Владислав Дорофеев

Ортодокс

Зачин

Общение с Богом, молитва и обращение к Богу, совмещение личной воли с Божией волей – это все инструменты воцерковления человека.

Об этом сей текст. Но сам текст – не есть инструмент, не есть практическое руководство, научающее и способствующее приближению человека к Богу. Ибо я человек не святой, я лишь иду по пути святости, я – христианин. Это – план мысли, а не действия.

Я никогда никому и ни в чем не оппонировал, ни с кем не боролся, я лишь всегда защищал свою самость от людей, от систем, от государства. Я защищал и защищаю перед людьми свое собственное «я», свое право на самоценность, на независимость и собственное мнение, от какого бы то ни было давления, насилия и обобществления со стороны. Но не стороны Бога. Впрочем, и не от людей, когда это угодно Богу.

В этом и состоит человеческая составляющая христианина.

Как я теперь понимаю, назначение человека – его собственная душа, ее развитие и спасение, вытаскивание души из земных тенет. Все, способствующее этому, хорошо и необходимо, и наоборот.

Христианином надо быть не для себя, не для людей, а для Бога. А то ведь можно погрузиться в молитву, внешне погрузиться в Церковь, увлеченно и страстно чувствовать себя христианином, но в отношениях с миром и людьми, а паче всего Богом, – оставаться прежним человеком, злым, нетерпимым, самодовольным и эгоистичным, жадным и причинным.

Нередко создается впечатление, что прихожане храмов (особенно это касается рефлексирующих людей, то есть и меня) остаются прихожанами своего ума, своих чувств, своих страстей и своих желаний, не сообразующихся с Божией волей, а потому они не становятся прихожанами Христа, то есть не становятся новозаветными людьми, не становятся христианами.

Ибо люди (и я) приблизительно правдивы. Мелкая ложь, например, в виде хвастовства или преувеличения, вообще не считается ложью.

Еще люди варьируют правдами. Есть правда для Господа, где все свои устремления, желания и убеждения они отдают Всевышнему. А есть человеческая, обыденная, сиюминутная правда, в которой они позволяют себе опираться и рассчитывать не столько на Господа, имеющегося лишь ввиду, сколько на пресловутые человеческие законы. Как будто бы существуют какие-то законы и вообще что-то, что не имеет отношения к Богу.

Вера – это поиск дороги в неизведанное. С этой потребностью человек рождается. У меня всегда было предощущение другой жизни. Наверное, это и есть религиозное чувство, точнее, на этом предощущении неизведанного вера стоит.

Присутствие Бога в своей жизни, точнее в себе, я почувствовал давно. Однажды ночью я закрыл глаза и улетел. Я не был пьян, я не был болен. Я внутренним зрением увидел, понял, почувствовал свободу, невообразимую свободу и легкость, ясность бытия, безграничность своих возможностей и невероятную способность проникать всюду, и все мочь.

Я испугался. Точнее, это не было испугом, появилось лишь твердое ощущение, что материальные границы исчезли, исчезли материальные ограничения, и будто тело растворилось. Я даже открыл глаза, чтобы убедиться в привычности и наличии и мира, и себя в своей его материальности. Да, все как обычно. Я вновь закрываю глаза.

Мое сознание стало предельно ясным и совершенно предметным, оставаясь при этом определенным, но только теперь предмет сознания исключительно – мысль. Ни страсть или желания и ни инстинкт, а мысль, – вот единственная реальность в этом метаматериальном, ирреальном, метафизическом мире. Я не знал что делать с этой свободой от материи, я не знал как распорядиться свободой мысли, свободной мыслью, и чувством всеохватности бытия. Я уснул. Почти подавив в себе страх перед ирреальностью и метаматериальностью.

Чувство свободы от материи я тогда почувствовал впервые, – точнее было бы сказать, что впервые это состояние нахлынуло на меня, обрушилось, внезапно, без предварительных извещений и объяснений. Мне было тогда 23 года без трех месяцев. Это был 1980 год, в военных лагерях после окончания политехнического института, однажды ночью, после отбоя, в палатке, на деревянных нарах.

Сейчас не могу уверенно связать это ощущение нематериальной беспредельной свободы с приходом, дуновением Святого Духа, хочется надеяться, что это так и было. Не могу также определенно это новое качество связать с какими-то последующими событиями своей жизни. Но может быть мой последующий отрыв и уход из привычной жизни, отказ работать на заводе по распределению, начало литературной деятельности, это все обусловлено тем ночным состоянием, дуновением Святого Духа.

Ведь в тот период у меня нашлись силы, чтобы противостоять государству, системе государственного распределения и определения человека, идущего по заданному пути. Может быть это был знак? Я пересилил заданность. И в этом своем движении вопреки, предначертанному для меня со стороны общества, я императивно опирался на пережитое ночью ощущение освобождения от материи и совершенной свободы сознания. Возможно. Да.

Удивительно, я очень хорошо помню это состояния. Я ведь тогда еще не был крещен. Что, кстати, дает основание для вопроса и даже сомнения в природе этой свободы, в природе чувства этой свободы. Впрочем, именно мое противостояние заданности, движение вопреки, моя последующая поэтическая и самообразовательная работа, и привели в итоге к крещению через год с небольшим.

Я не помню других, точнее, я помню, что прежде они были, эти посещения и эти знаки, но я их не фиксировал во времени и пространстве. В отличие от ночного полета и освобождения от груза и границ материи ночью на нарах в военном лагере.

Не очень ясно, отчего я вспомнил только теперь об этом откровении, и, наконец, артикулировал и записал спустя почти четверть века. Хотя, конечно, у меня всегда живет в сознании, в душе, – да, да, именно, в душе, – это ощущение свободы от материи и пространства, ощущение всеохватности и надвременности, сквозьмирности. Когда прошлое, настоящее и будущее сливаются в единое целое.

Кстати, единство времени, которое свойственно и находится исключительно в ведении Бога, может быть это и есть свидетельство и подтверждение действия и дуновения, именно, Св. Духа, божественного дуновения, той летней ночью, в мою душу?! С целью? Знаю. Укрепить меня.

Ибо без Бога изнываю я. Господи! приди ко мне, я изнываю без Тебя.

Чудо

Сегодня опять после обеда плохо, тяжело, внутренняя нетерпимость, ни читать, ни писать, ни ходить, жить трудно. Нет выхода. Отсутствие выхода. Силы есть только на то, чтобы лежать. И молиться.

К вечеру, то есть к вечеру 23 октября 2002 года, выяснилось, что в Москве, в 21.05, на представлении мюзикла «Норд-Ост», в театральном центре на Дубровской улице, на юго-востоке Москвы, захвачен весь зрительный зал, более восьмисот зрителей и актеров.

Это чеченские террористы, около полусотни мужчин и женщин, которые требуют остановить войну в Чечне.

Чеченцы – это как, в свое время, большевики для России, только злее и безжалостнее, примитивнее, да в меньшем масштабе. Впрочем, большевиков в самом начале их кровавой карьеры было еще меньше, чем сейчас чеченцев, но большевики быстро обросли шелупонью, поскольку окорот на них не был тогда найден. Так бы случилось и с чеченцами, массы народные перешли бы постепенно на их сторону, стали бы приспосабливаться, да вот окорот на чеченцев как будто бы сладился.

Бедные чеченцы, их даже жалко. Ведь свобода Чечни, как и ее несвобода, западный мир вовсе не волнует. Чечня интересует Запад лишь потому и настолько, насколько Запад интересует ослабление и распад России. То есть, мятежная Чечня нужна Западу, как инструмент, как фактор торможения и ослабления России. Ибо западный мир всегда заинтересован в слабой России, в России, которой можно диктовать, которой можно управлять, и от нее всего требовать, ничего не суля взамен. Все громогласные обратные уверения лишь подтверждают это правило, этот закон. Ибо западный мир был и остается врагом России, концептуальным, сущностным. Это никак не сопряжено с формой государственного правления. Так было во времена русских княжеств, русской монархии, затем российской империи, советской власти, и теперь президентской республики. Всегда в моменты ослабления России Запад пытался военными или иными способами сделать Россию еще слабее. А в моменты русской силы Запад всячески использовал Россию в своих интересах. Ибо не прекращается борьба восточного и западного христианства, явная и неявная борьба православия с католичеством и протестантизмом. А Россия на протяжении более шести столетий – оплот православия.

Потому чеченская нация – лишь заложник, лишь один из факторов борьбы Запада против России, в более чем полуторатысячелетней борьбе двух систем, двух миров, западного и восточного христианства. Чеченцев надули, жестоко и цинично. И произошло это по причине необразованности и самонадеянности, детскости, наивности и романтизма, грубости и юношеского национального максимализма чеченцев.

Впрочем, нет, чеченцев не жалко. Как и большевиков, и тех, кто сознательно к ним примкнул, тех, которые стали палачами и душегубами русского народа на день, годы или десятилетия. Чеченский народ почти уже превратился в народ душегубов и палачей, точнее почти подчинился душегубам и палачам. Как же можно жалеть такой народ, который продолжает жить давно минувшими категориями языческой конструкции мира, с его основополагающим элементом существования – кровной местью. Нет и не может быть никакого мессианства в народе столь далеком от Бога!

Может быть я предчувствовал это событие. Во второй половине сегодняшнего дня я почувствовал дикое внутреннее напряжение, которое меня не покидало примерно до 19.30, после чего мне стало так плохо, что я был вынужден лечь, и в состоянии забытья находился до 21.00. После чего очнулся и встал. Легче не стало. Но было ощущение чего-то уже совершившегося.

Так и вышло.

Точно такое же предощущение локальной трагедии у меня было перед выкидышем у жены в 1999 году, тогда точно также я свалился в изнеможении, и весь день не мог встать, и ничего не мог поделать с этим чувством внутренней нетерпимости и невозможности познать будущую боль.

Про такую чудовищную трагедию я рассказываю не затем, чтобы подчеркнуть свою прозорливость и болезненную чуткость, в чем лучше бы усомниться, а токмо доказательства ради Божиего участия и чуда Божией благодати, что случились в те октябрьские дни в Москве.

Вот как это было.

Утром 24 октября, в четверг, на следующий день после захвата заложников, я уехал на службу в храм Косьмы и Дамиана в Шубине со словами, – «Мы их молитвой возьмем».

После литургии мой духовный отец Иоанн (Власов) отслужил молебен о благополучном разрешении ситуации с московскими заложниками и о победе над врагом.

В храме было немного людей, но когда мы грохнулись на колени, слезы полились из всех глаз.

В молебне есть просьба о том, чтобы супостаты наши объяты были оцепенением и страхом.

Так и вышло во время захвата, между пять и шестью часами утра 26 октября 2002 года, когда многие террористы не успели даже встать, будучи застрелены на месте. Освобождено более 750 заложников, 67 заложников погибли (в результате газовой атаки), убито 34 террориста, ранены несколько спецназовцев; в течение последующих двух суток в больницах умрет еще примерно столько бывших заложников, сколько в первые минуты захвата. В здании театрального центра «Норд-Ост» найдено и обезврежено 30 взрывных устройств, ни одно из которых террористам не удалось привести в действие. Большинство даже не успели взяться за оружие.

Спецоперация проведена эффективно, хотя и вынуждено.

??? Это день национального торжества России. Это не праздник, праздник на крови невозможен. Но закончились годы унижения великой многомиллионной страны ??? со стороны ничтожной, патологически трусливой, беспредельно наглой и нечеловечески жестокой чеченской нации.

Национальная гордость России уязвлена, страна и народ унижены были до основания летом 1995 года, когда распоряжением тогдашнего российского премьер-министра Володьки Черная морда, выпущены на волю террористы во главе с Басаевым, захватившие районную больницу в городе Буденновске, где вместе с роженицами, больными и мирными жителями в заложниках оказалось до полутора тысяч человек.

Вот теперь Россия встала с колен. Вновь Россию во всем мире начнут побаиваться и потому уважать. Увы, мир понимает только язык силы. Неважна природа силы – деньги, оружие, характер, интеллект.

Будущее моих детей обеспечено по крайней мере на какое-то время.

Полдня по всем каналам крутят одни и те же кадры. Тела бандитов в зале, фойе театрального центра, в крови, с разбитыми лицами и раздробленными телами. Это необходимо, это обращено к самым глубинам человеческой психологии, это удовлетворение природной потребности человеческих существ видеть поверженных врагов, уничтоженных врагов, убитых врагов. Это нужно не только для успокоения, но и для удовлетворения чувства национального торжества. Почти ритуал, который надо совершить, чтобы десятки миллионов русских людей пережили вновь и вновь всепоглощающее чувство торжества и всеохватное чувство гражданского удовлетворения.

Это настоящее чудо, о чем свидетельствуют и очевидцы, заложники, которые рассказывают, что даже в момент нападения чеченские суки-смертницы со взрывчаткой на поясах, не чувствовали опасности, были как бы в оцепенении и растерянности. По молитве нашей врагам нашим и воздалось. Чудо произошло. Ибо усыпляющий газ подействовал не тотчас, у террористок оставалось время взорвать взрывные устройства на поясах и в зале. Наши молитвы услышаны.

Молитва каждого человека услышана Господом нашим, каждая искренняя молитва. Ибо Христова Церковь защищает свободу духовного выбора человека Бога от всякого насилия, будь то человеческое насилие, государственное, сатанинское, системное и разовое, случайное и намеренное, обретенное и наследованное, от всего, что лишает человека выбора, ибо все, что Богово, все имеет выбор. Ибо всякое событие, и даже государство, как концептуальное событие, Богу важно и безразлично; все Богу безразлично и потребно, все, что мешает или способствует спасению одной души человеческой, все отрицаемо или собираемо Богом, но все это Бог может и отринуть, и обрести, по Ему одному ведомым причинам и обстоятельствам. И тогда происходит чудо, необъяснимое и неведомое.

Чудо есть. Большая ошибка относиться к чуду, как к само собой разумеющемуся событию. Чудо – это всегда ожидание благодати. Благодать приходит по вере, но не по расчету. Кстати, все святые технологии построены не на расчете и прогнозе, но лишь на вере и благодати, что составляет сердцевину чуда в жизни.

Причем право на чудо дается только человеку богоудохновенному и ортодоксальному. Стало быть 23–26 октября 2002 года в России и мире, среди христиан, молящихся о нашей победе над безжалостным врагом, оказались и такие.

Христианин

Трудно пробиться к православию. Ничего не получается. Не получается стать ортодоксальным христианином.

Тяжело отказаться от прежнего образа жизни, главное – мыслей, реакций и чувствований. Еще тяжелее обрести новый образ жизни, новые мысли, новые реакции и чувства. Но еще тяжелее теоретические представления о православном образе жизни превратить в собственную жизнь.

И совершенно непонятно, как совмещать светские цели с православными. Точнее: как на светские цели наложить православную конструкцию мотивировок, аргументаций, устремлений. Да так, чтобы ни одна из составляющих не пострадала. Не знаю. Да и возможно ли это.

Утвердительно я пришел однажды в христианство, в Русскую православную церковь, чтобы спастись. Потому что мой внутренний мир перестал быть цельным, собственно, этот мир прекратил существование, а вслед за тем и внешний мир рушился. Я во всем начал сомневаться, всего бояться, всякого вздоха и взгляда, всего внешнего мира, окружающего меня. Я стал бояться сделать не так, сказать не то и не о том, принять не то решение.

Инстинктивно я предпринял тот переломный шаг. Тогда еще неосознанно решив отказаться от прежней эгоцентрической конструкции мира, в центре которой – человеческая личность, человеческие преимущества, человеческие мнения, человеческие устремления, человеческие желания, то есть всегда личное – «я», или, что может быть точнее, – личное «alter ego».

Я решил, – тогда еще не сознавая этого, – влиться в христианскую конструкцию мира, в которой я полагал, есть для меня место, есть для меня цели, есть мои рассуждения, есть мой интерес, есть мои задачи, есть моя мотивация, данная мне Богом.

Отказываясь, поначалу неосознанно, от личностной конструкции мира, я принялся постигать сверхличностную конструкцию мира, в которой мой личный человеческий ум, мои человеческие страсти, мои человеческие рассуждения и нестроения – переместились бы из центра мира на одну из орбит.

Печальный результат: я христианином не чувствую себя даже сейчас, хотя от моего крещения минуло четверть века, из которых более половины срока пришлись на бытовое и вялотекущее православие, и лишь последние пять лет на осознанное воцерковление и воссоединение с христианской православной Церковью.

Увы, стремления мои втуне. Я оказался в недоумении перед жизнью. Я устал от отсутствия результата. Ощущение, что нигде и ничего у меня не получается всерьез, глубинно, единственно, так, чтобы привнести в жизнь человеческую новое качество. Все напрасно? Зачем живу, думал я, если нет у меня результата, которого до меня не было у людей, на земле?! Не понимаю.

Может быть, это воздаяние за утилитарное использование всего самого дорогого, – в намерениях, отношениях, словах, – в качестве средства обогащения материального и нематериального. Или просто закончилась инерционная программа жизни.

Всю жизнь пытался справиться со своим трусом в сердце – стал еще больше бояться людей, ситуаций, жизни. Я даже не научился драться. Не научился давать сдачу. Ни метафизически, ни физически. Точнее, я боюсь давать сдачи, ибо боюсь прибить. Ибо так и не нашел меры силы, не определил и меры пути. Я в полном раздрае. Сердце, ум и душа наполнились хламом и ничтожеством. Я ничего не умею, ничему не научился. Слаб, сер и мал.

