Владислав Дорофеев

ОРТОДОКС

Сборник повестей и рассказов

Принцесса «Да»

Утро в больнице.

Моя маленькая дочь уже только тихо молчит.

Я смотрю в окно.

И молюсь.

«Господи помилуй нас. Господи помилуй. Нас. Господи. Помилуй. Нас».

За окном увлекаемый ветром снег. Снег стремительно несется параллельно земли, увлекая за собой наши взгляды и мечтания. Вновь и вновь облетая Землю, нарезая круги, возвращаясь к моему окну, мечтания превращаются в надежду моего сердца.

Ночью, в очередном коротком провале/забытьи я придумал сказку про человека, который превращал в живое все мертвое, человека, который всю мертвую природу мог оживить. Только что осознал, что это не сказка – это Христос, наш Спаситель, Сын Божий.

Дочь моя уже даже не плачет. Она третьи сутки молчит. И медленно смотрит в стену или в себя.

А когда утром маленькая православная девочка (еврейский мацемел, замешанный на русских дрожжах) уже только тихо молчит, то причина ее молчания не столь и очевидна – это может быть память о семидесятилетнем вавилонском или двухсотлетнем татарском плене, или боль церковного раскола, или ужас семидесятилетнего большевизма, или расстрел последнего русского царя, или немой плач о двухтысячелетнем еврейском скитании, или печаль по разрушенному Храму и распятому Христу.

Если еще эта тихая печаль приправлена соусом больничного страдания, – а девочка двух с половиной лет вторые сутки лежит под капельницей, пятые сутки ничего не ест и почти не пьет по причине жесточайшего дисбактериоза (желудок отказывается переваривать даже воду), и десятые сутки находится в больнице, – тогда, тогда мы почти ничего не можем поделать, разве что посетовать на… Кого? Ну, тогда поблагодарить… За что? За немыслимые страдания, которые испытывает моя маленькая дочь, усыхая на глазах, потеряв за неделю пять килограммов из своих пятнадцати, изгибаясь всем своим уже почти невесомым тельцем от жестоких судорог в желудке, и от невозможности повернуть правую ручку с катетером в вене, и просто от страха перед этим жестоким и жестоким миром?

Да.

Пути Господни неисповедимы. Господь промыслил моей дочке страдания в самом начале ее пути, и заодно мне, в виде ощущения беспомощности.

Ну, нет! нет никакой беспомощности! – нет! Есть молитва и вера, и решительность, и любовь к маленькой Вере, Верушке-Петрушке.

Инфекционное отделение московской городской детской клинической больницы № 9 им. Сперанского. Я с Верой в палате, куда нас положили через два дня после выписки жены из больницы. Это совсем детское отделение, много детей до трех лет, которые лежат с матерями.

Женщины эти здесь неприглядны: не умыты, не причесаны, долго спят, в затрапезном ходят, канючат лекарства, ноют или выговаривают оставшихся дома детей и мужей по телефону на стене, в палатах у них бардак. Многие почти отвратительны внешне. Женщины в больнице затрапезны. Они переносят сюда дом. Они здесь, собственно, и не женщины, а «мамочки», «мамы». А кто не затрапезен, тот быстрее/скорее справляется со своими задачами. Но лишь при одном условии, что эта (не) затрапезность – не светская, а иная, т. е. «мать», но не «мамочка».

Кстати, меня нигде и никогда так часто не называли – «папа», «папочка», как здесь в больнице.

Больница – это не часть жизни.

Это именно жизнь, другая, параллельная реальность, но самостоятельная.

Больница – очень правильное место. Дает возможность сосредоточиться, и собраться, и выжить, и выздороветь.

Больничная демократия. Все едят одно. Монастырь тела.

Стерилизация – как основа, и смысл, и цель; стерилизация – как догма, и, как философия; стерилизация отношений.

Больничный язык. Здесь говорят – «оклизмить» – это когда надо сделать клизму, чтобы очистить кишечник. Оклизмить, – в широком смысле, – это значит, очиститься так, чтобы вместе с говном/грехами вышла грязь душевная и духовная, накопленная за тысячелетия и в последние времена.

У меня три страсти – творчество, жена, дети. И дьявол ударил по ним. Достает по всем направлениям, достает и давит: заболевают поочередно – Ася-Вера-жена-Аня-мама-отец-вновь Вера-теща-тесть-вновь Аня; враги на работе ополчились; и даже в больнице в виде безмозглых детей-ублюдков (как жесток мир детства – безжалостен и беспощаден, и циничен, и ужасен: детская больница – больная среда – детский кошмар), которые в соседней палате шумят очень поздно, что объективно ухудшает состояние Веры.

Нахлынули болезни и неприятности. Надо быть бдительнее и молитвеннее.

Враг уничтожает меня, пытаясь меня сократить, пытаясь так оградить свой мир.

Я сокращаю мир врага, уменьшаю этот мир – и враг пытается сократить, уничтожить меня.

Второго декабря двухтысячного года, в четверток, мою беременную жену отвезли в больницу, чтобы сохранить ребенка, которому пять недель, чтобы предотвратить выкидыш.

Я пел вслух, провожая жену: «Она справится. Она использует все возможности, какие у нее есть, чтобы сохранить жизнь ребенка и свою. Она вернется. Они вернутся».

И все две недели, что жена пролежала в больнице, – сохраняя нашего ребенка, у которого уже сердце бьется (нашему ребенку пять недель, и он пять миллиметров, – прибавляет по одному миллиметру в неделю; и у него бьется уже сердце, и он уже имеет признаки человеческого детеныша; жизнь человека начинается с сердца, – там душа; еще только через две недели, уже после возвращения жены из больницы, я почувствую ночью в ее животе – ребенка, новое твердое тело, упирается, надеется, живет), – я ничего не писал, потому что не мог, пребывая в напряжении, – как бы чего не пропустить, ибо у меня на руках была больная Вера. Был я в напряжении – было мне не до виртуального мира.

Через неделю после отправки жены в больницу, заболевает старшая дочка Аня: она ползала от боли в пояснице и спине по полу, не могла спать, сидеть, ходить – криком кричала от боли, – и ее с подозрением на пилонефрит (болезнь почек) увезли в больницу; а в больнице несколько дней не могли поставить диагноз, – оказался радикулит, обострение ее спинных проблем.

И все это время я ничего не мог писать, – как бы чего не упустить. Такого напряжения я еще не знал.

А все началось еще за две недели до отправки жены в больницу, когда вторая моя дочка Ася поранила родинку на лице, справа от носа, да так, что родинка кровоточила неделю – я возил ее по больницам, чтобы понять – что произошло, и ответить на вопрос – что может произойти. И еще параллельно у моей мамы в Николаеве случился гипертонический криз. И у отца начался очередной жесточайший запой.

Тяжело мне. Все рассыпается. Зачем так много детей, если ты не можешь всем дать полноценное развитие, уберечь от болезней! Вот пример – огромная семья моего отца, все пьянь, ублюдки, и неучи. А отцу не достало силы воли выбраться из своего семейного кошмара. Ибо не достало ему любви от рождения. И мне? А детям моим?

Я уже не боюсь стихии. Но не надо думать, что стихия ничего не может мне сделать. Стихию надо уничтожать! Стихию надо встречать во всеоружии. И по мере возможности уничтожать беспощадно и бесследно. Беспощадно. Беспощадно. И бесследно.

Ясно мне одно – изначально я оказался не готов к этим испытаниям. А сейчас? Не знаю. Возможно, ибо я стал понимать что-то лучше в себе, и в своих отношениях с миром моих близких и миром в целом.

Я вошел в декабрь, в Рождественский пост, в череду болезней детей и жены, еще живущим для себя, под себя.

Я неадекватен и в больнице.

Я геройствовал, я геройствовал, когда пришел в больницу с Верой. Я гордился собой, я пекся о себе. Меньше о Вере. Вот и не углядел, она угасает. Я кичился. Кичился драмой. Я будто хотел страдания, драмы. Боже! Как слаб и низок я.

Продержусь на любви. Любовью держится земля. Продержимся и мы.

Эти испытания – это проявление моей слабости. Будь я силен – этого не было бы. Я недостаточно умен, недостаточно терпелив, недостаточно терпим, недостаточно выдержан, склонен к самооговору, склонен к суетному порицанию, поспешен, суетен, самонадеян, зол, лжив, гневен, трусоват, изворотлив, фальшив, лукав, нерешителен, непоследователен.

Я был горделив поначалу, геройски все оценивал. Это глупо. Не мы управляем своей жизнью, если мы идем в царство Божьей славы.

Человек (относительно) управляет собой, лишь, если после него земного ничего нет – пусто, ровное место, небытие.

Человек не всегда причина своих бед, и испытаний, но часто именно человек – причина бед и испытаний.

Не часть ли бед и испытаний нынешних моих – от моего недомыслия, моей импульсивности и слабости? Очень похоже. Да.

Пора разозлиться. И выйти из этого состояния ступора, прежде всего индивидуального ступора.

Если это так, то одна из причин – недостаточное смирение, гордыня.

Прости мне, Господи! Мою горделивость и мое самомнение, и мое геройство!

Сил и ума – вот в чем я нуждаюсь.

Господи! Не оставь меня.

Все происходящее со мной, – это промысел Божий, это – вразумление, истинное и необратимое.

Геройство должно кончиться, и должна начаться жизнь. Лишь с окончанием геройства начинается жизнь.

Когда начались в моей семье все эти события – я поставил себя в центр событий, попытался мысленно воспроизвести модель солнечной системы, когда я – солнце, вокруг меня – семья, дети, пр.

Это – неверно. В корне, в принципе, светски, религиозно, бытово.

Мы все – спутники Бога. И это еще честь – стать спутником Бога. Мы все – частицы мира, воспроизводимого Богом. И Бог – центр этого мира, точнее, Дух Святой, производящий этот мир по воле Бога Отца. А Бог – вне, внутри, всюду и везде. И этот мир – и есть часть Бога. И я – часть части. И я никак не могу быть в центре. Если же я – как Бог, то и тогда я не центр, и тогда я – вне и внутри, всюду и везде.

Т.е. и как человек, и как Бог, я не могу быть в центре какого-либо мира, ни концептуально, ни практически. Теоретически – да. Но только когда этого требует человеческая забота о ближних ли.

За окном шарашит снег, и мы, кажется, еще далеки от выздоровления.

Господи!

Хватило бы на все сил, смирения, терпения, и ума. Господи! Дай мне ума! И мудрости! Не оставь меня в трудах моих. Никогда!

В какой-то момент я понял, что сил больше нет. И я вспомнил, как жена во время родов отключила свой инстинкт самосохранения, чтобы родить Веру. И родила. И все.

И я вновь восстал.

Но одно очевидно. Сейчас мне не до литературы. Сейчас мне надо спасать детей.

Дети мои лучше и терпимее меня.

Я перед ними худосочен и привередлив. Я перед ними почти тщедушен. Они сильнее меня и лучше, может быть, даже мужественнее.

А все люди вокруг меня все делают медленно, слишком медленно, очень медленно. А мне нужно спасать детей.

Две бригады сестер во главе с врачом больше часа ковыряли ручки Веры, не могли попасть в вену. Вера истощилась, иссохла, вены сузились, кровь обезвожилась, и нельзя было попасть в такую маленькую вену. День и Вера угасали. Уходили?

Я начал ее отпаивать, с помощью пятимиллилитрового шприца, которым я вливал ей в рот попеременно воду и регидрон (солененькая водичка), вливал ей жизнь. Отпаивая. И с каждой каплей, вены, маленькие вены Веры расширялись, наполнялись жизнью.

Из ложечки выпаивать Веру – это требует времени. Устал.

Глаза смыкаются. Хочется даже и не спать. А забыться.

И на следующее утро лучшая необъятная медицинская сестра больницы ввела в вену Веры на правой руке иглу, следом вставила катетер для вливания лекарств.

И затем положили мою Веру под капельницу на два дня – один день и второй день.

Я в дичайшем напряжении. К концу первого дня капельницы привезли в больницу мою дочку Аню с похожим диагнозом, и положили в нашу палату.

Такие повороты судьбы. Аня вышла из предыдущей больницы 19 декабря, а уже 21 декабря, оказалась в следующей больнице, в нашей палате.

Ни в сказке сказать, и ни пером описать – я в палате больничной выхаживаю двух своих дочерей – Анну и Веру, старшую и младшую (на конец 2000 года). И это уже никогда в жизни не повторится. И это врежется в мою память навсегда – Вера в хромированной кроватке в углу, Аня на большой белой кровати у окна, я замыкаю острым углом прямоугольный треугольник. Дети на одном катете; Аня – это прямой угол, из катетов верхний – верхний острый, вершина треугольника, сочетавая катет и гипотенузу; я – нижний острый, сочетавая нижний катет – основание – и гипотенузу, – со старшей дочерью общаясь по катету, с младшей дочкой по гипотенузе.

Дети мои спят, а время течет с конца пера в страницу. Время не кончается. Время продолжается.

Тихо. Больница спит. Ночью, даже болезни уходят куда-то, давая детям, взрослым передышку. Давая надежду.

Моя старшая четырнадцатилетняя дочка Аня нуждается в источнике вдохновения, в источнике любви, в источнике восстановления сил; пока таких источников мы нашли семь:

– папа,

– сон,

– еда,

– церковь,

– книги,

– мама,

– Ася,

– Вера.

Это все называется одним словом – «любовь».

Главное, в чем нуждается Аня, – это любовь.

Любовь – это главный и единственный источник ее вдохновения, ее жизненных сил, оживления.

А и Вера нуждается в единственном – любви. И все мои дети – Анна, Анастасия, Вера. И по новой. И в любом порядке. Все мои дочери нуждаются в любви, как никто другой.

Больница не кончается.

Но враг сдается.

Враг глуп и прямолинеен. Это лишь он считает, что он изворотлив, он – глуп.

Болезнь приобретает в какой-то момент признаки живого существа, мерзкого и злого, которое намерено отнять, до времени отнять у наших детей жизнь и/или здоровье.

Мерзкие демоны мглы.

«Ненавижу!» – кричу я, сотрясая душу. – «Ненавижу!» – И почти вижу этого врага, мелкого, гадкого зверя, вошедшего в моего ребенка.

Вера изгибается от судорог в желудке, маленькое тельце не принимает даже воду уже несколько суток подряд. Она закатывает глаза и вопит, содрогаясь всем телом.

Я начинаю кричать, и не слышу свой крик, – «Борись! Борись с болезнью!»

А она крутит глазами, сипит, синеет, пучит живот и вновь орет изо всех своих последних сил. А потом успокаивается – так нехорошо, так опасно, и закатывает глаза, и страшно молчит, многие часы – один, второй и третий день молчит, уставившись в себя или в стенку. Чтобы затем очнуться среди ночи с криком.

«Папа! Болит головка!»

«Где?»

«Здесь». – Показывая ручонками на заднюю часть черепа и темя.

И вновь я к доктору с симпатичным лицом и милой задницей. Она уже уснула в дальнем углу огромной комнаты под ворохом чего-то белого на диванчике. Я иду к ней молча, может быть, пугая ее, я иду и понимаю, что она уже не спит, и напряженно смотрит мне навстречу/на меня/в меня и молчит.

«Что вы хотите?»

«Голова! Она жалуется на голову!» – И бегом назад.

Завтра выяснится, что у Веры подскочило внутричерепное давление. И это свидетельствует о ее высокой изначально интеллектуальной потенции, но это все в будущем.

А сейчас ее надо спасать.

И милая задница спасает мою дочь, влив в нее ложку «панадола».

«Борись!» – Я кричу, и ходуном ходит земля.

«Скажи болезни, – уходи! Скажи – уходи!»

Но демон противоречия еще силен, и Вера отвечает: «Не уходи!»

«Уходи! Уходи! Скажи болезни – уходи!» – Кричу я, разрывая ночь.

«Не уходи.» – Тот же безвольный и отсутствующий ответ.

Наконец, после десятков моих просьб, срывающихся в крик, – «Уходи! Скажи болезни – уходи!», – интуиция подсказывает, и я выкрикиваю: «Уходи! Уходи! Уходи! Не уходи!»

И бес ловится, заведенно и вопреки Вера отвечает, – «Уходи».

Все. Мы победили врага. Враг туп. Враг овладел чувствами ребенка, его телом, но не мозгом.

А мне очень важно, чтобы Вера сказала это слово, – «Уходи»!

И она говорит. Всего раз. Но этого довольно.

И вот среди ночи: «Папа, дай чего-нибудь?» – Фраза, произнесенная с чувством и на выдохе – сладостная музыка небес.

Сладостный сон. Сладостный звук. Впервые за неделю она попросила есть. Сама.

Дочь хочет есть! Слава Богу!

И вот первые несколько ложек кефира. Несколько минут. Полчаса. Не вырвало. Вера выздоравливает. Желудок вновь принимает еду. Жизнь осознана наново. Слава Богу.

Еще через некоторое время: «Папа, дай сушку!»

Лишив потребности есть – дьявол хотел ребенка убить до времени.

Мы победили. Да. С Божьей помощью.

Все эти дни сверлила мысль: «Неужели, придется кричать шепотом: Она уходит! Уходит! Сделайте же что-нибудь!»

Не пришлось на сей раз. Слава Богу!

Таинственный демиург, вершащий мою жизнь и здоровье в соответствие с неизвестными мне законами и установлениями. И результат его решений и действий – вот он – Вера выздоравливает.

Дети мои, я вас люблю, пуще жизни. Живите достойно.

Работа моя по спасению Веры почти завершилась. Вслед и Аня выкарабкалась вполне благополучно.

И, может быть, эта работа – и хорошо бы! – никогда не повторится.

Все на ниточке.

Это все происходящее – нам предостережение. Это не от нашей силы, но от нашей слабости. Исключительно. Мы не праведно и не истинно живем. Не так живем. Мы еще не знаем, что такое праведность, настоящая, без слов и споров.

Устоявшиеся отношения, здоровье, благополучие, перспективы – все в руках Господа. И забыв о том, мы забываем о назначении и смысле человеческой жизни.

Все на ниточке, которая рвется дуновением, легким колебанием. И нет ничего, кроме ниточки веры и любви, что соединяет нашу жизнь с этим светом и близкими и дает нам право на воспроизводство чуда – новой жизни.

Верой и любовью держится земля. Продержимся и мы.

Другим уже я выхожу из Рождественского поста, изменившимся. Я продолжаю жить и делать все для себя. Но я теперь яснее (нежели прежде) чувствую невозможность такой своей прежней жизни.

Больница манит, тянет, затягивает, увлекает и притягивает. И нет ничего привлекательнее больницы. Ее дискретные величины недостижимыми кажутся, кажутся; но это лишь видимость, это лишь кажется. Впрочем, впрочем. Больные – это разве люди? Здание – разве здание? Кровать – разве кровать? Простыни белые, разве белые простыни?

Лишь белые тени сестер мелькают в черных ночных коридорах. Тени наизнанку. Богова работа. Тени наоборот. Больница неисчерпаема. Благополучие белого цвета покоряет и манит. Не с чем сравнить белый цвет. Не с чем сравнить белый цвет. Не с чем сравнить белый цвет. И не надо ни с чем сравнивать. Нет в том нужды. Никакой. Да и надежда невелика, – что отыщется еще какое-то подобие, могущее нас устроить. Нет.

Солнце больницы светит в зените. Солнце больницы яркое. А кажется приглушенным маревом боли, что витает меж землей и небом, и в нем теряется ли человек-больной, которому нет названия?

В жизни многих людей нет эстетического начала. Но лишь эстетическое определение дает истинный комфорт в телесной жизни. Больница – это эстетическое начало. Не функциональное, а истинное эстетическое чувство, эстетическое начало жизни.

Больница никогда не заканчивается и не начинается, просто потому-то больница не имеет ни начала и ни конца. Больница – всегда. Нет, это не так в жизни человека. Больница начинается родами, кончается смертью. Больница – это и есть жизнь, беспредельная и необъяснимая. А не часть чего-то, будучи какой-то. Больница – не часть жизни. Скорее, обыденная человеческая жизнь – это часть больницы. Ибо человек – это трагедия необъяснимого слова, которое имеет телесное выражение лишь некоторое время; раз и навсегда произнесенное слово уже не может завершиться. Действия этого слова – навсегда. Действие этого слова вечно, не имеет конца, ибо и начало его не проходило, оно лишь когда-то случилось. И так и длится. Длится слово, длится, не заканчивается, как и больница. Человек рождается в больнице, человек и умирает в больнице. Больница ждет человека тихо, ничего не требуя, просто так, ждет, и дождется.

Больница для человека начинается в родах, и заканчивается палатой с зашторенными окнами, сиделкой за дверью, твердой подушкой, головной болью, восхождением и возгонкой духа, мертвой тишиной и остановившимися часами вслед за смертью сердца.

Роды – это функциональная эстетика. И это чудо. Не будем забывать и о чуде.

К слову.

Смерть начинается с момента появления виртуальной жизни. И эта виртуальная жизнь постепенно вытесняет реальную. И уже когда остается лишь виртуальная жизнь, человек делает шаг – и оставляет реальную жизнь, и переходит в виртуальную. И умирает. Вот так наступает смерть. Смерть – это не результат. Смерть – это процесс. По степени вовлеченности человека в виртуальную жизнь можно определить близость человека от смерти. Это бы так и было всегда, без исключений, когда бы не Господь порой вмешивался в ход вещей.

Смерть – это поражение в правах?

А жизнь?

А болезнь – это поражение в правах?

Да! Или нет?

Нет! Потому как право, которое дается человеку от рождения, это – право на смерть. И это одно из немногих прав, которое у человека никто отнять не может. Разве Бог. И болезнь только усиливает возможность человека воспользоваться – как можно раньше – правом на смерть. Поэтому болезнь – это как раз прямой, самый прямой путь к осуществлению человеком своей цели, – смерти.

Больница требует недюжинного здоровья. Ибо, вылечивая что-то одно, чем-то другим расплачиваемся, ибо больница выставляет счет – и требует оплаты; пока не оплатишь – не выпускает. Однажды придя в больницу, уже нельзя расстаться с больницей, ибо это – наркотик, к которому привыкаешь навсегда.

Всякий доктор осознает, что он здесь спасает людей. Каждый доктор – демиург. Это главное здесь.

Врач – как священник. С ним не спорят. Как перед священником разворачивается история души, так перед врачом разворачивается история болезни тела.

У священника нагрудный крест – отличительный знак.

Так у врача – фонендоскоп/стетоскоп на шее, свисает на грудь отличительным знаком, признаком врача, только врача. Потому что врачу эта резиновая трубка – с пластмассовыми черными наконечниками для ушей с одной стороны и металлическим круглым подобием уха на другом – также необходима, как и священнику крест.

Это в обоих случаях инструмент практический.

Врач и священник – они оба слушают сердце, внутреннее состояние человека.

Больница от Бога.

Оттуда и выражение: врач от Бога. Это означает, что врач этот/конкретный/данный – совершенно вписался, совершенно овладел инструментарием.

Несмотря на обилие лекарств, главным остаются умение и мастерство врача. Ибо, чем больше лекарственных и технических средств, тем гроже опасность причинения вреда от неверного лечения в результате неправильного диагноза.

Лекарства здесь воспринимаются уже магически, как продолжение душевных движений врача!

Магический образ врача/женщины в больнице. Они все в белых халатах и черных колготках.

Эстетическое чувство. Мило. Милые. Без любви, участия и сопереживания невозможно работать врачом. Ибо врачи – это мы.

В больнице главные действующие лица – не больница, а врачи. Больница создана для врачей, а не для больных. Больные для больницы – это материал, это живая плоть, ибо мертвой плотью занимается земля. Больница и земля – сродни. Больница готовит больного для земли, куда и отправляет больного, когда ему нечем расплачиваться по счетам. Иного не дано. Болезнь лечится всегда за счет больного.

Удивительное дело. Больница еще предполагает и родство душ – больного и врача, ибо врач – это завтрашний или вчерашний больной, соответственно и больной.

Поэтому главный герой – даже не врач, а, собственно, больница: эти обшарпанные стены, кровати с клеенчатыми матрацами, ряды облупленных горшков и ведер с номерами палат, ночная лампа над щекой сестры, кровавые повязки в ведре, засранные пеленки в коробе для грязного белья, пресная и скудная еда, холодный чай в кастрюльке и толстая санитарка, настраивающая капельницу возрастом с паровоз, запах хлорамина, и крики больных, и белые халаты; белые халаты много и всегда, всегда и везде – в Москве, в Лондоне, в Шанхае, в Браззавиле, всюду, где в больницах лечат людей, отважных пионеров смерти.

Главное и единственное действующее лицо – больница, с ее истекающими (или не истекающими) кранами, бутылочками с кипяченой водой, толстыми или тонкими надчеловечески терпимыми и часто добрыми сестрами, и ночным поцелуем врача, чистым и благодарственным, потому что он спас твоего ребенка. Спас вовремя данным лекарством, ясным желанием помочь, твердой работой ума и искренним сердцем. Для меня этот ему поцелуй – вершина профессии, для меня – это победа над больницей.

Всякий больной, который выходит из больницы живым и здоровым – победил. Значит, больницу.

Такое случается часто, значительно чаще, чем наоборот.

Но и каждый раз больница делает притворную морду радости, всякий раз испытывая противоположные чувства, раздражения и злости от еще одной упущенной победы. И лишь ряды ночных горшков позванивают в бессильной, но осознанной злости.

Можно сказать: больничный экземпляр, и это не будет преувеличением. Да. Это будет лишь малой правдой. Потому как большую правду знает только больница – огромный, бесполый, всеохватный, наднациональный, надчеловеческий и безграничный организм.

Больница не требует к себе уважения, она и есть само уважение.

Больница не нуждается в заботе, она и есть забота.

Больница не нуждается ни в чем, она и есть все.

Больница не нуждается в дополнениях, изменениях и совершенствовании, ибо больница и есть само совершенство, поскольку, как и всякое совершенное явление, больница имеет ясную и очевидную историю, завершенную и даже совершенную.

Больница – гигантский конвейер по восстановлению тел, и повреждений телесных, и исправлению уродства. И Бог здесь есть. Врачи здорово это чувствуют, порой не понимая. Того.

Больница собирает свои жертвы.

Почему больница призвана исправлять телесную оболочку?

Что в больнице есть такого, что вынуждает людей служить больнице, служить функции спасения оболочки? И для чего нужно это спасение?

Но это и есть главный вопрос!

И никакой иной вопрос невозможен до тех пор, пока мы не ответим на вопрос – почему больница призвана спасать человеческую оболочку?!

Спасать затем, чтобы носитель, хозяин оболочки, мог завершить земные дела.

Больница – это очевидно Божье дело.

Больница – это передышка на земном пути, это – возможность промыслить себя и свое тело, и обрести новые силы на то, чтобы обрести новые силы и возможности на пути к земной цели.

Больница настраивает наш земной инструмент.

Здесь людей вытаскивают за уши с того света, на этот свет.

Жизнь человеческая, земная жизнь человека подвешена на ниточке, и даже не на ниточке, а на тончайшем волоске. И волосок этот не в человеческой руке. А в надчеловеческой руке.

Ничтожная грань отделяет человека от смерти. Такой грани практически и нет.

Больница затягивает. Посильнее монастыря.

Ибо больница лечит телесное, что ближе нам, по привычке.

С духовным же знакомимся долгое время лишь сердцем, и лишь спустя длительное время осознаем. Потому привычки телесные сильнее.

Если я – Иов, то я попал по назначению. Больница смиряет и учит терпению.

В невероятных нищенских условиях спасают здесь народ, людей, их тела и продляют земную жизнь (до половины) для душ, многих тысяч, миллионов душ, телесная оболочка которых повреждена. Ведь чаще именно в результате действия душ и мозга – тело страдает, видоизменяется, болит.

После первой недели в больнице больница начинает раздражать, причем это происходит/наваливает внезапно, обрывно – медлительность, неорганизованность, непрофессионализм врачей и сестер, по большей части слабой квалификации, и уж точно не самой высокой сноровки и еще меньшего часто ума и знаний. И единственно, что их оправдывает и единит – это служение больнице, которая часть Божественного устройства на земле.

Больница – это женское царство.

Больница – прежде всего под мать. И дело не в надписях на дверях – «туалет для матерей», «буфет для матерей», «что-то еще для матерей».

Дело в самом устройстве больничной жизни, в организации ее и ритме, последовательности и порядках.

Я поймал стороннее ощущение ревности, – совсем не обнаруживаемой внешне, явно, в действиях или словах, – со стороны женского больничного сообщества, меньше со стороны медперсонала, в полной мере от «мамочек», ревности простой и грубой: мол, получается, что он/отец/мужчина может, может не хуже женщины ухаживать за больным ребенком.

Да. Могу! Не хуже. Может и лучше.

Но я испытываю уже не усталость – а это скорее чувство прострации.

Закрываю глаза и сразу погружаюсь в видения и образы. Картинки теснятся и толкаются. И нет на них управы. Кроме воли и характера, и цели жизненной!

Тени прошлого бродят по больничным коридорам. И это не аллегория.

Остановись на секунду, и тоска стальными тисками сдавливает сердце, и хочется выть и плакать. Но даже и сил на это нет при такой тоске.

Единственный способ превозмочь тоску – жить секундой, мгновением, лишь реагировать на происходящее, только решать, только делать, только в настоящем времени и никакого прошлого, никакого будущего – только сейчас и только сегодня.

Это основной принцип, условие, закон больницы.

Во время болезни ни в чем нетелесном нельзя себе отказывать, во всем телесном – надо.

Болезнь (трудная, печальная, больная) – это всегда напоминание о том, что человек – создание бренное; и основание человека, его энергия, жизненные силы – не в руках человеческих, а в руках неизмеримых и неизведанных.

Болезнь – напоминание о том, что человек не должен забыть, что его жизнь не принадлежит человеку. А лишь дана ему во временное использование. И болезнь в этом случае – это еще одно благо от Бога.

Болезнь детей – это напоминание и для родителей. Вразумление. Чтобы понять ребенка своего, надо вспоить ребенка из ложечки. Во время болезни.

Болезнь не имеет границ – начала-конца, болезнь не питает любви или ненависти, болезнь всегда над человеком.

Больница надоедает. И более – заболевает человека, не прощая человеку слабости.

Болезнь требует смирения. И болезнь – это не всегда зло, как, собственно, и смерть – это не всегда исчезновение.

Дать хоть понадеяться. Кричат многие. И получают. Надеждой живы. И любовью. И молитвой.

Внемолитвенность наказуема. Всегда. Особливо перед и во время поста. Хотел, и не поехал в Лавру перед Рождественским постом; Лена не пошла перед самым постом причащаться и исповедаться; с приездом бабушки немецкой мы не молимся перед едой своей и Веркиной; сменившая меня в больнице безбожная бабушка немецкая из-за безбожия своего и самонадеянности не уберегла Веру, которой становилось хуже. Ибо Вера – новый человек, не ветхий. И Вере уже недостаточно только закона, ей нужна молитва, изливающая на грешную землю истину и благодать. А нет молитвы – нет человека. Вот без молитвы Вера и тает на глазах. Нет молитвы – нет человека.

Господь все дает просящим.

И вот Вера пошла. Не в первый день после окончания болезни. В первый день она не может ступить ни шагу. Она разучилась ходить. Ей предстоит научиться ходить. На второй лишь день она сделает несколько шагов. Еще пока за ручку. Ее еще качает. Но она уже ходит.

Она училась ходить три дня.

Она научится всему остальному. Для этого понадобится время. Хорошо. Мы все сделаем.

Сегодня, двадцать пятого декабря, в день выхода из больницы, в самые последние больничные часы, я обнаружил, что Вера забыла имена родителей, сестер и свое, и даже свой возраст.

И тогда я нарисовал ей ее мир на белом листе бумаги формата А4.

Наш ребенок умен от рождения. Очень сообразителен, терпелив и системен. И, может быть, не слаб душевно.

А и во время болезни/в болезни ребенок растет вглубь. В ребенке происходит качественное изменение, после чего ребенок однажды просыпается другим человеком.

Вера поумнела, очевидно, и деятельно за эти полторы недели с 14 по 25 декабря, в больнице.

Вера отработала новое качество своей жизни. Может быть, дар получила от Господа. Дар дается только через страдания. Вера много отстрадала и потрудилась изрядно. Может быть, она – вторая Эсфирь, вторая княгиня Ольга, первая Вера.

Она сейчас живет после болезни в новой системе координат. И пока не знает, что делать со старым миром, который уже менее значителен, нежели ее новый мир. Но в этом старом мире – папа, мама, игрушки, сестры, она сама. Что делать?

Она на распутье: а) вернуться назад, б) взять с собой старый мир.

Надо ей помочь пойти по пути – «б».

Вера сделалась проницательнее, пронзительнее, глубже, пристальнее, больше видит оттенков. Ее новый мир (ее новый взгляд) больше, масштабнее и тоньше. Надо помочь ей сопрячь новый мир со старым.

Вера стала «принцессой „нет“». В больнице. В результате перенесенных мучений.

Она все отвергает, но не потому, что отрицает, а потому что пересматривает.

У Веры после болезни открылось новое качество ума.

«Нет» – она говорит старому миру, который ее не защитил от боли.

Надо помочь ей вытащить все доброе из старого мира и втащить ее самое в новый мир. Воспользовавшись удивительным свойством маленького ребенка (до пяти лет), – подобно античному философу: если ухватит мысль или цель, то уж не отпустит, пока не настигнет этой цели, или мысли, – помочь ей вновь стать – «принцессой „да“».

В первый же день после больницы, вечером того же дня (двадцать пятого декабря 2000 года), я принес домой елку. Неожиданно. Удивительно, что, когда меня не было дома, жена пообещала Вере, что – «папа принесет елку, такую же, как Муми-папа из сказки про муми-троллей».

Вера лишь недоверчиво покосилась на маму.

И вдруг я вношу елку. Ту самую, которая на сказочной картинке. Настоящую.

А ночью во сне, – первой же ночью в родной разноцветной домашней кроватке, – к Вере прилетел сказочный ангел с крыльями. И сел на ладонь. Ангел был совсем маленьким, он был простоволос и курнос. И он как бы не на ладошке сидел, а как бы в воздухе, как бы над рукой Веры.

У него зеленая борода, коричневые ноги, белые руки, желтые уши, красные волосы, большие-большие и круглые глаза. И ангел заговорил, и, может быть даже, запел. А ведь ангел не умеет петь, но теперь запел, и, усевшись поплотнее в углубление ладони, заболтал ножками, и так замахал маленькими ручками, будто бы он дирижировал огромным оркестром, или не очень большим, но все равно чудным, очень громким и красивым.

И этот оркестр – это весь мир. И весь мир запел Вере – «здравствуй», каждая частичка живая и не очень живая, все, что дышит, двигается и поет, летает и ползает, стоит и падает, все-все, что есть под солнцем и небом, поет Вере – «здравствуй».

И теперь всегда, когда Вера заболевает, к ней прилетает маленький, курносый ангел с крыльями, садится на ладонь, как бы паря над ней, и поет песенку, болтая ногами и дирижируя руками, как бы перед небольшим или огромным оркестром. И Вера выздоравливает.

Температура (подмышка)

20.12.

Вера

6.30–37,3

8.00–37,5

11.00–37,1

12.45–37,3

14.30–37,1

17.00–37,3

19.10–37,3

20.45–37,5

22.50–37,1

21.12

Вера

03.00–36,7

08.00–37,4

10.30–37,1

12.25–36,6

21.20–37,3

Аня

16.50–38,0

17.30–38,2

18.30–38,1

19.15–37,6

20.35–36,8

21.50–36,5

22.12

Вера

07.50–37,0

11.05–36,9

17.25–36,5

22.10–36,7

Аня

07.45–36,7

11.05–37,1

12.40–37,1

13.40–36,9

17.30–37,5

19.04–37,3

23.12

Вера

07.00–36,4

09.35–36,5

14.00–36,3

17.30–36,6

21.40–36,4

Аня

07.00–36,2

09.35–36,3

14.00–36,1

17.15–36,6

21.30–36,4

24.12

Вера

08.00–36,0

13.00–35,9

16.50–36,1

Аня

08.00–36,2

13.00–36,1

16.45–36,9

25.12

Вера

08.30–36,3

16.00–36,6

Аня

08.20–36,1

15.00–36,3

Вода/регидрон (в рот)

20.12

Вера

19.00 (+5 мл)

19.12 (+5 мл)

19.23 (+5 мл)

19.35 (+5 мл)

19.46 (+5 мл)

19.57 (+5 мл)

20.08 (+5 мл)

20.20 (+5 мл)

20.32 (+5 мл)

20.41 (+5 мл)

20.50 (+5 мл)

21.03 (+5 мл)

21.13 (+5 мл)

21.24 (+5 мл)

21.35 (+5 мл)

21.45 (+5 мл)

21.57 (+5 мл)

22.07 (+5 мл)

22.17 (+5 мл)

22.28 (+5 мл)

22.38 (+5 мл)

21.12

01.50 (+20 мл)

03.00 (+15 мл)

06.00 (+45 мл)

06.30 (+15 мл)

07.00 (+15 мл)

08.00 (+15 мл)

08.20 (+25 мл)

08.50 (+25 мл)

09.00 (+10 мл)

09.10 (+5 мл)

09.40 (+20 мл)

09.45 (+5 мл)

09.55 (+5 мл)

10.15 (+5 мл)

10.25 (+10 мл)

10.35 (+5 мл)

10.45 (+5 мл)

10.55 (+5 мл)

11.00 (+5 мл)

11.15 (+10 мл)

11.30 (+5 мл)

12.20 (+10 мл)

13.00 (+25 мл)

13.15 (+15 мл)

14.00 (+5 мл)

14.10 (+5 мл)

14.15 (+5 мл)

14.30 (+5 мл)

14.50 (+5 мл)

15.00 (+5 мл)

17.30 (+150 мл)

19.20 (+50 мл)

20.30 (+50 мл)

21.20 (+20 мл)

Всего – 55 раз.

Рекомендации врача (дома)

Вера

Один раз в год к невропатологу.

Головные боли гасить парацетомолом/панадолом (1 ложка).

Аня

Серьезно и основательно лечить желудок и спину.

Диета – три недели

Аня+Вера – печенье сухое; супы – обезжиренные, вегетарианские; 50 г. творога; кефир – 150 х 2 (ежедневно); йогурт – 100 г.; сметана, сливочное масло; каша без молока – гречка, рис, кукуруза, овсянка; сухофрукты (из компота, вареные); говядина; банан; минеральная вода; кисель, компот, морс, чай; фруктоза – вместо сахара; хлеб пшеничный, вчерашний.

2000 г.

Рука Бродского

Лежу на полу в пыльной, засанной, грязной квартире моего умирающего отца, окруженный маревом комаров. И пишу о Бродском, о моих отношениях с этим последним русскоязычным поэтом двадцатого века, поддержавшим мировое имя русской словесности.

Тюмень. Обломок бывшей империи. Кругом разруха и пошлость, скудоумие и интеллектуальная неврастения. Этот город для зимы. Во все остальное время года – здесь нелепо, некрасиво, жалко. Здесь невозможны вкус, изысканность и изощренность, здесь – грубость и простота нравов, первозданность эмоций и реакций.

Тюмень и Бродский. Россия и Бродский – они для меня связаны в единый мотив. Мотив творчества. Этот мотив требует от меня нового пути и нового героя, и нового качества, которого недостает миру России и миру Бродского. А соединены они и совпадают в своем устремлении к свету только во мне.

Из дневника: «Читал десятимесячной дочери Вере (29 марта, 1998 г.) стихи Иосифа Бродского. Он, конечно, великий поэт. Но спас ли он свою душу этим?! Вопрос еще тот. Хотя Вере понравились стихи Бродского. Чем?»

Иосиф Бродский – русскоязычный поэт и литеpатоp; похоронен за pубежом (род. в 1940 г.); в конце жизни пеpешел на английский; и как поэт благополучно умер еще до физической смерти.

Он попытался сидеть на двух стульях – ни на одном не усидел, стулья разъехались. Стихи, написанные Бродским в эмиграции, лишены ясности, стройности и гармонии, что обязательно наличествовало в русский период творчества.

Бродский бежал из России от православия. Первым делом метафизически, – отправить следом физическое тело поэта было делом техническим. Ибо нетерпим ему воздух православия, с его кафолической духовностью и внешними мирскими несвободами.

Бродский так и остался маленьким мальчиком, и еще и недоучкой. Ему не достало мужества выдержать аскетический напор России, потому он не сумел понять нелицеприятной и мужественной красоты ее. Он уехал не вперед, а назад, в историю, он там и остался в мыслях, в чувствах человека эпохи западного Возрождения.

Увы! Он думал, что эпоха западноевропейского Возрождения – это и есть расцвет человека. А вот тут сыграла с ним злую шутку его самообразованность, почти дремучесть философская и духовная.

Отказавшись от внутренних поисков России Бродский не понял, что западноевропейское Возрождение – это закат человека духовного, а провозглашение абсолютной светской самоценности человеческого гражданина – это начало упадка мысли и чувства, что в конечном итоге завело человечество в – так ненавидимый Бродским – капитализм.

Бродский для русской словесности – это упадничество, это – вовсе не движение вперед и не развитие. Потому что новой словесности нет без новой мысли, новой идеи, а Бродский – это воплощение старой, уже давно пережитой западноевропейской идеи – абсолютной человеческой свободы. И потому он смотрится столь необычно в России. Ну, это – как негр где-нибудь в тайге, на оленях, в мороз. Экзотика. Но не тенденция.

Бродский – это как Петрарка, который писал бы в двадцатом веке, а не своем четырнадцатом.

Т.е., если бы Бродский писал на итальянском, он был обычным рядовым поэтом.

Ну, и, конечно, лавры изгнанника, мученика режима, еврейский прононс. И все.

Мне его жалко. И немного смешно по поводу своего бывшего внутреннего пиетета и даже почти сакрального страха перед именем Бродского. А ведь в сущности страх был напрасен, был хоть и приятной, а слабостью.

Но все равно добрая ему память. Бродский сумел быть последовательным русским Петраркой. Бродский – экзотический амулет русской словесности. Бродский нужен был русской словесности – он ничего ей не добавил – он нужен прежде всего западноевропейской словесности для распознавания русской мысли, русской образности, русской чувственности.

Потому что Бродский – это эхо русской словесности. Хотя и очень точное эхо.

Бродский превратил свою поэзию в сортир. Поэтический метод Бродского напоминает пылесос. Он всасывает лишь то, что всасывается, то есть лишь материальный мир – объект изучения поэзии Бродского. Виртуального, нематериального, метафизического мира поэзия Бродского не замечает. Бродский хорош тем, что он очень понятен и приятен. Но русская поэзия никогда не была приятной. У приятной стороны русской поэзии есть иные названия – частушки, гимны.

Основная ошибка Бродского, предопределившая его путь и судьбу, – впрочем, как и многих, вполне добропорядочных и светски умных людей, – он хотел, и видимо вполне искренне, помочь русской словесности в обретении западноевропейских ценностей.

К тому же Бродский не понимал и не понял, что европейский мир, точнее, христианский мир – это единый процесс, в котором с одной целью, но под разными формами действуют разные участники – разные люди: западноевропейский человек и восточноевропейский человек – католический (позже и протестантский) человек и православный человек.

В десятом-четырнадцатом веках европейский человек разделился по формальному признаку: западный человек пошел по пути мирскому/физическому – светскому пути, восточный – по пути церковному/метафизическому, по пути святости.

Среди первых идеологов западного пути в европейской поэзии были Петрарка и Данте. Потому-то Бродский и пришел в Венецию. Потому как не Россия была его вдохновляющим началом, – хотя у него есть, написанные еще в российскую бытность, настоящие великие стихи, воспаряющие к божественной гармонии, – а Венеция и Флоренция – родина Данте и Петрарки.

Среди первых идеологов восточного, уже русского пути, в искусстве был Андрей Рублев.

Комментарии излишни.

Трагедия Бродского в том, что он остался неприкаянным и по большому счету никому не нужным – от гениальности отказался во славу эгоистических устремлений, внешних пристрастий и внешнего комфорта, внешней свободы. Выбрав внешнюю свободу – потерял и всякую надежду на внутреннюю свободу.

И напрасно Бродский, будучи уже за границей России, называл себя русским поэтом; да – он был таковым, но он перестал быть им с того момента, как он впервые недостаточно почтительно, излишне вольно отозвался о православии, то есть о природе русской духовности.

И тотчас он перестал быть русским поэтом, а стал каким угодно поэтом, пишущим на русском языке. Например, итальянским, пишущим по-русски.

В этом смысле он очень точно обозвал свой первый заграничный стихотворный сборник – «Часть речи»; русские слова растворились в пространстве, окружившем Бродского, оказавшегося вне времени; остались лишь русские звуки, что лишь – часть речи. И все.

Бродский превращается в жалкого самонадеянного фигляра. Ибо культура, так называемая культура, – ничто, или, что точнее, культура вне духовности, т. е. веры, – это саморазрушающая стихия.

А именно такова поэзия Бродского; точнее, таков поэт Бродский в своем осознании и формулировании своих внутренних задач.

Спасение людей масштаба Бродского – в масштабе их таланта; поэзия этих людей, слово, к которому они прикасаются по милости Божьей, – оказываются сильнее, значительнее и возвышеннее их собственной личности.

Смотрел и слушал по телевизору последние разговоры с Бродским (какое неприятное, злое лицо, лишенное признаков человечности и жалости, и милости к людям), который будучи в Венеции, говорил и ходил перед камерой и перед двумя, искренне влюбленными в него русскими журналистами. Много упражнялся о России и православии. Лучше бы он этого не делал.

Ну, во-первых, потому что он так ничего и не понял в России.

А, во-вторых, потому что, как и всякий поэт, Бродский умнее и выше, и значительнее, когда пишет стихи, а во все другое время становится просто маленьким умным человеком со своими недостатками и глупостями, полупрезирающим все несветское, и просто чуть-чуть иудеем, презирающим все иное. Жалко маленького Осю, за это его, уничижающее его самого недотепство.

Но все равно Господь его милует – за его слух, которым он слышит, за его руки, которыми он точно передает услышанную у Бога музыку небес.

Но и как же он мал, почти ничтожен, в рассуждениях о вере, религии, и особенно о православной вере, православной религии. И более всего в этом его устремлении к мысли о дикости России, о несовершенстве России, о недостатках российского общества.

И в этой его интонации, поносящей советскую Россию, есть что похожее на интонацию Троцкого, когда тот поносит царскую Россию, те же упреки в антисемитизме, та же беспредельная злость, та же слепота и нежелание видеть очевидное.

Бродский – это вершина ветхого человека, замороженного во времени, две тысячи лет зачем-то просуществовавшего, внешне живого, а на самом деле, находящегося в состоянии духовного анабиоза.

И удивительное откровение – лицо Оси, лицо все и выдает. В этом лице совсем нет жертвенности, нет сочувствия ни к кому и ни к чему, кроме узкого круга своих людей (близкие, единые устремления, помощники, мировоззренческие друзья), это лицо – ветхого человека, лицо вечного жида, Агасфера, которого так ненавидел мир в последние две тысячи лет.

Бродский – это Агасфер. И все тут. Он так ничего и не понял. Он еще долго будет скитаться по миру, пока не осознает, что же он совершил в момент восхождения Господа на Голгофу. Минуло две тысячи лет, Агасфер пока ничего не понял, он не осознал – за что он наказан, но более того, он не понял даже того, что он – наказан!

Бродский-Агасфер – удивительный, абсолютный пример, еще не покаявшегося, – но уже вставшего на путь к покаянию, – иудея. И первый шаг – это познание католических светских прописных истиных. Глубинных, мистических оснований католичества, стало быть западного христианства, он еще не понял, – он еще не понял, что для верующего человека внешнее ничто, тем более в храме.

Господь милостив к Агасферу-Бродскому лишь за то, что он еврей – потому не уничтожает его, а дает ему шанс осознать, дает возможность раскаяться. Агасфер будет скитаться, пока не раскается в содеянном.

Да! Маленький гениальный Ося! Вот так. Прости старик. Уж прости.

Вновь, заполняя возникшую пустоту, я читал ребенку стихи Бродского. Мелодично, но много строк ни о чем, лишь заполняющих паузы.

Порой впечатление, что поэзия Бродского – это одна большая пауза.

Но ребенку вслух почитать можно для тренировки речи.

Бродский хоть и гений, а дурак.

У него масса пустых, мелких и ничего не значащих стихов. А часто и просто глуповатых, банальных, очень поверхностных.

Иосиф Бродский – старый поэт, поэт умирающего мира, умершего, мира идеологических представлений, построенного на вымышленных образах, эстетизированного/эстетствующего мира.

«Поэт – оpудие языка. А не язык – оpужие поэта». – Это его мысль.

Внешне мысль понтовая, эффектная, необычна и оригинальна, ярка. Но для человека искушенного – самая обычная, настолько обычная, что тиражируема в рамках любой профессии.

Журналист может о себе сказать – «Журналист – орудие факта…». Судья – «Судья – орудие закона…». Крестьянин (если бы размышлял и сопоставлял) – «Крестьянин – орудие земли…».

Во всем он таков – Иосиф Бродский, апофеоз русской литературы конца двадцатого столетия. Противоречив, оскорбительно язычен, несчастен.

Я было решил, читая прозу И.Б., что его противоречия – это противоречия личного свойства. Но постепенно понял, что внутренняя противоречивость высказываний и поступков И.Б. – это не личная его противоречивость, такова природа его убеждений. Такова природа язычества, исповедующего эстетическую свободу и многообразие вселенной человека – даже вопреки, или против этического начала человека.

Всякий, исповедующий эстетизм в качестве жизненной основы – противоречив глубинно. Всякий язычник противоречив глубинно. Неземная красота язычества вполне уживается с неземной противоречивостью языческих нравов, и все вместе с многобожием.

Поскольку эстетика – это всегда внешний, всегда поверхностный слой жизни – человека, природы и мира в целом, – но в этом слое недостаточно глубины, чтобы успеть соразмерить и уложить противоречия, недостаточно места для хода механизмов ума и души, – ум и душа постоянно утыкаются в границы эстетики, не успевая осмылить и прорешать все возникающие коллизии и вопросы, как пора уже идти дальше.

Талант Бродского – это талант иллюзиониста, который именно создает иллюзию правды, но не собственно правду, работая и созидая в категориях количества, не качества.

И в этом смысле И.Б. – искренний эксплуататор традиции русской поэтической школы времен Северянина и Бурлюк-Крученых. И.Б. – как бы Игорь Северянин конца двадцатого века – традиций чистого эстетизма. Либо же надо договориться о терминах. Если же продолжать в рамках общепринятого, то получается так.

Вершиной русской поэтики двадцатого века были Николай Гумилев и Осип Мандельштам. Они чудодейственным образом сумели соединить сакральность и технологию. И наметили выход русской литературы из тупика.

Но не Бродский их продолжатель. Бродский – эксплуататор, а не творец чуда, он попытался продолжить раннего Пушкина, – в части продолжения традиции Возрождения и античности и склонности к поэтической технологизации, т. е. прежде всего в части овладения формальными приемами поэтической речи, в части естественного преклонения перед эстетическим/формальным началом языка.

И И.Б. довел до совершенства технологию поэтического языка. Бродский – это логичное завершение эры ранней пушкиноидной литературы.

Бродский и ранний Пушкин – близнецы-братья. Два мелких беса. Но есть отличие: Бродский так и остался ранним.

Чистое естество И.Б. – это чистое эстетство. Подтверждением тому каждый его стих, и в концентрированном виде его слова в его нобелевской речи, образца 1987 г.: «Эстетика – мать этики».

Выдавая это утверждение за выстраданную личную позицию, – И.Б. и не подозревает, что эта позиция устарела трижды – первый раз в тот момент, когда в 1850 г. до Р.Х. Бог даровал в Харране Аврааму право на единобожие: «Пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего, (и иди) в землю, которую Я укажу тебе. И Я произведу от тебя великий народ, и благословлю тебя, и возвеличу имя твое; и будешь ты в благословение. Я благословлю благословляющих тебя, и злословящих тебя прокляну; и благословятся в тебе все племена земные».

Во второй раз – в 1250 г. до Р.Х. на горе Синай, когда Бог даровал через Моисея десять заповедей, утвердив на земле эпоху Ветхого Завета.

В третий, – и это был последний, окончательный, утверждающий раз, – в 30 г. нашей эры в Иерусалиме, когда Господь Иисус Христос утвердил эпоху Нового Завета: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга».

Все! эстетика языческого чувства и этика ветхозаветного закона окончательно отступили на второй план после рождения этики любви. Навсегда.

То есть, Бродский даже и не чисто ветхозаветный поэт, а во многом еще и языческий поэт, и это несмотря на бытовой иудаизм советских евреев. Или именно благодаря этому обстоятельству, вполне виртуальному. Кстати, приведшему И.Б. в эстетизм. Эстетизм – это небытие. Прежде всего в духовном плане.

Поэзия Бродского – это демонстрация человеческой личности – но не ее развитие; это – сам И.Б., отвергший попеременно, двигаясь назад, христианство и иудаизм, и основавшийся в язычестве.

Что и подтверждает И.Б. самолично в в 1985 г. в очерке «Путешествие в Стамбул» (гл.16): «Ежели можно представить себе человека непредвзятого, то ему, из одного только инстинкта самосохранения исходя, политеизм должен быть куда симпатичнее монотеизма. Такого человека нет, его и Диоген днем с огнем не нашел бы. Более памятуя о культуре, называемой нами античной или классической, чем из вышеупомянутого инстинкта исходя, я могу сказать только, что, чем дольше я живу, тем привлекательнее для меня это идолопоклонство, тем более опасным представляется мне единобожие в чистом виде».

Но и не слыша этих его слов, почти ясно из его поэтических текстов, что Бродский – именно языческий поэт. И он демонстрирует это и всячески подтверждает, исповедуя и превознося античную поэтику и поэтику Возрождения, которая черпала себя из античности. Подобное к подобному.

Языческий поэт двадцатого века, – как и любой другой, как и любого другого, – должен найти/обрести почву/основание под ногами. Вот И.Б. и обрел свою почву среди себе подобных.

Языческая поэзия Бродского – это поэзия дикого зверя, которого загнали на арену – ах, как ярки его глаза, как бурно вздымается грудь и западают бока, как стремителен зверь в круговом беге.

Но ведь это – дикий зверь – от него нет никакого прока: либо быть убитым в бою на арене цирка, либо быть отпущенным в лес, где он будет служить только самому себе, чтобы потом уйти в небытие. Но в любом случае ему не жить среди людей.

Дикий зверь – это даже не домашнее животное, которое может испытывать и переживать любовь к человеку. Как далеко ему еще до слова.

Хотя, конечно, – повторяюсь, – любая первозданность выглядит свежо и живо. Поэтому поэзия Бродского кажется – и есть таковой – энергичной и сильной. Как волк, который физически силен и всегда внешне энергичен, ибо свободен от обязательств.

Бродский – это волк русской поэзии.

Но ведь есть домашние псы, которые бьют волка. Волкодавы. Но они еще и способны на любовь. В ночь на 10 июля моей беременной жене Лене приснилось, как я убил волка.

Бойскаут от культуры. И.Б. остался книжным человеком, книжным бойскаутом, который ни перед и ни за что не отвечает, не хочет отвечать.

И одновременно Бродский катастрофически, невероятно необразованный человек. Конечно, он многое, почти все знает в литературе и в поэзии Европы и России, но он совершенно ничего не знает о духовной цивилизации, о духовной культуре, о человечестве в Святом Духе.

Несчастный интеллектуал. Парвеню. Во всем. Особенно остро в публицистике – конечно-конечно: в эссеистике!

В стихах И.Б. нечаянная и негаданная радость самообразования прет отовсюду, выпирает эдаким прыщом, – это когда хочется все, все что знаю, впихнуть во все, что пишу.

Бродский – не образованный, Бродский – самообразованный человек.

Бродский – банальный проповедник. Но что он проповедует? Язычество в поэзии. Или поэзию язычества?

Свобода И.Б. осталась в рамках языческого мира – что хочу, то творю – не более, не далее.

Жалкий гений места.

Для того, чтобы быть, ему надо к чему-то прицепиться, всосать в себя что-то зримое, пахнущее временем и языком.

И.Б. даже и не понимает, что он – есть отчаянный жалкий и бедный парвеню, когда с упоением описывает всю эту гниль и ветхость итальянского пыльного снобизма, венецианского пыльного быта. Который даже виртуальнее советского бытового иудаизма.

Благородства не достает. Увы, это кровь.

И у И.Б. женская сущность, он метафизически капризен и обидчив, он слишком от внешнего слова, он слишком традиционен в этом смысле.

Бродский мне чем-то напоминает ребенка, ребенка-вундеркинда, который удивителен и неповторим в рамках детского мира, – его результаты, слова, поступки удивительны и несоизмеримы ни с чем угодно – но лишь в детском мире; при соприкосновении со взрослым миром этот детский гений – растворяется, теряется, исчезает, усредняется.

В России детской мечты И.Б. был гений, он был – сверху вниз.

В России духа – он взрослый, как и все, – и вот он уже всего лишь неловкий шутник и странный учитель, вечный отпускник, жалкий бес, бедный Ося, – который умер в убеждении, что его отец и мать, которые остались в России, умерли рабами, а он умрет свободным человеком, потому что не в России.

Вот, что ляпнул И.Б. в своей нобелевской речи: «Лучше быть последним неудачником в демократии, чем мучеником или властителем дум в деспотии». Самый его неудачный каламбур.

Неужели И.Б. не понимал, что этими словами он обрек на рабство около двухсот с половиной миллионов человек, живших на тот момент в России?! Что невозможно?! Никак.

Нет. Не понимает.

Жалкий недотепа, а в смысле понимания/осознания свободы – почти ничтожество.

Безусловно И.Б. – в итоге – стал – в итоге – свободен – в итоге. Но это – свобода булгаковской Маргариты, намазавшейся кремом Азазелло, чтобы лететь на ведьминский шабаш. И это свобода от чего-то, а не во имя чего-то. Мазью Азазелло для И.Б. был волчий билет невозвращенца домой – невъездная виза.

Высылка Бродского из СССР в 1972 г. была путевкой в литературный рай.

В семидесятые годы мало-мальский талант, изгнанный из СССР, автоматически становился на Западе фигурой. А Бродский еще и настоящий талант.

Но И.Б. не достало масштаба А.Солженицына, чтобы вернуться в Россию, когда стало можно, и недостало гения Бунина, чтобы состояться и за рубежом. Хотя, конечно, он шел по пути Бунина, именно Бунина эмиграционного. Но Бунин стал Буниным в России, а Бродский стал Бродским за рубежом, на волне холодной войны, и ненависти к «империи зла»/СССР. Т. е. Бунин – Бунин сам по себе, Бродский – Бродский благодаря чему-то.

Благодаря большевизму, благодаря диссидентству, благодаря сионизму – И.Б. сделался гением места, светским гением.

Конечно, главное, в чем я не могу отказать И.Б. – это мирская, материалистическая, земная свобода. Он достиг свободы слова.

Хотя, конечно, духовность, духовное начало в этом слое почти вовсе не размещается. И потому И.Б. не достиг свободы духа.

Для него открытием стала первичность языка слова. Но ведь, чтобы относиться к этому постулату привычно, достаточно знать Новый завет, причем, не весь.

Духовность Бродского начинается, когда он выходит за границы эстетики – в стихах русского периода, в его первых зарубежных стихах, в его прозаических размышлениях о смерти и жизни родителей без него. Когда он говорит о том, что он переживает телом!

И.Б. всегда страдал от своей духовной неполноценности. Какой-то стопор мешал ему выйти на простор веры.

И стопор этот – Ветхий завет. А не антиБожественность. Поскольку И.Б. очевидно и подчеркнуто – религиозен: «Рассудок сыграл тут очень небольшую роль. Я знаю это потому, что с тех пор уходы повторялись – с нарастающей частотой. И не всегда причине скуки или от ощущения капкана: а я уходил из прекраснейших ситуаций не реже, чем из ужасных. Как ни скромно занятое тобой место, если оно хоть сколько– нибудь прилично, будь уверен, что в один прекрасный день кто-нибудь придет и потребует его для себя или, что еще хуже, предложит его разделить. Тогда ты должен либо драться за место, либо оставить его. Я предпочитал второе. Вовсе не потому, что не способен драться, а скорее из отвращения к себе: если ты выбрал нечто, привлекающее других, это означает определенную вульгарность вкуса». – «Меньше единицы», ч.2.

