Владислав Дорофеев

ВЕЧЕРНИК

моим родителям

От автора

По установившейся традиции поэтический сборник начинают статьей, направляющей читателя, объясняющей читателю в нескольких словах особенности творчества незнакомого автора, или, что реже, автора уже известного. Впрочем, особенного в ней смысла нет. Но встречная привычка делает свое дело. А по своей склонности, я сам пишу начальную статью. В данном случае, она будет коротка, всего абзац.

Вслед за одним из своих наставников, Эдуардом Бабаевым, я также убежден, что всяческие «—измы», течения и школы – есть лукавство и суета. Потому что всякий отдельно взятый литератор – это отдельная литература. Другое дело, кто литератор, кто нет? Время даст ответ.

Перед вами, русская поэзия Владислава Дорофеева.

Автобиография

Умирать не хочется, а надо. Лучшее противоядие от смерти и забвения – поэзия. Цель моих поэтических опытов чрезвычайна проста – я хочу остаться в истории, в истории русской словесности, в частности. Но не в тщеславии дело, а в жажде настоящего результата. Ведь не все пустоты, которые образуются после смерти человека, заполняются. Я хочу свою будущую пустоту заполнить, забить по макушку листами, исписанными стихами и прозаическими текстами.

Странно, но меня никогда не тянуло участие в поэтических/литературных течениях, организациях и пр., собственно, меня во всю мою жизнь, прошлую и нынешнюю не тянуло в компании, школьные, профессиональные, питейные, кружки, клубы, организации, команды и пр. Меня всегда тянуло одиночество, а не друзья, тем паче соперники. Не потому что я кого-то боялся, кроме Бога, вряд ли. Но я не верю в споры, соперничество и конкуренцию, ибо это все суть земные, сиюминутные проявления человеческих слабостей. Человек рождается не ради спора с себе подобными, но ради осуществления задачи, поставленной ему Богом. А споры и соперничество отвлекают.

Мне всегда совершенно хватало себя, мне интересны исключительно внутренние горизонты души. И проявилось это чувство довольно рано, причем, болезненно, поскольку чужаков не любят и чураются всегда, а в детстве их еще и бьют физически. Есть фотография меня пятилетнего, отец с приятелем, еще какие-то малые дети, я стою в стороне, независим выражением и позой. Такая тяга к независимости и отъединенности проходит через всю мою жизнь. Как я понимаю, эта внутренняя поза и составляет одно из оснований поэтической натуры, натуры поэта.

Наверное, это очень плохо, но, как мне представляется, родился я случайно, у восемнадцатилетней красивой телеграфистки и блестящего молодого лейтенанта военной авиации. Сохранилась фотография, они под ручку у памятника Ленину (через «i»), в Киеве, в начале шестидесятых годов прошлого века, меня не видно, но я уже где-то там присутствую. Замечательная пара, хороши очень. Родители довольно скоро развелись. Потом несколько лет бессмысленных – за лучшей жизнью – метаний по квартирам, стране, республикам, людям и не очень, и я, как тряпичная кукла, рядом болтаюсь, как тростник от быстрого бега. По причине или нет, но мне доставалось в нежном возрасте за любые провинности, которые, я хорошо это помню, никогда не были со зла. Потому несправедливых побоев я не забыл. Не получается. Кажется, я много болел, однажды, проболев почти полгода, умудрился за оставшиеся месяцы перейти в следующий класс. Учился хорошо, старательно, хотя знаний получил мало, по причине скверных школ и учителей, среди которых не запомнил ни одного хорошего, а плохих помню. Одну, с узкими злыми губами, которая меня высмеяла перед всем классом не только за то, что постоянно тянул руку с места, чтобы ответить первым на заданный вопрос, но прежде всего за то, что я быстрее соображал; и другого, уже в последнем классе, он спаивал учеников, пытался и меня, но меня не тянуло. Меня никогда не влекло пьянство, хотя отец в какой-то период времени почти заделался алкоголиком, отчего окончательно поломал военную карьеру, затем семью, подорвал физическое здоровье, что привело его к полной инвалидности, но умудрился сохранить и даже преумножить душевную чистоту к концу жизни. С родителями я расстался довольно рано, лет в шестнадцать. С тех пор, то есть уже более тридцати лет, я живу, точнее, отвечаю за свою жизнь, сам.

Впервые я почувствовал необычность и тягу поэтического вдохновения лет в четырнадцать, когда прочел зараз, физически не отрываясь от книги, «Евгения Онегина», и вслед за очень короткое время почти всего Пушкина. После чего появилась странная мысль, что я не только понял и освоил Пушкина, а и пошел дальше. Мысль запомнилась, хотя, будто мне и не принадлежала. Никаких стишков я пописывать тогда не стал. Взахлеб, причем, не отрываясь, сутками, я начал писать стихи еще лет через восемь, после двадцати. Тогда-то мне открылась полнота ощущения гармонии, поэтического вдохновения, когда будто сползает пелена с глаз, чувств и мыслей, и мир делается единым, взаимопроникающим, и единство это лучшим способом передает поэтический образ, позволяющий обнаружить неожиданную, новую сторону бытия. Нетленную, духовную. Тогда именно я почувствовал потребность во вкушении поэтического откровения, почувствовал вкус к образу и мелодике слова, как главным и основным тяготениям своей жизни.

Несмотря на почти четверть века, прошедшие с тех пор, четко и ясно осознанное предназначение, я литератор и поэт не очень плодовитый. За четверть века литературной деятельности (на фоне продолжающейся журналистики, отброшенной, как обертка от конфеты, карьеры, семьи, пятерых детей, пустых метаний и пошлых болезней, неглубокого пьянства и глубокого странничества), это моя четвертая опубликованная книжка, и третья поэтическая, из коих одна переводная. Правда, еще столько же не опубликованных. Никакой особенной славы я не снискал, тем паче коммерческого успеха. Однако, писал, пишу и буду писать, пока дышу поэтической страстью. Потому что «всякое дыхание, да, хвалит Господа» (Пс. 150, 6). Потому как поэтическая страсть – особенная страсть, которая, изучая мир, одновременно этот мир преобразует, показывая взаимосвязи и явления, которых, хочется надеяться, никто еще не замечал, или не уделял им особенного значения. Поэзия – высшее из искусств, по одной простой причине, образ – это всегда азарт истины и ближние подступы к мировым законам. Основа всех богодухновенных книг, всех религий мира – язык притчи, инверсии, сравнения, аллитерации, метафоры, то есть образный язык. Образный язык – это всегда небесное откровение, знание, недоступное смертным, а все-таки приоткрываемое посредством образа. Ибо сказано – «…тем внешним все бывает в притчах… они своими глазами смотрят, и не видят, своими ушами слышат, и не разумеют…» (Мк. 4, 11–12). Потому образный язык – основа Библии, основа библейской поэзии. То есть в основе поэзии – библейский язык небесного откровения, которое дается только людям крайне, предельно жертвенным, коими всегда были пророки, в православной классификации святые, преподобные отцы.

Крайняя степень жертвенности – распятие. И не столько потому, что распинание человека в первом веке нашей эры, на момент распятия Иисуса Христа, было крайней формой унижения человека. А прежде всего оттого, что Богу позволить убить Себя людям! – это, конечно, высшая форма проявления самопожертвования.

И, конечно, самопожертвование – одно из самых истинных проявлений самоиронии. Потому как, Богу позволить убить Себя людям! – это, конечно, высшая форма проявления самоиронии. То есть крайняя степень самоиронии – распятие. Значит, блаженны нищие духом, ибо таковые в высшей степени самоироничны.

Так вот поэтический тест, содержащий в себе духовную пружину вдохновения, – это особая форма самопожертвования, то есть одно из проявлений высшего порядка самоиронии. И это еще одна из привлекательнейших особенностей поэтической войны (не пустого соперничества, а настоящей ратной брани на жизнь и смерть) с хаосом и бренностью вселенной, человеческого мира.

Параллельный ветер

Монашеская песня (рапсодия)

монахам Валаама

Туман опустился ранний —

Тревожно как никогда,

Холодно мне, и израненного

Тянет меня со двора,

Стелется тонкое марево —

Тенью полощется крест,

Золото лунное валится —

Валится к нам с небес,

Звери безликие тянутся —

Тянутся стаями вслед,

Круг завершен без жалости —

Грех превращается в бред.

Патиной времени – нежной и

Легкой, или покровом сна —

Нас укрывает надежда,

Путаясь в локонах дня,

Сердце страдает вечно,

Криком кричит душа,

Правой крещусь беспечно,

В левой руке свеча,

Плачу над телом Бога,

Слезы гудят в груди,

Голосу новой дороги

Я помолюсь в пути.

Впалая грудь Валаама,

Сытые морды гроз,

Волны ласкают камни,

Трогая когти звёзд,

Белый клобук Валаама,

Ладаном пахнет погост,

Явный завет Ханаана

Мнится мне между берез.

Остров, достигших покоя

Братьев, достигших мечты,

Синфрог в привратницкой рая

Ждёт тебя – вспомнишь и ты.

Утром и мягким, и тихим

Вместе молился с людьми,

Лики святые – как мысли —

Нас увлекали войти,

Посох апостольский с нами,

Сердце открылось любви,

Мощи святые под нами —

Сергий и Герман они,

Небо открылось воле,

Воля открылась небу,

К тайне Христовой воли

Мы вознесёмся в небо.

Вырву молитву из сердца

И подойду к кресту,

Маску ангельской смерти

Вымолю для Руси,

Буду просить за мёртвых —

Кровью забрызган путь —

Встану пред ними твёрдо

Под «Богородицу…» на ветру.

Стебли икон безвозвратно

В тело моё прорастут,

Хрупкие тени заката

В Мёртвое море сойдут.

Птицы и звери уснули,

Ключник-монах на посту,

Перед лампадой синей

Молится он в темноту,

Колокол в древней ночи

Звоном спрямляет время,

Дрогнут пространства Земли,

Он упадёт на колени.

Я подойду к распятью —

Глаз открывать не стану,

Боль нестерпимого счастья

Я испытаю в храме.

Горькие крики чаек —

Как не рождённые дети,

К острову подлетают

И превращаются в ветер.

Слово срезает память,

Благодатным огнём умащая,

Бьётся в могильной раме

Сердце Угодника Николая.

Мы – Иисусово племя —

Нас не бывает много,

Мы – Иисусово пламя —

К Богу пробьём дорогу.

2000

Агасфер

(поэма)

Луна карабкается ввысь. Дождь прекратился. Жена читает вслух для дочери под лампой миф о вечной плоти Агасфера. Вечереет. Мир на исходе дня. Передо мной молитвенная ночь. Всё пахнет жизнью: глаза надменные жены, ликующая дочь, жующая просфору на ветру, волхвы, пришедшие к Христу за раннею звездой, крест на стене и образ Серафима на груди, дорога между озером Святым и башней угловой, фитиль звезды, зажженный от последнего луча, и этот дом, объединяющий всегда и всех репатриантов. Я человек из Нового Завета. И у меня сердечный клапан выкован из благодатного огня, глаза мои не жалуют границ, во мне моря земные вместо слез. Я – голоден. Я всюду и нигде. Я – оттиск мироздания. Но нет и у меня ответа на вопрос, в котором нет ответа на ответ: какая разница – между соленой плотью Лотовой жены и вечной плотью Агасфера? Для них есть лишь одна определенность – стоять всегда или всегда бежать! Какая, в сущности, формальность, владельцам плоти той уже не вознестись, им вечно жить в пространстве голубом, им не дано узнать, что значит, умереть, чтобы воскреснуть! Им остается только плоть. Плоть пахнет всем. Всё называется словами. Слова не пахнут никогда. Ведь запах – это слово. И слово отделяется от слов. И слово слово словом (и никаких меж ними запятых). Слова вне времени, а время вне пространства (как вариант: слова вне запаха, а запах вне пространства). Какая, впрочем, разница – ведь их никто не ждет, к их равенству добавить ничего нельзя (ну разве что сомнения). Ну разве что услышать чьи-нибудь слова: «Такое небо голубое утром, когда глаза твои такие голубые! И я уже иду к тебе. Давай скорей договоримся, я в руки дам тебе ключи, я покажу дорогу, которую пройдешь, и расскажу тебе об удивительном и странном сне, который ждет тебя за дверью, в которую войдешь, когда ключом откроешь дверь. А там: холодным днем – таким холодным, что даже губы посинели, и пятнами пошли ладони, глаза заиндевели – я жду… Нет-нет. Прости. Сейчас не до тебя. Ты знаешь – я всегда с тобой, я никогда тебя не забываю, я думаю всегда, и я всегда тебя желаю. Поэтому ты вправе ожидать, что днем холодным и таким пугающе обычным, там на углу Тверской, как раз между Крещатиком и Елисейскими полями, между Кремлем и Эрмитажем я жду тебя. Но, нет. Прости. Не до тебя. Я жду хромого иудея Агасфера. Он шел ко мне давно, и он уже давно забыл, откуда и когда он вышел, и почему идет столь долго, столь давно. Он помнит лишь одно, что на углу Тверской, между Крещатиком и Елисейскими полями, между Кремлем и Эрмитажем, холодным днем, таким пугающе обычным, под моросящим с самого утра дождем, его жду я, с заиндевевшими глазами и в шляпе, сдвинутой на лоб. Я знаю слово. И я его произнесу. И он его услышит». Не помнит Агасфер – откуда вышел вечный жид, и кто его послал, и он не помнит Слово, которое забыл в тот миг, когда он пошутил над Тем, Кто шаркал вслед кресту, скрипя подошвами по камню и песку, глотая кровь и слезы на ходу, над Тем, Кто шел к Отцу. В тот миг от Агасфера отделилось Слово, Оно покинуло его, и Агасфер стал вечной плотью на земле, и собственное Слово Агасфер забыл, он будто умер над землей, он будто превратился в древнюю оливу, которую давным давно дед деда Агасфера посадил в Иерусалиме, на краю двора; к стволу ее всегда привязывали полотно, которым накрывали двор от солнца в летнюю жару, под зеленью оливы той (теперь уже сухой оливы той) стоял всегда огромный стол. Однажды Агасфер упал с оливы той, когда привязывал веревкой полотно к стволу, и даже не ушибся, попав в объятия отца. Тогда отец нахмурился, потом заулыбался, потом вошел он в дом, потом он сел, и посадил он сына впереди себя, закрыл глаза и тонко-тонко, тихо-тихо, нежно-нежно, едва слышно, запел про то, что пел ему его отец, про то, что пел тому его отец, про то, что пели все отцы, которые зачали Агасфера, которые всегда его оберегали (и видит Бог, не сберегли). «Чем выше в гору». – Пел отец: «Тем дальше от земли, тем сумрачней неотвратимое падение. И берегись сынок, чем дальше от земли, тем ближе к Господину. А там страшись, мой Агасфер, Отца познавши – Сына не признать»! – Кадык отца задергался, набухли вены на висках, отец с закрытыми глазами продолжал: «Я пел тебе, мой Агасфер, запомни все, что я пропел тебе, запомни песню Агасфера, Агасфер». Отец обнял его, поцеловал, поставил впереди себя, и сделав странное движенье правою рукой, провел он в воздухе незримую окружность, с диаметром от головы до ног, закрытого от страха Агасфера, а в круге том изобразил он крест, коснувшись лба, пупа, затем, поочередно, от правого на левое плечо, предплечий двух наружного обличья Агасфера, и прокричал: «Мой Агасфер, – вот твой предел, который ты не в силах будешь одолеть, или твоя надежда. Иди туда, или останешься навеки на земле, скитаясь по ее пределам безутешно, вслед за блуждающей и вечной плотью». При этом взгляд отца, как две звезды, вонзился молниями в небо за окном. Нечеловеческий разбег отцовского ума: «Ведь страха больше нет! Я жертвую собой во имя Агасфера. Вот шанс для первенца, для Агасфера моего. Я умираю. Мой Господин, не оставляй меня и Агасфера»! И вот уж труп отца лежит на глиняном полу в ногах у Агасфера. «Мой Агасфер… Мой Агасфер… Мой Агасфер…(бесчисленное множество понятий встает за бесконечным повтореньем точек)». – Шептали губы мертвого отца. Отцовский тихий шепот навсегда. Затихло все. Лишь только шепот мертвых губ – «Мой Агасфер… Мой Агасфер… Мой Агасфер…». Мрак ночи наползает на Иерусалим. Сады мерцают под единственной луной. Дома ютятся ближе к Богу. Печальный Агасфер приник к губам отца, затих под шепот мертвых губ, и ровно задышал, как будто зашептал в тональности отцовских губ (по направленью к небу): «Как хорошо, что нет отца. И мать еще не знает об отце, и сестры. О чем отец мне говорил? Что показал? Какой-то круг с крестом каким-то. И как потешно шевелятся губы мертвого отца, простые, мертвые, родные, слова одни и те же повторяют. Люблю его. Но плакать не могу еще. Уйду, пока никто нас не увидел. И унесу с собой отца. В песках, вдали от города его похороню. И никому не покажу я мертвого отца. В Иерусалим вернусь лишь после смерти матери и всех сестер. Меня забудут все. Ведь все умрут. Какою нежностью проникнут я ко всем моим родным, которых больше не увижу. Не понимаю, почему я должен уходить, зачем теперь мой дом – пустыня?! На сердце у меня пустыня. Так горько мне. Так одиноко. Легко прощаться с прошлой жизнью». Еще не вечный Агасфер прополз змеей между родными, сестрами, домами, небом и луной, взошел в пустыню. А ночь не прекращалась, как когда-то день в долине Аилонской, когда молитвой Иисуса Навина остановились солнце и луна над битвой в Гаваоне. А может быть не ночь остановилась, а Агасфер, из ночи в ночь переходя, не покидая прежней ночи, он в будущую успевал. И в темноте в объятьях Агасфера отец сливался с темнотою, и будто не было отца, лишь шепот губ напоминал о мертвом теле – «Мой Агасфер… Мой Агасфер… Мой Агасфер…». Но вот забрезжила заря на горизонте, и желто-голубое небо высветило путь. И Агасфер молитвенно подумал: «Вот место, где вырою могилу для отца. Прочь ночь. Прочь суета. Все лица умерших и все цари, пророки все и судьи, первосвященники, рабы и все другие иудеи, уже представшие пред Господом моим! Сюда, ко мне придите. Здесь мой отец лежит. Он умер, он уже не дышит, в нем кровь остановилась, и глаза потухли, но губы шепчут без умолку – „Мой Агасфер… Мой Агасфер… Мой Агасфер…“. Он знал как мне спастись, но не успел сказать, и вот теперь зовет меня куда-то. Возьмите душу мнимого отца и на поклон снесите к Господину моему. Моих молитв не хватит никому – ни мне и ни отцу. Дорога только началась. Мы встретимся еще». Вновь ночь взыграла. Под раннею звездой углом звезды, под бормотанье мертвых губ, кидая шевелящийся песок к востоку, отрыл могилу Агасфер отцу. И положил в могилу хладный труп, обвитый полотном, но не засыпал, а рядом лег под шелест мертвых губ. И помолился. И заснул. И ночь вошла. И спал, забытый всеми, безмятежно спал, забытый миром Агасфер, отправившись в последний сон, в последний путь – туда, где неизбежность. Лишь только шепот возносился к небу, просящий шепот, искренний и безутешный – «Мой Агасфер… Мой Агасфер… Мой Агасфер…». Ничто не прерывало сон – ни время, ни пространство. Песок и тот остановился над могилой, хотя казалось бы, что может быть сомнительней песка, который обречен на вечное и мертвое движение; песчинки, будто мириады иудеев, которые колышутся исправно вместе с ветром, солнцем и луной, колышутся, не постигая, достигая, Бога. Прошло сто лет, прошло и больше. Ничто не прерывало шёпот мертвого отца, ничто и никогда. И постепенно от могилы в небо труба духовная образовалась: такой духовный коридор, в котором ладаном пропахли стены, и Богом пахнет воздух голубой, а впереди огромная открытая долина рая, в которой день проходит и другой, и год за годом мчатся, и цветут сады, и горы опускаются и вновь родятся безмятежно (и нет там ничего вокруг, что человека безобразит); и Агасфер забыл там о былом, а помнил лишь о настоящем. И вспомнил он, что этот сон прервать нельзя. Вот шанс для Агасфера: из милости к Христу – проспать Христа! А если не проспать, так промолчать, когда Сын Божий, шаркая ногами, срубая все людские параллели, пройдет всего лишь в нескольких минутах от полудня, 14 дня нисана, в тридцатую весну от Рождества Христова, – и в этот самый миг пусть ветхий человек смолчит перед Христом. Молчи Израиль перед Богом! Немного для начала, но лишь тогда настанет время Агасфера, но лишь тогда отец в пустыне замолчит, и губы прекратят шептать – «Мой Агасфер… Мой Агасфер… Мой Агасфер…». Тогда перед Христом молитвенно предстанут все цари, пророки все и судьи, первосвященники, рабы и все другие иудеи, которые, стряхнув столетий пыль, в тридцатую весну от Рождества Христова, 14 дня нисана, лишь в нескольких минутах от полудня, стояли вслед за Агасфером, мечтая пошутить над шаркающим вслед кресту Христом. Злые дети. Мечта сбылась. И что?! Зашаркали. Ослы – не иудеи! Зашаркали след в след за Агасфером, дорогой бесконечной на восток, скрипя подошвами по камню и песку, глотая кровь и слезы на ходу, за Тем, Кто шел к Отцу. Вот так, мой Агасфер, мой вечный тайный жид, ты все еще в пути, ты плачешь понемногу, перемежая прозой дивный сон. А город все еще не твой, мой Агасфер, небесный город желто-голубой не твой, – надменный мой, печальный и глухой, капризный, жалкий, глупый и немой, и не познавший благородство, забытый всеми и забывший всех, слепой и мертвый, пересмешник-иудей. Я знаю слово, и я его произнесу, и ты его услышишь: «Вотще ты отложил Голгофу на века – её не избежать ни эллину, ни иудею».

2000

Плачущее войско Чингисхана

(элегия)

Под невидимой луной

Пахнет потом и мочой,

Пахнет смертью и грозой,

Пахнет правдой и росой,

Кто не спит – тот убит,

Кто убит – тот не спит,

И никто не говорит —

Каждый о своем молчит.

Спят монгольские бойцы —

Все коварны и хитры,

Все убийцы, все страшны,

Все порочны и пусты,

Все корявы и дурны,

Все нелепы и глупы,

Все конечны и чужды,

Все беспечны и просты.

Дети, кони и отцы,

Церкви, буквы и кресты,

Вдовы, овцы и гробы,

Горы, люди и кусты,

Мыши, рыбы и ужи,

Травы, камни и попы,

Волки, зайцы и дубы,

Реки, солнце и кроты —

Всё уже давно в крови,

От зари и до зари,

От утра и до утра,

Кажется, что навсегда.

Тихо ангелы Руси

Плачут на моей груди,

От земли не видно звёзд,

И полны ладони слёз.

Трупы русских на земле,

Трупы русских на холме,

Трупы русских на стене,

Трупы русских на столе,

Трупы русских без сердец,

Трупы русских без яиц,

Трупы русских на века,

Трупы русских за Христа.

Стонут мертвые во мне,

А живые в алтаре,

Весь в печали лес стоит,

И земля вся голосит.

Чингисхан рожден козой —

Волосатой и больной,

Он родился гол и зол —

Урожденный хан козёл,

Вспоен кровью он людской

Сладкой, жгучей и густой,

Нежной, чистой, голубой,

Русской, юной и святой;

Под землей хан силу брал

И предвидел все, что знал, —

Потому и воевал,

Покорял и разорял,

Отказавшись от отцов,

Никогда не видел снов, —

Гадкий, маленький горбун,

Импотент и подлый лгун.

Треугольник в небесах,

Русь за степью, в куполах, —

Вот чего боится хан

Кривоногий хан-баран,

Трон он сделал из костей

Из гостей всех областей,

Мерзкий, черненький монгол —

Перед боем плакал он,

Птицей на коня взлетал —

В жуткий свой астрал вступал,

Там молился князю зла —

Вечно в облике козла.

Под чеченскою луной

Чингисхан стал сатаной —

Под папахою рога,

И в крови все рукава.

Войско страшное бежит —

Топот до небес стоит,

Впереди, как в жутком сне,

Сидя на большом коне,

Скачет мутное ничто

И как будто бы никто —

Это черный глаз ночной,

Демон в круге огневом,

Следом всадники в седле,

Плачут всадники в седле,

Псы поганые войны —

Дети смерти и мечты.

Стены лунного огня

Окаймляют города,

Там, где идолы стоят, —

Избы русские горят;

Прах от праха, степь углом

Нависает над крестом,

Стон раздался грозовой —

Гибнут люди за горой;

Страхом давится страна —

Распадается она,

Туча черная летит —

На коне козел сидит,

Дождь вплетается в траву,

Реки ставят на кону,

Телеграфный голос гор

Отлетает за бугор.

Время кончилось вчера —

За спиной встает заря,

Кровь зовет меня на бой —

Бранью кончится разбой,

Козырь у меня в руке —

Утро встречу на войне,

Всходы ранние сорву —

Кину на могилу, в тьму.

В муках корчилась Орда,

Русь рождалась до утра —

Золото на куполах,

Стяги алые в войсках.

Брошу я последний взгляд

В дивный православный сад —

Львы там с гривами из роз,

А цветы из ярких грез,

Под божественным дождем

Ночью там совсем как днем.

Между солнцем и луной,

Между словом и огнем,

Осиянные крестом,

Встанем мы на бой с врагом —

Всех убьем до одного,

Не оставим никого.

Под брутальною звездой

Мой народ рожден лихой,

Благодатью пахнет дом,

Ладаном и куличом.

Все святые в гости к нам —

Освящать наш вольный храм,

Все святые хороши —

Ты уж с ними не греши,

Встали вместе, рядом ряд —

Самый твердый наш отряд;

Крайний слева Серафим,

Сгорбленный как херувим,

Взгляд пробойный, с хитрецой,

Силы полон неземной,

Подпоясан бечевой,

Молится за нас с тобой;

Рядом с ним синайский брат,

С посохом Макарий раб,

Терпкий очень и горяч —

Старый, мудрый, добрый грач,

Крутолобый, как баран,

В голове торчит капкан,

Чтоб охотиться, как кот,

На языческий приплод;

Стоя крепко на земле,

Держит небо на спине —

Сергий Радонежский он,

В Иисуса он влюблен,

Вот он тянется к костру,

Чтобы запалить свечу,

Богородицу в крови

Встретит на своем пути,

Сердце перехватит боль,

Но едка молитвы соль —

Всяко сделает дыру

К Богу, ангелам, кресту.

Голос истовой Руси

Раздается из груди,

На равнине и в лесу

Люди молятся Христу —

Он над всеми, Божий Сын,

На гвоздях висит один,

Холодеющей губой

Принял уксус огневой,

Возопил – «Или! Или!»

И – «ламмa савахфанu»,

Дернулся куда-то вбок,

Крикнул – «совершилось», взмок

Смертным потом, и умолк,

И воскрес, как майский гром.

Чуткий, светлый ангел мой

Отнесет меня домой,

Где жила моя семья,

До того как умерла,

Смерть там бродит в бубенцах,

Раздобревши на костях,

Кружит вальс свой стерва мглы,

Тянет холодом из тьмы,

И зазывно под дождем

Кровь журчит весенним днем.

Там в языческих лесах,

На зеленых пустырях,

След оставлю дерзкий свой —

Крест живучий, золотой,

Обнаружу над огнем

Трепет мысли под виском,

Упряжь алую коню

Я надену на скаку;

Дыбом вздыбится земля,

Да затянется петля

Времени, да ангел мой,

Облетая шар земной,

Станет женщиной с косой.

Вслед войду я в города,

Нарисованные там,

Где рассеется обман,

Где в падучей голоса

Отлетают в небеса,

Где пространство тонких сил

Защищает Михаил.

Брошу я Петру ключи —

Бог зажжет мою свечу,

Сквозь кипящие круги

Тени прошлого пройду,

Откровение любви

Я познаю на пути,

И в глазах Его прочту

Шифры рая. Я войду.

