Джудит Крэнц

Все или ничего

I

Когда в Калифорнии происходит землетрясение, что само по себе не такая уж редкость, жители штата воспринимают его как законченное событие лишь после того, как вдоволь о нем наговорятся. Так уж повелось. Если, набрав номер, вы не застаете нужного вам человека, то можно рассказать о своих переживаниях любому, кто снимет трубку, если, конечно, этот любой – тоже свидетель землетрясения. Секретарша зубного врача, конторский служащий, няня, присматривающая за ребенком, – все они прекрасно подходят для того, чтобы обменяться впечатлениями. Только тогда истинный житель Калифорнии будет по-настоящему удовлетворен землетрясением, и только тогда это явление природы займет соответствующее место в привычном порядке вещей.

Как раз сегодня оно и случилось. В то время, когда Джез Килкуллен, как обычно, ехала на работу, произошел ощутимый, но не сильный толчок, который вызвал на улицах города многочисленные пробки, продолжавшиеся целый час. Вот уже несколько дней, как приемник в ее машине был неисправен, и поэтому единственным свидетельством землетрясения служили для нее раздраженные лица людей в соседних машинах. Добравшись наконец до стоянки, Джез поставила свой бирюзово-кремовый «Тандерберд» классической модели 1956 года и, выскочив из машины, со всех ног помчалась вверх по улице к своей фотостудии «Дэзл».

Ну надо же опоздать именно сегодня, думала она со злостью, едва не сбив неторопливо шествующую пожилую пару туристов, которые предусмотрительно посторонились, чтобы дать ей дорогу, и проводили ее изумленным взглядом. Легкое, но вполне ощутимое движение земной коры, произошедшее в небольшом калифорнийском пригородном местечке Венеция, уже привело их в состояние приятного возбуждения, и сейчас они с удовлетворением отмечали все, что доказывало чрезвычайность возникшей ситуации. А вид стремительно бегущей Джез лишний раз подтвердил эксцентрическую репутацию Венеции.

В пятницу, в это обычное сентябрьское утро 1990 года, начавшееся, правда, при не совсем заурядных обстоятельствах, туристы видели девушку, бегущую стометровку, причем так, словно на улице, кроме нее, никого не было. На голове у девушки была совершенно невообразимая шляпа, подобная тем, которые украшают женщин на фотографиях, снятых во время королевских скачек в Эскоте: из черной блестящей соломки, с огромными, как колесо от телеги, полями, на которых подпрыгивали гигантские красные маки. Красная, тонкой шерсти юбка развевалась, поднимаясь сантиметров на двенадцать выше колен и обнажая длинные стройные ноги в черных колготках. Наряд довершали черные туфли на высоких каблуках. Наверное, это какая-то знаменитость, глядя на нее, решили туристы, а иначе зачем бы ей вздумалось надевать такие вызывающе огромные очки, закрывающие пол-лица? И кто, как не знаменитость, будет так лететь по улице, словно вокруг больше никого нет?

Подбежав ко входу в «Дэзл» и распахнув двойные стеклянные двери, Джез остановилась перед столом секретарши.

– Сэнди, ты почувствовала землетрясение? Он давно здесь? – задыхаясь, выпалила она.

– Все в порядке. Только что один из его людей позвонил из машины и сказал, что он задерживается, по крайней мере, на час, может, больше.

– Задерживается? Но придет? А я чуть с ума не сошла в этой пробке! Ты ведь почувствовала толчок? У него не нервы, а канаты. Надеюсь, ты им сказала об этом.

– Ну конечно, я почувствовала толчок. Ничего особенного. Я позвонила сестре, а она, оказывается, и знать ничего не знает. Джез, если бы у тебя в машине был телефон, я бы смогла предупредить, что он еще не приехал, – посетовала Сэнди.

Телефон занимал в ее жизни центральное место, и тот факт, что Джез упорно отказывалась, как она выражалась, «осквернить» свой драндулет, которым она чрезвычайно гордилась, этим жизненно необходимым средством, раздражал Сэнди до крайности.

– Ты, как всегда, права. – На лице Джез появилась улыбка дерзкого плутишки, совершившего очередную тайную пакость.

Она глубоко вздохнула, и лицо ее вновь приняло выражение небрежного безразличия, что было результатом невидимого глазу внутреннего контроля – так цирковой наездник с кажущейся легкостью выполняет сложный трюк.

Перескакивая через две ступеньки, она взбежала на второй этаж к себе в студию, где стены приемной были сплошь завешаны большими фотографиями в рамках. В каждой рамке помещалось два снимка одного и того же объекта: первый – сделанный в самом начале сеанса, и второй – в конце. На первом явно сквозила недоверчивость человека, его скованность и упрямое желание выглядеть таким, каким он хочет себя видеть; на втором был совершенно преображенный, открытый и расположенный к общению человек, чье внутреннее состояние и сущность ухватила и зафиксировала камера Джез.

Франсуа Миттеран, Изабель Аджани, принцесса Анна, Джесси Джексон, Марлон Брандо, Муаммар Каддафи, Вуди Аллен... Чем труднее бывало разрушить стену недоверия, тем больше радовал Джез результат. Фотопортреты людей, уже давно привыкших к камере, таких, как Мадонна, папа и им подобные, сделавших Джез самым преуспевающим и известным фотографом Соединенных Штатов в области фотопортрета и рекламы, в студии никогда не выставлялись.

– Кто-нибудь есть? – крикнула Джез, входя непосредственно в студию.

Сбросив туфли и швырнув на пол шляпу, она опустилась на широкую, викторианского стиля софу, выглядевшую совершенно нелепо в этом огромном зале с белыми стенами и громадными окнами, выходящими на Тихий океан, сейчас спокойный и умиротворяюще-синий.

Пять лет назад Джез и еще два фотографа – Мэл Ботвиник, лучший специалист по рекламе кулинарии и пищевых продуктов, и Пит ди Констанза, специалист по автомобилям, – а также их агент Фиби Милбэнк купили это пустующее здание, которое навевало воспоминание об архитектуре площади Святого Марка. Оно располагалось на бульваре Виндвард, сразу за дощатым настилом, отделяющим бульвар от пляжа. Раньше здание служило банком, но потом было оставлено и лет сорок пустовало. Партнерам удалось выгодно купить эту громадину и затем переделать ее в комплекс, состоящий из трех студий, офиса Фиби и множества рабочих комнат и помещений для помощников, ассистентов и студийных менеджеров.

В двери, ведущей из студии в офисы, костюмерные и подсобки, появился худой молодой человек, с ног до головы одетый в черное. Это был Тоби Роу, главный ассистент Джез.

– Привет! С тобой все в порядке? Ты опоздала из-за землетрясения или предстоящая съемка нагоняет на тебя скуку?

– Но мы тебя не упрекаем, – раздался голос Мелиссы Крафт. Второй ассистент Джез, так же как Тоби, была вся в черном и, так же как и Тоби, держала в руках три камеры.

– Если как следует подумать, то кто он такой? Еще один пошлый подонок мужского пола, имеющий хорошего агента.

– Мерзавец, – согласилась Джез. – Обычная показуха. И не забывайте, ребята, что он – актер. Всего лишь актер. А вы почувствовали землетрясение?

– Угу, – отозвался Тоби. – Так, ерунда. Я позвонил маме, но ее не оказалось дома, и попросил оператора сообщить ей, что я звонил, а когда набрал номер брата, то выяснилось, что он вообще ничего не знает, потому что спал.

Все дружно улыбнулись, вопрос о землетрясении был исчерпан и тут же забыт. Несмотря на укоренившееся мнение, что фотографы, будто бы следуя давней традиции, относятся к снимаемым клиентам несколько свысока, воображая, что именно они устанавливают приоритеты в мировом масштабе, все трое без слов понимали, что ожидание сегодняшней съемки волнует их.

После нескольких удачно сыгранных ролей, ошеломивших публику, австралиец Сэм Батлер, неожиданно затмив Тома Круза, предстал перед всеми как самый соблазнительно-обаятельный и талантливый молодой актер последних лет. В отличие от большинства американских звезд экрана, с готовностью снимавшихся в журналах, чтобы рекламировать фильмы со своим участием, он до сих пор не соглашался на это, поэтому сегодняшняя съемка для журнала «Вэнити фэар» была поистине событием.

– Сэнди утверждает, что нам ждать его еще не меньше часа, а может, и больше, – сообщила Джез.

– Она говорила, что от него звонили, поэтому наша юная Мелисса и не захлебывается от восторга, – прокомментировал Тоби. – Приберегает слова для нужного момента.

– А Тоби не терпится узнать, где его так классно стригут, – парировала Мелисса, проверяя объектив.

Но Тоби даже не удосужился ответить. Он не отрываясь смотрел на Джез, полулежавшую на софе, и одновременно повторял фразу, которой, словно заклинанием, начинал каждый рабочий день: «Слава тебе, господи, что я никогда не влюблюсь в Джез. Она богата, знаменита и к тому же мой босс. Я никогда не влюблюсь в Джез». Вооруженный этим заклинанием, которое порой ему приходилось повторять много раз, особенно если съемка задерживалась и он расслаблялся, Тоби умудрился проработать так два года, мучимый жаждой любви, увы – неутолимой.

По крайней мере, она ничего не подозревает, думал он, глядя на нее и, как обычно, пытаясь разгадать загадку, написанную на ее лице. Он всерьез начал заниматься фотографией еще подростком, но натренированным внутренним взглядом никак не мог ухватить то, что так притягивало и очаровывало его в лице Джез. Сам характер работы приучил его вглядываться в лица женщин, для которых главное в жизни – их красота, многие из них были красивее и моложе, чем Джез в свои двадцать девять лет, но, как бы долго он ни смотрел на нее, ему не довелось испытать чувства окончательного понимания и удовлетворенности, чувства эстетического пресыщения, возникающего у художника, когда он осознает, что уже увидел и отгадал все, что возможно.

В земной, осязаемой Джез глаза Тоби улавливали нечто такое, что можно сравнить лишь с игрой граней топаза, переливающегося сочным золотистым блеском, переходящим в теплые коричневые тона. Древние шотландцы верили, что этот камень возвращает душевное здоровье. Но разве они когда-нибудь видели женщину с золотистыми глазами? – мысленно спрашивал себя Тоби. Разве существовала в те времена женщина, чьи коричневато-золотистые волосы при одном освещении казались янтарными, а при другом – каштановыми и так естественно и безыскусно, словно у девчонки, спадали на спину легкими свободными прядями? Подобные волосы он видел у других женщин, но разве такие? Разве была другая женщина с кожей, словно бы покрытой нежным загаром, который на щеках приобретал оттенок чайной розы и коньяка – золотисто-розоватый? Таких и цветов-то не существует. Если среди шотландцев жила такая женщина, то Тоби их так же жаль, как и самого себя.

Брови у Джез – удивительно ровные коричневые дуги. Если она удивлялась или что-то забавляло ее, она резко вскидывала их вверх, но часто лишь по глазам он определял перемену ее настроения. Четкая и порой казавшаяся вызывающей линия носа, говорившая о независимости характера, контрастировала с формой рта: верхняя губа – нежная, по-детски чуть вздернутая, зато нижняя – полная и слишком откровенно чувственная, чтобы ее можно было назвать классической.

И все же Тоби всегда помнил, что в Джез Килкуллен удивительным образом соединялись вызов, даже какая-то импульсивная, но сдерживаемая дерзость, и притягательная кокетливая женственность, откровенный азарт и скрытность, непредсказуемость в проявлении чувств и настроений и откровенная прямота: она сочетала в себе целеустремленность и завидное трудолюбие самого требовательного к себе профессионала, которого он когда-либо встречал.

Слава богу, что я никогда не влюблюсь в Джез, повторял про себя Тоби, в десятый раз за сегодняшнее утро проверяя камеру. У Джез было десятка два камер, которыми она редко пользовалась, но сегодня она попросила зарядить все шесть «Канонов» Т-90 со сложной системой замера экспозиции, существенно расширявшей творческие возможности фотографа. Насколько он помнил, она никогда так не подстраховывалась, поскольку презирала автоматическое наведение фокуса.

Отсчитывая необходимое количество осветительных приборов и запасных вспышек, работающих на батарейках, Мелисса окинула взглядом туалет Джез: экстравагантную шляпу, короткую в складку юбку и красную, тонкой шерсти блузу с глубоким вырезом, застегивавшуюся одной огромной металлической пуговицей. Она предполагала, что для сегодняшней необычной съемки Джез выберет «армейские» ботинки, широкие, в том же стиле синие брюки и дорогую, за пятьсот долларов, рубашку «Гарри Трумэн», и ко всему этому, как Джез иногда делала, чтобы сбить с толку очередную жертву, – длинные старинные серьги с гранатами и стоившие целое состояние старинные изящные кольца на каждом пальце.

Но, очевидно, Джез решила одеться как леди – слишком элегантно, что было еще одним тактическим приемом в ее арсенале. Любой другой фотограф чувствовал бы себя в таком наряде не в своей тарелке, но только не она.

Да, другие, собираясь на работу, просто что-то надевают на себя, но к Джез это не относится, с раздражением, но все же восхищаясь ею, думала Мелисса. Джез могла одеться чересчур, могла одеться как серая мышь, могла одеться так, что дух захватывало, или так, словно ей вообще на это наплевать, – какая-нибудь яркая спортивная рубашка и джинсы. Это в том случае, если она хотела быть незаметной. Но жизнь научила Мелиссу смотреть глубже. Она знала, что если Джез действительно хотела быть совсем незаметной, то она, как и Мелисса, одевалась во все черное. Когда-нибудь, когда она тоже станет знаменитым фотографом, она выкинет всю свою черную одежду, мысленно поклялась Мелисса, направляясь к подающему сигнал интеркому.

– Они уже поднимаются! – завопила в трубку Сэнди. – Они приехали почти вовремя. Ну неужели не могли позвонить еще раз?

Мелисса молча положила трубку.

– Полная готовность, – предупредила она Джез, все еще лежавшую на софе. Затем побежала в офис, чтобы позвать менеджера офиса Сиса Леви, энергичного рыжеволосого парня.

– Я почти уснула, – зевнув, проговорила Джез, вставая и надевая шляпу и туфли, и буквально через две секунды двери лифта раскрылись и из него высыпала группа людей. – Проходите, пожалуйста, – приветствовала она их.

Мелисса и Тоби незаметно отошли в сторону.

Джез никогда не видела такого многочисленного сопровождения, даже когда фотографировала Сталлоне и Стрейзанд. Вошедшие были исключительно женщины, причем выглядели они так, словно принадлежали к какой-нибудь религиозной секте, обрекающей молодых вдов на глубокий траур: длинные юбки до середины щиколотки и высокие шнурованные ботинки до колена. Присутствовала и другая крайность: мини-юбки, черные колготки и туфли на шпильке.

– Меня зовут Тилли Финиш, журнал «Вэнити фэар», – выходя вперед, представилась самая старшая. – Сэм сейчас поднимется. Там внизу он увидел какую-то машину, и ему захотелось рассмотреть ее.

– Это мой крест. Вот что значит, когда на первом этаже работает фотограф по автомобилям, – любезно ответила Джез, мысленно проклиная Пита ди Констанзу за то, что тот не загнал в студию и не прикрыл брезентом новую модель «Феррари-Теста-росса», как обычно делал, когда приходили новые образцы. Порой приезжающие и выезжающие из студии машины привлекали излишнее внимание и настолько мешали работе, что они с Мэлом Ботвиником вынуждены были официально пожаловаться Фиби Милбэнк.

Тилли Финиш по очереди представила остальных женщин, постепенно заполнивших все пространство перед студией. Джез и Сис Леви едва успевали пожимать руки: трое были из агентства, представлявшего Сэма Батлера; еще двое – модельеры, причем каждая со своей ассистенткой, и все с сумками, набитыми массой одежды из обширного гардероба Сэма, которым он вдруг соизволит воспользоваться; сама Тилли с двумя ассистентками, каждая – с сотовым телефоном; кроме них, еще парикмахерша и гримерша. Джез насчитала ровно двенадцать человек, все – молодые, хорошенькие, с застывшей «газетной» улыбкой.

Сис Леви попытался проводить эту когорту в студию, направив ассистенток модельеров, парикмахершу и гримершу в костюмерные, где они могли бы расположиться, но остальные решительно отказались сдвинуться с места. Нервно переминаясь с ноги на ногу, они продолжали стоять у лифта, словно агенты секретной службы, вдруг потерявшие президента.

Джез взглянула на часы. Скоро обед, а они еще и не начинали.

– Займись ими, – бросила она Сису, а сама стремительно сбежала вниз по лестнице.

Выйдя на улицу, она поспешила за угол к воротам, откуда машины заезжали в студию Пита. Двойные двери гаража, в которые свободно мог въехать огромный грузовик, были настежь распахнуты. Заглянув внутрь, она увидела двух мужчин, которые ходили вокруг «Феррари» и разглядывали его с таким видом, словно это был впервые в мире изобретенный автомобиль. И во всем виноват Генри Форд, мрачно подумала она.

Стремительно направившись к Сэму Батлеру и подойдя к нему почти вплотную, Джез резко остановилась.

– Меня зовут Джез Килкуллен, – представилась она, протягивая руку.

Он пожал ее, продолжая рассматривать машину.

– Да, хорошо, я поднимусь позже. – И, повернувшись спиной, открыл дверцу автомобиля стоимостью в сто пятьдесят тысяч долларов и уселся за руль.

– Ничего, если я сделаю кружок на этой малютке? Я подумывал о такой, но пока не уверен, может, она для меня слишком быстрая.

– Она прекрасно подойдет вам. – Твердо положив руку ему на плечо, Джез с силой потянула за ткань пиджака. – Если вы не справитесь с ней, то кто же тогда? Давайте вернемся сюда позже, хорошо? Наверху вас ждет толпа поклонниц.

Повернув голову, он сердито взглянул на нее. И она остолбенела. Как он красив, подумала Джез, красив, как дважды два – четыре. Это какая-то ошибка природы. Нет, она отказывалась смотреть на этого белокурого гиганта сейчас, она успеет рассмотреть его через камеру.

– Они могут подождать, черт побери.

– Но я не могу.

– У вас впереди целый день.

– Половина уже прошла. И потом, это снимок на обложку, не забывайте.

– В любом случае мне не хочется сниматься.

– Зато мне хочется. – Джез подняла подбородок так, что поля шляпы больше не закрывали ее лица, и, посмотрев ему прямо в глаза, широко улыбнулась своей задорно-соблазнительной улыбкой. – Потом в вашем распоряжении будут все «Феррари» на свете, – пообещала она. – А пока пусть Пит занимается своими делами, а мы займемся своими, и тогда вы скорее сможете вернуться к машине. Договорились, мистер Батлер?

– Зовите меня Сэм, – согласился австралиец, отходя от Пита и даже не взглянув на него.

А Джез, поворачиваясь к нему, сказала:

– Если ты еще раз выкинешь такое, мой сладкий, то я не позволю тебе принимать участие в отборе девушек для рекламы купальников в специальный выпуск «Спортс иллюстрейтед».

Предупредив его таким образом, она последовала за Сэмом в студию.

Спустя несколько минут, пока вдовствующее сопровождение нарочито, но как-то бестолково суетилось вокруг Сэма, Джез, посовещавшись с Сисом Леви, подошла к Тилли Финиш.

– У нас ведь так ничего не получится, верно, Тилли?

– О чем вы?

– Ну будет, будет, не притворяйтесь, словно не знаете, о чем я. – Джез улыбнулась ей, как своему сообщнику. – Вы умная женщина и, очевидно, уже не раз бывали в подобных ситуациях. Все эти крошки возбуждены. Их нельзя винить, но они совершенно бесполезны. Полный отток крови от головы в нижнюю часть тела, разве не так? Послушайте, а что, если вам всем спуститься сейчас вниз и пообедать на Маркет-стрит, 72? Я уже заказала столик, все за мой счет. С вами будут Сис и мои ассистенты, а к тому времени, как вы пообедаете, я уже все закончу.

– Разве вам не нужны ассистенты?

– Все уже готово к съемке, заряжены все шесть камер. Знаете, я сама долгое время была ассистентом и могу зарядить пленку в полной темноте под водой, да еще держа камеру вверх тормашками. А свет я всегда устанавливаю сама.

– Но Сэм еще не одет, – пыталась сопротивляться Тилли. – Я пока не решила, в чем он будет. Люди в Нью-Йорке оставили это на мое усмотрение.

– Он будет великолепен, обещаю вам. Во всяком случае, ему не нужен ни грим, ни какая-то особая прическа... Вы же понимаете, они хотят, чтобы он выглядел естественно. Самое главное – это получить нужный для обложки снимок, а для этого мне просто необходимо на несколько часов иметь студию в своем распоряжении. Не забывайте, нам еще предстоит съемка на натуре, надо сделать несколько цветных фотографий и три черно-белых, которые пойдут внутри очерка. А он дает нам только два дня – сегодня и еще среду на следующей неделе. И если он вообще придет, то считайте, что нам повезло. Этот ваш мистер Батлер не очень-то покладистый.

– Мой мистер Батлер, – мечтательно произнесла Тилли. – Как звучит! – И, хлопнув в ладоши, объявила: – Обеденный перерыв. Сэм, если не возражаете, оставляю вас здесь, и можете начинать.

Через несколько минут студия опустела.

– Спасибо, – облегченно вздохнул актер. – А то они уже начинали действовать мне на нервы. А почему они все в черном? Кто-нибудь умер?

– Так принято, – не вдаваясь в объяснения, ответила Джез. – Если вы хотите есть, то до того, как мы начнем, я сделаю вам сандвич.

– Я никогда не обедаю. Меня это расслабляет.

– Прекрасно. Там в костюмерной есть плащ от Версаче. Не могли бы вы его надеть?

– Да, конечно. Мне такие самому нравятся.

Неудивительно, подумала про себя Джез. Если не считать фотографий молодого Гарри Купера, то Сэм Батлер был самым красивым актером, которого она видела. Должно быть, с него опять начинается отход от моды на простые, обычные лица, характеризуемые как «жизненные», такие, как у Ричарда Дрейфуса, Аль Пачино, Роберта де Ниро, Билли Кристала и Дональда Сазерленда. Сэм отнюдь не страдал от того, что на его лице не отразились те переживания, которые можно прочесть на лице Тима Роббинса или Майкла Китона; его не смущало, что при взгляде на него люди понимали, что, в отличие от некоторых актеров, он далек от среды обитания, в которой вообще лучше не обитать.

Пожав плечами, Джез пришла к выводу, что Сэм Батлер просто безупречен. В его внешности была мужественность в стиле ковбоев Большого Каньона, он был светловолос и голубоглаз в классическом смысле. Как это принято считать от Рождества Христова. Определенно не ее тип.

Сэм вышел из костюмерной в туго затянутом плаще с поднятым воротником.

– Вы слишком массивны, Сэм, – сказала Джез. – Мне не нужен снимок заполненного телом плаща, мне нужен снимок Сэма Батлера. Но плащ вам идет. Подождите... Кажется, я уже придумала... А что, если вам вернуться в костюмерную, снять этот толстый пиджак и надеть плащ просто на тело? А лучше, если вы вообще снимете всю одежду.

– Вы что, малость того?

– Считайте, что плащ – это халат. Вы ведь не будете надевать под него одежду?

– Ну разумеется.

– Тогда какая разница?

– Не знаю, но какая-то должна быть, – произнес он озадаченно.

– А вы попробуйте, – продолжала уговаривать Джез.

Она говорила чуть смешливо, в то же время откровенно приглашая выполнить ее прихоть и отдаться на волю ее причудливой фантазии. И он согласился.

– А что же снимете вы?

– Может, шляпу? Или туфли? Этого достаточно? Или колготки?

– Идет.

Пока Сэм возился в костюмерной, Джез просто корчилась от смеха. Вскоре он вышел в студию в застегнутом на все пуговицы плаще и затянутый поясом, аккуратно вставленным в пряжку. Он выглядел килограммов на двадцать легче. Лицо выражало твердую решимость Джеймса Бонда. Джез уже успела придвинуть викторианскую софу вплотную к окну и снять колготки. Из динамиков тихо лилась классическая гитарная музыка.

– Уже лучше. – И, деловито оглядев его, добавила: – Ложитесь сюда.

– Лечь в плаще на софу? Я, пожалуй, буду стоять.

– Мне нужно это изумительное освещение. Видите, как свет льется в окно и падает на софу? В студии только здесь можно получить такую тональность. Минут через тридцать-сорок свет уйдет и нам придется закончить.

– Как-то мне пришлось лечиться у зубного врача, он очень похож на вас, ну в точности как вы. Но в чем-то совсем другой, – заметил Сэм, садясь на софу очень прямо.

– Зубной врач? Где? В Австралии?

– Ага, в Перте. Мой дядя – зубной врач, и, естественно, я должен был идти к нему. Для родственников – специальная цена. А вообще – очень хороший врач. И лечит совсем не больно. Если бы не он, я бы не мог сниматься в кино.

Чуть расслабившись, он откинулся на софу, словно вспоминая – и не без удовольствия – всю процедуру, в результате которой получил улыбку, принесшую ему двадцать миллионов долларов за три фильма.

Тем временем Джез быстро сфотографировала его «Полароидом» и протянула еще влажный снимок. Она считала, что человек, которого ты снимаешь, должен сразу убедиться в желании фотографа дать ему возможность видеть, как продвигается работа, а если результат не понравится, сказать свое «нет». По опыту Джез знала, что, действуя таким образом, можно считать половину работы сделанной.

– Неплохо, – произнес Сэм, внимательно разглядывая снимок. – Совсем не похоже на... на тех, что хотят иметь все и про которых говорят «шикарно». Может быть, все дело в плаще?

– И все-таки шея выглядит слишком неестественно. – Она задумчиво покачала головой. – Мне не нравится, что воротник упирается в подбородок и полностью закрывает горло. Расстегните несколько пуговиц, отогните пошире воротник и обопритесь об изголовье. Попробуйте положить ноги на край софы и лягте во весь рост, чтобы было удобно. Представьте, что светит солнце и вы где-нибудь на пляже, скажем, в Серфер Пэрадайз.

– Вы были в Австралии? – удивился он, делая то, что она сказала.

– Да, в прошлом году... Очень понравилось... – Джез переходила с места на место, двигаясь вокруг софы. Она держала в руках первый из шести «Канонов» и быстро щелкала затвором. Движения ее были четки, несуетливы и почти незаметны. Ей нравилось то, что она видела через объектив: свободно распахнутый воротник обнажал широкую сильную грудь актера, изящная резьба и контур изголовья розового дерева выглядели необычным обрамлением, подчеркивая тонкую ткань плаща, а белокурые волосы соблазнительно контрастировали с темным бархатом.

– Вы не скучаете по дому? – Она говорила ровно и тихо.

– Да, черт возьми. Лечу домой при любой возможности.

– Расскажите о своей семье.

– Это потрясающие люди. Мать до сих пор заставляет меня убирать мусор, сестры продолжают знакомить с красивыми девушками, а отец по-прежнему беспокоится, откладываю ли я деньги. Так что я передаю ему все отчеты моего менеджера. Когда я приезжаю, то каждый уик-энд два дня подряд играю в футбол с командой, где когда-то был центральным нападающим... Да, чувствую, что скоро опять надо отправляться домой...

Его голос, в котором звучала тоска по дому, затих, и на лице отразилась неожиданно проступившая незащищенность, задумчивость и страстное желание оказаться там, куда унесли его мысли. Вспоминая захватывающие футбольные матчи ранней юности, Сэм Батлер вдруг превратился в одного из романтических героев Лоуренса Оливье. Бесшумно переступая босыми ногами, Джез брала одну камеру за другой по мере того, как заканчивалась пленка. Сэм Батлер перестал казаться до смешного безупречным, теперь перед ней был реальный, живой человек, чьи глаза, казалось, видели родные места и близких ему людей, находящихся за двадцать пять тысяч километров отсюда.

Он совершенно забыл, что его фотографируют, и Джез работала в какой-то гипнотической тишине, наполненной лишь томными звуками классической гитары. Спустя несколько минут он снова вернулся в реальность, в которой увидел захваченного работой фотографа, женщину, увидел спадающие на камеру пряди волос, вызывающе загорелые обнаженные ноги под короткой юбкой, слегка колышущуюся грудь под тонкой блузой, почти прозрачной от льющегося в окно света. Он шевельнулся, повернул голову и окончательно вспомнил, где находится. К этому моменту Джез успела сделать массу ошеломляющих снимков, зафиксировавших эмоциональное состояние актера, близкое к глубоко интимным переживаниям, – такие кадры вряд ли удавались кому-то еще.

Похоже, на сегодня все, с беспокойством подумала она, заметив, что он начинает развязывать пояс плаща.

– Надо сменить пленку, – выпрямляясь, быстро сказала Джез.

Но австралиец оказался проворнее и схватил ее за руку.

– Вы когда-нибудь здесь лежали? – Он потянул ее вниз и опрокинул рядом с собой. Крепко прижав Джез одной рукой, он одновременно вытаскивал другую руку из рукава плаща.

– Вы ведете себя непрофессионально, – холодно произнесла она, коленями пытаясь оттолкнуть его ноги.

Он рассмеялся и, прижав ее освободившейся рукой, другой снял плащ и сбросил его на пол.

– Я просила вас снять одежду, а не белье! – в бешенстве крикнула Джез.

– А вы не спросили, ношу ли я его вообще. Навалившись на нее всей тяжестью своего крепкого тела и сделав сопротивление напрасным, он принялся стаскивать с нее блузку. Надо было пройти курс самообороны, промелькнуло в голове Джез. Чем бы его побольнее ударить? Кричать нельзя, могут услышать. Умно, да не очень, успела сообразить она, чувствуя, как он ловко расстегнул единственную пуговицу и положил ей руку на грудь. Его большое тело полностью накрыло ее так, что она не могла освободить ни руки, ни ноги.

– Прекратите! – крикнула она, присматриваясь, куда бы укусить его.

– Еще ни одна женщина не говорила мне этого.

– Самовлюбленный эгоист!

– Верно. – Он оборвал дальнейшие слова поцелуем.

Вдруг софа под ними сильно задрожала, и в следующее мгновение они оказались на полу. Стены студии угрожающе качнулись в сторону, пол несколько раз вздрогнул, послышался треск дерева, громко захлопали двери, и студия наполнилась грохотом падающих предметов. В течение секунд, показавшихся бесконечно долгими, пока продолжались толчки, Сэм и Джез замерли на полу, в ужасе вцепившись друг в друга.

– Что это, черт побери? – прошептал он, когда здание перестало сотрясаться.

Быстро вскочив на ноги с уверенностью истинной калифорнийки, Джез первым делом проверила, нет ли вокруг битого стекла, и, все еще в одной юбке, подбежала к окну и выглянула на улицу.

– Надо убираться отсюда ко всем чертям! – крикнул Сэм Батлер.

– Оставайтесь на месте! На улице небезопасно. Могут рухнуть старые здания. Давайте лучше посмотрим, не идет ли приливная волна. Здесь это не исключено.

– Приливная волна? – испуганно воскликнул Сэм.

– Вот именно, посмотрите туда! – Показав рукой в сторону океана, Джез высунулась из окна, чтобы он не заметил ее улыбку. Затухающие толчки, конечно, будут, но не приливная волна. По крайней мере, не в это время года. А этот толчок совсем несильный.

Из костюмерной отчетливо донеслись сдержанные ругательства. Сэм впопыхах натягивал одежду.

– Если вам нужны еще снимки, мы продолжим в другом месте! – прокричал он, направляясь к двери.

– И в толпе людей! – откликнулась она вдогонку. – Теперь я понимаю, почему вас называют неотразимым.

Он обернулся и негодующе посмотрел на нее.

– Вы были со мной не слишком приветливы. Даже наоборот. Не будь я джентльменом, я бы послал вас ко всем чертям.

– Вам, Сэм Батлер, больше никогда не представится такая возможность, – рассмеялась Джез, закрывая руками грудь. – И кстати, бросьте мне мою шляпу.

II

«Что бы они без меня делали?» Намазывая толстым слоем плавленого сыра кусочек хрустящего белого хлеба, Фиби Милбэнк, совладелица студии «Дэзл» и одновременно агент-представитель Джез Килкуллен, Мэла Ботвиника и Пита ди Констанзы, уже не в первый раз задавала себе этот ставший привычным вопрос. И тут же перед ее мысленным взором вставал образ эдакой старорежимной английской няни, в строгом платье и накрахмаленном белом переднике, толкающей перед собой большую, сияющую, словно новенький «Роллс-Ройс», синюю коляску. Нет, три коляски. Подходя к перекрестку, она делает полисмену небрежный жест рукой, и тот, исполненный уважения, немедленно берет под козырек и взмахом жезла заставляет остановиться вереницу нетерпеливых, вечно куда-то спешащих автомобилей, пока она, Фиби Милбэнк, с достоинством и без излишней суеты переходит на другую сторону и вкатывает на тротуар свои бесценные коляски, где под заботливо опущенными козырьками с фамильной монограммой, безмятежно агукая, пускают счастливые пузыри ее подопечные.

Обладавшая исключительно критическим складом ума и начисто лишенная даже малейшего намека на какой бы то ни было комплекс неполноценности, Фиби была твердо убеждена, что, оставь она своих фотографов без присмотра, они давно бы уже пошли по миру. Она была их всезнающим проводником в этих рыкающих, кишащих хищниками джунглях, которые представляет собой коварный и сложный мир рекламы и обманчиво ярких журналов, предлагающих фотографии на продажу. Стоит ей покинуть их, никто и гроша ломаного не даст за их высокое творчество: эти люди абсолютно беспомощны и безнадежно неспособны вести собственные дела, они как дети, мечущиеся в горящем доме, которые только и ждут, когда же, наконец, придет пожарный и спасет их. А ситуация была именно такой, и она приложит все силы, чтобы она такой и осталась.

Такими вот приятными мыслями была занята Фиби, сидя за столом и наслаждаясь специально отведенным для медитации временем, прежде чем начать ежемесячное собрание партнеров «Дэзл», обычно проходящее в субботу утром. Эти десять минут перед собранием святы и неприкосновенны. За это время она приводила себя в нужное состояние, после чего была готова взяться за решение любых проблем, которые могли возникнуть по ходу дела.

Поднявшись из-за стола, Фиби энергичной походкой прошлась по комнате, расставляя низкие стулья типа шезлонгов, благодаря им она могла, сидя на своем высоком стуле с прямой спинкой, смотреть на всех из-за стола сверху вниз. Ибо сама Фиби была исключительно миниатюрным созданием с буравящим взглядом хваткого дельца и кукольной головкой, увенчанной копной ярко-желтых волос, по последней моде и за большие деньги уложенных в художественном беспорядке, беспорядке ровно до той степени, чтобы ее нельзя было назвать лохматой.

Созданный ею собственный микромир вполне отвечал ее представлениям о жизни. Ее волосы были идеальны. Живое, умное лицо, скрывавшее изощренность мыслей, было идеальным. Поджарое тело также приближалось к идеалу, о котором может только мечтать любое существо женского пола двадцатого века, родившееся в Калифорнии. Под тонким свитером отчетливо просматривались все до единого позвонки, а тазовые кости острыми уголками выпирали под трикотажем короткой юбки, и ни один из пищевых продуктов не мог прибавить к этой структуре ни грамма. В свои тридцать восемь она знала, что с первого взгляда ее можно принять за лидера группы поддержки на студенческом спортивном матче.

Выбрав из кучки лежащих на тарелке булочек еще одну, ту, что помягче, Фиби принялась намазывать ее еще более толстым слоем мягкого плавленого сыра, на этот раз с чесночной приправой. Я, слава богу, совсем не размазня, размышляла она. Таким и должен быть каждый представитель фотографа. Ее собственный статус, подобно инструктору, готовящему лошадей к выездке, определялся вверенной ей и ею же подобранной конюшней.

Несмотря на присущее ей чувство собственного достоинства, Фиби была лишена необоснованного самомнения. Она исключительно четко знала цену себе и другим. Трое ее подопечных были самыми лучшими и модными в городе, каждый из них номер один в своей области. Но без нее им бы никогда не добиться такого рейтинга. Конечно, без них и у нее не было бы такого положения, как сейчас. Но это уже к делу не относится. Если не Джез, Мэл и Пит, то на их месте были бы другие.

Фиби взглянула на часы: через пять минут начнется собрание. Еще есть время, чтобы в очередной раз оценить свои позиции, как она с удовольствием делала это каждый месяц, оценить позиции и убедиться, что ничто не угрожает ей в этом стремительно растущем бизнесе, в котором все так быстро меняется.

Каждый из ее партнеров был уже «кошкой, которая гуляет сама по себе», каждый – дьявол во плоти, когда дело касалось искусства фотографии, и каждый – а это было самое главное – уже давно перешагнул «предел прочности».

Что касается Фиби, то именно слово «прочность» было для нее единственно значимым в современном бизнесе фотографии. Любой фотограф, имеющий приличный портфель заказов, мог чувствовать себя прочно, но избранных отличает постоянное стремление перейти эту границу, углубиться в неизведанную территорию и действовать по своим законам, не претендуя на художественность и изысканность и не утруждая себя туманными объяснениями с заказчиком. И когда эти избранные выходят за пределы прочности, разве не обращаются они всегда к ней, к своему представителю, чтобы она хоть на время вернула им чувство реальности и уберегла от гибели, которой они так боятся?

Разве могли бы они позволить себе свои неоднозначные шедевры, не будучи уверенными, что она скажет свое «да»?

И дело тут не в технике, бог не даст соврать. Двести фотографов имеют технику, и еще двести имеют вкус. Миллионы фотографов, даже непрофессионалы, могут делать симпатичные фотографии. А ее подопечные? Все самые престижные заказчики и заведующие художественными отделами могут безошибочно определить работу каждого из них. Камера в их руках была тем же, чем холст и кисть для истинного и неподражаемого художника.

Фиби пришла к выводу, что дело тут в двух вещах: особом видении и знании искусства освещения. Даже самое блестящее понимание, как направить свет на объект, – неважно, простой ли это болт или сама Мишель Пфайффер, – не даст желаемого результата, если нет видения. Равно как и бесполезно иметь это видение, не владея в совершенстве почти безграничными возможностями освещения.

И было еще третье, чему ни она, ни они не могли дать точного определения. Некоторые называли это третье банальным словом «оригинальность», но для Фиби понятие этого третьего выражалось словом «неистовство». Именно это делало Джез, Мэла и Пита самыми лучшими. Сегодня было уже слишком много просто хороших, способных фотографов-профессионалов. И если всякий раз фотограф хотел, нет, не просто хотел, а отчаянно стремился выйти за пределы мыслимых возможностей пленки, то только в этом случае он или она имели право на высшие гонорары. Фиби считала, надо отдать ей должное, что у Мэл, Пита и Джез были равные им конкуренты, но выше их не было никого. И само собой разумеется, что эти несколько равных имели представителя такого же класса, как она, а таких, в свою очередь, во всей Калифорнии насчитывалось только трое.

Еще каких-нибудь пятнадцать лет назад, как вполне здраво рассуждала Фиби, ни один потенциальный представитель не смог бы найти в Лос-Анджелесе таких фотографов, и она радовалась, но отнюдь не удивлялась, что родилась в идеальное для этого время и в идеальном месте.

Раньше почти все фотографы высшего класса жили и работали в Нью-Йорке, но такое положение изменилось очень быстро, особенно в области фотографии пищевых продуктов, автомобилей и портретов знаменитостей. Большинство фототалантов теперь сконцентрировалось в Лос-Анджелесе. А она оказалась здесь с самого начала.

Двенадцать лет назад, когда ей только исполнилось двадцать шесть, Фиби работала ассистентом у Эвана Джонса, фотопортретиста, обеспечивающего себе приличный доход тем, что он делал фотографии, льстившие самолюбию богатых женщин, которые те с удовольствием дарили своим мужьям на Рождество.

Истинная гениальность Эвана Джонса состояла в ретуши. Он никогда не показывал своим клиентам только что отпечатанные «контрольки». Он сам делал первоначальный жесткий отбор, оставляя только самые лучшие снимки. Затем с помощью тонкой кисточки проделывал исключительно искусную работу, искусную настолько, что невозможно было определить, что он уже приложил к фотографии руку, и только потом, как бы еще до ретуши, показывал снимки клиенту. И лишь после того, как польщенный заказчик отбирал понравившийся кадр, он по-настоящему принимался работать своей кисточкой, убирая или добавляя отдельные штрихи: ресницы становились длиннее, а вены на руках – невидимыми, в глазах появлялся блеск, ноздри приобретали более тонкий абрис, губы выглядели полнее, подбородок изящнее, шея идеальной.

Несмотря на свой ум и доброту, Эван был никудышным бизнесменом. Бухгалтерские книги велись неаккуратно, но хуже всего – он не имел ни малейшего понятия, сколько в действительности стоит его работа. И в один прекрасный день Фиби, которая очень быстро поняла, что не обладает ни талантом, ни терпением для того, чтобы со временем стать выдающимся фотографом, просто взяла офис Эвана в свои умелые руки и начала заправлять его делами.

Буквально в одночасье составила список клиенток и обзвонила их всех, напомнив, что их прежние фотографии уже устарели. Не ставя в известность Эвана, она удвоила цену, зная, что клиентки согласятся без единого слова, поскольку понимают, что его работа стоит большего. Сестра Фиби работала менеджером в офисе одного из самых престижных хирургов-косметологов Голливуда и, занимая влиятельное положение в кругах менеджерской мафии, обеспечивала неиссякаемый приток клиенток, нуждающихся в новых фотографиях взамен тех, на которых они выглядели старше.

Через полгода у Эвана уже образовался длинный список жаждущих получить фотопортрет, и тогда Фиби утроила цены, оставляя себе за услуги общепринятые двадцать пять процентов от суммы доходов Эвана.

Теперь она смело могла внедрять Эвана в киноиндустрию. Она сделала специальные буклеты, включив в них самые лучшие фотопортреты, и развезла их по офисам буквально всех издателей, бизнес-менеджеров, художников-гримеров и парикмахеров Голливуда. Цены при этом возросли вчетверо.

Актрисы, достигшие того возраста, когда он уменьшается год от года, начали обращать внимание на фотопортреты Эвана, и уже через несколько месяцев он стал самым популярным фотографом среди вечной и неиссякающей категории женщин, которым «за двадцать». Его фотографии появились в журналах, и не только в статьях, но и на обложках: так хотели его клиентки. Никогда еще столь великое множество женщин не выглядело так прекрасно, а вскоре и мужчины-актеры дружно влились в их ряды. Фиби купила себе двухдверный «Мерседес-560» ярко-желтого цвета – под цвет волос.

Как только Эван твердо встал на ноги, Фиби потеряла к нему всякий интерес. Это был его предел, и, являясь его представителем, она волей-неволей устанавливала предел и своему заработку. У Эвана не было никакого желания вносить какие-либо изменения в сложившийся статус-кво, а Фиби увлекало лишь новое и неизведанное. В 1980 году она подыскала ему нового представителя, а сама, открыв собственный маленький офис, принялась за исследование заказчиков рекламы для американских журналов.

Анализ показал, что спрос на рекламу пищевых продуктов гораздо выше, чем на косметику. Затем шли автомобили. Куда бы она ни бросала свой цепкий взгляд, она повсюду натыкалась на рекламу автомобилей. Став настоящим экспертом в определении сравнительных достоинств фотографов, специализирующихся на рекламе пищевых продуктов и автомобилей, Фиби выбрала Мэла Ботвиника и Пита ди Констанзу, твердо решив представлять их интересы именно в этих областях.

Она быстро прибрала к рукам обоих, установив себе гонорар в размере одной трети от доходов каждого. Чем больше она для них делала, тем больше они в ней нуждались. Чем охотнее она протягивала им свою руку, тем крепче они хватались за нее.

Не будь у них столь расчетливого и рачительного менеджера, они и мечтать бы не смели о таких деньгах, которые с ее приходом потекли к ним. Если вдруг появлялась работа, которая действительно вызывала у них интерес, они начинали нервничать и волноваться, опасаясь, что ее перехватит кто-то другой. В такие моменты они были готовы снизить собственные установленные расценки.

Прекрасная возможность, говорила себе Фиби, довольно улыбаясь. Всеми правдами и неправдами она держала цены на высоком уровне, отказываясь от любых менее выгодных предложений, даже если Мэлу и Питу приходилось посидеть сложа руки денек-другой. С того момента, как она взяла их под свое крыло, их доходы стабильно и неуклонно пошли вверх, и теперь они прочно держали большую часть бизнеса. Пит зарабатывал более миллиона долларов в год, Мэл – почти столько же.

Среди троих ее подопечных Джез Килкуллен была единственной знаменитостью, поскольку много снимала для журнальных статей и ставила свою фамилию под фотографиями. Такая работа оплачивалась существенно ниже, нежели в рекламном бизнесе, и ее годовой заработок составлял около четырехсот тысяч долларов. Тем не менее ее потенциал был поистине безграничен, особенно в области рекламы косметики. Ах, если бы существовали две Джез: одна беспрекословно снимала бы красоток для основных рекламодателей косметической продукции, а вторая пусть в свое удовольствие снимает для журналов манекенщиц, демонстрирующих модели модной одежды. Но, к сожалению, была только одна Джез, которая упрямо работала для журналов, потому что предпочитала свободу.

Джез в определенном смысле представляла собой другой тип «кошки, которая гуляет сама по себе», нежели Мэл, выполнявший для журналов только ту работу, которую предлагала ему Фиби, и нежели Пит, снимавший только рекламу. Джез более всех имела склонность к независимости – качеству, которое ненавидела Фиби.

Да, черт бы побрал ее независимость, это все ее гены, ее происхождение, думала Фиби, испытывая обычное в таких случаях чувство досады и раздражения. Майк Килкуллен, отец Джез, был владельцем последнего огромного скотоводческого ранчо в окрестностях между Лос-Анджелесом и Сан-Диего. Шестьдесят четыре тысячи акров нетронутой, невозделанной территории составляли фамильную империю, принадлежащую семье еще со времен испанских земельных грантов. Джез – коренная калифорнийка в восьмом поколении, в жилах которой течет кровь не только испанских ранчерос, но ирландская и шведская. Да, Джез всегда трудно контролировать, она непредсказуема, размышляла Фиби, пока с жадностью поедала сыр, выскребая его пластмассовой ложкой прямо из баночки. Быть представителем таких фотографов – все равно что дрессировать львов. В меру проявлять доброту, использовать авторитет и ничего не бояться. Но прежде всего – контроль.

Трое фотографов неторопливо вошли в офис Фиби, сетуя, как обычно, по поводу такого начала субботнего утра.

– И как вам землетрясение? – обратился Мэл к собравшимся. – Только мы приготовились к съемкам всех видов суфле для «Бон апети», как оно и началось. Нам пришлось остаться в студии до двенадцати ночи и все устанавливать заново. Времени совсем не остается!

– Это что, – вздохнул Пит. – Я стоял на лестнице и выбирал точку для кадра сверху, и тут тряхануло. Если бы не моя быстрая реакция, лежать бы мне сейчас в больнице со сломанной ногой! Но могло быть и хуже: чего доброго, повредил бы «Феррари». Джез, а что было у тебя?

– Честно говоря, учитывая обстоятельства, это произошло в подходящий момент. Я как раз не занималась ничем особенным.

– Вы прямо как дети малые, – брюзгливо вставила Фиби. – Ну что такое локальный толчок? В Беверли-Хиллз его почти и не почувствовали.

– Ты была в магазине? – поинтересовался Пит.

– Как обычно, у парикмахера. Ты же знаешь, Пит, пятница – это святое.

– Ах да, конечно. Как для меня понедельник и четверг, когда я бываю у своего психоаналитика. Я не верю ему, – пожаловался Пит ди Констанза. – Этот болван считает чуть ли не добродетелью ездить на старой, уродливой, рассыпающейся «Вольво». А когда я рассказываю, что мне удалось получить заказ на съемку новой модели «Каунтах», знаете, что он говорит? «Я думал, что вы снимаете только автомобили». Этот засранец даже не знает, что такое «Каунтах»! Ламборджини сделал его в 1971 году, девятнадцать лет назад, и это пока что самая мощная спортивная модель, но он, черт возьми, этого даже не понимает!

– А откуда ты знаешь, на чем ездит твой псих? – удивился Мэл.

– Спросил.

– И он тебе ответил? – Мэл явно был озадачен. Его психоаналитик никогда не отвечал на вопросы.

– Ну да. Он не занимается этой фрейдистской чепухой. Если задаешь ему обычный, нормальный вопрос, то он отвечает.

– А почему вы так уверены, что он считает «Вольво» признаком добродетели? – от души рассмеялась Джез.

Пит ди Констанза родился в Форт-Ли, штат Нью-Джерси, носил брюки и куртку цвета хаки с яркой пятнистой раскраской, выглядел как охранник из эротических фильмов и умел поставить освещение на любые металлические предметы лучше самого господа бога. И вообще он был отличным парнем.

– Я так предположил, – с достоинством ответил Пит.

– Вот видите, поэтому мой психоаналитик не отвечает на вопросы, – с чувством превосходства фыркнул Мэл. – Он не хочет, чтобы я что-то предполагал, он хочет, чтобы я мысленно представлял.

– И еще он не разрешает тебе записывать сны. Но как же, черт возьми, он может требовать, чтобы ты их помнил, если нельзя их записывать?

– А он считает, что если они важные, то я и так запомню.

– Мальчики, мальчики, – вмешалась Фиби, – может быть, вы поговорите на эту увлекательную тему где-нибудь в другом месте?

Пит покорно закрыл рот. Наверняка он проводил бы субботнее утро как-нибудь по-другому, если бы Фиби в свое время не уговорила его вложить деньги в студию. Конечно, это было наилучшим помещением капитала, фактически студия – это единственный надежный капитал, которым он располагает, но все же быть владельцем собственности, даже если это всего четверть здания, как-то не в его характере.

Поскольку идея купить бывшее здание банка и переоборудовать его под студию целиком принадлежала Фиби, то она заставила всех остальных партнеров собираться раз в месяц для обсуждения вопросов, связанных с управлением «Дэзл», на том лишь основании, что три фотографа просто не в состоянии справиться с ними без ее ежемесячных медитаций. Лишний раз продемонстрировать свою важность и незаменимость – без этого она обойтись не может! В его представлении единственная функция Фиби состояла в том, чтобы избавить его, Пита, от второстепенных, несущественных проблем и дать ему возможность делать свои уникальные снимки.

Не просто снимки рекламируемой продукции. Это может любой дурак, живущий в Детройте, а таких много: в своих фотографиях в качестве фона они используют дешевенький подкрашенный дым, размытые вспышки фейерверка и зеркальные эффекты, отчего автомобиль выглядел уже не автомобилем, а частью какого-то шоу в одном из заведений Лас-Вегаса. Но если ты хочешь сделать настоящий снимок, ухватить самую глубинную суть автомобиля? Снимок, глядя на который можно почувствовать, что значит мчаться со скоростью триста километров в час, и при этом тебе даже не придет в голову, что снимок сделан в студии, когда автомобиль стоит неподвижно? Надо передать всю романтику, всю поэзию автомобиля, превратить его в икону, на которую можно молиться, черт возьми! Для этого надо быть просто Питом ди Констанзой – ни больше ни меньше.

Он уже провел несколько недель, экспериментируя с освещением, воплощая новые идеи, и теперь уже знал, что новая модель «Каунтах» будет выглядеть как нечто неземное, доставленное пришельцами из космоса, машина будет словно светиться изнутри, и всякому, кто увидит ее такой, немедленно захочется сесть за руль и нажать на газ. Если ему позволят сфотографировать образец на натуре, то это будет новое слово в фотографии. Но этот образец слишком бесценен, чтобы его вывезти на натуру.

– Итак, на последнем собрании мы говорили... – протокольным голосом начала Фиби.

– Читали и утвердили, – быстро вставил Мэл.

– Это потрясающе! – хором воскликнули Пит и Джез.

Что с ней происходит? – думал Мэл. Неужели Фиби воображает, что управляет компанией, входящей в список богатейших, публикуемый журналом «Форчун»? Но если учесть, что треть заработка каждого из троих поступает к ней, то ее доходы намного превышают доходы большинства исполнительных директоров крупного бизнеса. Они могут лишь мечтать о таких деньгах. И, уж конечно, она не тратится на угощение своих партнеров, заодно отметил Мэл, с неодобрением взглянув на скромную тарелочку с булками, полупустую банку с плавленым сыром и кувшин чая со льдом, который, по ее словам, она заваривала отдельно, но который, как он прекрасно знал, был просто-напросто подслащенным гранулированным напитком фирмы «Липтон» прямо из банки. Она могла раскошелиться лишь на лимон, да и то от жадности разрезала его на четыре части и вместе с несколькими кубиками льда бросала в кувшин. Она, наверное, вообще ничего не ест, в очередной раз с содроганием подумал Мэл, глядя на ее осиную талию и тонкие запястья. Уж могла бы позволить себе пару лишних калорий, а то приличному мужчине и посмотреть-то не на что. Так нет же, вид такой, словно только вчера вышла из больницы.

Но с другой стороны, разве есть причины жаловаться? Фиби стоила тех денег, что он платил ей. Одна мысль, что ему самому придется вести переговоры по сделкам, добиваться заказов на рекламу кукурузного масла или замороженной пиццы, да к тому же еще и содержать в порядке бухгалтерские книги, приводила его в ужас. Фиби же отнюдь не унижало обзванивать потенциальных клиентов и выискивать для него заказы, о которых он даже не мог предположить.

Она обладала каким-то шестым чувством, подсказывающим, когда именно заказчику нужно по-новому подать рекламу крупяных хлопьев для завтрака, и, кроме того, такую работу ему приходилось делать не чаще двух раз в месяц. Настоящий художник просто не имеет права подвергать себя подобным перипетиям и растрачивать свой творческий потенциал не по назначению. Ибо искусство фотографии натуральных пищевых продуктов – не что иное, как призвание, такое же, как балет или нейрохирургия.

– Есть ли у кого-нибудь новые предложения? – Фиби обвела зорким взглядом собравшихся.

Пит, сгорбившись, сидел на стуле явно ему не по росту, неестественно вытянув перед собой длинные ноги в походных ботинках. Мэл, одетый в неизменные черные брюки и безупречно отглаженную светло-серую рубашку, закинул ногу на ногу и аккуратно сложил тонкие кисти рук на начинавшем образовываться брюшке. Как обычно, он старался держать спину прямо, если это вообще возможно, сидя на таком стуле. Одевается как монах-расстрига, пронеслось в голове у Фиби. И действительно, гладко зачесанные волосы и мягкое выражение яйцеобразного лица придавали ему некоторое сходство со служителем культа.

– Нет, – дружно отозвались партнеры.

– А у меня есть. Я узнала, что наш любимый ресторанчик «Перпл Тостада Гранде» скоро выставляется на продажу.

И все так же дружно застонали.

Известно, что любой работник фотостудии обычно пользуется услугами близлежащей закусочной или кафе, откуда приносят еду прямо в студию. Джез, Мэл и Пит не были исключением.

Каждый день для себя и работающих у них людей они заказывали самые различные блюда и напитки. Располагавшийся прямо напротив «Дэзл» недорогой мексиканский ресторанчик «Перпл Тостада Гранде» с просторным внутренним двориком был горячо любим всеми. Обычно у клиентов еще с порога начинали течь слюнки в предвкушении сочной квесадиллы – большого пирога из воздушного теста с сыром, типа хачапури, или изумительных жареных маисовых лепешек с острым зеленым перцем, луком и помидорами, пропитанных сметаной и горячим расплавленным сыром, или бурито комбо – рулета из тонкого теста с бобами и мясом, обильно политого соусом. А чего стоит только что приготовленный соус из авокадо и хрустящий картофель, подававшийся к каждому блюду!

– Но как же так! Это невозможно! – запричитала Джез.

– Это ужасно, – пробормотал Пит. – Скоро у меня опять будут клиенты из Японии и Германии, и они хотят есть только в «Перпл Тостада Гранде». Меня ждет позор.

– Если у нас не будет «Тостады», моим клиентам придется есть в забегаловке, – забеспокоился Мэл. – У меня и так полно забот с теми, кто «предпочитает настоящий вкус». Ведь они хватают рекламное блюдо прямо со студийного стола!

– Давайте рассмотрим наши возможности, – заявила Фиби. – Почему бы нам не купить его? Мы сможем сохранить его и, вероятно, получить еще кое-какой доход!

– Не выйдет, – тут же отрезал Пит. – С меня хватает быть владельцем части здания, а тут еще ресторан! Нет.

– А ты что думаешь, Джез?

– Я – пас. Сейчас я как-то не настроена на инвестиции.

– Мэл?

– Ты шутишь? Я целый день фотографирую еду. У меня в студии самая современная кухня в мире, и я не хочу принимать участие еще и в пищевом бизнесе, – обиженно произнес он.

– Значит, вы не возражаете, если ресторанчик куплю я?

– Великолепно!

– Потрясающе!

– Молодец, Фиби! Наш представитель спасает нас! – воскликнула Джез.

– Спасибо, друзья. Я занесу это в протокол.

Фиби взбодрилась. Как она и ожидала, никто из них не обладал врожденным чутьем, они не понимали, что любая недвижимость в Венеции стремительно возрастает в цене. А в особенности такого рода недвижимость. Если она купит ее сегодня и ничего не будет делать, то уже через год стоимость ее увеличится вдвое.

Нет, можно поступить куда лучше. «Тостада», с ее большим внутренним патио, – это идеальное место для совершенно нового ресторана, специализированного ресторана, сногсшибательного. Очень дорогого. Конечно, служащие на автостоянке и молодой, высшего класса шеф-повар, с опытом и хорошей репутацией, откуда-нибудь из центральных штатов, например, из Чикаго, который понимает, что его карьера начнется только в Лос-Анджелесе. Финансирование – не проблема. Найдется немало состоятельных людей, пожелающих вложить деньги в новую недвижимость: каждый в этом городе хочет иметь гарантированный столик в новом ресторане. Тот же Тони Билл далеко не единственный, кто мечтает ухватить кусок собственности в Венеции.

– Какие еще вопросы?

– Гм... – вздохнул Мэл.

– Мэл! Что-нибудь новое? Ты опять думаешь о том, как бы сменить кондиционеры? – В голосе Фиби послышалось подозрение. – В таком случае предупреждаю: придется менять весь распределительный щиток. А мы и так потребляем столько электричества, что хватит на целую больницу.

– Я... гм... женюсь. – Мэл густо покраснел.

В комнате моментально воцарилась прямо-таки шоковая тишина. Мэл, с его погруженностью в работу, никогда не упоминал о своей личной жизни, так что все в конце концов решили, что у него ее просто нет. Как это Мэл вдруг собрался жениться, а они ничего даже не подозревали?

– И кто она? – нарушила тишину Фиби. Уж ей-то он должен был сказать в первую очередь, прежде чем принять такое ответственное решение.

– Так кто же она? – улыбаясь, спросила Джез.

– Правда, кто? – подхватил Пит. Удивительно: любой сначала сказал бы ему, а потом – всем остальным.

– Шэрон. Вы все знаете Шэрон. – Мэл просто сиял, сообщив эту новость.

– Шэрон, ну конечно, она, я могла бы догадаться. Кто, как не она, достойна тебя! – И Джез, встав с шезлонга, поцеловала его. Она обожала Мэла. Ее работа началась именно в студии Ботвиника.

– Шэрон! Какая прекрасная идея! – воскликнула Фиби. Ведь именно она, Фиби, должна была указать ему на Шэрон, лучшего аранжировщика пищевых продуктов в этом бизнесе. Теперь Шэрон будет знать расписание его съемок и ее всегда можно будет задействовать. Иногда – правда, не часто, как считала Фиби, – Мэл аранжировал лучше Шэрон.

– Ах, Шэрон! Я помню, какой скандал ты закатил, потому что она оказалась занята, когда ты готовил съемки для обложки рождественского выпуска «Бон апети». И ты простил ее? – изумился Пит.

– С этого все и началось. Когда она не бросила все остальное ради этих съемок, я очень расстроился. Ну, я хочу сказать, она ведь не единственный аранжировщик в нашем деле, это так. Я тогда перегнул палку. Решил даже обсудить это с моим психоаналитиком, не мог понять, в чем дело. Обычно я не выхожу из себя, ведь, когда работаешь с естественными продуктами, это недопустимо. Здесь надо иметь дьявольское терпение. И в результате я понял, что э-э-э... питаю к ней нечто большее, чем чисто профессиональный интерес.

– А что по этому поводу думает твой псих?

– Мне наплевать, что он думает, – невозмутимо ответил Мэл. – Я ему пока не говорил. Вероятно, он вообще ничего не скажет.

– А мой бы наверняка возбудился... Даже захотел бы взглянуть на фотографию.

– Шэрон – прекрасная девушка, – вмешалась Джез. – Теперь мне ясно, почему она так ответила. Недавно я сказала, что хотя у Мэла Гибсона и Мэла Брукса одно и то же имя, но если представить себе каждого из них, то оно звучит совершенно по-разному, потому что ассоциируется с определенным человеком, и тогда воспринимается не только одно имя. На что Шэрон ответила, что Мэл Ботвиник звучит гораздо лучше, чем Мэл Гибсон или Брукс. Тогда мне показалось, что ей просто нравится такое экзотическое сочетание.

– Это событие надо отметить, – сказала Фиби, воодушевляясь, – давайте выпьем, но у меня больше нет чая со льдом.

– А помните, в Голливуде раньше пили минеральную воду, а не чай со льдом? – Мэл сделал некое движение плечами, и на лице его появилась счастливая улыбка.

– А помните, что до этого вместо минеральной воды пили белое вино? – в унисон отозвался Пит.

– А помните, что еще раньше пили не белое вино, а мартини? – мечтательно проговорила Джез. Ее отец и сейчас пил мартини.

На какое-то время в комнате воцарилась тишина: все вспоминали мартини – напиток, ставший преданием и канувший в Лету. Может быть, когда-нибудь люди опять станут пить мартини. В Нью-Йорке его любят по-прежнему, но эти несчастные глупцы здесь, в Калифорнии, совершенно не заботятся о том, что попадает им в желудки. Подняв подбородок, Фиби призвала всех к порядку:

– Если у вас нет больше никаких предложений, то хорошо это или плохо, но у меня на повестке еще один вопрос. В моем офисе больше площади, чем необходимо для работы. Она простаивает без дела. Есть один фотограф, который хотел бы арендовать ее. Он журналист, снимает только на местах событий, но ему нужен офис и секретарь. Полагаю, у вас нет возражений. Кстати, я также буду его представителем.

– Представителем? – в один голос воскликнули Джез, Мэл и Пит, одновременно встав со стульев. Окружив стол, они с негодованием уставились на Фиби.

– Спокойно, детки. Не наседайте! И не надо преувеличивать. – Она говорила мягко, но в голосе слышалось явное удовлетворение. Надеясь успокоить их, она сделала повелительный жест рукой, но этого оказалось недостаточно. Все произошло именно так, как она и предполагала. Обычная детская ревность не чужда и этим великим так называемым взрослым! О, она предвидела эту реакцию. Действительно, что бы они без меня делали, если даже намек, что в будущем им будет уделяться капельку меньше внимания, приводит их в такое состояние?

– Что значит «не надо преувеличивать»? Сколько же ты можешь взять на себя? – возмущался Мэл.

– Ты и так перегружена, нас ведь трое! У тебя будет чересчур много работы! – уже не сдерживаясь, кричал Пит. – Когда же ты успеешь заниматься нами?

– Это несправедливо, Фиби, и ты это знаешь, – добавила Джез как можно спокойнее.

– Я еще не сказала вам, что это за фотограф, – невозмутимо продолжала Фиби. – Речь идет о Тони Гэбриеле. – Она улыбнулась им своей лучшей улыбкой, исполненной коварства и любви. Ах, как они изумительно предсказуемы, эти гении!

– Гэйб... но ведь он сейчас в Европе, не так ли? Или на Ближнем Востоке? – В голосе Пита появились нотки возбуждения.