Хотя эта религиозность и не осознанна, и не сформулированна. И потому, наверное, только светски, мирски он преодолел тяготение и инерцию Ветхого завета. Но манию Ветхого завета – нет.

И.Б. страдал от своей поверхностности, поскольку понимал, – если и не логически, но условно, творчески, – что эстетическая сторона жизни – это очень незначительная ее часть – это внешний поверхностный слой.

И в этом смысле И.Б. – внешний человек.

Например, описывая и оценивая формалистически, языково и политически русский мат русских рабочих, – И.Б. не осознает сатанизма мата, бесовской природы сквернословия/брани.

И.Б. говорит: «Человек – это сумма поступков». И всю жизнь неформально и почти неосознанно борется с Богом.

И.Б. – особенно это заметно в прозе/публицистике, – пусть в эссеистике, это не столь предметно/конечно, – всегда подспудно борется со Христом. Причем, не в принципе, а как бы отстаивая мифическую фигуру, именно – словесную фигуру свободы выбора.

И.Б. никак не мог остановиться в своем противостоянии власти. Даже если – это власть Христа.

Из дневника: «В итоге Бродский свихнулся на почве борьбы с деспотией, властью, системой. Вначале он победил Бога в себе, а затем и тело свое решил победить – как последнюю систему, в которой он жил.

Бродский сидел на диване и размышлял о себе, и о времени. Ему было скучно, хотя и весело, потому рассуждать о себе он любил. Но не любил рассужать, потому что он считал, что любой порядок, – а последовательность рассуждения – это уже порядок, уже система, уже деспотия, уже власть, – вреден и должен быть ниспровергнут.

И тут Бродского охватила горячка. Он взял нож и принялся за разрушение собственного телесного порядка – путем отрезания от тела частей и кусков.

Вначале он отрезал себе язык, затем член, потом откромсал с помощью молотка правую ногу, затем левую, отхватил левое ухо, затем правое, потом отрезал ягодицу – одну и другую, затем левую руку, потом покромсал торс со всех сторон, потом отрезал нос, щеки, срезал скальп, в довершении всего – голову. И осталась на диване рука с ножом и торсом.

И этот торс и эта рука – это было все, что осталось от И.Б. – свободного человека в свободном мире демократии, выбравшего юдоль свободного самоубийства, вопреки юдоли мученика или деспота в деспотии.

Через месяц рука и торс в жарком и сухом воздухе мумифицировались.

Но и через год, и всегда свободная мумифицированная рука продолжала свободно сжимать нож выбора, провозглашая, защишая и свидетельствуя о свободе демократии – вопреки свободе деспотии.

Бог для Бродского завершился, как только он взял нож для вивесекции собственного храма – собственного тела – ведь храм тела для души был покорежен навсегда. Безвозвратно.

Впрочем, правая рука, если она когда-нибудь разожмется, сумеет по крайней мере перекрестить торс, то место, где сердце могло бы биться, если бы голова оставалась необрезанной.

И в этом его спасение. Восхваляемая И.Б. интуиция спасла его и на сей раз. Оставив ему правую руку. Оставив ему шанс креста. Ему – мелкому бесу, это – если метафизически. А по-человечески – парвеню, свихнувшегося на демократии.

Созданный русским языком, и его, русский язык проклявший. Мелкий бес. Кукушонок».

Жил Бродский в свое удовольствие и умер за ради своего удовольствия. Никто и ничей, никак и ничто.

Хотя по большому счету, это и не важно. Его жизнь – это его личное дело, его личная ответственность перед Богом. Если, конечно, он не приносит беды окружающим. А он не приносит беды окружающим. Правда, он не приносил и короткой помощи. Он показывает новый путь познания жизни, путь новой свободы. И, слава Богу!

В чем его величие?!

Скажем, он открыл новую свободу слова.

Но проза И.Б. часто тщедушна, жалка, не вкусна. Это – вкусовщина, это не вкус. Его проза отличается условностью в выборе предмета. Он никак и ничего не писал о месте, где жил – об Америке – лишь вскользь, понимая, что придется писать, в том числе, скучно-правдиво-грубо-жестко-нелицеприятно, чего он позволить себе не мог, – ведь где же тогда жить, зарабатывать!? И ничего не написал про Израиль – не хотел разочаровываться. А про Россию, Стамбул, Венецию, Бразилию и пр. – можно свободно, не заботясь о последствиях. Приспособленческое начало.

Величие такого человека, как И.Б., – это величие личности во времени, но не времени в личности.

Только соединяясь, величие времени и величие личности дают вселенского гения. Но не в случае И.Б.

Порой банальный, слащавый поэтический язык.

Иосиф Бродский делает мир единым. Но не словами или мыслями, а интонацией. Поэтической интонацией. Обыденной поэтической интонацией, приближающейся к человеческому дыханию. И это не новость.

И он всегда пишет от потребности и по потребности. И это не новость.

Настоящий литератор – это песочные часы, как их ни поставь, – они отмерят одно время.

Не так с И.Б.

Если его перевернуть, песка не хватит, чтобы покрыть время, уже однажды И.Б. отсыпанное.

Его труды жизненные противоречивы, как и он сам.

Более половины нобелевской речи И.Б. отдал борьбе со своими врагами – критиканством/зубоскальством, деспотией, вкусовщиной, рабством, энтропией, местничеством, мизантропией, усредненностью, обезличенностью, системностью; но все эти враги в нем самом сидят, – и все вылезли в нобелевской речи.

Но все вместе взятое сочетается с даром огромным, нечеловеческим. Заслуга И.Б. в том, что он не изменил дару.

Мне часто хочется приголубить И.Б., погладить его гладкую, лысую голову. Потому что мне его жалко.

Поэзия И.Б. – это талант, превзошедший человека, инструмент, превзошедший автора.

Все остальное в И.Б. – это человек, недостигший своего таланта. Апофеоз инструмента. Когда нет Бога – все дозволено. Да. Именно это демонстрирует И.Б. во всем остальном.

Эстетическое пиршество И.Б. означает на самом деле… Да ничего не означает! А часто и простое хамство.

Главное! Поэтическое изобретение Бродского – в сближении человеческой поэтической потребности с человеческой потребностью в хлебе и воде. Именно! Ибо потребность И.Б. продавать поэтические книжки в супермаркетах – это основное открытие И.Б. для мировой поэзии. И возможным это откровение стало возможным благодаря природе русского языка.

И это было непросто.

Я его полюбил и примирился с ним, простив ему его необоснованные и мелкие нападки на духовную и отеческую жизнь (он – сам того не желая), – после его «Полутора комнат» и невероятной боли строк о родителях. Там слезы и страх, раскаяние, терпимость и сочувствие. Эти строки пропитаны слезами и страданием. Читая, видишь – нет! – чувствуешь комок в горле своем и его.

И И.Б. примиряет непримиримых.

И.Б. примиряет меня с родителями моей жены. Но вряд-ли их – ибо они никогда не прочтут И.Б.

Все равно, значит совершился акт творческой воли. Хотя бы по отношению ко мне.

И.Б. примиряет меня и с искусством.

Искусство – это хорошее занятие, нужное, важное, интересное. Конечно, если это хорошее искусство.

Бродский – это хорошее искусство, сильное, нужное – отделяет зону хаоса от человека. На том ему спасибо.

Из дневника: «Бывает, я боюсь дня – вновь страх опоясывает душу. Вчера (28 января, 1996 г.) поздно вечером (уже ночью) сразу два сообщения о смерти: умерли – великий русский поэт Иосиф Бродский, и отец одной моей бывшей журналистки. Смертельный вечер. Смертный вечер. Низко поклониться Бродскому остается. И остаться в таком поклоне».

2001, июль

Из России в Россию

посв. Л.

3 июня, 1994 г.

Я никуда не приехал, ибо я никуда не выезжал. Дорога колдует. Все время играю. Всегда.

Люди живут, например, как Фотина. Она уморительна и серьезна во время покупки черных колготок. Выставив язычок, рассматривает на свет прозрачную черную кисею, слушает продавщицу, задает вопросы, оставаясь абсолютно серьезной. Она не играет, она так живет, она максимальна в настоящем времени, в настоящих обстоятельствах, ее почти ничего не смущает в настоящем, ничего не волнует в будущем, или вовсе ничего.

Я могу в той же манере разговаривать с барменом или безобразным иностранцем, но для меня это – игра. Я могу раскрутить любого человека и быть ласковым с врагом или неприятелем, или человеком глупее меня, но это для меня – игра.

Фотина живет по-настоящему. У нее редкий вкус в одежде, она ходит красиво и всегда внешне жизнерадостна, кажется, при этом воспитанной, и необычайно энергична и напориста.

Впрочем, довольно о ней.

Последние несколько дней, готовясь к дороге, я стал нервничать, затем злиться на себя за свою невыдержанность, точнее, за свое внезапное беспокойство.

Выражается это в трудном вставание по утрам, некоторой несобранности, хотя это могло быть вызвано началом проекта НСН. Это – моя новая игра. Я постоянно играю – в мужа, в отца, в репортера, в звезду, в друга, в предателя, в любовника, в негодяя, вот теперь в одного из руководителей и создателей информационного проекта национального масштаба – НСН. Я уже влиял на умонастроения миллионов людей на восточном побережье страны. Теперь будет возможность влиять на общественное сознание миллионов и миллионов в стране. Я готов к этой новой роли. Эта роль – для меня. Но это новая игра.

Все перечисленные роли оказывались малы и недостаточно глубоки для меня. Я их пережил и прошел. Где же моя новая роль – что она, кто она?

Писательство, отцовство, супружество – может быть так?! Не будем загадывать и перебирать. Войдем вновь в полноводные воды жизни!

Дорога колдует.

Сегодня колесил по городу: перед отъездом из Москвы в Хабаровск за женой и детьми, я ходил по магазинам – покупал книжки, игры, кое-что еще. И дважды ездил на машине – с Фотиной и случайным водителем. И они оба нарушали правила. Фотине сошло с рук, а водитель, который также развернулся против движения, попал под штраф.

Москва постепенно приобретает исторический облик – ремонтируется, реставрируется, отстраиваются дома. Москва делается красивой. Затем я отдал на сохранение и ухаживание свой бонсай, сосну о четырех стволах, и поехал в аэропорт. По дороге разговорился с водителем, который возит время от времени иностранцев из Шереметьево в Домодедово на рейс в Новосибирск. А в Новосибирск они едут в центр по сердечно-сосудистым заболеваниям, где им делают операции на сердце. Операция стоит $30 тысяч, КПД – 90 %, что выше, чем где-либо за рубежом. Так сказал водитель. Интересно, что вместе с ним я в третий раз за день пересек разграничительную линию на проезжей части улицы, на сей раз обошлось. А еще я сегодня в самый последний момент отказался смотреться в расколотое зеркало – плохая примета. А еще я сегодня купил пиджак за DM201.

Авиарейс Москва-Хабаровск. Возможно, последний раз. А сколько было прежде?! Много.

В аэропорту Домодедово вспомнилась эйфория, которая была в стране, когда начался передел власти. Помню, как я, наблюдая грязь и разруху в этом же аэропорту в 1991 году, думал, когда же это все изменится!? Я говорил себе, что, конечно же, невозможно вслед за политикой изменить экономику, но как хотелось верить в чудо. Я убеждал себя в том, что, конечно, пройдет много времени, прежде чем что-то изменится. Как же хотелось заглянуть вперед.

Прошло три года – нет изменений, грязь, убожество, толчея, разве что есть холодное пиво, сардельки и денег побольше в кармане. И другие поводы.

Пишу, сидя в кресле у иллюминатора, над головой темная лазурь неба, кипень света ушла за горизонт, мы летим, обгоняя мое время. Небо цвета бордо и пастельной неопределенности в соприкосновении с легким бризом фиолета, переходящего в синь и темную лазурь с оттенком бирюзы.

То есть, я можно сказать, пишу, смотрю, мечтаю, думаю о жене, которую хочу. И вдруг бросаю взгляд и вижу в проходе мертвое женское лицо. И пошла, блядь такая с глаз долой. Она и пошла.

А за бортом дивно. Чернь волнистая облаков, крыло, рассекающее что-то, и еще более потемневшие облака. Красота навсегда – летим мы или нет, она есть всегда. Входим вовсе в ночь, багряное и неопределенное, пастельное ушло, осталось только лазурное, голубое и нежное серое. Рассвет нас не оставит, он нас вскоре встретит восходом солнца, таким же мощным движением вверх, каким оно было вниз.

Фотина, конечно права, – у меня не просто ужасный характер, я еще и капризен, и излишне многозначен, и амбициозен, и закомплексован абсолютно и безо всяких поводов. Одним словом, барышня. Так уж и барышня?! Не так уже, но, видимо, не без того.

Пустота не терпит пустоты. Ночь абсолютная держалась совсем немного – минут 15–20. И пошел восход алеть, и небо высветлило. И кромка крыла высветлилась.

Только я зажевал эти мысли крылышком птички, как голос справа – «ты – Дорофеев»?

Три года, как я не работаю на Хабаровском телевидении, а люди помнят. Видимо, что-то важное для людей я все же сделал, если спустя три года помнят мою фамилию незнакомые мне люди, значит, значит, не зря в Хабаровске я работал, – для людей я работал, я менял их жизнь. Люди это и помнят. Оценили.

Розовое вновь выскочило, будто пробки со дна, выпущенные из под руки тяжелой. И уже не розовые всполохи, уже розовые свитки разворачиваются и перемешивают все со всем. А внизу темень облаков – и темное брюхо самолета пояшет этот воздух в неизбежном движении вперед. Да.

А меня где-то ждут и любят, и я жду и люблю. А у Фотины сегодня были грустные глаза, большие, блестящие, но печальные, как всегда, независимые и крепкие, настоящие. Славная девочка. Я ее, конечно, не обижал, проверял, разве что.

А на небе уже неразливанная синь, она вышла не вдруг, багрянец легкий сменился розовым, которое вышло на небо пластами, чтобы уйти в желтое, которое затем обернулось бледно-голубым и иссиня-темным.

Благодать на небе. Годы и годы миллионы людей пролетали мимо, вглубь и вскользь, прямо и наоборот – никто не видел, я первый рассмотрел.

Кажется, Фотина будет скучать без меня.

День же разворачивается, вплотную мы к нему подступаем – и резкий багрянец солнца уже проявился слева и впереди, верхняя половина за облаками, нижняя полыхает, словно, горящий уголь. Вот уже вышло благодетельное солнце.

Здравствуй, день.

Солнце высветлило плешь облаков, далекую и темную землю внизу. И горит, и слепит золотым огнем, – горит, дорогу указуя, совершенно живое и наполненное глубинным огнем, которым горит тьма окаянная, когда тьма светом застится.

В самолете сидят и смотрят тревожные свои сны люди, думают о грядущем.

Солнце поднимается. Диск-шар пытается взойти на горизонте, заполняя все окружающее своим горячим светом, – хорошо и желанно, но порой и легко, но порой и вечно. Радость – это и восходящее солнце каждый раз. Господи, высвети свет светом ради света и от света. Солнце – уже хозяин. Да. Нет сильнее ничего.

В салоне воняет алкоголем и перегаром, и чем-то нехорошим. Многие, очень многие мужчины и даже некоторые женщины практически тотчас после взлета принялись выпивать и закусывать, а затем разом все захотели спать, и почти разом все заснули. Что-то негодное в этих людях, если они не договариваясь, действуют сообща. И, если бы действие это было прекрасным, тогда их общность была бы достойна подражания. Но нет.

4 июня, 1994 г.

Самолет в осиянной благодати планетной – солнце горящее и пламенеющее над облачным раздольем, в окружении красок бледно-серых с голубизной. Неподражаемые краски утра. Солнце впереди, освещает путь. Дымкой подернутое пространство между небом и землей, на которой кряжи и сопки, – уже сопки! после пяти с половиной часов полета, – подернутые снегом.

Дальний Восток на дворе. Да! И спокойствие света после крыла, и величие, и неистовство света по движению крыла.

День ярче и ярче. Облака уже просвечены – стали белы. Вдали цепляются облака за горные кряжи, кудрявистое светлое кружеватое поле, пронизанное темными острыми дулями. А вот и подобие реки меж двух протяженных кряжей.

Как же протяженна, разна и исключительно привлекательна, хороша Россия. Великая страна.

Нужно сделать моду на Россию, моду на посещение ее самое. То есть одно из первых дел государства – развитие внутреннего краеведческого туризма. И делать протекции фирмам, которые возьмутся за организацию такого туризма, этого бизнеса.

За крылом осталась (буквально я вижу сзади по движению самолета) кряжистая горная страна, возвеличенная снегом и светом.

Поменялась природа облаков. Под нами сзади и впереди, кругом, – белое плотное облачное марево и подозрительная сила неба.

Облачный поход, облачное пиршество, облачный бред – вот во что мы вошли, и движемся внутри залитого, наполненного облаками пространства.

Мы вышли из облачного промежутка, мы вошли в открытое междутемье, между небом и землей есть только одна нить движения – в никуда и ниоткуда. Да!

Родная земля под землей. Я лечу к моему дому. Я успел полюбить этот дом, он стал моим домом, – это город Хабаровск, и эта земля – Дальний Восток. Мне приятно здесь будет всегда и всегда пронзительно волнительно. Это ни равнина, ни горы, ни нагорье, ни лес, ни тундра – это Дальний Восток.

Подумалось о крыле самолета; почему оно неподвижное, ведь воздух живой, он движется, потоки ходят, крутятся, двигаются, несутся и прежде всего живут, значит, и крыло должно быть живым или имитировать живое состояние.

Живая имитация – это будущее воздухоплавания.

Внизу следы наводнения. А на берегу – или краю? – потока – люди высотой с мост.

Сели в красивый, большой, зеленый город – Хабаровск. Плюс пятнадцать градусов. Зелень чистая. Ясно. Господи! Помоги и укрепи, и направь!

Меня встретили. Хорошо и нервно. Анечка плакала, Лена ждала и нервничала, как и я, несколько дней подряд. Дети страстно, и может быть, страшно ждали. Впечатление от них – трудные. Собственно, они выглядели, как одинокие люди, лишенные чего-то главного. Бедные мои, родные люди.

Асенька все время ловила мой взгляд. Анечка неловко смущалась, ловя мой взгляд, а Асенька устремлялась навстречу.

Лена, как мне и виделось, как-то так потуплялась, как она делала всегда, когда была счастлива.

Нет, я вовсе не домой приехал. Я приехал к родным людям. Хабаровск – уже не дом мне.

Произошло непоправимое; энергетический центр Хабаровска разрушили – две двуликие каменные обезьянки убрали с их законного места, на котором раскопали землю, обнесли все глухим забором, развернули строительство. Пока я был – место было. Меня нет – и места нет. Вокруг все тоже, но не подойти, не постоять. Странно, у меня нет ни одного снимка с обезьянками, не получались. Все кончено. Разрыв с Дальним Востоком состоялся.

Анечка стала капризная, резкая, но тонкая, хорошо чувствует насилие и грубость. Асенька умна, закрыта, решительна в выработке собственного мнения. Анечка чрезмерно чувствительна. Я чувствую себя хорошо с девочками и Леной.

Мы прошли по улице Карла Маркса – центральная улица города. Удручающее зрелище производит город. Видимо набирают силу консервативные, удушающие коммерцию, структуры. На центральной улице нет практически магазинов новых, нет новых ресторанов, нет закусочных, нет офисов, нет рекламы – голая степь. Лица неинтересны, бабы ужасны, мужики провинциальны, все одеты в большинстве старо. В коммерческих лавках невероятно бедно, выбор мал.

И все же невероятно красиво на Амуре, с утеса очень сильный вид и панорама. Но этот вид и это величие были найдены и определены еще в девятнадцатом веке, т. е. – это заслуга предков.

Посмотрел ночью видеосъемку семьи, сделанную весной 1991 года. Дома как-то чисто и солнечно. Но на детях и Лене печать какой-то подавленности, природа которой – я. Теперь я понимаю, причина моего наказания – мое дикое, гипертрофированное самомнение. У Лены редкой красоты волосы и глаза чистые и ясные. Вот мое богатство – и дети. Никогда не стану снимать детей и близких на видео.

5 июня, 1994 г.

Сегодня утром проснулся в некотором дурмане. Вчера ходили по городу, как же мне было тяжело – давит здесь. Я сейчас собираюсь, пытаюсь понять, что я оставляю в этом городе, что и как, и почему. Трудно собраться с силами и окончательно выскочить из этого бывшего рая, которому я отдал семь лет. Было много; останется свинцовое небо над осенним тяжелым и мощным Амуром, осенний пляж, дети на песке, город за спиной – с возможностями, с опасностями, со злобой. Останется неторопливость и осторожность бытия вокруг, пошлость и бездарность людского окружения – в отсутствие любви.

Сегодня вновь почти весь день в городе. Ходили в японский ресторан – там настоящая японская кухня, в настоящем японском антураже. Что-то все же произошло в Хабаровске, ушли отсюда люди, стало много меньше иностранцев (по сравнению с началом девяностых годов), видимо, сместился окончательно центр деловой активности во Владивосток. Вовсе пустой ресторан – никого, мы ели вчетвером. Пусто, даже немного досадно. Мы ели в отдельной комнате.

Печально, наши дети вовсе не привыкли к жизни, выходящей за пределы дома. Затем, ближе к концу ужина я загрустил, начал пережевывать мимолетную встречу с Александром Солженицыным.

Он вышел неожиданно нам навстречу, мы шли вчетвером, Лена увидела его первая. Встреча была короткая, мы пожали друг другу руки после моего приветствия. Затем я сказал, что я – журналист из «Коммерсанта», из Москвы; он тут же потерял интерес ко мне, повернулся бабьей широкой задницей, пошел, не разрешив сфотографироваться с ним. В тот момент я не отреагировал. В конце семидесятых годов я его книжки тайком переснимал в фотолаборатории, боясь всего. А он повернулся спиной. Досадно. Он излишне романтичен к России, переоценивает силу провинции к консолидации. А.С. – стар, худ от старости, изможденная рука, в бороде узкое лицо. Глаз я не разглядел, я пытался охватить его образ, принять его присутствие здесь. Он был в полосатой темной рубашке, когда здоровался со мной, снял кепку. Когда он пошел от меня, я увидел штаны, выскочившие, сползшие из под ремня. Гений не всегда проницателен, гений может быть и внешним, а потому надо уметь видеть только внешнее.

Странна его реакция, такая реакция – это следствие слишком общего, слишком крупного взгляда на окружающий мир. Он, собственно, никогда и не был художником, он – документалист-протоколист, в этом его сила. Психологией никогда не пахло, как и артистизмом в его романах. Он ничего нового не внес в развитие языка, он внес новое в развитие общественной жизни, в историю человеческой личности, он сам – как олицетворение планетного процесса развития личности. Он слишком много сделал, пока даже не все понятно, что с этим делать.

Солженицын приехал спасать, точнее, помогать родине, он – гений, и потому не важно, ошибается он или нет. Он избран, и он знает это. И потому он чувствует себя мессией.

6 июня, 1994 г.

Никогда не фотографируй спящих людей – это не хорошо.

Странным образом смешались – город Хабаровск, соседи, сегодняшние встречи на улице, в баре, в гостинице; затем разговор с Сашей-соседом обо всем – умный, неординарный человек, много понимающий, еще больше осознающий – сила и основа нации, как и моя Лена, устоявшая во всем.

Сегодня в городе говорил с людьми, которые умны, и прежде я думал о них, но теперь я вижу, они менее напряжены, чем люди в столице, просто у них здесь меньше информации извне, а потому меньше приходится решать новых задач, ситуация стабильнее в провинции. Я себя чувствую сейчас здесь сильным, сильнее других, а в Москве первое время я дергался оттого, что был слабее, точнее недостаточно сильнее окружающих. Мне лучше всегда себя чувствовать чуть-чуть сильнее всех. Еще в разговоре с Сашей я пришел к мысли о том, что сейчас у власти в России – либералы. К власти должны прийти консерваторы – в этом спасение нации.

А еще я сегодня встретил Ирину – героиню романа «Ирина» – чувственные губы, изначально обволакивающие любой предмет, который попадает к ним, огромный рот, ленивая стать, вечная слегка замедленность. Реальная Ирина в романе – более разнообразна и полифонична, более мобильна, более резка и реактивна, а потому и более глубока, решая принять участие в чем-либо или с кем-либо. Ирина в романе более жива. Вряд ли мне еще нужно о чем-либо говорить с прототипом, скорее всего она скучна.

Нарисовал стрелку в тетради, в которую я записываю это повествование. И вспомнил страницы дневника Федора Достоевского, он рисовал церковные, устремленные вверх остриями церковные арки и купола, и черные Достоевские чернила, и резкий Достоевский почерк. Я многое до сего дня видел в жизни, я сильно привязан к истории жизни: Межиров, его холодные юные руки, задница Солженицына в коричневых, обмятых штанах, наконец, я видел и знал многих сильных своих современников.

Еще мы с Сашей сегодня согласились с тем, что в стране растет коррупция, финансово-промышленные группы замкнуты на власть коррупции; и затем через депутатство и протекционизм представители таких групп будут входить во власть. И это уже неизбежность, которую невозможно обойти, если играть в игру больших денег, большого влияния, большой власти. И в этой драме выжить, защититься, научиться нападать, можно только будучи умнее обстоятельств и привходящих условий, и других навязываемых извне предложений. Это необходимо, чтобы обезопаситься от давления, насилия, использования и манипулирования. Наконец, в профессиональной сфере выйти на конкурентный уровень можно и удастся за счет нестандартных решений, за счет неординарных личностных устремлений и подходов. Только теперь мне придется к нестандартности решений и идей добавить знания и, главное, понимание политики на всех уровнях власти.

В этом городе у меня было много людей, которые меня знали, еще больше людей знали обо мне. Я – легенда Хабаровска, звезда восточного побережья России – и это было хорошо, хотя и стоило многих сил. Я пишу сейчас об этом наиболее трезво и реально, нежели когда-либо. И начинал я в Хабаровске так же нелепо и одиноко, также из личной жажды к развитию, так же я чувствовал, что вокруг меня люди, которые меня не любят, не хотят помогать, которые мне враждебны зачастую. То же и в Москве сейчас происходит со мной.

Хабаровск – как развитие воли, а также, становление семьи, укрепление семьи, рождение детей, профессионализация и укрепление писательской жажды.

Мое блядство, – возможно, очень возможно, – было не более чем блядством?!

7 июня, 1994 г.

Сегодня был на улице с детьми, зашел в местный Дом моды. Эти художники и модельеры в местном Доме моды – такие же, как и местные потребители, с такими же вкусами. Т. е. здесь свои герои, свои лидеры, свои гении, свои артисты, свои художники, свои отдельные вкусы.

Я с трудом представляю, как я здесь прожил столько лет. Возможно еще и потому довольно спокойно, что на протяжении десятилетий внешние потребительские отличия по России были невелики. Теперь же и я ухожу в другой социальный слой, и разница (как и представления) между наиболее обеспеченным средним слоем в столице и в провинциальном городе усугубляется.

Да, путешествие уже началось из России в Россию, из одной в другую Россию. Только сегодня!

Был свидетелем, как у двух бродяг и попрошаек молодые стервецы отобрали деньги. Пострадавшие не сопротивлялись, они уже давно мертвы и обречены на поражение до последнего мгновения поражения.

И во всем городе сегодня нет света – кошмар и бесчинство экономического хаоса. Страну могут вытянуть только люди с огромными амбициями, огромной жаждой власти, которую можно удовлетворить только за счет расширения влияния, т. е. границ власти. Т. е нужны во главе страны люди масштабные, с неограниченными потребностями. Кстати, только тогда можно будет надеяться на оживление Дальнего Востока и его развитие в недрах России.

На вокзале не работает совместное предприятие «Евразия», которое в начале девяностых годов возило пассажиров из Хабаровска во Владивосток с невиданным комфортом – отдельными купе, душем, едой, телевизором и пр.

О зажиме свободы предпринимательства свидетельствует и отсутствие спиртного в коммерческих палатках.

Впечатление, что жизнь покинула Хабаровск, нищета коснулась этого города своим именем. Город гаснет сильно и навсегда.

8 июня, 1994 г.

Отъезд все ближе. Сегодня просмотрел свой архив. Я забыл об объемах проделанной работы. Записные книжки за многие годы, кипы черновиков, заявки на фильмы, и наблюдения, мысли и мысли, наброски и рассуждения.

И ощущение бессилия вновь пришло в душу. Я на своем пути не встретил ни одного человека, который помог бы мне.

Причина проста. Ранее я еще испытывал себя на предмет графоманства. Но графоманствовать пятнадцать лет подряд нельзя. Неумение себя предлагать – это, конечно, есть, но не главная это причина, лишь штрих. Основная причина двояка: я не принимаю никакой помощи, потому что изнутри на уровне, – на котором не принимаются в расчет мои человеческие слабости, – я никого не принимаю в расчет, поскольку не вижу равных, точнее сравнимых. Видимо время моего открытого писательства только подошло. Только сейчас у меня проявилось, оформилось и утвердилось чувство безапелляционной уверенности в уникальности своей языковой работы.

К слову, я столько уже понаписал, что могу себе позволить писать как хочу, и делать со словом, что могу.

И надо всегда заканчивать начатое, потому как очень быстро развиваешься, и удачное сегодня, кажется странным завтра, ужасным через неделю, но через пять лет отличным.

Я – писатель, но со странным становлением. Взрыв в начале пути, череда откровений, затем затянувшееся становление, растянутое во времени и пространстве. Теперь я уверился окончательно в себе, в своем назначении.

Странно, вовсе не пишу о своем путешествии. Возможно потому, что еще нет путешествия, как факта.

Должен тронуться состав, дернуться вагоны, люди упрутся в окна, растянутся на полках, и вперед – из России в Россию.

А пока на столе красная салфетка, рядом с ней красная свеча, и приемничек что-то бурчит не на русском. Славное умненькое время.

Проезжал по городу – удивительное и невзрачное зрелище, нет оживления, нет бурной деятельности, впечатление, что мертвечина вошла в город, люди обречены были смириться и склонить головы, – верно они не справились с напором чужих эмоций.

Один из руководителей ДВЖД сообщил, что на железной дороге идет возврат к методам и структуре руководства и управления, бывших до 1985 года.

Вычитал в одном из своих дневников фразу: «Снег шел с силой сплошного удара». И там же предсказание о гражданских войнах, которые грядут в конце века. Предсказание от 1983 года, но не ясно по какому поводу.

Возможно, всплеск мой, проявление наития в языковой сфере уже минул. Чтобы пойти дальше, надо все услышанное переработать. А этого я не сделал еще.

9 июня, 1994 г.

Я в этом городе уже не жил, но теперь окончательно не живу. Но душа останется!

Новый факт – у Л. был от меня ребенок, она сделала аборт, причем на шестом месяце – едва не умерла/«сдохла». В результате бросила петь и возможно рожать. В этом городе будет жить женщина, которая могла стать матерью моего сына. Идиотка, или потрясающе умная женщина, которая оберегла мое будущее, мое развитие.

Сильно я сегодня говорил с милыми и близкими сердцу людьми, славно мне было с ними, это я знаю. Теперь они будут ходить по этим улицам без меня. Л. – это была громадная придуманная любовь. Но она крайне умна, хотя и безвольна в творческом плане.

Проехал центр. И нет ничего более в этом городе, пусто.

Р. – остался, как и всегда был, умен. Но ему не хватает напора и увлеченности, фанатизма. Ничего я не видел в этом городе сегодня, разве что купил шарфик на горло – давно хотел.

Вечером гулял с Л. по набережной – удивительное место, чрезвычайно энергетическое и спокойно-уютное. Это на всю жизнь, как и заходящее солнце над Амуром, – чудо!

Какое-то странное затишье в городе – даже движение по Амуру какое-то тухлое.

Путешествие начинается, первый раздел – Хабаровск, второй – Владивосток.

Была у нас в детстве игра в города. Вот я сейчас играю в города, в судьбы, в людей. Я играю в игру такую, которая называется любовь к жизни, к себе, к человеку.

Л. – это фантастическая женщина. Ее аборт – это третий в моей жизни.

А потому Л. – это путешествие.

Путешествие по России – это из себя к себе, это – время, растянутое, будто пространство.

10 июня, 1994 г.

Хабаровск – город чувственности. Пышущие здоровьем бабы и мужики. Накал страсти переплескивает все края. Короткие юбки, под которыми чаще короткие, но не менее соблазнительные ноги, над которыми задницы самок, которые ждут спокойно и уверенно своей участи.

Чувственность здесь ничем не ограничена. Феодальные, общинные нравы провинциального городка уже почти рухнули, а сдерживающих начал новой цивилизации еще нет. В Хабаровске начинается сексуальная революция. В Хабаровске начинается чувственная революция. Возможно, нечто похожее переживает сейчас вся провинциальная Россия, чуть отставая от Москвы, где уже сформировались основы западнической цивилизации с ее принципами целесообразности.

Л. сказала, что, «у тебя все получится, потому что тебя многие любят».

Л. – сильное создание, удивительно чуткое, удивительно тактичное.

Перед отъездом во Владивосток, зашел на хабаровскую студию ТВ, где я отработал пять лет. Во-первых, не пришел на встречу Вл. Каменев, тот, который пригласил меня в Хабаровск; во-вторых, по отношению к каждому здесь у меня в памяти отрицательные эмоции, нет ни одного человека, по отношению к которому у меня в памяти было бы доброе. Разве что оператор-кореец и Сережа З., мой крестник, но и он меня однажды надул.

Хабаровск – это не город, это – миф о городе, и в нем я был участником и героем несколько лет. Три года прошло, как я сошел с экрана, но до сих пор меня на улице и в общественных местах узнают чужие люди.

Вероятно, в общественном представлении о свободном человеке, я превратился в такой типаж, даже архетип свободного человека. И это запомнилось, т. е. явление, не человек, который остался, как носитель явления. Важно понять еще и то, что эти люди не могли запомнить меня, поскольку они не способны к этому, они не умеют столь детально видеть человека. Они не могут вычленить отдельного человека в связи со связями, и окружением. Но они могут запомнить типаж и явление, т. е. я сделал нечто на духовном уровне, причем уровне типичном для общественного сознания. Потому остался в памяти.

Я в напряжении – после многих лет перерыва – носом кровь.

Но самая большая беда – бездуховность детей. Отсюда их безалаберность, бесшабашность, суетливость, праздность и потребительство.

Вяземский. Первая станция после Хабаровска, по дороге во Владивосток. Много вареников и другой снеди, которая выносится к останавливающимся поездам местными жителями, в основном людьми без определенных занятий. Впечатление – сытая нищета. Вареники с капустой, картошкой, манты с мясом, вареная картошка, молоко в бутылках, заткнутых куском свернутой газеты, пиво. Бутылка пива – 1200 рублей, манты – 400 руб./штука, огурцы – 150 рублей/штука, зелень – 250 рублей/пучок. Продают все это разбитные, пропахшие жизнью бабы и бабенки.

Вспомнилось, как после истового и радостного траханья с Р., мы вышли в Вяземском прогуляться по перрону; она в джинсовой юбчонке, длинные и тонкие ноги, туфли на длинных каблуках, мы шли за варениками по перрону, а Р. говорила о странном ощущении обнаженности. В тот момент эти ноги, эта Р., эти слова – нравились, хотя и было все это глупым чрезвычайно, как, собственно, и все исходящее от Р.

А ведь по словам Л., именно на следующий день после ее знакомства Р., точнее после того как я привел Р. в театр к Л., Л. пошла делать аборт.

Угольная. На фасаде серебристого здания вокзала два угольщика-шахтера, маленькие, непропорциональные, обреченные фигуры.

Уссурийск. Ни одной детали, которая могла бы отличить эту станцию от тысяч других таких же размеров.

Задача путешествия в том, чтобы на дороге, на каждой станции, в каждом местечке найти детали и особенности, выделяющие эту точку на карте от других таких же.

Россия в каждом проявлении – особенная или безликая. Это мой вопрос в этом путешествии, которое возможно только в преддверии будущего пути, который требует напряжения всех сил, чтобы вытолкнуть на свой уровень своих детей и жену. Да, конечно, я умру в жизни, но никогда после смерти.

11 июня, 1994 г.

Владивосток. Кругом города море. Внутри города море. Фантастический пейзаж. Внутри – сопки, обилие машин, старых и стильных, безмерно грязные дома, оживление, порт, кораблики в центре города, мачты – как декор улиц и городской панорамы, разнообразие городского пейзажа. Наконец история, которой город может не гордиться, поскольку история сама гордится этим городом-портом на востоке страны.

Ветром сдуло пену лет. Ровно стало на кладбище времени. Два человека встречаются на распутье двух дорог, и встав, на ведущую в ад, вставший говорит, «мне там самому места не хватает – бери себе путь в рай».

Затем они заспорили уже лет через двести, встретившись во Владивостоке, городе, которого не было прежде, и один говорит другому, – «ад – это развитие внешней, материальной стороны жизни, а рай – развитие духовной стороны жизни, невидимой».

Всем, поставившим на ад, везет в жизни, всем, поставившим на рай, – не везет в материальной жизни. Возможно, мир изменился не в лучшую сторону. Но это не важно, поскольку возможен средний вариант.

Да.

Ад – это не смерть, не мучения, это – материальное продолжение жизни, грубо материальное, зримое.

Рай – это не смерть, не наслаждения, это – нематериальное продолжение жизни, незримое, тонкое, энергетическое.

Владивосток – это ад. Жители этого города поголовно попадают в ад, продолжая свою земную жизнь в образе, в виде материальной грубой субстанции. Во Владивостоке нет людей, есть только продолжение людей, уже давно умерших; Владивосток – это город давно умерших, здесь нет живущих, здесь есть умершие и умирающие. И пушка в 12.00 по полудни измеряет напор жизни.

12 июня, 1994 г.

В центре Владивостока появилась гостиница «Версаль» – старинное стильное здание, отреставрированное и осовремененное. А на берегу залива Петра Великого дельфинарий, больше напоминающий каземат, но в воде, среди ржавых стен; в нем откормленные, глупеющие дельфины, выпрашивающие рыбу. Белые туши, плоские хвосты, темные прерывистые полоски над хребтами. Дельфины с внимательными поросячьими глазами, белухи с выпуклостями на передней части головы. Дельфины любят выходить к поверхности. Впечатления нет. Нет особенного впечатления и от посещения океанариума, и от осмотра змей с птицами, от крокодилов, обезьян и людей, разгуливающих от клетки к клетке. Впрочем, людей я не видел вовсе. Я только рассмотрел паука-птицееда и красно-синего попугая в клетке, одинокого, гордого и печального, совсем не похожего на попугая. И, пожалуй все. За час там ни одной сторонней, ассоциативной мысли не появилось. Мысли-перевертыши, как знак силы.

Пишу в поезде. Вдруг въехали в туннель, темно. Такие дыры пробивали заключенные – и мерли будто мухи.

Владивосток – блестящий город: образом, историей, названием, профилем, географией, а главное, морем. Отличная историческая часть. В то же время, обилие бритых затылков, грубые нравы, деградировавшие типажи. И все запущено, грязно. Не разработано и не оформлено, бестолково. Кроме сна – есть только сон. Владивосток – это сон, который никак не кончится. Этот город – теплый, портовый, с отличной рекреационной зоной вокруг города, наконец, особым менталитетом людей, привыкших к ощущению бесконечности пространства, в котором границы моря и неба исчезли, и уже не ясно, когда будет земля и зачем она нужна. Отсюда некий налет, особый флер любого портового города, эдакий романтизм, который в людях, в облике города, в нравах. А еще масштабность и открытость. Обучение дельфинов искусству убивать – это тоже романтизм, как и любовь к городу, как и неразделенность флота и города. Очевидно, что Владивосток нужно превратить в третью столицу России после Москвы и СПб. Нужно сделать Владивосток окном в Азию. База есть, ее лишь надо растормошить и раскрутить, разбросать, чтобы расхлестанный город превратился в мощнейший центр страны на востоке, по направлению к Азии и к западному побережью США.

Более того, новый правитель страны, который сумеет выйти в Азию, сумеет укрепить место России в Азии, найдет там ее место и определит влияние, такой правитель войдет в историю России. И такой акт безусловно будет силен.

13 июня, 1994 г.

Аня и Ася – будут знать английский и восточные языки, китайский и японский. Им надо дать оттиск страны, дать дух Востока, и его силу показать через самые разные мелочи. Они будут читать восточные книги, смотреть восточные фильмы, ходить на восточные зрелища и в музеи, обедать в восточных ресторанах. Я им привью вкус к востоку. Они не напрасно родились на Дальнем Востоке, это их направление, но только через познание европейской цивилизации.

Пустой радиоэфир. КВ, УКВ, СВ – все пусто, или мало и крайне хило. Нельзя России уходить из радиоэфира на КВ, т. е. с волн, которые не требуют ретранслятора, а требуют одного передатчика из одного места.

Отличное время года. Начало лета. Еще свежо, не очень пыльно, зелено и приятно. Природа будет нам салютовать по всей дороге!

Вернулись в Хабаровск. Ничего интересного в этом городе. Повторяется все и повторяется. Столица – это селекция нации. Это и есть норма. В Хабаровске практически нет интересных лиц, нет хороших ног, нет конкуренции в работе, в борьбе за мужчину или женщину, в борьбе полов. Поэтому расхристанность и вольность – как норма жизни. Но по другому не может и быть. А появляющиеся лучшие, которые заходят за грань здешней нормы, выбрасываются из здешней жизни, либо опускаются ниже нормы. И лучшие люди, остающиеся здесь, слабеют, скрывая свою слабость.

Встречаюсь, говорю о себе, о людях, и вижу, что я сильнее в деталях. А ведь долгое время все было ровно. И разница почувствовалась только после рывка и прыжка.

Сегодня едва не задавили Аську. Тоже было и в субботу. С ней внимательнее. Она менее всех под защитой ангела-хранителя. Или более всех. Она менее гармонична, нежели Анька (или более), хотя и более в себе. Надо усилить круговую оборону семьи.

Мы стояли на крыльце. С. курил, я прощался, и думал о чем-то своем. Тепло, на небе сумрачно, за спиной грязный дом. На первом этаже квартира, в которой он живет много лет с глупой собачкой белого цвета, полуслепой и тупой, кусачей, с двумя кошками, коллекцией кукол. Он и сам был лучшим кукловодом города. Но дочь его оставалась впереди с тех пор, когда начала учить кукол ходить. Делала она это молча и страстно, казалось, с нелепым упорством, но главное, с упоением и радостью. Он ударил дочь только раз, когда она сожгла куклу в мусорном ведре. Ударив, он сломал ей руку и ногу, сам после этого попал в ту же больницу, на другой этаж с диагнозом – инфаркт. Окончательно вылечился сам – иглотерапией. Потом взялся за дочь. Странно, что только после больницы дочь окончательно признала в нем отца и начала слушаться беспрекословно и точно, а главное, начала верить в него. Так они и жили с верой друг в друга, пока им не встретился я. После этой встречи они разошлись почти до конца жизни отца, но эта жизнь была почти бесконечна. Но бесконечная жизнь селективна до абсолюта, который возможен только в жестокой среде, в которую вхожу я, но не захотел он.

14 июня, 1994 г.

Я стал писучим.

Да, я испытываю глубокое удовлетворение от общения с людьми, которые есть мои дети. Но я могу, могу без них жить, и ничего они не определяют в моей внутренней истории. Да.

15 июня, 1994 г.

Был очень короткий дождь. Буквально за час до отъезда. Нам везет. Это – хорошая примета. Дальний Восток прощается с нами. Мы покинули ДВ. Мы уехали в другую часть России.

Все же ДВ агрессивен для белого человека; белый человек не способен здесь жить, поскольку здесь агрессивная для него среда обитания. Это я знал всегда. Я научился понимать особенность и важность еды, воды, впечатлений, которые должны быть специфичны; только тогда здесь можно выжить. Я прошел здесь огромный мороз (до 50 градусов по Цельсию), я научился обтираться снегом на морозе. Я научился относиться нормально к ветру, к перекосам в погоде, но я не сумел постичь ДВ-менталитет. Видимо, это дело детей. По крайней мере, я понял будущее своих детей. Они станут специалистами по Азии. Страны выберем позже, но, видимо, это будут Япония и Китай.

Прощался с Хабаровском. Напряжение в голове, душе и членах. Я останусь с ДВ, но оттуда, а не отсюда. И я еще буду много с ДВ работать.

Едем.

Сопки – изящная природная игра. Нежное творчество, легкое упражнение с ветром, с землей, с лесом, с травой. Одновременно, сопка ласкает глаз. Легкое и свежее время года. Трава зеленая, цветы красивые, нежность во всем. Обилие березок, тонких и первозданных в пустыни, почти нет жилья. Пусто. Всюду пейзаж удерживается сопками, которые подобно рамке удерживают картину пейзажа, придают ему изящество.

Много туннелей – за три часа – пять туннелей. Там темно, там солдаты перед и после, там время истории напоминает о трудах праведных тех людей, что пробили скалы много десятилетий назад. Ну и добрая им память.

И обидно! Поезд «Россия» – престиж России. Самый длинный железнодорожный маршрут в мире – «Владивосток-Москва»: 70 станций, 6,5 суток пути, от Японского моря в центр европейской части России, 8300 км, Европа-Азия, территории – Приморский край, Хабаровский край, Амурская, Читинская области, Бурятия, Иркутская, Красноярская, Кемеровская, Новосибирская, Омская, Тюменская, Свердловская, Пермская области, Удмуртия, Кировская, Костромская, Ярославская, Московская области – 18 краев, республик и областей. Это крупнейшие регионы, которые составляют мощь державы. И мы проезжаем через основные города страны.

Железные дороги России в упадке. Российский железнодорожный маршрут № 1 – жалкое зрелище. Я не говорю о состоянии вагонов и уровне комфорта. Самое мрачное впечатление производит уровень обслуживания. Только чай и кипяток – всю дорогу. Сменить белье нельзя, заказать еду, напитки, газету – нельзя. Сажают зайцев даже в наш вагон СВ.

И мертвый эфир. На КВ только «Голос Америки». Россия должна быть в радиоэфире на всех волнах. Нельзя жалеть денег, нельзя допустить информационного изоляционизма. Недостаточность перетекания информации между регионами ведет к информационному изоляционизму, затем к политическому и экономическому сепаратизму.

Биробиджан, Бира. Проехали.

Облучье. Барский вокзал, с колоннами, обширными пространствами внутри, со звездами на фасаде. В Облучье долгие годы было очень хорошее пиво, которое варил немец-пивовар, который затем умер, и пиво резко поплошало и умерло. Я был там через десять лет после смерти. Немцем гордились и рассказывали о нем так, будто он только вчера сварил свое последнее пиво. Нужно постоянно развивать в человеке любовь и пристрастие к маленьким радостям, чтобы населять страну в самых ее глухих углах.

Архара. Это уже Амурская область, это граница Хабаровского края и Амурской области. Уже на час меньше по сравнению с Хабаровским краем.

Покупал снедь: 1000 руб. – кулек вареной с салом картошки, 400 руб. – два соленых огурца, 400 руб. – пучок укропа, 1500 руб. – буханка хлеба. Перед барачным зданием деревянного вокзала – бюст Ленина.

Бурея – название, как и многие предыдущие, исконное. Названия городов, населенных пунктов ДВ, в отличие от остальной России, остались нетронутыми – Хабаровск, Владивосток, Магадан, Якутск, Ерофей Павлович, Облучье, Архара, Вяземское, Могзон.

Ночь настала. Первые сутки дороги. Ночь – как темный, старинный, в патине серебра – крест. Надень его – возьмешь новую силу.

Бедная моя Россия.

Нигде ничего не строится, нигде не обновляется. Не видно оживления, не видно государственного запала, который бы разбередил народ на новые дела. Россия – стара. Продолжается проживание, проедание, изнашивание накопленного.

Пионы в купе было подвяли, но уже к концу первых суток распустятся, оживут, похорошеют. Лена вспомнила, что у ее отца было на одном кусте до шестидесяти пионов. И продавать пионы они начали только после смерти отца, до того раздавали.

16 июня, 1994 г.

Разбудились.

Природа чисто русская. Всюду сосны и березы – от Хабаровска. Видимо, одно из объединяющих начал России – береза. Туман наползает на сопки, которых стало совсем мало. Свежесть окружающего мира необычайная.

С утра дождь, капли бегут по стеклу, наползают друг на друга. Дождь примиряет. Дорога в лужах. Дождь гримирует.

Эфир молчит. Чудовищно. Доигрались в провозглашение экономической самостоятельности. Люди теряют ощущение цельности страны.

Сковородино. Две собаки побрели к пустой консервной банке, понюхали, побрели. Одна маленькая, другая повыше позади. Суетные люди встречают и встречаются. Вокруг города сопки с лесом, тепло-зеленые и крепкие, хотя и маленькие. Едем все еще по Дальнему Востоку.

Ася, стихотворение:

«Шерстяное одеяло.

Золотая конфета.

Черные лосины.

Красное одеяло».

Когда Ася была маленькая и смотрела в окно из автобуса, ей казалось, что деревья убегают от нее.

Уруша. Безглазый серебряный Ленин с привычно протянутой вперед правой рукой. Старый задрипанный деревянный вокзал на горке с парадной лестницей в три длинных марша и перилами. Все ветхое и едва живое.

Был туман на сопках, теперь солнце на сопках. И все та же свежесть и грязь на земле от продолжительных дождей.

Нет в России политика или движения, которые бы объяснили, зачем сейчас России такая громадная земля. Отсюда и опустошение, ничтожность и скука среди людей. Россия все еще громадна, несмотря на царящую в недрах власти тоску, глупость и хаос. России нужны новые идеи. Только идеи могут создать условия, в которых нация и страна способны к самовоспроизводству. Вновь страна нуждается в объединении, в моде на самое себя у самой себя. И ни в коем случае нельзя доверять большую власть москвичам, которые глазами и животом в Европе.

Беда правительства, созданного Борисом Ельциным, – москвичизм, основанный на западничестве, исключительности, словизме и провинциальности. Свежая кадровая кровь, свежие идеи – оживят Россию. Москвичи – это потребительство, хотя на хорошей культурологической и эстетизированной основе.

Ерофей Павлович. Ничего примечательного. Зимой разве что мороз добавляется. После станции, по обе стороны от железнодорожного пути, – мохнатые страшные пихты, с косматыми ветвями.

Амазар. Это уже Читинская область. Вареники с картошкой на сале – 1000 руб./10 шт., 1500 руб. – литровая банка томатного сока. Накормил пса варениками, белесый пес с облезлой шкурой.

До станции сопки, река по камушкам, горелый лес, после – ослепительные белые березы. Деревянные дома, поленницы, мотоциклы и новый пешеходный мост через железнодорожные пути.

Россия нуждается в глобализме. А последние веяния последних лет низводят Россию до уровня европейской страны с куцей силой, сплошь преувеличенной историей и ограниченным пространством. Европе нужна всеохватность в силу малости стран, куцести ресурсной, мозговой. А Россия – это целая планета, мы сами всеохватны, хотя конечно, нам нужна соединенность со всем миром, но партнерство должно строиться не по типу Европы: страна – страна, а по принципу: Россия – Европа, Россия – планета. И этот принцип должен распространиться на все сферы и области человеческого духа и направленной жизнедеятельности. Россия – амбициозна. В этом смысл развития и становления.

Могоча. Вокруг сопки и деревня. Удивительно глупый барельеф, посвященный ВОВ, – вороватое желтое выступающее лицо с носом Дуремара, нахлобученной на лоб зеленой каской и выступом автомата. На маленьком базарчике пусто – только спят на прилавках двое пьяных молодцов.

Зилово. Портрет С.Лазо. Думал, его здесь сожгли, приготовил фотоаппарат для еще одного снимка, но нет, он здесь выступал на каком-то дурацком митинге в 1918 году, т. е. еще когда был жив.

Поселок весь в низине, железная дорога наверху, к зданию вокзала как бы переходы от насыпи. Почерневшие от времени и непогоды дома, широкие улицы, вокруг сосны.

Чернышевск-Забайкальский. Бюст Чернышевского, косматый радикал в длиннополом пиджаке, под серебряной краской, руки при деле. Здание вокзала стильное, а-ля Корбюзье 30-х годов.

Я теперь вспоминаю детские ощущения, когда мимо проносились поезда дальнего следования, хотелось быть там внутри, пожить той жизнью.

Я всю жизнь боролся с мужчиной в себе. Только в экстремальных ситуациях я сбрасывал шелуху воспитания и обращался к себе, и мужчина всегда побеждал. Несмотря на воспитание, на борьбу десятилетнюю, моя мужская сила чрезвычайно велика.

Ночь. Звезд нет. Горизонта нет. Небо чуть светлеет. Несется состав к заветной мечте творения. Нигде, только в поезде время не бежит так скоро и так неудержимо. Чай с бальзамом, дети спят. Покойно. Но нельзя все решить навсегда. Но я с детства выбрал вариант «спокойной старости».

17 июня, 1994 г.

Дарасун. Милиционер на пустом перроне. Чистый вокзал. Хорошая автодорога после поселка. Уникального простора пейзажи вокруг поселка. Река иногда. И как-то странно чисто. Земля ухожена, вспахана, нет нигде мусора, постриженные тополя. Но главное, хорошие шоссейные дороги. Очевидно, местность более цивилизованная, в отличие от всего, виденного прежде. Деревни чаще. И деревни ладные, с крепкими избами, крепкими заборами. На избах красивые яркие наличники. Деталь: даже проволочная ограда вокруг железной дороги не повреждена. И вновь огромное количество пустых площадей и территорий.

Нужно, как и 100 лет назад, вновь проводить планомерную колонизацию ДВ за счет беженцев из стран СНГ. Но для этого нужна ясная политика использования этих беженцев, куда, как, зачем. Наконец, нужна статистика кадровых возможностей беженцев, их кадровые ресурсы. Т. е. беженцев надо превратить в выгодный для России фактор.

Ночью проехали Приисковую. От нее рукой подать до Нерчинских рудников, где сидели декабристы, которых, конечно, надо было перебить, а не превращать в дурацкую легенду. Хотя, конечно, людям моего типа и уровня в начале двадцатого века царизм вовсе не казался хорошим.

Эфир стал богаче и на КВ, и на ДВ, и СВ. Но на КВ нет российских станций. Появился – ближе к Чите – местный радиоканал на ДВ и СВ.

Прощаясь с ДВ и севером, вновь вспомнил с огромным сожалением о биологическом человеке, каковым является коренной житель русского крайнего Севера и ДВ. Это особый вид человечества, никак и никем на уровне общественного сознания не сформулированный.

В Европе величественно строили, противопоставляясь, или сравниваясь с величием природы. А на Севере, на ДВ не надо строить, здесь человек-абориген – сам часть этого природного величия, природного эпоса.

У северян надо учиться, надо их изучать, надо их познать, пока они еще живы и легки на подъем. Надо понять их степень и возможности близости и родства с природой. Как, почему, за счет чего?! Величие окружающей их природы настолько очевидно. Но будучи частью этого величия, этого эпического природного величия, они должны быть с той же очевидностью велики и эпичны. Это должно быть очевидно.

Чита. Настоящая электричка, в тамбуре которой королевский дог в наморднике. Семь утра, но необычное оживление, людские потоки. Наших вагонных соседей встречали товарищи-северокорейцы. Нищие, но гордые. Другие соседи – спортсмены дебильного вида – вышли еще раньше. В пути у северокорейцев и спортсменов были одинаково хорошо заправлены постели.

Природа у Читы уже попроще, сопки поменьше, деревья помельче, леса пожиже, но просторы хороши и определенно романтичны. Выбор в киосках попроще и победнее. На фасаде вокзала текст о награждении Читинской области орденом Ленина в год моего рождения.

Могзон. Ничего. Людям даже лень продавать еду. Деревянная водокачка из черного дерева. Яркое солнце. Уже дорога приобрела качество дороги, свой распорядок. Все ближе к границе Бурятии.

Ася видела на лугу, «стаю коров, которую охранял человек с огромными зелеными ушами, которые свисали до пояса; человек даже не охранял, а просто был с коровами».

Петровский завод. 1789 год. Здесь отбывали срок декабристы, т. е. именно здесь. Здесь металлургическое производство. Здесь жалкие, нищие барельефы декабристов в ряд и тщедушный Ленин в неизменной статуе. Обветшавшее здание вокзала. Здесь люди способные, больше чем где-либо прежде продавалось здесь еды. 10 вареников – 800 руб., 0.5 кг. соленых огурцов – 1500 руб., салат из кислой капусты – 500 руб., пучок лука – 500 руб.

Кончается ДВ. Уже начинается Бурятия. Пространства меньше. Уже города чаще, земля освоеннее. Сопки перерождаются в холмы. Места становятся лиричнее и тоньше. Взгляд начинает раздражаться подобно коже, которую испачкали.

Я уже немного устал от смены мест. География меня пугает. Я гибну в этих пространствах, которые тайным изгибом чувства напомнили мне виртуальные ласковые изгибы ляжки давно забытой украинской танцовщицы. Значит, еще я жив, еще хочу жить, еще умею хотеть, еще не умерли мои желания. Еще меня не поглотила дорога, еще меня не раздавили просторы страны, которая остается гигантской и чудовищной для завистников – всей планеты. Я еще бегу вперед за поездом, который раскрывает пространства и судьбы, который ничего не оставляет позади себя, поскольку только движение имеет смысл.

Боль от потери выбора. Нет ДВ в нашей жизни. Все. Я с трудом оттуда вылезаю, я там слегка успел. Там было хорошо и вольно. Чуть меньше теперь воли в моей жизни, чуть больше смерти, чуть меньше жизни.

Улан-Удэ. Бурятия. Вокзал похож на кинотеатр. Гуляют буряты. Жарко. Южный город. Оживление на вокзале. Одеты кое-как. Лица кое-какие. Пьяный, грязный продавец мороженого.

Дорога уже превратилась в закон. Я уже не хочу останавливаться, я уже хочу вперед, я уже не могу стоять, я уже не терплю остановку, уже нет сил у меня останавливаться.

Уровень цивилизации здесь довольно высок, выше чем на ДВ. Здесь люди живут уже постоянно. Ухоженная земля, ухоженные дома. Природа иная. Кончился ДВ. Началось Забайкалье. Скоро Байкал. Лирика в природе, эпоса почти не осталось. Нежная трава. Природа всюду хороша, где нет человека. Здесь просто жарко. Трава выжженная. Юг. Лес преимущественно лиственный. Обстановка мягче, можно жить спокойнее, для белого человека здесь уютнее.

Перед отъездом из Хабаровска я узнал, что Валентин Ц. в Москве, что он лечился от психоза, что у него был паралич лица на нервной почве. Он хотел сломать меня. Это была его ошибка. Этот человек эксплуатировал человеческие слабости беззастенчиво. Я его остановил. Пострадал сам.

Байкал. Я полюбил его в первую нашу встречу. Он был спокоен и целомудрен, задумчив. Несколько лодок. Ловили рыбу. И в этот час над Байкалом звучал в радиоэфире репортаж с заседания областной Думы из Иркутска. Серая, тихая и легкая вода, нежная рябь, редкие чайки и безбрежный размах, туманный дальний берег, и мы уже один час едем по Транссибу, касаясь слегка Байкала.

А у Аськи выросли зеленые волосы, а на огороде, мимо которого мы проезжали, стоявший спокойно стожок вдруг взлетел и исчез где-то там, где придумали зеленые волосы у пятилетней девочки.

Слюдянка. Здание вокзала 1904 года, из булыжника, или обтесанного песчаника. Стоит как ни в чем не бывало. Омуль горячего копчения – это вкусно. Один омуль – 1000 руб., бутылка кефира – 1000 руб., калач – 700 руб., бутылка пива – 1500 руб.