2000

Анатомия образа

Образ поэзии

Поэтическая память – это когда запоминаешь поэтические образы, а не факты или явления. Поэтическая память бесконечна, материал поэтический вечен. Передать словами поэтические впечатления можно лишь с помощью особого поэтического вдохновения. Поэтическое вдохновение – это особенный инструмент познания и изучения мира и человека, сосуществования и взаимопроникновения. Во славу Божью! Это – надчеловеческий инструмент познания. Это – дыхание Бога. Это – дуновение Духа Святого. Это – божественный воздух, которым дышишь и не можешь надышаться. Это такой припадок юродивости, который внезапно начинается, и так же внезапно кончается. С периодичностью – один раз в год, в лучшем случае, два раза в полтора года. Обычная его продолжительность – месяц или полтора месяца. Во время этого запоя, этого праздника бытия, будто взбираешься на невообразимую гору, с которой видно все, с которой всюду проникаешь, видишь и понимаешь взаимосвязи, о которых прежде не знал, и ничего не предполагал об их существовании. И вот дуновением Духа Святого ты вознесен на эту гору, волей Бога ты вдохнул первый глоток божественного воздуха, и почувствовал трепетание божественной гармонии. Вдруг и нежданно вдыхаешь первый глоток. Затем также внезапно и неожиданно перестаешь дышать этим воздухом, и все. И остается лишь первичный образ, то есть поэтический материал, но не сама поэзия.

Образ разлуки

Больные губы к больным губам припали на исходе дня.

Я врал.

Как же я врал!

Я ждал разлуки этой терпкой, как орех мускатный.

Вновь страшный корабль надежды моей поднял паруса.

Так воцарился день осенний, взрывоподобным разноцветным карнавалом меня заворожив!

Трогательный дым костра, во искупление грехов моих, несется над землей и стелется под ветром, мешается с дыханием моим, и прячется в листве опавшей до весны, под цветом красным, желтым и зеленым, коричневым и голубым.

Ты – странное счастье утраты моей.

Горит мой напряженный ум.

По линии памяти между сном и мечтой.

Душа журчит святым источником любви.

Огонь во тьме срезает горизонт.

Теперь недалеко и до рассвета.

Покой во всем.

Дорога отошла.

Сомнения и страхи впереди.

Падение и боль лишь завтра.

Пока не трепещу от близости земли.

Нелепые пройдут дожди.

Все чаще я смотрю на небеса.

Все девственней и чище голоса детей.

Летят под небом облака чужие.

Жасмин давно опал.

Остался запах навсегда жеманный.

Образ силы

Остается имя свое соскрести с креста, запоздало выполнив просьбу Каиафы.

Соскрести имя с креста, запеленать имя в плащаницу небес, и положить в гроб из запекшейся крови моей.

А потом прорвать горизонт, прорубить небосвод.

Воздушных князей растоптать.

И вознестись, воскресив, воплотив, совершив.

Образ неба

Небо – это нежная помесь дождя и ласточки, беды и раздолья, весны и страданий, света и цвета, боли и любви, воли и восторга, правды и разочарований, холода и тени.

Так холодно, что даже тени загрустили, съежились и обмякли, оплыли и растеклись, превратившись и дымящуюся кучу дерьма человеческого, всего того, что остается от человека после его жизненных упражнений, в результате волевых усилий по достижению материальных благ.

Горе тебе, о, человек!

Горе мне!

Я – глуп!

Безмерно глуп!

Стыдно глуп.

До тошноты.

До ломоты.

И отвращения.

Я глуп.

И тем я человечен беспредельно под небом голубым.

Образ веры

Вера – это раздолье и красота, страх и беспредельная зависть, доверие и память, веселье и беззаветность, предание и вечность, дорога и плоскость бытия, созерцание и ветер поднебесный, желание и голод.

Так голодно мне, что вопреки ожиданиям, вопреки переживаниям и всевозможным страхам, я пройду над водой по нависающей над протокой ивой.

И с ветвей не капает вниз ничего.

Я верю не по причине, а от отсутствия причины.

Как когда-то я шел по пыльной дороге, между небом и пошлостью безраздельной, и камни подбрасывал вверх – один, второй, третий; кидал и ловил – один, второй, третий; без всякой на то причины.

Я тогда трудился почтальоном.

В этом качестве я разносил письма и деньги, газеты тоже.

Когда Жак Деррида предполагал, я уже знал.

Он рассуждал, я делал.

Он написал – я сделал.

Я трудился почтальоном и кидал камни в небо, кидал вновь и вновь, и ловил, не давая им упасть куда угодно.

А письма и деньги, и газеты тоже, я разносил по адресам.

Так я управлял процессом познания личности, развивая мир и себя в мире, перегружая друг в друга, переливая друг в друга – небо, письма, камни, человека, веру.

Образ детства

Ничтожные заботы меня не покидали никогда, пока я бегал по окраинам вселенной, по берегу реки, по шпалам и оврагам, по лесным дорогам, сквозь кусты и сквозь дыру в заборе; и боялся, и забегал в ущелья, и оставался жив под дождем и ветром; по коридорам бегал и к могилам предков припадал; плавал во сне и искал бесконечную защиту и бесконечную правду в войне, жизни, счастье, уме, душе и разлуке.

Я находил свое детство.

Образ страха

Я вечно трушу.

Стыдно.

Досадно и пошло одномоментно и в полной мере.

В любви и в разлуке меня обуревает страх вольный и прозрачный, как капля росы или меда.

От любви до любви (и в самой любви!) нет ничего, разве что страх, удручающе привычный, и, нескончаемо мучительный.

Страх остужает грудь, иссушает голову, обременяет глотку, останавливает руки и тело, бросает в бездну безрассудства, выщелущивает сердце.

И избавляет от скуки.

Наконец-то.

Трогательная смерть от самодовольства и скуки мне не грозит.

Листаю прошлое и настоящее – и ничего не понимаю до конца, кроме одного обстоятельства: страх всегда беспечен.

Образ боли

Я хочу открыть банку с болью.

Перемешанная с крупной солью, боль моя шевелится крупными червями, но не пахнет, но и не привлекает к себе, а отвращает.

Боль – это всегда познание.

Боль – это всегда новое качество жизни.

Стойкость, вера, страх, небо и нежность, слава и сила, счастье и достоинство, терпение и терпимость, надежда и правда – все боль, все от боли, все в боль уходит, и все болью дышит, все болью держится.

Образ героя

Лирический портрет героя безуспешно прост.

Лирический портрет героя безутешно прост.

Лирический портрет героя безнадежно прост.

Лирический портрет героя бесконечно не прост.

Лирический герой – это почти всегда подлая тварь, лишенная нравственной основы, и, ради своих эгоистических интересов, могущая предать всех и все.

Лирический герой дышит страстью, и холод у него в крови; и стойкость заканчивается, и взгляд останавливается, напрягаются веки, деревенеют скулы, губы мертвеют от лжи и упрямства, а веселье сменяется паникой.

Лирический герой бессмертен, слаб и беззаботен, противен.

Образ страдания

Трудно передать будущее.

В будущем все и всегда было лучше и скромнее.

Не то – вчерашний день.

Пропитан низостью вчерашний день, предательством, и напоен он славой беззаветной.

Никто не защищен от горя.

Полынь завядшая лежит передо мной, напоминает о былом горе.

В последний день, в последний день это было.

Я встретил ее на углу Арбата, глазеющую по сторонам, выискивающую своего избранника: круглые глаза – всегда темнеющие; круглая попка – вечно чистая; руки, покрытые темным пушком; кожа лица веснушчатая, обрамляющая вольный безразмерный рот.

Я знал ее, но некоторое время не окликал, не подходил – я долго шел к ней, не решался прийти, потому что знал о последствиях, но пришел, ибо верил в ее чистоту, свой ум, свое благородство и мою любовь.

И нет в том никакого страдания ума, кроме страдания души, которая требует благородства, и тогда страдание превращается в новые мысли, новые чувства, а не плотские утехи или материальные приобретения.

Слава Богу, дарующему моей душе свободу страдания!

Образ нежности

Священник бестолковый, и умный одновременно, заметил мой внимательный и завистливый взгляд, оценивающий и жадный, которым я провожал невероятной красоты тело, окунавшееся в неземную воду источника Серафима: рубашка облепила тело рубенсовской/брюлловской, конечно, кустодиевской красавицы по выходе из воды – так еще краше, гармония тела очевиднее, а пошлости нет вовсе.

Самонадеянный священник определил мой взгляд, как развратный; он не понял моего интереса; священник оказался почти тщедушен, если бы не его священнический сан, он бы не удержался.

Священник лишь отчасти прав, он недостаточно образован – ему никто не рассказал о том, что нежность и пошлость две крайности одного чувства.

Но ведь он священник – он обязан быть в центре.

Бедняга.

А ведь кроме нежности я ничего иного не испытал; разве что еще восхищение и восторг перед первозданной красотой тела, линии которого столь живописны, тонки и нежны, что почти ирреальны.

Образ красоты

Поле подсолнухов желтых, с круглыми одинаковыми головами, одной высоты и размера, у дороги.

Дети увидели подсолнухи и побежали в мыслях, дальше и дальше, раздвигая и ныряя, облачаясь и сбрасывая, покоряясь и исповедуя, влекомые движением сердца, а не мысли, чувством прекрасного, чувством соразмерности.

В мыслях подсолнухи никогда не кончаются, всегда по полю подсолнухов справа от дороги, всегда дети бегут, неустанно раздвигая подсолнухи желтые.

Может быть надо остановить мысль.

Мысль можно.

Красоту нет.

Произошедшая красота бесконечна.

Перед тем как мне уснуть, я вспомню поле подсолнухов, и побегу за детьми, догоню; и дальше мы побежим вместе, расталкивая мясистые толстые стебли подсолнухов.

Вместе.

Дальше.

Навсегда.

Образ любви

Я стою на коленях перед мощами Серафима Саровского/Сергия Радонежского/Сергия и Германа Валаамских/Саввы Сторожевского/Зосимы, Савватия и Германа Соловецких/Святителя Пантелеймона/Иоанна Крестителя/Апостола Луки/Апостола Марка/Апостола Матфея/Иоанна Богослова/Николая Чудотворца/ Андрея Боголюбского/Александра Невского/Амвросия Оптинского/Иоанна Кронштадского, и перед прядью волос Иисуса Христа, и его плащаницей, и копьем сотника, и перед поясом Марии Богородицы, и перед Крестом Распятия, и дубом Мамрийским, под которым сидели Трое.

И я обливаюсь слезами любви и восхищения.

Искренние слезы льются, как из двух источников, по щекам, в рот, по скулам и подбородку – живые, чистые слезы раскаяния и восторга, благодарности и трепета.

Теперь навсегда слезы запечатлены в сердце.

Вновь и вновь я обливаюсь слезами в мыслях, и припадаю на грудь Бога, и прошу о милости и любви.

Образ сказки

В осеннем кружим мы лесу.

Дорога между елок завела нас далеко от камушка Серафима.

Мы заехали в тьму-таракань.

Лишь шелест комаров нарушает лесную благодать.

Тепло.

Бродим мы по кромке ночи, бродим в страхе и одни.

Все покойно и порочно.

Демон крутит нас внутри.

Бездна в поле и в лесу, бездна в сердце и в стогу, на поляне впереди, между елок позади.

Страшно очень, между прочим.

Страшно так, что слова нет.

Страшно сверху, страшно снизу, страшно всюду, где нас ждут.

Чу!

Монашеское кладбище в тяжелой чаще: елки и кресты, могилы и цветы.

Нам туда.

Поедем ходко, чтоб успеть нам до зари.

Едем-едем; на пути, видим, бабушка грустит – села старая на пень, и болтает дребедень; слово за слово, и вот – бабка скачет как фагот, между елок, по траве, по дороге – вся в говне; то не бабка, а лесной, гадкий дух, по сути злой.

Едем дальше, наконец, видим камушка хребет, – край чего-то неземного, память батюшки лесного; он колол тот камень словом, он молился здесь весною, он – могучий Серафим и саровский гражданин.

Скрип в лесу раздался свыше, иглы хвойные звенят и о чем-то голосят.

В круг застенчивой молитвы вышел батюшка из битвы: глаз – как раненная птица, горло – как расстроенный рояль, в сердце память и печаль, в голове дорога к раю, дух – как Волга вертикален, сам приземист – как пенек, на корягу он похож.

Вот он сел, заговорил, помолился и застыл; кликнул он медведя, сокола и волка – всем сказал он по словечку, и умчался в чащу леса.

С тех пор Серафимов проговор нависает, как топор.

«Не ходи порой ночной в чащу леса на постой, травы красные не рви, тени пришлые не жги, не женись весенним днем, дуй на воду и в кусты, утром-вечером не лги, тело девичье крести, день последний впереди, очень сильно не грусти, Святым Духом дорожи».

Образ памяти

Огонь в груди горит – как глаз рассвета.

Лебеди души моей, запряженные цугом, тащат карету памяти.

Телу души моей, ах, телу души моей многое неподвластно – впереди и позади, сверху, снизу и кругом, цугом, разом и крестом, в детстве, старости и летом, осенью, зимой, с рассветом, всюду, разом и везде, в желтой огненной листве.

Под небесное кажденье свыше – оглашенных позовут, посвященных назовут, всех на свете призовут.

Внешне всё остается недвижным.

Внешне всё продолжает оставаться недвижным.

Внешне всё продолжает быть недвижным.

Внешне всё недвижно.

2000

Страсть

Е.

Нас драма осени сопроводит,

вздымая к небу руки тишины,

я призываю листопад на нас —

и бесконечный взгляд открытых глаз,

в которых трепетание души,

и совесть моя стынет и зудит.

Поклон, еще один, и занавес

закрылся до утра, и люди вмиг

растаяли, как свечи, навсегда,

и ты уходишь ночью в города,

мне оставляя свой последний крик,

в котором обреченный мой ответ.

Бульварная весна пришла вчера,

в клею ночном деревья и глаза,

я руки простираю над рекой,

дышу водой и слышу я водой,

я обрываю лилии со дна,

и звезды вырезаю из огня.

Я вынимаю солнца из глазниц,

дышу я жабрами твоей души,

луны паникадило в вышине

качается в глубинах тишины,

достану список страсти из груди,

и выпущу на волю, будто птиц.

Прости меня, мы не умрем вполне,

мы встретимся опять в одной стране,

там серафим нам чашу поднесет,

и нас уставших и без сил спасет,

потом мы проиграем на войне —

в ней нет живых и мертвых нет уже.

Шелковые тени сотворенья

падают и падают на нас во мгле,

тонкий оттиск одухотворенья

настигает нас в тревожном ясном сне,

в поисках безумного творенья

ткань рассудка постигаем мы во тьме.

Трепет дня почувствуем осенний,

хлебом пахнет, кожей, солью, молоком,

выпьем чаю с трогательной ленью,

и поговорим о чем-нибудь большом,

мы устали от пустых сомнений.

Слава Богу! Все кончается постом.

Листья пали – небо остается,

у меня теперь простые торжества:

дождь стучит в окно, а мне сдается —

ангел просится ко мне на голоса,

он войдет и тихо назовется,

и повеет миро с правого виска.

2001

Прощание

Т.

Истекает с облака ночного,

тени птицами взлетают впереди,

у тебя в груди теснятся снова —

страх и вера, и желание уйти.

Шевелятся в сердце дети срама —

трудно очень встать под тяжестью любви,

слезы истекают – будто драму

кто играет на твоём страстном пути.

Тело побеждает, отдается,

кровью истекает смятая душа,

память и мечта не продается —

отряхни с себя чужие города.

Постигаешь вечные начала,

и уже ты видишь – как в далеком дне:

грешников на небесах венчают,

лики праведных сжигают на костре.

Ветер обретаешь в колыбели,

в комнате твоей все свечи зажжены,

хочется порой, чтоб пожалели,

чтобы были все мы тихо спасены.

Тонкой кажется основа бытия,

трогательной, иногда унылой,

и печаль твоя отчаянно проста,

и безмолвна под гримасой грима.

Эти руки холодеют навсегда,

а слова последние упруги,

жуткая твоя осенняя тоска

холодом сжигает всё в округе.

Спят дети мои тихо, безмятежно,

твердеет творог белый на столе,

и нежности в груди моей безбрежной,

быть может столько же, как во Христе.

Я припадаю к нимбу золотому

и благодарно плачу в забытье,

пойду один я по ночному дому,

оставив капли крови на копье.

Я не боюсь молитвенной расправы,

я сам – как буквы на кресте,

не избежать миссионерской славы

тому, кто небо чувствует в себе.

Стою и плачу перед аналоем,

едва лампады тлеют в темноте,

поют монахи – будто перед боем

трубят горнисты резко на заре.

Твердеет кровь, когда готовлюсь к смерти,

летают мысли, словно облака,

и кажется, по мне вздыхают черти,

и говорят мне разные слова.

Я посолю себя, чтоб стать бессмертным,

жизнь скалывается – как скорлупа,

глоток и вздох, и сон уже последний,

пора – зовут святые голоса.

Я перед вами снова как ребенок,

я оживаю снова и люблю,

рождение отмечу я поклоном,

и слезы благодарности пролью.

2001

На исходе ночи

И.

Глаза скрывают чей-то безнадежный взгляд,

петлю накину,

время растворю словами,

и в прошлое войду,

как блохи в шкуру проползут;

театр полон,

занавес опущен,

и дирижер взмахнул лекалом,

накрыла от лампады тень весь этот смежный мир,

в нем люди превращаются в костры,

сердца взрываются от боли,

оркестр жив пока,

и музыканты плачут и смеются;

вуаль накинула она,

и подошла ко мне,

и отвернулась,

я буду плакать,

только не молчи,

я вырву все пустоты из тебя,

я растворюсь в тебе,

и все отдам тебе,

одной тебе, —

тогда она запела, —

как роса,

стекая вниз,

неслышно стонет,

я вдруг постиг изгиб руки ее,

припухлой,

легкой,

и шеи тонкой наготу;

а холод дна меня обуревает,

вздымают воины мечи,

и вертолеты боевые,

как слоны,

бегут по небу в направлении меня,

мне страшно,

и меня трясет,

мне хочется укрыться от войны,

я не могу понять,

зачем они слетаются и воют,

зачем хотят меня убить,

ведь я родился на исходе ночи умным и таким живым,

меня любила мама,

и ждала меня,

пока я просыпался,

кормила грудью на ветру,

и обнимала под луной,

и тихо целовала;

еще там был в саду ручей журчащий,

и птицы пили из него,

страна лежала вдоль ручья,

на перекатах строя города и храмы,

неудержимо направляясь к свету,

молитвой упираясь в твердь,

я следовал за ней,

напоминая срезанную розу на закате дня,

я протыкал лицо шипами солнечных лучей,

от крови обагренных,

я как река,

разорванная льдами,

стремился на восток,

сужались берега,

огни мерцали,

как короны чужеземных королей,

собравшихся к столу по случаю победы надо мной,

я полностью погиб,

и ничего во мне не оставалось,

хотел я умереть тогда,

ведь можно было мне,

мой день настал,

я не прощаюсь никогда,

я никого уже не поцелую,

ведь я упал на снег —

и в снег я превратился,

вошел я в дождь —

и капли тела моего с людьми смешались,

от ветра возгласов моих шумят леса,

и горы сотряслись,

никто не верит мне,

не потому что не хотят,

понять не могут

все мои мечты простые,

как и живот моей беременной жены;

и вот тогда я зажигаюсь —

я будто семисвечник в алтаре горю,

слова из горла поползли,

как муравьи лесные,

я нежен,

как сова в ночи,

я осторожен,

будто камнепад,

я – тварь,

я – божий сын,

я никогда уже не умираю навсегда,

я – возглас самых скрытых сил,

я – обретение земли,

обрящут все меня,

и может быть уже не позабудут,

хрустит осенний лес,

и падает,

и пахнет в небесах,

иду я меж фигур,

аляповатый и еще слепой,

пока не тверд мой шаг,

но мыслью я вонзаюсь в горизонт,

и праведен мой жест,

и все желания мои вас очаруют,

такая тишина в душе настала у меня тогда,

и вот я слышу ангелов полет,

и смрадных демонов земное притяженье,

быть может у меня весна в душе,

и осень в голове,

зима на сердце тает-тает,

а плоть июньская смердит,

теперь когда свободен я от всяких устремлений,

теперь когда я больше не живу —

ты тихо сотвори меня,

и я к тебе приду,

и никогда друг друга мы не потеряем,

вот разве что последний сделаю я взрослый шаг,

и руки опущу,

глаза открою,

посмотрю,

прощу,

и все тебе я расскажу,

а ты слова мои не позабудь,

и не вини себя,

но плачь и уходи.

2002

Параллельный ветер

Тонкие сатиры в забытьи

память покалечат подаяньем,

подпирают ноги костыли,

ухожу я в сумерки сознанья.

Вечером, однажды в январе,

«…Брань» открою старца Никодима,

помолюсь с ребенком в тишине,

и пойму, что жизнь неопалима.

Мысленные сказки на стекле

пузырятся холодом и кровью,

стынет чай зеленый на столе

в крошках со вчерашнего застолья.

Пирогами пахнет Рождество,

жду я чуда с самой колыбели,

голое родилось Божество

прямо на Иосифа колени.

Трогательно тянет ветерком,

спит жена безмолвная в постели,

вечность замерзает за окном,

новый век скрипит на карусели.

Боль моя под крышкой не сидит,

и душа в затворе будто птица,

так она однажды закричит,

что я выплесну ее в страницы.

Мне уныние так не к лицу,

грифелем я Бога нарисую,

к золоту прильну и серебру,

до небес дотронусь, и усну я.

Так тоскливо ночью одному

покидать свое родное тело,

к звездам сквозь тугую высоту

продираться бесконечно первым.

Параллельно ветру поднимусь,

одолею страх и наважденье,

все еще кого-нибудь боюсь,

совершая страшное решенье.

До престола дотянусь рукой,

смысл пространства постигаю верой,

и людей оставлю за собой,

измеряя бесконечной мерой.

Не было мороза никогда

в Вифлееме красно-каменистом,

не хрустела на снегу звезда

в декабре хрустально-голосистом.

И не билась на куски вода,

от которой стынет утром горло,

в снег не превращались города,

чтобы таять от огня покорно.

В Палестине странная зима —

иудеи вымараны белым,

и от слез замерзшая стена —

видится огромным хрупким мелом.

Тени в шляпах ходят и поют,

и кивают головами, будто птицы,

пейсы рыжие из них растут

только на открытые страницы.

Вместе с ними плачу о любви

и стенаю над пробитым Богом,

выдираю сердце из груди —

отдаюсь Христу перед порогом.

Свет гремит на перекрестках тьмы,

вспышки правды истинно красивы —

как нечеловеческие сны, —

только безграничны и игривы.

У меня спекаются глаза,

и болит душа, как на распятье,

вижу в дочери своей врага,

я закрою от нее объятья.

На моем столе короткий шум,

в центре куст с горы Хорива,

время выворачивает ум,

сучья память детская ревнива.

В городе Козлове тишина —

люди все мертвы и просто стёрты,

здесь матриархальная война —

ею правят шерстяные сёстры.

Здесь Державин «Бога» написал,

и гуляет в чаще волк тамбовский,

на замерзший тот пустой вокзал

приезжал я, как весной Дубровский.

Это фараонова страна —

где земля вспухает от раздоров,

где не знают Пасху и поста,

умерщвляют здесь без лишних споров.

Пожирают дети матерей —

ничего для них не свято,

листопад, как стая голубей,

глушит стона русского раскаты.

2003

Ангел

жене

В полях серебрится мороз голубой,

Поземка доносит к нам отзвуки рая,

Летящего ангела поздней порой

Я встретил, детей на салазках катая,

И вместе пошли мы гулять под луной,

И вместе смотрели на звезды в эфире,

Влекомые хваткой отцовской рукой,

Все дочери были прологом к картине,

На гору взбирались мы с ним по тропе,

И огненный странник в последнем движенье,

Уже исчезая над мерзлой землей,

Способность оставил к небесным прозреньям,

С тех пор вспоминая минуты огня,

Я в лицах детей обрету покаянье,

Всмотревшись в родные девичьи глаза,

В них ангела вижу свои изваянья.

2003

Откровение

крестным детям

Свет лампы падает на дно стакана,

Взлетаю я и трогаю лицо рукой,

Срываю кожи я сухой пергамент,

Лицо другое вижу, как кошмарный сон,

Недолго думал перед изваяньем,

Короткий ход, движение одной руки,

Срываю вновь лица пергамент белый,

И вижу я креста небесные черты,

На нем слова, написанные дланью,

Нет более сомнений на моем пути,

Недалеко прошел я по дороге,

Господь не дальше мысленной моей черты,

Я размываю очертанья тела,

Я слышу пенье птиц, как будто изнутри,

Постиг теперь я, что такое вера,

Под колокольный звон у городской черты,

Границы дня перемешались с ночью,

Во сне ребенок пахнет теплым молоком,

Проснувшись плачет, писая в горшочек,

И никого не видит он перед собой,

Ведь утром свет ложится ровным слоем,

На дно стакана, на пол, в ухо и в глаза,

Могу я свет отправить местной почтой,

Я в бандероль вложу два сорванных лица,

Исписанных два свитка прошлой ночью,

Которые нашел, раскрыв себя до дна,

Теперь во всех я вижу лишь порочность,

И всё теперь мне кажется вполне чужим,

Я утром помню всё, что было ночью,

А днем забуду все, что стало мне родным,

И днем меня опять обступят тени,

Они живут в пути, совсем как мертвецы,

Их странные, ничтожные сомненья,

В мозгу моем вселяются, как злые псы,

Я вновь вздымаю свои веки к небу,

Хочу я уберечься от пустой войны,

Но лысые, больные поколенья,

Во мне копаются, как злые кабаны,

Взрывают землю страждущего сердца,

Копытцами топочут по худой груди,

Жуют моё лицо, мой щит последний,

Хотят в дыру сознания со мной уйти,

Не вижу никаких других решений,

Мне с ними трудно без молитвы совладать,

Я обопрусь на посох придорожный,

По облакам пойду лицо свое спасать,

По книгам я пройдусь и по дорогам,

Я посажу леса и реки разолью,

Совсем без сил, глаза свои закрою,

У Господа любви к себе я испрошу;

Но разве Он меня не пожалеет,

Но неужели Он меня не подберет,

Ведь я совсем один и днем, и ночью,

Свет мысли постигаю за стеклом мечты,

Я до сих пор живу, как беспорточный,

Передо мной квадрат закрытого окна,

В нем вижу неба черную тревогу,

И звезд страдающих ночную красоту,

Хочу постичь я неопределенность,

В себе почувствовать креста углы,

В нем растворить лица определенность,

К Тебе, о, Господи, мне быть вознесену.

