги из кармана – перед ней на стол. Смотрю, как считает да приговаривает:

– Это – туда, это – сюда… А это на дачу отложим…

И вот, не поверишь, прихожу, а жены-то нет дома. Записка на столе: «Я у мамы в больнице. Скоро буду. Сиди, жди.»

Вот спасибо теще-то. И я ж мгновенно духом воскрес. Вытянул из выложенной на стол пачки бумажку поменьше – ну, вдруг, вдруг, не заметит в этот-то раз.

И по квартире тык-мык. Куда бы засунуть?

По комнате, по ванной прошелся – нет ничего подходящего. На кухню забегаю и слышу: жена ключом в двери ворочает.

Я холодильник – настежь. И бумажку свою в батон колбасы ввинчиваю. Соображаю себе при этом: буду делать бутерброд и, как всегда, толстый кусок отрежу, из него заначку выковыряю как-нибудь незаметно и уж перепрячу куда-подальше.

Ага, заходит:

– Мама на поправку пошла.

Тут и я спокойно вздохнул:

– Ну, слава тебе господи.

Она тут же – к столу. И, ведь, давай считать.

Я ей так лениво:

– Да точно там все, точно.

А она считает, считает и раз – морщится:

– А где остальное?

Плечами жму:

– Может со стола ветром сдуло?

Она – бац – на колени. Ко мне подползает:

– Милый, не шути – отдай.

Я карманы выворачиваю:

– Смотри. Нет ничего. Значит, все отдал.

А она встает, хранилище свое поправляет и качает им так вместе с головой:

– Ну, смотри, сама найду – пожалеешь.

И давай шурудить по квартире. Да не абы как. Кино насмотрелась и профессионально так шарит по квадратам. И в бачок сливной в ванной заглянуть не забыла, и обои подклеенные прощупала. Потом – к холодильнику. Открывает – у меня так сердце из пяток к соседям и поскакало: «Дык-дык, дык-дык…»

Но она-то, как в кино положено, в морозильник полезла. Скребла там иней, скребла – а нет ничего бумажного.

Хлопнула дверцей холодильника. Села на стул.

– Подойди, – говорит.

Ну, подхожу. И она давай меня обыскивать. Опять как в кино том – форменный полицейский. Все карманы еще раз сама вывернула, все подкладки и швы прощупала. Пусто-пусто.

Насупилась:

– Тогда раздевайся.

– Ты чего? – говорю.

А она, грозой набухает:

– Раздевайся. Ну…

Ладно. Скинул все с себя. Пусть смотрит. Ничего на мне не привязано. Под мышками не зажато.

– Обернись, – говорит.

Обернулся. Вот, блин, дожили. И переживать бы мне по этому поводу. А у меня на сердце вдруг так легко стало. Ведь в какое положение меня поставила, а не нашла. И теперь, когда обратно обернусь, как будет в глаза мне смотреть?

Ага не смотрит! Головой себе в колени уткнулась, ревет:

– Ну, скажи, скажи, где деньги?

Я трусы натягиваю и спокойно ей:

– Так забыл сказать, что налог новый ввели. А ведь раз ты в бухгалтерию мне звонила, так тебя известить должны были?

Она голову поднимает:

– Какой еще налог?

Я за рубашку берусь:

– Какой, какой… На совесть.

Она глазищи вытаращила:

– Так и я зарплату получала. С меня не взяли.

Я пуговицы на брюках застегиваю:

– Так у тебя ж совести нет.

Молчок полный. Дошло до нее вроде уже полностью, что переборщила она с этим обыском. Раз денег-то не нашла, значит, сама виновата.

Но соображает она у меня быстро. Знает, как меня удобрить, если что. Личико под краном сполоснула и – к плите:

– Да, черт с ними, милый, с деньгами-то – не в них счастье. Ты же, конечно, голодный пришел. Да пока меня ждал. Давай я тебя покормлю. Супчика сейчас налью…

Я – к холодильнику:

– Знаешь, перенервничал. Не хочу супчика. Бутерброд вот только съем.

Достаю батон колбасный из холодильника. Нож беру. Но вот раскаяние ее недооценил. Она у меня и батон, и нож мигом перехватила:

– Садись, я тебе все сама сделаю…

И слова не успел сказать, как она колбасу тоненько так, как в ресторане:

– Цык, цык, цык, цык…

Меня аж в пот бросило. Выхватываю у нее из-под ножа кусочки и в рот. Языком заначку ищу. Думаю, если что – склею. Главное – не проглотить. Потому как, что есть мужик без заначки?… Тьфу! И растереть!

Сено-солома

Поехал я на свадьбу к другу. В деревню. В настоящую. Дома рубленные. Скотина в каждом дворе. Стога сена-соломы. Огороды до горизонта. Воздух не хуже водки пробирает.

К ночи разгулялись в доме жениха на полную. И приглянулась мне одна бабенка. Тоже из других краев приезжая. Веселая. В теле. Но при муже. Но в мою сторону посматривает, как и я в ее.

И только заговорился с кем-то супруг ейный под рюмку, я эту подругу во двор вызвал. Пошла. Тут же. Ну, думаю, медлить нам тогда нельзя. Сразу к делу. Обнял ее на крылечке. И она ко мне ответно прильнула. Горячая, так и жжет по нежным местам.

Куда же мне с ней? Местность незнакомая. Во двор вывожу. Ага, постройка из темени выплыла. Думаю, может быть, баня. Но нет, курятник, оказался. Петухи да куры такой гвалт подняли.