Мы ехали мимо Байкала, вокруг него, четыре часа. А он все оставался сам по себе, покоен и тих. И почему-то на нем и возле него пустынно. А дороги вокруг и после него посыпаны белым щебнем.

Иркутск. Дыхание огромного города, самодостаточного, крепкого – таких городов в России мало. Это уже цивилизация с вековыми традициями. Огромный вокзал, анфилада зданий, перроны, подземные чистые переходы. Город не думающий о просторе – он просторен и раздолен. Чувствуется развитая инфраструктура. И манящие миражи ночных огней. Сразу радио.

На здании вокзала часы показали: 19.57–19.56-19.55, затем 19.56–19.57, и уже затем положенное время. И как-то тихо было на вокзале, нет бестолковщины и обычной суеты. Город на Ангаре. Устремления страны в 70-ых годах – это Сибирь, затем ДВ. Страна развивалась даже логично.

Ночью мы подхватили свет прожектора идущего параллельно поезда, окна которого, как иллюминаторы подводного судна, идущего полным ходом сквозь плотное вещество ночи. Ночь, как осязаемая плотная субстанция.

Ангарск – столица химии и нефтепереработки. В ночи факелы. Пространства усеянные огнями, как будто иллюминация на очередном празднике. Страна живет, страна работает, страна иллюминирует, страна играет.

18 июня, 1994 г.

Зима. Новая, строящаяся станция, в граните, первая строящаяся на всем Транссибе от Владивостока. Мощная эстакада для перегрузки леса. Чуть дальше складированы бочки, возможно, с традиционным сибирским товаром – маслом.

По станции вдруг объявили, что, «отправляется людской поезд». И он отправился в обратную нашей сторону: разноперые плацкартные вагоны, без названий, и полны бритоголовых.

Совершенно русская природа. Ничего сильнее движения. Я покорен дорогой, я раздавлен движением. Я уже часть дороги, часть одна движения.

В Европе поселения создавались у рек, которые были транспортными артериями. В Сибири и на ДВ поселения создавались у железной дороги, у Транссиба.

Тулун. Деревянное здание вокзала, старое, приземистое. Через поселок дорога в туманное никуда, на дороге две бабы с кошелками. Затем, с одной стороны чистые пейзажи, русская лирика, с другой – гигантские земляные насыпи, делают дорогу.

Супруги за долгие годы совместной жизни меняют лица друг друга за счет совместной жизни, совместных привычек, совместных действий.

Так и человек, или народ, живя долго в какой-то местности, на какой-то территории, меняет ее под себя, но не только внешне, но и изнутри, идеологически, меняя менталитет и духовную, энергетическую основу территории. Так и произошло за три-четыре столетия с Сибирью, но пока не произошло с ДВ. Слишком невелик срок освоения ДВ. А Сибирь стала русская внешне, очень напоминает пейзаж русского центра.

Деревни у дороги – это, конечно, не суть деревни, но показательно их рассматривать. В отличие от ДВ-деревень сибирские деревни крепче и основательнее.

Стадо коров и овец, впереди бежал единственный мужик – баран.

По деревне шли перпендикулярно друг другу два хромых с костыликами. Над ними солнце, вокруг просторы, а я для них никогда не возникну.

Россия – дикая страна. Цивилизация, весь сервис и возможности, которые предлагает цивилизованное общество, сосредоточены только в городах, в тесной близости к ним.

Главное в стране – это, конечно возможности – информационные, культурологические, политические, экономические.

Нижнеудинск. 10 вареников с картошкой – 1000 руб., порция картошки – 1000 руб. Ширококостные бабы, с крепким станом и широкими бедрами, чистые, честные и устремленные, простые, без излишеств, но основательные.

Тайшет. Последняя станция Восточно-Сибирской железной дороги. Все еще Иркутская область. Даже не столичные города в Сибири мощнее, чем, допустим, Хабаровск, Чита.

Рядом с новым вокзалом, старое, первое здание вокзала, 1938 года, построенное еще видимо заключенными, – деревянный барак, выдержавший почти шесть десятков лет непогоды и халатного отношения к имуществу.

Иланская. Это уже Красноярская железная дорога. Три соленых огурца – 500 руб., буханка домашнего хлеба – 1000 руб., кулечек корейской моркови – 500 руб., литр домашнего томатного сока – 1500 руб.

Идиотская история – к Лене пристал пьяный грузин, я увидел уже когда он уходил.

У меня была приятная история: полухроник, в щетине и пропеченный на солнце, предлагал 0,5 л бутылку молока коровьего, очень трогательно он меня уговаривал купить. «Братцы», – вскричал дегенерат, – «купите молока». Но никто не купил, поникли его плечи, рассыпался на глазах вокзал, и ярко загорелось в пламени пожара число «1996».

Как и предрекал я в 1989 г. – в 1991 г. произошел «Ъ», который изменил мою жизнь. В 1996 г. должно произойти некое событие, которое даст новый толчок моей страшной, но и чудовищно избранной жизни, которую прожить тяжко, но каждый на Земле хотел бы, если бы результат показали сразу.

Канск-Енисейский. Кажется, здесь учился в первом военном училище отец. Просторное здание вокзала, переход, огромные буквы названия станции, деревянные домики, и впечатляющий простор и перспектива за городком. Там же за окраиной – спортивные самолеты и полчище вертолетов.

Перед Красноярском нашествие белых бабочек, капустниц. Блеклые, бледные, много и повсюду.

На вершину холма ведет дорога, но холм исчез, как только дорога открыла вершину.

Спиной к поезду на вергине сидели двое, один был стеклянный, во всем остальном очень похож на человека, но совершенно весь из стекла.

Сказочные пейзажи – ели, холмы, травы, земли, дома, сосны, березы – все хорошо, в меру и сильно, хотя и со вкусом.

Красноярск. Дыхание огромного города. Дачи за много километров до. Два мощных моста через Енисей. Обустроенность. Еще большая мощь, даже по сравнению с Иркутском. Вновь, как и над всяким городом, эфир наполняет информация, музыка, культура.

Очевидно, в Сибири сформировалась особая формация людей, которые уже в Сибири нашли свою родину. Большой исторический срок – три-четыре столетия. На ДВ нет еще такой формации.

Я хочу вновь приблизить Сибирь к Европе. Я хочу прошить Сибирь информационными скважинами. Это нужно и это возможно. Самодостаточность Сибири очевидна, а потому возможна и привлекательна для использования.

19 июня, 1994 г.

Туман спустился на землю, не стало тревожнее, стало бесконечнее, возвышеннее и опаснее.

У железнодорожной насыпи стоял дом не дом, а так избушка на курьих ножках, без окон и трубы, в приотворенную дверь были видны танцующие голые длинные ноги неопределенного пола и возраста, это была нижняя часть тела, начинавшаяся от пояса, точнее от талии.

Туман рассасывался, деревья проявлялись как на моментальном снимке. Нечеловеческая сила управляла туманом – как было ей угодно – от состояния безусловной силы до состояния безусловной слабости.

Дорога завернулась в нескончаемый круг, поезд встал на дыбы, и по вагонам можно добраться до неба.

Новосибирск. Мегаполис. Цивилизованный регион – огромное количество линий электропередач. На Оби. Большая, живая река. Как и в Красноярске – работающие люди, деятельные. Здание вокзала зеленого цвета. Плохо, что здание неосновательно. Кирпич покрыт штукатуркой. Насыщенность товарами очевидна. В киосках на перроне есть все. Носят газеты, книги. Понятно, уже иные приоритеты, люди живут, информация прежде всего.

Вокзалы Транссиба. Разные цвета, разные ассоциации. Хабаровск – серый, Чита – блеклая, желтоватая, Улан-Удэ – красновато-оранжевый, Иркутск – желтый, Красноярск – красный, а Новосибирск, как и Владивосток, – зеленый. Здание вокзала во Владивостоке – камерное, стильное, в эпохе, которая была со вкусом и довольством, неторопливая; а новосибирский вокзал отстроен в эпоху временщиков, грубо, в период царствования плебейской, однодневной, прагматичной вкусовщины; наконец, Владивосток – выход к морю, свободный выход в мир, это – геополитическое преимущество. Здание в Красноярске с претензией на стиль, попытка тонкая, но мощная, сделать функциональное здание. В Иркутске без особых претензий, но может быть поэтому здание получилось проще и вкуснее. Но самое стильное вокзальное здание было на станции Слюдянка, на Байкале: точное соответствие формы и содержания. И только на станции Зима новый вокзал. А так повсюду обветшание, запустение и безобразие.

После Новосибирска абсолютно среднерусский пейзаж. Ник. Лысенко, великий Мичурин – дети, их утверждения – детский лепет из неокрепших губ. Давно, очень давно человек воздействует на окружающую природу, меняя облик природы, меняя чуждую ему природную среду под родимую сердцу. Так и произошло уже с Сибирью.

Барабинск. Серое светлого колера здание вокзала. Атмосфера средней оживленности, но торгуют всячиной, предлагают рыбу, лук, пиво, водку, но газет и книг уже нет. Окунь хол. копчения – 1300 руб./шт., пучок лука – 500 руб.

День взошел медленно и бесповоротно. Начало не предвещало ничего роскошного, но и ничего провального.

Окончательно понимаешь смысл и стоимость страны, в этой дороге, которой нет никакого конца, окромя начала. Просто русские – это нация, которая не умеет жить в тесноте. Русские не строили, или меньше строили, только потому, что менее материалистичны, менее тщеславны, более духовны, более жертвенны, поэтому в духовном смысле Россия много взрослее западной цивилизации. Нам необходимо жизненное пространство. Русские любят и будут устраиваться в подлунном пространстве с комфортом. Для русского комфорт – это пространство для жизни, это – как для любого цивилизованного человека – чистые зубы и свежая рубашка. Для русского цивилизованность – это достаточное пространство для жизни: много пространства в географическом смысле. Хотя и в жилищном также: избы в русских северных деревнях всегда сверх всякой необходимости просторны.

Омск. Серое не примечательное здание вокзала. Огромного города не чувствуется. Особенной напряженности жизни, улавливаемой в Красноярске и Новосибирске, здесь нет. Иртыш – мал и тщедушен, но и на нем больше жизни, чем на более могучем Амуре. Город, как Новосибирск и Красноярск, по обеим сторонам реки. Очень много невозделанной земли, разнообразие овощей в огородах и на полях. Батон (французский) – 1000 руб., 0,8 кг. абрикосов – 4000 руб., 0,8 кг. Помидоров – 4000 руб., пучок укропа – 500 руб., бутылка пива – 1000–1200 руб.

Называевская. Зеленый с белым, маленький, немного вытянутый домик вокзала. По верху фасада, как над ресторанами в советское время, полукругом название станции. И светло-серая щебенка под ногами.

Странно, практически нет каких-то ярких особенностей на станциях, например еды, или сувениров, или одежды. Разве что калачи в Сибири, омуль на Байкале и все. В остальном ассортимент один – вареники с картошкой, с капустой, вареная картошка, кефир, соленые огурцы, водка, пиво, зелень, молоко, томатный сок, хлеб, сало, соленая рыба.

Страна усреднена до безобразия. Возможностей для усиления и развития, и укрепления в регионах еще довольно. Нужен в каждом регионе свой колорит.

На огромном лугу пасутся черные коровы, их стережет железный человек, весь из чистого железа, и выкован этот пастух деревенским кузнецом из железного метеорита, который упал в колодец во дворе дома. Вот этот железный пастух уже стережет деревенское стадо уже несколько столетий. Вдруг растворилась незримая доселе дверь на небе и оттуда выпрыгнул черный крылатый конь. Точнее, не выпрыгнул, а вылетел. И крыльев у него вовсе не было, только длинная до земли грива, шелковистая и удивительно красивая. Конь спускался по спирали на землю, а грива развевалась и постепенно закрыла все небо, и наступила ночь. Затем конь ступил четырьмя копытами на землю, стукнул ими оземь, и из под копыт сверкнув, вылетела упруго луна и осветила землю. Только раз в сто лет и только в этой деревне так наступает ночь. Конь приходит на землю из благодарности к герою, который родился в этой деревне, конь приходит на землю уже шесть сотен лет подряд, после победы над татаро-монголами в 1380 году на Куликом поле. Этот герой – монах Пересвет.

Ишим. Это уже Тюменская область. Зеленое с башенками и зубцами здание. С гербом города на фасаде. Пучок укропа – 400 руб., пирог с маком – 1000 руб.

Кучка местных героев, дураков, богачей на час провожала трех друзей в Москву; цари в деревне, расхристанные, самодовольные, космополитичные, а’ля западный стиль в одежде и поведении.

Тюмень. Первое современное большое здание вокзала, видимо, не без удобств внутри и снаружи. Серого цвета, стильное, кавказцев много. Стоянка на перроне. Ларьки со всякой снедью, много фруктов, почти цивильная торговля. Противно пахнет.

Вновь заболело сердце, которое стало как открытая рана, – в этот раз подумал об отце, которого я почему-то не пригласил к поезду во время остановки.

Было много мошки, кусучей и противной.

На выезде из Тюмени нас провожал красноватый закат. Город не впечатлял.

И вновь над миром торжествует золотистая луна. А на ДВ уже рассвет. Ведь скоро 22 июня, скоро самая короткая ночь в году.

Дорога неумолима и бесконечна. Мы сбились в круг, и ничто нас не вытащит из него. Да! Кроме еще одного круга. Всякий круг сменяется новым, которого ждет та же участь. Надежда одна – какой-нибудь круг сделать бесконечно большим, чтобы никогда не встретиться с собой.

Мне тяжело. Вновь сердце.

Бессмысленно превращать Россию в европейскую страну.

Повсюду игрушечные, просто сказочные, какие-то лубочные пейзажи. Особенно ирреально получается, когда часть пейзажа в тени, другая освещена, равнина сказочная – поля, холмы, коровы, дома, лес, горизонт, уходящий за горизонт.

20 июня, 1994 г.

Последний день в пути, последние сутки начнутся через 4,5 часа.

Екатеринбург я проспал, помню из студенчества, точнее из середины 80-х, что город имеет столичный размах, а также инфраструктуру на высоком, самодостаточном уровне.

Знак границы, точнее знак соединения Европы и Азии – серого цвета удлиненная пирамида, кажется, с золотыми буквами; рядом станция «Вершина», на 1777 км от Москвы, после Екатеринбурга. Было уже под утро, но сумрачно.

Поезд несется к сердцу России. Так мы пересекли страну с юго-востока на северо-запад по диагонали.

Бессмысленно превращать Россию в европейскую страну. Сделайте это, и Россия перестанет существовать. Сила страны – в соединении Европы и Азии в одном теле, сила страны в великой гармонии. В этом и сила русской нации – соединении несоединимого в одном целом, огня и пламени, белого и черного. Не оставаться наблюдателем или потребителем, созерцателем зрелища столкновения или воссоединения, и организовать этот процесс, и в нем участвовать. И поэтому знак, показывающий соединение Европы и Азии, – это великий и исконный символ российской нации и российской государственности.

Солженицын в одном прав. Если Москва превратится в европейский город, то ради спасения нации, назначение столицы должен взять любой другой город России – Новосибирск, Екатеринбург и др. Поскольку абсолютная европеизация Москвы означает истощение жизненных сил, сужение желаний.

Глобализм для России – это как основа не только развития, но существования.

Неужели дух потребительства покорил Россию? Угас огонь покорения, освоения, захвата и удержания новых пространств? Неужели слово «экспансия» – потеряло для России первозданный смысл и значение? Нужно разбудить все эти желания, превратить их в страсти и точку.

Наконец, страну, которая на три четверти лежит в Азии, бессмысленно превращать в европейскую, это будет означать смерть страны.

Восход уже засеребрился, разлил жидкое серебро по кромке неба на востоке, а серебро упало в голубое, стало смешно и торжественно, и небо, лишенное ночной целомудренности, окрасилось в пастельные тона.

Я большую часть своей жизни прожил в Азии, и пропитался азиатским духом – Уфа-Башкирия, Тюмень, ДВ. Да, это через призму славянизированной страны, но все же здесь особый азиатский дух, энергия, исходящая от земли, воздуха и леса, они проникли в мое существо.

Кстати, моду на Россию, на каждую ее территорию и части надо сделать еще и для тех людей, которые живут на этих территориях; например, надо создать сверхмоду на Дальний Восток, что важно даже не для интенсификации колонизации, но для усиления самоощущения, и оформления политической, общественной, государственной значимости для тех людей, которые живут на ДВ, чтобы они почувствовали себя особыми, нужными стране.

Всю дорогу с нами пионы. Два розовых отпали рано, а белый и на шестой день роняет белые лепестки.

Мы уже в Пермской области. Пермские леса. Чудные леса.

Странно стояли люди у речки. Это были совсем маленькие люди, по виду дети, один ближе к воде, другие дальше, стоят и смотрят через реку, будто ждут появления чего-то оттуда с другого берега реки. Они ждут новой радости, или нового страха, еще у них раннее утро, они скудно одеты в невыразительные одежды. Это – лесные люди, которые давно живут в городе, но иногда они собираются вместе и приходят в лес, туда, где могилы их предков, которые убили себя, чтобы не покориться цивилизации.

Пермь. Стоит на Каме, которая впадает в Волгу, которую мы проедем перед Ярославлем. Вокзальное здание красноватое. Здание так себе, нет размаха, но город большой, по обе стороны реки. Река, конечно, судоходная, живая, два моста – железнодорожный и автомобильный.

Поезд остановился на глухом полустанке. Мы с детьми вышли погулять в соседний лесок, поскольку проводник сообщил, что поезд будет стоять очень долго.

Пермские леса – уникальные корабельные сосны, перемежающиеся лиственными островками.

Зашли мы за кустик, прошли еще немного под соснами, и вдруг увидели маленькое лесное озеро, на берегу которого сидела сестрица Аленушка и горевала.

Что же ты горюешь, спросили у нее дети.

Да, вот, мол, братец Иванушка потерялся в лесу, я его искала-искала, но не нашла, и решила поплакать немного от усталости и огорчения.

Не горюй, сказали Аленушке дети, найдется твой Иванушка, наверное, его утащила ведьма. Давай поедем с нами на поезде, найдем твоего братца. Аленушка согласилась.

Привели мы девочку Аленушку в вагон, умыли, дали ей свежее платьице и носки, трусики и маечку, затем накормили, дали жвачку и почитали ей книжечку про сестрицу Аленушку и братца Иванушка.

А поезд тем временем тронулся. Ночь. А утром мы не нашли Аленушку, наверное, она сошла на какой-то ночной, и близкой к Иванушке станции.

Природа демонстрирует свои фантастические возможности, демонстрируя удивительную ловкость и необходимую легкость в смене пейзажа.

Анька чувствует в себе силу, которая перехлестывает ее через край, но пока не только не умеет распорядиться этой силой, но и не умеет назвать эту часть своей природой. И пока эта сила довлеет над Аней.

Главная задача: дать Ане понять, что в ней есть нечто, чего нет у большинства людей, и эту силу надо обуздать, и стать над нею, использовать ее в своих целях.

Балезино. Это – Удмуртия. Серое здание вокзала с желтыми буквами. Буханка хлеба – 500 руб., манты – 1000 руб./5 шт. Скопище резервных электровозов и тепловозов, несколько хорошо сохранившихся паровозов начала века – все хорошо законсервировано. Здесь сосенки другие, а главное, березы – тонкие и высокие, тянутся к солнцу; совсем другие были под Екатеринбургом и Пермью – крупные, основательно устроившиеся.

Киров (Вятка). Нищета, запустение. На перроне бедно одетые люди продают игрушки и псевдорусские расписные подносы, а также обычную еду, газеты, книжки, пиво и т. д. Ничего особенного я не увидел, разве что в поле одинокую избушку, пустую, но на вид крепкую.

Путешествие – как сеанс цветотерапии. Зеленый цвет чрезвычайно гармонизирует психику. Столько зеленого, точнее зелени, зараз я никогда прежде в своей жизни не видел.

Шарья. Костромская область. Желтое здание вокзала. Хорошая архитектура, но все обветшавшее. Огромные буквы – название. Прежде буквы были иллюминированы. Невелико все местечко; к поезду вышла группа милиционеров, впереди дебильного вида увалень с рацией. Бабки предлагают все и все недорого. Всюду продают молоко.

Всюду русская природа. Русский север.

Здесь деревни беднее, чем на Урале и в Сибири. А природа ущербнее, хотя может быть и изящнее. Деревья изящнее, стремятся к солнцу, к свету. Много затопленной земли. Берез мало – больше осин.

В окно купе, в котором едут дети, кинули камень, разбилось внешнее стекло. Трудно представить существо, которое бросило камень. Очевидно, это преступник, как, впрочем, и всякий, который удовлетворяет свои желания за счет других людей.

Березы и осины продолжают тянуться к небу, к солнцу, им мало тепла, и очень много влаги на земле, внизу.

Закат не розовеет, а лиловеет, нежно-лиловым светом окрашен запад. И кругом деревень и городков леса. На ДВ были сопки, а здесь леса.

Очень мало возделанной земли, леса, сплошь леса.

Очень много полевых цветов, самых всяких.

21 июня, 1994 г.

Ярославль. Я совершенно смущен новизной и красотой здания вокзала. Желтое, стильное, со шпилем и витражами. Т. е. ни в какое сравнение и с самым значительным в восточной части страны. И на всем налет цивилизации, даже платформы сделаны вровень со ступеньками вагонов для удобства пассажиров.

Почему в центре страны даже состояние вокзалов лучше, чем в сибирских городах, значение которых для России вряд-ли меньше, а, видимо, и выше, чем Ярославля?

Много раз убеждался, что территории, которые ближе к центру, и имеют больше.

Хотя мне Ярославль уже не интересен. Все города центра России – под влиянием Москвы, и никогда на новое значение уже не могут претендовать. А именно этим привлекают города Сибири, Урала, ДВ.

Как когда-то за власть с Москвой спорили города центра России, тот же Ярославль, так и теперь за первенство в России с Москвой спорят Екатеринбург и Новосибирск и т. п.

Кстати, когда-то Москва уже проигрывала, после рождения СПб. И, если будет продолжаться безмерная европеизация Москвы, если будет углубляться местничество в Москве, Россия ради своего спасения отторгнет Москву и изберет другую столицу, на роль которой вполне годятся некоторые города Сибири и Урала. Тем более что столице евразийского государства, три четверти которого лежит в Азии, значение которой растет в пику Европе, надлежит быть в Азии, поближе к Тихому океану.

Был дождь. Град чувствовался в своей значительности. Смешались ночь и дождь, и Волгу я проспал. И все сомнения преодолены. Для поражения уже нет времени и времени.

Дождь показался близко-близко, и вот уже вновь кроме меня и дороги нет никого. Только я верю и люблю. Только я верю и люблю себя.

Я всегда впереди всех. Я – само движение, мощное, неудержимое, загадочное снаружи, и огромной силы внутри. Чем меньше я хотел опережения, тем дальше уходил от окружения, любил я его или нет. И всегда оставался один. Причина одиночества – страх быть не правильно понятым. Но зачем бояться, надо к этому стремиться. Пускай не понимают. Мое содержание в моих книгах, я там объясняюсь и объясняю. И всякий следующий роман или повествование – это продолжение себя, своей жизни в своем окружении.

Пять утра. В часе езды от Москвы. Туман сошел на землю. Вдруг возле дороги возникло здание – красное, многоэтажное, с огромными и ярко освещенными окнами. Ни одного темного окна. Чуть дальше в тумане расплываются очертания огромной заводской трубы. Я открыл окно – ни одного звука из здания. В округе ни домика, ни малейшего присутствия человека.

Возможно ли это? Да, если это есть. Как и обглоданные каким-то паразитом деревья у дороги. В период цветения и буйной зелени, и листвы свежей, черные остовы деревьев.

Москва уже. Ее голоса, радиоголоса, встречают нас на подходах к городу. Огромный город втягивает. Ворожит и дышит, волнует и нравится, все прощаешь, все забываешь, ради этого города, все обиды. Это не я нервничаю, это – она, они.

Я не люблю въезжать на поезде. Все города показывают именно железной дороге свои кишки. Тоже и в Москве. Но дело не в Москве.

Мы въехали. Я смотрю глазами детей и Лены, и волнуюсь не я, а они.

Пройдет.

Но мы сделали этот переезд. Я сделал, что хотел. Теперь мы дома, наконец-то.

1994–2001 гг.

Мой батюшка Серафим

1981–1982

Звали его Николай Павлович. Внешне я его совсем почти не помню. Он был немного сгорбленный, и с пронзительными глазами. Видно, что когда-то коренастый, плотный мужичок среднего роста. У него была жена с седыми волосами, добреющими глазами, приветливым лицом. Сам же он был необычайно внимателен в разговоре, располагал к общению, размашист душой. Он был священник, – об этом я узнал не сразу, – и настоящий богослов; занятие это меня завораживало, и мои мысли, мои представления и ощущения от этого его занятия, уносили меня в мир иной, нездешний, благовестный и сильный, божественный, неподвластный пониманию.

На лето он уезжал в Подмосковье, где много лет подряд на лето снимал дачу, большой настоящий дом с садом, недалеко от станции, в старом дачном поселке. Я бывал там несколько раз, даже однажды я помог ему в начале июня перевезти вещи из Москвы.

Весна была поздняя, тепло пришло в конце мая, июнь начался спокойно, не жарко, а тепло. Было очень рано, тихо, суббота, на московских улицах покойно. Я пришел рано утром. То есть совсем рано – наверное между семью и восемью утра. В коридорчике и в большой комнате уже стояли многочисленные, перевязанные и не перевязанные веревками, коробки и чемоданы. Ждали такси. Через некоторое время машина (огромная коробчатая серая «Волга») подъехала, я начал выносить коробки.

Николай Павлович тогда уже в изрядном возрасте, ему далеко за семьдесят, но он довольно силен, и стоек духом, поэтому, несмотря на возраст, таскает коробки, почти не уступая мне. Мне кажется, что в тот раз я вместе с ними не поехал, мне нужно было на работу. На даче их уже ждал другой молодой человек, который и помог все вынести, а, может быть этим помощником за небольшую мзду был таксист. Не помню.

Я практически не помню и дачу. Кажется, дом стоял на широкой и пыльной, почти деревенской улице, кажется, в доме была веранда. От дома осталось много солнца, и много свободного пространства; на даче хорошо и широко дышалось и легко говорилось.

Не помню, кто нас познакомил. Возможно, это была старшая сестра моей крестной, Клавдия; или мой тогдашний приятель, Кирилл, православный человек (профессиональный геолог, аристократ по крови, он помог мне сформировать собственное представление о будущей моей семье, о православной семье; это была огромная семья с четырьмя детьми, с родителями, внешне неуклюжими и неуспешными по советским меркам, но любящими друг друга, престарелыми бабушкой и дедушкой, огромным полукруглым столом, за которым собиралась вся семья, молитвой перед обедом и еженедельными постами, простыми кушаньями, и шкафчиком с иконами и горящей лампадкой; иногда я у него оставался спать, потому что очень уставал; я тогда часто уставал, порой до кровавых соплей, у меня не было денег, не было жилья, не было еды и работы), – что, впрочем, не очень и важно теперь.

Важны лишь два следующих обстоятельства, изменившие и меняющие меня по сию пору: появление в моей жизни Николая Павловича, и реальное проявление молитвенной силы и молитвенных устремлений крестной моей мамы, во многом благодаря которым в моей жизни появился Николай Павлович.

Тем паче что я вспомнил. Я окончательно вспомнил. С Николаем Павловичем меня познакомила именно Клавдия, старшая сестра моей крестной.

Николай Павлович поверил мне, доверился, может быть, в этом доверии было что-то от любви, отцовской, может быть, он во мне увидел своего не рожденного сына (у него не было детей). Не знаю, или, эгоистической, увидев во мне себя прошлого. Однажды он мне дал 25 рублей, что было по тем временам довольно много (при средней ежемесячной зарплате, например, инженера 120 рублей). Я сказал, что вернуть я не смогу, на что он мне ответил, что он надеется, мол, я приду к нему на могилу после его смерти. Или нет! он мне ответил, что, может быть, я помогу на его похоронах.

Не пришел. Не помог.

Когда Николай Павлович умер, меня не было в Москве. Я и не знал о его смерти, я жил тогда на Дальнем Востоке, служил там журналистом, если бы я и узнал, не мог бы приехать на похороны, несмотря на обещание, – у меня совсем не было денег. Было трудно. У меня уже было двое детей, денег часто не хватало даже до зарплаты, даже на еду.

Но ведь и на могилу его я так и не пришел до сих пор. Потому что я не очень люблю кладбища, как, впрочем, и похороны. Нет, слово – любовь, здесь излишне. Потому что общение с умершими происходит в молитве, дома или в храме, а не на кладбище. Но я молюсь теперь ежеутренне за упокой его души.

Мы, наверное, много говорили о литературе, наверное, о Боге, о вере, и о человеке, во всех его проявлениях. Говорили о моих стихах. Разумеется. Потому что на тот момент – это был смысл и назначение, и основа моей жизни. Ведь это был самый начальный и самый плодотворный мой поэтический период.

Не знаю, что он во мне нашел, но однажды он мне подарил образок Серафима Саровского, который ему оставила его крестница, его духовная дочь, или просто бывшая прихожанка, – не помню. Так мне открылся православный святой, русский великан Серафим Саровский.

Серебряный образок, овал, словно яйцо в разрезе, старый и потертый, с тонким ушком, которое очень скоро порвалось, словно нитка, таким оно было протертым от соприкосновения со временем, шнурками и телами, о которых образок терся в продолжении более чем столетней своей жизни. И тогда в верхней части овала, под ушком, по центру, я пробил гвоздем дырку.

С тех пор прошло почти двадцать лет, так и ношу.

Расставался я с образком всего несколько раз. Во время рождений моих дочерей Анны, Анастасии, Веры, а также ради спасения заблудшей и бедной, неприкаянной души девочки М., которую я полюбил резко, стремительно, сильно, одномоментно и коротко, и вот сейчас, во время беременности моей жены.

Кажется, пару раз я терял образок, но никогда окончательно. Ношу этот серебряный овал преимущественно на шнурках, которых сменил во множестве разных, но лишь трех цветов – белый, серый, черный. Все цепочки рвутся у меня в первый или довольно близкий от покупки день. В конце концов остановился на черном сутаже (как запасной вариант – плетеный шнурочек из искусственных нитей). Черный сутаж – лучший шнурочек, какой есть в мире, для ношения святого серебряного овала с изображением сгорбленного старичка с бородой и кругом за головой.

Вместе с образком на шнурке я ношу и крест, сейчас серебряный, коренастый, по образцу древнерусских крестов, – при ходьбе овал и крест ударяются друг о друга, и радостно, серебристо звенят, перезваниваются, как язычки колокольчиков и колоколов из невидимых и неведомых миров, оглашая окрестности – мы идем, встречайте; обычно, когда я рано утром иду по коридору, просыпающиеся в комнате дети по этому звуку всегда узнают, что, вот, мол, папа проснулся, встал и идет.

1990, июнь-июль

Вряд-ли Николай Павлович предполагал, что когда-нибудь мы обретем мощи Серафима Саровского, по крайней мере он никогда о таком предположении не говорил вслух.

Прошло менее десяти лет, и вот в 1990 году, летом, в Богоявленском соборе, тогда центральном православном храме Москвы, в левом пределе, в неглубокой нише, рядом с боковым выходом, я молюсь у раки с мощами Серафима Саровского.

Ни с чем нельзя сравнить невероятный заряд силы, материальный сгусток энергии и славы Божьей, пронизавший меня в самый первый раз, когда я наклонился к раке с мощами Серафима Саровского, со стороны черепа, над отверстием в черной ткани, через которое коричневела черепная коробка.

Я тогда еще жил на Дальнем Востоке, и приехал в Москву по работе, поскольку уже трудился в издательском доме «Коммерсантъ».

Тем летом я дважды подходил к мощам, я дважды приезжал в Москву. Меня тянуло туда, к Серафиму. Тогда рядом с ним еще почти не было людей, еще не пенился, не бурлил у раки поток людской. Тем чудо обретения было чудеснее. Обыденность усиливала ощущение святого чуда, и святости происходящего обретения за ради спасения человеков.

Когда я прикладывался к мощам, сила неземная входила в душу, будто стремительная и бесконечная энергетическая игла, струна, ось, соединяла небо и землю, и вот, уже соединившая землю и небо, пробивала все мое существо; и трепетая, как сушеная бабочка, я лишь созерцал свое состояние и себя со стороны, но, как ни странно, сохраняя присутствие духа и осознание духовного своего неотвратимого движения к небу.

Более всего поражала вещественность ощущений и энергии.

Всякий раз с тех пор, как я подхожу к мощам Серафима, я вспоминаю, не умом, а всем своим существом, и умом, и телом, и душой и духом самый первый раз, вспоминаю вещественность послания от Бога человеку, которое я почувствовал посредством святого Серафима, когда я подошел к мощам в первый раз.

В том же 1990 году мощи Серафима были определены в Свято-Троицкий Серафимо-Дивеевский женский монастырь, в поселке Дивеево Нижегородской области; рака с мощами поставлена в Троицком соборе названного монастыря, слева от алтаря, напротив бокового входа. И 1 августа мощи обретены.

1995, ноябрь

Впервые я приехал в Дивеево к Серафиму в морозном ноябре 1995 года. Я был не один. А со своей суженой.

Всего только за неделю до того я покрестил свою суженую (так исчезло последнее препятствие к нашей будущей совместной жизни; так я это оцениваю сейчас, по прошествии пяти лет, а тогда я не верил в возможность нашей совместной жизни, тогда это была безнадежная любовь). Я очень ее люблю, суженую мою, и потому убежден, что о любви никто и никогда не писал верно. О любви слагали много нелепости и изрекали многие банальные истины, но никто и никогда не жил любовью, как живу я.

Я умираю без любви к этой женщине, я умираю без любви женщины ко мне. Нет ничего прекраснее и прекраснодушнее, нежели жертвовать собой ради любви, но нет ничего достойнее, чем жертвовать всем на свете ради счастья ближних твоих – порожденных тобою на свет божий.

Я говорил себе, что я люблю женщину, с которой никогда не буду жить. Если она сумеет оставаться со мной, не желая обладать мною, – это будет величайшая женщина, это будет вдохновеннейшая любовь под небом.

Но мне кажется, что и я не способен на такую жертву. Да и достоин ли я такой жертвы, способен ли не извратить и не перекрасить эту великую радость и великое счастье незабвенности.

И не понимаю я, как это возможно, потому как пройдет еще некоторое время, и она захочет ребенка. Как тогда. Впрочем, не будем путаться, будет день и будет пища.

Мой взрослый герой, слава Богу! уже не столь самонадеян, не столь опрометчив, и не так поспешен, нежели прежде.

О, Господи! Открой мне новую дорогу к новой жизни на Земле, позволь поднять завесу над новыми человеческими качествами, помоги развить человечество к лучшему и чистому.

Господи! Подними над суетой, дай свет. И тогда может быть когда-нибудь мы с ней настанем друг для друга.

Особенность наших отношений в том, что я помогаю ей создавать себя по ее собственному замыслу, я ее увожу от обыденности в иной мир, мир совершенства и открытий, откровений и страдания, мир жертвенности и веры, красоты ума и интеллектуального развития, которому нет конца, и начала его никто не определял.

Удивительное событие. Я покрестил ее. Она счастлива. Я счастлив. Но я ничего не хочу о ней писать. Я просто люблю.

Я вырвал мою суженную из бытового иудаизма (чуть было не написал – иудейства, но иудейство закончилось в момент распятия Христа, после чего евреи разделились: часть создала христианство, другая часть, большая, превратила уже было вселенскую религию, иудейство, в сугубо националистическую, почти идеологию, – иудаизм) и из прежней обыденности. Ее предки по обеим линиям (но не ближе четвертого поколения от нее) – сознательные иудеи, ее родители просто пассивные противники любой религии, кроме иудаизма. Очень показательна их реакция на ее вхождение в православие – агрессивная обида, даже некоторое отторжение (поскольку для еврея – еврей – или никто, или иудей – пусть бы и бытовой, – иначе еврей – не еврей, а не еврей – не может быть близким человеком). Впрочем, отторжение быстро (надеюсь на то) прекратилось, по крайней мере внешне. Любовь кровная взяла свое. Внерелигиозность родителей оказалась полезной и единственно правильной в данной ситуации.

На смену миру блаженной радости (в момент крещения и сразу после того) приходит в мир души моей суженой осознание и потребность огромной работы над собой и окружающими. Это случается после крещения, после обретения себя в новом духовном мире, который единственный может подарить нам духовную свободу и духовное радушие. Помогай ей Господи, даруй нам всем силу, даруй защиту моей семье.

Русскому человеку нужны девять компонентов (остановимся пока на этом) для развития и становления материального и духовного самосознания: водка, солености, каша, баня, ежедневный ратный труд, царь, православная вера, монастырь, брак. И не важен порядок и иерархия – у каждого по разному, всякий может прийти к России по своему, с любой стороны, через любое из перечисленных качеств. Нет хотя бы одного – нет русского, нет русской нации, нет России. Что и было долгие годы.

Задача нынешнего православия – миссионерство без меры и числа, миссионерство всегда и во всем, всяко, потому что религиозное пространство жизни велико и емко, энергия сердец выливается в благодать и затем возвращается еще большей благодатью.

В Дивеево я подошел четырежды к Серафиму, и лишь в последние два раза я вновь вкусил этой силы, соединяющей землю и небо, продолжающейся мощью Серафима, осознаваемой людьми еще при его земной жизни, когда он еще не расставался с телесной оболочкой.

Вновь я, едва сдерживая страх и трепет перед нечеловеческими, надчеловеческими силами и глубинами бытия, явственно почувствовал вещественность энергии, соединяющей Серафима и небо, мир материальный и иной мир.

К концу дня я почувствовал себя открытым навстречу всем движениям души и мысли, посвященных Богу или собственной потусторонней жизни. Я понял, что главное в жизни – сильный, вечно в движении, разум, и сердце, напоенное любовью к жизни; а самое страшное – однажды понять, что ты никому не нужен, и тебе никто не нужен, то есть остаться с холодным сердцем. Ибо без развитого разума невозможны духовные подвиги и жизнь, напоенная практикой потустороннего.

Уверен! Убежден, что ничего бы не совершил Серафим Саровский, когда бы не контролировал чувственную сторону жизни разумом.

Поразительна склонность и умение Серафима общаться с женщинами. Его огромная, – потенциально и в части воспроизводства, – энергия была им трансформирована (сублимирована) в интеллектуальную и духовную работу.

Можно предположить, что при общении с любимыми им послушницами старец Серафим испытывал и переживал, вероятно, те же ощущения, что и я во время познания женщины, но значительно более высокого свойства, ибо его отношения были совершенно платонические, на склоне лет уже и ангельские.

Вероятно, те же ощущения в общении с Серафимом переживали послушницы и монахини, которые переживали подобие мыслительно-эмоционального удовлетворения (возможно, и с истечением).

Серафим Саровский – это гений, великий человек. Будь он в миру – это был бы великий смутьян, или великий вождь, одной из сторон таланта которого была бы литература или война, или революция, или государственное созидание.

И я думаю, что из основных его трудностей – была борьба с жаждой власти и с жаждой женщины: отсюда, и ношение непомерных тяжестей (камней и цепей – вериг), и трехлетнее стояние на камне, и женское окружение, и нелюбовь к нему мужчин-монахов, и многолетний обет молчания, и затворничество.

Поздний вечер. В ноябре темнеет рано. Пора в дорогу. Нам ехать всю ночь. В монастыре понимаешь тщетность материальных притязаний и желаний, и отрицается весь этот мир обыденности, который часто и определяет меру пустоты и тщетности материального мира.

Я уезжаю. У меня на плече правом спит моя будущая жена.

В башке мерцают в мягком чувственном сердечном свете башмаки Серафима Саровского: коричневая толстая и грубая кожа, с пропущеной вокруг стопы у лодыжки кожаной же бечевой, вероятно, очень удобные и мягкие, хотя кажутся большими; их еще можно назвать – постолы, чоботы, но самое верное – мокасины; так что не индейская это придумка, это и в России всегда было; эти мокасины можно было набивать травой, шерстью, надевать какие угодно носки и тряпочки – и все было бы удобно, в мороз и зной, и ходить сквозь чащу, и стоять на камне, и идти по лугу и не касаться луга, и разговаривать с Богородицей, и спать в келье, и молиться в храме.

1996, ноябрь

Я в поезде по дороге из Москвы во Псков. Я долго стою в коридоре, темнота за окнами. Дети мои, старшие мои дочери Анна и Анастасия, спят, а у меня искреннее и полное, естественное ощущение, что еду к брату, которого зовут отец Иоанн (Крестьянкин), он – старец.

Старец Иоанн (Крестьянкин) – это линия саровского старца Серафима, который также и сам был звеном в линии, проходящей сквозь сердца всех русских старцев, начиная с киевского старца Феодосия, валаамских старцев Сергия и Германа, соловецких старцев Зосимы, Савватия и Германа и др. Предшественники отца Иоанна (Крестьянкина) канонизированы в ранге святых, тем труднее его труд.

Наша цель – Свято-Успенский Псково-Печерский мужской монастырь, единственный русский монастырь, который не был закрыт большевиками, единственный русский монастырь, в котором молитва не прерывалась на протяжении полутысячелетия.

Я невероятно удручен и сломлен. Впечатление, что меня можно брать голыми руками. Впечатление, что зримая тому причина – мое христианское и моральное поведение. Христианин, значит, что-то среднее, какое-то существо, не обладающее признаками личности, с усредненным сознанием, усредненными принципами, усредненными знаниями, причем, в состоянии вечной подчиненности, а, главное, в состоянии сломленности.

Меня можно брать голыми руками, делать со мной все, кидать меня в любое место – я как бы и не личность вовсе.

Поскольку нет главного – Я.

То есть у меня уже даже не депрессия, а затяжной чудовищный кризис. Невероятный спад.

Христианская мораль – это прежде всего общинная психология. А я могу жить нормально, чувствовать себя живым и вовлеченным во время, только исповедуя личностную мораль. Правильно то, что правильно для меня.

И потому я вновь начинаю развивать личностные начала и проявления; все личностное – в развитие.

Нужны личностные поступки. Уйти от жены, означает уйти от семьи, но я не могу забыть глаз детей, когда я летом 1994 года приехал за ними на Дальний Восток, где они жили без меня почти два года, пока я устраивал жизнь в Москве, – боль и психологическое истощение. И без меня у детей куча проблем, они начинают разнообразно болеть душевно и телесно.

Но от жены идет что-то тяжелое, хотя и родное. Нет легкости жизни. Она этого не осознает.

Я не могу жить рядом с ней. Не могу работать, не могу писать.

Я иду дальше запретов, привычек, общинной морали, вбитых в меня стандартов поведения и привитых страхов перед бездной личностной жизни, не отягощенной общинной моралью и общинными принципами.

Я должен сделать то, о чем говорил много лет, и на грани чего суетился много лет подряд. Я должен перейти грань, отделяющую общинное бытие от личностного. Я боюсь. Но я перейду.

Пока не очень понимаю, о чем, собственно, речь. И какова цель этого нового бытия. Некая новая мерка моего нового состояния – это апрельские несколько дней в Питере в 1995 г., когда я решил, что начинаю жить с моей будущей суженой.

Эх, православие. Я мог бы жить с двумя женами, я, действительно, так себя осознаю, я очень хорошо отношусь к жене, я ее люблю, но это уже давно не любовь страсти, это любовь рассудка, это – благодарность. Этого недостаточно. Не ясно, почему.

Я хочу вытащить такие слова, поступки, которые бы позволили сохранить семью, и позволили бы семью приумножить, увеличить, воссоздать. Это следующий шаг – это теперь уже следующая задача, поскольку решение принято, как это ни трудно. Я думаю дальше, потому что дальше – это новая квартира, это новые деньги, новая деятельность и работа, работа, работа. Но, главное, это новые отношения. Моя суженая должна быть введена в семью, она должна стать членом семьи, как и мы все – должны стать членом единой семьи. И это будет новая модель семьи.

Господи! Как же это осуществить.

Вот эти решения и начинаю теперь воплощать.

Помятуя, что моя сила в обдуманности и неторопливости, ясности цели, твердости решения, убежденности смысла.

И, действительно, в игре с компьютерным шахматным экспертом я всегда выигрываю, когда возвращаюсь назад и переигрываю, мой проигрыш – от необдуманности, недостаточной ясности. В игре нет эмоций, в игре только логика и просчет.

Вчера был день рождения Даниила Андреева, поэта, мыслителя, сына писателя Леонида Андреева (одного из самых непосредственных и живых писателей в русской литературе 20 столетия, собственно, предвестника всех новейших литератур 20 столетия). Панихида, затем Новодевичье кладбище с белыми хризантемами и красными розами под деревянным осьмиконечным крестом. Весь день шел снег, было сумрачно и сыро, мглисто и зябко. Затем был вечер, посвященный Даниилу Андрееву, оказывается, он родился в Берлине ровно 90 лет назад, его мать прекрасная Александра умерла при рождении, и похоронена на кладбище Новодевичьего монастыря, в этой же могиле похоронен и Даниил. И, оказывается, жива его вдова, которая пережила его на тридцать лет, благодаря которой он, собственно, стал известен, был напечатан, ей уже около восьмидесяти, она почти ничего не видит. Она читала на память мужа, стихи Андреева. Совершенно беспомощная старая женщина, совершенно преображалась, когда произносила со сцены первые звуки. Затем играли Баха, органная музыка (дело было в музыкальном музее Глинки, в органном зале), играла молодая женщина, она была в черном до пола платье, с разрезом впереди практически до пояса, когда она села, повернувшись спиной к зрителям, она обнажила ноги (на органе ноги играют равно с руками) и внедрилась в орган, исследуя его возможности; орган – удивительный инструмент, человек играет руками и ногами, органист превращается в продолжение инструмента. Бах звучал, я думал, – а на протяжении вечера звучали прекрасные голоса солистов московской «Новой оперы», исполняющие, действительно, прекрасные куски из оперной классики (насколько я могу судить, не будучи знатоком), были там также и солисты из доморощенного театра композитора Алексея Рыбникова, они пели из «Литургии» Рахманинова, – не только, даже не столько об Андрееве, я думал о Москве – о ее качестве мировой столицы. Большинству присутствующих абсолютно или почти безразличен внешний вид; внешний вид совершенно на втором месте, есть лишь продолжение внутреннего мира. Соразмерность и гармония внутри – главная и основная мера жизни. Поэтому внешне эти люди неказисты, будто неряшливы, точнее, не видны, не броски. Важна внутренняя броскость – и это несоразмерно огромное поле для жизни и любви.

Я уже и не слушал, а мысленно говорил своей суженой, которая за полгода до того переехала с родителями в Германию: «Что ты там делаешь?! Довольно дурака валять. Родители решили уехать в Германию (точнее, из России), в спокойную от политики и прочей нервотрепки, страну, прекрасно, но ты-то здесь причем!? Хватит. Пора, наверное, возвращаться. Когда-то нужно начинать делать собственную жизнь, вне пожеланий родителей. Тем более, что ты не просто москвичка, ты уже и православная москвичка».

И это не выдумка. Это проверено. И я не могу делать литературу со своей нынешней женой, не могу. Я просто дохну, как собака, которую кормят толченым стеклом, умираю личностно, тупею, деградирую, выхолащиваюсь. Собственно, дело не в ней, дело во мне. Думаю, моя жена неосознанно делает все, чтобы меня задержать, мне помочь, а я уткнулся в психологический тупик.

Господи! Как же это сделать все? Не знаю. Речь вообще не о какой-то разовой задаче, речь о перевороте сущности, о перемене уровня базовых представлений о себе и мире. Знаю, вижу, как суженая моя могла бы войти в семью. Но как это сделать реально, не знаю, не вижу, не понимаю. Хотя вижу и понимаю – что нужно сделать.

Что происходит? Никак не могу начать делать свою литературу, не пишется. Я превратился в боязливого зайца. Но не могла умереть во мне страсть к новому качеству языка, интуиция к слову. Да и не умерла.

Моя деликатность превысила разумные пределы, когда уже начинается размывание сущности, когда нарушаются границы личного достоинства, и на территорию твоей сущности вторгаются чужаки – вот это и нужно остановить.

Странно, творчество превратилось в категорию выдуманного порядка, без суженой литература моя теряет предметность. Суженая вдыхает в меня ощущение новой реальности, глупую, как будто бы, веру в существование своего мира, отдельного от сущих вокруг, на которые натыкаемся всегда и всюду.

Творчество в любой форме, а в литературной также, не есть подвиг – это есть только мужество, когда вокруг все идут, разгребая навоз, идут побыстрее, зажимая нос от запаха испражнений, а ты опускаешься на колени и начинаешь этот навоз пропускать сквозь пальцы, выискивая жемчуг, оброненный кем-то и когда-то, но наверняка оброненный – ты это знаешь. И все знают, что жемчуг есть, жемчуг был потерян, но всем противно копаться в говне, да и веры наивной нет в возможность найти хотя бы что-то ценное.

А у тебя есть такая наивная вера в невозможное. Но бывает, что у кого-то сохраняется эта наивная вера и естественное желание искать дерьмо в таком говне, куда бы и ты никогда не влез. Кажется, это и есть суженая моя, девочка моя. У нее и у меня есть такая наивная вера.

Гениальная грань схождения мира внутреннего и внешнего, мирное и мощное совместное развитие в точках соприкосновения – это и есть цель.

Уменьшение конфликтов с окружающим миром, потому как ты в него пришел однажды. Но и верно то, что окружающий мир всегда существовал внутри тебя.

Нужно найти непостыдное сочетание внешнего и внутреннего миров.

Вот.

За сим я и решил поехать к старцу Иоанну (Крестьянкину). Зачем? Почему?

Громкое счастье веры – цель поездки. А также нахождение согласия вне и внутри себя. Ответы на семейные вопросы. И подтверждение одной простой истины – не забывай, что ты умираешь в одиночестве. Однако, такая формулировка – это сегодня мало, сегодня нужно расширить отношения с миром.

Твое развитие – это когда ты умираешь на дороге полной людей, с которыми ты не можешь общаться, но не можешь не любить этих людей. Ты умираешь в одиночестве перед Господом. Но перед миром и собой – ты умираешь для людей, поскольку в центре самого населенного из миров – ты сам и есть этот мир, поскольку ты и есть его продолжение.

Довольно, забудь эту светскую суету под названием работа, ремесло, профессия, заработок, хотя, конечно, несмотря на то, что она не задевает меня глубоко, она отвлекает, но ведь она же и дает какие-то деньги, без которых невозможно продолжать жизнь. Жизнь на компромиссе замешана.

Я понимаю, почему я не могу играть в шахматы жизни, заниматься всякой суетой, под названием журналистика, деньгами и властью, – я переживаю страшное по напряжению устремление вперед, поэтому я не могу и не хочу задерживаться хотя бы на чем-то. Неинтересно, отвлекает, кажется незначительным и странным.

Господи! Дай мне устремление к пониманию моего устремления, дай мне смирение и понимание правильной грани, за которой нужно воспрепятствовать насилию и агрессию, глупости и пошлости, за которой нужно перестать жалеть и сочувствовать.

Я с детьми во Пскове. На вокзале – сумасшедшее открытие: во Пскове состоялось отречение от престола в феврале 1917 года последнего русского императора Николая II. Отречение произошло 2 марта 1917 года. 79 лет назад. Практически в годину роковую мы приехали на станцию, с которой начался разрыв России. А ведь, наверное, если бы Николай II спросил, что же делать, отче, у кого-нибудь из святых людей, ему бы отсоветовали сделать то, что он сотворил.

Абсолютно не торжественно, неброско, простая какая-то доска, внутри здания вокзала, справа от входной двери (затрапезной двери, будто в спальню, или, вот, в гостиную, которая начинается с вокзала, а продолжается всем миром), на которую наклеены блеклые черно-белые старые фотографии, сверху обтянутые полиэтиленовой пленкой. Все просто. А какая какофония и музыка угрозы прозвучала с неба. О! Боже!

Я смотрел на щит со старыми, блеклыми фотографиями Николая II, и думал о том, что прежде для власть имущих Россия была более своею, яснее, может быть и ближе, естественнее.

Одна главнейших тому причин – властная элита. Долгое время во главе России была аристократия. Затем партийная номенклатура КПСС, которая по партийному признаку была близка власти и друг другу – это была советская аристократия.

Монархическая и партийная аристократия служила ведь не только носителю и держателю власти, но и поневоле стране, народу, причем, служила не только в Москве, даже не столько в столице, но и повсюду, и это было не зазорно. Это было нормально, поскольку власть, как и армия, была равноправна для всех своих членов, во всех своих частях. Поэтому престижно и почетно было служить – отправлять власть – в любом месте. Важно, что была всегда награда в конце жизни, и соответствующий уровень жизни при жизни.

Сейчас пока не будут заложены основы новой властной элиты, класса власти – ничего не выйдет. Со всеми необходимыми признаками класса власти.

А еще этот странный герб города Пскова – рычащий, бьющий себя от злости хвостом, барс, и с неба, из сгущенных в кучу облаков, указующая перстом на барса твердая рука. Твердость, воля, устремленность и готовность к бою – вот изначальный образ Пскова. Гербовый барс – это честолюбие и храбрость, этот город никогда не брали приступом враги, а рука с неба – это отметина Бога.

Я не увиделся с отцом Иоанном, он болен, отвечает лишь на записки, передаваемые через келейницу. Я получил ответ, который знал сам. Я не узнал ничего нового о себе. Он рассматривает некую данность в границах мира под названием – христианин, а точнее верующий, православный, русский.

Отец Иоанн все обстоятельства, которые ему указывают, принимает за некую данность/данности, и эти данности он кладет в основание каждого нового объяснения, каждой новой теории, которую являет собой каждый новый человек, который предстает пред его очами.

В этом его сильная сторона: каждый человек – новая теория, каждый человек – это огромный и новый мир, неповторимый и необычный; при том что всякий новый мир построен из одних и тех же кирпичей, которые отцу Иоанну (Крестьянкину) известны наперечет. Ничего нового он мне не открыл, жаль, ничего, все его слова (из записанных его келейницей) – я их знал. Его объяснения и умозаключения точны и верны, но они не дают ответа, как решить. У него есть один ясный ответ – как не решить. Это я и сам, увы, знаю.

Право, не знаю, как и быть. Я не хочу терять их всех. И я не понимаю, почему одна религия дает ответ и решение, а остальные нет, почему, мусульманство более естественно, нежели православие, которое сильно идеологизировано, и в своем духовном плане сильно напоминает социализм в его экономическом и политическом плане.

Жизнь богаче и значительнее православия. И жизнь должна мне дать ответ, который окажется выше ответа по канонам православия. Жизнь богаче и значительнее и мудрее, потому как она вне канонов, она выше канонов. Руководствуясь жизнью, я найду ответ. И не только на эти вопросы.

Я не ухожу от Бога, я ухожу от православия, я ухожу не от православия, я ухожу от канонов и от идеологии религиозной. Я перестаю жить канонами религии. Я начинаю вновь жить естественными законами жизни. Я возвращаюсь к своим предкам. Я найду решение в жизни. Моя жизнь – это медведь в лесу, а не медведь в салоне.

Спасибо отцу Иоанну (Крестьянкину) за одно. Жена моя останется живой в следующих в моей жизни родах. Но кто будет эта жена? Да, у нее имя моей нынешней жены. Но это и имя моей суженой.

Псково-Печерский монастырь на меня не произвел никакого впечатления, суховат, занят своей жизнью, не очень-то открыт для людей, хотя, наверное, монастырь устал от людей. Мне не понравилось, что храмы все закрыты, что открытые храмы малы. Русских лиц практически не было видно – чернявые все, какие-то внешне плюгавенькие, хотя и цельные. И была блаженная, с удивительно чистым, привлекательным лицом, глубокими и ясными глазами.

Не православие определяет цельность человека, а человек определяет свою цельность, он выбирает приемы и законы и условия, которые позволят оставаться и быть цельным.

Конечно, для ясного понимания ситуации нужно пожить в монастыре, поработать, поговорить, помолиться, посмотреть на них.

И это нужно сделать, поскольку, не ясно до конца, что нужно и, как делать для прославления и вхождения церкви в жизнь, да и нужно ли – вот вопрос.

Может быть все же общее впечатление – что побывал в заповеднике, в который возврата нет. В заповеднике времени. Красиво, нежно, родным отдает, тянет к себе, но возврат к нему, точнее в него, невозможен.

Я не уверен, а распространят ли свое влияние заповедники времени на современность. Станут ли заповедники настоящим знанием.

Видимо, нет. Там нет главного, нет формулы успеха.

Православие ничего общего не имеет с успехом, с развитием. Изначальная формула православие, даже просто перевод с греческого, ортодоксальная церковь, отпугивает, делая развитие человека невозможным. В учении, в проповедях, в том, что мы слышим и видим, нет ничего, что можно было бы взять на вооружение в повседневном бизнесе, в повседневных делах и заботах, говорится только и исключительно о страданиях в настоящей жизни: вся земная жизнь – это исключительно страдание, а вознаграждение – суть загробная жизнь. Но это и есть коммунизм, а главное, что – это советский социализм, из которого мы все выросли.

Я выбираю не православие. Я больше не выбираю православие.

Но ведь я же выбираю православие.

Кстати, в своих ответах и своей позицией отец Иоанн подтвердил, что в православии человек значительно на втором месте. Я не прав, запретив в свое время жене рожать, я был не прав в своем испуге за ее жизнь. Я должен был отправить ее на смерть, что вовсе не означало бы, что она умерла.

Православие не видит людей самих по себе, православие видит человека только в приложении к какой-то идее.

Мне не кажется эта позиция единственно правильной и единственно ясной, единственно соразмерной. Я ищу иной подход. Более того, моя будто слабость в общении с людьми – это как раз поиск новых форм общения, это строительство нового общения, я в яме между православным и жестоким общением, и естественным, но еще не выясненным стилем поведения по отношению к людям.

Милый отец Иоанн. Что же мне делать? Проще простого сделать то, что ты мне предлагаешь. И я знаю, как это сделать, я был даже не на полдороге, я был практически у конца пути.

Милый мой, отец Иоанн, я ехал к тебе, как брату, но я не нашел ответа. Мне твой ответ не кажется ясным и не кажется трудным и точным. Это решение самое простое, но я никогда не верил в самые простые решения. Может быть в этом все мои ошибки.

На обратном пути из монастыря в Псков мы заехали в Изборск, старую крепость 13–14 вв. Производит сильное впечатление, мощнейшие башни, мощнейшие стены. Ясность и твердость решения, точность расчета и сила желания. На высоком холме – страж всей округи. Я стоял с внешней стороны угловой башни, над откосом, и печалью наполнилось сердце; за этими стенами когда-то бурлила жизнь, бряцало оружие и доспехи, пахло человеческим потом и порохом, лошадьми и навозом, страхом и болью, мужеством, волей и славой. И вот ничего не осталось, или осталось, но где? Сердце сжимает от тления и от всесилия времени, неотвратимости. Где же выход?

Псков. Удивительное впечатление производят древние крепостные стены. Город-крепость. Несколько колец стен, кажется, пять. Мощнейшие стены. Укрепления – как жизненная позиция. Страж на западе России. Когда-то в 18 веке последняя или первая твердыня на пути основного тогдашнего врага России – шведов.

Повторение пройденного, псковская земля вновь на границе, вновь с Эстонией.

Пружина прошлых ошибок распрямилась, вновь ударили по потомкам ошибки прошлых современников.

Две демократии древней Руси – Новгород и Псков.

Новгород замочили последовательно – Иван III и затем его сын Иван Грозный, выкорчевали демократию с корнем. И Псков не помиловали. Но Псков сам присоединился к Москве, и лишился демократии, но спасся, поскольку уже не смог бы выстоять в надвигающихся грозах.

Церковь вообще против потрясений, против революций. Делай то, что и все, и все будет, как всегда, – вот принцип старого и мертвого православия. Религия среднего человека – вот каким и во что превратилось православие. Потому и никто не идет в Церковь, она не дает решения, она оценивает поступки человека в условиях раз и навсегда затвержденной данности, в соответствии с выбранным раз и навсегда человеком пути.