Я сделался трусом, нерешительным и сомневающемся во всем человеком, бессильным и ничтожным, слабым и нудным, не умеющим противостоять насилию, агрессии и хамству, лжи, оговорам и зависти. И не от брезгливости, но от страха за себя, а не из страха за людей и мир.

Я развил в себе самый страшный порок – страх за себя, страх перед болью, я развил в себе душевную лень, что обернулось душевной анемией, равнодушием к человеческим страданиям, безразличием и сердечной узостью. Прежде я делал все, чтобы эти страхи преодолеть, и вот я оказался под их гнетом. И почти сломался. Если не сломался, то сильно поколебался.

Затянувшееся глупое уныние и глубокое сомнение в собственных возможностях, на которые наложились корежащие тело болезни.

Кажется, это еще и кризис мужского среднего возраста. Кризис, сопровождаемый полным спокойствием. Спокойствие полного ничтожества. Отсутствие всякой полноты знаний о своем будущем и о своем настоящем. Психология щепки, настроение щепки. Нет никаких надежд. Ничто мне не помогает. Ноль. Не далось, не открылось, не потянул. За душой ничего ни в духовном, ни в материальном смысле. Пропал интерес к жизни. Пропал не то чтобы вкус к жизни, пропал кураж к жизни.

Причина тому, возможно проста, хотя и трагична. Все долгие годы, считаясь перед собой и людьми христианином, я жил по правилам и принципам, которые я вынес из дохристианской жизни, и которые, как я понимаю теперь, я не сумел, или не захотел преодолеть, стало быть не сумел или не захотел преодолеть зависимости от целей и задач, обусловленных дохристианским миром, который предлагал и предлагает, точнее, содержал и содержит в себе все необходимые значения и достижения, ориентируясь на которые я прежде строил свою жизнь.

Но я хочу продвинуться к Богу. Не знаю как. Я не слышу Бога, не вкушаю Св. Духа, не умею молиться, не умею сосредотачиваться на молитве. Порой единственное, что меня привязывало и удерживало в поле православной Церкви, – потребность ощущения и благодати Св. Духа. Эта потребность снисходила обычно в момент глубокого раскаяния и в момент исповеди и причастия.

Разумеется, никуда потребность в Святой благодати не исчезала, и со временем, и когда я только начинал учиться христианским технологиям устройства внутренней и внешней жизни, и когда христианские технологии вошли в мою жизнь и мысли, или когда уныние обуревало душу.

То есть это даже хорошо, что я переживаю глубочайшее уныние, усугубляемое сомнением в собственных силах и возможностях. Может быть только теперь я окончательно оставлю глупые притязания на самодостаточность и великие человеческие возможности. Ведь нет и не будет у человека ни того и ни другого.

Это при том, что свой долг перед людьми я выполняю по мере сил.

Если мне будут даны еще дети, я лишь низко поклонюсь и возьму, и возблагодарю, но уже сейчас я состоялся как человек, я продолжил род – у меня четверо детей; к сорока годам я сделал впечатляющую профессиональную карьеру – пройдя все ступени журналистской работы, карьерной – от репортера, до начальника одного из четырех основных информационных агентств страны, и публицистической – мои расследованиями и репортажами засматривались, зачитывались и заслушивались тысячи и миллионы, меня узнавали на улице, я был типизирован; я даже ухитрился некоторый промежуток жизни зарабатывать значительные деньги, сумев приобрести квартиру; да, лишь к сорока пяти годам я выпустил первую свою книжку, но это была поэтическая книжка, как известно, именно поэзия должна быть в основании любого большого литературного явления/труда, – а иначе я свои занятия литературой не оцениваю и не оценивал, – и уже к сорока шести издана книга с моими поэтическими переводами классика мировой литературы, к сорока семи издается мой первый роман, а планов еще больше.

Я послужил и служу людям. Но мне не достает именно ощущения постоянного духовного развития, нет достаточной внутренней динамики духовного развития.

Возможно, сие и означает, что моя эгоцентрическая конструкция мира исчерпана, приказала долго жить. Как я понимаю, эгоцентрическая конструкция мира – это, собственно, конструкция мира, данная мне от рождения, данная атеистической, – читай: языческой, системой жизни, – и привнесенная мною в христианскую жизнь. Возможно, до сих пор, по настоящее время, все свои жизненные ожидания, устремления и достижения, может быть даже веру, я основывал на приемах, принципах, основаниях, заимствованных из арсенала именно языческого мира, языческого сердца и языческого рассудка.

Языческий человек отличается от христианского человека тем, что языческий человек приобретает все более и более, лишь углубляясь в себя. Человек – в центре языческой конструкции.

Но оказалось, что недостаточно преодолеть в себе языческого человека. Поскольку человеческая история Святого обожения знает уже три этапа – языческий, ветхозаветный, христианский. Выйдя из язычества, поневоле облачаешься в мундир ветхозаветного человека, и вновь христианский человек маячит впереди недостижимой и независимой целью. Вновь жжение душевное и тоска по духовному развитию.

Значит удовлетворить сие можно на следующем изломе, на изломе двух конструкций мира – ветхозаветной и христианской. Отличие христианской конструкции мира от ветхозаветной конструкции мира, на первый, неискушенный взгляд, неочевидное, ибо кто бы из христиан спорил, что в центре всего – Бог.

Но в центре ветхозаветной конструкции мира – един Бог. Ветхозаветный человек приобретает все более, углубляясь в Бога.

Тогда как христианский человек приобретает все более и более, углубляясь во Христа. В центре христианской конструкции мира единый Бог, представляемый Св. Троицей, которая осознаваема лишь с того близкого расстояния, на которое человека подвел за руку Иисус Христос, и на котором не могут находиться иудеи, оставшись в ветхозаветном измерении мира, на расстоянии, определенным Моисеем, Иаковым, Исааком, Авраамом.

Впрочем, это очень близкое расстояние. Ветхозаветные евреи подошли на очень близкое расстояние к Богу, Иаков даже соприкасался с Богом (примерно в 1700 г. до Р. Х.), ночью, на берегу реки, в результате чего народ израильский получил право на физическое спасение на Земле, на выживание в борьбе с другими народами. Вот как это случилось: «И остался Иаков один. И боролся Некто с ним, до появления зари; и увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его, и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним. И сказал: отпусти Меня; ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня. И сказал: как имя твое? Он сказал: Иаков. И сказал: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь. Спросил и Иаков, говоря: скажи имя Твое. И Он сказал: на что ты спрашиваешь о имени Моем? И благословил его там. И нарек Иаков имя месту тому: Пенуэл; ибо, говорил он, я видел Бога лицем к лицу, и сохранилась душа моя». – Бытие, 32. 24–30.

Но ветхозаветный человек не способен пребывать на расстоянии, на котором по определению находится христианин! Народ христианский, всякий христианин, встретившись со Христом, уверовавши во Христа, пострадавши за Христа, подойдя к Богу на новозаветное расстояние, – в лице апостолов, плоть от плоти израильского народа, и многочисленных мучеников первохристиан, – получил право на вечное спасение, на выживание в сражении с легионом темных сил.

Вот где открывается новое развитие, продолжающий мою жизнь путь. Вот теперь я знаю в себе устойчивое стремление стать христианином, а не токмо верующим в Бога.

Я внял, что не акцентируясь на Христе, а просто на вере в Бога, я остановился в вере на полпути от язычества, а на полпути от язычества к христианству – ветхозаветная эпоха, то есть перешагнув в единобожие из язычества, я остался в ветхозаветном измерении.

Голова моя застряла в ветхозаветной эпохе, а тело, обрамленное сердцем, в язычестве; мысли сделались ветхозаветными, а действия остались языческими; лишь намерения души моей удержали меня в поле христианских устремлений.

Что немудрено. Как устоять перед необоримым обоянием неотразимых праотцев, праведных судей, магических пророков и величественных царей?! Это почти невозможно человеку. Только христианину. И апостолам это трудно было, и первохристианам, я полагаю, и всем святым. Лишь благодатью Иисуса Христа возможно преодоление ветхозаветного человека. Благодатью, открывающей новую истину на пути к Богу. На тот момент, в мире человеческом, не было ничего более прекрасного и совершенного, что могло бы сравниться с иудейством, с ветхозаветным устройством и укладом жизни. Чтобы отказаться от ветхозаветного уклада жизни надо было иметь перед собой нечто более значительное и убедительное, и совершенное. При том, что иудаизм, ветхозаветное устройство жизни – это было любимое детище Господа на земле. От созданного Богом отказаться можно только в пользу Бога. Так и произошло. Апостолы пошли за своим Христом, за Сыном Божиим, за Господом. Это логично. Обояние ветхозаветного человека было перебито обоянием Божественным.

И это соображение – есть самое сильное свидетельство в истине и правомочности христианства.

И вот теперь, чтобы воспользоваться новыми возможностями, чтобы восприять благодать и обрести новую истину, то есть, чтобы продвинуться к Богу, чтобы подойти к Богу на христианскую дистанцию, чтобы находиться на такой близкой от Бога дистанции, надо отдать долг, надо послужить Господу нашему Иисусу Христу. Что вовсе нелегко, как выясняется со временем. Все верующие верят в Бога. Но этого недостаточно для новозаветного человека, для христианина. Верить просто в Бога, значит, оставаться ветхозаветным человеком. Оставаться ветхозаветным человеком, значит, отказываться от Христа, а, отказываясь от Христа, люди становятся убийцами, люди убивают Христа, Христос оказывается распятым всякий раз, когда очередной человек отказывается от Христа и отрицает Христа, и тогда вновь Христос оказывается распятым на кресте, в который превращается сердце человека.

Надо в Христа верить. Я внял, что устремления и вера мои – это вера в Бога с дистанции Христа, это – вера в Бога верою во Христа, скрепляемая Св. Духом.

Ведь это может быть просто смыслом жизни, молиться Христу, верить во Христа, жить согласно установлениям и устремлениям, и в соответствии со смирением, налагаемым Христом.

Это и трудно и легко. Быть в Церкви и во Христе, оставаться с Церковью и Христом, видеть и находить цель в Церкви и Христе.

Эти вопросы доставляют и радость, – оттого, что они возникли в нашей смертной и очевидной душе, – и страдание, оттого, что мы всякий раз сомневаемся, и не знаем, как отличить собственные фантазии и импульсы от обращенного к нам голоса Христа.

Да, пробиться к православию трудно. Но надо, потому что мне очень хорошо известно – от кого и от чего я бегу.

Это случилось 25 июня 1992 года. В этот день я почувствовал физически, материально, будто бы некто жестокий и бескомпромиссный, холодный и жадный, безжалостный и враждебный, встал за моей спиной. Я почувствовал присутствие жесткой недружественной структуры материального свойства, которая изучала меня, как бы спрашивая себя: Что с ним сделать?

Как же я отреагировал? Сдался без промедления. 1 июля того же года, вот что я записал в своем дневнике: «Эта структура энергетической природы, она – логична, умна, расчетлива, – она воплощенный анализ. Она – мое развитое второе „я“. Свершился качественный переворот. Я – иной, хотя внешне, чувственно, эмоционально, я тот же. Я имею новое качество ума. Я – гений факта».

Известно, что сильная, экстраординарная воля затмевает не только разум, но и сердце, и душу, и человек становится невосприимчив дуновению Св. Духа. Тогда человек может совершить трагическую ошибку, принять за откровение небес, которое часто горестно и погружает человека в страдание, сатанинское наваждение.

Так я переродился. С того момента начался новый период – невероятных душевных страданий, человеческой подлости, предательства и скотства, что для меня одновременно было нормальным и естественным состоянием, адекватным моему внутреннему настрою.

Ужасно то, что я по сию пору не знаю, как и когда я вышел из того состояния, и вышел ли.

Потому, конечно, я боюсь себя, боюсь своей человеческой природы и натуры, боюсь. Потому стремлюсь ко Христу, хочу отдать себя Христу, дабы Бог защитил меня Своей волей, Своим умом, Своей силой.

Вот уже кажется, что Господь подает мне знаки Своего расположения ко мне, будто Он приходит ко мне на помощь, и берет на сохранность и под Свою опеку мою душу, направляя мои мысли, мои чувства и успокаивая мою волю, и даже поддерживая меня во внешней жизни.

Это так неожиданно, и приходит Божеская опека в мою жизнь безо всяких предварительных оглашений, неожиданно и сразу же естественно. Не верится будто, и будто сразу привычно, и не верится, то ли это, чего ты ждал. Чувство огромной и всепокоряющей благодарности к Богу переполняет ум и сердце. Но тут же встает и обеспокоенность – как бы не потерять эту благодать, как бы не выпасть на ходу из объятий Бога. Ведь скорость по направлению к Богу должна быть сумасшедшая, надчеловеческая, хотя и не видная, и не постигаемая человеком изнутри скорости.

На этом пути не забыть бы лозунг христианина, православного человека – все человеческое, отдаляющее человека от Бога, чуждо человеку. Без исключения. Момент предания себя, своей жизни Господу состоит в равнодушном и одинаковом принятии радости и печали. Но в благодарности одинаковой за печаль и радость. Тем паче, что заботимся мы о душе, и исповедуем душу на исповеди, а тело мы не исповедуем. Но лишь помним, что тело – сосуд, который мы стараемся не разбить.

Тело – поле битвы князя воздуха против Бога. Но и способ защиты, и поражения. Мои болезни 2002 года: разрыв пищевода, сопровождаемый огромной кровопотерей и образовавшаяся сердечная аритмия, – это обстоятельства двойного назначения; они и отдаляют меня от Бога, – я перестал поститься, – и приближают меня к Богу, ибо, ослабляя тело, умерщвляют гордыню.

Но и этого недостаточно.

Это же так просто. Как Авраам повел Исаака на гору Мориа, чтобы отдать сына своего в жертву Богу, так и мы должны жертвовать самым дорогим, что у нас есть, то есть собой, своим здоровьем, своими страстями и желаниями, своей жизнью, доверяясь Богу, и вести себя так и туда, куда и как Он ведет нас.

Так открой же, Господи, путь мой, куда мне идти, укажи мне путь к горе Мориа.

Пока я в потьмах, сердце сжимает тоска.

Чтобы не оставаться в потьмах, чтобы не блудить, надо оставить попечение обо всем, а прежде всего о себе.

Ибо – я христианин.

Упование

Долгие годы я неосознанно следовал правилу: нечеловеческие результаты достигаются нечеловеческими усилиями. Это было инстинктивное движение к Богу. Ибо достигнуть Бога можно только нечеловеческими, надчеловеческими усилиями, то есть опираясь на помощь Бога, отстраняясь с Ним от человеческих усилий. То есть, нужны надчеловеческие усилия, чтобы справиться с человеческим устройством, чтобы возобладать над собой, над тлением.

Но оказалось, что уничтожение человеческого своего мира, основанного на внешних обстоятельствах, не сопряжено с обязательной его заменой божественным миром.

Так я подвис, оказавшись между человеческой и божественной мотивациями, человеческим и божественным устроениями. Это очень тяжко. Это оказалось невыносимо и мучительно. Но не за себя. За близких и детей. Тяжелее всего мысль о том, что междутемье затянулось по моей вине, точнее, от моей самонадеянности.

Божественный мир отличается от человеческого прежде всего тем, что он лишен человеческой аргументации, лишен действий и решений, объясняемых и постигаемых человеческим инструментарием.

Моя глупость и недостаточность состояли в том, что я с мерками человеческими вошел в мир божественный. Я стал чего-то ждать от мира божественного.

Не осознавая, что равновесие и взаимовлияние, и взаимоотдача просчитываются и различимы на уровне последствий и взаимозачетов, и оплаты, а также достижений лишь в человеческом мире. Там эти принципы и остались.

Я не внял тому, что сумма внутренних событий обратно пропорциональна сумме событий внешних. Чем больше и чаще тех и других, тем меньше противоположных.

Я не сообразил, что нельзя с человеческими принципами входить в мир божественного устроения, который устроен по принципам, понимание которых недостижимо для человека. Войдя в божественный мир, я могу лишь жить в этом мире, уповая на постижение и стяжание Св. Духа, но никак не ожидая оплаты своих трудов и отдачи от своих усилий и вложений человеческих сил. Потому как один из принципов божественного мира – отсутствие справедливости в человеческом масштабе времени, отсутствие логических и эмоциональных оснований, которые суть основа человеческого мира.

Человеческий простой путь в жизни строится на понятных представлениях о человеческой независимости и человеческой самостоятельности, человеческой справедливости, человеческом уме, человеческой смелости, человеческой решительности, человеческой сердечности, человеческом сопереживании.

Живя для людей, я ждал и от людей воздаяния и оплаты.

Не то в божественном мире. Ничего от Бога ждать нельзя. Тем паче решения человеческих проблем и желаний. Человеческие меры не годятся. Я не могу ждать определенного и ясного от Бога. Надо отказаться от человеческого инструментария в божественном мире.

В то же время божественный мир требует от меня быть умным, справедливым, честным, самостоятельным, решительным, сильным, сердечным, смелым, сочувствующим, жадным – и все это для и перед Богом, но не перед людьми.

Теперь на первом и единственном месте должно быть желание понравиться Богу, не людям, ублажить Бога, не людей. Я хочу слышать Богу, я хочу внимать Богу, я хочу жить с Богом, я хочу разговаривать с Богом, я хочу быть услышанным Богом, уловленным Богом, конечно, в той мере, в которой мне это позволительно и допустимо. Я хочу быть узнанным Богом. Все, что этому способствует – мне надо. Все, что этому не способствует и мешает – отсеку.