Выскочили мы. Снова обнялись. За курятник завернули. Вижу, холм возвышается. Стог сена, не иначе. Днем же его видел. А это получше бани будет. Сейчас занырнем в него с подругой. Ну и валю ее в этот стог.

А то не сено оказалось. Навоз…

И где почиститься? У кого спросить? Вернулись мы в свадебный дом в этом самом деле с ног до головы перепачканные. Все, конечно, про нас все тут же сообразили. Смотрят на ее мужа. Но он, слава богу, заснул уже за столом прямо. Перебрал видно зелья хмельного. А то б какая же свадьба без драки…

Культурно

Теперь-то мы все городские. Кто раньше прикультурился, кто позже. У меня вот дед перебрался из деревни в город. И рассказывал он мне, как непросто ему было поначалу.

Первый раз приехал в город на поезде. Для храбрости на вокзале пару кружек пива накатил. А потом фуражку на затылок, грудь колесом и по главной улице. Идет, машинам, магазинам радуется. Шумно, весело, хорошо. Но в самом центре ему приспичило. После пива-то. По малой нужде.

Ну, в деревне какие проблемы. Зашел за первый попавшийся куст и все дела справил. А тут вокруг все как на ладони. Голая улица. Но приметил-таки в конце ее деревца. Рванул к ним. А это сквер с табличкой оказался. «Место для общественных гуляний». Люди в том сквере культурно досуг свой проводят. Барышни в тени деревьев на лавочках сидят, книжки читают. А под кустами детишки шарятся, будь они не ладны.

Дед встал и не знает, что делать. Куда идти? Да идти уже и не может. Шагни и расплескается все.

Но деревенская смекалка выручила. Он же в широченных штанах был и в сапогах хороших непромокающих. Вот и пустил струю пивную по ноге в сапог. А потом сапог снял вроде как портянку перемотать и все из него в урну вылил. Культурно так. Никто ничего и не понял.

Смекалка

Я тоже смекалку проявил, когда со своей будущей познакомился. На дне рождения у приятеля. Квартира у него своя была. Двухкомнатная. В одной все разделись. Дело-то зимой было. Одежды много. На вешалку не помещается. Вот и свалили ее в ту комнату на кровать. А в другой стол, музыка.

И вот выпиваем, танцуем. Со своей будущей разговоры водим:

– Может, в кино завтра двинем?

– Может и двинем.

Вдохновился я. Еще рюмашку выпил, капусткой с фасолью закусил, и совсем расхрабрился. Чего ждать до завтра. Зову свою будущую в соседнюю комнату, в ту, с одеждой на кровати.

Вроде согласна пойти, поговорить.

Иду первым. В комнате темно. Но свет не включаю. Лучше же будет нам вдвоем. В темноте.

Встал по средине комнаты. Не знаю сесть ли на кровать. Или так стоя и дождаться. Может, быстро придет.

И тут у меня как заурчит в животе. После закуски той, наверное. Капустка с фасолью взыграли. Живот вспучило барабаном. И, что делать, пока не пришла, облегчился я. От души. Гудком заводским. А запашок-то пошел, боже милосердный…

Пальто чье-то с кровати схватил и давай им махать. Воздух разгоняю. Помещение вентилирую.

Тут дверь открывается. Моя будущая входит. И рукой сразу к выключателю, свет включает:

– Ты здесь?

На пальто женское в моих руках смотрит:

– Что это такое делаешь?

А из-за спины у меня хохот дикий. Дружок мой со своей подружкой комнату эту раньше меня оккупировали. Зарылись в ту самую одежду, оставленную на кровати. Целовались да обнимались. А когда я зашел, затаились. Не поняли, кто и зачем. Подумали, может сразу же и уйдет. Молчком ждали, присутствия своего не выдавали. И даже, когда по газам вдарил, сдержались. Хоть смехом давились. Но уж, когда свет моя будущая включила, и прятаться им смысла не стало, то тут они оторвались:

– Гы-ы-ы!!!!!

Моя будущая понять ничего не может:

– Что здесь случилось?

А дружок со своею ржут – красные. И я тоже красный. Стою, не знаю, что и сказать-то…

Ракетчики

Ага, в армию меня в ракетные войска призвали. В часть вечером привезли. Подстригли сходу наголо, в бане помыли, форму выдали, ужином накормили. И в казарму. Спать.

Улеглись мы. А никто из новобранцев сразу заснуть не может. Возбужденные все. Столько впечатлений навалилось. Да тут еще и непривычная грубая солдатская еда. Черный хлеб. Каша перловая. Пучит всех. Будь здоров. Лежим, попердываем да шепунков пускаем.

И тут кто-то додумался к заду своему спичку зажженную приставить. Газ исходящий воспламенился. И как из огнемета струя жахнула. Вся казарма ржать. И все тоже – за спички. У кого объемный взрыв получается, у кого как из сопла ракеты пламя ревет. У всех по-разному. Феейверк, одним словом!

На шум да на сполохи в казарме старшина зашел. Хотел рявкнуть сразу. А потом присмотрелся, засмеялся:

– Точно ракетчики, ити их мать…

Разведчики

А я в разведке был. Все у нас по уму было. Тренировались, будь здоров. И умели многое, что положено разведчикам. К товарищам своим из других частей всегда с уважением. Но вот не любили мы всяких штабных проверяющих. Приедут. Ковыряются под койками да по тумбочкам:

– А что тут у вас? А здесь почему неположенное?