Православие пережило свой звездный час в 13 веке, когда вдохновляло на бой кровавый против татар. А в 1917 году у православия уже не было никакого энергетического могущества, никакой силы, чтобы противопоставить себя и народ большевизму.

Что-то есть неправильное в рассуждениях отца Иоанна. Ортодоксальность – вот что неправильное. Если есть мусульманство, в котором мужчина может иметь несколько жен, и при этом не быть грешником, стало быть не все верно в православной религиозной теории.

Разрушение России – это прежде всего дистрофия православия.

На прощанье отец Иоанн подарил мне книгу своих проповедей.

Проповеди отца Иоанна (Крестьянкина). Кому они. Только набожным старушкам. А людям, работающим по 14–20 часов в сутки они не только непонятны, они противопоказаны, иначе, они перестанут работать. И весь бизнес встанет, но в этом случае, не только сейчас, но и в будущем денег ни для страны, ни для церкви как не было, так и не будет. Какой же бред я несу.

Я, наверное, испуган. Мир, в который я хочу войти, требует от меня предельно большого, а я сейчас не готов к новому уровню точности, причем, не только в изложении, но и в восприятии. Уметь выстраивать мир не после, а до его завершения – это та работа, которая требуется от меня.

Подумалось, что, наверное, основной мотив моих желаний найти барышню на стороне, утеху и заботу – жалость к себе, страх перед старостью и увяданием, отступление перед громадой времени. Но и это ерунда. И бред.

Испытываю страх не перед временем жизни, но лишь перед немочью своей понять время. Я порой ощущаю катастрофу, – точнее всегда, а не порой, – когда обрубаю суженую свою. Она иного склада человека, наоборот, ей надо помочь развить то, чего нет во мне и, видимо, уже не будет – открытость миру, коммуникабельность, свободу мысли и восприятия.

Отец Иоанн, милый, я не хочу отпускать суженую свою. Это все равно что вынуть из себя часть мозга, во имя светлых идеалов, или отрезать кусок сердца, или убить человека за желание новых знаний, или заставлять граждан жить в одной стране, закрыв границы.

Сказанное мне отцом Иоанном верно стилю его мышления, его стилю жизни, неточно по отношению к моему стилю жизни, совсем не из той области. Хотя близко к стилю моего мышления.

Вот он путь. Что впереди: или моя жизнь или мое мышление? Я не могу усомниться в силе отца Иоанна, в преимуществе его силы над моей. Стало быть мое мышление опережает мою жизнь. Значит, мне нужно идти за моим мышлением. И, в конечном итоге, за советом отца Иоанна.

А главный его совет – это его благословение мне: «Благословляю на подвиг жизни в Боге»! Так он подписал мне свои проповеди.

И придет время, когда я сотворю поступок, который мне сейчас представляется совершенно невозможным. Никак.

Церковь часто после прошествия времени – столетий – признавала категории и поступки, за которые люди изгонялись из церкви, сжигались по велению церкви. Православие не сжигало, но изгоняло. Кстати, Толстой Лев Николаевич был изгнан, отлучен от церкви. И что? Его жизненный и душевный, духовный подвиг нисколько этим не умален.

Церковь – это некая витрина духа, это – как каталог, демонстрация моды, да, конечно, так должно быть, но, как правило, так должно быть только для адептов, для изобретателей, остальные обходятся вполне, или просто плюют. Законы духа вряд-ли можно наложить – или наоборот – на законы телесной стороны жизни. Но аналогии есть.

Да, это все можно, но это – ортодоксальный, идеологизированный подход к жизни, это, в этом – проблема православия. Не может быть истина в одном. Истина только в том случае выявляет себя истиной, когда за пределами истины есть истина. Если истина заявляет себя единственной – это идеология и насилие, конечно, через идеологию и насилие можно долго совершенствовать человеческую форму, но не содержание, которое все равно выпрет и потребует более свободных форм, точнее выбора форм, для своего стихийного развития. Идеология и насилие задают направление, но не должны определять выбор – это прерогатива содержания.

А, вообще, как же надоело вранье, постоянное.

Находясь долго в состоянии вранья, начинаешь привыкать к состоянию вранья в принципе, начинаешь забывать, а как это, когда ты не врешь постоянно, когда не нужно ничего напряженно держать в башке, никакой искусственный образ не нужно поддерживать, и не нужно готовиться постоянно к какому-то вранью. Разрушающие последствия такого состояния не в том, что ты соврал, соврал и еще раз соврал, а в том, ты начинаешь врать уже по привычке, и довольно скоро ты забываешь, а как это возможно, как можно жить без вранья, без этой постоянной внутренней готовности соврать.

Вероятно, такой принцип употребим к любому состоянию, к любому качеству в отношениях: уродство, превращаясь в привычку, становится нормой, замещая нормальную норму, и тогда белое меняется на черное, а вчерашняя правда оказывается сегодня совершенно неупотребима и невозможна, ибо ты забываешь, что такое правда, ибо вчерашняя правда замещена вчерашней ложью, которая превращается в сегодняшнюю правду.

И всегда речь идет о трансформации личности.

То есть. Человек может делать с собой все, что ему угодно, нет пределов для трансформаций.

В это сложно поверить мне самому, но сие так и есть. Я не спал три ночи подряд. Сегодня, вчера и позавчера. Не считая получаса, один раз два часа. Как я это выдержал. Более того, я работал, сделал нечто, что никак не мог бы одолеть даже в спокойной ситуации.

Я ищу решение. И я не нахожу решения.

Как еще шаг к решению – три следующих дня у моей девочки в Германии, в Кельне.

После трех бессонных ночей я сижу себе в самолете, лечу из Франкфурта-на-Майне в Кельн, разумеется, перед тем прилетев во Франкфурт из Москвы.

Никакой разницы. Все знакомо. Главное, лица похожи на наши, столь заметны заметные, столь неочевидно тусклые. Так и у нас.

Въезжаю в центре Кельна на автобусе по мосту. Стоп. Шалею раз и на всю жизнь. Кельнский собор в ночи, подсвеченный вечерними огнями города – вызывает огромное человеческое чувство радости и надчеловеческое ощущение святости.

Людской обычный муравейник в метро. Жизнь кипит и через край плещется. Очень сильная динамика во всем и во всех.

Бомжи на ступеньках в метро – считают мелочь, все в порядке. Тот же мир – единый мир.

За этим внешним парадом насыщенный правилами и условностями очень не простой, тяжелый для жизни мир. Люди в этом мире обязаны подчинять значительную часть своего существа обществу, общежитию, знаний правил общежития. В этом смысле человек здесь менее свободен личностно, но сильнее общественно, когда он вписан в общественную среду.

Мне здесь нравится по атмосфере, по духу, хотя, кажется, очень сильно провинциально. Все также шумливо, также серьезно, также трудно, такие же напряженные после работы лица.

Квартирка у девочки хороша. Удивительно все же гармоничное существо, совершенно адекватный мир себе создала. Здесь свободно и легко дышится. Славно и не напряженно. Зачем же этот мир рушить. Его надо укрепить и развить. Не надо его разрушать. Напротив. Не нужно толкать ее к возвращению. Напротив, ее нужно толкнуть к вхождению и утверждению в этом мире.

Мой первоначальный план: основа для дальнейшего развития. Зачем же от него отказываться.

Не хочу.

В полуподвальной квартирке хорошая медитация.

И, наконец, ей здесь нравится, она себя здесь чувствует естественно и, кажется, ей удается не просто быть адекватной этому миру, но и найти подходы в глубину его, подобраться к его корням и найти свое место и свое изложение жизни здесь.

Как, например, нашел уже свое здешнее место Лев Копелев, которого я посетил по вдохновению и со своими вопросами.

Писатель, историк. В год он платит 40 марок, чтобы его телефона не было ни в одном справочнике.

Этот человек – моя мечта, всюду дома, всюду гражданин. Он дружил с моим любимым писателем Виктором Некрасовым, да и выросли они в одном городе – Киеве. А перед самым отъездом из СССР в 1980 году, он жил в Москве. А еще раньше отсидел 10 лет в шарашке сталинской. Он дружит с Еленой Боннэр. Он в Кельне, его дети и внуки – в Германии, Швеции, США, России, всюду. Он мыслит мир – как единое и неразрывное целое.

Совершенно седой, старик, пергаментная кожа лица и рук, крепкое и свежее рукопожатие – очень похоже на рукопожатие Ивана Межирова – такое же стремительное, неожиданно крепкое и по стилю мальчишеское, а по вере великодушное. Нездоров, точнее, недостаточно силен, но совершенно здрав. Жаль, быстро утомляется, можно было бы говорить часами, но через два часа разговора он очень устал.

Его дом на краю по-немецки ухоженного, больше похожего на лес, парка. В окно на втором этаже тычутся ветви деревьев. На стенах портреты друзей – Фаины Раневской, автопортрет Виктора Некрасова, Высоцкий в спектакле, снимок Галича с дарственной, на двери предвыборный портрет Сергея Ковалева, с которым они сходны в главном – политика может быть нравственной, и когда-то, как утверждает Копелев, и была. Это когда же, интересно? С этим вопросом закрадывается в душу первое, и очень сильное, сомнение в его мудрости и значительности ума.

Он совсем не один, его окружают близкие ему люди. Это – здорово, такая старость, такое счастье в сердце. Его любят, он любит, он прожил трудную, но исполненную труда созидательного жизнь.

Марина, секретарь Копелева, рассказала, что его автограф стоит очень дорого на рынке раритетов, один бизнесмен молодой прислал письмо с семью фотографиями Копелева и просил подписать, якобы для друзей, потом выяснилось, что для продажи. Постоянно приходят конверты с фотографиями и одной маркой, просят автограф и просят отправить адресату.

Немцы его любят за то, что он может говорить о них хорошее тогда, когда они лишены такой возможности, например, в разговоре об антисемитизме.

Его первая и, может быть лучшая книга о войне, «Хранить вечно» – о бесчинствах русских (ну разумеется, о чем же еще писать, проживая в Германии!) в Восточной Пруссии в конце войны. Такой входной билетик, пропуск на немецкий праздник жизни.

И вот результат. Он вполне обеспечен, квартиру купил, у него были большие гонорары.

Номер его дома 41, район Sьlz, аристократический район, непосредственно примыкающий к Университету, дом на краю лесистого парка, на краю опушки табличка – «осторожно, птицы».

Впрочем, не хочу особенно ерничать. Копелева выслали из СССР – он же не бегал зайцем.

Совсем недавно в Германии вышли две его книги – «Мы жили в Кельне», о его жизни в Кельне с почившей уже женой, и о его жизни в «шарашке» после войны, когда за «буржуазный гуманизм к врагу» Копелева посадили на десять лет. Книги раскупаются, любая продавщица самого захудалого магазинчика книжного знает имя Копелева, стоит спросить – «есть ли у вас Копелев», в ответ неизменное – «O, Ja!», и обязательно пойдет и вынет с полки, на которой Набоков, Миллер, Маркес, кое-где Буковский, книгу Копелева. Его новый издательский проект об исторических аллюзиях в истории России и Германии, о похожем и общем, едином и разном, – очень дорогой для рядового читателя, цена одного тома за сто марок, сейчас готовится к изданию карманный вариант, более дешевое издание для всех.

Копелев – гражданин мира. Гражданин мира – это когда ты свой всюду.

А вот еще одно место, куда я пришел с вопросом – о том, как мне жить дальше? Намоленное место, у божьей матери в Кельнском соборе (Дом). Голоса миллионов с мольбами, просьбами и угрозами, слышишь, стоит закрыть глаза. Волна любви и боли поднимает тебя над землей. Я поставил свечи, такие маленькие пластмассовые плошечки, наполненные парафином с ломким фитилем посередине. Зажег, поставил, закрыл глаза и услышал хор голосов. Я последним ушел из собора, там никого более не оставалось. Величественное зрелище, древние стены и древние потолки, древний собор. Прекрасные и простые звуки органа, золото икон. Темно, вечерняя молитва, сумрак покрыл плечи и лица, углы смягчены тьмой, воздух дышит молитвой. Люди думают о святой участи или просто возвышенном, думают о близких и любви к ним, о самом заветном молят и ищут защиты от страхов земных и неземных.

А на площади перед собором цветным мелом исполненный портрет Бетховена, люди обходят стороной, не хотят наступать на лицо гения, даже в его нарисованном однодневном варианте.

Ах, как мне понятны немцы, как понятны мотивы того или другого немецкого человека, понятны реакции на события или на реакции же людские, это – совершенно русские лица, русские типажи.

Гул, движение, рождественская елка в огнях, торговля дурацкими колпаками в каком-то переулке, суета и говор, радость встреч и просто веселье – ночной Кельн, и многочисленные кабачки и Рейн, сумасшедшее течение, шум воды, набережная пустынная, огни, редкие велосипедисты. Ночной Кельн в центре – один простой и прекрасный в безыскусности аттракцион. Господи! Это прекрасная жизнь, без которой тяжелые будни кажутся неоправданно тяжелыми и непонятно откуда и зачем пришедшими в мою жизнь.

Когда я стоял на берегу Рейна и смотрел вглубь и вдаль, на обратной стороне Рейна вспыхнул огонь и столь же резко погас – кто-то сфотографировал с той стороны меня и этот берег, но ничего на снимке не будет видно, кроме человека перед объективом, а темноту за ним уже никто и никогда не расшифрует, и лишь я знаю, что кроется за спиной героя.

Встретили в баре, где был один сплошной джаз, и пластилиновая толпа людей, пару – он Бруно, полицейский, из Баварии, из под Мюнхена, она Татьяна из Санкт-Петербурга, пять лет замужем; Бруно скоро едет на полгода служить в составе миротворческих сил в бывшую Югославию. Он там будет не военным, а полицейским, причем, без оружия, смотреть за порядком, заработная плата в два раза вышел, он сам вызвался и еще прошел небольшой конкурс. Слегка врун, когда я рассказал о проститутках, которых в Югославии подвозят к военным городкам в день заработной платы, он совершенно лживо и фарисейски ответил, что, мол, с этим не будет проблем, ибо посылают туда только тех, которые женаты. Будто бы женатому не хочется еще сильнее. Любопытно, их при подготовке предупреждают – берите с собой фотографии жены, желательно обнаженной жены, чтобы можно было под одеялом заняться онанизмом, глядя на голую жену. Его жена – бойкая и живая, слегка косая в глазах, маленькая ведьмочка.

Съездили в Бонн. Сидели в испанском ресторанчике с двумя ребятами, он – внук Копелева, его барышня – очаровательное создание с не очень хорошими манерами, он начитан, кажется, образован, тверд в убеждениях, но пока еще не в формулировках, немного говорлив. Частный испанский ресторанчик, хозяин сам подавал, говорил, делал комплименты, хорошее молодое испанское красное вино, суп с почками, креветки в кляре – это уже обычное.

Испанский ресторанчик находился в так называемом турецком квартале, оказывается, после второй мировой войны, чтобы ускорить восстановление экономики немцы пригласили огромное количество турок в страну, им давали гражданство, по некоторым прикидкам их несколько миллионов, а всего в Германии после воссоединения – восемьдесят четыре миллиона человек – вторая страна в Европе после России.

Погуляли по Бонну, небольшой, простой и провинциальный городок, какая-то игрушечная или даже декоративная мэрия, – в смысле декорации из балета на тему: воссоединение немцев, – с балкона которой выступал Горбачев, когда говорил о величии момента – воссоединение двух Германий. Университет, в котором учились Маркс и Ницше. И оказывается, на берегах Рейна в окрестностях и самом Бонне доживали в специальных виллах богатые сумасшедшие старики, город умирающих сумасшедших.

Я, наверное, очень испуган.

Мир, в который я хочу войти, требует от меня предельно большого, а я сейчас не готов к новому уровню точности, причем, не только в изложении, но и в восприятии.

Уметь выстраивать мир не после, а до его завершения – это та работа, которая требуется от меня.

Только последней немецкой ночью я понял, что отличает проповеди и мысли отца Иоанна (Крестьянкина), – в частности и от моих высказываний, моих умозаключений, – надчеловеческая точность. Он – старец, он достиг нечеловеческой точности в искусстве построения мысли, зримо. Точность – это прежде всего стиль, стало быть он нечеловечески стилен. Источник этого стиля – человек, внутренняя духовная работа; в его проповедях нечеловеческая, хотя и формализованная, красота мысли. Это такая же реальность, как и все остальное, что его окружает.

Бог – это стиль.

Но нельзя ради общих мест отвергать человека, даже, если это общее место – вера в Бога, исполненная в лучшем стиле.

Боль. Не просто, как общее место, стилистическая пауза в жизни, а как всеобъемлющая, даже физиологическая катастрофа, боль без места и без цели. Моя душевная боль. Стонет уже не только душа, но и боль уже стонет от боли. Боль боли.

Что делать мне?

Отец Иоанн, ты прав, но и одновременно нет, у меня другая стилистика жизни, у меня другое качество точности. Я не менее точен, не менее стилен буду в конце жизни, но я – это не ты. А ребенка мы родим, да не одного, и мой выбор в том, чтобы родить детей, а не только одного ребенка.

Одно поколение! Это одно поколение – Александр Солженицын, Виктор Некрасов, Лев Копелев, отец Иоанн (Крестьянкин)!

Разные судьбы, разные люди, одна цель – единство мира, высокий стиль мысли, слова и дела, глобализм мышления! Разными путями, они приходят к одному – единство мира неизбежно, ибо только сам человек себя способен спасти, только сам человек способен найти себя в этом чудовищном хаосе, определить свой стиль, уточнить стиль мысли и жизни, и понести свое богатство человечеству.

И кто осознанно, кто не так, но все они работают на христианскую идею создания новозаветного вселенского человека.

Жизнь удалась – каждый из них способен сказать про себя: основание тому – стиль, точность, последовательность.

Я застрял в аэропорту Франкфурта-на-Майне. Снег залепил окна самолета. Как все препятствовало прилету сюда, так все препятствует отлету отсюда.

Не может этого быть. Нельзя рубить по живому. Суженая моя умирает. Никакая самая сильная и правдивая идеология не может противостоять личности, индивидуализм или общинность: вот что схлестнулось в моем случае, на моем примере очень хорошо видно, как я сопротивляюсь общинности, коллективу, православная церковь настаивает на общинности, да и на примате коллективности.

Потому-то эта церковь и приняла большевизм, потому что там было главное, что их роднит – коллективизм. А я против коллективизма, против примата общего над частным. И, видимо, все же я оставлю жену – но не детей, воистину.

И это есть общее место – «вор и тать только потому, что полюбил, только потому, что занимался любовью».

Но я не изменял, я просто не занимался любовью с женой, с тех пор, как встретил свою суженую.

А отец Иоанн прав с точки зрения высокого стиля, который никакого отношения не имеет к реальной жизни – это стиль веры, но не жизни.

«Благословляю! На подвиг жизни в Боге». Что он имел ввиду? Подвиг ли это – преодолеть страсть? Это нечто схожее с убийством человека, который тебе не угрожал, но которого ты убил в профилактических целях. Это – не подвиг расстаться со своей суженой – это убийство.

А советы святителя Феофана Затворника, на которого ссылается отец Иоанн, по поводу того, что, мол, с целью преодоления страсти, надо искать плохие качества в суженой, – так это просто плебейство (уж, прости, отец Иоанн), это неблагородно, это недостойное занятие.

Церковь – это лишь люди, причем, часто слабые люди, маленькие, с их маленьким представлением о мире и жизни человеческой.

Нет. Я буду искать вариант, который бы не заканчивался убийством натуры.

Да, я писал отцу Иоанну, что я не хочу бросать жену, но я и жить так с ней хочу. Она меня не любит, я ее не люблю.

Я сегодня ночью вернулся – и что, лучше бы вовсе не приезжал. Нет, это – бред жить в несчастье, заставлять себя жить с человеком, которого не любишь, видеть не хочешь. Сумасшествие это. Я вошел в дом, у меня упало настроение, я будто вошел в место, где из меня чего-то высасывают, пьют чего-то, я сразу же обескровлен и сразу же с трудом двигаюсь и живу.

Высокий стиль – это здорово, но высокий стиль – не может быть единственным, высокий стиль также разнообразен, как и сама жизнь.

Меня поражает догматичность этих православных церковников. Для них все совершается раз и навсегда, и никакого отката, выбора, сомнений и размышлений, ошибок и смятения уже не может быть.

Если ты обвенчан, ты уже не можешь развестись ни при каких обстоятельствах, и на исповеди священник не может допустить мысли о том, что, между вами больше нет любви, потому как дело не в любви человеческой, а любви к Богу, а в божественной возвышенной любви все равно, любят тебя на земле или нет.

И моя резкость в постижении мира, попытка все поляризовать, обострить, довести до предела, в любых отношениях доходить до крайности – это не я, это – православие.

Странные и жутковатые выводы встают с жуткой очевидностью и неумолимостью.

Приехал вчера домой, в Россию – грязь, нищета, неухоженность, дикость и скудость. Как было когда-то, так и осталось. О боже!

Господи! Помоги мне!

Все!

Я ухожу от жены. Иначе моя неприязнь перекидывается и на детей и на нее. Я начинаю ее ненавидеть, а детей избегать. И я начинаю сходить с ума, рассуждая всерьез о семье с двумя женами, всерьез рассуждая об отходе от православия, о трансформации православия, отрицая собственные православные духовные устои. Этого нельзя. При выборе между внешней пристойностью и внутренним духовным равновесием – выбор очевиден. Я отвергаю пристойность, за которую я должен заплатить нравственностью, личностью, умом. Я ухожу от жены, ибо я начал ее бояться – все мужчины ее рода по материнской линии умирают раньше времени, умирают неожиданно, или от болезни, или спиваются, или сходят с ума, или кончают жизнь самоубийством. Я ухожу от жены, ради восстановления собственной личности, собственной души и духа. И ради восстановления личности жены. Дети подрастут, поймут. Я ухожу от жены, ради спасения детей – Анны и Анастасии. И тогда и дети навсегда будут обречены на такую же жизнь. Довольно, довольно постоянной душевной, умственной, нравственной и творческой кастрации, на это уходят все мои силы, а главное, творческая потенция умирает в борьбе за себя и во лжи. Я ухожу от жены, чтобы не уйти от Бога.

Я не знаю, как это решение связано с Серафимом Саровским.

Знаю, связано.

Ведь не было смирения по отношению к окружающей жизни и в Серафиме Саровском, он был всегда далек от мысли, что жизнь и ее установления лучше и умнее его: он отказался от должности настоятеля монастыря, выбрав меньший грех – непослушание, пересилив больший – страсть к власти, чего ему очень хотелось. Непослушание это ему стоило трех лет молитвенного ночного стояния на камне. Но он сделал свой выбор вопреки внешним обстоятельствам и общепринятым правилам. То же и я делаю, уходя от жены.

Степень свободы моих метаний, амплитуда поисков, их размах, их плечо зависит только от внутренней жажды правды и истины; и именно эта жажда двигала Серафимом до того момента, как он стал монахом, когда оказался он, если еще не за гранью, но на грани добра и зла; и вот еще шаг, и он стал ангелом на земле, а заботы и устремления ангельские не дано ни знать и ни предполагать человеку, как и ангельскую жажду нельзя распознать человеку.

Можно лишь попытаться услышать музыку небес, исходящую из души Серафима Саровского. Еще и затем я езжу в Дивеево, затем прихожу молиться к святым мощам.

1997, май

В мае 1997 года я поехал в Дивеево вновь со своей суженой.

Мне нужно было окончательно постичь мое назревающее решение – расстаться со своей женой, матерью Ани и Аси. Ошибки не должно было быть. И я положился на чутье, главную свою силу – чутье, которое единственное меня всегда приводило к намеченной, а точнее, к желаемой цели. Первобытное чутье, которое вырывало меня из состояния естественной растворенности в мире окружающих событий, заменяло мне все, что я не имел и никогда не буду иметь от недостатка силы, воспитания, образования и культуры. Только с помощью этого чудного дара я смогу открыть проход в мир, который меня ждет. Но и это первобытное чутье ничего не значит без умения забывать только что проигранные ситуации, совершенные ошибки, т. е. без умения мгновенно делать вывод.

А за несколько дней до этой новой встречи с Серафимом наяву, я… у меня было видение канонического образа Серафима Саровского. Произошло это на пасху, в храме Иоанна Воина, что на Якиманке, ночью, в Москве. Я впервые увидел образ канонического Серафима Саровского. Он стоял впереди, на дорожке и то ли смотрел, то ли звал. Не знаю. Вслед я увидел Христа. Это был почти я, но с длинными волосами. Он полуобернулся ко мне, насмешливо, слегка удивленно, по какой мелочи я его беспокою. Но кивнул на то, что, мол, нужно просто идти вперед.

И вот я в Дивеево, в местах Серафима Саровского. Впервые, спустя полтора года, после ноября 1995 года. Вновь, как и прошлый раз, меня пробило. Вновь ощущение новой душевной свободы. Душа словно открылась вновь.

Религиозная жизнь – это необходимая часть культурной жизни любого современного человека, без приобщения к церковной жизни нельзя чувствовать себя свободным.

Я нервничал, не шел на частную исповедь после общей, чего-то словно боялся услышать – так и вышло: мне предрекли священничество. То есть после благословения Иоанна (Крестьянкина) надо идти к владыке за благословением. После этих слов священника слезы залили мне глаза. Этого я и боялся. Я не хочу. Я не знаю.

Священник, который меня исповедовал, понял немногое в моих словах, но понял главное – мое смятение от моей сегодняшней жизни. Он почувствовал мое желание найти свой путь. Он высказал мысль, что, может быть, еще и служить мне в Дивеевской обители.

И вот теперь-то я огляделся вокруг себя.

Дивеевская обитель – это женский монастырь. Большая часть монахинь нехороши, с неприятными, неодухотворенными лицами, бесцветными тусклыми глазами. А главное, большая часть лиц выдает людей глупых, необразованных, узких по натуре и устремлениям.

При разговоре с мужчиной опускают глаза (это как раз хорошо). Одеяния их с островерхой шапочкой, завершающей образ служительницы Христа, или черном жестком клобуке, порой не лишены гармоничности, и у некоторых даже изящества, – даже в единообразии пробивает вкус, характер, натура и устремления.

Разумеется, священниками и дьяками служат мужчины. Один из священников с зычным и утробным голосом, по-женски ходит уткой, переваливаясь. Другой, с поросячьими глазками, в которых природный ум и собственное мнение. Но все они – абсолютное большинство – с животами, непотребно едят, сублимируя половую страсть в чревоугодие (посмотрел бы я на себя в этом качестве), и не умея регулировать обмен веществ и отправление природных нужд.

После службы и исповеди мы ели в паломнической трапезной.

Вкусно, хотя совершенно постная еда. Какой-то борщ, каша, чай на травах, вкусный хлеб. Паломники в ряд. Чтение общей молитвы до и после еды. Бесплатно, но по благословению какой-нибудь монахини.

Затем мы ночевали в монастырской гостинице – бесплатно, но также только по благословению. Трехэтажный кирпичный дом на околице поселка, с огромной хозяйственной территорией. Что-то вроде студенческого общежития или казармы, или гостиницы. Огромные коридоры, огромные комнаты с двухъярусными кроватями, застеленными темным цветастым постельным бельем, грязным, но нет вшей, клопов и пр. гадости. Всюду иконы и иконки, стол для еды и чтения в небольшом холле. Обязательное переобувание, умывальники. Еда только по благословению. А на дворе, – это я разглядел лишь утром, – высоченные, метров в десять, поленницы дров, сложенные крепостными круглыми башнями с островерхими крышами, и разнесенные на непривычно большое расстояние мужской и женский туалеты.

Основные жильцы гостиницы – неприкаянные люди. В России возродился/народился уже изрядный класс людей, которые путешествуют по монастырям, в которых бесплатно принимают, селят и кормят. Разве что порой приходится немного поработать. Возрождение забытого и необходимейшего института, куда бы можно было податься убогим и сирым людям.

А вот и второе (или первое) чудо Дивеевской обители, которое воспринимается обыденно, – канавка. Богородичная канавка – это путь, которым обошла Божья матерь этот монастырь, и которая сейчас проходит сквозь абсолютно внешне трезвую и простую жизнь, по канавке бегают куры, ездят машины, бегают дети, прыгают собаки, рядом живут в невероятной нищете и убогости местные и пришлые люди.

Может быть, действительно, лучше в грязи, но ближе к Богу.

А лучше и ближе к Богу и не в грязи.

И вот еще какая идея меня посетила на обратной дороге домой. Мысль или факт не записанные – не существуют. Еще и потому, что средний священник – как безумный коммунист за железным занавесом, который преследует все и всех даже на уровне мысли; что, впрочем, лишь увеличивает степени свободы человека. А проблема РПЦ – поголовная глупость, догматизм и мелкое воровство в приходах. Впрочем, в воровстве я не уверен, это лишь журналистские слухи, а вот в догматизме, порожденном глупостью, – да. Но и это неважно.

И надо писать книги про наших православных святых. Надо их силу и славу дать людям. Не было бы Ветхого завета, не было бы Нового завета, не было бы Нового завета, не было бы христианства, не было бы христианства, не было Русской православной церкви, не было бы Русской православной церкви России, не было бы России, не было бы России, не было бы Русской православной церкви, не было бы русских православных святых. А Христос был бы.

1999, август-сентябрь

Только сейчас сообразил насчет совпадения дат: 1 августа – официальный, по паспорту, день рождения моей мамы (настоящий день ее рождения неизвестен, потому как она воспитывалась в детском доме) и день нового обретения мощей Серафима Саровского в 1990 году.

И вот 1 августа 1999 года, я с женой, – уже обретенной моей суженной, не только в браке, но и в венчании, – и с нашим ребенком, нашей дочкой Верой, моей уже третьей дочкой, рожденной 26 мая 1998 года, пришли в Донской монастырь помолиться к иконе Донской Божьей матери, что в большом соборе Донского монастыря, справа от царских врат, на алтаре.

Необычайной силы храм. Я плакал у иконы Серафима, она в ряд с иконами – Казанской Божьей матерью, Сергия Радонежского и аввы Дорофея, моего тезки.

В этом соборе есть необычное, монастырское правило! – так же происходит в Соловецком монастыре, – в центр храма выходят несколько монахов и встают квадратом, и поют, и говорят речитативом. Их строй исполнен и озарен неземной гармонией.

Когда мы ехали из Донского монастыря, я вдруг понял, что мне страшно за мою прежнюю жизнь. Как же мы жили не венчанными!? У меня волосы дыбом встали! Это ужасно. Страшно.

Еще результат венчания. Я перестал бояться женщин. Потому что я перестал бояться себя.

Вечером жена моя Лена, моя суженая, почувствовала тепло от венчальных наших икон, которые висят на нашей кухне. Чудо среди нас, чудо с нами, чудо всегда.

Еще через неделю началась война в Дагестане. Чеченцы вошли в Дагестан. Впервые после 22 июня 1941 года, российскую границу перешел враг.

Нашествие.

Я заказал молебен в нашем храме Косьмы и Дамиана в Шубине во славу воинов, которые сейчас защищают Россию от врага в Дагестане. Время было неурочное, суббота, вечер, и настоятель храма отец Александр не вдруг согласился, – только после слов, когда я сказал, что «они там сейчас защищают нас с вами, а потому именно сейчас нуждаются в нашей помощи духовной».

И после окончания службы был молебен, напротив иконы чудотворной Косьмы и Дамиана и иконы Георгия Победоносца. Священник предварил молебен словами, что, мол, один наш прихожанин попросил отслужить такой молебен в защиту и во славу наших воинов, воюющих сейчас в Дагестане. И добавил, что в Дагестане идёт война с язычеством.

Часть людей и мы с Леной простояли на коленях почти весь молебен. И когда священник опустился на колени, когда он возопил – «Господи!» – громогласно и проникновенно, будто рухнула последняя преграда, отделяющая народ от единства с самим собой, от внутреннего единства, от единства с Богом, которое только и спасает народ от врага и беды общей.

И было ощущение значительности происходящего. Мы – вот эти два десятка коленопреклоненных человек – может быть своей единой молитвой сумели спасти Россию от врага, может быть стронули сердца человеческие, излечили от онемения и боли, дали веру тысячам и миллионам в своей правоте, правоте своей веры и народа своего.

Дагестан – это момент истины. Началось нашествие. Враг пришёл в наш дом. Вместе воюют против врагов России православные и мусульмане. Воюют против Дикого поля, против воинствующего язычества. Последний бой христианства и единобожия против Дикого поля язычества.

После молебна я подошёл к отцу Александру. Он меня поблагодарил за своевременную инициативу.

С того дня я ежедневно молился за российских воинов, воющих на Северном Кавказе «против врага мерзкого». И этого мне показалось мало. Я почувствовал, что мне нужно выказать свою боль и просьбу за воинов российских, защищающих православие и Россию, перед батюшкой Серафимом, попросить его помолиться за Россию и воинов наших, попросить его о чуде помощи нашим воинам.

За вот за этим-то чудом я вновь с детьми поехал 20 августа в Дивеево. После многолетнего перерыва мы ехали в плацкартном вагоне. Хорошо в плацкартном вагоне. Свободно. Вольно. И естественно. Довольно дружелюбно. Нет озлобления между людьми. Формируется новая общность. Люди в вагоне даже помогали мне поухаживать за детьми. И постель неожиданно чистая. Последняя мысль перед засыпанием – «это не мистическая поездка, а сугубо реалистическая». В чем же ее назначение?

В Нижнем Новгороде нас встретил мой давнишний товарищ Андрей. Позавтракав, мы отправились в Дивеево, вшестером – я с детьми, и Андрей со своей сожительницей (грубость слов – «сожитель» и «сожительница» – от презрения к таковой совместной жизни) и их совместным пятилетним сыном.

Я не был в Дивеево два года. Многажды увеличилось количество богомольцев, паломников и прихожан. Площадь перед Троицким собором превращена в благоухающий огромный цветник. У трапезной для паломников, получивших благословение, на улице под навесом устроены столы для всех страждущих. Невкусно, просто, но всякому нуждающемуся дадут поесть, дадут хлеб и чай. Любопытная картина. Устроившись за одним из дальних столов семья ела яйца с колбасой. И это в Успенский пост, и это в монастыре, и это в таком святом месте.

Православие толерантно. О чем я, еще совсем недавно, в 1996 году, и не подозревал, обвиняя православие во всем несущественном и несущем православию.

Но суеты и надрыва за два минувших года стало больше. От большого наплыва невоцерковленных людей. И, видимо, от самодовольного преуспевания. Открылся Преображенский собор, еще холодный, еще неуютный, но уже сильный.

По приезде первым делом мы встали в очередь к батюшке, к раке с его мощами в Троицком соборе, поклониться и приложиться, и покаяться. В первые же минуты, в первой же очереди к мощам Серафима Саровского я познакомился с монастырской местной послушницей. Она искала в очереди помощников для переноски продуктов. Я поначалу отказался, потом принял предложение. Она вытащила нас с Андреем из очереди, пообещав, что потом проведет нас к «батюшке».

Мы с Андреем пошли с ней. Семенящей гусыней. Послушница уже два года в монастыре. «Порой так трудно, что и сил нет. В миру тоже, конечно, свои трудности. И в монастыре свои трудности. Но все же в монастыре легче. Святее места нет. Нравится, конечно. Конечно».

Мы перенесли несколько мешков с продуктами из храма от стола подаяния в монастырский подвал, что под Троицким собором, почти под тем местом, где стоит рака. На полу среди овощей и разной снеди обычная глубокая плетеная корзина, из которой выглядывает бутылка с домашним вином, бутылка заткнута пробкой. Повеяло хорошестью.

После мы бестолково и суетно вслед нашей послушнице пошли без очереди к мощам. Послушница повела нас в обход очереди. Тут я и замешкался. Мне сделалось нехорошо от торопливости и от мысли, что к святому месту нас подводят как-то особо, будто бы мы заслужили какое-то особое к себе отношение. Бестолково, наспех прошли к раке, приложились торопливо.

В момент замешательства послушница наша разозлилась на нас. Тут же и осеклась своей злостью. Тут же и стала просить у нас прощения. Я не сразу, не тотчас понял, за что же. Наконец, до меня дошло. Она вывела нас из храма, часто повторяя: «Простите меня». Затем она вернулась и вынесла нам освященного масла.

Вот когда я вновь вспомнил слова монаха с длинными желтыми волосами, с которым я познакомился в Кеми, на подворье Соловецкого монастыря, по дороге на Соловки, о том, что «монахи наблюдают за своим мозгом».

Начался дождь, мы поехали к источнику Серафима в лесу, недалеко от места, где располагался скит Серафима, в котором он жил долгие годы отшельником. У источника огромное число паломников. Много красивых молодых женщин и вполне боеспособных мужчин во имя веры в чудо окунаются с головой в святую воду, которой наполнена лесная чаша.

Как рельефно прорисовывается молодая женская грудь под намокшей и, ставшей прозрачной, рубашкой. А также прелестные ягодицы и другие нежные округлости задницы и ног. Но нет грязного желания дотронуться, раздеть, обладать, схватить. Лишь легкое и не слишком настойчивое желание восхищаться красотой женского прекрасного тела. Нет ощущения обнаженного тела, хотя по кустам белели и кидались в глаза трепетные женские тела, а из воды выходили почти обнаженные женщины.

Подобное же, видимо, испытывали и десятки мужчин, пьющих и слегка матерящихся в светской жизни, а сейчас сгрудившихся вокруг лесной чаши со святой водой.

Здесь святое место. Здесь души спасают. Наверное, такое же трепетное отношение к прекрасному женскому телу появляется у умного священника во время крещения, когда женщину приходится раздевать. И радуется божественной красоте человека, замешанной на божественных дрожжах.

Сверху на купающихся падал отвесно дождь. И небесная вода становилась святой, падая в воду источника. Дождь не сильно, но настойчиво кидался в святую воду источника, как и люди вслед за чудом, в поисках чуда, обретая чудо, соединяя небо и землю.

Люди бросаются в воду без истерик, без скепсиса. Происходящее – уже часть их жизни. Вне этой части – жизни человеческой для них уже нет. Так формируется новая человеческая общность. И дети мои окунулись, и я, и Андрей с Ниной. Нет холода, есть лишь жар от купания.

Над святой чашей источника стоит маленькая часовенка с лампадками, воссоздающая келью Серафима.

Затем мы вернулись в монастырь. И вот тут я сильно заболел. У меня начались жесточайшие желудочные боли. Может быть, язва, или гастрит. Что называется, желудочные колики. Я с трудом стоял у мощей. Я молился о своем выздоровлении.

Ничего не помогало. Мне было невыносимо плохо. Я вышел, прогулялся. Вернулся. Плюнул на свое состояние, поскольку приехал сюда не только ради себя, а молиться за воинов русских.

И я начал молиться за воинов, которые отстаивают честь и достоинство России в Дагестане от нечисти. Помолился, корчась от боли. И затем вновь я просил Господа и батюшку помочь мне, дать мне здоровья.

Тяжелый год. Я постоянно болею. Никак не могу выйти из физического ступора. С начала года продолжается физическое недомогание.

Тут только я понял, что желудочная моя боль – это не болезнь. Это боязнь – истовая, неожиданная, сволочная, это – страх за себя, перед испытаниями. Этот страх – это удар в самое слабое место.

И боль стала утихать. Утихать после осознания собственной слабости.

Мы остались ночевать. Ночевали в частном доме, хозяева которого всей семьей приехали в Дивеево семь лет назад из Симферополя, из Крыма. А уехали потому, что русских из Крыма стали выживать татары, которые вернулись в Крым. Там в Крыму все свое продали, здесь купили полдома, из четырех комнат, с водой, газом, канализацией и маленьким садиком. В саду они вырастили за семь лет «маленький Крым». Привезли крымский виноград, крымские помидоры.

Таких приезжих из бывших советских республик в Дивеево уже много, может быть половина, они все сюда приехали из-за святости этого места.

Их согнала с места не нужда, а любовь к России, которую они потеряли, любовь к святым местам России.

«Приехали потому, что святее места нет. Святое место. Только потому и приехали в Дивеево. А куда еще ехать?».

Все комнаты в доме в иконах. Иконы повсюду. В большой комнате, где они спят, почти от пола до потолка.

«Вы к батюшке приехали?»

Только и спросил нас хозяин, когда мы договаривались о ночлеге.

Я не сразу понял, о ком он.

Для живущих в Дивеево, рядом с монастырем, Серафим – жив. Не просто жив, а среди них, с ними. Потому для них Серафим – «батюшка».

Для живущих в Дивеево Серафим жив, потому он – «батюшка», с маленькой буквы, как в обращении к живому священнику.

Дом, в котором мы спали, приютил еще и монаха, брата хозяйки. Его благословил настоятель Саранского монастыря на жизнь в миру. У него жена осталась в миру и дети, которые к нему порой приезжают. Но его благословил владыко на жизнь в Дивеево, не с семьей. Он ходит на службу, молится. Он беззубый и смиренный.

Перед сном подумалось о том, что «у монахов может быть смущение в виде гордыни – мысли о своей большей близости к Богу, и потому более сильной молитвенности, чем у мирян».

В доме очень хорошо спалось. Сегодня утром я встал совершенно отдохнувшим, с ясной головой. Хотя слегка проспал. Служба началась в 5.30, я лишь проснулся в 6 утра. Разбудил Аню и Асю, мы быстро умылись и отправились.

Троицкий храм битком. Пять священников исповедывали людей. Мы встали в одну очередь, потом следующую. Но я решил не исповедываться. Отошли к раке с мощами Серафима.

Я приложился к стеклу над черепом/главой. И на мгновение потерял сознание. Такой силы сила, восставшая от батюшки Серафима к Богу. Сила, возвеличенная и обретенная старцем Серафимом при жизни, и возвышающаяся в своей силе молитвами живых людей, припадающих к мощам. Канал был прорублен Серафимом для людей еще при его жизни. Напрямую дорога к Богу.

Из храма не хочется уходить. Я только по прошествии двух дней понял причину.

Защита! Абсолютная защищенность. В Троицком соборе, рядом с батюшкой чувствуешь себя защищенным. Потому что у мощей пролегает осевая линия Серафимовой небесной дороги.

Я стоял и молился обо всем, обо всех, за себя, за близких. Просил научить меня любви, стяжанию Духа Святого, дать мне представление о новой воле, новом уме, новой смелости, просил я Откровения.

Наконец, я понял, я услышал, назвал свою жажду в общении с Серафимом – мне не достает уверенности в себе. А точнее, остойчивости! не устойчивости, именно – остойчивости.

Сегодня я вновь прошёл с детьми по канавке, вслед за Серафимом Саровским и Богородицей. Пройдя по канавке Богородица утвердила свой четвертый престол на Земле. За почти два столетия по канавке прошли миллионы, незримо держась за руку Серафима Саровского, которого за руку провела по канавке Богородица.

Устать можно от радости. К концу утренней службы, – после того как дети несколько раз почти падали в обморок от внутреннего напряжения, потом поспали, сидя у бронзовой оградки, ограждающей центр собора, после пережитой мольбы в глазах и превзойдя яростное терпение на посеревших лицах, после всего радостного и сильного и огорчительного, – подходит к нам с детьми женщина, и полуспрашивает, полуутверждает, кивая на спящих сидя детей: «Устали!?» И сама себе отвечает: «Конечно, такая радость!»

От радости можно устать! Радость переполняет душу, сбивает с привычных мест все границы и установления, в которых привычно проходит жизнь.

И выясняется, что все бывшие границы оказались тесны и неестественны, искусственны и нелепы. Оказывается, границы – это признак трусости и слабости. Границы внутренние, человеческие – это суть человеческие, конечные установления, временные.

Батюшка Серафим раздвигает границы, этот человек уже при жизни своей земной, в телесной оболочке, был без границ, вне границ.

Мир же безразмерен, безграничен. И это радость. Но это и огромный труд, тяжкий труд, столь же бесконечный и вневременный, и безграничный, что и дело, на которое этот труд устремлен. И это великая радость – это утомительная радость.

Дивеево – это кусок России, которая еще нам предстоит. Дивеево – это отношения между людьми, которые еще только складываются, возникая из небытия, из забвения прошлого, убитого горем безбожия.

Что же я нашел в этот раз – уже в третий свой приезд в Дивеево? Легкость бытия необыкновенную.

Границы мира дивеевского расширились, сделались почти безразмерными. Или мое восприятие вышло из границ условностей. Или я перестал ценить границы. Или я теперь вижу отсутствие границ. Отсутствие границ – это и есть весь мир.

Единственная граница новой жизни – это круг канавки. Это вера в круг бытия, вера в чудо присутствия в нашей жизни высшей любви. Круг этот – это и есть защита, от которой не хочется уходить.

Ты прошел канавкой, ты прошел кругом, ты защитил свое сердце на время бед и битв неравных.

Уже перед отъездом Аня сказала мне, что она бы хотела стать богатой, чтобы помогать сирым и убогим, помогать монастырям.

Прощаясь, хозяйка дома рассказала нам о видении, которое видели над источником Серафима 1 августа 1999 года.

Якобы появился батюшка и сказал, что «последнего русского царя по сию пору не причислили к лику святых, потому что мало просят за него, не молятся… И за сербов не молятся русские… И плохо будет, вам, россияне», – цитирую хозяйку, – «нет у вас единства, мало молитесь».

Такое видение больше смахивает на истерию. Серафим слишком умен, чтобы говорить так! Или же он хотел сказать о том, что России сейчас нужна диктатура духа.

Перед отъездом я приложил к мощам Серафима несколько иконок.

Ветер, дующий с неба, от Бога на землю, с этих иконок теперь.

Что мне дает Серафим? Все, что и может дать святость. Как бы еще и научиться чувству юмора! Святому чувству юмора. Чувству юмора Серафима.

Все просто. Жизнь святого начинается после смерти телесной. И после смерти телесной начинается основная работа святого. Святые прорубают окна к Богу.

Дивеево – это огромное окно к Богу. Через это окно в сторону России дует ветер любви и правды святой. Уверенности и остойчивости. России не достает еще одного святого – святого созидания, созидателя святого!

Очень устал после Дивеево. Потому что душу встряхнул. Всю. Полностью. Два раза мы прошли по канавке за два дня, несколько раз приложились к святым батюшкиным мощам.

Мы провели в Дивеево всего два дня. Одну ночь. И наново родились. Физически, телесно. Ощущение – будто заново родился. Ничего не умею, ничего не могу, нет навыков общения с окружающей действительностью. Будто учусь заново ходить. Для чего? За ради постижения главной цели. И ради того, чтобы почувствовать нежную поступь времени на пути к единственной цели.

Есть одна цель ради которой есть смысл жить. Спасение людей! Борьба за души человеческие. Предохранение людей от сил зла. Убережение людей от перехода на сторону сил зла.

24 августа я приехал из Нижнего Новгорода в Москву. Вышел через несколько часов на работу.

Удручающее впечатление в общении с безбожниками, бездуховными, краткосрочными людьми. Весь день у меня кружилась голова. Нельзя, невозможно сочетать высокий духовный мир надчеловеческих усилий и надчеловеческой правды, и сиюминутный мир корыстных, примитивных интересов.

Се люди! Значит, можно сочетать!

Нужно пройти слово и мысль, и дорогу, отделяющую высокий отшельнический мир от сиюминутного мира временных забот. Безвоздушное глухое пространство – это сиюминутный мир. Отшельнический мир пропитан горним воздухом и напоен горным солнцем.

К 25 августа я отошел. Начал видеть и слышать этот мир. И даже понимать. Вновь оброс навыками.

Сатана берёт своё, где может. Не справившись со мной, ввергает в скотское состояние моего отца, угрожает жизни близкому мне человеку – 21 августа, в субботу Ирина/Жамиля, жена моего крестника Алексея, попала в жесточайшую аварию, чудом оставшись жива.

В дни, когда я был в Дивеево, у отца моего родного случился жесточайший запой.

Мол, не забывайся.

Я помню, что я – человек. И – это главное!

Вчера было полнолуние. Огромная круглая желтая Луна на синем подложечном небе стояла над Москвой. И учащенно бились загнанные сердца.

Сегодня Успение. С утра приподнятое, наверное, возвышенное настроение. Радостное восприятие дня и жизни. Радость. Огромная радость вошла в душу.

Иду в храм.

Бегу в храм.

А еще через два дня умерла моя, и моей старшей дочери Анны, наша крестная мама Нина Максимовна.

И у меня изменилось отношение к смерти. Светлая печаль на сердце. Я верю, что Господь возьмёт ее на небеса. Она жила ради людей.

И одновременно стеснение и боль на сердце. Невмоготу.

Аня вчера много плакала. Она сидела за столом и, глядя на меня, говорила мне: «Папа! Ну как я теперь буду жить?! Я еще такая маленькая. А как я теперь буду жить без крестной мамы?!»

И слезы потоками из глаз.

У меня еще и чувство вины. Мы повздорили в последний раз, когда говорили по телефону. Она не примирилась с моим разводом. А я не мог смириться с её словами – «ты теперь приходящий отец»!

Днем мы привезли ее из Москвы в деревню Глебово, где в местной церкви служил священником ее сын.

Гроб с покойной мы везли в фургоне, большую часть которого занимает отсек для перевозки гробов, в передней части водитель с шестью пассажирами.

Две предыдущие ночи после кончины крестная оставалась в больнице. За час до отъезда гроб выставили в специальном зале на постаменте. Гроб, обтянутый синей атласной тканью, с рюшечками и четырьмя дутыми ручками по бокам.

Ехали мы довольно долго и вели довольно пустые разговоры о власти с сыном крестной. В голове у него появилась новая схема, в виде категорического императива – власть в России принадлежит закрытой касте людей, которые наследуют и передают механизм власти от поколения поколению.

Такая позиция, в принципе, свойственна для людей, всего боящихся, или далеких от предмета. От любого предмета. Потому объясняющих наличие и устройство этого предмета внешними силами, силами неподвластными понимания простого смертного.

Впрочем, есть еще одно объяснение нашей болтовни, болтовни с его подачи.

Десять лет его священства! За эти годы сын крестной, кажется, вполне перешел грань бытового, почти языческого, внешне надоедливо-глуповатого верования, с постоянными разговорами о Боге и святых, об обрядах и вере, с церковью. Он понял глубоко и сильно, что общение с Богом не всегда, а чаще и вовсе, зависит от внешней, подчеркнутой набожности. Он освоил начала стилистики Серафима Саровского.

И он понял, что внешнее священство – это в значительной степени, и почти исключительно, – техническая работа, что-то вроде технического канала связи, но живого канала связи человека, мирянина с небом.

И прежде всего потому-то он пришел к выводу, что священство – «это профессия.» Прежде он так определенно не высказывался.

Видимо, после десяти лет священства, он добрался до качественного осознания сути и выражения формальных отношений с Богом, до технических деталей этих отношений.

Его пыл не поумерился, но аллюзий стало меньше. Увы! Даже слишком.

Поскольку священство – это все же дар и благодать, и лишь потом профессия.

Видимо, он дошел до понимания, что общение с Богом значительно менее персонифицировано, и по человечески менее радостно, и значительно более скудно, нежели он предполагал прежде.

И он стал более скрытным. Точнее, он таковым всегда и был. Его скрытность стала более явной. Он всегда был себе на уме.

Но путь, по которому он идет, – путь привлекательный. Его романтизм внутренний переместился в мир внешних поступков.

Он действительно создал из себя тип настоящего православного священника, плоть от плоти народа. Человек, который каждую следующую секунду, из набора предполагаемых ему поступков и решений, выбирает самые главные решения и поступки, оставляя в стороне многие насущные решения и дела.

То есть он стал – как все, как окружающая его жизнь. Он уже живет этой окружающей его жизнью, по ее правилам, дышит ее воздухом, плоть от плоти этой жизни, в которой слишком мало расчета и очень много доверия, и столь же много осуждения, и чудовищно много временности в настроениях и выражении настроений и устремлений.

В новом его доме в полу дырки. А! Сойдет! Видимо, что при строительстве этого дома его надули какие-то люди, которым он доверился. У дома очень плохая планировка, крайне не основательная. Неудобное и опасное крыльцо, с которого особенно зимой легко упасть.

И так в его жизни было всегда. Спустя некоторое время после переезда в деревню в 1990 году в качестве настоятеля деревенского храма, он завел огромную отару овец, построил для них огромную кошару. Овцы ходили по деревне и пугали жителей, жрали колхозные поля. Потом овец жрали волки. Потом овец резали, а к нему приезжали из Москвы разные люди, как правило, из его прежней светской жизни, которые за длинными столами, на свежем воздухе жрали это мясо и говорили о смысле жизни. И где эти овцы теперь.

Потом Саша решил воспитывать брошенных детей-сирот. Повоспитывал нескольких и отправил в приют. Потом хотел создать на базе своего прихода собственный детский приют, для чего вроде бы и построил такой несуразно огромный и неудобный для жизни дом.

Потом он решил выращивать шампиньоны. Потом вырыл пруд для разведения рыбы, который теперь выглядит беспощадной воронкой глупости рядом с храмом. Он даже баню построил наспех и неудобно. А в поставленном рядом туалете взрослому человеку невозможно повернуться.

Зачем все это было нужно? Нет ясности в целеуложении и целеустремлении. Он умен, но капризен.

Можно все эти свидетельства глупости объяснить устремлением к главному, за ради вечного.

Наверное, я его не понимаю. И никогда не пойму. Его благородство и смелость понятны. Его честность и сопереживание людям ясны.

Но не понятны и не ясны его всегдашняя маниловщина и временщичество, самомнение и часто пустозвонство.

Понятно, отчего он заговорил со мной по дороге о политике, о моей работе. Он решил, что это – хорошая возможность избежать больной темы.

Но именно болезненные темы меня сейчас и волнуют. Меня больше волнует отсутствие квартиры у меня, нежели происходящее в стране и во власти.

То есть, говоря со мной о пустяках, становясь умнее, выше случившегося, он совершенно не поинтересовался моей жизнью, моей душой, моими устремлениями. Ради своего ума – он презрел мой ум.

Почему и отчего я всегда полагал, что он – силен и умен? Умен – да. Но не в развитии. Силен? От времени – да.

Он так и остался советским интеллигентом, диссидентом, скептиком, относящимся с сомнением и иронией ко всему.

О! это замечательная позиция! Но бывают крайние события, которые требуют от человека крайней серьезности, и стерильного от юмора и скепсиса, анализа и рефлексии состояния.

Увы! Собственно, ничего особенно не произошло. Наши пути давно разошлись. У меня оставались два повода уважения к нему: его мать, моя крестная, и его священнический сан. И единственная причина общения – крестная.

Он даже раздобрел, как настоящий деревенский православный священник, я бы уточнил – литературный православный священник. Раздался в боках и загривке. Что вовсе не означает оглупления. Ибо патриарх Московский почти необъятен.

И вот настоящего смирения в Саше/отце Александре нет. В этом мы с ним близки.

То есть к священнику за пределами его рукоположения надо относиться, как к человеку. Но никогда не забывать о действующей через него благодати.

А вот отношение к жене у Саши/отца Александра осталось неоправданно тяжелое.

Хотя жена его, Наталья, стала настоящей матушкой, попадьей, смиренной, терпимой и естественной, а потому непонятной чаще, воспринимаемой чаще придурковатой. Что глубоко не так.

Ему не очень понятны мотивы и устремления моей жизни.

Я простил ему нарушение тайны моей исповеди. Он в том не слишком виноват. Человек не всегда виноват в своей слабости. Человек всегда расплачивается за слабости. Этого довольно много.

Но все это, промелькнувшее у меня в голове, пока мы ехали с печальным грузом (так принято писать), не столь и важно на весах моей благодарности к нему.

Ведь это он/Саша/отец Александр привел меня однажды в свой дом, после чего его мать меня крестила, став моей крестной, а затем и спасала меня неоднократно, кормила и поила, укладывала спать и лечила.

Значит, косвенно, это я ему, сыну моей крестной, Саше/отцу Александру первоначально обязан появлением в моей жизни Николая Павловича, и Серафима Саровского, и Церкви, то есть новой жизни!

И я обязан. Я благодарен. Я все помню. Для меня неблагодарность – это жесточайший грех.

Мы подъехали к деревне и храму. В пустых разговорах по дороге, я почти запамятовал о покойной.

Надо снимать гроб. Я поднялся в машину, чтобы снять крышку гроба, чтобы помочь вынести гроб. Я сдвинул крышку, и вдруг! лицо крестной. Резко, выпукло, объемно и не живо.

Сильное, волевое пергаментное лицо. Не очень доброе, не всепоглощающе доброе (что понятно, ибо она – не святая), но знаковое для моей жизни, со сжатыми тонкими губами, слегка искривленным носом. И нет в этом лице откровенной радости от смерти. Спокойствие и уверенность, сильное устремление к новой жизни, твердость. Но радости, восторга, счастья, глубокого покоя и ясности нет.

А что есть?

Она часто повторяла в последнее время: «Я останусь в этом веке, я не перейду в другой век. Следующий век – не мой век».

Мы поставили гроб с крестной в храме напротив алтаря, по центру. Меня почему-то более всего поразило то, что она не дышала. Человек, знакомый мне, любимый мною, лежит и не дышит. Грудь не поднимается. На протяжении почти суток, как гроб стоял в церкви, я неосознанно всматривался в грудь – не дышит? Но не поднимается грудь!

В больницу, когда мы забирали гроб, пришли ее родственники и две ее сестры, Варвара и Клавдия. Варвара расплакалась по-детски навзрыд. Клавдия ее успокаивала: «Ты – христианка. Что ты плачешь. Она ушла в вечный покой!»

Покой дается нелегко. Напряжение, пока гроб стоял с покойной в храме, нарастало в моей душе. От напряжения, во время чтения псалмов, меня бросало в сон. И это был не сон. Это была – тяжесть, тяжесть, которую проходит душа крестной.

Великая мистика православия. Это – великая работа по отправлению человека в путь иной. Создание условий, помогающих человеческой душе преодолевать тяжести испытаний по пути в мир духовный, бесплотный, но сильный и высочайший.

До следующего утра не прерываясь мы с Аней, дочь крестной и др. читали псалтырь у гроба крестной. Читали на церковнославянском языке. Очень длинные предложения. Нет восклицательных знаков и вопросительных. Нет заглавных букв. Нет имен собственных. Часты внутренние сокращения гласных. Старославянский язык более интенсивен, более функционален, динамичен, певуч и более гибок и силен, мягок, нежели русский язык.

Через несколько часов я буквально падал от напряжения. Коснулось и меня. Я физически почувствовал великую мистику слов молитвы. Таинство совершалось почти на глазах. Молитва устанавливала связь между миром материальным и духовным, канал сообщения дымился от напряжения.

Крестная очень сильный человек.

Чего большего можно пожелать матери – как отпевание на собственных похоронах собственным сыном священником?! Верующей женщине большего пожелать невозможно. Она хотела этого всегда, всегда к этому шла, всегда это видела, к этому стремилась. И добилась. И сделала сие.

Слезы подступили уже в момент прощания, после отпевания. Люди потянулись вереницей, целовать лоб, ладони и крестик, лежащий у ладоней на животе. Очищение и прощение – вот что такое слезы у гроба с крестной. Слез у меня было много. И это не было истерикой. Это были слезы от ощущения конечности существования, о том, что земные узы разрушились, что нет рядом человека, который меня любил, которого я любил, который за меня молился.

Очень кстати оказалась земля, которую мы привезли из Дивеево, с богородичной канавки. Промысел?! Мы не попали на Валаам! Мы поехали в Дивеево, и привезли святую землицу с канавки.

Вот и еще одна истинная цель поездки в Дивеево!

Теперь там в Глебово святая земля, богородичная земля, исхоженная миллионам ног, политая бесчисленными слезами, унавоженная бесконечными молитвами, там возле храма, в могилке крестной. Сын высыпал святую землицу в гроб, на белый саван, которым накрыли покойную, прежде чем гроб закрыли крышкой.