2003

Канон перекрестка

время в Петербурге – как устрица

дождь здесь – бесконечная категория

чайки горизонт щиплют с наших ладоней

волны доходят до подбородка мертвых

небо драпировано андреевским стягом

пахнет навозом медная тень истукана

все мы повернули направо от всадника

сделавшись темой, поводом иной аллегории

разве кто возьмется доказать обратное,

дабы распознать превратную силу движения

меряет Петра первородок треугольными шагами

в красном пребывает фиолетовый отклик

портит вид на Смольный гранитная колоннада

куст сирени у Астории закрывает нападавших

набережная Дворцовая исхожена сапогами

парусник спускает паруса в тихой гавани

Летний сад работницы моют по спирали

мысли взлетают в небо и никуда не уходят

город – как пособие по русской анатомии

вымараны наши лица кровью героев падших

близко к Достоевскому лежит тот самый Клодт

Мусоргский оказывается под звездой иудея

Дельвиг превратился в фигуру для диссертаций

ноет в глазном яблоке заноза Адмиралтейства

Петербургская Ксения молится о Тарасе Шевченко

Пушкина уставшее сердце покоится на территории

город поражен проказой букварной истории

смысл сознания искажен разводными мостами

Раухфус – это не человек – ждёт на Лиговском восемь

скручиваемся у входа и превращаемся в тишину

краем блюдца северного плоского небосвода

солнце прорывается сквозь рябь сползших туч,

высвечивая угол Римского-Корсакова и Большой Подъяческой,

выхватывая нас в полном составе из темноты

консул на балконе читает газету на голландском

набережная Английская под ним геометрически чиста

ждет своего часа, рассвета, которого не бывает

впрочем, как заката, разве что на переломе лета

словно пять лучей распластаемся над проспектом

планы имперские воплощая, в камне-металле стынем

цокают земными переходами лошади, как прохожие

старой заплачу десять рублей за переростка

алые стеклянные стены украшают собой подземелье

детских намерений книгу всегда отыщу внизу

мыши продают мышей в исходящем метро-мире

ангелы торопятся путями из невидимых линий

выйти на поверхность почти невредимыми

в Царское село никто не едет давно, никогда

правая поверхность головы ноет, черепа сколоты

левый глаз ребёнка желтеет от соприкосновения

пусто в казематах, рядом полусвятые останки

траур на природу надвинулся нелепой случайностью

знамени России правильнее быть чёрно-красным

в жилах закипает страсть понемногу у многих

траченные молью дома превращаются в декорации

лестницы высокие мотивы навевают блокаду

чёрствый снег ночами вижу за окном одним

мысленное дерево стоит во глубине двора

высохшие ветки почернели, кора облезла

голая натура ждет облегчения своего конца

тучи параллельно плывут тяжелой рекой

вмиг нас всосала пустота пустоты или объема

сядем над водой, и возопим подобно сиренам

видимый для нас перекресток, вновь стал невидим

с грохотом на стук раздвигаются створки стен

ноги над землей дрожат под перестук колесных пар

рапсодия-призрак звучит в центре Сенной площади

всюду нас пускают бесплатно с ребенком четвертым

едва нам не хватило до шестикрылого серафима

тогда бы Нева все внутренности затопила

хватит нам любви, чтобы познать страх смерти

злобствует посланник, напрасно стремился сюда,

где эзотерическая красота не растворит нас никогда

грудь золотокрылого дышит устало, ныне успел

к мостовой пройдем дугой: вновь откинут сенат

бьёт медная рында Рейна последние часы жизни

Рунеберг не оплачет абрис тени, впечатанной в асфальт

флюгер Петропавловский рвется, как перфорация

только одному Богу позволительно вернуться

нам всем остаются нелепые с виду новации

кладбище Смоленское каналом разрезано на части

слева блаженная в красной юбке и зеленой кофте

чёрные слова веры на голубом фоне – завет правды

буквы нарицательны и обращены к сердцу

уровнем земли не исчерпываются захоронения живых

вряд-ли известно, где упокоился Иоанн Кронштадтский

наше посещение отмечено интронизацией патриарха

в храме Казанском на могиле фельдмаршала Кутузова

сверкающие отцы во главе с митрополитом Вениамином

многая воспели лета монаху недостойному Алексию

петербургские белые ночи не для пения панихид

время нам отпущено для духовного покаяния

страшно умирать без душевного раскаяния

прежде никогда земля и небо во мне не сближались

взгляд приобретает в одну секунду вечность

слабительный воздух города пью, будто придурошный

вечером, гуляя у столпа, встречу царицу из дворца

время открывает здесь все, и ворота жизни

с чистого листа поведу рассказ о беспамятстве

прежде запишу канон перекрестка по памяти

2003

Легенда

Привел к Босфору Скобелев войска,

штыки блестят, как будто из стекла,

под солнцем неба русские слова

сквозь стены прорастают, как трава;

София так возжаждала креста,

что, кажется, уже гудят колокола,

и рассыпается, как из песка,

склоненная турецкая луна,

вдруг из стены в пространство алтаря

епископ выступает не спеша,

сжимает антиминс одна рука,

вторая с чашей для причастия;

здесь Евхаристия прекращена

была, когда соборные врата

ломали мусульмане, вереща,

ведь Византия Богу не мила

с тех пор, как уния заключена;

уже кровь истекает из ребра,

хлеб претворяется во плоть Христа,

из просфор вынимается душа,

не токмо чаша, полная вина,

молитва к Господу вознесена;

так литургия верных для Отца

под гул орудий вновь совершена;

в Константинополе из никуда

моря перетекают под себя,

Османская империя мертва,

Стамбул ей имя – или пустота.

2004

Один вечер

Серебряный храню губами вкус креста,

а на макушке упокоится кипa,

и в войковскую синагогу утром ранним

войду один я, тихо под покровом тайны,

передо мной седой раввин расположится,

и хитро подмигнув, ко мне он накренится,

расскажет он о том, что мы – ослы – ленивы,

и как мы с Богом беззастенчиво спесивы,

за ним звезда Давида золотом горит,

за мною пепел поколений говорит,

и выйдя вновь из позабытой колыбели,

мы над собою, словно ангелы, запели,

и вот открою я подаренный сидур,

бараний заорет от счастья мой тандур,

молитва в кровь войдет, как в левый глаз ресница,

и там останется, как желтая синица,

на крайнем стуле осторожно посижу,

в глаза евреям, улыбаясь, погляжу,

и помощи Святого Духа испрошу,

и может быть Его совета не пойму,

я в темноте на землю грешную сойду,

с семьей в суккy благословенную войду,

и, стоя, три благословения прочту,

вина ночного выпью, руки оболью,

и в мед я сладостную халу окуну,

и прикоснусь губами, и глаза сомкну,

и кисти белые талита обрету,

и в ночь я христианскую с семьей уйду.

2004

Молитва

Воспринимаю Тору, как рисунок,

начертанный на этом берегу,

вступаю в воду я, совсем ребенок,

молюсь от страха, плачу и плыву.

Когда я сердцем трезвым голодаю,

воды я пью холодной из реки,

я маленькие волны враз глотаю,

большие понемногу, как грехи.

Я начинаю чувствовать дорогу,

я буквы вынимаю из воды,

я их располагаю очень строго,

наоборот, как камни из стены.

Слова вздымаются крутым порогом,

я руки расставляю и лечу,

хочу, вздымаюсь, высоко и много,

и от любви я бешеной кричу.

И постепенно исчезает тело,

я забываю запах и тоску,

душа становится надменно белой,

и свет безмерный тянется к виску.

Квадрат окна я вспоминаю в зале,

хочу я к вечности припасть в ночи,

но темнота напоминает жало,

оно вонзается, и ты кричишь.

Я ничего уже не различаю,

и слов я никаких не говорю,

одно наверняка я понимаю,

до неба я, наверно, долечу.

Но вот я будто в дикой карусели,

слипаются все лица на пути,

желания, как звезды, отлетели,

луна и солнце, люди – позади.

Хромаю отвлеченно, как Иаков,

как Исаак, я слепну на ходу,

как Авраам, я обручаюсь браком

с сестрою Саррой на своем веку.

Вручат скрижали мне, как Моисею,

как Аарон в священниках гряду,

как Иисус Навuн я ночь развею,

царя, как Самуил я умащу.

И, как Давид, врагов не пожалею,

и Храм я, как конструктор, соберу,

медведица придет, как к Елисею,

как Соломон, я мудрость испрошу.

Я, как Эсфирь, пожертвую любовью,

как Илия, живым я вознесусь,

потом, как Ездра, Храм второй построю,

на части, как Исайя, распадусь.

И Бога испугаюсь, как заразы,

я, как Иона, Слово не пойму,

когда меня кит выплюнет, как пазлы,

я в Ниневию, как пророк войду.

Я на излете мысли обмирая,

в Великое Собрание войду,

проголосую за рецепты рая,

и жажду свою в Мишне опишу.

ТаНах святой составлю на постое,

и книги эти в Библию внесу,

и лишь тогда познаю я иное,

когда я с Богом в диалог вступлю.

Я расскажу о том, как я ничтожен,

как я от святости всегда бегу,

мне страх перед людьми всего дороже,

себя я, к сожаленью, берегу.

Томлюсь, тревожусь я, не постигаю,

ломаются все мускулы лица,

наверняка я ничего не знаю,

я требую защиты у Отца.

Но почему меня Бог не заметит,

но почему меня не защитит;

меня прощением сегодня встретит,

и звуком правды здесь благословит.

Я умоляю обо всем и сразу,

прошу я сердце освятить в груди,

и душу мою склеить, будто вазу,

разбитую движением руки.

И вот себя я выверну наружу,

все тверди внутренние распущу,

покаюсь я до дрожи, и как стужу,

внутрь темени и сердца запущу.

От Бога мне ведь надо очень мало,

прошу меня Его лишь пожалеть,

помазаться, благословиться мало,

меня от ада надо устеречь.

Я время, как колодец понимаю,

к нему иду, как караван в степи,

я у воды от жажды умираю,

испытываю счастье от тоски.

Натужившись, я взламываю совесть,

я выжигаю, как огнем грехи,

мир человеческий я превращаю в пролежнь,

я мысли комкаю, как из фольги.

Невидимо я бухнусь на колени,

разворошу все чувства, как листву,

внутрь самых внутренних своих борений,

я запущу раскаянья слезу.

Когда я ни на что уж не надеюсь,

взывая к милосердному Отцу,

я так перед собой в себе откроюсь,

что вмиг пространства выпью на духу.

Откроются все органы и чувства,

все усложняется во мне, как свет,

останется лишь вера безыскусна,

тверда, естественна, как Божий жест.

2004

На смерть отца

В степи могила под крестом,

майор в ней с восковым лицом,

лежит, как труп, к кресту лицом,

над ним встык смертной осевой,

солдаты встали в ряд дугой,

и по команде – «Пли!» – глухой,

рванули пули по одной

по траектории тугой,

и будто раненой рукой,

кадит священник по прямой,

он, погоняя ветер злой,

встав к алтарю крестцом,

меня он выдернул крестом,

найдя наедине с отцом.

В степи могила под крестом,

двуликий образ брат с сестрой

придумали, совпав лицом,

встав между небом и землей,

и накренившись под углом,

прощаясь со своим отцом,

пропахли лилией и сном,

собравши пальцы кулаком,

проникли вслед за петухом,

устроив под землей погром,

покончив со своей бедой,

с подвязанной бинтом рукой,

и посыпая след листвой,

взошли по лестнице крутой.

В степи могила под крестом,

над нею в небе голубом,

кружится ястреб молодой,

в нем поволокой золотой,

в глазах окрашенных судьбой,

пылает истина огнем,

он убивает дичь копьем,

он стережет могилу днем,

а ночью – черной над страной —

хорoнится он под крестом,

когтями рвет он под углом,

и расступается – в тупой —

земля людей в истоме злой,

а черви занялuсь виском.

В степи могила под крестом,

и хладный ужас пoдо лбом,

зажатый рот теперь немой,

не крутит шея головой,

и взгляд закрытых глаз слепой

зарыт буквальною землей,

и труп теперь совсем глухой,

и кровь в нем не течет рекой,

в приволжском климате сухом

плоть снимется одним чулком,

истлеет китель голубой,

и лакированным концом

дожди сойдутся над лицом,

а кости развернет дугой.

В степи могила под крестом,

его помянут за столом,

почти апостольски – молчком,

зрачки закрутятся волчком,

заплещет водка за стеклом,

и люди сядут над рекой,

и под зеленою волной,

отыщется отец родной,

душа его стремится в дом,

где тихо он уснул, как сом,

обычным пятничным постом,

к концу он был совсем худой,

но в смерти стал он молодой,

и откровенно не седой.

В степи могила под крестом,

я снова здесь почти герой,

я плачу под степной луной,

и прислоняясь чистым лбом

к холму надгробному с сестрой,

вылизываю языком

грехи, забытые отцом,

и выпиваю, словно бром,

молитву праведно тайком,

её читаю ночью-днем,

мешая сладкий сон с вином,

и мысли ясные стеной —

от смерти защитят родной,

под грохот листьев золотой.

2004

Последнеепотустороннее

отцу

Качается сознания рисунок

продольно хаотической прямой,

и ночью мысли разные спросонок

неотвратимо бродят под луной.

Я сапоги снимаю и кальсоны,

медали оставляю на посту,

мне боевые выдадут патроны,

и в тыл забросят к своему отцу.

Смерть бултыхается в пустом стакане,

мне выбьет дочка зубы поутру,

когда я встану на большом кургане,

где дождь меня отхлещет по лицу.

В Сибири на снегу не околею,

теперь и от портвейна не умру,

с торца сосиску я не одолею,

и никого домой не приведу.

Я упаду, как раненый Гагарин,

и заползу в могилу, как в нору,

а степь меня обнимет, точно барин,

мой лоб мне поцелует на ветру.

Мне кажется, что пахнет можжевельник,

но это труп мой пахнет на полу,

сегодня пятница, а в понедельник

из близких выжму чистую слезу.

На кладбище мне воздадут поклоны,

и крест поставят будто бы Христу,

а в облаках, как будто бы с балкона,

Господь взирает на мою судьбу.

Пока я ничего не понимаю,

но о гниющем теле не грущу,

дорогу к небу я не постигаю,

мелодии любимые свищy.

Над Волгой слышу рокот поднебесья,

мне жилистые крылья ни к чему,

взлечу я над рекою, будто песня,

и ангела за плечи обниму.

Мне краснокожий серафим явится,

летая над архангелом, как моль,

и прежде чем мне навсегда влюбиться,

я был помножен на него, как ноль.

Мне не видать небесного приюта,

и я себя уже не отмолю,

теперь не только верю, точно знаю,

что херувимы водятся в раю.

Я в голубом и белом распадаюсь,

конём я красным стану на скаку,

вольюсь над степью птицей в чью-то стаю,

и от любви я тонко закричу.

Я точку отыщу на пьедестале,

вскочу, как в детстве, в бричку на скаку,

как летчик Громов, стану я нахален,

и в первый класс с волками вновь войду.

Но под землей откроются бордели,

мне в них гулять придется одному,

я вспомню все забытые постели,

где я свой член прикручивал к болту.

Вот я попал в причудливое место,

молитва здесь, как скрежет по стеклу,

здесь душу мою мнут, как будто тесто

мнёт мать, катая быстро по столу.

Сын выточит подобие затвора,

на перевес с каноном в ад сойдет,

молитвы рев раздастся из притвора,

и дьяволу печенку прошибет.

Из слова нарождаюсь, как ребенок,

и молоко причастия я пью,

из савана мне мать скроит пеленок,

я, может быть, отца вновь обрету.

2004–2005

Под Рождество

Сидела женщина в метро

с ребенком на коленях,

склонила голову свою,

желая пробужденья.

В подземном сумраке ночном,

без внутренних борений,

ребенок спал, как под окном,

на даче, в воскресенье.

Тревожит свет его лицо,

но просыпаться рано,

а сны, как крупная роса,

искрятся на экране.

Гремят за стенкой поезда

и люди, как репейник,

или дождливая река,

вцепляются во время.

Уходят люди пополам,

и в поисках лишений

восходят молча на курган,

без лишних размышлений.

Теперь уже ночь на дворе,

внизу всегда постыло,

передвижения в толпе

бессмысленно унылы.

Стою один я в пустоте,

и в сонме наваждений

мать с сыном на холсте —

реальнее видений.

Сидят они передо мной,

сценически красиво,

их, окружая тишиной,

хранит Господь ревниво.

И трепетая на ходу,

и искренне терзаясь,

вхожу в вагон я на ветру,

пришествия пугаясь.

2005

Святителю и гражданину

Святителю Тихону,

патриарху Московскому и всея Руси

Качаются в Донском к обедне небеса,

под колокольный звон грядут из грома,

как тени чудотворных птиц из Рождества,

молитвой напоенные, как ромом,

монахи в клобуках из черного стекла,

рукотворя дверь призрачного дома,

читают с аналоя Книгу Бытия,

деепричастиям в ней нет основы,

в ней сердце рвется, словно ветер в паруса,

еретиков срезая, как липомы.

От одиночества тебе откроюсь,

от напряжения туманятся глаза,

густеет кровь от внутреннего зноя,

и страсть сдирается с лица, как кожура,

кружатся ангелы вокруг нас роем,

и надвигается соборная стена,

на взлете я подбит в начале боя,

и с мясом вырваны из тела ордена,

а демоны от счастья сверху воют,

ползет по швам патриархальная страна.

Владыко возглашает с аналоя,

и разверзается под посохом земля,

псов революции в колонны строя,

он отправляет в ад, отечески любя,

сохранена недрогнувшей рукою

здесь православного основа жития,

движением таинственным героя

неблагодарная Россия чуть жива,

благоухают мощи над страною

от плоскости иконостаса алтаря.

Когда душа изведала покоя,

и над землей проделала трехдневный путь,

и бесов встретила, победно ссорясь,

в молитве соплеменников открылась грусть,

в бессмысленном и бессердечном гoне,

у гроба патриарха плача наизусть,

с большевиками здесь безмолвно споря,

открыли христиане литургии суть,

прощаясь с Тихоном, познали волю,

и истину зашили вместе с сердцем в грудь.

2005

Тонущий Петр

посв. Ю. Макусинскому в день его многолетия, 8 мая 2006 г.

Слева от меня буря,

справа от меня ветер,

пойду я водой буйной,

кричит мне Иисус: «Петр!»

Из лодки вступил в море,

держусь я за край лодки,

стою на волнах мокрых,

все мысли мои робки.

Вокруг простой мир сжался

в единый клубок нервов,

разжать наконец пальцы,

стою на волнах – верой!

Бояться своей плоти

приучен я был тайно,

и страх, как чужой дротик,

вошел в мою грудь рано.

Учитель идет крепко,

водою идет бурной,

как будто бы столб светлый

вновь путь указует умный.

Бросаю я край лодки,

иду по воде волглой,

движенья мои кротки,

дорогой иду торной.

Была ведь вода нежной,

держала лишь тень твердо,

но я же могу явно

брести сквозь волну бодро.

Плывут под ногой рыбы,

понять не могу чудо,

до боли я сжал зубы,

мне стало опять дурно.

И вот, как простой камень,

на дно я иду к рыбам,

вода, как сплошной пламень,

а сердце – одна глыба.

Кричу я: «Христос Милый!

Спаси Ты меня в смерти,

Твоей неземной силой

взнеси над водой с ветром!»

И вот мы теперь вместе,

тропою идем волглой,

пружинит вода жестью,

запахло вдруг нам Волгой.

2006

Сакура

Весь вечер просидел я на пустой скамейке,

Смотрел, как просто сакура японская цвела,

По ветру лепестки летели, будто песня

На музыку незримых сфер отчетливо легла.

Меж ними дети шли и резко, и ревниво,

Держась покрытых черной тканью матерей,

Безмолвны были все и неосмысленно ретивы,

Преображаясь незаметно в белых голубей.

Взмывали стайкой ввысь и пламенно, и честно,

Там наслаждались в вышине присутствием любви,

Вставая на крыло осмысленно и дерзко,

Пока их мысли мило и естественно легки.

Пошел бы я ребенком малым по аллее,

Траву сминая, и шурша огнем своей руки,

Посмеиваясь солнцу в новом поколенье,

Настраивая инструмент возвышенной души.

Но через миг они уже не обнимались,

И не кружились странно в танце нежном на ветру,

На землю райскую их лепестки опали,

И разлетелись выспренно в неведомом лесу.

Тогда ничьих я слов не слышал в поднебесье,

Земная жизнь ногтём проходит острым по стеклу,

Кружатся лепестки и падают раздельно или вместе,

До наших губ дотрагиваясь на сплошном бегу.

2006

Почти эпитафия

1.

Я родился, не там, где я жил,

и не там, где я жил, умирал,

и родился не так, как хотел,

и не так, как хотел, умирал.

2.

Я пропитан землею холодной,

и землею холодной убит,

не познавшее славы народной,

мое тело на камнях лежит.

И никто меня здесь не оплачет,

и никто, как свеча не сгорит,

только ангел младенцем заплачет,

и зашлет мою душу в зенит.

Но никто меня там не встречает,

и с цветами никто не бежит,

лишь архангел словами ругает,

«Не готов!» – будто гром прогремит.

И назад он меня отправляет,

пусть душа еще там погорит,

и пускай еще тело страдает,

и пускай еще сердце болит.

Я теперь, будто ангел взрыдаю,

когда каюсь в небесном строю,

наконец-то теперь прочитаю

я небесную книгу свою.

Подо мною проходят когорты,

прорастают из трупов они, —

не рожденные дети абортов,

и их матери, как палачи.

Я тревожиться больше не стану,

лишь слегка мой рассудок фонит,

когда к чаше с причастием встану,

и от страха душа всхолодит.

Как художник, я мысли рисую,

и из плоти себя я леплю,

перед Богом от счастья ликую,

и людей, как себя, возлюблю.

Никому я уже непокорен,

приравняю себя я к греху,

и в осмысленном тонком позоре

жизнь продолжу земную свою.

Уходя, я себя упакую,

и по кругу долги разнесу,

и народную славу взликую,

прежде чем до скончанья уйду.

2005

Поэтическая география

Города

Залива рыхлая вода

в реакцию вступает с подбородком,

и в памяти моей она

живописует тело переростка.

Стоят букеты черных роз

на подоконнике в стене проросшем,

и белокурый мальчик бос,

когда он смотрит из окна на взрослых.

Над морем и землей темно,

тень растворяет по дороге мысли,

и детство кончилось давно —

там на коленях в Иерусалиме.

Дома стоят здесь, как в кино,

а в воздухе витает дух расправы,

но здесь не вешали давно,

и не подмешивали в чай отравы.

День обагренный завершен,

и пахнут лилии в уме подростка,

он сам в гостиницу пришел,

на гомосексуальный перекресток.

До города здесь далеко,

гремит ключом старуха в подворотне,

зрачок ее, как колесо,

вращается бессмысленно и кротко.

Так больно было одному

читать открытые в ночи страницы,

когда я призывал луну,

чтобы глядеть на звезды сквозь ресницы.

И грудь еврейки молодой

во сне увижу, словно чью-то внешность,

под монастырскою стеной

её я обниму и стану грешным.

В ночи, как у могилы дно,

когда я утром просыпаюсь нежным,

лишь чайки грязное крыло

мелькает надо мной и побережьем.

Затем я встану на посту,

где марево ложится под кустами,

а дождь стекает по штыку,

и хлюпает страна под сапогами.

Устав, я подойду к реке,

передо мной вода расположится,

а солнце, будто боль в виске,

все поглощает зримые границы.

Так постигая города,

их вспарываю каменные вены,

им впитываю голоса,

ничтожные прощаю всем измены.

2003

Владивосток

Торс твердой исковерканной земли,

как бы вошедший в море перст равнинный,

а в норах пушки, прячутся как вши,

врага выискивая в волнах длинных.

Страна здесь начинается в тени,

замкнув себя по линии Неглинной,

в полмира расставляя костыли,

бредет нечеловечески рутинно.

Вглубь неба лезут злые корабли,

сплетаются их голоса в круги,

когда туман над бухтой, будто тина.

Из сопок, словно рифмы для строки,

торчат деревья, как карандаши,

толпиться им не хочется в низинах.

2003

Псков

Подрыта монастырская гора,

в ночи дыра похожа на могилу,

но из нее святые голос

стремятся к Богу сквозь сухой суглинок.

На полустанке ставка русского царя,

пером руки его судьба водила,

о чем молился мученик тогда,

когда отрекся от страны любимой?

В Изборске камень зыбкий, как вода,

и крошится от времени стена,

и также хороша внизу долина.

Свисают над границей облака,

монахи охраняют города,

трепещут лишь края их мантий длинных.

2003

Тула/Ясная поляна

Опережает свет тень от куста,

и освещает чей-то холм могильный,

под ним лежит Толстого голова,

сто лет в улыбке щерится бессильной.

Придумать невозможно город дивный,

там звездами обсыпана земля,

красивый ангел в опереньях длинных

шагает с косогора в небеса.

Там люди выпадают, как роса,

и засыхают без любви, как глина,

под перестук стального колеса.

Как манекены в одеяньях пыльных,

умолкшие стоят потом в витринах,

их отраженные в стекле тела.

2003

Кельн

Здесь какал Аденауэр в горшочек,

и здесь лежат три праведных волхва,

а в храм не надевают здесь платочек,

и пиво, как крещенская вода.

Здесь красота пугающе стройна,

а люди привлекательно порочны,

и время здесь, как сточная труба,

и свастика в полу – симптом подвздошный.

На Рейне карнавальная игра,

а в синагоге плачут до утра

про то, как немцы их громили ночью.

Здесь не стояли русские войска,

лишь римская империя пришла,

и утвердила свой порядок точный.

2003

Моншау

Я к краскам в городе не привыкаю,

здесь серый камень цвета одного,

я время из реки, как пес лакаю,

с пространством гор играя в домино.

И казематов жутких не пугаясь

навстречу мальчик плоский, как в кино,

мне милостыню подает, играясь,

и наливает старое вино.

Из фляги отопью на эшафоте,

покроюсь перед смертью позолотой,

с душою воспаряя высоко.

Я здесь, как русский пахарь на работе,

от улочек вонючих тянет к рвоте,

в Моншау Петербург найти легко.

2005

Орел

Привычка на Оке такая есть,

когда в руках жены топор упорно,

терзая очертания проворно,

от мужа оставляет только честь.

Горизонталь степи, как чья-то песнь,

и кровью осень харкает притворно,

и васильки в полях так иллюзорны,

как в девятнадцатом столетье лесть.

Тургенев, Фет, Андреев чуть узорны,

Лесков и Бунин даже чудотворны,

их единит писательская спесь.

Хотя тяжелая тоска позорна,

я, не скрываясь, плакал только здесь,

припав к груди Ермолова покорно.

2003

Охотск

Спирт питьевой не леденеет ночью,

и днем не замерзает никогда,

вслед за убийством пьют его всегда,

и жизнь уже тогда не так порочна.

На льду оленьи мертвые тела,

огромная гора – продукт поточный,

копыта и рога – вполне барочны,

в крови лежат таежные снега.

Здесь удивительные облака,

в них от мороза вязнут голоса,

и в море падают уже построчно.

На севере беспечная страна,

там люди целомудренно лубочны,

печальны их продольные глаза.

2003

Тюмень

Река из антикварного стекла,

и что по ней плывет, никто не знает,

направо улицы, как кружева,

а над горой свинцовый гроб летает.

Без сопряжения с желанием Творца,

монах все формы правды отрицает,

идет по кругу в поисках лица,

так, вопреки греху, он выживает.

Собор сибирских старцев навсегда

с крестом наперевес пришел сюда,

а праведник их школу постигает.

Здесь понарошку шла в тайге война,

и здесь в окопах девичья рука

меня лаская, скромно обнимает.

2003

Дюссельдорф

Неандертальцы в чем-то англичане,

имеют даже общие черты,

одни всегда спесивы и нахальны,

вторые недвусмысленно мертвы.

В музее Дюссельдорфа пасторальном —

те, кто имел надбровные углы,

а англосаксы до сих пор брутальны,

живут на острове, как грызуны.

Явился Фридрих Энгельс здесь моральный,

он слуг эксплуатировал буквально

с высот вестфальско-рейнской простоты.

Здесь люди, в основном, живут модально,

политика и секс и здесь оральны,

но здесь систематически глупы.

2004

Бонн

Ребенком Гейне плакал в человеке,

и на утес высокий восходил,

здесь под каштанами застыл навеки,

любви он романтической вкусил.

Однажды здесь гуляя на рассвете,

весны внимая чувственный акрил,

жену свою я встретил на портрете,

орлицу молодую полюбил.

Сквозь краски Рейна проступает ветер,

который Лорелею погубил.

Когда настал тот бесконечный вечер,

вновь я Германию объединил,

о чем на площади провозгласил.

Взмах крыльев был над городом замечен.

2003

Владимир

Над городом Владимиром весна,

и веет духом сладким над полями,

цветут сады и хочется тепла,

вдруг кони будто вкопанные встали.

Андрея Боголюбского глаза

расширились, и русские узнали,

что с этих самых пор и до конца,

икона Богородичная с нами.

Здесь красотою сокрушается душа,

смиренная печальными словами,

и будто Нерль течет на Покрова.

В Успенском храме ангелы стояли,

монах мешает ляпис со слезами,

Андрей Рублев рисует небеса.

2003

Козлов/Мичуринск

Деревья индевеют на рассвете,

и осыпаются за воротник,

на ледяных скрижалях пишет ветер,

след заметая от простых обид.

К нему деревья тянутся, как дети,

идет Мичурин садом вдоль реки,

садится солнце, в тот безмерный вечер

он в тайны фотосинтеза проник.

Дубровский где-то на ветвях сидит,

и двести лет уже не говорит,

он – прототип литературных сплетен.

Там женщины двуполы и крепки,

округлы и безлики, будто тли,

и так же холодны, как лики смерти.

2003

Де-Мойн

Категорически спесивый город,

американский мнимый вертопрах,

все жители – как черный старый ворон,

в полете превращаются во прах.

Мораль здесь – агрессивный общий норов,

сердца сжимает, будто общий страх,

семиотические сны во взорах,

лирическая пошлость на устах.

Речь польская, нахальные «семь сорок»,

сектантские собрания позора,

прощания и встречи второпях.