Или в христианской интерпретации. Я хочу слышать Христа, я хочу внимать Христу, я хочу жить со Христом, я хочу разговаривать со Христом, я хочу быть услышанным Христом и уловленным Христом, конечно, в той мере, в которой мне это позволительно и допустимо. Я хочу быть узнанным Христом. Все, что этому способствует – мне надо. Все, что этому не способствует и мешает – отсеку. Теперь на первом и единственном место должно быть желание понравиться Христу, не людям, ублажить Христа, не людей.

Уперевшись во Христа, жить в Боге.

Это и есть мой интерес к жизни. Новый интерес. Интерес второй половины моей жизни.

Первую половину жизни я посвятил людям, вторую посвящаю Господу Иисусу Христу.

Я решил стать православным, сиречь ортодоксальным, христианином. Окончательно, до конца, бескомпромиссно и всерьез.

Не совсем точно. Нельзя стать христианином. Христианином можно только становиться.

Я хочу становиться! православным, сиречь ортодоксальным, христианином. Окончательно, до конца, бескомпромиссно и всерьез.

Коли так, понятны мои – сиречь человеческие – слабость, робость, нерешительность, мнительность, осторожность, непоследовательность, страх, даже трусость, не очевидность мыслей и поступков, размытость желаний и чувств, – это все проявления, признаки малого ребенка. Я маленький христианин, недавно народившийся.

Христианин – это новая порода человека, если угодно – новый народ, это новое состояние человека на земле, новая ступень в развитии человека на земле, в его возвращении к Богу.

Но как отдаться Христу? Воле Христа. Что нужно сделать? Как одновременно примириться с тем, что мне не достает денег на элементарное, что мне трудно жить, что у меня больная мать, которую надо перевезти поближе, больной отец, который сгорает в собственной моче, что меня не издают, что от меня отдаляются старшие дочери?

Но я понимаю, что примириться мне нужно не с этими задачами и обстоятельствами, чудовищными по их накалу и накалу моих страданий, а с тем моим новым отношением, которое я никак не могу переварить. С безразличием. Главное, с чем мне нужно справиться, точнее, совладать, освоить и одолеть, – вот именно с этим безразличием. Это особенное безразличие, это надчеловеческое безразличие, безразличие христианина.

По-человечески все обстоятельства моей человеческой жизни меня выматывают, лишают сна, вводят сердце в аритмию, и страх привносят в сердце и душу. Но мои христианские цели человеческие обстоятельства не очень задевает. А потому все эти человеческие трудности и обстоятельства должны быть мне безразличны.

Но ведь не безразличны. Я не спокоен. Я страдают от недостатка денег, болезней, невозможности достаточно помочь отцу и матери, холодности детей, литературной нереализованности.

Ну, как мне воедино увязать, мое желание жить для Христа, и мое стремление решить перечисленные человеческие задачи и заботы. Если ли здесь граница? Через что эта граница проходит, через сердце, рассудок или молитву? Где я теперь настоящий и главный, в храме перед причастием, или в банке, отправляя деньги сестре для покупки памперсов отцу, на исповеди у священника, или произнося слово «козел» в след дорожному хаму, подрезавшему мою машину, припадая к иконе батюшки Серафима Саровского, что стоит у меня на столе, или на работе, покрываясь мурашками от презрения и брезгливости к иному человеку, входя в его кабинет?

Что такое трусость христианина, какова справедливость христианина, как различить силу христианина, как понять, когда мужественность по воле Христа совпадает с человеческой мужественностью, почему я в какой-то момент могу и должен пожертвовать человеком во имя молитвы, а в какой-то нет? Как постичь этот момент? Как постичь волю Христа, как услышать страдание сердца, вопиющего ко Христу и от Христа, а не от собственной немощи и глупости? Как различить?

Ничего не знаю.

Как отличить трусость от безверия от трусости от веры? И как отделить?

Как отличить трусость веры от трусости безверия? И как отделить?

Страх перед жизнью – это, конечно, от маловерия. Все, что зиждется на страхе за себя – это трусость от безверия. То есть все, что держится на гордыне.

Мой страх и страх моих близких перед жизнью, это, конечно, по причине не-присутствия Бога в повседневной жизни. В маловерии человеку не на кого надеяться, кроме как на себя. Никаких иных причин нет, да и не может быть страха перед жизнью и, конечно, страха перед смертью.

Но царство Божие внутри нас. Как быть? Как войти? Как этот ориентир использовать в борьбе за Христа. В поисках и утверждении святой технологии постижения и обретения Бога.

Святые отцы и монахи бьются головой об пол, чтобы выйти из оцепенения самости и самоуверенности, чтобы сдвинуть с места тушу собственного «я», чтобы отойти ко Христу, чтобы отдаться Христу.

И я это испытываю. Порой хочется разодрать грудную клетку, чтобы найти там внутри себя крупицы Христа, чтобы сорвать с себя границы тела и самости, чтобы душе дать свободно припасть, прилепиться ко Христу, чтобы ввести себя в состояние, способствующее близости со Христом.

Об этом позаботится Господь, подскажет мысли, решения и действия, ведущие к сближению с Ним.

Надо обрести Божественную высоту взгляда на себя. Только тогда можно попробовать уподобиться Христу, только тогда можно попробовать обрести Христа, только такой взгляд создает условия постижения Божественной воли.

Но почему это надо делать?

А вот почему.

Иначе вся жизнь в долг Богу. Даже не то, чтобы в долг, но в миражах, в собственных фантазиях, в собственных мыслях и ощущениях, собственных устремлениях. Но поскольку своих мыслей и пр. у человека не существует, значит, так называемые свои мысли, представляют собой мешанину из доброго и оппонирующего ему начал, границей которых и есть, собственно, мысли, чувствования, решения и поступки. Такой человек вынужденно живет в мире, разделенном между Богом и оппонирующим началом, занимая приграничную позицию, всегда вынужденно балансирует, всегда пребывает в вынужденном страхе не угодить обеим противоборствующим сторонам. Приграничный человек не находит душевного покоя, мечется по жизни, ища и подтверждая новые миражи.

А переход на сторону Христа болезнен. Оттого, что приходится изменять человеческую природу, выходить из приграничного состояния.

Это трудно, но не в смысле труда и усилий, но лишь в смысле преодоления и перемены чувств и переживаний, эмоций. То есть получается, что вся жизнь приграничного человека состоит из чувств, эмоций и переживаний, но не из дел, решений и поступков. То есть, приграничный человек как бы и не существует, он никак не проявляется, он всего боится, он – есть оболочка, кожаные одежды. Лишь сбросив эмоциональную и настроенческую мишуру, я становлюсь собственно человеком, который способен что-то изменить, решить, переделать и сотворить.

Происходящее со мной надо воспринимать безоценочно, и тогда не будет, так называемых плохих или хороших событий, то есть удобных или не очень комфортных для меня, а останутся лишь события, происходящие с ведома Христа.

Потому как все события, происходящие с человеком, – от Бога, какие-то их них проходят по разряду – провидений, какие-то – попущений. А раз так, то как же я могу оценивать Бога, как я могу подвергать сомнению дела Бога, допустим, по отношению ко мне. Никак. В том числе, и методологически. Не говоря уже и о других аспектах.

Я на перекрестке, от которого столько дорог, что они уже сливаются, это почти ровная и безграничная площадь, огромное поле, в центре которого я стою и плачу. Кто же услышит мой плач, кто же меня поддержит и не покинет? Как я определю свою дорогу в этом мареве пустоты и бесконечности? Наконец, что во мне годится и может быть частью христианина, что никогда, и должно быть отрезано и забыто?

Как мне жить? И что такое христианские цели, как их сформулировать, что брать для опоры, для мотивации движения, для мотивации труда. Даже, чтобы просто утром встать и мало спать, чтобы ходить на работу, ухаживать за детьми, ходить в магазины, общаться с неприятными людьми, лечиться.

Тяжело отсутствие внешних целей. А именно таков весь мой прежний опыт, культурологический, социальный, общественный, интеллектуальный. Любой человеческий опыт зиждется на внешних целях, вполне осязаемых и прогнозируемых.

Например, человеческие цели для раннего вставания и короткого сна просты – карьера, учеба, красота, любовь, спорт, работа, слава, деньги. Всякая из перечисленных целей сопрягается в обыденной жизни с одной из основополагающих человеческих мотиваций – тщеславие, честолюбие, самолюбие, удовольствия, власть, богатство.

Но если я отказываюсь от человеческих мотиваций, то есть я отказываюсь от человеческих целей, то как мне быть: ведь мне нужно кормить детей, жену, себя, помогать больным родителям, мне нужно оплачивать квартиру, иногда лечиться, порой одеваться, куда-то ездить, учить детей, издаваться?!

Где и как происходит передача себя и всего моего человеческого континуума под Христову заботу? В какой точке и как я отдаюсь Христу, перехожу под опеку Христа? Как понять, что такое опека Христа, и каковы в таком случае мои заботы, мои основные труды, и как понять, где и как мне нужно отторгаться от беззаботности и, в строгом смысле этого слова, лени?

Понятно, что все мои труды и заботы останутся при мне. Перемещается командный центр принятия решений и отдания команд. Все перечисленные человеческие внешние задачи остаются моими – дети, семья, я сам, родители, квартира, одежда, лечение, учеба, отдых, поездки, литература, слава. Но на каком уровне, и как для меня лично, смещается или напротив повышается планка принятия решений, что принимаю и решаю я, а какие решения принимает для меня Христос, и как мне не пропустить решений Христа, относящихся ко мне?

Понятно, что все мои поступки и все действия, направленные на решение внешних человеческих задач, совершаю и делаю я. Но если нет больше человеческих мотиваций, то как жить, как решать остающиеся человеческие задачи и добиваться человеческих целей. И какие к ним божественные цели добавляются? Или же и цели божественные не добавляются?

А для Христа главное, чтобы изменилась мотивация и уровень принятия решения, соответственно оптимизация поступка?! Или Христу нужно всякую мою человеческую мысль, всякое человеческое движение руки, души или мысли наполнить божественным содержанием?!

Не означает ли это, что внешне моя жизнь никак не меняется, все остается прежним, все задачи и цели прежние и даже большие, но полностью меняются мотивации и содержание всех этих задач и целей, их назначение и обусловленность? Но что это за мотивации, каково содержание этих новых мотиваций?

Но Господь еще не дал мне провидения. О! Если бы мне была дана картинка и возможное событие до того, как это произойдет. Можно было бы избежать кошмара. Но пока Господь не дает предвидения.

Я кажется, понял. Надо быть человеком. Не лицемерить, не быть ханжой. Быть человеком не для себя, не для людей, для Христа. Это значит рождаться в нового человека. Постепенно, элемент за элементом выбрасывая из себя старый мир. Постепенно жить не ради себя, не ради страны, не ради работы, не ради профессии, не ради литературы, и даже не ради детей. Потому что – это все составляющие пути ко Христу, составляющие трудов по покаянию и принятию Господа в душе, но еще не сами труды, не сам путь, не само принятие Господа в душу.

Вот и цель жизни во Христе. Хотя не передергивать. После заявления намерений, надо хотя бы встать на путь осуществления намерений.

Для этого надо отдать себя с упованием Христу. Вытеснить из себя земного человека, отказаться от служения даже самому близкому и дорогому человеку, то есть от себя. Лишить себя всех человеческих желаний и устремлений, заменив их желаниями Христа и устремлениями Христа, единственная цель которого в том, чтобы дать человеку шанс на спасение путем воскресения.

И земной путь Христа – это наглядное пособие для каждого христианина, это технология перевоплощения человека в нового Адама для того, чтобы вернуться под сень Бога, на небо, в рай.

Христос – храм сердца моего. Христос – это Сын Бога моего. Воплощение Бога в человеке, который затем умирает, это отголосок небесной драмы, отголосок драмы низвержения Адама на землю. Ведь Адам для Бога также умер, когда был изгнан из рая. Воскрешение Иисуса – это и воскрешение Адама, это и возвращение низвергнутого Адама на небо, возвращение в рай, это есть и рождение нового Адама. Это первое свидетельство будущего возвращения человека на небо. Это первая надежда.

Божественный свет всегда присутствует в жизни человека, ибо Адам изначально соткан из света божественной любви и божественной жизнедеятельности. Изначально тело Адама, все его телесные выражения имели божественную духовную природу. О духовной природе адамова тела напоминают на земле духовные переживания, которые человеку дано воспринимать душой, переживать сердцем и осмыслять мозгом.

Вот точно также, как была устроена духовная сущность человека, было устроено тело Адама, которое, видимо, в своих очертаниях означало, являло собой границы существования Адама в раю. Только Бог не имел, не имеет границ. Границы земного Адама были выражены формой тела. Но несмотря на то, что тело небесного Адама было духовной природы, то есть нетленно, но и оно было отграничено от бесконечности теснотой границ, определенных Создателем для своего творения.

Уже на земле границы Адама приобрели видимый вид, налившись материальной сутью, став человеческим телом, которое нетленно только в смерти и рождении, но не в жизни. «…ибо прах ты, и в прах возвратишься… И сделал господь Бог Адаму и жене его одежды кожаные, и одел их. И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно». – Бытие 3. 19, 21–22.

На земле Адам лишился возможности прямого общения с Богом, получив в качестве триединого дара от своего Творца – инструменты познания Бога – ум, сердце, и душу, из которых только душа в молитве и причастии перевоплощается в духовное начало, в духовного Адама, который живет в каждом человеке, и которого человек воспоминает только в святости, и в Церкви, когда прикасается к благодати Божией, когда душа освящается светом неизреченной Истины.

Жизнь для Христа и во Христе – это еще шаг к Богу. Возможно, последний. Других может не быть. Других шагов может быть не дано.

Потому я должен быть, хочу быть со Христом в каждом своем проявлении, каждом своем прикосновении и развороте. Так, чтобы в каждом волоске моего тела, в каждом движении присутствовал Христос. И, чтобы в каждой части моего тела я знал присутствие Христа.

Я дышу со Христом, встаю и падаю, иду и прыгаю, молюсь и люблю, улыбаюсь и ненавижу, радуюсь и горюю, отворачиваюсь и смотрю. Я со Христом, и вместе с Его взглядом взгляд мой проникает в судьбы мира и в неизведанное.

Я почему-то нужен, интересен и важен Христу; я уверен, что Он меня не оставит; я убежден в победе над врагом, потому что я со Христом, потому что это будет Его победа над врагом.

Зачем я Христу? Почему я нужен Христу? Почему я интересен Христу? Я со Христом? А Христос со мною? Но тогда как различить голос Христа в душевной разноголосице? Как испросить Его помощи и Его совета?

Я знаю, я на правильном пути. Я иду ко Христу, и я верую в Него, я уповаю на Него. Он среди нас, Он со мною, я в Нем. Его голос можно услышать, Его голос сложно распознать. Еще труднее сохранить право на благодать. Ибо права на благодать ни у кого нет. Можно лишь верить в Св. Духа, дарующего благодать в мою жизнь.

То есть внутри каждого человеческого устремления должна содержаться христианская модель прохождения страдания-искушения-унижения-смирения-смерти-воскресения-вознесения. В каждом таком элементе человеческой жизни должен содержаться Христос, весь, от начала и потом по пути к Богу.

Упование на Бога состоит не только в том, чтобы верить в Бога, точнее не столько в том, чтобы верить в Бога, ибо верят все, это есть начальная, самая первая стадия христианизации человека, собственно, это что-то вроде входного билета в христианскую Церковь.

Упование христианина на Бога состоит прежде всего в том, чтобы верить Христу, чтобы отдаться воле Христа, вверив Христу свою волю, в том, что сопрячь свою волю с волей Христа, которая и есть провидение.

При этом, конечно, остается главный вопрос: как услышать Христа, как постичь Его провидение, Его промысел, осознать Его волю и принять?

Никто доподлинно не знает, точнее, никто доподлинно не может этому научить. Только сам. Только молитвой, покаянием, раскаянием, постом и причастием. Постоянной, неотступной сосредоточенностью на Христе, внутренней молитвой, обращенной ко Христу.

И, конечно, смирением, глубоким осознанным смирением, и даже сочувствием Богу, пытающемуся спасти человека, отброшенного на землю. Ибо только смирением справляется с гордыней и самостью человек. Только смиренное сочувствие наше дает возможность воцариться Христу в наших душах. А молитвенное, упорное упование на Христа, что Он, проведя нас по краю бездны, дает нам надежду на осенение нас благодатью Духа Святого.

Благодать

Святые отцы уединялись и молчали, и так в молчании и уединении молились, молились долго и упорно, молились еще и затем, еще потому, что боялись делом и словом не выдать своих намерений бесам, которые не знают невыраженных намерений человека. Боялись потерять благодать.

Еще и поэтому пугает ясность и определенность в добрых делах, делах на пути к Богу, ибо выраженные, артикулируемые добрые дела распознаваемы бесами; все распознаваемое бесами, встречает препятствия на пути осуществления добрых дел.

Не нужно клясться в своих намерениях, не нужно выказывать уверенность в исходе дня и результате, прежде всего из страха перед бесами, которые здесь в воздухе, но не в сердце, которое одному Богу прозрачно. Скрыть свои мысли и желания от бесов, это значит не допустить их в сердце. Напротив, открыть свои мысли и желания – впустить бесов в сердце.