Все же сын моей крестной умен. Уже закрыли крышку гроба, вот-вот застучит молоток, прибивая крышку гвоздями. И в храм вошли два опоздавших человека. Ничего! Крышку подняли, и дали им попрощаться с покойной. Потому что это естественно.

Застучал молоток. Синюю крышку могильщик прибивал железными странно длинными гвоздями к синему гробу. И это было правильно. Правильно, что это было явно, что это было в церкви, что это было на людях.

Нет ничего естественнее и прекраснее похорон на деревенском церковном кладбище.

Такой последний путь прекрасен, ибо естественен для России, для ее народа, для русского человека. Гроб с покойником доставляется в храм после светских процедур, связанных с моргом, оформлением документов и пр. Гроб стоит сутки в храме. Служатся панихиды, читаются псалмы, затем служба вечерняя, затем утренняя, затем отпевание. Перерывы заполнены чтением псалмов.

Сутки с 31 августа на 1 сентября я провел девять часов к храме. Напряжение все эти часы росло, превращая сердце в каменный барабан, а кровь в каменный молот, который бьет всего сильнее и чаще о барабан.

Я почти физически почувствовал проворачивание механизма мистического воздействия наших молитв на судьбу крестной. Велика сила молитвы земной и при жизни, но еще больше после смерти. Я физически почувствовал весь тот труд, который приходится проделывать крестной после успения.

Самая тяжелая в моей жизни служба – это отпевание крестной мамы в Богоявленском храме в Глебово.

И я также почувствовал, стоя на отпевании, что тело для отлетевшей души – это уже как одежда или обувь, из которой мы вырастаем, взрослея.

Православная мистика – это могучий, нечеловеческой силы механизм, грандиозность которого и мощь доступны пониманию лишь немногих. По большей частью священство и миряне пользуют этот механизм вслепую, не зная, и не понимая его устройства. Лишь догадываясь (в лучшем случае!) о технике безопасности при обращении с православием, или хотя бы осторожности.

Сразу же после окончания похорон и поминок захотелось, как можно быстрее оттуда уехать, уехать из Глебово и из этого дома. И, может быть, уже никогда не возвращаться туда. Связующая нить с этим местом, где крестная прожила десять лет, практически не бывая в Москве, порвалась, – ушла в мир иной моя крестная мама, моя Нина Максимовна. Начала начал моей церковной жизни, моей жизни со Христом, моего общения с батюшкой Серафимом – ее ум, ее вера в меня, ее любовь ко мне.

Любовь, лишь одна любовь рождает многие свершения.

2000, август

Этот август был преддверием Дивеево, подготовкой ко встрече с батюшкой Серафимом.

В детстве – 7–8 лет – мне снилось абсолютное оружие и абсолютная же защита.

По прошествии более чем тридцати лет я на пути к достижению этой мечты. Церковь – вот абсолютная защита и абсолютное оружие.

Несомненно путь в небесную Церковь лежит через Дивеево, а также через испытания и события, предшествующие и сопутствующие Дивеево. Испытания и события эти могут либо остановить меня на пути в к батюшке, либо укрепить в мыслях и желании, и обстоятельствах.

И вот события и испытания августа, непосредственно примыкающие к Дивеево, ставшие приготовлением к поездке, к новой встрече, к новым переживаниям, к новым решениям и новой высоте.

Сегодня ночью, с 4 на 5 августа, мы с Аней и Асей стояли в очереди к мощам Святого Пантелеймона в храме Христа Спасителя. Глава святого в небольшом золотом с драгоценными камнями ларце.

Мы стояли пять часов, всю ночь. Огромная очередь. Эти люди в очереди уверовали в то, что без Бога все ничто. Все ничто – все. Бог – это все, стержень, основание, путь. Потому все встали в святую очередь. Все стоят за своей долей святости. Хоть чуть праведности. Все – умные и глупые, добрые и злые, богатые и бедные, завистливые и негодяи, дети и старики, разного пола и возраста. Все очень разные, и стоят за одним – за правдой и силой, чтобы хоть чуть бы еще праведности.

Но прежде – все стоят за верой. Всем хочется веры, хочется чего-то настоящего, навсегда неизменного, святого, что не подведет и не обманет – это святой и его молитвы. Значит, каждый человек, пришедший в очередь, еще на шаг продвинулся в вере, к Богу, к себе, стал лучше, чище и правдивее.

За все время в очереди меня более всего поразила общность и устремленность этих чужих, но теперь уже не чуждых друг другу людей. Не было страха между этими людьми. Такие все разные – и такие близкие в очереди протяженностью в 5-12 часов.

Ореол любви, состояние любви, чувство восхищения и благодарности к Пантелеймону – все такие состояния и чувства почти сгустились в воздухе, собрались в осязаемое облако. В марево любви вокруг ларца с чудом, с главой Пантелеймона. Любовь осязалась в звучном чмоканье: на долю секунды к очередному страждущему два священника подносили ларец – за этот миг можно было только расплющить губы, а не приложиться степенно и с крестильным замахом; любовь на выходе из храма (чуть не сказал, из ларца) в ситной толпе, состоящей из людей, просто молчащих под небесами или молящихся на коленях, или пребывающих в странных позах нерешительной и несознаваемой пока сущностной радости.

А вечером того же дня, 5 августа, была электричка «Москва-Петушки». Воистину дорога на Петушки. Вокруг люди – щитовидной железы плоды. Разговор в вагоне.

«Красненькое… Понимаешь, красненькое…».

Говорящий был пьян, но не до состояния агрессии и беспричинной злобы, а потому говорил ласково и нежно. Ему было лет 30–40, говорил он убежденно и более того – влюбленно, как и подобает герою Венедикта Ерофеева, придумавшего и проложившего в вечность еще в 1970 году от Рождества Христова дорогу от Москвы до Петушков.

«Ты не знаешь, что такое – „красненькое“. Лет 30–40 назад это было. Красненькое! Давно это было…».

И пьяный, уткнув палец в пол, печально насупился и замолчал, потрясенный величием момента и пронзительностью собственных слов.

Дорога «Москва-Петушки» – дорога абсурда. Шоколадные вокзальные двери в Покрове. Поющий на платформе в Петушках голос невидимки Венедикта Ерофеева.

Под этот незримый, невещественный, снующий в между двумя мирами, голос, – в Петушках мы пересели на электричку до Владимира.

Впервые мы поехали вместе с тремя детьми. И оттого эмоциональный взрыв, такая революция энергетическая. Буря чувств, буря эмоций, всплеск эмоций. Вечером еда, сон, а рано утром исповедь и причастие для детей в Успенском соборе. Хвала Всевышнему.

Успенский собор во Владимире, в котором в 12–13 веках стояла столица Древней Руси и был центр русской Церкви. Красота невероятная, не внешняя, не подавляющая величием внешним, но внутренняя, восторгающая и поражающая внутренней соразмерностью, гармонией.

В Успенском соборе особая благодать. Здесь мощи основателя Владимира Андрея Боголюбского, который здесь учредил недолгую русскую столицу, довезя лишь до этого места икону Владимирской Богоматери, спасшую через столетия Москву от татар. Владимир основан самой Богородицей.

Успенский собор – паноптикум славы русской. Успенский собор – пантеон славы русской.

На утренней службе, которую ведет сам епископ, глава местной владимиро-суздальской епархии, не тесно, и публика здесь, в отличие от московской или питерской, еще советская – старушки, другие неопределенного пола существа, полупьяные и полугрязные. И почти полное отсутствие современных людей, успешных, процветающих, уверенных в себе.

Религиозное возрождение в стране началось, но пока только в Москве и Петербурге. Провинция еще в состоянии беспечного безвременья, без Бога и царя – анархическое состояние вольности.

Зато владимирский епископ в конце службы раз-з-зъявил огромную пасть свою до таких размеров, что казалось эта пасть могла бы не только свободно вместить в себя все абсолютно грехи, совершенные на сей момент в его епархии, но и без малейшего затруднения слопать эти грехи, почти их не жуя, и возопил: «Слава Тебе Боже! Слава-е-е Тебе-е-е!». Бас владимирского владыки ширился и ширился, пробирая наши души до самой изнанки. Ему не было пределов.

Как и сохранившимся в Успенском соборе росписям Андрея Рублева. Андрей Рублев пишет – как Господь дышит. Естественность, простота, ум, непринужденность, красота, гармония, ясность.

От Успенского собора – вид, дух захватывает – половину России видно.

Рядом Дмитриевский собор, весь в каменных узорах. Он всегда один, всегда чуть в стороне. Ибо он выше всех, ему нет ровни. Каменные узоры Дмитриевского собора – добрые, красивые, сказочные герои.

Не то на стенах Кельнского Дома и стенах Нотр-Дам де Пари – фигуры которых – ужас, костенеющий душу.

Русь двенадцатого века, то есть Русь до татар – это сложившаяся и действенная система добра и истины в добре. Русь проиграла татарам в тринадцатом веке по той же причине, почему и большевикам в двадцатом, уступив злу, технологии и функциональности.

Успенский и Дмитриевский соборы всегда остаются – над буднями, над временем, в стороне от дел, суеты и тревог, они – истина. Построившие их люди, может быть точнее было бы сказать, вырастившие их, поняли истину, постигли истину.

Весь Владимир затрапезен, прост, но не идиотичен. Много – ритуальных контор, аптек и зелени. Мало магазинов, кафе. Впечатление, что люди живут здесь затем, чтобы полечиться, а затем умереть благополучно. В бильярдной в полуста метрах от Успенского собора надпись – «Пить можно любые напитки». Золотые ворота до сих пор стоят в центре города Владимира, на улице Б. Московская. Шиком местной шпаны считается проезд на машине под аркой ворот.

В тридцати километрах от Владимира Суздаль. Суздаль – полустанок времени. Суздаль – заповедник времени.

Информация, текст/тест времени зашит в суздальском, сохраненном с двенадцатого века неизменным, ландшафте, состоящем в перемежку из собственно природы и храмов, которые уже стали за века частью нерукотворной природы.

В Суздале сохранен неизменным городской ландшафт 12–14 вв. Время зашито в городском ландшафте. Суздаль – это еще русская сакральная архитектура. Это – архитектура 12–16 вв. А архитектура 19 в. – это уже сытость и глобализация.

Суздаль – это уже миф, благополучно прожитый и оставшийся во времени навсегда.

Это – миф?! Нет, это – не миф. Потому что без Суздаля и Владимира не было бы Дивеево и Серафима Саровского, без Серафима Саровского не было бы меня.

Да, да. Как же я раньше/прежде не понимал этого с такой неотвратимой очевидностью, как я это чувствую в этот миг? Почему я раньше… Нет, конечно же нет, я все чувствовал, я прекрасно чувствовал все эти взаимосвязи через столетия, и влияние этих связей и линий на мою жизнь, на становление моего характера и личности.

Я из Суздаля, из Андрея Боголюбского, из Владимирской Богородицы, из батюшки Серафима, из всего, что было до меня истинного и великого, из всего, что сотворило мою родину, мою религию, мою веру, мою Церковь, моего батюшку Серафима.

А еще через два дня, в Москве, 8 августа взорван подземный переход на Пушкинской площади. Погибли люди. Более десятка. Еще больше пострадавших. Это кошмар.

На следующий день, 9 августа, мы пошли с детьми на место взрыва, чтобы положить цветы на месте гибели невинных жертв. Мы нашли закопченные игрушки за разбитым стеклом подземного магазинчика. В одном из подземных киосков, в нескольких метрах от взрыва, за несохранившимся стеклом объявление – «Ушла на 10 минут». Продавщица осталась жива. Воистину Господь хранил.

12 августа в Баренцовом море затонула атомная подводная лодка «Курск», со всем экипажем на борту, на глубине чуть более ста метров.

15 августа бессрочный мой петербургский друг Юрий Макусинский сообщает, что книга моя издана. Все. Он держит ее в руках.

Книга стихов «Поколение судьбы». «Храм хора… Бабочка влетела. Ночь влетела черная…». – Первые прочитанные им строчки.

«Как из 19 века». – Вот его оценка книги. Лучшей похвалы, более сильной оценки мне и не надо. Слава Богу!

Все происходит обыденно. Я этой книги ждал двадцать лет. Все не зря. Свершилось. Внешне нет никаких особенных действий, движений, но есть внутреннее освобождение – есть порыв, есть прорыв. Всякий труд нуждается в результате. Этот как рождение ребенка, нельзя вечно вынашивать – умрет, может быть даже вместе с матерью.

А поздний ребенок нисколько не хуже раннего – дети всегда дети, и их назначение определяется не возрастом родителей, а своевременностью, умом, силой, предназначением и даром, данным им через родителей от Бога. Так и есть. Мы с Леной придумали эту книжку в 1996 году в Петербурге. Придумали немного не такой, но по сути точно. Во славу Божью!

И вот после таких испытаний я еду в Дивеево, к батюшке Серафиму молиться о судьбе России и народа ее, и моей судьбе, и судьбе моей семьи, и судьбе моих детей. Молиться и вопрошать о нашей общей судьбе.

Сегодня, 19 августа – Преображение Господа нашего Иисуса Христа. Я в Дивеево, вместе с Аней и Асей. Поселились мы в том же доме, в котором жили в прошлом году.

Хозяин, по обыкновению пьяный, встретил нас вполне радушно. Хозяйка по обыкновению была в храме. Икон может быть стало и больше. Дом этот, оказывается уже стоит на монастырской земле, принадлежащей вновь монастырю, после шестидесятилетнего перерыва. Без разрешения матушки-настоятельницы этот и другие дома на этой улице теперь нельзя продать или купить. И хорошо.

Затем мы отправились к батюшке. Очередь к мощам выходила из храма через левый боковой вход, и загибалась по направлению к центральному входу. Очень длинная очередь. Стоять не хотелось.

Бестолковый, конечно, здесь монастырь. Как, собственно, наверное, любой женский монастырь. Ясности нет и порядка, системы, слишком много эмоций. А мужчины-священники слабы. И в этом монастыре, Свято-Троицком Серафимо-Дивеевском женском монастыре, мне совсем не хочется работать паломником.

Нелепая картина: идет сестра в черном, следом два мужика тащат бадью с дерьмом. Смешная картинка.

Расплата за ехидство наступила почти мгновенно. Голова разболелась тут же в столовой, куда мы отправились вместо храма.

В местной столовой на протяжении нескольких лет неизменный ассортимент и неизменные цены, неизменные пьянчуги, неизменный запах, неизменные лебеди на стенах, алюминиевые ложки и крупная соль в белых солонках. И эта жизнь из параллельной реальности.

А прав ли я? Или это и есть одна единственная реальность, в которой место и этой столовой и батюшке Серафиму, и Богородице.

Голова болит все сильнее. Мир мутнеет и расплывается. Каждое слово и движение причиняют боль, переворачивающую сознание. Я понимал, что это не головная боль – это внутренняя, невероятной интенсивности работа по возгонке духа и души на новые высоты, ради чего, собственно, я и приехал к батюшке Серафиму. От боли плавится мозг, и кажется даже мягче становится черепная коробка, ткни пальцем, продавится.

Одновременно крепнет внутреннее чувство, укрепляется ощущение, что эта боль – это всего только первая, начальная реакция на проникновение в меня не только окружающих меня слов, слез, просьб, молитв, восторгов, терзаний и тонких ощущений, но и веток деревьев, камней, травы, листьев, песка, земли; то есть, всего окружающего меня мира, который здесь давно, со времен батюшки Серафима прекратил раздельное и чужеродное по отношению друг к другу существование отдельных его частей, и стал единым целым, одухотворенным Духом Святым и Богородицей.

Ощущение единства и связности усилилось и превратилось в решительную доминанту, когда мы приехали к камушку Серафима, что у лесозавода, подле деревни Кошелево. Камушек этот – отколок от неба.

«Отколки», – так сказала юродствующая старушка, вышедшая к нам из леса: «От этого камушка батюшка Серафим носил в котомке, дабы смирять плоть».

Монахи для смирения плоти чего только не делали, кто-то даже закапывал крайнюю плоть в землю, и ждал утешения. А батюшка носил на себе здоровенные каменные отколки.

Возле камушка нам встретились две старушки.

Первая сидела у края дороги с корзиной рыжиков. Сидела на корточках, уткнув лицо в колени.

Другая вышла к нам из лесной чащи, когда мы сели у камушка. Впрочем, может быть это она и сидела на корточках у дороги с корзиной рыжиков. Сейчас она была сморщенная и веселая, она юродствовала, причитала, блажила, говорила о грядущем нашествии китайцев, о сатанинских штрих-кодах, нараспев запела стихи из канона по умершим, потом вновь блажила, перемежая слова слезой, сверкнув глазом, спрашивала твердым голосом, – а в здравом ли мы рассудке пребываем в нашей жизни, – говорила вновь о чем-то неразличимом, обливаясь слезами, говорила о «последнем времени».

Дольше всего бормотала будто невпопад про дьявольские корни, про ИНН (налоговый индивидуальный номер). Плакала. И четко и определенно отвечала на определенный вопрос. Говорила вновь и вновь про «последнее время».

Затем взяла свой посошок, повела сморщенным лицом из стороны в сторону, как старая лиса, отворила беззубый рот и произнесла: «С Боженькой я ничего не боюсь». И ушла откуда пришла – в чащу.

Старушка-посылочка. Шутка батюшки.

По дороге назад мы вновь проехали мимо старушки у дороги. Возле нее уже не было корзины с грибами, и на сей раз она встретила нас взглядом внимательным и творческим. Может быть – это та самая старушка из чащи. Но как же она изменилась.

Старушки-притворщицы. Притворушки. Дочери Серафима. Христовы невестушки. У камушка и в храме, и на службе, и у мощей Серафима.

От камушка мы поехали на источник Серафима.

А ведь ужасное зрелище: пьяные купаются в источнике Серафима. Они них пахнет водкой, они ругаются, у них красные лица. И они хотят сильных ощущений. И они хотят чуда. И хотят истового поклонения святыне.

А ведь жажда чуда – это, конечно, язычество. Язычество – и эти голые женщины, вылезающие из святого источника, облепленные мокрыми нательными рубашками – вызывающие формы прекрасного женского тела так еще более привлекательны, нежели обнаженные.

А как, расталкивая друг друга, они торопятся к чуду, в источник или к мощам Серафима, к батюшке.

Русский народ – не верующий, русский народ страстный, а потому набожный. Невероятна их набожность. Сестрица-монашенка выговорила Аню за чтение акафиста Иисусу во время литургии.

Какая-то старушка-крестьянка (удивительно! но знающая церковнославянский) меня выговорила за чтение евангелия во время литургии со словами: «Выше литургии нет ничего…».

А как эти женщины крестятся и ползают на коленях, как набожно молятся!

Но почему же их отцы, мужья, дети, братья – так слабы, пьяны, глупы, необразованны, скучны и часто подлы? Почему их деды и прадеды предали Россию преступному сообществу большевиков, предавая до того на протяжении полувека Россию разному безбожному сброду – народовольцам и пр. бандитской швали, последыши которой взрывали царя, убивали элиту.

Ведь всю эту вселенскую подлость вместе с миллионами сволочей, наводнивших страну, совершил этот самый «богоносный» народ, который сейчас молится чуду, расталкивая друг друга. Ровно также этот народ расталкивал друг друга на манифестациях, большевистских сборищах и демонстрациях.

Также истово в поисках чуда и надежды женщины этого народа отправляли на протяжении всего двадцатого века и в конце века девятнадцатого своих детей, мужей, братьев, отцов на совершение подлых дел, в том числе, – расстреливать, охранять, пытать, писать доносы и пр.; как и сейчас, в конце века двадцатого, когда они устремляются сами и посылают своих детей, мужей, братьев, отцов за чудом и надеждой к главе Пантелеймона и мощам Серафима.

Все это возможно по одной простой причине: русским народом двигает страсть. Русский народ – народ страсти. Куда ведет страсть – туда и идет. Сейчас в церковь. Весь предыдущий 20 век русская страсть вела в безбожие.

Страсть ненадежна, страсть глупа, порочна, единственна. Страсть – это не вера. Кто обуздает русскую страсть – тот и на коне. Тот и поведет этот народ за собой. И не важен путь и цель, важна страсть.

У русского народа нет системы. Надо наложить на страсть систему – и так спастись. Православие и есть тот идеальный жизненный выбор, чтобы спастись, – соединение страсти и системы. Не зря про русских говорят, что, без и вне православия, без и вне христианства, русский народ – ничто.

Кстати, у евреев обратная история – есть система, нет страсти. Евреи – это народ системы. Еврею не достает страсти и воображения. Потому-то и для еврея также идеальный вариант – христианство.

В связи с вышесказанным я и хочу написать и писать нечто большое и объемное, что подвигнет уже бесповоротно русскую нацию к окончательному воссоединению с системой, к христианству, к православию. Христианство – это соединение системы со страстью, фанатизма с умом, красоты с решительностью.

Всего этого вдосталь у здешних монахинь, невестушек Христовых, которые каждое утро выстраиваются черным каре впереди всего церковного народа, между народом и амвоном. Затянутые в черное с головы до пят – одни носы торчат.

Трогательные и беззащитные, стоят неподвижно. Слились с вечностью, многие из них еще дети, затянутые черным муаром. Девочки, устремленные в вечность. Умилительно выглядят их милые и истовые мордашки – и лишь носы, такие большие, такие выдающиеся у иных, нарушают благолепие. Маленькие клобуки, маленькие ножки. Вроде монахи. Но вроде понарошку. Монахи понарошку. Монашенки – это монахи понарошку.

Черные рукотворные памятники Христу. Христовы невестушки стоят, подпирая свои домики, основаниями в землю, но дымок идет в небо, щекочет ноздри Богу дымком страданий душевных. Маленькие черные колонны, подпирающие небо, здесь на земле. На небе записана история их души.

А народ вокруг волнуется: когда же, когда откроется утренний доступ к батюшке, чтобы приложиться, помолиться. Растет очередь к чуду за чудом – к батюшке Серафиму, к раке с мощами Серафима. Откуда у русских – и не только русских – такая вера в чудо – откуда!? Как?! Вот и мы в очереди за чудом. Чу! Мы слышим лай, раздавшийся у раки с мощами. Лай исходит из женщины, которая подошла к батюшке.

Дети напуганы этим лаем. Я им говорю, что это не лай, а – назидание. Смотрите, дети, говорю я! Слушайте, дети! Запоминайте! Мы с вами – рабы Божьи, и Господь никогда не откажет нам в помощи, в наших делах и наших просьбах, и еще больше даст. Но Господь никогда нам не простит наших прегрешений, наших грехов, нашего забытья веры. Господь всегда накажет нас и всегда воздаст нам. И в этом наше отличие от безбожников и всех остальных.

У мощей Серафима – очень сильное напряжение, напряжение всех сил, до основания, перетряска всего существа – пробивает насквозь все страхи, избавляемся от страхов и уходим выше. Но это и есть работа. У мощей Серафима происходит интенсивное обожение, то есть происходит созидание нового человека.

Происходит возгонка нового человека. Так это и происходит. Вослед и навстречу Духу Святому, который овеществился рядом с батюшкой, промеж резных колонн раки, во время литургии между «Верую…» и «Отче наш…», в образе бабочки черной, которая витала меж головами молящихся монашенок и мирян.

Головная боль моя растворилась в окружающем мире. И, собственно, это и не головная боль была, – это была окружающая батюшку боль, боль, которая накопилась здесь в округе за долгие десятилетия (почти два столетия) служения Серафима людям. Я проводник этой боли. Я – часть этой боли. Я – и есть эта боль. И вот только так боль уходит, впитываемая окружающим миром. На то время, пока я не понадоблюсь батюшке вновь.

А пока я пройду по канавке, в третий раз. И я прочту 150 раз – «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою; благословена Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших». И воспарю. И воспарю. И воспарю. И поверю в себя. И поверю в себя. И поверю в себя.

23 августа, как раз в день нашего возвращения в Москву, в стране объявлен траур по погибшей лодке «Курсе». Беспомощность – вот был наш общий удел, когда подводная лодка гибла, а в ней оставшиеся в живых подводники, и вся страна наблюдала, и весь мир, и мы все плакали (мы ведь не знали, что они живы оставались всего несколько часов после катастрофы), судорожно сжимая пальцы и кусая губы до крови.

В последнем августе двадцатого столетия, в последнем августе второго тысячелетия Россия, вместе с нами, прошла «огонь, воду и медные трубы»: 8 августа взрыв в подземном переходе на Пушкинской площади в Москве (на месте взрыва и затем в больницах погибло около двух десятков человек), 12 августа гибель подводной лодки в Баренцевом море (весь экипаж остался под водой – более сотни человек), 27–28 августа в результате пожара на Останкинской телебашне (погибло несколько человек) в Москве отключилось на неделю телевидение.

И это все во славу Божью?!

Нет ответа в моей душе. Лишь мозг урчит благосклонно: конечно, так было и будет. Но на душе неспокойно.

Потому что я хочу на земле жить полноценной и полнокровной жизнью человека, но при этом жить по заповедям и законам, созидающим нового человека, человека Нового завета, новозаветного человека, христианина.

По примеру батюшки Серафима, сделавшего себя своей жизнью и своими молитвами новозаветным человеком, воистину христианином.

В этот раз я привез домой книгу «Житие Серафима Саровского», факсимильное воспроизведение дореволюционного дивеевского же издания, с удивительным, почти документальным изображением батюшки; конечно, это не фотография, но очень хорошая гравюра: батюшка Серафим стоит, вобрав голову в плечи, хорошо видно, как затылок прикрыт горбом, смотрит перед собой, сложив на груди, покрытой епитрахилью, поверх черного монашеского одеяния, тонкие иссохшие руки с длинными-длинными пальцами, у него жидкие, по плечи седые волосы, с пробором через центр головы, острые волчьи уши, не очень длинная, хотя и густая борода, огромный лоб, с очень развитыми морщинами, характер которых свидетельствует о структурированном и сильном уме, причем не только в части логики, культуры мышления и анализа, но и в части обнаружения своих чувств/ощущений/эмоций, с целью их фиксирования и формулирования на словесном уровне, очевидна ярко выраженная способность этого человека и постигать самый тонкий духовный опыт, и запечатлевать его мысленно, а по нужде и словесно, наконец, образ довершают глаза, огромные, нечеловеческие, очень внимательные, проникающие внутрь всех потаенных мыслей и ощущений, даже скрываемых человеком от самого себя, пронизывающие и постигающие мир и мир людей, себя, землю и небо; это уже не человек – это ангел во плоти.

А под портретом собственноручная подпись батюшки – «иеромонахъ Серафимъ»; либо это его последняя запись, либо он написал эти слова в болезненном состоянии, либо он едва умел писать, – буквы (все прописные) выписаны нерешительной детской или ослабшей, или слабеющей рукой.

Со старой гравюры я сделал фотографию, и повесил ее перед собой, над рабочим столом на стене. Часто осматриваю высокий лоб, всматриваюсь в глаза, вобравшие всю боль мира, и понимаю силу сердца этого человека, отождествленную с любовью всего мира. Преклоняюсь. Скептически осматриваю себя изнутри.

Я люблю батюшку Серафима. И я езжу к нему и хожу к нему за помощью в канун решений, после которых меняется моя жизнь, или перед новыми трудами, которые необходимо свершить.

Я буду у батюшки Серафима много раз, каждый раз, постигая вновь и вновь, завещанную им тайну стяжания Духа Святого. Надеюсь бывать еще и еще, до смерти, чтобы превзойти смерть. Встречаясь каждый раз с новой болью, смертной болью, каждый раз репетируя боль смерти, и переживая каждый раз боль трехдневного перехода в новое состояние жизни после смерти по примеру Христа. Аминь.

2000 г.

Школа ангелов

«Монах есть тот, кто находится в непрерывном восхищении ума к Богу и спасительной печали».

Иоанн Лествичник «Лествица возводящая на небо», степень 23 «О Гордости», слово 24

Зачем я здесь

Я приехал на неделю в Соловецкий Спасо-Преображенский ставропигиальный монастырь (настоятель монастыря – патриарх, его на месте, в монастыре представляет наместник, поэтому монастырь называется – ставропигиальный) с двумя своими дочерьми – Аней и Асей, одиннадцати и десяти лет. Я придумал эту поездку на Пасху, в апреле. К тому времени я уже более полугода не жил с ними, с их матерью, от которой я ушел к матери своей третьей дочери. Год был ужасный по напряжению, полный агрессии, злости, ненависти, обиды и гордыни, подлости, лжи и унижений. Год страдания детей – они пострадали от моей и нашей лжи более всего, и даже кроха, родившаяся два месяца назад, не миновала горнила страстей. Мне показалось, что у детей рушится картина мира, коррозия мытарств разъедает самое основание мира – божественное устройство. Мне показалось, что у них возникло ощущение, что им уже не на что опереться – нет в мире ничего надежного и постоянного. И жизнь, булькая от напряжения, вытекала из их сердец. И я приехал молиться в монастырь, известный своим строгим уставом. Я хотел показать детям, что божественный порядок нерушим, что он тверд и незыблем, что он вечен, что есть в этом мире постоянство и надежность, поскольку даже родители могут ошибаться. Бог – нет!

Сон

Дети очень устали. Спят непробудно. Почти сразу, как тронулся поезд, уснули. Уже давно день. Они все еще спят покойно и укромно. Чудовищное напряжение дает себя знать.

Теперь я знаю – я спас детей. И ничего теперь с ними сделать нельзя. Ибо я уже за пределами этого проклятия. Но как же трудно было выйти из этой бесовщины.

Укромная красота севера за окном. Тихая зелень и редкий дождь. Как разглядеть душу народа, который избрал своей родиной и духовной обителью Север?!

Этот путь и эта дорога – новая жизнь Ани и Аси, и сущая жизнь Веры. Эта жизнь не оставит их в разлуке друг от друга. Они будут вместе. Но это будет нелегко – открыть им будущий свет.

Новая жизнь – в новом созидании.

И еще я должен понять, как мне сохранить и уберечь мою жену.

Страна озер. Вода, зелень, камни, много фиолетовых цветов, синее северное небо – прекрасная дорога к небу.

Что людей столетия влекло сюда? Когда-то здесь и сюда и дорог не было. Они шли! Они шли и терпели лишения. Ради лишь одного – прорыва в небо.

Почему здесь?

Нет ответа.

Чайки в Карелии – необходимая часть пейзажа. Как куры и воробьи где-нибудь в Орле.

Приехали в Кемь

На карте Карелии огромное число населенных пунктов с надписью в скобках – (нежил.). Это – бывшие лагпункты. А сейчас – это просто белые ночи, точнее, уже пошедшее на убыль северное торжество белых ночей. Страна озер и близкого Бога. Ее освоили святые отцы, а потом зэки!

Приехали в город Кемь глубокой ночью. Светло, будто вечереет. Дополнительное время и силы для молитвы.

Переночевали в холодной и гулкой гостинице с видом на серые-серые дощатые, старые бараки на фоне огромных камней.

Позавтракав, отправились на подворье Соловецкого монастыря в поселке Рабочеостровский на берегу Белого моря. Подворье в бывшем клубе. Уже лет пять, как отдали монастырю.

Поселок находится на бывшем острове Попова. На острове работает более ста лет лесозавод, который всегда пилил доски для Англии. За сто лет в воду было свалено огромное количество опилок. Поэтому остров соединился с материком. Дома стоят на опилках, дорога к материку идет по опилкам. На самом краю острова, на берегу стоял пересыльный лагерь «Кемьлага», один из бараков до сих пор сохранился, а с моря даже кажется, что из тумана выглядывает решетчатая вышка и колючая проволока, подернутая ржавчиной.

На дворе моряна – мелкий моросящий дождь. Море спокойное.

Настоятель подворья – отец Антоний, с длинными и седыми, желтоватого оттенка волосами, рассыпанными по спине. Бывший строитель, «в прошлом маленький начальник», как он про себя говорит. Весел, общителен, жив. В состоянии – вечной радости жизни.

Он нам рассказал

По словам Антония, в монахи сейчас идут только горожане. А в монастыре – жизнь деревенская и островная – потому трудно. Из ста новых послушников один остается. Нужно же 3–4 года, чтобы привыкнуть быть монахом. Монахи занимаются улучшением мысли. Наблюдают мысль. Чего нет в голове, того нет и в жизни. Нет машины в голове – нет и в жизни. А будешь писать, постарайся быть чутким, и поменьше восторженности.

Гулкое духовное эхо вызвали во мне слова: «Монахи наблюдают мысль».

Вышли в Белое море

Попрощались с отцом Антонием, благословились. Пошли на Соловки. Впереди радуга в полнеба. Нежные пастельные тона. Здесь веришь в то, что красота бывает только суровая. Красота возможна только суровая.

Катер монастырский «Николай Святитель». Зеленый корпус, над капитанской рубкой – икона Николая Чудотворца, на флагштоке российский триколор.

Как Зосима в лодке плыл туда полтысячи лет тому назад?!

Так же!

Видел то же.

Зародышевое состояние плавания. Мы идем дорогой Зосимы. Здесь ближе к Богу.

Над Белым морем – море тумана. Не видно ни зги. Всюду туман.

Туман рассеялся только у острова. Над островом тумана нет вовсе. Зона света. И это поразило более всего.

Мы на месте

Всеобщая ветхость и запустение. Огромные циклопические стены, основные соборы и здания были построены в 16 веке, тогда это, видимо, производило неизгладимое впечатление – приводило людей в состояние оторопи. А какая воля была у государства, которое на задворках империи построило такую махину – и это без рабства Петра I и террора Сталина! Романовы упустили такую страну! Соловки построены до Романовых. Воля у страны была всегда. Соловецкий монастырь построен добровольно, по воле Божьей. А Санкт-Петербург – нет. Вот поэтому этот город и принес столь много несчастий России. Вот он и стал причиной разрушения империи. Романовы принесли России несчастье.

Первый час ночи. Пишу без света. Все видно. Небо еще голубое. Наместник монастыря рыжеватый отец Иосиф не понравился. Из-под мантии выглядывали остроносые туфли и черные носки в рубчик. Но это и есть типаж русского человека, с квадратными скулами, и вовсе не интеллектуальным лицом, но сильным и не сомневающимся сердцем. Впрочем, он симпатичен, он – это выраженная воля к Богу.

Он не хотел меня селить из-за маленьких детей. Потом благословил, поразмыслив.

Утро

В половине шестого – сухо, тепло, тихо. Утром просто чуть светлее.

Утренняя служба началась в шесть. Монахи запели, когда в храм вошел наместник с посохом. Загнусавили.

В монастыре мощи основателей обители сей – Зосимы, Савватия, Германа. И много золота в алтаре. И никаких тонких материй. В иконостасе слишком много золота. Слишком много. В этом дикость. Убогость жилья, окружающей жизни, грязь удручающая в туалетах и на кухне, в трапезной, отсутствие условий для нормальной жизни без надрыва, а в алтаре – сплошь золото. Глупость ли это?

В восемь утра – уже моряна, влажно, сыро.

Что в России первично? Церковь или государство? Чья воля – воля к Богу, или к власти – созидала эту общность, и эту страну? Внешне наша церковь не нуждается в прихожанах. Но без прихожан – церковь земная ничто. Христос распят для людей. И уж тем более – воскрес для людей. И для себя.

Вечереет. У озера Святого разговорился с безымянным монахом – в вороненых волосах серебро седины. По нему: Соловки – это назидание.

Меня вовсе не интересует прошлое Соловков. Меня интересует будущее и настоящее. Если только и делать, что восстанавливать – все силы на это и уйдут. Надо бы лучше заняться созиданием.

О стяжании Духа Святого

Проспал на утреннюю службу. Монахи, как обычно, на месте. Пришел в храм, поют. Хорошая внутренняя дисциплина. Счастье в глазах. Во всем облике и атмосфере.

«Брат! Встань по чину!» – Это ко мне. Встал. Твердый устав – мужчины и женщины раздельно – в храме и трапезной.

Утро. Монастырь врастает в туман. Кресты и купола уходят в туман, и множатся. И продолжаются друг из друга, находя свою идею и свое воплощение.

Из тумана вокруг монастыря вырастает поселок с тремястами семьями, около полутора тысяч человек. Безработица. Многие уже уехали. К монастырю ровное или безразличное отношение. Монастырь помогает неимущим, но только в том случае, если они ходят в церковь. Ходят немногие. Монастырь в глазах окружающих – богатое место. Там хорошо едят. И много денег, потому что монастырь подчиняется самому патриарху, – им присылают деньги в посылках. Такие вот бытийные апокрифы. Почти беззлобные.

Местные жители – это потомки охранников, палачей и их лакеев. Островной уродливый симбиоз.

Местные жители называют монастырь – Кремль. На пригорке у Святого озера, лежала группа потомков охранников – они пили пиво, играли в карты и матерились. И не спасались. Ничего в этом мире не изменилось. Просто наша воля взяла верх над их волей. На время. Потом позже, по дороге на Секирку, нашу машину попытаются остановить пьяные и мерзкие, уродливые идиоты. Они угрожающе матерились. Бессильные посланники бесов. Они не видят содержания спасения, они не спасаются.

Здесь все исполнено внутреннего смысла. Это и есть отличие от окружающей жизни, которая зачастую эклектична и сиюминутна.

Странное это занятие – стирать белье в Святом озере у стен Соловецкого монастыря. Неправедно? Естественно? Второй день подряд болит голова. Съел булку. Подумалось – нехорошо, а съел. Наказал себя.

Послушание по благословению. Здесь – «получить благословение» и «Бог в помощь» – это настоящие серьезные инструменты для жизни. Вот когда я вспомнил слова Серафима Саровского о стяжании Духа Святого. Ты делаешь – неважно что! – вместе со всеми. А главное! – делаешь что-то огромное, благостное, вечное, чему нет конца и края – временного и пространственного.

«Всякое дыхание да хвалит Господа!». – Великая фраза. Как красиво и нежно начал этот запев архиепископ вечером. Он стоял в центре храма, на возвышении, спиной к входу. Повернул голову направо и вверх, обратил взор ввысь, повел рукой в том же направлении, и пропел речитативом: «Всякое дыхание да хвалит Господа!». И весь храм ему в унисон: «Всякое дыхание да хвалит Господа!».

Я виноват перед детьми. Для того и приехал. Расслабить души для нового постижения. Души их напряжены. Души их в смятении – надо их немного выправить. Главная цель визита, поездки сюда – дети. Искупление греха перед ними. Стяжание Духа Святого. Стяжание Духа Святого – это внутренний смысл монастырской жизни – вневременной и вне пространственной. За этим мы сюда и приехали.

Монахи

Монах после службы шел, шел, затем нагнулся и сорвал цветочек. Монах – это андрогин, обоеполое существо. С более выраженными свойствами! В монастыре 15 монахов, столько же послушников-трудников. Богомольцев мало – для них все плохо устроено. Не очень разумно.

Иногда монахи уходят. Затем возвращаются, просят прощения у братии. Их прощает наместник.

Отец Севастиан. Ему досталось имя по божьему жребию, одно из 47 имен соловецких святых, праведных. Имена новым монахам дают из этого перечня. Имя использованное вынимают. Оставшиеся хранятся под дароносицей. Он в монастыре три года. Год – как пострижен. Он – уставник, отвечает за соблюдение устава монастырской службы. Любит восемь месяцев уединения, когда в монастыре с октября по май нет богомольцев. Для молитвы очень хорошо. На материке нигде нет такого уединения. Укромно. Хорошо. На старости лет ему нелегко было решиться уйти в монастырь. Но «не жалею…», а «зимой эти одежды греют лучше тулупов…»

«Всякое дыхание – да хвалит Господа!». До глубин души пробивает эта фраза. Я увидел, что православие мне вовсе незнакомо. Это не то, что я думал. Это, прежде всего суровость к себе и аскеза, сила духа и воля, напряжение мысли и дерзновенность к жизни, достоинство и мужество, отсутствие всякого страха. Соловецкий монастырь – это лаборатория по созданию новой человеческой породы.

По словам отца Севастиана, «эти черноризцы» для себя уже все решили. У этих людей – отважные глаза. Это от размягченного сердца, от свободного сердца, которое ничего не боится. У них прекрасное чувство юмора. Люди с Богом в сердце – спокойны. Им ничто не страшно. И это именно, православная, христианская Русь. Суровая и сильная, самостью полна. И полна любви к друзьям и братьям. И суровая к врагам.

Братия – это монахи и послушники, им, в основном, от тридцати до пятидесяти. Больше молодых. Крепкие, спокойные. Им здесь в удовольствие. Им здесь нравится. Внешне с ними все понятно. Они полны достоинства и свободы.

Это – сборная мира – лица всего христианского мира. Никогда Русь не была в изоляции, она всегда была частью окружающего мира, тем паче с принятием христианства.

В молитве к святым отцам-основателям монастыря Зосиме, Савватию и Герману есть слова: «Удобрения для монахов…». Святые отцы собой удобрили поле, засеянное Господом, для живущих после них. Изначальная политика православия – совершенствование человека. О национальности ни слова!

В молитве Зосиме, Савватию и Герману есть и другие слова: «Северная наша страна… Православной нашей отчизны…». Единственная церковь мира, которая молится о России – это русская православная церковь. Поэтому патриарх имеет право говорить об исключительном положении русской православной церкви в России. Ведь иудеи или католики России за Россию не молятся.

Монах, живущий под Богом, с Богом в сердце, отдавший себя ему навсегда – всегда, всюду и всяко спокоен, поскольку обстоятельства внешние ничего не меняют. При этом вовсе не значит, что монах не стремится к обладанию более удобной вещи, более сытной пищи, приобретению больших знаний, но он умеет довольствоваться малым, точнее, тем, что есть. И его сердце никогда не озлоблено, не ожесточено.

Монах ходит под напряжением Бога. И эти люди никому неизвестны. Многочисленные безвестные русские гении – от призрения суеты, от мужественности и стремления к бесконечному.

Праведников в мире должно быть не меньше какого-то числа. Иначе сатана оборет.

Сила соловецкая волнами изливается на мир.

Что я вижу

С разбитой колокольни монастырский двор кажется обыденным, ничем не отличаясь от тюремного. И нет в нем ничего поэтического или небесного. Струя булыжников, пересекающая двор по диагонали от трапезной к храму, попирающая землю, и искушающая судьбу человека своей прямолинейностью, – на протяжении столетий всегда на одной прямой, – своей чудовищной простотой, которая кончается всегда одинаково – смертью! Или жизнью!

Я стою на разрушенной колокольне, вокруг меня весь мир – я уже часть колокольни, и часть этого немыслимого заката, и шаги этого ангела с черными пока еще крыльями, вознесясь к небу, растворили меня в себе – уже я – отпечатки на булыжнике. И вот они ушли туда же, куда и детство мое. Там растворились во времени.

Вот он идет, перетекая из жизни в смерть, из смерти в прорву забвения, черные крылья мантии колышутся у него за спиной, черный клобук искушает сердце близостью к вечности, испытание которой вынесли не все, кто оставил отпечатки своих ног на бесстрастном булыжнике. Что в глазах у него – ангел или земля?! Какая драма!

Что он думает

Невыносимо растяжение времени, невыносима безразмерность страдания, неисчерпаема драма человеческого сердца – ангел я, или человек? А ведь я уже ненавижу в себе человека. Я уже никогда не оглянусь. Но и страх еще остался. И ветер еще меня косит, и голод донимает. Любовь к Господу! – я так хочу, чтобы это было единственным моим желанием! И не могу победить! Не могу. В кровь закусываю губы, ломаю пальцы. Ничего. И кажется, уже никогда. Мое состояние нельзя назвать страданием. Ведь крылья всегда за моей спиной. Я к ним привык. Я их слышу, слышу их трепетание на ветру и шелест на морозе. Они – моя неотъемлемая часть, в них моя боль и холод моих умирающих очей земных. Но они! – они ли вознесут меня к Богу? Вот в чем мой постоянный кошмар ночной. Моя отрава. И проклятие я посылаю небу в такие часы, полные огня и боли! Лишь на господнюю благодать у меня надежда в такие часы. И она приходит всегда в мою душу. Поначалу липкая и скользкая, подтверждая мою слабость и тщедушие. Но что мне остается!? Я ее принимаю. Я хочу стать ангелом. И я не умею. И тогда я кричу ввысь. Но кто же меня научит!? Кто мне укажет путь к Богу!? И нет мне ответа. Лампада жалобно светит в углу. Я один, тишина в груди – холодно мне, я слышу внутреннее сотрясение членов, и их трение о кожу. Я твержу тогда себе – умри, мешок с костями! Ты – страх, и ты – боль. И еще остается одна надежда – твоя боль, значит, ты еще жив. Холодная строгая даль рассвета! Мой смертный час и моя доля. Поберегись!

Однажды я проснусь не здесь и не так. И счастьем меня окатит из звездной купели детства. И где в этой жиже мне искать мое детство? Кто мне укажет? Поклонимся утру, прекрасному и твердому сообщнику детства – мы проснулись, а мир другой! Мы проснулись, а обиды уже нет. Мы встали поутру, а слезы высохли. Мы проснулись, а Богородица меня зовет и гладит рукой, и целует нежно. Мы проснулись, а ласковый рассвет пахнет солнцем и свежим небом. А в храме уже молятся. И неловко нам, и стыдно не встать. А молитва уже подходит к концу. И неужели без Нас! Мы же хотим молиться, мы же хотим приложиться к мощам апостолов, мы хотим поцеловать мощи святых отцов наших, мы хотим к кресту припасть и поклониться братии. И попросить прощение. И братия нас простит.

Что мне делать? Как мне рассказать… Нет. Как мне составить слова, чтобы понять – как и ради чего существует монастырь? Откуда внутри такая мощная круговерть, которая втягивает в себя, и уже ничего и никогда не выпускает наружу; попав внутрь монастыря однажды – ты уже в нем навсегда. И никогда ты уже не выйдешь из монастыря. Ты – уже его часть. Навсегда. И никогда. Никогда!

Что я думаю

Вот какие мысли я услышал под этим клобуком, пронесшимся подо мной над булыжником в монастырский храм.

Память моя полна обрывочных снов. Я помню пение. Пение соловецкого заката. Холодное, чистое, желтое пламя заката. Так красиво, что хочется выбежать на самую середину неба и возопить к Богу, который совсем рядом, который уже здесь, и ничего и никто меня не отвергнет – мой глас принят и приятен. Мой глас – это молитва! И уже нет ничего кроме молитвы – я весь – это глас к Богу – я весь молитва. Хотя мне и страшно, я боюсь поверить в свое счастье – Бог меня не оставил, Бог мне верен. Он решил, что он – это я. Теперь край небес – это я. Теперь моя гибель уже никогда меня не коснется. И я уже даже и не боюсь ничего. Я растворил время и выплеснул за край небес жижицу, замешанную на страхе, безволии, агрессии, пакости и нетерпимости. Монастырь не кончается вчера, монастырь начинается завтра.

А ночь пахнет печалью. Тихой и жадной к страсти рассвета будущего. Так было всегда. И такой была прошлая ночь и позапрошлая, каждая из тех, которые мы прожили с детьми в Соловецком монастыре и по дороге к нему.

Новодел

Мы сходили к лабиринту на берег моря. Это – новодел. Но дословный. В мире найдено 150 ритуальных лабиринтов, на соловецких островах было найдено 35. Это языческие капища. Это кладбища душ. Языческий обряд, захоронение душ умерших, канал связи с потусторонним миром. Монахи-колонисты запечатывали их крестом и святой водой. Но потом кресты порушили большевики, и выпустили наружу нечисть. Я сходил по лабиринту в оба конца. Это новодел, но там что-то есть. Наверное, идея сохранилась. У меня болела голова.

В этих местах тысячелетия жили саамы, язычники. Проблема рыбаков и высеченной ангелами женщины на Секирной горке – это проблема столкновения двух религий, двух цивилизаций, это – изгнание дикарей, аборигенов, это – колонизация.

Саамы поклонялись сейдам – божествам поморским, помогающим в промысле. Сейды – это огромные камни, на маленьких ножках – маленьких камешках, и с небольшой грудой камней сверху. Северный праислам. То есть в любом месте, в любое время любой саам мог на берегу сотворить свое божество. И это было логично.

Первые христиане появились здесь в 12–13 веках, это были новгородцы.

Лестница в небо

Сегодня были в Савватиевской пустыни. Монахи умели выбирать, и любили селиться в красивых, стильных местах. Сейчас здесь разрушенный храм Смоленской Богородицы и двухэтажный братский корпус, по северному обычаю соединенный с храмом. Братский корпус уже в новое время пытались восстановить коммерсанты для гостиницы-борделя. Не вышло – оба раза отремонтированный корпус сгорал. «Господь не позволил устроить шалман!». – Говорят монахи.

Напротив разрушений кедры сибирские. Чуть ближе к дороге сарай, сложенный из громадных соловецких валунов. Что ему сделается. Рядом монастырские огороды на берегу озера. Савватиевская пустынь – это место первой кельи-землянки Савватия и Германа, высадившихся впервые на остров в начале пятнадцатого века. Здесь Савватий услышал плач женщины на Секирной горе. Послал Германа, который услышал от плачущей женщины историю про то, как ее высекли ангелы со словами, что, мол, здесь на островах могут селиться только монахи.

Так и было до пришествия большевистской власти.

Это была единственная в мире островная монашеская страна, живущая по своим законам, со своими землями. Точнее, одна из трех, но, может быть, самая могучая. Сравниться могли с Соловецким монастырем – русский островной монастырь на Валааме, и интернациональный православный монастырь на Афоне. Как и на Афоне на Соловки женщин не бывало, их пускали только на службу, а ночевать отвозили на небольшой Бабий остров в монастырской гавани. Еще в шестнадцатом веке при настоятеле Филиппе, затем митрополите Московском, соединив между собой каналами десятки озер, монахи вырыли пруд у стен монастыря – ныне Святое озеро. С тех пор в монастыре всегда есть пресная вода. По всем островам были пустыни и скиты. Всюду дороги, каналы, даже были соединены дамбой два острова. Была своя железная дорога и торговый флот. Сам монастырь – это многоуровневое сооружение, очень сложное, с бесчисленным количеством этажей, погребов, подвалов. Кресты на куполах всегда деревянные, в виде деревянной черепицы.

Секирная горка. «Небо в небо!». – Говорят монахи. С горки в низину спускается длиннющая деревянная лестница – «лестница в небо» – к кладбищу монашескому, разрушенному, а потом засеянному при большевиках мучениками. Там стоит крест, там внизу камни святые. Во времена ГУЛАГа (1922–1938) здесь в храме был штрафной изолятор, здесь никогда не топили зимой. Через две недели люди сходили с ума от холода. Никто не выживал.

Исповедь

Сегодня исповедался. Тяжесть такая спала с души – залетал и запрыгал пташкой. Даже дети почувствовали силу монастырской, глубинной, истинной, сильной исповеди. Я почувствовал после исповеди – прикосновение к величию Божьему. Великая сила меня осенила. Я сподобился взойти выше себя, вчерашнего. Бог – всегда, во всем. Бог – это все. После исповеди у меня слезы полились из глаз. Я благодарил Бога за то, что он меня простил, за то, что у него нашлось место и для меня грешного, за то, что он меня не оставил. После исповеди было ощущение, что я при Боге, что это и есть – стяжание Духа Святого.

Рай

Веет от монастырской службы древностью, дыханием Востока.

Серафим Саровский говорил, что есть два Богом избранных народа – евреи и русские, остальные – «слюна Господня». Все же Бог терпит иудаизм. Иудаизм – это связующая нить между прошлым и будущим! – навсегда! Иудаизм, как и язычество, не мог быть и не стал вселенской религией, оставаясь провинциальной идеологией. Господь сделал шаг к новому духовному развитию человека, выведя цивилизацию из тупика. В христианстве смерть стала благом, а блаженные одним из оснований веры. В иудаизме – смерть главное наказание. Нет блаженных. Лишь раз, при возвращении ковчега из Ваала в Мелхолу царь Давид юродствовал. И все. Первый блаженный – Христос – убит руками объегоренного Пилата. Один народ – одна религия – это время вспять, это – добро, превращенное когда-нибудь во зло. Кровосмешение. Моисей вывел евреев из Египта. Но Моисей – всего лишь старательный ученик, рядом с Серафимом Саровским – существом неземным к концу жизни. Серафим Саровский был частью Бога при жизни. Серафим никогда бы не согласился с убийством человека. Ради любых целей. Жертвовал бы собой. В отличие от Моисея. Моисей – мифологический человек – человек Ветхого Завета – идеал для подражания в раннем мессианском христианстве и иудаизме, помешанных на идее мессианства, то есть неравенстве. Серафим – современный человек. Пример человеческого равенства перед Богом. Мессия – каждый из нас. Если каждый из нас – это монах.

Если следовать логике монашества, которое оканчивается схимой, вся Россия при большевиках была в схиме. Россия наказана не за грехи, а за святость немыслимую. И были немыслимые испытания ради будущих движений и достижений. Не в этой жизни. Большевистская зараза – это награда России за святость. Мученики ушли в рай. Страна ушла в рай.

Люди Ветхого Завета

Кажется, я лучше стал чувствовать человека. Надо просто настраиваться на человека – жить в какой-то момент его чувствами.

А что и как чувствовали воспитатели матерей, вырастившие убийц царской семьи?! Не понимаю! Как надо было воспитать Ленина или Сталина, или Чикотилло, чтобы сердца их были совершенно свободны от любви к людям! Это воспитание – без Бога в сердце. Воспитавшие человеконенавистников матери – не женщины. Это – человеческий навоз. Или – люди Ветхого Завета, вместе со своими выродками, опоздавшие к рождению на две тысячи лет.

Бог – это Время

Монашеский распорядок жесток. Только в воскресенье утренняя служба в восемь утра. Во все остальные дни в шесть утра. Выходных нет – это смешно. У Бога нет выходных – это немыслимо. Но есть праздники, которые заменяют наши выходные. В праздники служба еще больше.

Был крестный ход вокруг монастыря – изображен крест, которым закрыли монастырь от всех бед. Останавливались в четырех местах, и славили, и молебен водный справляли, и окропляли всех людей. Особая энергия пронизывала монастырь в этот момент. Когда мы стояли у центрального входа, было ощущение – это и есть главное. Все другое теперь ничтожно и сомнительно. Все другое теперь можно хоронить, забыть, отложить, заменить.

Первое место, где я вне Пасхи почувствовал Духа Святого – это Соловки.

Бог – это Время. Время у Бога, принадлежит Богу. Во время крестного хода время будто растворилось в молитве.

Что же я такое? Что во мне изменилось?

Я стал шире душой. Более терпелив и терпимее. Я вижу людей, их души чувствую в этом море жизни. Могу воспеть Богу свою просьбу. Попробовать объяснить Богу свою проблему.

Дивный обряд: после приложения к мощам святых отцов-основателей священники и братия, паломники становятся у стены и обнимают друг друга. Священники тебя благословляют, и все просят прощения друг у друга. Так каждый день, на вечерней службе. Дивно, человеколюбиво, Богу угодно, просто красиво. Удивительные обряды России – удивительные обряды древних христиан. Просить друг у друга прощение – это апостольский обычай.

Сегодня утром на службе Ася встала именно в том месте, и в то время, чтобы быть на виду. Ася чувствует путь славы. Ася оживает.

Кресты

Злость, обида – занятия сугубо светские, без Бога в сердце, произнесенные. Я не понимаю, как мне совладать с нежной злостью и ненавистью, которыми пропитано мое сердце ко многим людям?! Как мне излечиться от этого бреда. Боже! Вразуми меня.

Монастырь остается для меня закрытым.

На Соловецких островах стояла святая тысяча поклонных деревянных десятиметровых крестов. Святая тысяча тонн крестов. Все порушили большевики, на дрова, или так, для острастки, после закрытия монастыря в 1923 году. Теперь кресты делают заново. Уже сделали пять крестов, из которых три стоят в Норвегии на русском поморском кладбище. Скоро такой крест поставят перед монастырем в гавани, на островке. Вес креста – одна тонна, длина десять метров, он уже вырезан.

Духовник для наместника и благочинного монастыря – отец Иоанн (Крестьянкин) из Псково-Печерского монастыря. Наместник и благочинный приезжают к отцу Иоанну исповедываться раз в год. Он же утверждает эскизы крестов и алтаря, что режут для Никольского собора в Соловецком монастыре. Есть один крест на Соловках, который он не утверждал.

На Анзерском острове был скит, церковь, братский корпус. При большевиках там был лагерь, при котором было огромное кладбище. Среди могил выросла береза крестом.

Удивительно приятно приложиться к мощам отцов-основателей. Подойти под благословение, затем обнять монаха и попросить у него прощения и поклониться ему: «Прости, брат!».

Молитва

Долго молился в пустом храме у мощей Зосимы, Савватия и Германа. Просил прощения и вразумления. Я получил всё, что хотел. Я получил ответы о бывшей жене, о работе, о родителях новой моей жены, о рождении Веры до венчания. И еще я получил защиту от врагов: строй светлых монахов-воинов – крепость Божья. Я долго шел, хотя и стремительно, вглубь и ввысь. Летел сквозь что-то воздушное, потом водяное, сначала вниз, потом долго вверх. Наконец, я увидел, как святые отцы вышли ко мне на свет и встали вокруг меня. Теперь у меня есть место, недоступное врагу. А враг – кругом, всё ему подвластно, только место, охраняемое преподобными, он не может захватить. Я увидел огромный всеобъемлющий, лукавый глаз врага, который наблюдает за мной всегда, чтобы тут же и воспользоваться моими ошибками.

Говорил с отцом Германом – благочинным монастыря. Он духовник братии. Не очень умный, но в нем много чистоты и святости. Настоящий монах, с утонченным восприятием мира, приобретенным постом и воздержанием, молитвами и духовной аскезой. Голос его странно тонок. Это – монашеский голос.

Отец Герман в разговоре со мной выделил все мои болевые устремления – дети («их непослушание»), семья («блуд и неопределенность»), отношение к обществу («спасение России начни с себя»), духовный отец («пойдешь туда-то, найдешь того-то»).

Сегодня залезали с детьми и отцом Севастианом на колокольню. Разруха. Но красота – дух захватывает.

Подрясник, ряса, пояс, клобук, мантия. Мантия – как крылья ангела. Мантию носил Господь.

Нынешние монахи не готовы к спору. Это, видимо, пока от слабости. Да и умом не блещут. Это, видимо, оттого, что лучшие в монашество не идут. А, возможно, и не шли никогда. Впрочем, вера в этом и не нуждается. Умные монахи – это проблема. Ум монаху вредит. Вводит в сомнение. Допустим, ушел бы в монашество Достоевский, остался бы один пшик. Еще один монах…

Чтобы понять сегодняшнее монашество, не надо его сравнивать с прошлым. Ибо монашество не умирало.

Удивительная традиция. Присутствующие в храме в начале службы читают «во здравие» и «упокой» братьев и сестер, умерших или здравствующих, имена которых назначены или заказаны для упоминания в монастыре.

Монахи уже не могут без молитвы, без службы, вне монастыря – у них в том потребность и нужда, и жажда. Это их смысл жизни. А многочисленные труды их только затем, чтобы обеспечить необходимым себя и свою службу по спасению своей души и людских душ.

Удивительно. Собираются монахи, которые молятся о себе и о нас, незнакомых им людях. И люди эти никогда этих монахов не узнают, не увидят, как и монахи их.

Я приехал понять, увидеть, узнать современное монашество. А нашел русского человека, вооруженного и усиленного верой в бога. Такой человек, действительно, способен был завоевать и обустроить полмира. Только такой и был способен на это. Дерзновенность – вот главное отличие такого человека от ныне распространенного.

Русский человек без веры – это просто скот жалкий. Впрочем, даже жалости он не достоин. Ибо это уже и не человек вовсе. Жизнь можно положить на то, чтобы вернуть русский народ к вере. Без веры – русский народ ничто, пустое место, которое можно даже не заметить.

Церковь – это высшая форма демократии – свобода выбора сохраняется навсегда.

В монастырских храмах были закутки для исповеди. Приятно. Эта древняя традиция на Руси утеряна.

В монастыре все держится на молитве. Все очень тонко организовано, и держится даже не на воле людей, но на воле преподобных отцов. И это все – реальность монастырская. И эта реальность не видна миру.

В монастырской церкви пахнет сапогами и ваксой, как в казарме. Служба и служение.