Салат французский мне, конечно, дорог,

но манит звук домашнего затвора,

да запах нежной речи на крестах.

2004

Брюль

Сейчас неловко вспоминать об этом,

дорога превращается в листву,

немецкий здесь царил порядок летом,

я осенью выгуливал семью.

Вскрывая голову чужим стилетом,

а мозг свой защищая на бегу,

берет натягивал двойным дуплетом,

простые мысли пряча на ветру.

И в рамке из рождественских предметов,

и с кроличьим хвостом в кривом носу,

отправился я в странствие по свету.

И вот я марширую по мосту,

удерживая землю на весу,

и никому не говорю об этом.

2004

Ростов-на-Дону

На желтую опавшую листву

изломанных людей кидают твари,

библейские их рвут тела, как звери, —

солдаты Чикатило на посту.

Идут казачьи сотни на войну,

и мрут в освободительном угаре,

убитые лежат по вертикали,

внимая звезд немую глубину.

Возможно, Шолохова я прочту,

когда я памятник его найду,

в земле плешивой и седой от гари.

Дома терпимости на берегу

свои тугие закрывают двери,

когда восходит солнце на Дону.

2003

Комсомольск-на-Амуре

Здесь пыль и снег впиваются в уретру,

когда свой оставляешь след в пути,

живых людей здесь меряют на метры,

накладывая пальцы на курки.

Кипит вода дождя в огне, как водка,

пожар в тайге параболой летит,

в пространство вбитая, плывет, как пробка,

в Амуре субмарина, будто кит.

Крутые берега в гранитной корке,

кривые линии земли, и сопки,

всё в памяти моей кровоточит.

Здесь небо звездное, как шкурка норки,

от красоты простой глаза слепит,

а в лагере больной зэка не спит.

2003

Атланта

Войду в американский дом невольно,

и загудит от горя голова,

отмечу жест хозяина безвольный —

сдают конфедераты города.

Убийца к Линкольну ползет подпольно,

и, разбивая двери из стекла,

рука карающим мечом подствольным

в бюст превратила Авраама навсегда.

Для горожан прописаны их роли,

у каждого оплаченные доли,

рождаются здесь люди без лица.

Рабов теперь скрывает скорлупа,

а белые на вид чернее, чем земля,

все обменялись здесь сегодня болью.

2004

Одесса

Я сяду на гранитную скамью,

подумаю про то, что очень просто

писать стихи, и снова повторю,

о чем здесь думал Пушкин низкорослый.

Взгляну на ошалевшую зарю

из номера гостиничного в «Красной»,

к Потемкинской зря лестнице стремлюсь,

ведь вспомню, Эйзенштейн был малорослый.

Не выразить на эсперанто грусть,

на украинском с грустью помолюсь,

не встретить революцию мне взрослым.

При виде женских тел теряешь суть,

на запах моря вспоминаешь грудь,

вослед мне кажется сей город пошлым.

2003

Находка

Отягощенная теплом морей,

безудержна, как коленвал прибоя,

стремится вон, как петли из дверей,

лукава, как энергия разбоя.

Вцепившись в землю, как простой репей,

мерцая черным глянцем из забоя,

закованная цепью кораблей,

вкруг сопки собралась призывом Ноя.

Рожденные из света и теней,

здесь звезды, словно стая голубей,

парят в порту, не ведая покоя.

Дорога пахнет западом степей,

к востоку становясь всегда длинней,

себя глотая, словно с кем-то споря.

2004

Версаль

Все короли французские оральны,

распутство их возведено в уют,

правление всегда сентиментально,

врагов на казнь уводят, как в приют.

Пастушки с гобеленов виртуальных

в обнимку с кавалерами поют,

Людовики всегда маниакальны,

спят сидя – мученической смерти ждут.

Куплю платок зеленый, пасторальный,

в подвале выберу обед буквальный,

я в заговор ввергаюсь, будто Брут.

Версальский мерзкий свальный грех моральный

монархию постельную астрально

изжил, и короли здесь не живут.

2004

Париж

Я эшафот не трогал никогда,

и отвратительна мне гильотина,

к ним «рэ», гарцующее навсегда, —

в мозгу встает манерная куртина.

Над Сеной башня Эйфеля видна,

вполне двусмысленна, как Общий рынок, —

издалека громадна и стройна,

вблизи пуста, перст из нелепых линий.

Великая гражданская война

с подачи Франции распространилась,

и вместе с Робеспьером в мир вошла.

С Наполеоном нация едина,

на караул вся гвардия застыла —

надменны водянистые глаза.

2003

Николаевск-на-Амуре

Амур Охотское таранит море,

всей массой облаков прижат к земле,

и вытекая из страны продольно,

флот иноземный потопил в себе.

Я знаю, месть и ненависть безвольны,

но Севастополь в Крымской пал войне,

здесь, вопреки Европе длинноствольной,

наш Николаевск устоял зане.

С кристальной осенью прощаться больно,

и на защиту русского раздолья,

святой Георгий скачет по волне.

Грызут врага амурские редуты,

идут на дно английские каюты,

помянем души павших в октябре.

2003

Биробиджан

Евреи шумною толпой приплыли:

надменные красавицы в чулках,

колючие красавцы в сюртуках,

и редкие из них тогда молились.

Обычай и язык не сохранили,

но в чувственных видениях и снах,

вне синагоги, и в глухих лесах,

переселенцы с Богом говорили.

В Йом Кипур вдруг окна растворились,

сняв белое, все жители постились,

и каялись четырежды в грехах.

С приемным домом, наконец, простились,

оставив сердце в русских городах,

и небо унося с собой в крестах.

2003

Уфа

Мой дед Семен скакал в ночной степи,

мечтая здесь про юную красотку,

с ней в мягкие кидался ковыли,

и о любви орал во всю он глотку.

Хрипели волки от его руки,

и кони дикие шли смирно к ковке,

хлеба фамильные легко росли,

с войны вернулся, раненный на сопке.

Отца здесь моего макал в дожди,

надеялся он сделать чистый слепок,

держа конец ахилловой кости.

До самого конца плечист и крепок,

плевал на Сталина, и верил в греков,

дед образ свой в меня успел внести.

2003

Тирасполь

Мать родила меня здесь в семь утра,

когда Иродиада наслаждалась,

Крестителя упала голова,

вся жизнь моя в потерях исчислялась.

В воздушной эскадрилии отца,

что родины просторы охраняла,

был повод выпить красного вина,

так служба моя небу состоялась.

Увидела мать в сыне Владислава,

о святцах ничего она не знала,

и в русском князе сербского нашла.

А осень теплая лишь начиналась,

и русская словесность состоялась,

литературная взошла звезда.

2003

Брюссель

Не входит в НАТО русский человек,

но я туда приехал журналистом,

чтоб пиво пить с утра и на обед,

и освещать визит премьер-министра.

Фламандцами он принят, как клеврет,

там Черномырдин слыл большим артистом,

справлять нужду в Брюсселе в туалет,

он указал всем русским интуристам.

Вошел в ЕЭС он, будто катерпиллар,

сточив Чечню с России, как напильник,

он королем Альбертом был согрет.

По эспланаде мокрых лестниц стильных,

спустился я к фонтанам многожильным

орлице молодой нарвать букет.

2003

Суздаль

Так трепетно восходят купола,

и кажется, что небо к ним кренится,

в притворе спит прекрасная черница,

пока вознесена ее душа.

Здесь время выковано из стекла,

как титаническая колесница,

пронизывая горизонт, как спица,

воспоминания влекут меня.

Где обнаженная лежит земля,

и где трава, как будто чешуя,

Россия православная приснится.

Сидит на берегу моя семья,

и обтекают Суздаль облака,

лишь трепетают в воздухе ресницы.

2004

Ялта

Когда поднимется девятый вал,

зависнет в небе надо мной, как крыша,

дрожь ярую Вселенной я услышу,

и вспомню ялтинский ночной вокал.

Сцепились море и земля в один хорал,

вода сгибает плоть мою, что дышло,

мерещится, что пальмы, будто уши,

последний луч следит за мной, как ствол.

Тот воздух пьешь – как утренний рассол,

всяк новый день заглатывает души,

и забываешь наш обрядческий раскол.

Свисает солнце, как гнилая груша,

кусками падает на круглый стол,

и я слегка грущу и даже трушу.

2003

Николаев

Здесь в людях нет ни неба, ни астрала,

и двойствен Южный Буг, она – река,

но он с языковым мужским началом,

сама и сам текут без падежа.

Авианосец ржавый у причала

томит собой хохлятские сердца,

ломоть копченого свиного сала,

напоминает он издалека.

Здесь домики похожи на кораллы,

а вместо моря выросла трава

на самом дне граненого стакана.

И рыбы наползают на глаза,

чешуйчатые холодят бока,

совсем как христианские лекала.

2003

Нижний Новгород

Живописует осень без холста,

здесь трогательно все, и даже люди,

курлычут пароходы у моста,

почти одушевленно и чуть нудно.

Внутри Кремля шевелится толпа,

лишь бурлаки надеются на чудо,

и провожает Минина семья,

общественный их выбор очень труден.

Саровские влекут меня леса,

где пустота лишается нуля,

а Церковь состоит из внешних буден.

Здесь в Волгу пробивается вода,

ушедшая легко под небеса,

здесь обрету утерянный рассудок.

2003

Дивеево

Угрюмая, несметная толпа,

поправ пристрастья, и восстав чрез силу,

полями и дорогами прошла,

встав в очередь к святому Серафиму.

Здесь лают на иконы от стыда,

здесь слезы кротких источают миро,

здесь на коленях кается страна,

отходит с Богородицею милой.

Здесь старец, защищаясь от греха,

врос в камень основанием креста,

стяжая Дух Святой он стал красивым.

Прощаясь, матушка даст покровца,

и горсть сухариков из котелка,

и глянет вслед посконно и ревниво.

2003

Волжский

Не умирают реки никогда,

но иногда рождаются, как люди,

вслед возникающие города, —

как девичьи, не тронутые груди.

Переезжаешь Волгу без моста,

и путь по воздуху ничуть не труден,

на линии бетонного меча,

свершаются космические судьбы.

Передо мной отцовская мечта:

дом вышит желтым крестиком двора,

а воды омывают прожитые будни.

Он млеет у воздушного костра,

смиренно ждет обычного конца,

как праведная смерть за всё рассудит.

2003

Чернигов

Я родину сегодня понимаю,

и въехав в Украину под углом,

горизонталь спины я обнимаю,

и проверяю ноги на разъем.

Дорога корчится, вот я рыдаю,

душа моя уходит на подъем,

когда грудь танцовщицы я ласкаю,

как по воде я колочу веслом.

В поля печальные я простираюсь,

пустые расстояния верстая,

беззвучно вою за ночным стеклом.

И будто бы со мной одним играясь,

земля ложится под меня немая,

сгорая феерическим огнем.

2004

Нью-Йорк

Садится наш корабль в «Джи-ЭФ-Кей»,

Лонг Айленда познаем завтра числа,

нас ждёт staccato уличных огней,

и Ист, текущая на юг, как Истра.

Туман сочится пылью из горстей,

а люди на Манхеттен, точно мысли,

освобождаются от всех страстей,

когда впивается в них смерть, как выстрел.

Спиной к Атлантике сидит еврей,

и водку пьет среди немых друзей,

которых Бог к нему уже не вышлет.

Лишь здесь пойму зов родины своей,

я утром полечу на крыльях к ней,

и может быть меня она услышит.

2003

Глебово

Лежит там крестная с угла погоста,

была она женою моряка,

и родила затем священника,

а умерла в больнице очень просто.

Над нею плакали прямые сёстры,

читали крестники псалтырь с листа,

текла из рук печальная свеча,

тогда лишился матери подросток.

Я вижу из окна движение куста,

луной посеребренные поля,

и мыслю деревенский чудный остров.

Там на одной оси от алтаря,

осенней святостью так пахнет остро,

за белым храмом справа от креста.

2003

Рига

Здесь Фрейда я прочел наполовину

под красной старой лампой у окна,

он в абсолют обычную рутину

взвел, как курок у правого виска.

Затем я шел по улочкам куртины,

мне было очень холодно тогда,

и Домского собора голосина

меня не грела, но зато спасла.

А чайки, словно пьяные кретины,

над головой орали без конца,

так началась рыбацкая путина.

С тех пор в себе я вижу моряка,

и Балтики мне снится глубина,

и сердце громыхает за грудиной.

2003

Йена

Немецкий вечер праведен и тих,

дверь ресторанная давно закрылась.

Ни зги! Ночь, как заброшенный рудник,

за окнами вагона Йена скрылась.

Здесь жил мой романтический двойник,

ему свобода полная открылась,

вслед ветер революции возник,

на стук Германия соединилась.

В зеленом доме тюлевый ледник,

под треск поленьев, будто проводник,

сама в себе античность завершилась.

Новалис, Шлейермахер, Шеллинг, Тик,

Два Шлегеля и Фихте – это в них

глобальная Европа проявилась.

2004

Магадан

Колымский тракт по виду холодит,

слышны здесь звуки тысяч ораторий,

плач палачей, закованный в гранит,

и пенье жертв из райских консисторий.

Снег тянет человека, как магнит,

хотя и нежен, как края магнолий,

он трупы, будто золото хранит,

и заметает след без церемоний.

Пастельный воздух к вечеру хрустит,

уходят звезды в свой ночной транзит,

под звук прибоя, в ярость антиномий.

Смерть вызывает праведный ринит,

всю эту землю с небом породнит,

и превратится в сумму предысторий.

2003

Сергиев Посад

Монахи, как небесные грачи,

молитвой правленой, как острой бритвой,

срезают нечисть на полях души,

как Пересвет, пружинясь перед битвой.

Приют здесь Годуновы обрели —

фамильный склеп конструкции нехитрой,

по их вине Лжедмитрия полки

едва не стали главным нам арбитром.

Здесь Сергий Радонежский во все дни

спрямляет судьбы мира и мозги,

а мощи отче сладко пахнут миро.

Юродивые странники вошли,

расселись в храме, будто воробьи,

туманны и смиренны, вечно сиры.

2003

Южно-Сахалинск

Я сам на Сахалине наблюдал:

дороги набухают, будто вены,

когда дождь, пробиваясь сквозь астрал,

к земле мифические строит стены.

Там моря зов на берегу познал

я в лунных очертаньях пены,

к вселенной удивительной воззвал,

и перестал в тот вечер быть я тленным.

Японский тепловозик нас таскал,

пока я в коконе вагонном спал,

прислушиваясь к гулу перемены.

Затем кореец тoфу подавал,

и соусы, и жизнь мне предлагал,

замешивая зелье для измены.

2003

Минск

Вставляю в глаз разбившийся хрусталь,

а в зеркале я стискиваю зубы,

с трудом прорву здесь времени миткаль,

нащупаю Скорины профиль грубый.

Соединяет Свислочь неземной мистраль

и прошлого лирические судьбы,

а кириллическая вертикаль

отсюда пронизает наши будни.

Славян нечеловечески мне жаль,

они и любят, как лесной глухарь,

и изменяют, как морские рыбы.

Я сам здесь предавался страсти встарь,

и колоколил, будто пономарь,

встречая те изломанные губы.

2003

Веймар

Мы заблудились в буковом лесу,

грязь, смешанную с прахом, мы месили,

возможно, Бухенвальд переживу,

конечно, если нас здесь не убили.

Теперь здесь не рисуют на снегу,

ведь это – тонкий саван на могилу,

в затылок не стреляют сквозь дыру,

и граждан не сжигают через силу.

Лишь холодеют губы на ветру,

да цокает булыжник на углу,

двулико Гете с Шиллером застыли.

Туристы здесь, как свиньи на пиру,

повизгивают рано по утру,

а воздух пахнет, будто гарь Хатыни.

2004

Хабаровск

Нет сладостнее города на свете,

здесь иероглифы, как острова,

что чертит тушью на Амуре ветер,

когда дождем взбухают небеса.

Здесь первые явились миру дети,

цепляясь за отцовские бока,

и выступили в камне на рассвете

гримасы обезьяньего лица.

Сдирая все дороги на макете,

и надвигая линзы на глаза,

я здесь на площади убийцу встретил,

который пал от быстрого меча,

но умирая, вгрызся враг в меня,

и шрамом сердце гордое отметил.

2003

Киев

В Днепре равноапостольный Владимир,

спасаясь от могилы и чертей,

крестил меня, поэта Византии,

разбрасывая звезды из горстей.

Вглубь давят православные святые,

ад сторонится киевских мощей,

золотоглавый силуэт Софии

горит, как свет Божественных очей.

Там мой отец в военной дистонии,

бумажных запуская журавлей,

мечтал о быстрых крыльях для России.

И там в яру остался след ногтей,

где умирал расстрелянный еврей,

запоминая образ неба синий.

2003

Лос-Анджелес

Взлетают птицы со спины вождя,

изображенной полностью лишь сзади,

их призрачные тени навсегда

там воспаряют, будто на параде.

Экран – как продолжение лица,

втекает свет в глаза, как жидкий радий,

и вот уже я с выражением скопца,

сижу в том темном зале, как в осаде.

И рокот океана, как гроза,

взлетая к звездам по крутой глиссаде,

мне сердце колет, будто изо льда.

Кино здесь размножается рассадой,

экран пустой, как вечная награда,

хотя ведь это только пустота.

2003

Звенигород

Спас рукотворный с хитрыми глазами,

и вместе с ним, ведомый им наряд,

явились, будто атомный заряд,

в сарае Городища под дровами.

Соединился взгляд здесь с небесами,

в воображении встал райский сад,

где ангелы поют иль мирно спят,

под горькими ивовыми кустами.

Обитель Саввы встала над ветрами,

найдя великокняжеский подряд,

оплаченный московскими деньгами.

И здесь, где за царицей был пригляд,

через века, ведомый голосами,

отец мой каялся внутри оград.

2003

Царское Село

Я вспоминаю царскосельский дом,

где осень шевелится под кустами,

нелепо растекаются зонтами

лирические дамы под дождем.

Расположилось небо там крестом,

ввысь звезды прянули над головами,

не успевают пальцы за словами,

как птицы расправляясь над столом.

И лихорадочным горят огнем,

и, будто тени, кружатся кругами

глаза мифические за стеклом.

Омоем Сашу Пушкина слезами,

и по ступеням в верхний храм внесем,

там отпоем горючими стихами.

2004

Висбаден

Я встретил Достоевского в пути —

в земле российской праведной царицы,

рулетку перед ним крупье крутил —

дремучий предок гессенской девицы.

И задрожали органы в груди,

когда немецкие разделись жрицы,

языческая похоть, как круги,

переплетаясь, завершают лица.

Платаны чудные всегда стройны,

под ними мы гуляли до зари,

пока трамвай не прокричал ослицей.

Здесь люди умирают от тоски,

лишь после смерти лица их просты,

припав к раскаянья пустой кринице.

2003

Вашингтон

О нём нет в памяти моей тепла,

о нём душа печалится под вечер,

застыв, как роза из стекла,

похоже чуть на фуэте в балете.

По смерти камня встали там дома,

натягивая облака, как свитер,

а к Капитолию пришла толпа,

и в щели между лиц их дует ветер.

Там сон мой, как волшебная гора,

с вершины пахнет сакурой весна,

и солнце голубое сверху светит.

Затем моя бесплотная рука

достанет божье слово из чехла,

и протрубит гортань песнь на рассвете.

2003

Вологда

Река качалась и текла кругами,

и перекатывая черепа,

плескалась, будто рыба над волнами,

тесня и омывая купола.

Продавливая землю сапогами,

и ниспадая вспять на небеса,

грудь дамы конвертируя глазами,

я вижу фрески Дионисия.

Открою север белыми ключами,

на воздухах возникнет оригами,

взгорит там в имени моем звезда.

Над Белым озером туман кусками,

монах в прогалах звучными крестами

срывает плоть с заветного лица.

2003

Белёв

Я золотом рисую по граниту,

всё те же облака вверху летят,

свернувшись, будто змеи под копытом

чешуйчатые серебром звенят.

Взираю на Жуковского ланиты —

всё так же романтически горят,

перстнями тонкие персты увиты —

пра…внучке злой его принадлежат.

Лучи, как бы рубиновые нити,

соткали день рождения пиита,

отцы его здесь до сих пор лежат.

Стихают звуки погребальных литий,

копал могилы здесь я для укрытий,

не ждав за службу армии наград.

2003

Кобленц

Впрыск камня и вина, и как лоза,

узлом пульсируя, стремится к солнцу,

германские Рейн холит города,

людей и время превращая в бронзу.

С флагштоков нежных замков без креста

взирают вниз на корабли бессонно

причудливые звери без лица,

безмолвно воя по ветру покорно.

Здесь в карамельном домике жила

Мари, она Щелкунчика спасла,

с ноги своей стащив башмак проворно.

Взойдя на кладбище к судьбе с угла,

я распластался на траве, взалкав,

спустившись в мыслях на гору притворно.

2004

Майнц

Прекрасная немецкая земля

В Генфляйше Иоанне гениальном,

еврея Гутенберга обрела,

связавшем буквы на пути астральном.

На площади он впереди креста,

в забронзовевшем гульфике нахальном,

часть тела в панталонах затекла

в пустом плаще распахнутом фривольно.

Чуть выше вверх Шагала синева,

изобразившего деяния Отца

в границах богословски весьма вольных.

А в основном здесь все, как и всегда,

на Рождество жрут своего гуся,

а в карнавале любят привкус свальный.

2004

Кемь

Рапсодия звучит над островами,

пугающе печальна и нежна,

мир параллельный воссоздам руками,

из дерева земля в нем и вода.

Здесь северное небо, как пергамент,

пророческие там прочту слова,

прочувствую судьбы святой регламент,

что старцев приводил издалека.

Здесь камни прирастают облаками,

а жизнь располосована кругами,

проходят ими жертвы сквозь века.

Монах склонился перед образами,

он благодатно молится стихами,

и мысль его прозрачна и крепка.

2004

Соловки

Сгорали люди заживо от страха,

когда их ставили лицом к стене,

и только горстки праведного праха,

здесь впитывались в почву по весне.

Вниз катится по лестнице, как драхма,

распятый прихожанин на шесте,

спасаясь от молитвенного краха,

сечет пришельцев ангел на горе.

Всех палачей всегда судьба лихая,

из дна Святого вдруг произрастая,

сидят и богохулят в темноте.

На Белом море тишина такая,

чуть слышно лишь скрипит калитка рая,

схожу на берег я или во сне.

2003

Трир

Дождь льет, минуя крыши, на врата,

и ретушируя останки Рима,

на пальцах оставляет след лица,

и прячет ночь под толстым слоем грима.

Здесь Константина выдали глаза,

когда он стал святым началом мира,

он потерял походку гордеца,

и слепком стал шекспировского Лира.

Мы шепчем вслух, не зная языка,

и надевая мысленно порфиру,

пьем чай турецкий, сидя у стекла.

Бант на спине у Гретхен – признак Трира,

виляя задом, в фартучке факира,

они идут ко мне издалека.

2003

Белгород

Над телом Бог трудился без утайки,

Иоасафа славя в тишине,

нетленного святителя вотще

явил мощами в виде райской пайки.

Кость кожа облекла, как пальцы лайка,

вросло распятие торцом к руке,

но туфли бархатные по ноге,

и воробьи, как ангельская стайка.

В молитве сердце, будто гвоздь в стене,

со стоном отверзается во мне,

хлестаемое чудом, как нагайкой.

Неподобающе мне сладко на войне,

я, совесть закрепив, как контрагайкой,

врагов Христа не пощажу зане.

2005

Воронеж

Дверь храма справа не затворена,

мне отвратительно из щели дует,

святителя укрыта голова,

плоть Митрофана смыли время струи.

Уродлива седая голова Петра, —

тот мертв, кто стукнул по нему, как в бубен,

благословив на царство из стекла, —

несет царь на плечах провидца судеб.

К востоку двинула свой флот страна,

и в Турцию ударила с плеча,

овеществив воронежский рисунок.

С тех пор здесь пузырятся паруса,

здесь Бог прибил Россию к небесам

святым гвоздем, макнув в кровавый сурик.

2005

Аахен

Великий Карл напряг здесь волю злую —

и филиокве вынудил признать,

все латиняне плачут вхолостую,

желая символ веры испытать.

Здесь вспомнил я Европу молодую,

которую пришлось ему подмять,

но выставленную длань золотую

противно ортодоксу целовать.

Приблизился лишь к древнему кресту я,

и разрывая неба ткань тугую,

здесь к Богу обратился через «ять».

Течет ночная мгла в страну чужую,

и слышу сквозь мотора песню злую,

как черти от бессилия вопят.

2003

Лазарево

Со временем врастают гвозди в тело,

я ничего не помню наизусть,

так крошится металл, что черным мелом

рассыпан на болотах смертный груз.

Туннель здесь охраняет Сталин в белом,

отсюда рыл он свой последний путь,

хотел пробиться в ад, а между делом

вспороть земную Сахалина грудь.

Гляжу на лагерь я оторопело,

сквозь ржавчину машин иду несмело,

мне открывается страданий суть.

Морошка на морозе перезрела,

и, как глаза, от горя оскудела,

хранит с тех пор стенанья мертвых уст.

2004

Великий Новгород

Вхожу я в этот город, как весна,

шурша опавшею листвой, как осень,

порой кручусь поземкой, как зима,

как летом, хочется одежды сбросить.

Здесь сладко пахнет севером страна,

и в прошлое слегка меня заносит,

сзывая вече, бьют колокола,

в народе прорастая, будто просо.

Здесь в людях нет татарского сырца,

есть страх перед Москвой, как у скопца,

когда девица о постели спросит.

София по велению Отца,

пронизывая здешние сердца,

в себе тысячелетний город носит.

2004

Константинополь

Была здесь Евхаристия досрочно

прекращена в тот миг, когда врата

взломав, в собор Софии неурочно

вломились мусульмане, вереща.

И вот тогда епископ внес нарочно

Дары Святые в стену алтаря,

с тех пор над куполом торчит порочно

крючкастая турецкая луна.

Однажды клирик из стены восточной,

на гулкий звон колоколов проточный,

вдруг выйдет с антиминсом, не дыша.

И Византия будет той же ночью,

спасительно, непостижимо точно,

как литургия мысли, спасена.

2004

Рязань

Вхожу голышом в этот город раздольный,

иду вдоль реки я почти наизусть,

фривольным движением рук непристойным,

создам я фигуру с названием – Русь.

Для посоха вырежу палку прямую,

я странником стану в зеленых штанах,

и к цели пойду, по расспросам, вслепую,

пройду сквозь курганы и смерть во облацех.

Здесь первые песни сложу на ветру я

и стану поэтом в рязанской глуши я,

и даже свой лик изменю и ходьбу.

Здесь мухи по дому привольно летают, —

вещественный признак крестьянского рая, —

иконы не трогая в правом углу.

2004

Иркутск

Мне Ангара покажется ребенком

с бетонной погремушкою в руке,

что скачет, будто маленький козленок

и плещется у берега, в реке.

Снег ударяет с ветром в селезенку,

поочередно ставит всех к стене,

дорогу кропит льдом, как из масленки,

солдат затвор голyбит на войне.

От холода на гору я взойду,

снежинки там и ангелы порхают,

шальнo я с ними над тайгой взметнусь,

я палубу Байкала испытаю,

и облака дыханием тараня,

я на прощанье крыльями взмахну.

2004

Иерусалим

Соль слизываю склонов Ханаана,

внимая праотцам из тишины,

кровь постигаю я всемирной драмы,

уткнувшись лбом во встречные углы.

Доходит вера до земных окраин,

вставая из душевной глубины,

здесь даже мертвые не взыщут срама,

стяжая мир духовной красоты.

На линии разрушенного Храма

у каждого взывают к Богу раны,

во всех здесь контуры Христа видны.

Еврейски грациозен спозаранок,

или коверкаю иврит ульпана,

движения мои любви полны.

2004

Валаам

Здесь сердце сокрушенное саднит,

когда исконною тропой придонной,

с восходом тороплюсь в Никольский скит,

где я на берег сяду утомленный.

Со мною небо тихо говорит,

когда прощаюсь с палубы укромной,

кресты в меня врастают сквозь бушприт,

я уплываю, может быть спасенный.

Вся Ладога от ярости шипит,

священник в напряжении молчит,

в каюте молится за непокорных.

Восходит Богородица в зенит,

цвет голубой лишь купола полнит,

живым и мертвым кажется бездонным.