Воздух – это царство «князя, господствующего в воздухе, духа, действующего ныне в сынах противления» (Посл. Еф. 2.2); воздух для человека – это воплощение органической материи, структурное воплощение, систематизация хаоса. Хаоса, лежащего ниже воздуха, не собственно в земле, но ниже воздуха. И – это ад. Отсутствие развития, недоразвитие системы в облике человека, приводит к ниспадению назад в хаос, собственно, в ад.

Развитие системы, постоянный риск, жизнь на грани и за гранью логических возможностей системы, жизнь в воздухе на подхвате веры, – позволяет ухватиться за нижний край духовной, тонкой, энергетической области жизни, зацепиться, и уйти вверх, облечься в новую систему, более ясную, более жесткую и прочную, более и более стройную. И это – рай.

И вот уже из духовной жизни попасть, упасть в ад можно только в случае, возведения в ранг ангельский, что для человека нельзя. Никак.

Но и подъем из ада в рай невозможен для органической материи человека, минуя воздух и земную жизнь. Конечно, не через воплощение, но через оттенки идей и задач, решаемых человеками, людьми, в совокупности и раздельно.

Трехчлен развития. Ад-Земля/Воздух-Рай.

Есть минуты решений, шагов в сторону рая, дальше от ада. И тогда вся конструкция человеческой жизни встает выпукло и ясно перед глазами. Когти времени соскальзывают с твоего тела и мысли; и тогда втягиваются духи – подручные князя воздуха – в свои норы, открываются двери на свет, срезаются горизонты, и нет более указаний, есть лишь ясный ход сердца и ума в рай. Открывается дорога к Богу. Материально, осязаемо.

Тогда лишь упование на Бога спасает душу от страха, дает силы и позволяет продолжать движение вперед. Тогда потусторонняя, точнее, параллельная ткань развития, основа развития проступает, вроде как духовное дальнее тело виднеется, духовная тень проявляется.

У человека должно быть три ипостаси – земная (свидетельствующая о телесной жизни), духовная (свидетельствующая о необходимости движения вперед, в рай), душевная (как свидетельствующая о наличии ада, поскольку лишь в случае гибели души, человек оказывается в аду).

Я это ясно вижу. Я – пространство и время. Моя вера – пространство и время. Я на пути к Богу.

Я со Христом? Христос со мной? Вот первые вопросы дня, которые я обращаю к себе.

Что я слышу? Христос с тобой. Ты со Христом. Христа вбираю всякой клеткой своего существа, каждым проявлением, устремлением, дуновением и проявлением чувства, мысли и движения.

Восторженно-жутковатое ощущение присутствия Христа в моей жизни. Довольно маяться и метаться. Вот Он Христос, Он во мне, а я в Нем. Хватит решать, иду ли я к Богу, посвятил ли я себя Христу, говорю ли я со Христом, слышу ли я Христа; слышу, говорю, посвятил, иду – со Христом, к Богу и от Бога.

Это все уже теперь начальные вопросы.

Теперь пора решать следующие вопросы. В чем состоит воля Бога во мне и ко мне? Что я должен привнести и сделать на земле, среди людей, что назначено мне здесь волей Бога?

Но и это не все. Как и что сделать, чтобы не отступать с пути Божией воли? Ну, и, конечно, как сделать так, чтобы уметь и мочь жить с восторженно-жутковатым ощущением присутствия Христа в моей жизни.

Из первого монастырского особножительного Устава отшельнической жизни Антония Великого, – «Не оставляй воли Божией, чтобы исполнить волю людей».

Ведь я об этом сейчас и думаю. Даже и больше. Логически мысль очень понятная и простая. Но доступная ли? Ведь буквально это и означает, что я предпочитаю Христа перед людьми. То есть это не только мысль, это руководство к действию, потому что Устав монашеской жизни – это не только концепция, это и определение, и назначение, это создание из себя другого человека, это запись технологии, направленной на создание нового человека, новозаветного человека.

Именно технология. Берешь, и делаешь.

Монахи часто болеют, воспринимая болезни, как вразумление. Мучаются животом, головой, радикулитом, глазами, обменом веществ, зубами и пр.

Так вот болезни – это также часть монашеской технологии, превращающая человека в монаха, в ангела во плоти.

У меня часто болит голова. От боли и раздражения в теле, в желудке, в спине, в сердце. От переутомления, от недосыпания, от перенапряжения, от плохой еды. Голова – как главный рецептор физического дискомфорта.

И я всегда относился к головной боли – как свидетельству каких-то физических проблем, как к чему-то, чего нужно бы избежать, а от повторения хотелось бы уйти.

Впрочем, я часто относился к головной боли – и как к свидетельству качественного и взрывного роста, изменения, преобразования.

Может быть так всегда надо воспринимать головную боль!?

Должно быть сильнейшую головную боль испытывал Иисус Христос на кресте! От умирания тела, от сопротивления тела надвигающейся телесной смерти. Он должен был перенести дикую, нечеловеческую головную боль, прежде чем телесное дыхание остановилось!

Интересно, а дышал ли Иисус Христос после Воскресения?! Видимо да, поскольку он вкушал земную еду после воскрешения.

То есть головная боль – как следствие, как показатель умирания телесного, еще одна телесная боль – еще шаг к телесной немощи, избавлению от телесной силы, еще шаг к ожидаемому и долгожданному вызволению из тела. Еще одно преодоление физического, еще одна победа духовного над материалистическим, еще одно проявление силы веры.

Потому что есть лишь одна сила, сила духовного тяготения, преодолевающая материальное отталкивание и удерживающая людей друг с другом, и зовущая людей друг к другу. Это – вера в Бога, дарующая победу духовного над брением.

И есть лишь один земной институт, укрепляющий веру, владеющий и обладающий технологиями укрепления веры, это – земная Церковь, религия.

Религии, а более всего единобожие – иудейство, христианство, иудаизм, мусульманство – это средства спасения, индивидуальные и массовые средства защиты человечества от ускоренного и революционного вымирания.

Но несмотря на усилия Церкви, человечество устремляется к смерти, изобретая и создавая все более совершенные средства и способы самоуничтожения и уничтожения друг друга.

Такое движение к самоуничтожению в европейском мире ускорилось в шестнадцатом веке, с появлением протестантской ереси, с рождением капитализма, с возникновением атеистической науки, то есть, с установлением принципов сугубо земного, человеческого, светского прогресса. То есть с появлением самостоятельной человеческой истории, параллельной Божественной.

В Италии, бывшей оплотом Возрождения, католичество устояло. Европейское Возрождение почти не коснулось Германии, и, как результат, там родился и укрепился протестантизм, внешне, декларировано, как протест против коррумпированной католической церкви.

Причем протестантская церковь, действительно многое отдала, доверила человеку. Конечно, не обрядовую, не священническую часть церковную жизни. Но прежде всего и единственно, доверила человеку быть сильным, самому определять степень своей силы и слабости перед Богом, самому решать, готов ли он, человек недостойный, предстать перед Богом, причаститься святых Христовых тайн, принять тело и вкусить кровь Христовы, то есть принять в себя вещественное выражение, материальный символ Св. Духа. Это означает, что человек в протестантской церкви сам себе мерило и определение своего греха. Но понять и определить, в крайнем случае, почувствовать грех, могут только священнослужители, получившие благодать Св. Духа, и, конечно, святые люди, прошедшие нечеловеческий путь лишений и отречений, отторжения, освобождения от страстей. Но никак не люди, живущие праздной, или даже трудной, но светской, будничной, суетной жизнью, в страстях. То есть в протестантизме – святость это номинальная, функциональная составляющая, часть регламента. Вот это-то и отход от христианства. Суд и уничижение – вот фундамент человека в протестантской церкви. В теологическом, строгом смысле, протестантизм – это человеческий институт, не Божеский. Ибо в этой церкви сдвинуто понятие первородного греха. Это романтический взгляд на природу человека. Это дискредитация всего библейского мироустройства, основанного на ветхом и новом заветах. Протестантизм, лютеранство – это ведь, по сути, попытка создания еще одного, третьего, новейшего завета.

Возрождение – это был такой свисток, выход пара, чего не произошло в Германии и Швейцарии. Из этого логического ряда выбиваются Нидерланды, там с Возрождением было все в порядке, но протестантизм ополовинил страну и географически и концептуально, а уже в наше время превратились в страну воинствующего атеизма (здесь принят первый в мире закон об эвтаназии, который по сути закрывает христианскую страницу в истории страны) – не типичного даже для безбожной Европы.

В нарождающейся атеистической цивилизации человек перестал выбирать между решениями и целями, данными ему Богом, и принялся выбирать между задачами, выдвинутыми, как казалось и кажется человеку, самим человеком.

Что есть западня. Отказавшись от Бога, человек выбрал сатану. Все, что не от Бога, все от сатаны. У человека нет своих желаний, устремлений, целей и задач, потому что человек – это поле битвы сатаны с Богом. Есть цели, задачи и желания, и пр. все – от Бога и от врага Его.

Если нет в сердце человеческом целей, задач и желаний от Бога, тогда остаются лишь цели, задачи и желания от сатаны.

Поэтому, отказавшись от построения на земле божественной цивилизации, человек начал строить на земле цивилизацию сатанинскую.

Строя человеческую цивилизацию, а не божественную, человек, по сути, исполняет план сатаны – не просто уничтожить человека, но чтобы в момент умирания люди в массовом порядке умирали не раскаявшиеся, не причащенные, с мятущейся душой и затемненным рассудком.

Остается надежда на верующего человека, то есть божественного человека, воцерковленного, помогающего Христу в борьбе с сатаной. Божественный человек – это последний рубеж.

Превращение божественного человечества в человечество, отошедшее от Бога, а потому в массовом порядке не причащающееся, не молящееся, не покаянное, то есть с душой, в массовом порядке отданной врагу рода человеческого, – означает исчезновение человечества. Потому что человек – это венец творения Бога. А сатанинский человек – это уже и не человек созданный Богом.

Я повторяю, страшно не само исчезновение человечества с лица планеты, страшно исчезновение божественного человека, Богова человека, ибо оставшийся человек, то есть человек небожественный, выступает поневоле на стороне дьявола в его войне с Богом.

Вчера моя дочь Вера поцеловала мою руку, почти неосознанно, влекомая внутренним сильным чувством веры и желания, поклонения и любви.

Так вот пока младенцы покорно и восторженно целуют руку отца, а отец, в знак любви ко Христу, припадает к руке священника, человек остается со Христом, а значит человек божественный еще топчет землю. Потому как целуя руку священника, человек целует руку воскресшего Иисуса Христа, целуя руку священника, человек выказывает веру во Христа. Потому целуя руку отца, младенец учится верить во Христа и быть со Христом.

Если же затих глас Христа в душе, если нет ориентира внутреннего движения, если благодать отошла, значит, надо укреплять желание быть с Господом, усиливать жажду общения с Господом Иисусом Христом, развивать веру в самого Господа Иисуса Христа. Искать события не снаружи души и ума, но внутри, постигать духовное общение со Духом Святым.

Господи! Говорю я. Не оставляй меня. Помоги мне слышать твой голос и твой зов понимать. Не оставляй меня.

Сегодня мой голос затихает безответно, я не слышу ответа, в душе не возникает голос, зовущий к движению. Значит, надо подождать, не торопиться. Господь не оставит меня.

Не рваться, не метаться, не мучиться, а христианизировать свою жизнь.

Несмотря на то, что христианизируясь, воспринимаешься миром, как одна большая слабость, как знак и воплощение юродства.

Я испытывал себя христианским поведением на протяжении семи лет, в 1996–2003 гг., отказывая себе в праве ответа и инициативы, в праве более сильного, коим я и являюсь от Господа. Будучи сильным – я должен был быть слабым последние годы.

И вот теперь настало время, когда Господь позволяет мне вновь быть сильным, чтобы защитить детей и семью, ведь я не в монастыре среди подобных, но я отвечаю за своих детей, которым нужен дом, еда, одежда, лекарства, учеба, отдых, лечение, путешествия, защита, любовь и пр., за жену, которая нуждается в том же и еще большем, за родителей, которые нуждаются в лечении и изменении статуса жизни.

Господь позволяет мне вновь вести себя сильно, жить сильно, отвечая сильно на антихристианскую жизнь, отстаивать свои христианские ценности, которые, как я убедился, проверяя себя на протяжении семи лет, стали моей неотъемлемой частью, вошли в мои плоть и кровь, стали выражением моих мыслей и чувств. Мне вновь позволено быть человеком, а не юродивым, коим я был на протяжении семи лет, с момента отказа от себя.

Пусть мир познает христианскую силу. Мы – христиане – будем защищаться всеми имеющимися средствами от антихристианства и хаоса. Господь Иисус Христос – наша надежда, молитва – наш голос, вера – наше упование.

Мне вновь позволено обнаружить мои человеческие качества – силу, ум, стойкость, волю, проницательность, пронзительность, цельность ума и стойкость духа. Мне вновь позволено добиваться земных целей, ради достижения целей небесных. Господь возвращает мне мое земное содержание, оставляя мне христианские приобретения. Мне позволено более не отказываться от человеческих проявлений, и при этом мне позволено, как в годы юродства, быть и оставаться христианином.

Я прошу Господа позволить мне научиться улыбаться в любой ситуации и контексте. И я прошу научить меня не презирать свою земную жизнь и научиться выполнять свои земные обязанности по воле Бога, а не только покаянием к концу жизни и жертвой конца жизни, подобно моему отцу.

Но как мне пребыть в Божией воле, и преуспеть в жизни, чтобы обеспечить себя и свою семью всем необходимым? На первый взгляд это возможно. Даже в монастырях образцовые преуспевающие хозяйства допустимы и возможны. Настоятель Валаамского монастыря конца девятнадцатого века, канонизированный в двадцатом столетии, отец Дамаскин, прежде всего строитель, образцовый хозяйственник и руководитель. Значит, и я могу быть преуспевающим. Это само по себе не возбраняется. Да, я хочу добиться светского успеха, я хочу добиться светского благополучия, но не вопреки воле Божией.

Но такого опыта у меня нет. Мне нужен новый, оригинальный, непознанный мною путь, земной путь.

Ибо по сути, когда просим откровения и благодати в наших делах скорбных и земных, мы молимся только о спасении души, в противном случае – это не молитва, но вымогательство. Прося о спасении души, мы просим об устройстве нашей земной жизни, то есть мы подразумеваем, что вот наши земные дела должны устроиться так, чтобы помочь нам спасти наши души. В этом наша дерзость, а как мы знаем, а почему мы уверены, что вот именно такие и тогда-то сделанные нами, с благословения Господа, земные дела помогут нам, приблизят нас к Господу, спасут наши души. Ведь нет у нас таких знаний и такой определенности, такая определенность дается только свыше. В этом и состоит наша дерзость.

Значит, прежде чем мы станем Господа просить о помощи в наших земных делах, нам нужно просить Господа о помощи в осознании и откровении самих дел, о которых мы просим, а о том ли мы просим, а нужны ли нам эти дела, а приближают нас эти дела к Богу?

То есть вначале нам нужно просить, чтобы эти конкретные дела, которые мы делаем, вели нас ко спасению души. Лишь получив откровение, уже потом молиться о том, чтобы Господь сподобил нас на исполнение этих дел.

То есть вначале молитва о богоугодных делах, правильнее, о богоугодности дел, а уже потом об исполнении этих дел.

Ибо я знаю, Господь слышит меня в большом и малом.

Не о чем беспокоиться. Если я ничто, то какой смысл суетиться, и пытаться изобразить из себя что-то. Если я все, то тем паче нет повода волноваться. Ибо в этом случае, рано или поздно моя незаурядность проявится.

Можно все хотеть и даже все иметь. Но хотеть получать и иметь только с оглядкой на Бога, только уповая на Бога. Тогда должно быть все нипочем, все чисто, целомудренно, ясно, приветливо, правдиво. То есть главный вопрос, не в том, что делать? А как быть? А угодны или не угодны наши желания и действия Богу?

А уже в уповании на Божью благодать и волю Христову даже на смерть воинов можно посылать. Как это делали, например, святые воины – великий князь Александр Невский и адмирал Федор Ушаков.

Призвание

Сегодня причастился и причастил дочерей, Асю, Веру, Машу. Гора с плеч. Всегда у меня большее облегчение после причастия детей, еще сильнее радость, пронизывающая все существо мое, после совместного причастия с детьми. Причастие – это возможность вдохнуть воздух высших, иных сфер. Если не причащаешься – не дышишь этим высшим воздухом. Не дышишь – задыхаешься. Задыхаешься – начинается анемия. Начинается анемия – умираешь.

Странно важен вкус запивки после вкушения и принятия Святых Крови и Плоти Христовых, запивка воспринимается, как овеществленная радость, овеществленное продолжение радости. Для утешения в нашей слабости. На всю жизнь сохраню вкус сибирской запивки после причастия Святых Тайн Христовых, – облепиху, искреннюю, сладкую и сильную, как истина. Вкус сибирского православия. Слезы благодарности меня пробили после причастия в сибирском в Крестовоздвиженском храме Свято-Троицкого монастыря в Тюмени 30 января 2003 года, и удостоен был слез благодарности.

Сегодня во время литургии, еще перед «Верую…», может быть сразу до или сразу после «Херувимской…», я понял, услышал в себе слово о своем человеческом назначении.

Писать.

Писатель начинается с того момента, когда все имеющиеся и бывшие книги будущему писателю становятся скучны. С этого именно момента появляется потребность написать что-то новое, не скучное. Так начинаются новые книги, новая литература, новый писатель. Со мной это отчетливо произошло в последний год, даже в самые последние несколько месяцев.