Икона

Икона – это часть божьего огня, божьей силы и это – Бог. Это, как маленький огонь и большой – суть одно!

Еда

В монастыре начинаешь вновь понимать значение и вкус изначальной еды – хлеба, гречки, молока, творога, чая, пшенки, риса, картошки, зелени. Это, оказывается, все вкусно и вполне сытно, и съедобно, и хорошо.

Коммунизм

Единственное отличие коммунистических идеалов от церковных – принуждение. В монастыре нет принуждения. Общность в монастыре – добровольна. Похожесть даже в том, как церковь уравнивала простолюдина с богачом, аристократом, властью. Крестьянин Никон стал патриархом и изменил историю страны, сравнявшись властью с царем. Поэтому и русская православная церковь всегда была замешана на политике. В этом ее сила – и ее боль. А сила в ней, действительно, великая! Эту силу пыталась скопировать коммунистическая партия – потому и была построена по законам монастыря. Как сумасшедший пытается быть похожим на великого человека. А безбожие – это род сумасшествия.

Легенды монастыря

Это было еще даже до возрождения (в 1988 году) монастыря. Альпинист, который ставил кресты, не удовольствовавшись оплатой, ночью снял с одного креста поперечину. Через год он благополучно скончался в расцвете сил. Крест до сих пор без поперечины.

Вчера, прикладываясь к мощам отцов-основателей, задел головой лампаду над Зосимой. Рака на троих сделана из платанов, поваленных бурей на Афоне.

Монастырские комары под юбки не лезут.

Община

На седьмой день в монастыре я перешел от полного неприятия (3–4 день) общежития до абсолютного согласия и почти восхищения этой совместной жизнью.

Я со слезами на глазах сидел в последний раз за столом в трапезной. Разные люди, почти дети, и, пожеванные жизнью старики, молодые мужчины и женщины, с истомой или обреченностью в глазах. Общее отличие – достоинство. Они здесь в погоне за свободным выбором, хотя, конечно, у многих просто крест жизненный оказался близок, слишком страшна оказалась жизнь, не имеющая продолжения.

Животворные общины – вот что такое монастыри России. Отец Герман: «Русский народ – богоносный народ. Да! У власти безбожники. Такое вот попустительство. Русский народ – доверчивый…».

Церковная общинность – вот это и есть та самая соборность, о которой писано переписано. Это можно только почувствовать, понять нельзя. Невозможно.

Боль прощания

Ужасно пронзительная сцена. На берегу вслед уходящему катеру стоит четкая одинокая фигура монаха, отца Севастиана. Он опоздал к отправлению передать записочку в Москву, в родной храм, и долго стоял, пока катер не скрылся из вида. Он пришел вовремя, минута в минуту, катер ушел раньше. Дети расплакались.

На борту катера заезжие иноземцы. Полное равнодушие в глазах, индифферентность к окружающим – и это после абсолютного внимания к тебе, теплоты и любви изначальной.

Какое странное ощущение после недели молитв. Ощущение силы и незыблемой уверенности в себе.

Недельный сеанс веры!

Вдали. Тонкая полоска земли, шатры башен и купола – между небом и водой, соединяют воду и небо в единое целое.

Всё!

Жизнь продолжается. Но теперь всегда будет тянуть туда, где ты – Божий человек.

Сегодня день равноапостольного князя Владимира, привившего Руси христианство! На утренней службе пели акафист, в котором славили Киев. Вот ширь души православной. Все приемлет, и все вбирает, растворяет в себе.

Своими молитвами Россия спасает весь мир – это и есть реальность. И в этом ее назначение на Земле.

Очень сильное поле в монастыре. Вихрь центростремительный, вбирает всех и вся в свою воронку. Дети вышли из этого поля, из-под пресса напряжения нечеловеческого – и сразу же уснули в гостинице глубоким сном.

По приезде в гостиницу нас всех прохватил понос, от качки, несносного монастырского гороха, расставания, обиды за отца Севастиана. Мы пару часов не слезали с унитаза. Втроем, по очереди. Мне надо было бы водки выпить, чтобы живот укрепить. Но было ощущение, что алкоголь – это отключение от Бога, это – более низменное напряжение. И я не стал. Не хочется даже на миг отдаляться от Бога. Почувствовав Бога, хочется пить и пить от этого источника. Потому что это и есть главное.

Люди, которые пьют из этого источника, роднее родных. Точнее, связь с ними более чем родственная, она из разряда вечности. Удивительно. Все эти люди, с которыми я общался – они остались в сердце, будто родные. Трудник Давид, отец Иов, отец Севастиан, отец Герман, отец Зосима, резчик Никита, наместник Иосиф. Искренность их и не фальшивость реакций, вера в человека – вот сила этой родственной памяти. «Брат!». – Так меня там называли. Этого нельзя не оценить. Они удивительно доверчивые, хотя и прозорливые люди.

Доверие потрясающее.

Монастырь – это экран, но обращенный внутрь. И на экран проецируется душа, во всех ее ипостасях.

Чувство особой родственности испытываешь к людям, которые были с тобой в монастыре.

Школа ангелов

Это школа, в которой создают ангелов. Монастырь – это школа ангелов. Школа эта требует огромных сил, всех твоих сил. Хочешь быть ангелом – стань прежде монахом. Это отдельная профессия – быть ангелом. Чтобы овладеть этой профессией надо пройти определенный путь. Монашество – это часть пути. Серафим Саровский стал ангелом еще при жизни.

Форма овладевает содержанием. Содержание определяет форму. Монашество – форма, лишенная содержания, и содержание, лишенное формы, – это форма, ставшая содержанием.

Монах – форма, переливающаяся из объема в объем, таинственная форма, меняющая вечно свои очертания.

Во время службы в монастыре ты понимаешь, что Христос – вот он, здесь. Тебе лишь надо обратиться к нему, увидеть, почувствовать его.

В Соловецком монастыре есть две иконы с мощами святых отцов христианской церкви – Иоанна Предтечи, евангелистов Луки, Марка и Матфея, Иоанна Богослова, Николая Чудотворца, Святого Пантелеймона, нескольких апостолов. Служба здесь – это дыхание изначальности и правды. В школе ангелов христианство из теории и писаных истин превращается в предметную реальность.

Домой

По дороге назад сутки провели в Кеми. Тусклый город. Почти лишенный веры. Населеный потомками бывших охранников, палачей и их лакеев. И этот город! расположен на склоне горы, которая ведет к Богу!

В глазах детей вновь появилось чувство защищенности. Едем назад в дождь. Вода вокруг. Воды на севере больше, чем земли. На русском севере земля по отношению к воде, как на востоке – оазис по отношению к пустыне.

Кончился север – ушла в память красота. Удивительная красота, в редкой пропорции воды и земли. Очень нежная и тонкая красота. Я испытываю волнение и трепет. Очарование русского севера. Ничего прекраснее я не видел в жизни.

Монастырь – это симфония лиц. Вселенская религия возбуждает к жизни граждан мира. Такие лица могут встретиться в любой стране мира. Нет и налета провинциальности. Есть провиденциализм. Соловки – духовная надежда России. А всего-то полтора десятка монахов.

Послесловие

Восток заполыхал в лицах.

1998–2000 гг.

Остров Валаам (О.В.)

Нужда

На Валаам я задумал поехать еще в 1999 году, в августе. Я все устроил, договорился. Не случилось. Но ровно через неделю после неудавшейся поездки на Валаам, со старшими дочерьми Аней (14 лет) и Асей (12 лет) я поехал в Дивеево, к батюшке Серафиму, в Свято-Троицкий Серафимо-Дивеевский женский монастырь; оттуда мы привезли немного землицы с Богородичной канавки.

Землица пригодилась еще ровно через неделю, когда умерла моя, и моей дочери Анны, крестная.

Землицу засыпали в гроб, посыпали ею сверху белый саван, которым укрыли покойницу.

Земля мешалась с крупными прозрачными слезами сына крестной, он сыпал землю вниз на саван и неслышно, нет, беззвучно рыдал. Сыновьи слезы его впитывались в землю, которую почти два столетия орошали слезами тысячи и миллионы страждущих паломников, которые прошли по богородичной канавке, вслед за батюшкой Серафимом.

И вот слезы миллионов пропитали саван крестной, и прошли к сердцу крестной, и упокоили ее душу, обеспокоенную расставанием с дочерью и сыном и его детьми, и его женой, и своими сестрами, и своими крестниками, и всеми, кто ее любил, и всеми, кого она любила.

И только тогда душа ее воспарила в горнии.

Так я не поехал на Валаам в первый раз, в августе 1999 года. Стало быть, Господь не сподобил. А сподобил съездить в Дивеево за святой землицей для крестной.

А поскольку, собравшись на Валаам, я взял благословение, и поскольку благословение бессрочно, я просто внутренне перенес поездку на год вперед. Потому что назад мне уже не было смысла отправляться или торопиться. Благословение не предполагает противохода.

И вот в июле 2000 года я вновь все устроил и со всеми договорился, – и с другом своим бессрочным, живущим в Петербурге скоро уже четверть века (потому что на Валаам я решил ехать через Петербург), и с паломнической службой монастырской, – насчет времени, сроков, средств передвижения, денег и всего остального.

И вот, взяв недельный отпуск, я поехал.

Но ведь в монастырь не поедешь безбородым. Поэтому перед поездкой на Валаам я, как и в прошлом году, отращиваю бороду, – и обретаюсь, обретаю себя, свой голос, свою интонацию, свои слова, свое настроение, свои цели, свой результат, свой путь и свое право, свой облик.

Нынешняя моя поездка (июль, 2000 г.) со старшими дочерьми Анной и Анастасией в Спасо-Преображенский Валаамский ставропигиальный мужской (островной) монастырь нужна затем, чтобы утвердиться в своем духовном выборе, удовлетворив нужду.

В этом ее отличие принципиальное от позапрошлогодней (июль, 1998 г.) моей поездки в Спасо-Преображенский Соловецкий ставропигиальный мужской (островной) монастырь, которая нужна была ради нашего возрождения душевного, нашего оживления, спасения от гибели душевной.

В чем же моя (и детей) нужда на сей раз?

Нужна углубленная молитва. Можно молиться и в городском храме. Углубленность в молитву не обязательно зависит от названия и принадлежности места, святости и молитвенной привычности места.

Вознестись и быть услышанным можно перед бумажной иконой в домашних условиях. Удостоиться божественного откровения можно в любом месте и во всякое время, например, во сне, или в пути, как это произошло, например, с первопалачом первохристиан Савлом, – «Внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! Что ты гонишь меня?» (Деян.9.3–4), – ставшего вследствие этого откровения апостолом Павлом; или с родоначальником земного единобожия Авраамом, которому Господь прописал, – «Пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего, (и иди) в землю, которую Я укажу тебе» (Быт.12.1); после чего Авраам стал праотцом нашим.

Но это трудно.

Так вот, монастырь всего лишь предоставляет возможность отъединиться и отстраниться от суеты будничной, от светского мира. И побыть наедине со своей душой. И вернуться в себя. И почувствовать себя. И прикоснуться к тонкому опыту жизни, и расширить этот опыт, и укрепить его, и возвысить душу и усилить дух свой.

Как выясняется, я не могу уже долго обходиться без монастыря. Не могу жить без нескольких дней углубленной молитвы; чем дальше, тем мне все больше и больше нужно таких дней, потребность моя расширяется, моя потребность, – остаться наедине с молитвой и с Богом, то есть с собой, и вдали от суеты, – делается все сильнее и настойчивее. Достичь этого молитвенного, сакрального состояния в городской, размеренной и утилитарной жизни сложно, почти нельзя.

Форпост

Первое, что я вижу, когда смотрю на западную сторону карты православной России, – это монашеский остров Валаам в Ладожском озере.

Западный православный форпост на границе с протестантами и католиками.

Ладога – это не море. Плывешь долго. Повсюду земля – острова и материк.

И волна озерная короткая – не чета морской долгой.

Над Ладогой облака стоят стеной по периметру озера. Небо – как чаша, положенная на этот периметр. Но чаша не глубокая.

Вокруг озера изломы земли – она повсюду. Горизонт не пуст.

Северное небо, как впалая грудь монаха схимника.

А дизайн острова Валаам неподражаем и неповторим.

Приехали

Нас поселили в одноэтажную монастырскую гостиницу. Бытово – все гадко. В комнатах воняет потом и мочой. На соседней койке пьяный и грязный старик. Кормят отвратительно, невкусной и остывшей едой.

Почему так-то? Зачем равняться на людей, которым и такая-то еда за благость, зачем создавать искусственные трудности. Я готов за дополнительные деньги питаться и жить здесь лучше.

Ведь все равно – служба и молитва на всех едины.

Бегом на службу.

Очень упругая молитва. Наступательная, сильная. Движение душевное и духовное, и умственное не просто чувствуется, движение молитвенное видно.

Происходит могучая внутренняя работа, настолько сильная, что движение распознается снаружи.

Румяный крепыш послушник, в начищенных хромовых сапогах гармошкой (ясный и точный русский образчик православного служителя, послушника Бога), говорит мне, когда я пытаюсь сесть в крайнее левое деревянное кресло (ближнее к центральному входу в храм) в ряду монашеских кресел: «Первое кресло – это игумена. Прости, брат. Сядь дальше».

Под спудом

В 14 веке (по официальной церковной версии) на Валаам пришли монахи Сергий и Герман и основали православную обитель, основали первый на севере Руси православный монастырь.

Неизвестно откуда они вышли в путь (из Иерусалима, Константинополя, или с Афона), известно лишь, что шли они по пути апостола Андрея Первозванного, который (по легенде) пришел на Валаам еще в 1 веке после Р.Х., и установил здесь крест (или свой дорожный посох).

После смерти святых на шестиметровую глубину под спудом земным упрятали монахи мощи основателей монастыря Сергия и Германа, чтобы уберечь святыни от вероломных шведов – основных северных врагов православия и России до начала 18 века.

Над мощами возводились храмы, которые шведы последовательно разрушали на протяжении нескольких столетий, последний из них в 19 веке разобрала сама братия, чтобы построить нынешний Преображенский собор, состоящий из нижней церкви (освященной в 1891 г.) и верхней церкви (освященной в 1896 г).

Истинным основанием нынешнего собора и всех предыдущих храмов оставались святые мощи Сергия и Германа. И до тех пор, пока так будет – незыблема крепость православия на Валааме.

На шестиметровой глубине под спудом храма – мощи Сергия и Германа. Они – фундамент монастыря, они – сваи монастыря.

Валаамский монастырь разоряли тринадцать раз. Здесь никогда не было крепости. Монахи жили по принципу – «не убий». Они выходили навстречу очередному захватчику с иконами. И гибли. Обычно от рук шведов. Так продолжалось, пока русские солдаты под начальством Петр I не надрали шведам задницу под Полтавой. Только тогда шведских баранов окончательно выперли с русского севера и Валаама.

Валаамский монастырь прекратил свое существование большевистской весной 1940 года. С двенадцатью ударами колокола.

1 удар колокола в неурочное время – умер монах.

3 удара – умер игумен.

12 ударов – умер монастырь.

Большая часть монахов ушла еще за год до того, в феврале 1939 г., в Финляндию, по льду Ладожского озера.

Концлагеря на Валааме не было. Поскольку советская власть сюда пришла лишь после 1939 года, когда у Финляндии, в результате войны, забрали Карельский перешеек.

С августа 1940 г. по август 1941 г. в монастыре была школа юнг и боцманов. Это были маленькие вандалы. Они расстреливали фрески и церковь. Во время войны мученически все и сгинули.

В поселке, образовавшемся после 1940 года вокруг монастыря и в монастырских постройках, сейчас живут около 500 человек. Потомки врачей, санитарок, обслуживающего персонала из инвалидного приюта, а также инвалидов, пустивших корни в Валаамскую землю.

Приют

В монастыре после второй мировой войны был приют для инвалидов войны, для военных инвалидов, у которых не было ни рук, ни ног, которых перевозили/переносили в корзинах. В корзинах, плетеных из ивы, бились сердца и глаза сверкали (чаще мужчины, редко, очень редко – женщины).

Инвалиды создавали семьи и любились, и рожали. Инвалидам хотелось жить пуще прежнего. Силы и стойкости им не занимать.

Они были приговоренные заживо. Они были так обезображены, что их укрывали не только от родных, но от всех. Приют был обнесен колючей проволокой. Внутрь не пускали. Долго не пускали, ибо инвалиды долго жили. А потом разом все поумирали в семидесятых, последние в начале восьмидесятых годов.

Это была зона ужаса. Была. Память хранит кладбище, усеянное одинаковыми пирамидками с круглыми фотографиями. В низине, рядом с игуменским кладбищем, на могилах умерших ветеранов из приюта инвалидов – красные облезшие деревянные столбики, дощатые пирамидки.

Возрождение

В феврале 1989 года шестеро монахов прошли по льду Ладожского озера. Они вернулись, чтобы восстановить монастырь. Во славу Божью.

Через одиннадцать лет, в 2000 году, монастырь живет. Сейчас в монастыре, с учетом четырех подворий (Москва, Санкт-Петербург, Сортавала, Приозерск) 100 человек братии, из них монахов чуть более десятка.

Ежесуточные службы идут в общей сложности 10–12 часов. В монастыре служат самые полные (возможно, в России) службы, по уставу самых первых восточных древних монастырей в Сирии и Египте.

В действующем сейчас нижнем соборе нет электрического света. Так было всегда. Освещение естественное или свечи. Когда праздник, с потолка спускается на цепи огромная круглая люстра (гипертрофированное колесо от небесной телеги) с толстыми восковыми оплывшими свечами, – и трудник зажигает свечи – одну за одной, одну за одной – с помощью специального шеста с горящей свечой-фитилем на конце. После окончания службы колесо вновь приспускается, и тот же трудник также неторопливо и обстоятельно гасит свечи – одну за одной, одну за одной.

В монастыре свое, еще дореволюционное время.

Живут монахи по своим часам. По отношению к летнему московскому валаамское монастырское время на два часа раньше.

Когда в Москве пять утра, на Валааме самое время для начала утренней службы – три часа по полуночи.

Спасо-Преображенский Валаамский ставропигиальный мужской монастырь – не входит ни в одну из епархий (как это и водится со ставропигиальными монастырями), его наставник – святой игумен – сам патриарх.

Этот монастырь самый древний на севере Руси, самый первый. Отсюда – столбовая дорога к Богу.

У Валаама есть охранная небесная грамота. Несомненно.

Ангельские семена

Внешняя жизнь в монастыре воспринимается – как часть природы. И общественной природы. Есть ураганы, жара, дождь, мороз, засуха. Есть войны, революции, смена власти.

Всякие, одним словом, бедствия, которые надо перенести, пережить, и не падать духом, ибо с ними ничего нельзя поделать.

Случится война, стихийное бедствие, может быть землетрясение, смена власти и строя, ураган, – из-за чего монастырь придется восстанавливать. И все надо перенести.

Ничего физического, ничего материального не чувствуешь, не познаешь в монастыре. Но особая молитвенная сила изливается на всех. Нет ни болезней, ни страданий физических, но есть устремленность и устремление.

На Валааме пахнет миром во всех святых местах, то есть весь остров пропах миром. Валаам пахнет миром, хоть тресни. Маслицем божественным помазан остров. Еще при его обращении в православие. И вместе с ним все настоящие, прошлые и будущие прихожане его.

Валаам – это одна огромная церковь, здоровенный собор, выстроенный Господом по просьбе матери Его, Богородицы, на острове Ладожского озера. И мы тут все – прихожане этого небесного храма на земле. В любом месте этого храма ставь алтарь, освящай его, и молись.

Облик Валаамского монастыря – сила, уверенность, воля. И главное слово – воля. Воля, с которой пришли на остров монахи Сергий и Герман, воля, которая уберегает и возрождает жизнь на острове.

Валаам – место очень естественное, немного грубоватое, но без суеты и мишуры – очень функционально все и точное: все делается лишь затем, чтобы спастись. И более ни шагу, ни жеста, ни малейшего желания.

Валаамский монастырь среди всего прочего лечит и от истошной религиозности, обрубает всякий церковный романтизм, являя истинный труд православного монаха, трудяги.

Валаам – самый мужской из всех виденных монастырей. Здесь не до сантиментов – надо дело делать.

Ибо Валаам – это такая работа по созданию нового человека.

Это – работа по спасению.

Это – община, в которой пытаются жить праведно, спасаются. Спасаются. Просто спасаются. И все.

Валаам – это активная воля, это – реальная работа, созидательная, действенная, реально меняющая что-то в реальном мире.

Валаам – это мужская, грубая, ясная, твердая и очень интенсивная, стремительная работа по созиданию нового человека, исполненного божественной воли.

Сила и посвящение Валаама – это воля к Богу, божественная воля.

Отсюда и уверенность, и покой божественный в сердцах, умах. И на ветру Божественном эти люди стоят, не гнутся. Прямо идут.

Валаам – для делания, для действия, для практического переустройства человеческой души.

Валаам – это еще и мистика поступка, прежде всего – это мистика реального действия, реального поступка.

Валаам в русском православии, а лучше шире – во вселенском православии, – это крепость воли, это – основание воли православной, это – один из самых прочных камней Православия.

И в этом смысле каждая обитатель выполняет еще и узкоцеховую задачу в Православии и в русской православной церкви.

Поэтому закрытие монастыря, угасание его духовной жизни и духовной работы сказывается на всей деятельности русской православной церкви. Каждая обитель выполняет свою, ясно просчитываемую работу в церкви.

Десять гранитных поклонных крестов игумена Дамаскина стоят по всем валаамским островам. Это – отметины, своеобразные пометины, мол, это – наша территория. Монастырские засечки.

Кресты так поставлены, что под определенным углом зрения, кажется, что они являются частью природы валаамской, а валаамская природа частью этих крестов, так что кресты и Валаам проросли друг в друга.

Порой даже кажется, что кресты проросли из земли валаамской, а семена этих необычайных каменных растений занесены на Валаам ангелами.

Наблюдение это верно и для валаамских скитов, храмов и часовен.

Некоторые ангельские семена прорастают в виде крестов поклонных, другие, по каким-то, небесным, видимо, причинам, в виде часовен, храмов, и даже настоящих скитов.

Конечно, прорастают не абы как, а исключительно молитвами монахов, братии и простых, безвестных чаще, паломников, вера и сила молитвы которых зачастую ничуть не слабее, а равна или выше монашеской.

Паломники

Зачем они все едут в монастыри? Богатых среди них нет. Много бедных, еле-еле сводящих концы с концами, много сирых, очень много несчастных, обделенных судьбой и собой.

Людей много. Разных. Разные типы. Я не могу сказать про них, что они похожи в своей истовости. Они сходятся в одном – у них у всех есть надежда, вера в чудо. Они едут в монастырь за чудом.

Много здесь сейчас бывает случайных людей. Случаются некрещеные. Их крестят.

В монастыре не принято спрашивать друг друга о причинах, приведших в монастырь. У каждого своя беда. Не о туризме речь, туризм во внимание не берется, туризм не считается, ибо не о туристах речь, ибо паломнический туризм – это также своеобразное подаяние. Ведь нищий никак не оценивает подающих, поскольку подающие – не цель, а цель – это просьба о милости. Впрочем, впрочем, ведь появление туриста не случайно в храме. Кто не хочет идти туристом в храм, тот пойдет туристом не в храм, а в иное место.

В монастыре все равны – это высшая земная демократия.

Монахи молятся, а мы жируем. Но и мы не жируем. Мы все вместе.

Монастырь – это особая часть Церкви.

Помимо развития и становления новых и великих, – часто выдающихся, но и практически всегда особенных образцов ума и духа, посредством отрицания человеческих привычек, потребностей и свойств, – монастырь это еще и огромный лечебный пункт по оказанию первой душевной помощи.

У всякого паломника есть нужда, когда он приезжает в монастырь.

Нас паломников в группе 11 человек – трое мужчин (20–40 лет), включая меня, двое детей (мои дочери – Аня и Ася), шесть женщин (30–50 лет).

Наталья. Из Санкт-Петербурга.

Шестой год, каждое лето ездит в монастырь. Водит паломников по святым местам, рассказывает.

«Хочу быть при монастыре. Объяснить, зачем я езжу на Валаам, – трудно. Если не поймете… Я не могу рассказать… Просто быть при монастыре».

Сергей. Из Махачкалы.

«Приехали поработать и помолиться. Зачем? Господь сподобил. Сами мусульмане у нас говорят, что православная молитва – самая сильная».

Роман. Из Львова.

«Вторую неделю на Валааме. Зачем? А вы придите сюда на Никольский скит к храму, посмотрите закат. И все понятно. Надолго? Навсегда».

Практически все женщины, приехавшие сюда помолиться, либо в разводе, либо имеют невоцерковленных мужей.

Практически у всех женщин, которые мне встретились на Валааме, проблемы с мужьями, и нет удовлетворенности в семье.

Им всем неловко об этом говорить. Женщине стыдно быть без мужчины. Женщине неловко быть одинокой. И тогда она либо бравирует этим, либо скрывает это тщательно, становясь фурией, и делает либо карьеру, либо превращается в развратную женщину, либо преждевременно умирает от болезней, либо тиранит семью, мужа доводит до самоубийства или алкоголизма (что почти равнозначно), либо едет в монастырь.

У каждого свой путь. Бог – един. Но путь свой. Каждый ходит под Богом, но каждому свое устроение.

Взрослые люди делаются в монастыре ровно дети: шалят, говорят как дети, даже ведут себя детьми.

Монастырь привлекает людей не от мира сего, людей блаженных – больше, меньше – с дефектом каким-то социальным, человеческим, что не позволяет этим человекам! чувствовать себя удовлетворенными, живыми, счастливыми в обычном мире, полном людей, но часто оставленным Богом.

Люди здесь работают, как они сами любят говорить, – «во славу Божью».

Загорелся мосток к Никольскому скиту. Тушили всем миром.

Пьяный водитель, который первым увидел огонь, кричал во время тушения: «Это мой остров. Кому угодно шею перегрызу».

На Валаам приехала группа православных поляков (по крови поляков) из Польши. Они молятся и ставят свечи, как мы. На что они и говорят: «Мы – русские, но без государства…».

Валаамский монастырь на горушке стоит.

Чтобы к нему подняться, надо пройти по ступенькам вверх. Идти тяжко. Поднявшись, будто вдыхаешь новые силы, входишь в горние, получаешь силы новые, и начинаешь жить в ином измерении, ином темпе, иной силе.

И лишь вспоминаешь о будущей, грядущей обязанности спуститься вниз. Потом, спустившись, чувствуешь, понимаешь силу и напряжение, в которых ты жил, будучи в горнем.

Так и на пути в рай. Тяжко идти, тяжела юдоль. Но награда будет.

А как же легко спускаться с горушки.

Так и в жизни. Легко упасть.

И как же тяжко подняться и взойти в горние. И это уже иной мир напряжения, здесь наверху дышится труднее, здесь давление выше, давление небес. Задыхаешься, поднимаясь сюда в горку по лестнице.

И это все небожители – даже миряне, волею судеб сюда попавшие.

Но если не спускаться, то и усталости нет никакой вовсе.

Мы сидели с детьми на горушке и выясняли отношения.

И были мы в центре мира.

И только здесь, только в этом месте мы могли до всего договориться, все понять и уяснить.

И мы все поняли, до всего договорились, все уяснили, уйдя с горушки просветленные и умиротворенные.

Бог

Время остановилось. Не до Бога. Да, не до светского Бога. Но до Бога, в которого мы верим.

Вера в Бога и земная Церковь – это вовсе даже не спектакль, не представление – ни для одного, ни для многих.

Вера в Бога, и Церковь земная – это есть спасение человеческой души, и часто, о-о-очень часто – это уже последняя возможность в решении земных, не решаемых земными средствами и человеческими средствами, человеческих проблем.

Нельзя узурпировать Бога. Чувство узурпации Бога возникает от тщательной и продолжительной жизни человека в Церкви, от долгих душевных мытарств перед Богом.

Начинает уже казаться, что Бог только твой и более ничей. И возникает огромное чувство радости от чувства сопричастности, и возникает подобие интимной внутренней жизни при общении с Богом. И религиозная жизнь приобретает личностный характер.

А дальше, как выясняется уже довольно скоро, при случайном соприкосновении с церковной жизнью другого человека (не важно, с более или менее ревностным религиозным чувством, нежели у тебя – да, и кто может сравнить, кто возьмется?), что Бог, который казался только твоим, – не только твой, но и другого человека.

И вот тогда-то, вот в этот самый момент, возникает не просто чувство зависти, а и даже чувство раздражения, будто кто-то нарушил твою территорию, вторгся в зону твоих интересов. Это – опасное чувство, ибо Бог – не есть твоя собственность.

И опасность этого собственнического чувства состоит даже в не эгоизме, но, прежде всего в том, что чувство собственности по отношению к Богу – это крайне примитивное чувство, еще доветхозаветное чувство, это – язычество, состояние, когда человек мог придумать себе любого бога, которого нет ни у одного из живущих на Земле.

Бог вообще не может быть собственностью со стороны человека. Но всегда человек – есть собственность Бога.

Подобное наблюдение позволяет мне не согласиться с Гоголем, который понял для себя, что христианская вера – это личный эгоизм.

Как раз напротив, христианская вера – это отрицание всякого личного эгоизма.

Поскольку, как можно обладать тем, или, что точнее, как можно не делиться тем, что мне не принадлежит, и более того, как можно испытывать чувство эгоизма к Господу, который наделил тебя Духом Святым?! Разве только в том смысле, чтобы Господь, Господин мой, меня не выбросил, не отказался от меня, не лишил меня за мои грехи дара вечной жизни, то есть, не лишил Духа Святого; но тогда это – не есть эгоизм, это – скорее ревность, которая скорее полезна по отношению к Богу, но правда, только до тех пор, пока ревность не превращается в узурпирование.

Я делаю вывод, что отношения человека с Богом нельзя, лучше сказать, невозможно, – описать в категориях личной ревности, поскольку человек добровольно входит в обладание собою со стороны Бога и добровольно расстается с Богом.

И нет никаких ограничений на эти движения – ни на встречу, ни на расставание. Это всегда добровольный выбор.

Тем паче, что свобода – это не выбор, свобода – это состояние.

Валаамская Богородица

По стопочкам Валаамской Богородицы хочется пройти. И проходишь.

Образ Валаамской Богородицы – образ матери с ребенком, на ветру стоящей.

Остров ветров, остров в центре мира, в начале пути. В начале пути Богородица ждет, и укажет путь. Одинокая, и с ребенком, и в пути.

Валаам в начале пути, в конце и середине – всегда. Потому как Валаам – вне времени, он всегда; Валаам и во времени. Валаам во всем и всяк.

Иван Шмелев

Иван Шмелев приезжал в монастырь, на Валаам, как этнограф, в лучшем случае, как писатель, а надо было приезжать молиться.

Шмелевский «Старый Валаам» – это этнография, досточтимая, конечно, вызывающая уважение пристальностью взгляда писателя, но ведь такой же метод хорошо употребим и для собирателя бабочек.

Иван Шмелев не написал о главном – о валаамской молитве.

Ибо все эти красивости, в виде садов, дорог, домов, еды, поклонных крестов, пароходов, старцев, благообразных и умных монахов и сильных, волевых игуменов и пр., держались, и в изрядно урезанном виде, – после полувекового перерыва, – продолжают существовать, ради одного – молитвы во славу Божью, молитвы могучей, живой и невероятно действенной, древней христианской молитвы.

Древняя молитва

И я сам был свидетелем этой редкой по силе и напряжению молитвенной работы по преображению человека. И даже её участником, молясь вместе с братией во время вечернего монашеского правила, пройдя сквозь горнило стопоклонной Иисусовой молитвы, а затем пятипоклонной Богородичной молитвы, и завершив действо вместе с братией обоюдными поклонами и братскими же объятиями (трепетно напомнивших мне Соловки) со словами – «Прости, брат».

Во время вечерней службы, когда совершается сто поклонов с Иисусовой молитвой – «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного», – становишься свидетелем и участником нечеловеческого, надчеловеческого процесса преображения обычного грешного человека в ангелоподобное существо. Хотя бы на миг, хотя бы на время совершения молитвы Иисусовой, но на твоих глазах, зримо, монах превращается/преобразуется в ангела.

Прикосновение к этому чуду вызывает слезы. Это вовсе не слезы умиления, это – слезы восторга, невероятного счастья и великой радости по поводу власти человеческой воли, духа и разума над греховной человеческой природой; причем власти не ради власти, а за ради преображения, возвышения человека над своей греховной природой, и возвращения, хотя бы на миг, в состояние ангельское, чистое, целомудренное и ясное, в котором человек пребывал до своего грехопадения.

Между двумя сериями по пятьдесят поклонов есть гениальная пауза, во время которой всё затихает, и все останавливаются, – и вот ты уже почти физически, кожей, нервами, сердцем чувствуешь невероятную по силе и напряжению внутреннюю работу души, мозга и духа – в эту паузу монахи проговаривают вновь и вновь про себя Иисусову молитву: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного», проговаривают раз за разом, много раз.

Время останавливается. Нет, не останавливается время, время подчиняется. Ты понимаешь, что вместе с монахами, ты будто овладел секретом возвышения над временем, ты делаешься хозяином времени.

Нет уже двух тысяч лет, отделяющих тебя от Христа. Да и не во времени более дело. Ты становишься частью Христа, ты преображаешься в часть Бога, ибо ты сочетаваешься Богу.

Валаамский пылесос

От Валаама дух естественности на сто верст; приближаясь к нему, испытываешь прямо таки зуд естественности, который входит в кровь.

И начинается такая! внутренняя ломка, чистка, очищение! К концу третьего дня испытываешь почти физическое ощущение полного очищения души, будто с помощью пылесоса небесного, который вытянул из тебя все твои внутренние безобразия и грязь.

Только уж валаамский пылесос прочищает всего, до костного мозга, душевного и умственного оснований, добираясь до всех потаенных уголков существа твоего. Течет из тебя разная гадость и после трех первых суток, но к пятому дню уже почти все заканчивается с истечением остатков неперевариваемой тоски.

И только тогда обретаешь себя в своем нормальном и естественном состоянии, и начинаешь говорить с присущей тебе природной интонацией, и переживаешь естественные все позывы.

И понимаешь – а я, оказывается, ничего себе еще, все еще – Человек. Слава Богу.

На Валааме все и всюду идет прямиком в душу.

Место, конечно, здесь горнее.

Стоило мне подумать о том, чтобы, может быть, пока никого нет во дворе монастыря, снять монастырский храм – как сразу же отказали в фотоаппарате батарейки.

За несколько минут до начала дождя Ася забеспокоилась.

Ворота во внутренний монастырский двор всегда открыты. Но собаки никогда не входят внутрь.

В иконе Николая Угодника в храме Никольского скита, что на входе в Монастырскую бухту, бьется сердце. Удары слышны отчетливо и ясно. Всем слышны.

Валаам – как одна громадная гора Фавор, даже нет! – как вершина громадной горы Фавор, которая проросла сквозь землю и воду, чтобы послужить человеку: всякий человек здесь на Валааме преображается, и в мыслях и духом достает до небес.

Кладбища

Надписи на могильных камнях старого монастырского братского кладбища (с сохранением орфографии).

«Не забудьте меня братия егда молитеся».

«Упокой его, Господи со святыми».

«Упокой его, Господи!»

«Хранит Господь всех любящих его».

«Смерть мужу покой есть».

«Упокой, Господи, раба твоего».

«Блажени мертвые, умирающие о Господи».

«В царствии Твоем Господи помяни раба твоего».

«За год предрекший свою кончину и возблагоухавший из гроба».

«Послушник Иоанн Дорофеев. 30.08.1880 г. 20 лет от р. „Упокой, Господь с праведными раба твоего“».

«Сподобился перед кончиной видеть Господа».

И еще одна могила, с подновленной записью: «Схимонах Григорий (+ 1371 г.). Шведский король Магнус II».

На потолке кладбищенского храма, что на другом монастырском кладбище, игуменском, – глаз. Ася решила, что это – женский глаз. Странно. А я думал, нет.

Русская правда

Нельзя, невозможно жить в России, и не быть верующим человеком. Иначе – тяжко, грязно, убого, надрывно, неясны цели, непонятна мотивация жизни.

Есть ли у русских мечта? Есть.

Простая русская душа мечтает только об одном – жить праведно. За этим и едут в монастырь. Каяться. Каяться и просить сил.

Русский грешен, как и любой иной человек в мире, но русскому человеку свойственно – в отличие от многих в мире – сомневаться в своей жизни и потому каяться.

Русский не живет праведно, но русский хочет праведности и вечно кается за свою неправедность.

А раскаявшись, просит новых сил в преодолении будущих искушений и соблазнов.

Мечта русских еще и в семейственности. В общности. В единении.

Потому и был 1937 год, потому и было народное одобрение – «культа личности». В этом одобрении народ был един – и это-то и было главным: чувство плеча, да, и в гадком и в низком, но чувство плеча.

Чувство плеча у русского оказывается важнее цели, ради которой русские встают плечо к плечу, – ради молитвы, ради победы, или ради уничтожения сограждан.

Да, и не в мечте, собственно, дело.

Нам не удержать страну! А зачем ее удерживать?

Россия, как и любая иная страна, для Церкви – это не более чем инструмент служения Богу, служения православию, да и любой иной религии.

Поэтому, когда в России, в храме молятся о России со словами, – «Богохранимой стране нашей», то молятся об инструменте, который должен быть четко и совершенно настроен, который позволяет охранить место, где торжествует православие.

«Русь – храни веру православную». – Это не просто фраза, и не эмоция, это – предостережение, и даже больше – это практическое руководство. Ибо без православия нет Руси, нет государства, нет общности, нет нации, нет народа.

Ибо без веры – нет инструмента, а кому нужен не настроенный инструмент.

Рука с крестом

Я понимаю чувство раздражения против монахов, точнее, против православия. Это чувство раздражения знакомо абсолютному большинству людей. Природа раздражения, даже ненависти, проста – раздражает все, что непонятно, что не вмещается ни в какие принятые и привычные каноны/устои.

Рвение невероятное у монахов. Точность и ясность движений удивительна и почти нечеловечна. Устремленность движений и сила мысли ни с чем не сравнимы.

Твердость и определенность движений правой руки монаха с крестом ни с чем не сравнима и неподражаема. Понимаешь и осознаешь нечеловеческую твердость и определенность монашеской души, что стоит за монашеской рукой, когда подходишь к монаху, чтобы к кресту приложиться, – невероятное движение! И больше понимаешь – твердость и определенность Духа Святого, что стоит за монашеской душой.

Уже одно это движение открывает/обнаруживает мою мягкотелость, нерешительность, несобранность и вялость, беспечность и сырость.

Понял. У меня еще нет силы. У меня есть лишь жажда силы. Господи! Напои меня силой. Утоли мою жажду силы.

Охранная грамота

Вечер последнего дня перед отъездом.

Несколько последних часов мы провели на Никольском острове. И это состояние близкое к райскому. Когда все ясно, все зримо и доступно, всего достаточно и довольно, все есть, и за все спасибо, и за покой в душе и теле, и духе и уме, в прошлом, настоящем и будущем.

И это состояние почти невозможно вспомнить, ибо в него почти невозможно поверить за пределами Валаама, за пределами монастыря, за пределами монашеской молитвы, за пределами охранной небесной грамоты.

Во всем потрясающая защищенность. Охранная грамота – это молитва монашеская.

Во всем ненавязчивая сила Валаама.

На берегу Ася несколько часов самозабвенно возилась с камушками, жучками и другой видимой валаамской насекомой живностью.

Аня долго спала.

На камнях Никольского скита, у самой кромки воды, под шум волн ладожских.

Божественная истома и лень разлились над островом – и заполняют тебя.

Закат. На небе буйство пастельного, приглушенного цвета, серый, почти безликий цвет сменяется нежной голубизной, закат алеет. И вот стоп.

Вечер. Небесные горы. Силы, неведомые миру дольнему, схлестнулись на закате дня, вновь ночь одолевает, день лишь в куске солнечной дороги на воде и огненно-красном круге. Секунда. И почти забвение.

Но день еще грядет.

Земля

Развернувшись по большой дуге «Святитель Николай» пошел налево к большой земле.

Валаам остался позади, тонкой кромкой земли между водой и небом, больше небом, а не водой.

Остров Валаам от земли на размах бича. Всего на один хороший замах, чтобы достать. Но не достает. Эта ступень уже не принадлежит человеку и его миру. Эта ступень – это уже верная божья дорога, это – уже верный шаг на божьей дороге.

Земля на размах божьего бича от Валаама. И тут уж достает.

Опросный лист

По дороге домой сами собой написались вопросы, которые я бы хотел задать настоятелям и старцам православных храмов, богословам, священникам, руководителям епархий Русской православной церкви, и всем, кто считает себя важнейшей и именитой частью небесной Церкви на земле:

1. Как жить в миру и быть христианином?

2. Как соотносится православие и власть (карьера, деньги)?

3. Как соотносится православие и семья?

4. Как соотносится православие и светское образование?

5. Как соотносится православие и земная любовь к женщине?

6. Как соотносится православие и государственность?

7. Какова мера и роль, и значение церковных обрядов в жизни светского человека?

8. Как определить грань спасения в мирской жизни?

9. Как соотносится жизнь монашеская и мирская?

10. Как соотносится жизнь священника и мирянина?

11. Надо ли завидовать монаху?

12. Как надо относиться к монаху?

13. Как надо относиться к монастырям?

14. Может ли мирянин достичь тех же вершин в духовной жизни, что и монах?

15. Может ли мирянин достичь тех же вершин в духовной жизни, что и священник?

16. Можно ли без Церкви спастись?

17. Можно ли вне Церкви спастись?

18. Какой вам видится православная Церковь в 21 веке?

19. Что будет с православной Церковью, если не станет России?

20. Ваши пророчества насчет будущего России?

21. Что станется с Россией, если не станет православной Церкви?

Конечно, ответить на эти вопросы может каждый, кому это будет важно. И воспользоваться ими, то есть вопросами-ответами, так, как это будет ему угодно.

2000 г.

Ортодокс

Зачин

Общение с Богом, молитва и обращение к Богу, совмещение личной воли с Божией волей – это все инструменты воцерковления человека.

Об этом сей текст. Но сам текст – не есть инструмент, не есть практическое руководство, научающее и способствующее приближению человека к Богу. Ибо я человек не святой, я лишь иду по пути святости, я – христианин. Это – план мысли, а не действия.

Я никогда никому и ни в чем не оппонировал, ни с кем не боролся, я лишь всегда защищал свою самость от людей, от систем, от государства. Я защищал и защищаю перед людьми свое собственное «я», свое право на самоценность, на независимость и собственное мнение, от какого бы то ни было давления, насилия и обобществления со стороны. Но не стороны Бога. Впрочем, и не от людей, когда это угодно Богу.

В этом и состоит человеческая составляющая христианина.

Как я теперь понимаю, назначение человека – его собственная душа, ее развитие и спасение, вытаскивание души из земных тенет. Все, способствующее этому, хорошо и необходимо, и наоборот.

Христианином надо быть не для себя, не для людей, а для Бога. А то ведь можно погрузиться в молитву, внешне погрузиться в Церковь, увлеченно и страстно чувствовать себя христианином, но в отношениях с миром и людьми, а паче всего Богом, – оставаться прежним человеком, злым, нетерпимым, самодовольным и эгоистичным, жадным и причинным.

Нередко создается впечатление, что прихожане храмов (особенно это касается рефлексирующих людей, то есть и меня) остаются прихожанами своего ума, своих чувств, своих страстей и своих желаний, не сообразующихся с Божией волей, а потому они не становятся прихожанами Христа, то есть не становятся новозаветными людьми, не становятся христианами.

Ибо люди (и я) приблизительно правдивы. Мелкая ложь, например, в виде хвастовства или преувеличения, вообще не считается ложью.

Еще люди варьируют правдами. Есть правда для Господа, где все свои устремления, желания и убеждения они отдают Всевышнему. А есть человеческая, обыденная, сиюминутная правда, в которой они позволяют себе опираться и рассчитывать не столько на Господа, имеющегося лишь ввиду, сколько на пресловутые человеческие законы. Как будто бы существуют какие-то законы и вообще что-то, что не имеет отношения к Богу.

Вера – это поиск дороги в неизведанное. С этой потребностью человек рождается. У меня всегда было предощущение другой жизни. Наверное, это и есть религиозное чувство, точнее, на этом предощущении неизведанного вера стоит.

Присутствие Бога в своей жизни, точнее в себе, я почувствовал давно. Однажды ночью я закрыл глаза и улетел. Я не был пьян, я не был болен. Я внутренним зрением увидел, понял, почувствовал свободу, невообразимую свободу и легкость, ясность бытия, безграничность своих возможностей и невероятную способность проникать всюду, и все мочь.

Я испугался. Точнее, это не было испугом, появилось лишь твердое ощущение, что материальные границы исчезли, исчезли материальные ограничения, и будто тело растворилось. Я даже открыл глаза, чтобы убедиться в привычности и наличии и мира, и себя в своей его материальности. Да, все как обычно. Я вновь закрываю глаза.

Мое сознание стало предельно ясным и совершенно предметным, оставаясь при этом определенным, но только теперь предмет сознания исключительно – мысль. Ни страсть или желания и ни инстинкт, а мысль, – вот единственная реальность в этом метаматериальном, ирреальном, метафизическом мире. Я не знал что делать с этой свободой от материи, я не знал как распорядиться свободой мысли, свободной мыслью, и чувством всеохватности бытия. Я уснул. Почти подавив в себе страх перед ирреальностью и метаматериальностью.

Чувство свободы от материи я тогда почувствовал впервые, – точнее было бы сказать, что впервые это состояние нахлынуло на меня, обрушилось, внезапно, без предварительных извещений и объяснений. Мне было тогда 23 года без трех месяцев. Это был 1980 год, в военных лагерях после окончания политехнического института, однажды ночью, после отбоя, в палатке, на деревянных нарах.

Сейчас не могу уверенно связать это ощущение нематериальной беспредельной свободы с приходом, дуновением Святого Духа, хочется надеяться, что это так и было. Не могу также определенно это новое качество связать с какими-то последующими событиями своей жизни. Но может быть мой последующий отрыв и уход из привычной жизни, отказ работать на заводе по распределению, начало литературной деятельности, это все обусловлено тем ночным состоянием, дуновением Святого Духа.

Ведь в тот период у меня нашлись силы, чтобы противостоять государству, системе государственного распределения и определения человека, идущего по заданному пути. Может быть это был знак? Я пересилил заданность. И в этом своем движении вопреки, предначертанному для меня со стороны общества, я императивно опирался на пережитое ночью ощущение освобождения от материи и совершенной свободы сознания. Возможно. Да.

Удивительно, я очень хорошо помню это состояния. Я ведь тогда еще не был крещен. Что, кстати, дает основание для вопроса и даже сомнения в природе этой свободы, в природе чувства этой свободы. Впрочем, именно мое противостояние заданности, движение вопреки, моя последующая поэтическая и самообразовательная работа, и привели в итоге к крещению через год с небольшим.

Я не помню других, точнее, я помню, что прежде они были, эти посещения и эти знаки, но я их не фиксировал во времени и пространстве. В отличие от ночного полета и освобождения от груза и границ материи ночью на нарах в военном лагере.

Не очень ясно, отчего я вспомнил только теперь об этом откровении, и, наконец, артикулировал и записал спустя почти четверть века. Хотя, конечно, у меня всегда живет в сознании, в душе, – да, да, именно, в душе, – это ощущение свободы от материи и пространства, ощущение всеохватности и надвременности, сквозьмирности. Когда прошлое, настоящее и будущее сливаются в единое целое.

Кстати, единство времени, которое свойственно и находится исключительно в ведении Бога, может быть это и есть свидетельство и подтверждение действия и дуновения, именно, Св. Духа, божественного дуновения, той летней ночью, в мою душу?! С целью? Знаю. Укрепить меня.

Ибо без Бога изнываю я. Господи! приди ко мне, я изнываю без Тебя.

Чудо

Сегодня опять после обеда плохо, тяжело, внутренняя нетерпимость, ни читать, ни писать, ни ходить, жить трудно. Нет выхода. Отсутствие выхода. Силы есть только на то, чтобы лежать. И молиться.

К вечеру, то есть к вечеру 23 октября 2002 года, выяснилось, что в Москве, в 21.05, на представлении мюзикла «Норд-Ост», в театральном центре на Дубровской улице, на юго-востоке Москвы, захвачен весь зрительный зал, более восьмисот зрителей и актеров.

Это чеченские террористы, около полусотни мужчин и женщин, которые требуют остановить войну в Чечне.

Чеченцы – это как, в свое время, большевики для России, только злее и безжалостнее, примитивнее, да в меньшем масштабе. Впрочем, большевиков в самом начале их кровавой карьеры было еще меньше, чем сейчас чеченцев, но большевики быстро обросли шелупонью, поскольку окорот на них не был тогда найден. Так бы случилось и с чеченцами, массы народные перешли бы постепенно на их сторону, стали бы приспосабливаться, да вот окорот на чеченцев как будто бы сладился.

Бедные чеченцы, их даже жалко. Ведь свобода Чечни, как и ее несвобода, западный мир вовсе не волнует. Чечня интересует Запад лишь потому и настолько, насколько Запад интересует ослабление и распад России. То есть, мятежная Чечня нужна Западу, как инструмент, как фактор торможения и ослабления России. Ибо западный мир всегда заинтересован в слабой России, в России, которой можно диктовать, которой можно управлять, и от нее всего требовать, ничего не суля взамен. Все громогласные обратные уверения лишь подтверждают это правило, этот закон. Ибо западный мир был и остается врагом России, концептуальным, сущностным. Это никак не сопряжено с формой государственного правления. Так было во времена русских княжеств, русской монархии, затем российской империи, советской власти, и теперь президентской республики. Всегда в моменты ослабления России Запад пытался военными или иными способами сделать Россию еще слабее. А в моменты русской силы Запад всячески использовал Россию в своих интересах. Ибо не прекращается борьба восточного и западного христианства, явная и неявная борьба православия с католичеством и протестантизмом. А Россия на протяжении более шести столетий – оплот православия.

Потому чеченская нация – лишь заложник, лишь один из факторов борьбы Запада против России, в более чем полуторатысячелетней борьбе двух систем, двух миров, западного и восточного христианства. Чеченцев надули, жестоко и цинично. И произошло это по причине необразованности и самонадеянности, детскости, наивности и романтизма, грубости и юношеского национального максимализма чеченцев.

Впрочем, нет, чеченцев не жалко. Как и большевиков, и тех, кто сознательно к ним примкнул, тех, которые стали палачами и душегубами русского народа на день, годы или десятилетия. Чеченский народ почти уже превратился в народ душегубов и палачей, точнее почти подчинился душегубам и палачам. Как же можно жалеть такой народ, который продолжает жить давно минувшими категориями языческой конструкции мира, с его основополагающим элементом существования – кровной местью. Нет и не может быть никакого мессианства в народе столь далеком от Бога!

Может быть я предчувствовал это событие. Во второй половине сегодняшнего дня я почувствовал дикое внутреннее напряжение, которое меня не покидало примерно до 19.30, после чего мне стало так плохо, что я был вынужден лечь, и в состоянии забытья находился до 21.00. После чего очнулся и встал. Легче не стало. Но было ощущение чего-то уже совершившегося.

Так и вышло.

Точно такое же предощущение локальной трагедии у меня было перед выкидышем у жены в 1999 году, тогда точно также я свалился в изнеможении, и весь день не мог встать, и ничего не мог поделать с этим чувством внутренней нетерпимости и невозможности познать будущую боль.

Про такую чудовищную трагедию я рассказываю не затем, чтобы подчеркнуть свою прозорливость и болезненную чуткость, в чем лучше бы усомниться, а токмо доказательства ради Божиего участия и чуда Божией благодати, что случились в те октябрьские дни в Москве.

Вот как это было.

Утром 24 октября, в четверг, на следующий день после захвата заложников, я уехал на службу в храм Косьмы и Дамиана в Шубине со словами, – «Мы их молитвой возьмем».

После литургии мой духовный отец Иоанн (Власов) отслужил молебен о благополучном разрешении ситуации с московскими заложниками и о победе над врагом.

В храме было немного людей, но когда мы грохнулись на колени, слезы полились из всех глаз.

В молебне есть просьба о том, чтобы супостаты наши объяты были оцепенением и страхом.

Так и вышло во время захвата, между пять и шестью часами утра 26 октября 2002 года, когда многие террористы не успели даже встать, будучи застрелены на месте. Освобождено более 750 заложников, 67 заложников погибли (в результате газовой атаки), убито 34 террориста, ранены несколько спецназовцев; в течение последующих двух суток в больницах умрет еще примерно столько бывших заложников, сколько в первые минуты захвата. В здании театрального центра «Норд-Ост» найдено и обезврежено 30 взрывных устройств, ни одно из которых террористам не удалось привести в действие. Большинство даже не успели взяться за оружие.

Спецоперация проведена эффективно, хотя и вынуждено.

??? Это день национального торжества России. Это не праздник, праздник на крови невозможен. Но закончились годы унижения великой многомиллионной страны ??? со стороны ничтожной, патологически трусливой, беспредельно наглой и нечеловечески жестокой чеченской нации.

Национальная гордость России уязвлена, страна и народ унижены были до основания летом 1995 года, когда распоряжением тогдашнего российского премьер-министра Володьки Черная морда, выпущены на волю террористы во главе с Басаевым, захватившие районную больницу в городе Буденновске, где вместе с роженицами, больными и мирными жителями в заложниках оказалось до полутора тысяч человек.

Вот теперь Россия встала с колен. Вновь Россию во всем мире начнут побаиваться и потому уважать. Увы, мир понимает только язык силы. Неважна природа силы – деньги, оружие, характер, интеллект.

Будущее моих детей обеспечено по крайней мере на какое-то время.

Полдня по всем каналам крутят одни и те же кадры. Тела бандитов в зале, фойе театрального центра, в крови, с разбитыми лицами и раздробленными телами. Это необходимо, это обращено к самым глубинам человеческой психологии, это удовлетворение природной потребности человеческих существ видеть поверженных врагов, уничтоженных врагов, убитых врагов. Это нужно не только для успокоения, но и для удовлетворения чувства национального торжества. Почти ритуал, который надо совершить, чтобы десятки миллионов русских людей пережили вновь и вновь всепоглощающее чувство торжества и всеохватное чувство гражданского удовлетворения.

Это настоящее чудо, о чем свидетельствуют и очевидцы, заложники, которые рассказывают, что даже в момент нападения чеченские суки-смертницы со взрывчаткой на поясах, не чувствовали опасности, были как бы в оцепенении и растерянности. По молитве нашей врагам нашим и воздалось. Чудо произошло. Ибо усыпляющий газ подействовал не тотчас, у террористок оставалось время взорвать взрывные устройства на поясах и в зале. Наши молитвы услышаны.

Молитва каждого человека услышана Господом нашим, каждая искренняя молитва. Ибо Христова Церковь защищает свободу духовного выбора человека Бога от всякого насилия, будь то человеческое насилие, государственное, сатанинское, системное и разовое, случайное и намеренное, обретенное и наследованное, от всего, что лишает человека выбора, ибо все, что Богово, все имеет выбор. Ибо всякое событие, и даже государство, как концептуальное событие, Богу важно и безразлично; все Богу безразлично и потребно, все, что мешает или способствует спасению одной души человеческой, все отрицаемо или собираемо Богом, но все это Бог может и отринуть, и обрести, по Ему одному ведомым причинам и обстоятельствам. И тогда происходит чудо, необъяснимое и неведомое.

Чудо есть. Большая ошибка относиться к чуду, как к само собой разумеющемуся событию. Чудо – это всегда ожидание благодати. Благодать приходит по вере, но не по расчету. Кстати, все святые технологии построены не на расчете и прогнозе, но лишь на вере и благодати, что составляет сердцевину чуда в жизни.

Причем право на чудо дается только человеку богоудохновенному и ортодоксальному. Стало быть 23–26 октября 2002 года в России и мире, среди христиан, молящихся о нашей победе над безжалостным врагом, оказались и такие.

Христианин

Трудно пробиться к православию. Ничего не получается. Не получается стать ортодоксальным христианином.

Тяжело отказаться от прежнего образа жизни, главное – мыслей, реакций и чувствований. Еще тяжелее обрести новый образ жизни, новые мысли, новые реакции и чувства. Но еще тяжелее теоретические представления о православном образе жизни превратить в собственную жизнь.

И совершенно непонятно, как совмещать светские цели с православными. Точнее: как на светские цели наложить православную конструкцию мотивировок, аргументаций, устремлений. Да так, чтобы ни одна из составляющих не пострадала. Не знаю. Да и возможно ли это.

Утвердительно я пришел однажды в христианство, в Русскую православную церковь, чтобы спастись. Потому что мой внутренний мир перестал быть цельным, собственно, этот мир прекратил существование, а вслед за тем и внешний мир рушился. Я во всем начал сомневаться, всего бояться, всякого вздоха и взгляда, всего внешнего мира, окружающего меня. Я стал бояться сделать не так, сказать не то и не о том, принять не то решение.

Инстинктивно я предпринял тот переломный шаг. Тогда еще неосознанно решив отказаться от прежней эгоцентрической конструкции мира, в центре которой – человеческая личность, человеческие преимущества, человеческие мнения, человеческие устремления, человеческие желания, то есть всегда личное – «я», или, что может быть точнее, – личное «alter ego».

Я решил, – тогда еще не сознавая этого, – влиться в христианскую конструкцию мира, в которой я полагал, есть для меня место, есть для меня цели, есть мои рассуждения, есть мой интерес, есть мои задачи, есть моя мотивация, данная мне Богом.

Отказываясь, поначалу неосознанно, от личностной конструкции мира, я принялся постигать сверхличностную конструкцию мира, в которой мой личный человеческий ум, мои человеческие страсти, мои человеческие рассуждения и нестроения – переместились бы из центра мира на одну из орбит.

Печальный результат: я христианином не чувствую себя даже сейчас, хотя от моего крещения минуло четверть века, из которых более половины срока пришлись на бытовое и вялотекущее православие, и лишь последние пять лет на осознанное воцерковление и воссоединение с христианской православной Церковью.

Увы, стремления мои втуне. Я оказался в недоумении перед жизнью. Я устал от отсутствия результата. Ощущение, что нигде и ничего у меня не получается всерьез, глубинно, единственно, так, чтобы привнести в жизнь человеческую новое качество. Все напрасно? Зачем живу, думал я, если нет у меня результата, которого до меня не было у людей, на земле?! Не понимаю.

Может быть, это воздаяние за утилитарное использование всего самого дорогого, – в намерениях, отношениях, словах, – в качестве средства обогащения материального и нематериального. Или просто закончилась инерционная программа жизни.

Всю жизнь пытался справиться со своим трусом в сердце – стал еще больше бояться людей, ситуаций, жизни. Я даже не научился драться. Не научился давать сдачу. Ни метафизически, ни физически. Точнее, я боюсь давать сдачи, ибо боюсь прибить. Ибо так и не нашел меры силы, не определил и меры пути. Я в полном раздрае. Сердце, ум и душа наполнились хламом и ничтожеством. Я ничего не умею, ничему не научился. Слаб, сер и мал.

Я сделался трусом, нерешительным и сомневающемся во всем человеком, бессильным и ничтожным, слабым и нудным, не умеющим противостоять насилию, агрессии и хамству, лжи, оговорам и зависти. И не от брезгливости, но от страха за себя, а не из страха за людей и мир.

Я развил в себе самый страшный порок – страх за себя, страх перед болью, я развил в себе душевную лень, что обернулось душевной анемией, равнодушием к человеческим страданиям, безразличием и сердечной узостью. Прежде я делал все, чтобы эти страхи преодолеть, и вот я оказался под их гнетом. И почти сломался. Если не сломался, то сильно поколебался.

Затянувшееся глупое уныние и глубокое сомнение в собственных возможностях, на которые наложились корежащие тело болезни.