– Тони Гэбриел? Откуда ты его знаешь? – восхищенно спросил Мэл, моментально забыв свой недавний гнев.

– Я знаю всех. Последние пять лет он работал во Франции, недалеко от Парижа, а сейчас возвращается домой. Он хочет обосноваться в Лос-Анджелесе. Конечно, большую часть времени будет в разъездах, но, я надеюсь, вы понимаете, почему я не могла ему отказать.

– Вот это да... сам Гэйб, и здесь! Потрясающе. Да это сенсация! Умираю от желания поговорить с ним, – сказал Пит.

– Я всегда мечтал познакомиться с ним, – вмешался Мэл. – Тони Гэбриел! Ну дела! Я чертовски восхищаюсь им.

– В таком случае будем считать, что мы договорились. Следующее собрание через месяц. – Фиби встала из-за стола, и Мэл с Питом направились к двери.

– Одну минутку, – сказала Джез. – Собрание еще не закончилось. – Ее голос дрожал от гнева, и казалось, что она даже стала выше ростом. – Так не пойдет, Фиби. Здесь не будет этого шустрилы, и я не допущу, чтобы ты заставила меня впустить Гэбриела в это здание.

– Да что с тобой, Джез? – вскинулась Фиби. Лицо ее выражало неподдельное изумление.

Мэл и Пит молча глядели на нее, пораженные внезапно произошедшей в Джез переменой. Она буквально кипела от ярости. Какая муха укусила ее? Гэйб – настоящее светило, один из величайших в этом бизнесе, это знают все.

– Со мной все в порядке! Среди вас я единственный человек, который сохранил здравый смысл. Тони Гэбриел – это неприятности в чистом виде. Он только берет, он только пользуется, он все разрушает. Это социально опасный тип, не совершивший пока преступления.

– Джез, ты совсем спятила! – зло выпалила Фиби.

– Мне наплевать, что ты думаешь, невежда. Когда мы вместе покупали это здание, то договорились, что, если хоть один из нас будет возражать против присутствия здесь другого фотографа, против аренды чьей-либо площади, этого достаточно, чтобы сделка не состоялась. Это железно. Ты не можешь, я повторяю, не можешь сдать в аренду ни сантиметра площади Тони Гэбриелу. Как только он переступит порог «Дэзл», это будет означать конец для всех нас. Я не имею права запретить тебе быть его представителем, но если это случится, то я найду себе другого представителя. Мне достаточно только раз позвонить по телефону. И это не просто слова, Фиби. Не думай, что я этого не сделаю.

– Но, Джез, почему...

– Я не считаю нужным объяснять это ни тебе, ни кому-то другому. А теперь – выбирай. – Резко повернувшись, Джез вышла из комнаты, зло хлопнув дверью.

Вначале, думала Джез, взбегая по ступенькам к себе в студию и клокоча от ярости, дьявол породил агента, а агент породил представителя.

Естественно, он опаздывает, думала Фиби Милбэнк, с необычным для нее терпением ожидая Тони Гэбриела в ресторане на Маркет-стрит, 72, который она посещала по крайней мере раз десять в неделю. Все обеды и ужины здесь были связаны только с бизнесом, но при ее работе необходимо иметь договоренность в престижном, расположенном недалеко от офиса ресторане, где ей гарантирован столик в любое время, где перед ней никогда не положат чек, поскольку для нее открыт постоянный специальный счет, который включает стоимость заранее оговоренных блюд и чаевые и каждую неделю отсылается в офис, где вычитается из ее доходов, подлежащих налогообложению. Она могла позвонить в ресторан на Маркет-стрит за пять минут до нужного ей времени, зная, что при любой ситуации там всегда найдут возможность достойно посадить в зале дюжину исполнительных директоров японского автомобильного бизнеса, которых ей необходимо пригласить на ужин.

Заказав еще чашку чая со льдом, она приготовилась ждать Гэйба. С таким же успехом можно было прийти на полчаса позже и все равно не опоздать, но ей хотелось спокойно посидеть несколько минут в одиночестве и обдумать весьма эксцентричное поведение Джез, которое она наблюдала сегодня утром.

Совершенно очевидно, здесь было что-то личное, и уж она непременно вытянет из Гэйба всю правду, когда тот придет. Ее конечный выбор не подлежал никаким сомнениям: она не собиралась терять Джез. Своей фотожурналистикой Гэйб наверняка не зарабатывает столько, чтобы восполнить треть ее доходов, получаемых от Джез, плюс ее перспективное будущее, открывающее неограниченные возможности.

Фотожурналист – это типичный пример «перекати-поля», телефонный звонок – и он готов сорваться с места и отправиться в любую точку планеты, где происходит интересующее заказчика событие. Иногда фотожурналистам везло и им удавалось сделать снимок, который потом перепечатывался всеми газетами и журналами мира. Он становился классикой. Здесь для фотографа и его представителя открывалась золотая жила, но все зависит от удачи, смотря как повезет. И это относится даже к таким, как Гэйб.

Сейчас ему, должно быть, сорок, прикидывала Фиби. Девятнадцать лет назад, когда он первый раз поехал во Вьетнам снимать войну, ему едва исполнился двадцать один год, он был совсем мальчишкой. Именно тогда и последующие два года – это знает каждый студент любой фотошколы – его подпись появлялась под большинством самых известных военных «вьетнамских» фотографий, обошедших весь мир, она появлялась чаще фамилий других военных фотокорреспондентов, работавших во Вьетнаме. Это положило начало его карьере. После Вьетнама он побывал во всех «горячих точках» планеты: Иран, Польша, Израиль, Никарагуа... От географии его поездок могла закружиться голова, но это особая порода людей. Они не такие, как все, они счастливы только в постоянном движении.

Гэйб обладал поистине сверхъестественной способностью оказываться с абсолютно готовой к съемкам камерой рядом именно с той точкой, где в следующую секунду произойдет неожиданное событие: взрыв «Челленджера», жуткие последствия кровавой религиозной оргии в Джонстауне, падение Сайгона. Не было такого места, куда бы он не смог проникнуть, не было такого самолета, с которого он бы не сумел прыгнуть с парашютом, не существовало такой задачи, которая оказалась бы для него трудновыполнимой или непосильной. И еще он обладал редким и ценным для его профессии даром быть невидимым, этой непостижимой и присущей лишь величайшим фотожурналистам способностью находиться и работать в сантиметрах от снимаемого человека, оставаясь при этом незаметным. Гэйб никогда не освещал протокольных процедур, к примеру, в Белом доме, но его можно было сравнить с легендарным итальянским фотографом, которому иногда удавалось стать никем не замеченным седьмым в официальной группе из шести фотокорреспондентов Белого дома, единственным, от кого не требовали передать свои снимки сотням других фотожурналистов.

– Фиби, дорогая, ну-ка поцелуй меня быстро. – Тони Гэбриел неожиданно материализовался на банкетке рядом с Фиби, хотя она не отрывала – она была в этом совершенно уверена – глаз от входной двери.

Осторожно поцеловав дважды в губы, он затем легонько отстранил ее и принялся разглядывать.

– Ах ты, сучка, молода, как весеннее утро! Ты, как вампир, совсем не меняешься. Так, может, мы переспим по-настоящему?

– Да будет тебе, Гэйб.

Фиби вдруг поняла, что хихикает, как школьница. Она бы покраснела, если бы была на это способна. С того дня, как они с Гэйбом виделись в последний раз, по крайней мере два года назад, он ничуть не изменился. Все тот же неугомонный беспечный искатель приключений, такой же худой, с такой же обветренной кожей и вечным загаром, с оттопыривающимися карманами, набитыми бог знает чем, все те же чуть волнистые короткие пряди темных волос и те же карие глаза, глаза победителя, крупный нос и две неизменные глубокие складки по обеим сторонам губ, которые свели с ума добрую сотню женщин. Нет, две сотни. Но это не делало его социально опасным типом.

– Что это у тебя в стакане?

– Чай со льдом.

– Ты больное, несчастное, прекрасное, жалкое дитя. Скоро я уложу тебя в постель, и тогда ты почувствуешь себя намного лучше. Намного, я обещаю. Верь мне, как вы тут говорите. Официант! Виски, пожалуйста, чистый, двойной, любой марки. А что хорошенького здесь можно поесть, Фиби? Умираю от голода.

– Большинство заказывает рубленый бифштекс. Это фирменное блюдо.

– Матери почти всех живущих здесь в детстве кормили их рублеными бифштексами, потому что жили бедно, а когда дети подросли, то ушли из дома, потому что больше не могли выносить рубленый бифштекс, они зарабатывали миллионы, чтобы избавиться от воспоминаний о рубленом бифштексе, а теперь они приходят сюда для того, чтобы опять есть рубленый бифштекс. А я закажу натуральный! Большой, исключительно огромный. Так что происходит? Все в порядке?

– Нет, не в порядке. Скажи, что такого ты сделал Джез Килкуллен? Она о тебе весьма невысокого мнения, мой сладкий. Она фактически не только не разрешает мне быть твоим представителем, но и сдать тебе в аренду помещение.

– Джез? Кто позволил ей командовать тобой?

– Дело не в этом, – ответила Фиби, задетая таким подбором слов. – Дело в условиях, о которых мы договорились, когда покупали студию как партнеры.

– Что касается аренды, я могу понять. Но как она может запретить представлять меня?

– Она убедила остальных, что если я возьму тебя, то у меня не будет времени, чтобы должным образом представлять их интересы. Так что же в действительности произошло между тобой и Джез?

– Честно говоря, если бы я сам понимал, то сказал бы тебе. Вообще, Джез в свое время была очередной моей фанатичкой, знаешь, своего рода «Они шли за солдатами». Я никого не принуждаю, не выдаю никаких авансов, но что я могу сделать, если они видят во мне не того, кто я есть на самом деле?

– Известно, что ты спишь с ними, Гэйб, – деликатно заметила Фиби.

– А я никогда и не отрицал. Для того бог и создал их. Но, Фиби, для чего тогда существуют друзья? Такие, как мы с тобой? Ты боролась за меня?

– Не то слово. Но ничего не вышло. Мне очень жаль, Гэйб, правда. Обратись лучше в какое-нибудь крупное фотоагентство. Они ухватятся за тебя руками и ногами.

– Мне не нужно крупное фотоагентство. У меня была «Гамма», у меня была «Сигма», я состою в картотеках лучших агентств, а теперь мне нужно что-то другое. Я хочу иметь хороший выбор, хочу иметь выгодные заказы, за которые платят кучу денег, и я хочу, чтобы ты доставала мне все самое лучшее. Я хочу работать для журнала, который выпускает Бостонский университет, для таких журналов, как «Нэшнл джиогрэфик» и «Дайвершенз», для всех этих толстых глянцевых изданий с фотографиями экзотических мест, которые люди украдкой прихватывают из приемных врачей, для журналов, которые отправляют тебя с заданием на какой-нибудь фешенебельный курорт и платят чуть ли не золотом.

– Боже мой, Гэйб, неужели ты иссяк?

Фиби была поражена. Не один год она слышала, как он презрительно отзывался о таких выгодных заданиях, считая их лакомым куском для бездарей и не иначе как порочными и растлевающими.

– Совершенно верно. Ты поняла правильно. Я всегда говорил, что ты очень сообразительна. Я зашел в тупик. Девятнадцать лет я рисковал жизнью, а теперь повсюду эти вездесущие бригады телеоператоров. Не успею я и близко подойти к месту события, как они уже там. Моя работа больше не нужна, Фиби! Новости появляются на экране прежде, чем я успеваю доставить пленку издателю. Фотографии актуальных событий больше никому не нужны. Я стал динозавром, но у меня хватает ума, чтобы понять это. Так что возвращайся к Джез, и договаривайся, и доставай мне заказы на съемку медведей в заповеднике, отправляй меня снимать, как развлекаются богачи, ныряя с аквалангами, пошли меня делать репортаж с Уимблдонского турнира или очерк «Один день из жизни герцогини».

– Я не могу, Гэйб.

– Она так здорово работает, а?

– Угу.

– Она это может, черт возьми. Я научил ее всему, что она знает. Ну хорошо, не беспокойся, ешь свой рубленый бифштекс. Я сам займусь этим.

– Как?

– Джез – крепкий орешек. Женского рода. А у меня еще не было случая, чтобы я не мог такой расколоть. Предоставь это мне. Гм, бифштекс неплох. А как твой?

– Как у мамы.

III

Обогнав грузовик, Джез снизила скорость, продолжая ехать в южном направлении по Тихоокеанскому шоссе к ранчо Килкуллен, одновременно возвращаясь мыслями к работе, которую она недавно закончила для журнала «Вэнити фэар».

На второй день съемок Сэма Батлера она деликатно и неощутимо позволила ему почувствовать свое превосходство. Она намеренно подобрала для себя подчеркнуто женственную одежду: классическую до колен белую фланелевую юбку в складку от Ральфа Лорена и строгую белую блузку в благородном викторианском стиле с приколотой под высоким воротником камеей, принадлежавшей еще ее бабке; гладко зачесанные волосы спокойно падали на спину. Все манеры ее поведения – негромкая речь, скромные, сдержанные взгляды, неторопливая плавная походка – отвечали созданному ею образу. Поразмыслив, она пришла к выводу, что, вероятно, сама спровоцировала актера на то, что случилось в первый день, и поэтому считала себя в некотором смысле ответственной за происшествие. При съемках знаменитостей, независимо от пола, всегда присутствовал определенный элемент своеобразного платонического флирта, и ни один фотограф, будь то женщина, мужчина или «голубой», не мог отрицать этого, но тем не менее предполагалось, что на том все и должно закончиться. Бог свидетель, еще ни одному, даже самому лучшему фотографу-мужчине не удавалось сделать таких снимков, какие сделала Джез в день землетрясения.

Почему люди утверждают, что камера не лжет? Заставить ее лгать, задумать и сотворить нужный тебе образ до нелепости просто! Ведь почти любая фотография знаменитости – это тщательно и искусно созданная ложь, которая скрывает или усиливает реальность, достигая тем самым нужного впечатления. А вот заставить камеру, как удалось в случае с Сэмом Батлером, раскрыть и показать истину без прикрас – намного труднее. И все же нашлись бы мелкие, докучливые ханжи, вечно подозревающие людей в грязных намерениях, которые сказали бы, что ни при каких обстоятельствах ей не следовало бы снимать колготок.

На второй день съемок, в среду, Сэм Батлер пришел в «Дэзл» вовремя, с таким видом, будто ничего не произошло, но явно желая воспользоваться возможностями нового землетрясения. Джез понимала, что на этот раз ей не удастся добиться его доверия и заглянуть ему в душу, но ей это было уже и не нужно. Тот основной, изначальный образ, который она, снимая знаменитость, всегда стремилась найти и находила, тот естественный внутренний свет, делающий человеческую личность неповторимой, но скрытый за ореолом славы, был уже обнаружен и зафиксирован в первый день, когда в душе актера вдруг вспыхнула тоска по дому и жажда интимной близости. Проникать в глубины характера и души – это Джез удавалось так же мастерски, как всем талантливым фотографам мира, а нередко и лучше.

В тот день Мэл Ботвиник проводил съемки для рекламы «быстрой еды», и когда приехали Сэм и его свита, то, несмотря на сильные кондиционеры, которыми была оборудована студия Мэла на третьем этаже, запах жареного масла проникал вниз и отвлекал всех присутствующих.

Джез вывела Сэма на улицу, выходящую прямо на океан, где он мог чувствовать себя свободно, что-то купить у уличных торговцев и поболтать со школьницами, кружившими на роликовых коньках. Его узнавали еще не все, поэтому она вполне могла полагаться на своих ассистентов и на бдительное вдовствующее окружение, ни на шаг не отступавшее от своего кумира. При разговоре с окружающими прекрасное лицо австралийца оживлялось, и среди обычных людей он выглядел еще лучше.

Джез закончила съемки как раз перед наступлением сумерек. Весь следующий день она и Сис Леви работали с группой художников из рекламного агентства, подбирая фон для съемок рекламы «Вачерон Константин», старейшей швейцарской фирмы по производству часов. Обычно место съемок подыскивал Сис, но консервативно настроенные швейцарцы придавали новой рекламной кампании такое значение, что агентство попросило Джез взять это под свой личный контроль. В пятницу она решила не приходить в студию, а прямо с утра отправиться на ранчо.

Ехать до ранчо оставалось менее часа, и Джез радовалась, что успеет помочь отцу сделать последние приготовления к большой фиесте – празднику, назначенному на воскресенье. Он проходил ежегодно в сентябре, начиная с 1880 года.

Отец Джез, Майк Килкуллен, представитель четвертого поколения Килкулленов по мужской линии, владел и сам управлял огромным ранчо площадью в двести пятьдесят девять квадратных километров, что примерно в пять раз больше Манхэттена. Эта маленькая частная империя простиралась к югу от городка Сан-Хуан-Капистрано, веером спускаясь к океану с двухкилометровой горной вершины Портола-Пик, как бы служившей ручкой этого гигантского веера. Границы ранчо начинались от высот Портолы, затем равномерно расширялись в обе стороны, постепенно снижаясь и образуя долину, переходящую в пляж, береговая линия которого волнистой дугой замыкала владение. Бесконечные волны, рожденные в глубинах вод, накатывались на широкие песчаные пляжи ранчо Килкуллена, протянувшиеся почти на тридцать пять километров, ласкали подковообразную гавань и взлетали в воздух мириадами брызг, разбиваясь о далеко выступающий в океан мыс-волнолом Валенсия-Пойнт. За ним, вокруг огромных белых скал, вздымающихся со дна великого океана, волны бурлили, чтобы, дойдя до мелководья, обточить до гладкости прибрежные камешки и придать им самую причудливую форму. Когда Джез было пять лет и отец учил ее управлять маленькой парусной лодкой, он предостерегал ее не выходить слишком далеко в море, так как следующим волноломом после Валенсия-Пойнт будут уже Гавайи.

Сто тридцать восемь лет назад, в 1852 году, в Америку из Ирландии приплыл другой Майк Килкуллен, прапрадед Джез, целеустремленный, трудолюбивый, ничем не обремененный молодой парень со скромными сбережениями. Как и многие, он слышал, что в Калифорнии нашли золото, но в отличие от многих оказался проницательным. Майк Килкуллен понял, что имеет больше шансов нажить состояние, продавая одержимым золотой лихорадкой старателям оборудование и строительные материалы, чем разделяя с ними все трудности и невзгоды в поисках призрачного богатства. Через двенадцать лет он уже скопил достаточно денег, чтобы двинуться к югу, о котором давно мечтал.

С тех пор как, почувствовав возможности, таящиеся в Соединенных Штатах, ирландец покинул родной остров, неуемное желание иметь собственную землю никогда его не покидало, год от года становясь все настойчивее и сильнее. 1863 и 1864 годы, о которых вспоминают как о годах Великой Засухи, стали трагедией для скотоводов Калифорнии: жара погубила почти все ранчо. Цены на землю упали до смешного низко, и Майк Килкуллен в числе немногих не упустил представившуюся возможность и, заплатив пятнадцать тысяч золотом, купил ранчо площадью примерно в шестьдесят четыре тысячи акров под названием Монтана – де-ла-Луна – Лунная гора, принадлежавшее семье дона Антонио Пабло Валенсия. Когда-то процветающая и хлебосольная, а теперь обедневшая семья Валенсия владела этой землей и жила на ней почти как в те феодальные времена, когда еще в 1788 году уроженец Андалузии Теодосио Мария Валенсия, ветеран первой испанской экспедиции, впервые вступившей на этот берег, который позже стал называться Калифорнией, получил от испанской короны земельный надел в качестве фанта.

В то время продавалось много других ранчо, но Майк Килкуллен влюбился в единственную дочь дона Антонио Хуаниту Изабеллу, ставшую, если бы ее отец не был вынужден продать ранчо, его законной наследницей. Джез назвали Хуанитой Изабеллой в честь донны Хуаниты Изабеллы Валенсия Килкуллен, приходившейся ей прапрабабкой, хотя, кроме отца, ее так никто не называл.

Чем больше сокращалось расстояние, отделявшее Джез от дома, тем сильнее становилось радостное возбуждение, вдруг так неожиданно охватившее ее, и, проехав залив, она свернула с основного шоссе и помчалась по более узкой дороге, проклиная ограничение скорости, не позволявшее ехать быстрее 90 километров в час. Вскоре она оказалась на совсем узких местных дорогах, когда-то построенных предыдущими поколениями Килкулленов, но, увы, дорожную полицию округа Оранж история не интересовала. Джез не могла заставить себя расстаться со своим старым «Тандербердом», несмотря на то, что тот постоянно привлекал к себе нежелательное внимание со стороны стражей закона и порядка. Может, что-то отчаянно-лихое было в этой модели? Кто знает?

Проехав еще несколько километров по дороге, ведущей вдоль обнесенных забором владений, Джез свернула в массивные открытые ворота – основной въезд на территорию ранчо, и последние восемь километров частного подъездного пути она промчалась на самой высокой скорости, на которую был способен ее любимый автомобиль. Эта дорога к гасиенде представляла собой широкий естественный коридор, обсаженный двумя рядами вековых фиговых деревьев, родиной которых когда-то была далекая Новая Зеландия. В каждом ряду красовалось по десять деревьев, настолько огромных, что казалось, они появились здесь еще в доисторические времена. Это были поистине необъятные гиганты – более девяти метров в диаметре, с темно-оливковыми листьями, их ветки так разрослись и переплелись между собой, что образовали зеленый свод, как бы закрывающий от солнца дорогу, ведущую прямо к главному входу.

Поместье служило домом семье Килкуллен более ста двадцати лет и до сих пор оставалось самой крупной и прекрасно ухоженной постройкой из известнякового кирпича среди всех сохранившихся в Калифорнии до наших дней заметных построек подобного типа; его по-прежнему называли гасиенда «Валенсия», и в нем, как и прежде, присутствовал исконный дух настоящих испанских фермеров-скотоводов – ранчерос. Гасиенда представляла собой одноэтажное здание в тридцать пять комнат, сложенное из светлого известнякового кирпича, с фасадом, простые, четкие пропорции которого радовали глаз. Сзади под прямым углом к основному дому вплотную примыкали еще два крыла, разделенные между собой просторным внутренним двором с фонтаном посередине. Гасиенда была крыта одной крышей из красной, потемневшей от времени черепицы; все основные комнаты выходили на просторные крытые веранды, обращенные во внутренний двор с пышными цветочными клумбами, над которым уходил ввысь вечный купол, усеянный светилами, совершающими свой неизменный ход. Гасиенда всегда была и сейчас оставалась скорее родовым поместьем, замком, нежели просто ранчо.

Десять акров славившихся по всей округе садов окружали гасиенду. Изначально посаженные женами семьи Валенсия, они впоследствии приумножались, становясь еще более красивыми, ухоженные трудолюбивыми руками жен Килкулленов – первые две из них также родились в семьях ранчерос. За садами шли посадки деревьев, которые скрывали располагавшиеся неподалеку амбары, конюшни и другие хозяйственные постройки. Казалось, что рабочая территория ранчо находится где-то в другом мире и не имеет никакого отношения к этому зеленому оазису, в котором обсаженные кипарисами извилистые дорожки уводили в несколько уединенных уголков – в замкнутый мир, где взору вдруг открывались небольшие фонтаны со ступенями, обсаженными гераниевыми кустами, которые разрослись так буйно, что почти скрывали старинную ограду из терракотового камня.

Оставив машину у входа, Джез вбежала в дом, с наслаждением ощутив прохладу, всегда царившую там даже в жаркие сентябрьские дни. В первый момент эта прохлада могла вызвать легкую дрожь, ведь стены дома были полуметровой толщины, но у Джез это не рождало неприятных ощущений, поскольку даже воздух источал ностальгические ароматы ее детства, к которому примешивался неуловимый запах костра. Этот тонкий, не поддающийся определению специфический аромат, остававшийся неизменным, сколько бы столетий ни прошло, она ощущала только здесь. Он исходил от огромных испанских комодов и сундуков, от массивных кроватей с резным изголовьем и стульев с высокими спинками, кресел красного дерева, некоторые из которых и по сей день были обтянуты кожей, доставленной семье Валенсия на кораблях, добиравшихся сюда из Испании еще вокруг мыса Горн. Толстые персидские ковры, которые в первые годы существования гасиенды покрывали плотно утрамбованные земляные полы, теперь устилали сменившую их плитку и гладко оструганные деревянные доски. Каждое поколение пополняло гасиенду своей мебелью, картинами и произведениями искусства, но ничто не нарушило изначальный испанский «колониальный» стиль внутреннего убранства, этот дух простоты и постоянства, в котором присутствовало куда больше мужского, нежели женского начала.

И сегодня, как это случалось всякий раз, когда она возвращалась в дом после долгого отсутствия, на нее вновь нахлынули воспоминания о вечерах ее детства, когда она, заботливо укутанная, уютно устроившись в глубоком темно-коричневом кожаном кресле перед камином в музыкальной комнате, смотрела, как на потолке с дубовыми перекрытиями играют тени от языков пламени, и вместе с родителями слушала пластинки с записями песен «Битлз». «Много ли найдется таких людей, которые, вдохнув знакомый с детства запах дыма и мысленно услышав «Земляничные поляны», почувствуют подступающие к горлу слезы?» – подумала Джез, но, тут же выкинув эту мысль из головы, быстро прошла на кухню, где суетилась повариха и ее давний друг Сьюзи Домингес.

– Сьюзи, моя дорогая и единственная, как ты поживаешь? – Крепко обняв ее, Джез почти подняла хрупкую, миниатюрную женщину.

– Для разнообразия сегодня решила поработать подольше, – с удовольствием ответила та.

Сьюзи относилась к той породе поваров, которые счастливы лишь в том случае, если на кухне царят суматоха и движение. Только позволь ей, и Майку Килкуллену пришлось бы приглашать гостей к ужину по крайней мере три раза в неделю. Будь на то воля Сьюзи, и просторная кухня, где когда-то несколько поваров-китайцев трижды в день готовили обильную трапезу на большую семью, вновь наполнилась бы людьми. Теперь же ее хозяин обычно ужинал в одиночестве, за исключением тех выходных, когда на гасиенду приезжала Джез, но сегодняшние приготовления к воскресной фиесте вполне отвечали ее представлениям о гостеприимстве.

– А где отец?

– Там, в лощине, подгоняет рабочих. Сейчас мне некогда беспокоиться о нем, мои мысли заняты жареными цыплятами к ужину.

– А что же тогда делает поставщик? – удивилась Джез. – Ведь на барбекю приедут более пятисот человек, это не ужин с жареными цыплятами, Сьюзи.

– Нет, поставщик и официанты примутся за работу завтра. Его люди уже начали подготовку. А сегодня на ужин у меня фирменные жареные цыплята в шафрановом соусе, с орехами и виноградом, белый «французский» хлеб, рубленая капуста с разноцветной подкраской, слоеный клубничный торт с заливкой из...

– И все это только на двоих? Ты что, хочешь, чтобы тебя выбрали поваром номер один округа Оранж?

– Мы ожидаем гостей к ужину, – ответила Сьюзи с загадочной улыбкой и при этом вздернула нос так, как умела только она, зная, что это лишь еще больше подстегнет любопытство Джез.

– Мило. – Джез старалась отреагировать как можно равнодушнее. Если уж Сьюзи настроилась на секреты, то выспрашивать бесполезно. – А сейчас, как я понимаю, мне перекусить нечего? Ну, может, хоть арахисовое масло, или джем, или кусочек сыра?

– Посмотри в холодильнике. Может, что-то найдется, но только попробуй цапнуть что-нибудь еще!

– Ух ты, спасибо, Сьюзи, – сказала Джез, вытаскивая из холодильника большую, закрытую фольгой тарелку с сандвичами и салатом. – А я-то думала, что ты меня разлюбила.

Иногда Сьюзи можно было разжалобить лаской, порой на нее действовала только ругань, а временами – умелая комбинация того и другого.

– Сегодня Нелли и Марта придут накрывать на стол и подавать блюда, – не выдержала Сьюзи, увидев, что Джез, не проявляя ни малейших признаков любопытства, с удовольствием принялась за еду.

– Прекрасно. Тебе будет полегче, дорогая. В твоем возрасте одной со всем не управиться. Естественно, что после шестидесяти человек начинает работать медленнее. И не надо расстраиваться, что тебе нужна помощь, чтобы приготовить небольшой ужин, – заботливо ответила Джез. – Как только поем, я сама займусь цветами. А потом я могу нарубить капусту, ты только скажи когда. Или могу поехать в город и купить тебе таблеток с кальцием. Сьюзи, ты пьешь достаточно кальция? Ты ведь не хочешь еще больше усохнуть? Уверена, что тебе в организме не хватает и калия.

– Мне шестьдесят?!

– Разве не больше? Может, я перепутала?

– Ладно, Джез, черт с тобой, скажу. Ты своего добилась. Приезжают твои сестры. С мужьями. И с детьми.

– Черт побери!

– Ты первая начала. Шестьдесят! Да мне только пятьдесят восемь, и ты прекрасно это знаешь!

– А кто их пригласил?

– Твой отец. Ты же знаешь, как он относится к девочкам.

– Черт побери! Нет, дважды, трижды черт побери! Черт побери всех и вся! Черт побери вообще все!

– Угу, вполне согласна. Мы будем хлебать это большими ложками. Но зато у меня есть возможность немножко поготовить. Слава богу, что я не член этой семьи.

– С успехом можешь им считаться, – мрачно бросила Джез. – Ты с нами уже сто лет.

– Нет уж, большое спасибо.

– Ах, как умно.

У Джез почти пропал аппетит при упоминании о ее единокровных сестрах, которые жили в Нью-Йорке и в данный момент были уже на полпути сюда. Конечно, ей не следовало забывать, что они приедут на фиесту. Дело в том, что ей просто не хотелось думать о дочерях своего отца от первого брака: Валери, которой сейчас было сорок два, и Фернанде, которой недавно исполнилось тридцать девять.

Сколько Джез помнила себя в детстве, каждое лето старшие сестры проводили на ранчо по нескольку недель и еще по одной – ах, какой же длинной! – неделе во время пасхальных и рождественских каникул. Хотя их мать, Лидия Генри Стэк, родом из старой филадельфийской семьи, после развода с Майком Килкулленом в 1960 году переехала жить в курортный город Марбеллу на побережье Испании, они учились в пансионате на Восточном побережье.

Теперь эти две ведьмы уже ничего не могут ни сделать, ни сказать ей, думала Джез, ничего, что так ранило ее в детстве, когда она была слишком мала, чтобы постоять за себя, но их приезд означал два дня вынужденной и притворной вежливости, скрывающей взаимную неприязнь и недоверие.

Конечно, ради отца надо будет терпеть и улыбаться фальшивой сладкой улыбкой, ведь он никогда не знал, как его старшие дочери относились к ней. В детстве, когда он был рядом, они тоже были внешне неизменно ласковы с ней, а она – слишком горда и упряма, чтобы потом жаловаться на них. Они знали много способов сделать ей больно, включая злые насмешки в адрес ее матери, Сильвии Норберг, на которой Майк Килкуллен женился сразу же после развода.

За десять лет своей артистической карьеры эта шведская актриса, подобно яркой стремительной комете, преобразила облик женских героинь в кинематографе.

– Я тебя простила, Сьюзи, – резко вставая и целуя ее в макушку, сказала Джез. – Ты ведь только старалась скрыть неприятную для меня новость. А я-то думала, что это твои обычные штучки.

– Немножко и того, и другого, – добродушно отозвалась та. Она любила Джез так же, как любила бы родную дочь, не пошли ей бог троих сыновей.

– Пойду поищу отца.

В лощину, где обычно проходила фиеста, Джез решила отправиться верхом на лошади и побежала в комнату, чтобы переодеться в джинсы. Широкая естественная впадина со склонами в виде плавно спускающегося амфитеатра находилась довольно высоко на плоской вершине плато, круто вздымавшегося сразу за гасиендой, и по ведущей туда грунтовой дороге на обычной машине проехать было довольно сложно.

В конюшне Джез подошла к своей любимой чалой кобыле по кличке Лимонада, которую отец держал специально для нее, хотя прошло уже двенадцать лет с тех пор, как гасиенда перестала быть ее постоянным домом. Отец утверждал, что Лимонада чем-то напоминает ему Джез, поскольку ее песочная масть с рыжеватыми вкраплениями содержала все не поддающиеся определению оттенки этого цвета – от темно-медового до почти черно-коричневого. Джез быстро оседлала почуявшую прогулку лошадь, которая от нетерпения пофыркивала и била копытом. Пустив Лимонаду крупной рысью, она через несколько минут достигла края впадины, спешившись, привязала Лимонаду к дереву и быстро окинула взглядом место предстоящего праздника.

Внизу работало уже несколько десятков человек: кто-то сколачивал помосты, кто-то натягивал бело-голубые тенты, но большинство расставляло под ними сотни складных стульев и множество круглых столиков, которые уже завтра будут накрыты традиционными бело-голубыми скатертями.

Среди людей Джез разглядела знакомые лица нескольких рабочих с ранчо. Она хорошо знала их еще с детства: Хозе учил ее набрасывать лассо на теленка, а Луис, Пабло и Педро, отправляясь удить рыбу, брали ее с собой и учили разговорному испанскому языку. Дважды ей разрешили поехать вместе с Тиано и Исидором, превосходными стрелками, чтобы увидеть, как они охотятся на горного льва. Все они были настоящие ковбои, вакерос, которые, так же как их отцы и деды, постоянно работали на ранчо.

Господи, еще ничего не готово, думала Джез, глядя на суетящихся внизу людей: ни танцплощадка, ни площадки для состязания по набрасыванию подковы, ни специальные места, где будет жариться мясо, ни тир. Не было даже подготовлено место для главного приема гостей и традиционного состязания в мастерстве владения лассо. Одним словом – ничто не говорило о том, что вскоре здесь состоится грандиозный пикник с родео и скачками, но Джез знала, что в воскресенье вечером она увидит, как всегда, ослепительную и прекрасно организованную фиесту, и гостям, многие из которых ради такого случая даже приедут из-за границы, не придет в голову, сколько труда вложено в это столь редкое теперь проявление гостеприимства, обычного для минувших времен.

Еще несколько минут она пристально вглядывалась в лица людей, отыскивая отца, а увидев его, решила остаться на месте и просто посмотреть на него. Майк Килкуллен был крупным широкоплечим человеком, ростом намного выше остальных, в нем безошибочно угадывался глава и хозяин, и она заметила его не сразу лишь потому, что в тот момент, когда подъехала к впадине, он находился позади сооружаемых помостов.

Да, он лидер, подумала Джез, лидер по рождению и по воспитанию. Разве смог бы какой-нибудь фотограф, даже тот, которому удалось показать на снимке все бойцовое упорство такого лидера, как Уинстон Черчилль, лишив его неизменной сигары, смог бы даже такой профессионал выявить суть Майка Килкуллена, сфотографировав его в замкнутом пространстве, в студии? Майк Килкуллен – человек, не признающий ограничений, ему нужен простор. Он родился, чтобы жить на этой земле и властвовать на ней. Сейчас он просто показывал людям, как надо установить длинные буфетные стойки, но, если абстрагироваться, его движения можно было сравнить с движениями полководца, расставляющего свои войска перед боем.

Его совершенно седые и коротко остриженные волосы были необычайно густы и настолько надежно защищали голову от палящих лучей солнца, что в отличие от большинства мужчин он редко носил шляпу, но брови у него оставались по-прежнему черными, как вороново крыло. Даже с того места, где стояла Джез, она отчетливо видела выделявшиеся на его лице ярко-синие глаза, настолько синие, что людям, встречавшимся с ним впервые, они могли показаться даже пронзительно-жестокими. Прямой, четко очерченный нос и твердо сжатые губы, если он не улыбался – а улыбался он редко, – говорили о бескомпромиссности характера. На людей, не знавших его, такая внешность порой производила несколько устрашающее впечатление, но образ его запоминался надолго. Лишь немногие, тонко чувствующие, угадывали в этом человеке скрытую грусть и мягкость.

В свои шестьдесят пять Майк Килкуллен, как и раньше, не стремился к комфорту и удовольствиям большого города. За последние несколько лет он редко покидал ранчо, в основном посещал скотоводческие аукционы в Сан-Франциско или мероприятия, проводимые демократической партией. Еще реже ездил на званые вечера, куда его приглашали многочисленные хозяйки светских салонов округа Оранж.

Майк Килкуллен был единственным ребенком у своих рано умерших родителей, круг его друзей составляли семьи местных землевладельцев, которых он знал всю жизнь, поэтому все душевные силы, всю любовь он отдавал ранчо и дочерям.

Четыре поколения Килкулленов оставили после себя многочисленных дочерей и только по одному сыну в каждом поколении. После смерти родителей сыновья, независимо от того, были они первенцами или нет, наследовали все ранчо, в то время как дочерям приходилось довольствоваться лишь фамильным серебром и драгоценностями по случаю замужества, да еще частью денег. В этой далеко не бедствующей теперь семье ирландского происхождения, прочно обосновавшейся в Калифорнии, преобладала традиция английских аристократов: вся земля целиком переходит к наследнику мужского пола по праву первородства.

Джез постояла еще несколько минут и вскоре увидела, что отец садится на лошадь. Тогда, вскочив в седло и легонько пришпорив Лимонаду, она галопом съехала вниз и остановилась рядом с отцом.

– Что ты делала наверху, Хуанита Изабелла, считала стулья? – Майк Килкуллен склонился и крепко обнял дочь, чуть не вытащив ее при этом из седла.

– А как ты догадался, что я была там? Ты ведь ни разу не взглянул вверх.

– Когда-нибудь объясню. Старая индейская наука. – Он рассмеялся, целуя свежие, согретые солнцем щеки младшей дочери, и моментально вся суровость, вся скрытая печаль исчезли с его лица. – А что это на тебе надето, черт возьми? Как будто ты собралась на праздник Всех Святых!

– Ты прекрасно знаешь что. – Джез довольно оглядела свой фиолетово-золотой атласный пиджак баскетбольной команды «Лэйкерз», который ее ассистенты подарили ей на Рождество. – Ты только притворяешься, что не знаешь.

– А я люблю тебя подразнить. На что еще годится такая никчемная дочь?

– Учитывая Валери и Фернанду, можно сказать, что все выходные у тебя будут просто забиты дочерьми! Придержал бы язык, пока они не приедут.

– Они никогда так не клюют, как ты, малышка. Но все равно они чудо.

– Чудо, это точно.

– Надеюсь, ты привезла с собой платье. У нас будут четыре оркестра: два мексиканских, один в стиле западного кантри и один для бальных танцев.

– А рок-н-ролл?

– Это моя вечеринка, дочка, и рок-н-ролл для меня не существует.

– И рэгги не будет?

– Я не знаю, о чем ты говоришь. Во всяком случае, бальные танцы опять в моде. Я читал об этом, так что, думаю, будешь довольна.

– Враки, ты нанял этот оркестр, чтобы самому потанцевать для разнообразия. Господи помилуй, бывший король фокстрота округа Оранж опять с нами и все помнит. Дамы, держите крепче своих дочерей!

Майк Килкуллен легонько толкнул ее локтем.

– А ты пригласила своего парня?

– Не-а. Найду какого-нибудь бесхозного на месте. Приглашенный нарушит мой стиль.

Майк украдкой взглянул на Джез. Никаких признаков желания выйти замуж. Что с ней происходит? У Валери и Фернанды уже шестеро детей, а Джез, похоже, меняет ребят, как перчатки, и даже не думает ни о чем серьезном. Видимо, это недостаток ее профессии. Он очень гордился ею, но двадцать девять лет есть двадцать девять лет.

– Послушай, детка, ты когда-нибудь задумывалась над тем, что такое... э-э-э... биологические часы?

– О господи! Ты опять читал этот журнал!

– Нет, я слушаю Сьюзи. Она – мое окно в мир.

– Ты ведешь себя неприлично! Тот, кто выдумал понятие «биологические часы»... его надо изрубить на мелкие кусочки и засунуть в морозильник!

– Я просто хотел проверить, убедиться, что ты знаешь об этом. Я исполняю свой отцовский долг.

– Считай, что свою годовую норму ты уже выполнил. Даже на десять лет вперед.

– Это намек?

– Это приказ! Поехали домой!

Невидящим взглядом, без всякого выражения Валери Килкуллен Малверн смотрела сквозь зеркальные стекла плавно скользящего по шоссе лимузина, нанятого ее мужем Билли Малверном-младшим в аэропорту Сан-Диего, чтобы доставить всю семью на ранчо. Она целиком ушла в свои мысли, не желая принимать участие в его разговоре с детьми. Валери знала, что по пути на ранчо для нее нет ничего интересного, поэтому настроилась вытерпеть эти полтора часа без лишних слов.

Она сидела прямо, спокойно сложив руки на коленях, и лицо ее не выражало ничего, кроме полной уверенности в себе. Она выглядела совершенно так же, как на фотографиях, часто появлявшихся на газетных страницах светской хроники и газеты «Женская одежда». Валери Килкуллен Малверн, известный дизайнер по интерьеру и заметная фигура в нью-йоркском высшем обществе, никогда не была замечена и запечатлена в ненадлежащей позе. Ни на секунду не забывая о своих физических данных, внутренним взглядом она постоянно как бы со стороны оценивала производимое ею впечатление.

Еще много лет назад решив, как должна выглядеть, она, подобно многим женщинам, обладающим настоящим стилем, поняла, что вызвать направленный интерес окружающих можно лишь одним способом: создать внешний образ, найдя для него нечто главное, основное, производящее желаемое впечатление. Досконально изучив себя, Валери пришла к выводу, что с такой безупречной формой головы, как у нее, она может просто гладко зачесывать свои темные волосы назад и, заправив за уши, закалывать их плоским бантом чуть ниже затылка – в своей классической простоте такая строгая прическа всегда будет выше всякой моды. У нее был красивый лоб, но нос слишком вытянутый и заостренный, чтобы к нему подошло бы такое же определение, подбородок – явно меньше, чем того требовали пропорции.

Если она оказывалась вблизи камеры – а такая возможность существовала постоянно, учитывая ее ставшую привычкой бдительность, – то камера неизменно видела только один неулыбающийся, притом отнюдь не совершенный профиль, вскоре ставший ее фирменным знаком, и Женщины, которых природа наделила прелестным носиком и очаровательным подбородком, мечтали иметь такой же профиль, который невозможно спутать ни с чьим другим.

Днем Валери намеренно одевалась в изобретенную ею для себя униформу: темные, без всяких украшений тонкие свитера с высоким, под горло, воротником или же блузки без воротника, чтобы подчеркнуть стройную шею и тонкое телосложение, превращая таким образом маленькую грудь в одно из своих достоинств. Изящный верх дополнялся прекрасного покроя простой юбкой или брюками, а также широким поясом, отчего ее тонкая талия выглядела еще тоньше; туфли всегда были только без каблуков и отменно блестевшие. Очки в роговой оправе, если она не пользовалась ими, обычно покоились на лбу, а при взгляде на ее огромные серьги и широкие браслеты с массивными полудрагоценными камнями на обоих запястьях тонкие изящные украшения начинали казаться слишком вычурными и какими-то незначительными.

В душе Валери признавала, что созданный ею образ во многом состоит из умело позаимствованных черт, и она знала у кого, но тем не менее это произвело на свет желаемый результат. И многих он очаровывал. Но что важнее всего, она четко отделила себя от своих клиентов – женщин, которые, по определению, не обладали чувством стиля и фантазии, чтобы со вкусом обставить собственное жилье.

Если же говорить о деньгах, то на свой образ она тратила не так много, и никто – а Валери это знала – не догадывался сколько. Безусловно, это обходилось недешево, так как каждая отдельная вещь была лучшей в своем классе, но поскольку все, что она покупала, могло носиться годами вне зависимости от моды, то в ее гардеробе не было ничего, что не окупило бы себя с лихвой. Таким образом, у нее оставались деньги, чтобы позволить себе баснословно дорогие, ручной работы, расшитые вечерние туфли, пополнять свою коллекцию неизменно безупречных сумок и перчаток фирмы «Гермэ» и приобретать немало роскошных вечерних платьев для благотворительных балов и тех случаев, когда она, умудренная опытом, наверняка знала, что там ее униформа не пройдет или не даст нужного результата.

Да, у нее были деньги, чтобы одеваться так, как это принято у богатых. Поразмышляв еще немного, Валери пришла к выводу, что ей это прекрасно удалось.

Люди считали, что мистер и миссис Уильям Малверн богаты, и в намерения Валери входило и дальше поддерживать это впечатление, не допуская и тени сомнения. Выйдя замуж в 1969 году, она тоже считала, что будет богата, поскольку очаровательный, красивый, общительный и компанейский Билли получил от отца наследство, которое тот нажил, занимаясь производством для нужд фронта во время Второй мировой войны.

Уильям Малверн-старший был первым и единственным членом семьи Малвернов, которому удалось подняться выше отметки, определяющей принадлежность к среднему классу, и он очень гордился тем, что смог обеспечить сыну все возможности дальнейшего движения наверх. Он определил Билли в самую лучшую по его выбору подготовительную школу; он настоял, чтобы сын брал уроки тенниса и верховой езды; он отправил его в университет в Вирджинию, щедро снабжая деньгами, и, когда Билли вошел в сборную команду по теннису, смотрел сквозь пальцы на его скромные оценки. Когда Билли окончил университет, отец купил ему место на фондовой бирже. В 1967 году Уильям Малверн-старший скончался, и после утверждения завещания судом сын узнал, что является наследником не облагаемого налогами дохода с пяти миллионов долларов, вложенных в муниципальные ценные бумаги.

Уильям Малверн-старший достиг своей цели, произведя на свет сына, который, безусловно, был джентльменом и очень привлекательным парнем. Если бы он знал, что его сын преуспел в привлекательности настолько, насколько недобрал в интеллекте, то не признался бы в этом никому.

Несмотря на недостатки происхождения и образования, Билли Малверн оказался находкой для превосходящей его в этом Валери Килкуллен. Она никогда не была хорошенькой, если не улыбалась, но беспечного Билли, что называется, без царя в голове, пленили ее уверенность и точное знание своего места в обществе. Через три месяца после знакомства они поженились, и лишь много позже медового месяца Валери, которая и надеяться не смела на обладание красивым мужем, а еще меньше – на мужа с деньгами, обратила внимание на почти полное отсутствие у него природного интеллекта.

Валери была влюблена в него настолько, насколько это позволял ее характер, и все годы, пока доход Билли был достаточен – а он был настолько достаточен, что они могли позволить себе все, – его личные недостатки не играли никакой роли. Но сегодня, в Нью-Йорке 1990 года, для человека, не обладающего ловкостью и умением пробиваться, вряд ли могло найтись достойное место.

При всей сердечной доброте и мягкости Билли у него не было того «шестого» чувства – чувства времени, столь необходимого при работе на рынке ценных бумаг, и он умудрился фактически по своей вине потерять деньги в то время, когда другие их наживали.

У него сохранилось несколько клиентов, старых приятелей, таких же консервативных, как и он сам, но эти доходы в расчет можно было не брать. Мало-помалу ему пришлось продать часть своих ценных бумаг, и теперь его непроизводственный доход составлял не более двухсот тысяч в год. Инфляция превратила его и вовсе в ничтожную сумму применительно к уровню жизни, который поддерживала Валери, вращаясь в определенных кругах высшего общества Манхэттена. За последние десять лет в него вошли – а вскоре и заняли прочное положение – люди, принадлежащие к совершенно новому классу, чье состояние исчислялось цифрой со многими нулями – о состояниях такого масштаба и мечтать не могли первые крутые воротилы Уолл-стрит конца прошлого столетия.

Как это ни невероятно, но по сравнению с новыми богатыми они с Билли стали новыми бедными, думала Валери со ставшей уже привычной болью. Их большая квартира на Пятой авеню была куплена еще в шестидесятые годы, а дом в Саутпорте, штат Коннектикут, в начале семидесятых, но сегодня они уже не могли позволить себе купить дом для отдыха где-нибудь в горах, вблизи лыжных курортов, или в Хэмптоне, штат Вирджиния. Малвернов, конечно, приглашали везде, но это не то, как если бы у них был там собственный дом. Валери использовала все свои творческие возможности, чтобы отремонтировать и переделать ставший давно немодным деревянный дом в Саутпорте, поскольку он иногда мелькал на фотографиях в разделе светской хроники. Кроме того, ежегодно они устраивали два больших, получавших освещение в прессе приема: один в Саутпорте, другой – в Нью-Йорке; без них она не могла бы поддерживать имидж владелицы нескольких домов – новое понятие, являвшееся признаком состоятельности и богатства.

Билли Малверн-младший очень дорожил своим положением в стремительно меняющейся вселенной Нью-Йорка, все еще представляя себя блистательным молодым человеком, каким он когда-то был. Однако лишь деньги, которые зарабатывала Валери, позволяли им теперь жить в Нью-Йорке.

Окончив нью-йоркскую школу по дизайну интерьера, она прошла стажировку у более опытного дизайнера, а затем уже открыла свое собственное небольшое дело. Не обладая талантом новаторства, Валери была способна организовать и выполнить вполне профессиональную работу для клиенток, жаждавших приобщиться к высшему обществу хотя бы тем, что нанимают дизайнера из этого круга, да еще из старой, с традициями семьи.

Валери брала со своих клиенток ровно на тридцать три и три десятых процента больше того, что составляли затраты по выполнению работ, плюс гонорар за дизайн. С помощью ассистента и секретаря-бухгалтера ей удавалось выполнить несколько заказов в год. А поскольку никто не догадывался, что Малвернам нужны деньги, она продолжала получать заказы.

Конечно, размышляла Валери, слегка покачиваясь на сиденье мчавшегося по шоссе лимузина, и она, и Билли, и их дети могли бы переехать в Филадельфию, на родину ее предков по материнской линии, в прекрасную Филадельфию, где ей больше не пришлось бы напрягаться и поддерживать видимость того, чего уже нет, где ей больше не нужно было бы ходить в этот ужасный офис, где они могли бы спокойно жить на имеющийся доход и по-прежнему занимать достойное место среди коренных семей города. В этом городе, с одной половиной которого Валери находилась в родстве и со второй – в дружеских отношениях, где в первую очередь ценилось не то, что ценилось в Нью-Йорке, к ним относились бы как к людям, имеющим столько денег, сколько необходимо.

Но Билли, увы, представлял первое поколение семьи, которому удалось завоевать место в обществе. Ему чуждо было мироощущение людей из семьи, где наследство передается из поколения в поколение, аристократов по рождению, которые не унизились бы до борьбы за место в социальной иерархии Нью-Йорка, превратившегося в 1990 году в сущий бедлам. Напротив, Билли ослепляло его положение в обществе, и он решительно отказывался переезжать в Филадельфию, которую считал старомодной, безвкусной и невероятно провинциальной.

О разводе не могло быть и речи. Валери знала, что брак с презентабельным мужчиной, каким бы бесполезным, тщеславным и кичливым он ни был, гораздо лучше, чем жизнь в одиночку, когда ей пришлось бы, как каждой разведенной женщине, полагаться только на себя, в то время как Билли, впрочем, как и любой свободный мужчина, да еще такой привлекательный – а он навсегда таким останется, – немедленно будет подхвачен какой-нибудь мультимиллионершей.

Всякий раз при мысли о разводе Валери содрогалась от глубокой внутренней неприязни, поражаясь, как ее младшая сестра Фернанда выдерживала такую жизненную качку: рано овдовев, она успела с тех пор трижды выйти замуж и развестись и теперь жила с пятым мужем, который, очевидно, просуществует не дольше остальных. Но Фернанда, похоже, даже преуспела от неразберихи своих матримониальных авантюр, имея незыблемую поддержку в виде средств, оставленных ей первым мужем, и зная, что, помимо обаяния, красоты и ума, обладает еще неким не поддающимся определению качеством, которое гарантирует, что мужчины всегда будут домогаться ее внимания...

Как хорошо, что газеты и журналы постоянно называли их с сестрой не иначе как наследницами испанских земельных грантов, мелькнуло в голове Валери, и при этом она быстро подавила скривившую губы язвительную усмешку. Большинство полагало, что они с Фернандой уже унаследовали огромные, окруженные романтическим ореолом земли. Все это очень хорошо, за тем исключением, что слово «наследницы» означало лишь ожидание. Ни она, ни сестра, ни их дети не получили от отца ничего, кроме обычных подарков на Рождество и ко дню рождения.

Все деньги Майка Килкуллена лежали в непроданной земле. Если проследить, как возрастала стоимость земли округа Оранж, – а она-то это делала, уж будьте покойны, – то за ранчо Килкуллена инвесторам пришлось бы выложить сегодня миллиарды долларов, да еще стоять в очереди, чтобы купить и начать разрабатывать эти нетронутые богатства на Платиновом побережье.

Но пока отец жив, он ни за что не продаст землю. Он принял такое решение в тот день, когда почувствовал себя достаточно взрослым, чтобы задуматься над этим, и Валери знала, что этот упрямый, непробиваемый, глухой к доводам здравого смысла человек никогда не изменит своего решения. Его земля – это он сам, и он скорее даст отрезать себе руку, чем расстанется хотя бы с такой ерундой, как пять тысяч акров.

Бросив на Билли короткий взгляд, Валери признала, что он, как всегда, очарователен и все еще любим ею, но если рассудить трезво, то он давно разочаровал ее: муж был достаточно умен, чтобы выдержать конкуренцию в бизнесе, которым занимался, и в то же время не настолько глуп, чтобы об этом стало известно.

Билли Малверн, чьи гены дали жизнь трем дочерям и ни одному внуку, который мог бы завоевать любовь ее отца.

Последний отрезок шоссе до поворота казался бесконечным. Слава богу, хоть этот уик-энд будет коротким. Они пробудут на ранчо только до утра понедельника, когда кончится фиеста. Необходимость вернуться на работу послужит хорошим поводом для них обоих, а детям надо в школу. Валери надеялась, что в этом году ей удастся взбежать приезда на ежегодный праздник: в субботу они приглашены на особенно престижный прием в Нью-Йорке, но все надежды рухнули после разговора с матерью, которая, позвонив из Марбеллы, заявила: о том, чтобы не поехать, не может быть и речи.

– Вы с Фернандой не были на ранчо почти восемь месяцев, – резко сказала она старшей дочери. – И я просто не понимаю, почему вы так глупо себя ведете, что одна, что другая. Не заблуждайтесь, будто достаточно лишь изредка отправлять детей в Калифорнию.

– Но отец обожает моих девочек, – попробовала возразить Валери.

– Ерунда. Не девочки, а ты и Фернанда его плоть и кровь. Как ты думаешь, почему Джез приезжает туда каждый уик-энд? Она не дура и прекрасно понимает этого человека, и если мы не побеспокоимся, то скоро она станет тем самым сыном, которого у него никогда не было. Вам понравится, если Джез вытеснит вас из завещания?

– Отец так никогда не поступит. – Она пыталась говорить с уверенностью старшей дочери, одновременно удивляясь, как удается ее матери, живущей в Испании, всегда точно знать, что происходит в ее жизни. И как всегда в таких случаях, ее охватывала ярость.

– В отличие от вас мне лучше знать, на что способен ваш отец, – невозмутимо отпарировала Лидия Стэк Килкуллен. – Он поступит так, как ему удобнее, и именно в тот момент, когда вы меньше всего ожидаете этого. Сколько раз надо повторять, что он эгоистичное чудовище и раб своих внезапных прихотей? Я ни секунды не сомневаюсь, что с годами он стал еще эгоистичнее и импульсивнее. Ему шестьдесят пять, Валери, и он не вечен.

– За десять лет он ничуть не изменился. Он проживет до ста лет, мама.

– Тем более надо лишний раз напомнить, как вы ему преданы. И подумай, Валери, а что, если он снова решит жениться? Всегда найдется немало женщин, которые с удовольствием станут миссис Майк Килкуллен номер три. Ну неужели вы забыли, что он сделал со мной?

– За двадцать один год еще никому не удалось заполучить его, – напомнила она матери, но раздражение, которое она безошибочно уловила в ее голосе, лишний раз доказывало, насколько она, Валери, оказалась недальновидной.

Возможно, мать и права, подумала Валери, заметив, что они проехали уже Карлсбад-сити. Разве мало в Нью-Йорке шестидесятипятилетних мужчин, вдовцов или разведенных, которые женились на молоденьких? Подобное давно превратилось в стандартную процедуру, настолько предсказуемую и естественную, что на это не обращали внимания. Вот если бы шестидесятипятилетний женился на женщине своего возраста, то это стало бы сенсацией Манхэттена, разговоры наверняка продолжались бы целую неделю. Почему она сама не подумала о такой возможности? А Фернанда, этот эксперт-самоучка по разводам, почему ей это не пришло в голову?

Отдавая себе отчет, что здесь она дала маху, Валери с досады прикусила губу.

Но так было не всегда. После того как родители развелись, мать постоянно настаивала, чтобы они с Фернандой ежегодно проводили на ранчо по нескольку недель. Для них, подростков, поездка на школьные каникулы в Южную Калифорнию в то время, как их приглашают к себе родственники из Филадельфии, была равносильна ссылке. Летом большинство их друзей отдыхало на Восточном побережье, и они стремились быть с ними, кататься на яхтах и ходить на вечеринки где-нибудь на Лонг-Айленде или в штате Мэн, а вместо этого несколько недель подряд их заставляли отбывать наказание в старом мрачном доме, которым так гордился отец-диктатор. И им приходилось мириться с его новым ребенком, Джез, что так унизительно, но что хуже всего – с Сильвией, второй женой отца.

Валери не могла припомнить, чтобы ее родители хоть когда-то были счастливы вместе. Жившее в ее матери чувство отчужденности и неприязни к Калифорнии передалось и дочерям, оно передавалось незаметно, но ощущалось во всем, что было связано с отцом. К тому времени, когда родители развелись, Валери исполнилось двенадцать лет, тринадцать, когда родилась Джез. Она многого не знала, но хорошо помнила глаза матери, наполненные жгучей горечью. И несмотря ни на что, Лидди Килкуллен настоятельно требовала, чтобы дочери «сохранили в семье свое место». В семье Килкулленов! Да разве мать когда-нибудь относилась к ним как к своей семье?

Почему она, Валери Малверн, чья мать родилась в Филадельфии и носила фамилию Стэк, чьи бабки и прабабки по материнской линии тоже родились в Филадельфии и носили фамилии Грин и Джеймс, она, Валери Малверн, среди предков которой было по меньшей мере пять истинных джентльменов, тоже родом из Филадельфии – Дикинсон, Моррис, Ингерсолл, Пембертон и Дринкер, пять приверженцев партии тори, которые в силу классовой принадлежности и убеждений вопреки давлению отказались подписать Декларацию независимости, – так почему же она, Валери Малверн, должна считать себя одной из Килкулленов? Что же такого в другой половине ее крови, чем должно восхищаться? Неужели какой-то бедный ирландец, эмигрировавший в Америку в 1852 году, торговец, впоследствии купивший землю, может сравниться с отцами-основателями самого пристойного города Соединенных Штатов, с людьми, столь тесно связанными с величайшими семьями Англии, что отказались восстать против нее?

Да и что собой представляют последующие поколения этих Килкулленов? Всего лишь скотоводы, сполна хлебнувшие лиха. Ей мало что было известно о семье Валенсия, когда-то давным-давно получившей земельный грант испанской короны. Похоже, эта семья растворилась, ушла в небытие после того, как одна из дочерей вышла замуж за первого американского Килкуллена. Эти Валенсия затерялись в бурном потоке истории Калифорнии, настолько сложной и противоречивой, что она никогда не пробуждала ее интереса, словно это была история чужой страны. А что говорить об их вкусе! Одна мебель чего стоит!

– Мама! Мы почти приехали! – воскликнула старшая дочь Холли, которая в свои семнадцать пока не обнаружила признаков ни красоты, ни ума.

Валери, так резко возвратившись из своего мира в мир реальный, непроизвольно провела рукой по волосам, взглянула в зеркальце на накрашенные темно-красной помадой губы и приготовилась к встрече с отцом, который, как ей когда-то внушили, был повинен во всех несчастьях ее матери. Но все же, насколько позволяло ее эмоциональное устройство, она почему-то всегда страстно хотела любить его. А поскольку ей часто говорили, что он никогда не любил ее, то она боялась признаваться себе в таком желании.

Фернанда Килкуллен Дональдсон Флинн Мартин Смит Николини так часто выходила замуж, что от Бар-Харбора до Ла-Йолы читателям светской хроники она была известна просто как Ферн Килкуллен. В этот раз она ехала на ранчо с двумя сыновьями, Иеремией и Мэтью Дональдсонами, отпрысками от первого брака; оставшись вдовой в двадцать пять лет, она получила в придачу и вполне ощутимое состояние. Мальчики – девятнадцати и семнадцати лет – уже отлично справлялись с любым автомобилем, поэтому Фернанда, удобно устроившись на заднем сиденье «Крайслера-Империала», мысленно готовилась к предстоящему уик-энду.

Ну конечно, отец захочет узнать, почему ее дочь, пятнадцатилетняя Хейди Флинн, не приехала вместе с ней на фиесту. Он, как всегда, ждал ее, а может быть, даже и Ника Николини, хоть явно не одобрял последнего мужа своей дочери: всего двадцать девять лет и никакого серьезного занятия в жизни. Майк Килкуллен был доволен, когда на фиесту полностью собиралась вся семья, ни больше ни меньше, но дело было в том, что в результате сражений, продолжавшихся все два года ее замужества, Фернанда и Ник наконец достигли точки развода, и она считала, что до поры до времени отцу незачем знать о предстоящей передислокации. Что же касается Хейди, то здесь все было просто: за последние полгода она стала слишком хорошенькой, чтобы брать ее с собой.

Только дерматолог и только при ярком освещении мог бы приблизительно определить возраст Фернанды. Она знала – и это было правдой, – что выглядит лет на двадцать восемь—двадцать девять. Но если рядом с ней будет Хейди? Разница между самой хорошенькой в мире тридцатидевятилетней женщиной и просто хорошенькой пятнадцатилетней девушкой заключалась в одном слове: молодость. А молодость, настоящая молодость, при взгляде на которую так щемит сердце, потому что она промелькнула, как ярко вспыхнувшая звезда, – это единственное, чего у нее больше никогда не будет.

Даже в юности Фернанда не была красавицей в истинном смысле слова. В силу необыкновенной концентрации самого привлекательного, что есть в женщине, она являла собой совершенное воплощение этого понятия в миниатюре, щедро излучая вокруг себя нечто гораздо более серьезное, чем просто красота, и направляя это сияние исключительно на мужчин – а ее мысли всегда начинались и заканчивались только ими. Быть хорошенькой – это она знала – существенно важнее, нежели просто красивой. Красота может отпугнуть, привлекательность заставляет желать.

К середине шестидесятых Фернанда достигла расцвета своей юности и с тех пор инстинктивно и с завидным упорством, без каких-либо особых размышлений на этот счет – в отличие от Валери, тщательно конструировавшей свою внешность, – сохранила этот образ.

Она была среднего роста и свои платинового цвета до талии волосы носила, просто откинув на спину. Правда, каждые две недели ей приходилось подсветлять отрастающие корни более темных волос, но ради того, чтобы оставаться блондинкой, считала Фернанда, можно и потрудиться. Длинная челка сбоку небрежно падала на лоб, иногда на глаз, даже случайно попадала в рот, и тогда она очаровательно-нетерпеливо сдувала ее кверху. Свои синие, цвета морской волны глаза, такие же яркие, как облицовочная плитка в бассейне, она густо подводила черной обводкой; маленький красивый нос и тонкие, изящно очерченные ноздри были как у девочки. Изумительной формы, по-детски припухлые губы прекрасно гармонировали с точеным подбородком. Гладкая фарфоровая кожа была настолько безупречного бледно-розового цвета, что Фернанда производила впечатление очень дорогой куклы, скорее по ошибке, нежели специально, одетой как хиппи.