2003

Грозный

В машине спал я по дороге к раю,

проснулся в Сталинграде на краю,

ужасен мой душевный крик, я знаю,

я Грозного кошмар осознаю.

Мне кажется, там до сих пор летаю,

и трупами питаюсь, как в аду,

от жалости и боли я страдаю,

чеченцев ненавижу и люблю.

Так трогательно выстрелить мне в спину,

и превратив меня в фарфор, как глину,

в зигyре растоптать, как скорлупу.

Прядут из крови нить для паутины,

уже взращен паук в кремлевской тине,

наброшена сеть страха на страну.

2004

Москва

В Кремле рубиновые звезды к чаю

традиционно подают, играл

кадык, и будто говоря: «Вторгаюсь», —

мой лик на паспорт стражник надвигал.

Ужасно здесь любил, и изменяясь,

курантов бой я в буднях различал,

в ночном метро Россию постигая,

стремительное тело целовал.

Очередной тиран, страну пугая,

в мучительной нас жертве узнавая,

от жалости к себе, тайком рыдал.

От снега вся Москва вокруг седая,

и купола, как пропись золотая,

и пьяных ртов мучительный оскал.

2004

Санкт-Петербург

Неотвратимый поршень злой Невы

по мановению гермафродита,

под звучный рокот ангельской трубы,

каналами путь торит из гранита.

Я у Казанской Богородицы

пролью слезу скупого прозелита,

вдыхая дух обратной стороны,

которая восстала из Магрита.

Вид страшен Петропавловской стены,

когда я похудевший от войны,

везу заледеневший труп рахита.

Горбатятся горчичные мосты,

в тумане формируются дворцы —

как ранний признак русского мастита.

2004

Немецкий цикл

Короткая связь

Немецкая отрывистая речь

никак меня не вдохновила,

сомнения не зародила,

и не заставила тебя стеречь.

Глаза твои горят, как две свечи,

я вслед иду на перекресток,

ты выглядишь почти подростком,

и щеки твои очень горячи.

Я помню, как когда-то на войне,

ты убивала отреченно,

стрелял твой дед разгоряченный,

поставив меня твердым лбом к стене.

Твой смех тогда я ненавидел,

твой изумлял меня немой испуг,

представил я себе, как Гитлер,

с трибуны врал в кольце твоих подруг.

Ты так трясла своею грудью,

ты так меня любила на костре,

к нам шли обугленные люди,

и умирали вместо нас во сне.

Ты, как танцующая рыба,

ты растворилась, как слеза во тьме,

ты как построенная дыба,

ты после смерти предстоишь во мне.

Не помню ласк твоих основы,

глаза мои взрываются от грез,

и плоский след пустой подковы

запомню навсегда, как запах слез.

Сниму очки в стальной оправе,

свой взгляд остановлю я на копье,

давно готов я к мысленной расправе,

устали мои руки на тебе.

2003

Налет

я на противень площади упал и засыпаю

мне снится отраженный храм на небесах

иду я с Саррой по ступеням колокольни

с мечом стальным на поворотах отдыхаю

я вижу бомбы в небе, как вороньи стаи

в чернильную капель вдруг превращаясь

вот бомбы на лету, правдиво собираясь

втыкаются стрелой, и сердце разрушают

и с воем мерзко капли в землю ударяют

и убивают, убивают, убивают или ранят

все трупы, трупы чернокрыло накрывают

тогда кусок небес над Кёльном вырезаю

дыханием застывшие все бомбы согреваю

ловлю руками капли, но всё не выпиваю

всё врагу с попутным рейсом отправляю

вода с небес течет, как кровь небытия

с наклоном падая на крыши иль рисунок

дорога Аппиевая, как ребенок, холодна

здесь все растения под камнем утихают

хвостами свастики корней переплетаясь

в дорогу хлеба грубого с собой возьму

вслед за когортами за Рейн переступаю

хитон кровавый в Трир тайком перенесу

я воду отравлю, ей крестоносцев напою

в Иерусалим земной за облака я отлечу

здесь под стеклом небесный храм ваяют

коленопреклоненные волхвы пока мертвы

и ничего о новорожденном они не знают

до дыр, видимо, обветшал платок Марии

в отличие от всех, она про Бога знает

на косогорах Мозеля лоза произрастает

от Рислинга сухого воздух чуть горчит

и американский флаг над черным бродом

плещется, огромный, полосатый, пошлый

здесь нас томит сентиментальный разум

от слюнявых мнений уже рябит в глазах

афористично мыслю я, взбираясь в гору

булькают слова, извергнутые со слюной

на кладбище в замшелых лягу я крестах

тут не летали наглые и злые англичане

траву зеленую стригут тут по субботам

калитка тут не ржавая и не со скрипом

мне без коляски так легко идти с горы

но я забыл почти, как город назывался

нет, вспоминаю – город Линц – кажется

раз как-то по Германии в субботу один

иду я к водопою налегке без самки, но

с детьми, хочу им круглую им показать

не круглую луну, но карусель с огнями

живую с лошадьми и лодками, и круглую

и с лампочками сверху, под балдахином

красным, огромными кистями, кавалером

бестолковым, розовым закатом и дамами

с огромными грудями, в огромных юбках

каркасом громоздким, вуалях расписных

отсутствующим ничтожным взглядом глаз

пустых, как им положено под Рождество

сентиментально выглядеть на фоне стен

разрушенных бомбежками из мести, а не

ходом боя; вслед кажущейся умной цели

но бессмысленны все войны без разбора

об этом прочитаю я, раскрыв все книги

написанные до сего от сотворенья мира

но визу получу в страну потустороннюю

в которую я чувственно влетаю и вхожу

я оплачу грехи всех немцев, убитых на

пути к победе над сосисочным фашизмом

как плакали все немцы, ненавидя глаза

свои и руки, мысли, сердце, уши, язык

который их обманывал, внушая хитрость

к Богу, к себе; вот расплатились: так

унижены, раздавлены, разрушены, убиты

миллионы, города великие в руинах, от

американо-европейских бомбардировок в

количестве весьма большом; тех подлых

налетов, от которых стынет кровь всех

оставшихся в живых, конечно, помнящих

и о провинности народа, на выборах за

НСДаП и фюрера голосовавших; да, люди

ошибаются на выборах о выборах судьбы

вот и мы – немцы – не избежали сатаны

просто в пасти угнездились, если быть

точнее, на двенадцать жесточайших лет

когда от напряжения трещали кости тел

и лопались глазные яблоки у младенцев

во чреве у рожениц, когда те смотрели

на бомбы, падающие вниз с неба в ночи

на Дрезден, и Берлин, Гамбург, Веймар

др. Города, где немецкий дух отчетлив

и благороден, где романтизм – это всё

2004

К волхвам

Черный пес, я тебя не увижу,

черный пес на пороге моем,

подойдет он ко мне и оближет,

и исчезнет, как детский фантом.

Тени твердые встанут над нами,

свет томит, будто воздух в грозу,

мой рассудок, как красное знамя,

поднимает распятье в строю.

Вся Москва покрывается снегом,

воздух пахнет постом и горчит,

я закрашу сомнения мелом,

и мой ангел к волхвам улетит.

Полюбил я дорогу на запад,

Вифлеем я на Рейне найду,

не боюсь лошадиного храпа,

слышу Ирода я за версту.

Я по комнате твердо и честно,

от стола до ребенка пройду,

от иконы до судного места —

только слог или шаг в высоту.

Горизонт, словно шаль на комоде,

а улыбка, как пламя свечи,

ждут всегда в христианском народе,

что Мария прижмет всех к груди.

Я страну настигаю не сразу,

я петляю, как заяц в степи,

наизусть повторяя приказы,

и сгорая, как спичек огни.

Карусель остановится ночью,

я последний билет сохраню,

всех, кто был до меня непорочен,

я с собою на небо возьму.

Индевеет в груди от мороза,

ветер сном, как листком, шелестит,

лепестки освященные розы

богомольцы в горсти унесут.

В города я войду к иноземцам,

всюду немцы, как тени в аду,

рубят члены друг другу тевтонцы,

и уходят страдать в тишину.

Рождество – это праздник пасхальный,

не заметить нельзя вдалеке,

что рождение было буквальным,

ведь Царь умер затем на кресте.

Твердь разверзлась дождем на закате,

хлябь всосала людскую беду,

протестантские корни в Пилате,

покопавшись, наверно, найду.

Протестанты, с их верой оральной,

будто сытые жирные псы,

вместе с ними их Лютер брутальный, —

лаем гонят меня на костры.

Жгут меня они в полном объеме,

у них нет постижения тьмы,

смерть проявится в черном разъеме —

под баварские ритмы войны.

Голова заболит перед плахой,

и палач поплюет на топор,

я шагну на помост не без страха, —

мой последний сегодня позор.

Растворяются кости от боли,

кровь взрывается, будто гранит,

Бог посыпет труп крупною солью,

чтоб не сгнил, пока к небу летит.

Судный день удручающе нуден,

я воскреснуть успею всегда,

лишь бы ужас божественных буден —

был всего лишь огнем от костра.

Стрелы носят распутный характер,

распускаются кровью в груди,

пробивая природный катетер,

изучают сердца и кишки.

Легендарный поход за мощами

остается в угарном бреду,

крестоносцы своими мечами

вырубали волхвов из груди.

Райнальд слыл устрашающе резок,

отрекаясь от папской буллы,

он, под скрип деревянных повозок,

постигает святые дары.

Чудно светит луна над дорогой,

и конвой бесконечно устал,

Рождество обретает погоду

и германский дурной карнавал.

2002, 2003

Гномы

я открываю занавес окна

я встряхиваю одеяло снов

и словно всплески красных роз на черной темени в ночи

пугаясь утренней звезды и нежных грез

тревожно разбегаются по улицам большой горы

прыжками долгими, как будто циркачи

вцепившись в бороды, как в прожитые дни

бегут лирические гномы, как карандаши

упрямые, смешные несуны

несут они в руках чужие, брошенные сны

несут они в руках украденные сны

выходят ночью на охоту упыри

в руках сачки, ловить, как бабочек, утерянные сны

в руках лопаты, рыть бессмысленные сны

в руках бочонки круглые, хранить неведомые сны

нрав их сценический стремителен и крут

они молчат и песен не поют

угрюмые идут

их мысли столь черны

они решительны и злы

инстинкты хищные, как вши, изъели души их больные

людей уснувших в забытьи

карлики носатые настойчиво грызут

огрызки коренастые в видениях мучительных живут

но новая заря взошла над городом мечты

растут дома округлые под ворохом листвы

туда-то и бегут, как будто от тоски

и прячутся от утренней росы

лирические гномы из языческой войны

2004

Немецкая пасторальная

1.

Кружится коршун над лесом,

немец идет по тропе,

гномы, как детские бесы,

вслед шевелятся в траве.

Ели танцуют кругами,

озеро дышит во мгле,

месяц простыми мазками

чертит письмо на земле.

Поздняя птица взрыдает

и посидит на кресте,

души спасенные тают

с Духом Святым в вышине.

Улицы тянутся в гору,

домики липнут к руке,

и, как желанные воры,

мысли уносят во сне.

Немец опять, как ребенок,

верит, что в сердце родник,

зная, что ангел с пеленок

душу его схоронит.

Ночью на черную плоскость

встанет, как луч в пустоту,

мира заветную косность

чувствуя в тонком бреду.

Римские слышит когорты,

запах угрозы пьянит,

взор перевернутый мертвый

немца с распятьем роднит.

Ласточка кинется с воем,

и захлебнувшись в дыму,

горлом, истерзанным боем,

будто проглотит звезду.

И по аллее героев,

в вечном промозглом аду,

немец пройдет перед строем,

вновь уходя на войну.

После помолится в храме,

сядет в раю, как в саду,

в тихом знамении тайном

явно увидит судьбу.

Утром туман над долиной,

колокол бьет за версту,

черную конскую гриву

дождь чуть намочит в лесу.

2.

Я вижу странный дом заброшенный в лесу,

разбитое стекло над дверью к колыбели,

пустой почтовый черный ящик на столбе,

и образы печальные клубятся в голове,

и где-то здесь мать сына зачала отцу,

но видно дом не смог противостать греху,

и свищет ветер в трубах, точно как подельник.

А на вершине людоед сомнительный живет,

он в выходные мальчиков не ест, он пиво пьет,

но в остальные дни насыщенной недели

горстями ест людей без всякой канители,

не вылезая из своей большой постели,

и оттого всегда он весь решительно больной,

и беззастенчиво тупой и даже чуть кривой.

И где-то на окраине чудовищной горы,

в глухой чащобе у таинственной лесной норы,

уютный дом с венком на маленькой постели,

в ней Белоснежка сладко умерла от лени,

когда в печи евреи медленно горели,

и гномы дерзкие, как злые ангелы судьбы,

у печки прыгали, как самородки из горы.

И здесь же маки алые роятся из земли,

оплакивая тех, кто не вернулся из войны,

прочерчивая ряд могил замшелые кресты

торчат на кладбищах, как брошенные костыли,

жестокого безбожия кровавые следы

германцы оставляют на трагическом пути,

и сердце умирает в их бесчувственной груди.

В долине ночью кто-то медленно ко мне идет,

и упоительно, как тролль пленительный поет,

а сквозь завесу из речной невидимой листвы,

девическую грудь стыдливо пряча от луны,

зовет меня русалка торопливо из воды,

и маленькие ведьмы, как ночные мотыльки,

летают шумно взад-вперед на метлах у реки.

С небес немецких капает немецкая вода,

из слова berg вдруг вырастает круглая гора,

я впитываю запахи вестфальского села,

и пробуждается во мне германская лоза,

и прорастает в сердце и в славянские глаза,

и философский возбуждает мнимый аппетит,

и с католичеством апостольским меня роднит.

На море Северном я жженку чаем запиваю,

на Руре жженку в пироге гвоздичном я вкушаю,

на фоне кирхи, и собак, которые не лают,

в Европу вновь войду, историю лишь пролистаю,

в ней поколение войны никак не умирает,

и в розах соблазнительных порою прорастая,

неудержимо, буйно, пахнет, пахнет, расцветая.

3.

Остервенение коснулось языка

изысканно и будто запоздало,

я обернулся на отрывистую речь,

но острым было лезвие кинжала,

тогда мне ничего не оставалось,

я превратил слова простые в голоса,

чтоб ожидания в решительность облечь.

Как кислая капуста, вязнут падежи в зубах,

предлоги родовые гибнут беспрестанно,

и предложений серпантин, как людоеда бровь,

по ним иду, как мальчик-с-пальчик, филигранно,

во мне германская стремительно проснется кровь,

начну решительно я стыковать слова в углах,

зане язык забуду русский окаянный.

2005, 2006

* * *

Кёльнская ночь так нежна, холодна и прекрасна,

в черно-белой весь город палитре, как будто бы краске,

ретушируют черным мосты, мостовые, прохожих,

а от белого цвета рвет лед фонарей на опорах,

и река между ними проходит, немного корежась,

продираясь сквозь линии барж на немецких просторах;

я стою перед храмом, проросший, как колос небесный,

в вышине голоса торжествуют существ бестелесных,

и органный распев в стороне раздается уместно,

извиваются флаги на стягах, как черви земные,

вверх ногами стоят перед Торой евреи пустые,

излучают талиты на тенях умерших сиянье,

вместо них здесь теперь городское пивное камланье,

кружат немцы над миквой разрытой в бесстыдном качанье,

потеряв навсегда ощущенье библейского знанья,

горловым очищаясь гортанным и смачным харканьем;

вслед царям я пройду по старинному Дому Христову,

помогу им внести ладан, золото, мирру в сосуде,

под крестом деревянным сегодня стоять я не буду,

а прибью над дорогой основу для твердой подковы,

здесь улягусь с волхвами, и стану молитвенным чудом;

я теперь, как коробка, в которую цвет упакуют,

я изранен шипами от розы, как собственным блудом,

от молитв покаянных победно и страшно взликую,

на камнях я слова напишу и, возможно, станцую

с обнаженной женой, и влюблюсь в нее, словно, в чужую;

в этот влажный нисан я на стол, как на пасху накрою,

и в светильник могильный налью деревянное масло,

и двенадцать апостолов лечь приглашу вкруговую,

сохраненное Ноем вино с Арарата открою,

разолью, а остаток я вылью, как горькое сусло,

вместо хлеба на части порву свою душу и мысли,

после трапезы руки я трижды слезами омою,

и уйду, оставляя следы в благовонном тумане,

продираясь сквозь воздух густой, как мацони в стакане,

и на огненный остров пройдусь над рекой. Упокоюсь.

2007

Детские стихи

Верка

Веркины слезинки —

как чистые росинки,

катятся, звенят —

как жемчужины горят,

у Верки ресницы,

словно маленькие птицы,

щеки будто розы,

в волосах мимозы,

по траве идет,

будто пароход плывет,

падает на попку

и смеется робко.

2000

Песня Веры

Вера – умная девчонка,

И хотя она ребенок,

Она учится с пеленок,

Потому большой ученый.

Вера ходит в третий класс,

У нее большущий глаз,

Она учит языки,

Совершенствуя мозги.

Вера любит есть конфеты,

Любит всем давать советы,

И не любит физкультуру,

Она – дочь большой культуры.

2006

Сестры

дочерям

Шла Анютка

очень-очень,

С зубочисткой

длинной очень,

И ногами до ушей,

И навстречу ей

когда-то

Аська бегала

куда-то,

У нее большие зубы,

И большие уши

где-то,

как-то,

И глаза большие

тоже,

Вдруг откуда ни возьмись

Прилетает ангел добрый,

С хитрым, умненьким лицом,

Он целует Аську в уши,

В носик Аньку он целует,

И целует Верку в лобик,

В попку Машку он целует,

А потом он засыпает,

Пальцем чмокая во рту,

И во сне он видит Верку,

И во сне он видит Аську,

И во сне он видит Аньку,

И во сне он видит Машку,

От которых

остаются-остаются

Крошки смеха на ветру,

Утром солнце всех разбудит,

И в ушах прочистит смехом,

И в глазах промоет светом,

И сестер накормит хлебом,

И куда-то позовет.

19 марта 2000 (Сергиев Посад), 2002

Стихи для здоровья

детям

1.

Девчонки любят папу с мамой,

Девчонки любят молоко,

Девчонки любят бегать к храму,

Девчонки молятся легко.

Гулять девчонки любят тоже,

И прыгать любят на ветру,

Девчонкам солнце всех дороже,

Когда порхают на лугу.

Девчонки в платьях, как картинки,

Танцуют в собственном кругу,

Им все завидуют травинки,

Им машут листья на ветру.

2.

Девчонки спят, как ангелочки,

Сопят ночами, или крутятся слегка.

Проснувшись по утру, как квочки,

Лежат в кроватках, как бы облака.

Подходит папа к дочкам, чуть колючий,

Подходит мама к дочкам после сна,

Благословляет папа дочек, будто лучик,

Целует мама дочек в щеки, как весна.

И Тошка просыпается немножко,

И Тишка просыпается за ним,

А дочки, будто сладкие комочки,

Катаются по комнатам пустым.

Девчонки утром радуются жизни,

И умываются всегда с утра,

Большие или маленькие мысли,

Рассказывать родителям пора.

3.

Машуля хочет с солем огуречик,

И хлеба белого побольше и быстрей,

Веруля улыбнулась, как подсвечник,

Ей черного подайте хлеба повкусней.

Вот лопают яички перепелок,

Их глазки, как бы маленький репей,

А зубки, будто маленькие волки,

Все видят и все просят побыстрей.

Пришла пора надеть девчонкам платья,

Гулять им в платьях ярких веселей,

Но трудно выбрать цвет, длину у платья,

Они ведь в каждом платье всех милей.

Теперь им надо выбрать цвет носочков,

В полоску, красные, цветные, пожелтей,

Затем пойти туда, где выросли цветочки,

И где поют все птицы звонче и смелей.

Где речка пахнет голубою далью,

Где небо детское чуть ярче и светлей,

Где пароходы уплывают в зазеркалье,

И где все сестры ближе и родней.

В рюкзак берут они с собой совочек,

Берут ведро и мячик, хлеб для голубей,

Носки наденут, туфельки, платочек,

И в зеркало большое глянут похитрей.

4.

И вот они идут дорогою знакомой,

Все вместе, дети, звери в сказочном лесу,

И улыбаются друг другу, встретив снова,

И взглядом нежно льнут к любимому лицу.

Над ними птицы голубые в строчку,

И бабочки порхают меж ветвей,

Медведи бродят, будто шерстяные бочки,

И белки не боятся маленьких детей.

Жирафы голубые бродят там среди полей,

Катают на себе любимых наших дочерей,

А желтые слоны, как солнечные дни,

Гуляют по лесу одни, чуть-чуть грустны.

И горы там, как каменные мыши,

Они ползут вперед – совсем неслышно,

У них колючие, большие уши,

Живут они ночами, днем не дышат.

Там зайцы, будто розовые груши,

Хохочут и со смехом падают в траву,

И ангельские девичии души,

Неслышно радуются солнечному дню.

5.

Вдруг все одновременно, между прочим,

Остановились разом, и одновременно, вдруг,

Тут выяснилось, что Машуля свой носочек,

Решила между делом, вдруг, поправить тут.

Веруля сразу вслух завозмущалась,

Ну как же так, вот тут, и сразу, вдруг,

Машулю вслух, так сильно застращала,

Не дам тебе я свой совочек, тут.

Но звери все тут как заверещали,

И даже, может быть чуть-чуть затосковали,

И разом, вместе, Веру все заобнимали,

И хором, вместе, Машу, все зацеловали.

И вместе звери, дети крепко помирились,

И вместе вновь пошли дорогою прямой,

Усталость и обиды детям покорились,

Дошли они до цели сказочно-мечтательной.

Стал мир вокруг девчонок краше и милее,

И скворушка на яблоневой веточке свистит,

Для паутины тянет паучок из брюха петли,

И солнце ярко светит и река горит.

А Маша с Верой сели на лесном пригорке,

Внизу вокруг огромный лес стоит,

В нем водятся пленительные волки,

И зайцы хохотатые застенчиво живут.

И у пушистых елок там зеленые иголки,

И у березок стройных там блестящие листки,

Взлетают из кустов лихие перепелки,

Резные маршируют муравьиные полки.

Над головою бабочки порхают сложно,

Их правильные крылышки немыслимо хрупки,

И белки прыгают возвышенно надежно,

Чудесные прыжки их бесконечны и легки.

Садятся лебеди на озеро лесное осторожно,

Рябь по воде пошла от крыльев лебедей,

Им в небе многое доступно и возможно,

Внизу грузны, напоминают старых голубей.

Сороки мечутся по лесу, очень голосисты,

Зовут они и кличут на поляну всех зверей,

Сегодня птицы черно-белые особенно речисты,

Так счастливы, в лесу завидев наших дочерей.

Кружатся птицы, плещут рыбы, хороводят мыши,

Ликует весь, большой и маленький звериный род,

И их так хорошо на сказочном пригорке слышно,

Что вместе с ними дочери запели во весь рот.

Они поют о том, что жизнь прекрасная такая,

О том, что папа с мамой любят дочерей,

О том, что травушка-муравушка лесная,

Сегодня собрала мечтательных друзей.

6.

Но вот пришла пора покушать Маше с Верой,

Достала мама чай и травку повкусней,

И апельсин, и булку разделила для детей.

И тут желание поесть у мамочки созрело.

Достала мама много хлеба и котлету,

И съела все тотчас с улыбкою своей,

А папа рвал ромашки белые к букету,

И улыбался девочкам и суженой своей.

Затем они все о любви поговорили,

И встали и пошли туда, где небо голубей,

И там они все окончательно решили,

Что друг без друга им всегда грустней.

И солнце катится по небу голубому,

А облака кучкуются над домом и страной,

И речку корабли, как будто режут по-живому,

И рыбы плавают в воде вниз головой.

И вот теперь девчонки искупаются немного,

И вот теперь Машуля круг наденет покруглей,

Веруля лишь потрогает водичку строго,

И плюхнется, и станет веселее и нежней.

А вот теперь мы из песка построим город,

Дворец красивый мы построим для гостей,

А рядом создадим табун песочных лошадей,

И мы поскачем, не взирая на жару и холод.

Семья гуляла долго и неторопливо,

И взрослые, и дети в сказочном лесу,

Ходили всюду днем старательно ревниво,

Ногами собирая раннюю листву.

И облака над ними пузырились лопухами,

И голубое небо падало в траву,

И солнце круглое плыло кругами,

Земля внизу стояла на посту.

Девчонки к вечеру чуть-чуть устали,

И хнычут-хнычут тихо на ходу,

И папу с мамой дочечки хватали,

Просили взять на ручки каждую сестру.

И папа взял Верулю, как пушинку,

И мама подняла Машулю к животу,

И слезы детские, как мелкие соринки,

Исчезли, испарились на лету.

И вот они идут обласканные солнцем,

Опять счастливые и улыбаются всему,

И к вечеру луна, как будто бы в оконце,

Неярким тонким сердцем светит наверху.

7.

И помолившись, сели Дорофеевы к столу,

Картошку ели, рис, салатик с огурцами,

И вспоминали бабушек и дедушек под образами,

Как будто вместе сели вечером к столу.

Но тут Маруля что-то вдруг забаловалась,

Веруля рожицу состроила смешней,

И от родителей Марусе сразу же досталось,

Ну и Верусе сразу же досталось посильней.

Девчонки скучно и противно запищали,

И перестали есть картошку, рис и огурцы,

От рева детского и уши затрещали,

И к дому прилетели желто-красные скворцы.

Дождь прекратился и трава зазеленела,

И облака растаяли за кухонным окном,

Вода вся в кранах и колодцах загустела,

Все потому, что дети плакали, ну ни о чем.

И все звериные друзья в наш неказистый дом

Сбежались, и кто заверещал, а кто вильнул хвостом,

И Маше с Верой искренне сказали все о том,

Что кушать надо, а не плакать за столом.

Пришла пора поплюхаться детишкам в ванной,

Разделись Маша с Верой и нырнули посильней,

И пена белая закрыла их надежно до ушей,

И так им хорошо в воде, что даже странно.

И вот одели девочек в пижамы потеплей,

И дали им кефира или сока повкусней,

И вот в кроватках мама их укрыла понежней,

И вот читает папа им про сказочных зверей.

И вот Маруся спит, как ангел праведных кровей,

И видит красный сон про райских голубей,

И Вера, помолившись Богу искренне и посильней,

Торопится уснуть, чтоб встретить ангелов скорей.

2004

Эпиграммы

* * *

Пьяные музы орловских равнин

ночью настигли и в спину вошли.

1982

* * *

На радость близким и друзьям

мне снится юркий таракан.

1981

* * *

Гусеницей проползла зима.

1981

* * *

Все это также скучно мне,

как если бы скучал не я.

1981

* * *

Любовница, безумье, странный камень.

Любовница, безумье, камень.

1981

* * *

Мы любим тех, кого не любим никогда.

1981

* * *

Я потерял чужую кровь, зачем мне остальное.

1981

* * *

Медленно крутит пропеллер,

и в парке белом тишина,

и вижу я, как русский мерин

идет с душою, выпитой до дна.

1982

* * *

Ворона-крошка,

подай немножко,

вот видишь крошку,

ну, кинь мне брошку.

1981

* * *

Спокойный воздух сегодня утро.

1981

* * *

Я наливаю Хлебникову водки,

он говорит, что запивать не надо,

что с толстой бородой теплее глотке,

московский зоопарк похуже ада.

Лорд Байрон возбуждает аппетит,

от Пушкина порой зевать охота,

в осеннем Мингалеве мне претит

в устах и глазках фюрерская нота.

1982

Ответсек

бездарна и слепа

двулична и блудлива

сердечная тоска

не женщина – суглинок

неотвратимо зла

отчетливо глумлива

ответственно подла

и пошло горделива

бесстыдно холодна

безнравственно ленива

бездушна и пуста

банальна и брезглива

бессмысленно глупа

и бесконечно лжива

старушечьи стройна

гадюшечьи красива

газетная змея

тягучая, как тина

порочная лиса

конечна, как могила

2006

Оглашенная

А.

Она умирает долго,

противно и безнадежно,

хотя еще дышит ровно,

отчетливо и надежно,

в плаще и домашних туфлях —

она в инвалидном кресле,

забытая всеми рухлядь,

храпит свою злую песню,

не видеть дурехе мая,

сидит она вдрызг пустая,

и слюни текут по краю,

смывая дорогу к раю,

ей явятся злые дети,

закружатся, замилуют,

на том ожидают свете,

по падшей душе ликуют,

она во дворце вельможи,

когда-то скакала птичкой,

теперь же с тупою рожей,

ее запрягают в бричку,

нам вовсе ее не жалко,

жила она здесь брутально,

как бестолковая галка

кончается жизнь буквально.