Писать про то, как светскому человеку пройти ко Христу, сочетаться со Христом, услышать Христа, распознавать Христа, верить во Христа, придти ко Христу, стать со Христом во всем, что изо дня в день, из недели в недели, из месяца в месяцы, из года в годы, из столетия в столетия, из тысячелетия в тысячелетие, переживает Христос, пройти вместе с Ним Его земной путь, чтобы вместе с Ним воскреснуть, воспользовавшись христианской технологией спасения души от мук ада и сатанинских терзаний и безвозвратного, полного небытия.

Ведь я знаю, – это можно. Это получится. Есть путь к благодати Божией. Путь к святости. На земле, среди людей. Путь святости доступен каждому. Хотя каждый боится.

Мой путь – литература, примиряющая миры. Я должен стать всемирно известным писателем. Я должен зарабатывать на жизнь с помощью литературы.

Как результат моей литературной деятельности, – новая аристократия, духовная аристократия, которая вырастет из моей семьи, из моих детей. Еще результат – преуспевание и благосостояние семьи. Еще результат – мои тайные цели. Еще результат – достойная человеческая жизнь в последние годы и смерть в Боге моих родителей. То есть бурная, неспокойная жизнь и спокойная старость. Обычный сказочный принцип.

1 декабря, в первый день зимы, отец упал и сломал правую кисть. Упал, потому что был один дома. Помощь пришла поздно. Лена, его дочь, моя сестра единокровная, отвезла отца в больницу, где ему наложили гипс на ногу, но в больницу не положили. Теперь отец лежит и только смотрит, словно ребенок, ничего не просит, ни на что не жалуется, уже сам не в состоянии ни встать, ни есть. Лишь смотрит, молчит и ждет помощи.

Сколько же мучений отец принял. Сколько ему еще их принять. Но отец подтвердил отказ от своей воли, окончательно и бесповоротно, отдав себя воле детей своих, тем самым выбрав единственно правильное решение относительно своей жизни.

3 декабря вечером я со старшими детьми пошел на предпраздничную службу (4 декабря Введение во храм Пресвятой Богородицы). Помолиться за отца, их деда.

Вот я стою перед алтарем, молюсь за отца всем своим существом, и вижу чудо, запечатленную в иконах теплоту человеческой любви к Богу, особую теплоту, ясность веры, твердость устремлений и определенность пути на небеса. От икон исходит тепло любви Божией к людям, в иконах запечатленные образы небесной благодати, в иконах горячечность человеческих помыслов о Боге. Рядом с иконами действительно тепло. Я чувствую, я осязаю физическую теплоту, исходящую от икон. Это невероятно! Но иконы – именно источник тепла, от них идет горячий ток воздуха. Потому что они – запечатленная любовь. И все это под знаком откровения и благодати Божией. Православная душа требует и получает.

Надо молиться Богу о нуждах своих с огромной верой, по-детски, не сомневаясь в результатах и намерениях. Конечно, предварительно надо помолиться о намерениях, так же с огромной верой в результат, не сомневаясь в намерениях.

Именно потому Господь пощадил моего отца, дал ему еще шанс спастись, дал отцу право на жизнь, вывел из предсмертного состояния, после того как отца избили, поломали ему ноги, и он перенес еще один инсульт. Я молился об отце в московском храме Благовещения Пресвятой Богородицы в Петровском парке, просил Господа пощадить его, сделал сто коленопреклонений. Я не сомневался в результате, не сомневался в намерениях, я молился, по-детски, наивно и прямо.

Так я познал наверняка, что всякая молитва услышана Христом. И по всякой молитве, вызванной нуждой человека, Он помогает и дает. По молитве. По нужде. Больше не даст. И меньшим не обделит. Причем, когда это важно для человека и целесообразно для Бога.

Я стою перед алтарем, и понимаю, что Господь открыл мне новое видение икон, этой небесной красоты, проявленной через человеческие труды. Я благодарю Господа. И не ведаю, что мне делать с таким же богатством душевным, умственным и духовным, как это показывают благословляемые иконописцы. Прежде я ничего подобного в жизни не знал. А обнажилась душа, и восприняла красоту небесную, гармонию небес.

Иконы – это ведь со стороны человека любовь, а есть еще одно качество у всякой иконы. Икона – это тропинка в небо, протоптанная благодатью. Чем больше благодати, тем шире тропинка. Алтарь – это уже путь. Алтарь в Троицком соборе, иконы которого расписаны Андреем Рублевым, и под его неусыпным взором, усиленный благодатью, исходящей от мощей Сергия Радонежского, – это почти столбовая дорога в небо. И изображены на них небесные лики, небесные оттиски, небесные сути святых отцов, апостолов, пророков, святых и праведных дев, Богородицы, Иисуса Христа, то есть все они в их небесном виде и духовном проявлении, которым они сейчас живы.

На такие мысли меня навела молитва за отца, вера в то, что отцу придает помощь по моим молитвам, молитвам моих детей, его внучек. Как это трудно, верить!

К отцу вера пришла, хотя и через многолетние мучения и отказ от собственный воли в пользу воли детей. Но ведь вера была ему дана, хотя и действием. Кого Господь любит, Он все равно приводит того к вере, пусть и через мучения. Мы же помним, что вера – это не осознание.

Таков урок моего отца, выбравшего в качестве модели своей жизни – жизнь жертвы конца жизни. Выбор моего отца – жертва конца жизни, хотя и не осознанная, но сподвигнутая от Бога.

Отец мой отдал детям последнее, что у него было, – жизнь! Доверив свою жизнь детям. И так, возможно, покрыл свои прегрешения, своей абсолютной жертвенностью, совершив жертву конца жизни. Завершение его пути в примирении с Богом, в отречении от своей воли. Это и есть путь канонизированного последнего русского царя Николая II.

Наверное, жертвы конца жизни бывает достаточно. Последний русский царь Николай II и его семья канонизированы по признаку жертвы конца жизни.

Сопоставление хромает по желаемому результату, – отцу моему никогда не быть канонизированным, – а также по намерениям тех, кому мой отец и русский царь доверили свою волю, – дети намерены очеловечить земной остаток жизни отца, а большевики были намерены предать царя и его семью мучительной казни и нечеловеческому погребению. Но не по процедуре передачи своей воли, – отец добровольно отказался от своей воли, отдавшись воле детей, то есть обстоятельствам, – и последний русский царь добровольно отрекся от престола, вверив свою волю обстоятельствам, то есть большевикам.

Впрочем, болезнь отца, с ее механизмом воздействия (насилия) на отца, отчасти сравнима с большевиками и их насилием (воздействием) по отношению к царю и царской семье.

Если бы Богу нужна была смерть отца, мой отец давно бы не жил. Значит Богу удобна и необходима именно жизнь моего отца. Это ли не чудо во плоти?! После стольких перенесенных отцом физических потрясений.

Если бы Богу была нужна жизнь последнего русского царя, он бы не погиб в ипатьевском подвале. В этом смысле мученическая гибель Николая Александровича Романова – это такое же чудо, приведшее человека к святости. Круг завершен: создатель православного русского царства великий князь Владимир передал эстафету святости последнему царю православного русского царства Николаю II. Святой начал – святой завершил.

Снова и снова молюсь о том, чтобы Христос укрепил мою веру и просвятил меня, как всю свою жизнь посвятить Богу, а не только принести себя в жертву конца жизни, как мой отец, но добиться успеха в жизни со Христом.

Ибо я хочу лишь того жизненного успеха, который будет приятен и нужен, угоден Христу.

Из этого сравнения вырастает и глубинный раскол между Церковью и искусством/литературой.

Поскольку несмотря на эстетическую составляющую в Церкви, этическая, то есть смысл, содержание – это главное назначение и смысл Церкви, которая из человеческих институтов ближе всех к небу. Чем ближе к небу, тем меньше эстетики, тем сильнее этическая, содержательная составляющая любого решения, слова, жеста, действия и штриха. Не случайно святые технологии, в том числе и богоудохновенная литература, возможны только в Церкви, поскольку построены они исключительно на содержательных, этических решениях.

В отличие, например, от литературы/искусства.

Потому что литература/искусство, как всякая производная, может обходиться и состоять из одной эстетической составляющей.

Отсюда у искусства/литературы иллюзия самодостаточности и абсолютной свободы. Что есть, конечно, фантом восприятия. Ибо это именно иллюзия, поскольку каждый жест, слово и штрих, действие и решение сопряжены с содержательной стороной этого жеста, слова и штриха, действия и решения, то есть с этической составляющей.

Строго говоря, свобода литературы/искусства – это как свобода тени.

Когда солнце в зените, тени нет. Пока жизнь человеческая была сакральной, была сопряжена и соизмерима с Церковью, пока солнце веры человеческой в Бога было в зените, не существовало искусства/литературы.

Но как только вера человеческая в Бога пошатнулась, как только солнце веры начало отклонилось от зенита, стало светить сбоку, появилась тень – литература/искусство.

Только так. Искусство/литература на втором месте. На первом – Церковь, христианство. По сути.

Литературная деятельность в целокупности, и в частности, поэзия, – это форма существования. Как дети – форма существования, семья – форма существования, работа, так литература/ искусство – это формы существования, сотворенные, отпущенные и названные нам Богом.

Потому соизмерение форм нашего существования с Творцом этих самых форм существования, не просто логично, не просто необходимо, но единственно возможно. Потому-то, вступив в обладание форм существования путем наделения их своей волей, необходимо и правильно соизмерение своей воли с Божией волей.

Это не назидание, это – спасительная мысль, спасительное откровение, спасительное осознание необходимого спасительного действия, движения, чтобы держать себя самого и держать свое существование в необходимом божественном тонусе.

Для реализации, осуществления такой мысли надо пройти путем Христа. Причем дважды, как христианин, и в описании этого пути, как литератор.

Литератор, поэт – это творческий человек, живущий в одном измерении правды. Как только человек начинает варьировать правдами – он умирает, как поэт.

Я начинаю понимать. Нужно сделать в литературе, в смысловом, стилистическом и формальном, жанровом отношении новый рывок, чтобы оставить позади всю писательскую нежить и словесную немощь, которая сегодня издается и пишется.

Нужна новая литература не ради идеи, но ради существования литературы.

Чтобы оторваться от псевдолитературы, а главное, от огромной массы, от огромной банды псевдолитераторов, вцепившихся в литературу и вырывающих из литературы куски и кусочки, нужно совершить качественный, – не количественный, – рывок. Конечно, ни о какой новой, отличной от прежней литературы речь не идет, ибо настоящая литература всегда одна – это просто буквы, составленные в слова, составленные в предложения, продолжающие ткань жизни средствами слова.

Литература наследуется старыми словами и предложениями, а продолжается новыми словами и предложениями. Так вот эти новые слова и новые предложения предлагает и формулирует литератор.

Чтобы оторваться и вырваться из крикливого и безвкусного круга псевдолитераторов и потребителей, которые сейчас стали гастрономической бандой пожирателей старых слов и предложений, нужны новые слова и предложения, записанные в иной, духовной транскрипции, недоступной абсолютному большинству, недоступной для восприятия и использования абсолютному большинству неподготовленных людей. Несмотря на то, что литература – это всегда страдания миллионов, всегда боль и горе миллионов сердец, глаз и умов.

Чтобы оторваться от пошлости, обыденности и хищничества псевдолитературы нужно делать богоудохновенную литературу, в каждом слове, знаке препинания и предложении. Это единственная возможность спасти литературу от разорения, упрощения и пошлости.

Литературу вновь надо вывести на недоступные высоты духовной силы и духовного откровения.

Литература вновь должна стать недоступной и дорогой, и редкой, как книга до книгопечатания.

Потому что литература, и с ней книга, – это не только и не столько умение писать слова и составлять их в предложения, сколько способность к духовидению и духовному озарению, что достижимо путем сопряжения человеческой воли и Божественной воли.

Если я это смогу, если я смогу оторваться от банды псевдолитераторов, создающих псевдолитературу, – это и будет мой вклад в святые технологии спасения людей.

Кажется только к сорока пяти годам у меня появилась уверенность в моих литературных трудах.

Это потому что во мне укрепился духовный человек. Это потому что я работаю на духовную конъюнктуру, на метафизический и духовной спрос, то есть на святую конъюнктуру, подкрепляемый и определяемый движением человека ко Христу.

Наконец-то я переболел творческим человеком. Творческий человек – это хищный и очень эгоистический человек, часто, почти всегда ради своих целей, использующий людей и обстоятельства, почти никогда не жертвующий собой, что так свойственно духовному человеку. Только теперь творческий человек во мне уступает место духовному человеку.

Вот посетил святого праведного Иоанна Кронштадского в Санкт-Петербурге. Когда я молился у алтаря, ко мне подошли и попросили помочь вынести из храма гроб, я был четвертым, справа, сзади. Деревянный гроб, обитый красным, четыре пластмассовые ручки на шурупах. Я еще подумал что-то о хрупкости пластмассовых ручек. На меня пришлась четвертая часть, я удерживал за ручку четвертую часть минувшей, прошедшей, состоявшейся (?) жизни умершего человека. Было непомерно, несоответственно внешнему, зрительному ощущению, тяжело, тянуло к земле.

Какой это знак? Не тот ли, что я могу писать и написать только в том случае, если я на себя взваливаю ношу человеческую, четвертую часть жизненной ноши взваливаю на себя и несу, не уклоняясь.

Что такое четвертая часть? Может быть это ясность, соединяющая, объединяющая три части, три основания – любовь, ум и веру, из которых изначально состоит, и на которых держится человеческая жизнь. Каждой из которых недостаточно для завершения пути к Богу, для спасения души человеческой.

И моя задача – писать про то, как сопрягаются ум, любовь и вера, как они необходимы и возможны друг для друга, как важны. Я ясно показываю неразрывность ума, любви, веры и их слитность на пути к Богу. Я показываю их ясную взаимосвязь. В этом мое назначение писательское, и только так.

И в этом смысл очерка «Ортодокс/Ortodox» – показать, как, почему и зачем сопрягаются в триединстве своем, ум, любовь и вера. Освященные благодатью Божией.

Волхвы

Немецкая птичка вместе со мной встречает утро 24 ноября 2002 года, утро Кельна, города, где встречаются цивилизации в самом начале земного пути Иисуса Христа, к мощам трех царей-волхвов, возвестивших миру о земном рождении Христа.

Волхвы, святые мощи трех царей-волхвов освящают самый воздух Кельна, живущих здесь людей. Самый воздух Кельна освящен прикосновением к мощам святых волхвов, предвозвестивших миру и людям о рождении Иисуса Христа. Я жду с нетерпением встречи с волхвами. Здесь в Кельнском соборе апостола Петра и Пресвятой Богоматери мощи волхвов, возвестивших миру о рождении Христа.

Цари-волхвы не были христианами, – тогда христиан еще не было, – они не были и иудеями, потому что они не были евреями, – а тогда, еврей и иудей, синонимировали друг другу в большей мере, нежели после рождения Христа, – волхвы были язычниками, и не умели еще даже верить в единого Бога. Но миг встречи со Христом изменил их навсегда, волхвы в тот же миг поверили во Христа и в рождение Господа Спасителя в облике человека Иисуса здесь на земле. Волхвы пришли ко Христу, и остались с ним навсегда. Потому что, как оказалось, они ждали Христа, они готовились ко встречи со Христом всю свою жизнь, и им была дарована эта встреча.

С того момента, как волхвы поверили в рождение Иисуса Христа, волхвы пребывают с нами, указуют нам истинный путь. Мы приходим к мощам волхвов, и открываем для себя заново и заново их путь в небо.

Волхвы были не простыми колдунами, язычниками, а были царями языческими, то есть первыми, то есть людьми, которые скорее всего, искренно и истово верили в свою жизнь, в свою работу, в свое назначение человеческое.

Вот он путь ко Христу: быть человеком, служить людям, верить в свое назначение. Но в миг откровения Божьего уметь услышать, расслышать голос Бога, понять, что это именно глас Божий, что это именно откровение и именно благодать Божья. И последовать по этому новому пути. Поверив. Как волхвы, как через тридцать три года апостол Павел/Симон.

Пример волхвов – это пример перевоплощения человеческой природы, в одночасье, из грубой, материалистической, в высокую и тонкую истинной духовной природы. Вера – это не внешнее усилие, вера – это внутреннее перевоплощение. Это работа по изменению природы человека.

Волхвы – это первые христиане, и это были не иудеи. Потому что христианство сразу появилось, как религия глобальная. Иисус Христос родился от иудейского народа, был воспитан как иудей, обрезан, субботу соблюдал, вместе с родителями ходил молиться по праздникам в иерусалимский храм. Но первые трое верующих во Иисуса Христа – это язычники, причем цари языческие.

После встречи со святыми мощами волхвов, вопрос – идет ли кто ко Христу? не существует. Или, что точнее, на этот вопрос уже давно получен, дан ответ, в самый день рождения Иисуса Христа, более двух тысяч лет назад, в тот миг и день, в тот момент, когда волхвы уверовали во Христа, и пришли Ему поклониться.

С первыми, уверовавшими в Него людьми, Христос остался с нами, живущими на земле. С тех пор Христос на земле. С тех пор Христос ждет каждого из нас.

С тех пор главный вопрос для каждого из живущих на земле формулируется предельно ясно: как придти ко Христу, как услышать Христа в своей душе, как не пропустить откровение Божие, как уверовать во Иисуса Христа.