Она обычно носила плотно облегающие, чуть ниже талии джинсы или самые короткие кожаные мини-юбки и к ним приталенные жакеты, причем такой длины, чтобы можно было видеть изумительно женственный изгиб живота и небольшую пупочную впадину. В ее гардеробе имелось несколько десятков остроносых ковбойских сапожек и ботинок из различной кожи и столько же богато украшенных женских ковбойских жакетов, а также килограммы серебра и драгоценностей с бирюзой. Меха – всегда со множеством бусин и вставок из ткани – она покупала только от «Фенди» и только немыслимых расцветок.

Округлая, аппетитная, с тонкой талией, внушающая вожделение пикантная женщина с восхитительной грудью и крепкой попкой, Фернанда в свои годы не стесняясь могла выставить на всеобщее обозрение любую часть своего стройного тренированного тела. Даже такие места, как живот, внутренняя часть бедер и предплечий, где с возрастом кожа становится дряблой, были по-прежнему в прекрасной форме. И она трудилась на совесть, чтобы сохранить это тело, не желая отдавать ничего, подаренного ей природой: она ежедневно занималась гимнастикой и бдительно соблюдала строжайшую диету, проявляя фанатичную одержимость, подобно хранителю драгоценных древних рукописей.

Фернанда, надо отдать ей должное, обладала проницательностью и прекрасно понимала, что одевается буквально на грани плохого вкуса. Весь ее стиль был выдержан в духе красоток с рекламных картинок определенного сорта, чтобы при взгляде на них тут же возникал вопрос «А что там дальше, под этим?», за тем лишь исключением, что «под этим» невозможно было увидеть и малой части нижнего белья: она его просто не носила. Оглядывая себя в огромное, во весь рост, зеркало, она никогда не выходила из дома, не убедившись, что выглядит так, что вот-вот слюнки потекут, и все же Фернанду Килкуллен никогда не принимали за шлюху. Наметанный глаз метрдотелей, швейцаров и продавцов безошибочно подсказывал, что они имеют дело с дамой, которую следует обслужить по высшему классу. Только исключительно уверенной в себе тридцатидевятилетней женщине с внешностью девчонки могли сходить с рук подобные штучки.

Разумеется, для нее было бы несложно незаметно и элегантно принять другой стиль одежды – модный, удобный, но все-таки моложавый, но моложавый не значит молодой. Молодость – вот самое главное понятие для Фернанды. Молодость значит мужчины, мужчины в любой момент – стоит лишь захотеть; беззаботные, ничем не обремененные мужчины, слишком еще молодые, чтобы хоть на секунду задуматься, что когда-нибудь им предстоит познать такое понятие, как средний возраст. Поэтому вся ее одежда, каждая прядь волос, каждая тень грима имели только одно назначение: служить им сигналом к тому, что она всегда готова к любви.

Поведением Фернанды руководило стремление к сексу. Участок тела между ногами определял ее действия, мотивы, планы, ее прошлое и будущее.

Самые ранние воспоминания детства были связаны с ее первым оргазмом, который случился у нее во время послеобеденного сна. Она хорошо помнила свою кроватку, цвет и ткань одеяльца, судя по всему, тогда ей было чуть меньше трех лет. Но едва прошло это неожиданно удивительное ощущение, как какое-то абсолютное врожденное знание подсказало, что никто больше не должен знать о ее открытии.

В детстве они с Валери спали в одной комнате, и ей всегда стоило немалого труда выискать предлог, чтобы запереться в ванной и предаться длительному процессу, который приведет ее к вершинам блаженства. Она никогда не могла быстро довести себя до состояния оргазма, для этого требовалось время и мягкие, тщательно рассчитанные – сначала медленные, а потом постепенно убыстряющиеся – движения пальцев, и если при этом она слышала в коридоре шаги, то все приходилось начинать сначала. Но часто случалось самое ужасное: ей вовсе приходилось отказываться от удовольствия, потому что Валери, как назло, нетерпеливо стучала в дверь и требовала освободить ванную.

Вскоре после развода матери и ее переезда в Марбеллу девочек отправили в школу-пансион в Новой Англии, пансион строгих правил: два-три человека в комнате и никаких замков. Там местом уединения для Фернанды стал читальный зал школьной библиотеки. Задвинув глубокое кресло в дальний угол и взяв книгу, она набрасывала на колени куртку и, сдвинув раскрытую книгу на ручку кресла, закрывала глаза, притворяясь, что уснула, и таким образом, не опасаясь быть побеспокоенной, доводила себя до оргазма. Мысленно Фернанда представляла, что ее пальцы принадлежат мужчине, безликому, безымянному мужчине, ее безмолвному обожателю, рабу, ничего не требующему для себя, а существующему с единственной целью – дать блаженство ей. Она настолько овладела искусством скрывать свои действия, что при взгляде со стороны никому бы и в голову не пришло, чем она занимается; даже в тот момент, когда она наконец достигала высшей точки, она лишь сжимала губы и задерживала дыхание.

Тайные занятия Фернанды в читальном зале стали для нее основным событием школьного дня. Чтобы освободить дневные часы, она с завидной усидчивостью занималась после ужина в общежитии, поэтому у нее оставалось мало времени, чтобы заводить друзей. В середине шестидесятых университетские городки охватили студенческие волнения, отголоски которых докатывались даже до их уединенного пансиона, но, сидя в столовой, она вполуха слушала горячие обсуждения своих однокашниц – ее это совершенно не трогало.

Сексуальное удовлетворение составляло теперь ее единственный интерес в жизни, но она ничем этого не выдавала. На возникшую еще в раннем детстве необходимость скрывать свои привычки накладывалось поведение матери. Эмоциональное состояние, в котором ее мать жила, оставило глубокий след в душе Фернанды: лишь говоря об отце, мать не могла скрыть неподдельной горечи, в остальное время она была спокойна и сдержанна. Валери, во многом похожая на мать, еще больше осложняла ситуацию. Каникулы, которые они с сестрой проводили на ранчо, безусловно, не способствовали росту доверия между Фернандой и отцом, и с годами у нее появился необъяснимый страх, что он скорее, чем кто-либо другой из членов семьи, может догадаться о ее пристрастии.

Спустя неделю после окончания школы Фернанда познакомилась с Джеком Дональдсоном, пять лет назад получившим диплом школы права Гарвардского университета. Ему в то время было почти тридцать лет, и, когда блестящий адвокат узнал, что эта восхитительная ягодка никогда серьезно не встречалась с парнем, он несказанно удивился, так как в своей жизни ему не приходилось иметь дело с такими восемнадцатилетними девушками. И, желая опередить потенциальных претендентов, он немедленно предложил ей выйти за него замуж.

Во время медового месяца Джек Дональдсон впервые усомнился в правильности своих представлений относительно того, как пробудить сексуальное желание у неискушенной девственницы. Он использовал все приемы, приводившие к необходимому результату с другими женщинами, был необыкновенно чутким и нежным с Фернандой, но вскоре, опьяненный прелестями ее тела, уже не мог сдержать свою страсть, а если учесть, что предварительные получасовые ласки возбуждали его до крайности, то все у него кончалось очень быстро. Получив собственное удовлетворение, он другими способами старался дать его и Фернанде, но она всегда отталкивала его. «Это неважно, дорогой, – говорила она, – это не имеет значения. Поверь, мне это не нужно».

Когда Фернанда ждала первого ребенка, Джек Дональдсон вновь задумался над ее странным поведением. Возможно, новые гормоны добавят ей необходимую чувственность. «Неужели она так и останется фригидной?» – недоумевал Джек после рождения первого сына.

В 1973 году, когда Фернанде исполнилось двадцать два, у них родился второй сын, но к этому времени проблема ее чувственности уже почти перестала волновать его. Насколько он знал, она не изменяла ему и, когда бы он ни захотел, всегда была готова к исполнению супружеского долга, но ее сексуальное возбуждение никогда не поднималось выше определенного предела, и здесь он уже ничего не мог поделать.

Ну что ж, у других такая же ситуация и жены не такие привлекательные, как Фернанда. Он так никогда и не узнал, что после того, как крепко уснет, устав от любви, Фернанда, поднявшись с кровати, направлялась в свою ванную комнату и там, медленно доведя себя до оргазма, украдкой получала наслаждение, которого не могла получить от физической любви с мужем.

О, если бы не знать, если бы только не знать, думала Фернанда, что всякий раз, когда Джек начинал свои ласки, как бы нежно он это ни делал, единственной его целью было войти в нее! Если бы только она могла прогнать эту мысль, забыть о его желании, которого не в состоянии были скрыть ласки, о желании, определявшем каждый его жест, каждое прикосновение, если бы его попытки скрыть нетерпение не были столь очевидны, если бы не ее уверенность, что он только и ждет момента, когда после приличествующего времени войдет в нее. О, если бы только он не спешил! А он искренне считал, что уделяет ей массу времени, даже более чем необходимо, но это было не так. Да и могла ли она ожидать подобного? Нет, все мужчины одинаковы. И как бы Джек ни старался, рассчитывать на него она не могла, она могла полагаться лишь на близкого, безымянного, бесплотного раба своих фантазий.

В 1976 году Джек Дональдсон погиб в автомобильной катастрофе, оставив Фернанде состояние в несколько миллионов долларов. Ее сексуальная неадекватность перестала его волновать задолго до смерти. В его жизни появились другие женщины, страстно отвечавшие на его порывы, по отношению же к Фернанде оставалась лишь легкая обида и любовь, которую испытывают к милому ребенку.

Непродолжительное время Фернанда погоревала, она оплакивала скорее не его, а свое продолжавшееся семь лет замужество, не наполнившее ее счастьем. Ей было двадцать пять, и, богатая и свободная, она принялась за поиски нужного ей мужчины. Ведь должен же он существовать, такой, который сможет дать ей то, что до этого могла дать себе только она сама.

Да и зачем она вообще выходила за кого-то замуж? – спрашивала себя Фернанда по дороге на ранчо. В этот момент Иеремия настроил приемник на одну из станций современной музыки Калифорнии, и машину заполнил синтезированный грохот.

За последние четырнадцать лет она сменила четырех молодых мужей и десятки еще более молодых любовников... Бог свидетель, мать воспитывала ее не для такой жизни, но всякий раз, когда она ложилась в постель с новым мужчиной, в ее душе со свежей силой вспыхивала постоянно жившая в ней надежда – а может, отчаяние? – что вот сейчас все будет как надо и произойдет чудо.

Джим Флинн, Хьюберт Сант Мартин, Хэйден Смит и Ник Николини – все они были моложе ее, и все приходили в такой восторг при виде ее сексуальной привлекательности, что, казалось, действительно готовы были совершить это самое чудо. В первое время каждый занимался с ней любовью по три-четыре раза за ночь. И в последний раз – а так было всегда – они возбуждались медленно, почти неохотно, почти лениво, без той убийственной нетерпеливости, от которой все в ней словно умирало, и иногда ей даже удавалось испытать нечто вроде слабого мимолетного спазма, который можно было назвать почти оргазмом. Трудно сказать, возможно, это и был настоящий оргазм, который испытывают другие женщины, занимаясь любовью с мужчинами, она этого не знала. Но, конечно, он не шел ни в какое сравнение с тем, что делала она сама.

Но скоро, даже слишком скоро, у всех ее мужей, как и у всех ее любовников, как и у всех мужчин в мире – черт бы их побрал! – желание заниматься любовью возникало уже реже. Если это был любовник, то Фернанда просто бросала его. Но если это был муж, то волей-неволей ей приходилось притворяться, будто она испытывает то же, что и он, или хуже того: пускаться в навязшие в зубах объяснения, которые вызывали в памяти невыносимую скуку, связанную с первым браком. Одним словом, когда ей становилось невмоготу имитировать оргазм, то рано или поздно развод становился неизбежным.

Тридцать девять, думала Фернанда, а я все еще ищу то, что мне необходимо найти. Тридцать девять, но стоит лишь подумать, что где-то существует неутомимый в постели мужчина, как тут же возникает это мучительное ощущение наполненности, доходящее почти до судорог, ощущение, словно у тебя там разгорается медленный костер...

Тридцать девять... ужасный, нагоняющий тоску возраст, хуже не бывает. В один прекрасный день – а он не за горами – она проснется и поймет, что ей уже сорок три, сорок пять или сорок семь! В один прекрасный день на нее уже не будут смотреть как на хорошенькую девушку, сколько ни трудись. А после определенного возраста только очень-очень богатая женщина может надеяться иметь молодых мужчин.

Но она ведь еще не достигла этого возраста, конечно, нет, даже близко не подошла, ей еще далеко до этого тяжкого испытания, которое готовит время. Но пару миллионов Джека Дональдсона все же пришлось потратить: праздники жизни разбросаны по всему миру. Спору нет, она по-прежнему богата, по-прежнему может позволить все, что душе угодно, но далеко не так богата, как должна быть с возрастом. Ведь все относительно, разве не так? Только очень-очень богатая женщина может проснуться и сказать: ну и что же, что мне сорок лет.

Когда автомобиль свернул с шоссе и начал подниматься вверх по дороге, ведущей на ранчо, в голове Фернанды мелькнула знакомая мысль. Когда-нибудь, когда отец умрет и они продадут ранчо, они с сестрами разбогатеют, разбогатеют настолько, что невозможно даже себе представить. Каждой из них достанутся сотни миллионов. Но когда? Сколько еще придется ждать? Получит ли она деньги, пока они еще нужны ей, пока она все еще молода? Или будет уже слишком поздно?

IV

Лучи заходящего солнца в последний раз позолотили поросшие деревьями вершины гор, и на плато, где в воскресенье проходила фиеста, спустилась темнота. К этому времени праздник достиг своего апогея. Большой оркестр заиграл попурри из мелодий Гленна Миллера, и при первых же звуках знаменитого «Коктейля в полночь» танцплощадка заполнилась людьми. Семьи, получившие приглашение на фиесту, могли привести с собой всех детей старше шестнадцати, и молодежь теперь с энтузиазмом открывала для себя свинг, в то время как их родители отчаянно пытались вспомнить его по старым фильмам, но зато представители старшего поколения, кому за пятьдесят, с удовольствием демонстрировали свое искусство. Приглашенные на фиесту всегда подобающим образом одевались для такого случая: мужчины, даже если они никогда не сидели на лошади, – в традиционных, со множеством украшений ковбойских костюмах, женщины – в великолепных платьях стоимостью в четыре тысячи долларов бежевых, коричневых и палевых оттенков, а многие щеголяли юбками с кринолинами в стиле Скарлетт О'Хара.

Майк Килкуллен, отойдя в тень под навесом над танцплощадкой, какое-то время молча смотрел, как проходит его праздник. Вся впадина лежала перед ним как на ладони, освещаемая пламенем жаровен, тысячами свечей, горевших в стеклянных колпаках, чтобы их не задуло, и мерцанием множества маленьких белых фонариков, подвешенных повсюду. Против возможного пожара были приняты меры предосторожности, но на всякий случай по периметру этой красивой естественной чаши стояли вакерос с ранчо: любая подхваченная ветром искра от жаровен могла послужить причиной несчастья.

Внезапно у него защемило сердце: о, как бы он хотел, чтобы его дед стоял сейчас рядом с ним!

Хью Килкуллен, который прожил до восьмидесяти пяти лет, был первым ребенком рода Килкулленов, родившимся на ранчо в 1867 году. Майку исполнилось шесть лет, когда деду уже перевалило за шестьдесят, но он был по-прежнему бодр и полон энергии и, оседлав для внука пони, брал его с собой в поездки по ранчо, приучая к ним и знакомя со множеством разных дел, которые должен знать и уметь выполнять настоящий землевладелец. Они часами ездили по казавшимся бесконечными пастбищам, полого вздымавшимся от обрывистых утесов, нависающих над великим океаном, вдыхали пьянящий воздух покрытых высокими травами плато, прорезанных отвесными берегами пересохших речушек, на которых произрастали величавые дубы, платаны и лиственницы.

Хью Килкуллен жил еще в ту эпоху, когда хозяйство на ранчо в основном велось так же, как и в первое время. На его глазах строилась железная дорога от Санта-Фе, и на его же глазах в прошлое отошел обмолот зерна по-старинному, когда сорок лошадей вращали одну гигантскую молотилку. Он помнил еще то время, когда к гасиенде не был подведен водопровод, когда после заката солнца в домах зажигались керосиновые лампы, когда в засушливые годы женщины его семьи жертвовали своими тщательно ухоженными садами, потому что вода, сохраняемая в больших чанах, использовалась только для того, чтобы напоить скот. Он еще мог любоваться гордыми оленями и медведями, любившими полакомиться медом, которые тогда обитали на нижних склонах горы Портола-Пик.

Ее вершина резко уходила вверх сразу же за границей ранчо. Геологически она относилась к западным отрогам гряды Санта-Ана, и такое близкое ее расположение к побережью придавало необычность всему пейзажу. Эта гора, давшая название и самому ранчо «Лунная гора» – «Монтана-де-ла-Луна», – вонзала свою узкую вертикальную вершину прямо в небо, и с некоторых точек казалось, что луна поднимается прямо из-за нее. Золотые лучи торжественного восхода солнца щедро изливали свое тепло на все живое вокруг гордо вздымавшейся над побережьем вершины, и едва светило оказывалось чуть выше самой ее верхней точки, как взгляду представала захватывающая дух картина более высоких и дальних гор Кливлендского национального заповедника со сверкающими на солнце брильянтами ледников.

Иногда на обратном пути к гасиенде дед Майка Килкуллена рассказывал о том, что было здесь в конце прошлого и начале нынешнего века, когда он с женой и детьми жили в этом большом доме со множеством комнат, известном как гасиенда «Валенсия». Кроме него, в доме жили и четыре его замужние сестры со своими мужьями и детьми и две его красавицы свояченицы в ожидании женихов. Хью Килкуллен был женат на Эмилии Монкада-и-Ривера родом из еще одной калифорнийской семьи испанского происхождения, члены которой, так же как и он, относились к уважаемому классу ранчерос – владельцев ранчо – и были связаны родственными узами еще с несколькими семьями, которым когда-то принадлежала вся Калифорния: Авилас, Ортегас, Вайехос, Кордерос, Амадорс...

Сама же гасиенда «Валенсия» была оплотом семейных традиций, родовым гнездом, представлявшим во времена Валенсия небольшой поселок. Здесь были и своя школа, и семейная часовня, кузница, дубильная мастерская для выделывания кож, бойня и молочная ферма со своей маслобойней и сыроварней. Только семья Валенсия имела около ста наемных работников: башмачников, белошвеек, плотников, пекарей и даже ювелира.

В гавани Валенсия частенько можно было видеть, как на якоре покачиваются парусные корабли, на них сюда привозили лед с ледников Аляски для охлаждения напитков во время летней жары, на одном из таких кораблей для прапрапрабабки Майка Килкуллена из Германии был доставлен рояль. Они привозили и ирландский хрусталь, и английский фарфор. Так же как и жизненный уклад плантаторов Юга до Гражданской войны, это щедрое хлебосольное время навсегда ушло вместе с последними прямыми потомками испанских ранчерос, но все же дух открытости и искренности сохранился до тех времен, что вошли в историю как времена королевы Виктории и короля Эдуарда. Хью Килкуллен, страстный фотограф-любитель, запечатлел эту Жизнь на тысячах фотографий, бережно хранившихся сегодня в специальной несгораемой комнате большого поместья.

Гасиенда, где хватало места и детям, и их няням, родственникам и друзьям, месяцами гостившим у радушных хозяев, эти дни, наполненные весельем, жаркими страстями, разгоравшимися вокруг скачек, длящиеся до темноты пикники, великолепные балы, блистательные празднества, которыми отмечались замужества и женитьбы, вечера, наполненные музыкой, и еженедельные фиесты... Как же так получилось, что от этой веселой, радостной жизни остался вдруг только один человек, одинокий человек, который каждый год устраивает эту фиесту, чтобы у него был предлог собрать вместе своих дочерей и внуков? Может быть, от прошлого он должен был сохранить для своих детей нечто большее, чем фотографии и воспоминания своего деда? – спрашивал себя Майк Килкуллен.

Но тут же сам молча и гордо отвечал на этот вопрос: да, он сохранил и другое, ведь осталось нечто гораздо более важное, чем история каждой семьи, – осталась земля. Сама земля осталась нетронутой и неизменной, земля, которую завещал ему дед и которую не велел продавать ни за что на свете, потому что именно земля всегда будет заботиться и кормить Килкулленов. Да, земля была сохранена ради будущего.

Со своего места, откуда ему все было хорошо видно, он глазами отыскал Валери, сидевшую за столиком в окружении его соседей и старых друзей. За последние тридцать лет многие из них стали мультимиллионерами, обратив свою землю в торговые центры или производственные территории или же продав ее под застройку. Люди упрямо стремились жить в округе Оранж, и не было конца этому потоку. Если продавались новые дома, то устраивались специальные лотереи, куда собирались толпы желающих, чтобы, если повезет, получить возможность купить. За то, что он не пополняет собой, подобно им, ряды четырехсот самых богатых людей Америки, они, без сомнения, считают его отсталым глупцом, но он знал, что ранчо Килкулленов до последнего акра по-прежнему принадлежит семье. И пока его слово что-то значит, оно будет оставаться настоящим действующим ранчо.

Затем, переведя взгляд на Фернанду, одетую в джинсы из оленьей кожи и короткий хлопчатобумажный жакетик, расшитый бирюзовыми бусинами, которая танцевала с парнем в два раза моложе ее и явно проявлявшим чрезмерную ретивость, он в который уже раз задавал себе так давно мучивший его вопрос: а что было бы, если бы у него в свое время родился сын, который мог бы продолжить традиции не гнушающегося труда скотовода?

Что было бы, если бы они с Лидией не развелись? Нет, даже не так. Что было бы, если бы они не встретились в 1947 году? Тогда, в двадцать два года, он был здоровенный, дерзкий, сильный парень, который пошел в армию в семнадцать лет и, отслужив три года, вступил в жизнь, имея полную грудь медалей и глубокую убежденность, что он уже взрослый. Да, мрачно вспоминал он, сапоги-скороходы выглядели бы на нем детскими пинетками.

Частенько его мать, которая умерла во время войны, говаривала отцу, что, когда война закончится, Майк должен получить образование. И несмотря на то, что он всей душой рвался на ранчо, отец настоял, чтобы он выполнил ее желание. Он проучился два года в Стэнфордском университете и во время летних каникул, перед предпоследним курсом, его пригласили на вечеринку в Пасадене, где он впервые и обратил внимание на Лидию Генри Стэк.

В то время ей исполнилось восемнадцать и она походила на только что распустившийся цветок, специально выращенный для выставки: ее глаза излучали спокойную уверенность, и она ожидала того, что наверняка должно было стать началом ее триумфального дебюта в светском обществе Филадельфии. Ее подруга по школе в Вирджинии уговорила ее приехать на несколько дней погостить на Западном побережье. Майку понадобилось всего полчаса, чтобы она ушла с вечеринки вместе с ним.

Он и сейчас очень хорошо помнил, как обворожительно выглядела Лидия в длинном бледно-голубом шелковом платье и таком же жакете, все в ней было настолько «как надо» – от коротких белых перчаток до шелковых туфель-лодочек, – что это сводило его с ума; движения ее были грациозны и изысканны, но в то же время сдержанны и спокойны. Блестящие темно-каштановые волосы безупречными волнами спадали на плечи, а улыбающиеся губы были такого естественного розового оттенка, что помада на губах других девушек казалась просто вульгарной.

Да, ее благородная изысканность, безупречная манера держаться, явная печать классности и стиля во всем, говорившая, что она создана для лучшей жизни, – то, чего он до сих пор не видел ни в одной из девушек Южной Калифорнии, с которыми встречался, в буквальном смысле ослепило его.

Он же, в свою очередь, также показался ей в равной степени неповторимым, каким-то новым и неотразимым, а иначе почему тогда она позволила увести ее с вечеринки? Почему она после этого проводила с ним все дни, позволяя часами целовать себя в его машине, пока не трескались и не распухали губы, и оба при этом изнемогали от охватывавшего их желания?

Но она никогда не позволяла ему прикасаться к ее обнаженной груди, никаких контактов ниже воротника. Он до сих пор помнил так терзавшее его душу и плоть отчаяние, которое было сильнее самого пронзительного наслаждения, пережитого им в его двадцать два года. И они оба не знали, как быть, поскольку в 1947 году нечто большее, чем поцелуи, считалось неслыханным и недозволенным для аристократки из Филадельфии или же для порядочной девушки из Калифорнии.

И поэтому они решили скрыться, Майк Килкуллен и Лидия Генри Стэк. Эти два преступно глупых, охваченных страстью и желанием ребенка, которым вообще не следовало встречаться друг с другом, не говоря уж о женитьбе, сбежали, потому что у них не было возможности насладиться друг другом до одурения. Добрая половина парней его поколения, возможно, делала то же самое, что само по себе не означало, если оглянуться назад, что подобный способ решения проблемы не обернется в будущем катастрофой. Ведь в то время о простом разводе не могло быть и речи, к тому же дело осложнялось его принадлежностью к католической церкви и ее епископальным воспитанием.

Теперь-то, с высоты своего опыта, он понимал, что тогда они оба не осознавали, до какой степени их брак был ошибкой. Осознание пришло гораздо позже. После начала нового учебного года они сняли маленькую квартирку в Пало-Альто, и тогда ему представлялось, что все в порядке, все идет как надо. Правда, после того как они легли в постель на законном основании, занятие любовью уже не казалось им таким чудесным, как они воображали когда-то в своем невежестве. Лидии очень нравилось, когда ее целуют, но от секса она удовольствия не получала. Реальность испугала и огорчила ее, и, как бы нежен он ни был, она так и не смогла преодолеть неприязни к тому, что казалось ей каким-то грязным, навязанным действием. Но он был убежден, что со временем ее отношение изменится, а когда через короткое время она забеременела, эта уверенность окрепла.

В эти первые месяцы он часто заставал ее в слезах, а чтобы он не слышал, как она плачет, Лидия запиралась в ванной. Она утверждала, что расстроена потому, что не хотела заводить ребенка так рано, или же потому, что родители все еще сердятся на нее за этот побег, но позже он понял, что так она давала выход своей безысходной, непрекращающейся немой ярости на самое себя, она мучилась оттого, что под влиянием эмоций увязла в этом ненужном браке, тем самым разрушив свою жизнь, вместо того чтобы вернуться на Восточное побережье, потому что там ее место, в городе, который она любила, среди людей ее класса, там, где перед ней открывалось будущее.

Да, они были слишком молоды, чтобы жениться, не чувствуя сильной всепоглощающей страсти, с горечью думал Майк. Да даже если бы эта страсть и была, все равно слишком молоды. Их взаимная тяга друг к другу – всего лишь зародившееся, но не сформировавшееся влечение и детские романтические фантазии. Лидия была драгоценным сокровищем Восточного побережья американской цивилизации и культуры, которое ему повезло найти и взять, он же в ее глазах неопытной девушки казался воплощением наполовину придуманного и овеянного романтическим ореолом образа Дикого Запада, наследником огромного ранчо, героем войны, настоящим мужчиной. Их большой роман – не что иное, как облагороженный и усложненный вариант банальной «истории о леди и ковбое».

Их брак обернулся ужасной ошибкой, но через одиннадцать месяцев после их побега родилась Валери. Затем, накануне его последнего года в колледже, с отцом случился удар. И в одночасье, имея за плечами лишь то, что он узнал и чему научился до ухода в армию, он стал владельцем и хозяином ранчо. Главным ковбоем в то время был старик Эмилий Хермоса, и Майк не отходил от него ни на шаг, постигая все премудрости ведения хозяйства. Первые дни им приходилось ездить на пикапе, потому что слишком разбросаны были участки, чтобы успеть повсюду, добираясь верхом на лошади. На плечи Лидии легло управление большой гасиендой, распределение работы для слуг, забота о садах и о маленькой Валери. У обоих было слишком мало времени, чтобы задуматься над тем, что брак для них уже стал мучением. Через два года родилась Фернанда, и благодаря девочкам их совместная жизнь продлилась еще несколько лет.

– Пап, что ты здесь делаешь? – услышал он голос Джез.

– Вспоминаю. – От неожиданности он сказал правду.

– Что?

– Анахеймское красное вино. Все это шампанское, водка и белое вино, что пьют сегодня... А ты знаешь, что раньше все пили только обычное красное вино, изготовлявшееся у нас в Калифорнии, на виноградниках Анахейма?

– Типа бормотухи, что называют «Диснейлендское красное»?

– Дисней еще и не родился. А дамы вообще не пили, ну, может, раз или два в год.

– У тебя приступ старых расистских воспоминаний.

– Возможно. Просто мне об этом рассказал твой прадед.

– Может, потанцуем?

– Именно этого я и хочу. – И, взяв ее под руку, он вывел ее на площадку.

Сегодня я выгляжу умопомрачительно, радостно думала Джез, пробираясь после танца сквозь толпу гостей и поминутно останавливаясь, чтобы поздороваться. Здесь она знала всех.

Для фиесты она выбрала изысканное, дорогое и на первый взгляд простое платье, купленное на аукционе бальной одежды прошлых лет. Страсти там разгорелись не на шутку, но она делала ставки с отчаянной решимостью во что бы то ни стало купить именно это – платье от мадам Грэс начала шестидесятых. Это было длинное белое платье из тонкого шелкового шифона в классическом греческом стиле, одно плечо задрапировано, другое открыто. Работа и искусство, вложенные в этот не оцененный по достоинству шедевр самого элитного дома высокой моды, были поистине египетскими: десятки метров собранного в складки шифона водопадом струились вниз и мягко колыхались при малейшем движении. Даже когда Джез стояла на месте, ей казалось, что ее овевают нежные струи. Но для непосвященных оно было просто еще одним вечерним платьем, подобающим такому большому приему.

В ночном воздухе уже чувствовалась сырость, что естественно при близости к океану, и Джез накинула на плечи роскошно расшитую черную испанскую шаль, которую сто лет назад ее прабабка Эмилия Монкада-и-Ривера надевала по большим праздникам, проходившим на гасиенде «Валенсия». Это была заветная фамильная ценность, которая пока не принадлежала ни одной из трех сестер, но сегодня отец позволил Джез надеть ее.

Перед началом фиесты она долго возилась с прической, но потом решила собрать волосы высоко на затылке и незаметно заколоть их гребнями из черепашьего панциря. Это было по-испански! Теперь мне не хватает только розы в зубах и парочки страстных тореро у ног, усмехнулась Джез, глядя на себя в зеркало. Но романтический эффект наряда подействовал на нее возбуждающе: он прекрасно гармонировал с атмосферой вечера, с духом, царившим над словно пронизанной золотистым свечением чашей, где проходила фиеста, и воскрешающим картину ушедшего века, с духом, который теперь так редко можно почувствовать в Калифорнии, где сохранилось мало традиций, родившихся до 50-х.

Отойдя к самому краю чаши, где было меньше всего народу, она окинула ее задумчивым взглядом. Ах, если бы остановить это мгновение, запечатлеть его на фотографии, быстро подумала Джез. Но она понимала, что это невозможно. Понимала, что радостное, счастливое восприятие этого момента связано только с ее ощущениями и только через призму этих ощущений она видит сейчас все вокруг, потому что это ее дом, ее любимые места, потому что на ней платье, цену которому знает только она, потому что на ней эта шаль – бесценная семейная реликвия... Никакая другая женщина здесь не смогла бы так нести на плечах эту шаль, а коли так, нужна ли сегодня притворная скромность? Да и вообще к чему фальшивить?

И все же она не смогла побороть желание и не представить, как бы это выглядело в фотообъективе. Сложив пальцы колечком и приставив их к глазу, Джез стала выбирать точку импровизированной съемки. Чтобы захватить в кадр последнюю цепочку огней и расширить фокус, она инстинктивно отступила на три шага назад.

Внезапно она почувствовала толчок в спину, и это было так неожиданно, что она чуть не упала. Пятясь, она натолкнулась на кого-то, кто ел, нет – пожирал именно в тот самый момент огромную тарелку чили; она мгновенно поняла это и тут же ужаснулась, так как, застыв на месте, почувствовала, как полужидкая горячая масса из помидоров, масла, бобов и сосисок огромным пятном быстро расползается по краю шали и стекает на платье. Медленно, очень медленно, словно это могло хоть как-то уменьшить ущерб, она повернула голову и посмотрела вниз.

– О господи, неужели это сделал я? Не может быть! – Голос принадлежал мужчине.

Подняв глаза от пятна, она взглянула на обидчика. Этот урод, неуклюжий, неотесанный увалень, которого она видела впервые в жизни, даже покраснел от испуга. Подумать только! Перед ней стоял здоровый рыжеволосый болван в синем в тонкую полоску костюме и черных туфлях, среди собравшихся он походил скорее на клоуна. Может, дать ему по яйцам? Или это будет слишком неделикатно для дамы?

– Но это... действительно... так, – все еще находясь в оцепенении и с трудом подыскивая слова, проговорила Джез.

– Сейчас я принесу соду... и соль, только не двигайтесь, стойте здесь. Я сейчас вернусь! – умоляюще пробормотал он.

– Соль? Соду? Да это как мертвому припарки, даже если посадить малюсенькое пятнышко на скатерть! Вы все испортили. Навсегда!

– Нет, подождите! Не расстраивайтесь! Я куплю вам другое платье, достану другую шаль. Обещаю, все будет новое, даже лучше!

– Да что вы говорите? Думаете, это так просто? Послушайте, вы, идиот недоделанный, вы представляете себе, что надо ждать чуть ли не всю жизнь, пока опять появится такое платье? Такие платья принадлежат самым шикарным женщинам мира, а их единицы. Его можно будет купить только после смерти одной из них, если, конечно, она не завещает его своей дочери. А что касается шали, так она принадлежала моей прабабке, так что это вообще невосполнимо, это фамильное наследство. Вернее, было им, до того как вы тут объявились.

– Вот черт!

– Это первое почти осмысленное слово, которое вы сказали. «Черт» совершенно точно отражает ситуацию. Надо быть полным кретином, чтобы есть чили стоя. Вы – как дорожное происшествие: все спокойно, а потом вдруг – нате! Вы что, не видели вокруг ни столов, ни стульев? Или никогда не были на вечеринках?

По мере того как Джез говорила, она распалялась все больше и больше. Чили уже стекало на землю, подол платья промок и кое-где начинал прилипать к ногам.

– Послушайте, я сам расстроен до невозможности, в жизни себя так скверно не чувствовал, но если уж на то пошло, то я-то просто стоял в сторонке, никому не мешал, занимался своим делом и просто смотрел. А тут вдруг откуда-то появляетесь вы и со страшной силой толкаете меня под локоть. Тарелку я держал крепко, но вы просто выбили ее. Я взял на себя всю вину, всю без остатка, но должна же быть справедливость, виноват не только я один.

– Ага, ну давайте сыграем в «кто виноват»! А потом вы скажете, что я просто пыталась привлечь ваше внимание и не могла придумать ничего лучше.

– Нет, я скажу вот что: если бы вы обладали хоть малейшим чувством реальности, то мы могли бы согласиться, что это вовсе не катастрофа, подобная утечке нефти на заводах Экссон, – язвительно заметил мужчина, также рассердившись.

– Великолепно. Давайте блеснем эрудицией и продолжим список. Это не катастрофа на ядерном реакторе в Пенсильвании. Это не Чернобыль. Теперь ваша очередь. Что еще не произошло?

– Это не конец света, черт побери, – спокойно произнес незнакомец. – Давайте я попробую снять остатки чили с шали, пока не присохло. Сейчас я как можно осторожнее сниму ее с вас.

Вытянув руки, как палки, он сделал шаг вперед и снял шаль. Намокший конец треугольника свисал вниз и покачивался каким-то мерзким хвостом, когда он, повернувшись, медленно подошел к бортику помоста и разложил на нем шаль. Подбежав к ближайшему столику, Джез схватила два ножа и охапку салфеток и тут же вернулась назад. Они задумчиво склонились над большим черным шелковым треугольником.

– Постарайтесь просто смахнуть то, что сверху, – инструктировал ее незнакомец, – но не скребите по шелку. Он очень тонкий.

– А вы что, работаете в химчистке? – тихо огрызнулась Джез, но все же последовала его совету.

– Джез, Кейси, чем вы тут занимаетесь? – Сзади неожиданно прозвучал голос Майка Килкуллена.

Они выпрямились и плотно встали рядом, загораживая шаль.

– Только не говорите, что вам уже есть что скрывать, – улыбнулся он, глядя на их виноватые лица.

– Произошел несчастный случай, Майк. Я опрокинул тарелку с чили на старинную шаль этой молодой леди, – объяснил незнакомец.

– Вот черт! – Майк расстроенно сморщился. – Каждый раз, когда я подаю чили, обязательно происходит что-нибудь подобное. Никогда больше не буду подавать чили. – Он склонился над шалью. – Боже мой! Какого черта мы так горюем? Думаю, дело поправимое. Думаю, что все надо оставить как есть. Это – для рук специалиста.

– Вот видите, – произнес рыжеволосый, поворачиваясь к Джез, – я же говорил, что есть выход.

– И значит, теперь вы можете чувствовать себя прекрасно? Помню-помню, вы уже извинялись! Что же вы тогда не предлагаете выкрасить мое платье в кирпичный цвет? В таком случае все вообще великолепно! – В ее голосе еще звучали опасные нотки, но присутствие отца заставляло ее сдерживаться.

– Хуанита Изабелла, ну можно ли так разговаривать со своим блудным кузеном?

– Кузеном? Не может быть, – одновременно сказали незнакомец и Джез.

– Разве вы еще не знакомы? Джез, это Кейси Нельсон. Его прабабка носила фамилию Килкуллен. Кейси, это моя младшая дочь Джез. Насколько я понимаю, она твоя четвероюродная сестра.

– Кто была эта прабабка? – подбоченясь, потребовала ответа Джез. – Я никогда о ней не слыхала.

– И я тоже, пока несколько недель назад Кейси не разыскал меня и не написал письмо.

– Написал письмо? Ни с того ни с сего? Зачем?

– Я не ожидал, что ты приедешь сегодня, Кейси, – сказал Майк Килкуллен, не обращая внимания на вопрос дочери. – По крайней мере до следующей недели. Но я очень рад, что ты смог приехать на фиесту.

– Я рано закончил дела в Чикаго и вылетел первым же самолетом. Даже не переоделся, просто свалил чемоданы в доме и примчался сюда.

– Так почему бы тебе не взять еще одну тарелку чили? Я позабочусь о шали.

– Правда? Ну хорошо. По правде говоря, я все еще хочу есть. – И он ушел.

Когда они остались одни, Джез осторожно спросила:

– Папа, ты сказал, что Кейси разыскал тебя и написал. А что ему надо?

– Он хочет работать.

– Значит, мальчику нечего делать и мальчику нужна работа, не так ли? Интересно, как он себе представляет, чем ты ему можешь помочь?

– Он хочет работать здесь, на ранчо.

– Ну конечно, – хихикнула Джез. – Могу представить, как он начищает сбрую в новом, с иголочки, суперковбойском облачении от Ральфа Лорена.

– Не делай ошибки, принимая его за пижона, милая. Он не такой.

– А что фактически тебе о нем известно?

– После того как он написал мне, я поставил себе задачу узнать о нем как можно больше. У моего деда была младшая сестра, Лилиан, которая вышла замуж за Джека Нельсона. Еще в 1880-х он приехал в Калифорнию из Ирландии. Дедушка рассказывал, что этому Нельсону не понравилось здесь, и они с Лилиан уехали в Нью-Йорк, где он занялся буксирным бизнесом. У них было много детей. Какое-то время дедушка не терял с ними связь, но после смерти сестры, лет шестьдесят назад, переписка оборвалась. Когда-то давно он несколько раз говорил мне о ней, но с тех пор я напрочь забыл, что у нас есть родственники на Востоке. Значит, прабабке Кейси Лилиан я прихожусь внучатым племянником.

– И это делает его моим четвероюродным братом?

– Насколько я понимаю, да. Он определенно родственник.

– Его семья все еще занимается буксирным бизнесом?

– У отца Кейси дела там идут очень хорошо.

Джез даже рот раскрыла. Выражение «дела идут очень хорошо» отец употреблял только по отношению к таким соседям, как Сегерстремы, о которых он как-то сказал: «У них очень хорошо идут дела в торговле». На месте принадлежавших им обширных полей лимской фасоли теперь был самый большой и роскошный в Америке торговый комплекс «Саут Коуст Плаза», и эту фразу отец сказал лишь после того, как оборот комплекса составил почти миллиард долларов в год. Так что, выражаясь словами Майка Килкуллена, первого Джона Д. Рокфеллера можно было назвать человеком, у которого очень хорошо шли дела в нефтяном бизнесе.

– Но в таком случае зачем ему нужна работа на ранчо? Почему он не занимается делом отца?

– Похоже, он всегда хотел быть скотоводом, еще с детства. Может, свою роль сыграла малая толика крови Килкулленов, кто знает? Он годами набирался опыта, работая на разных ранчо. Пас стада в Вайоминге, объезжал диких лошадей в Неваде, изучал дело на овцеводческой ферме в Австралии, был помощником главного ковбоя на ранчо Стэнтона в Техасе, там же окончил Техасский университет сельского хозяйства и минералогии. Думает купить большой участок в Неваде, но сначала в течение года хочет пройти полную стажировку на ранчо. Поэтому и написал мне.

– В Неваде? Хорошая земля там стоит целое состояние. А обустройство – еще одно состояние.

– Должен сказать, что дела у Кейси идут очень хорошо, я имею в виду в бизнесе. После колледжа он окончил школу бизнеса в Гарварде. Похоже, он умеет вкладывать деньги, но сердцем рвется на ранчо.

Переварив информацию, Джез пришла к выводу, что если отец считает, что все это правда, значит, так и есть.

– Ну и что ты будешь с ним делать?

– Он будет главным ковбоем, – коротко бросил ее отец.

– Да ладно, папа, – засмеялась Джез. – Чем он будет заниматься в реальности?

– Джез, я уже сказал тебе. Он будет главным ковбоем.

– Этого просто не может быть!

– Почему?

– Потому что это твоя работа! Ты был главным ковбоем сорок лет! Это безумие. Какой-то абсурд! Нет, невозможно! Ты ведь даже не знаешь этого парня. Главный ковбой! Должно быть, ты просто сошел с ума!

– Не разговаривай так со мной, Хуанита Изабелла, и не учи меня, как управлять моим же собственным ранчо. – Голос его звучал ровно, но чувствовалось, что он сердится.

Она молча смотрела на отца. В глазах ее одновременно читалось замешательство, потрясение и ярость, она наотрез отказывалась смириться с мыслью, что не ее отец, а кто-то другой может быть главным ковбоем на ранчо. Она пыталась найти подходящие слова, но вид отца красноречиво говорил о том, что сейчас следует промолчать. Его гнев быстро прошел, и через несколько секунд он заговорил снова.

– Черт побери, Джез, я могу заставить его потрудиться. Последнее время я уже не объезжал территорию так, как раньше. В прошлые месяцы на двух плато у нас пропали травы, заросли чертополохом, потому что я давно не был на этих пастбищах. И знаешь, Джез, не далее как в прошлый вторник я обнаружил, что на двух мельницах вышли из строя насосы. Должно быть, они сломались уже бог знает когда! А эти проклятые вандалы, черт их дери! Приезжают на мотоциклах, ломают заборы, стреляют в скот и разрушают желоба для стока воды. У них свое представление о развлечениях, и день ото дня становится все хуже.

– И все-таки зачем надо называть его главным ковбоем? – Обычные сетования ранчеро придали Джез мужества, и она вновь попробовала затронуть эту тему.

– Потому что никакая другая должность не даст Кейси власти над нашими пастухами. Это нужно, чтобы заставить их поторапливаться, а он здесь чужак, не забывай. И вообще, в чем дело? Это мое ранчо.

– Ни в чем, папа, – поспешила ответить Джез. – Я просто удивлена, вот и все. Это... случилось так быстро...

Весь уик-энд отец ни словом не обмолвился о Кейси Нельсоне, а ведь ожидал его со дня на день, это ясно. Значит, он не мог решиться сказать ей об этом и не сказал до тех пор, пока этот урод не объявился здесь. Итак, Майк Килкуллен решил подыскать себе замену, пусть хоть на год, но замену на работу, которой хотел заниматься всю свою жизнь.

Большинство скотоводов могли называть себя боссами, владельцами или кем угодно, но для Майка Килкуллена этого было недостаточно. Только положение главного ковбоя, формально более низкое по значению, и никакое другое, устроило бы его, человека, который гордился ответственностью, возложенной только на главного ковбоя. Человека, который садится в седло с восходом солнца и отдает распоряжения до заката; который сам может выполнить любую работу на ранчо: чинить забор и делать ставки на аукционе племенных быков в Сан-Франциско; который, врезаясь в стадо, с первого взгляда определяет больную корову и за несколько минут ставит диагноз; человека, который является лидером, непререкаемым, абсолютным и гордым хозяином земли, который весь день проводит в седле среди скота и вакерос.

С тех пор как первый всадник сделал загон для скота, главный ковбой всегда был генералом, находящимся в центре непрекращающейся борьбы, в которой мало что изменилось. Любой горожанин в стетсоновской шляпе, с сигарой в зубах, которому приглянулась идея владеть скотом, мог быть большим боссом. Ее отец никогда не откажется от должности главного ковбоя из-за того, что пастбища заросли чертополохом и сломался десяток насосов. Наверное, он чувствует... что он чувствует? Сердце Джез бешено колотилось, и ее охватила паника, когда она всматривалась в его лицо. Выдохся? Устал? Но он не выглядел ни выдохшимся, ни усталым, хотя... да он, должно быть, просто вымотался и задумался о Кейси Нельсоне в качестве главного ковбоя. Но это глупо. Разве откажется Майк Килкуллен от должности главного ковбоя на ранчо Килкуллена только из-за того, что просто устал?

– Дорогая моя, у тебя есть во что переодеться? – Голос отца вывел ее из задумчивости. – Ты же не можешь оставаться в этом.

– Я найду что-нибудь, – ответила она рассеянно.

– Сейчас.

– Да, сэр. – А может у мужчины шестидесяти пяти лет произойти кризисный перелом?

По своей природе Сьюзи была весьма бережливой и, уходя вечером с гасиенды, всегда старалась сэкономить на электричестве, поэтому в пустом сейчас доме светилось всего несколько огоньков. Джез подъехала на джипе как можно ближе к задним воротам патио: до ее комнаты отсюда было ближе всего, и ей не хотелось оставлять следы от все еще стекавшего с платья чили, проходя через весь дом. Придерживая подол обеими руками, она осторожно прошла по садовым дорожкам к крытой веранде, откуда двери вели в спальни членов семьи, и, толкнув локтем дверь, вошла в свою комнату. Отправляясь на фиесту, она оставила гореть ночник, но сейчас с досадой увидела, что экономная Сьюзи выключила и его. В полной темноте она сделала несколько шагов по направлению к ванной. И вдруг резкая боль пронзила ногу чуть пониже колена. Качнувшись на каблуках и все еще держа подол платья, она упала вперед на груду каких-то твердых угловатых предметов, вдобавок больно ударившись локтем и коленкой.

– Да что же это такое, черт побери! – невольно заорала она в темноту. Отпустив платье и медленно выбравшись из неожиданной засады, она, как слепой, вытянула перед собой руки, ощупью добралась наконец до ночного столика и включила лампу.

Бесформенной пирамидой посередине комнаты громоздились жесткие, с острыми металлическими углами чемоданы.

– Я просто свалил чемоданы в доме, – вслух произнесла Джез. – Я просто свалил чемоданы... просто... свалил!.. Это тебе что, комната для гостей, урод недоделанный?! Отвечай! Комната для гостей, да?

Она гневно огляделась вокруг. Живя в доме, она обычно убирала все после себя, так ее приучили с детства. Сегодня она прибралась в комнате с особой тщательностью на случай, если кому-то из гостей захочется зайти в дом после фиесты, выпить «на посошок» и вообще посмотреть дом. Одевшись для праздника, она убрала все мелочи в верхний ящик туалетного столика, ванная комната также представляла собой образец чистоты и порядка.

– Да, Джез, теперь твоя комната действительно выглядит как комната для гостей, очень милая комната для гостей, особенно в глазах этого тупого, первобытного кретина, кузена Кейси, – пробормотала она, морщась и потирая голень. К счастью, складки платья в какой-то степени защитили ногу, иначе наверняка появилась бы ссадина, но все равно было чертовски больно.

Джез как можно осторожнее сняла безнадежно испорченное платье и аккуратно завернула его в полотенце. Вытащив из волос гребни и отыскав щетку, безжалостно расчесала свою тщательно уложенную «испанскую» прическу и, подойдя к большому шкафу, остановилась перед ним, размышляя, что бы надеть. Джинсы и рубашку? Нет, только не сегодня, для фиесты не годится. Она сняла колготки телесного цвета и вместо них надела колготки золотистого цвета, затем решительно вытащила одну из вешалок. Это было короткое, свободной формы платье на узеньких бретельках из тонкой переливчато-золотой ткани. Быстро проскользнув в него, Джез мгновенно преобразилась: в этом летящем воздушном наряде легко угадывались грудь и округлые бедра, длинные стройные ноги были открыты намного выше колен. Теперь она словно являла собой воскресший образ блистательных голливудских актрис минувших времен: Бетти Грэйбл, Джинджер Роджерс, Сид Чарисс.

Модельер Калвин Клейн превратил кусок невесомой ткани в самое современное и самое короткое мини-платье, и хорошо выглядеть в нем было дьявольски трудно. Такое платье появлялось в продаже каждый сезон, всегда из разной ткани, но неизменно одного и того же стиля; оно требовало идеальной фигуры, а при малейшем изъяне выглядело как насмешка. Такое платье неизменно притягивало к себе женщин, особенно тех, кому оно было просто противопоказано.

Казалось, оно создано специально для Джез, и после того, как она сделала рекламу водки «Абсолют» с манекенщицей в этом платье, она позвонила в Нью-Йорк модельеру и попросила прислать ей такую же модель, но на месяц раньше, чем оно поступит в продажу в магазины Америки.

Затем, взяв горсть мелких, как пыль, золотистых блесток, Джез обсыпала ими спадавшие на плечи и спину волосы. Теперь они струились и переливались, словно осеннее солнце, пробивающееся сквозь листву деревьев. «Смелее», – едва слышно пробормотала она, не без удовольствия разглядывая себя в зеркало. Вновь подойдя к шкафу, она надела золотые туфли и продела в уши длинные сверкающие серьги.

Оставив комнату в полном беспорядке, Джез села в джип и через несколько минут вновь вернулась к гостям. Остановившись у края площадки, она окинула взглядом толпу веселящихся людей. Неожиданно ее внимание привлекла стоящая к ней спиной женщина, вернее, ее рыжеволосая голова; волосы были подстрижены коротко, почти как у мальчишки. Эту женщину она раньше не заметила. У Джез возникло ощущение, что она где-то ее видела, ей показалась знакомой эта особенная посадка головы, длинная шея, красивая форма плеч. Кто бы она ни была, но на фиесте она впервые, решила Джез. Эта женщина – из другого мира и не имеет никакого отношения к присутствующим здесь гостям. Заинтригованная, Джез направилась в ее сторону и, подойдя ближе, но все еще не видя лица женщины, заметила, что отец разговаривает с ней с каким-то необычным для него оживлением.

Майк Килкуллен поднял глаза и увидел приближающуюся дочь. Джез подняла руку, он помахал в ответ, но лицо его при этом вдруг как-то изменилось, и Джез не могла понять, что оно выражало: в нем была и радость, что она пришла, но также и что-то другое, то ли ожидание, то ли растерянность, а может, и замешательство. В этот момент женщина обернулась.

– Рэд! – воскликнула Джез и, бросившись навстречу, стиснула ее в объятиях. – Рэд, дорогая моя Рэд, я бы узнала тебя немедленно, если бы ты не отрезала волосы. Каким ветром тебя занесло в этот хоровод?

– Меня пригласил Майк, – ответила Рэд, также обнимая Джез.

И женщины, как это обычно бывает, если они давно не виделись – а они не виделись шесть лет, – на мгновение замолчали, разглядывая друг друга. В последний раз они работали вместе, когда профессиональная карьера Джез круто пошла в гору и к ней пришел первый успех, тогда ей только что исполнилось двадцать три. В то время, в начале семидесятых, Рэд Эпплтон была одной из ведущих фотомоделей, а с наступлением восьмидесятых она уже стала лучшим главным редактором журнала мод. Чуть позже, на взлете своей издательской деятельности, она собралась выйти замуж и отойти от мира бизнеса.

– Рэд, где ты пропадала? Ты просто-напросто исчезла, начисто испарилась в вихре светских удовольствий.

– Была и в Кап-Феррат, и в Сент-Морице, и много где еще... в разных дорогих местах, где прожигают жизнь. – Рэд говорила, чуть растягивая слова, с типичным техасским акцентом, которому когда-то подражала добрая половина девушек, работавших вместе с ней. Ее любили все, всегда и везде она была желанной фотомоделью, превосходным редактором, на каких бы съемках она ни появлялась, вокруг нее неизменно звучал смех. Эта женщина обладала легким, уживчивым характером, невозмутимостью и спокойствием и была начисто лишена эгоизма.

– А куда ты собираешься?

– Никуда не собираюсь. Никогда в жизни больше не упакую ни одного чемодана. Знаешь, я купила себе дивный участок на острове Лидо.

– Ты? Теперь у тебя дом в Ньюпорт-Бич? Так мы соседи! Невероятно! Как же так? А где твой муж?

– Я перевернула эту страницу моей жизни. Считай, что он – это забытая в самолете книга. – Рэд улыбнулась своей широкой техасской улыбкой. Так улыбаться не умел никто.

– Вы развелись?

– Определенно.

– Это здорово, что ты снова с нами!

Джез была в восторге. Ее и Рэд объединяло то, что две женщины в отношениях между собой симулировать не в состоянии – а все женщины способны симулировать что угодно, кроме одного – искренней симпатии. Именно она их и объединяла. Джез испытывала легкую неприязнь к неприлично богатому мужу Рэд, потому что из-за него она покинула издательский бизнес, где была звездой, и жизнь ее, подобно жизни многих богатых бездельников, превратилась в вечное перемещение с одного роскошного курорта на другой в поисках развлечений. Но с другой стороны, у энергичной и такой независимой Рэд была одна слабость: она не могла устоять перед старшим и более сильным, напористым мужчиной.

– Папа, сегодня ты преподносишь мне сюрприз за сюрпризом! Где тебе удалось откопать мою обожаемую Рэд? Или она тоже какой-то давно пропавший родственник?

– Мы встретились на приеме, – коротко ответил Майк.

– Когда?

Джез была удивлена. Отец редко ходил на приемы и званые обеды.

– Недели две назад.

– Мог бы сказать мне, – с чувством легкой досады проговорила Джез. – Я и понятия не имела, что Рэд живет где-то поблизости.

– Я не знал, что это «твоя обожаемая Рэд». Я должен представлять тебе еженедельные отчеты о своей личной жизни? Послушай, Джез, доченька, иди к гостям и развлекайся. Рэд – мой друг, я ее пригласил, она не могла приехать раньше, и сейчас мы будем танцевать до упаду.

С этими словами Майк Килкуллен взял Рэд за руку и решительно повел ее к танцплощадке. Давая Майку увести себя, она махнула Джез рукой и грациозно прижалась к его плечу.

Джез раскрыла рот. Его «личная жизнь»? У ее отца не было личной жизни, по крайней мере, она о ней не знала. Он не ходил в гости. Он никогда не приглашал ни одну красивую женщину на ежегодную фиесту, на которую приглашались только члены семьи и старые друзья. Он никогда не приглашал на фиесту друзей женского пола. Встретились недели две назад? И сколько же раз они встречались с тех пор? Что происходит? А может, что-то происходит? А может ли что-то не происходить? А почему бы и нет? Отец все еще цветущий мужчина. А Рэд, сколько ей сейчас? В любом случае лет сорок с небольшим. Разведена. Значит – свободна. А она никогда не могла устоять перед мужчинами, которые руководили ею. Ее отец руководил всеми. Рэд всегда нравились мужчины только старше ее. Отец как раз такой.

Так-так-так... Мысли в голове Джез путались, и сердце стучало неровно, пока она переваривала то, что узнала в эти считанные минуты. Она пыталась быть объективной, смотреть на вещи не предвзято и не по-ханжески. Почему отец не мог пригласить Рэд? Разве это не его фиеста, не его ранчо? Разве не имеет он права на личную жизнь? Почему он должен отказывать себе в удовольствии пофлиртовать с красивой женщиной? Рэд, конечно, сказала ему, что они давние подруги. И конечно же, отец не совершил преступления, не сказав ей, что знаком с Рэд уже две недели, на протяжении которых его любимая дочь разговаривала с ним по телефону раз десять. Да, безусловно, он имеет право о чем-то не говорить ей.

Да, да и еще раз да. Но почему тогда у него вдруг появилось такое странное выражение, когда она подходила к ним? Сначала она подумала, что это растерянность или смущение, а может, и то и другое вместе, но главным образом это была... да, гордость.

А почему бы и нет? Любой мужчина может гордиться, что рядом с ним Рэд. Нет, не стоит делать каких-то дурацких, безосновательных выводов, и в любом случае это не ее дело. А даже если что-то и происходит, так что из того? Почему этого не должно быть? – сурово сказала себе Джез.

Поставив на этом точку, Джез вернула сердце туда, где ему и положено быть, оборвала все вопросы, один за другим возникавшие в ее мозгу, и, заставив себя улыбнуться, решительно повернулась спиной к танцплощадке и принялась разглядывать сидевших за столиками людей, раздумывая, к кому бы подсесть.

За одним из столиков, недалеко от того места, где стояла Джез, расположился Кейси Нельсон и невозмутимо поедал десерт, слева от него – Валери, справа – Фернанда. Обе, явно очарованные присутствием этого столь неожиданно объявившегося родственника, склонились в его сторону. Ну конечно, подумала Джез, даже если выпустить из тюряги под честное слово самого Чарльза Мэнсона, то Фернанда и тогда подавала бы ему недвусмысленные знаки. Но Валери? Стоило лишь намекнуть, что малознакомый человек хоть как-то может быть ей полезен, как она уже открыто проявляет к нему интерес, что обычно не в ее характере.

Пробравшись через толпу гостей и отказываясь от приглашений потанцевать, Джез присела за этот импровизированно-семейный столик. Она в совершенстве владела искусством подойти к группе людей и не помешать им, стать почти невидимой до того момента, когда захочет, чтобы ее заметили. Не прерывая беседы, она краешком глаза принялась изучать этого пришельца.

После того, что рассказал ей отец, она уже должна внимательнее приглядеться к нему, а не считать его случайно забредшим типом, о котором наутро все позабудут. Конечно, надолго он здесь не задержится. Наверняка это какой-то эксперимент отца, мимолетная прихоть в отношении наследника буксирного бизнеса, ищущего, куда бы вложить деньги, и вдруг материализовавшегося из Нью-Йорка, как червяк из яблока. А может, отец, не отдавая себе отчета, подсознательно видит в этом парне – на взгляд ему можно дать года тридцать два—тридцать три – что-то вроде сына, которого у него никогда не было? Лицо Джез просветлело! Кейси Нельсон – мужчина из рода Килкулленов. Хоть в его жилах течет относительно немного крови Килкулленов, но она есть, и это главное. Черт возьми, она наконец поняла!

Задержав на нем взгляд всего на минуту, чтобы не привлечь внимания, Джез решила, что от Килкулленов Кейси унаследовал только волосы. Да, темно-рыжие, слегка вьющиеся волосы – это у них в роду; у Майка тоже были такие же волосы, пока не поседели. Но ни один из Килкулленов не походил на львенка, сходство усиливалось тем, что, разговаривая, Кейси сильно морщил лоб. Кожа на лице была белой, – наверное, легко обгорает на солнце, – со щедрой россыпью веснушек; густые золотисто-рыжие, неправильной формы брови, смелые светло-карие глаза и прямой нос с широким переносьем. Ее натренированному глазу такое сочетание говорило об упрямстве, настойчивости и одновременно щедрости характера. Подобное лицо вряд ли будет выглядеть интересным на фотографии – слишком простое и откровенное, недостает выразительной структуры, хотя, если постараться, можно отыскать что-то индивидуальное. Не нечто декадентское, что когда-то связывали с образом англичанина и чего все еще искали фотографы, отбирая мужчин-фотомоделей, а скорее что-то консервативно-старомодное, что лучше всего можно выразить словом «порядочность». Разве ему не известно, что обычная порядочность уже не в моде, так же как и его проклятые чемоданы, которыми можно убить человека до смерти?

– О, Джез! – проговорила Валери, поворачиваясь к ней и одновременно жестом собственника кладя руку на плечо Кейси. – Ты знакома с нашим вновь обретенным кузеном Кейси Нельсоном?

– Да, мы давние друзья, – ответила Джез. – И вообще, похоже на то, что Кейси спит в моей комнате.

Он поднял глаза и только сейчас заметил Джез.

– О, извините... еще раз извините. Я думал, что это комната для гостей.

– Вполне понятная ошибка. Уже вторая за сегодняшний вечер... пока вторая. – И Джез одарила его фривольной, бесстыдной, откровенно кокетливой улыбкой, которую она приберегала для особых случаев, так, для практики, чтобы не разучиться. Не ради же сестер она обсыпала себя золотистой пылью! Они не стоят и одной пылинки.

– Я как раз говорила Кейси о том, что знакома с Грегори, его отцом, – как ни в чем не бывало продолжала Валери, отказываясь удивляться тому, что Джез и Кейси уже знакомы. – Его отец – председатель комитета Мэдисон-авеню, в ведении которого находятся дома для малоимущих. Ты же знаешь, Джез, каждый год мне приходится заниматься благотворительностью. Ужас!

Так же как и для многих декораторов, для Валери приглашение на оформление демонстрационной комнаты в одном из зданий, подведомственных группе комитетов Мэдисон-авеню, было всегда долгожданным событием года. Дома, о которых шла речь, входили в сферу деятельности и содержались на деньги благотворительного общества, созданного в Нью-Йорке много лет назад; в них жили и получали образование после окончания школы одаренные, но бедные дети. Каждый год комитет покупал на рынке недвижимости красивое пустующее здание и обращался к избранной группе желающих дизайнеров оформить интерьер. И они буквально дрались за эти приглашения, почитая за честь сделать одну комнату в таком доме.

– Я и понятия не имела, что у Грегори Нельсона есть сын, который интересуется ранчо, – продолжала Валери. – И в связи с этим мне в голову пришла очень забавная мысль. В этом году комитет предложил мне оформить детскую комнату, а сейчас, познакомившись с Кейси, я подумала: пусть это будет не просто детская, а комната мальчика лет пятнадцати. Представляете, если оформить ее в стиле вестерна? Я даже знаю, где можно достать две старинные лошадки-качалки, настоящие музыкальные экспонаты, нечто совершенно потрясающее! И конечно, будут и циновки индейцев навахо, а в углу можно стопкой сложить несколько одеял с национальным орнаментом. Я уже вижу, что обивка мебели и покрывало на постель должны быть из кожи, можно даже обтянуть и стены, если найду подходящий цвет. Повсюду кактусы в больших квадратных горшках из терракоты, дверь красного цвета, как в сарае, а подставками для ламп могут служить бухты веревок, уложенных друг на друга. Стилизованный ночной столик в виде седла... Как вы считаете, Кейси?

– Валери, а в комнате будет шкаф для комиксов и журналов? – поинтересовался Кейси. – Ведь на самом деле ребенку больше ничего и не нужно.

– Не думаю. Нет, конечно, нет. Шкаф – да, но только не для комиксов. Им место в ванной. Комиксы испортят весь интерьер.

– Вы правы.

С этими словами он допил красное вино, остававшееся в бокале, и вновь наполнил его, сохраняя при этом непроницаемый вид.