2006

Поэза

Старое

Трупный вопрос,

легкий прыжок,

тонкий снежок,

русский сучок.

Чок… чок… чок…

Шипит в леса оса.

Чок… чок… чок…

Летит в местах роса.

Чок… чок… чок

Растет юркая краса.

Тук… тук… тук…

Топчет оконце рука,

(рука труит упрямо здесь),

мучит упрямо билет.

Голит лаково крик,

метит ласково.

Липкие толпы!

Остановите!

Высовываются рожи,

плещут губы,

лунки храмов распахнуты,

круги городов любят по-новому.

Венец тел жмет к рыжей почве,

великое наречие теней тянет руку

за образа – рвутся билетики,

скрипят половицы лица,

толкутся мужи на площади:

– В радость.

1979, 2005

Признание в любви

Вгляжусь за зеркало,

кость изо рта вынимаю,

щекочущее пламя мышиной мочой

гасит воспоминания,

и на последний крик,

умерший на груди,

дроздом

на колесо взошедший,

приколотые ноги,

губы рваные приволоку,

и разбросав язык,

засовывая зубы на крюки плечей,

заговорю:

– Ах, вы мать нашу – татарва…

И ночь рисует хоры тишины.

А сон опченясь,

лязгая,

на грудь наступит.

Кипучая красавица равнина

задранной юбкой щеголяет.

Танец в мех завернули,

круг в мех обернули.

На ночь нет круга.

Ресницей вода стекает.

Остроносый

рыжий

гордый петух

кучу травы

кровью оближет.

Край тишины

черной скотиной,

равной могиле,

вниз тернием прорастает и мстит могилам.

По крышам и карнизам,

черным от дождя,

ползет берестяной походкой —

лицом он дед, —

а на лицо его красивое,

от струй текущих по лицу,

мы посмотреть не в силах.

Старый человек выбивает скань.

Зубилом,

легким от дождя,

и телом,

черным червяком,

кипит на листьях осень.

Карандашная девочка в переднике от куклы,

в прощеном обнажении рук,

в молитвенной венозности глаз —

на параллелограмм прохожего

и речные порталы улиц,

на шарнирные заводы,

на фонтаны магазинов —

таращится звуками Моцарта.

Плещет воздух,

красуются речи работы,

забытие

рыжими ладонями

на ладан ложится,

солнце,

как резус,

копошится сливой гниющей.

Я наступаю на шаль звонов города.

Фонарь,

как вошь,

скачет по тротуарам,

уходящим во чрево земли;

город веки смеживает,

ослеплен шубою огня,

торчащим из квартир телом,

накрыт и обессилен,

каменная сфера не сияет концертами,

прозрачная рама гроба

диверсифицирует встречи

музыкантов и зрителей,

и мешковина бедер

не мешает увидеть

ореола танцующего зада,

и нанизанные лица

летят на сиденья пачками,

и номерки мест

светятся над водою

душным колокольчиком.

Я ласку не отвергаю —

люблю.

1979, 2005

Гуляние

Народ

запахивает шкуры,

летят на крест

из дома на крестах,

кровавые

во сне зари

все рысаки,

снега на санках,

лепят бабу в полушалке,

нагайка в прок,

карета —

телега в кошачьем беге,

пугач в руках красивого ребенка,

тузы

без толстоты задов,

кусок торта

токует у прилавка,

кортик ногтя

шипит у глотки

хозяина.

Русский народ разбегается,

толстый медведь нагибается,

голову рубит клыком,

кровь переводит из живота в живот,

обмакивает в кровь

черные от гнили старой падали

лапы;

таков медведь

в кошачьем сизом беге,

пудрит башку

урод,

ночью не спит,

по Москве кровь сосет.

Костры разжигают буклетами кожи,

проталины снегом забить норовят,

и кучами,

склав

на пожитки

портки,

на битиных рожах

не пщат синяка.

Затем прыжок

в резиновом венце.

Блинцы

намазанные толсто маслом.

На кручах весь народ.

Глотаю

полыни тепло,

кусками кровь,

или чулка носок.

Надеваю лапти,

кику

и сарафан,

дышу на черный ладан,

о горе,

о бедах,

о людях.

Человек-токката,

человек-манишка,

человек-пистоль,

горючий человек.

Начало сумерек.

Прорыдав,

поет о славе лев.

И лошади радовались бурным телом.

И стрелы,

как сирены,

прощали нам распятия.

1979, 2005

Автоматическое письмо

И. Г.

ААА…,

стены предместья сдавили!

Пропадающий человек в улицы входит,

носится вскачь,

качается человек,

сомневается человек.

Это последняя ложь.

Сказка из лжи.

Воздух из лжи.

Дохнут народы —

в прах превращаются.

Святостью связанные небеса.

Нам рисунков гору набросали,

на рисунках

мазки из любви.

Краски мешали,

не верили,

все же мешали,

меняли ложь на любовь.

На стыд напоролся.

Слезы – махом.

Уродую тишину.

В морду мозги превратились.

Лапушка-смерть повела под фату.

В райском углу —

мордой жених,

мордой жену целовал.

На крестах тишина.

На кресты тишина.

Мокрым лицом поцелуй прихвачу.

Обещанья рублю кулаками.

Как трудно писать истину,

как горкло писать истину.

Радость-язык

обращаю в нули.

ТАК ПОЦЕЛУЙ ЖЕ МЕНЯ!

Я не шучу!

Безличие на любовь не похоже,

не похожа на расставание ночь.

Я рисую ночную людимую правду.

Славы не жажду,

напротив,

ищу унижения радости.

И, как бранен, покой.

Трон подавился углом пустоты.

Так скорей,

скорей приди!

Я не требую жжения жесткой ладони,

не прошу честности!

Правды,

только любви,

только моей любви!

Или я лгу?

Мой звездный человек

на печаль,

хохоча,

положил свой презренный расчет,

несмотря,

хохоча,

несмотря.

Отвернулся.

На жертвы не идет негодяй.

На российский завет наложу свой венок.

Не видеть вовсе.

Не смотреть в пустую дверь,

не страшиться пустоты России,

не, но.

Знай,

что,

я есть,

что пращою облапил углы,

что лицом нашептывал в темноту:

ТЫТЫТЫ, ТЫ.

Ты ушла,

пораженная будью,

пораженная краской телес.

Возвратиться?

Ну, как?

Нет?

И как чуждо хрипел иноходью мужик,

и как красиво лопались струны участия:

громоздятся в ушах —

в кучи сложены;

я смешиваю,

и никак слово не складывается,

не сложено.

– Я хорошо отношусь!

И это пустяк!

Я хорошо обнимаю!

Я уже когда-то тебя целовала – вот так!

Обнимала – вот так!

Вот так:

обнимали

целовали

прощали, успешно ласкали (если можно нищали).

Все было как-нибудь,

все было лишь потом,

я удержать тебя старался,

или был груб,

невежествен

иль хрупок.

Пускался.

Протестовать не смею

и не льщу победой,

хотя мой храм и пуст.

Сегодня слышу лишь проклятый голос:

– Ты видел травостойный сон! Не более. Сон,

бесплотен,

чуден

и чужой!

НА УЛИЦАХ Я ВИДЕЛ МЕШАНИНУ СТРОЧЕК КРАСОТЫ.

И ПРИСТАВАЛИ ОБРАЗЫ, СОВСЕМ, КАК ДЕТИ —

ПЛАКАЛИ В МОИ КОЛЕНИ.

И я смеялся чинно:

– ЧТО ВЫ, ЧТО ВАМ ОТ МЕНЯ? СЕГОДНЯ Я НЕ ВАШ! МОЕ ЛИЦО В ДРУГИХ КОЛЕНЯХ. И ДРУГИЕ РУКИ, НЕ МОИ, ГЛАЗА МОИ ПРИНИМАЮТ. ЕСТЬ РАДОСТИ УСТА, Я В НИХ ПЛЫВУ, Я В НИХ ТАНЦУЮ.

Хариты побросали свои дела, скрылись.

Хотел увидеть,

но их,

что ползали у ног моих,

нет.

Рассказываю о былом,

о жизни радостей вещу!

По каплям истекающие здания,

пластались трещинами,

могучий дождь

хлестал по щекам подоконников,

сипел,

как будто сто ослов,

и, как маралы,

орали

мачты деревов,

скрипел асфальт,

наш лев вставал на корточки,

росли у парков бороды дождя,

упрямо

скользко

мокли под дождем поляны,

черные улицы во мраках мечты,

косу обронили;

люди искали,

но – нет,

не нашли.

Мечту, словно росу,

заплюют

заблюют

зарастят.

Кричали ручия,

кричали в безразличия людей.

Топот и скрежет, мор и храп, сон.

Красная луна глупо в траву капли роняла,

тело хрипело,

воздух сосал.

Я устал.

Я жадно рву себя, я жадно наедаюсь,

а пусто, а поздно.

Есть время строить кукольные лабазы.

И помни —

я молю тебя,

но верь моим мечтам

и страхам и желаниям,

и ложью все сочти,

и можешь,

все пустое брось,

прости!

1979, 2005

Конюшня

Смерть – листопад на пустой дороге

шум на голой горе

сердце в объятиях льстеца

сила, пружинящая в стуле

зеркало без рамы

синь в облаках

катушка ниток, утонувшая в озере

труба до небес

сердце хорька в зубах кролика

слон, съевший мышь

липа, обросшая волосами

петля в горле

забор перед красавицей мухой

железо мягкое, как язык

зубы шумные, как чайник

окно без стекла

тряпка на руке

красное яблоко

песок стеклянный

гвозди в лысине

крест на грузовике

гора под звездой

яйца на елке

зима у порога

шаман, съевший мороженое

водка, пролитая на грудь

дети разного возраста

щетина под кепкой

венок вокруг подбородка

дверь, открытая в себя

танец на рельсах

белое платье

черные спицы

зрелище конюшни.

1981, 2005

Иерихон

Нам долго клали под языки сплетения из унижений,

краснели,

будто блохи,

мы —

куски сплетенных языков и губ, и побед.

И петухи кричат: КУ!

Кусок, кусок.

Мощеною,

породистой,

природою,

будящей пыль и хвастовство,

идем.

ИДЕМ?… кто бросил?

Кто покрывал молитвою?

КТО?

ВЫ.

Могучей влагой

тишина легла на ночь,

брызжа ночными костными звездами

голенищ домов,

прощая меченосцам асфальтированного люда —

красивого,

в булыжниковых зорях.

Остроты?

Кто ты?

Кто мы?

Нарядных птенцов выпускаем в порядок полетов.

ТУТ Я! ЗДЕСЬ МЫ! Мы – это… это… это то…

Очеловеченные облака.

Врата ада/да на горе,

тропинка захарканная ведет к заре,

и рая мухи все облепили, скрывают все,

все набивают солью;

тела, сотканные из частей ненужных,

из частей тел человеческих,

из мертвых кишок сотканы лики,

из рваных, обнаженных, лишних, грязных, опутанных, —

соткали телеса,

уложили в небеса.

Молимся на небеса под медноголовой крышей,

на чистовые поднебесья,

из безнадежности.

Безвзорный,

заберись на самую высокую,

на самый высокий клык городов.

Видишь, как цветы, распускаются старики?

Растревожили корневища,

лезут глазницами из орбит Земли,

лижут лица языками,

чистят глотки мужики-старики,

кричат:

– Не надо, не живите, не трогайте,

нетрогайте, неживите.

На трон! на трон! на жизнь! на честь!

Живую кровь оседлаем,

ноги под кортики оседлаем.

Местоименный разград горстопов.

Мучаемся матерью поднеблудов,

мордою, мордою – доктора, доктора!

Непотрошеного, непотрошеного!

Летит листок,

ветер рвет,

над облаками задерганный листок радуется.

Хор радуется,

дергается окотлованный служитель.

Ночные берега,

будто березы.

Борода в противоход.

Мечта листопадов добра.

Невзираемые господа жилы по штрекам тянули…

Влачат в муках

мукой обсыпанные руки,

в середину втянув карандаш.

Солнце мужиком наряжают.

Седое солнце грозится от страха,

от страха сияет.

Солнечный хор несется.

Я солнца не вижу необходимости;

круг пыхтит от обжорства,

от семяизлияния лишнего;

круг пыхтит,

ночь если;

ничтожное светило, выставив нос одною мертвою стороною,

не светит

не греет

не пашет,

а злится

а дребезжит

а мордою трется о лоток звездочета —

старое кривое негосподское дупло – ДУПЛО.

Тощие, тощие, тощие; жалкие, жалкие, жалкие.

Поймать под разлуку! Поймать под разлуку!

Извиваются,

будто черви,

мохнатые

бронированные черви,

кольчатые,

стройные черви,

бронзовые,

ласковые черви.

Черви-поезда.

Поезда-мертвецы.

Шагнул.

Курятник накрыт горем.

Глотками курье вставало.

Глотками шест,

громоздясь на рубашии ткани,

с ночью заживо живет,

ткет холсты холстопрочные;

ткацкие рубины,

руки покинув,

направляются.

Лишенный ног паровоз

трели обманчиво поет.

Песня латает.

Уж Авель ногами трезубцы обвил,

уж пахнет дымом петух,

уж черный петух нам обманчиво вверил свои унижения

и перьями неба клочки.

А метр,

метр вонючий,

отмеряет путь паровозам,

замеряет безножие

застывших,

обмеренных,

забытых по течению.

Наклонили и ведра,

пооткрывали и двери,

пораспахнули и окна:

любите

живите

ратуйте и радуйтесь

плачьте

мудрите, храните

бодритесь.

ВОКЗАЛЫ СОЖГИТЕ!

Жгите вокзалы,

в жертв петухов не берите,

жгите вокзалы,

топите свечи из сала детей,

пучки детских волос на фитиль,

на огонь;

верните,

жгите людей,

усыпите людей.

Ищут клады.

Клады ищут гады.

Гады рады.

Мой вокзал ни о чем.

На тяжелых складках паровозного костного лба

выросли рога паровозных гудков.

Может Каин простит людям пятна свои, или доли, свою и чужие, и кинет с плачем чистым, с плачем… кинет, зароет голову в рельсы, обнимет лежащие под откосами поезда.

ДА! ДА! ДА!

Обливаются крови служители, на босые ноги надевают – без сомнения – остроносые подлости. Остроносые шпоры ложатся в гнезда лаковые!

1979, 2005

Ночи метро

Душа ждет покоя.

Выйди к колокольням,

выдави из себя голос неба,

оно долго лишало тебя сердца.

Ты вышла из сечи сечей,

швырк по переходу

и наружу к жабрам вагона.

Так умирают дороги: рот,

дот глаза,

колодец тела.

Ключи серебра на постоялом дворе подбери,

нянчи себя.

Режет асфальт скотина толпа.

Северная дама испугана мамой,

уже щеткой сдирает с эскалатора террасы кожу.

Реквием снимет шкуру с соседа.

Псих – сухнет свет.

Крик – брыкнет час.

Тик – хмыкнет дверь.

Описание картинки братства людей в подземном селении метро.

Я – будущее.

1981, 2005

Тебе, которая из метро

Ты хочешь постичь тебе недоступное.

Ты – порочная и изломанная,

с чувственным телом, нервными руками и стреляющими глазами,

бегаешь в метро по кругу.

Тебе незнакомо ощущение настоящей дороги.

Ты думаешь, что умеешь разговаривать с небом?!

Существование твое никому не нужно —

зря протираешь асфальт.

Носишься с собой, как курица с яйцом.

Не интересно это.

Посмотреть на тебя,

так можно подумать,

что ты пришла из рая,

но я знаю, что твой бог живет в квартире на «Н» этаже.

Святость и доброта твои – шкура, снятая с кого-то.

Тебе хочется поиграть в игры.

Да, ты тянешься к нам,

потому что тебе скучно среди четверых немых.

Тебе хочется новых ощущений.

Но вот настанет час,

открывается дверь,

зажигается свет на твоем постоялом дворе

и ты сникаешь.

Ты обыкновенная содержанка и проститутка.

Вдребезги разбиваются картинки братства людей на примере «шлюхи».

Смешно!

И это будущее?!

1981, 2005

Композиция 1

Ты здесь, мой друг? Прости,

забыл проститься, но сон вчерашний и

ночь без сна сегодня… Ну, прости…

Ах, сон! Бредовый, срамной сон…

Перемешались измерения и времена, одно и

тоже пение кровавило эпохи. Гонг

нотой красной пенил небеса. Окно

раскрытое стояло в головах, я видел

всяк и жил всегда, повсюду. И мнил, что

спали звери впопыхах и цирки снов

взрывались. Леса пугались тишины, и

кораблями плыли на восток и запад.

Рушил кров свой, и в безднах тех

чадили тени деревень. Курки, мечи

работали без брака.

В стон рвались

лица, на потеху, в клочья. Под ветром пали,

в водопад стекая, тысячи кос русых.

Век

золотой. Нет ни правительств, а нет их,

нет слуг, все дело в повелениях,

лишь в них сильнее хитрость грека.

И чтоб было пусто им,

рожающим нас слабыми здесь,

на вафельной Земле. Услышит нас Зевес?!

Он безразличен, он никакой – эфирный пилигрим.

Я не ору. Мой мозг всегда

у цели, загадка у руля и киль в воде.

На берегу плоть и глаза. Ты от бездарности

отвык; лечение – начало. А… – город наш

с младенчества. Твой мозг привык. Угас

пыл тела и души, без лишней благодарности

орудовать в пыли или тиши. Для

ненависти и любви ты судьбой

опустошен. Владеешь временною

парой слов. И, главное, шутками

порой заставляешь себя плыть.

Жаль,

ты безногий, встал бы на колени, рот

раскрыл и благодарные наморщил веки,

изнемогая… Познание, великий нищий,

не пригождается уродам. Их дом вестал—

ки берегут.

Вспомни. Впрочем. Нам и вспоминать не

нужно. Видишь, и все тут. Голос говорлив.

Ум ветх, если постоянен. Ум пропадает или

громоздится во вселенной. Но плач по мне

грудь теснит, и зеркало лоснится. В пролив

души войди, останься там черным килем

лодки. Корабль под парусом, рабы в гребцах, да

дети с женами на берегу; огромная

флотилия, – мы незаметно на войну пере —

ключились, – от берега за горизонт ума

заходит. Вселенная в сознание тебя

влетит, ты помертвеешь, сердце курицей снесешь…

Ты соглашаешься?… Больная вера. Жертва.

Внутри? Ну что ты! Холодно и грустно.

Комфорт, желания – вот грот души.

… ты холоден, учен и неуемен к тем,

кто женщина.

Могучим духом хочешь отрезвить

подружку Антигону? Изволь, обольстить

на время чью-нибудь породы Артемидиной.

Вся паперть, площадь вся… Невесты,

упыри… От скуки здесь все. Однообразия

лжецы.

Доверюсь, брошу в кружку… доверие

свободным, рыбам и рабам нелишне.

Сын кто, толпа гудит обычно, обычна

зелень и раскидисты садовые кусты

маслин. Тому бы нового раба. Тот

голоден. Тот нечеловечен. Оратор зычен,

кричит хоть до утра. Но улицы пусты.

Он знает, чем привлечь – кровавый Тодт.

Нездешний бред

открылся, и утихли неудовольствия.

С небес спустились грозы и облака больные, высохшие

разместились на земле и камнях.

… я разве что рассказываю просто

так?! Без развлечений?! Смерть, жизнь ли,

дух – одно единственное место,

куда дойти иль тронуть там ни —

чего нельзя и бесполезно.

Случайно тело нам. Я говорят…

Но видишь ли, Психея, в темном коридоре

приблудила меня, тебя, сама с собою.

Пожалуйста, сам сон.

И лучше ничего, чем кровь породы,

стада не в собственность, и вера не рекою.

1982, 2005

* * *

С помощницей свечой разжечь пора мне печи.

Тепло невыносимо. Тени от предметов греют.

Шерсть вздыбится до дна, растают плечи.

На шторе перья в сладком мраке млеют, блеют.

Я в комнате за желтой шторой умираю.

В глаза ломится свет, а я совсем нагой.

Я руки уронил, теперь их поднимаю.

Когда бы были, подхватил рукой или ногой.

Но что за диво, если я исчезну вновь.

Что не поднял, пусть кот и мышь съедают.

Над головою крутят мухи, сострадают.

Так надоела изо рта сплошная вонь.

Я лица погружу в кипящую золу под вечер,

Налью гостям настоянный на серебре янтарь.

Ребенок будет прыгать вам навстречу.

Ещё живой я подымусь, склонюсь, как встарь.

Потеря глаза, какая малость, я тени потерял.

Скелет не помещался в теле, волнуясь, плачет.

Я крылья начал раздавать, сам себе отдал.

Жалеть не стали, плюнули под ноги плоти.

1981, 2005

* * *

Две женщины ко мне в ночи пришли,

две женщины.

Поляна мне представилась в ночи,

укрытая золой ночного света,

и две фигуры в голубом стояли на краю поляны,

из глаз торчали сломанные стрелы.

У ног моих лежала странная природа.

За гранью леса и земли

я жду, когда меня убить придут.

1981, 2005

* * *

И нежной кожи купола,

и нежный колокол лица,

слеза замерзшая листа —

над ними облака.

Глаза-слоны, как белые цветы,

роняют слезы-лепестки,

и падают они и капают.

Гниют в земле печальные листки.

Тая слепые лики, оба пели —

немые, ломаные люди.

Летая в небе, они хотели

понять линию лица и лепестка.

И холодно вспомни о колыбели —

огромную грудь, белое тело,

детство свое в колыбели.

Звезды пылают надменно и бело.

1983, 2005

* * *

И ты горела болью или страхом,

я целовал сухие губы для…

Я умолял, просил: Не надо прахом,

не надо, город, обсыпать её.

Зима – потеха для природы. Только

погоди… наш телефон… и я хочу

лечить твои сухие губы. Стонешь?

Давай сейчас… Завтра позвони. Молчу.

Смотри, у дома лес деревья кинул,

но нежный дом чужой, не наш. Не здесь

глаза больные эти дышат. Минул

голос памяти, остались шум и месть.

1983

Томление

Змея у женщины в спине,

тень дерева провисла в небе,

иглой лица пробью окно,

а в комнате возникнет лебедь.

Я слышу запах нежный плеч

и вижу брови черные и бабьи,

и плечи бледные, их нежный цвет,

и зад, как розовые губы рыбьи.

Живот горячий и простой,

рука упрятана в подсвечник,

глаза холодные дугой,

лицо, упрятанное в вечность.

В перчатке рука оголенная вяла.

Лежала.

По рыбьи работали пальцы.

Вяло.

1982, 2005

* * *

Снег падал в этот вечер впопыхах,

когда ушли мы от креста и гроба,

нам пели в Гефсиманьевских садах,

мы целовались на чужом пороге.

Ты проклята лишь в собственных глазах

а я люблю твое лицо ночное,

от страха чистое, как легкий прах,

в тебе я жду желание святое.

Мой у нее на шее образок,

а в руках голодная прохлада,

я ее лишь целовал в висок,

а хотел увидеть голым задом.

Такая грудь напомнила нам чашу,

мы пьем тебя и падаем на дно,

конечно, небо звездное глядит в окно,

конечно, я люблю, почти что плачу.

Сегодня пахнет тишиной и болью,

сегодня, кажется, я буду пьян,

я душу вынимаю из подполья,

но падает мой выпитый стакан.

Сегодня ветер между сопок,

сегодня на бульвары выйдешь ты одна,

найду я на ладонях очертания креста,

и в сердце болью нарастает рокот.

Идут по колесу бульвара люди,

у них нет страха перед божеством,

давно забыты ангелы и судьбы,

живут они под огненным крестом.

Мы сядем в поезд длинный и зеленый,

и тепловоз проглотит свечку зла,

и мускул мой голодный и холеный

потянется к огню, и мы сгорим дотла.

И будет день, и море на песке,

и флаги будут на морских просторах,

в разбитом мы останемся стекле,

настанет ночь в последних разговорах.

Твое лицо, печальное как старость,

над городом взметнется в пустоте,

уснет твоя задушенная жалость,

а я воскресну в зыбкой темноте.

1993

* * *

На фоне тонких стен сидит усталая блондинка,

и нет лица,

и рот в воде,

и пламень бьется на столе.

Кривые зеркала в глазах,

в них слезы под углом.

Здесь всякий умирает;

или вот так: здесь всякий не живет.

1981, 2005

* * *

И тотчас я присоединил волновод своего сердца к книге,

которая лежала в плавнях библиотеки,

и скрипел ее рот голодный,

хватая пустые крылья времени,

которое сидело на диване и стонало,

переговариваясь с одним из последних поколений диванов.

1981

* * *

В темной комнате черный диван,

на котором лежал я в истоме,

пошевеливал тело и сам пустовал,

не вмещая иных анатомий.

Лес без света, за окнами ночь,

волосок на стене и

в барометре странствует дождь,

окончание сонной недели.

Обычное место для исторически

ранней эпохи, да сытых настенных зеркал,

из них свет птицей вылетая,

выплескивает образ мой мифический.

1982, 2004

Просто фантазия

Просто так.

Когда упирается в небо взгляд, когда тени ложатся только от лица, в котором нет и тени жалости, когда свет над горой полыхает пламенем страданий, когда от правды до любви лишь только шаг, только тогда у нас руки перерастают в крылья, только тогда от степени начала до степени понимания останется шаг.

Холодно мне. Красиво мне. Жалобно поет печаль.

1994

Фантазия 2

Вчера, когда, кажется, что уже небо остановилось над головой, когда ветер застыл наподобие распятия, когда страницы любви унесены ветром, вот только тогда у нас получается сохранить привязанность, а признательность выразить всем, кто нас любит и хранит.

Подожди, не уходи! Кричу я в гору! В ответ только стон. И уже нет ничего, чтобы мне показалось странным или кислым. Когда под ногами небо, а лето уже кануло в короткую подворотню, когда свет в окно бьет стрелой, а сила выражена улыбкой, а взгляд высказан семенем, выпавшим из клюва птицы, а дом твой встал на обочине дороги, только тогда я поворачиваю голову и вижу, что солью покрыты поля, в которые ты вошел.

Чувствуешь, как бьется твое сердце, знаешь, как сладко поют твои губы, видишь, как спело поднимается твой живот. Нет, не останавливайся, не кланяйся, но умри раз и навсегда, пройди дорогой назад, нагнись и соверши, встань и упади, предай и прости. Нет нам прощения, нет нам дома, нет нам любви, нет уже ничего, чтобы не казалось таким добрым и таким пошлым. Кажется, я просыпаюсь, кажется, у меня горят глаза и, кажется, я снимаю с себя все одежды, в которых ты родился. Нет, подожди, ты еще должен сбросить крылья. Они не гнутся, нет, они не складываются. Сбрось свои крылья, встань в ряд с ничтожеством, встань в ряд с собой. Силу свою окороти и налегке выйди в сад, в саду найди свою розу, сорви ее и подойти к воде и войди в воду, и опусти розу в воду, и закрой глаза, и пропой молитву себе, восхваляй себя и только себя, пожалей себя и только себя, останови себя и только себя, забудь себя и только себя. Но не умирай.

Детство свернулось улиткой в доме, который тебя ждет, в доме, который ты основал, когда не знал ничего. Детство у тебя вызывает ощущение жизни, которую ты никогда не поймешь, которую ты никогда не простишь. И даже уже ничего не страшно. И нет ничего, чтобы меня не успокоило. Остановись, наберись мужества, стань трусливым и терпеливым, возьми грех на свою душу, прокляни себя и укройся с головой попоной греха. Кроме тебя нет никого в этом мире, нет ничего в этом мире, нет и тебя. Нет и меня. Ах, как мне хорошо, когда я встаю утром рано, как мне тепло от своих соплей, которые текут из глаз вместо слез. Шутка – это ты, которая повернулась ко мне лицом. Зверь – это железо, которое нужно перековать, которое надо уничтожить, потому что оно крепче горла, которое надо покорить так же, как если бы это был город, в который пришла орда.

Все, я заканчиваю поток из сна. Я прекращаю падать туда и тогда, когда нет больше смысла в том, чтобы гореть или горевать.