Волхвы даруют нам всем, каждому из нас великую надежду. Надежду веры, надежду откровения, надежду нового рождения Христа для каждого из нас, в каждом из нас, в каждой душе человеческой.

Волхвы – это начало пути. Пока есть волхвы, есть надежда на исправление пути, на возвращение ко Христу, на возвращение к надежде, на новый путь ко спасению, даже если все рухнет. Даже если все рухнет, волхвы, вера волхвов во Христа, нас спасут. Нас спасает вера волхвов во Христа.

Вся жизнь состоит из ожидания спасения. Но почему мы не сомневаемся в своем спасении? Потому что есть святые отцы, есть апостолы, есть волхвы. Ведь мы не сомневаемся в факте спасения всех этих людей, однажды уверовавших в Господа нашего Иисуса Христа, однажды порвавших с собственными желаниями, однажды и навсегда, ушедших на встречу с Иисусом Христом. И произошло это в некий осмысленный момент, – а был именно конкретный физический момент во времени и в пространстве, исчисляемый, в том числе, и в привычных человеку секундах, минутах, часах и пр., – когда они отказавшись от своих желаний, вооружились жаждой Господа, а еще точнее, когда они свои желания отдали на службу Господу Иисусу Христу. То есть момент принятия решения о передаче себя Господу нашему Иисусу Христу вполне фиксируем во времени и в пространстве.

Но совсем не фиксируем процесс пути постижения Иисуса Христа. Ибо нет инструмента, измеряющего степень постижения Иисуса Христа. Потому что Бог не постижим. Потому что Его нельзя измерить, взвесить и потрогать.

Разве можно измерить, взвесить одновременно и одномоментно весь познанный нами мир? Нет. И уж тем паче Бога, Который во всякое мгновение измеряет, взвешивает и ощущает одномоментно и одновременно весь мир, который мы частично познаем, и который есть лишь часть Божией работы и Божиего осуществления.

Потому пугающая человека свобода общения со Христом – есть самое трудное на пути ко Христу, по пути с Иисусом Христом. Пугающая свобода выбора – вот что чаще всего не дает человеку, или, что точнее, отнимает у человека силы, решительность мнения и даже веру встречи с Иисусом Христом. Потому что общение с Богом посредством Христа – это неопределенность, которая ничем не подтверждается в жизни обычного человека, человека не святого. Притом что и отношения с Богом посредством Христа стали понятнее, вот Он – Господь, явившийся в образе Человека со всеми человеческими слабостями, болями и желаниями сиюминутными. А коли понятнее, стало быть и доступнее, а коли доступнее, стало быть некуда торопиться – ведь вот Он, ждет нас, всегда рядом.

Свобода и неопределенность, понятность и мнимая доступность со Христом – это оказалось много труднее, чем зарегламентированность и определенность, недоступность и закрытость, бывшие в ветхозаветном мире до Христа, без Христа.

Христос стал знаком и начало духовного взросления человека, то есть началом истинной свободы человека, началом рождения новозаветного мира, когда рухнули все запреты, установления, регламенты, правила, даже ветхозаветные законы, будучи покрыты благодатью, превратились из цели в условия, в средство.

Истинную свободу человека провозгласили волхвы, поведав миру о рождении Христа, земная жизнь которого вернула человеку право на избавление от ада. Волхвы возвестили обретение Христа, возвестили новое право на спасение.

Вот почему нам так важны волхвы и молитва под их сенью, ибо они открыли новый путь на небо, они у истоков возвращения человека в рай, на небо, к Отцу. Чтобы стать на путь возврата, надо отдать себя Христу, надо быть со Иисусом Христом. И вот почему так важно отдать истине себя истинного, а не вымышленного. Как Христос. Истине – истину.

Господи Иисусе Христе Сыне Божий, спаси и помилуй меня грешного, – взываю я снова и снова. Потому что я хочу прорваться к истине, к свободе, что нельзя и невозможно без и вне Христа.

Вот еще отчего мне так важны волхвы, которые возвестили начало пути, вне которого нет новой встречи человека с Богом, нет нового обретения человеком рая, нет свободы и истины.

И теперь у мощей волхвов мы молимся снова и снова вместе с ними, предвозвестившими нам рождение Иисуса Христа. Вновь и вновь. Снова и снова мы молим Христа не оставлять нас в заботах наших и устремлениях ваших. Вновь и вновь. Встреча с волхвами – это встреча со Христом Иисусом. И ничто этому не в силах помешать.

Мы только об одном просим Господа нашего Иисуса Христа – не оставлять нас, родиться для нас вновь, для каждого из нас, каждому из нас.

Господь слышит наши молитвы, и отвечает нам, позволяя нам плакать у святых мощей волхвов, указуя нам путь и истину во славе Божией. Путь и истину – вот что мы просим у Господа нашего Иисуса Христа, через и посредством волхвов, первых на земле молитвенников Иисусу Христу Господу нашему.

Поэтому в молитве прошу, – Господи дай мне силу, славу и волю Твою, дай мне откровение и благодать Св. Духа. И сила, и слава, и воля – не здесь, но перед Богом. То есть, как цель. А здесь на земле, перед людьми – лишь как следствие.

Поэтому, кстати, православный народ не заботится о своем статусе земном. Напротив, католический народ свои хилые перспективы подкрепляет и укрепляет на земле, чувствуя недостаток основательности, и твердости, и ясности. Западное христианство еще в начале христианского пути, по неведомым мне причинам остановившись, затвердев.

Кельнский собор апостола Петра и Пресвятой Богоматери, Дом, как называют собор немцы, можно было назвать храмом Рождества, которое возвестили волхвы. На большее они не уполномочены Богом. Волхвы начали христианство, объявили о начале новой эры в земной истории человечества. Но волхвы еще не объяснили содержательную сторону христианства.

Волхвы – это символ, олицетворение, знак западного христианства, западной цивилизации, католического народа, который устраивается на земле, ибо перед ним впереди еще вся земная жизнь Христа.

Католический народ – это народ Рождества Христова. Рождество – не случайно самый любимый католическим народом и западной церковью праздник. Католический народ еще в преддверии, еще не вкусивши всепоглощающего горя от распятия и надчеловеческой радости от Воскресения. Католический народ – это еще народ юности человеческой, ранней нежности и беспечной глупости, детского раззора, нетвердости, еще неосновательности. Потому-то католический народ – это всего лишь младший брат, который подражает во всем старшему брату, православному народу, до конца не разобравшись, ни с обрядом и ни с предметом подражания. Потому-то западный католический народ так плотно и основательно устраивается на земле, как бы восполняя хрупкость, неопределенность, нестойкость и неустойчивость своего католического мира, не пережившего глубинно, сакрально, интимно распятие и Воскресение. Католический народ – это народ, решившийся на Рождество, но никак не собравшийся с духом, чтобы пережить боль распятия, то есть зримой, хоть и временной утраты, а потому так не испытавший твердого и вечного счастья Воскресения.

Когда молишься раз за разом, повторяя, – Господи Иисусе Христе Сыне Божий, спаси и помилуй меня грешного, – снова и снова чувствуешь тишину духовную, окружающую тебя здесь в Кельне; произнося слова Иисусовой молитвы, чувствуешь будто находишься в пространстве абсолютной и инертной тишины, наверное потому, что вокруг пространство западного христианства, которое дальше Рождества свою паству не повело, испугавшись за народ, который мог бы дрогнуть.

Западное христианство рассказало своему народу о рождении Христа, забыв сказать, что это лишь часть Божьего плана, что целью было Воскресение Иисуса Христа, то есть спасение души человеческой, а не облегчение ее земной жизни, как могло бы показаться после известия о Рождестве. Возможно, в этом же и ошибка иудеев, которые верят, что земное рождение Христа означает облегчение земной участи человека. Возможно, западное христианство пошло по пути ошибки иудеев, поддавшись очарованию еврейских пророков и мудрецов.

Потому-то католический народ – народ Рождества, а православный – Пасхи.

А ведь нет ничего тверже и устойчивее Пасхи Христовой.

В этом проявляется разорванность христианства. Католики в начале земного пути Христа, православные в конце земного пути Христа. У католиков все еще впереди. У православных – много позади. Потому западные христиане больше усилий затрачивают на устройство земной жизни, восточные христиане на устройство жизни небесной.

Западный христианский народ хранит и укрепляет земные ценности. Восточный православный народ хранит и укрепляет ценности небесные.

Но и в то же время, православный народ самодостаточен в той же мере, в какой самодостаточен католический народ. И в той же степени, в которой западное христианство зависимо от восточного, в той же степени восточное христианство зависимо от западного. Не больше, но и не меньше.

Глупо выглядят многовековые попытки и усилия западного христианства быть самодостаточным и вовсе независимым от восточного христианства. Это бессмысленно. Ибо Церковь Христа едина. И попытки людей разъединить Христа не просто глупы и нелепы, они хулительны, глумливы. Идиотичны настойчивые попытки западного христианства представить историю своей церкви и своей паствы самодостаточной и независимой от истории восточной церкви и православного народа.

Нелепы постоянные попытки восточной христианской церкви поверить в какую-то свою и особенную историю, и монопольное устремление православного народа утвердиться в своей какой-то иной и особенной истории, оторванной от западного христианства.

По отношению к себе и окружающему миру восточная христианская церковь и православный народ в той же мере полноценны, и в той же мере неполноценны, что и западная христианская церковь и западный христианский народ.

Я стою перед алтарем и понимаю еще одну очевидную и яркую разницу, различие между восточным христианством, то бишь православием, и западным христианством, то есть католичеством, и отчасти протестантизмом.

Это отличия души и ума. Восточное христианство развивает душу, западное христианство развивает ум. Ум порождает гордыню, которая в основе западного христианства. Душа порождает терпение, которое умом, даже порой собственным, воспринимается часто, как слабость. Ум (западная христианская цивилизация) устрояет землю, душа (восточная христианская цивилизация) устрояет небо. Но ум скоротечен. Душа бессмертна. Блаженная душа может обойтись без ума. Ум – никогда.

В этом смысле восточное христианство самодостаточно. Поэтому православие может обойтись без западного христианства, но католики и протестанты – нет.

Но это неправильно, христианство должно быть единым, слитым в единое целое – в единый процесс, как и земная жизнь Христа, от Рождества до Пасхи.

Разошедшиеся западные и восточные христиане разорвали единую земную жизнь Христа от Рождества до Пасхи. Что неправильно. Потому как Рождество без Пасхи бессмысленно. А и Пасха без Рождества невозможна.

Два гвоздя, на которые крепится картина нашей жизни – Рождество и Пасха. Без участия в таинствах – пост, молитва, исповедь, причастие, и без участия в литургии в рождественскую и пасхальную ночи, невозможно становление христианина и собственно христианская жизнь.

Поэтому нет никакой особенной тайны и провидения в том, что христианство вначале поделилось на западное и восточное, чтобы затем продолжить дробиться подобно душе кокотки. Есть глупость и гордыня человеческие, какими полна человеческая жизнь от ее начала, и есть попущение Господа.

У святых мощей волхвов я умоляю Господа укрепить мой дух, очистить ум, просветить взор, напоить любовью сердце. Я знаю, в этом святом месте Господь наш Иисус Христос слышит меня. И приходит ко мне.

Как мне этого хочется, чтобы Господь меня услышал, чтобы Господь меня не оставил и поддержал меня. Мне трудно, я склоняюсь перед волей Господа, но прошу Господа сделать Его волю понятной мне и доступной. Невероятное, святое место.

Здесь в Кельне, ежедневно, ежечасно и давно, несколько столетий, совершается чудо, мощи святые волхвов освящают наши молитвы, нас, наши слабости и нашу силу, наш ум и наше сердце, нашу волю, наш дух. Уже ничего не страшно. Очень хочется прикосновения любви Божией. Еще и затем, чтобы выполнить свою задачу литературную – соединение миров. Я пишу для соединения воедино миров. Для этого вновь и вновь прошу у святых мощей волхвов – открыть ум мой Богу, сердце мое Христу и дух мой Св. Духу. Так чтобы мой ум постиг Божье Откровение, сердце соединилось с Божией Любовью, дух воспринял Божью Благодать.

И надо соизмерять силы, которые расходуются на устранение внешних препятствий, и которые потребны на совершение внутренней дороги ко Христу. Дабы достало сил, чтобы устоять перед соблазном оставления истинного пути.

Я вопрошаю Христа, и понимаю, что мне уже надо не только хотеть идти к Богу, но идти к Богу. Не только хотеть, но делать. Идти со Христом. И мне надо возобладать над собой. Не забывать себя, но возобладать, вытащить себя ко Христу. Для этого мне надо всякий раз пойти новым путем, который мне прежде был недоступен, а ведом лишь иносказательно.

Надо для этого перестать принимать снотворное страха, неуверенности, беспокойства, сомнения, нерешительности, но идти ко Христу спокойно, уверенно, настойчиво, целеустремленно и решительно. Христос не оставит меня, и в моих земных заботах, и в моих небесных чаяниях.

Где, как не у волхвов, святых мощей волхвов, постигать решения и тайны решения земных забот, да так, чтобы остаться в Божией воле. Конечно, это самое точное место для устраивания земной жизни в рамках небесной. Хорошая школа праведной христианской жизни – молитва у мощей святых волхвов. Чтобы не только верить во Христа, но и сделать по вере во Христа.

Как многого лишены неверующие во Христа. Как они слабы оттого, что не могут решиться на поступок веры во Христа, чтобы жить веруя – и веруя жить.

Мощи святых волхвов – это одно из тех великих мест земных, где учишься этому основному постулату христианской жизни. Учишься величию христианской жизни. Творишь из себя христианина, ортодокса, основное качество которого – вера.

Этому нас учат и волхвы, которые стали первыми христианами, то есть ортодоксальными христианами, то есть православными христианами, то есть по сути, первыми русскими. Ибо русский и православный христианин – это синонимы. Если ты русский – ты ortodox, если ты ortodox – ты русский. В противном случае, либо не русский, либо еретик, либо несчастный человек.

Про русского человека, как и про еврея можно сказать, что это – прежде всего человек верующий. Русский, как и еврей, – это не национальность, – это технология веры в Бога. Нет еврея вне Бога. Нет русского вне Бога. Иного не дано. С одной поправкой. Еврей может быть и христианином и иудеем, и это – таки еврей. Русский – только православным. Иначе это не русский человек, а жалкий подражатель, шут, фигляр, одно слово – славянин, но не русский человек.

Мне нужно быть христианином, причем именно православным христианином, православным русским, ортодоксом.

Ибо для меня моя страна Россия – это не словосочетание, но единственно возможная форма жизни. Страна в порядке – я в порядке, стране плохо – я болею всем своим существом. Хотя для меня важна не Россия сама по себе, но лишь Россия – как носитель православия.

В России всегда есть национальная идея – это православие. Благодаря православию Россия появилась и образовалась, благодаря православию выстояла в борьбе со степью, с Европой, с большевизмом, с мусульманством, с иудаизмом, с католицизмом и протестантизмом.

Россия никогда не была единообразной страной, наподобие, например, Англии, Россия всегда была разодрана, разорвана на составляющие. В этом ее великая свобода, ибо в такой разодранной стране нет единообразия. Сила России в ее многообразии и разнообразии, во внутренней свободе, метафизической свободе, за что, разумеется, приходится платить всегдашним расколом в обществе.

В России нет единого стереотипа поведения, точнее стереотип поведения не ясен, недостаточно зафиксирован на уровне человеческого и общественного создания, нет доминирующего стереотипа поведения. То есть, раскол дает свободу, но лишает общество понятных и доступных для понимания и усвоения образцов поведения, жизненных целей, примеров для подражания. И отсюда повальное пьянство. Все вместе взятое воспринимается миром, как слабость России.

Мир не осознает, не воспринимает национальную особенность православного русского народа – соборность. Всегдашний раскол и раздрай в российском обществе преодолевается соборностью. Исключительно. Соборность – это не понятие, а функция, это правда жизни, это есть часть национальной идеи. Точнее было бы сказать, что соборность – это один из механизмов реализации и материализации национальной идеи русского народа.

Соборность – это одно из проявлений домостроя. Суть домостроя – это родство по духу, один отец – одна мать – един ребенок.

Иудейское ветхозаветное родство по матери, впрочем, это даже еще доветхозаветная, языческая традиция, традиция кровного родства, традиция многоженства, традиция внебрачного племенного сожительства, когда для ребенка вынуждено самым родным существом была мать, которая не обязательно была любимой женщиной отца ребенка, но могла быть лишь средством для размножения, как мать Измаила Агарь.

Новозаветная традиция не только окончательно сломала институт многоженства, но и утвердила родство по духу, домострой, то есть родство по вере.

Пока русские – православные христиане, пока 2–3% от всего населения – это ортодоксы, Россия и народ ее живы и самодостаточны.

Русские сегодня – это хранители настоящей, незамутненной, первозданной христианской веры, то есть изначальной христианской ортодоксальной истины, которая опирается, – в отношении всякого человека, – не на личный опыт, но исходит из Божией воли.

Кстати, безбожие (одно из названий – солипсизм) – это когда человек опирается только на свой опыт, на свою волю, на свое представление о мире, и собственно, свой очень маленький мирок. В этом же корень и причина автоматического протеста, диссидентства, нигилизма в человеческих отношениях, то есть безверия и безбожия. Ибо нигилист верит только в свой опыт, и опирается только на свой опыт, а потому всякий иной опыт воспринимает, как вторгающийся в его опыт, то есть вытесняющий, замещающий, разрушающий его опыт, то есть его жизнь.