– Я знала, что вы поймете меня. – И Валери улыбнулась всем присутствующим, довольная собой, зная, как ей к лицу светло-изумрудный цвет рубашки и брюк, помявшихся именно так, как может мяться только стопроцентная льняная ткань. Неужели Грегори Нельсон ее дальний родственник? Какая удача. А ведь прадед мог не поддерживать родственных связей, и тогда отец наверняка бы забыл о них. Вот и доверяй потом этим калифорнийским скотоводам. Подумать только, какая недальновидность! Нельсоны, должно быть, владеют всеми буксирными баржами Нью-Йоркской гавани, не говоря уж о Хобокене, Бостоне и бог знает где еще. Буксирные баржи это, конечно, не нефтеналивные танкеры, но те уже не играют такой роли, как когда-то.

– Кузен Кейси, – промурлыкала Фернанда, – теперь, когда вы вновь нашлись, должна сказать вам, что все, абсолютно все, что вы могли прочесть обо мне в дневниках Энди Ворхолла, хоть он и был очень популярен в шестидесятые, но не забывайте, он – артист, так вот все, что вы прочли обо мне, – ложь. Не представляю, откуда он выдумал про меня и...

– Я не читал, – непринужденно перебил ее Кейси.

– Сначала я хотела подать в суд, но потом послушалась совета Хэлстона, слава богу, он тогда еще был жив. Он сказал, что не стоит мараться, так как известно, что издательство распространяет заведомую ложь. А как вы думаете, если бы Энди был жив, его бы тоже, как Трумэна Капоте в свое время, бросили все друзья? Бедный Трумэн, глядя на меня, он всегда говорил, что именно так и представлял себе Холли Голайтли. Правда, сценарий фильма был первоначально написан для Мэрилин Монро, а не для Одри Хэпберн. Разве вы не обожаете Трумэна?

– Мне кажется, что слово «обожать» не очень подходит для Капоте, – ответил Кейси, потягивая вино.

– А кто ваш любимый писатель? – допытывалась Фернанда, наклоняясь вперед так, что одна из ее красивых, почти обнажившихся грудей коснулась его руки.

– Луис Ламур.

– Кто?

– Ламур. Луис Ламур.

– М-м-м... но звучит совершенно очаровательно. Где можно найти его книги?

– Везде.

– А-а... – разочарованно протянула Фернанда, – я думала, это что-то особенное.

– Так и есть, – ответил Кейси и, залпом допив остаток вина, налил еще.

Надо выручать бедного недотепу, решила Джез. Никто, что бы он ни натворил, не заслуживает такой пытки, как Валери и Фернанда одновременно.

– Кейси, – повелительно произнесла Джез, вставая и откидывая назад волосы. И тут же в воздухе взметнулось легкое, прозрачное облачко золотистой пыли. – Потанцуем?

– Господи, конечно! – с жаром отозвался Кейси и, все еще сжимая в руке бокал, вскочил на ноги.

Джез подошла к нему танцующей походкой, всем своим видом недвусмысленно давая понять, что может последовать за этим, и на какое-то мгновение Валери и Фернанда изумленно уставились на нее. Торопясь выйти из-за стола, Кейси Нельсон сделал шаг навстречу, споткнулся о ногу Фернанды, и бокал с вином вылетел у него из рук. Огромное красное пятно быстро растекалось по платью Джез.

– Это уже третье, – рассмеявшись, объявила она. – Когда дойдем до шести, вы получите приз.

V

Раздраженно сжав кулаки, Фернанда впилась ногтями в ладони: так бесцеремонно оттереть ее от нового кузена! Конечно, найти с ним общий язык нелегко, но, когда мужчина так откровенно мужествен, как Кейси Нельсон, игра стоит свеч. Только бы нащупать нужную струну, полностью завладеть вниманием, а потом наслаждаться его падением. Судя по всему, он контролирует каждый свой шаг с новыми родственниками, иначе как объяснить его безразличие, когда она как бы невзначай касалась грудью его руки.

В Кейси явно есть что-то, какой-то огромный потенциал, размышляла Фернанда, наблюдая ревнивым взглядом, как он танцует с Джез. Он отлично двигается, с каким-то уверенным изяществом. Но танцует он с этой дрянью Джез, у которой на лице написано желание заграбастать Кейси для себя одной! С этой «сироткой», которая моложе ее на десять бесценных лет и которая совершила непростительный грех уже тем, что стала всемирно известной, настолько известной, что мужчины все равно будут находить ее обворожительной, даже когда она состарится. Уж насколько она терпеть не могла эту Джез в детстве, а сейчас и вовсе просто ненавидит, невесело подумала Фернанда, и ее детский рот сжался, превратившись в узкую розовую полоску, а лицо другого розового оттенка, как у цветка, побелело от накатившейся волны зависти.

Стараясь стряхнуть с себя мрачное настроение, Фернанда окидывала цепким взглядом танцевальную веранду. Нет, мелкая знать округа Оранж явно не в ее вкусе. Мужчины все либо сверстники ее отца, либо просто мальчишки, выросшие в той или другой знакомой семье. Вздохнув, Фернанда приговорила себя в этот вечер к исполнению дочерних обязанностей, хотя трудно изображать послушную дочь на расстоянии, когда отец кружится в танце на другом конце веранды, подхватив какую-то рыжеволосую и смутно знакомую ей женщину.

– Извините, мадам, – прервал ее размышления мужской голос. – Не возражаете, если я присяду здесь?

Подняв глаза, Фернанда увидела молоденького паренька в форменных брюках и рубашке цвета хаки с открытым воротом, сидевших на нем по-военному аккуратно. Паренек держался на редкость серьезно, почти сурово: ни улыбки на юном лице с твердым волевым подбородком, а плечи расправлены и оттянуты назад, словно по команде «смирно».

– Минуточку... Уж не Сэм ли это Эммет?

– Так точно, мадам. Вот уж не думал, что вы меня помните.

– С ума сойти, как ты вырос! А ну-ка присаживайся. Сколько же тебе лет? У меня что-то все смешалось. Вечность не виделась с твоей матерью.

– Уж почти семнадцать, мадам. Правда, в это никто не верит. За год я вырастал сантиметров на тридцать, а с вами мы не виделись три года. Я тогда был совсем мальчишкой.

– Совершенно верно, – пробормотала Фернанда.

Сэм Эммет, сын ее старой подруги, был отослан в Военную академию на Восточное побережье, едва ему минуло тринадцать с половиной, – пухлый отрок с копной светлых, выгоревших на солнце волос и веснушками, усыпавшими его детское нагловатое лицо. Он настолько отбился от рук в те годы, что родители прибегли к этой ссылке как к последней надежде.

– Так я по-прежнему говорю с непоседой Сэмом, грозой Лагуны-Бич? – игриво спросила Фернанда.

– Нет, что вы, мадам. Теперь я в норме. На следующий год получу звание старшего в корпусе. – Голос парня звучал подчеркнуто мужественно.

– Ну, твоя мама может тобой гордиться.

Фернанда поняла, что Сэм из тех подростков, которые взрослеют, когда на них смотрят.

– Это точно, мадам. Она так и говорит.

– Слушай, Сэм, к чему все эти формальности – «мадам»... Я знаю тебя с пеленок.

– Я всегда так обращался к дамам, мадам, – ответил парнишка сдавленным голосом и все так же неестественно выпрямившись, словно проглотил аршин.

– Да неужели? – Фернанда усмехнулась. – Это успокаивает. Чувствуешь себя в безопасности, зная, что не перевелись еще молодцы, умеющие узнать даму с полуслова, но, пожалуйста, прекрати. Зови меня просто Ферн, иначе я буду чувствовать себя старухой.

– Вы никогда не будете старухой, мадам, – застенчиво отозвался Сэм.

Фернанда быстро окинула его взглядом с ног до головы. Росту в нем под два метра. Фигура трогательно тонкая, жилистая, как у многих мальчишек в пору возмужания, а светлые, подстриженные коротко, почти под «ежик», светлые волосы еще не потемнели. Сэм на несколько месяцев младше ее сына Мэтью, и все же за эти три года он каким-то необъяснимым образом пересек границу между детством и юностью, подступив к порогу взрослой жизни, в то время как Мэтью по-прежнему остается пока мальчишкой. В низком голосе Сэма, в волевом выражении его лица, строгой линии рта, ясности и определенности его черт было нечто такое, что выделяло его среди сверстников. Правда, он был застенчив, но это вполне естественно.

– Твои родители здесь, Сэм?

– Нет, их нет сейчас в городе, так что я приехал один. Вот уже почти год, как у меня есть права, – добавил паренек, и сквозь военную выправку проглянула мальчишечья гордость.

– Слушай, Сэм, мне нужно вернуться на гасиенду за жакетом – здесь так сыро. Можешь подбросить меня на джипе? Не люблю сидеть за рулем ночью.

– Конечно, мадам.

Фернанда направилась к джипу, которым раньше воспользовалась Джез, и спустя какое-то время они уже были на пустой гасиенде.

– Я подожду вас снаружи, мадам, – сказал паренек.

– Ну что ты, Сэм, пожалуйста, пройди, – отозвалась Фернанда, – ужасно не люблю одна входить в пустой дом. Глупо, конечно, но мне всегда кажется, что там кто-то прячется.

Спрыгнув с подножки машины, Сэм проводил ее до дверей ее комнаты, где горела одна только лампочка, и остановился у порога, когда Фернанда вошла внутрь. Открыв шкаф, Фернанда принялась перебирать вещи, выискивая жакет.

– Вот проклятье, не могу найти! Сэм, пойди сюда, посмотри, может, ты увидишь мой красный жакет? В комнате так темно, а я, ты не поверишь, дальтоник.

Пока Сэм сосредоточенно копался в шкафу, Фернанда быстро и уверенно закрыла комнату изнутри. Схватив в ванной полотенце, кинула его на спинку кровати, затем вернулась к шкафу и слегка коснулась локтя парня.

– Да бог с ним, с жакетом, Сэм. На самом деле он мне вовсе не нужен.

– Что?

– Я попросту хотела убраться подальше от этой толпы и побыть наедине с тобой. Неужели ты не понял?

– Да вы смеетесь! – Он застыл словно вкопанный, наполовину зарывшись в одежде, настолько смущенный ее словами, что не смел сдвинуться с места.

– Да, наедине, – проговорила Фернанда и, потянувшись, обвила руками его шею. Губы ее приоткрылись, розовый язык медленно, словно пробуя на вкус, прошелся по верхней пухлой губе. Фернанда не спускала с курсанта ярко-синих капризных глаз, полных ожидания и предчувствия, лицо ее светилось лукавой полуулыбкой: какая изумительно-заманчивая, даже неожиданная идея привела ее в эту комнату!

– Мне и в голову не пришло... что вам не нужен... – Курсант качнулся в сторону, все еще напряженно застывший, в его серьезных юношеских глазах явно сквозила тревога.

– Сэм, прекрати. Уже можно расслабиться. Присядь-ка лучше вот на эту кровать, я хочу поговорить с тобой.

Фернанда перешла на властный, командный тон, которым обычно говорила с детьми, и паренек тотчас же подчинился ее старшинству, неуклюже опустившись на покрывало, которым была застелена кровать. Она присела рядом, совсем близко, касаясь его.

– Ну, Сэм, – начала она уже другим, заговорщицким тоном. В нем больше не угадывались материнские нотки, сейчас он должен был установить между ними некую шутливую связь. – Ты думаешь, я не знаю, что, прежде чем подойти к столу, ты заметил, что я сижу там одна? Разве в тот момент у тебя не мелькнула мысль, что тебе бы хотелось... ну, не знаю, – поцеловать меня, что ли? Прикоснуться ко мне. Может, даже заняться чем-то... чем с другими женщинами ты еще не занимался? А уж тем более с дамами. Не было у тебя раньше подобных мыслей, признайся? Только скажи правду, дай слово военного.

– Черт! Вы меня дразните, что ли? Вы помните меня мальчишкой, а вам не приходит в голову, что я уже вырос? Вам кажется забавной эта игра – ну что ж, а потом будете говорить моей матери, какие у меня грязные мысли, так ведь?

– Никто, ни ты, ни я, ни словом не обмолвимся твоей маме об этой встрече. Никогда. И я не играю в игры с такими большими и рослыми мальчиками, как ты. Но все же бывали у тебя эти мысли, Сэм? Ты так мне и не ответил.

– Ну... разве что потанцевать с вами, вот и все.

– Вот так уж лучше, Сэм. Куда лучше.

– Но я не понимаю... – пробормотал курсант, не осмеливаясь встать с края постели. Он сидел прямо, плотно поставив ноги на пол и положив руки на колени, и глядел прямо перед собой.

Лучше пока его больше не трогать, решила Фернанда, хотя выглядел он восхитительно: надутый и перепуганный. Свет от лампы играл на его молодой гладкой коже, свежих детских губах, сильном затылке. Посмотрев на него глаза, чтобы видеть, какой эффект произведут ее слова, Фернанда продолжала свою атаку. Голос ее стал необыкновенно нежным и тихим, она старалась не двигаться, чтобы сохранить дистанцию между ними.

– А тебе не приходило в голову, Сэм, что такая женщина, как я... вполне может... заинтересоваться молодым человеком твоего возраста? Когда ты так еще молод, Сэм, в тебе есть особая сила... какой нет у взрослых мужчин. Но в военной школе тебе просто не подвернулся случай, не так ли? На мой взгляд, это просто несправедливо. Такая сила – и все впустую.

Она секунду помолчала, а затем повторила ласковым голосом:

– Такая сила!

Фернанда видела, что паренька бросило в дрожь и он со всей силы впился руками в колени. Какие большие руки, подумала она, руки взрослого мужчины.

– Скажи же мне что-нибудь, – попросила Фернанда, томно выговаривая каждое слово и переходя на шепот, словно умоляла его доверить ей самое тайное. – У тебя когда-нибудь была женщина, Сэм? Только честно. Когда-нибудь у тебя в постели была обнаженная женщина, которая бы позволила тебе делать с ней все, что захочешь? Гм? О, по-моему, я знаю о тебе кое-что интимное, Сэм. Похоже, что в этой твоей академии каждую ночь, ложась в кровать, ты долго не мог заснуть – тебя распирало желание. Сэм, твоя плоть становилась крепкой и увеличивалась, настолько тебе нужна была женщина. И чем дольше ты думал об этом, тем сильнее становилось желание, это было невыносимо, казалось, ты можешь умереть, если не будешь обладать женщиной... Правда, Сэм?

– Прекратите... – простонал паренек, – пожалуйста...

Его ноги по-прежнему твердо упирались в пол, однако Фернанда видела, как под плотной тканью брюк увеличивается, распрямляясь вдоль живота, его набухшая тяжелая плоть, чуть ли не достигая ремня. Сэм все еще боялся шевельнуться, только руки нервно терзали колени; он не смел сдвинуться в ее сторону хоть на миллиметр, слишком смущенный, чтобы поднять на Фернанду глаза, прекрасно осознавая при этом то не поддающееся контролю возбуждение, которое вызывали ее слова. Он не мигая смотрел прямо перед собой в полумрак спальни, с ужасом чувствуя, что горячий жар в паху преобразуется в зримые перемены, которые невозможно не заметить. Ферн Килкуллен являлась ему в сексуальных фантазиях уже несколько лет, но сейчас он умирал от застенчивости, боясь произнести хоть слово; чтобы заговорить с нею сегодня, ему потребовалось значительное усилие. Его терзала одна мысль: если она и дальше будет продолжать в том же духе, он взорвется, прямо сейчас и в одежде.

– Ты знаешь, о чем я думаю, Сэм? – кокетливо спросила Фернанда голосом маленькой девочки, готовой поведать заветное. – Я думаю, что в школе, лежа в кровати, ты не раз представлял себе женщину, на которой нет ничего, кроме крошечных трусиков, настолько прозрачных, что ты мог бы разглядеть под ними таинственный треугольник волос. Почти мог – но все же не видел. А потом ты представлял себе, как эта женщина снимает с себя трусики, медленно, нарочито медленно, так чтобы ты успел как следует разглядеть прелестную поросль волос, светлых и мягких, как у меня, уводящих к таинственной развилине ног. И ты разгорался все больше и больше и уже не мог сдерживаться, запуская руку под одеяло и принимаясь массировать себя сначала чуть-чуть, потом все сильнее, воображая при этом, что женщина уже полностью сняла трусики, отбросив их в сторону, и теперь ничто не сковывает ее ног. Она стоит перед тобой совершенно нагая, не говоря ни слова, не издавая ни единого звука, потом просто ложится на постель, немножко раздвинув ноги и двигая ягодицами, поскольку тоже не может сдерживаться, потому что ее просто кидает в жар при мысли, что ты смотришь на нее, все более и более стремясь к ней, о-о, еще как стремясь. Ты уже готов, Сэм, ты уже совершенно не в силах продолжать игру, ты представляешь, как, протянув руку, кладешь ее на заветный треугольник, а женщина по-прежнему не говорит ни слова, она просто не может остановиться, прекратить извиваться всем телом, приподнимая бедра навстречу тебе, а затем кладет свою руку поверх твоей, медленно раздвигая ноги, чтобы ты мог видеть, что скрывается за нежными волосами... И ты понимаешь, что можешь взять ее, пронзить, войти в нее... о-о-о, небо... Сэм, я просто обязана помочь тебе, взять тебя в свои руки, иначе случится беда... Ведь правда? – прошептала Фернанда.

Она быстро склонилась вперед, ловко расстегнула «молнию» на его брюках, выпуская на свободу его напряженный, болезненно набухший орган.

– О, какой он большой, какой красивый, – прошептала она, забирая его в ладони.

Пока она нашептывала эти слова, паренек, едва не теряя сознания от напряжения, откинулся на кровати, яростно закусив губу, чтобы удержать стон. Он взорвался немедленно, прямо ей в ладони, быстрыми, мощными струями и с каждым новым всплеском все крепче и крепче закусывал губу, чтобы не позволить ни единому звуку вырваться наружу, пока наконец не почувствовал, что опустошен. Фернанда, выпустив его, обернулась за полотенцем и насухо вытерла руки. Паренек откинулся на кровати, застегивая брюки, все еще крепко зажмурившись и тяжело, но уже облегченно дыша. Склонившись над ним, Фернанда по его лицу поняла, что он не смеет взглянуть на нее, смущенный слишком быстро наступившей развязкой.

– О, Сэм, ты просто сделал то, что я хотела, только то, что я хотела, – успокоила его Фернанда. – Ты еще сможешь кончить, и не раз, пока не решишь, что выдохся. Я намерена опустошить тебя полностью.

– Я не понимаю... – едва дыша и почти рыдая, проговорил Сэм. Наконец-то он открыл глаза и взглянул на нее. – Зачем вы так со мной? Вы заставили меня сделать это так быстро, все эти ваши слова, вы знали, что все так получится. Я просто не мог сдержаться. Вы обошлись со мной как с игрушкой!

– Послушай, Сэм, – негромко начала Фернанда, стараясь, чтобы голос ее звучал по-прежнему чувственно. – Я покажу тебе и позволю сделать все-все, что только приходило тебе в голову в твоих фантазиях, и даже то, что не приходило. Если тебе не понравится, ты уйдешь. Мы только еще начинаем, это всего лишь пробный шаг. Ты хочешь сейчас уйти? Ведь нет же? Ты хочешь остаться здесь, быть со мной.

Не прекращая говорить, Фернанда расстегнула на себе пояс, потом «молнию» на брюках из оленьей кожи, так что они наконец свободно скользнули на пол. Она стояла перед ним совершенно обнаженная, и он приподнялся на локтях, раскрыв от изумления рот и потеряв от потрясения дар речи.

– А теперь, Сэм, просто смотри. Не вздумай двинуться, – предупредила Фернанда, проводя рукой по своему телу, приподнимая ладонями роскошные груди и сжимая их, сводя вместе. Затем она нежно погладила себя по округлому животу, женственным бедрам, пока рука ее, соблазнительно проведя по волосам, не скользнула вниз, заманчиво утонув в таинственном углублении. – Ну вот, я знала, что тебе нельзя доверять, – прошептала она, демонстрируя ему мягкие линии своего тела и бесстыдно лаская себя. – Ты опять уже почти готов.

Она не собиралась подпускать его к себе, пока не доведет до исступления, а уж потом заставит полностью подчиниться своим желаниям. Лизнув пальцы, она принялась играть с сосками, пока они не налились и не затвердели, выделяясь нежно-палевыми бутонами на роскошных розовых грудях. Паренек заметно испытывал трудности с дыханием.

– Сними одежду, но только не поднимайся с постели, – приказала Фернанда. Продолжая играть с сосками, она смотрела, как Сэм быстро справляется с одеждой, отбрасывая ее в сторону; увидев худощавое, но сильное нагое тело, отметила, как участилось ее дыхание. – А теперь откинься на подушку и повторяй за мной: «Я твой раб». Повторяй громко.

– Нет! – запротестовал паренек.

– Если не скажешь, я уйду. Говори и поиграй с собой, пока будешь произносить эти слова. Потереби его, как делаешь, когда остаешься один. Покажи мне, как это бывает...

– О господи!..

– Повторяй.

– Я твой раб! Я сделаю все, что хочешь, только пусти меня к себе.

– Нет-нет-нет, не сейчас. Пока еще ты должен исполнять мои желания. Не думай ни о чем, просто смотри на меня, наблюдай, что делаю я, и забавляйся с собой. Я хочу видеть это. Не останавливайся, не останавливайся и не пытайся прикоснуться ко мне, что бы я ни делала.

Фернанда стояла совсем рядом с распростертым на кровати пареньком, так, чтобы он мог видеть ее палец, который, лизнув, она поместила между ног. Поласкав себя, она вернула его назад, к губам, и, еще раз лизнув, вновь поместила вниз живота.

– Так кто ты, Сэм?

– Я твой раб, – простонал он, едва разжимая пересохшие губы, чувствуя, как наливается, восставая, его плоть.

– А что я делаю?

– Трогаешь... себя. О боже, да дай же мне войти, пожалуйста, ну хоть один раз.

– Я уже вся мокрая внутри, но все же, Сэм, пока еще рано. Ты не должен касаться меня. Можешь смотреть, но не трогать. Продолжай заниматься собой.

– Нет, – нетвердо проговорил он. – Не буду. Я не ребенок.

– Тогда это сделаю я, – безжалостно сказала Фернанда, склоняясь над ним так, чтобы коснуться волосами паха.

Она опять взяла его в руки и быстрыми, уверенными движениями принялась массировать, безжалостно и властно, в заданном ею темпе, пока паренек не обмяк снова, раскинувшись на постели, полностью подчиняясь ей, отдавая себя в ее власть и руки, умоляя не останавливаться, продолжать, продолжать... Он кончил через мгновенье, взорвавшись в ее руках уже не с прежней легкостью, но сильными, мощными импульсами, настолько чувственными, что он не мог сдержать в себе стон облегчения.

– Отлично, Сэм, просто превосходно, – похвалила Фернанда, вытирая полотенцем руки. – Мой раб, вот кто ты. И наконец-то ты научился покоряться мне.

Она легла на кровать рядом и взглянула на юношу. Курсант казался совершенно выжатым, почти бездыханным; каждый мускул, каждая точка, каждый сустав его юного тела расслаблены. Он лежал на боку, слегка отвернувшись в сторону.

Да, он был ее раб – без имени и лица, ее преданный раб, о котором она столько мечтала в своих фантазиях, мечтала годами... Или почти тот, о котором мечтала. Сейчас он истощен, желания оставили его. Но через секунду она позволит ему прикоснуться к себе, опять заставит следовать малейшему желанию. Когда же он снова будет готов, она откроет ему, что нужно уметь ждать – ждать, когда будет готова она. Он уже принадлежит ей, он усвоил преподанные ему уроки, которым его обучила она. И почему только раньше ей не приходило в голову заняться с этим мальчишкой? С мальчишками-рабами, раздумывала Фернанда в полутьме, уже через секунду уносясь на волнах сна.

Она проснулась от странного ощущения, что распята, придавлена на постели телом Сэма. Его плоть, очередной раз воспрявшая и набухшая с невероятной для третьего раза силой, уже касалась святая святых ее тела, готовая ворваться внутрь. Раздвинув коленями ее ноги, он простонал и грубо вонзился в нее, продвигаясь все глубже и глубже, пока не заполнил ее целиком.

– Значит, я твой раб, так, что ли? А здорово я тебя трахаю, ты, подстилка... Сумел бы так твой настоящий раб? – с угрозой проговорил он. – Я покажу тебе, какой я раб...

– Прекрати! Прекрати немедленно, иначе я закричу.

– Да плевать я хотел... Я уже в тебе, и тебе это понравится.

– Сэм, я расскажу твоей матери...

– Ну да, конечно... А как я оказался в твоей комнате? Лучше молчи. Ты этого хотела, я же знаю.

– Я не хотела!

– Ну да, как же! – Он на мгновение замолчал и, простонав, остановился, чтобы с новой безжалостной силой наброситься на нее еще раз, с той сумасшедшей, необузданной силой, которой обладают только такие юнцы. Дыхание его было неровным, он не касался ее – ни руками, ни губами, полностью поглощенный одним, и, хотя Фернанда сопротивлялась, стараясь его остановить, он снова и снова безжалостно врывался в нее. Он двигался быстрее и быстрее, сотрясая под собой кровать, настолько безразличный к ощущениям той женщины, с которой был сейчас, как будто все это произошло в публичном доме. Наконец он разрешился коротким и мучительным оргазмом и тяжело рухнул на нее, все еще заполняя ее полностью. Она принялась колотить его кулаками, и он оставил ее, отвалившись в сторону и не говоря ни слова.

Фернанда вскочила, сотрясаясь от ярости и шока, кинулась к шкафу и поспешно натянула на себя халат.

– Убирайся отсюда, грязный ублюдок!

– Черт, да дай же мне передохнуть. Ты получила, чего добивалась, не так, что ли? Что там ни говори, а я уверен, что тебе не каждый день подобное перепадает.

– Пошел вон!

– Да ладно. – Он поднялся, натягивая одежду, настолько выжатый, что едва держался на ногах. – Ха, я вспоминаю о своих фантазиях – ничего даже близко похожего! Слушай, Ферн, я возьму твой джип? Надо же мне как-то добраться до своей машины.

– Бери, – коротко отрезала Фернанда. – Да поторапливайся.

– Иду. Слушай, не думай ты ни о чем, я никому не скажу. Да никто этому и не поверит. Во повезло тебе, а?

– Фиеста удалась на славу, – уверяла отца Джез после того, как часа в три утра последние гости гасиенды наконец-то разбрелись по кроватям. – Самая лучшая за последние годы.

– Ты выглядишь так, словно тебе всю ночь прогулять нипочем, – ответил он. – Вот только платье бы хорошо сменить.

– Да уж. Кузен Кейси прикончил и это. Я могла бы переодеться, но, кроме пары джинсов, у меня здесь ничего нет. А если б даже и было, кто знает, что выкинет Кейси на этот раз? Уж лучше не рисковать.

– Ну, он не нарочно, – возразил Майк, удобно устроившись в одном из кресел в спальне, куда они с Джез укрылись на то время, пока кузен Кейси перетаскивал свои вещи из комнаты Джез в комнату для гостей, чтобы устроиться там на целый год.

– Фрейд говорил, что случайностей не бывает, – заметила Джез, насмешливо приподняв брови.

– Полная чепуха, – лениво отозвался Майк.

– Ну, это ты ему скажи.

– Так вы с Кейси стали друзьями?

– Парень неплохо танцует. Ты это хотел сказать?

– Вы протанцевали вместе весь вечер.

– Ты тоже, – не без ехидства заметила Джез. – Вместе с Рэд.

– Точно. Вот уж не думал, что ты заметишь.

– Я все замечаю. Слушай, па, я иду спать. Завтра утром мне нужно мчаться обратно, черт бы их всех побрал.

Поднявшись с кресла, Джез склонилась над отцом, чтобы поцеловать его в макушку. Повернувшись, чтобы выйти из спальни, она заметила фотографию матери: ту самую, которую она сделала еще девочкой и которая так и простояла все эти годы на столике у кровати отца. На мгновение ей показалось, что она смотрит на свою фотографию, потом портрет быстро приобрел привычные очертания, превратившись в знакомый снимок, один из первых, которые она сделала. От матери Джез унаследовала тот же разрез глаз и изгиб бровей, больше ничего, но беглый взгляд схватывал именно эти черты. Это сходство подчас отмечали и другие, однако разница в цвете волос и очертаниях рта Джез и Сильвии нередко его затмевала.

Интересно, подумала Джез, бывает ли, чтобы отец засиживался перед фотографией, глядя в глаза Сильвии, или это уже просто привычка – держать в спальне одну-единственную фотографию?

Сильвия Норберг приехала в Калифорнию в январе 1959 года. Студентка одного из театральных училищ Швеции. Ей не было еще и двадцати, когда она снялась в фильме Ингмара Бергмана, после чего ее приметил Голливуд. Сильвия была единственным ребенком в семье стокгольмских интеллектуалов: отец – искусствовед, а мать – известный дизайнер. Они вели обычную для богемы бурную жизнь, центром которой была Сильвия. Родители сознательно развивали рано заявивший о себе талант дочери, поощряя в ней сильное врожденное чувство индивидуальности.

Родители наделили Сильвию как бы особой силой личности, которой обладают люди, не знающие сомнений и не нуждающиеся в признании и одобрении.

Сильвия обладала редким качеством: полной и безоговорочной уверенностью в правильности сделанного выбора – уверенностью, которая в зрелой женщине встречается редко. И в детстве, и в юношеские годы ее свободомыслящие родители старались подчеркнуть одно: жить нужно так, как считаешь правильным. И Сильвия Норберг выросла настолько уверенной в каждом своем шаге и настолько решительной в предъявлении своих прав, что никто никогда в них не усомнился.

Она стала национальной звездой, снявшись в первом же американском фильме, поскольку относилась к той породе актрис, которые неизбежно становятся звездами, стоит им только появиться на экране, как это было с Одри Хэпберн после «Римских каникул». Сильвия приняла свою «звездность» с очаровательной и сдержанной грацией, без благоговейного страха или изумления перед неожиданным поворотом событий, словно юная принцесса, которая от рождения знает, что судьбой ей уготована корона.

Она настолько отличалась от других голливудских звезд – поведением и манерой держаться, восприятием жизни и системой ценностей, жизненной ориентацией, обворожительной важностью и серьезностью, – что пресса с огромным уважением подхватывала любое ее высказывание. Она завоевала любовь у газетчиков, не приложив для этого даже малейших усилий со своей стороны. По-английски она говорила чуть более правильно, чем нужно, с едва заметным скандинавским акцентом, что придавало ее словам особую очаровательную весомость и значимость, которых нет ни в одном варианте разговорного английского.

Сильвия Норберг была красива, но не сексуальной красотой «нордической» блондинки с белыми, как лен, волосами. Волосы у нее были скорее русые, с легкой природной волной, подстриженные просто, до подбородка. Ее ясные серые глаза источали особый свет, переменчивый и таинственный – так переливается, наверное, лунный камень, – сияние, которое можно было разжечь словом и словом же погасить, чарующее сияние, заставляющее каждого, кто встречался с нею, задуматься, о чем она сейчас размышляет. Радушная и приветливая, отзывчивая, Сильвия была красива естественной, трогательно простой и открытой красотой – лесная нимфа, свежая и чистая, что полностью отвечало духу начала шестидесятых годов. Она напоминала чувственную девчонку-сорванца с острым умом – именно так можно было бы выразить суть того образа, к которому стремились в то время женщины в противовес утонченному, зрелому, подчеркнуто женственному образу, характерному для звезд прошлого.

Безразличная к общественному мнению, не признающая никаких границ, которых обычно требует от человека жизнь, Сильвия жила, подчиняясь простому девизу: она всегда получит то, чего хочет.

За свои юные годы она могла бы привести немало примеров, когда сумела выбрать правильный поворот на жизненной тропе. Но Швеция, она прекрасно понимала это, не так сложна, как Голливуд. В кинобизнесе, если не постоять за себя, придется подчиниться системе, а это ей не по душе.

После того как летом 1959 года был завершен второй фильм с ее участием, Сильвия решила передохнуть – в тот самый момент, когда любая амбициозная американская актриса, не задумываясь, с головой бы ринулась в карьеру, забыв обо всем на свете. Но Сильвия только что снялась в двух серьезных фильмах подряд без передышки, пройдя все круги ада, неизбежные для рождения новой звезды, – встречи и интервью, позирование для фото, – и пришла к мысли, что должна взять небольшой отпуск, чтобы немного освоиться в новом качестве.

В Швецию поехать она не могла – в сентябре ее уже ждали съемки. Она должна была приезжать в Голливуд в июле и в августе на примерку костюмов, грима и париков. Однако потребность вновь услышать шведскую речь, поговорить самой на родном языке была неодолима. Она скучала по мелодии родной речи куда больше, чем могла предположить, а потому откликнулась на настойчивое предложение Свена Хадсена, двоюродного брата ее отца, владеющего небольшой шведской кофейней в Сан-Хуан-Капистрано, провести у него отпуск.

Там она будет неподалеку от Лос-Анджелеса, так что всегда успеет вскочить в поезд и добраться туда на день-другой, если потребуется. И в то же время крошечный городок, раскинувшийся вокруг величественных руин христианской миссии, казался ей настолько необычным и старомодным, настолько удаленным от избитых троп, что провести там лето значило получить тот же заряд свежести и бодрости, который может дать лишь путешествие в чужие страны. Первый фильм с ее участием, как заверил ее Свен, не добрался еще до единственного кинотеатра в Сан-Хуане, а следующий вообще до осени на экраны не выйдет.

– Конечно, кое-кто из местных тебя может узнать по фото на обложке «Лайфа», – сказал Свен, – но докучать тебе они не станут, если ты сама не захочешь, а уж на меня можешь положиться: я лишний раз твоей известностью хвастать не стану.

Весной 1959 года Майк и Лидди Килкуллен вынуждены были окончательно признаться друг другу, что их совместная семейная жизнь подошла к концу. Совместное воспитание дочерей – очень слабое звено для того, чтобы так долго удерживать людей вместе. Просто раньше им не хватало смелости признаться, что каждый из них сделал неверный выбор.

Тридцатилетие Лидди лишний раз напомнило ей о всех ее недовольствах, высветив их с новой силой, и заставило принять решение уехать, пока она еще в состоянии это сделать. Валери исполнилось одиннадцать, а Фернанде восемь лет, и Лидди вынашивала по отношению к ним твердые как кремень и возвышенные планы. Пусть хоть у них будет то, чего лишила себя она и чего им никогда не получить, если дети вырастут тут, на ранчо. Хватит того, что она вынуждена была целых десять бесконечных лет терпеть эту изоляцию от жизни большого города. Если немедленно не забрать девочек отсюда и не поместить их в приличную школу, они так и не приобретут того лоска, который необходим, чтобы занять в мире достойное их место.

Собрав девочек, Лидди примчалась к родителям, в небольшой городок Честнат-Хилл неподалеку от Филадельфии, чтобы перед разводом провести там лето. Прежде чем сделать решительный шаг, она хотела еще раз проконсультироваться у их личного адвоката.

Майк Килкуллен даже не пытался ее остановить. Слишком поздно, думал он, одновременно молчаливо соглашаясь с ее решением и чувствуя себя неудачником. Если б не дети, у них с Лидией в последние десять лет и так не было ничего общего, одни воспоминания. Они постараются договориться, чтобы девочки как можно больше времени проводили с ним, но Майк давным-давно знал, что рано или поздно Лидди вернется к жизни, от которой никогда по-настоящему не удалялась.

Уже более двух лет она не позволяла ему даже пальцем к ней прикасаться. Он не винил ее – как не винил себя за то, что не послушался ее бесконечных уговоров продать ранчо и начать новую жизнь с семьей в Филадельфии. Коль скоро ей могла прийти в голову эта идиотская, болезненная идея, значит, они и вправду совершили огромную ошибку, поженившись.

Погода той весной выдалась прекрасная, но гнетущим и давящим был климат в его душе. После затяжных зимних дождей холмы вокруг ранчо покрылись сочной зеленью и стали напоминать Ирландию; скот наедался досыта, и после мартовского клеймения скота цены на новое поголовье – здоровое и быстро набирающее вес – достигли рекордного уровня. На аукционе в Сан-Франциско Майк купил двух призовых быков, а остатки прибыли положил в банк в Сан-Клементе, где давно уже держал счет.

Что ж, за счет скота особо не разбогатеешь, думал он, тем более в Калифорнии, но, если не слишком роскошествовать, заботиться о земле и поголовье, иметь достаточные площади под урожай, сдавать их в аренду, чтобы обеспечить надежный ежегодный доход, голодать не придется, это уж точно.

В Техасе отрезок земли размером в шестьдесят четыре тысячи акров сочли бы крошечным наделом, но здесь, в Южной Калифорнии, в свои тридцать четыре года Майк Килкуллен считался одним из крупнейших землевладельцев. Ранчо занимало почти одну шестую округа Оранж, и даже несмотря на то, что Майк голосовал за демократов, за ним закрепилась репутация настоящего гражданина. Все бы ничего, если забыть о том, что его личная жизнь суха, как сток раковины, и бесцветна, как земля за пределами верхней границы лесов на перевале Оулд-Сэддлбэк.

От жалости к себе уже тошнит, сказал себе Майк, направив машину в Сан-Хуан, чтобы взглянуть, открыта ли еще кофейня Свена Хансена. Там можно выпить чашку крепкого кофе с куском кекса. Идти сегодня в бар «Свэллоуз», заполненный веселой, разудалой толпой, настроения не было, но без детей гасиенда после обеда настолько пустела, что оставалось либо выбираться оттуда куда глаза глядят, либо сидеть дома, обливаясь горючими слезами над собственным одиночеством. Беда в том, размышлял Майк, что по вечерам скотина рано укладывается спать. Если б не так, ему и присесть было бы некогда, а значит, и лишний раз задуматься.

– Мисс? Я не слишком поздно?

– К вашим услугам, сэр, чего желаете? – отозвалась Сильвия. Она спустилась вниз, чтобы сделать себе чашечку кофе, и собиралась уже закрыть кафе на ночь, поскольку Свена не было. Однажды ей пришлось играть официантку, и на секунду ее позабавила возможность сыграть ту же роль в жизни. Эта идея наполнила ее глаза таинственным светом.

– Кофе, пожалуйста, и один из ваших фирменных кексов с тмином, если что-то осталось.

О Пресвятая Дева, Мария-заступница! К каким же это услугам? Ему бы такую официанточку, с легким акцентом и тонкой усмешкой в глазах, бросающую в ответ такие возбуждающие фразочки, – и он ей покажет, к каким услугам. Для начала зацелует ее до полусмерти, пока голова не пойдет кругом.

– Могу я предложить вам сливки или же вы предпочитаете черный кофе? – опять спросила Сильвия.

– Черный лучше. Вы давно здесь работаете?

– Всего неделю. Свен – мой двоюродный дядя.

– Вы здесь надолго?

– Я приехала всего лишь на лето, – с сожалением ответила девушка.

– А имя у вас есть?

– Сильвия...

Вот это экземпляр, думала Сильвия. Он просто превосходен! Проведя в Голливуде шесть безумных, перегруженных и все же одиноких месяцев, она уже начала подумывать, где найти человека, который бы ей понравился: взрослого, но без занудства, сильного и мужественного, к каким она привыкла в Швеции. На актеров и режиссеров, сценаристов и продюсеров из Голливуда у нее времени нет. Уж слишком они надломленные, искусственные, слишком поглощены глуповатым и избыточным миром кино.

– Я Майк Килкуллен, – сказал он, поднимаясь и протягивая ей руку. – Не хотите ли выпить со мной чашку кофе?

– А здесь разрешено официанткам принимать приглашения посетителей?

– В Сан-Хуан-Капистрано все разрешено, – ответил Майк, неторопливо улыбаясь. – Добро пожаловать в Дворец Свободы.

– Вы живете по соседству, Майк Килкуллен? – серьезно спросила Сильвия, присаживаясь рядом.

Он, несомненно, ирландец. Как она сразу не догадалась? Дитя севера, как и она. Человек с жаркой кровью и, без сомнения, тяжелым характером, способный как на глубокую преданность, так и на сильное упрямство, подчас склонный и к меланхолии, в общем, чуть-чуть с сумасшедшинкой.

– У меня тут ранчо, милях в пяти южнее.

– Что вы выращиваете?

– Выращиваю? Я скотовод, – ответил он со сдержанной гордостью, представляя себя этой прелестной женщине. Уж слишком она владеет собой и слишком самоуверенна, чтобы принять ее за девушку. – Хотите посмотреть мое ранчо? Как-нибудь на днях? Со Свеном я договорюсь. Вы ездите верхом?

Он был взволнован, как мальчишка, впервые приглашающий девушку на серьезное свидание. Она хотя бы догадывается, насколько красива? Его поразило, как такая женщина могла задержаться в таком простоватом месте, могла заниматься таким непрестижным делом, но расспрашивать он не посмел, боясь показаться бестактным.

– Я очень люблю верховую езду. Вы можете достать для меня лошадь?

– Конечно.

– Завтра у меня выходной, – объявила Сильвия.

– Но завтра же суббота. Вы уверены, что не понадобитесь Свену?

– Может быть, и понадоблюсь, но меня не будет. Я поеду с вами верхом. Во Дворец Свободы.

Когда Сильвия смеялась, под глазами у нее возникали легкие морщинки, и эти выразительные лучики веселья внезапно меняли весь ее облик: былая серьезность куда-то пропадала, она становилась откровенно радостной.

– Быстро вы обучились обычаям этой страны.

– Мне говорили, что я способная.

– Я заеду за вами в любое удобное для вас время. Возьмем с собой немного еды и отправимся к океану, устроим там пикник на утесе.

– Прекрасно! Именно об этом я и мечтала! Я всегда делаю то, что мне хочется.

– Обычно мой отец приезжал сюда, переходил бухту вброд и, можно сказать, вытаскивал омаров руками, – рассказывал Сильвии Майк, когда они скакали к пещере в желтоватом утесе, с которого свисали похожие на порывы пламени стебли фуксии и пурпурной бугенвиллеи. Они спешились, и Майк расстелил на земле одеяло, покидал на него пакеты с бутербродами и термос, выбрав для этого место в углублении скал: там они могли поесть с удовольствием, надежно укрытые от ветра, продувающего берег насквозь.

Слева от них раскинулся Тихий океан. Бесконечные ряды волн с пенящимися гребнями, разбиваясь о валуны Валенсия-Пойнт, поднимали высокие струи брызг. От кромки воды пещеру отделяла широкая полоса пляжа, песок потемнел от прилива, пропитавшись влагой, и был покрыт паутиной водорослей и клочьями морской пены. Надо всем этим простирался бездонный купол небес, озаренный солнцем. Такой особенный, тонкий, прозрачный, пьянящий свет бывает только там, где океан сливается с небом.

Пока Майк распрягал лошадей, чтобы они могли пастись на свободе, Сильвия легко сбежала вниз, на берег, где после откатившейся волны остались капли воды, сверкавшие драгоценной россыпью, и застыла там на отметке прилива. Прикрыв руками глаза, она стала медленно поворачиваться в лучах солнца. Океан, пляж, сотни и сотни миль зеленых холмов, верхушки гор, различимые вдали за прибрежными скалами, – она кружилась и кружилась, вглядываясь в линию горизонта, раскинув в восторге руки, в восторге от бесконечных просторов, простирающихся от самой кромки воды и до вершин гор.

– Здесь просто рай! – воскликнула она и бросилась бежать вдоль берега, бесцельно, в никуда, – естественная реакция для человека, вдруг обнаружившего, что он находится на краю земли.

Майк рассмеялся, заметив, как лошади пустились вскачь, едва Сильвия побежала по берегу. Они составляли единую живописную группу – вместе с океаном, солнцем, этим воздухом и шумом прибоя. Майк бросился следом за Сильвией, и так они носились по кромке воды, останавливаясь, меняя направление, разворачиваясь, уклоняясь и ускользая друг от друга, налетая и сталкиваясь, как сорвавшиеся с поводка щенки, но наконец, обессилевшие и запыхавшиеся, вынуждены были остановиться.

Они упали на песок, но в ту же секунду обнаружили, что он сочится влагой, и, смеясь, помогли друг другу подняться, а потом побрели вверх по склону, к пещере, где рухнули на расстеленное одеяло, продолжая хохотать.

– Хочешь поцеловать меня? – спросила Сильвия, едва к ней вернулась способность говорить.

– Это самый глупый вопрос, который я когда-либо слышал, – ответил Майк и сжал ее в объятиях.

Она была стройная, тонкая, он – большой и мускулистый, но оба достаточно сильные и одинаково сумасшедшие. Безумие овладело ими с той самой минуты, когда они впервые увидели друг друга, и не давало заснуть ночью, наполняя волнующими образами.

Порывистые, резковатые, неловкие от неистовой страсти, они целовались, крепко обнимая друг друга, с той поспешностью, которая оставляет синяки на губах, заставляет упираться носом в нос и натирать подбородок, пока наконец не найдется удобное и правильное положение.

Сильвия принялась расстегивать рубашку Майка, когда он еще продолжал ее целовать. Ей не терпелось увидеть белизну его кожи, границу между нею и загаром, она жаждала упереться руками в сильную, мускулистую грудь, почувствовать его мощь, пройтись ладонями по густым волосам на его груди. Она познала первого любовника, едва ей исполнилось шестнадцать, но с той поры ни один мужчина не вызывал в ней такой страсти, такого жгучего желания, словно от его исполнения сейчас зависела вся ее жизнь.

– Подожди! – остановил ее Майк, когда она нетерпеливо взялась за его ремень. – Ты уверена, что знаешь, что делаешь?

– Это самый глупый вопрос... – прошептала она. – Лучше помоги мне.

Заглянув ей в глаза, он понял вдруг, прочитал в них, что с этой женщиной вступает в странный и незнакомый мир, в котором не нужны вопросы. Он должен просто следовать за ней.

– Я помогаю, – ответил Майк и через секунду разделся донага. Он уложил Сильвию на одеяло, снял с нее льняную рубашку и, хотя пальцы дрожали, ловко расстегнул «молнию» на белых брюках.

– Быстрее, – без тени сомнения приказала она, освобождаясь от одежд.

– Быстрее? – Ему хотелось изучить ее тело, насладиться ее красотой неспешно и тщательно.

– Я хочу тебя. Сейчас, – проговорила она низким, слегка дрогнувшим голосом, голосом, не терпящим возражений, и внезапным гибким движением приподнялась, села на одеяле и, перекатившись, оказалась верхом на нем, распластав под собой и сжав коленями его бедра.

Какое-то время она наслаждалась его мощью и силой, любуясь им, затем, качнувшись взад-вперед, уверенно и не спеша, не говоря ни слова, завладела им – тонкая белая колонна из крови и плоти, откинувшаяся назад на вытянутых руках, с задорно торчащими вверх грудями, гордо вздернутой головой и широко распахнувшимися от муки и наслаждения глазами – счастливый наездник, первый разорвавший ленту на финишной черте.

Затем она всем весом легла на его грудь и вытянула ноги поверх его ног, так чтобы их тела слились воедино по всей длине. Он был настолько крупнее, что практически не ощущал ее веса, пока лежал, откинувшись на спину, стараясь контролировать свои чувства и выжидая, что она будет делать дальше. Застыв на минуту, она чувствовала, как он заполняет ее, прислушиваясь к биению его сердца, частоте дыхания, к его пульсу.

Он был как дикое животное на пустынном диком берегу, за которым она давно охотится и вот наконец поймала, думала Сильвия, подставив спину теплу солнечных лучей и ощущая на губах вкус соли. Теперь уже можно и не спешить. Теперь он полностью принадлежит ей. То, чего хочет, она получает всегда. Теперь можно позволить себе наслаждаться любовной прелюдией, едва ощутимо сжимая и разжимая мышцы, настолько легко, что никто другой, менее чуткий, чем Майк Килкуллен, этого и не заметил бы.

Он словно ждал от нее этого слабого сигнала. Быстро обхватив руками легкое, прекрасное тело, не размыкая сплетенных ног, он легко приподнял ее и перевернул на спину, под себя, так что теперь уже он мог наблюдать за ней сверху вниз. Они долго смотрели друг другу в глаза, и Майк понял, что Сильвия его разгадала: ни одна женщина не оседлает его, не подчинит себе, ни одна не заставит его взорваться, если он этого не хочет.

Осторожно и неспешно освободив себя от пленительных пут ее тела, Майк нежно принялся ласкать внутреннюю поверхность ее бедер. Затем вновь овладел ею, останавливаясь и выжидая, прежде чем двинуться дальше хоть на дюйм, давая себе отдых и чутко вслушиваясь в ее призывные ответные движения. Они не проронили ни слова, и, вновь прервавшись, он опять принялся ласкать тот самый таинственно-сокровенный участок ее тела, слыша, как откликается Сильвия на его ласки, устремляется навстречу ему, прислушиваясь к ее участившемуся дыханию, наблюдая, как она начинает задыхаться от страсти, крепко зажмурив глаза. Только дождавшись знакомого сигнала, уловив сначала внутреннее напряжение, затем тяжелое оседание ее бедер, только услышав сдержанный вздох, сорвавшийся с ее губ, он позволил себе ускорить ритм, отдавшись страсти, которая должна была привести их обоих к счастливому завершению.

Они лежали, повернувшись на бок и не размыкая объятий.

– Этого не может быть, – пробормотал Майк странным, незнакомым голосом.

– Обычно этого и не бывает, – ответила она, мягко рассмеявшись.

– Не смейся, а то я сейчас выну...

– Рано или поздно это случится, – сказала она, продолжая смеяться.

– Крупный специалист? – спросил Майк, внезапно встревожившись, и в голосе его послышалась нотка, которая заставила Сильвию немедленно освободиться из его объятий и сесть, обхватив руками колени и спрятав прелестную грудь: лесная нимфа, возникшая из спасительной услады дерев, выбравшаяся погреться под яркие лучи солнца.

– Не знаю, есть ли более приятный спорт, которым стоило бы заниматься профессионально.

В голосе ее не было вызова, только полная уверенность, четкость и абсолютная искренность. Но глаза ее больше не смеялись.

– Я хотел сказать... Хочу сказать... ты... – Майк тоже сел, вдруг почувствовав, что если будет и дальше лежать, то утратит свое превосходство.

– Ты хочешь сказать, но безуспешно, мой дорогой, что ты удивлен. И даже больше – потрясен тем, что случилось. Женщина, которую ты впервые увидел только вчера, отдалась тебе так быстро. Больше того, для нее занятие любовью – своего рода спорт, которым стоит заниматься профессионально. Разве не так? Тебе даже не нужно отвечать, я все вижу по твоему лицу. Ты ожидал, что будешь ухаживать за мной неделями, прежде чем я позволю тебе – может быть! – сделать со мной то, что ты сделал сегодня. Но даже в этом случае решающее слово в выборе момента останется за тобой. И все это случится ночью, правда? В общем, ты думал, что я должна буду лучше тебя узнать, прежде чем...

– Это ты говоришь, а не я, – возразил Майк, зная, что все, что она сказала, – правда.

– Вовсе нет. Я просто читаю твои мысли. Ты – американский мужчина, а я научилась уже их понимать, знаю, что они думают, во что верят, какое поведение считают подходящим для женщины. В этой стране ты вовсе не исключение.

Она говорила с достоинством, в ее словах, в каждой фразе, которую она произнесла, сквозила такая мягкая уверенность, лицо было таким разрумянившимся от любви, а волосы настолько взъерошены, что сейчас она выглядела даже моложе своих двадцати лет.

– Проклятье, я не понимаю тебя! – воскликнул Майк в отчаянии. – Ты сказала, что приходишься родственницей Свену, приехала сюда ненадолго, работаешь с ним в кофейне – и вдруг демонстрируешь мне свою опытность, знание американских мужчин, их поведения и образа мыслей. Ты слишком красива, чтобы быть просто социологом, антропологом или еще каким-нибудь ученым синим чулком. Но ты не просто красива, ты слишком уверена в себе и слишком подкована в вопросах секса, чтобы быть обычной женщиной. Объясни мне, что происходит.

Встав на колени, он схватил Сильвию за плечи, притянул к себе и, приподняв ее подбородок, взглянул ей прямо в глаза.

– Скажи, что происходит? – повторил он. – Ты русалка, оборотень или эльф в облике человеческом?

– Всего-навсего актриса, – ответила Сильвия, прикрывая веками глаза и невинно улыбаясь. – В Стокгольме и... в Голливуде.

– Киноактриса? Но я никогда тебя не видел. Ты играла в американском кино?

– Снялась в двух фильмах. Первый – «Совершенно чужие», а второй, «Неверная жена», еще не вышел на экраны.

– Я лет шесть не был в кино, но газеты иногда читаю. «Совершенно чужие» стал просто сенсацией. Какую роль ты играла?

– Главную.

– Ты та самая девушка, которую потом называли новой Ингрид Бергман?

– Да, да, да! Я собиралась сказать тебе при случае, так что можешь прекратить свой допрос. Да, я кинозвезда, а не просто киноактриса. Тебя это волнует?

– Наверное, должно бы, но не знаю почему, – медленно отозвался Майк, стараясь переварить неожиданно неприятную для него информацию. Он был удивлен, смущен и растерян, словно что-то вокруг странным образом сместилось, переменилось, как будто на солнце наползли облака. – А тебя это волнует?

– Это моя работа, – легко, беззаботно проговорила Сильвия. – А вот другим людям, стоит им узнать, что я кинозвезда, становится не по себе. Потому-то я прикинулась вчера официанткой. Но только ради тебя, другие меня вообще не волнуют.

– А Свен? Он вправду твой дядя?

– О да. Эта часть – полная правда. И кофе, кстати, тоже был настоящий.

– А что еще мне нужно знать о тебе, чего я не знаю? – требовательно спросил Майк. От беззаботного поддразнивания он уже начинал закипать.

– Ты уже знаешь куда больше, чем любой мужчина в Америке. А вот я о тебе ничего не знаю, Майк Килкуллен, кроме того, что ты восхитительный любовник. И еще – что ты умеешь краснеть под загаром. Это восхитительно.

– Я женат, Сильвия, но мы с женой не живем вместе. Осенью она подает на развод. Свен этого еще не знает. Да и никто не знает. У меня две дочери, восьми и одиннадцати лет. А мне тридцать четыре. Если не считать армии, всю свою жизнь прожил здесь. Я простой человек, Сильвия, и ничего не знаю о той жизни, которой живешь ты.

– Да и зачем? Ты укоренился здесь, в этом изумительном месте, как огромное дерево. Ты здесь на своем месте, ты хозяин. О-о, я видела, как быстро исполняют все твои команды, например, оседлать лошадей. Здесь твое место, Майк, твой дом. Должно быть, это прекрасно – владеть землей, которую никто не может у тебя отобрать, пляжем на берегу океана, горами и всем этим пространством, которое лежит между ними. Я чувствовала, когда лежала на тебе, насколько ты реален, реален и крепок, как сама земля.

Она говорит, как взрослая, прожившая жизнь женщина, подумал Майк почти с отчаянием.

– Ты скучаешь по Швеции? – спросил он. – У тебя бывает ностальгия, моя маленькая, сумасшедшая, прелестная кинозвездочка?

– До сегодняшнего дня скучала. Но если ты прижмешь меня к себе, я перестану скучать. Забуду о ностальгии, если ты обещаешь любить меня. Это единственное лекарство, которое мне известно.

– Любовь будет для нас лекарством или спортом?

– И так, и эдак, – выдохнула она губы в губы. То, чего хочет, она получает всегда.

Следующие два месяца Майк старался побыстрее завершить дела на ранчо, охотно уступая бразды правления любому желающему впервые с момента смерти отца, лишь бы провести с Сильвией как можно больше времени. Он переговорил со Свеном, с которым дружил, рассказал о разъезде с женой и предстоящем разводе. Последнюю новость Свен воспринял с легким удивлением, однако виду не подал. Майк понимал, что невозможно на глазах у всего города забирать Сильвию у кофейни и не вызвать при этом лавину слухов и разговоров. На гасиенде появилась новая повариха, Сьюзи Домингес, а также две горничные, которых приводило в нескрываемый восторг его повторявшееся каждый вечер предложение пораньше разойтись по домам. Сильвия купила себе небольшой автомобиль и в сумерки, когда равнины и холмы вокруг окрашивались в самые таинственно-прекрасные цвета, приезжала к нему на ранчо. Их встречи отличала жаркая, неутолимая страсть, которая из просто страсти переросла в любовь.

По вечерам, прежде чем заснуть, они прогуливались по этому прекрасному уединенному раю – густому мирному саду, ограждающему их словно тайной зеленой стеной от остального мира; останавливались то там, то здесь, чтобы или коснуться белой розы, в переливах лунного света подавшей только им понятный знак, или сорвать несколько листочков лаванды и растереть их пальцами, или опустить руки в фонтан с прохладной водой, который возвышался в центре главного патио, или вдохнуть воздух, насыщенный ароматами, которыми обогащала его ночь. Они отыскивали затерянные в полумраке, скрытые от глаза садовые скамейки, на которых можно было просто молча сидеть, созерцая безмерность своего счастья. Было настолько тихо, что ржание, доносившееся из конюшни, гулко разносилось в ночи. Смесь нелепых суеверий и упрямой, своевольной слепоты, в которой они не хотели себе признаться, запрещала им обсуждать будущее, пока для Сильвии не пробил час возвращаться в Лос-Анджелес, к работе над новым фильмом. Ночи, проведенные ими вдвоем, не знали запретов и ограничений, хотя все их королевство было ограничено и в пространстве – размерами ранчо, и во времени.

Часы их совершенного счастья слились в дни, а их любовь друг к другу вошла в кровь и плоть, постоянно, упрямо напоминая о себе и оттирая на дальний план, затуманивая и растворяя потрепанный, привычный внешний мир.

В пятницу в конце августа Сильвия наконец решилась нарушить молчание.

– Осталась одна неделя... После праздника Дня труда я должна возвращаться к работе, – сказала она бесцветным, невыразительным голосом, обрывая лепестки на увядшей герани и роняя их на землю, где у ее ног уже образовался яркий цветочный веер.

– Ты думаешь, я не помню? Помню, до последнего часа, до минуты.

– Что мы будем делать? Это просто немыслимо, я даже думать не могу о разлуке.

– Любовь моя, все очень просто. На прошлой неделе я получил письмо от адвоката жены. Она собирается прилететь в Калифорнию и подать на развод. Через год после этого я свободен. Значит, на следующий год, если ты меня не разлюбишь, мы сможем пожениться.

– Ах, как все просто... – задумчиво протянула Сильвия.

– Но это и вправду так, – убежденно сказал Майк, стараясь не думать о деталях, изложенных в полученном письме.

Он должен будет выплачивать Лидии двадцать пять тысяч долларов ежегодно в качестве компенсации до конца жизни или до тех пор, пока она вторично не выйдет замуж. Он принимает на себя все расходы на детей, включая одежду, медицинское обслуживание, частную школу и восемь лет высшего образования после школы. Он будет платить триста пятьдесят долларов в месяц девочкам после окончания школы, за исключением того времени, что они будут жить у него. Лидии полагается половина всей прибыли ранчо с момента их свадьбы. Единственная причина, почему она не затребовала в придачу еще и половину ранчо с половиной дома, – это то, что они принадлежат ему по наследству.

Его адвокат резко возразил, заявив, что это чистой воды грабеж, что сумма алиментов и выплат детям куда выше, чем принято. Они значительно выше того, что налагают на обычных мужчин, если они не миллионеры. Но Майк согласился на все условия.

У него остается его земля, гасиенда «Валенсия». У него остается Сильвия, а за свободу от Лидии он готов отдать что угодно.

– Это и вправду просто, – повторил он, хотя Сильвия не спускала с него недоверчивых ясных глаз.

– Майк Килкуллен, ты упрощаешь.

– Я сказал, если ты меня не разлюбишь... Я же не сказал, что это само собой разумеется. О чем тут говорить еще?

– Я буду любить тебя.

Никогда еще Сильвия не была так красива, как в момент, когда произнесла эти слова. И никогда еще глаза ее не лучились таким чудесным, таким чарующим светом, волшебным и тревожащим одновременно, как в тот момент, когда она медленно продолжала свою речь. Ее самоуверенность, всегда такая незыблемая, сейчас, когда она осознала всю важность своего решения, казалось, была основательно поколеблена.

– Есть еще многое, о чем мы не говорили, – сказала она с некоторым беспокойством, перебирая в памяти череду разных обстоятельств. – Мой новый фильм – не стану отнимать у нас время на мелочи – так вот, мой новый фильм будет сниматься в Англии и Италии. Это значит, что я уеду на три месяца. Когда вернусь, смогу приехать к тебе на пару-тройку недель, а потом, после Рождества, – опять на съемки, уже в другом фильме, в Голливуде. Это будет продолжаться целыми днями в течение недели. Ох, радость моя, я смогу видеть тебя только по выходным. Три месяца, Майк, три месяца врозь, и только несколько недель вместе в перерывах между съемками! А потом еще хуже – только по выходным. Согласен ты на такую жизнь?

– Да, если ты согласна, – ответил он осторожно, стараясь не выдать голосом мрачных мыслей. Он ни разу еще серьезно не задумался, не попытался понять, что представляет собой жизнь кинозвезды. Зачем загадывать вперед, ломать голову над тем, что, как он надеялся, решится само собой. Он просто не должен потерять ее. Не может. Так что уж тут выбирать.

– Но, Майк, ты уверен, что не передумаешь? Лет, скажем, через пять? Предупреждаю тебя, милый, актрисы не бывают хорошими женами, кино – это не просто моя работа. Это работа, не делать которую я не могу. И мне нужна свобода – свобода вернуться к ней в любое время. Свобода настоящая и подлинная, без оглядки, без компромиссов, рвущих душу на части. Я не хочу оглядываться назад, через плечо, на то, что отвергла лишь потому, что боялась расстроить себя. То, что я хочу, я должна получить. Это единственный способ выжить, который я знаю. И только так я намерена жить. Жить полной, глубокой жизнью, беря от жизни все, что хочу. Для меня это ясно. Я эгоистична, ты видишь, страшно эгоистична, можно даже сказать, жестока. Но я намерена жить так, как я решила, неважно, чего хотят от меня другие и что говорят обо мне другие. Это лето, эти месяцы с тобой – они были... как бы вне моей жизни. Возможно, я никогда больше не буду такой, как сейчас. Подобные дни в нашей жизни могут не повториться. Так что если ты передумаешь – винить тебя я не стану.

– А я намерен попробовать, – уверенно ответил Майк.

Да он скорее собственными руками разорвет себе сердце, чем передумает. Да и откуда этой двадцатилетней девочке, пусть даже этой любимой, горячей, красноречивой нимфе, знать, что она будет думать пять лет спустя? Она считает себя умудренной жизнью, уверена, что может заглянуть в будущее, что точно знает, как бы ей хотелось прожить свою жизнь, но любовь уже изменила ее, и куда больше, чем она думает. Как она может называть себя эгоистичной и жестокой? Эти слова уже доказывают, что Сильвия излишне драматизирует ситуацию. Конечно, она останется свободной, свободной для работы, но неужели не понятно, что любовь неизбежно забирает у человека частицу свободы? Что никому не дано и то и другое одновременно. Что ж, рано или поздно она это поймет. Видит бог, замужество куда сильнее меняет женщин, чем мужчин.

– Я думаю, – проговорила Сильвия так задумчиво, что слова прозвучали почти печально, – что таким женщинам, как я, вообще не нужно выходить замуж. Боюсь, по отношению к мужчине это будет нечестно.

Теперь он точно знал, что она играет. Немножко, но играет. Сделав это открытие, Майк прервал поток ее слов шквалом поцелуев. Именно такие женщины и должны выходить замуж прежде всех других. Если этой его прелестной шведке позволить носиться по жизни неокольцованной – мужчинам придет конец! Даже если время от времени она захочет уехать, чтобы вернуться к работе, которую любит почти так же сильно, как его, что ж, пусть так и будет. В любом случае – разве у него есть выбор?