Холодно будет всем, кто тебя не поймет, холодно будет тем, кто себя не любит, холодно будет тем, кто не умеет грешить. Слышишь – это поет свирель, чувствуешь, это не поет свирель. Так было, так будет. Я поднимаю руки, чтобы тебя обнять, а руки падают и шорох шагов за спиной обнаруживает присутствие просьбы. А коридор уже не кажется длинным, а поле уже не кажется зеленым. Ты понял тебя. Я забыл любовь, в которую поверил. Ты будешь один, но никто нас не пустит вперед.

А ты сделай усилие, встань, обернись, почувствуй. Увидишь, у тебя получится.

1994

Легкая фантазия

Когда небо заходило за землю, а свобода казалось такой желанной, что уже ноги не чувствовали головы, а руки уже воспарили за горизонт, тогда нам представилась возможность, которая была равна вселенной. И тогда уже ничто нас не сдерживало, только казалось, что плоскость сна раздвоилась на то, что было потом и то, что настанет. Если только посмотреть так, чтобы степень равенства не казалась постоянной, а сущность сна растворилась в сомнениях и сновидениях, тогда уже ничто нас не сдерживает, кроме вчера и сегодня. Просто нам кажется, что вранье усиливается враньем, а степень зла только степенью правды. Ничто не сильнее, но и сила уже не кажется сильнее слабости. Вчера я потерял силу, но сегодня сила вернулась, чтобы спасти то, что еще можно спасти, чтобы привлечь то, что еще можно понять. Таким я запомню себя, таким, которым я не помню тебя. Лучше меня нет ничего на свете, хуже, чем ты, есть только я. Традиция правды – это когда радостно мне, это когда страдают те, кто не должен страдать, те, кто не умеет страдать. Хочется обрести такое состояние, в котором не нужно страдать от осознания собственной любви к самому себе, от страха перед собственной светлостью, перед собственной тенью, перед собственной жадностью, перед собственной храбростью. И ничто мне уже не поможет. Последняя надежда умерла. Уже только лебедь склонила свою безмозглую голову, и камыши заволновались на берегу. И хочется обнять этот воздух и хочется обрести новую свободу, в которой нуждается душа, ждущая расцвета. Нет ничего, чтобы нас волновало, но есть все, чтобы волнение перетекло в силу чувств.

Не хочу ничего сюжетного, не люблю ничего логичного и последовательного. Лучше умереть, чем говорить правду, лучше пострадать, чем заговорить на чужом языке. Как же так? Спросите вы. И будете совершенно правы. Ибо листая страницы написанной вчера книги, вы обретаете спокойствие, которого нет у правдолюбца.

У меня нет художественного таланта. Я не могу написать рассказ, роман, или любое иное связное и организованное произведение. Я могу только чувствовать и могу пытаться свои чувства передавать от человека к человеку. Слава богу! Спасибо на том. Тонкая характеристика трагедии – это тонкая характеристика человека, это и редкая характеристика взгляда.

«Владислав Дорофеев» – это моя подпись, которая уже не кажется случайной, ибо нет ничего хуже случая, который не кажется больше случая, ибо это уже не случай, а горе беды, которая только вблизи понятна, а вообще-то она сильна и благообразна, но и ничтожна и глупа, как и всякая попытка добиться качества через количество. Нет ничего грандиознее, нежели качество через скачок, через критерий взрыва. Взрыв – это когда уже все сломано и сломлено, когда уже ничто не радует кроме работы на ожидание, но есть последнее усилие, ради которого мы живем. И вот настал миг, и новая процедура качества воцарилась в душе, которой нет названия и нет ей сравнения.

Подними взгляд – ты увидишь свое счастье, к которому дорога лежит только через счастье.

1994

* * *

Сегодня я проснулся до рассвета,

пытаюсь жить, ведь страх ночной кричит.

Пойду босой по желтому паркету,

туда, где зеркало в стекле молчит.

Еще на окнах были ночи шторы,

я шел, и бряцали в руке ключи.

1981

Сад

* * *

На сонном дряхлом языке

беседуют там рыбы две,

в зеленой мглистой чаще

тела плывут к земной узде.

Из чащи мылкой водяной

выглядывает череп голубой.

И белым кажется ручей,

что катит волосы речей,

в забытом сумраке печей

твой дом останется ничей.

1982

Свет

Колючее окно и за окном разбой.

Дождь ищет прыгалку, играет в салки,

внизу деревьев шествует прибой,

и серо – не отличим лицо от палки.

В полгода раз гуляет стол

по грядкам с посвистом собачьим,

за ним трясется призрачный, невидимый…

в присядку странствуя аллюром лягушачьим.

Вороны мнят, что тишина,

считают перья против ветра,

сидят коровами, иль бурдюком вина,

на ветках яблонь через метр.

Спалили голубой, а облаку неймется,

напрасно врет надеждами себе,

потащит лодку, как возьмется

за бич отец его, любя.

Объелся ветер белены,

траву подмял объятием поспешным,

волну погнал волнением кромешным,

коричневы глаза его насмешны и тесны.

Дрожь дна и трепетание прохлады,

российский полдень и писцы,

хрусталь вороны черным хладом

унижет пальцев белые кресты.

Теперь уже убьют меня,

весна ушла, и лето осенью настало,

задергала хозяйка веком, и облако кораллом

ей шею оцепило, покропя.

Калитка высохла, деревья зеленеют,

лучи заныли – синие птенцы,

опорожнили лодку, мышцы занемеют,

вернули дочь слепцы.

Дождь слипся с воздухом, как камень,

проскребся в рамы, осушил весло,

лист морды мокрой утащил под камень,

на черных простынях упало колесо.

1982

Воздух

Как он летит уставший соловей!

А яблоня пугает сад

мертвячиной своей,

которую за яблоко принять я рад.

Сирень ослепла, как в грозу,

жук мается на веточке усами,

жеманный корень бегает внизу,

зеленый член скрипит крестами.

Следы дождя из кожи прут цветами,

иное дело – тень до земли,

пупок развязан у земли,

не тужится, а пухнет под ногами.

Ограда валится по линии в тазу,

дно таза – след копья, поверьте,

размятый циферблат хранит росу,

круг виснет сверху, сверьте.

В цепочке серой линии поплыли

по пальцам желтым, земляным,

накрыли косточки, накрыли,

заголосили по полянам по земным.

У ног малины ландыши пасутся,

вздымают голые цветами неба суть,

помет роняют птицы мудро,

цветут, растут и давятся на утро.

Под кожей шерсть очистит ветер,

калитка раненая умерла,

в сундук засунул негр ветер,

шерсть грязная взросла.

Еще я вижу женщину больную,

с ногою влажною и голым животом,

чужую вижу – утром, вечером, с зонтом,

но не пускаю в сад и не балую.

1982

Поляна

И ветер падает на травы,

слегка косынку шевелит,

и ветер падает на травы,

пока огнем не заболит.

И одуванчик не желает славы,

когда нас тифом заразит,

и одуванчик не желает славы —

земля ему транзит.

Слепые крики, игры поколений,

желанный омут, космоса уют,

соленый пепел бывших поколений,

завещан в сумерках приют.

Зеленый сумерк, желтые круги,

и пальцы видит в корне гений,

садится на ресницы жук весенний,

сгоняя сок в осенние листки.

Лежит весна в постели лета,

не спит, и простыни черны,

тошнит, у ветра головные боли,

ноют кости, и глаза тесны.

Взлетела ласточка с чужою лентой,

и кони обратились в круг.

Четвертый корень. Обрезайте кончик.

Соцветия сжимают круг.

Голубоглазый космос на пороге,

корова льет в бидоны молоко,

не встать, уже проткнуты рогом,

покатим человека колесо.

Тоскует муха над ушами,

к зеленой памяти придет река,

ешь копчик курицы, и не трещи ушами,

слеза моя – потомок у реки.

1982

Голос

Свободный голос утреннего мира,

за лесом зелень майская остыла,

весенние останки кинутого пира

грызут себя, чтобы земля не ныла.

Зеленый обруч дерева подброшен,

руками облако свернуло шеи все,

рубин тоски для вечера отброшен,

цветы поют в невидимой листве.

Коряга облака рыдает безутешно

и пачкает водою линии небес,

на берегу трут жернова успешно,

сдвигает колесо слепой отец.

Росу в мешках положат на корму,

бич бронзовый свистит извечно,

дочь нагибает спину под корму,

как пот слеза зальет увечье.

Соленый ветер – ночь у колыбели,

платком махает дерево-отец.

«Там травы сохнут и хотят недели», —

так пишет крестиком слепец.

Сиреневые черные глаза забыли

и руки умертвили запах слез,

уставился незрячий в тех, кто плыли,

косматый, белый, голубой и пес.

Земля по пашне тянет море,

орет и пахнет, как земля весной,

полозья мажут росы, след мажет море,

занюхивает утром облако пустой.

1982

Гость

О чем поешь, прелестный соловей?

Или зовешь жену себе ночей,

иль милая твоя не кажет уж очей,

не нервничай, последний соловей.

Не видно солнца в птичиных речах,

не плавает с зеленым ветром меж ветвями

забытый день в раскрытых роговых устах,

лишь дышит синий воздух под ногами.

Заплакал хилый одуванчик,

оплавленные кости по реке плывут,

вампир, собравши озеро в стаканчик,

вернул земле бессмертия приют.

Гуляют птицы в подземельях белых

в ограде каменных корней,

и моют крылья жидким прахом спелым,

зачерпывая из горстей гостей.

В пустые зеркала сбирает череп дождь,

подставив руки для загробной пены,

в ожившие глаза, как в собственные вены,

впуская чрез глазницы грязь и пыль, и ночь.

1982

Переводы

Йохан Людвиг Рунеберг

Йохан Людвиг Рунеберг (1804–1877) – шведоязычный финляндский поэт, человек сильной воли, трагической судьбы. Один из последних европейских романтиков, кого можно поставить в один ряд с Шелли, Гюго, Ламартином, Петефи и Лермонтовым. Российский подданный, жил в Финляндии, писал на шведском языке. «Это человек прямо гениальный. Таков был Пушкин», – писал о нем П. А. Плетнев. По сегодняшний день национальный гимн Финляндии на слова баллады Рунеберга «Наш край», открывающей поэтический цикл «Сказания фенрика Столя». 5 февраля, в день рождения поэта, в Финляндии национальный праздник, когда в школах, как говорят финны, проходят уроки «настоящей литературы», а в семьях пекут особые рунебергские пирожные. Рунеберг остается одним из самых печатаемых в мире литераторов Финляндии. В России, после столетнего полного забвения его имени, в 2004 году, к 200-ему юбилею поэта вышла книга «Й. Л. Рунеберг. Избранное», в которую вошли наиболее значительные поэтические произведения и эстетические трактаты, письма и воспоминания современников, в переводах В. Ю. Дорофеева и Е. А. Дорофеевой, по подстрочникам которой сделаны и переводы, публикуемые в этом сборнике.

Невеста

О, незнакомец, посиди

Вечернею порой,

Не нарушая тишины,

У хижины со мной;

В печальной ты найдешь глуши,

Приют измученной души.

Здесь над заливом у воды,

В безмолвной пустоте,

Всегда увидишь деву ты,

Склоненную к земле,

За грань миров устремлена,

Как снег, щека ее бледна.

Бесчисленные ночи, дни,

И завтра, и вчера,

Проводит у морской волны,

Всегда она одна,

В глазах ее не видно слез.

Давно их выплакала все.

Вот мягкий вечер настает,

И дует ветерок,

В заливе виден небосвод,

Как в зеркале лицо;

А дева в глубину глядит,

В безбрежность взгляд свой устремив.

Но шквальный ветер вдруг несет,

Вздымает гребни волн,

И отраженный небосвод,

Ломается как лед,

Бесстрастный взор ее тогда

Уносится за облака.

Давно на этом берегу

Любимого ждала,

Плыл он к родному очагу

Тогда издалека;

У скал был морем погребен,

И тело не нашли потом.

О, незнакомец, не тревожь

Безумственный покой,

И в грезах пусть она живет

Безбрежной глубиной,

Ведь это все, что у нее,

Осталось от любви ее.

1836

Кто дал тебе прийти?

Ты выросла в глуши,

вдали от диких скал,

и фьордов глубины,

пока не расцвела.

Я ждал тебя все дни,

не зная той тоски,

что будет на пути,

когда дождусь любви.

Не знал я твоего

отца, и мать не знал,

не знал я ничего,

где путь твой пролегал.

Подобная ручью,

тому, кто пить пришел.

Мы были как в раю,

когда тебя нашел;

так юные цветы

на солнце расцветут,

и в роще средь листвы,

дом птицы свой совьют.

Ты, сын другой страны!

Что ты обрел в пути?

Ты, птица высоты!

Кто дал тебе прийти?

Как сердцу пустоты

дала огонь любви?

Как стала смыслом ты,

тому, кто жил в тени?

1833

Девичьи стенания

Как мне хотелось прижать к своей груди,

Тебя, мое томящееся сердце,

Сумею очень скоро тебя тогда

Я успокоить.

Как мать свое дитя качает, тебя

Носить и убаюкивать я стану,

Пока страдание не прекратится,

И ты не уснешь.

Ну а пока в груди, своей темнице,

Ты не доступно даже кроткой ласке.

Лишь для него обнажено, он один

Тебя тревожит.

1828

Перелетные птицы

Приют отыскали вы в чуждой стране.

Когда полетите к родимой земле?

Подснежник увянет

В отцовской долине,

Ручей заиграет

С ольхою в низине;

Пора, расправляя

Крыло, отправляйтесь,

И в путь отлетая,

Вы с небом справляйтесь,

Домой возвращайтесь.

Дорогу на север найдете всегда,

Весна приготовит еду и дома,

Напоит источник

Уставших водою,

И шепчут листочки

О легком покое;

И сердце мечтает

В вечерних закатах,

Душа забывает

В забавах пернатых

Дороги утраты.

Счастливые строят в глуши и тиши

На ветках средь сосен гнездовья свои;

Война и тревоги,

Страдания плоти,

Не знают дороги

К жилищам убогим,

Для радости хватит

Дня яркого в мае,

И ночи, что скроет

Малюток, и тает,

Когда рассветает.

Душа остается в чужой стороне,

Покуда не вспомнит о милой земле,

Когда вырастают

Деревья большие,

Тебя призывают

Просторы родные;

Как птица, расправя

Крыло, отправляйся,

И в путь отлетая,

Ты с небом справляйся,

Домой возвращайся.

1828

Под Рождество

Луна высвечивала путь,

голодная пищала рысь,

в деревне где-то выли псы,

шел путник поздний сквозь кусты,

ему до дома далеко,

а вечер был под Рождество.

Усталый шел он в тишине,

по снегу шел и по тропе,

он торопился к очагу,

хлеб белый нёс в свою семью,

где все привыкли есть кору.

Дал барин хлеба бедняку.

Вокруг темно и ни души,

вдруг видит – отрок впереди,

сидит безмолвный на снегу,

в ладони дышит на ветру,

и будто каменный молчит,

свет лунный зримо холодит.

Пойдем, несчастное дитя,

со мной, согрею я тебя, —

страдальца юного берет,

на хутор дальний с ним идет,

и с хлебом, к празднику вдвоём,

вошли они в желанный дом.

Жена сидела у печи,

держа ребенка на груди:

ты задержался, милый мой,

входи скорей к себе домой,

и гостя пригласи, – сама

спокойно отрока ввела.

Казалось от её любви,

огонь теплее стал в печи,

она забыла про нужду,

и стол готовит к ужину,

хлеб радостно она взяла,

и молоко, что припасла.

Соломой крыт холодный пол,

рождественский сегодня стол,

уже садится детвора,

остался отрок у огня,

его хозяйка позвала,

и посадила у стола.

Молилась дружно вся семья,

жена хлеб резать начала;

благословен будь нищих дар:

гость юный с места так сказал,

слеза в глазах его была,

когда ломоть взяла рука.

Хозяйка делит каравай,

но тот в руках не убывал,

была она изумлена,

на гостя взгляд перевела,

но перед ней не тот, кто был,

а словно облик изменил.

Глаза, как будто две звезды,

лицо светилось изнутри,

лохмотья пали с плеч долой,

как след туманный над горой,

гость превратился в ангела,

прекрасного, как небеса.

Избу свет дивный озарил,

сердцам надежду подарил,

свершилось чудо здесь в глуши,

для праведных людей в ночи,

и нет прекрасней Рождества,

посланец среди них Творца.

С тех пор прошло немало зим,

я как-то дом тот посетил,

пришел туда под Рождество,

у очага, за тем столом,

с седеющею головой,

сидел хозяйский внук с семьей.

С ним рядом чуткая жена,

детей веселая гурьба,

и радостно всем в доме том,

они молились за столом,

и было видно, как они

в святыню верят во все дни.

А под единственной свечой,

за той смиренной трапезой,

стояла кружка с молоком,

и рядом белый хлеб ломтем,

спросил я – для кого еда,

в ответ – для ангела Творца.

1832

Из «Сказаний фенрика Столя»

Кульнев[1]

Пока воспоминания влекут,

Пока ночь за окном,

Про Кульнева рассказ начну,

Что слышал ты о нем?

В бою он лучше всех рубил,

А на пирушке больше пил,

Как – истинный народный сын,

Он воевал и жил.

Забавой было для него,

Сражаться напролет – день, ночь,

Как истинный герой всегда

Готов жизнь превозмочь,

Любым оружием громить,

Однажды голову сложить,

В бою, а может на пиру,

С бокалом, на скаку.

Со страстью вольною любил,

Свободно жил и выбирал,

Из боя только выходил,

Он сразу шел на бал,

Где веселился до зари,

Под утро туфельку с ноги

Подруги верной он снимал,

С шампанским выпивал.

До сей поры хранят в домах

Портрет огромной бороды,

Так кажется издалека,

Поближе подойди —

Увидишь ты в улыбке рот,

Открытый, будто гротный вход,

И ласковый, и честный глаз,

Вот Кульнев наш в анфас.

Лишь стойкий, опытный солдат

Сумеет совладать с собой,

Других охватывает страх,

Как перед сатаной, —

Уже противник чуть живой,

Когда в атаке наш герой,

Кудрявый смольный чуб его,

Страшнее, чем копье.

В сражении он на войне,

Со вздетой саблей, на коне,

На отдыхе и в тишине, —

Естественный вполне,

Вот он идет из дома в дом,

Устраиваясь на постой,

Там, где понравится ему,

Он находил семью.

К кроватке в доме подходил,

Где маленький ребенок спал,

Без церемоний, как любил,

Чем матерей пугал,

Малютку нежно целовал,

Улыбкой кроткой покорял,

Так свой портрет напоминал,

Что я обрисовал.

По сути, золотой душой

Правдивый Кульнев обладал,

Конечно, мучился грехом,

От пьянства своего страдал,

Но совестливо жил,

Когда был мир, когда служил,

Когда молодку целовал,

Когда врага сражал.

И в русской армии дела

Страны вершили имена,

Молва до нас их довела,

Скорее, чем война.

Каменский и Багратион,

Барклай: ждал каждый финн и дом

Стремительные их штыки,

Когда на нас пошли.

Про Кульнева никто не знал,

Но он пришел, как ураган,

Когда костер здесь воспылал,

Мы приняли удар

Его, как молнию из туч,

Который был силен, могуч,

И не взирая ни на что,

Влюбились мы в него.

Тогда сражались до луны,

Хотели все конца боев,

Швед, русский, – так изнемогли,

Бойцам хотелось снов;

Уснули мы, и снится мне

Наш лес в осенней красоте,

Вдруг часовой: к оружию!

То Кульнев вновь в бою.

Вдали от русской армии,

С обозами гружеными

Мы шли, припасы стерегли,

И вот в разгар еды,

Когда у нас привал в глуши,

Вдруг Кульнева отряд в пыли,

Сверкают пики у груди,

Несутся казаки.

Мы тут же в седла на коней,

И отражаем их разбой,

Уходит бородач ни с чем,

Живой, но и пустой;

Но, если бьемся мы не зло,

Тогда он наше пьет вино,

И приглашает нас на Дон,

Зовет сразиться вновь.

Снег, дождь, тепло, мороз трескуч,

Всегда, в любую благодать,

Казалось, Кульнев вездесущ,

Готов он нас достать;

Когда две армии сошлись,

Так ярко рубит сын степи,

Что виден всем издалека —

Чужой родной солдат.

Нет в нашей армии бойца,

Кто Кульневу не очень рад,

По возрасту он за отца,

Товарищ нам и брат,

Но в бой выходит будто зверь,

Навстречу финский наш медведь,

Но выросший не на Дону,

На Саймы[2] берегу.

Когда шел против русских лап,

Испытывал такой азарт,

За честь ведь бился, не за страх,

Он не искал наград;

Вот в схватке, наконец, сошлись,

И финн, и Кульнев увлеклись,

Хотя друг другу и страшны,

Но силою равны.

Теперь нет Кульнева в живых,

Он с шашкою в руке убит,

Давно могилой он укрыт,

Но славы свет горит:

Смелей, отважней и храбрей —

Любой эпитет здесь верней,

Отчизна помнит про него,

Солдата своего.

Хотя рука его несла

Нам раны и страдания,

Для нас герой он навсегда,

В нем видели себя;

Война врагов всех единит,

В боях, сражениях роднит,

И слава высшая в том есть,

И для солдата честь.

Герою Кульневу – ура!

Подобного нет воина,

Хотя в крови его рука,

На то она, война;

Врагами были – он и мы,

Весьма бескопромиссными,

Но воевали искренно,

Достойно потому.

Заслуживает жалкий трус

Позора и забвения,

Кто честно делал ратный труд, —

Лишь восхваление!

И троекратное «ура», —

Кто бился, честию горя,

И все равно, кто он и я,

Враги или друзья!

1848

Умирающий воин

День кровью павших обагрен,

На Лемо[3] берегах

Был бой, умолк последний стон,

Кто спит, а кто угас;

Темно над морем и землей,

В могиле и в ночи покой.

У кромки темных волн морских,

Бесстрастных зрителей

Резни, солдат седой утих,

При Гогланде[4] он в бой

Ходил, здесь, голову склонив,

Лежит, бледнея, весь в крови.

И некому произнести

Прощальные слова,

И родину не обрести,

Здесь не его земля;

Где Волги плеск – его края,

А здесь в нем видели врага.

Он взгляд потухший иногда

Устало поднимал,

Вдруг на песке, где бьет волна,

И там, где он лежал,

Бойца он юного узнал,

Последний раз взглянул в глаза.

Свистели пули взад, вперед,

Кровь теплая текла,

Бойцы водили хоровод,

Чтобы убить врага,

Теперь едва живой седой,

Не ищет схватки молодой.

В ночи пустынной и глухой

Вдруг слышен звук весла,

Круг светит лунный золотой

На мертвые тела,

И тенью лодка подплыла,

И дева юная сошла.

Как привидение в ночи,

По следу смерти шла,

Молчит и плачет, и глядит

На мертвые тела.

Очнувшись, лишь старик взирал

На этот мрачный карнавал.

Задумчиво он наблюдал,

Пока она брела,

Томился он и ждал, печаль

Глаза заволокла,

Предчувствие лишило сил,

И понял он, кого убил.

Услышав зов издалека,

Уверенно идет,

Она уже почти дошла,

Ее как дух ведет;

Вот в свете призрачном луны

Сраженный юный швед лежит.

И имя крикнула она,

В ответ ей тишина,

Легла и друга обняла,

Но не обласкана,

Безмолвен он, душа пуста,

Пробита грудь и холодна.

Вдруг старый воин вслух сказал,

А сам затрепетал,

Сползла вниз по щеке слеза,

Звук ветер разметал,

Он встал, и, сделав к деве шаг,

Он тут же бездыханный пал.

Как толковать печальный взгляд,

Что он хотел сказать?

Когда он плакал скупо так,

Что надо в том искать?

Поднялся он, затем упал,

А, отходя, чего желал?

Измученной душе своей

Молил он дать покой?

Выпрашивал прощение

У девы той ночной?

Скорбел над тем, что обречен:

Быть жертвой или палачом?

Из чуждой нам пришел страны,

Врагом он нашим был,

Но выше всякой он хулы,

Как мы: он лишь служил;

Месть оставляет в жизни след,

За гробом ненависти нет.

1836

Фигуры

1.

Я наподобие фигур коротким словом изувечен,

снег падает и липнет к голове изысканно беспечной,

вещественную шкуру дня расправлю мысленно кругами,

такими детскими, стремительным движением руками,

прижму ладонями я уши к темени и волком взвою,

а в зеркале отмечу бледность твердого лица героя,

стеклянная поверхность серебра немыслимо хрупка, —

взгляд запрокинется, уже гляжу из зеркала в глаза,

я заправляю мир в его аллею снежную пустую,

рву тихо нотную тетрадь на исполнение вслепую,

ржавеют красно-голубые лошади на карусели,

а в седлах тени человеческие к осени истлели,

врастаю в землю волжскую корнями зримо родовыми,

прибита моя память здесь к кресту гвоздями ледяными.

2.

Не хватает огня, я раскрою широкие створы,

и в ограде Кремля отыщу потайные затворы,

и прилипну, как вошь, к золотистым запяткам кареты,

стук копыт коренной ассонирует с посвистом ветра,

снег не тает в устах, обескровленных ложью измены,

Ленин в списке людей, разыгравших исчадие сцены,

отвратительный смысл, начиненных угрозами букв,

постигаешь, исполненный страхов и жертвенных мук,

труп не сгнивший, подобен немого укора расколу, —

на груди у меня он лежит, – не вздохнуть по канону, —

будто жаба, вскочившая утром на даче в тарелку,

и вскричала жена, и заплакали дочки в сопелку,

я расплавлю слезами сусальную Красную площадь,

и плешивого беса заставлю уйти, как бы корчась.

3.

Развею пепел демонов, вмурованных в стене кирпичной,

и возопив, в молитве перейду на сталинскую личность,

от звезд рубиновых, что над Москвой, мне тошно на рассвете,

в моей блевотине страна и города, и реки, дети,

и предсказуема земля и, отторгая кости, пепел,

кровь черную исторгнет палачей, и нас охватит трепет,

в России поколеблена была основа бытия,

и лишь святых отцов бесстрашные страницы жития

дают возможность зажигать за трапезой, как звезды, свечи,

и ладан в храмах воскурять, и говорить простые речи,

снег легкий падает с утра, укутывая шалью плечи,

невнятный дворник очищает путь движеньем бесконечным,

и примиренные сердца под календарный окрик встречный

курантов бой на выходе из Спасской башни не калечит.

4.

В сапогах за границы чужие ступаю привычно,

не считаю убитых, живых исповедую лично,

по холмам на коне я скачу и на танке въезжаю,

со звездою во лбу и крестом на груди побеждаю,

я в окопе из фляги трофейной коньяк распиваю,

и в крови я на улицах вражьих от ран истекаю,

я солдат, я стою со примкнутым штыком на посту,

разыграю судьбу и поставлю себя на конэ,

чуть ленясь, и на небо Европы безлично взирая,

страшный образ сердечной тоски я собою являю,

когда нечего больше истошно терпеть, я скучаю,

и тогда бессердечно насилую, пью и гуляю,

и бесстрашно воюю, постыдно и жутко страдая,

душу рву на куски, корень слов или снов обнажая.

5.

Холодеющим взглядом я трогаю грудь и смеюсь,

кисеею прозрачной укроешь тоску ты и грусть,

голубые глаза потемнеют без солнца с небес,

черно-белое зрение давит, как жидкий свинец,

отвратительным холодом пахнут пустые слова,

грудь блистает сквозь черную ткань кисеи, как роса,

наступает река, обвивая, объятьями душит,

и от грез постижимых раскаянье мысленно сушит,

я мечтаю о женщине с правильным, сильным лицом,

и стучу по стене золотым мутноватым кольцом,

и ребенка милую, сажая в машину с крестом,

и снимаю рубашку ночную с бесчисленным дном,

и жену приголублю, и тайно в нее я влюблюсь,

к посеревшим губам сквозь металл и мороз прикоснусь.

6.