Потому безбожник – это всегда нигилист, всегда протестант (без отсылки к всеобъемлющей религии с одноименным названием, а в изначальном значении слова). В этом же механизме объяснение протестных реакций новокрестов, то есть евреев, выросших вне веры, вне Бога, и пришедших ко Христу в сознательном возрасте. Реакции естественные, но оттого не менее драматические. Это всегда – реакции людей, выросших на абсолютизации личного опыта и опыта рода, касты, общины. Конечно, им трудно отказаться от привычки тысячелетий и опыта десятков поколений евреев, которые две тысячи лет находились в изгнании, среди врагов, недругов и, уж точно, в условиях не дружественных. Так был выкован особый тип еврейского человека, который опирается только на опыт общины, свой опыт и прежде всего на волю Бога, сошедшую на евреев в виде законов и установлений. Но когда Бога не стало в жизни советских евреев, и иже до и после, то осталась только личная воля и опора на личный опыт и опыт общины, семьи. Таков механизм абсолютизации личного опыта. Никто не избежал этой участи, отойдя от Бога. Отойдя от Бога человек Божественный заканчивается, начинается человек сатанинский, и даже еврейская кровь не может этому противостоять. Потому что человек не в силах противостоять воле сатаны, когда тот подменяет волю человека, – оставшуюся абсолютно и глупо одинокой в пустынной тишине личных желаний, – своей волей, дьявольской. Потому как опора на личный опыт возможна и желательна, если только личный опыт проистекает и руководствуется волей Бога.

Только сейчас осознал, как это странно – не верить в Бога. Ведь каждый из нас – это продукт деятельности Бога, так как же я могу не верить в того, кто меня создал. Ведь сатана ничего не создает, сатана не обладает созидательной волей, но лишь разрушительной. И даже когда сатана пытается честно дать человеку свою сатанинскую страсть, заменив страстью веру.

Я вновь и вновь прошу святых волхвов (рядом с ними) открыть мне знание, которое, как и святым волхвам, позволит мне безошибочно придти ко Христу, уверовать, как и святые волхвы, во Христа, быть мужественным, чтобы, как и святые волхвы, оградить Христа, и с упованием на волю Божественную идти со Христом.

Синергия

Я все время думаю над тем, как научиться исполнять волю Христа, как научиться отличать волю Христа на фоне своей? Должна быть какая-то технология, позволяющая распознавать волю Христа, слышать голос Христа в своей душе, уметь технически поддерживать себя в готовности к посещению откровения и благодати Бога.

Вот сходил в Эрмитаж. Великий музей великой страны, кто в этом сомневается, пойдите в Эрмитаж.

Смотрел фламандцев, испанцев, итальянцев, немцев, французов XV–XVIII вв.

Только с одной целью. Искал примеры сопряжения воли художника с волей Бога. Чтобы проследить, отметить, зафиксировать, определить художественные возможности людей по изображению фактов проявления воли Бога на земле, в жизни и истории людей.

Что я понял. Великий художник, художник-эпоха, например, Рембрандт, не хочет ошибиться при выборе художественного события. А потому берет знаковое, проверенное временем событие, оставшееся в истории человечества, в Божественной истории человечества.

Понятно почему. Ради сопряжения художественной воли, то есть воли человека, с волей Бога, который уже выбрал изображаемое событие, избрал его однажды, сделав его частью Божественной истории человека. Ради превращения художественного события в такое же знаковое и историческое, которым уже является прототип, ставший частью Божественной истории.

Художники позднего средневековья и Возрождения не хотели завязнуть в случайных, сиюминутных сюжетах и событиях, человеческих страстях, не сопрягаемых с Божественной волей, к которой человечество тогда еще тянулось.

Поэтому – только поэтому – основные художественные сюжеты той эпохи, то есть основные изображаемые события, основные прототипы, – это библейские события.

Потому художники еще искали и изображали проявление Божественной воли в жизни человека. Библия была наилучшим местом сосредоточения событий, в которых сопрягалась человеческая и Божественная воля.

Художники той эпохи уже решали задачи изображения живых людей, простых, не святых. Например, Рембрандт. И это была новая задача, но уже пограничная с церковной историей, с историей проявления Божественной воли в жизни человека. Художественные задачи той эпохи вытекали из предыдущей сакральной истории человечества, в центре истории которого была церковная история, то есть история поиска и сопряжения человеческой воли с волей Бога.

То есть, в лучших своих проявлениях и образцах, это еще была сакральная живопись.

Может быть по инерции. Ибо речь здесь о западноевропейском человечестве, уже вступившем в эпоху церковной реформации и функциолизации/примитивизации/утилизации церковного сознания.

Я сел у «Возвращения блудного сына» Рембрандта. Будто не верил собственным глаза. Это чудо. Это откровение. Оно дано простому, не святому человеку, чтобы он передал нам. Сидел, смотрел, не мог уйти. Невероятно, но это есть. Существует. В реальном, физическим, тактильном мире. Духовная реальность стала физической реальностью. Потому что вот так человеческая воля совпала с волей Божественной, и появилась такая картина. Пример активной синергии, проявленной в светской жизни.

Святые отцы оставили после себя примеры и образцы следования, разрабатывая святые технологии приближения к Богу, и технологии научения и овладения навыками прохождения пути, приближающего к утончению души, способствуя появлению навыков распознавания воли, силы и славы, откровения и благодати Божией. Чтобы каждый человек мог по вере своей воспользоваться святой технологией приближения к Богу.

Один из самых известных в православном мире примеров святой технологии, конечно, это путь по Серафимовой канавке, указанной старцем Серафимом Саровским в 1829 году, в Дивеево, на территории нынешнего Серафимо-Дивеевского монастыря. Как известно, батюшка Серафим проложил канавку по следам Богородицы, которая спускалась здесь на землю.

Назидание очень простое, надо пройти по канавке, и прочесть на этом пути 150 раз «Богородице Дево, радуйся…». И тогда будет верующему человеку и Иерусалим, и Киев, и Афон (земные места, которые посещала Богородица, благословляя людей), будет благословение тебе от Богородицы. Святое духовное обретение на канавке не наступит, если проходишь ее без страха и ломоты в сердце и душе, дрожи в теле, помноженных на восторг перед чудом Божьего присутствия на земле. Канва человеческого поступка обретается, прирастает благодатью, только в случае прохождения канавки с волнением и трепетанием душевным, с упованием на чудо Божьего присутствия на земле.

Разумеется, тех же духовных приобретений можно достичь другим путем, молитвой, постом, милостью, исповедью, причащением, праведностью. Конечно, но указанная Серафимом дивеевская богородичная канавка дополняет существующие на земле христианские технологии спасения человеческой души и возвышения человека к святости и ко Христу. Ведь исповедь или соборование, да все таинства церковные, связанные с человеком, – это технологии обожания человека, направленная на изменение и освящение духовного мира человека.

Тысяча суток, которые Серафим Саровский простоял на камне, во искупление своего монашеского непослушания (отказ от монастырского настоятельства), – это также пример святой технологии, которая не тиражируются лишь по причине слабости человеческой, а не от безмерной силы личного подвига батюшки Серафима, сила которого от Св. Духа, но не от человеческой мощи старца, хотя, конечно, по и человеческим меркам он великий представитель рода человеческого.

Церковь ветхозаветная также построена на святых технологиях, которые пронизывают жизнь воцерковленного ветхозаветного человека, его тело и душу, чувства и мысли, всегда и во всем, от зачатия и до погребения.

Новозаветная Церковь пошла дальше ветхозаветной Церкви, потому как только технологий недостаточно для спасения души. Новозаветная церковь привнесла в жизнь земной Церкви благодать Божью. «Ибо закон дан чрез Моисея, благодать же и истина произошли чрез Иисуса Христа». – Ин. 1.17.

То есть только святых технологий, только исполнения их и следования им, уже мало и недостаточно для спасения человеческой души, однако и без них к благодати пробиться невозможно. «Закон и пророки до Иоанна; с сего времени Царствие Божие благовествуется, и всякий усилием входит в него. Но скорее небо и земля прейдут, нежели одна черта из закона пропадет». – Л.16.16–17.

Поэтому «закон и пророки», как основа ветхозаветных святых технологий, для нас также актуальны, как и до пришествия Иисуса Христа. Потому и сила святых технологий, и значение их в богоудохновении человека, и сохраняются, и усиливаются, поскольку не только усложняются задачи земной церкви по отношению к человеку, а и уточняются задачи самого человека.

Я даже полагаю, что святых технологий теперь надо больше. Их и становится больше в новом поколении святых людей, в новом святом человеке; молитва новоканонизированному святому, или акафист – это новые технологии приближающие ко спасению души. Новые святые – это и всегда новые технологии, новые молитвы, новые акафисты, новые иконы; ибо новые люди нарождаются, а новым людям нужны новые святые приемы спасения. Таково же объяснение многочисленности икон Пресвятой Богородицы, многочисленности образов Богородицы; новым людям нужны новые оттенки Святого образа Богородицы, чтобы понимать и взывать, и возносить молитву.

А каждый из нас должен задать себе простой вопрос – почему я не святой, могу я стать святым, что мне и как нужно сделать, чтобы стать святым в деле собственного спасения, способствуя спасению других людей собственным примером, новыми святыми технологиями?! Хотя бы просто задать такой вопрос. Вряд ли это можно будет отнести к большому достижению. Но ведь как-то надо начать, хотя бы с вопроса, чтобы понять и, например, принять решение о принятии решения.

У каждого человека должна быть своя технология личного ежедневного восхождения ко Христу. Технология личного принятия важных решений во время выбора цели и действия, технология ответа, технология работы и принуждения себя к трудам праведным. Собственно, это и не технология в строгом смысле, но перевод на свой внутренний язык, – на котором говорят между собой душа и ум, сердце и тело, – духовных переживаний.

Есть и почти незаметные святые технологии, – лишь внутреннему взору доступные, – но в той же мере основанные на присутствии Бога в человеке, в человеческой жизни.

Например, у меня после совершения греха душа томится, будто что-то потеряла, а точнее, что-то не приобрела. Возникает чувство потери, потери духовного целомудрия. Такая боль и упадок на сердце, и уныние в голове от еще одной упущенной возможности по спасению души.

Грех совершаю я сам, по собственной воле и произволению. Чтобы так не происходило, надо границу между моей человеческой волей и волей Божественной сдвигать в мою сторону, с таким расчетом, чтобы оставлять для моей воли все меньше и меньше пространства для маневра.

Граница между теоретическими знаниями о грехе и ощущением греха, вкусом и душевным чувством греха, должна постепенно сдвигаться в сторону теории, оставляя все меньше и меньше места для знания, и все больше и больше пространства для предощущения греха, то есть для воли Божией.

В конечном итоге надо вытеснить свою волю из себя, и вот здесь-то необходимы именно мои собственные усилия, никто кроме меня этого акта воли не совершит. И лишь тогда свободное пространство заполнит Божья воля. То есть ради Бога надо освободить свою душу от собственничества и человеческого произволения.

Этому способствует и технология отсечения всего, что склоняет, приводит к гордыне. А все, приводящее к смирению, утверждается. То есть все, дающее новое смирение, – хорошо.

Бог есть. Я снова и снова говорю себе – Бог есть. И это также – есть святотехнология.

Есть личная техника, способствующая приближению человека к Господу нашему Иисусу Христу, проявляющаяся прежде всего в деталях. Это – ум, его выявление и развитие. Ибо ум – это внутренняя свобода. И непременное умение отстраняться от этой свободы.

Как прием ума, это – умная молитва, то есть молитва умом, еще точнее, Иисусова молитва с помощью ума: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси и помилуй меня грешного! – это такая же святая техника, способствующая снисхождению на человека благодати, овладению которой надо специально выучиться.

Удивительное торжество духа. Неимоверной силы вера в чудо, в угодников Божиих, если на стене часовни старицы блаженной Ксении Петербургской люди просто и наивно записывают свои просьбы. Мать просит вернуть ей дочь Аленку, кто-то просит, чтобы Н. не делала больше абортов, человек просит дать ему печку для строящегося дома, на помощь Ксении в строительстве которого он также надеется. Конечно, и я прошу о своем, пишу на фанерной стенке, а когда нет места, на листке из блокнота, который затем зарываю в землю под стенкой часовни.

Записочки, приносимые блаженной Ксении, и записочки, написанные на стене часовни, – это наглядное пособие по вере. Это та же святая технология, приближающая человека к вере православной, к Богу. Технология в том, что ты просишь, в том, что ты приходишь на могилу блаженной Ксении, в том, что ты зажигаешь и ставишь свечку, и припадаешь к иконе и стене часовни. Святая технология проявляется прежде всего в том, что ты веришь в помощь и силу молитвы, возносимой за тебя Богу святой угодницей. Чем и подтверждаешь веру в Богу. Или отрицаешь, если вера в этот момент состоит в отрицании.

Святые технологии состоят не в том, чтобы что-то непременно делать, а в том, что действиями подтверждать веру в Бога. Вот это и есть самый верный путь к Богу – путь последовательных подтверждений последовательной веры в Бога. Это и есть главное мерило и ориентир на пути к Богу.

Наивность и непосредственность, твердость и осознанная определенность веры в Бога заповеданы нам Господом Иисусом Христом и переданы через святого апостола Павла: «Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом». – Посл. к евр. 11.1.

Но проверить это знание я не в силах. Это знание закрыто от меня. Для меня по отношению к Богу открыта только собственно вера. Я воспринимаю веру, как дар, ибо только такая вера по благодати Божией.

Приблизиться к пониманию Бога мне помогает Иисус Христос, который каждому человеку на земле споспешествует своим земным подвигом, пресуществлением своего Божественного определения в человеческом тленном теле.

Мне помогает приблизиться к Богу Святой Дух, который снисходит в храм во время литургии, превращая хлеб в плоть, а вино в кровь Христовы, то есть снисходит и на меня, когда я вкушаю плоть и кровь Христовы.

И это основная святая технология приобщения человека ко Христу. Во время литургии мы дышим воздухом чуда. Это также часть святой технологии по перевоплощению человеческой природы из материальной в духовной. Всякий раз после причастия мы выходим из храма измененными людьми, одухотворенными, богоудохновенными.

Отсюда также следует, что все эти страдания, мучения, жертвы, подвиги, блаженство и юродивость святых угодников и угодниц – это все не цель, как и всякая святая технология не может быть целью, – будучи, как всякая технология, средством. Ибо вера ничего не предполагает кроме самой веры. Потому что все эти мучения, страдания, подвиги и жертвы, блаженство и юродивость – это все средства укрепления веры, средства вывода из материалистического равновесия, путем слома череды условностей, в которые погружен человек от рождения.

А это означает, что путь святости открыт для всех, ибо святость – это средство достижения Бога, но не цель. Святость – средство, но не цель в достижении Бога. Цель – это вера в Бога, которую укрепляет святость. И в этом смысле нет никакой разницы между святостью и жизнью, в том смысле, что святость – это не цель, но средство, как и жизнь, данная для Спасения.

Для того, чтобы созидать святые технологии, нужно знать законы устройства Божественного мира. Для этого Божественные законы должны быть и для меня открыты. Для этого мне нужно вымолить открытие этих законов. Но для этого мне нужно пройти, идти по пути святости. Смогу ли? Как мне постичь праведность моего пути?

Ведь праведность моих поступков и моих устремлений ни с чем не соизмерима, и таковой не является, если праведность моя не во имя праведности, но во имя чего-то.

Праведностью дышит человек, идущий по пути святости. Созидание всего самого трудного на пути к Богу возможно лишь на пути праведности. Любая технология обожения человека проистекает из глубокой и совершенной праведности. Уровень праведности измеряется уровнем веры приближения к Богу.

Поэтому выбор человека – это прежде всего решение о святом пути и о пути праведности, а затем уже технология исполнения этого решения.

Святые технологии, подобные Серафимовой канавке в Дивеево, – это знаки божественной судьбы человека, это следы присутствия Бога на земле. Святые отцы, оставляя, точнее обнаруживая присутствие Бога на земле, оставляют эти знания в советах и рекомендациях, в технологиях поступков, которые, будучи совершаемы, приближают человека к Богу. Таким образом святые отцы укрепляют и исповедуют, и продолжают, и отстаивают примером, словом, молитвой и формализованными святыми технологиями божественную судьбу, вопреки сатанинской судьбе человека.

Ведь у человека, как и у мира, есть только две судьбы – божественная или сатанинская. Человек, оставшийся равнодушным к судьбам мира, рассыпается в прах уже на земле, такой человек не идет к Богу и не принимается сатаной. Впрочем, нет. Равнодушный к Богу – уже приобретение сатаны. В отличие от страдающего человека, человек равнодушный, попав в ад, не имеет ни малейших шансов выбраться.

Человек ограничен в выборе. Нельзя выбрать себя. Можно выбрать Бога, или ничего, превратившись в ничто. В этом трагедия человеческой жизни. Человек – это поле битвы, в которой, как и в любой другой битве, лишь две стороны.

Святые технологии нас веселят и разнообразят картину нашей жизни, иллюстрируют невидимый, внешне немой и отдаленно однотонный путь восхождения к Богу, предлагая совершить понятные человеческие усилия. Святые технологии поддерживают только человека верующего, а сами по себе не имеют никакого значения и смысла, и даже перестают быть святыми для человека неверующего.

Вне веры в Бога святые технологии лишь ублажают слабость человеческую, нестойкость, страстность и эмоциональность, инертность и пустословие человеческие, – продолжая одновременно быть поддержкой человеку верующему.