И чтобы сразу проверяющих впечатлить, мы одну штуку проделывали.

Прибывает какой-нибудь полковник штабной, и наш старшина первым делом ведет его в лес на полянку, где мы практически жили всепогодно.

Сидим мы на полянке. Кто карты чертит, кто оружие чистит. Входит старшина с проверяющим:

– Смирно!

Мы вскакиваем. Только проверяющий рот открывать начинает, чтоб нам начать нотацию какую-нибудь читать, как рядовой Ващенкин – был у нас такой специалист по холодному оружию – палец к губам:

– Тихо…

Проверяющий от неожиданности замирает, а Ващенкин в его сторону нож десантный со всего маху швыряет:

– Ха…

Проверяющий пугается, нож-то всего в метре от него летит:

– Да вы что тут себе…

А Ващенкин спокойно идет мимо него и достает из кустов зайца, ножом сраженного.

Проверяющий тоже сражен:

– Как так?

Наш старшина рапортует:

– На звук, как и полагается разведчику.

Проверяющий про нотацию, конечно, уже забыл:

– Как зовут молодца?

Старшина докладывает:

– Рядовой Ващенкин. Самый молодой из разведчиков. Еще только азы нашего дела освоил.

Проверяющий головой качает:

– Ну, если у вас самые неопытные такие…

Старшина ему:

– А опытные у нас с завязанными глазами из автомата попадают в коробок спичек на голове. Хотите проверить, вот тут под деревом встаньте…

Ясно, проверяющий машет рукой:

– Верю, верю…

И ставит нашему отряду отличную оценку. А старшина потом наряд Ващенкину:

– Ты что делаешь! От этого зайца уже воняет. Протух давно…

Ващенкин оправдываться:

– Да откуда ж я вам столько зайцев наготовлю. В неделю по три проверки. И этот еще на несколько раз сгодится. Я его одеколоном попрыскаю, чтоб не вонял…

Жемчуг

Вот говорят, что мужики-рыбаки все преувеличивают. И размер, и вес добычи. Признаюсь. Бывает, что немного и добавишь. Как без того? Но ведь только самую малость приврешь. Так, для убедительности.

А что бабы творят? Они нынче тоже на рыбалку ходят. С мужьями. Ну и помалкивали бы при этом. А то такое друг другу вправляют. У самых заклятых рыбаков-мужиков уши сворачиваются. Обалденным знаком.

Возвращаемся мы как-то с рыбалки компанией. Ко мне заехали итоги подвести. Мужики сели пивка попить, пока жены рыбу нами добытую почистят да пожарят. Ну, обсуждаем, конечно:

– У меня сегодня окунек сошел грамм на семьсот…

– Да таких в этой речке отродясь и не было…

– Не было – не было, вот и появился. Я его морду видел. Крупняк…

– Крупняк. А помнишь, я какого прошлый рас вытащил. Кило пятьсот…

– Кило пятьсот. Мы же на весах мерили. Шестьсот двадцать грамм всего-то…

В горле от таких споров пересыхает быстро. Пошел я на кухню еще за пивом. Подхожу к двери и слышу, что жены наши тоже про рыбалку говорят. Остановился. Дай, думаю, послушаю.

А из всей компании две рыбачки больше всего распалились. Одна говорит другой:

– А не так давно мы ездили, поймали судака на тридцать килограмм. Не знали, как его в машине везти. К багажнику проволокой за жабры прикрутили да так волоком и везли. Хвостищем дорогу подмели лучше уборочной машины…

Вторая в ответ:

– А мы на той неделе тайменей почти на центнер привезли. Варили, жарили, вялили, пельмени делали. Да еще и родственникам всем раздали… И соседям… И знакомым…

Первая не сдается:

– Забыла рассказать. Повезло нам так прошлый месяц. Представляете, чищу леща, а в нем килограмм икры…

Вторая фыркает:

– А у меня было килограмм двести грамм. Да какой икры. Черной…

Первая тут же:

– Видишь, у меня жемчуг. Так это не покупной. Все с нашей рыбалки. Знаем одно место, где рыба песчинки глотает, а из них потом жемчуг вырастает. Все своего уговариваю снова туда съездить. А то ожерелье есть, а на браслет еще не наловили…

Тут вторая и сдалась:

– Ой, а нас в то место возьмете.

Первая смилостивилась:

– Возьмем, как соберемся. Далеко туда все-таки ехать…

ПОБАСЕНКИ ПРО БОГА И ЧЕРТА

1.

Играли раз бог с чертом в подкидного дурака на три щелчка. Проиграл бог. Черт смеется:

– Готовь свой лоб!

Вздохнул бог, а что делать: игра есть игра – зажмурился.

Вдарил раз черт, у бога башка затрещала. И на землю тут опустилась великая мигрень.

Вдарил черт два, у бога в глазах потемнело. А на земле – гигантские скачки артериального давления.

Вдарил черт три, у бога так все вниз и опустилось. На земле – диарея поголовно…

2.

Пошли раз бог с чертом развеяться. В рай заглянули – хор великомучеников послушали, помолчали. Потом в ад – на дискотеку металлистов. И сказал бог, глядя на резвящуюся в кованых цепях блондинку:

– Хорошая это штука – плюрализм…

3.