VI

Летом 1960 года Лидия Генри Стэк Килкуллен вылетела в Калифорнию, чтобы завершить дела с разводом и забрать документы. В аэропорту она взяла автомобиль и спустя немного времени зарегистрировалась в отеле «Беверли Уилшир» в заранее заказанном номере. Впервые она одна проводит вечер в Лос-Анджелесе – городе, который от Сан-Хуан-Капистрано находится всего лишь в полутора часах езды на автомобиле, но который, казалось, отделен от него целой галактикой.

В первые годы жизни на ранчо Лидия держалась настороженно по отношению к местному обществу. Зная наверняка, что в округе Оранж она никогда не найдет того круга, к которому принадлежала, она решила повернуться спиной к местному обществу. Правда, округ Оранж не обратил на это внимания. Тем не менее на шестом году супружества ей удалось установить дружеские отношения с бездетной парой из Сан-Клемента – Норой и Димсом Уайтами, сыном и невесткой Генри Уайта, стародавнего банкира Килкулленов.

Нора была невероятно богата: сирота, унаследовавшая огромное состояние своих сан-диеговских родственников, но для Лидии она никогда интереса не представляла, несмотря на деньги и образование, полученное в хорошей школе. Нора казалась ей безнадежно простоватой и грубой, не знающей тонкостей обхождения. Мужа она обожала и возлагала на него большие надежды, разделив эти чувства со свекром.

Димс Уайт, адвокат, напротив, был человек исключительной привлекательности и настолько заметный, что каждому, кто встречал эту пару, становилось совершенно ясно: он женился на Норе только ради денег. Однако очарование Димса Уайта было так велико, что ему не только не ставили в вину этот хладнокровный расчет, но, напротив, мало кто мог удержаться от мысли, что Норе чертовски повезло заполучить его.

Среднего роста, с прямыми, светлыми волосами, открывавшими прекрасно вылепленное, чувственное и в то же время слегка злое лицо, Димс напоминал молодого английского университетского преподавателя с фотографии 20-х годов: со слегка крючковатым носом, со сдержанной ироничной усмешкой, вечной трубкой во рту и небрежной манерой одеваться в безукоризненно подобранную одежду.

Димс не мог заставить себя серьезно относиться к карьере юриста, хотя обладал достаточным умом, чтобы преуспеть на этом поприще. Просто это был один из путей успокоить отца в отношении его будущего, поскольку Генри Уайт, как и любой отец единственного ребенка, не переставал повторять, что у Димса есть все способности сделать в жизни что-то важное. На самом деле именно Генри Уайт устроил женитьбу сына в расчете на то, что деньги Норы помогут его будущему, и Димс счел вполне разумным не противоречить планам отца.

Будь у Димса Уайта свой собственный источник дохода, он махнул бы в Европу и пристроился к группе беспутной богатой богемы, которая проживает незаработанное богатство, чуть-чуть рисуя, немного сочиняя, немного катаясь на лыжах, потребляя массу спиртного и совершенно не заботясь о том, с кем отправиться спать. Наследство Норы оказалось самым доступным, до чего он мог дотянуться, поскольку его собственный отец не мог дать сыну ничего, кроме общего направления, куда плыть: в юридический бизнес.

Огромный дом молодой четы Уайтов и частые поездки в Европу в какой-то мере способствовали представлениям Димса о том образе жизни, для которого, как он считал, был рожден.

К счастью для Димса, Нора оказалась женщиной мудрой, которая прекрасно понимала свою простоту, угодить которой было нетрудно, а еще легче – просто ее не замечать. Она считала исключительно своей виной то, что муж занимается с ней любовью только в редких случаях, и решила, что секс для нее не самое важное. Главное – существовать рядом с обожаемым Димсом, прячась в его тени, и Нора была благодарна судьбе, что может тратить свое огромное состояние на то, чтобы сделать его счастливым.

В 1953 году Генри Уайт дал обед в честь пятнадцатилетней годовщины пребывания на посту президента банка Сан-Клемента. Майк Килкуллен настоял, чтобы Лидия превозмогла себя и отправилась вместе с ним на вечер, дабы почтить своим присутствием человека, бывшего банкиром его отца и чей дед был банкиром его деда.

Лидди согласилась, хотя перспектива провести вечер в узком кругу деловых людей Сан-Клемента заставляла ее воротить нос. В то время ей исполнилось двадцать четыре, у нее было двое детей – старшая девочка, пяти лет, вечно простужалась, у второй, двухгодовалой, как раз резались зубки, – однако, одевшись и подкрасившись, Лидди тотчас же превратилась в истинную калифорнийку, женщину утонченную и изысканную, куда более хрупкую и ироничную, чем та, которую помнил Майк Килкуллен со времени их первой встречи. Теперь губы ее были подкрашены ярко-алой помадой, кожа на лице напудрена до слепящей белизны, да и глаза она научилась подводить неброско, но выразительно. Она прекрасно знала, что являет собой более юную копию герцогини Виндзорской, и ничего не делала, чтобы уменьшить это сходство.

Лидди относилась к тому типу женщин, которые, в юности выбрав себе прическу, редко изменяют этому стилю. И тем не менее водопад волос, некогда закрывавший ей плечи, теперь доходил лишь до подбородка, разделенный спереди пробором. Четкий профиль поражал своей строгостью, а врожденное чувство стиля Лидди поддерживала на должном уровне модными журналами, которые проглатывала – с неизменным разочарованием – каждый месяц. На званый вечер к Уайтам она решила надеть черное льняное платье от Дональда Брукса – отчаянно самоуверенный туалет представительницы восточнобережной аристократии, – который заказала в Лос-Анджелесе в фирме «Буллок», даже не задумываясь в тот момент, когда сможет надеть его.

За столом Лидди оказалась рядом с Димсом Уайтом. Эти двое, подходящие друг другу по возрасту, одинаково разочарованные той жизнью, которую вели, и одинаково лишенные возможности или желания что-то сделать, чтобы изменить не устраивающую их ситуацию, тот же час сошлись в проникновенном и откровенном разговоре, который, как они оба понимали, необходимо было продолжить как можно скорее.

С того первого вечера они угадали друг в друге нечто, о чем не говорили, ясно почувствовали, что станут жизненно необходимы друг для друга, и, не говоря ни слова, молча согласились, что нужно прятать это внезапное мощное родство от посторонних глаз. Это единение казалось слишком сильным, чтобы можно было его проанализировать, слишком огромным, чтобы найти ему определение. Больше чем просто дружба, больше чем просто флирт, слияние это не имело ничего общего с сексом. Просто встретились двое людей, необходимых друг другу эмоционально, хотя ни один из них не смог, не должен был, да и не захотел бы объяснить, почему это так. Потребность друг в друге стала болезненно реальной.

Никаких деловых моментов, которые могли бы объяснить последующие встречи Лидди Килкуллен с Димсом Уайтом, не существовало. Только светские рауты, которые подразумевали присутствие Норы и Майка, и в первый же вечер Лидди пригласила Уайтов отобедать у них в следующую субботу. Приглашение было принято, и вскоре Уайты и Килкуллены стали признанными друзьями.

Майк Килкуллен, не находивший особого интереса ни в ком из четы Уайтов, быстро согласился с новым поворотом, надеясь, что таким образом Лидди втянется в светскую жизнь Южной Калифорнии, признает ее. Норе льстило, что ее считают подругой очаровательной Лидди Килкуллен, которую обвиняли в восточнобережном снобизме, не переставая при этом ею восхищаться.

– Не могу понять, что ты имеешь против Димса Уайта? – упрекнула как-то мужа Лидди.

– Мне не нравится его обращение с женой. Более того, боюсь, он вообще не любит женщин.

– Чепуха какая! Да женщины с ума по нему сходят!

– Я другое имел в виду, Лидди. На мой взгляд, его не тянет к женщинам – физически...

– Довольно странное основание, чтобы судить о людях.

– Выкинь из головы, Лидди. Ты права. Это совсем неважно. Еще как важно, подумала Лидди. Если Майк прав, значит, ни одна другая женщина не станет Димсу нужнее, чем она. Ни одна женщина не войдет в его жизнь и не соблазнит его сексом – этим грубым, беспорядочным совокуплением, которым время от времени вынуждена заниматься с мужем и она сама, несмотря на то, что не получает от этого никакого удовольствия.

Поскольку Уайты оказались парой достаточно светской, с массой знакомых, то и Килкуллены начали все чаще получать приглашения на вечеринки. Лидди даже принялась давать ответные приемы, поскольку только на людях им с Димсом выпадал случай продолжить ставшие все более необходимыми и все более откровенными беседы. Не то чтобы каждое слово, сказанное друг другу, имело особое значение – важен был сам факт разговора.

Они не соприкасались во время танца, не пытались дотронуться один до другого в откровенно чувственном жесте, как это бывает с молодыми влюбленными. Строжайший запрет, невозможность беседовать с абсолютной откровенностью удерживали их от контакта, которого оба жаждали, – иного рода физиологическое влечение, отличное от того, к которому стремится сексуально влекомая друг к другу пара на тайном свидании в каком-нибудь мотеле.

Оба, и Лидди и Димс, мечтали о той свободе, когда можно было бы долго-долго сидеть обнявшись, не говоря ни слова, крепко прижавшись и успокаивая друг друга, если что-то не так, если жизнь в чем-то их обделила, заставила пойти на компромисс. Они мечтали слиться в объятиях – но только как мать и дитя.

Если бы меж ними существовало притяжение плоти, они легко могли бы удовлетворить его, но их потребности оказались слишком необычными, слишком сложными. Когда молодой мужчина и молодая женщина испытывают желание побыть наедине, но без сексуальной близости, когда они не могут точно объяснить друг другу, почему их не интересует секс, они обречены ощутить безысходность, которая способна только еще больше обострить душевное состояние.

Они с Димсом так ни разу и не коснулись друг друга, если не считать проходные объятия и поцелуи в щеку, какими обычно сопровождаются прощания друзей после совместных вечеринок, вспоминала Лидди, сидя в номере отеля «Беверли Уилшир» за день до развода.

В последний год, проведенный ею в Филадельфии, она часто звонила Уайтам. Они оказались единственными во всей Южной Калифорнии, кто получал от нее хоть какие-то известия, и звонок ее случался именно в тот момент, когда дома был Димс. Она попыталась придумать, как бы заставить Димса самого прилететь в Лос-Анджелес, чтобы провести с ней вечер. Надо было подумать об этом раньше, не накануне самого отъезда, а сейчас уже поздно. Она обрекла себя на одинокий вечер. Завтра ей предстоит нанести неизбежный визит в окружной суд Санта-Ана, чтобы забрать документы о разводе, и на следующий день вернуться в Филадельфию.

Лидди как раз упаковывала вещи, готовясь к обратному рейсу, когда раздался телефонный звонок от одного из корреспондентов «Лос-Анджелес таймс».

– Миссис Килкуллен, что вы можете сказать по поводу женитьбы вашего бывшего мужа на Сильвии Норберг, которая состоялась вчера во второй половине дня?

– Что-о?

– Вы ведь знали об этом, не так ли?

– Да... Да, конечно... – Рухнув в темный омут его слов, она думала лишь об одном: как бы не дать ему понять, что удивлена.

– Могу я побеспокоить вас еще парой вопросов, миссис Килкуллен? Как ваш бывший муж познакомился с мисс Норберг? Давно ли вы знаете об их романе? Как вы считаете, справится ли мисс Норберг с ролью приемной матери, если учесть, что она на пятнадцать лет моложе его?

– Мне нечего вам сказать.

– Оставьте, миссис Килкуллен! Ваш муж женился на самой знаменитой кинозвезде спустя всего несколько часов после развода, а вам нечего сказать по этому поводу. Я понимаю ваше желание остаться наедине со своими мыслями, но Сильвия Норберг – это достояние общества.

– В таком случае почему бы вам не позвонить ей? Положив трубку, Лидди попросила оператора больше ни с кем ее не соединять. Удар оказался настолько неожиданным и сокрушительным, что не осталось даже места для чувств. Лидди опустилась в кресло. Стараясь восстановить ход событий, она постепенно начала возвращаться к реальности. Майк не мог познакомиться с Сильвией Норберг раньше, чем она с детьми покинула ранчо, то есть раньше, чем прошлым летом. В противном случае она бы об этом знала. Скорее всего, впервые они встретились в прошлом году и сумели удержать свое знакомство в тайне. Кинозвезда... Моложе на пятнадцать лет... Именно в этот момент незримой мантильей из темной, тяжелой материи на плечи Лидди легла сокрушающая ненависть, а горечь, навечно разъедая ее изнутри, стала частью ее жизни.

Поднявшись, Лидди закрыла на ключ дверь номера, сама не зная, зачем она это делает, вернулась в кресло и, свернувшись в клубок, постаралась собраться с мыслями, чтобы понять, на каком она свете.

Пока шел бракоразводный процесс, Лидди с детьми жила у своих родителей в квакерской Филадельфии – городе, которым управляли столь консервативные мужчины, что даже старомодные бостонцы казались рядом с ними легкомысленными мальчишками. Если бы первый выход Лидди в свет, как и предполагалось до ее замужества, состоялся в танцевальном зале Эссембли-Бол, она так бы и осталась частью того общества, которое впервые собралось в этом зале еще в 1768 году на первый бал, куда не допускались разведенные или женатые второй раз. Больше всего филадельфийцы боялись общественного скандала, а потому не питали сочувствия к людям, замешанным в романтических отношениях, чувствах, грозящих разрушением семье и классу.

Лидди прошла свои круги ада, когда оповестила о предстоящем разводе друзей и знакомых, начиная с двоюродных бабок и кончая бывшими одноклассницами. Она поверяла им свою печаль один на один, устроившись за чашкой чаю в «Эйкорн клаб» на Локэст-стрит – своего рода эквиваленте престижного «Филадельфия клаб», только для женщин.

– Когда я встретила Майка, то была так молода и неопытна, что совершила наихудшую из возможных ошибок: вышла замуж за человека, с которым у меня нет ничего общего, – признавалась она, понимая, что ее собеседницы только пожмут плечами, услышав об этом разрыве, немыслимом в городе, где «общие интересы» супругов в большинстве случаев были лишь звонким словцом. – Я думала, что он переменится, как обещал, но теперь поняла, что это невозможно, что многого в нем просто нет. Если б речь шла лишь обо мне, я бы смирилась, но по отношению к дочерям это несправедливо – лишить их культурного общения, образования, которого они заслуживают...

Она рисовала картину, на которой ее муж, при всех его личных достоинствах, представал человеком, не имеющим за душой ничего, кроме забот о скоте, никаких интересов и культурных запросов, далекий от модного в филадельфийских кругах увлечения литературой, искусством, античностью, садоводством, а то и просто гурманством, которое почти всегда считалось сферой деятельности мужей.

Каждая из собеседниц слушала ее объяснения тепло и понимающе – даже вдвойне понимающе, поскольку втайне поздравляла себя с тем, что ее подобная судьба миновала. Лидди заслуживала скорее жалости, чем отрешения от того мира, к которому принадлежала раньше и при удаче, несмотря на развод, могла бы принадлежать снова: холостяков в Филадельфии хватало.

Как все эти сочувствующие ей подруги станут теперь судачить о ней! Судачить в том особом, филадельфийском ключе, который даже и определить-то трудно: несколько негромких слов, которыми обмениваются перед собранием Совета директоров Филадельфийского музея искусств; осторожный короткий разговор в антикварной лавке на Южной 17-й улице между двумя покупательницами, оценивающими достоинства китайской фарфоровой безделушки; еще один задушевный разговор в «Бейли, Бэнк энд Биддл» в ожидании заказа на изготовление приглашений; приглушенный шепот в антракте на концерте в Музыкальной академии вечером в пятницу или же за обеденным столиком, накрытым на двоих в «Честнат-Хилл». Любая жительница города, занимающая некоторое положение в обществе, прочтет сегодняшние газеты и с презрительной усмешкой вспомнит ее объяснения.

Если Майк Килкуллен такой уж безнадежный тупица и мужлан, каким рисовала его Лидди, то как же ему удалось завоевать сердце обворожительной и неуловимой шведской кинодивы, дочери стокгольмских интеллектуалов и, как писали газеты, великой актрисы и великой красавицы? Каким образом и когда? Ясно, что Лидди лгала им. Остается предположить, что Майк настолько увлекся Сильвией Норберг, что готов был разрушить их брак и жениться на ней, жениться спустя всего лишь несколько часов после их развода.

Подойдя к зеркалу, Лидди принялась внимательно изучать себя. Тридцать один год, и сейчас она куда привлекательнее, чем прежде. Наделена теми недоступными для многих и не поддающимися имитации неуловимыми чертами, которые отличают потомков узкого круга влиятельных и богатых восточнобережных аристократов. Никаких изъянов. Вот разве что чрезмерно добродетельна. И вот, на виду у всего света, ее сбросили на свалку, унизив, как только можно унизить женщину!

Любому филадельфийцу, если он еще не знал этого, уже к вечеру станет ясно, что Лидия Генри Стэк, еще двенадцать лет назад считавшаяся звездой сезона, которая могла выбрать себе в мужья любого холостяка в городе, ныне побеждена Сильвией Норберг. «Ну да, Сильвией Норберг, кинозвездой, – станут взволнованно нашептывать мужьям все женщины. – А разве есть другая Сильвия Норберг?» «Лидди явно дурачила меня, – добавят они чуть позже. – Бедняжка Лидди, чего ради она выдумывала все эти жалостливые истории о своем муже, когда должна была знать наверняка, что рано или поздно все станет известно?»

Если б она только знала! Если бы хоть на мгновение ей пришло в голову, что он может жениться на какой-нибудь Сильвии Норберг, ничто на свете не заставило бы Лидди дать Майку развод. Она могла бы уехать, забрав детей, и держать его на привязи, на цепи всю жизнь, не давая ему хода, вместо того чтобы вдруг оказаться в таком положении! Чего уж тут удивляться, что он согласился с условиями развода, не сопротивляясь. Адвокат Лидди заметил, что даже с его точки зрения она требует слишком многого, но Лидди настаивала на своем, требуя, чтобы он добивался максимума – как в алиментах, так и в обеспечении детей. Если б она только знала...

Поднявшись, Лидди принялась расхаживать по номеру из угла в угол. Уже пора было отправляться в аэропорт, но она все больше укреплялась в мнении, что не должна возвращаться в Филадельфию. Возможно, теперь это единственное место на всей земле, куда она не сможет показать носа. Позвонив в аэропорт, Лидди отменила заказ и сказала телефонному оператору, что готова ответить на несколько звонков.

Куда она может податься? Филадельфия – город самодовольный, занятый своими проблемами, но не настолько отсталый. Господь свидетель, чтобы ее жители лишили себя радости посплетничать с друзьями из соседних городов. Значит, не подходит ни один город Восточного побережья, исключено на несколько лет как минимум. Оставалась Европа. Деньги для Лидди не проблема. Ее доля с прибылей ранчо вылилась уже в круглую сумму, а полученное прошлой зимой наследство увеличило ее доход еще на десять тысяч долларов в год. На тридцать пять тысяч долларов в Европе можно прожить припеваючи. Только вот где именно?

Когда телефон зазвонил снова, она была уже в полной готовности.

– Миссис Килкуллен, это Хэнк Джеймисон из «Хералд икзэминер». Разрешите мне попросить вас прокомментировать женитьбу вашего мужа на Сильвии Норберг.

– Да, пожалуйста, мистер Джеймисон.

– Как вы относитесь к этой новости?

– Я надеюсь, что они будут счастливы. То есть я в этом уверена.

– Вы знали, что их бракосочетание должно было произойти вчера?

– Естественно. Мы с бывшим мужем по-прежнему остаемся друзьями.

– Что вы думаете о Сильвии Норберг?

– Я не знакома с ней лично, но ее работа в кино мне очень нравится. Она талантлива и мила.

– Значит, вас не тревожит разница в возрасте?

– Я современная женщина, мистер Джеймисон. Почему это должно тревожить меня, если не тревожит ее?

– А что думают ваши дети?

– Пока на этот вопрос трудно ответить. Сначала им придется познакомиться. Вы же знаете, это дети...

– Другими словами, у вас нет чувства обиды?

– Мистер Джеймисон, это я попросила развода. Я оставила мужа задолго до того, как он познакомился с мисс Норберг. Причины, побудившие меня к этому, – чисто личного характера. Что же до мужа, я желаю ему счастья и уверена, что и он хочет того же для меня.

– Благодарю, миссис Килкуллен. Счастлив поговорить с настоящей леди...

– Спасибо, мистер Джеймисон.

Неважно, насколько удачно она справилась с репортерами: никто из ее филадельфийских знакомых все равно газетам не верит, однако это интервью прочтут повсюду, и, многократно повторенное, однажды оно станет правдой.

Вскоре после того, как Сильвия и Майк Килкуллен поженились, Сильвия с изумлением обнаружила, что беременна.

– Но я никогда прежде не хотела ребенка! Я никогда даже не задумывалась над этим, – сказала она мужу, смущенная неожиданным поворотом событий не менее, чем если бы вдруг обнаружила в себе пристрастие к игре в покер на крупные ставки или же к разведению собак.

– Могу поспорить, что подсознательно ты этого хотела, – отозвался Майк, радостно отмечая, как в его жизнь приходят когда-то предсказанные ему личные перемены.

В январе 1961 года родилась их дочь, по настоянию Сильвии названная Хуанитой Изабеллой, в честь прапрабабушки Майка. Она мечтала, чтобы у ее дочери сохранились неразрывные родственные и наследственные связи, которых никогда не было у нее самой. После рождения ребенка Сильвия забыла о Голливуде, всецело и страстно стремясь испытать все прелести материнства.

За десять месяцев она испытала их сполна. Конечно же, все потрясающе, хотя, правда, не так уж и ново... И вообще... этого недостаточно. Возясь с живой и хорошенькой светловолосой девчушкой, которую они с Майком решили звать Джез, Сильвия скоро почувствовала первые тревожащие позывы вернуться к работе. Досадливо отмахнувшись, она постаралась забыть о них на какое-то время, пока тоска не стала столь нестерпимой, что она поняла: если намерена оставаться самой собой, необходимо эту страсть утолить.

Каждая женщина должна иметь ребенка, объясняла Сильвия на пресс-конференции в Лондоне, где заканчивала съемки в новом фильме. Это ни с чем не сравнимое ощущение! Всепоглощающее и неповторимое! Ни одна женщина не в состоянии полностью осознать свое назначение, свои возможности, пока не станет матерью.

Достаточно ли в семье одного ребенка? Ах, ну кто может ответить на столь трудный вопрос, отвечала она, рассыпаясь своим низким, очаровательным смехом. Она оставляет за собой право иметь хоть дюжину детей, да-да, именно дюжину, если только захочет. Все вполне реально и возможно – замужество, материнство, любимая работа, – поскольку она замужем за уникальным человеком, который понимает и признает за женщиной право на творческую самореализацию. Да, ее муж достаточно силен, чтобы справиться с новым образом жизни, признать новый уклад семьи, который позволял бы ей время от времени уезжать из дому на съемки, в то время как он оставался бы на земле, которую так любит. Когда Сильвия снималась в Голливуде, она жила в небольшой квартире неподалеку от студии, а конец недели проводила на ранчо. Что касается ребенка, то Джез обожаема и счастлива и растет в прочной семье, которая, как каждый знает, необходима для развития ребенка.

Женщины по всему свету завидовали Сильвии Норберг.

Когда в промежутках между фильмами Сильвия возвращалась домой, казалось, что все комнаты, едва она входила в них, преображались. Одно ее присутствие озаряло гасиенду, заливая ее золотом, более ярким, чем солнечный свет, и жизнь обитателей дома превращалась в веселый круговорот. Иногда она оставалась дома месяц, иногда два, случалось, и чуть дольше. В эти моменты отдыха центром чарующей вселенной, которую создавала вокруг себя Сильвия, становились Майк и Джез.

Ее присутствие сказывалось повсюду, как благоухание ароматических благовоний: на полу валялись раскрытые книги и журналы, с ручек ее любимых кресел свисали, подобно декорациям, восхитительные одежды, охапки цветов, срезанных ею в саду и артистически расставленных по вазам, украшали столы; она пекла огромные шведские пирожные и готовила потрясающее мясо по-шведски, превращая каждый ужин в праздник. Покачиваясь в старом семейном кресле-качалке, вынесенном в патио, и держа на коленях Джез, Сильвия часами рассказывала дочери старые народные сказки и предания. Даже Сьюзи Домингес, не одобрявшая частых отлучек хозяйки, не могла устоять перед ее чарами. Частенько, когда Джез уже научилась ездить верхом на пони, Сильвия отправлялась вместе с дочерью к утесу на берегу, страхуя бесстрашного ребенка, сама же направляла свою кобылу так легко и уверенно, что ни человек, ни животное этого, казалось, не замечали.

Любила Сильвия и принимать гостей, устраивая обеды, любила заглянуть в бар, куда Лидди не стала бы совать нос; она была потрясающей хозяйкой на ежегодных фиестах и никогда не пропускала возможности устроить вечеринку по поводу дня рождения дочери, даже если для того, чтобы успеть к этому событию, ей приходилось пересечь моря, океаны и континенты. Не реже раза в год она навещала родителей и трижды, когда знала, что пробудет на ранчо не меньше полутора месяцев, посылала им в Швецию билеты, чтобы они могли провести несколько недель рядом с зятем и внучкой. Когда Джез пошла в школу, Сильвия занялась хозяйством. Она знала всех и каждого в семьях ковбоев на ранчо. Заново обставляя несколько комнат гасиенды «Валенсия», она старалась сохранить особый колорит испанской колонии и бок о бок работала вместе с садовниками, чтобы придать окружающим дом садам подобающее великолепие, она проявляла себя такой же хозяйкой ранчо, как и все жены прежних поколений Килкулленов, жившие здесь до нее.

И все же рано или поздно деревенскую идиллию ее жизни решался нарушить ее агент, посылая сценарии, которые она вначале беззаботно отшвыривала в сторону. Неделей позже по почте приходил другой сценарий, но Сильвия не открывала и его. Когда на ее письменном столе скапливалась уже целая стопка, притягивая к себе задумчиво-тревожный взгляд золотистых глаз Джез, наступал день, когда Сильвия Норберг брала один из них в руки, отмечая где-то в глубине пробуждение того чудесного нетерпения, которое ей столь хорошо известно, страсти, в которой ее жизнь и противиться которой она не могла. Она прочитывала сценарий и откладывала его в сторону с легким пренебрежением. Затем принималась за следующий, потом еще за один – и так до тех пор, пока не находила именно ту роль, о которой мечтала, – роль, которая снова на долгие месяцы уведет ее из дому. Вскоре начинали паковать багаж, который Сильвия предусмотрительно никогда полностью не распаковывала. Того, чего хочет, она добивается всегда.

Любой брак – это компромисс, почти всегда молчаливый. Когда Сильвия Норберг, не верившая в бессловесные договоры, объясняла Майку Килкуллену, что его ожидает в супружестве, она не обманывала его ни единым словом. Беда заключалась в том, что он ей не поверил. Судьбой ему предначертано было принять компромисс, на который толкнул его брак с актрисой.

– Помаши на прощание мамочке, – это были первые слова отца, накрепко запечатлевшиеся в памяти Джез. Высоко подняв дочь, он помахал в воздухе рукой девочки. Больше Джез ничего не могла вспомнить: ни когда и где это было, ни как в то время выглядела ее мать. Только руки отца и его слова.

На это первое воспоминание позже наслоились другие, похожие, и много других, более пронзительных: страстное ожидание возвращения матери и болезненное расставание. Джез вспоминала, что все детство ее не покидала одна мысль: сколько бы мама ни была дома, рано или поздно придет день их расставания. Когда она достаточно подросла, чтобы начать задавать вопросы, отец рассказал ей, как почти целый год после ее рождения Сильвия провела на ранчо, отказываясь от самых разнообразных предложений, лишь бы подольше пробыть с ребенком.

– Ты тогда была совсем крошкой, ничего не помнишь, – добавлял он, на мгновение уносясь мыслями в далекие воспоминания.

Джез Килкуллен научилась одиночеству раньше, чем научилась ходить. Мать уехала еще до того, как она начала себя помнить, исчезла насовсем, – именно так отпечаталось это событие в ее младенческом сознании.

Ранние годы ее детства были полны противоречий. Время от времени мать появлялась снова, исполненная любви, и все свое внимание отдавала дочери, наполняя жизнь девочки играми, пробуждая по утрам поцелуями и подолгу задерживаясь вечерами у ее постели, напевая шведские колыбельные. Потом мать исчезала снова и увозила с собой любовь, теплые ласковые руки, нежные губы и колыбельные песни, оставляя после себя необъяснимый мир, серый, пустой и печальный, полный слез. Джез привыкла и к этому, считая эту жизнь нормальной: другой она не знала.

Когда она подросла настолько, чтобы понимать объяснения, которые постоянно повторяли родители, оправдывая причины, по которым мать вынуждена уезжать из дома, она научилась сдерживать и те чувства, которые эти отъезды в ней вызывали. Поскольку дети боятся одиночества больше всего на свете, а страх быть покинутыми навсегда – самое тяжелое для них переживание, то главным стало научиться не давать волю чувствам.

Конечно, ей страшно не нравилось, когда мамочка вынуждена была уезжать на съемки, но такова уж ее работа. У Джез остается отец, Сьюзи и Рози, ее нянька, которые позаботятся о ней, у нее есть свой собственный маленький пони, на котором можно кататься, да и на ранчо каждый, у кого выдавалось свободное время, с удовольствием играл с нею. А мамочка вернется домой, как только фильм будет снят. Честное слово, вернется, и никаких оснований у малышки расстраиваться нет.

Помог дочери справиться с печалью прежде всего отец: взрослые не умеют так хорошо прятать переживания, как это подчас удается ребенку. Джез старалась почаще бывать с ним, пока мать была в отъезде. Решительно-разговорчивая, она не оставляла его, ужиная вместе с ним на ярко освещенной кухне, с суетящимися поблизости Рози и Сьюзи, так чтобы не оставаться в столовой вдвоем, только отец и дочь, за тем самым столом, за которым сидела Сильвия, смеясь и безмятежно болтая, всего неделю назад.

После обеда отец иногда предлагал Джез взглянуть на старые семейные фотографии – коллекцию, собранную еще его дедом, которая хранилась в забытой кладовой в дальнем крыле гасиенды. Джез, пожалуй, одну из всей его семьи эти фотографии интересовали. Там, за прочной, обитой огнеупорными материалами дверью, ключ от которой был только у отца, стоял длинный деревянный стол, освещенный лампами под зелеными абажурами, за которыми высились полки с покрытыми пылью папками. Отец предлагал девочке назвать год – любой, вплоть до 1875-го, когда ее прадеду, молодому Хью Килкуллену, подарили первый фотоаппарат, и Джез, как слова заклинания, с удовольствием выкрикивала: «1888-й!» или «1931-й!».

Это и вправду было подобно чуду: внезапно перенестись в то самое ранчо, которое она знала наизусть, и увидеть знакомые строения так, как они выглядели в те времена, на удивление похожими на сегодняшние и все же неуловимо-таинственно отличающимися в каких-то мелочах. Это был чудесный взаимоисключающий мир: некогда молодые деревца превратились в раскидистые деревья, тоненькие побеги винограда теперь встали плотным шатром; те, кого она знала древними стариками, на фотографиях были мальчишками, а отцы этих самых мальчишек в тех же самых, как казалось девочке, шляпах, которые сегодня носили их сыновья, скакали верхом на лошадях, которых Джез никогда не видела. В старом колодце, таинственном и забытом, некогда черпали воду, а разбитый в те годы небольшой розовый сад к настоящему времени стал пышным и мощным, насчитывая уже сотни кустов. На фото давно уже ушедшие в мир иной женщины, пухленькие и хорошенькие, в длинных, до полу, белых летних одеждах, отделанных кружевами, потягивали чай, сидя под зонтиками во внутренних двориках, а дети, верхом на точно таких же, как у нее, пони – или тех же самых? – думала Джез – выезжали из тех же самых конюшен. Правда, одежды на этих детях почему-то было куда больше, чем на тех, кого знала Джез, да и волосы были как-то странно разделены на пробор.

В особенный восторг приводили ее фотографии свадеб, крещений, праздников и даже похорон, на уборке урожая, рыбалке или охоте. Ее прадед, всю жизнь используя только естественное освещение, явно не лишен был искры божией в плане композиции: фотографии выходили насыщенными и ясными, что еще больше подстегивало воображение девочки. Ей хотелось знать имена людей на фотографиях и кем они ей приходятся. Какая еда дымится в котлах, вокруг которых с мисками в руках выстроились ковбои? Кто владелец автомобиля со странным названием «Уайт-Стимер»? Научился ли ее прадедушка говорить по-китайски со своими поварами или же они объяснялись на английском? Почему клеймение скота – самое важное событие в году? Неужели на самом деле так уж необходимо выжигать клеймо теленку? Ведь это же больно.

Но больше всего Джез обожала предания о ранчо Килкулленов, рассказы о долгих, в целый год, сражениях с ящуром и техасской лихорадкой, клещом, о еженедельных парильнях и уничтожении блох – процедуре, через которую терпеливо проходили все дети ранчо; о ежегодных состязаниях по ловле окуней в водоемах, которых полным-полно среди пастбищ в сотни квадратных миль.

Существовали на ранчо и свои легенды – то ли правда, то ли вымысел, кто знает? – например, о францисканской гробнице, столь древней, что ни один человек не назвал бы ее точного возраста. Предполагалось, что гробница эта расположена где-то на вершине Портола-Пик, и прадедушка Джез верил, что в юности как-то набрел на нее. Дед Джез уже не бродил по горам в поисках гробницы, так что отец не мог с полной уверенностью сказать, существует ли она на самом деле.

Подчас, когда Сьюзи с горничными, закончив работу, расходились по домам, а Рози удавалось отправить спать, Джез любила, примостившись на низком стульчике у ног отца, засидеться в комнате, где хранился архив, и погрузиться в иную галактику, тоже населенную людьми и ставшую для нее куда более реальной, чем сама реальность. Майк позволял дочери засиживаться там допоздна, вызывая тем самым неудовольствие Рози, и узы, объединявшие их двоих – мужчину, ни словом не обмолвившегося о своем одиночестве, и ребенка, не позволявшего себе в нем признаться, – становились все крепче. Когда же Майк с неохотой признавал, что пора отпустить девочку спать, он на прощание пел ей одну из своих – или ее – любимых песенок: «Клементайн», «О, Сюзанна» или «Старый вулкан», на которых вырос сам. Если Джез, лежа в постели, вспоминала мелодию одной из шведских колыбельных, она позволяла себе промурлыкать мелодию только после того, как отец выходил.

В какой-то момент в первые годы супружества до Майка Килкуллена стали доходить слухи, распускаемые колонками светских новостей, что у Сильвии Норберг роман с ее партнером по последнему фильму. Сам он этих колонок не читал, но какому же мужу какой знаменитости позволят остаться в неведении? Сильвия подготовила его к возможности подобных выпадов в свой адрес еще до свадьбы:

– Они все равно будут жужжать, что я сплю с кем-нибудь, не с мужчинами, так с женщинами. Но если я тебе дорога, постарайся не обращать внимания на эту чепуху.

И правда, учитывая молодость, красоту и тот факт, что она много времени проводит одна, сплетен о Сильвии ходило еще на удивление мало. Так успокаивал себя Майк, втайне надеясь, что ни Сьюзи, ни Рози не услышат и не прочтут подобных наветов. Понятно, они не очень-то в них поверят, однако мысль о том, что подобная мерзость достигнет слуха кого-то из близких, его беспокоила.

Слухи не утихали еще несколько лет, словно старая кровоточащая рана, которая никак не зарубцуется, но он отказывался даже заводить речь на эту тему, когда в промежутках между съемками Сильвия возвращалась на ранчо. Ее способность озарять окружающий мир своим присутствием осталась прежней. Майк не помнил, чтобы видел жену задумчивой, недовольной или просто рассеянной, погруженной в мысли о ком-то другом или о чем-то в этом роде. И улыбка ее никогда не становилась мечтательно-отвлеченной. Когда Сильвия приезжала на ранчо, она принадлежала ему каждой клеточкой. Она излечивала его своей любовью, так что даже легкое беспокойство, считал Майк, было бы слишком большой честью для сплетников.

В 1967 году Майк внезапно понял, что Джез, проучившаяся уже полгода в школе, почти достигла того возраста, когда слухи могут долететь до ее ушей: из болтовни родителей тех детей, с которыми она училась в Сан-Хуан-Капистрано, или из разговоров учителей. Да бог его знает, сколько злобных источников существует на свете!

Ради дочери Майк решился на то, чего упорно избегал ради самого себя: он поговорил с женой. Может, она сумеет предпринять какие-то шаги, чтобы заткнуть рты этим сплетникам? Может быть, кто-то из коллег, отвечающих за связи с общественностью, знает, как пресечь ложь, которая в один отнюдь не прекрасный день может затронуть Джез?

– На прессу есть только одна управа – не обращать внимания, – ответила Сильвия, тяжело и измученно вздохнув. – Я предупреждала тебя, милый, помнишь? Единственная возможность пресечь эти слухи – уйти из кино, перестать сниматься и навечно засесть дома. Эти жалкие писаки из газет и журналов останутся без хлеба насущного, говори они только правду. Мы любим друг друга, мы оба хотим заниматься любимым делом – стоит ли удивляться, что за право вести ту жизнь, какую хочешь, приходится платить?

Ей ненавистна ложь, думала Сильвия. О господи, как ей ненавистна ложь, пусть даже легкая. Отвратительна эта необходимость лгать, но, чтобы сохранить обе свои вселенные, приходилось ею пользоваться.

Нет, она вовсе не думала, что какой-либо муж, и Майк в частности, может смириться с существованием двух ее жизней, совершенно разных и не пересекающихся, двух вселенных, которые и впредь не должны соприкасаться, чтобы сохранить свое совершенство.

Прошло почти два года после рождения Джез, когда Сильвия, если воспользоваться этим дурацким американским словечком, «предала» своего мужа. Это случилось в Париже. Сильвия влюбилась тогда в своего партнера по фильму. Их отношения прекратились в тот самый день, когда завершились съемки фильма. Этого невозможно было избежать.

И дело не в том, что ей непременно требовалось пережить страстное увлечение, чтобы потом изобразить его на экране. Ее просто страшно влекло к тому актеру, безумно влекло, с самого первого съемочного дня. Да и он тоже потерял голову – настолько, что не мог вспомнить ни строчки из своей роли, едва оказывался рядом с ней на площадке. Конечно, можно было бы обуздать себя, стараться держаться подальше, но это означало бы подавить, ограничить свою свободу, которая, как она решительно поклялась себе, будет главным принципом ее жизни. Это была чисто физиологическая связь, почти без слов, но он оказался прекрасным любовником, и Сильвия вдруг поняла, что готова к подобного рода сексуальным отношениям: секс без супружества, без семейных или еще каких обязательств, секс без глубоких чувств, без постоянства – и без легчайшего чувства вины.

Да, в то парижское лето Сильвия получила важнейший урок. Она поняла, что может заново организовать свою жизнь, обогатив ее. Ей просто необходимы любовные отношения, подвела итог размышлениям Сильвия, не сомневаясь в том, что, как всегда, делает правильный выбор.

Романы следовали один за другим. Сильвия чувствовала себя такой же юной и в то же время созревшей для страсти и пылкой, какой была до замужества, в Стокгольме, свободная и ничем не скованная. Едва познав наслаждение от близости с мужчиной, которого после тайных встреч никогда больше не увидит, она почти с каждым новым фильмом заводила и нового любовника: если не актера, так режиссера.

Она жила, подчиняясь неписаным, но всеми признанным правилам, царившим в мире кино: ни один из партнеров не хотел, чтобы эти увлечения затронули его семейную жизнь. Их семьи и близкие, не вдохнувшие воздуха студий, декораций и павильонов, родные, ожидавшие дома их возвращения, должны оставаться в стороне от этой жизни. Слухи прорывались за пределы их киномира благодаря всевидящим и всеслышащим доносчикам, которых полным-полно копошится на каждой съемочной площадке: помощникам, костюмерам, переписчикам ролей, гримерам – многие из них служили своего рода платными информаторами для жадных до сплетен газетчиков. Никто их точно не знал, и единственное, что оставалось делать, – просто не замечать этого.

Но как же волнующе прекрасно было осознавать, даже в упоении счастливым материнством и замужеством, что существует еще один мир, что жизнь ее не знает преград, что через несколько недель, получив звонок от агента, она снова помчится на съемки, навстречу очередному незнакомцу, чтобы разделить с ним тайную страсть, которая никому не причинит вреда.

Право же, это стоило капельки лжи...

Насколько помнила Джез, в детские годы рядом с нею были Валери и Фернанда, ее сестры по отцу. Они приезжали каждое лето почти на месяц и не меньше недели проводили на ранчо на Рождество и Пасху. Лидия Килкуллен, добровольно решившись на ссылку в Европе, оставалась в полной боевой готовности, не пренебрегая сведениями об успехах и процветании округа Оранж.

Надежно укрывшись от испанского солнца и листая одну из лос-анджелесских газет, она с грустью размышляла над горьким фактом, что именно в 1960 году – году ее развода – возник грандиозный план строительства в Ирвине, всего в нескольких милях к северу от ранчо Килкулленов, Калифорнийского университета. Этот план включал в себя освоение под застройку 35 тысяч акров земель – от побережья в глубь материка, к будущему университету. Лидия понимала, что ее бывшие соседи, владельцы этих земель, скоро станут несметно богаты, хотя, видит бог, они и так не бедствуют с незапамятных времен, не уступая в богатстве даже некоторым «новым» филадельфийцам.

Пройдет еще немного времени, и какой-нибудь предприниматель предложит выгодную сделку и ее бывшему мужу, желая получить часть его земельных владений – двадцать миль вдоль побережья, крайне необходимых для нового строительства и практически бесполезных в хозяйстве Килкулленов: на них только фасоль и выращивать. Если она верно понимает Майка, он никогда не продаст земли в полное пользование, а соблюдет свой интерес, сохранив за собой, почти наверняка, право контрольного пакета, какой бы части ранчо ни коснулись эти перемены. Возможно, даже сам займется развитием этих земель.

Предыдущие поколения Килкулленов, чтобы обеспечить себе приличный, устойчивый доход как на взлете, так и в моменты упадка скотоводчества, сдавали в аренду нескольким фермерам огромные земельные пространства в низине. Большую часть их владений занимали цветочные луга, цитрусовые и ореховые рощи. Если Майк Килкуллен построил на своей земле дома для тех, кому сдавал ее в аренду, то почему бы ему со временем не возвести дома для чужаков? Тут можно сколотить огромное состояние, особенно теперь, с открытием шоссе из Лос-Анджелеса.

Мало ей одной глупости – упущенной возможности выйти замуж за деньги и положение в обществе – в приступе самобичевания, перенести которое подчас труднее, чем любой посторонний упрек, укоряла себя Лидди, – она еще умудрилась и развестись в тот самый момент, когда ранчо могло бы стать состоянием. Будь она понастойчивее, она заставила бы Майка продать часть земли, горько терзалась Лидди, до глубины души уязвленная упущенными возможностями.

Ей не хватило ума, ей не хватило везенья – ей, по своему происхождению и красоте достойной и того, и другого. Хотя бы теперь стоит быть осмотрительнее, пока еще не слишком поздно. И Лидди поклялась себе, что, когда Майк Килкуллен нападет на золотую жилу, ее дочери будут рядом.

Когда Джез была совсем крошкой, сестры не обращали на нее внимания, поглощенные своими подростковыми заботами, и прежде всего верховой ездой. Она с надеждой ждала их приезда и не отставала от них, старательно ковыляя следом, так быстро, как только могла. И все же им удавалось держаться на отдалении, пока малышке не пошел четвертый год и Рози не объявила со всей решительностью, что Джез уже достаточно большая, чтобы время от времени оставаться под их присмотром. Вот тогда они и принялись изводить ее, поскольку жесткое, безжалостное влияние матери внушило им, что Джез не должна была появляться на свет. Она была дочерью порочной и властной женщины, укравшей у них отца, женщины, из-за которой им следовало обхаживать отца, стараясь угодить, как королю, ибо в противном случае он не станет заботиться о них, полностью поглощенный своей новой женой и ребенком.

Злые и ревнивые, Фернанда и Валери вечно что-то выдумывали: то, прикинувшись, что хотят по-новому причесать Джез, заплетали ей волосы в бесчисленное количество крошечных косичек с круглыми резинками на концах, выдирая при этом сотни волосков; то выкрадывали у нее любимых кукол и возвращали слегка, но неприятным образом подпорченными; они выкручивали лампочку из ночника, которым обычно пользовалась Джез в своей комнате, а утром ввинчивали ее обратно, так чтобы Рози не заметила, или же затевали игру в прятки и исчезали на целый час.

Если рядом был отец, сестры оставляли Джез в покое и, хотя обращались с Рози как им вздумается, новой жены отца все же побаивались, не решаясь на эти проделки, когда Сильвия бывала на ранчо. Джез так мечтала заслужить любовь старших девочек, что делала вид, будто эти жестокие игры и вправду всего лишь игры. Она ни разу не пожаловалась родителям, ни слова не сказала няне, поскольку доносить на других – это подло. Она усвоила этот закон чести очень рано, впитав его с воздухом ранчо, и верила, что если будет молчать, то Фернанда и Валери, казавшиеся ей божествами, поймут, какая она, и пустят в свой тайный и желанный мир, полный вечных секретов.

Когда сестры стали старше и поняли, что Джез не даст им вывести ее из себя, они предприняли иную тактику. Едва оставшись с ней наедине, они словно переставали ее замечать. Они могли передавать друг другу масло или салат над ее головой, и девочке приходилось откидываться назад, чтобы ее не задели, или беседовали между собой так, словно ее рядом не было.

– Ты слышала, какие ужасные отметки получила сиротка Энни? – спрашивала Фернанда.

– Понятно, она же все время проводит со своей собакой, этой отвратительной Сэнди, – отзывалась Валери. – Сиротка никогда ничего не добьется в жизни. Я слышала, как вчера об этом говорила Сьюзи.

– Неправда! – взрывалась Джез, и слова слетали с ее губ неуслышанными.

– Говорят, у сиротки есть мать, только вот живет она бог знает где, занята какими-то важными делами. С трудом верится, правда?

– Будь у нее и вправду мать, она не была бы сироткой, разве не так? – следовал обычный ответ.

– Она далеко, в Англии! У меня есть от нее письмо! – пронзительно кричала девочка.

– Ты слышала вой собаки? – Фернанда устремляла взгляд на Валери. – Должно быть, опять эта жуткая Сэнди.

– Даже если у сиротки и есть мать, ее трудно назвать добродетельной.

– Более того, она плохая мать, если так часто уезжает. Правда, я вообще в нее не верю.

Проходя мимо Джез в саду, старшие сестры шипели сквозь зубы в ее сторону: «Сиротка», даже не глядя на девочку. «Сиротка», – беззвучно, одними губами выводили они за обеденным столом, когда не видел отец. Если же он был рядом, сестры называли Джез Энни, объясняя, что таково ее ласкательное прозвище.

Джез, в безмолвном страдании, старалась ничего не замечать. Неужели они совсем не любят ее, ну хоть немножко? Что в ней не так, почему они так злы с нею? Она терзала себя бесконечными вопросами, но продолжала молчать. Ее душил стыд – стыд отверженного. Она боялась только ухудшить дело. Если она не станет повторять их слов, они как бы исчезнут. Если не даст никому понять, что обижена, – обиды не будет.

Джез ничего не знала о разводе. Приученная родителями говорить то, что думает, первые уроки двуличия и жестокости она получила от Фернанды и Валери, – уроки, явно расписанные для них Лидией.

К ее восьми годам старшие сестры наконец-то притомились. Девчонка слишком тупа, чтобы так стараться, к тому же их собственная жизнь куда важней. В последующие годы, уже будучи замужем, они редко приезжали на ранчо, несмотря на требования матери.

Джез шел уже восьмой год, и Сильвия решила, что пора слегка отдохнуть от кинематографа. Она находилась в самом расцвете творческих сил, на гребне популярности и этим решением чуть с ума не свела своего агента: упустить такие возможности! Она запретила даже присылать ей сценарии, неважно, кто был автором.

Сильвии необходима передышка, а если агент этого не понимает – что ж, ему же хуже.

Совершенно неожиданно для себя Джез вступила в преддверие рая. Рози, слегка погрустив, уволилась, чтобы ухаживать за другой девочкой: по летам Джез ей уже не требовалась няня, да к тому же теперь рядом была мать.

В то лето, когда занятия в школе закончились, они все свободное время проводили вместе. Пока отец объезжал ранчо, Джез была неразлучна с матерью, и они вместе строили планы на предстоящий день. Частенько, оседлав лошадей, они отправлялись на пикник, пользуясь частной дорогой, проложенной специально, чтобы миновать шоссе на Сан-Диего, которое теперь уходило в глубь побережья почти на две мили. Они плавали на лодке, причем Джез справлялась с ней куда увереннее, чем Сильвия, и нередко наведывались в Сан-Хуан-Капистрано, чтобы полакомиться мороженым.

Как после этого не заглянуть в поселение миссионеров, раскинувшееся вокруг огромной каменной церкви, которая строилась девять лет и для которой, согласно семейному преданию, привозили камни с Валенсия-Пойнт. Честолюбие строителей было чрезмерным, они оказались слишком высокомерны, как едва ли не в первый раз в жизни позволила себе морализаторски заметить Сильвия, ибо не прошло и шести лет после завершения строительства, как землетрясением повредило звонницу, колокол рухнул вниз во время службы и убил сорок человек.

Их обеих завораживал европейский дух миссионерского поселения, величественные сводчатые руины, которые пришлись бы как раз к месту и в Италии, и в Испании, узкая и уютная скромная часовня, в которой все еще проходили службы, стаи белых голубей, неспешно и с достоинством вышагивающих на крохотных лапках по старинной мостовой, щебет тысяч ласточек, свивших себе гнезда под крышей миссии и каждый год девятнадцатого марта возвращавшихся туда, шумными криками и возней возвещая о своем появлении.

Нередко Сильвия и Джез, прихватив с собой стаканчики с мороженым, располагались на деревянной скамье, обнаруженной ими в дальнем левом крыле миссии. С этого облюбованного ими места открывался чудесный вид на громадное древнее калифорнийское перечное дерево, колодец, у которого загадывают желание, на стену, увитую ярко-красной бугенвиллеей, разрушенные своды галереи и розовый сад, знавший лучшие времена. Сидя на этой скамье, они наслаждались особенным гулким покоем, который, казалось, доступен им только здесь.

– Когда-нибудь мы все вместе поедем в Европу, – обещала Сильвия, наматывая на палец прядку волос дочери.

Сделав колечко, она позволяла ему соскользнуть с пальца, и завиток тут же превращался в волнистую прядь. Откуда у нее эти золотистые глаза? – думала Сильвия, глядя на дочь. По форме они повторяли ее глаза, но эти топазовые зрачки не встретишь ни в роду Сильвии, ни у Майка. Девочка будет высокой, выше, чем она сама, и очень хорошенькой. Да, она права, не захотев больше иметь детей. Достаточно и одного, если этот ребенок – Джез. Все же она удивительно правильно организовала свою жизнь!

Так шли месяц за месяцем, и каждый вечер Джез абсолютно точно знала, каким будет следующий день, когда ей позволят, свернувшись после ужина в кресле клубочком, наблюдать, как танцуют родители, подчиняясь льющейся музыке, в танцевальной комнате под тяжелыми и низкими перекладинами потолка. Тяжелые бревна были плотно пригнаны еще в те времена, когда на ранчо не знали гвоздей. Их поддерживали плотные ремни из сыромятной кожи такой крепости, что на нее не влияло даже время, и только перемены в погоде заставляли их подчас негромко поскрипывать, словно гасиенда «Валенсия» – это корабль, раскачивающийся на морских просторах. Ах, как бы ей хотелось, чтобы так все и было! Небольшой, прочный корабль, уносящийся вдаль, на борту которого только они втроем, и никого больше, и никаких перемен, только небо, меняющееся с лунного на солнечное, и так день за днем, ночь за ночью. И еще музыка «Битлз». Навечно, навсегда. Вечные «Земляничные поляны»...

В то блаженное лето, когда Джез было уже восемь лет, она увлеклась фотографией. Отец подарил ей «Кодак» и несколько катушек пленки: ребенок должен начать с минимума, тем более что это увлечение может быстро пройти.

Первым объектом внимания стала Сильвия, уютно расположившаяся на веранде в косых лучах утреннего солнца с книгой в руках и нарядном платье в сине-белый цветочек.

Прильнув к объективу и увидев мать в рамке видоискателя, склонившуюся над книгой, Джез вдруг почувствовала, как ее захлестывает огромная и обжигающая волна радости. Нажав кнопку, она поняла, что завладела целым отрезком времени, завладела образом матери, который теперь принадлежит только ей и никому больше в целом мире, и никто не сможет отобрать его.

Подняв голову, Сильвия взглянула на дочь и улыбнулась: так обычно просили ее фотографы, и девочка сделала новый кадр. Выпрямившись и глядя прямо в объектив, Сильвия продолжала улыбаться, как бы подыгрывая девочке, но Джез, не желая тратить драгоценную пленку на повтор, крикнула ей:

– Мамочка, представь себе, что меня здесь нет!

Эта знакомая, но удивительно ранняя в устах дочери команда заставила Сильвию улыбнуться еще шире. Джез держалась так же уверенно, как и она сама, будучи ребенком. Сильвия вернулась к чтению, с головой погрузившись в книгу, пока дочь бродила вокруг, то приближаясь, то удаляясь вновь, не опуская фотоаппарат и не отрываясь от объектива, чтобы не пропустить интересный момент, но так и не решаясь нажать на спуск.

Открывшаяся вдруг возможность ограничить просторы ранчо, к которым она так привыкла, рамкой видоискателя приводила ее в восторг. Если захочет, она сможет сфотографировать только руки матери, или ее ноги, или просто рукав платья. Если отойти подальше, можно превратить Сильвию в крошечный образ, часть общего полотна ранчо, и все же уместить ее в кадр полностью, с головы до ног. Или, напротив, встать совсем рядом, и тогда в кадре окажется лишь голова.

Она еще ничего не знала о фокусе или экспозиций, даже не догадывалась, что чего-то не знает, да и не хотела знать. Даже сам снимок не так важен, как внезапно пришедшее новое ощущение, что ей дано остановить мгновенье, задержать его, заключив в квадрат или прямоугольник, затем чуть сдвинуть объектив в сторону и изменить это мгновенье по своему желанию или же задать такие рамки будущей картины, которые ей захочется, выбрать именно тот образ, который нравится.

До этой секунды Джез не знала ощущения власти. Теперь же и до конца дней, пока руки ее сжимают фотоаппарат, она не окажется больше ни бессильной, ни беспомощной.

– Джез, ты когда-нибудь остановишься? – мягко спросила дочь Сильвия. – Уже пора обедать. Мне нужно переодеться.

Обернувшись, она выжидательно взглянула на Джез, которая подкрадывалась к ней из-за спины, и в этот самый момент девочка сделала третий снимок. Сильвия как раз начала подниматься с кресла.

– Ой, мамочка, еще раз! – взмолилась дочь. – Ты двинулась! Еще один, последний!..

Сильвия опять рассмеялась, услышав знакомые фразы.

– Еще один раз... – передразнила она дочь. – Мое несчастное дитя, рожденное среди папарацци – охотников за знаменитостями, – должно быть, это внутриутробное влияние!

– Ну мама! Пожалуйста, стой спокойно! Я хочу, чтобы все получилось правильно, – умоляла дочь, и Сильвия покорно опустилась в кресло. – Нет! – Девочка яростно тряхнула головой. – Не так! Подними брови, как будто ты снова спрашиваешь меня, когда я закончу.

– Не просто папарацци, но еще и перфекционистка! Похоже, мы нажили себе хлопот, – проговорила Сильвия, подчиняясь и мысленно укорив мужа: мог бы посоветоваться с нею, прежде чем подарить девочке фотоаппарат.

Она сама фотографией раньше не увлекалась, да и сейчас, несмотря на то, что ее постоянно фотографировали, мало интересовалась тем, что происходит за фотообъективом. Она привыкла быть объектом внимания, никогда не переступала эту границу и, в отличие от других звезд, которых заботила камера, освещение или ракурс съемки, придавала значение только чувствам. Дочь научилась бы большему, подумала Сильвия, будь ее матерью Софи Лорен.

После обеда, когда Сильвия, прихватив с собой Сьюзи, отправилась за покупками на ближайшую ферму, где был рынок и где можно было купить только что собранную кукурузу и прекрасные спелые персики для пирога, Джез осталась дома, настолько поглощенная новым занятием, что пожертвовала ради него поездкой, чего раньше с ней не случалось.

Она бродила по саду, окружавшему гасиенду, стараясь понять, может ли цветок или дерево одарить ее тем же чудом схваченного мгновенья, которое она познала этим утром. Миновав сад, она прошла к конюшням и амбарам, в этот час пустым, поскольку все были на пастбищах, и принялась изучать в объектив пони, собак, бродивших вокруг конюшен, ряд старых железных грабель, висевших вдоль стены, и те самые строения, которые, еще новенькими, фотографировал ее прадед. Она расходовала пленку экономно, боясь, что она кончится раньше, чем вернется домой отец, и она не сможет сделать его портрет.

К концу дня Джез решила, что лучше всего снимать все-таки людей. Власть, обладание определенным отрезком жизни, новое волнующее открытие, испытанное ею, когда она сделала первый снимок матери, в неодушевленных предметах ускользали, а животному не прикажешь, как себя вести.

Она так и бродила с фотоаппаратом все лето, досаждая Сьюзи, пастухам, фермерам, арендовавшим у них землю, их детям, молочнику, почтальону, любому торговцу, появлявшемуся в поле ее зрения. Этой участи не миновал никто. Она заставляла позировать добродушных жителей Сан-Хуана и их детей, своих одноклассников, едва только въезжала в городок верхом на своем верном пони и с неизменным фотоаппаратом за плечами.

Методом проб и ошибок она научилась работать спокойнее и точнее, начала постигать азы освещения. Чувство композиции, а также чутье, в какой момент лучше нажимать на спуск, были заложены в ней от природы. Первая фотография, сделанная Джез, – мать с книгой в руках – оказалась настолько удачной, что была удостоена особой чести: занять в увеличенном виде место на ночном столике отца.

Сильвия тщательным образом обследовала все магазины Сан-Хуан-Капистрано, Лагуны-Бич и Сан-Клемента, пока не обнаружила папку для фото и негативов, один к одному с той, в которой хранились фотографии прадеда. Джез сложила их в конверты, тщательно надписывая каждый и ставя на нем дату. Отец заказал еще один ключ от архива и торжественно вручил его дочери, и девочка, продев в него шнурок, повесила драгоценное сокровище на шею, пока Сильвия не убедила ее, что куда надежнее хранить его в комоде.

– Интересно, это у нее надолго? – поинтересовался Майк, обращаясь к жене.

– Я начала разучивать роли, когда мне не исполнилось и восьми лет, – ответила Сильвия. – Хотя по чужому опыту трудно судить. Что до меня, я уже в первый момент поняла, чем стану заниматься в жизни, и больше не сомневалась.

– Когда мне было семь, я выиграл соревнования по бросанию лассо, – задумчиво проговорил Майк. – Победил всех пастухов-вакерос и даже отца.

– Ой-ой, – насмешливо протянула Сильвия, – так ли уж всех?

– Честное слово. Тут дело ведь не в силе или росте, а в том, насколько хорошо ты умеешь бросать. Есть определенный угол, под которым лассо захватывает копыта, и животное останавливается.

– Не семья, а сплошные таланты. Хорошо хоть, что она предпочла фотографию, а не арканила животных все лето, – рассмеялась Сильвия, целуя мужа в губы.

– Любовь моя, тебе и вправду необходимо...

Майк запнулся, стыдясь того, что не сумел удержаться. Он поклялся давным-давно никогда не просить жену остаться, не сниматься в кино, но Сильвия в это лето так долго была с ними, что он на мгновенье забыл о строгом запрете, делавшем возможной их совместную жизнь. Сильвия по голосу мужа догадалась, о чем он хотел попросить.

– Я сказала тебе вчера, что созрела, – мягко и нежно и в то же время неумолимо проговорила она. – Сегодня утром я звонила агенту.

– У него есть для тебя интересное предложение?

– Масса. Завтра утром он высылает мне с курьером сценарий.

– Почта для него слишком медленна?

– Похоже, что так. Для него, а не для меня.

Вот и еще одна необходимая ложь, подумала Сильвия. Это она попросила прислать сценарий с посыльным. Потребность вернуться назад, к любимой работе, зрела в ней уже давно, стремясь наружу так же упорно и неустанно, как ребенок в утробе матери. Только откровенное счастье мужа и дочери удерживало ее от звонка, который она позволила себе этим утром.

Ей казалось, что на ранчо она живет под воздействием каких-то чар, блокирующих ее волю. Чем дольше она остается вне работы, тем труднее разорвать эти чары. Еще неделя, максимум две – и она начнет скучать сама и наводить скуку на других, раздражаться и раздражать. Какое удовольствие от такого пребывания дома? Но почему, с какой стати она оправдывается перед собой? Давно доказано – если уж нужны доказательства, – что слишком долго оставаться без работы для нее равносильно гибели.

Джез с радостью ожидает начала занятий в третьем классе школы в Сан-Хуане, Майк вечно занят, независимо от сезона. Да и ее время лениво валяться на солнышке, нежась, словно кухонный кот, объевшийся мясом, подошло к концу. И совсем неважно, какой сценарий она выберет, неважно, куда он ее уведет, – Сильвия знала, что можно смело обещать мужу и дочери вернуться домой на Рождество. Правда, она редко что обещала, по меньшей мере вслух, ведь обещать – значит сковывать себя, свою свободу, а то и кривить душой. Куда удобнее очередная невинная ложь.

Запершись в спальне, Сильвия Норберг принялась изучать сценарии. Обычно взыскательная и требовательная, на этот раз она находила что-то для себя соблазнительное в каждом. Здоровая простота жизни на ранчо обернулась тюрьмой в тот самый момент, когда она получила сценарии. Успокаивающий ритм неспешной, предсказуемой и здоровой жизни, по которой она так тосковала прошлой зимой, стал невыносим с приближением осени. Она всей душой стремилась вернуться к другому, которого требовало искусство. Ее единственное призвание.

При повторном чтении Сильвия выбрала только два сценария, перелистывая же их в третий раз, уже не сомневалась в том, какую роль предпочтет. Она всегда получает то, чего хочет.

Сильвия позвонила агенту, сообщив о своем согласии. Как она и предполагала, роль эта оставалась свободной. Режиссер, ее старый приятель, ждал именно ее, откладывая съемки из месяца в месяц, – настолько он был уверен, что Сильвия Норберг выберет именно его фильм. А вот подготовка к съемкам, тщательно распланированная, началась, несмотря на то, что согласия звезды еще не было, так что к концу сентября он уже сможет начать в Греции работу над фильмом. Это означало, что не позднее конца недели Сильвии необходимо уехать в Лос-Анджелес для переговоров, проб, примерок костюмов и грима, репетиций и прочей волнующей, бестолковой, снующей и галдящей, приводящей в экстаз, чарующей суеты, по которой она так скучала, сама того не сознавая.

Впервые в жизни уверенность Сильвии Норберг в том, что она всегда делает единственно правильный выбор, ее подвела. Двадцать девять лет она прожила, подчиняясь своим собственным правилам, опираясь на свои собственные, независимые суждения, стремясь к самореализации и добиваясь ее, что было ее правом. Случай, непредвиденный и непредсказуемый, не признающий ни правил, ни свободы, всегда оказывался на ее стороне. Она никогда не задумывалась над этим, просто верила, что родилась под счастливой звездой. И все же есть закон, который управляет случаем: в любовных отношениях правит именно он.