Кажется, это еще и кризис мужского среднего возраста. Кризис, сопровождаемый полным спокойствием. Спокойствие полного ничтожества. Отсутствие всякой полноты знаний о своем будущем и о своем настоящем. Психология щепки, настроение щепки. Нет никаких надежд. Ничто мне не помогает. Ноль. Не далось, не открылось, не потянул. За душой ничего ни в духовном, ни в материальном смысле. Пропал интерес к жизни. Пропал не то чтобы вкус к жизни, пропал кураж к жизни.

Причина тому, возможно проста, хотя и трагична. Все долгие годы, считаясь перед собой и людьми христианином, я жил по правилам и принципам, которые я вынес из дохристианской жизни, и которые, как я понимаю теперь, я не сумел, или не захотел преодолеть, стало быть не сумел или не захотел преодолеть зависимости от целей и задач, обусловленных дохристианским миром, который предлагал и предлагает, точнее, содержал и содержит в себе все необходимые значения и достижения, ориентируясь на которые я прежде строил свою жизнь.

Но я хочу продвинуться к Богу. Не знаю как. Я не слышу Бога, не вкушаю Св. Духа, не умею молиться, не умею сосредотачиваться на молитве. Порой единственное, что меня привязывало и удерживало в поле православной Церкви, – потребность ощущения и благодати Св. Духа. Эта потребность снисходила обычно в момент глубокого раскаяния и в момент исповеди и причастия.

Разумеется, никуда потребность в Святой благодати не исчезала, и со временем, и когда я только начинал учиться христианским технологиям устройства внутренней и внешней жизни, и когда христианские технологии вошли в мою жизнь и мысли, или когда уныние обуревало душу.

То есть это даже хорошо, что я переживаю глубочайшее уныние, усугубляемое сомнением в собственных силах и возможностях. Может быть только теперь я окончательно оставлю глупые притязания на самодостаточность и великие человеческие возможности. Ведь нет и не будет у человека ни того и ни другого.

Это при том, что свой долг перед людьми я выполняю по мере сил.

Если мне будут даны еще дети, я лишь низко поклонюсь и возьму, и возблагодарю, но уже сейчас я состоялся как человек, я продолжил род – у меня четверо детей; к сорока годам я сделал впечатляющую профессиональную карьеру – пройдя все ступени журналистской работы, карьерной – от репортера, до начальника одного из четырех основных информационных агентств страны, и публицистической – мои расследованиями и репортажами засматривались, зачитывались и заслушивались тысячи и миллионы, меня узнавали на улице, я был типизирован; я даже ухитрился некоторый промежуток жизни зарабатывать значительные деньги, сумев приобрести квартиру; да, лишь к сорока пяти годам я выпустил первую свою книжку, но это была поэтическая книжка, как известно, именно поэзия должна быть в основании любого большого литературного явления/труда, – а иначе я свои занятия литературой не оцениваю и не оценивал, – и уже к сорока шести издана книга с моими поэтическими переводами классика мировой литературы, к сорока семи издается мой первый роман, а планов еще больше.

Я послужил и служу людям. Но мне не достает именно ощущения постоянного духовного развития, нет достаточной внутренней динамики духовного развития.

Возможно, сие и означает, что моя эгоцентрическая конструкция мира исчерпана, приказала долго жить. Как я понимаю, эгоцентрическая конструкция мира – это, собственно, конструкция мира, данная мне от рождения, данная атеистической, – читай: языческой, системой жизни, – и привнесенная мною в христианскую жизнь. Возможно, до сих пор, по настоящее время, все свои жизненные ожидания, устремления и достижения, может быть даже веру, я основывал на приемах, принципах, основаниях, заимствованных из арсенала именно языческого мира, языческого сердца и языческого рассудка.

Языческий человек отличается от христианского человека тем, что языческий человек приобретает все более и более, лишь углубляясь в себя. Человек – в центре языческой конструкции.

Но оказалось, что недостаточно преодолеть в себе языческого человека. Поскольку человеческая история Святого обожения знает уже три этапа – языческий, ветхозаветный, христианский. Выйдя из язычества, поневоле облачаешься в мундир ветхозаветного человека, и вновь христианский человек маячит впереди недостижимой и независимой целью. Вновь жжение душевное и тоска по духовному развитию.

Значит удовлетворить сие можно на следующем изломе, на изломе двух конструкций мира – ветхозаветной и христианской. Отличие христианской конструкции мира от ветхозаветной конструкции мира, на первый, неискушенный взгляд, неочевидное, ибо кто бы из христиан спорил, что в центре всего – Бог.

Но в центре ветхозаветной конструкции мира – един Бог. Ветхозаветный человек приобретает все более, углубляясь в Бога.

Тогда как христианский человек приобретает все более и более, углубляясь во Христа. В центре христианской конструкции мира единый Бог, представляемый Св. Троицей, которая осознаваема лишь с того близкого расстояния, на которое человека подвел за руку Иисус Христос, и на котором не могут находиться иудеи, оставшись в ветхозаветном измерении мира, на расстоянии, определенным Моисеем, Иаковым, Исааком, Авраамом.

Впрочем, это очень близкое расстояние. Ветхозаветные евреи подошли на очень близкое расстояние к Богу, Иаков даже соприкасался с Богом (примерно в 1700 г. до Р. Х.), ночью, на берегу реки, в результате чего народ израильский получил право на физическое спасение на Земле, на выживание в борьбе с другими народами. Вот как это случилось: «И остался Иаков один. И боролся Некто с ним, до появления зари; и увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его, и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним. И сказал: отпусти Меня; ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня. И сказал: как имя твое? Он сказал: Иаков. И сказал: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь. Спросил и Иаков, говоря: скажи имя Твое. И Он сказал: на что ты спрашиваешь о имени Моем? И благословил его там. И нарек Иаков имя месту тому: Пенуэл; ибо, говорил он, я видел Бога лицем к лицу, и сохранилась душа моя». – Бытие, 32. 24–30.

Но ветхозаветный человек не способен пребывать на расстоянии, на котором по определению находится христианин! Народ христианский, всякий христианин, встретившись со Христом, уверовавши во Христа, пострадавши за Христа, подойдя к Богу на новозаветное расстояние, – в лице апостолов, плоть от плоти израильского народа, и многочисленных мучеников первохристиан, – получил право на вечное спасение, на выживание в сражении с легионом темных сил.

Вот где открывается новое развитие, продолжающий мою жизнь путь. Вот теперь я знаю в себе устойчивое стремление стать христианином, а не токмо верующим в Бога.

Я внял, что не акцентируясь на Христе, а просто на вере в Бога, я остановился в вере на полпути от язычества, а на полпути от язычества к христианству – ветхозаветная эпоха, то есть перешагнув в единобожие из язычества, я остался в ветхозаветном измерении.

Голова моя застряла в ветхозаветной эпохе, а тело, обрамленное сердцем, в язычестве; мысли сделались ветхозаветными, а действия остались языческими; лишь намерения души моей удержали меня в поле христианских устремлений.

Что немудрено. Как устоять перед необоримым обоянием неотразимых праотцев, праведных судей, магических пророков и величественных царей?! Это почти невозможно человеку. Только христианину. И апостолам это трудно было, и первохристианам, я полагаю, и всем святым. Лишь благодатью Иисуса Христа возможно преодоление ветхозаветного человека. Благодатью, открывающей новую истину на пути к Богу. На тот момент, в мире человеческом, не было ничего более прекрасного и совершенного, что могло бы сравниться с иудейством, с ветхозаветным устройством и укладом жизни. Чтобы отказаться от ветхозаветного уклада жизни надо было иметь перед собой нечто более значительное и убедительное, и совершенное. При том, что иудаизм, ветхозаветное устройство жизни – это было любимое детище Господа на земле. От созданного Богом отказаться можно только в пользу Бога. Так и произошло. Апостолы пошли за своим Христом, за Сыном Божиим, за Господом. Это логично. Обояние ветхозаветного человека было перебито обоянием Божественным.

И это соображение – есть самое сильное свидетельство в истине и правомочности христианства.

И вот теперь, чтобы воспользоваться новыми возможностями, чтобы восприять благодать и обрести новую истину, то есть, чтобы продвинуться к Богу, чтобы подойти к Богу на христианскую дистанцию, чтобы находиться на такой близкой от Бога дистанции, надо отдать долг, надо послужить Господу нашему Иисусу Христу. Что вовсе нелегко, как выясняется со временем. Все верующие верят в Бога. Но этого недостаточно для новозаветного человека, для христианина. Верить просто в Бога, значит, оставаться ветхозаветным человеком. Оставаться ветхозаветным человеком, значит, отказываться от Христа, а, отказываясь от Христа, люди становятся убийцами, люди убивают Христа, Христос оказывается распятым всякий раз, когда очередной человек отказывается от Христа и отрицает Христа, и тогда вновь Христос оказывается распятым на кресте, в который превращается сердце человека.

Надо в Христа верить. Я внял, что устремления и вера мои – это вера в Бога с дистанции Христа, это – вера в Бога верою во Христа, скрепляемая Св. Духом.

Ведь это может быть просто смыслом жизни, молиться Христу, верить во Христа, жить согласно установлениям и устремлениям, и в соответствии со смирением, налагаемым Христом.

Это и трудно и легко. Быть в Церкви и во Христе, оставаться с Церковью и Христом, видеть и находить цель в Церкви и Христе.

Эти вопросы доставляют и радость, – оттого, что они возникли в нашей смертной и очевидной душе, – и страдание, оттого, что мы всякий раз сомневаемся, и не знаем, как отличить собственные фантазии и импульсы от обращенного к нам голоса Христа.

Да, пробиться к православию трудно. Но надо, потому что мне очень хорошо известно – от кого и от чего я бегу.

Это случилось 25 июня 1992 года. В этот день я почувствовал физически, материально, будто бы некто жестокий и бескомпромиссный, холодный и жадный, безжалостный и враждебный, встал за моей спиной. Я почувствовал присутствие жесткой недружественной структуры материального свойства, которая изучала меня, как бы спрашивая себя: Что с ним сделать?

Как же я отреагировал? Сдался без промедления. 1 июля того же года, вот что я записал в своем дневнике: «Эта структура энергетической природы, она – логична, умна, расчетлива, – она воплощенный анализ. Она – мое развитое второе „я“. Свершился качественный переворот. Я – иной, хотя внешне, чувственно, эмоционально, я тот же. Я имею новое качество ума. Я – гений факта».

Известно, что сильная, экстраординарная воля затмевает не только разум, но и сердце, и душу, и человек становится невосприимчив дуновению Св. Духа. Тогда человек может совершить трагическую ошибку, принять за откровение небес, которое часто горестно и погружает человека в страдание, сатанинское наваждение.

Так я переродился. С того момента начался новый период – невероятных душевных страданий, человеческой подлости, предательства и скотства, что для меня одновременно было нормальным и естественным состоянием, адекватным моему внутреннему настрою.

Ужасно то, что я по сию пору не знаю, как и когда я вышел из того состояния, и вышел ли.

Потому, конечно, я боюсь себя, боюсь своей человеческой природы и натуры, боюсь. Потому стремлюсь ко Христу, хочу отдать себя Христу, дабы Бог защитил меня Своей волей, Своим умом, Своей силой.

Вот уже кажется, что Господь подает мне знаки Своего расположения ко мне, будто Он приходит ко мне на помощь, и берет на сохранность и под Свою опеку мою душу, направляя мои мысли, мои чувства и успокаивая мою волю, и даже поддерживая меня во внешней жизни.

Это так неожиданно, и приходит Божеская опека в мою жизнь безо всяких предварительных оглашений, неожиданно и сразу же естественно. Не верится будто, и будто сразу привычно, и не верится, то ли это, чего ты ждал. Чувство огромной и всепокоряющей благодарности к Богу переполняет ум и сердце. Но тут же встает и обеспокоенность – как бы не потерять эту благодать, как бы не выпасть на ходу из объятий Бога. Ведь скорость по направлению к Богу должна быть сумасшедшая, надчеловеческая, хотя и не видная, и не постигаемая человеком изнутри скорости.

На этом пути не забыть бы лозунг христианина, православного человека – все человеческое, отдаляющее человека от Бога, чуждо человеку. Без исключения. Момент предания себя, своей жизни Господу состоит в равнодушном и одинаковом принятии радости и печали. Но в благодарности одинаковой за печаль и радость. Тем паче, что заботимся мы о душе, и исповедуем душу на исповеди, а тело мы не исповедуем. Но лишь помним, что тело – сосуд, который мы стараемся не разбить.

Тело – поле битвы князя воздуха против Бога. Но и способ защиты, и поражения. Мои болезни 2002 года: разрыв пищевода, сопровождаемый огромной кровопотерей и образовавшаяся сердечная аритмия, – это обстоятельства двойного назначения; они и отдаляют меня от Бога, – я перестал поститься, – и приближают меня к Богу, ибо, ослабляя тело, умерщвляют гордыню.

Но и этого недостаточно.

Это же так просто. Как Авраам повел Исаака на гору Мориа, чтобы отдать сына своего в жертву Богу, так и мы должны жертвовать самым дорогим, что у нас есть, то есть собой, своим здоровьем, своими страстями и желаниями, своей жизнью, доверяясь Богу, и вести себя так и туда, куда и как Он ведет нас.

Так открой же, Господи, путь мой, куда мне идти, укажи мне путь к горе Мориа.

Пока я в потьмах, сердце сжимает тоска.

Чтобы не оставаться в потьмах, чтобы не блудить, надо оставить попечение обо всем, а прежде всего о себе.

Ибо – я христианин.

Упование

Долгие годы я неосознанно следовал правилу: нечеловеческие результаты достигаются нечеловеческими усилиями. Это было инстинктивное движение к Богу. Ибо достигнуть Бога можно только нечеловеческими, надчеловеческими усилиями, то есть опираясь на помощь Бога, отстраняясь с Ним от человеческих усилий. То есть, нужны надчеловеческие усилия, чтобы справиться с человеческим устройством, чтобы возобладать над собой, над тлением.

Но оказалось, что уничтожение человеческого своего мира, основанного на внешних обстоятельствах, не сопряжено с обязательной его заменой божественным миром.

Так я подвис, оказавшись между человеческой и божественной мотивациями, человеческим и божественным устроениями. Это очень тяжко. Это оказалось невыносимо и мучительно. Но не за себя. За близких и детей. Тяжелее всего мысль о том, что междутемье затянулось по моей вине, точнее, от моей самонадеянности.

Божественный мир отличается от человеческого прежде всего тем, что он лишен человеческой аргументации, лишен действий и решений, объясняемых и постигаемых человеческим инструментарием.

Моя глупость и недостаточность состояли в том, что я с мерками человеческими вошел в мир божественный. Я стал чего-то ждать от мира божественного.

Не осознавая, что равновесие и взаимовлияние, и взаимоотдача просчитываются и различимы на уровне последствий и взаимозачетов, и оплаты, а также достижений лишь в человеческом мире. Там эти принципы и остались.

Я не внял тому, что сумма внутренних событий обратно пропорциональна сумме событий внешних. Чем больше и чаще тех и других, тем меньше противоположных.

Я не сообразил, что нельзя с человеческими принципами входить в мир божественного устроения, который устроен по принципам, понимание которых недостижимо для человека. Войдя в божественный мир, я могу лишь жить в этом мире, уповая на постижение и стяжание Св. Духа, но никак не ожидая оплаты своих трудов и отдачи от своих усилий и вложений человеческих сил. Потому как один из принципов божественного мира – отсутствие справедливости в человеческом масштабе времени, отсутствие логических и эмоциональных оснований, которые суть основа человеческого мира.

Человеческий простой путь в жизни строится на понятных представлениях о человеческой независимости и человеческой самостоятельности, человеческой справедливости, человеческом уме, человеческой смелости, человеческой решительности, человеческой сердечности, человеческом сопереживании.

Живя для людей, я ждал и от людей воздаяния и оплаты.

Не то в божественном мире. Ничего от Бога ждать нельзя. Тем паче решения человеческих проблем и желаний. Человеческие меры не годятся. Я не могу ждать определенного и ясного от Бога. Надо отказаться от человеческого инструментария в божественном мире.

В то же время божественный мир требует от меня быть умным, справедливым, честным, самостоятельным, решительным, сильным, сердечным, смелым, сочувствующим, жадным – и все это для и перед Богом, но не перед людьми.

Теперь на первом и единственном месте должно быть желание понравиться Богу, не людям, ублажить Бога, не людей. Я хочу слышать Богу, я хочу внимать Богу, я хочу жить с Богом, я хочу разговаривать с Богом, я хочу быть услышанным Богом, уловленным Богом, конечно, в той мере, в которой мне это позволительно и допустимо. Я хочу быть узнанным Богом. Все, что этому способствует – мне надо. Все, что этому не способствует и мешает – отсеку.

Или в христианской интерпретации. Я хочу слышать Христа, я хочу внимать Христу, я хочу жить со Христом, я хочу разговаривать со Христом, я хочу быть услышанным Христом и уловленным Христом, конечно, в той мере, в которой мне это позволительно и допустимо. Я хочу быть узнанным Христом. Все, что этому способствует – мне надо. Все, что этому не способствует и мешает – отсеку. Теперь на первом и единственном место должно быть желание понравиться Христу, не людям, ублажить Христа, не людей.

Уперевшись во Христа, жить в Боге.

Это и есть мой интерес к жизни. Новый интерес. Интерес второй половины моей жизни.

Первую половину жизни я посвятил людям, вторую посвящаю Господу Иисусу Христу.

Я решил стать православным, сиречь ортодоксальным, христианином. Окончательно, до конца, бескомпромиссно и всерьез.

Не совсем точно. Нельзя стать христианином. Христианином можно только становиться.

Я хочу становиться! православным, сиречь ортодоксальным, христианином. Окончательно, до конца, бескомпромиссно и всерьез.

Коли так, понятны мои – сиречь человеческие – слабость, робость, нерешительность, мнительность, осторожность, непоследовательность, страх, даже трусость, не очевидность мыслей и поступков, размытость желаний и чувств, – это все проявления, признаки малого ребенка. Я маленький христианин, недавно народившийся.

Христианин – это новая порода человека, если угодно – новый народ, это новое состояние человека на земле, новая ступень в развитии человека на земле, в его возвращении к Богу.

Но как отдаться Христу? Воле Христа. Что нужно сделать? Как одновременно примириться с тем, что мне не достает денег на элементарное, что мне трудно жить, что у меня больная мать, которую надо перевезти поближе, больной отец, который сгорает в собственной моче, что меня не издают, что от меня отдаляются старшие дочери?

Но я понимаю, что примириться мне нужно не с этими задачами и обстоятельствами, чудовищными по их накалу и накалу моих страданий, а с тем моим новым отношением, которое я никак не могу переварить. С безразличием. Главное, с чем мне нужно справиться, точнее, совладать, освоить и одолеть, – вот именно с этим безразличием. Это особенное безразличие, это надчеловеческое безразличие, безразличие христианина.

По-человечески все обстоятельства моей человеческой жизни меня выматывают, лишают сна, вводят сердце в аритмию, и страх привносят в сердце и душу. Но мои христианские цели человеческие обстоятельства не очень задевает. А потому все эти человеческие трудности и обстоятельства должны быть мне безразличны.

Но ведь не безразличны. Я не спокоен. Я страдают от недостатка денег, болезней, невозможности достаточно помочь отцу и матери, холодности детей, литературной нереализованности.

Ну, как мне воедино увязать, мое желание жить для Христа, и мое стремление решить перечисленные человеческие задачи и заботы. Если ли здесь граница? Через что эта граница проходит, через сердце, рассудок или молитву? Где я теперь настоящий и главный, в храме перед причастием, или в банке, отправляя деньги сестре для покупки памперсов отцу, на исповеди у священника, или произнося слово «козел» в след дорожному хаму, подрезавшему мою машину, припадая к иконе батюшки Серафима Саровского, что стоит у меня на столе, или на работе, покрываясь мурашками от презрения и брезгливости к иному человеку, входя в его кабинет?

Что такое трусость христианина, какова справедливость христианина, как различить силу христианина, как понять, когда мужественность по воле Христа совпадает с человеческой мужественностью, почему я в какой-то момент могу и должен пожертвовать человеком во имя молитвы, а в какой-то нет? Как постичь этот момент? Как постичь волю Христа, как услышать страдание сердца, вопиющего ко Христу и от Христа, а не от собственной немощи и глупости? Как различить?

Ничего не знаю.

Как отличить трусость от безверия от трусости от веры? И как отделить?

Как отличить трусость веры от трусости безверия? И как отделить?

Страх перед жизнью – это, конечно, от маловерия. Все, что зиждется на страхе за себя – это трусость от безверия. То есть все, что держится на гордыне.

Мой страх и страх моих близких перед жизнью, это, конечно, по причине не-присутствия Бога в повседневной жизни. В маловерии человеку не на кого надеяться, кроме как на себя. Никаких иных причин нет, да и не может быть страха перед жизнью и, конечно, страха перед смертью.

Но царство Божие внутри нас. Как быть? Как войти? Как этот ориентир использовать в борьбе за Христа. В поисках и утверждении святой технологии постижения и обретения Бога.

Святые отцы и монахи бьются головой об пол, чтобы выйти из оцепенения самости и самоуверенности, чтобы сдвинуть с места тушу собственного «я», чтобы отойти ко Христу, чтобы отдаться Христу.

И я это испытываю. Порой хочется разодрать грудную клетку, чтобы найти там внутри себя крупицы Христа, чтобы сорвать с себя границы тела и самости, чтобы душе дать свободно припасть, прилепиться ко Христу, чтобы ввести себя в состояние, способствующее близости со Христом.

Об этом позаботится Господь, подскажет мысли, решения и действия, ведущие к сближению с Ним.

Надо обрести Божественную высоту взгляда на себя. Только тогда можно попробовать уподобиться Христу, только тогда можно попробовать обрести Христа, только такой взгляд создает условия постижения Божественной воли.

Но почему это надо делать?

А вот почему.

Иначе вся жизнь в долг Богу. Даже не то, чтобы в долг, но в миражах, в собственных фантазиях, в собственных мыслях и ощущениях, собственных устремлениях. Но поскольку своих мыслей и пр. у человека не существует, значит, так называемые свои мысли, представляют собой мешанину из доброго и оппонирующего ему начал, границей которых и есть, собственно, мысли, чувствования, решения и поступки. Такой человек вынужденно живет в мире, разделенном между Богом и оппонирующим началом, занимая приграничную позицию, всегда вынужденно балансирует, всегда пребывает в вынужденном страхе не угодить обеим противоборствующим сторонам. Приграничный человек не находит душевного покоя, мечется по жизни, ища и подтверждая новые миражи.

А переход на сторону Христа болезнен. Оттого, что приходится изменять человеческую природу, выходить из приграничного состояния.

Это трудно, но не в смысле труда и усилий, но лишь в смысле преодоления и перемены чувств и переживаний, эмоций. То есть получается, что вся жизнь приграничного человека состоит из чувств, эмоций и переживаний, но не из дел, решений и поступков. То есть, приграничный человек как бы и не существует, он никак не проявляется, он всего боится, он – есть оболочка, кожаные одежды. Лишь сбросив эмоциональную и настроенческую мишуру, я становлюсь собственно человеком, который способен что-то изменить, решить, переделать и сотворить.

Происходящее со мной надо воспринимать безоценочно, и тогда не будет, так называемых плохих или хороших событий, то есть удобных или не очень комфортных для меня, а останутся лишь события, происходящие с ведома Христа.

Потому как все события, происходящие с человеком, – от Бога, какие-то их них проходят по разряду – провидений, какие-то – попущений. А раз так, то как же я могу оценивать Бога, как я могу подвергать сомнению дела Бога, допустим, по отношению ко мне. Никак. В том числе, и методологически. Не говоря уже и о других аспектах.

Я на перекрестке, от которого столько дорог, что они уже сливаются, это почти ровная и безграничная площадь, огромное поле, в центре которого я стою и плачу. Кто же услышит мой плач, кто же меня поддержит и не покинет? Как я определю свою дорогу в этом мареве пустоты и бесконечности? Наконец, что во мне годится и может быть частью христианина, что никогда, и должно быть отрезано и забыто?

Как мне жить? И что такое христианские цели, как их сформулировать, что брать для опоры, для мотивации движения, для мотивации труда. Даже, чтобы просто утром встать и мало спать, чтобы ходить на работу, ухаживать за детьми, ходить в магазины, общаться с неприятными людьми, лечиться.

Тяжело отсутствие внешних целей. А именно таков весь мой прежний опыт, культурологический, социальный, общественный, интеллектуальный. Любой человеческий опыт зиждется на внешних целях, вполне осязаемых и прогнозируемых.

Например, человеческие цели для раннего вставания и короткого сна просты – карьера, учеба, красота, любовь, спорт, работа, слава, деньги. Всякая из перечисленных целей сопрягается в обыденной жизни с одной из основополагающих человеческих мотиваций – тщеславие, честолюбие, самолюбие, удовольствия, власть, богатство.

Но если я отказываюсь от человеческих мотиваций, то есть я отказываюсь от человеческих целей, то как мне быть: ведь мне нужно кормить детей, жену, себя, помогать больным родителям, мне нужно оплачивать квартиру, иногда лечиться, порой одеваться, куда-то ездить, учить детей, издаваться?!

Где и как происходит передача себя и всего моего человеческого континуума под Христову заботу? В какой точке и как я отдаюсь Христу, перехожу под опеку Христа? Как понять, что такое опека Христа, и каковы в таком случае мои заботы, мои основные труды, и как понять, где и как мне нужно отторгаться от беззаботности и, в строгом смысле этого слова, лени?

Понятно, что все мои труды и заботы останутся при мне. Перемещается командный центр принятия решений и отдания команд. Все перечисленные человеческие внешние задачи остаются моими – дети, семья, я сам, родители, квартира, одежда, лечение, учеба, отдых, поездки, литература, слава. Но на каком уровне, и как для меня лично, смещается или напротив повышается планка принятия решений, что принимаю и решаю я, а какие решения принимает для меня Христос, и как мне не пропустить решений Христа, относящихся ко мне?

Понятно, что все мои поступки и все действия, направленные на решение внешних человеческих задач, совершаю и делаю я. Но если нет больше человеческих мотиваций, то как жить, как решать остающиеся человеческие задачи и добиваться человеческих целей. И какие к ним божественные цели добавляются? Или же и цели божественные не добавляются?

А для Христа главное, чтобы изменилась мотивация и уровень принятия решения, соответственно оптимизация поступка?! Или Христу нужно всякую мою человеческую мысль, всякое человеческое движение руки, души или мысли наполнить божественным содержанием?!

Не означает ли это, что внешне моя жизнь никак не меняется, все остается прежним, все задачи и цели прежние и даже большие, но полностью меняются мотивации и содержание всех этих задач и целей, их назначение и обусловленность? Но что это за мотивации, каково содержание этих новых мотиваций?

Но Господь еще не дал мне провидения. О! Если бы мне была дана картинка и возможное событие до того, как это произойдет. Можно было бы избежать кошмара. Но пока Господь не дает предвидения.

Я кажется, понял. Надо быть человеком. Не лицемерить, не быть ханжой. Быть человеком не для себя, не для людей, для Христа. Это значит рождаться в нового человека. Постепенно, элемент за элементом выбрасывая из себя старый мир. Постепенно жить не ради себя, не ради страны, не ради работы, не ради профессии, не ради литературы, и даже не ради детей. Потому что – это все составляющие пути ко Христу, составляющие трудов по покаянию и принятию Господа в душе, но еще не сами труды, не сам путь, не само принятие Господа в душу.

Вот и цель жизни во Христе. Хотя не передергивать. После заявления намерений, надо хотя бы встать на путь осуществления намерений.

Для этого надо отдать себя с упованием Христу. Вытеснить из себя земного человека, отказаться от служения даже самому близкому и дорогому человеку, то есть от себя. Лишить себя всех человеческих желаний и устремлений, заменив их желаниями Христа и устремлениями Христа, единственная цель которого в том, чтобы дать человеку шанс на спасение путем воскресения.

И земной путь Христа – это наглядное пособие для каждого христианина, это технология перевоплощения человека в нового Адама для того, чтобы вернуться под сень Бога, на небо, в рай.

Христос – храм сердца моего. Христос – это Сын Бога моего. Воплощение Бога в человеке, который затем умирает, это отголосок небесной драмы, отголосок драмы низвержения Адама на землю. Ведь Адам для Бога также умер, когда был изгнан из рая. Воскрешение Иисуса – это и воскрешение Адама, это и возвращение низвергнутого Адама на небо, возвращение в рай, это есть и рождение нового Адама. Это первое свидетельство будущего возвращения человека на небо. Это первая надежда.

Божественный свет всегда присутствует в жизни человека, ибо Адам изначально соткан из света божественной любви и божественной жизнедеятельности. Изначально тело Адама, все его телесные выражения имели божественную духовную природу. О духовной природе адамова тела напоминают на земле духовные переживания, которые человеку дано воспринимать душой, переживать сердцем и осмыслять мозгом.

Вот точно также, как была устроена духовная сущность человека, было устроено тело Адама, которое, видимо, в своих очертаниях означало, являло собой границы существования Адама в раю. Только Бог не имел, не имеет границ. Границы земного Адама были выражены формой тела. Но несмотря на то, что тело небесного Адама было духовной природы, то есть нетленно, но и оно было отграничено от бесконечности теснотой границ, определенных Создателем для своего творения.

Уже на земле границы Адама приобрели видимый вид, налившись материальной сутью, став человеческим телом, которое нетленно только в смерти и рождении, но не в жизни. «…ибо прах ты, и в прах возвратишься… И сделал господь Бог Адаму и жене его одежды кожаные, и одел их. И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно». – Бытие 3. 19, 21–22.

На земле Адам лишился возможности прямого общения с Богом, получив в качестве триединого дара от своего Творца – инструменты познания Бога – ум, сердце, и душу, из которых только душа в молитве и причастии перевоплощается в духовное начало, в духовного Адама, который живет в каждом человеке, и которого человек воспоминает только в святости, и в Церкви, когда прикасается к благодати Божией, когда душа освящается светом неизреченной Истины.

Жизнь для Христа и во Христе – это еще шаг к Богу. Возможно, последний. Других может не быть. Других шагов может быть не дано.

Потому я должен быть, хочу быть со Христом в каждом своем проявлении, каждом своем прикосновении и развороте. Так, чтобы в каждом волоске моего тела, в каждом движении присутствовал Христос. И, чтобы в каждой части моего тела я знал присутствие Христа.

Я дышу со Христом, встаю и падаю, иду и прыгаю, молюсь и люблю, улыбаюсь и ненавижу, радуюсь и горюю, отворачиваюсь и смотрю. Я со Христом, и вместе с Его взглядом взгляд мой проникает в судьбы мира и в неизведанное.

Я почему-то нужен, интересен и важен Христу; я уверен, что Он меня не оставит; я убежден в победе над врагом, потому что я со Христом, потому что это будет Его победа над врагом.

Зачем я Христу? Почему я нужен Христу? Почему я интересен Христу? Я со Христом? А Христос со мною? Но тогда как различить голос Христа в душевной разноголосице? Как испросить Его помощи и Его совета?

Я знаю, я на правильном пути. Я иду ко Христу, и я верую в Него, я уповаю на Него. Он среди нас, Он со мною, я в Нем. Его голос можно услышать, Его голос сложно распознать. Еще труднее сохранить право на благодать. Ибо права на благодать ни у кого нет. Можно лишь верить в Св. Духа, дарующего благодать в мою жизнь.

То есть внутри каждого человеческого устремления должна содержаться христианская модель прохождения страдания-искушения-унижения-смирения-смерти-воскресения-вознесения. В каждом таком элементе человеческой жизни должен содержаться Христос, весь, от начала и потом по пути к Богу.

Упование на Бога состоит не только в том, чтобы верить в Бога, точнее не столько в том, чтобы верить в Бога, ибо верят все, это есть начальная, самая первая стадия христианизации человека, собственно, это что-то вроде входного билета в христианскую Церковь.

Упование христианина на Бога состоит прежде всего в том, чтобы верить Христу, чтобы отдаться воле Христа, вверив Христу свою волю, в том, что сопрячь свою волю с волей Христа, которая и есть провидение.

При этом, конечно, остается главный вопрос: как услышать Христа, как постичь Его провидение, Его промысел, осознать Его волю и принять?

Никто доподлинно не знает, точнее, никто доподлинно не может этому научить. Только сам. Только молитвой, покаянием, раскаянием, постом и причастием. Постоянной, неотступной сосредоточенностью на Христе, внутренней молитвой, обращенной ко Христу.

И, конечно, смирением, глубоким осознанным смирением, и даже сочувствием Богу, пытающемуся спасти человека, отброшенного на землю. Ибо только смирением справляется с гордыней и самостью человек. Только смиренное сочувствие наше дает возможность воцариться Христу в наших душах. А молитвенное, упорное упование на Христа, что Он, проведя нас по краю бездны, дает нам надежду на осенение нас благодатью Духа Святого.

Благодать

Святые отцы уединялись и молчали, и так в молчании и уединении молились, молились долго и упорно, молились еще и затем, еще потому, что боялись делом и словом не выдать своих намерений бесам, которые не знают невыраженных намерений человека. Боялись потерять благодать.

Еще и поэтому пугает ясность и определенность в добрых делах, делах на пути к Богу, ибо выраженные, артикулируемые добрые дела распознаваемы бесами; все распознаваемое бесами, встречает препятствия на пути осуществления добрых дел.

Не нужно клясться в своих намерениях, не нужно выказывать уверенность в исходе дня и результате, прежде всего из страха перед бесами, которые здесь в воздухе, но не в сердце, которое одному Богу прозрачно. Скрыть свои мысли и желания от бесов, это значит не допустить их в сердце. Напротив, открыть свои мысли и желания – впустить бесов в сердце.

Воздух – это царство «князя, господствующего в воздухе, духа, действующего ныне в сынах противления» (Посл. Еф. 2.2); воздух для человека – это воплощение органической материи, структурное воплощение, систематизация хаоса. Хаоса, лежащего ниже воздуха, не собственно в земле, но ниже воздуха. И – это ад. Отсутствие развития, недоразвитие системы в облике человека, приводит к ниспадению назад в хаос, собственно, в ад.

Развитие системы, постоянный риск, жизнь на грани и за гранью логических возможностей системы, жизнь в воздухе на подхвате веры, – позволяет ухватиться за нижний край духовной, тонкой, энергетической области жизни, зацепиться, и уйти вверх, облечься в новую систему, более ясную, более жесткую и прочную, более и более стройную. И это – рай.

И вот уже из духовной жизни попасть, упасть в ад можно только в случае, возведения в ранг ангельский, что для человека нельзя. Никак.

Но и подъем из ада в рай невозможен для органической материи человека, минуя воздух и земную жизнь. Конечно, не через воплощение, но через оттенки идей и задач, решаемых человеками, людьми, в совокупности и раздельно.

Трехчлен развития. Ад-Земля/Воздух-Рай.

Есть минуты решений, шагов в сторону рая, дальше от ада. И тогда вся конструкция человеческой жизни встает выпукло и ясно перед глазами. Когти времени соскальзывают с твоего тела и мысли; и тогда втягиваются духи – подручные князя воздуха – в свои норы, открываются двери на свет, срезаются горизонты, и нет более указаний, есть лишь ясный ход сердца и ума в рай. Открывается дорога к Богу. Материально, осязаемо.

Тогда лишь упование на Бога спасает душу от страха, дает силы и позволяет продолжать движение вперед. Тогда потусторонняя, точнее, параллельная ткань развития, основа развития проступает, вроде как духовное дальнее тело виднеется, духовная тень проявляется.

У человека должно быть три ипостаси – земная (свидетельствующая о телесной жизни), духовная (свидетельствующая о необходимости движения вперед, в рай), душевная (как свидетельствующая о наличии ада, поскольку лишь в случае гибели души, человек оказывается в аду).

Я это ясно вижу. Я – пространство и время. Моя вера – пространство и время. Я на пути к Богу.

Я со Христом? Христос со мной? Вот первые вопросы дня, которые я обращаю к себе.

Что я слышу? Христос с тобой. Ты со Христом. Христа вбираю всякой клеткой своего существа, каждым проявлением, устремлением, дуновением и проявлением чувства, мысли и движения.

Восторженно-жутковатое ощущение присутствия Христа в моей жизни. Довольно маяться и метаться. Вот Он Христос, Он во мне, а я в Нем. Хватит решать, иду ли я к Богу, посвятил ли я себя Христу, говорю ли я со Христом, слышу ли я Христа; слышу, говорю, посвятил, иду – со Христом, к Богу и от Бога.

Это все уже теперь начальные вопросы.

Теперь пора решать следующие вопросы. В чем состоит воля Бога во мне и ко мне? Что я должен привнести и сделать на земле, среди людей, что назначено мне здесь волей Бога?

Но и это не все. Как и что сделать, чтобы не отступать с пути Божией воли? Ну, и, конечно, как сделать так, чтобы уметь и мочь жить с восторженно-жутковатым ощущением присутствия Христа в моей жизни.

Из первого монастырского особножительного Устава отшельнической жизни Антония Великого, – «Не оставляй воли Божией, чтобы исполнить волю людей».

Ведь я об этом сейчас и думаю. Даже и больше. Логически мысль очень понятная и простая. Но доступная ли? Ведь буквально это и означает, что я предпочитаю Христа перед людьми. То есть это не только мысль, это руководство к действию, потому что Устав монашеской жизни – это не только концепция, это и определение, и назначение, это создание из себя другого человека, это запись технологии, направленной на создание нового человека, новозаветного человека.

Именно технология. Берешь, и делаешь.

Монахи часто болеют, воспринимая болезни, как вразумление. Мучаются животом, головой, радикулитом, глазами, обменом веществ, зубами и пр.

Так вот болезни – это также часть монашеской технологии, превращающая человека в монаха, в ангела во плоти.

У меня часто болит голова. От боли и раздражения в теле, в желудке, в спине, в сердце. От переутомления, от недосыпания, от перенапряжения, от плохой еды. Голова – как главный рецептор физического дискомфорта.

И я всегда относился к головной боли – как свидетельству каких-то физических проблем, как к чему-то, чего нужно бы избежать, а от повторения хотелось бы уйти.

Впрочем, я часто относился к головной боли – и как к свидетельству качественного и взрывного роста, изменения, преобразования.

Может быть так всегда надо воспринимать головную боль!?

Должно быть сильнейшую головную боль испытывал Иисус Христос на кресте! От умирания тела, от сопротивления тела надвигающейся телесной смерти. Он должен был перенести дикую, нечеловеческую головную боль, прежде чем телесное дыхание остановилось!

Интересно, а дышал ли Иисус Христос после Воскресения?! Видимо да, поскольку он вкушал земную еду после воскрешения.

То есть головная боль – как следствие, как показатель умирания телесного, еще одна телесная боль – еще шаг к телесной немощи, избавлению от телесной силы, еще шаг к ожидаемому и долгожданному вызволению из тела. Еще одно преодоление физического, еще одна победа духовного над материалистическим, еще одно проявление силы веры.

Потому что есть лишь одна сила, сила духовного тяготения, преодолевающая материальное отталкивание и удерживающая людей друг с другом, и зовущая людей друг к другу. Это – вера в Бога, дарующая победу духовного над брением.

И есть лишь один земной институт, укрепляющий веру, владеющий и обладающий технологиями укрепления веры, это – земная Церковь, религия.

Религии, а более всего единобожие – иудейство, христианство, иудаизм, мусульманство – это средства спасения, индивидуальные и массовые средства защиты человечества от ускоренного и революционного вымирания.

Но несмотря на усилия Церкви, человечество устремляется к смерти, изобретая и создавая все более совершенные средства и способы самоуничтожения и уничтожения друг друга.

Такое движение к самоуничтожению в европейском мире ускорилось в шестнадцатом веке, с появлением протестантской ереси, с рождением капитализма, с возникновением атеистической науки, то есть, с установлением принципов сугубо земного, человеческого, светского прогресса. То есть с появлением самостоятельной человеческой истории, параллельной Божественной.

В Италии, бывшей оплотом Возрождения, католичество устояло. Европейское Возрождение почти не коснулось Германии, и, как результат, там родился и укрепился протестантизм, внешне, декларировано, как протест против коррумпированной католической церкви.

Причем протестантская церковь, действительно многое отдала, доверила человеку. Конечно, не обрядовую, не священническую часть церковную жизни. Но прежде всего и единственно, доверила человеку быть сильным, самому определять степень своей силы и слабости перед Богом, самому решать, готов ли он, человек недостойный, предстать перед Богом, причаститься святых Христовых тайн, принять тело и вкусить кровь Христовы, то есть принять в себя вещественное выражение, материальный символ Св. Духа. Это означает, что человек в протестантской церкви сам себе мерило и определение своего греха. Но понять и определить, в крайнем случае, почувствовать грех, могут только священнослужители, получившие благодать Св. Духа, и, конечно, святые люди, прошедшие нечеловеческий путь лишений и отречений, отторжения, освобождения от страстей. Но никак не люди, живущие праздной, или даже трудной, но светской, будничной, суетной жизнью, в страстях. То есть в протестантизме – святость это номинальная, функциональная составляющая, часть регламента. Вот это-то и отход от христианства. Суд и уничижение – вот фундамент человека в протестантской церкви. В теологическом, строгом смысле, протестантизм – это человеческий институт, не Божеский. Ибо в этой церкви сдвинуто понятие первородного греха. Это романтический взгляд на природу человека. Это дискредитация всего библейского мироустройства, основанного на ветхом и новом заветах. Протестантизм, лютеранство – это ведь, по сути, попытка создания еще одного, третьего, новейшего завета.

Возрождение – это был такой свисток, выход пара, чего не произошло в Германии и Швейцарии. Из этого логического ряда выбиваются Нидерланды, там с Возрождением было все в порядке, но протестантизм ополовинил страну и географически и концептуально, а уже в наше время превратились в страну воинствующего атеизма (здесь принят первый в мире закон об эвтаназии, который по сути закрывает христианскую страницу в истории страны) – не типичного даже для безбожной Европы.

В нарождающейся атеистической цивилизации человек перестал выбирать между решениями и целями, данными ему Богом, и принялся выбирать между задачами, выдвинутыми, как казалось и кажется человеку, самим человеком.

Что есть западня. Отказавшись от Бога, человек выбрал сатану. Все, что не от Бога, все от сатаны. У человека нет своих желаний, устремлений, целей и задач, потому что человек – это поле битвы сатаны с Богом. Есть цели, задачи и желания, и пр. все – от Бога и от врага Его.

Если нет в сердце человеческом целей, задач и желаний от Бога, тогда остаются лишь цели, задачи и желания от сатаны.

Поэтому, отказавшись от построения на земле божественной цивилизации, человек начал строить на земле цивилизацию сатанинскую.

Строя человеческую цивилизацию, а не божественную, человек, по сути, исполняет план сатаны – не просто уничтожить человека, но чтобы в момент умирания люди в массовом порядке умирали не раскаявшиеся, не причащенные, с мятущейся душой и затемненным рассудком.

Остается надежда на верующего человека, то есть божественного человека, воцерковленного, помогающего Христу в борьбе с сатаной. Божественный человек – это последний рубеж.

Превращение божественного человечества в человечество, отошедшее от Бога, а потому в массовом порядке не причащающееся, не молящееся, не покаянное, то есть с душой, в массовом порядке отданной врагу рода человеческого, – означает исчезновение человечества. Потому что человек – это венец творения Бога. А сатанинский человек – это уже и не человек созданный Богом.

Я повторяю, страшно не само исчезновение человечества с лица планеты, страшно исчезновение божественного человека, Богова человека, ибо оставшийся человек, то есть человек небожественный, выступает поневоле на стороне дьявола в его войне с Богом.

Вчера моя дочь Вера поцеловала мою руку, почти неосознанно, влекомая внутренним сильным чувством веры и желания, поклонения и любви.

Так вот пока младенцы покорно и восторженно целуют руку отца, а отец, в знак любви ко Христу, припадает к руке священника, человек остается со Христом, а значит человек божественный еще топчет землю. Потому как целуя руку священника, человек целует руку воскресшего Иисуса Христа, целуя руку священника, человек выказывает веру во Христа. Потому целуя руку отца, младенец учится верить во Христа и быть со Христом.

Если же затих глас Христа в душе, если нет ориентира внутреннего движения, если благодать отошла, значит, надо укреплять желание быть с Господом, усиливать жажду общения с Господом Иисусом Христом, развивать веру в самого Господа Иисуса Христа. Искать события не снаружи души и ума, но внутри, постигать духовное общение со Духом Святым.

Господи! Говорю я. Не оставляй меня. Помоги мне слышать твой голос и твой зов понимать. Не оставляй меня.

Сегодня мой голос затихает безответно, я не слышу ответа, в душе не возникает голос, зовущий к движению. Значит, надо подождать, не торопиться. Господь не оставит меня.

Не рваться, не метаться, не мучиться, а христианизировать свою жизнь.

Несмотря на то, что христианизируясь, воспринимаешься миром, как одна большая слабость, как знак и воплощение юродства.

Я испытывал себя христианским поведением на протяжении семи лет, в 1996–2003 гг., отказывая себе в праве ответа и инициативы, в праве более сильного, коим я и являюсь от Господа. Будучи сильным – я должен был быть слабым последние годы.

И вот теперь настало время, когда Господь позволяет мне вновь быть сильным, чтобы защитить детей и семью, ведь я не в монастыре среди подобных, но я отвечаю за своих детей, которым нужен дом, еда, одежда, лекарства, учеба, отдых, лечение, путешествия, защита, любовь и пр., за жену, которая нуждается в том же и еще большем, за родителей, которые нуждаются в лечении и изменении статуса жизни.

Господь позволяет мне вновь вести себя сильно, жить сильно, отвечая сильно на антихристианскую жизнь, отстаивать свои христианские ценности, которые, как я убедился, проверяя себя на протяжении семи лет, стали моей неотъемлемой частью, вошли в мои плоть и кровь, стали выражением моих мыслей и чувств. Мне вновь позволено быть человеком, а не юродивым, коим я был на протяжении семи лет, с момента отказа от себя.

Пусть мир познает христианскую силу. Мы – христиане – будем защищаться всеми имеющимися средствами от антихристианства и хаоса. Господь Иисус Христос – наша надежда, молитва – наш голос, вера – наше упование.

Мне вновь позволено обнаружить мои человеческие качества – силу, ум, стойкость, волю, проницательность, пронзительность, цельность ума и стойкость духа. Мне вновь позволено добиваться земных целей, ради достижения целей небесных. Господь возвращает мне мое земное содержание, оставляя мне христианские приобретения. Мне позволено более не отказываться от человеческих проявлений, и при этом мне позволено, как в годы юродства, быть и оставаться христианином.

Я прошу Господа позволить мне научиться улыбаться в любой ситуации и контексте. И я прошу научить меня не презирать свою земную жизнь и научиться выполнять свои земные обязанности по воле Бога, а не только покаянием к концу жизни и жертвой конца жизни, подобно моему отцу.

Но как мне пребыть в Божией воле, и преуспеть в жизни, чтобы обеспечить себя и свою семью всем необходимым? На первый взгляд это возможно. Даже в монастырях образцовые преуспевающие хозяйства допустимы и возможны. Настоятель Валаамского монастыря конца девятнадцатого века, канонизированный в двадцатом столетии, отец Дамаскин, прежде всего строитель, образцовый хозяйственник и руководитель. Значит, и я могу быть преуспевающим. Это само по себе не возбраняется. Да, я хочу добиться светского успеха, я хочу добиться светского благополучия, но не вопреки воле Божией.

Но такого опыта у меня нет. Мне нужен новый, оригинальный, непознанный мною путь, земной путь.

Ибо по сути, когда просим откровения и благодати в наших делах скорбных и земных, мы молимся только о спасении души, в противном случае – это не молитва, но вымогательство. Прося о спасении души, мы просим об устройстве нашей земной жизни, то есть мы подразумеваем, что вот наши земные дела должны устроиться так, чтобы помочь нам спасти наши души. В этом наша дерзость, а как мы знаем, а почему мы уверены, что вот именно такие и тогда-то сделанные нами, с благословения Господа, земные дела помогут нам, приблизят нас к Господу, спасут наши души. Ведь нет у нас таких знаний и такой определенности, такая определенность дается только свыше. В этом и состоит наша дерзость.

Значит, прежде чем мы станем Господа просить о помощи в наших земных делах, нам нужно просить Господа о помощи в осознании и откровении самих дел, о которых мы просим, а о том ли мы просим, а нужны ли нам эти дела, а приближают нас эти дела к Богу?

То есть вначале нам нужно просить, чтобы эти конкретные дела, которые мы делаем, вели нас ко спасению души. Лишь получив откровение, уже потом молиться о том, чтобы Господь сподобил нас на исполнение этих дел.

То есть вначале молитва о богоугодных делах, правильнее, о богоугодности дел, а уже потом об исполнении этих дел.

Ибо я знаю, Господь слышит меня в большом и малом.

Не о чем беспокоиться. Если я ничто, то какой смысл суетиться, и пытаться изобразить из себя что-то. Если я все, то тем паче нет повода волноваться. Ибо в этом случае, рано или поздно моя незаурядность проявится.

Можно все хотеть и даже все иметь. Но хотеть получать и иметь только с оглядкой на Бога, только уповая на Бога. Тогда должно быть все нипочем, все чисто, целомудренно, ясно, приветливо, правдиво. То есть главный вопрос, не в том, что делать? А как быть? А угодны или не угодны наши желания и действия Богу?

А уже в уповании на Божью благодать и волю Христову даже на смерть воинов можно посылать. Как это делали, например, святые воины – великий князь Александр Невский и адмирал Федор Ушаков.

Призвание

Сегодня причастился и причастил дочерей, Асю, Веру, Машу. Гора с плеч. Всегда у меня большее облегчение после причастия детей, еще сильнее радость, пронизывающая все существо мое, после совместного причастия с детьми. Причастие – это возможность вдохнуть воздух высших, иных сфер. Если не причащаешься – не дышишь этим высшим воздухом. Не дышишь – задыхаешься. Задыхаешься – начинается анемия. Начинается анемия – умираешь.

Странно важен вкус запивки после вкушения и принятия Святых Крови и Плоти Христовых, запивка воспринимается, как овеществленная радость, овеществленное продолжение радости. Для утешения в нашей слабости. На всю жизнь сохраню вкус сибирской запивки после причастия Святых Тайн Христовых, – облепиху, искреннюю, сладкую и сильную, как истина. Вкус сибирского православия. Слезы благодарности меня пробили после причастия в сибирском в Крестовоздвиженском храме Свято-Троицкого монастыря в Тюмени 30 января 2003 года, и удостоен был слез благодарности.

Сегодня во время литургии, еще перед «Верую…», может быть сразу до или сразу после «Херувимской…», я понял, услышал в себе слово о своем человеческом назначении.

Писать.

Писатель начинается с того момента, когда все имеющиеся и бывшие книги будущему писателю становятся скучны. С этого именно момента появляется потребность написать что-то новое, не скучное. Так начинаются новые книги, новая литература, новый писатель. Со мной это отчетливо произошло в последний год, даже в самые последние несколько месяцев.

Писать про то, как светскому человеку пройти ко Христу, сочетаться со Христом, услышать Христа, распознавать Христа, верить во Христа, придти ко Христу, стать со Христом во всем, что изо дня в день, из недели в недели, из месяца в месяцы, из года в годы, из столетия в столетия, из тысячелетия в тысячелетие, переживает Христос, пройти вместе с Ним Его земной путь, чтобы вместе с Ним воскреснуть, воспользовавшись христианской технологией спасения души от мук ада и сатанинских терзаний и безвозвратного, полного небытия.

Ведь я знаю, – это можно. Это получится. Есть путь к благодати Божией. Путь к святости. На земле, среди людей. Путь святости доступен каждому. Хотя каждый боится.

Мой путь – литература, примиряющая миры. Я должен стать всемирно известным писателем. Я должен зарабатывать на жизнь с помощью литературы.

Как результат моей литературной деятельности, – новая аристократия, духовная аристократия, которая вырастет из моей семьи, из моих детей. Еще результат – преуспевание и благосостояние семьи. Еще результат – мои тайные цели. Еще результат – достойная человеческая жизнь в последние годы и смерть в Боге моих родителей. То есть бурная, неспокойная жизнь и спокойная старость. Обычный сказочный принцип.

1 декабря, в первый день зимы, отец упал и сломал правую кисть. Упал, потому что был один дома. Помощь пришла поздно. Лена, его дочь, моя сестра единокровная, отвезла отца в больницу, где ему наложили гипс на ногу, но в больницу не положили. Теперь отец лежит и только смотрит, словно ребенок, ничего не просит, ни на что не жалуется, уже сам не в состоянии ни встать, ни есть. Лишь смотрит, молчит и ждет помощи.

Сколько же мучений отец принял. Сколько ему еще их принять. Но отец подтвердил отказ от своей воли, окончательно и бесповоротно, отдав себя воле детей своих, тем самым выбрав единственно правильное решение относительно своей жизни.

3 декабря вечером я со старшими детьми пошел на предпраздничную службу (4 декабря Введение во храм Пресвятой Богородицы). Помолиться за отца, их деда.

Вот я стою перед алтарем, молюсь за отца всем своим существом, и вижу чудо, запечатленную в иконах теплоту человеческой любви к Богу, особую теплоту, ясность веры, твердость устремлений и определенность пути на небеса. От икон исходит тепло любви Божией к людям, в иконах запечатленные образы небесной благодати, в иконах горячечность человеческих помыслов о Боге. Рядом с иконами действительно тепло. Я чувствую, я осязаю физическую теплоту, исходящую от икон. Это невероятно! Но иконы – именно источник тепла, от них идет горячий ток воздуха. Потому что они – запечатленная любовь. И все это под знаком откровения и благодати Божией. Православная душа требует и получает.

Надо молиться Богу о нуждах своих с огромной верой, по-детски, не сомневаясь в результатах и намерениях. Конечно, предварительно надо помолиться о намерениях, так же с огромной верой в результат, не сомневаясь в намерениях.

Именно потому Господь пощадил моего отца, дал ему еще шанс спастись, дал отцу право на жизнь, вывел из предсмертного состояния, после того как отца избили, поломали ему ноги, и он перенес еще один инсульт. Я молился об отце в московском храме Благовещения Пресвятой Богородицы в Петровском парке, просил Господа пощадить его, сделал сто коленопреклонений. Я не сомневался в результате, не сомневался в намерениях, я молился, по-детски, наивно и прямо.

Так я познал наверняка, что всякая молитва услышана Христом. И по всякой молитве, вызванной нуждой человека, Он помогает и дает. По молитве. По нужде. Больше не даст. И меньшим не обделит. Причем, когда это важно для человека и целесообразно для Бога.

Я стою перед алтарем, и понимаю, что Господь открыл мне новое видение икон, этой небесной красоты, проявленной через человеческие труды. Я благодарю Господа. И не ведаю, что мне делать с таким же богатством душевным, умственным и духовным, как это показывают благословляемые иконописцы. Прежде я ничего подобного в жизни не знал. А обнажилась душа, и восприняла красоту небесную, гармонию небес.

Иконы – это ведь со стороны человека любовь, а есть еще одно качество у всякой иконы. Икона – это тропинка в небо, протоптанная благодатью. Чем больше благодати, тем шире тропинка. Алтарь – это уже путь. Алтарь в Троицком соборе, иконы которого расписаны Андреем Рублевым, и под его неусыпным взором, усиленный благодатью, исходящей от мощей Сергия Радонежского, – это почти столбовая дорога в небо. И изображены на них небесные лики, небесные оттиски, небесные сути святых отцов, апостолов, пророков, святых и праведных дев, Богородицы, Иисуса Христа, то есть все они в их небесном виде и духовном проявлении, которым они сейчас живы.

На такие мысли меня навела молитва за отца, вера в то, что отцу придает помощь по моим молитвам, молитвам моих детей, его внучек. Как это трудно, верить!

К отцу вера пришла, хотя и через многолетние мучения и отказ от собственный воли в пользу воли детей. Но ведь вера была ему дана, хотя и действием. Кого Господь любит, Он все равно приводит того к вере, пусть и через мучения. Мы же помним, что вера – это не осознание.

Таков урок моего отца, выбравшего в качестве модели своей жизни – жизнь жертвы конца жизни. Выбор моего отца – жертва конца жизни, хотя и не осознанная, но сподвигнутая от Бога.

Отец мой отдал детям последнее, что у него было, – жизнь! Доверив свою жизнь детям. И так, возможно, покрыл свои прегрешения, своей абсолютной жертвенностью, совершив жертву конца жизни. Завершение его пути в примирении с Богом, в отречении от своей воли. Это и есть путь канонизированного последнего русского царя Николая II.

Наверное, жертвы конца жизни бывает достаточно. Последний русский царь Николай II и его семья канонизированы по признаку жертвы конца жизни.

Сопоставление хромает по желаемому результату, – отцу моему никогда не быть канонизированным, – а также по намерениям тех, кому мой отец и русский царь доверили свою волю, – дети намерены очеловечить земной остаток жизни отца, а большевики были намерены предать царя и его семью мучительной казни и нечеловеческому погребению. Но не по процедуре передачи своей воли, – отец добровольно отказался от своей воли, отдавшись воле детей, то есть обстоятельствам, – и последний русский царь добровольно отрекся от престола, вверив свою волю обстоятельствам, то есть большевикам.

Впрочем, болезнь отца, с ее механизмом воздействия (насилия) на отца, отчасти сравнима с большевиками и их насилием (воздействием) по отношению к царю и царской семье.

Если бы Богу нужна была смерть отца, мой отец давно бы не жил. Значит Богу удобна и необходима именно жизнь моего отца. Это ли не чудо во плоти?! После стольких перенесенных отцом физических потрясений.

Если бы Богу была нужна жизнь последнего русского царя, он бы не погиб в ипатьевском подвале. В этом смысле мученическая гибель Николая Александровича Романова – это такое же чудо, приведшее человека к святости. Круг завершен: создатель православного русского царства великий князь Владимир передал эстафету святости последнему царю православного русского царства Николаю II. Святой начал – святой завершил.

Снова и снова молюсь о том, чтобы Христос укрепил мою веру и просвятил меня, как всю свою жизнь посвятить Богу, а не только принести себя в жертву конца жизни, как мой отец, но добиться успеха в жизни со Христом.

Ибо я хочу лишь того жизненного успеха, который будет приятен и нужен, угоден Христу.

Из этого сравнения вырастает и глубинный раскол между Церковью и искусством/литературой.

Поскольку несмотря на эстетическую составляющую в Церкви, этическая, то есть смысл, содержание – это главное назначение и смысл Церкви, которая из человеческих институтов ближе всех к небу. Чем ближе к небу, тем меньше эстетики, тем сильнее этическая, содержательная составляющая любого решения, слова, жеста, действия и штриха. Не случайно святые технологии, в том числе и богоудохновенная литература, возможны только в Церкви, поскольку построены они исключительно на содержательных, этических решениях.

В отличие, например, от литературы/искусства.

Потому что литература/искусство, как всякая производная, может обходиться и состоять из одной эстетической составляющей.

Отсюда у искусства/литературы иллюзия самодостаточности и абсолютной свободы. Что есть, конечно, фантом восприятия. Ибо это именно иллюзия, поскольку каждый жест, слово и штрих, действие и решение сопряжены с содержательной стороной этого жеста, слова и штриха, действия и решения, то есть с этической составляющей.

Строго говоря, свобода литературы/искусства – это как свобода тени.

Когда солнце в зените, тени нет. Пока жизнь человеческая была сакральной, была сопряжена и соизмерима с Церковью, пока солнце веры человеческой в Бога было в зените, не существовало искусства/литературы.

Но как только вера человеческая в Бога пошатнулась, как только солнце веры начало отклонилось от зенита, стало светить сбоку, появилась тень – литература/искусство.

Только так. Искусство/литература на втором месте. На первом – Церковь, христианство. По сути.

Литературная деятельность в целокупности, и в частности, поэзия, – это форма существования. Как дети – форма существования, семья – форма существования, работа, так литература/ искусство – это формы существования, сотворенные, отпущенные и названные нам Богом.