Мучаются бог с чертом поутру, похмелье разбирает. Черт бога подбивает:

– Давай яблок в раю наберем, брагу сварим – полегчает…

Бог не поддается:

– Нет, черт. В раю такого творить не дам. А вот в ад заглянуть стоит, ревизию вроде как учинить. Наверняка, кто из грешников святой водицы с собой протащил…

4.

Обленились после отпуска посыльные ангелы, зажирели – летать на землю не хотят, крыльями так, для прохлады только и обмахиваются. Пошлет их бог с миссией, а они не посылаются, каждый причину какую-нибудь выдумает.

Один крыльями разводит:

– Перхоть у меня завелась под перьями. Как я людям покажусь. Пока не выведу – летать нельзя.

Второй головой качает:

– У меня перебор полетных часов был в прошлом годе. А нарушать твою инструкцию по технике безопасности вроде как не по-божески…

Третий молчит, пером по облаку пишет: «Сейчас взлечу…» Один день пишет, другой, третий, а не летит никак – шасси, вроде того, не выпускается.

И только бог отвернется, ангелы все шампуни свои, летные книжки, перья автоматические – в сторону да давай пузо набивать райскими мангами с финиками. Успевай подноси.

А богу и невдомек, что дурят его зажравшиеся ангелы. Ходит, сверху вниз на землю посматривает:

– Что же делать? Хоть сам лети, хоть черта посылай.

А черт тут как тут:

– Какие проблемы, старичок. Не в службу, так в дружбу сгоняю.

Бог сомневается:

– Под монастырь ведь подведешь, дьявольское отродье. Больно важное у меня распоряженье…

Черт обиделся:

– Ну, здрасте. Я не святой, конечно. Но слово держать иногда умею. Тем более, что сегодня пятница дьявольская – не подведу. Дело-то небось спешное?

Качает бог головой:

– Да уж куда спешней. Завет я для людей придумал, как им здоровыми быть да богатыми с послежизненной гарантией. А пока ангелов из капремонта вытянешь, передерутся там внизу все, перемрут, как дроздофилы…

Черт пятачок сморщил:

– Отнесу, чего там. Небось, за одно доброе дело бесовскую силу свою не растеряю.

Ничего не оставалось богу, кроме как довериться черту. И рогатый не подвел – доставил депешу прямо по назначению – в самый главный земной храм. Только не приняли от него там документ – крестом по хребту осенили да пинка доброго под зад добавили:

– Лети туда, откуда прилетел, дьявольское отродье. Не в жисть мы не поверим, что на руках у тебя может быть божья грамота.

С тем и вернулся черт. По пути с расстройства из депеши самокрутку свернул, выкурил людскую тайну богатства и здоровья в дым. А богу сказал как есть, не соврамши:

– Доставил по назначению.

А то, что не прочитали двоеножники, черт говорить не стал. Чего старика расстраивать. Может через тыщу лет, если склероз не хватит, еще что-нибудь путное напишет, и ангелы к тому времени отощают от какого-нибудь неурожая райского. А пока поживет народ в бедноте да в нездоровье. Не по бесовской воле.

5.

Проиграл черт богу в дурака, раз да два, три да четыре, пять да шесть. Надоело нечистой силе битой быть, решил бесенок схитрить – пернул так, что всех архангелов в окрестности как ветром сдуло.

Скривился бог:

– Вонь-то какая из тебя адская. Продохнуть прямо невозможно. Но есть нам на это чем ответить…

И припустил бог тишком могучего святого духа. Перехватило у черта дыхание и бросил он карты. Потом отошел вроде и молвил:

– Опять твоя взяла. Силен ты бог. Признаю…

6.

Нечего было как-то поставить черту на кон и притащил он из ада шлюшку:

– Вот, ее поставлю.

Бог воспротивился:

– Да, на кой черт она мне?

Черт когтем помахал:

– Нет, не то говоришь. Только попробуй: это божественно, божественно…

7.

Проигрался бог в дурака начисто. Чешет битую репу и ворчит:

– Жульничал, наверное, шулер хвостатый…

Черт ему отвечает:

– Кому хвост – в помощь, а кому и голова – помеха…

8.

Решили бог с чертом укоротить ангелу одному крылья, чтобы не залетал куда не надо, не путался с кем попало. Пернатый пилот испугался, взмолился:

– Не губите уникума!

Бог задумался:

– Точно, ведь, уникум…

А черт тык да растык ему в ребро:

– Ну, уж не уникальнее тебя будет…

И согласился бог. И подрезал ангелу крылья. Достались они черту. Тот ими сковородку для грешников стал смазывать:

– Кистей не напасешься, а крыло ангельское – штука вечная. И легкое, и тонкое, и прочное. Работать им – райское наслаждение…

9.

Захотелось богу покурить – сил нет. Зыркает он по сторонам – нет ли черта рядом. Но нет, только добродетельные ангелы – прислужники.

Маялся-маялся бог, не утерпел – спросил у одного из крылатых:

– Нет ли у тебя, служивый, сигаретки с фильтром?

Ангел решил было, что бог ему проверку устроил и ответил, как положено, по уставу:

– Никак нет…

И тогда подумал бог уже послать мальца какого вниз. Уселся на краю облака и стал место на земле выбирать, где табачок получше произрастает. А тут как раз и черт вернулся. Не спрашивая, достает рогатый из-за пазухи пачку:

– Угощайся…

Бог глянул на него недоверчиво:

– Без подколов?

– Без подколов, – успокоил черт.

Вечерело. Люди укладывались на боковую. А в облаках мерцали два маленьких огонька…

10.