Как-то после небольшого приема в начале третьей недели декабря 1969 года Сильвия вместе с партнером по фильму возвращалась в отель, где остановилась группа во время съемок в Греции. Они рано уехали с приема, спеша вернуться в отель незамеченными, чтобы провести вместе последнюю ночь, прежде чем распрощаться и разъехаться в разные стороны: он – в Рим, она – на ранчо. Ночь выдалась темной, дорога оказалась разбитой, невозможно было ничего различить в темноте, а итальянец мчался на полной скорости. На крутом повороте машину вынесло с дороги, швырнув на утесы. И водитель и пассажиры погибли.

На Рождество 1969 года Сильвия Норберг домой не вернулась. Впервые в жизни она не получила того, что хотела.

VII

Ни Майк, ни Джез не пережили бы годы жизни без Сильвии, если б не взаимная близость и поддержка. После страшного потрясения пришло осознание глубокой и непоправимой потери, горя, которого никто не мог с ними разделить. Они стали совершенно необходимы друг другу, эти двое, каждый из них знал: второй постоянно прислушивается, стараясь услышать легкую быструю поступь, серебряную россыпь смеха за стеной; отец и дочь, все еще видевшие стройную женскую фигурку, склонившуюся над охапкой свежесрезанных цветов, словно на мгновение задумавшись, прежде чем поставить их в вазу; молчаливо решившие, какую пластинку они никогда больше не станут слушать, какие книги навсегда отодвинут на заднюю полку, какую мебель переставят, чтобы пустующее кресло Сильвии не напоминало об отсутствии той, с чьим отсутствием им только предстояло попробовать смириться.

Джез еще шесть лет ходила в среднюю школу в Сан-Хуан-Капистрано, каждый день преодолевая верхом на пони расстояние туда и обратно – с ранчо в богатый историческими событиями город, настолько спокойный, что там долгое время не было даже полицейского. Когда девочка подросла, соседки настоятельно стали советовать Майку Килкуллену послать ее в школу-пансион, называя в числе одной из лучших прекрасную школу в Санта-Каталине, к северу от побережья. Майк Килкуллен даже представить себе не мог жизнь на ранчо без дочери, как не мог не признать, что Друзья правы. Когда Джез первый раз услышала о грозящей разлуке, она яростно запротестовала, однако к четырнадцати годам, после нескольких лет подспудной борьбы, согласилась уехать в женскую церковную школу в Ла-Йола, расположенную относительно неподалеку, так что она могла приезжать домой в конце каждой недели.

Весной 1978 года, накануне окончания школы, Джез начала строить планы о поступлении осенью в Центр искусств. Эта школа прикладных искусств, расположенная в Лос-Анджелесе неподалеку от университета, имела неплохую репутацию по части фотодела, такую же солидную, как «Брукс» в Санта-Барбаре или же Центр искусств в Пасадене.

Со времени смерти Сильвии прошло уже много лет, и Майк Килкуллен мрачно подумал, что «траурной церемонии», как это назвали люди, давным-давно уж пора прекратиться.

Видит бог, спустя четыре года после автокатастрофы он начал поглядывать по сторонам, честно пытаясь найти женщину, о которой мог бы заботиться. Претенденток, едва стало известно, что он немного оправился, оказалось хоть отбавляй. Холостяку трудно избежать бесконечных приглашений от соседок, действующих из самых лучших побуждений, особенно если он живет в непосредственной близости от бурных центров гостеприимства, таких, как Ньюпорт-Бич или Лагуна-Бич. Майк Килкуллен отважился побывать на вечеринках вдоль всего побережья от Сан-Диего до Лос-Анджелеса, не обращая внимания на настроение и считая своим долгом не превратиться в отшельника.

Он даже завязал несколько романов – осмотрительных, добропорядочных и вполне приличных, но ни один из них не перерос в эмоциональную привязанность.

Скорее рано, чем поздно, любая попытка перевести эти знакомства на уровень, отличный от обычного времяпрепровождения, влечения или физической страсти, проваливалась, чахла и увядала.

К тому времени, как Джез окончила церковную школу, Майк Килкуллен вынужден был признать, что его чувство к женщине похоронено вместе с Сильвией. Всю силу своей любви он перенес на Джез, не забывая и старших дочерей и стремясь к тому, чтобы они как можно больше времени проводили на ранчо. Отец пытался установить с ними те отношения, которые связывали их до развода. Надежды тут было мало, учитывая влияние Лидии на дочерей, но Майк не отступал, каждую осень со всем семейством приглашая их на фиесту.

Как признавался сам Майк, выруливая с ранчо и устремляясь по шоссе, с каждым ушедшим годом ранчо Килкулленов приобретало для него все большую ценность, его сохранность и целостность становились целью жизни. Со стороны шоссе ему было видно, что все пространство вокруг превратилось в бесчеловечное, исполинское, безжалостное скопление домов, дорог и официальных зданий – сотворенная человеком машина для производства денег, оскверняющая своим дыханием и океан, и горы на границе. Эти ублюдки превратили рай в место для парковки, думал он с яростью, отвергая предложение за предложением, касающиеся его собственности. Где-нибудь, господь свидетель, им придется остановиться!

Джез была подавлена тем разочарованием, которое возникло у нее после первого же года обучения в Центре искусств, хотя и понимала, что для профессионального мастерства ей необходима техническая подготовка. Мало ли какая проблема возникнет перед ней на задании – она должна уметь справиться с любой.

Она поступила в эту школу, уверенная, что легко одолеет чисто техническую сторону дела, поскольку умеет уже так много, прошла путь от простейшего фотоаппарата до более сложного, прочла все, что только подворачивалось под руку, и сделала массу снимков. Люди хвалили ее работу, называли ее одаренной, правда, профессионалов среди них не было.

Джез понимала, что она всего лишь любитель, увлеченный человек и что рядом с ней нет никого, кто мог бы ее поправить. Знала, что ей необходимы учителя, которые помогут ей найти себя, для того и нужна школа со множеством классов, где учат делать снимок, не глядя в глазок видоискателя, учат так фокусировать внимание на движущейся цели, чтобы оно превратилось в автоматизм, где всем студентам разрешено делать портреты друг друга в свободном стиле, с одним лишь условием – подчеркнуть характер объекта.

Правда, все эти хитрости студенты познавали уже на старших курсах, первый же год Джез провела за изучением основ, как будущий автомеханик, еще ни разу не заглянувший в ходовую часть автомобиля. Она научилась в темноте заправлять и извлекать пленку в любом фотоаппарате, а инструктор, стоя рядом, засекал время, изучила азы техники работы в темной комнате, хотя дома в течение долгих лет проводила в ней бесконечные часы.

Но основное внимание на первом курсе отводилось тонкостям освещения. Освещение в помещении, предавалась размышлениям Джез, никогда не бывает естественным, представляя собой миллиарды вариантов и комбинаций самых разнообразных искусственных светильников, когда-либо изобретенных человеком, начиная от простейшей лампочки и кончая самым современным прожектором. А суровая простота объекта, который необходимо осветить! Самое волнующее задание, которое они получали, – сфотографировать тюбик зубной пасты; по крайней мере, тут дозволялось выжать немного пасты и поискать желанную форму. Однако и это послабление выпало им только в конце года как награда за достигнутые успехи.

Начальный курс по освещению на втором году обучения завершался работой над фотографией-натюрмортом, которая, как объяснили Джез, в будущем может стать значительной финансовой поддержкой для студентов.

Этот вид фотографии включал в себя все, что можно было расположить на устойчивой, неподвижной поверхности, начиная от флакона духов и кончая тостером, от бриллиантового колье до сковородки. Пока же Джез, как и другие студенты-первогодки, девяносто процентов которых составляли юноши, слушала курс по освещению и фотографировала болты и гайки – в буквальном смысле, – денежные банкноты, чертежные кнопки и кристаллы соли. Ничего такого, что могло бы испортиться, сгнить или завянуть: ни цветка, ни яблока, поскольку каждый предмет должен был служить веками, позволяя все новым и новым поколениям студентов ломать голову над правильным освещением, давно уже расписанным и растолкованным в учебниках, ни один из которых не оставлял места для импровизации.

Задания по постановке освещения были настолько трудными и выматывающими, что этот курс в фотоделе приравнивался к первому году больничной практики. Мало кому из студентов удавалось выспаться в течение тех долгих недель, когда они решали задачу оптимально выгодного освещения гвоздей, пуговиц или катушек с нитками. За редким исключением, к которому относилась и Джез, знающая наверняка, что не станет заниматься подобным занудством, студенты отдавали должное этой долбежке, благодаря которой могли справиться с любым освещением на земле, а то и в космосе, если только удастся добраться туда со вспышкой, осветительными приборами или даже просто с коробкой спичек.

В восемнадцать лет Джез считала себя более взрослой, чем ее сверстники-юноши, не испытывая особого интереса ни к кому из этой шумной оравы, в поте лица корпевшей над линзами и фокусами и с придыханием обсуждавшей только свои «Лейки» и «Никоны». Хоть бы один из них когда-нибудь поговорил об игроках команды «Лэйкерз», думала девушка, прислушиваясь к их болтовне... Но нет, все это стадо сверстников лишь изумленно уставилось бы на нее, спроси она их о шансах нового защитника этой команды, Волшебника Эрвина Джонсона. Джез находила Джонсона слишком высоким для защитника; как нападающий он мог бы быть куда результативнее, но отец, игравший в баскетбол всю жизнь и не пропускавший вместе с Джез ни одного матча, уверял ее: коль скоро Джерри Уэст, менеджер «Лэйкерз», выбрал из всего колледжа именно Волшебника, значит, на то у него были самые веские причины.

Тони Гэбриел так и не смог бы ответить, почему он согласился прочитать лекцию в Центре искусств поздней весной 1979 года. Вовсе не в его духе было тратить время на разглагольствования и ответы на вопросы, но той весной он на пару дней заехал в Лос-Анджелес перед тем, как отправиться в Никарагуа, а новый декан Центра, Дэвис Коллинз, его старый приятель, как раз переживал свой четвертый развод. Место декана Коллинз выбрал из соображений безопасности: оно накрепко привязало бы его к дому, реши он очередной раз жениться.

– Если б ты не влюблялся каждый раз до потери сознания, Дэйв, ты бы не мучился сейчас разводом, – посочувствовал приятелю Гэйб. – Пора бы уж завязать с этим.

– Ну, не у всех же твоя выдержка, друг. Людям случается и влюбиться.

– Четыре раза? – В голосе Гэйба звучало сомнение.

– Не требуй от меня объяснений. Спустись с небес, пусть мои ребятки тебя чуть-чуть побоготворят. Они так упорно вкалывали весь год, что почти забыли, ради чего они здесь. Им необходимо вдохновение.

Аудитория оказалась переполненной, студенты разве что не свисали с потолка, и он устроил им настоящее шоу с показом диапозитивов, объясняя, где, когда и как был сделан каждый из этих известных всему миру снимков. После окончания лекции он еще добрый час отбивался от вопросов, втайне желая, чтобы к нему обратилась девушка, молча сидевшая в первом ряду, не сводя с него глаз, словно ее занесло сюда из каких-то диких лесов. Она до смерти хочет о чем-то его спросить, это же ясно, и он то и дело поглядывал в ее сторону, ожидая, когда же взметнется вверх тонкая рука. Но девушка продолжала неподвижно сидеть на своем месте, глаза ее под прямыми бровями горели сдержанным любопытством, а длинные волнистые волосы небрежно спадали на лицо.

Наконец Гэйб объявил, что лекция окончена и что ни на какие вопросы он больше отвечать не станет. Выдержав бурю аплодисментов, он начал собирать вещи, а аудитория за его спиной постепенно пустела. Когда он собрался уже уходить, девушка все еще оставалась на месте, по-прежнему не сводя с него спокойных вопросительных глаз. Нетрудно догадаться, чего она хочет, самодовольно подумал Гэйб. Очередная поклонница.

– Извините, мистер Гэбриел, могу я задать вопрос?

– Я уже ухожу, красуля, но почему бы и нет?

– Права ли я, считая, что искусство фотожурналиста на девяносто процентов зависит от обмана, болтовни и умения уговорить, чтобы его пустили в нужное место в нужное время, еще на девять и девять десятых процента – от простого везения оказаться в нужное время в нужном месте и только на одну десятую – от того, как сделан снимок?

– Можно сказать и так.

Заход как в романе, подумал он, и все же девица на верном пути, без сомнения.

– Вот и я так подумала. Я знала, что не хочу заниматься фотожурналистикой, но не понимала почему. Спасибо за откровенность.

Джез поднялась и уже прошла половину прохода, когда он окликнул ее:

– Почему вы остались после лекции?

– Я не хотела задавать свой вопрос перед целой аудиторией. Это могло бы показаться невежливым.

– Так вы боялись смутить меня?

Он вдруг почувствовал, что злится.

– Конечно.

Она еще быстрее зашагала к выходу. Он бросился следом, успев схватить ее за руку.

– Так объясните же, если от меня зависит только одна десятая процента, каким же образом мне чуть ли не единственному удается сделать настоящее фото? Мне, а не соседу?

– Я бы сказала, что вы просто везучий.

– Вы считаете, в том, что я делаю, нет мастерства?

– Мастерства? Конечно, есть. Именно мастерство. В этом-то и проблема. Я бы хотела, чтобы в моей работе было еще что-то.

– О небо, еще одна фанатка от искусства! Снимаете таинственные тени деревьев при закате, отражение гор в водоемах, степную траву, которую колышет ветер, и всякое прочее?

– Не совсем. Знаете, мне пора.

– Так идите.

– Но вы держите мой свитер.

– Послушайте, давайте выпьем чего-нибудь, идет? Вы покажете мне свои работы.

Вот как все у них началось. Гэйб так и не понял, то ли она нашла его, то ли он ее, но таков оказался результат его любезности старине Дэйву. Ни одно доброе деяние не остается безнаказанным, как говаривала его бабушка, да будет земля ей пухом.

Внешне человеческое обаяние может проявляться самым неожиданным образом: оно может быть связано с тембром голоса, особенностями смеха, неожиданно обольстительным взглядом обычных, казалось бы, глаз, со всплесками юмора или даже причудами. Но почти всегда оно совершенно непостижимо и противится определению.

Тони Гэбриел был одарен природой редчайшим обаянием так расточительно щедро, как только может одарить человека судьба. Очарование начало сказываться еще с колыбели. Да и профессиональные хитрости скорее скрывались в его обаянии, чем в особой проницательности, настойчивости, храбрости или умении, отказать в которых Гэбриелу тоже было нельзя. Возможно, секрет заключался в том, что он никогда не выпячивал эти качества намеренно, подобно тем самодовольным типам, которые умеют стать обаятельными, когда того требуют обстоятельства.

Тони не умел «врубать» обаяние, как и не умел его скрыть.

Коллеги прозвали его Венгерцем: в истории западного мира венгры слывут самым обаятельным народом из всех существующих. Тони знал об этом прозвище, как знал и о том значении, которое в него вкладывалось, но, будучи из той породы «очарователей», которые палец о палец не ударят, чтобы добиться своего, относился к нему с легким удивлением. Что в нем увидели такого особенного? Однако причин обижаться тоже не видел. В его роду, смешанном, среднеевропейском, постоянно меняющем место жительства, наверняка найдется место и Венгрии, а в генеалогическом древе, потрудись кто его составить, в одном из колен неудивительно было бы обнаружить и венгерских предков. Тони решил к данному факту подойти прагматически: уж если о чем и стоит помнить, так это о том, что обаяние срабатывает.

– Знаете, а мне здесь нравится, – признался Тони, оглядевшись по сторонам.

– Это так необычно?

– Ну... довольно ново. И приятно. Не часто мне удается вот так вот... просто сидеть.

– Наверное, все дело в освещении, – предположила Джез. – Подумать только: свечи на столах! Полукруглые кабинки, отделанные красной кожей, бумажные салфетки... В обычном баре почти никогда такого не встретишь.

– Ну да, и поцарапанные пластиковые столы, репродукции Тулуз-Лотрека на стенах... Словно ты где-то еще – в Мехико, Канзасе или Джерси.

– Я тоже об этом подумала, как только мы вошли, – призналась Джез. – Пахнуло чем-то знакомым, домашним. Не исключено, что и выпивка тут не разбавлена. Разве что это уловка, чтобы усыпить подозрение.

– С каких это пор белое вино считается выпивкой?

– Я имела в виду виски.

– Выпивка – это слово из прошлого. Вас тогда еще не было.

– Так говорил мой отец.

– Мой тоже.

– Сколько вам лет? – спросила Джез.

– Двадцать девять.

Она внимательно изучала его. Не очень ухоженный, но чистый, слегка грубоватый, но вместе с тем не без изыска. Обветренный, загорелый и жилистый. На лице больше морщин, чем положено мужчине его лет.

– Вы выглядите старше. Определенно старше. Года на тридцать два.

– Правда? А вам сколько?

– Восемнадцать. Можно мне называть вас Тони?

– Лучше Гэйб.

– Вы часто бываете в Джерси?

– Довольно. Слушайте, а почему вас назвали Джез?

– Просто Хуанита Изабелла для имени слишком длинно.

– В вас есть испанская кровь?

– Отчасти. В основном ирландская и шведская. Я калифорнийка.

– Коренная?

– Что, в первый раз встретилась?

– Похоже, что так. Подождите-ка... Я знал одного парня, он родился в Вегасе... Нет. Еще была девушка, она из Корона-дель-Мар, – тоже нет. Вы первая коренная калифорнийка, которую я встретил. А знаете, когда первый раз встречаешь человека другой национальности, нужно загадать желание.

– Но вам же прекрасно известно, что дель-Мар – в Калифорнии. Так что никакого желания.

– Вы очень необычная. Почему вы мне не льстите? Не спрашиваете, как это я взобрался на Тибет или пересек на верблюде Гоби, или сколько раз вываливался из вертолета, поднимался и продолжал идти дальше? Где благоговение, которое студентка-первокурсница должна испытывать перед известным фотожурналистом?

– Тогда вам следовало пригласить сюда кого-то из ребят.

– На самом деле я совершенно не терплю тупого обожания. Сыт им по горло. Куда приятнее умелое, искусное, едва заметное высокомерие, как у вас. Хотя чуть-чуть кокетства бы не помешало. Мы все же разного пола. Не исключено, что абсолютно разные люди. По правилам хорошего тона, не грех и намекнуть, что вы эту разницу чувствуете.

– Я никогда не кокетничаю, – искренне сказала Джез.

– Знаю. Да и зачем вам? Вы для этого слишком красивы. Слишком интеллигентны. И слишком заносчивы.

– Я не заносчива, – возразила Джез, потягивая вино, и в глазах ее вспыхнули веселые искорки.

– Это я просто к слову. Красива и интеллигентна, но вовсе не заносчива.

– Отлично сказано. К тому же я исключительно скромна.

– По-моему, ты мне нравишься.

– Я знаю, – беспечно-весело отозвалась девушка.

– Та-ак... А я тебе? Нет-нет, забудь! Я никогда ничего подобного не спрашивал.

– Не бойся, я не использую против тебя эти слова. – Джез не смогла сдержать смешка, заметив отразившийся на его лице ужас. – Я бы сказала, нравишься. Ты относишься к тем людям, которые всем в основном нравятся. Чего в тебе не любить?

– Так ты же меня не знаешь. Мало ли что там скрывается?

– Не сомневаюсь. Только насколько все это плохо?

– Выяснить это удастся только одним способом. Пообедаем вместе?

– Конечно, – ни секунды не колеблясь, отозвалась Джез. Она предполагала, что аперитив закончится обедом.

– Так, значит, у тебя сегодня нет свидания?

– Нет. А почему ты почти каждый вопрос начинаешь со слова «так»?

– Разве?

– Ну, неважно. Надеюсь, это не заразно. Так куда мы отправляемся ужинать? – быстро спросила Джез. Одета она вполне прилично для любого калифорнийского ресторана: белые брюки и плотный вязаный ажурный свитер.

– Я подумал, а почему бы нам не пойти к тебе?

– Ты это серьезно? Я живу вместе с двумя подругами. У нас найдется арахисовое масло, бананы и молоко. Надеюсь, девочки с нами поделятся. Как тебе перспектива?

– Даже для завтрака маловато, – вздохнул Гэйб, пожав плечами. – Остаются таиландский, китайский, индийский, марокканский, японский и итальянский варианты. Но только не французский. Терпеть не могу французскую кухню. Все истинно цивилизованные люди ее ненавидят, и даже сами французы, предел мечтаний которых – стейк с картофелем фри, запитые двумя бутылками красного вина, вперемежку с пачкой-двумя сигарет. Конечно, еще есть пицца. А можно воздать должное самому простому варианту: остаться здесь и довольствоваться гамбургерами.

– Так и поступим. Гамбургер так же естественен, как и виски, – решительно проговорила Джез.

– В тебе есть что-то... необычное. Не понимаю только что. А если я не ухватываю суть чего-то, это выводит меня из себя. Никак не могу объяснить точно... Что-то особенное, не своеобразное, а... В общем, то, что никак не получается ухватить.

– Еще будет время. Я никуда не денусь.

Джез особым образом повела плечиком, чтобы показать этому надоеде, что его анализ ей безразличен, что она не станет менять свои привычки в угоду кому-то, однако смягчила свой жест улыбкой, столь же неуместной после этих слов, сколько соблазнительной.

– Понял! Вся эта твоя смесь, испанско-ирландско-шведская, это все жульничество! Ты – Венгерка! О черт, в каком я дерьме!

– Ну да? – улыбнулась Джез. – На самом деле?

– Это не вопрос, – отозвался он. – Это констатация факта.

Джез знала, что раньше ни в кого еще не влюблялась. Правда, в шестом классе ей понравился один учитель, да еще как-то пришлось попереживать пару-тройку недель из-за одного паренька, игравшего вместе с ней в какой-то пьесе, – это было уже классе в восьмом. Однако церковная школа особым ассортиментом воздыхателей не отличалась, а на суровом первом курсе Центра искусств у нее времени не было даже задуматься об этом.

И все же память о пережитой в средней школе буре чувств подсказывала Джез, старательно жующей, казалось бы, долгожданный гамбургер, что интерес, который вызывает в ней Тони Гэбриел, имеет некоторое отношение к ее сердцу.

Когда он взял в руки прядку ее волос и, пристально рассматривая, спросил: «Как называется этот цвет? Кукуруза в кленовом сиропе?», ей показалось, что он рухнул перед ней на колени и признался, что она прекраснее Венеры Боттичелли.

Она поймала себя на том, что пристально изучает две глубокие вертикальные морщинки, залегшие по обеим сторонам его рта, которые не исчезали, даже когда он улыбался: словно эти две черточки могли объяснить, почему невозможно отвести взгляд от его совершенно обычного носа, крупного, но больше ничем не примечательного, от этих ярких, умных карих глаз, опять же ничем особенным не выделяющихся среди любых других, от этого насмешливого рта – обычного мужского рта с приятной, но довольно обычной верхней губой и приятной обычной нижней, и прекрасными обычными же зубами. Ничего необычного или сверхгармоничного в его чертах не было, как их ни изучай, хоть в целом, хоть по отдельности, а уж человеческие лица Джез изучала годами. Гэйб был привлекателен, даже очень недурен собой – в общем, таких миллионы. Но красавцем, приковывающим к себе взгляды, его никак не назовешь, уговаривала себя Джез, отчаянно пытаясь вернуться на землю. Должно быть, все дело в этих залихватских вихрах!

Она не могла отвести от него глаз.

– С гамбургером что-то не так?

– Да нет, все прекрасно. Просто... Просто я не голодна.

– Я тоже, – слегка удивленно проговорил он, глядя на нетронутый бутерброд, забытый им на тарелке. – Может, попробовать чего-нибудь экзотического?

– Сомневаюсь... что это поможет.

Джез с трудом выдавливала из себя слова. Казалось, губы сковало холодом, а сознание отказывалось служить ей. Просто отказывалось работать.

– Не голоден, – с удивлением повторил Гэйб, – хотя с утра ничего не ел.

Он проговорил это слегка смущенно, как человек, внезапно почувствовавший, что открыл для себя что-то важное. Это он знает, только еще не разобрался, в чем дело.

Джез еле слышно пробормотала что-то в ответ. Что-то о тоне, каким он сделал свое сообщение. Ей показалось, что невидимые золоченые трубы взорвались вдруг торжественными фанфарами. Он не голоден. Она не голодна. Она отметила опасную удушливую волну, нараставшую в груди, словно она вот-вот разрыдается или начнет хохотать, не в силах совладать с собой.

– Не принимай это на свой счет, но ты веришь в любовь с первого взгляда? – спросил Гэйб, с выражением мучительного неверия прислушиваясь к собственным словам, которых никогда прежде не произносил и о существовании которых даже не задумывался.

– Если бы ты спросил меня об этом несколько минут назад...

Джез заколебалась, опустив глаза, не в силах встретить его взгляд.

– Ну?..

– Я бы сказала, что сомневаюсь... Но ведь всякое бывает...

– Не останавливайся, – попросил Гэйб. – Говори, говори то, что приходит в голову.

– Сейчас я... Я начинаю...

– Что начинаешь? – торопил он, взяв ее за руки и крепко сжимая трепещущие пальцы.

– Начинаю думать... – Румянец залил щеки Джез.

– О чем?..

– Возможно ли это... – прошептала она, захлестнутая внезапной волной застенчивости и опустив подбородок так, что взгляд ее уперся в стол.

– Вообще или конкретно?

– Не знаю, – затрясла головой девушка.

– Для нас с тобой?

– Да откуда мне знать? Почему ты считаешь, что у меня на все есть ответ? – почти крикнула Джез и вскинула голову, протестуя против этого блаженного и бесцельного допроса.

– Потому что я влюблен в тебя до смерти! С той самой минуты, как увидел тебя, и это невероятно, со мной ничего подобного не случалось, так что ты должна мне все объяснить, сказать, что все это правда.

– Ох, – только и выдохнула девушка, чувствуя, как сердце, которое она считала холодным и не созданным для любви, вдруг освобождается от всяких оков и пускается в пляс под торжествующие звуки фанфар, возвестивших о счастье.

– Ты так и намерена сидеть здесь, вздыхая и охая? Джез кивнула, не в состоянии произнести ни слова.

– Ну что ж, и это сгодится. Главное, ты не сказала «нет», ведь правда? Ты тоже чувствуешь что-то похожее? Это случилось не только со мной? Не может же быть, чтобы это испытывал только я?

Джез не могла пошевелиться. Она продолжала сидеть неподвижно, зная, что с нее довольно просто слушать его и ждать. Руки его дрожали так же, как и ее, только у него они были теплыми, а у нее – ледяными.

– Значит, это мы выяснили. Любовь с первого взгляда, вот что это такое. Вот что с нами произошло.

Джез попыталась улыбнуться. Не вышло. Испуганная, она не знала, что делать, как ей себя вести. Ей никогда не подняться и не уйти спокойно из этой обтянутой красной кожей кабинки. Видно, весь остаток жизни придется просидеть здесь. Как она осмелилась заговорить с ним? Какая часть ее сознания породила эти слова? Но пока он не выпускает из своих ее руки, с ней ничего не произойдет.

– Ты уже почувствовала это на лекции? – продолжал терзать ее Гэйб.

– Не помню. Это было слишком давно. Да... Наверно... Не знаю.

– Но ты собиралась уйти, Джез. А если бы я тебя не остановил?

– Это невозможно.

– Невозможно, – быстро согласился Гэйб. – Точно. А ты знаешь, что я тебя еще ни разу не поцеловал?

– Похоже, это не имеет значения, – пробормотала Джез неуверенно.

– Ты права. Мы должны сделать так, чтобы имело значение.

– Но ведь никакой спешки нет... – едва выдохнула девушка.

– Тебе все равно?

– Вовсе нет.

– И мне тоже. Давай-ка покончим с этим. Чем дольше ждешь, тем труднее, – сказал Гэйб с уверенностью и решимостью человека, вся жизнь которого – сплошной риск, ни одному нормальному человеку не ведомый. – Поедем ко мне в отель?

– Хорошо. Только, пожалуйста, не выпускай мою руку. Так и держи.

Гэйб отпустил руку Джез лишь в тот момент, когда вставлял ключ в замок гостиничного номера, а переступив порог, крепко обнял ее, прижавшись спиной к двери.

– Теперь ты в безопасности. Ты дома, – сказал он, чувствуя, как дрожит она под плотным свитером.

– Тогда не выпускай меня из рук.

Голос ее прозвучал низко и жестко. Она прильнула к нему, зарывшись лицом ему в грудь.

– Ты так испугана? – выдохнул он куда-то ей в затылок.

– Да.

Ответ прозвучал так решительно, словно она начисто отвергала любое подозрение в трусости.

– Я тоже.

– Но ты намного старше меня. Ты должен быть смелее, – запротестовала девушка упрямо-застенчиво, прячась за этой застенчивостью, будто только так всегда и поступала, хотя не смогла бы припомнить ни единой похожей ситуации.

Гэйб легонько отстранил Джез, откинул назад ее голову и, мягко коснувшись пальцем ее губ, улыбнулся.

– Мне пора набраться храбрости и поцеловать тебя. Склонив голову, он медленно прильнул губами к ее губам, и этот легкий, почти насмешливый поцелуй подействовал на Джез чуть успокаивающе, позволив расслабить мускулы и снять напряжение.

– Я уже настолько смел, что готов целовать тебя вечность, – прошептал Гэйб, целуя ее снова и снова, чувствуя, как понемногу унимается дрожь, теплеют и поддаются его настойчивым, ищущим губам ее прохладные губы. Они еще сочнее, чем казались, подумал он, полнее, чем он мог вообразить, свежие, нежные и упругие, каких он никогда прежде не знал.

Джез отозвалась с неловкой готовностью, мало-помалу отвечая поцелуем на поцелуй, словно начиная втягиваться в чудесную игру, в которой игроки не проигрывают и не выигрывают, – игру, в которую хочется играть бесконечно.

– Нельзя же вот так вот простоять тут в обнимку целую вечность, – произнес наконец Гэйб между двумя поцелуями.

– Почему же нельзя? – пробормотала Джез. – Кто-то может нам помешать?

– Просто так неудобно. Ты не хочешь... присесть?

– Я хочу того же, чего хочешь ты.

Он еще не встречал девушки, думал Гэйб, хотя, видит бог, их у него перебывало достаточно, которая готова была бы целоваться, стоя всю ночь напролет, но ведь и он раньше никогда не влюблялся. Похоже, причина в этом? Все старые правила сейчас недействительны. Началась совершенно другая игра.

– А что ты думаешь о кушетке? – спросил он дурашливо, чувствуя себя смешным, нелепым и подсознательно желая быть таким.

– А что нужно думать о кушетке? – отозвалась Джез, целуя его в нос.

– Ну, мы могли бы взглянуть на нее, поговорить о ней, просто посидеть, а можем и разложить ее.

– Давай тогда просто посидим, – ответила Джез, рассмеявшись впервые с тех пор, как за ними закрылась дверь. – Разве она не для этого предназначена?

Взяв ее за руку, Гэйб подвел Джез к кушетке, наблюдая, как она осторожно, почти торжественно опускается на нее.

– Вот так? – спросила Джез.

Она притворяется глупенькой, думал Гэйб. Его прелестная, неповторимая, светловолосая глупышка.

– Если для интервью, то так. Но интервью не будет, – ответил он, шутливо тормоша девушку и заставляя откинуться на спину. – Прекрасно, и больше не шевелись! Тут, вверху, за твоим ушком, есть заветное местечко, – там, где начинаются волосы. Так вот, я думаю об этом местечке весь вечер. Мне очень хочется поцеловать его. Ты не боишься щекотки?

– Только на пятках.

Гэйб опустился на колени – кушетка была низкая и узкая – и склонился над Джез. Одну руку он подложил ей под голову, слегка приподняв ее, другой убрал волосы, закрывающие шею, и принялся исследовать пространство за ухом, осыпая мелкими, легкими поцелуями границу между нежной кожей и золотистыми волосами.

Свет они не зажигали, и он смутно различал в полумраке ее силуэт: голова слегка повернута в сторону, чтобы облегчить ему доступ к желанной границе. Контраст между шелковистой кожей и пружинистыми корнями волос волновал почти так же, как губы, обещая тысячу новых открытий. Джез, совершенно умолкшая, чуть приоткрыла губы и закрыла глаза, упиваясь прикосновениями его жадных губ, словно вслушивалась в звучавшую в ней музыку, слишком значительную, чтобы нарушить ее зрительными впечатлениями.

Губы Гэйба медленно двинулись вверх, за ухо, пересекли висок, приближаясь к глазам. Он провел кончиком языка вдоль ресниц, с трепетом обозначая границу, столь деликатную, что едва осмеливался прикоснуться к ней. Чуть-чуть поиграл языком, и Джез приглушенно вскрикнула: первый звук, сорвавшийся с ее губ с той минуты, когда они перешли на кушетку.

– Тебе нравится, – пробормотал он, утверждая.

Джез, словно очнувшись от забытья, обхватила его руками, притягивая к себе.

– Ложись рядом, – умоляюще выдохнула она.

– Но ведь здесь же негде...

– Место есть на кровати...

– Великолепная мысль! Как она ко мне раньше не пришла? – Гэйб восхищенно ахнул над своей прелестной глупышкой.

– Это ты выбрал кушетку, – сказала девушка, почти упрекая его, поднялась, пересекла комнату, сбросила туфли и легла на кровать.

– Точно, я виноват... Больше этого не повторится. Впредь сразу же от двери – и в постель. И о чем я, дурак, только думал?..

Он остановился рядом с кроватью, пристально изучая Джез.

– Белые брюки и белый свитер на белой постели? Плохо. Так я тебя потеряю. Как белого зайца в заснеженном поле.

– А ты целься в кончик носа, он розовый, – отозвалась Джез, усаживаясь на постели и стягивая через голову свитер.

Он едва не задохнулся, увидев ее грудь. Толстый свитер не позволял даже вообразить, что под ним сокрыты такие сокровища – юная и в то же время пышная, роскошная, зрелая грудь настолько совершенной формы, что не требовала никакой поддержки, чтобы взмыть вверх, с крупными розовыми сосками, твердыми и четкими.

Он лег на кровать и потянул Джез к себе так, чтобы она оказалась над ним, а ее груди – на уровне его лица. Приподнявшись на локтях, она взглянула на него сверху вниз с сосредоточенным любопытством. Простонав, он взял в ладони два нежных шара, сводя их так, чтобы одновременно коснуться губами обоих сосков, и со всей страстью и силой губ, языка и щек принялся упиваться этими горячими бутонами, словно хотел заставить их раскрыться, превратиться в цветок в глубине его рта.

Долгое время он не мог оторваться от женской груди, взятой его губами в плен. Он продолжал наслаждаться ею, поддразнивая Джез легким покусыванием, одаривая наслаждением, столь безудержным, что девушка закусила губу, стараясь еще глубже упрятать грудь в жар его губ. Она плотно прижималась к нему бедрами, даже не осознавая, что делает, вторя его движениям всем телом столь интенсивно, что Гэйб понял: пора, наконец, оторваться от ее груди. Взяв Джез за плечи, он перевернул ее на спину и резко, победным движением сорвал с нее остатки одежды, целеустремленный и одержимый.

Джез застыла как зачарованная, прикрытая единственным покрывалом – упавшими на плечи волосами, и не спускала с него изумленных глаз. Он поднялся, срывая с себя одежду. Не отводя взгляда, она различила в полумраке комнаты его загорелое тело. Он был худощав, как она и думала, хотя и не предполагала, что его руки, плечи и ноги окажутся такими мускулистыми, а грудь такой широкой. Природа щедро одарила его и иными достоинствами: она и представить себе не могла, что можно обладать таким мощным, тяжелым и властным орудием, страстно устремленным вперед и вверх из гущи темных волос. Джез задержала дыхание, ошеломленная, неверящая, не в силах шелохнуться, словно потрясение приковало ее к кровати.

Гэйб встал коленями на постель, раздвинул ее ноги, безостановочно целуя страстные, задыхающиеся уста и бормоча какие-то слова, которые были ей непонятны. Она раскинула руки, обхватив его за шею, и неловко, но изо всех сил потянула к себе с отчаянной решимостью погибнуть, быть раздавленной им, принимая всем своим телом его тело.

Гэйб откинулся назад, охваченный желанием, столь яростным, что недоставало сил и времени насладиться в полной мере ее роскошной бесстыдной наготой, и, потянувшись властной рукой прямиком к курчавому треугольнику волос, коснулся ее изучающим пальцем. Она была готова – о-о, еще как готова! – принять его. Помогая себе рукой, он резко и неумолимо ворвался в нее, погружаясь все глубже и глубже в ее тело, настолько ослепленный желанием, что не слышал даже сдавленного всхлипа, сорвавшегося с ее губ и нарушившего молчание. «А-а-ах!» – резко вскрикнула Джез, застыв на высокой ноте, но он ничего не замечал, в жгучем желании обладать ею потеряв способность слышать и понимать. Он мог бы остановиться, сбросить темп, так чтобы Джез успела догнать его, но сдерживать себя было выше его сил. Ночь впереди длинная, и он намерен любить ее еще не раз, так что она свое возьмет, о да, возьмет... Сейчас же он подчинен только одному – мощной, обжигающей волне, захлестнувшей его, устремляясь вверх, нарастая и усиливаясь, так что тело, казалось, готово вот-вот взорваться, оглушая и ослепляя, пока не прорвалась наконец в долгом и мучительно сладком всплеске огня, извергнувшегося наружу вместе с громким животным стоном радости, слетевшим с его губ.

Гэйб обессиленно рухнул рядом с Джез, все еще оставаясь с ней и крепко сжимая ее в своих объятиях. Наконец-то он обрел утраченную способность видеть и слышать. Джез плакала. Плакала громко, ловя воздух ртом и задыхаясь.

– О боже, извини, – проговорил он сокрушенно. – Я просто не мог остановиться. О-о, со мной такого не было уже сто лет.

Она продолжала рыдать, горько и безудержно.

– Джез, радость моя, ну не плачь. Это же не трагедия. В следующий раз я буду любить тебя только для тебя, и так снова и снова, много раз, и все ради тебя одной. Прошу тебя, не плачь!

Гэйб обнял девушку, погладил по волосам, покрывая поцелуями мокрое от слез лицо, но Джез не унималась, слезы продолжали катиться градом. Постепенно, внимая его мольбам, она начала успокаиваться и, всхлипнув последний раз и шмыгнув носом, пробормотала:

– Я не знала, что это так больно...

– Вот черт! Я сделал тебе больно? Проклятье! Да как же так? Прости меня...

– Наверно, я не должна сердиться... Ведь так все и бывает, правда? Ну... в первый раз...

– Что-о? – Видимо, он ослышался.

– В первый раз всегда больно...

Казалось, потолок, закружившись, рухнул вниз. Ураганный порыв прозрения едва не сбил с ног, ослепив, высветив все детали их близости. Ее страх. Прохладные губы. Скованная поза, когда она присела на кушетку. Неловкие попытки притянуть его к себе, смесь застенчивости и храбрости...

– Почему ты ничего не сказала? – сокрушенно проговорил он, раздираемый восторгом и виной.

– Не знаю, – пробормотала девушка, пряча лицо у него на груди.

Он приподнял двумя пальцами ее подбородок:

– И все-таки – почему?..

– Я... боялась... что ты не захочешь... Что ты придашь этому особое значение... Ой, да ты сам все знаешь!

– Ты права, черт побери! Я настолько влюблен в тебя, что не посмел бы и пальцем тебя тронуть... Джез, малышка, я мог бы быть так нежен... Да что говорить? Теперь уже поздно. Чертовски поздно!

– Не терзай себя, – попыталась успокоить его Джез. – Сейчас уже не больно.

– Да-да, конечно, все именно так. О бедный мой маленький глупыш...

– Знаешь, перестань мучиться, лучше займись-ка делом, – внезапно предложила девушка с прежней бодростью, немедленно подсказавшей Гэйбу, что если он и опоздал на первый поезд, то второй как раз подкатывает к перрону.

– Я готов целовать и целовать тебя всю ночь, пока не забудется все плохое. Ты хотела мне это предложить?

– Примерно... Нет, именно это.

Всю следующую неделю Гэйб и Джез провели вместе, забыв обо всем на свете, не задавая вопросов о будущем и не возвращаясь даже мысленно к прошлому. Существовала только щедрая реальность ничем не обремененного и совершенного совместного бытия, совершенных ночей, сменяющих совершенные дни, которые на всю дальнейшую жизнь останутся в их воспоминаниях, дни и ночи, когда каждая мельчайшая деталь, перетекая в другую, создавала прекрасное целое; дни и ночи, которые выпадают лишь избранным и лишь один раз в жизни, почти никогда не повторяясь. Они одинаково думали, одинаково воспринимали действительность, просыпались и засыпали в один и тот же момент, одновременно хотели есть и пить и касаться друг друга, даже если это прикосновение сводилось к обычному пожатию руки..

Спустя неделю это размеренное, самодостаточное состояние кончилось. Гэйбу необходимо было ехать в Никарагуа, спешить на новое задание, он и так уже опоздал на несколько дней. Не было даже мысли отказаться от поездки, как не было и сомнений в том, что Джез едет вместе с ним: какой смысл оставаться без него в колледже? Но даже если бы смысл и был, и даже существенный, Джез все равно бы там не осталась. Единственный, кого она собиралась посвятить в их планы, был Майк Килкуллен.

– Давай навестим отца, – сказала как-то Джез Гэйбу. – Сегодня.

– А может, просто позвонить ему? – с надеждой спросил Гэйб.

– Трус!

– А разве нет оснований бояться?

– Я никуда не поеду, не рассказав отцу о нас и не попрощавшись, ты же знаешь. К тому же он не кусается – надеюсь.

– Не думаю, что он придет в восторг.

Гэйб взглянул на девушку. Джез просто светилась счастьем; казалось, она парит там, где другие еле двигаются, кипит энергией в то время, когда другие едва шевелятся. Какой отец, если он в здравом уме, будет рад этому?

– Он порадуется за меня, я знаю.

– Ну так едем?

– А может, завтра? – вдруг засомневалась Джез, внезапно обеспокоенная возможностью неадекватной реакции отца.

– Сегодня, – решительно ответил Гэйб. Кому-то из них нужно быть взрослым. – Но вначале как следует примем душ. Затем поменяем одежду. Ты пахнешь мной, а я – тобой. И не вздумай прикоснуться ко мне, пока не поедем обратно. Не стоит хвастать близостью.

Бейрут, Белфаст, сектор Газа – в конце концов, даже они оказались не столь уж опасными, убеждал себя Гэйб, мчась по широкой аллее из гигантских смоковниц, ведущей к гасиенде «Валенсия». Сцена им предстоит еще та... Какой уважающий себя фермер-консерватор из округа Оранж решится по доброй воле отправить обожаемую восемнадцатилетнюю дочь в «горячие точки» планеты, да еще с каким-то подозрительным незнакомцем?

Господь всемогущий, тихо злился про себя Майк Килкуллен, глядя на эту парочку, у них есть хоть элементарное представление о приличиях? Приехать сюда, едва выскочив из постели, с горящими глазами, которые ни с чем другим не спутаешь, и с этим запахом, въевшимся в них, словно клубы порохового дыма, и, ни на секунду не размыкая рук, объявить, что уезжают куда-то вдвоем? Они что, думают, он ничего подобного не знал и не вспомнит ни этих взглядов, ни этого запаха?

И Джез сама на себя не похожа. Он гнал от себя мысли о том, что в ней особенно изменилось, что в ней появилось нового, как не хотел замечать, что дочь не в состоянии отвести глаз от этого мешка с костями и длинным носом, которого она называет Гэйбом. Вот уж, кстати, имечко! И зачем вообще люди рожают дочерей, если рано или поздно с ними случится подобное, и случится скорее рано, чем поздно, а уж в его конкретном случае просто невероятно рано. И ведь ничего, совершенно ничего не поделаешь, вот что обидно! Его бы воля, он замуровал бы Джез в башне и опустил бы тяжелую решетку на входе. Или сослал в монастырь на несколько лет. Или отправил бы в долгое кругосветное путешествие на корабле. А еще лучше, достал бы охотничье ружье и отправил бы этого сукина сына – похитителя дочерей – прямиком в преисподнюю, и любой суд его оправдал бы. О боже, за что ты наказываешь человека старостью? Отсюда-то и все беды мира. Если б не эта чертова старость, не седьмой десяток!.. Сегодня любая соплячка убеждена, что вправе распоряжаться своей судьбой, нести ответственность за себя. Когда же так думает твоя собственная дочь, ты вынужден примириться и с этим, ведь выбора-то все равно нет.

– У тебя есть все, что необходимо, Хуанита Изабелла? – спросил Майк, стараясь говорить сдержанно-вежливо, чтобы не показать, что на душе у него кошки скребут. – Достаточно денег, есть обратный билет и все прочее?

– Не беспокойся об этом, папа. Мне много не нужно. Гэйб обо всем позаботится. А я прихвачу с собой дорожный чек, так, на всякий случай.

– Возьмешь с собой фотоаппарат?

– Конечно. Гэйб научит меня всяким хитростям фотожурналистики.

– Ну и прекрасно, малышка. Прекрасно. И очень по-джентльменски. У тебя есть телефонная кредитная карточка? Нет? Хорошо, тогда просто звони отовсюду и когда угодно. Не беспокойся о разнице во времени. Я буду рад услышать тебя в любой час.

– Я прослежу за этим, мистер Килкуллен.

– Да-да, Гэйб. Проследите.

А иначе я разыщу тебя на краю света, где бы ты ни был, приставлю дуло к башке и спущу курок либо раздобуду нож и вспорю тебе брюхо, как рыбине. И никто тебя не хватится, ни одна сволочь не станет искать тебя, сукин ты сын, разбойник, ворюга! Нет, никогда ему не понять, какого черта Джез в нем нашла. Да толстозадый Билли Картер и то куда привлекательнее. А уж аятолла Хомейни и просто милашка...

– Ой, папочка, нам необходимо собираться обратно в Лос-Анджелес! – воскликнула Джез, глядя на часы. – Движение сейчас сильное, а у меня еще куча дел: надо упаковаться, а самолет уже послезавтра утром.

– Ты не забыла сообщить в колледж о своем отъезде? – спросил он ровным голосом.

– Я позвонила куратору. Они сказали, что перечислят тебе деньги обратно за следующий год. Я уже научилась всему, чему они могли меня научить, папуля, остальное – дело техники. Ты знаешь, даже многие настоящие фотографы говорят, что не стоит слишком долго задерживаться в колледже – можно потерять индивидуальность.

– Какое счастье, что ты узнала об этом до того, как стало слишком поздно.

– Мне и вправду страшно хочется взглянуть на работы Джез, – вступил в разговор Гэйб. – Она рассказывала мне о вашем семейном архиве. У нас еще есть время, Джез?

– Наверное, – ответила она с неохотой. А что, если ему не понравится? Что, если окажется, что фотографии не так хороши, как она думала?

– Я потерял ключ, – солгал Майк. – Твой у тебя?

– Нет, – с облегчением вздохнула Джез.

– Послушайте-ка меня, Гэйб. Я покажу вам кое-что, что стоит увидеть. – Майк поднялся и быстро вышел из гостиной. Вернулся он через мгновение, держа в руках увеличенный фотопортрет Сильвии, все время стоявший у его кровати. Он протянул фотографию Гэйбу. – Это один из самых первых портретов, которые сделала моя дочь, Хуанита Изабелла Килкуллен. На своей первой пленке, которую я ей купил. Своим первым фотоаппаратом. Это ее мать. Тогда моей дочери исполнилось восемь, это было всего десять лет назад. В последнее лето жизни моей жены. Потом Сильвия уехала в Европу. Правда, она поехала туда одна. Вы, наверное, уже слышали эту историю...

– Отец!

– Что-то не так, Джез? Я думал, что Гэйбу следует увидеть хотя бы один твой снимок. Прежде чем и ты тоже уедешь.

– Это несправедливо! – вспыхнула Джез. – Почему ты так говоришь со мной?

– Потому что это правда. Когда люди уходят, они уходят, – вздохнул Майк, застывая в тяжелой неподвижности, как глыба.

– Я понял вас, мистер Килкуллен. – Гэйб тоже начал подниматься. – Не буду утверждать, что полностью разделяю ваши чувства, но знаю: я бы чувствовал то же самое, будь у меня дочь. Я буду заботиться о Джез. Обещаю вам, клянусь жизнью. И каждую неделю она будет вам звонить.

– Что ж, ладно, Гэйб, ладно... Связь с Никарагуа превосходна, особенно во время гражданской войны...

VIII

Гэйб с Джез были в Манагуа, когда сандинисты водрузили там в июле 1979 года свой черный флаг над Национальным дворцом. Спустя месяц они в числе первых журналистов прибыли в Ирландию – на следующий день после убийства графа Маунт-баттена ирландскими националистами, потом полетели в Афганистан, где после переворота, в котором был убит премьер Тараки, его место занял президент Амин.

Спустя много лет Джез поняла, что лето 1979 года стало для нее своеобразным учебным лагерем, можно сказать, ее Ватерлоо. Она поняла, что фотожурналистика – это не просто ловкий фокус, ловкость рук, а работа, которая требует больше мужества и выносливости, чем она в себе предполагала, когда нужно привыкать к бесконечной смене часовых поясов и постоянно стертым ногам, которая требует полной самоотдачи, в общем, работа для тех людей, кому неведом нормальный, обычный человеческий страх.

Поначалу она думала, что ощущение переполненности, перебора впечатлений объясняется прежде всего размерами праздничной никарагуанской толпы, отмечающей свержение династии Сомосы, правившей страной сорок шесть лет. После убийства Маунтбаттена она отнесла охватившую ее бурю чувств на счет той жестокости, с какой было совершено покушение на этого героя войны, погибшего от взрыва на борту рыболовной яхты, который унес также и жизнь его внука. К тому времени, когда они прибыли в Афганистан, Джез попыталась оправдать свою усталость тем, что никак не может разобраться, кто есть кто и что есть что в этой войне. Спустя месяц, в октябре, вернувшись в Соединенные Штаты, когда Гэйб был занят расовыми беспорядками в бостонских школах – событием, суть которых была ей понятна полностью, – Джез вынуждена была окончательно признаться себе, что сыта этой жизнью по горло.

Она и не подозревала, как быстро научится распознавать опасность – и в Бостоне не меньше, чем в Манагуа. Казалось, в ней срабатывала особая антенна, настроенная на опасность, причем антенна эта была не в подсознании, а на подошвах, на острие локтей, да просто за спиной.

Повсюду, в любой возбужденной толпе, нередко склонной к насилию, сквозь которую целеустремленно пробирался Гэйб, мог оказаться человек с револьвером или бомбой, который выбрал жертвой именно мужчину или девушку с фотоаппаратом. На этой смертельной тропе бомбу могли швырнуть по самым разным причинам. Толпа опасна всегда, а стиль работы Гэйба требовал внедрения в нее как можно глубже.

Джез удавалось скрывать эти чувства от Гэйба. Она сказала себе, что должна либо примириться со страхом, либо вернуться домой, собрать волю в кулак или убраться.

Она решила остаться: куда страшнее казалась жизнь без Гэйба, чем страх перед какой-то гипотетической бомбой. Нужно занять себя, уйти с головой в работу, чтобы не осталось времени на раздумья. Остаться – значило отснять как можно больше метров пленки, и почти так же быстро, как Гэйб, и вовсе неважно, знает ли она, на какой стороне эти люди и почему они вышли на демонстрацию. Снимать – значило полностью погрузиться в работу, уметь выхватить яркий образ в любых обстоятельствах.

Джез стала лучше работать, по крайней мере, ей так казалось, и антенна в стопах ног, предупреждавшая, что следующий шаг может оказаться последним, беспокоила ее все меньше и меньше. Возможно, это просто совпадение, а может, дело тут в том, что она слишком долго носит грязные носки в грязных ботинках, не получая возможности выстирать их порой долгие дни. Грязные волосы, нестиранная одежда, сбитые ноги – Гэйба не волновало, как она выглядит или как пахнет: пока она рядом и не мешает ему – все в порядке. Только это имеет значение. Она носила за ним в пластиковом кофре запасные части для фотоаппарата и запасные объективы, заправляла пленку и заботилась о пакете с бутербродами и фляжке с питьем, когда он забывал о том и о другом. Он не привык к ассистентам, и ей приходилось бороться, чтобы что-то для него сделать, и, как правило, Гэйб отступал, оставляя за ней эту сферу.

Джез много снимала и для себя, делая снимки, которые никогда не увидит публика, но которые, как она чувствовала, куда ближе к эмоциональному центру событий, чем у Гэйба. Антенна за плечами становилась менее чуткой, едва глаза Джез выхватывали из толпы наиболее характерную группу людей, будь то в Тегеране, где студенты-шииты сожгли американский флаг, поднятый над американским посольством, или в Лейк-Плэсиде, когда американская хоккейная команда получила золотые медали.

В последние дни марта 1980 года, когда Гэйба невозможно было оторвать от пика Св. Елены, Джез, впервые за год оказавшись на Западном побережье, решила, что пробуждающийся вулкан куда менее важен, чем возможность навестить отца, с которым столько не виделась.

Перемены, как внешние, так и внутренние, которые произошли в дочери, ошеломили Майка Килкуллена. Та девушка, которую он против воли проводил в районы войн, восстаний и террора, его дочь, взросление которой он наблюдал день за днем восемнадцать лет, сдержанная, почти загадочная, спокойно-ироничная, полностью переменилась, познав первую любовь.

До встречи с Гэйбом она знала лишь две страсти: любовь к отцу и к фотографии. Во всех прочих аспектах Джез оставалась поздним цветком, нимало не спеша влиться в любовные игры взрослой жизни, безразличная к соблазнам больших городов или путешествиям; она умела радоваться прелестям жизни на уединенном ранчо, расположенном неподалеку от маленького городка, оставаясь ребенком, который, как подсказывало ему сердце, все еще нуждается в защите и покое размеренной повседневной жизни. Разве не она отчаянно сражалась с ним, отстаивая свое право жить на ранчо, вместо того чтобы поехать в школу-пансион? Разве не она каждую неделю, пока училась на первом курсе Центра искусств, стремилась домой, отказываясь от предложений, от которых любая другая девушка в ее возрасте только мечтает?

Джез беспокоила Майка Килкуллена уже давно. Он не сумел бы точно объяснить, что угрожает восьмилетнему ребенку после смерти матери, но знал, что существует прочная связь между самой страшной из возможных потерь и пассивным безразличием Джез к тому, что происходит за пределами ранчо. Он боялся, что дочь так никогда и не обретет той уверенности в себе самой, которую, по его твердому убеждению, могла дать ребенку только мать. С момента ее рождения и до самой смерти Сильвии Джез, несмотря на частые отлучки матери, росла под присмотром благодаря трем обстоятельствам: безграничной любви и преданности отца, самозабвенному уходу Рози и абсолютной эмоциональной отдаче Сильвии, когда она бывала на ранчо. Конечно, до идеального воспитания далековато, размышлял он, но другие дети лишены и этого.

Но после смерти Сильвии Джез, казалось, на много лет как бы застыла, не желая и не умея сделать ни одного шага без его поддержки. Годы ее юности прошли плавно и мирно, без бунтов и отрицания, что казалось странным, учитывая то, что он читал или слышал о поре созревания. Даже это длительное увлечение фотографией, предполагал Майк, как-то связано с потерей матери, поскольку только в нем, да еще в воспоминаниях, она могла снова обрести ее. Но воспоминания вянут быстрее, чем снимки.

И вот спустя только десять месяцев с той поры, как восемнадцатилетняя Джез так внезапно покинула дом, на ранчо вернулась взрослая женщина, а не прежняя девушка-ребенок. Эта женщина двигалась более уверенно, чем прежняя Джез, говорила больше и смелее, казалось, ей внезапно открылась вся абсурдность жизни, пришло понимание того, что в ней невозможно что-нибудь изменить, и она приняла это знание как должное, не скатываясь к цинизму. Она казалась более оживленной, чем прежняя Джез, и была в сотни раз менее склонна следовать его мнению, хотя и никогда не настаивала на своей безусловной правоте. Права она или нет и что думает по этому поводу отец – эти проблемы ее, похоже, не волновали. Все и так определится, само собой, а скорее не определится вовсе, так что куда проще признать, что ничего в этой жизни не изменишь, и смириться с этим.

– Хотя бы демократические убеждения тебе удалось сохранить? – резко спросил ее Майк.

– Конечно. Я просто не знаю, где можно было бы зарегистрироваться для голосования. – Джез скорчила гримаску, как бы сожалея, что теперь, когда она достаточно выросла, чтобы голосовать, они с Гэйбом носятся по всему миру, не засиживаясь ни на одном месте настолько, чтобы иметь постоянный адрес.

– В американском посольстве той страны, где ты бываешь чаще всего, – отозвался Майк, негодуя. Чтобы чувствовать себя прочно в округе Оранж, демократы не должны терять ни одного потенциального голоса.

– Значит, в Париже, – задумчиво проговорила Джез. – Париж давно стал центром фотожурналистики, со звездного часа «Пари матч», и остается им до сегодняшнего дня, хотя это и странно. Казалось бы, центр ее – Нью-Йорк, и все же Париж – это раскаленная точка.

– Хорошо, тогда зарегистрируйся в посольстве в Париже. В конце концов, ты можешь взять открепительный талон, если потребуется. Или ты считаешь себя только зрителем тех событий, что происходят на величественной сцене мира? А планета – всего лишь прекрасная декорация для съемок?

– Ты хочешь знать, заботит ли меня, кто победит? Не на выборах, а в более широком смысле? Конечно, заботит, папа, ведь если бы я об этом не думала, то просто не позволила бы Гэйбу заниматься его делом.

– Разве мы говорим сейчас о правах и обязанностях вольнонаемных рабочих?

– Да, о тяжком труде счастливых вольнонаемных, – улыбнулась в ответ Джез так, как никогда раньше не улыбалась, и отцовская ревность потребовала, чтобы он тотчас же забыл об этой улыбке.

– Скажи-ка, какого дьявола ты подстригла волосы? – раздраженно спросил он, намереваясь спросить совершенно о другом: почему она улыбается, как удовлетворенная сучка? Из всех физических перемен Майка больше всего раздражала в дочери эта: восхитительные волосы Джез, которые напоминали ему прелестную золотистую соболиную шкурку, были безжалостно откромсаны, остались лишь лохматые вихры уличного мальчишки.

Короткие на затылке и по бокам, они закрывали лоб, торча во все стороны.

– Чтобы не было вшей, – ответила Джез.

– Джез, это немыслимо!

– Расслабься. На самом деле вшей у меня не было, но, когда неделями живешь без горячего душа, начинаешь побаиваться, что могут и появиться. Теперь прическа соответствует моему образу жизни. Мне так нравится, а тебе?

– Раньше нравилось больше, – ответил он, стараясь смягчить тон. – До того, как ты встретилась с Гэйбом. Ты больше нравилась мне без этой напыщенной походки, словно у призовой кобылы или на смотре строевой подготовки с полной боевой выкладкой. Когда ты выглядела не так целеустремленно, словно родилась в кибуце, когда у тебя не было этой жесткости в очертаниях рта и подбородка, когда твое лицо не стало еще лицом женщины, а хранило детскую мягкость... Мне больше нравилось, когда мир открывался и замыкался на мне одном, когда нигде, кроме ранчо, ты не чувствовала себя по-настоящему счастливой. Ты больше нравилась мне, когда была моей любимой малышкой. Когда не встретилась еще с этим безответственным ублюдком и не научилась спать с ним...

– Послушай, па, если я могу голосовать, то, по законам Калифорнии, могу и пить тоже. Давай-ка оставим спор – поехали лучше в город. Я хочу угостить тебя чем-нибудь в баре.

– Правда?

– Правда.

– Тогда двинулись.

Если Джез пришла пора повзрослеть, почему нельзя, чтобы это происходило дома, под присмотром его отцовского ока?

К середине апреля Джез с Гэйбом вернулись в Париж, имея в запасе пару свободных недель перед тем, как отправиться в Рим, чтобы сопровождать папу Иоанна Павла II в поездке по Африке.

– Прежде чем уехать, нужно зарегистрироваться в посольстве для голосования, – сообщила Джез Гэйбу, пока они поглощали бутерброды с ветчиной в каком-то кафе, подсчитывая при этом, сколько способов повязать на шее шарф могут изобрести французы, не менее подверженные влиянию моды, чем француженки.

– Что означает твое «нужно»? Я никогда не голосую, крошка. У кого есть время на эту ерунду?

– Это отвратительно. Отец будет страшно расстроен, если узнает.

Джез неодобрительно прищурилась, вглядываясь в него сквозь спутанные пряди волос.

– Хорошо, хорошо, пойдем, – торопливо отозвался Гэйб. – Скажи только, какую партию он предпочитает.

– Как ты думаешь, они не будут возражать, узнав, что мы живем в отеле? В смысле адреса.

– Откуда я знаю? Давай снимем квартиру.

– Гэйб! Ты же всю жизнь жил только в гостиницах!

– Но я же всю жизнь жил без тебя.

Он убрал с ее лба пряди волос и внимательно вгляделся в живое, взволнованное лицо, перевел взгляд на свежий рот, роскошную пухлую нижнюю губку, как бы заигрывающую с более тонкой верхней, затем на волосы цвета кукурузных хлопьев, на эти сияющие, как драгоценные камни, глаза... С восторгом и вечно новым любопытством вдруг подумал, что никогда абсолютно точно не знает, о чем она думает.

– Такая малышка, как ты, достойна постоянного адреса. Ведь нужно же иметь место для шляпки. Да и саму шляпку, я только сейчас это понял. Мы постоянно ездим через Париж – здесь можно было бы оставлять всю лишнюю одежду, если б она у нас была. Где у тебя «Трибьюн»? Давай-ка заглянем в объявления. Та-ак, что тут у нас?.. Гнездышко в восьмом муниципалитете – не годится, слишком близко к «Диору». Местечко в шестнадцатом – слишком скучно; тринадцатый – тоже не по мне, не нравится вид из окон. Ага, вот кое-что занятное на островке Сан-Луи. Немного далековато, вниз по реке, но вид замечательный. Пожалуй, я позвоню девушке из агентства недвижимости.

– Ты думаешь, в Париже тоже есть девушки из агентства недвижимости?

– Господи, я всегда забываю, как ты юна, – отозвался Гэйб, шаря в кармане в поисках жетона для телефона. – Насколько неопытна и невинна.

– И насколько девственна.

– Жалуешься? Давненько не теряла девственности, хочешь сказать?

– Как раз наоборот.

– Вот и прекрасно. Так и держись.

Гэйб исчез на несколько минут, чтобы позвонить, и вернулся, уже договорившись о времени, когда можно будет взглянуть на квартиру. После обеда, бегло осмотрев помещение, они сняли небольшую квартирку на втором этаже в доме без лифта – оттуда открывался прекрасный вид на утопающую в деревьях Сену. Мебель, которая входила в условия контракта, тоже оказалась совсем недурна.

– Если убрать со столов всякое барахло и спрятать в шкафы, снять занавески в гостиной и повесить новые в спальне, обзавестись приличной посудой, а может, даже заново выкрасить стены в белый цвет... Ой, Гэйб, она будет ну просто чудо!

Джез вихрем носилась из одной комнаты в другую, светясь радостью: в ней неожиданно пробудился древний инстинкт, инстинкт своего гнезда, о котором она раньше даже не ведала.

– Если мы купим цветы, кто будет их поливать, когда мы уедем?

– Я договорюсь с консьержкой.

– Тогда какого черта мы все еще торчим здесь? Тут неподалеку цветочный рынок, а потом подкупим и все прочее и доставим консьержке.

– Слушай, а если заняться покраской стен прямо сейчас? – умоляюще проговорила Джез. – Мы закончим все так быстро, что и глазом не успеешь моргнуть.

– Прекрасная мысль! Где тут поблизости хозяйственный магазин?

– Откуда же мне знать?

– Когда есть сомнения, шагай в кафе, заказывай кофе и начинай спрашивать. Это главное правило, как делать дела в Париже.