Такое значение имеет только вера, которая невидима, не слышима, не распознаваема, – если и определяема, измеряема и устрояема, то исключительно Божией милостью, которая обнаруживается не трудами человеческими, но Божиим промыслом. Божий промысел, в свою очередь, не закономерен ни в связи и ни с какими человеческими поступками и человеческими технологиями, и не постигаем человеком ни в каком из земных и человеческих смыслов.

Здесь на земле Божий промысел распознаваем и обнаруживаем разве что в человеческой святости, человеческой молитве, православной церкви, святом Писании, богоудохновенных книгах, святом предании и уме, – ведь с дураком даже Богу не договориться, – но прежде всего в вере в Бога, которая без упования на Святую Троицу и Воскресение Христа мала.

Главная христианская святая технология, спасающая и созидающая, – Воскресение Христово. И это – есть главная христианская технология приближения христианского человека к небесам, главная святотехнологическая христианская заповедь, посредством которой человек спасенный необычным и нескончаемым образом перевоплощается в Иисуса Христа, точнее в Его продолжение и пресуществление, то есть делается частью Святой Троицы, не безмерной, но фактической.

Но где ориентиры движения к Богу? В чем и как они проявляются? Как распознать и сформулировать критерии моего движения к Богу? Собственно, двигаюсь ли я к Богу? Есть ли результат? Как этот результат распознается? Каковы промежуточные результаты, и как они проявляются? Ведь не самоуспокоенное, комфортное состояние души означает духовный результат, скорее наоборот.

Должны быть критерии самоконтроля, чтобы не уходить с пути, ведущего к Богу.

Ведь, когда Серафим Саровский стоял три года на камне, это был его путь к Богу. Как он почувствовал, что закончился этот участок пути к Богу, начался другой? Ведь он стоял не два, не четыре, а именно три. Был же какой-то знак, что-то было, что подвигло его к более чем полуторадесятилетнему затвору и многолетнему подвигу молчания, а затем окончанию затвора и оконечному подвигу служения людям?!

Что же подвигло епископа Феофана уйти в затвор до конца жизни? Был же какой-то знак, повелевший ему пройти к Богу по этому пути, подвигший святителя выработать собственную святую технологию приближения к Богу и получения благодати?

Этот святотехнологический знак называется откровение. Снисходит откровение единолично и вдруг, корректируя движения человека, ждущего такой шаг. И у каждого человека свой знак, свои критерии движения к Богу.

Когда сердце начинает биться в унисон с «Верую…», и когда молишься, как дышишь, а дышишь так, что «всякое дыхание славит Господа…», – это есть еще одно проявление и подтверждение существования в жизни человека святых технологий, приближающих человека к Богу.

Рядом с привычной и доступной – в меру сил, знания и опыта – жизнью, в которую нас окунули родители и общество, есть еще одна, в которую мы вошли крещением. Это духовная жизнь, это путь со Христом к Богу. Хочется войти в эту Божественную жизнь, осознать ее, принять, прикоснуться к ней, остаться в ней, да так, чтобы уже идти со Христом и к Богу.

Удивительная и понятная цель, – освоить духовную жизнь, перейти в духовную жизнь определенно и безвозвратно. Сильная и ясная задача и цель.

Нас обманывали, всегда. И сейчас продолжают обманывать. Огромный величественный великолепный духовный мир, в котором можно жить по законам и установлениям Бога, а не людей, он рядом, он всюду, он здесь, осталось сделать одно движение, может быть первое, и войти в этот Божественный мир.

Что может быть прекраснее и понятнее, чем жажда жизни по законам духовного мира.

Жажда открытия прекрасного и сильного мира, бесконечного и вечного, из которого мы пришли, в который мы войдем, если распознаем этот мир еще при жизни, и научимся дышать духовным воздухом из небесным сфер, светом благодати из которых этот параллельный мир дышит и движется, и направляется.

Долгие годы дохристианской жизни я использовал при выборе цели, действия, ответа, работы и при принятии решения, формулу самого трудного пути, то есть из предложенных вариантов самый непроходимый и трудный был мой (о чем я упомянул в главе «Упование»).

Моя формула христианизации жизни также проста: да, выбираешь самый трудный путь из многих перед тобой. Но затем выбор свой проверяешь, совпадает ли, сочетавается ли личная воля с волей Христа, есть ли синергия моего устремления со Св. Духом. Если нет, мое устремление печально ложное или трагически глупое. То есть надо получить одобрение и согласие Бога, чтобы продолжать дальше или начинать любое дело в любой области проявления человеческой жизни. Надо добиться, дождаться откровения Св. Духа. В случае получения благодати – вперед.

Синергия дает возможность делать то, что нужно Богу для моего спасения, для моего Воскресения. То есть выбирать путь, решения, потребность и желания, которые отмечены со-Божественной синергией поступка. А это уже технология. Новая технология, технология созидающая христианскую жизнь.

Допустим, ты захотел жить по воле Божественной, но выясняется, что этого недостаточно, недостаточно желания и устремления, нужна еще смелость и необходим слух, чтобы услышать волю Бога, Его предостережения и советы, рекомендации и наставления, указания и требования.

Отдаться воле Бога, это значит довериться Богу, доверить Ему решения и определения, касающиеся твоей жизни. Это не значит, что центр принятия твоих решений перемещается от тебя к Богу. Это значит, что ты сможешь слышать волю Бога, знать, понимать и видеть угодное Богу. Потому что у тебя откроется канал связи с Богом, и этот канал должен быть всегда открыт, чтобы не пропустить Божественной позиции, Божественных определений, Божественных решений, чтобы быть в курсе Божественных дел в связи с твоей жизнью. То есть ты находишься на оперативной связи с Богом. Ты всегда знаешь, что угодно Богу. И потому принимаешь свое решение осознанно, богоудохновенно, сопрягаешь свою волю с волей Бога. Потому что знаешь волю Бога.

Сопрячь свою волю с более сильной волей, отдать свою волю более сильному, или тому, кому хочешь подчиниться, – это распространенное явление в людской жизни. Новый член банды, презрев свои желания, свою волю, должен совершить указанное главным бандитом, даже ограбить или убить, чтобы заслужить доверие банды.

Любой новый человек, входящий в стаю, банду, коллектив, команду, группу, в государство, должен однажды сделать что-то противоречащее собственной воли и пониманию, и желанию, отказаться от своих желаний ради желаний и потребностей сообщества, то есть отказаться от своей воли ради воли сообщества, членом которого он хочет стать. И только, отказавшись от своей воли ради воли сообщества, государства, человек получает награду, доступную этому сообществу – деньги, дома, награды, славу, защиту, карьеру, власть.

Так и в отношениях человека с Богом. С тем отличием, что человек, доверивший, отдавший свою волю Христу, получает несравнимо много больше и значительнее, получает все, ибо Христу принадлежит все, получает весь мир.

Именно об этом говорил преподобный Серафим Саровский, чудотворец (из беседы со своим летописцем Николаем Александровичем Мотовиловым, 26 ноября 1831 года): «Истинная же цель жизни нашей христианской состоит в стяжании Духа Святого Божиего. Пост же и бдение, и молитва, и милостыня, и всякое Христа ради делаемое доброе дело суть средства для стяжания Святого Духа Божиего. Заметьте, батюшка, что лишь только ради Христа делаемое доброе дело приносит нам плоды Святого Духа… Стяжание все равно что приобретение, ведь вы разумеете, что значит стяжание денег… Стяжание Духа Божия есть тоже капитал, но только благодатный и вечный, и он, как и денежный, чиновный и временный, приобретается одними и теми же путями, очень сходственными друг с другом… Родом я из курских купцов. Так, когда не был я еще в монастыре, мы, бывало, торговали товаром, который нам больше барыша дает. Так и вы, батюшка, поступайте и, как в торговом деле, не в том сила, чтобы лишь только торговать, а в том, чтобы больше барыша получить… Дело наше христианское состоит не в увеличении счета добрых дел, служащих к цели нашей христианской жизни только средствами, но в извлечении из них большей выгоды, то есть вящем приобретении обильнейших даров Духа Святого».

Стяжание Святого Духа – это есть свидетельство святой технологии.

Вверивший так свою волю Богу человек, способен на невозможные и необъяснимые по человеческим меркам поступки, решения.

Человек получает весь мир, принадлежащий Христу, делается частью Божественного мира, став Божественным оттиском на земле, став сыном Бога, получает право на чудо.

Всякий человек обращающийся к Богу, задается обоюдоострой мыслью, как быть услышанным Христом, и как услышать Бога. Общающийся со Христом задается целью, как вытеснить свою волю волей Бога, и когда Богово становится моим.

Я годы ждал, что на смену моей личности придет Бог, заместив мой ум, мои мысли, мои устремления божественными устроениями.

Не пришел!

Ибо не должен придти!

Ведь мы молимся и стремимся к сопряжению своей воли с волей Бога!

Но не посредством вытеснения своей воли волей Бога!

Стяжание – не есть замена или вытеснение!

Поскольку, «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его: мужчину и женщину сотворил их». – Бытие, 1. 27.

Я же не птица небесная, а человек, который, заходя в храм, стучит по полу каблуками, а когда я поворачиваюсь или опускаюсь в молитве на колени, я рассекаю воздух храма и раздвигаю пространство храма, а от губ моих остаются следы на иконе, к которой я приложился, а после миллионного моего прикосновения к кресту, он слегка стирается.

Я говорю себе, что ты ёрзаешь по жизни, как кусок мыла на каменном полу. Скажи себе в сердце своем: я хочу то, что хочет Христос. Я хочу хотеть то, что хочет Христос. Не надо бояться собственной тени. Хочешь заработать денег, зарабатывай, в надежде и упование на Христа. Если что будет не так, молись, уповая на Святую благодать, делай, уповая на Христа, что Христос остановит, или подаст знак вынужденной остановки, если что-то пойдет вопреки Божественной воли.

И надо помнить, что светский мир, в котором мы живем от рождения, – это как рассказ о еде, о прекрасной и вкусной еде, замечательный, увлекательный и подробный, но всего лишь рассказ, описание еды.

А духовный мир – это есть сама еда, которая не нуждается в описании и рассказе о ней, потому еду надо прежде всего вкушать ртом, животом, насыщаясь для жизни, и конечно, глазами и носом, даже ушами, то есть эстетически. Впрочем, последнее обстоятельство важное, но не основное, не первое назначение еды, ибо еда всегда и прежде всего для насыщения. Так и духовный мир.

Мы свободны в своих решениях, как и Бог, потому что мы изначально – есть Его продолжение. И пока мы с Богом, для нас Его воля ясна и очевидна. Находимся ли мы в Эдемском саду физически, или пребываем в том саду духовно. Затуманенные страстями, плотскими забавами и пресыщенностью материальной, оставшись в метафизической и страшной пустоте и одиночестве, – мы отпадаем от Бога, перестаем распознавать Его волю. Но по причине заложенного в нас отвращения к пустоте и одиночеству мы пытаемся вернуться к Богу, мы кричим немым и отвратительным от страха и боли криком. Ибо мы хотим докричаться до Бога, чтобы видеть, слышать, ощущать, знать и постигать Его волю. Потому что создание хочет питаться видом и знанием воли Создателя. Мы не хотим безбожного одиночества. Потому мы молимся и молим о сопряжении своей человеческой воли с волей Бога. Ибо мы хотим вернуть себе изначальное самоощущение образа и подобия Божия, дабы обрести в себе христианскую личность человека.

«Не всякий, говорящий Мне: „Господи! Господи!“ войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного». – Мф. 7.21.

Конечно! Но не путем вытеснения человеческой личности, не заменой человеческой воли, но сопряжением воли человеческой с волей Бога, – в точке, наиболее близкой к Богу, на христианском расстоянии, куда Христос привел человека, – то есть синергия моих устремлений и благодати Божией, синергия моей воли и Божией воли.

И не надо просить всего и сразу. У Бога можно и надо просить не оставлять меня никогда и ни при каких обстоятельствах. Куда уж больше.

Попущение

12 июня в Санкт-Петербурге, на пересечении улиц Римского-Корсакова и Большой Подъяческой, в машину, в которой я ехал с семьей, – я, жена и трое детей (Аси с нами не было), – перпендикулярно врезался автомобиль; если бы он врезался в переднюю правую дверь, за которой сидел я, или в заднюю правую дверь, за которой сидела моя жена с младшим ребенком, последствия были бы невыраженными, а так ушибы и шок, ибо перпендикулярный автомобиль врезался в моторную часть машины, в салоне которой мы сидели.

В памяти осталось, как водитель машины, в которой мы ехали, испитой и нервный сорокалетний сумасшедший, очень торопился. По прошествии времени я понял, он торопился нас убить. Не успел. Несчастное орудие. Принцип завершенности едва не нарушен бессознательно.

Что это, каков вывод? Спросил я духовника по возвращению в Москву? Время дано для покаяния, последовал ответ.

Вот так.

Господь дает нам утро, но не обещает вечер.

Столкновение произошло около одиннадцати вечера, когда мы ехали с Английской набережной, – где фотографировались на фоне парусника «Надежда», – по направлению на Лиговский проспект, где обосновались на несколько дней в небольшой старой однокомнатной квартирке.

Есть еще время для покаяния. Много ли? Умею ли я каяться? Сумею.

Позволь мне покаяться, о, Господи! Позволь мне придти к Тебе, о, Господи!

Вот об этом мне надо и придется молиться и просить Господа до конца моих дней.

Кстати, в тот же день, несколькими часами раньше, Ася, моя вторая (по возрасту) дочка, разбила голову в кровь. Она должна была быть с нами, она не поехала из-за экзаменов. Ей также надлежало ехать в той машине по Большой Подъяческой до перекрестка с Римского-Корсакова.

Все цели и обстоятельства земной жизни важны и принципиальны (абсолютно все, даже дети), и нужны лишь затем, чтобы через них (не наоборот) сделать еще шаг к Богу, еще одно покаянное движение к осознанию Бога. Вся земная жизнь и все ее земные обстоятельства – это средства спасения души человеческой на пути к Богу.

Как это просто. Но почему я прежде с такой внутренней очевидностью этого не осознавал? Не знаю.

И, конечно, надо оставить попечение о своих силах и возможностях, никаких сил и возможностей, тем паче, у меня нет, да и не было никогда. Возложить попечение только на Господа, на Его силы и возможности.

Господь слышит наши молитвы. Мы убеждаемся в этом на собственных примерах, когда молитвами постигаем необходимые практические решения и мысли. Но Господь не обещает нас слышать и слушать всегда. Потому еще, потому, что Господь не может быть нами используем в своих интересах. Оттого и нужно в момент обращения к Господу, и, конечно, до и после, отказаться от своих невольных указаний Господу, сокрушить свою гордыню.

Но и не бояться этой гордыни, понимая свою немощь и слабость, понимая и ожидая наступления этой гордыни. И не смотря на эту гордыню, молиться и впредь Господу, обращая Господу свои надежды, сомнения, решения и просьбы о себе и своих близких, о своих чаяниях и своем труде.

Страшно даже помыслить об угрозе вакуума, немоты и глухоты между Господом и тобой.

Страшно помыслить, что Господь перестал тебя слышать. Что совсем один. Нет последней опоры. Ты совсем одинок и пуст без Господа.

Так будем верить и молиться с сокрушенным сердцем.

Но и молиться Богу так, чтобы быть услышанным, это – не главная задача, ведь и слух твой несовершенен. Главная – быть с Богом. Ибо, молитва – это не цель, это – средство достижения Бога. Как и юродивость, как и святость, праведность, мученичество, чудотворность, пророчества, которые – не цель, но средства приближения к Богу, чтобы сдвинуть с места инерционный механизм человеческого существа, чтобы остановить господство материального развития, чтобы вытеснить материю духом, создав условия для духовного развития.

Христос нуждается в христианском человеке, поэтому дает шанс на спасение.

И поэтому Христос зовет человека в храм, зовет на молитву, потому что Он хочет услышать молитвы человека. Потому что Христос нуждается в праведниках, они – утверждение Бога на земле, среди людей, они предстоятели Его на земле. Христос нуждается и в простых людях, в их искренних молитвах, напоенных любовью к Богу. И тогда и простые люди становятся предстоятелями и утвердителями Христа на земле, среди людей.

Поэтому когда тебя Христос зовет в храм, все брось и иди. Оставь все дела и попечения, иди ко Христу.

Когда тебя Господь призывает, не раздумывай, торопись, чтобы не упустить шанс, который тебе Он дает, и может быть в последний раз. Тем паче, что человек никогда не достоин Бога, внимания Бога, надежды Бога, воздаяния Богу.

Приду в дом Отца моего и внутреннюю молитву обращу к Богу. И Господь меня услышит. Услышу ли я Его?

Научусь слышать Бога, и вновь помолюсь. Может быть теперь Он меня не только услышит, но и позволит, чтобы я Его услышал? И еще поучусь молитве, и вновь обращусь к Богу. И Он уже никогда меня не оставит.

Об этом я возношу внутреннюю молитву Богу, чтобы в доме Отца моего найти мне прибежище, найти покой, найти волю, обрести покой и волю Отца моего.

Но первой и последней моей молитвой была и остается просьба к Отцу моему – не оставлять меня, но позволить мне оставаться в Доме Отца моего.

Закрываю глаза и вижу: как ангел движется по небеси, в доме Отца Твоего.

2002-2004 гг.

Content

Владислав Дорофеев
Ортодокс