Гуляли бог с чертом по облакам. Бог оступился и наехал на черта:

– Ты, бесовская рожа, мне ножку подставил?

Черт сознался:

– Я.

Погладил его бог по рогам:

– Молодец, что не соврал.

Черт тут вдохновился и пихнул что есть мочи бога:

– И это я.

Полетел бог кубарем, но потом выправился и снова беса по рогам приласкал:

– И опять молодец, что не соврал.

Тогда схватил черт кол от метлы и давай бога по горбушке охаживать:

– И это я,… и это я…

Ухватился, наконец, бог за кол, дух перевел и руку свою ласковую над головою воздел:

– Молодец-молодец. Подставляй-ка рога…

11.

Заигрались бог с чертом в карты заполночь.

Бог зевнет:

– А-а… Валетик…

Черт повторит:

– А-а… Дамочка…

Бог снова зевнет:

– А-а… Пики козыри…

Черт опять повторит:

– А-а… И у нас найдется…

Бог совсем зазевался:

– А-а-а-а…

Тут и черт захрапел:

– Б-э-э-э-э…

12.

Надоело черту с грешницами своими распутничать. Возжелал он на жен непорочных поглядеть. Решил подкоп сделать в райском саду. Дыру просверлил подходящую. Взглядом вперился. А по саду в ту пору бог проходил и по нужде малой струю пустил. Да прямо в дыру – в бесовскую морду. Зафыркал нечистый:

– Вот черт глазастый. И в правду сквозь землю видит…

13.

Проиграл бог три щелчка. Бьет его черт и считает:

– Раз…, два…, три…

И давай, не останавливаясь, понужать дальше:

– Четыре…, пять…, семь…, десять…, четырнадцать.

– Подожди, – спохватился бог, – почему это четырнадцать?

А черт ему отвечает:

– Ну, не тринадцать же…

13.

Совершали бог с чертом утреннюю пробежку по облакам. Солнышко сияет. Ангелочки порхают. Среди этой красотищи только морда чертовская больно не к месту. И заворчал бог:

– Может тебе постричься, побриться, рога спилить, на когтях маникюр какой с педикюром навести…

Черт засопел:

– Тогда мне одна дорога – в райские кущи…

14.

Парится черт у себя в адской баньке, грешницам пупки щекочет, дым из-под земли пускает. Но не весело ему – бог в баню не пошел, опять на дела сослался.

И размышляет с тоской чистый нечистый:

– Может ему не нравится, что банька у меня по-черному топится? Так переделаем по-белому. Мастеров у меня банных – пруд пруди. Хоть сауну, хоть турецкую соорудят… Видел бы он, какие у меня венички – березовые, дубовые, эвкалиптовые… Массажисты – лучшие, массажистки – отменные… Пар – ионизированный…

Кумекал черт, кумекал да и допер:

– Э-э, не в самой бане дело…

Ночью перенес он все парильно-мытьевое хозяйство из-под земли в нижнее облачко. И уже утром погладил бог черта по рогам:

– Услужил, бесовская морда, услужил…

А народ с того дня дивиться стал на небеса, крестится. Нет-нет, да и повалит из нижнего белого облачка черный дым. А потом непременно дождь прольется. Грязный такой и вонючий…

15.

Проиграл черт богу три щелчка и спрашивает:

– Неужели бить будешь?

Бог подумал-подумал, почесал свои шишки на голове да и врезал промеж бесовских рогов. Черт – ни звука.

Бог второй раз заехал. Черт – ни гу-гу.

Бог в третий раз отвесил. Черт, как язык проглотил.

Бог на палец подул и спрашивает:

– Что же ты молчишь, поганец…

Черт вздохнул:

– Удивляюсь я…

16.

Страсть как хотелось черту райских яблок попробовать. Но скуповат бог, так просто не допросишься. И тогда прикинулся черт ослабевшим, свалился на тропинке у райского входа.

Бог увидел, обеспокоился:

– Что с тобой, чертяка?

А нечистый еле рот раскрывает:

– Есть хочу, сил нет…

Сходил бог за забор, принес огрызок от яблока, что девственница одна не доела. Черт тут же руку тянуть, а бог раз и передумал – сам кусочек дожевал. Рогатому только яблочного паразита из сердцевины порченой выколупал:

– На, замори червячка…

17.

Только прилег бог после обеда в райском саду под кусточком, глядь из-за забора рога показались. Так и подскочил он:

– Сейчас я тебе, чертяка, покажу…

Схватил кол да как шандарахнет промеж рогов. А это ангел из командировки вернулся…

18.

Вышел бог ночью на крыльцо по нужде да забыл по какой. Бьет себя по головушке, а не вспоминается.

– Помогите, – кряхтит.

А кто ж его в такую пору да в таком месте услышит?

Наконец, случилось. И понял он:

– Скверное это дело одиночество.

19.

Пошел черт к богу в гости, завернул по пути в бордель на минутку, да так там заблудился…

20.

Выпили черт с богом по первой и развеселились. Выпили по второй и затосковали. Выпили по третьей и по домам подались. Хотя и улыбались им всякие райские штучки…

21.

Сел бог с утречка за мольберт. Краски разложил, кисти сполоснул. Глядит на землю, улыбается.

Черт из-за спины его выглянул:

– Ты че, старый, генеральный план застройки рисовать собрался?

Бог блаженно вздохнул:

– Нет, это я для души хочу пейзажик набросать…

Черт глядел вниз, глядел. Потом хмыкнул:

– Пойду-ка и я кому-нибудь набросаю…

22.