– А где ближайшее кафе? – спросила Джез нарочито бездумно и обворожительно глуповато.

– Там, где и должно быть. За углом. За любым углом. Ну, пошли, малышка, теперь ты домохозяйка. Мечтательно смотреть в окно больше некогда. Кстати, вид будет тот же самый, когда мы вернемся.

Прежде чем уехать в Рим, а потом в Африку, Джез с Гэйбом успели обжить квартирку, открыв в ней для себя еще одно преимущество, о котором не обмолвилась девушка из агентства. Ночью огни экскурсионных пароходиков, проплывающих через равные промежутки времени по Сене, мягко освещали окна их квартирки: вся набережная в центре Парижа считалась историческим памятником, столь же ценным и известным, как Большой канал в Венеции. Огни прожекторов, пока пароходики оставались в отдалении, мягко касались деревьев на берегу реки; постепенно пароходики приближались, и огни становились ярче, верхушки деревьев за окнами таинственно светились, как декорации какого-то старинного спектакля. Свет заливал их спальню, словно луна спускалась с небес и подглядывала за ними, а потом так же постепенно, как появлялся, начинал исчезать, чтобы вскоре смениться огнями следующего парохода и новыми звуками льющейся с палубы танцевальной музыки.

Они занимались любовью каждую ночь под волшебный свет маленьких пароходов, зная, что это истинная душа вечного спектакля Парижа. Иногда на секунду Джез задумывалась о туристах, бесстрастно восседающих на этих суденышках, послушно взирая на величественные каменные фасады старинных зданий, прислушиваясь к словам гида, изливающего им на головы ушаты фактов и цифр, и не догадываясь даже о живом биении жизни за одной из стен, где в постели, слившись в восторге, переплелись тела Гэйба и Джез, готовых любить друг друга вечно и слишком счастливых, чтобы заснуть.

В последующие полгода, когда они мотались из Гданьска в Парагвай, из Алжира в Эквадор, Гэйб вдруг поймал себя на том, что ищет такое задание, которое привело бы его в Париж. В феврале 1981 года он отказался от предложения сделать фоторепортаж с процесса миссис Джин Харрис, проходившего в Нью-Йорке, предпочтя этому серию портретов нового парижского архиепископа Жана-Мари Лустьера, новообращенного из иудаизма; в апреле они ненадолго слетали в Рим, чтобы заснять арест лидера «Красных бригад» Марио Моретти вместо того, чтобы пересечь океан, торопясь к запуску первого корабля «Шаттл» с мыса Канаверал, а в мае, когда в Сан-Сальвадоре были схвачены шестеро солдат, убивших американских рабочих, строивших там церковь, Гэйб остался в Париже ждать начала избирательной кампании первого президента-социалиста Франсуа Миттерана, которая должна была состояться через день.

Летом 1981 года Гэйб, непривычно расслабившийся, послал мир ко всем чертям, предоставив ему двигаться в тартарары естественным и предсказуемым путем, не требующим его присутствия, и вместе с Джез закатился в отпуск в сельский домик в горах близ Сан-Тропе, который уступили им друзья. Осенью, обещал себе Гэйб, наслаждаясь пропахшими лавандой просторами Прованса, он вернется в строй, но впервые в жизни вдруг понял, что в данный момент не имеет охоты даже думать о неизбежном крушении их парижской идиллии, которое влекло за собой каждое новое задание.

Он вдруг подумал о том, насколько нелепо, покидав в рюкзак свое барахло, покидать их уютное, с белыми стенами, полное цветов убежище на старом острове в центре Парижа. Он с удивлением заметил, что уже за три дня начинает с нетерпением подумывать о традиционном воскресном цыпленке на вертеле в ресторанчике на шумной и суетной улочке в конце острова Сан-Луи, – и это он, которого вообще никогда не интересовало, что и когда он ел! У него появились любимые кафе среди тех, что первыми открывались на улице Сан-Луи-ен-Аль, и он каждое утро ходил туда завтракать и читать «Трибьюн». После завтрака, купив парочку булочек для Джез, которую он оставлял еще спящей, он приносил их домой, пробуждая ее чашечкой чая и поцелуями.

Теперь, когда у них появилось собственное жилище и они больше времени проводили в Париже, Джез превратила одну из небольших комнаток в фотомастерскую. Она начала работать, организовав с помощью подруги, служившей секретарем у известной и очаровательной канадки Джин Бейкер, жены голландского посла во Франции, прием заказов на детские портреты для дипломатов, живущих в Париже. Цены у Джез были разумные, а качество снимков превосходное, поскольку она старалась заснять ребенка в движении, а не традиционно и вынужденно застывшим.

Фотографировать играющих детей, когда они и не подозревают о фотокамере, очень непросто, но лучшего способа сделать снимок живым и выразительным не придумаешь. Долгие месяцы, пока Джез плелась по пятам у Гэйба сквозь толпы людей, сослужили свою службу: теперь она снимала быстрее и более аккуратно, чем любой другой специалист по портрету. Но что более важно, близко наблюдая за Гэйбом, она научилась работать так, что объект съемки даже не подозревал о ее присутствии. Что ж, все великие журналисты обладают этим умением: оставаться невидимыми в момент съемки, чтобы поймать мгновение, когда человек держится естественно и расслабленно, считая, что его никто не видит.

Джез уводила своих юных клиентов в парк, где роились стайки других детей, занятых играми, либо в зоопарк, либо на открытый рынок, где продавали птиц и кроликов, и выпускала их на свободу, предоставляя самим себе. Она снимала их в покое только тогда, когда дети сами вдруг неожиданно останавливались, и эти безыскусные портреты оказывались самыми интересными.

Она снимала только на черно-белую пленку и сама проявляла ее, тщательно выбирая и увеличивая лучшие кадры, сколько бы их ни было, а затем отдавала родителям, называя за весь пакет цену как за одну фотографию и не требуя, чтобы они выбрали лишь одну-две из наиболее понравившихся, как обычно поступает большинство фотографов. Если у нее просили второй экземпляр, Джез брала деньги только за бумагу и за то время, которое потратила на проявку. Ее бизнес рос и ширился благодаря рассказам благодарных клиентов и прекрасно вписывался в график Гэйба, поскольку не требовал от нее постоянного присутствия на одном месте.

Теперь официанты множества ресторанчиков на островке Сан-Луи знали их по именам, как и разбитной владелец магазинчика со спиртным или хозяйка лавки деликатесов, куда Гэйб и Джез заглядывали за едой на выходные. Островок напоминал собой деревню, и большая часть его обитателей редко поднималась на один из многочисленных мостиков, чтобы выбраться в Париж, зато все знали друг друга в лицо, как любой деревенский житель в любом уголке света. Продавцы газетных лотков знали, какие издания нужно им оставить, а неподалеку от дома они обнаружили химчистку, прачечную и аптеку. Казалось, мир замкнулся... Гэйб стал реже обедать с друзьями, отделываясь сомнительным аргументом, что они с Джез еще будут в Париже; открывая свой шкаф, он перестал удивляться, обнаружив чистую одежду, время от времени вспоминал, что пора подстричься, а однажды даже купил свежие цветы на уличном лотке и не забыл поставить их в воду. Воскресными вечерами они с Джез частенько выбирались на бульвар Сен-Жермен посмотреть сдублированный американский фильм, а потом брели закоулками в направлении улицы де Канетт, где из шести пиццерий, одна лучше другой, можно было выбрать одну себе по вкусу, или забредали в старинное и любимое бистро «У Александра».

Редакторы фотожурналов быстро заметили, что проще всего отыскать Тони Гэбриела в Париже, и все чаще и чаще стали поручать ему задания, связанные с местными событиями: например, пуск первого скоростного железнодорожного экспресса во Франции.

Польская «Солидарность» затеяла опасную кампанию против Советов, российские войска группировались на польской границе, а Миттеран совершил первую поездку от своей партии из Парижа в Лион в сопровождении группы фотожурналистов, среди которых были и Джез с Гэйбом.

В октябре 1981 года в Каире во время воздушного парада был убит египетский лидер Анвар Садат, одновременно погибли еще десять человек и сорок получили ранения. Первой реакцией Гэйба, едва он узнал о случившемся, было облегчение: хорошо, что их там не было, поскольку среди убитых или раненых могла оказаться Джез. Только потом пришло сожаление об упущенной возможности.

В ноябре, когда дни стали короче, а их квартирка – еще уютнее на фоне холодной и промозглой парижской осени, Гэйб подумал о том, что они с Джез живут вместе уже почти два с половиной года. В январе 1982 года ей исполнится двадцать один, и ее отец уже давным-давно лелеет планы грандиозного приема по этому случаю, который в самый раз закатить на ранчо, созвав побольше гостей.

– Когда нам нужно лететь в Лос-Анджелес? – безропотно-мрачно спросил ее Гэйб, подумывая о не самом теплом приеме, который их ожидает.

– Это мне нужно, – мягко поправила его Джез. – Ты можешь остаться, особенно если где-то опять назревают великие события.

– И ты готова отмечать эту дату без меня?

– Я бы не стала, но дата есть дата. Я вовсе не хочу стеснять тебя, твой образ жизни.

– А что, если я хочу, чтобы ты его стеснила? Что, если мне не по нутру идея о дне твоего рождения без меня?

Он вдруг почувствовал вспышку ревности при одной только мысли об этом.

– Тогда приезжай, – отозвалась Джез рассеянно, не слишком вслушиваясь в разговор, затеянный Гэйбом, и сортируя пробные отпечатки недавно отснятой пленки.

– Так давай поженимся.

– Что-о?

Наконец-то, похоже, ему удалось привлечь ее внимание.

– Давай поженимся, – повторил Гэйб.

– Но... Мы же говорили о моем дне рождения... Поженимся?

Джез замолчала, роняя на пол скользкие отпечатки. Она давно уже приучила себя не задумываться о замужестве. Она мечтала об этом, как ей казалось, с той самой первой ночи, которую они провели вместе, но это желание тут же угасло, уступив место пониманию того, что этого не будет никогда. Какая женщина в здравом уме и совести осмелится подрезать мощные крылья самому Тони Гэбриелу? Вот уж кто никак не создан для семейной жизни и не похож на женатых мужчин! Фотожурналисты и так люди затянувшейся юности. Если они с вами, то с вами искренне и всецело, но если они уходят, то уходят навсегда. Она поняла это давно и смирилась с такой судьбой, оставшись с Гэйбом и посвятив ему себя полностью, несмотря на грустное открытие. Сейчас пальцы Джез начали слегка дрожать, и она осторожно ответила:

– Гэйб, ты не можешь хотеть этого, даже если сейчас ты думаешь по-другому. Ты не того склада.

– Забудь о моем складе! Не нужно объяснять мне мои чувства. Может, это ты не хочешь замуж?

– Я не... Мне... Меня вполне устраивает то, что есть. Постепенное, осторожное и незаметное «одомашнивание» Тони Гэбриела началось давно и вылилось в серию мелких перемен, инициатива в которых принадлежала отнюдь не Джез. Она сознательно и давно приучила себя жить настоящим, так что участившийся внезапно пульс в ответ на намек о прекрасных возможностях, внезапно нарушивший тишину комнаты, ее испугал. А где же ее защитный рефлекс, отработанный уже давно, – не ждать ничего от Гэйба, кроме продолжения того, что у них есть?

– А меня не устраивает, – настаивал на своем Гэйб.

– Гм... – покачала головой Джез, настолько ошеломленная его настойчивостью, что не могла найти нужных в этой ситуации слов. Эта удивительная перемена, готовность Гэйба говорить о женитьбе, – нет, это уж слишком. Но с какой серьезностью он говорит, с какой решительностью!

– Что, черт возьми, должно означать твое «гм»? – спросил Гэйб.

– Да что угодно. Послушай, каких слов ты от меня ждешь? – грустно спросила Джез. – Что все это так неожиданно? Правильно, так оно и есть.

– Так. Что дальше?

– Я не вышла бы ни за кого другого, – медленно проговорила Джез, тщательно подбирая слова, чтобы в минном поле возможных ответов выбрать наиболее безопасный, не таящий в себе угрозы и одновременно позволяющий еще потянуть, подумать. Как бы она этого хотела! Она просто не может позволить себе показать ему, насколько она ждала этого предложения!

– Отлично. – Гэйб нахмурился.

– Но... Каким ты будешь мужем? – вдруг вырвалось у нее.

– О господи! Да мы прожили вместе уже больше двух лет! Если ты до сих пор не узнала меня...

Он едва сдерживался.

– Жить вместе и быть женатыми – разные вещи. Замужество... это риск. Семейная жизнь – это множество обязательств и компромиссов, когда один из супругов почти всегда оказывается в невыгодном положении... Замужество... вовсе не так уж прекрасно... – Голос Джез постепенно стих: она вспомнила своих родителей.

– Слушай, забудь о своей семье. У нас все с тобой будет по-другому. Ты будешь ездить со мной повсюду. Поверь, я никогда не уеду куда бы то ни было, оставив тебя одну дожидаться моего возвращения.

– Сомнительно, очень сомнительно, – пробормотала Джез как бы себе самой, прикрыв глаза, чтобы не обнаружить мучительных противоречий, раздирающих душу, и изумления от столь неожиданного для него обещания.

Фотожурналисты, как и акулы, вынуждены постоянно передвигаться, даже когда спят. Их жизнь стихийна и непредсказуема, как сегодняшняя обложка «Тайма», которая через несколько дней превратится лишь в смутное воспоминание. Она усилием воли попыталась унять дрожь в пальцах, сцепив их, только чтобы Гэйб ничего не заметил и не понял.

Гэйб, стараясь проникнуть в ее мысли, казалось, только пуще расстроился. Он не отрывал глаз от прекрасной головки с копной темно-золотых волос, задумчиво склоненной набок: никогда прежде не испытывал он такого упрямого, абсолютного и непреодолимого желания подчинить ее, добиться ответа. Джез, отстраненная и недоступная, погруженная в свои воспоминания, вдруг показалась ему незнакомкой. Он быстро поднялся, поджарый, взъерошенный, с потемневшим лицом, еще более упрямый, чем когда-либо, настроенный добиться своего, и сжал в объятиях Джез, заставив ее поднять голову и посмотреть на него.

– Ты не можешь не выйти за меня, разве не так?

– Должно быть... – признала Джез, чувствуя, как совершается с ней чудо преображения, а ее благоразумным, нетерпеливым, дисциплинированным и пылким сердцем начинает овладевать уверенность. – Я просто никогда не задумывалась...

– Хватит раздумий, они тебе вредны, – решительно проговорил Гэйб, дотягиваясь до ее губ. – Давай лучше не говорить, а действовать.

– Просто действовать? – Она успела сделать вдох между поцелуями, стараясь оттянуть мгновение его победы, чтобы в тревожащем потоке последних возражений прочувствовать, проверить прекрасную реальность. – Нельзя же просто пожениться – тут есть что взвесить и обсудить. Я должна буду сообщить отцу. Нужно позаботиться о платье, наконец, выяснить, где нам могут оформить брак и куда пригласить гостей... О-о, сколько еще всяких сложностей, – жалобно простонала Джез в притворном отчаянии. Хорошо бы он снова принялся ее уговаривать. Еще раз. В конце-то концов, должок за ним давний.

– А мы все сделаем проще. Сначала поженимся, потом соберем вечеринку – отправимся к «Александру» и сообщим всем и каждому, что произошло. – В голосе Гэйба слышалось торжество.

– Свадьба-сюрприз?

– Верно. Просто мы и тот, кто нас обвенчает. Ты и я. Джез, Джез, разве нам нужен еще кто-нибудь?

– А отец?

– И отец.

– Хорошо, – вдруг сказала Джез. – Я согласна.

Несмотря на упрощенную схему, предложенную Гэйбом, приготовления к «свадьбе-сюрпризу» заняли несколько недель. Французы – народ законопослушный и никогда не позволят кому бы то ни было в своей стране пожениться, повинуясь лишь внезапному импульсу, а уж для американцев, живущих в Париже, эта процедура еще более усложняется. Джез, наполовину лютеранка, не посещала католическую службу, Гэйб вообще религией не интересовался, так что ни один из священников не мог их обручить. Наконец им удалось отыскать представителя американской церкви в Париже, который согласился совершить обряд бракосочетания у себя в кабинете, получив предварительно разрешение, и даже пригласил в качестве свидетельницы свою жену. Свидетелем же выступал Майк Килкуллен, который должен был прилететь в Париж за несколько дней до свадьбы. Церемонию назначили на вторую неделю декабря, чтобы друзья не успели разъехаться на рождественские каникулы.

За день до «свадьбы-сюрприза», пока Джез давала последние распоряжения «У Александра», Гэйб отправился в пресс-клуб, чтобы немножко выпить и унять «синдром новобрачного», как он определил свою повышенную нервозность. То ли и вправду нервы, то ли несвежие устрицы, гадал он, запершись в туалетной кабинке, уже дважды пытаясь выбраться оттуда, но каждый раз поспешно возвращаясь.

– По-моему, я видел Гэйба в баре, – услышал он знакомый голос.

– Я тоже. Но когда оглянулся, его уже не было, – отозвался второй. Гэйб узнал по голосам знакомых фотожурналистов, но ситуация показалась ему не самой подходящей для того, чтобы объявить друзьям о своем присутствии. – Наверное, помчался домой, к Джез. На его месте я бы так и сделал.

– Ты идешь к ним завтра на вечеринку?

– Неужто же пропущу такое?

– Тоже верно. Представь только: Гэйб и Джез закатывают рождественский прием! В жизни бы не поверил этому!

– Тепло домашнего очага, старина.

– Да что с ним случилось, черт его подери? Вот ты как специалист что думаешь?

– Раннее угасание. Слишком раннее, я бы сказал. Либо узы большой любви – выбирай, что тебе больше нравится. Результат все равно один.

– Относительно любви я все понимаю. И сам бывал влюблен – почти каждый раз, кстати. Но разве она мешает призванию? Уравнивает тебя с толпой? Гэйб дважды получил Пулитцера, а что теперь? Уже год, как я не помню ни одного фото с его подписью, которое вызвало бы мое восхищение.

– Да-а... Когда вспомнишь, какие снимки он присылал из Камбоджи в 1975 году...

– А сенсация с Патти Херст...

– Черт, а помнишь его репортаж о сдаче Сайгона коммунистами в семьдесят пятом? Когда с крыши посольства вертолетами вывозили последних морских пехотинцев?

– А резня в черном сентябре семьдесят второго на Олимпийских играх? Помнишь? Гэйба самого тогда чуть не убили...

– А помнишь его снимки из Биафры? Они тоже тянули на Пулитцера, как и репортаж о событиях в Кентском университете.

– Да, а теперь это все – история. Спорим, что в один прекрасный день Гэйб согласится снимать баронессу Ротшильд в новом маскарадном костюме! Окопался в Париже, под крылышком женщины своей мечты, а когда такое случается...

– Ладно, какого черта, любовь тоже многое может, но похоже, что это и вправду угасание... Гэйб накрутился вволю, а каждый из нас рано или поздно вынужден будет отступить.

– Только не каждый отступает. Возьми хотя бы Капу. Он приземлился на нормандской земле в день высадки союзных войск и все еще работал, пока не нарвался на мину в Таиланде, бедняга.

– Капа – это целое поколение, до Гэйба. Таких больше не делают.

– Так или эдак, но Гэйб явно отвалил от работы. Хоть с этим-то ты согласишься?

Последние слова Гэйб не расслышал, поскольку за говорившими открылась и вновь закрылась дверь, оборвав их слова. Ублюдки завистливые! Гнусные гиены! Даже личная жизнь – объект их ядовитой зависти. Их слова означают одно – надежду на то, что он проиграл. Свиньи лицемерные, мать их... Они надеются – именно надеются, а не предсказывают и не сожалеют, что одним фотожурналистом, который даст фору любому из этих жалких ремесленников и который, даже в самые худшие свои дни, был несравненно лучше их, станет меньше.

Так быстро, как только мог, Гэйб покинул пресс-клуб и побрел по Парижу, не обращая внимания на светофоры, на потоки машин, на тревожные гудки автомобильных сирен, не замечая серого города, слегка приукрасившегося перед Рождеством, не обращая внимания на нарядных детей, ленивых голубей и стайки хорошеньких девушек, не покупая цветов и не заглядывая по дороге в кафе выпить чашечку кофе, не засматриваясь на реку, медленно несущую под мостом свои воды... «Синдром новобрачного» уступил место куда более серьезному недугу – страху.

Утром в день свадьбы Джез проснулась довольно поздно. Накануне вечером отец настоял на ужине в ресторане, так что вместо привычного раннего поглощения пищи они засиделись допоздна, наслаждаясь едой и питьем. О-о, это было прекрасно, подумала Джез, лениво потягиваясь и позевывая, не торопясь выбираться из теплой постели и предвкушая особый, необычный день.

Наконец, натянув теплый халат, носки и тапочки, поскольку в декабре в Париже так же холодно, как в Финляндии, и в два раза влажнее, она бросилась на кухню, чтобы приготовить себе чашечку чая. Гэйб забыл оставить ей булочки, отметила она с легким разочарованием, но он был так рассеян вчера вечером, что мог позабыть и позавтракать. Согретая чашкой чая, Джез почистила зубы, умылась и присела перед зеркалом в спальне, внимательно разглядывая себя в тусклом свете тяжелого и туманного серого дня, нависшего за окном над Сеной. К зеркалу был приколот незапечатанный конверт. Джез открыла его с легким удивлением, и оттуда выпали два сложенных листа бумаги, покрытые убористым почерком Гэйба. На первой странице не оказалось обычного приветствия, как не было и числа.

«Я не спал всю ночь, хотел разбудить тебя и поговорить, но не смог. Я понял, что свадьба не состоится.

Я так люблю тебя, что перестал даже работать. Я перестал рисковать, поскольку боялся: что-то может случиться с тобой. Я избегал разъездов, чтобы подольше побыть здесь вдвоем с тобой. Я стал искать более простых заданий, пренебрегая сложными. За прошедший год я не сделал ничего, чем можно гордиться. Я был безумно счастлив с той самой минуты, когда впервые увидел тебя.

Мне 31 год, я фотожурналист. Это все, чем я могу быть и чем хотел бы быть. Если мы поженимся, как профессионалу мне конец.

Я ухожу, зная, какой это ужас. Я ухожу, зная, насколько ты счастлива. Ухожу, прежде чем начать обвинять тебя в том, в чем всецело виноват сам. Ты заслуживаешь лучшего, чем я.

Если бы мы поженились, ты бы поняла, что я с собой сделал из-за того, что слишком люблю тебя.

Гэйб».

Джез автоматически перевернула письмо, чтобы проверить, нет ли чего на обратной стороне. Затем заглянула в пустой конверт и еще раз перечитала. Поднялась и проверила шкаф в прихожей. Одежда Гэйба была на месте, не считая пальто, дорожных ботинок и вельветовых брюк. Выдвинув ящик, обнаружила, что нет его теплого свитера. Смотреть, на месте ли фотоаппарат, не было смысла. Она бродила по спальне, останавливаясь и озираясь по сторонам, словно маленькая комната превратилась в огромный лес, а она – заблудившийся в нем ребенок. Наконец вернулась в спальню, забралась в постель и с головой укрылась одеялом. Сознание отказывалось понимать, что произошло. В мозгу колотилась одна-единственная мысль: этого не может быть. Просто не может быть! Не должно. Гэйб уехал, бросив ее в день свадьбы, потому что слишком любит ее. Есть ли в этом хоть какая-то логика? Можно ли найти этому хоть какое-то объяснение, пусть даже самое невероятное? Он ушел, когда они были так счастливы. Он был безумно счастлив – с того момента, когда впервые увидел ее. И все-таки он ушел. Он любит ее так сильно, что вынужден был бежать. Ну хоть какая-то крупица смысла во всем этом есть?

Нужно выплакаться, подумала Джез. Люди обычно плачут. Но глаза оставались сухими, хотя ей казалось, что они кровоточат. Сердце отдавало в груди болезненной тяжестью, а руки и ноги сковал холод.

Услышав звонок в дверь, Джез вскочила с постели. Гэйб не ушел! Она знала, что этого не может быть, конечно же, он не мог бросить ее, это просто немыслимо, такое не может случиться никогда-никогда... Она рывком отворила дверь. На пороге стоял отец с полными руками пакетов, свертков и цветов.

– Папа! – простонала Джез. Она втащила отца в квартирку, быстро бросилась в спальню и вернулась, держа в руках письмо и протягивая его отцу: – Читай!

Майк быстро пробежал глазами страницы, притянул к себе дочь, сжав ее в объятиях так крепко, как только мог. Джез уже начала колотить дрожь, и казалось, что она вот-вот рассыплется на части. Она не плакала, только хрипела, из горла вырывались какие-то звуки, нечеловеческие всхлипы, переходящие в предсмертный животный вой. Еще будет время, думал Майк, но позже, не сейчас, чтобы объяснить ей: первый раз за свою жизнь Гэйб оказался прав. Джез заслуживает лучшего.

IX

В последующие годы Джез вспоминала свой отъезд из Парижа как бы в тумане, влажном и темном, как парижская осень, где единственной ясной фигурой был отец. Она приникла к нему, боясь отпустить хоть на шаг, потерять в этом тумане. Джез напоминала в те дни маленькое, раздавленное животное, которое переехали и отшвырнули к обочине истекать кровью.

Майк Килкуллен покидал в свою сумку смену одежды и папки с фотографиями, перекинул через плечо фотоаппарат Джез и всю ночь, пока на следующий день они не улетели в Калифорнию, не спускал с нее глаз. Уже много позже он признался Джез, что позвонил в ресторанчик «У Александра» и попросил хозяина не отменять вечеринки, объяснив, что хозяева неожиданно улетели по заданию на Ближний Восток.

В вечно меняющемся, непостоянном мире фотожурналистики, где рейтинг разводов достигает, согласно статистике, почти ста процентов, если кто вдруг и заметит, что молодая семейная пара Гэйб – Джез перестала появляться в Париже, то информация эта едва ли выйдет за рамки узкого круга нелюбопытных, с короткой памятью, мужчин, которые с каждым новым заданием забывают своих лучших друзей и возлюбленных, мужчин, для которых продолжительные отношения так же немыслимы, как немыслимо выполнить лишь одно фотозадание за всю жизнь.

Джез прожила на ранчо несколько долгих недель. Каждый день она уезжала верхом, прихватив с собой еду, чтобы не возвращаться домой раньше, чем зайдет солнце. Она скакала по заросшим травой пастбищам, пробираясь сквозь огромные мирные стада пасущихся коров и телят, а добравшись до гавани, или медленно двигалась вдоль самой кромки воды, высматривая раковины, или легким галопом мчалась вдоль берега; и постепенно солнце и дождь, ветер и шум прибоя начинали восстановительную работу, зализывая раны и высушивая слезы, – работу, невозможную ни в каком городе.

К концу января она поняла, что не может провести на ранчо всю свою жизнь. Она взяла здесь все, что было необходимо для выздоровления, – теперь пора продолжать жить, впервые попробовав стать независимой. Здесь, на ранчо, где все были заняты постоянным трудом, не находилось занятия только для нее, а Джез сейчас крайне важно было вернуться к работе. Она хотела зарабатывать, чего ей никогда не приходилось делать раньше, за исключением того времени в Париже, когда она фотографировала детей.

Джез собрала целый альбом своих работ, лучшие снимки, сделанные во время учебы в Центре искусств, добавила самые интересные фотографии из парижского периода, а также те пленки, которые она отсняла еще с помощью Гэйба, и портреты детей. Попросив у отца автомобиль, она отправилась в службу занятости при Центре искусств, где работала ее студенческая приятельница Кэти Прим.

– Ты шутишь, признайся, – проговорила Кэти, листая альбом с фотографиями.

– Ничуть. С чего ты взяла?

– Слушай, Джез, твои работы поразительны, но этот альбом – чистая мешанина. Здесь учебные натюрморты и тут же – работы на уровне фотожурналистики, которые следовало бы опубликовать, но почему-то не опубликованные. И детские портреты – они просто прекрасны! Недостает тут только одного: четкого понимания, чем ты хотела бы заниматься и что можешь сделать в этой области. Сейчас век специализации, а все, что я здесь вижу, – только начинания. Понимаешь, никому не нужна девушка-ассистент высочайшей квалификации – папа в Африке, господи помилуй! – которая снимает первое, что попадется под руку. Все эти снимки, сами по себе поразительные, работают против тебя.

– Ну и какой же ты дашь мне совет, Кэти?

– Если ты серьезно ищешь работу и считаешь, что я могу тебе ее предложить, в чем я не уверена, нужно сократить этот альбом, оставив только учебные снимки... Именно из этой области исходит девяносто процентов заказов, а у тебя даже работы первого курса прекрасны. Все-таки плохо, что ты бросила учебу.

– А что ты скажешь о портретах?

– Ну, тут нужны рекомендации, да и особого спроса на детские портреты нет. Понимаешь, родители сами обзавелись сейчас фотоаппаратами, с которыми справится любой дурак. Кстати, ты никогда не показывала свои работы фотоагентам – просто из любопытства? Сама ты успеешь поседеть и состариться, дожидаясь заказов. Даже через агента нет гарантии, что будет заказ.

– Натюрморты... – задумчиво проговорила Джез. – Знаешь, Кэти, если честно, меня это не вдохновляет...

– Но они у тебя просто великолепны! Ну что еще тебе сказать? Можно обратиться в фотоагентство и попросить работу для фотожурналиста. Как раз сейчас такой работы хоть пруд пруди, а ты как для нее создана.

– Фотожурналистика – это абсолютно не для меня. С ней покончено. Я включила эти снимки в альбом, только чтобы показать разную технику съемки.

– Ты уверена? Это значит транжирить талант, Джез.

– Уверена.

– А кстати, как ты там оказалась, во всех этих точках? – с любопытством спросила Кэти. – Я таких снимков никогда раньше не видела.

– Госпожа удача, – поспешно ответила Джез. – Слушай, я принимаю твой совет о натюрмортах. У тебя есть конкретное место?

– В данный момент лишь одно, только что поступило. Требуется помощница для рекламы продуктов питания. Я могла бы предложить им человек двадцать, но все они – юноши, а требуют девушку. Это просто находка, Джез. На твоем месте я бы не раздумывала.

– Придется мыть посуду?

– Возможно. А также чистить серебро и подметать. Когда в заказе стоит слово «помощница», это может означать все, что угодно, кроме опасных для жизни ситуаций.

– И готовить тоже? – с любопытством спросила Джез. С подметанием она как-нибудь справится.

– Да ты что! Это обязанность специалистов по питанию, среди которых экономисты и шеф-повара, с большим опытом в сфере рекламы. Они тебя и близко не подпустят.

– Это уже обнадеживает. Какая зарплата?

– Крошечная. Девушка на все руки всегда получает минимум.

– Куда мне двигаться, чтобы заполнить документы?

– В студию Мэла Ботвиника. Это на Олимпик, угол Ла-Бреа.

– Ты о нем что-нибудь знаешь, Кэти?

– Ну, это наша гордость. Закончил наш Центр лет девять назад. Мастер в своей области. Две из его бывших помощниц уже открыли собственное дело.

– Тоже реклама продуктов?

– А что же еще? Это серьезное дело. И крупное. Слушай, Джез, не дури. Это работа. Ты что, не знаешь, какая конкуренция в этой области, куда ни сунься? Можешь позвонить прямо отсюда, а потом я позвоню им сама, замолвлю за тебя словечко.

– Кэти, ты чудо!

– И все же мне до смерти интересно, как тебе удалось сделать эти снимки в разных концах земного шара?

– Повезло оказаться поблизости.

Когда Джез брела по студии Мэла Ботвиника в сторону офиса управляющего, где с ней должны были провести собеседование, чувство у нее было такое, словно мирный, живущий размеренной, малоподвижной жизнью монастырь скомбинировали с лабораторией, где знающие и молчаливые люди погружены в созерцание некой тайны, известной только им, и пытаются воплотить ее в реальность. Студия была просторная, с высокими потолками и без окон, освещенная мощными рабочими светильниками, установленными над огромным деревянным столом, за которым на кухонных табуретах сидели три женщины, занятые какой-то скрупулезной работой, какой – Джез не разобрала. Никакого запаха кухни, да и самой кухни, огромной, с современным оборудованием, как она ожидала, Джез не заметила, как не заметила и фотооборудования, за исключением огромной камеры, установленной на треножнике. Атмосфера студии создавала впечатление безмятежности и безопасности. В самом центре делового Лос-Анджелеса, казалось, образовался островок мира и спокойствия. Внезапно она поняла, что получить это неправдоподобное место для нее чрезвычайно важно.

Кабинет Джили Хекстер, менеджера студии, располагался на самом верху, непосредственно над студией. Она медленно пролистала наспех переделанный Джез альбом с учебными фотографиями – в основном упражнения по постановке освещения, которые, с точки зрения самой Джез, смотрелись утомительно-технично.

– А чем вы занимались после того, как оставили колледж? – спросила Джили, закрывая альбом и одобрительно кивая головой.

– Мне удалось на несколько лет уехать в Европу.

– Повезло. И чем вы там занимались?

– Мне неловко говорить об этом, но я переезжала из города в город, из одной страны в другую. Однажды начав, потом долго не могла остановиться. Тогда это казалось мне самым важным. Меня страшно интересует реклама продуктов.

– Как и всех нас. Мэл считает, что фотография продуктов питания – такое же призвание, как и любое искусство.

– Я с ним абсолютно согласна, – пылко проговорила Джез.

– Вы умеете готовить?

– Могу открыть банку консервов, в том числе сардин, могу сделать себе бутерброд, если голодна, но, по-моему, настоящая кулинария – слишком важное занятие, чтобы доверять его дилетантам. Вот что мне действительно нравится – это отдраить кухню до блеска, когда есть время.

– О-о, это и вправду потрясающе, когда все вокруг снова блестит и сияет, – с благоговением проговорила Джили.

– Да, для меня это просто потребность, – подхватила Джез. – И самое приятное – сознание того, что весь этот блеск ненадолго.

– Когда бы вы могли приступить?

– Прямо сейчас.

– Отлично. Пойдемте вниз, я вас представлю.

Они прошли в студию, и Джили представила Джез главному стилисту студии, Шэрон, и двум ее помощницам, Молли и Барбаре, – тем самым женщинам, которых она видела за деревянным столом. Перед каждой возвышалась груда мяты, каждую веточку которой здесь тщательно обследовали на предмет микроскопических изъянов, бракуя тысячи листиков, прежде чем выбрать один, совершенный по форме, размеру, цвету и плотности. У их ног возвышались дюжины ящиков с разнообразными фруктами, ожидавшими точно такого же отборочного процесса.

– Мы работаем над корзиной с фруктами на обложку журнала, – объяснила Джез Шэрон. – Мне нужны листочки-дублеры, которые Мэл использует в поисках композиции, а потом самые отборные для самой фотографии. – Она взглянула на три кучки. – По-моему, достаточно, девоньки. Давайте-ка отправим их в холодильник и займемся клубникой. – Эти ее слова сопровождал негромкий дружный вздох со стороны ассистенток, что-то среднее между радостью и страданием.

– Клубника – это чистый ад, – объяснила Шэрон со спокойно-горделивой улыбкой, словно счастливая мать прелестного ребенка, которая одновременно радуется и волнуется, что ходить он научился раньше, чем его сверстники. – Найти совершенную ягоду практически невозможно, а если вам повезет, все равно хоть какой изъян, да обнаружится, то ли в венчике наверху, то ли в стебельке. Если нужно набрать чашку – приходится покупать ящик. А учитывая, что нужно подготовить комплекта три, не меньше, для всех процессов, – работать приходится в десять раз больше. Но, слава богу, мы не рекламируем грибы. Тут совершенства не найти и близко. Хотя хуже всего все-таки – когда нужно снять хороший ломоть упакованного хлеба. Как-то мне пришлось перебрать пятьсот буханок, прежде чем я нашла то, что мне нужно...

– О-го-го! – воскликнула Джез. – А потом еще нужно заниматься готовкой...

– Готовкой? Да ничего подобного. Нет, меня выводит из себя внешний вид исходного материала. – Шэрон мило улыбнулась.

– Может, мне пока вынести отсюда забракованные листочки? – спросила Джез, указав на горы зелени, возвышавшиеся на полу студии среди корзин и ящиков с фруктами.

– Отличная мысль. Но вначале подай сюда клубнику, хорошо?

Осторожно водружая перед мастерами корзиночки с клубникой, Джез поинтересовалась:

– А где сам господин Ботвиник?

– Там.

Шэрон кивнула в сторону треножника, рядом с которым на полу в позе йоги неподвижно и беззвучно восседала едва различимая фигура в сером. Джез вспомнила, что заметила его краем глаза, когда впервые вошла в студию, то есть час назад.

– Что это он делает? – прошептала она изумленно.

– Медитирует.

– В темноте?

– Он должен придумать, как снять вазу с фруктами пооригинальнее, не повторяя уже сделанного ранее.

– Никогда-никогда?

– Точно. Словно это первая созданная Творцом ваза с фруктами. Он может провести так целый день.

– Бедняга, – сочувственно вздохнула Джез.

– На то он и гений, – благоговейно объясняла Шэрон, а ее опытные пальцы сбрасывали на пол алую лавину неподходящих ягод. – Все остальное – дело чистой техники, в которой девяносто пять процентов зависит от правильного освещения. Для мяты вам нужен один свет, для клубники – другой, для винограда – третий, для киви – четвертый и так далее. А потом особое освещение для вазы, еще одно – для стола, третье – для различных аксессуаров. Но самое главное – это концепция. Она либо все связывает, либо разрушает.

– Ваза с фруктами из преисподней, – пробормотала Джез чуть слышно.

– В прошлом году была у нас и такая, – мягко подхватила Шэрон. – В канун Дня Всех Святых.

Через несколько месяцев Джез стала самым незаменимым человеком в студии Мэла Ботвиника. В первые дни ей позволяли лишь подбирать ненужные вещи и подавать нужные, но, убедившись, что Джез ловка и внимательна, ей стали доверять больше.

Она уже разворачивала рулоны ткани, брошенные на стол, чтобы изобразить различные скатерти, хотя аранжировкой ткани занималась Тинка, прелестная сверхэлегантная японка. Джез дозволяли принять из рук Шэрон тяжелый металлический баул с инструментами и, когда она приходила в студию, отпирать всевозможные ящички, открывая доступ к бесконечным рядам ножей, ножниц, пипеток, пульверизаторов, бамбуковых побегов и липкого воска. Под конец, когда в нее полностью поверит Шэрон, Джез, возможно, проинструктируют, как подавать тот или другой инструмент или деталь будущей композиции, – как хирургическую сестру в операционной.

А после того как Джез доказала свое умение отдраить до блеска восьмиконфорочную плиту, микроволновую печь и двойную раковину, так что ею осталась довольна Шэрон, эти обязанности отошли к ней безоговорочно. Почти каждый день она отправлялась в супермаркет за бумажными полотенцами, губками, тряпками и пластиковыми пакетами, в огромных количествах потребляемыми студией; ей предоставили возможность набивать кубиками льда пузыри, которые подкладывали под салат, чтобы он выглядел особенно свежим под яркими лампами. Однажды, когда Тинка примчалась в студию, держа в охапке букеты из двадцати различных видов живых цветов на случай, если парочка из них потребуется для снимка, Джез было поручено поместить их в глубокие контейнеры с водой. Иногда Тинка дозволяла Джез поднести пакеты с ярмарки, из магазинов или антикварных лавок, где она покупала или брала напрокат тарелки, серебро и предметы сервировки, чтобы использовать их для создания особого настроения в готовящемся кадре. Вскоре Тинка включила Джез в команду, состоявшую из двух приходящих ассистенток, которые строили декорации, подчас необходимые для фона, причем декорации эти могли быть самыми разными: от побережья тропических морей до интерьера крестьянской кухни.

Джез поставляла Шэрон специальные препараты, которые та добавляла в блюда с едой, чтобы изобразить поднимающийся над ними пар; она научилась скрываться под столом, мгновенно выскакивая оттуда в перерыве между съемками, чтобы взбить пену в бокалах с пивом; ей доверили секрет приготовления особой смеси, которой покрывали тушки жареной птицы, отчего при легком освещении они чуть ли не на глазах темнели, создавая впечатление румяной поджаристой корочки.

– Если на самом деле жарить их положенные полчаса, – объяснила Шэрон, – они бы сморщились и выглядели пересушенными.

– А как быть бедным хозяйкам, которые никак не могут понять, почему их блюда не похожи на ваши образцы?

– Реклама продуктов – это такая же фантазия, как фото в журнале мод или обстановка комнаты в мебельном каталоге. Разве в жизни все это выглядит так же? Разве кто-то и вправду живет по этим образцам? Нам просто предлагают общую идею, направление, в котором нужно двигаться.

– Поня-атно, – протянула Джез, начиная понимать, что натюрморт с едой имеет такое же отношение к реальности, как лицо проснувшейся поутру кинодивы к ее портрету на обложке журнала.

Мэл Ботвиник, пухлый, чем-то похожий на Будду, оказался мягким, застенчивым и милым человеком, с вечно неудовлетворенной жаждой творчества. Он никого не подпускал к святая святых – столу, на котором творил свою композицию, используя продукты-дублеры и экспериментируя со светом, пока не получал достаточного количества пробных черно-белых снимков и не начинал снимать на цветную пленку.

Вскоре Мэл позволил и Джез сделать черно-белые пробы, а когда она доказала, что справляется с этим, не очень охотно доверил ей «хассельблад», разрешив поснимать фрагменты готовой композиции – яичный желток в чашке, сбивалку, горку риса или кольца лука.

– Мэл, почему ты не разрешаешь мне поставить освещение для этих фрагментов? – спросила Джез.

– Я верю, что ты сможешь, но не могу.

– Мэл, но они же займут на фото квадратный сантиметр, не больше, – настаивала Джез.

– Заказчик платит за то, чтобы освещение ставил я, – отвечал Мэл мягким, но исключающим возражения голосом.

Работая над освещением, Мэл держался сосредоточенно-отрешенно, как в моменты медитации на тему о будущей композиции. Джез изо всех сил стремилась постичь секреты его мастерства, прекрасно сознавая, что от него узнает о технике освещения куда больше, чем за все то время, что пропустила, бросив Центр искусств.

Она наблюдала, стараясь держаться незамеченной, как Мэл оживляет хрустальный бокал, заставляя его играть волшебными искрами, как добивается влажного отблеска на лиловой виноградине, подчеркивает тяжелый, солидный блеск столового серебра, нежную розоватость ошпаренной кипятком креветки и густую белизну майонеза, в который ее окунают, – и все в одном-единственном снимке, который насчитывал еще дюжину подобных деталей.

Частенько, задержавшись в студии, чтобы запереть ее после длинного рабочего дня, Джез не спешила уходить, возвращаясь к фрагментам композиции, которые снимала днем, заново ставя освещение, стараясь сделать это лучше, чем Мэл, но так и не нашла секрета, как сделать кольца лука более живыми, чем у него. Мэл обладал особым даром, который никак не могла ухватить Джез, – умением показать продукты аппетитнее и привлекательнее, чем они были на самом деле. На его снимках, казалось, каждый ломтик, ягода или кусочек готовы были выпрыгнуть из кадра и проглотить зрителя, если тот не успеет сделать это первым. Джез научилась уже освещать небольшие фрагменты почти – но только почти! – так же хорошо, как Мэл, в то же время признаваясь себе, что до него ей не подняться никогда.

Задетая за живое, она принялась экспериментировать с различными композициями из продуктов-дублеров, которые нередко оставались в студии всю ночь, пылясь и тускнея, пока по их образцу не выстраивали основную композицию. Джез бесконечно переставляла тарелки, блюда, украшения и цветы, стараясь еще сильнее подчеркнуть волнующую гармонию и графику предметов, чем удавалось сделать Мэлу. Подчас, рассматривая в объектив свое творение, она ловила себя на мысли, что ее композиция более выразительна, чем у Мэла, и тут же быстро делала снимок на свою собственную цветную пленку, а потом часами восстанавливала нарушенный ею порядок.

Позже, сравнивая свои работы с работами Мэла, Джез признавала, что есть какая-то грань в работах Ботвиника, переступить которую ей не дано. Несмотря на определенную заданность сюжета каждого нового снимка, Мэлу удавалось каждый раз совершить скачок в новое, на не исследованную еще территорию. Его фантазия каждый раз поражала своей новизной, удивительной в этой узкой области фотомастерства, и Джез понимала, что едва ли сможет работать когда-нибудь лучше. Так что, делать нечего, оставалось только учиться.

Джез сняла небольшую меблированную квартирку неподалеку от студии, расположенной в стороне от престижных районов. Возвращаясь домой часов в восемь-девять вечера, вымотанная, с гудящими ногами от проделанных за день как внутри студии, так и за ее пределами километров, она мечтала лишь об одном: приготовить себе легкий ужин, принять горячую ванну и забраться в постель. В студии они вместе обедали и пили чай, заказывая еду в кафе по соседству. Попробовать то, что они рекламировали, никому и в голову не приходило: кому, как не им, знать, что проделывают с продуктами, чтобы придать им аппетитный вид! Это все равно, думала Джез, что требовать от хирурга-пластика страстной любви к женщине, которой он только что увеличил грудь, уменьшил ягодицы и подтянул коленные чашечки.

Она испытывала умиротворенность и покой от мирного течения студийных дней всю первую половину 1982 года. Как бы ни был талантлив сам фотомастер и вся его команда, в их деле требовалось еще одно: колоссальный запас терпения. Два, а то и три долгих дня кропотливого труда, мелочной подготовки – обычная норма для одной-единственной композиции.

И все же это неспешное, окрашенное иронией и юмором бытие в студии не имело ничего общего с ленью. Неспешность не оборачивалась медлительностью; казалось, сам воздух студии пропитан твердой решимостью быстрее закончить одно кропотливое задание, чтобы перейти к следующему, такому же. Они работали на пределе, четко представляя себе ту черту, за которую нельзя переступить, которая оговаривалась и рекламодателями или художественными руководителями журналов, требующими, чтобы работа была сделана в указанный срок.

Джез впервые работала в команде, преданной своему делу, связанной воедино, команде, в которой личность каждого ее участника не играла роли. Мэл Ботвиник, застенчивый и скромный, оказался лидером, который прекрасно умел добиться от подчиненных полной преданности.

Если какая-то важная деталь упускалась или должна была быть подобрана заново, что случалось сплошь и рядом, Мэл оставался по-прежнему спокойным, не позволяя возникнуть даже намеку на кризис. Никто никогда не слышал от него упреков в свой адрес, даже если все валилось из рук, как не было и конкуренции, стремления выделить одного или принизить другого. Мирный ход событий могло нарушить разве что внезапное вторжение тараканов. Студия Ботвиника казалась особой вселенной, надежной и защищенной от ужасов и волнений, сотрясающих мир за ее пределами.

Она не смогла бы ответить, хотела ли проработать в такой обстановке всю свою жизнь, но понимала, что в атмосфере студии есть то качество, которое ей сейчас крайне необходимо. Она возвращалась к жизни, студия помогала ей нарастить новую кожу поверх саднящей раны – поселившегося в ней за прошедшие два года смятения. Бродя вместе с Тинкой по магазинам в поисках необычной корзиночки для хлеба, стараясь предугадать, как Мэл решит осветить блюдо с тушенной в вине рыбой или что еще придумает Шэрон, чтобы сделать еще более свежими артишоки, Джез мало-помалу начинала забывать о своем раненом сердце.

– Не могу найти «именное фото» для Мэла, – сказала как-то июньским днем 1982 года Джили, непривычно растерянная в этот день, роясь в кипах досье и папок.

– Это и немудрено. Откуда им тут взяться? Это же негативы снимков, сделанных в прошлом году. Хочешь, я сбегаю в магазин за поздравительной открыткой?

– Нет, дело не в этом, Джез. Каждый год в день своего рождения Мэл посылает одну из своих работ всем клиентам, настоящим и будущим, а также представителям рекламных агентств и журналов. О том, что это день его рождения, никто и не догадывается. Ты знаешь, как он застенчив, но такой ритуал ему по сердцу. И Фиби считает, что для будущего бизнеса это гениально.

– Просто один снимок?

– Да. Он его увеличивает и печатает на самой дорогой, плотной глянцевой бумаге, подписывая каждый снимок внизу. Многие даже помещают его потом в рамку. Это уже стало традицией.

– Помочь тебе найти?

– Спасибо, но, боюсь, это бесполезно. Я уже показала ему пятьдесят прекрасных снимков, но он все отвергает. Говорит, в них нет ничего нового. Я начала уже перебирать прошлогодние работы. Понимаешь, эта традиция с фото в день рождения возникла в самый первый год работы студии.

– При всем моем уважении, Джили, почему бы не попробовать что-то новенькое?

– Джез!

– А что? Можно придать индивидуальность даже чашке с желе. Подумай об этом.

– Желе! Да Мэл его терпеть не может! Как ты думаешь, что нового можно обнаружить в чашке с желе?

– Ладно, пусть будет не желе. А если сделать снимок сотрудников, работающих в студии? Показать, каков личный вклад каждого в один-единственный снимок, а внизу приписать, что это люди, которые работают на Мэла Ботвиника. Знаешь, можно даже сделать что-то вроде... буклета. Точно, буклет, и на последней странице дать уже законченную композицию. Никто ведь и не подозревает о тех усилиях, которых требует этот снимок.

– Ну да, это обойдется нам в целое состояние.

– Ничуть, если не тратить денег на сами снимки и не печатать буклет на дорогой бумаге.

– Да кто же нам сделает снимки задаром?

– Я.

– Ты?

– Конечно. У меня есть опыт подобной работы. Мне это интересно, а тебе останется только купить пленку.

– Ой, я не знаю...

– Например, тебя, Джили, я сниму во время разговора по телефону с Фиби, или в тот момент, когда ты мчишься вниз по лестнице, или когда совещаешься с Шэрон по поводу следующего заказа, или объясняешь Тинке концепцию Мэла, или делаешь заказ на обед, или выдаешь счета, или разговариваешь с клиентом, или копаешься в груде негативов, как сегодня... Да в любой из тысячи ситуаций, из которых складывается каждый твой день в студии.

– Тысячи ситуаций?

– Ты как вечный двигатель! Если ты возьмешь выходной, тут все остановится.

– Никогда над этим не задумывалась... – пробормотала Джили, словно завороженная той картиной, которую нарисовала ей Джез, подтверждая тем самым справедливость утверждения, что сила фотожурналиста – в умении убедить сопротивляющийся объект сделать его фотографию.

– Это потому, что ты воспринимала все как должное. А у меня свежий взгляд. Например, при этом освещении я вижу четкие очертания твоего лица и прекрасной лепки уши... У тебя красивые уши, ты знаешь об этом?

– Ну... мне говорили... что ничего. – Джили залилась румянцем.

– Не просто ничего – прекрасные уши. Просто совершенные! А это, поверь, большая редкость.

– Послушай, а тебе не кажется, что все это получится очень искусственно? Я уже смущена...

– Джили, обещаю, ты даже не заметишь, что я тебя снимаю. Просто сделаю живое фото в рабочий момент. Когда ты собираешься посылать эти открытки?

– Через месяц.

– Отлично. Дай-ка мне еще раз взглянуть на твои уши. Все правильно! Такие еще поискать! Если ты согласна, то дней через десять я покажу тебе пробы, и тогда уж тебе решать, насколько удачна моя идея. Если пробы тебе не понравятся, еще будет время вернуться к прежней идее.

– Я должна спросить Мэла. Все зависит от его решения.

– Скажи ему, что это прольет новый свет на возможности людей, работающих в команде.

В течение следующей недели, в редкую минуту, когда Джез выпадало время подумать, она спрашивала себя, как могла так долго не работать самостоятельно. Когда она делала свой первый пробный снимок, – Шэрон, замораживающую торт, – она почувствовала, будто бы часть ее тела, ранее парализованная, начала оживать, возвращаться к жизни. Тот восторг, который она впервые испытала в восемь лет, поняв, что может запечатлеть человеческий образ, не только не забылся, но, напротив, вернулся, став еще более глубоким и обогащенным тем опытом, который она приобрела за прошедшие годы.

Только сейчас, работая над именинным буклетом для Мэла, Джез поняла, сколь многому она научилась. Умение оставаться невидимой, скорость, точность, столь совершенные, что стали второй натурой, а также редкое чутье, умение выбрать нужный момент – все эти навыки, чрезвычайно важные для фотожурналиста, оказались ей по плечу.

Джез научилась понимать, насколько важно показать живое действие, уловить интересное выражение лиц сотрудников, шутливую манеру общения друг с другом, почувствовать настроение и мысли каждого в отдельности – и эти навыки мастера-портретиста у нее были.

Работа у Мэла в жанре фотонатюрморта научила ее находить наиболее выразительную композицию для кадра, оригинальную и захватывающую.

Она уже совершенно свободно обращалась с освещением, умело используя любой из доступных источников света, не прибегая к фотовспышке, которая могла бы нарушить царящую в студии естественную и непринужденную атмосферу, когда сотрудники священнодействовали над композицией праздничного стола для футбольной команды-победительницы.

Без особых усилий она в три раза быстрее справлялась с обычной работой, чтобы, улучив момент, снять заряженный «Никон», висевший на шее, и успевала повсюду, – вездесущее пытливое существо в джинсах и рабочей блузе, неутомимая, веселая; она находила вдруг ракурс съемки, о котором раньше и не подозревала, подмечая в коллегах что-то новое, до этого невидимое, ни на мгновение не забывая о той любви к ним, которая заполняла ее до краев, любви, созревшей за эти шесть месяцев, которые она провела в благотворной и оздоровляющей атмосфере студии.

Глядя в объектив на своих коллег, Джез вдруг поняла, насколько прекрасна по-своему, оригинальна и неповторима каждая из трех сотрудниц студии. Тинка и ее помощницы, одинаково элегантные, с величественной походкой, казалось, в вихре танца спорхнули в студию со страниц модных журналов. Джили на удивление соответствовала той характеристике, которую дала ей Джез, – она была энергетическим центром трезвого делового мира в неспешном творческом течении студийных дней.

Мэл Ботвиник согласился с предложенной Джез идеей при условии, что его портрета в буклете не будет. Портрета, а не рук, думала Джез, делая снимки. О руках речи не было, как и о его знаменитом теневом силуэте – силуэте единственного мужчины в царстве женщин.

К концу недели она отсняла уже огромное количество черно-белой пленки, поскольку единственным цветным фото в именинном буклете должен был стать сам натюрморт. Уехав на ранчо, как она делала каждый уик-энд с тех пор, как переехала в Лос-Анджелес, Джез день и ночь, с вечера пятницы и до самого утра в понедельник, провела в своей фотолаборатории, проявляя пленки и печатая оттиски: волнение не давало ей спать. Сьюзи подкидывала ей немного еды, да время от времени заглядывал отец, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Джез нетерпеливо отмахивалась от обоих, и выражение ее лица было красноречивей слов.

Она уехала в понедельник, покинув ранчо на рассвете, и прямиком помчалась в студию. Мэл с Джили как раз обсуждали какие-то финансовые проблемы. Взлетев по лестнице, Джез водрузила перед ними листы с пробными оттисками.

– Сделано, – выпалила она, стараясь говорить как можно спокойнее.

– Что ж, давайте посмотрим, – не спеша и со значением проговорил Мэл Ботвиник, протягивая руку за увеличительным стеклом.

Джили, заколебавшись, нервно огляделась по сторонам, но, не найдя выхода, медленно взяла в руки другое стекло. Они изучали листы с оттисками, храня осмотрительное молчание, поскольку договорились еще раньше, что, если снимки им не понравятся, идея будет отвергнута, как бы это ни расстроило Джез. Оба успели уже пожалеть о внезапном порыве, заставившем Мэла принять предложение Джез. Когда первые клубы восторга рассеялись, появилась мысль, что старательная «девушка на все руки» – это еще не фотограф.

Джили с Мэлом долго и пристально изучали каждый крохотный снимок, не спеша с выводами, молчаливо придерживаясь выбранной позиции: не расслабляться. Они не обменялись ни словом, ни взглядом, ни разу не бросили в сторону Джез одобрительного кивка или улыбки, и только скорость, с которой они скользили увеличительным стеклом с одного оттиска на другой, да быстрота, с которой передавали друг другу листы с оттисками, выдавали возрастающее волнение.

Джез следила за их руками, а не за лицами и начала постепенно приходить в себя. Она ждала, прислонившись спиной к одной из стен офиса, сложив на груди руки и скрестив ноги, с тем же нарочито незаинтересованным выражением, как и у них, так что когда они подняли наконец головы и изумленно уставились на нее, то не смогли ничего прочесть в ее глазах, хотя Джез чувствовала, как поднимается в ней, согревая, мощная волна торжества.

– Вы... вы... – выдохнул Мэл Ботвиник и остановился, тряхнув головой, словно не веря своим глазам, и благоговейно склоняя голову.

– Но ты даже не намекнула ни разу... – Слова, слетевшие с уст Джили, повисли в воздухе почти обвиняюще.

– Откуда вы взялись?.. – спросил Ботвиник, словно впервые заметил Джез.

– Но ведь никогда... Я не знаю... Почему ты ни слова мне не сказала? – потрясенно спросила Джили, словно Джез подняла ее над головой, перевернула и раскрутила в воздухе, а потом уж призналась, что она – Михаил Барышников в юбке.

– Я говорила. Рассказывала, что занималась фоторепортажем. – Джез старалась сохранить спокойствие, но не могла сдержать слез, ручьем хлынувших по щекам, едва она только заметила в их глазах восторг.

– Занималась!.. – буквально взорвался Ботвиник. – Если бы я не видел своими глазами, кто снимал эти кадры, я бы поклялся, что они сделаны одним из лучших фотомастеров мира!

– Ох, Мэл, спасибо. Вот это и вправду комплимент, – улыбнулась Джез, размазывая по лицу слезы.

– Что? Ну, вы понимаете, что я хотел сказать. – Круглое лицо Мэла раскраснелось.

– Джез, но здесь нет твоего снимка, – вдруг заметила Джили.

– Я сам сделаю ее портрет, – внезапно объявил Мэл. – Я уже месяц ломаю голову над освещением для ее волос. Они напоминают мне французский хлеб, слегка подрумяненный по краям, с размягченным маслом, стекающим с него. А эти глаза... Они просто загадка. Елочные украшения? Желтый бриллиант под водой? В общем, это моя задача. Портрет должен быть цветным, тут двух мнений и быть не может.

– Мэл, а как нам выбрать самые лучшие снимки? – спросила Джили. – Их так много – я просто не знаю, с чего начать.

– Методом исключения, – быстро ответил Ботвиник. – Скажем, так: каждая страница размером десять на двенадцать, значит, можно разместить на ней девять достаточно крупных снимков, и еще останется место для подписей: кто это и чем занят. Страницы три отдадим стилистам, еще три – Тинке и ее девочкам, одну – тебе, Джили, а на последнюю поместим натюрморт, портрет и копирайты: Джез на снимки, ну и мой – на натюрморт. Это уже восемь страниц, плюс фото на обложку... Что бы придумать... Что-нибудь занимательно-дразнящее... Чтобы никто толком не понял, что это... – Его голос постепенно стих. – Так, книжка-загадка.

– Может, вот это подойдет? – Джез указала на свою любимую композицию: праздничный стол для футболистов. В кадр попали руки Мэла, в последний момент меняющего место для вилки, а над всей сценой нависла его тень.

– Ну, можно и так... Это ведь день моего рождения, так что, может, так и сделать?..

– Или лучше взять этот? – Джез указала на другой снимок, где Мэл виден был со спины, застывший, как индийский гуру, в позе для медитации.

– Нет-нет, – поспешно отозвался он. – Меня могут узнать.

– Мэл, – в голосе Джили зазвучали нотки протеста, характерные для финансового директора, – это уже тянет на девять страниц. Даже если мы возьмем бумагу подешевле, все равно выйдем за рамки сметы. Буклет обойдется нам в кругленькую сумму.

– Да о чем речь, Джили? Используем нашу обычную бумагу, как же иначе? С такими-то снимками и искать дешевую – это преступление! В конце концов, это наши законные затраты.

Джили что-то пробурчала, соглашаясь, и бросила быстрый взгляд на свой портрет с телефонной трубкой в руках. Уши у нее и правда отличные.

Спустя три недели редакторы журналов и рекламодатели по всем Соединенным Штатам и Европе с зачарованным восхищением рассматривали потрясающий именинный буклет Мэла Ботвиника. Такой вполне достоин стать коллекционной редкостью. Не каждый день им попадают в руки работы зрелых мастеров, со сложившимся стилем и в то же время на редкость оригинальные, не имеющие ничего общего с работами, уже известными их взорам ценителей. Кто бы ни был автор этих снимков, ему по силам то, что не могут другие. Работа Джез, свежая, как нарождающийся день, представляла мастера яркой индивидуальности, умеющего статичный портрет превратить в захватывающее повествование. Эта девушка с удивительной техникой съемки, внезапно оказавшаяся в центре внимания как новая звезда, была юна и прекрасна, если судить по небольшому цветному фотопортрету, сделанному Мэлом Ботвиником. Неясно тут было только одно: кто, черт возьми, эта Джез Килкуллен и откуда она взялась?

И все же был человек, который мог дать исчерпывающий ответ на эти вопросы. Фотоагент Фиби Милбэнк подписала контракт с Джез еще до того, как буклет был разослан.

Фиби Милбэнк представляла только Мэла Ботвиника и еще одного мастера, снимающего автомобили, – Пита ди Констанзу. Фиби подписала контракты только с ними, сознательно отказав остальным, хотя каждый месяц десятки будущих знаменитостей обивали порог ее двери, сжимая в руках папки с лучшими фотоснимками.

Она свято верила, что куда мудрее все свободное время посвятить двум выдающимся мастерам, которые вместе тянули на миллион долларов в год, а то и больше. В быстрые деньги Фиби не верила, но твердому и стабильному доходу цену хорошо знала. Она могла позволить себе не спешить, твердо взвесив ситуацию, взвинтить цену Мэлу и Питу и увеличить число их заказчиков, а после этого выбрать третьего и, возможно, последнего своего подопечного.

Джили позвонила ей, чтобы уточнить список адресатов перед рассылкой именинного буклета. Когда речь заходила об интересах ее клиентов, Фиби умела видеть на два метра под землей и мгновенно уловила в голосе Джили нечто такое, что заставило ее тотчас же примчаться в студию к Ботвинику, чтобы взглянуть на буклет еще до того, как он будет разослан. Увиденное ее потрясло, и Фиби, не тратя времени на расспросы о Джез, мгновенно завертелась вихрем, прекрасно понимая: едва буклет окажется у заказчиков, за Джез начнется настоящая охота, в стороне от которой не останется ни один представитель их бизнеса. К концу дня, заручившись благословением Мэла и его прочной рекомендацией, Джез дала согласие подписать с Фиби контракт.

Фиби сама себе удивлялась: с неожиданной поспешностью она уговорила свою новую клиентку отобедать вместе, чтобы отметить это событие. Пока Джили искала ей замену, Джез по-прежнему продолжала работать у Мэла, а потому настояла на том, чтобы встретиться в небольшом китайском ресторанчике неподалеку от студии, а потом сразу вернуться на работу.

– Вы слишком хладнокровны для девушки, которая вскоре станет страшно богатой и известной, – бросила первый пробный шар Фиби, оглядывая Джез с нескрываемым любопытством, как невесту, только что вышедшую замуж по брачному объявлению за совершенного незнакомца.

– Фиби, мы собираемся работать вместе, – сказала Джез серьезно. – Мне бы хотелось, чтобы вы поняли обо мне кое-что, может быть, на ваш взгляд, не самое важное. Меня никогда не привлекала слава. Моей матерью была Сильвия Норберг.

– О боже, Джез, извините... Но в студии никто...

– Я ничего им не говорила. Это старая и печальная история. Едва ли стоит ее вспоминать.

– Я могла бы догадаться... У вас ее глаза, ее внешность... Вы очень похожи.