Я хожу на работу сквозь снег столь привычный и долгий в лицо,

открывается дверь, лишь когда прокручу золотое кольцо,

по ступеням я в землю спешу вслед распятому ныне Христу,

мнится, Божию спину прямую я вижу в подземном миру,

Он уходит упорно туда, где толпятся фигуры из зла,

и томятся подобные Богу отцы из текстуры добра,

в воскресенье упорно выводит святых праотцев Он из ада —

под солёные стены метро, для последнего в жизни парада,

и, конечно, живых москвичей они встретят спешащих туда,

но увидят и тех, кто избегнет подземных мытарств и огня,

их немного здесь странствует в русской подземке сырой —

в синих, душных и грязных вагонах, сквозь мраморный город глухой,

остальным турникет с хрипотцой закрывает проем на бегу,

и как моль, всем своим существом мягко бьются в стекло на ветру.

7.

Отвратительно пахнут живые тела атеистов,

бесы крошат их плоть, выполняя работу стилистов,

нестерпимо смердят животы их, и губы, и печень,

гной сочится из глаз и стекает с лица вниз на плечи,

я в чувствительном сне вижу тени пустые под утро,

шевелятся в толпе, лишь черты различаю их мутно,

обреченно живут покоренные люди земли,

со следами на шее вульгарной бесовской петли,

в ощущении неба сердца их сгорают, как свечи,

богоборцы идут на растопку в поганые печи,

после сна подойду к живописной рублевской иконе,

выдыхая молитву душа моя жалостно стонет,

на колени в халате меня в покаянье уронит,

и движением правой руки лоб смиренно расколет.

8.

Я надеюсь дожить до порфиры и службы пасхальной,

я надеюсь воскреснуть однажды глаголом модальным,

а пока пост Великий меня возвратил в яйцеклетку,

очищая грехи, как вареную чистят креветку,

от страдания, страха и боли, почти что я спятил,

весь теперь состою из магически правильных вмятин,

умираю, как гриб, и в такую же меру живу,

меня давит к земле, там внутри я опять оживу,

нож стальной я воткну выше плеч, глубоко, как смогэ,

я червивую глотку свою и язык отделю,

обнаженную правую руку затем отрублю,

постепенно всю кожу и мясо с нее я сниму,

кости пальцев железным крестом навсегда я сложу,

и на нем я себя умозрительно, верно распну.

9.

Отдаляются руки от рук, нарекаясь движеньем,

в каждом шаге чужом нахожу я свои отраженья,

шелестящие строки газет постигая с рожденья,

в коридорах глухих я теряю свое поколенье,

утопая в крови и слезах, обретая спасенье,

и стирая слова и сомненья, как личные мненья,

прохожу по осклизлым телам и осколкам лекал,

поспешая к апостолам на редколлегию скал,

и за дужки очков я снимаю глазницы тугие,

промывая слезами глаза отреченно слепые,

разделяю себя на отдельные судные штаммы,

отрекаясь от тех, что похожи на темные штампы,

ночь сереет на ощупь, сжимая объем до пространства,

превращая дорогу домой в покаянные стансы.

10.

Сквозь туман не один я на пристань приду по утру,

на дощатый причал тяжело наступаю в снегу,

я вчера пропущу, а в сегодня войду на ветру,

я на нарах лежал, постигая чужую судьбу,

и от голода хлеб проступил на столе, как слова,

и на память растаял во рту, как щербет и халва,

мое нищее сердце здесь тихо и праведно дышит,

но коллоидный воздух свободы раскольника душит,

на закате морской горизонт жжет меня из окна,

и встают острова, пламенея, из моря огня,

на прощанье монах черепную коробку мою

на ходу пробивает копьем, убивает змею,

убедившись, что мысли мои строем прут на войну,

в Белом море проход мне откроет в святую страну.

11.

Деревянные волны скрипят, когда лодка их давит,

лабиринт от стопы преподобной вминается в гравий,

на Секирной горе ангел крошит людей без разбора,

Соловки закрывая Христовым крестовым запором,

как младенцы смеются и плачут о чем-то бездумно,

так Савватий, Зосима и Герман от Бога премудры,

прогибается кость и под тяжестью плющит глаза,

они падают ниц, и текут за слезою слеза,

открывается им коридор между взглядом и небом,

и для них нет различия между молитвой и хлебом,

солнце плавит висок, а мороз раздражающе горек,

пустота и тоска измеряются бездною моря,

а по кельям грехи шевелятся, как пули в затворе,

разрывая сердца, будто рвут корабли льды в заторе.

12.

Я изумрудные сады коротким словом нарекаю,

политые вином из винограда неземного рая

зеленые деревья из камней гранитных вырастают,

незримый надо мною свет ночной осмысленной звезды

меня зовет к себе, на счастье и печали обрекая,

замшелые кресты вокруг часовни старой освещая,

беспечно я иду, по капле на дорогу вытекая,

вдруг ненароком натолкнусь на взгляд свой из густой листвы,

с двумя детьми присяду кромкой ладожской тугой воды,

срывает ветер мои мысли, как созревшие плоды,

и кулаком волна насквозь душевный хлад мой прошибает,

меня забытым с детства голосом утробным наделяет,

и вновь вкруг плещет озеро и размыкается в круги,

пытаясь ухватить весло в свои зыбучие тиски.

13.

В старшей дочке моей отражается голод вселенной,

в повороте лица вдоль оси головы отстраненной,

и в глазах, что подобно раскидистым веткам мимозы,

расцветая душевно, становятся нежно раскосы,

и от веера пальцев отчетливо хрупко скроенных,

и от мыслей и чувств неподдельно и чутко сложенных,

веет явным, безмерным талантом девичьей любви,

в такт играет бессмертное сердце в созревшей груди,

и когда она страстно и нервно, причудливо слышит,

то в зрачках пробегают округлые черные мыши,

восстают из души неимущие образы детства,

и вселяются в Аннушкин взгляд огневой по соседству,

вслед слетаются ангелы трудной походкой борцовской,

и к лицу прикасаются страждущей дланью отцовской.

14.

Ася, дочь моя, вышла вторая из Гроба Господня,

споспешествовал ангел ей, словно духовная сводня,

сквозь пропахшую зноем природу мы тихо струились,

по дороге домой мы отвесно горе накренились,

это ясно теперь, когда тени назад устремились,

что натужно тогда мы друг другу в любви объяснились,

ночью волглая нас приютила земля, и в лесах,

осыпая листву, колотилась в припадке гроза,

утром гимн прорыдала советский истошно страна,

и померкла звезда, выжигая клеймо на спине у меня,

и река, как рука, устремилась вперед в продолженье тебя,

и вросла в облака, как лучи от воды, голытьба,

и возвысился голос слепого, глухого отца,

расширяя язык и слова, как от страха глаза.

15.

Веру, третьей спасал, принимая головку из чрева, —

всю в крови и с безмолвно разинутым маленьким зевом,

я стоял меж согнутых коленей разверстой вселенной,

восторгаясь душою и телом жены обнаженной,

сквозь страдание, боль, отторжение блудней сатира,

происходит рождение тайного нового клира,

покаянные слезы рожениц мерцают в груди,

их могучие кости скрипят, сотворяясь земли,

из их нежных глубин, подвывая, хрипя и корежась,

дети лезут на свет, разрывая руками промежность,

поколеблена плоть, не людская в младенцах надежность,

опираясь на трость, бродит ангел меж ними мятежный,

некрещеные души младенцев в прицеле он держит,

кто-то будет, как он, до скончания мира повержен.

16.

Я предвидел ребенка, бессильно молчащим прекрасно,

постижимо страдает Мария, мерцая так ясно,

проплыву подо льдом, шевеля на лице плавниками,

и ударившись оземь, явлюсь я к принцессе стихами,

горько я погляжу сквозь людей, их детей и просторы,

и войдут в их миры мои мысли, как наглые воры,

демонический оттиск рукой перебью в головах,

три креста нарисую с угрозой молитвы в зубах,

косоглазая глянет старуха на стуле в халате,

присосавшись в мой след, не пускает к палате,

затокует, закружится ум, как глухарь в поднебесье,

настигая слова, напрягаясь, гремя, как из жести,

и земля потечет, и Египет предстанет, как плоскость,

придают ей святые фигуры известную жесткость.

17.

Мы вернемся, и в снежном лесу я устрою засаду,

посажу я больницу в лесу, как простую рассаду,

соберу я вокруг живородную смрадную падаль,

мертвотварную нубель сожгу вместо тех, кто не падал,

всем я дам имена, возрождая их хладные души,

нарисую глаза голубые и детские уши,

и с костей соскребу их гнилые больные тела,

в чистый рот им вложу полнокровный язык и слова,

и в людей превращу эти сладкие спелые туши,

их вчерашний порядок и мир я наверно разрушу,

сквозь снега проложу я на север дороги прямые,

погоню я туда эти толпы мятежно слепые,

по пути с сатанинскою тенью столкнусь в состязанье,

отрублю ей башку, несмотря на ее обаянье.

18.

Между домом и тенью от дома есть линия дома,

всякой ночью сюда тороплюсь, Гавриилом ведомый,

круглый год у крыльца здесь играют и скачут блудницы,

на могилах танцуют их тени, как адские жрицы,

и за деньги ведут вавилонских блудниц к колесницам,

посыпают их солью, сажая ночами в темницы,

здесь под снегом лежит почерневшая в мыслях листва,

а на землю с дождями стекает святая вода,

и сжимая в руке предпоследнюю лепту вдовицы,

я иду, наступая в следах на следы от ресницы,

узнавая из книги любовные мысли девицы,

взгромыхают в руке моей белые спички, как спицы,

подожгу я фитиль у лампады, как вечное чудо,

так спасусь благодатным огнем я от свального блуда.

19.

Не рожденные дети во мне, как в реторте бурлят,

как удобно – они и не пьют, не едят, но не спят,

они вечно мне в сердце, в мозги и в мошонку стучат,

и по ним мои чувства отца завсегда голосят,

мне так страшно порой, что я их никогда не любил,

оттого что их мне никогда и никто не родил,

как нельзя отменить казнь Петра на окраине Рима —

не удастся страдание скрыть под гримасою мима:

у одной неврожденной жены волосатый живот,

у другой слишком нежная рожа, пленительный рот,

а у третьей – промежность в глазах и изъязвленный бок,

все, писать не могу – нормативный кончается слог;

я, конечно, от женщин красивых совсем не устал,

но с какой же я страстью троих абортанок послал.

20.

Похож немного Крым степной на выжженный в уме Израиль,

и горько холодит рассвет, дотрагиваясь до окраин,

мы поднимаем голову от плеч, и расправляем плечи,

а плечи, будто крылья альбатроса в море, бесконечны,

а скалы по краям изъеденных равнин чуть рахитичны,

черту судьбы между водой и небом чертят так тактично,

что, кажется, уж нет нужды куда-то плавать и идти,

а остается только прыгнуть вверх и по небу грести,

причудливые женщины и здесь изысканно двуличны,

но только здесь лавандой пахнут их тела почти первично,

когда в ночном стогу колени раздвигаешь, словно горы,

а звезды в спину тычутся, как будто чьи-то злые взоры,

переливаешь тогда ночь, как из ведра холодную водицу

вливаешь в кипяток, чтоб остудить надменную девицу.

21.

У могилы Толстого не ангелы плачут, а жабы орут,

не один приходил я сюда, совершая душевный кашрут,

совратив предварительно деву гнедую в вонючем вагоне,

шел сюда по росе, созерцая часы на короткой ладони,

в запрещенную ныне лапту с первоцветом ольхою играя,

и, как шлейф за невестой стелясь потихоньку, ликуя, летая,

сквозь туман, что разлегся, скрывая следы на примятой траве,

и сутулую тень человека, горящего утром в огне,

я очнулся вчера головой на коленях толстушки Ребекки,

в темной комнате в черном провале времен возлежали мы вместе,

вспоминая о том, как вчера, не из правды, а просто из мести,

первородство украл у Исава Иаков, любимчик Ревеки,

и ушел, как трамвай, дребезжа в поворотах причудливых линий,

безнадежно сминая на рельсах предутренний искристый иней.

22.

Она любила апельсины, и ела их почти в бреду,

ломая дольками картинно в кафе на «Чеховской» в углу,

чуть вздрагивая телом белым, как засыпая на снегу,

роняя слезы врозь и купно, шепча в дебелую луну,

и взглядом рассекая спешащую по Дмитровке толпу,

передавала глухо мне снов своих звериную тоску,

глаголы слов чуть шевелились в воздухе половозрелом,

шипя, согласные струились медленно из губ неспелых,

я ж наслаждался видом тела, предчувствуя свои грехи,

и мелом, проводя по коже, забеливал все волоски,

я был жесток, как корабелы, приковывая нас к веслу,

по линии ветхозаветного надреза лицом к лицу,

по кромке шли пленительной могилы к крещению любви,

увы, растаяли, как крысы, в той заповеданной глуши.

23.

Я ничего не говорю, когда в том надобность отпала,

но птица мертвая на площади в Германии лежала,

мне третья птица за три дня под ноги мертвая попалась,

шум смерти перебив, мелодия любви вдруг зазвучала,

я в деревенской кирхе на колени встал, взобравшись в горы,

представил я себя, как я молитвой рою в небе норы,

и светом неземным наполнилась, как лампа из стекла,

в телесном зримом облике моя бессмертная душа,

и руку ангела, едва дотронулся, поцеловала,

и в плоскости его незримого лица возликовала,

и вместе с душами немецкими здесь в Айфеле восстала,

из камня, роз и хлеба, нарезая вечные лекала

для всех солдат, ушедших в бой под звук органного хорала,

схороненных под небом голубым отсюда до Урала.

24.

Не отрываясь от нагой, неведомо ему нагой, груди,

прикидывая круг руки, и щеря будущие зубы,

прислушиваясь к «Отче наш…» на литургически прямом пути,

на кириллическую вертикаль нанизывая губы,

придерживаясь вестника сценически осмысленной руки;

прорубаясь, как ангельский зонд, сквозь желудок небесного свода,

сын по тюрьмам пройдет и приходам, исцеляя повсюду уродов,

как герой, пешеходом пойдет и к другим непонятным народам,

открывая славянам тропарь и слова бесконечного рода;

на утро с сестрами к востоку полетит он, нежно розовея,

и перекидывая звезды из конца в конец, как патефон иглу,

взлетит фигурой ввысь, как знамя христианское, победно рдея,

закручивая слоги корневые, ровно херувим меча строку,

в начале всех времен он встретит Троицу Лица лицом к Лицу.

25.

Сквозь пустоту и годы, к неведомому мне тогда кресту,

в последнем электрическом вагоне, истерзанный, в бреду,

я ехал, истекая болью, в лампадную свою Москву,

и бледное лицо, издергав ролью, я прислонял к стеклу,

шел дождь, и линии надгробий укатывались в черноту,

темнея, тяжелели розы, листом взбухая на ветру,

пока я нес их к дому, рукой удерживая на весу,

и утром женщина земная, на «Кропоткинской», у двери,

крестильную мою рубаху комкала на самом деле,

а в храме воду грели для алюминиевой купели,

разогреваясь, певчие молитвенно о чем-то пели,

пресвитер требник старый проверял, похоже что без цели,

Господь меня спокойно ждал, бродя, как нищий по панели,

и с дерева вороны на Его присутствие глазели.

2005–2007

Двунадесятый венок сонетов

Рождество Богородицы

Так люди жаждали давно Христа,

Иоаким и Анна ждали дочку,

Смиренно плача, верили в Отца,

Архангел Гавриил поставил точку.

Благая весть в пульсации виска,

Марию Бог животворит, как почку,

И в комнате бесплодной до утра

Горели свечи восковые сочно.

Как и тогда, над чашей тишина

Душа скребется тихо в небеса,

И молится порочная бессрочно.

И плавится воздушная страна,

Из Назарета слышим голоса,

Мы постигаем Иисуса прочно.

2003, 21 (8) сентября, вторник

Воздвижение Креста

Мы постигаем Иисуса прочно,

Когда ликует на горе толпа,

Приветствуя воскресшего Христа,

Три дня назад расставшегося с плотью.

Наполнен рот венозной темной кровью,

А у подножия распятия земля

Течет теперь от плача, как река,

Ниц льнут тела, изломанные болью.

И молится Елена у креста,

Отцом воздвигнутого в небеса,

Касается она стоп Сына робко.

В Израиль осень скорбная пришла,

Взываем «Господи, помилуй!» кротко,

И каемся, и плачем без конца.

2003, 27 (14) сентября, понедельник

Введение во храм Богородицы

И каемся, и плачем без конца,

Мы в Иерусалим с Марией ночью

Идём. К первосвященнику гонца

Уже прислали быстрого и срочно.

Горит в душе призывная мечта —

С архангелом свиданию заочном,

Нет на Захарии совсем лица —

Девицу вводит он во храм досрочно.

Родители молились до утра,

Прощения просили у Отца,

Что со слезами жертвовали дочку.

Продольна телу линия креста,

Когда соизволения поста

Мы ждем, чтоб обрести порядок точный.

2003, 4 декабря (21 ноября), суббота

Рождество Христово

Мы ждем, чтоб обрести порядок точный,

Теплеет от сияния Отца,

Покоятся земные города,

Младенец Бог родится этой ночью.

Я выгляжу пока еще порочным,

В пути от пастуха и до царя

Мне ангелом не быть, но есть звезда —

Она взгорится в области височной.

Стою в протоке времени лубочный,

А люди мне навстречу, как вода,

Проходят сквозь меня почти нарочно.

Благословит меня Его рука,

И смерть не кажется канавой сточной,

Сегодня утверждаюсь навсегда.

2004, 7 января (25 декабря 2003), пятница

Крещение Господне/ Богоявление

Сегодня утверждаюсь навсегда,

Единый Бог мне явится поточно,

Я жажду Иоаннова креста,

Вслед за Христом крещусь морозной ночью.

Так стынет иорданская вода,

Когда я в прорубь окунаю дочек,

Что трепетает девичья душа,

И в страхе обнажается оброчно.

Сусалятся сквозь рощу купола,

Коленопреклоненная река

Себя несет со стороны восточной.

Духовная страница бытия

Всегда в разводах слез и воска вся,

Свобода обретается лишь очно.

2004, 19 (6) января, понедельник

Сретение Господне

Свобода обретается лишь очно,

Сегодня в очищение себя

Мария по закону в храм пришла,

Завету ветхому поставив точку.

Иосиф дал пресвитеру сыночка,

Хрупка тень Симеона, но рука

Богоприимца все еще крепка,

Иммануила прижимает мощно.

И к Анне Дух Святой, как бы по почте

Сошел, и отворил уста подвздошно,

Сквозь праведницу видно небеса.

Придя на встречу из земли песочной,

Бог отпустил пророка до Суда,

Спасителя коснулася душа.

2004, 15 (2) февраля, воскресенье

Вход Господень в Иерусалим/ Вербное воскресенье

Спасителя коснулася душа,

Смердящий Лазарь встал в гробу беззвучно

На зов громоподобного Христа,

Вслед Каиафа двинулся, как туча.

Помазав мирром стопочки Царя,

Женo их волосами вытрет лучше,

Последняя воскресная заря

Встает уже меж вербами крадучась.

И вийи шелестят от ветерка,

И Сыну Бога не сойти с осла,

Въезжая в Иерусалим падучий.

И иудеи с раннего утра

Кричат «Осанна» на пути Христа,

Творца чудес приветствуя певуче.

2004, 4 апреля (22 марта), воскресенье

Благовещение

Творца чудес приветствуя певуче,

Мария Иисуса приняла,

Когда архангел Гавриил блескучий

Сказал: Господь с Тобою, как дитя!

И Дух Святой восстал с небесной кручи

В красивой Деве тотчас от Отца,

Чтоб воспарить, как белый голубь жгучий,

Зачавши Сына Бога без греха.

Теперь под сердцем носит плод летучий,

И пребывая с Сыном неразлучно,

Трепещет материнская душа.

Как всех Её беременность помучит,

И вырастет вперед живот могучий,

То Сын произрастает, как лоза.

2004, 7 апреля (25 марта), среда

Пасха

То Сын произрастает, как лоза,

И мироносицы елей пахучий

Когда апостолов тоска замучит,

Уже во гроб несут для мертвеца.

Но тела нет, снесенного с креста,

Вдруг видим в одеяниях текучих

Двух ангелов, покровы стерегущих,

Вскричавших: Воскресение Христа!

И царские врата на небеса

Теперь для нас отверсты до конца,

Входя, вкушаем артоса плакуче.

А окорот на ада голоса

В руках Христа, пришедшего в грядущих,

Зане восстать от смерти в праотцах.

2004, 11 апреля (29 марта), воскресенье

Вознесение Господне

Занe восстать от смерти в праотцах,

Одиннадцать апостолов послушно

К вершине Елеон на зов Христа —

Пришли весенним ярким днем цветущим.

Благословив всех с правого плеча,

Сын Божий скрылся в облаке текущем,

Броском Святого Духа в небеса

Пообещав их окрестить тщедушных.

В преддверии последнего Суда

Вновь спустится Спаситель присносущный,

Введет нас в Свое Царство не спеша.

И воздух загустеет, как тогда,

На полюсах адамова Креста

Предстанут ангелы сказать о сущем.

2004, 20 (7) мая, четверг

Троица/ Пятидесятница

Предстанут ангелы сказать о сущем,

Я плакал, колыхаясь как трава,

Лишившись вознесенного Христа,

Теперь стою с надеждою о лучшем.

И Дух Святой всемерно вездесущий,

На кончиках Отцовского перста,

Почив в апостолах, вошел в меня,

Миропомазаньем чела коснувшись.

Посредством Евхаристии дающей,

И христианской Церкви всемогущей,

Бог ведает мне тайну языка.

Еще вчера казался мир гнетущим,

Но Троица открылась неимущим,

И Бог приблизился, как три лица.

2004, 30 (17) мая, воскресенье

Преображение Господне/ Яблочный Спас

И Бог приблизился, как три лица,

Затрепетал от счастья я беззвучно,

С апостолами павшими в падучей,

Увидев славу своего Христа.

И воссияли чистые сердца,

Услышав голос в облаке летучем:

«Сей есть Мой Сын возлюбленный», и штучно

Соткались Моисей с Ильей из сна.

На миг Фавор вдруг превратился в кущу,

В ней Бог, грех человеческий несущий,

В преддверие голгофского креста.

Он обратился к нам, с горы идущим:

Молчите о сиянии Меня,

Покуда Сын воскреснет от греха.

2004, 19 (6) августа, четверг

Успение Богородицы

Покуда Сын воскреснет от греха,

Не видеть падшим людям райской рощи,

Но пальмовую ветвь из горней чащи,

Принес уже архангел Матери Христа.

Апостолы слетелись без труда,

Спустился Бог Живой к невинной дочке,

Чтоб в Царство Божие взойти Ей проще,

Сын сам открыл воздушные врата.

Смерть Иисусом вновь побеждена,

И Богородица вознесена,

Накрыв оставшихся своим платочком.

И в голубую ткань облачена,

Взывает, предстоит за нас, непрочных,

Являясь лишь смиренным, непорочным.

2004, 28 (15) августа, суббота

Усекновение главы Иоанна Предтечи

Являясь лишь смиренным, непорочным,

С тех пор, как он шагнул на небеса,

Из подземелья жуткого и ночью,

Свершив воздушный танец не спеша.

Под балкой закопченной потолочной

Крестителя дымится голова,

На блюде тот, кто был досрочно

Рожден, как брат троюродный Христа.

Жую я черный хлеб под облаками,

Я знаю – катакомбный храм под нами,

Там смерть сгорает от огня креста.

Мне предстоит родиться между вами,

Пока отмаливая вас слезами,

Так люди жаждали давно Христа.

2004, 11 (29 августа) сентября, суббота

Магистрал

Так люди жаждали давно Христа,

Мы постигаем Иисуса прочно,

И каемся, и плачем без конца,

Мы ждем, чтоб обрести порядок точный.

Сегодня утверждаюсь навсегда,

Свобода обретается лишь очно,

Спасителя коснулася душа,

Творца чудес приветствуя певуче.

То Сын произрастает, как лоза,

Зане восстать от смерти в праотцах,

Предстанут ангелы сказать о сущем.

И Бог приблизился, как три лица,

Покуда Сын воскреснет от греха,

Являясь лишь смиренным, непорочным.

2003–2004

От издателя

Между Богом и ремеслом

Дорофеевское «…от совести сопит Россия» до сих пор звучит у меня в ушах, хотя прошло уже 25 лет. Она – Россия – по-прежнему «сопит» в его текстах, по-прежнему пытается вырваться из заколдованного мира, в который попала не по воле случая, не за капризы или грехи свои, а по воле или попущению Божьему. Думается, чтобы нам, грешным не сладко спалось и елось, а много нами думалось и творилось.

Примером такого аскетического образа творчества и, думаю, жизни мне представляется поприще Влада Дорофеева, которого смею называть своим другом, и дружбой с которым горжусь. Надеюсь, что этот крейсер вытащит и меня из прибрежного болота и отправит в далекое и счастливое плавание. У него хватит сил и мощности заставить нас – друзей его – «сопеть от совести».

Особенно люблю его очерки. Дорофеев классный журналист, но еще более классный прозаик. Его зарисовки, повести, роман «Смерть в Висбадене…» – образец изящества, воистину искусства – словесного и драматургического. Особенностью речи Владислава выступает его способность говорить одновременно просто и пафосно – это качество уникально, поскольку редкому писателю удается говорить о главном просто и не пошло, но и не ерничать, скрывая свою патетическую беспомощность.

Поколение. Вот ключ к слову В. Дорофеева. Зная его боль и влюбленность, ощущая его ностальгию (именно так!) при живой и современной России, узнавая в его вещах и словах нежную интонацию «восьмидесятых», понимаешь всю трагичность и ясность судьбы нашего поколения. Нет, никак не потерянного! Наоборот – сверхактивного, и порой губительно легкомысленного с опасными вещами.

Поколение, совесть, творчество, Бог – это все из Дорофеева. Но и – дети, супруга, работа, ремесло. Это тоже из него.

Так и живем: между Богом и ремеслом.

Юрий Макусинский

Смирение стиха

Есть проблема, давно и всерьез мучающая меня. Сам я не нахожу ответа на важный вопрос, а того ответа, который мог бы получить от посвященных и уверенных людей, боюсь.

Речь идет о взаимоотношениях творца с Творцом, не мало не много.

Суть дела простая: всякий художник, создавая свой мир (а именно этим и занимается любой, даже средних способностей артист), вступает в конкуренцию с Тем, Кто создал мир сей, существующий от века. Конкуренция эта, безусловно, есть тяжкий грех. Избыть его возможно, только остановив, убив талант, дар Божий – а это тоже грех. Выхода я не нахожу…

Из чего, впрочем, не следует, что выхода нет.

Стихи Владислава Дорофеева указывают если не сам выход, то направление выхода. В них совмещается поэтическое чувство и смирение, что может показаться невозможным, однако же достигнуто. В них творческая сила обращена на служение силе высшей, и результат оказался достойным такого союза – не утратив отпущенного автору поэтического качества, стихотворения приобрели качества молитв. Поэт сумел изжить из своих сочинений многим современным поэтическим текстам присущие самолюбование, суетливое кокетство, игру в слова и смыслы. Получилось честно – а потому трогательно, и полезно душе. «Я по комнате твердо и честно, //От стола до ребенка пройду, //От иконы до судного места – //Только слог или шаг в высоту». Счастлив автор, которому дано говорить так просто и значительно, как говорили авторы в давно ушедшие благие времена.

Александр Кабаков

Примечания

1

Кульнев – генерал-майор Яков Петрович Кульнев, погиб в Отечественной войне 1812 г., прославился разгромом французского корпуса маршала Удино (N. Ch. Oudinot) при Клястицах; в войне со шведами 1808-09 гг., совершив сумасшедший переход по льду Ботанического залива и зайдя в тыл противника, предопределил поражение шведской армии; известно, что Кульнев держал на руках четырехлетнего Рунеберга.

2

Сайма (швед. Saima) – озеро на юго-востоке Финляндии.

3

Лемо (Lemo) – река к югу от Або, где 19–20 июня 1808 г. состоялась битва между шведской и русской армиями.

4

При Гогланде (Hogland) – остров в Финском заливе, к югу от Котки, где 17 июля 1788 г. шведский флот под командованием герцога Карла выстоял в сражении против русского флота.

Content

Владислав Дорофеев
ВЕЧЕРНИК

От автора

Автобиография

Параллельный ветер

Поэтическая география

Немецкий цикл

Детские стихи

Эпиграммы

Поэза

Сад

Переводы

Йохан Людвиг Рунеберг

Из «Сказаний фенрика Столя»

Фигуры

Двунадесятый венок сонетов

От издателя

Примечания