Проснулись утром черт с богом в обнимку в бочке. Похмельными глазами оглядываются по сторонам:

– Да где же это мы?

– На рай не похоже…

– И не ад – это, точно…

Наконец выбрались кое-как. Обошли вокруг бочки, дивятся:

– Как же мы в ней оказались?

– Не помню.

Тут черт заметил, что на бочке нацарапано что-то:

– Глянь, твоя рука, вроде…

Бог маялся, маялся, но разобрал:

– Не лезь в бутылку…

Пожали оба плечами, но бочку решили не выбрасывать, оставили.

23.

Проиграл бог черту три щелчка. Нечистый решил не упускать случая:

– Давай махнем три щелчка на три райских яблочка.

Бог покачал головой:

– Нет, я мелким оптом не торгую…

24.

Вышел раз бог ночью по нужде на крыльцо и вспомнил, что выходил как-то ночью по нужде на крыльцо да забыл по какой. И задумался бог: по какой нужде он на крыльцо вышел – по той или этой. Пока думал, оно и случилось:

– Скверное это дело одиночество…

25.

Возвращается бог из командировки, а у него в постели два ангела лежат. Бог рассвирепел:

– Что это такое?

А те отговариваются:

– Это нас черт попутал. Говорит, свято место пусто не бывает…

26.

Устроил бог с чертом карнавал на небесах. Раздали всем ангелам маски разные: крокодилов, бегемотов, обезьян и кашелотов, а также попугаев и драконов.

Ходит черт среди толпы, радуется празднику, бога ищет. Вдруг на пути ему еще один нечистый встречается. Черт сразу к нему, обнимает, говорит:

– Поздравляю. Праздничек удался на славу.

Бог так и сел на хвост:

– Как ты догадался?

27.

Построил бог своих райских подопечных на медицинский осмотр. Оглядывает их, ощупывает, на весах взвешивает.

Черт смотрел, смотрел да и высказался:

– Я у себя тоже такими штуками занимаюсь. Только весы меня не заводят…

28.

Ехали черт с богом на тройке с бубенцами. Раскраснелись.

– Хорошо? – спрашивает бог.

– Хорошо, – отвечает черт, – но антикварно. Я вот у себя метро внедряю по всему периметру. Заходи, покатаемся…

Однако так и не опустился бог до метро. Маятся позеленевшие грешники на диких скоростях без колокольчиков. Но с пересадками…

29.

Поймал черт на рыбалке ерша. Зажарил и принес богу. Тот посмотрел на рыбу:

– Дьявольское отродье – мерзкое, колючее…

Содрал черт щетинистую шкуру с рыбехи. Бога аж передернуло:

– Живодер.

А черт как и не слышал – подвинул ему ершовый филей. Бог понюхал, откусил да и слопал враз рыбку. Сидит и не знает, какое слово черту сказать.

30.

Катаются бог с чертом на самокатах. Спорят:

– Колесо у меня мастера в раю изобрели, чтобы яблоки легче вывозить на рынок было…

– Нет, у меня в аду, чтобы грешников сподручнее вертеть…

Тут лопнуло у бога переднее колесо, а у черта – заднее. Что делать – далеко отъехали. Думали-думали – придумали. Уцелевшие колеса на один самокат поставили и вдвоем поехали. Бог впереди рулит, черт сзади – толкает…

31.

Приболел раз черт меланхолией. Отбил богу телеграмму: «Ужинай без меня». А на следующий день за обедней встречаются они, и бог говорит:

– Жаль, что тебя вчера не было. У меня такие моченые райские яблочки подавали…

Ни разу не болел с тех пор черт меланхолией.

32.

Доломали бог с чертом самокат. Отправился нечистый в свою кузню за новым, но вернулся на экспериментальном средстве – велосипеде. И так мимо бога проедется, и эдак. Тот смотрел-смотрел, не удержался:

– Дай прокатиться.

Черт рукой махнул:

– Да бери насовсем, только взамен мне – райских яблочек.

Подумал бог, усмехнулся в бороду и согласился:

– Рви, но только не сходя с велосипеда – не оскверняй святое место…

Влетел черт в сад, глаза у него разбежались – какое яблочко хватать. Раз и в дерево врезался, сознание потерял.

Вытащил бог черта за ворота. Сел на велосипед и катается вокруг довольно, приговаривает:

– Яблочек ему захотелось, душегубу…

33.

Притащил черт мешок денег. А бог спрашивает:

– Ну и на кой они здесь?

Черт кинул денежку вниз:

– Гляди.

Упала денежка, и долетело с земли:

– Боже мой!

– Забавно, – согласился бог и тоже бросил денежку.

Снизу опять:

– Боже мой!

Хмыкнул бог и бросил целую пригоршню, а с земли:

– Боже мой, черт меня раздери!

34.

Поиграл бог черту три щелчка. А голова болит, новых ударов не хочет. И говорит тогда бог:

– А давай ты мне потом отщелкаешь.

Черт удивился:

– В кредит что ли играть будешь?

Бог поджал губки:

– А хоть бы и в кредит…

Прищурился тут черт:

– Тогда под проценты: один день – один щелчок. А в залог нынешний урожай яблочек райских возьму…

Позвал бог своего бухгалтера, посоветовался да и подставил голову:

– Бей, нечистый, вправляй мозги…

35.