Потому соизмерение форм нашего существования с Творцом этих самых форм существования, не просто логично, не просто необходимо, но единственно возможно. Потому-то, вступив в обладание форм существования путем наделения их своей волей, необходимо и правильно соизмерение своей воли с Божией волей.

Это не назидание, это – спасительная мысль, спасительное откровение, спасительное осознание необходимого спасительного действия, движения, чтобы держать себя самого и держать свое существование в необходимом божественном тонусе.

Для реализации, осуществления такой мысли надо пройти путем Христа. Причем дважды, как христианин, и в описании этого пути, как литератор.

Литератор, поэт – это творческий человек, живущий в одном измерении правды. Как только человек начинает варьировать правдами – он умирает, как поэт.

Я начинаю понимать. Нужно сделать в литературе, в смысловом, стилистическом и формальном, жанровом отношении новый рывок, чтобы оставить позади всю писательскую нежить и словесную немощь, которая сегодня издается и пишется.

Нужна новая литература не ради идеи, но ради существования литературы.

Чтобы оторваться от псевдолитературы, а главное, от огромной массы, от огромной банды псевдолитераторов, вцепившихся в литературу и вырывающих из литературы куски и кусочки, нужно совершить качественный, – не количественный, – рывок. Конечно, ни о какой новой, отличной от прежней литературы речь не идет, ибо настоящая литература всегда одна – это просто буквы, составленные в слова, составленные в предложения, продолжающие ткань жизни средствами слова.

Литература наследуется старыми словами и предложениями, а продолжается новыми словами и предложениями. Так вот эти новые слова и новые предложения предлагает и формулирует литератор.

Чтобы оторваться и вырваться из крикливого и безвкусного круга псевдолитераторов и потребителей, которые сейчас стали гастрономической бандой пожирателей старых слов и предложений, нужны новые слова и предложения, записанные в иной, духовной транскрипции, недоступной абсолютному большинству, недоступной для восприятия и использования абсолютному большинству неподготовленных людей. Несмотря на то, что литература – это всегда страдания миллионов, всегда боль и горе миллионов сердец, глаз и умов.

Чтобы оторваться от пошлости, обыденности и хищничества псевдолитературы нужно делать богоудохновенную литературу, в каждом слове, знаке препинания и предложении. Это единственная возможность спасти литературу от разорения, упрощения и пошлости.

Литературу вновь надо вывести на недоступные высоты духовной силы и духовного откровения.

Литература вновь должна стать недоступной и дорогой, и редкой, как книга до книгопечатания.

Потому что литература, и с ней книга, – это не только и не столько умение писать слова и составлять их в предложения, сколько способность к духовидению и духовному озарению, что достижимо путем сопряжения человеческой воли и Божественной воли.

Если я это смогу, если я смогу оторваться от банды псевдолитераторов, создающих псевдолитературу, – это и будет мой вклад в святые технологии спасения людей.

Кажется только к сорока пяти годам у меня появилась уверенность в моих литературных трудах.

Это потому что во мне укрепился духовный человек. Это потому что я работаю на духовную конъюнктуру, на метафизический и духовной спрос, то есть на святую конъюнктуру, подкрепляемый и определяемый движением человека ко Христу.

Наконец-то я переболел творческим человеком. Творческий человек – это хищный и очень эгоистический человек, часто, почти всегда ради своих целей, использующий людей и обстоятельства, почти никогда не жертвующий собой, что так свойственно духовному человеку. Только теперь творческий человек во мне уступает место духовному человеку.

Вот посетил святого праведного Иоанна Кронштадского в Санкт-Петербурге. Когда я молился у алтаря, ко мне подошли и попросили помочь вынести из храма гроб, я был четвертым, справа, сзади. Деревянный гроб, обитый красным, четыре пластмассовые ручки на шурупах. Я еще подумал что-то о хрупкости пластмассовых ручек. На меня пришлась четвертая часть, я удерживал за ручку четвертую часть минувшей, прошедшей, состоявшейся (?) жизни умершего человека. Было непомерно, несоответственно внешнему, зрительному ощущению, тяжело, тянуло к земле.

Какой это знак? Не тот ли, что я могу писать и написать только в том случае, если я на себя взваливаю ношу человеческую, четвертую часть жизненной ноши взваливаю на себя и несу, не уклоняясь.

Что такое четвертая часть? Может быть это ясность, соединяющая, объединяющая три части, три основания – любовь, ум и веру, из которых изначально состоит, и на которых держится человеческая жизнь. Каждой из которых недостаточно для завершения пути к Богу, для спасения души человеческой.

И моя задача – писать про то, как сопрягаются ум, любовь и вера, как они необходимы и возможны друг для друга, как важны. Я ясно показываю неразрывность ума, любви, веры и их слитность на пути к Богу. Я показываю их ясную взаимосвязь. В этом мое назначение писательское, и только так.

И в этом смысл очерка «Ортодокс/Ortodox» – показать, как, почему и зачем сопрягаются в триединстве своем, ум, любовь и вера. Освященные благодатью Божией.

Волхвы

Немецкая птичка вместе со мной встречает утро 24 ноября 2002 года, утро Кельна, города, где встречаются цивилизации в самом начале земного пути Иисуса Христа, к мощам трех царей-волхвов, возвестивших миру о земном рождении Христа.

Волхвы, святые мощи трех царей-волхвов освящают самый воздух Кельна, живущих здесь людей. Самый воздух Кельна освящен прикосновением к мощам святых волхвов, предвозвестивших миру и людям о рождении Иисуса Христа. Я жду с нетерпением встречи с волхвами. Здесь в Кельнском соборе апостола Петра и Пресвятой Богоматери мощи волхвов, возвестивших миру о рождении Христа.

Цари-волхвы не были христианами, – тогда христиан еще не было, – они не были и иудеями, потому что они не были евреями, – а тогда, еврей и иудей, синонимировали друг другу в большей мере, нежели после рождения Христа, – волхвы были язычниками, и не умели еще даже верить в единого Бога. Но миг встречи со Христом изменил их навсегда, волхвы в тот же миг поверили во Христа и в рождение Господа Спасителя в облике человека Иисуса здесь на земле. Волхвы пришли ко Христу, и остались с ним навсегда. Потому что, как оказалось, они ждали Христа, они готовились ко встречи со Христом всю свою жизнь, и им была дарована эта встреча.

С того момента, как волхвы поверили в рождение Иисуса Христа, волхвы пребывают с нами, указуют нам истинный путь. Мы приходим к мощам волхвов, и открываем для себя заново и заново их путь в небо.

Волхвы были не простыми колдунами, язычниками, а были царями языческими, то есть первыми, то есть людьми, которые скорее всего, искренно и истово верили в свою жизнь, в свою работу, в свое назначение человеческое.

Вот он путь ко Христу: быть человеком, служить людям, верить в свое назначение. Но в миг откровения Божьего уметь услышать, расслышать голос Бога, понять, что это именно глас Божий, что это именно откровение и именно благодать Божья. И последовать по этому новому пути. Поверив. Как волхвы, как через тридцать три года апостол Павел/Симон.

Пример волхвов – это пример перевоплощения человеческой природы, в одночасье, из грубой, материалистической, в высокую и тонкую истинной духовной природы. Вера – это не внешнее усилие, вера – это внутреннее перевоплощение. Это работа по изменению природы человека.

Волхвы – это первые христиане, и это были не иудеи. Потому что христианство сразу появилось, как религия глобальная. Иисус Христос родился от иудейского народа, был воспитан как иудей, обрезан, субботу соблюдал, вместе с родителями ходил молиться по праздникам в иерусалимский храм. Но первые трое верующих во Иисуса Христа – это язычники, причем цари языческие.

После встречи со святыми мощами волхвов, вопрос – идет ли кто ко Христу? не существует. Или, что точнее, на этот вопрос уже давно получен, дан ответ, в самый день рождения Иисуса Христа, более двух тысяч лет назад, в тот миг и день, в тот момент, когда волхвы уверовали во Христа, и пришли Ему поклониться.

С первыми, уверовавшими в Него людьми, Христос остался с нами, живущими на земле. С тех пор Христос на земле. С тех пор Христос ждет каждого из нас.

С тех пор главный вопрос для каждого из живущих на земле формулируется предельно ясно: как придти ко Христу, как услышать Христа в своей душе, как не пропустить откровение Божие, как уверовать во Иисуса Христа.

Волхвы даруют нам всем, каждому из нас великую надежду. Надежду веры, надежду откровения, надежду нового рождения Христа для каждого из нас, в каждом из нас, в каждой душе человеческой.

Волхвы – это начало пути. Пока есть волхвы, есть надежда на исправление пути, на возвращение ко Христу, на возвращение к надежде, на новый путь ко спасению, даже если все рухнет. Даже если все рухнет, волхвы, вера волхвов во Христа, нас спасут. Нас спасает вера волхвов во Христа.

Вся жизнь состоит из ожидания спасения. Но почему мы не сомневаемся в своем спасении? Потому что есть святые отцы, есть апостолы, есть волхвы. Ведь мы не сомневаемся в факте спасения всех этих людей, однажды уверовавших в Господа нашего Иисуса Христа, однажды порвавших с собственными желаниями, однажды и навсегда, ушедших на встречу с Иисусом Христом. И произошло это в некий осмысленный момент, – а был именно конкретный физический момент во времени и в пространстве, исчисляемый, в том числе, и в привычных человеку секундах, минутах, часах и пр., – когда они отказавшись от своих желаний, вооружились жаждой Господа, а еще точнее, когда они свои желания отдали на службу Господу Иисусу Христу. То есть момент принятия решения о передаче себя Господу нашему Иисусу Христу вполне фиксируем во времени и в пространстве.

Но совсем не фиксируем процесс пути постижения Иисуса Христа. Ибо нет инструмента, измеряющего степень постижения Иисуса Христа. Потому что Бог не постижим. Потому что Его нельзя измерить, взвесить и потрогать.

Разве можно измерить, взвесить одновременно и одномоментно весь познанный нами мир? Нет. И уж тем паче Бога, Который во всякое мгновение измеряет, взвешивает и ощущает одномоментно и одновременно весь мир, который мы частично познаем, и который есть лишь часть Божией работы и Божиего осуществления.

Потому пугающая человека свобода общения со Христом – есть самое трудное на пути ко Христу, по пути с Иисусом Христом. Пугающая свобода выбора – вот что чаще всего не дает человеку, или, что точнее, отнимает у человека силы, решительность мнения и даже веру встречи с Иисусом Христом. Потому что общение с Богом посредством Христа – это неопределенность, которая ничем не подтверждается в жизни обычного человека, человека не святого. Притом что и отношения с Богом посредством Христа стали понятнее, вот Он – Господь, явившийся в образе Человека со всеми человеческими слабостями, болями и желаниями сиюминутными. А коли понятнее, стало быть и доступнее, а коли доступнее, стало быть некуда торопиться – ведь вот Он, ждет нас, всегда рядом.

Свобода и неопределенность, понятность и мнимая доступность со Христом – это оказалось много труднее, чем зарегламентированность и определенность, недоступность и закрытость, бывшие в ветхозаветном мире до Христа, без Христа.

Христос стал знаком и начало духовного взросления человека, то есть началом истинной свободы человека, началом рождения новозаветного мира, когда рухнули все запреты, установления, регламенты, правила, даже ветхозаветные законы, будучи покрыты благодатью, превратились из цели в условия, в средство.

Истинную свободу человека провозгласили волхвы, поведав миру о рождении Христа, земная жизнь которого вернула человеку право на избавление от ада. Волхвы возвестили обретение Христа, возвестили новое право на спасение.

Вот почему нам так важны волхвы и молитва под их сенью, ибо они открыли новый путь на небо, они у истоков возвращения человека в рай, на небо, к Отцу. Чтобы стать на путь возврата, надо отдать себя Христу, надо быть со Иисусом Христом. И вот почему так важно отдать истине себя истинного, а не вымышленного. Как Христос. Истине – истину.

Господи Иисусе Христе Сыне Божий, спаси и помилуй меня грешного, – взываю я снова и снова. Потому что я хочу прорваться к истине, к свободе, что нельзя и невозможно без и вне Христа.

Вот еще отчего мне так важны волхвы, которые возвестили начало пути, вне которого нет новой встречи человека с Богом, нет нового обретения человеком рая, нет свободы и истины.

И теперь у мощей волхвов мы молимся снова и снова вместе с ними, предвозвестившими нам рождение Иисуса Христа. Вновь и вновь. Снова и снова мы молим Христа не оставлять нас в заботах наших и устремлениях ваших. Вновь и вновь. Встреча с волхвами – это встреча со Христом Иисусом. И ничто этому не в силах помешать.

Мы только об одном просим Господа нашего Иисуса Христа – не оставлять нас, родиться для нас вновь, для каждого из нас, каждому из нас.

Господь слышит наши молитвы, и отвечает нам, позволяя нам плакать у святых мощей волхвов, указуя нам путь и истину во славе Божией. Путь и истину – вот что мы просим у Господа нашего Иисуса Христа, через и посредством волхвов, первых на земле молитвенников Иисусу Христу Господу нашему.

Поэтому в молитве прошу, – Господи дай мне силу, славу и волю Твою, дай мне откровение и благодать Св. Духа. И сила, и слава, и воля – не здесь, но перед Богом. То есть, как цель. А здесь на земле, перед людьми – лишь как следствие.

Поэтому, кстати, православный народ не заботится о своем статусе земном. Напротив, католический народ свои хилые перспективы подкрепляет и укрепляет на земле, чувствуя недостаток основательности, и твердости, и ясности. Западное христианство еще в начале христианского пути, по неведомым мне причинам остановившись, затвердев.

Кельнский собор апостола Петра и Пресвятой Богоматери, Дом, как называют собор немцы, можно было назвать храмом Рождества, которое возвестили волхвы. На большее они не уполномочены Богом. Волхвы начали христианство, объявили о начале новой эры в земной истории человечества. Но волхвы еще не объяснили содержательную сторону христианства.

Волхвы – это символ, олицетворение, знак западного христианства, западной цивилизации, католического народа, который устраивается на земле, ибо перед ним впереди еще вся земная жизнь Христа.

Католический народ – это народ Рождества Христова. Рождество – не случайно самый любимый католическим народом и западной церковью праздник. Католический народ еще в преддверии, еще не вкусивши всепоглощающего горя от распятия и надчеловеческой радости от Воскресения. Католический народ – это еще народ юности человеческой, ранней нежности и беспечной глупости, детского раззора, нетвердости, еще неосновательности. Потому-то католический народ – это всего лишь младший брат, который подражает во всем старшему брату, православному народу, до конца не разобравшись, ни с обрядом и ни с предметом подражания. Потому-то западный католический народ так плотно и основательно устраивается на земле, как бы восполняя хрупкость, неопределенность, нестойкость и неустойчивость своего католического мира, не пережившего глубинно, сакрально, интимно распятие и Воскресение. Католический народ – это народ, решившийся на Рождество, но никак не собравшийся с духом, чтобы пережить боль распятия, то есть зримой, хоть и временной утраты, а потому так не испытавший твердого и вечного счастья Воскресения.

Когда молишься раз за разом, повторяя, – Господи Иисусе Христе Сыне Божий, спаси и помилуй меня грешного, – снова и снова чувствуешь тишину духовную, окружающую тебя здесь в Кельне; произнося слова Иисусовой молитвы, чувствуешь будто находишься в пространстве абсолютной и инертной тишины, наверное потому, что вокруг пространство западного христианства, которое дальше Рождества свою паству не повело, испугавшись за народ, который мог бы дрогнуть.

Западное христианство рассказало своему народу о рождении Христа, забыв сказать, что это лишь часть Божьего плана, что целью было Воскресение Иисуса Христа, то есть спасение души человеческой, а не облегчение ее земной жизни, как могло бы показаться после известия о Рождестве. Возможно, в этом же и ошибка иудеев, которые верят, что земное рождение Христа означает облегчение земной участи человека. Возможно, западное христианство пошло по пути ошибки иудеев, поддавшись очарованию еврейских пророков и мудрецов.

Потому-то католический народ – народ Рождества, а православный – Пасхи.

А ведь нет ничего тверже и устойчивее Пасхи Христовой.

В этом проявляется разорванность христианства. Католики в начале земного пути Христа, православные в конце земного пути Христа. У католиков все еще впереди. У православных – много позади. Потому западные христиане больше усилий затрачивают на устройство земной жизни, восточные христиане на устройство жизни небесной.

Западный христианский народ хранит и укрепляет земные ценности. Восточный православный народ хранит и укрепляет ценности небесные.

Но и в то же время, православный народ самодостаточен в той же мере, в какой самодостаточен католический народ. И в той же степени, в которой западное христианство зависимо от восточного, в той же степени восточное христианство зависимо от западного. Не больше, но и не меньше.

Глупо выглядят многовековые попытки и усилия западного христианства быть самодостаточным и вовсе независимым от восточного христианства. Это бессмысленно. Ибо Церковь Христа едина. И попытки людей разъединить Христа не просто глупы и нелепы, они хулительны, глумливы. Идиотичны настойчивые попытки западного христианства представить историю своей церкви и своей паствы самодостаточной и независимой от истории восточной церкви и православного народа.

Нелепы постоянные попытки восточной христианской церкви поверить в какую-то свою и особенную историю, и монопольное устремление православного народа утвердиться в своей какой-то иной и особенной истории, оторванной от западного христианства.

По отношению к себе и окружающему миру восточная христианская церковь и православный народ в той же мере полноценны, и в той же мере неполноценны, что и западная христианская церковь и западный христианский народ.

Я стою перед алтарем и понимаю еще одну очевидную и яркую разницу, различие между восточным христианством, то бишь православием, и западным христианством, то есть католичеством, и отчасти протестантизмом.

Это отличия души и ума. Восточное христианство развивает душу, западное христианство развивает ум. Ум порождает гордыню, которая в основе западного христианства. Душа порождает терпение, которое умом, даже порой собственным, воспринимается часто, как слабость. Ум (западная христианская цивилизация) устрояет землю, душа (восточная христианская цивилизация) устрояет небо. Но ум скоротечен. Душа бессмертна. Блаженная душа может обойтись без ума. Ум – никогда.

В этом смысле восточное христианство самодостаточно. Поэтому православие может обойтись без западного христианства, но католики и протестанты – нет.

Но это неправильно, христианство должно быть единым, слитым в единое целое – в единый процесс, как и земная жизнь Христа, от Рождества до Пасхи.

Разошедшиеся западные и восточные христиане разорвали единую земную жизнь Христа от Рождества до Пасхи. Что неправильно. Потому как Рождество без Пасхи бессмысленно. А и Пасха без Рождества невозможна.

Два гвоздя, на которые крепится картина нашей жизни – Рождество и Пасха. Без участия в таинствах – пост, молитва, исповедь, причастие, и без участия в литургии в рождественскую и пасхальную ночи, невозможно становление христианина и собственно христианская жизнь.

Поэтому нет никакой особенной тайны и провидения в том, что христианство вначале поделилось на западное и восточное, чтобы затем продолжить дробиться подобно душе кокотки. Есть глупость и гордыня человеческие, какими полна человеческая жизнь от ее начала, и есть попущение Господа.

У святых мощей волхвов я умоляю Господа укрепить мой дух, очистить ум, просветить взор, напоить любовью сердце. Я знаю, в этом святом месте Господь наш Иисус Христос слышит меня. И приходит ко мне.

Как мне этого хочется, чтобы Господь меня услышал, чтобы Господь меня не оставил и поддержал меня. Мне трудно, я склоняюсь перед волей Господа, но прошу Господа сделать Его волю понятной мне и доступной. Невероятное, святое место.

Здесь в Кельне, ежедневно, ежечасно и давно, несколько столетий, совершается чудо, мощи святые волхвов освящают наши молитвы, нас, наши слабости и нашу силу, наш ум и наше сердце, нашу волю, наш дух. Уже ничего не страшно. Очень хочется прикосновения любви Божией. Еще и затем, чтобы выполнить свою задачу литературную – соединение миров. Я пишу для соединения воедино миров. Для этого вновь и вновь прошу у святых мощей волхвов – открыть ум мой Богу, сердце мое Христу и дух мой Св. Духу. Так чтобы мой ум постиг Божье Откровение, сердце соединилось с Божией Любовью, дух воспринял Божью Благодать.

И надо соизмерять силы, которые расходуются на устранение внешних препятствий, и которые потребны на совершение внутренней дороги ко Христу. Дабы достало сил, чтобы устоять перед соблазном оставления истинного пути.

Я вопрошаю Христа, и понимаю, что мне уже надо не только хотеть идти к Богу, но идти к Богу. Не только хотеть, но делать. Идти со Христом. И мне надо возобладать над собой. Не забывать себя, но возобладать, вытащить себя ко Христу. Для этого мне надо всякий раз пойти новым путем, который мне прежде был недоступен, а ведом лишь иносказательно.

Надо для этого перестать принимать снотворное страха, неуверенности, беспокойства, сомнения, нерешительности, но идти ко Христу спокойно, уверенно, настойчиво, целеустремленно и решительно. Христос не оставит меня, и в моих земных заботах, и в моих небесных чаяниях.

Где, как не у волхвов, святых мощей волхвов, постигать решения и тайны решения земных забот, да так, чтобы остаться в Божией воле. Конечно, это самое точное место для устраивания земной жизни в рамках небесной. Хорошая школа праведной христианской жизни – молитва у мощей святых волхвов. Чтобы не только верить во Христа, но и сделать по вере во Христа.

Как многого лишены неверующие во Христа. Как они слабы оттого, что не могут решиться на поступок веры во Христа, чтобы жить веруя – и веруя жить.

Мощи святых волхвов – это одно из тех великих мест земных, где учишься этому основному постулату христианской жизни. Учишься величию христианской жизни. Творишь из себя христианина, ортодокса, основное качество которого – вера.

Этому нас учат и волхвы, которые стали первыми христианами, то есть ортодоксальными христианами, то есть православными христианами, то есть по сути, первыми русскими. Ибо русский и православный христианин – это синонимы. Если ты русский – ты ortodox, если ты ortodox – ты русский. В противном случае, либо не русский, либо еретик, либо несчастный человек.

Про русского человека, как и про еврея можно сказать, что это – прежде всего человек верующий. Русский, как и еврей, – это не национальность, – это технология веры в Бога. Нет еврея вне Бога. Нет русского вне Бога. Иного не дано. С одной поправкой. Еврей может быть и христианином и иудеем, и это – таки еврей. Русский – только православным. Иначе это не русский человек, а жалкий подражатель, шут, фигляр, одно слово – славянин, но не русский человек.

Мне нужно быть христианином, причем именно православным христианином, православным русским, ортодоксом.

Ибо для меня моя страна Россия – это не словосочетание, но единственно возможная форма жизни. Страна в порядке – я в порядке, стране плохо – я болею всем своим существом. Хотя для меня важна не Россия сама по себе, но лишь Россия – как носитель православия.

В России всегда есть национальная идея – это православие. Благодаря православию Россия появилась и образовалась, благодаря православию выстояла в борьбе со степью, с Европой, с большевизмом, с мусульманством, с иудаизмом, с католицизмом и протестантизмом.

Россия никогда не была единообразной страной, наподобие, например, Англии, Россия всегда была разодрана, разорвана на составляющие. В этом ее великая свобода, ибо в такой разодранной стране нет единообразия. Сила России в ее многообразии и разнообразии, во внутренней свободе, метафизической свободе, за что, разумеется, приходится платить всегдашним расколом в обществе.

В России нет единого стереотипа поведения, точнее стереотип поведения не ясен, недостаточно зафиксирован на уровне человеческого и общественного создания, нет доминирующего стереотипа поведения. То есть, раскол дает свободу, но лишает общество понятных и доступных для понимания и усвоения образцов поведения, жизненных целей, примеров для подражания. И отсюда повальное пьянство. Все вместе взятое воспринимается миром, как слабость России.

Мир не осознает, не воспринимает национальную особенность православного русского народа – соборность. Всегдашний раскол и раздрай в российском обществе преодолевается соборностью. Исключительно. Соборность – это не понятие, а функция, это правда жизни, это есть часть национальной идеи. Точнее было бы сказать, что соборность – это один из механизмов реализации и материализации национальной идеи русского народа.

Соборность – это одно из проявлений домостроя. Суть домостроя – это родство по духу, один отец – одна мать – един ребенок.

Иудейское ветхозаветное родство по матери, впрочем, это даже еще доветхозаветная, языческая традиция, традиция кровного родства, традиция многоженства, традиция внебрачного племенного сожительства, когда для ребенка вынуждено самым родным существом была мать, которая не обязательно была любимой женщиной отца ребенка, но могла быть лишь средством для размножения, как мать Измаила Агарь.

Новозаветная традиция не только окончательно сломала институт многоженства, но и утвердила родство по духу, домострой, то есть родство по вере.

Пока русские – православные христиане, пока 2–3% от всего населения – это ортодоксы, Россия и народ ее живы и самодостаточны.

Русские сегодня – это хранители настоящей, незамутненной, первозданной христианской веры, то есть изначальной христианской ортодоксальной истины, которая опирается, – в отношении всякого человека, – не на личный опыт, но исходит из Божией воли.

Кстати, безбожие (одно из названий – солипсизм) – это когда человек опирается только на свой опыт, на свою волю, на свое представление о мире, и собственно, свой очень маленький мирок. В этом же корень и причина автоматического протеста, диссидентства, нигилизма в человеческих отношениях, то есть безверия и безбожия. Ибо нигилист верит только в свой опыт, и опирается только на свой опыт, а потому всякий иной опыт воспринимает, как вторгающийся в его опыт, то есть вытесняющий, замещающий, разрушающий его опыт, то есть его жизнь.

Потому безбожник – это всегда нигилист, всегда протестант (без отсылки к всеобъемлющей религии с одноименным названием, а в изначальном значении слова). В этом же механизме объяснение протестных реакций новокрестов, то есть евреев, выросших вне веры, вне Бога, и пришедших ко Христу в сознательном возрасте. Реакции естественные, но оттого не менее драматические. Это всегда – реакции людей, выросших на абсолютизации личного опыта и опыта рода, касты, общины. Конечно, им трудно отказаться от привычки тысячелетий и опыта десятков поколений евреев, которые две тысячи лет находились в изгнании, среди врагов, недругов и, уж точно, в условиях не дружественных. Так был выкован особый тип еврейского человека, который опирается только на опыт общины, свой опыт и прежде всего на волю Бога, сошедшую на евреев в виде законов и установлений. Но когда Бога не стало в жизни советских евреев, и иже до и после, то осталась только личная воля и опора на личный опыт и опыт общины, семьи. Таков механизм абсолютизации личного опыта. Никто не избежал этой участи, отойдя от Бога. Отойдя от Бога человек Божественный заканчивается, начинается человек сатанинский, и даже еврейская кровь не может этому противостоять. Потому что человек не в силах противостоять воле сатаны, когда тот подменяет волю человека, – оставшуюся абсолютно и глупо одинокой в пустынной тишине личных желаний, – своей волей, дьявольской. Потому как опора на личный опыт возможна и желательна, если только личный опыт проистекает и руководствуется волей Бога.

Только сейчас осознал, как это странно – не верить в Бога. Ведь каждый из нас – это продукт деятельности Бога, так как же я могу не верить в того, кто меня создал. Ведь сатана ничего не создает, сатана не обладает созидательной волей, но лишь разрушительной. И даже когда сатана пытается честно дать человеку свою сатанинскую страсть, заменив страстью веру.

Я вновь и вновь прошу святых волхвов (рядом с ними) открыть мне знание, которое, как и святым волхвам, позволит мне безошибочно придти ко Христу, уверовать, как и святые волхвы, во Христа, быть мужественным, чтобы, как и святые волхвы, оградить Христа, и с упованием на волю Божественную идти со Христом.

Синергия

Я все время думаю над тем, как научиться исполнять волю Христа, как научиться отличать волю Христа на фоне своей? Должна быть какая-то технология, позволяющая распознавать волю Христа, слышать голос Христа в своей душе, уметь технически поддерживать себя в готовности к посещению откровения и благодати Бога.

Вот сходил в Эрмитаж. Великий музей великой страны, кто в этом сомневается, пойдите в Эрмитаж.

Смотрел фламандцев, испанцев, итальянцев, немцев, французов XV–XVIII вв.

Только с одной целью. Искал примеры сопряжения воли художника с волей Бога. Чтобы проследить, отметить, зафиксировать, определить художественные возможности людей по изображению фактов проявления воли Бога на земле, в жизни и истории людей.

Что я понял. Великий художник, художник-эпоха, например, Рембрандт, не хочет ошибиться при выборе художественного события. А потому берет знаковое, проверенное временем событие, оставшееся в истории человечества, в Божественной истории человечества.

Понятно почему. Ради сопряжения художественной воли, то есть воли человека, с волей Бога, который уже выбрал изображаемое событие, избрал его однажды, сделав его частью Божественной истории человека. Ради превращения художественного события в такое же знаковое и историческое, которым уже является прототип, ставший частью Божественной истории.

Художники позднего средневековья и Возрождения не хотели завязнуть в случайных, сиюминутных сюжетах и событиях, человеческих страстях, не сопрягаемых с Божественной волей, к которой человечество тогда еще тянулось.

Поэтому – только поэтому – основные художественные сюжеты той эпохи, то есть основные изображаемые события, основные прототипы, – это библейские события.

Потому художники еще искали и изображали проявление Божественной воли в жизни человека. Библия была наилучшим местом сосредоточения событий, в которых сопрягалась человеческая и Божественная воля.

Художники той эпохи уже решали задачи изображения живых людей, простых, не святых. Например, Рембрандт. И это была новая задача, но уже пограничная с церковной историей, с историей проявления Божественной воли в жизни человека. Художественные задачи той эпохи вытекали из предыдущей сакральной истории человечества, в центре истории которого была церковная история, то есть история поиска и сопряжения человеческой воли с волей Бога.

То есть, в лучших своих проявлениях и образцах, это еще была сакральная живопись.

Может быть по инерции. Ибо речь здесь о западноевропейском человечестве, уже вступившем в эпоху церковной реформации и функциолизации/примитивизации/утилизации церковного сознания.

Я сел у «Возвращения блудного сына» Рембрандта. Будто не верил собственным глаза. Это чудо. Это откровение. Оно дано простому, не святому человеку, чтобы он передал нам. Сидел, смотрел, не мог уйти. Невероятно, но это есть. Существует. В реальном, физическим, тактильном мире. Духовная реальность стала физической реальностью. Потому что вот так человеческая воля совпала с волей Божественной, и появилась такая картина. Пример активной синергии, проявленной в светской жизни.

Святые отцы оставили после себя примеры и образцы следования, разрабатывая святые технологии приближения к Богу, и технологии научения и овладения навыками прохождения пути, приближающего к утончению души, способствуя появлению навыков распознавания воли, силы и славы, откровения и благодати Божией. Чтобы каждый человек мог по вере своей воспользоваться святой технологией приближения к Богу.

Один из самых известных в православном мире примеров святой технологии, конечно, это путь по Серафимовой канавке, указанной старцем Серафимом Саровским в 1829 году, в Дивеево, на территории нынешнего Серафимо-Дивеевского монастыря. Как известно, батюшка Серафим проложил канавку по следам Богородицы, которая спускалась здесь на землю.

Назидание очень простое, надо пройти по канавке, и прочесть на этом пути 150 раз «Богородице Дево, радуйся…». И тогда будет верующему человеку и Иерусалим, и Киев, и Афон (земные места, которые посещала Богородица, благословляя людей), будет благословение тебе от Богородицы. Святое духовное обретение на канавке не наступит, если проходишь ее без страха и ломоты в сердце и душе, дрожи в теле, помноженных на восторг перед чудом Божьего присутствия на земле. Канва человеческого поступка обретается, прирастает благодатью, только в случае прохождения канавки с волнением и трепетанием душевным, с упованием на чудо Божьего присутствия на земле.

Разумеется, тех же духовных приобретений можно достичь другим путем, молитвой, постом, милостью, исповедью, причащением, праведностью. Конечно, но указанная Серафимом дивеевская богородичная канавка дополняет существующие на земле христианские технологии спасения человеческой души и возвышения человека к святости и ко Христу. Ведь исповедь или соборование, да все таинства церковные, связанные с человеком, – это технологии обожания человека, направленная на изменение и освящение духовного мира человека.

Тысяча суток, которые Серафим Саровский простоял на камне, во искупление своего монашеского непослушания (отказ от монастырского настоятельства), – это также пример святой технологии, которая не тиражируются лишь по причине слабости человеческой, а не от безмерной силы личного подвига батюшки Серафима, сила которого от Св. Духа, но не от человеческой мощи старца, хотя, конечно, по и человеческим меркам он великий представитель рода человеческого.

Церковь ветхозаветная также построена на святых технологиях, которые пронизывают жизнь воцерковленного ветхозаветного человека, его тело и душу, чувства и мысли, всегда и во всем, от зачатия и до погребения.

Новозаветная Церковь пошла дальше ветхозаветной Церкви, потому как только технологий недостаточно для спасения души. Новозаветная церковь привнесла в жизнь земной Церкви благодать Божью. «Ибо закон дан чрез Моисея, благодать же и истина произошли чрез Иисуса Христа». – Ин. 1.17.

То есть только святых технологий, только исполнения их и следования им, уже мало и недостаточно для спасения человеческой души, однако и без них к благодати пробиться невозможно. «Закон и пророки до Иоанна; с сего времени Царствие Божие благовествуется, и всякий усилием входит в него. Но скорее небо и земля прейдут, нежели одна черта из закона пропадет». – Л.16.16–17.

Поэтому «закон и пророки», как основа ветхозаветных святых технологий, для нас также актуальны, как и до пришествия Иисуса Христа. Потому и сила святых технологий, и значение их в богоудохновении человека, и сохраняются, и усиливаются, поскольку не только усложняются задачи земной церкви по отношению к человеку, а и уточняются задачи самого человека.

Я даже полагаю, что святых технологий теперь надо больше. Их и становится больше в новом поколении святых людей, в новом святом человеке; молитва новоканонизированному святому, или акафист – это новые технологии приближающие ко спасению души. Новые святые – это и всегда новые технологии, новые молитвы, новые акафисты, новые иконы; ибо новые люди нарождаются, а новым людям нужны новые святые приемы спасения. Таково же объяснение многочисленности икон Пресвятой Богородицы, многочисленности образов Богородицы; новым людям нужны новые оттенки Святого образа Богородицы, чтобы понимать и взывать, и возносить молитву.

А каждый из нас должен задать себе простой вопрос – почему я не святой, могу я стать святым, что мне и как нужно сделать, чтобы стать святым в деле собственного спасения, способствуя спасению других людей собственным примером, новыми святыми технологиями?! Хотя бы просто задать такой вопрос. Вряд ли это можно будет отнести к большому достижению. Но ведь как-то надо начать, хотя бы с вопроса, чтобы понять и, например, принять решение о принятии решения.

У каждого человека должна быть своя технология личного ежедневного восхождения ко Христу. Технология личного принятия важных решений во время выбора цели и действия, технология ответа, технология работы и принуждения себя к трудам праведным. Собственно, это и не технология в строгом смысле, но перевод на свой внутренний язык, – на котором говорят между собой душа и ум, сердце и тело, – духовных переживаний.

Есть и почти незаметные святые технологии, – лишь внутреннему взору доступные, – но в той же мере основанные на присутствии Бога в человеке, в человеческой жизни.

Например, у меня после совершения греха душа томится, будто что-то потеряла, а точнее, что-то не приобрела. Возникает чувство потери, потери духовного целомудрия. Такая боль и упадок на сердце, и уныние в голове от еще одной упущенной возможности по спасению души.

Грех совершаю я сам, по собственной воле и произволению. Чтобы так не происходило, надо границу между моей человеческой волей и волей Божественной сдвигать в мою сторону, с таким расчетом, чтобы оставлять для моей воли все меньше и меньше пространства для маневра.

Граница между теоретическими знаниями о грехе и ощущением греха, вкусом и душевным чувством греха, должна постепенно сдвигаться в сторону теории, оставляя все меньше и меньше места для знания, и все больше и больше пространства для предощущения греха, то есть для воли Божией.

В конечном итоге надо вытеснить свою волю из себя, и вот здесь-то необходимы именно мои собственные усилия, никто кроме меня этого акта воли не совершит. И лишь тогда свободное пространство заполнит Божья воля. То есть ради Бога надо освободить свою душу от собственничества и человеческого произволения.

Этому способствует и технология отсечения всего, что склоняет, приводит к гордыне. А все, приводящее к смирению, утверждается. То есть все, дающее новое смирение, – хорошо.

Бог есть. Я снова и снова говорю себе – Бог есть. И это также – есть святотехнология.

Есть личная техника, способствующая приближению человека к Господу нашему Иисусу Христу, проявляющаяся прежде всего в деталях. Это – ум, его выявление и развитие. Ибо ум – это внутренняя свобода. И непременное умение отстраняться от этой свободы.

Как прием ума, это – умная молитва, то есть молитва умом, еще точнее, Иисусова молитва с помощью ума: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси и помилуй меня грешного! – это такая же святая техника, способствующая снисхождению на человека благодати, овладению которой надо специально выучиться.

Удивительное торжество духа. Неимоверной силы вера в чудо, в угодников Божиих, если на стене часовни старицы блаженной Ксении Петербургской люди просто и наивно записывают свои просьбы. Мать просит вернуть ей дочь Аленку, кто-то просит, чтобы Н. не делала больше абортов, человек просит дать ему печку для строящегося дома, на помощь Ксении в строительстве которого он также надеется. Конечно, и я прошу о своем, пишу на фанерной стенке, а когда нет места, на листке из блокнота, который затем зарываю в землю под стенкой часовни.

Записочки, приносимые блаженной Ксении, и записочки, написанные на стене часовни, – это наглядное пособие по вере. Это та же святая технология, приближающая человека к вере православной, к Богу. Технология в том, что ты просишь, в том, что ты приходишь на могилу блаженной Ксении, в том, что ты зажигаешь и ставишь свечку, и припадаешь к иконе и стене часовни. Святая технология проявляется прежде всего в том, что ты веришь в помощь и силу молитвы, возносимой за тебя Богу святой угодницей. Чем и подтверждаешь веру в Богу. Или отрицаешь, если вера в этот момент состоит в отрицании.

Святые технологии состоят не в том, чтобы что-то непременно делать, а в том, что действиями подтверждать веру в Бога. Вот это и есть самый верный путь к Богу – путь последовательных подтверждений последовательной веры в Бога. Это и есть главное мерило и ориентир на пути к Богу.

Наивность и непосредственность, твердость и осознанная определенность веры в Бога заповеданы нам Господом Иисусом Христом и переданы через святого апостола Павла: «Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом». – Посл. к евр. 11.1.

Но проверить это знание я не в силах. Это знание закрыто от меня. Для меня по отношению к Богу открыта только собственно вера. Я воспринимаю веру, как дар, ибо только такая вера по благодати Божией.

Приблизиться к пониманию Бога мне помогает Иисус Христос, который каждому человеку на земле споспешествует своим земным подвигом, пресуществлением своего Божественного определения в человеческом тленном теле.

Мне помогает приблизиться к Богу Святой Дух, который снисходит в храм во время литургии, превращая хлеб в плоть, а вино в кровь Христовы, то есть снисходит и на меня, когда я вкушаю плоть и кровь Христовы.

И это основная святая технология приобщения человека ко Христу. Во время литургии мы дышим воздухом чуда. Это также часть святой технологии по перевоплощению человеческой природы из материальной в духовной. Всякий раз после причастия мы выходим из храма измененными людьми, одухотворенными, богоудохновенными.

Отсюда также следует, что все эти страдания, мучения, жертвы, подвиги, блаженство и юродивость святых угодников и угодниц – это все не цель, как и всякая святая технология не может быть целью, – будучи, как всякая технология, средством. Ибо вера ничего не предполагает кроме самой веры. Потому что все эти мучения, страдания, подвиги и жертвы, блаженство и юродивость – это все средства укрепления веры, средства вывода из материалистического равновесия, путем слома череды условностей, в которые погружен человек от рождения.

А это означает, что путь святости открыт для всех, ибо святость – это средство достижения Бога, но не цель. Святость – средство, но не цель в достижении Бога. Цель – это вера в Бога, которую укрепляет святость. И в этом смысле нет никакой разницы между святостью и жизнью, в том смысле, что святость – это не цель, но средство, как и жизнь, данная для Спасения.

Для того, чтобы созидать святые технологии, нужно знать законы устройства Божественного мира. Для этого Божественные законы должны быть и для меня открыты. Для этого мне нужно вымолить открытие этих законов. Но для этого мне нужно пройти, идти по пути святости. Смогу ли? Как мне постичь праведность моего пути?

Ведь праведность моих поступков и моих устремлений ни с чем не соизмерима, и таковой не является, если праведность моя не во имя праведности, но во имя чего-то.

Праведностью дышит человек, идущий по пути святости. Созидание всего самого трудного на пути к Богу возможно лишь на пути праведности. Любая технология обожения человека проистекает из глубокой и совершенной праведности. Уровень праведности измеряется уровнем веры приближения к Богу.

Поэтому выбор человека – это прежде всего решение о святом пути и о пути праведности, а затем уже технология исполнения этого решения.

Святые технологии, подобные Серафимовой канавке в Дивеево, – это знаки божественной судьбы человека, это следы присутствия Бога на земле. Святые отцы, оставляя, точнее обнаруживая присутствие Бога на земле, оставляют эти знания в советах и рекомендациях, в технологиях поступков, которые, будучи совершаемы, приближают человека к Богу. Таким образом святые отцы укрепляют и исповедуют, и продолжают, и отстаивают примером, словом, молитвой и формализованными святыми технологиями божественную судьбу, вопреки сатанинской судьбе человека.

Ведь у человека, как и у мира, есть только две судьбы – божественная или сатанинская. Человек, оставшийся равнодушным к судьбам мира, рассыпается в прах уже на земле, такой человек не идет к Богу и не принимается сатаной. Впрочем, нет. Равнодушный к Богу – уже приобретение сатаны. В отличие от страдающего человека, человек равнодушный, попав в ад, не имеет ни малейших шансов выбраться.

Человек ограничен в выборе. Нельзя выбрать себя. Можно выбрать Бога, или ничего, превратившись в ничто. В этом трагедия человеческой жизни. Человек – это поле битвы, в которой, как и в любой другой битве, лишь две стороны.

Святые технологии нас веселят и разнообразят картину нашей жизни, иллюстрируют невидимый, внешне немой и отдаленно однотонный путь восхождения к Богу, предлагая совершить понятные человеческие усилия. Святые технологии поддерживают только человека верующего, а сами по себе не имеют никакого значения и смысла, и даже перестают быть святыми для человека неверующего.

Вне веры в Бога святые технологии лишь ублажают слабость человеческую, нестойкость, страстность и эмоциональность, инертность и пустословие человеческие, – продолжая одновременно быть поддержкой человеку верующему.

Такое значение имеет только вера, которая невидима, не слышима, не распознаваема, – если и определяема, измеряема и устрояема, то исключительно Божией милостью, которая обнаруживается не трудами человеческими, но Божиим промыслом. Божий промысел, в свою очередь, не закономерен ни в связи и ни с какими человеческими поступками и человеческими технологиями, и не постигаем человеком ни в каком из земных и человеческих смыслов.

Здесь на земле Божий промысел распознаваем и обнаруживаем разве что в человеческой святости, человеческой молитве, православной церкви, святом Писании, богоудохновенных книгах, святом предании и уме, – ведь с дураком даже Богу не договориться, – но прежде всего в вере в Бога, которая без упования на Святую Троицу и Воскресение Христа мала.

Главная христианская святая технология, спасающая и созидающая, – Воскресение Христово. И это – есть главная христианская технология приближения христианского человека к небесам, главная святотехнологическая христианская заповедь, посредством которой человек спасенный необычным и нескончаемым образом перевоплощается в Иисуса Христа, точнее в Его продолжение и пресуществление, то есть делается частью Святой Троицы, не безмерной, но фактической.

Но где ориентиры движения к Богу? В чем и как они проявляются? Как распознать и сформулировать критерии моего движения к Богу? Собственно, двигаюсь ли я к Богу? Есть ли результат? Как этот результат распознается? Каковы промежуточные результаты, и как они проявляются? Ведь не самоуспокоенное, комфортное состояние души означает духовный результат, скорее наоборот.

Должны быть критерии самоконтроля, чтобы не уходить с пути, ведущего к Богу.

Ведь, когда Серафим Саровский стоял три года на камне, это был его путь к Богу. Как он почувствовал, что закончился этот участок пути к Богу, начался другой? Ведь он стоял не два, не четыре, а именно три. Был же какой-то знак, что-то было, что подвигло его к более чем полуторадесятилетнему затвору и многолетнему подвигу молчания, а затем окончанию затвора и оконечному подвигу служения людям?!

Что же подвигло епископа Феофана уйти в затвор до конца жизни? Был же какой-то знак, повелевший ему пройти к Богу по этому пути, подвигший святителя выработать собственную святую технологию приближения к Богу и получения благодати?

Этот святотехнологический знак называется откровение. Снисходит откровение единолично и вдруг, корректируя движения человека, ждущего такой шаг. И у каждого человека свой знак, свои критерии движения к Богу.

Когда сердце начинает биться в унисон с «Верую…», и когда молишься, как дышишь, а дышишь так, что «всякое дыхание славит Господа…», – это есть еще одно проявление и подтверждение существования в жизни человека святых технологий, приближающих человека к Богу.

Рядом с привычной и доступной – в меру сил, знания и опыта – жизнью, в которую нас окунули родители и общество, есть еще одна, в которую мы вошли крещением. Это духовная жизнь, это путь со Христом к Богу. Хочется войти в эту Божественную жизнь, осознать ее, принять, прикоснуться к ней, остаться в ней, да так, чтобы уже идти со Христом и к Богу.

Удивительная и понятная цель, – освоить духовную жизнь, перейти в духовную жизнь определенно и безвозвратно. Сильная и ясная задача и цель.

Нас обманывали, всегда. И сейчас продолжают обманывать. Огромный величественный великолепный духовный мир, в котором можно жить по законам и установлениям Бога, а не людей, он рядом, он всюду, он здесь, осталось сделать одно движение, может быть первое, и войти в этот Божественный мир.

Что может быть прекраснее и понятнее, чем жажда жизни по законам духовного мира.

Жажда открытия прекрасного и сильного мира, бесконечного и вечного, из которого мы пришли, в который мы войдем, если распознаем этот мир еще при жизни, и научимся дышать духовным воздухом из небесным сфер, светом благодати из которых этот параллельный мир дышит и движется, и направляется.

Долгие годы дохристианской жизни я использовал при выборе цели, действия, ответа, работы и при принятии решения, формулу самого трудного пути, то есть из предложенных вариантов самый непроходимый и трудный был мой (о чем я упомянул в главе «Упование»).

Моя формула христианизации жизни также проста: да, выбираешь самый трудный путь из многих перед тобой. Но затем выбор свой проверяешь, совпадает ли, сочетавается ли личная воля с волей Христа, есть ли синергия моего устремления со Св. Духом. Если нет, мое устремление печально ложное или трагически глупое. То есть надо получить одобрение и согласие Бога, чтобы продолжать дальше или начинать любое дело в любой области проявления человеческой жизни. Надо добиться, дождаться откровения Св. Духа. В случае получения благодати – вперед.

Синергия дает возможность делать то, что нужно Богу для моего спасения, для моего Воскресения. То есть выбирать путь, решения, потребность и желания, которые отмечены со-Божественной синергией поступка. А это уже технология. Новая технология, технология созидающая христианскую жизнь.

Допустим, ты захотел жить по воле Божественной, но выясняется, что этого недостаточно, недостаточно желания и устремления, нужна еще смелость и необходим слух, чтобы услышать волю Бога, Его предостережения и советы, рекомендации и наставления, указания и требования.

Отдаться воле Бога, это значит довериться Богу, доверить Ему решения и определения, касающиеся твоей жизни. Это не значит, что центр принятия твоих решений перемещается от тебя к Богу. Это значит, что ты сможешь слышать волю Бога, знать, понимать и видеть угодное Богу. Потому что у тебя откроется канал связи с Богом, и этот канал должен быть всегда открыт, чтобы не пропустить Божественной позиции, Божественных определений, Божественных решений, чтобы быть в курсе Божественных дел в связи с твоей жизнью. То есть ты находишься на оперативной связи с Богом. Ты всегда знаешь, что угодно Богу. И потому принимаешь свое решение осознанно, богоудохновенно, сопрягаешь свою волю с волей Бога. Потому что знаешь волю Бога.

Сопрячь свою волю с более сильной волей, отдать свою волю более сильному, или тому, кому хочешь подчиниться, – это распространенное явление в людской жизни. Новый член банды, презрев свои желания, свою волю, должен совершить указанное главным бандитом, даже ограбить или убить, чтобы заслужить доверие банды.

Любой новый человек, входящий в стаю, банду, коллектив, команду, группу, в государство, должен однажды сделать что-то противоречащее собственной воли и пониманию, и желанию, отказаться от своих желаний ради желаний и потребностей сообщества, то есть отказаться от своей воли ради воли сообщества, членом которого он хочет стать. И только, отказавшись от своей воли ради воли сообщества, государства, человек получает награду, доступную этому сообществу – деньги, дома, награды, славу, защиту, карьеру, власть.

Так и в отношениях человека с Богом. С тем отличием, что человек, доверивший, отдавший свою волю Христу, получает несравнимо много больше и значительнее, получает все, ибо Христу принадлежит все, получает весь мир.

Именно об этом говорил преподобный Серафим Саровский, чудотворец (из беседы со своим летописцем Николаем Александровичем Мотовиловым, 26 ноября 1831 года): «Истинная же цель жизни нашей христианской состоит в стяжании Духа Святого Божиего. Пост же и бдение, и молитва, и милостыня, и всякое Христа ради делаемое доброе дело суть средства для стяжания Святого Духа Божиего. Заметьте, батюшка, что лишь только ради Христа делаемое доброе дело приносит нам плоды Святого Духа… Стяжание все равно что приобретение, ведь вы разумеете, что значит стяжание денег… Стяжание Духа Божия есть тоже капитал, но только благодатный и вечный, и он, как и денежный, чиновный и временный, приобретается одними и теми же путями, очень сходственными друг с другом… Родом я из курских купцов. Так, когда не был я еще в монастыре, мы, бывало, торговали товаром, который нам больше барыша дает. Так и вы, батюшка, поступайте и, как в торговом деле, не в том сила, чтобы лишь только торговать, а в том, чтобы больше барыша получить… Дело наше христианское состоит не в увеличении счета добрых дел, служащих к цели нашей христианской жизни только средствами, но в извлечении из них большей выгоды, то есть вящем приобретении обильнейших даров Духа Святого».

Стяжание Святого Духа – это есть свидетельство святой технологии.

Вверивший так свою волю Богу человек, способен на невозможные и необъяснимые по человеческим меркам поступки, решения.

Человек получает весь мир, принадлежащий Христу, делается частью Божественного мира, став Божественным оттиском на земле, став сыном Бога, получает право на чудо.

Всякий человек обращающийся к Богу, задается обоюдоострой мыслью, как быть услышанным Христом, и как услышать Бога. Общающийся со Христом задается целью, как вытеснить свою волю волей Бога, и когда Богово становится моим.

Я годы ждал, что на смену моей личности придет Бог, заместив мой ум, мои мысли, мои устремления божественными устроениями.

Не пришел!

Ибо не должен придти!

Ведь мы молимся и стремимся к сопряжению своей воли с волей Бога!

Но не посредством вытеснения своей воли волей Бога!

Стяжание – не есть замена или вытеснение!

Поскольку, «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его: мужчину и женщину сотворил их». – Бытие, 1. 27.

Я же не птица небесная, а человек, который, заходя в храм, стучит по полу каблуками, а когда я поворачиваюсь или опускаюсь в молитве на колени, я рассекаю воздух храма и раздвигаю пространство храма, а от губ моих остаются следы на иконе, к которой я приложился, а после миллионного моего прикосновения к кресту, он слегка стирается.

Я говорю себе, что ты ёрзаешь по жизни, как кусок мыла на каменном полу. Скажи себе в сердце своем: я хочу то, что хочет Христос. Я хочу хотеть то, что хочет Христос. Не надо бояться собственной тени. Хочешь заработать денег, зарабатывай, в надежде и упование на Христа. Если что будет не так, молись, уповая на Святую благодать, делай, уповая на Христа, что Христос остановит, или подаст знак вынужденной остановки, если что-то пойдет вопреки Божественной воли.

И надо помнить, что светский мир, в котором мы живем от рождения, – это как рассказ о еде, о прекрасной и вкусной еде, замечательный, увлекательный и подробный, но всего лишь рассказ, описание еды.

А духовный мир – это есть сама еда, которая не нуждается в описании и рассказе о ней, потому еду надо прежде всего вкушать ртом, животом, насыщаясь для жизни, и конечно, глазами и носом, даже ушами, то есть эстетически. Впрочем, последнее обстоятельство важное, но не основное, не первое назначение еды, ибо еда всегда и прежде всего для насыщения. Так и духовный мир.

Мы свободны в своих решениях, как и Бог, потому что мы изначально – есть Его продолжение. И пока мы с Богом, для нас Его воля ясна и очевидна. Находимся ли мы в Эдемском саду физически, или пребываем в том саду духовно. Затуманенные страстями, плотскими забавами и пресыщенностью материальной, оставшись в метафизической и страшной пустоте и одиночестве, – мы отпадаем от Бога, перестаем распознавать Его волю. Но по причине заложенного в нас отвращения к пустоте и одиночеству мы пытаемся вернуться к Богу, мы кричим немым и отвратительным от страха и боли криком. Ибо мы хотим докричаться до Бога, чтобы видеть, слышать, ощущать, знать и постигать Его волю. Потому что создание хочет питаться видом и знанием воли Создателя. Мы не хотим безбожного одиночества. Потому мы молимся и молим о сопряжении своей человеческой воли с волей Бога. Ибо мы хотим вернуть себе изначальное самоощущение образа и подобия Божия, дабы обрести в себе христианскую личность человека.

«Не всякий, говорящий Мне: „Господи! Господи!“ войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного». – Мф. 7.21.

Конечно! Но не путем вытеснения человеческой личности, не заменой человеческой воли, но сопряжением воли человеческой с волей Бога, – в точке, наиболее близкой к Богу, на христианском расстоянии, куда Христос привел человека, – то есть синергия моих устремлений и благодати Божией, синергия моей воли и Божией воли.

И не надо просить всего и сразу. У Бога можно и надо просить не оставлять меня никогда и ни при каких обстоятельствах. Куда уж больше.

Попущение

12 июня в Санкт-Петербурге, на пересечении улиц Римского-Корсакова и Большой Подъяческой, в машину, в которой я ехал с семьей, – я, жена и трое детей (Аси с нами не было), – перпендикулярно врезался автомобиль; если бы он врезался в переднюю правую дверь, за которой сидел я, или в заднюю правую дверь, за которой сидела моя жена с младшим ребенком, последствия были бы невыраженными, а так ушибы и шок, ибо перпендикулярный автомобиль врезался в моторную часть машины, в салоне которой мы сидели.

В памяти осталось, как водитель машины, в которой мы ехали, испитой и нервный сорокалетний сумасшедший, очень торопился. По прошествии времени я понял, он торопился нас убить. Не успел. Несчастное орудие. Принцип завершенности едва не нарушен бессознательно.

Что это, каков вывод? Спросил я духовника по возвращению в Москву? Время дано для покаяния, последовал ответ.

Вот так.

Господь дает нам утро, но не обещает вечер.

Столкновение произошло около одиннадцати вечера, когда мы ехали с Английской набережной, – где фотографировались на фоне парусника «Надежда», – по направлению на Лиговский проспект, где обосновались на несколько дней в небольшой старой однокомнатной квартирке.

Есть еще время для покаяния. Много ли? Умею ли я каяться? Сумею.

Позволь мне покаяться, о, Господи! Позволь мне придти к Тебе, о, Господи!

Вот об этом мне надо и придется молиться и просить Господа до конца моих дней.

Кстати, в тот же день, несколькими часами раньше, Ася, моя вторая (по возрасту) дочка, разбила голову в кровь. Она должна была быть с нами, она не поехала из-за экзаменов. Ей также надлежало ехать в той машине по Большой Подъяческой до перекрестка с Римского-Корсакова.

Все цели и обстоятельства земной жизни важны и принципиальны (абсолютно все, даже дети), и нужны лишь затем, чтобы через них (не наоборот) сделать еще шаг к Богу, еще одно покаянное движение к осознанию Бога. Вся земная жизнь и все ее земные обстоятельства – это средства спасения души человеческой на пути к Богу.

Как это просто. Но почему я прежде с такой внутренней очевидностью этого не осознавал? Не знаю.

И, конечно, надо оставить попечение о своих силах и возможностях, никаких сил и возможностей, тем паче, у меня нет, да и не было никогда. Возложить попечение только на Господа, на Его силы и возможности.

Господь слышит наши молитвы. Мы убеждаемся в этом на собственных примерах, когда молитвами постигаем необходимые практические решения и мысли. Но Господь не обещает нас слышать и слушать всегда. Потому еще, потому, что Господь не может быть нами используем в своих интересах. Оттого и нужно в момент обращения к Господу, и, конечно, до и после, отказаться от своих невольных указаний Господу, сокрушить свою гордыню.

Но и не бояться этой гордыни, понимая свою немощь и слабость, понимая и ожидая наступления этой гордыни. И не смотря на эту гордыню, молиться и впредь Господу, обращая Господу свои надежды, сомнения, решения и просьбы о себе и своих близких, о своих чаяниях и своем труде.

Страшно даже помыслить об угрозе вакуума, немоты и глухоты между Господом и тобой.

Страшно помыслить, что Господь перестал тебя слышать. Что совсем один. Нет последней опоры. Ты совсем одинок и пуст без Господа.

Так будем верить и молиться с сокрушенным сердцем.

Но и молиться Богу так, чтобы быть услышанным, это – не главная задача, ведь и слух твой несовершенен. Главная – быть с Богом. Ибо, молитва – это не цель, это – средство достижения Бога. Как и юродивость, как и святость, праведность, мученичество, чудотворность, пророчества, которые – не цель, но средства приближения к Богу, чтобы сдвинуть с места инерционный механизм человеческого существа, чтобы остановить господство материального развития, чтобы вытеснить материю духом, создав условия для духовного развития.

Христос нуждается в христианском человеке, поэтому дает шанс на спасение.

И поэтому Христос зовет человека в храм, зовет на молитву, потому что Он хочет услышать молитвы человека. Потому что Христос нуждается в праведниках, они – утверждение Бога на земле, среди людей, они предстоятели Его на земле. Христос нуждается и в простых людях, в их искренних молитвах, напоенных любовью к Богу. И тогда и простые люди становятся предстоятелями и утвердителями Христа на земле, среди людей.

Поэтому когда тебя Христос зовет в храм, все брось и иди. Оставь все дела и попечения, иди ко Христу.

Когда тебя Господь призывает, не раздумывай, торопись, чтобы не упустить шанс, который тебе Он дает, и может быть в последний раз. Тем паче, что человек никогда не достоин Бога, внимания Бога, надежды Бога, воздаяния Богу.

Приду в дом Отца моего и внутреннюю молитву обращу к Богу. И Господь меня услышит. Услышу ли я Его?

Научусь слышать Бога, и вновь помолюсь. Может быть теперь Он меня не только услышит, но и позволит, чтобы я Его услышал? И еще поучусь молитве, и вновь обращусь к Богу. И Он уже никогда меня не оставит.

Об этом я возношу внутреннюю молитву Богу, чтобы в доме Отца моего найти мне прибежище, найти покой, найти волю, обрести покой и волю Отца моего.

Но первой и последней моей молитвой была и остается просьба к Отцу моему – не оставлять меня, но позволить мне оставаться в Доме Отца моего.

Закрываю глаза и вижу: как ангел движется по небеси, в доме Отца Твоего.

2002-2004 гг.

Content

Владислав Дорофеев
ОРТОДОКС

Принцесса «Да»

Рука Бродского

Из России в Россию

Мой батюшка Серафим

Школа ангелов

Остров Валаам (О.В.)

Ортодокс