Шел бог. Видит боб. Рядом дог. У дога – зуб. Зол дог. Думал бог. Выпил грог. Дога – в лоб. Догу – гроб. Бог горд. Вкусен боб.

36.

Ехал бог на выменяненом у черта велосипеде. Рогатый за ним трусцой бежит, канючит:

– Дай покататься. Ну, дай покататься…

Бог ему отвечает:

– Один кружок – один щелчок. Два кружка – два щелчка. Три кружка – три щелчка…

Черт пальцы загибал-загибал, согласился:

– Давай один…

Бог слез с велосипеда, закатал рукав, замахнулся. Черт как зажмурился, как задрожал. А бог его по рогам тихо так погладил:

– Катайся, чертяка…

37.

Наступила весна. Сидят бог с чертом на краю облака, вздыхают. Потом вдруг бормотать начали. Бог шевелил губами – шевелил да и выдал:

– Я – поэт, зовусь я богом,

От меня вам – синагога…

Черт бормотал-бормотал и тоже выдал:

– Я поэт, зовусь я чертом,

От меня вам – фунт махорки…

Бог покачал головой:

– Хреновый ты, черт, поэт…

Дьявольская рожа скривилась:

– Да и ты не лучше…

Сидели они дальше, сидели, насвистывать начали. Бог гипотезу выдвинул:

– Может мы на самом деле поэты-песенники?

Черт поддержал:

– А хрен ли нам? Давай песни сочинять.

Сочиняли-сочиняли, но ни у того, ни у другого ничего не вышло. И никому признаваться в том не охота. Тогда бог предложил:

– Давай до утра отложим, может ночью вдохновенье будет сильнее пробирать.

Черт опять поддержал:

– Давай, ночь – она штука темная, запросто может полезное дело случиться…

Разбежались они по епархиям. Бог – в райский сад, слушает песни райских певуний и записывает.

Черт – в самое пекло. Заставил блудниц концертировать, и тоже себе в тетрадочку заносит.

Поутру бог с нечистым встречаются. Довольные. С нотами да текстами. Бог говорит:

– У меня получилось…

Черт отвечает:

– И у меня вышло…

Бог грудь почесал:

– Споем…

Черт в носу поковырялся:

– Запевай.

Бог откашлялся и завел так проникновенно:

– Я посылаю вам воздушный поцелуй, ловите

Возможно, станем ближе мы, вы ждите.

Возможно, встретимся мы завтра же, возможно.

Но только приближайтесь, не спеша и осторожно.

Не торопитесь вы в словах и в жестах

Ведь не жена я ваша, даже не невеста.

Я только-только привыкать к вам стала

Воздушный поцелуй – не так уж мало.

Я посылаю вам движенье губ навстречу

В минуту расставанья, в страстный вечер,

Я следую велению судьбы послушно

И вам дарю свой поцелуй воздушный…

Черт не удержался, стряхнул слезу:

– Душевная песня.

Бог раскланялся и подбодрил:

– Давай свою.

Черт продрал горло и затянул «весело, ритмично»:

– Ты опять приперся вечером

Драный и голодный весь,

Улыбаясь мне так весело

На афишу хоть повесь.

На кой черт тебя я встретила

В гастрономе номер «Два».

Зачем ласково ответила

На притворные слова.

Ночью ты храпишь бульдозером

И брыкаешься быком.

Вот взяла б и заморозила

Тушею всей целиком.

Утром жалуешься немощно

И скулишь как старый пес.

Я ввела бы внутривеночно,

Чтоб тебя хватил понос.

Днем шатаешься по улицам

Говоришь, что по делам.

Раньше я была как курица,

Но теперь все поняла.

– М-да, – только и сказал бог, почесывая затылок.

– Не понравилось? – удивился черт и, не дожидаясь, перешел в наступление, – а почему это у тебя песня от женского лица?

Бог не растерялся:

– Так все с женщины начинается. Да, а у самого-то почему?

Но черт тоже не сплоховал:

– Так на женщине и кончается…

38.

Ел бог огурцы, черт жевал помидоры. Мужик салат с огурцами да помидорами наворачивал. Слопал полную тарелку, утерся да и говорит жене:

– Что-то у меня изжога разыгралась. Не пойму с чего: с огурцов аль с помидоров? Ты это, налей-ка мне водочки…

39.

Подарил бог черту воздушный шарик. Тот обрадовался сначала, а потом спрашивает:

– А че я с ним буду делать?

– Э, – говорит бог, – теперь это твой шарик. Сам думай…

Мотался черт с шариком по пеклу. То в один угол, то в другой. Грешники аж думать начали, что зашли у рогатого ролики за этот шарик. И близок был черт к такому состоянию – не привык он много думать. Но решил в четверг вечерком последний раз напрячься. Вылупился на шарик да как давай думать. Думал, думал, думал… Тут на его счастье шарик и лопнул.

40.

Пьянствовали бог с чертом неделю подряд без закуски до умопомрачения. Видят вдруг – мимо бройлер летит. Хвать его, ощипали, на кол посадили, зажарили и съели. Так и заснули под райским забором.

Будит их утром голос дежурного ангела, шарится тот по кустам:

– Да куда ж это наш посыльный ангелочек запропастился?

Бог посмотрел на обглоданные крылья и как пошло его полоскать. Черт же только в зубах поковырялся да сплюнул:

– А неча под руку лезть, коли жопа в перьях…

41.

Испек бог кекс – черт зуб сломал. Сварил черт похлебку – бога вспучило. Замесила баба лепешку – мужик к ней так и прилип насмерть.

42.

Приехал черт к богу в гости на мотоцикле. Поехали на перегонки. Бог гонит свой велосипед, запыхивается. Не выдержал, наконец, конкуренции с бензиновым двигателем – остановился. Сел у обочины, пот со лба вытирает. А черт вокруг него круги наворачивает.

Бог смотрел-смотрел, показывает рогатому на велосипед:

– Махнемся?

Черт отвечает:

– Махнемся. Мотоцикл на килограмм райских яблочек.

Прикинул бог:

– Идет.

Сорвал в райской теплице пять зеленых помидор:

– На, лучшие яблочки «Зеленый налив».

Черт пожевал-пожевал да сплюнул:

– Дрянь какая-то.

Потом допер:

– Э, да ты никак меня обманываешь.

Бог сознался:

– Обманываю. Черта обмануть не грешно…

43.

Поехал бог на мотоцикле по девочкам. А они с обочин чуть сами ему под колеса не бросаются. Блондинки, брюнетки, шатенки… Языкастые, грудастые, задастые…

Бог разулыбался:

– Совсем другое дело. Велосипедом-то таких не опрокинешь…

Только надумал он притормозить, как вдруг отпрянули от него все кудесницы, шеи с ногами за богову спину потянули. Тот тоже обернулся. Видит, за ним черт на автомобиле пылит.

И покачал бог головой:

– Неистов дьявол на придумки…

44.

Просматривает бог отчетную ведомость и хмыкает:

– Черт, а чего это у тебя мужеского пола больше, чем женского? Я вроде их равными создавал…

Черт понятливо кивнул:

– Видишь ли, все дело в питании. Ты ж в раю народ чем кормишь – яблочками да патиссонами всякими. Вот потому бабы к тебе на вегетарианскую диету и прут. А у меня – хоть с душком, но мясо. И по такому случаю мужик на любой грех пойдет, подвернись только…

45.

Лежат бог с чертом на облаке, загорают. Хорошо – ничего не видят, ничего не слышат. И их не видно. Один только хвост с облака свисает.

А у мужика на земле что-то стряслось в ту пору и как пошел он благим матом орать в небеса:

– Господи помоги! Господи помоги!

Остановился возле мужика прохожий, говорит:

– Ну, че орешь? Чтоб до бога дошло, надо черта за хвост дернуть…

46.

Шел черт. Видит шатер. В шатре – кошелка. Вся из шелка. Хвать черт кошелку. А из кошелки:

– Пошел-ка…

Черт пошел. Но ничего не нашел. Не хорошо.

47.

Играют бог с чертом в дурака. Пиво пьют, анекдоты из жизни подопечных рассказывают.

Бог:

– Намедни одна у меня дамочка завелась. Я, говорит, по ошибке в рай попала. От меня мужик сбежал. Только «вобла отмороженная» на прощание и крикнул…

Черт:

– Хм, и у меня мужичок забавный приблудился. Жарю я его, значит, а он ни слова, ни слезы не пускает. Я у него интересуюсь: «Не жарковато?». А он: «Нет, лучше у тебя на сковороде, чем у нее за пазухой…»

48.

Задрал бог вечерком голову и говорит:

– А что черт, не рвануть ли нам через тернии к звездам?.

Черт рогами мотает:

– Не пойдет. Тебе снова – к звездам, а мне опять – через тернии…

49.

Пошел бог в библиотеку – книжек о себе почитать. Читает и плачет, читает и плачет. Так и вернулся весь зареванный. Черт его тормошит:

– Кто обидел? Что случилось?

Бог объясняет:

– Ты б только почитал: черным по белому.

– Да, неграмотный я, но если тебе не по душе книжки, что-нибудь скумекаем, – пообещал черт.

На следующий день притаскивает рогатый свеженький томик:

– Глянь, всю ночь мои мастера старались, сидят теперь в бочках, отмокают…

Глянул бог, а там все как есть, то же самое. Только белым по черному…

50.

Поехал черт в командировку на угольный комбинат. Среди угольщиков заприметил девчушку – сущий ангелочек. Подкатил:

– Не хотите ли прошвырнуться на уикенд за город. Шашлык, шампань, шуры-муры…

Девчушка шмыгнула носом:

– Не…

Черт тут еще больше распалился:

– Тогда может в круиз на пару недель мотанем. Море, омары, амуры…

Девчушка снова шмыгнула носом:

– Не-а… Не выйдет, потому как богу – богово…

51.

Сыплются с небес искры. Гром три раза шандарахнул. Маленький ребятенок отца спрашивает:

– Тятя-тятя, что это?

Мужик на небо перекрестился:

– Да, видать, бог опять проигрался… Не иначе как на первой парте в школе сидел…

52.

Надоело богу и черту в карты играть. Сели они на край облака и давай вниз на мужика плевать: кто ему на лысину угодит. Черт попал – мужик утерся. Бог попал – мужик голову запрокинул да как заорет в небеса:

– Вашу мать!..

Content

Александр Ермак
Чагудай

ЧАГУДАЙ

А У НАС ВО ДВОРЕ

А у нас во дворе

Сосед

Должок

Предложение

Теща моя

Картошка, пирожки и варенники

Тайный почитатель

Тельняшка

Синяк

Кобелина

Библиотека

Заначка

Сено-солома

Культурно

Смекалка

Ракетчики

Разведчики

Жемчуг

ПОБАСЕНКИ ПРО БОГА И ЧЕРТА