– Знаю, – заметила Джез, как бы окатывая собеседницу ушатом ледяной воды. – Я очень близка с отцом, – продолжала она быстро. – Почти все свои выходные провожу на его ранчо неподалеку от Сан-Хуан-Капистрано. Эта земля много для меня значит, куда больше, чем можно предположить. Мне не хотелось бы начинать жизнь, в которой моему отцу не останется места. Так что пусть ваше предложение сулит мне золотые горы, но, если оно надолго уведет меня из Калифорнии, я от него откажусь.

– Так вот просто?

– И даже еще проще, Фиби.

– А что на это скажет будущий заказчик? Моя новая клиентка не хочет быть богатой и известной! Это может невыгодно сказаться на моем деле.

– Еще есть время подумать. Я пойму. Кстати, контракт ведь еще не подписан.

– Ни за что. Я сказала, может сказаться, а не скажется. Что-нибудь придумаем. Предоставьте решать мне. Есть что-то еще, что мне следует знать?

– После признания, что богатство и известность меня не влекут? Чего же больше?

– Мужчины?..

– Ничего важного. Я замужем за работой.

– Понятно.

Фиби тряхнула бананово-желтыми волосами: каждая черточка ее остроскулого лица, казалось, выражала сомнение.

– Увидите.

Джез не могла сдержать улыбки при взгляде на это удивительное создание, вихрем ворвавшееся в ее жизнь, подхватив ее, которое заявляет, что намерена добиться немыслимой карьеры для человека, о котором ничего не знает. Не будь Фиби уже два года представителем Мэла Ботвиника, Джез ни за что бы не стала связываться с женщиной с такими амбициями.

– Послушайте, Джез, когда Джили подберет вам замену?

– Сегодня после обеда у нее встреча с претенденткой. Скорее всего, подбор не займет много времени. Это и вправду чудесное место!

– Очень хорошо, поскольку у меня уже есть для вас задание.

– Что-о?

– Вчера я ужинала с редактором «Эсквайра» и показала ему буклет. Вы умеете подчеркнуть в женщине ее суть, ее женственность, даже если объект – далеко не секс-бомба. Мало кто сможет вразумительно объяснить, почему та или иная женщина сексуальна, – это просто дар. Я даже не догадывалась, насколько женственны Шэрон или Джили. Шэрон, замораживающая торт, – страшно чувственна, а Джили с трубкой в руке – да от нее просто излучение исходит! В общем, нужно сделать снимки двух женщин, скажем так... среднего возраста на обложку «Эсквайра» и постараться подчеркнуть в них женское начало, пусть скрытое, но глубоко индивидуальное, показать чувственность, которую другие в них не видят, но которой отмечен каждый их шаг. Именно этого хочет «Эсквайр». Чувственные дамы средних лет.

– Кто они? – спросила Джез.

Она понимала, что, несмотря на все надуманные театральные указания, речь может идти о Линде Эванс и Джоан Коллинз. Именно в этом работа агента.

– Маргарет Тэтчер и Нэнси Рейган.

Краем глаза Фиби наблюдала за Джез, стараясь уловить в ее лице хоть каплю удивления.

– А почему не мать Тереза? – не моргнув глазом отозвалась Джез.

Фиби одобрительно хохотнула: Джез быстро учится.

– Мать Терезу оставим для рождественской обложки «Вог». Она – олицетворение духовности, высший шик в этом сезоне. Или что-то еще в этом духе – так мне сказали по телефону сегодня утром. А ваши портреты Тинки, подбирающей модные аксессуары, так же чувственны, как и остальные портреты. От вас ждут как освещения направлений моды, так и портретов знаменитостей.

– Как получилось, что заказчики уже видели буклет?

– У многих есть офисы в Лос-Анджелесе. – Фиби с удовольствием захрустела булочкой.

– А что еще произошло за сегодняшнее утро?

– Всему свое время, – ответила Фиби.

Альбом в шестьдесят страниц – двадцатипятилетняя история жизни Уоррена Битти и его женщин – еще не был закончен. Но Фиби привыкла делать заказ только тогда, когда все детали уже согласованы и обговорены, поскольку в противном случае будет слишком много упреков.

Фиби провела бессонную ночь, судорожно продумывая детали ближайшего будущего Джез. На следующий год она намеревалась занять ее исключительно журнальной работой. Так она быстро приобретет известность. Затем последует прибыльный рекламный контракт, но годик придется подождать, пока Джез заработает прочную репутацию самого интересного фотомастера. Сегодня вечером, когда Фиби встретится за коктейлем с Джан Веннер, они договорятся о фото на обложку журнала «Роллинг стоун».

– Я надеюсь, вы республиканка? – спросила она. – Коль скоро вы из округа Оранж.

– Это имеет значение? – Джез вскинула брови. Какое отношение к ее профессии имеют ее политические взгляды?

– Вы могли бы успеть и выполнить заказ, и навестить отца в выходные.

– То есть?

– Сан-Хуан-Капистрано неподалеку от Сан-Клемента, правда? «Роллинг стоун» заказывает портрет Никсона к десятой годовщине Уотергейта.

X

После сентябрьской фиесты 1990 года жизнь Джез в студии «Дэзл» стала еще более насыщенной. Заказы сыпались со всех сторон, съемки начинались рано утром и подчас заканчивались лишь с темнотой, так что ей удалось всего пару раз за месяц выбраться на ранчо к отцу; встречи эти были досадно короткими, с полудня в субботу и до вечера в воскресенье, когда Джез нужно было мчаться обратно в Лос-Анджелес.

Кейси Нельсона она так и не видела. Отец сказал ей, что он встал еще до рассвета, чтобы решить какие-то дела по телефаксу, который недавно установил у себя в комнате. Оба мужчины почти каждый уик-энд ужинали на гасиенде вместе, но когда Кейси узнавал, что должна приехать Джез, то тактично исчезал, предоставляя отцу с дочерью возможность провести вдвоем, без посторонних, то короткое время, которое им отпущено.

Джез чувствовала губительное воздействие города, вымотанная до предела и доведенная до крайностей. Поэтому так важны для нее были те часы, которые она выкраивала для ранчо, для пеших и верховых прогулок или катания на лодке: как бы обновляя ее контакт с землей, они помогали ей сохранить равновесие в напряженной городской гонке, справиться с безжалостным ходом времени, с постоянной необходимостью искать новое решение для каждого нового задания, чтобы не повторять самое себя.

Джез пожаловалась Сису Леви на переутомление, но в ответ услышала, что в том виновата Фиби. В следующий раз, когда у Джез выдалась свободная минутка – это произошло к концу дня в один из сентябрьских четвергов, – она оказалась перед своей представительницей, держа в руках расписание.

– Ну-у, мисс Джез, ты странный человек, – отозвалась Фиби, хлопая глазами от изумления. – Я тут мозоли набила, вызванивая для тебя заказы повыигрышнее, и где благодарность? Конечно, ты перегружена, иначе за что бы я получала деньги? Мэл с Питом совершенно счастливы, а они работают не меньше. Кстати, ты никогда не задумывалась, сколько уж лет ты каждый уикэнд катаешься на ранчо к отцу?

– Я не считала, – вспыхнула Джез.

– А я считала. Уже восемь. Некоторым людям могло бы – только могло бы, заметь! – это показаться странным. Ты уже взрослая девочка, Джез.

– Что ты хочешь этим сказать, Фиби?

– Давай откровенно, Джез. Ты начинаешь меня беспокоить. Когда мы только встретились, я могла еще тебя понять, но сейчас... Тебе уже двадцать девять, а я не помню, чтобы ты хоть раз серьезно увлеклась мужчиной. Не связано ли это... э-э... с твоей привязанностью к отцу?

– Я не ослышалась? – проговорила Джез, вне себя от возмущения. – Ты вмешиваешься в мою личную жизнь, ты?..

– А почему бы и не я, Джез? Я знаю тебя, как и многих других, может, даже лучше. Мы работаем вместе уже много лет, и я всегда стараюсь соблюсти твои интересы.

– У меня вдруг появились сомнения...

– Может, тебе просто неприятно слышать, что я говорю?

– Слушай, Фиби, не лезь ко мне в душу, ладно? – мрачно проговорила Джез. – И впредь согласовывай со мной каждый заказ, прежде чем принять его. Это уже не просьба, а приказ.

Джез выскочила из офиса, резко хлопнув за собой дверью, и не успела заметить легкую мстительную усмешку, промелькнувшую на лице Фиби.

Так-так, значит, вот оно как все поворачивается, думала Фиби. Сначала Джез пригрозила уйти, если она станет представлять Гэйба, а теперь эта девчонка становится все более и более неуправляемой. Ну ничего, наступит день – рано или поздно, – когда ей до смерти захочется заполучить престижный заказ, а он уйдет в другие руки. Вот тут-то она и поймет, у кого реальная власть.

А такие вещи случаются, и довольно часто, раздраженно размышляла Фиби. Особенно если ее к тому вынуждают.

Джез влетела в студию в холодной ярости, отослала Сиса, Мелиссу и Тоби Роу пораньше домой, сама заперла студию и начала приходить в себя только в автомобиле, мчась куда-то к северу, за Малибу.

Сейчас ей не помешала бы чашка крепкого чая, а может, и чего-то еще. Тоже крепкого и бодрящего. Мартини, к примеру, если только знать, как его приготовить. Значит, нужно ехать домой. Только бы в кухне оказался чай, ведь она редко завтракает дома. Сейчас бы завернуться в старый купальный халат, который она лет пять уж как собирается выбросить, сделать несколько звонков друзьям. Она слишком зла на Фиби, чтобы бесцельно болтаться одной по окрестностям. Не стоит садиться за руль, когда мысли заняты лишь одним: как бы ухватить костлявую ведьму за костлявую шею, чтобы свернуть ее окончательно!

Развернувшись, Джез двинулась к своей квартире в Санта-Монике. Здесь движение стало поменьше. Желание скорее оказаться в привычной обстановке стало нестерпимым, и она увеличила скорость. Автомобиль отреагировал мгновенно. Все же хорош, хоть и немолод, подумала Джез. Другой ей и не нужен. И вправду, какой смысл обзаводиться машиной, развивающей сто восемьдесят шесть миль в час, когда допустимая скорость все равно пятьдесят пять? Слышал бы ее сейчас Пит: он точно бы решил, что она свихнулась. А-а, ладно, пусть думает что хочет. Ей это все побоку.

Внезапный вой сирены и вспышки огней, отраженные в зеркале заднего обзора, вернули ее к реальности. Джез быстро сбросила скорость, но одного взгляда на спидометр было достаточно, чтобы понять: поздно, все пропало. Сейчас он показывает сорок, это спустя уже несколько секунд. Подкатив к обочине, Джез опустила стекло и тихо взмолилась: «Господи, пронеси!»

– Эй, ничего автомобильчик! – весело проговорил полицейский.

– Спасибо, командир, – отозвалась Джез, вспыхнув надеждой.

– Можно взглянуть на ваши права? – Страж порядка держался по-прежнему дружелюбно.

Джез послушно протянула ему документы: надежда угасла. Дружелюбно – недружелюбно, какой в этом смысл? Пустая болтовня. И так все ясно. О-о господи! Полицейский исчез, вернулся к своему автомобилю. Значит, затребует по рации компьютерные данные на ее автомобиль. Через мгновение он уже деловито выписывал ей квитанцию.

– На какой скорости я шла, командир? – спросила Джез скорее из любопытства, чем в надежде на освобождение.

– Пятьдесят.

– Но ведь это значит, на пять миль меньше, чем разрешено? – оживилась Джез, глядя на него с внезапной смелостью. – Меньше, командир, а не больше!

– Это жилая зона, уважаемая. А значит, скорость здесь – двадцать пять миль. Так что вы ее превысили – на целых двадцать пять миль.

– Двадцать пять миль в час? – Она не верила своим ушам. – Да кто ж так ездит? Если б все шли на такой скорости, вы тормознули бы их за помехи на трассе!

– Что ж, каждому свое. У вас превышение, у других – помехи.

– О небо, ну почему все фараоны такие вредные? – скорее прошептала, чем спросила Джез.

– У вас уже два нарушения за этот год. Если вы пойдете в автошколу, этот штраф останется между нами. В противном случае придется увеличить страховой взнос. Еще одно нарушение – и отберем права.

– Автошкола? О нет, только не это!

– Вам решать. Вы же не собираетесь продавать вашего красавца? Нет? Я так и думал. Что ж, тогда доброй ночи.

Он сунул ей квитанцию и вернулся к своему автомобилю: наверное, снова засядет сейчас в своем логове, откуда, подобно кровожадной пиявке, будет подстерегать очередную невинную жертву – такую же, как она сама, – чтобы только выполнить квоту на штрафы, прежде чем отправиться домой, подумала Джез.

Небольшая квартирка Джез находилась в огромном, роскошном и дорогом старинном доме в Санта-Монике. Она выбрала этот дом по нескольким причинам: во-первых, это не настоящий дом, как Джез это понимает, а значит, можно уезжать, не беспокоясь о том, что может стрястись с ним в ее отсутствие. Кто-то другой побеспокоится о крыше, приятных видах или трубах поблизости. Джез может отсутствовать там от двух недель до двух дней, и все будет на месте. В здании была прислуга, охраняемый гараж, всех посетителей в любое время суток встречал швейцар, а в лифтах – лифтеры. Плюс к этому – вид на океан.

Если не считать последнего обстоятельства, квартира мало что для нее значила. Все равно что сверхкомфортабельный номер в гостинице. Ее настоящий дом – на ранчо, а когда она не могла жить там, то домом становилась студия. По большей части вечера Джез, когда она не была слишком выжата и могла выбраться из дому, были заняты встречами, ужинами в ресторанах или визитами. Эта же обитель служила скорее спальней да гардеробной, куда она заскакивала на несколько минут, чтобы переодеться к вечеру, выскочить и снова вернуться уже только в постель.

И вот сегодня она поймала себя на странной мысли: уж не заняться ли перестановкой в квартире, чтобы сделать ее удобнее? Тогда и квартира воздаст ей сторицей – отплатит домашним теплом и уютом. Джез подумала о своем заброшенном жилище с такой же грустью и жалостью, как и о себе самой. Что ожидает впереди ее, Джез? Ближайшее будущее – автошкола. Рискнуть привлечь к себе внимание страховой компании она не осмелится.

Приготовив себе чашку горячего чая, она добавила в него немного водки, подождала, пока немного остынет, и выпила залпом. Может, она изобрела новый рецепт мартини? Автошкола... Прекрасный конец прекрасного дня! Она сама там раньше не была, но ужасающих историй наслышалась от других предостаточно. Одно упоминание об автошколе в секунду превращало самого гордого и надменного красавца кинозвезду в подобие жалкого рассыльного из пиццерии. Подчас казалось, что рано или поздно все в Калифорнии проходят через этот ад.

Джез решила позвонить отцу и посоветоваться с ним. Ему приходилось хаживать туда дважды. Он ее успокоит. Объяснит, что ей следовало сказать тому фараону. Когда тот уже выписал ей штраф, мог ли он сделать что-нибудь еще и похуже? Что он мог сделать, скажи она ему в лицо, что о нем думает? Можно ли привлечь человека к ответственности за устное оскорбление полицейского? Наверное, да.

Она набрала номер отца и стала ждать. Двенадцать гудков, а ответа так и нет. Где он может быть? Никого – ни отца, ни Сьюзи, ни даже Кейси Нельсона, с кем можно поговорить. Хоть от него услышать что-нибудь утешительное в свой адрес. Будь отец дома, он точно взял бы трубку, – разве что он свалился в постель с приступом радикулита? Никого, кому можно поплакаться в жилетку, рядом нет, мрачно подытожила Джез.

Она позвонила в справочную Ньюпорт-Бич и взяла номер телефона Рэд Эпплтон. Опять тишина, работает только автоответчик. Она быстро повесила трубку, ничего не сказав. Рэд тоже нет, и отца нет. Видно, они куда-то отправились вместе: поужинать, поболтать, повеселиться. Наверное, прекрасно проводят время. Да нет, ей не жалко, но только где эти близкие, когда ей так нужно их сочувствие? В конце концов, это случается не так уж часто.

Джез поставила телефон поближе к себе, глядя на него так, словно видела впервые. Слезы застили глаза, и она нетерпеливо смахнула их. Ну это просто абсурд. Подумаешь, автошкола – всего-то восемь часов занятий. Не пикник, разумеется, но и не всякий пикник в радость. А правда, сколько людей так уж любит пикники? И все же почему она чувствует себя такой... покинутой? Словно потеряла лучшего друга.

Даже Мэлу она позвонить не может: Шэрон обложила его со всех сторон. И Питу тоже. Он просто умрет со смеху, узнав, что она попалась на том, что шла на пять миль медленнее, чем позволено. И никому из друзей об этом не расскажешь, потому что... Почему? Да какая разница почему, просто не может она вот так вот взять и позвонить, обрушив кому-то на голову свои страдания. Даже если кто и сидит сейчас дома, то наверняка не один. С друзьями. Вот странно: когда тебе необходимо позвонить кому-то – никого нет дома, а тебе всегда умудряются дозвониться и всегда в самое неподходящее время.

Может, написать кому-то письмо? – мрачно подумала Джез, устремляя за окно отрешенный взгляд. Океан, восхитительный днем, в темноте казался мрачным и враждебным. Может, лучше было снять квартиру с видом на городские огни, а не на безразличную бездну под окнами?.. Можно, правда, запечатать в бутылку письмо и швырнуть ее в океан, как сделала одна маленькая девочка, о которой ей кто-то рассказывал, написавшая в записке: «Тому, кто найдет. Я люблю вас».

Джез прошлепала босыми ногами на кухню, плотно запахнув купальный халат, чтобы приготовить себе еще чашку чая, а может, и зажевать его крекером. Есть не хотелось – она слишком расстроена, чтобы чувствовать голод.

Загудел зуммер домофона, и Джез вздрогнула от неожиданности. Звонок продолжал звонить, агрессивно-настойчиво, и она нажала кнопку ответа.

– Мисс Килкуллен, – сообщили ей с вахты, – к вам посетитель.

– Слава богу, – выдохнула Джез. – Кто это?

– Мистер Гэбриел. Пропустить его?

Джез смотрела на домофон, разинув рот, словно внезапно обнаружила там змею.

– Мисс Килкуллен, так можно ему подняться? – терпеливо повторила дежурная.

– Подождите минутку.

Джез застыла как вкопанная, не понимая ни какой сейчас год, ни почему она стоит босая на кухне. Ее словно швырнуло назад, в тот раздирающий сердце день их несостоявшейся свадьбы. Мысли стремительно перенеслись к тем месяцам, которые она провела в студии Мэла Ботвиника, затем новая веха – потрясающий фотопортрет Ричарда Никсона, отдыхающего под солнцем на песчаном пляже в Сан-Клементе. С ленивой улыбкой, которой никто прежде не видел, он вспоминал о Дайане Сойер. Этот снимок, когда его опубликовали журналы всего мира, сделал ее знаменитой. Сейчас эти воспоминания нахлынули на нее все разом, словно все это произошло одномоментно, недавно, разделенное между собой не годами, а часами.

Она взглянула на календарь: 1990 год. Чувство времени вернулось, более четкое, чем всегда, и ясное. Она помнит, кто она. Не нужно держаться так, словно она боится Гэбриела, этого запутавшегося человека с эмоциональным развитием одиннадцатилетнего мальчишки, которого она полюбила, будучи еще сама зеленым несмышленышем. Если его сейчас не впустить, он решит, что она струсила, боится взглянуть ему в лицо.

– Пусть поднимется через семь минут, – сказала она и отключила домофон.

Джез хватило пяти минут, чтобы подобрать потрясающий туалет, достойный того, чтобы встретить, после девяти лет молчания, первого человека, которого она полюбила, единственного, которому доверилась полностью, человека, бросившего ее у церковного порога. Что ж, каждая девушка должна, думала она, одеваясь, совершить в жизни одну грандиозную ошибку.

Джез увлеклась выбором туалета, стараясь унять разгулявшиеся нервы. Все понятно, так и должно было быть. Это всего лишь искаженная, иррациональная форма состояния испуга, оставшегося от другой жизни, от другой девушки, невинной и доверчивой, которую она едва помнила. Такое, как Гэйб, могло случиться только с такой глупыхой.

Джез натянула сиреневую с золотом майку с надписью «Лэйкерз», которую обычно надевала на спортивные соревнования, – слава и мощь прекрасной команды, возглавляемой Волшебником Джонсоном, самым вдохновенным игроком Национальной баскетбольной лиги, предохранит ее от Гэйба, как ожерелье из зубчиков чеснока хранит спящего человека от вампира.

То, что Гэйб бросил ее, выкинул на свалку, – самая большая удача, которая ей выпала. Если бы они, спаси господь, осуществили его безумный план с женитьбой, она так и продолжала бы жить в его тени, забыв о себе, о своей карьере. И все же, каким бы невероятным это ни казалось, Джез не могла бы сказать, что чувствует себя совершенно неуязвимой. Такой, какой была все эти годы.

Она натянула порядком потрепанные мотоциклетные джинсы из черной кожи с заклепками, способными удержать на почтительном расстоянии даже «Ангелов ада». Черные ботинки, дополнительный мазок макияжа, быстрое касание щеткой волос, чтобы убедиться, что они в полном беспорядке и растрепаны, – и она готова к встрече.

Джез пристально оглядела себя в зеркало: не суйся ко мне, как бы предупреждало ее отражение. Возможно, это глупо, но Джез прекрасно видела себя со стороны, и, как мастеру в творимой ею композиции, ей чего-то явно не хватало: еще мазка к придуманному образу, точки опоры. Бросившись к холодильнику, она достала яблоко, откусила кусочек и тут же выплюнула его. Подошла к двери, слегка приоткрыв ее, включила в гостиной телевизор и уселась на ковер в любимой позе: скрестив ноги, обложившись подушечками и зажав в руке яблоко.

В дверь позвонили.

– Открыто! – крикнула она, откусив еще кусочек яблока и яростно принявшись его пережевывать, не отрывая глаз от экрана и стараясь подавить беспорядочное колотье в груди. Это всего-навсего рефлекс, как у курицы, которая продолжает бегать с отрубленной головой.

– Так, – сказал Гэйб, останавливаясь в коридоре у входа в гостиную.

– О, привет, Гэйб, входи. Мне нужно досмотреть эту передачу до конца – она через минуту кончится, – проговорила Джез, пристально вглядываясь в экран и не переставая жевать, ткнув пальцем в сторону кушетки куда-то за спину.

Он сел и минуты три терпеливо ожидал, пока закончится какой-то эпизод из телесериала. Взяв в руки пульт дистанционного управления, Джез переключила канал и только тогда подняла глаза на Гэйба. А он не изменился, вот разве что глаза, все повидавшие, да эта сардоническая усмешка, которой она раньше не помнила. Обычный человек.

– Извини, но этот сериал – единственное, что я смотрю с благоговением, – сказал Джез. – Он тебе нравится?

– Что?

– Ну, неважно. Хочешь яблоко?

– Спасибо, нет. – Он молча ждал, пока Джез беззаботно дожует кусочек. – Ну так?.. – проговорил он наконец.

– Ты просто как Мэри Тайлер Мур в своем сериале. Помнишь, она тоже всегда говорила «Так?» и улыбалась широкой ослепительной улыбкой, слегка, правда, нервной, когда не знала, что говорить дальше. И Блэр Браун тоже.

– У тебя сегодня вечер телесериалов?

– О, я забыла, что у тебя давно не было возможности смотреть американское телевидение.

– Ты стала фанаткой «Лэйкерз»?

– Если тебе надоели «Лэйкерз», значит, тебе надоела жизнь, – глубокомысленно изрекла Джез, насмешливо улыбаясь. – Может, ты считаешь этот вид спорта недостаточно динамичным?

Никого ведь не убивают. Никаких страстей. Никаких бросаний бомб, никакой крови. Спокойный и безобидный – кто-то однажды написал так, – как самый скучный поцелуй. Жаль, что тебе не удалось увидеть «Лэйкерз» в тот момент, когда им пришлось применить силу. Не хотела бы я оказаться у них на пути, даже будь я самим Майклом Джорданом или Чарлзом Баркли.

– Баркли?..

– Из Филадельфии, – терпеливо объяснила Джез. – Ты словно с луны свалился. Как твои дела?

– Прекрасно. А твои?

– Лучше некуда. Страшно занята, работы по уши, но мы ведь все так, правда?

– Джез!

– Что? – спросила она, набив полный рот злосчастным яблоком.

– Перестань, а? Я пришел сюда поговорить, а вовсе не играть в игры.

Джез оставила его слова без ответа, продолжая жевать. Затем, развернувшись к нему лицом, положила под спину несколько подушек, обхватила колени руками и уставилась на Гэйба снизу вверх. Отблески, падавшие на ее голову пестрыми полосами, от цвета мясного соуса до панциря черепахи, исчезли, открыв свежее, как цветок, лицо. Она лениво проговорила:

– Ну, ладно, Гэйб, говори, зачем пришел. Я же тебя не останавливаю.

Она держалась невозмутимо-спокойно, ни взглядом, ни жестом не выдавая своих мыслей. Если слова, которые он собирался ей сказать, слишком трудны, – что ж, ему вполне пристало написать ей еще одно прекрасное письмо. Опыта ему не занимать.

– Недавно я ужинал с Фиби. Она сказала, что ты не хочешь пускать меня в студию и не хочешь, чтобы она представляла меня. Я сказал, что ты просто принадлежишь к другому направлению, чтобы не объяснять лишнего.

– Странно, что ты не сказал ей правду. Фиби обычно требует, чтобы ей выкладывали все.

– Поскольку, как я понял, она и не догадывается, что мы знакомы, я решил, что ты ничего никому не рассказывала.

– Да, ты мог бы догадаться, что пережитый опыт... как бы это получше выразиться... не принадлежит к любимой теме моих воспоминаний. Кажется, будто все это было не со мной. Никто, за исключением отца, не знает, что ты за человек. И человек ли вообще.

– Тогда ты испытывала ко мне вражду. – Гэйб наклонился вперед. – Давай теперь обговорим все в открытую.

– Нет, неверно. Это не вражда. Просто не знаю, как бы охарактеризовать тебя. Другие слова просто не приходят в голову.

Ты не человек. Ты просто существо. Что ж, в Лос-Анджелесе хватит места нам обоим, но не под моей крышей!

Джез снова яростно впилась зубами в яблоко. Пока она жевала, в комнате повисла тишина.

– Хочешь посмотреть ночную программу с Тедом Коппелом? – неожиданно дружелюбно предложила она Гэйбу. – Это лучший способ быть в курсе событий, где бы ты ни был. Еще хороша программа «Вашингтон за неделю». Можно не перечитывать все утренние газеты.

– Я не хочу смотреть ночные новости. Я не хочу быть в курсе событий. Я не хочу ничего знать о том, что происходит в мире. Я нагляделся на это достаточно.

– Готова побиться об заклад, ты так больше ни разу и не голосовал после того случая в Париже, – заметила Джез с едва заметным презрением.

– Черт... Джез, я пришел сюда не для социологического опроса.

– Да и я не помню, чтобы тебя приглашала. Я вполне предпочла бы провести вечер у телевизора.

Гэйб поднялся с кушетки и сел на пол рядом с нею. Джез немедленно отодвинулась.

– Джез, я могу найти себе другой офис, проблема не в этом. Но мне важно, чтобы меня представляла Фиби. Я знаю ее уже сто лет. Я ей верю и не понимаю, что тебя тут не устраивает.

– Между нами не может быть ничего общего, – холодно отозвалась Джез. – А эта твоя приятельница-подружка, эта всезнающая Фиби, как раз и есть это связующее звено. Она как глупый программист, который может влезть во что угодно и все запутать. Как только Фиби ввяжется в твою работу, держаться на расстоянии станет просто невозможно.

– Господи, Джез, да ты все еще точишь на меня зуб!

Джез уловила в его голосе слабую, но вполне различимую нотку торжества и вихрем взметнулась с пола. Нависнув над ним, она обрушилась на Гэйба со всей яростью, которую до сих пор, с самого момента его появления, успешно в себе подавляла.

– Держу на тебя зуб? Да я ненавижу тебя! Ненавижу за то, что ты сделал со мной, двадцатилетней девчонкой, слишком зеленой еще, чтобы понимать: ни одному слову, слетевшему с твоих губ, нельзя верить! Господи, какая намеренная жестокость! Какой еще подонок способен на это: добиться от девчонки согласия выйти за него замуж, – хотя головой я была против! – а потом бросить ее в последнюю минуту, не оставив ничего, кроме дерьмового письмишка с дерьмовым же сомнительным объяснением! У тебя даже не хватило духу сказать мне все прямо в лицо!

Джез резко отвернулась и подошла к окну, стараясь сдержать ярость; ее била дрожь. Гэйб тоже поднялся и направился к ней. Услышав за спиной его шаги, она испуганно обернулась.

– То, что ты сбежал из Парижа, – самая глубокая рана за всю мою жизнь. Я полностью перестроилась под тебя, изменив всю свою жизнь. Это ведь тебе пришла в голову мысль пожениться, а не мне, видит бог. Я вовсе не собиралась связывать тебя по рукам-ногам, ты сам пошел на это, а потом постарался свалить всю вину на меня! Это так глупо, Гэйб, так дешево – хуже не бывает. И страшно несправедливо. Ты мне отвратителен!

– Я сам себе отвратителен с тех самых пор! Господи, Джез, да неужели ты думаешь, что осталось хоть что-то, в чем бы я не упрекнул сам себя тысячу раз, каждую ночь, и даже в десять раз резче? Каждое слово в том письме было холодной, тяжелой правдой, но оно ничего не оправдывает. Оправдания слабости нет. И все же ты не забыла меня, Джез, неважно, что ты там думаешь о моем характере.

– Нет, это просто уму непостижимо! – вспылила Джез. – Просто тошно слушать тебя! Я знала, какой ты трус, насколько ты можешь быть жестоким, но мне и в голову не приходило, что ты еще и самовлюбленный болван! Подумать только – я не могу его забыть!

– Будь я всего лишь кошмарным воспоминанием, ты не стала бы так упорно избегать встречи со мной. И не была бы так агрессивна, если б и вправду забыла меня.

– Слушай, я начинаю думать, что ты и сам веришь в эту галиматью. – Джез хотелось побольнее задеть его. – Просто слышу, как ты себя уговариваешь. Уже уговорил. – Голос ее звучал ехидно-насмешливо.

– Ты не забыла меня, Джез.

Тонкое загорелое лицо Гэйба было серьезно, в словах звучала уверенность.

– С тех пор как я последний раз даром тратила время, вспоминая тебя, прошли годы, – презрительно отозвалась Джез.

– Докажи.

В голосе Гэйба явно был вызов.

– Я ничего не собираюсь тебе доказывать!

– Тогда докажи себе. Если не сможешь – никогда больше не сможешь себе доверять.

– Себе я доверяю достаточно, – холодно ответила Джез, снова беря себя в руки. – Уходи, Гэйб. Я хочу, чтобы ты убрался из моего дома. Я боюсь, тут все пропахнет тобой.

Гэйб резко притянул ее к себе, внезапно принявшись целовать с той безудержной страстью, которая вновь полыхнула в нем, едва он переступил порог ее дома и снова увидел ее, еще более прекрасную, чем раньше. Джез со всей силой ударила его по лицу.

– Я так и знал! – воскликнул он. – Будь тебе все равно, тебе бы и в голову не пришло меня ударить! – Он прижал ее руки к бокам и снова принялся целовать, все крепче и безудержнее. На секунду остановившись, он ослабил захват, оставляя ей возможность ударить его еще раз.

– Упрямая неумеха, – пробормотал он, когда она не двинулась с места и не изменила безучастного выражения. Он снова обнял ее застывшее, безответное тело, притянул к себе и снова склонился к ее холодным губам, полностью сосредоточившись на том, чтобы она признала его, вспомнила его губы. Он уловил в ней легкий отзыв, пока еще чуть заметный, легкую дрожь, какой-то натиск, тепло, намек на желание, постепенно усиливающееся, пока оно не превратилось в настоящий ответный поцелуй.

Они молча стояли у окна, за которым тяжело плескал океан, сжав друг друга в объятиях и осторожно целуя друг друга, боясь проронить хоть слово, чтобы не нарушить неожиданное волшебство момента, в котором переплелись настоящее и прошлое, вспомнились радости прожитых вместе лет и забылись все боли и обиды. Гэйб прижимал ее к себе все крепче и крепче, и Джез почувствовала вдруг, как он возбужден, как страстно стремится к ней, – и оттолкнула его, выпрямившись, застыв в гордой и вызывающей позе.

– Ну нет. Никогда! Нет, – выговорила она неожиданно сильным и спокойным голосом. – Ты добился своего, Гэйб. Физически я все еще неравнодушна к тебе – что ж, я всего лишь человек. Но не это важно. Просто выплыл на свет кусочек прошлого, каким-то невероятным образом... переживший то, что ты со мной сделал. – Она печально качнула головой, вспоминая. – Но как бы там ни было, это чувство не настолько сильно, Гэйб, чтобы я позволила себе заниматься с тобой любовью. Да, признаю, мне этого хочется. Не думай, что я забыла плывущие по реке экскурсионные кораблики, их огни, освещавшие наши окна. А мы, невидимые, лежали в постели, вслушиваясь в звуки танцевальной музыки, льющейся с реки, я тогда была полна тобой, чувствовала тебя настолько осязаемо, что было ясно: никому в мире не было так чудесно вдвоем, как нам.

Положив руки ему на плечи, она мягко продолжала говорить, и глаза ее излучали свет, который так слепил воспоминаниями, что он не мог выдержать ее взгляда и отвернулся.

– Ты был лучшим, самым лучшим любовником, какого я знала. И не потому, что ты первый. У меня была возможность сравнивать. – Джез откинула голову и улыбнулась, вспомнив что-то свое, что, как вдруг понял Гэйб, не имеет к нему никакого отношения. – Но беда в том, что я тебе не верю. И не хочу ложиться в постель с мужчиной, которому не верю.

– Ты не можешь поверить, что я мог измениться за девять лет? – спросил он с болью. – Что я должен был измениться? Что мне теперь можно верить?

Джез только коротко рассмеялась.

– Верить? Верить тебе? Да нет, это чепуха. Даже ты способен это понять. Но я не стану мешать тому, чтобы Фиби представляла тебя. Даже можешь снять у нас помещение. Знаешь, тебе удалось доказать мне совсем другое, не то, что ты собирался. У тебя нет больше надо мной власти. Бедный Гэйб!

Он попытался что-то сказать, но Джез погладила его по щеке и поднесла палец к губам, словно призывая его молчать, и он замер.

– Молчи! Если ты еще раз скажешь о том, что это не так, что иначе я бы спокойно пошла с тобой в постель, я снова возненавижу тебя! Нет, Гэйб, хватит. Не стоит играть дальше. Это недостойно... даже Венгерца. Ты получил то, ради чего пришел. И даже чуть-чуть больше. Удовлетворись этим.

Гэйб смотрел на Джез, не в силах вымолвить ни слова. Черт, на этот раз он сам себя выпорол. Сам себя трахнул. А он-то думал, что излечился от любви к ней. Хотя бы в целом. Отнюдь нет. Он так же болен. Серьезно болен. Скажите, ну какой, казалось бы, риск в том, чтобы поздороваться с Джез, снова пожать друг другу руки? Он попробовал – и теперь вот загнан в тупик результатом. Ошарашен навечно и полностью, если в нем осталась хоть капля рассудка. Джез – его единственная любовь.

– Так что, похоже, Теда Коппела мы пропустили, – едва нашелся он что ответить.

– Похоже, – дружески и безлично улыбнулась ему Джез. – Хочешь посмотреть Джей Леноу?

– Нет, мне пора. Спасибо, Джез, до встречи, – сказал он, пулей вылетая прочь.

Джез в панике решила, что на занятия она явно опаздывает. Помимо всех прочих мерзостей, связанных с автошколой, тут еще и негде парковаться! Опоздает на занятия! Она почувствовала, как на шее и лбу выступили капельки пота – от волнения. Опоздает! На! Занятия! Одно звучание этих слов немедленно повергает ее в состояние кошмара.

После происшествия на дороге Джез тщательно и неспешно взвесила свои возможности. Ясно как божий день, что она – не единственный нарушитель правил дорожного движения в городе, недаром же тут понатыкано столько этих автошкол, в коттеджах своего же, калифорнийского производства, – наверное, нарушителей здесь никак не меньше, чем членов Общества анонимных алкоголиков в Беверли-Хиллз. Некоторые из этих школ объявляли, что рассчитаны только на одиноких, другие завлекали горячей пиццей, поданной в перерыве, третьи соблазняли клиентов волшебными фокусами и диснеевскими мультиками, а случалось, что кто-то и называл себя школой комедии. Та единственная, что располагалась неподалеку от ее дома, носила название «Легендарные комики».

Охая и постанывая при мысли о загубленной субботе, Джез решила позвонить и записаться к комикам, чтобы разделаться с квитанцией. Она примчалась к автошколе заранее и в удобное, как ей казалось, время, но обнаружила, что стоянка по субботам не работает, а вся улица вокруг школы буквально запружена автомобилями, припаркованными нос к носу.

– Подхалимы учительские, – фыркнула Джез, обливаясь потом в поисках места и стараясь погасить нарастающую тревогу.

В конце концов ей удалось найти свободное место в трех кварталах от школы, и, бросив там автомобиль, она со всех ног помчалась обратно, к неприглядному двухэтажному зданию на бульваре Пико. Ни в коридорах, ни на лестнице не было ни души, и, когда она влетела в комнату, где должны были проходить занятия, ее встретили свистом и аплодисментами.

– Вы опоздали на две минуты, – заметил инструктор, запирая за нею дверь. – Еще секунда – и было бы поздно.

– Спасибо, – выдохнула Джез, озираясь в поисках свободного стула.

Пустовал только один – в проходе в переднем ряду, прямо под носом у инструктора: похоже, желающих занять его не нашлось – пугали дурные воспоминания еще со школьной скамьи. Она пробралась вдоль прохода и опустилась на стул рядом со странно одетым человеком с огромными, черными и выгнутыми, как велосипедный руль, усами. Глаза незнакомца скрывала помятая форменная фуражка, глубоко натянутая на лоб, и темные очки.

Крошечный стул оказался жестче и меньше, чем она ожидала. Тряхнув головой, чтобы отгородиться от присутствующих упавшими на лицо волосами, Джез неотрывно смотрела прямо перед собой. Наверное, не нужно было спешить с записью в автошколу, подумала она вдруг. Еще пару месяцев могла бы и потянуть. Нет, школа лучше не будет, зато немного оправится она сама. С того самого вечера, неделю назад, когда к ней заявился Гэйб, она чувствовала себя непривычно опустошенной. Даже тяжелый график работы и масса дел в студии не сняли неприятного осадка и не помогли переключиться на другое. Она заметила, как Тоби с Мелиссой обмениваются озабоченными взглядами, не говоря ни слова. Джез отменила несколько запланированных ранее встреч, назначенных на конец недели, намереваясь пораньше лечь спать, но спала плохо, мучилась кошмарами, хотя наутро и не могла вспомнить, что в них так ее напугало.

Утром она поднялась еще более разбитой, чем когда ложилась. Будто бы вдруг на плечи обрушилась страшная тяжесть, пригибающая к земле, словно она пережила нечто ужасное и жестокое, а не просто встречу с Гэйбом. Ей казалось, что она постарела на несколько лет, прошла тяжелую жизненную школу и стала абсолютным циником. Каждый раз, открывая газету или включая телевизионную программу новостей, она задавалась вопросом: а стоило ли вообще подниматься с постели? Все казалось каким-то... безнадежным, бесконечно безнадежным. Если это депрессия – хотя с чего бы? – то как от нее избавиться?

Какова бы ни была причина этого состояния, ясно, что дело тут не в Гэйбе. В этом она уверена. Наконец-то ей удалось освободиться от этого призрака. Они встретились, даже целовались, и она поняла, что свободна. Ей выпал шанс высказать ему то, что восемь лет жгло ее сердце, и он вынужден был признать ее правоту. Она показала ему, каков он в истинном свете, – он лишь часть ее прошлого, скорее светлого и святого, несмотря на болезненный разрыв под конец.

Если следовать логике, размышляла Джез, и расставить все факты по своим местам, то справедливости ради нужно признать, что она многим обязана Гэйбу профессионально. Только у фотожурналиста можно научиться умению снимать из любой позиции в любых обстоятельствах, видеть объект в истинном свете. Так что она должна быть ему благодарна.

Она и была благодарна. Проведенные вместе годы – это бесценный опыт. Понятно, что за подобное образование нужно платить. Любая трезво мыслящая женщина это понимает. Вернуться назад и заново прожить свою жизнь ей не дано, это уж точно, и сегодняшняя ее реальность – это автошкола со спертым воздухом и набитым людьми помещением. Джез осторожно, краем глаза, окинула пространство с обеих сторон от себя, насколько позволяли пряди волос, из соображений защиты почти полностью закрывавшие ей лицо. Неряшливый сосед справа оказался высоким, с длинными руками, то и дело норовившими посягнуть на ее территорию: стулья были расставлены так плотно, что он не мог сдвинуться в сторону и освободить для нее чуть больше места. К счастью, с другой стороны оказался узенький проходик, но стул все равно сдвинуть не удавалось: он был привинчен к полу. Джез сжала губы в молчаливом отвращении: что толку злиться. Лучше не обращать внимания на этого человека. Ни реплик, ни взглядов, словно они в нью-йоркской подземке. Это единственный способ сохранить физическую дистанцию между нею и тем, к соседству с которым она приговорена судьбой на последующие восемь часов. Оборванец, похоже, был раза в три больше своего стула. Всем телом, от плеча до колена, он привалился к Джез. На ней были джинсы и рабочая рубашка, облюбованная еще во времена работы у Мэла Ботвиника, но сейчас куда более кстати пришлись бы шипы, чтобы отгородиться от этой ужасной и вынужденной близости.

Человек, закрывший за нею дверь, поднялся на подиум и начал речь.

– Меня зовут Маффет, я офицер полиции и ваш инструктор. Вы проведете здесь восемь часов. Любая попытка отвлечь мое внимание от предмета прежде, чем истекут ваши четыреста восемьдесят минут, будет пресекаться. И не пытайтесь отвлечь меня вопросами, нельзя ли закончить занятие пораньше, – я расцениваю подобные разговоры как попытку подкупа.

Инструктор, немолодой уже человек, бледен и суров, как тюремный охранник, подумала Джез. А где же обещанные легендарные комики? Почему здесь одни только неотесанные мужики и только одна, кроме нее, женщина?

– Занятия в этом классе тщательно отслеживаются транспортной полицией, – продолжал Маффет. – И если вы опоздаете после обеда, дверь будет закрыта и вам придется занятие повторить. Вам полагается пятнадцатиминутный перерыв в первой половине дня и один такой же – во второй. Но это время не входит – повторяю, не входит! – в учебное. Вы должны прослушать весь курс за отведенные вам четыреста восемьдесят минут. Дверь закрывается сразу же после окончания перерыва.

Вот досада! Кошелек у нее набит деньгами, а вот мелочи нет совсем. Интересно, могут ли оштрафовать за нарушение правил парковки, пока владелец автомобиля находится на занятиях? Бесспорно.

– Офицер, который должен был вести эти занятия, болен, так что в последнюю минуту мне пришлось заменить его, а я шутить не люблю.

Замурованные в комнате души разразились воплем протеста. Маффет бесстрастно выслушал возражения, а когда голоса смолкли, сказал:

– Кто хочет уйти, может сделать это прямо сейчас. Но я не советую, если вы не хотите провести в автошколе еще одну субботу. Разве что вам наплевать на время, уже потраченное вами на то, чтобы рано встать, добраться сюда и занять эти места. Таковы правила нашей автошколы.

Джез слышала, как несколько человек с шумом поднялись и двинулись к выходу, но осталась сидеть. И так уж пришлось пожертвовать поездкой на ранчо из-за этого ада, потом еле-еле нашла место для парковки... Да будь она проклята, если пройдет весь этот путь еще раз!

Бесстрастно выждав, пока последний беглец покинет территорию, Маффет начал речь.

– Никакой суд не возьмется защищать ваши права. Если вас оштрафовали, значит, вы виновны, пока не докажете обратного. Если ваше время дороже двадцати долларов в час, не возражайте против штрафа. Это мой первый совет.

Маффет оглядел комнату, неприятно улыбаясь. «Интересно, здесь что, не действует Билль о правах?» – подумала Джез.

– Отлично, – проговорил Маффет. – Ну а теперь кто знает, что такое «избирательное принуждение»? Никто? Так я и думал. Никто не знает, кроме тех, кто приходит сюда во второй раз, но они в этом никогда не признаются. «Избирательное принуждение» – это право офицера выбрать именно вас, хотя другие нарушают не меньше. Любой автомобиль в свободном ряду идет на шестидесяти милях, а вас за это оштрафовали. Вы не считаете себя виновным, но вы виновны. Избирательное принуждение практикуется лос-анджелесской полицией, поскольку только в одном случае из одной тысячи двухсот подобных выбор падет именно на вас. Другими словами, если вас оштрафовали один-единственный раз, мы точно знаем, что подобное нарушение вы совершили тысячу двести раз, только вас не поймали. Так что независимо от обстоятельств вы виновны. Это второй урок.

Маффет подтянул штаны: его власть тут настолько сильна, словно всех их приговорили до конца жизни оставаться на острове дьявола.

– Сколько среди вас одиноких? Поднимите руки, – продолжал он. Собравшиеся зашевелились, вздымая кверху лес рук. – А сколько замужних и женатых? – Опять движение и шорох. – А сколько не знают ответа?

Джез сжала руки. Она не шелохнулась ни в одном случае. Ее личная жизнь его не касается. Какое она имеет отношение и так к вопиюще несправедливому штрафу за нарушение дорожных правил?

– Теперь я хотел бы узнать ваши имена, профессию и за что вас сюда направили.

Нет, все это происходит не со мной, думала Джез. Меня здесь нет. Люди вокруг нее старательно отвечали Маффету. Их нарушения, все без исключения, были куда серьезнее, чем ее. Преимущество первого ряда сказалось в тот самый момент, когда настал ее черед: отвечать можно было тихо. Сосед справа пробормотал еще тише, чем она, что его зовут Лесли Дафф, что он строительный рабочий и оштрафован за то, что проехал знак остановки.

– Почему же вы не остановились? – спросил Маффет.

– Я остановился, – возразил Дафф, – но там не было ни одной машины, ниоткуда, ну, я огляделся как следует, подкатил к знаку и пересек улицу. Мне показалось, что все нормально.

– Знак остановки означает, что вы должны остановиться на три полных секунды, – неодобрительно заметил Маффет. – Мы называем эти три секунды «стоянкой на восемь часов». Если б вы остановились, вас бы сейчас здесь не было.

Дафф затих в обиженном молчании. Ну и тип, подумала Джез. Она, со своей стороны, не даст Маффету возможности издеваться. Полиция Лос-Анджелеса известна своей грубостью и наглостью, так что приходится с этим мириться, хотя подобные классы встречаются и за пределами территориальных вод Соединенных Штатов.

– Вы, – требовательно указал на Джез Маффет. – Вы знаете, что есть только две вещи, которые позволено выбрасывать из машины?

– Нет, сэр.

– Воду и перья живой птицы.

– Да, сэр.

Маффет помедлил, и Джез поняла, что ему страшно хочется отмочить какую-то шутку, просто чтобы проверить ее реакцию.

– Не хотелось бы мне когда-нибудь поймать вас на перекрестке с подушкой, – проговорил Маффет, и Джез с отвращением услышала в ответ свой собственный нервный смешок.

Маффет обрушил на головы собравшихся град предупреждений о правах пешеходов, и глаза Джез начали слипаться. Ее приводила в ужас перспектива насильного заключения в этом переполненном замкнутом пространстве еще на восемь с половиной часов. Плотно закрытые маленькие окна не давали притока свежего воздуха, стул с каждой минутой казался все жестче, а Дафф все больше и больше завоевывал отведенное ей пространство, попросту заваливаясь понемногу в ее сторону. Если б она умела перенестись в высшую – космическую – сферу, переместиться туда полностью, подняться над собственным телом! Да, с Ширли Маклейн такого бы не случилось!

Внезапно Дафф опустил ей на колено листочек бумаги. Не веря своим глазам, она изумленно прочитала: «Салют, красотка!»

Джез едва не взвилась от ярости. Этот идиот пытается с нею заигрывать! Для полного комплекта она обречена еще терпеть его приставания, не имея возможности избежать этого! Достав из сумочки блокнот и ручку, она написала в ответ: «Я пожалуюсь Маффету, если вы не прекратите». Дождавшись, когда Маффет отвернется, она передала записку соседу.

Он старательно что-то нацарапал на новом обрывке бумаги и сунул его ей. «Я думаю, вы захотите знать, что я вас прощаю», – было написано в ней на этот раз.

Да он к тому же сумасшедший, подумала Джез. Сексуально озабоченный тип, к тому же во-он какой огромный! Маффет и не заметит, как он бросится на нее и что-нибудь сотворит. «Спасибо», – быстро черкнула она в ответ. Может, хоть это его утихомирит. «Пообедаем вместе?» – получила она следующий клочок.

Джез уже обдумывала возможность ретироваться: быстро вскочить, перебраться от него на безопасное расстояние, а потом уж объяснить Маффету, что случилось, как вдруг поняла, что и это ужасающее создание, возможно, может ей пригодиться. «Спасибо, нет. Меня увезет на обед муж. Вы не могли бы разменять доллар?» – написала она и получила в ответ записку: «Сколько хотите». «Очень любезно», – поблагодарила его Джез и застыла неподвижно до начала перерыва. Едва Маффет объявил о нем, собравшиеся быстро вскочили с мест. Джез протянула соседу доллар, но Дафф просто высыпал ей на ладонь немного мелочи, повернулся спиной и зашагал вниз по лестнице. Джез бегом бросилась к автомобилю, опустила в счетчик три двадцатипятицентовика и стремглав помчалась обратно к школе. Улица была пустой, до школы оставалось еще два квартала, когда перед ней как из-под земли вырос вдруг Дафф, еще более огромный, показалось ей, чем когда сидел рядом.

– Не могу остановиться, – бросила она на бегу. Он быстро преградил ей путь и схватил за руку.

– Ну брось, будь умницей, – пробурчал он. – Ты не всегда такая неприступная.

Может, если говорить с ним вразумительно-вежливо, ей повезет вернуться в школу живой-невредимой? А там уж им займется Маффет. У него уж наверное есть пистолет, и он с радостью им воспользуется.

– Мы можем опоздать, если не поспешим обратно прямо сейчас, – выдохнула она.

– Когда мы виделись в последний раз, ты была поприветливее, – настойчиво сказал Дафф, все еще держа ее за руку.

– Я позову на помощь! – отчаянно заявила Джез, озираясь.

– Мне еще ни одна женщина такого не говорила!

Что-то в его голосе показалось вдруг Джез странно знакомым. Какой-то акцент, явно не американский, и слова его отзывались в памяти каким-то странно знакомым звоном. Джез впервые решилась внимательно взглянуть ему в лицо. Сейчас на нем не было очков. Но не было и усов... И этой грязной кепки... И он вовсе не так уж ужасен... неужели...

– Сэм Батлер! – выдохнула она осуждающе. – Что, черт возьми, вы тут устраиваете в этом клоунском виде?

– Что, и вправду не узнали меня? А я-то думал, что с таким профессиональным глазом меня мгновенно раскусят. Вы же на два метра под землей видеть умеете. Я уж подумал, что вы решили просто меня проучить.

Австралиец-актер широко улыбнулся ей своей прославленной улыбкой ценою в 20 миллионов долларов за три снимка, и Джез вдруг подумала, что если б чуть внимательнее глядела по сторонам, то узнала бы его в одно мгновение, неважно, с усами он или без.

– Вы испугали меня до полусмерти, – сурово сказала она. – Кто такой Лесли Дафф?

– Я. Я изменил имя для фильма.

– А я уж решила, что вы маньяк-насильник. – Джез все еще здорово злилась из-за пережитого недавно страха.

– Это мне знакомо. Убеждены, что каждый мужчина жаждет ваше тело, или же это относится только ко мне?

– Конечно, к вам. – Джез закусила губу, чтобы сдержать улыбку, вспомнив, как перепугала его в свое время угрозой цунами после того землетрясения, которое случилось несколько недель назад. – К вашей манере держаться.

– Вас и вправду увезет на обед муж?

– Нет, – призналась Джез. – Я просто хотела, чтобы вы перестали посылать мне записки.

– Значит, все же пообедаем вместе.

– Ну, все равно надо же что-то съесть... Решено. Кстати, что означает это «прощаю»?

– Прощаю за то, что вы были так сексуальны, когда снимали меня для портрета. Ведь были же, признайтесь? Впервые в жизни фотограф заставил меня раздеться во время съемок.

– А-а. Вот в чем дело. Что ж, возможно, я и вправду воспользовалась своим преимуществом. Я полагала, что актеры предпочитают открытую игру. Если б не это землетрясение, кто знает, чем бы все могло кончиться? В конце концов, вы уже были на мне. К тому же голый.

– Я позволил бы вам вырваться, – заверил ее Сэм Батлер. – Я допустил ошибку и приношу свои извинения. Я был не прав.

Вглядываясь в его лицо, Джез подумала, что странным образом верит его словам. Такие, как Сэм Батлер, не бродят по улицам, навязывая себя женщинам.

Актеры нередко – это хамелеоны, всецело зависящие внешне от предложенной роли, но Сэму Батлеру достаточно было выглядеть просто самим собой. Трудно скрыть совершенную мужественность его черт: сильный квадратный подбородок, прямой нос, густые, почти льняные волосы, решительные бездонно-голубые глаза, крупный, уверенный рот – все в нем было подобрано так, чтобы любая толпа викторианских барышень немедленно рухнула в обморок при первой же встрече с ним... Ну что он мог с этим поделать? Внешность Сэма Батлера говорила сама за себя, причем вовсе не обязательно правду. Однако никаким актерским мастерством тут уж точно ничего не изменишь: ни добавить, ни убавить. Да он просто рожден для роли романтического героя! И, как молодой Оливер, чтобы доказать, что он хороший актер, Сэм Батлер вынужден всегда скрываться под гримом.

Проще всего, думала Джез, при взгляде на него решить, что видишь его насквозь: еще один тип, который не понимает слова «нет», и не заметить при этом его любящего и тоскующего по дому сердца, которое властно заявляло свои права, едва он вспоминал о родной Австралии. Что ж, влияние планеты Голливуд сказывается и на ней тоже, и ничего хорошего в этом нет.

Батлер взглянул на часы.

– Надо мчаться! Мы можем опоздать на занятия.

Они бегом добежали до школы, едва дыша, и Сэм взял Джез за руку, помогая быстрее преодолеть последний лестничный пролет. Они влетели в класс ровно в тот момент, когда Маффет уже собирался закрывать дверь, и рухнули на свои места.

– Я уже видел подобное и раньше, – язвительно заметил Маффет. – Но на моих занятиях никакой чепухи не будет. Никакого пустого трепа, жевания табака, наплевательского отношения или идиотского шума. – Он указал на Сэма и Джез. – И первым делом – никаких розовых слюней. Хотите с кем-то встречаться – отправляйтесь в школу для одиночек.

– Да мы двоюродные брат и сестра, – заверил его Сэм.

– Да-да, брат и сестра, – охотно подхватила Джез.

– Наши матери – родные сестры, – продолжал плести Сэм.

– Двойняшки, – не унималась Джез.

Она уже не могла остановиться. Сиамские близнецы? Она чувствовала, как зреет в ней истерический хохот, который вот-вот прорвется наружу сумасшедшим потоком и который невозможно унять. Приступы этого хохота, бесконечные в школе, ею уже почти забыты, но накатывают всегда в самое неподходящее время и в самом неподходящем месте, словно черпая энергию в себе самих. Неважно, где это происходит, на торжественном богослужении, обручении, свадьбе или похоронах... О боже!

Она почувствовала, как пальцы Сэма впились ей в предплечье, и сумела сдержаться, не допустить непоправимое, пока не заметила боковым зрением, что он сам трясется, пытаясь справиться с хохотом и старательно пряча лицо, уткнув подбородок в грудь. Вот только с усами проблема: попробуй-ка спрячь в воротник эти длинные, черные усы! Этого зрелища для Джез оказалось достаточно. Сгорбив плечи и уткнувшись глазами в пол, она дала волю долго сдерживаемому приступу, зайдясь в безудержном, до слез, хохоте.

– Да что тут происходит? – взорвался Маффет.

– Но это же... школа комиков... сэр, – с трудом выдавил из себя Сэм. – Моя кузина... очень... восприимчива к шуткам.

– Ладно, – буркнул Маффет угрюмо. – Но чтобы больше этого не было!

Джез с трудом удалось взять себя в руки, в основном потому, что еще пара минут истерики – и штанишки стали бы мокрыми.

Эта внезапная отрезвляющая мысль заняла ее полностью, до самого перерыва на обед. Прикрыв глаза и сосредоточившись только на этой угрозе, она уговаривала себя не реагировать на приступы сдавленного смеха, время от времени вновь сотрясавшие Сэма, которые она угадывала по легкому дрожанию стула.

Наконец подошло время обеда, и Джез с Сэмом решились взглянуть друг на друга.

– Почему мы так хохотали? – искренне недоумевала Джез.

– Не знаю. – Сэм пожал плечами.

– Ничего смешного вроде бы не было.

– Даже близко, – согласился Сэм. – Ну что смешного может быть в близнецах?

При слове «близнецы» они снова зашлись от смеха, утирая слезы и судорожно хватая ртом воздух, пока не вывалились, пошатываясь, из классной комнаты, тотчас же устремившись на первый этаж в комнаты отдыха.

– Мне нужно еще доплатить за стоянку, – сказала Джез Сэму, когда они снова встретились, уже на улице.

– Я пойду с тобой, – весело предложил он.

– А где твоя машина?

– Там. – Сэм указал на длинный черный лимузин, медленно катящий вдоль дороги вслед за ними. – Студия не позволила мне самому сесть за руль, когда я поехал сюда. Боялись, что я еще что-нибудь нарушу, пока доеду.

– Вот бы за мной кто так ухаживал, – с завистью сказала Джез. – Я едва нашла место для парковки. Это на студии решили послать тебя в гриме?

– Да нет, я сам. Только так можно оставаться неузнанным. После выхода на экран моего последнего фильма... – Голос его постепенно стих, словно от смущения.

– Хочешь сказать, что сводишь с ума толпы? Это, наверно, в Голливуде. В этом городе никто на тебя и внимания не обратит. Мы, местные жители, страшно гордимся своей выдержкой.

Сэм промычал что-то, глядя в сторону.

– О господи, да я уверена, что это так. Женщины при виде тебя должны с ума сходить. Теперь-то я понимаю. Будь в автошколе побольше женщин, все бы это имело особый смысл. Они таких, как ты, сто лет не видели.

– Мне это противно, – ответил он просто. – Оставим этот разговор, пошли лучше обедать. – Он легонько подтолкнул Джез к лимузину.

– А куда мы поедем? Уже через полчаса нужно вернуться, а поблизости, кроме «Макдоналдса» да «Полло Локо», ничего нет.

– Я обо всем уже позаботился. – Сэм Батлер открыл огромную плетеную корзину для пикника, стоявшую на полу, и извлек оттуда массу свертков, пакетиков и пластмассовых коробочек с едой. – Я попросил заказать кое-что из австралийских деликатесов, а начнем мы, пожалуй, с австралийского белого вина.

Он отклеил усы, снял кепку и очки и облегченно тряхнул головой.

– Пожалуйста, вина, – проговорила Джез, вытягиваясь на сиденье лимузина и с удовольствием разминая затекшие ноги. – Вина, крепкого и много. Ты что, рассчитывал на гостей или заказал все это одному себе?

– Конечно, себе. Одна мысль об автошколе нагоняла на меня такую тоску, что я ничего другого придумать не мог, как только запить и заесть это горе. Вот только, боюсь, с Маффетом это не пройдет.

– Не произноси его имя, – взмолилась Джез. – Когда у нас есть всего лишь полчаса, не нужно их портить. Я чую запах приправы... О-о, Сэм Батлер, для провинциала из Перта ты очень быстро все схватываешь...

У него оказались две бутылки вина, говядина со специями, ржаной хлеб, горчица, маринованные огурчики, французский соус, ростбиф с кровью и даже куриная печенка, которую решили приберечь напоследок, поскольку сочли заказанный студией сырный торт слишком калорийным, особенно после того, как съели по три сандвича и выпили почти все вино.

Никогда раньше еда и питье не были для них так необходимы. Они ели быстро, жадно, в полном молчании, если не считать блаженного мычания при каждом новом изобретенном ими сандвиче с новой начинкой. Когда оба почувствовали, что сыты, они открыли окна лимузина, вдыхая свежий воздух и не спеша вернуться на вторую половину занятий.

– Я туда больше не пойду, – внезапно объявил Сэм.

– Куда не пойдешь? И кстати, где мы? – спросила Джез, вдруг потеряв способность ориентироваться.

– Не пойду обратно. Ни за что не вернусь больше в эту комнату. Я просто больше не вынесу. У нас в Австралии этих идиотских автошкол нет. А я не гражданин Америки. Что они могут мне сделать? Вернусь себе в Перт. Не объявят же меня преступником – в Австралии любой суд будет на моей стороне.

– Но если ты не пойдешь, все утро пропадет даром. Придется проходить все сначала, – полусонно возразила Джез.

– Пусть, но сейчас все равно не пойду. Подумаешь, утро, в конце-то концов... Невелика цена...

– Цена чего?

– Цена встречи с тобой. Я бы согласился две недели тут отсидеть, лишь бы снова встретить тебя. Или три. Или целый месяц. Да даже год, пропади все пропадом. И только ради тебя, коббер.

– Мог бы просто мне позвонить, если это так для тебя много значит, – засмеялась Джез, различив в его словах некоторую театральность.

– Я боялся, что ты не захочешь со мной разговаривать. Такое могло быть?

– Не исключено. Что значит «коббер»?

– Приятель... подруга...

– Как мило... Ужасно мило. – Джез внезапно расчувствовалась. – Ну просто безу-умно-о мило... Но, по-моему, мне пора... В эту... как ее там... школу. Можешь сказать водителю?

– Пожалуйста, обратно к школе, – попросил через стекло Сэм.

– Мы стоим у нее уже минут пятнадцать, – отозвался шофер.

– Не может быть! – не поверила своим глазам Джез, взглянув на часы.

Они бросились вверх по лестнице, перескакивая ступеньки. Джез летела впереди, Сэм мчался следом. Дверь была закрыта. Они принялись барабанить в нее, но в ответ услышали только садистский голос Маффета:

– Я предупреждал вас обоих, не вздумайте отрицать!

– Вот дерьмо!

Джез едва не разрыдалась.

– Это моя вина.

– Да уж, черт побери!

– Я что-нибудь придумаю.

– Это что же? – с сомнением проговорила она. – Объясни, как ты собираешься уладить то, что четыре часа в этой школе пошли просто псу под хвост?

– Ну, с этим я, наверно, справиться не смогу, – смущенно пробормотал Сэм. – Никогда, даже если б пытался всю оставшуюся жизнь.

Джез взглянула на Сэма: его лицо выражало полное и искреннее смятение, глаза были полны упрека самому себе, а вся фигура – воплощенное страдание.

– А ну, выше нос, – вдруг сказала она. – Я тебя прощаю. Это не самое страшное, что мне приходилось терпеть от мужчин.

– Хотел бы я встретить того ублюдка, который еще больше виноват перед тобой, чем я.

– Мы слегка пьяны, Сэм?

– Нет, это невозможно. Белым австралийским вином не напьешься. Со мной такого еще не было. Правда, до двух бутылок никогда и не доходило. Но сейчас можно попробовать. Давай зальем вином горе.

– После обеда?

– Конечно. Немного рановато, правда. Или пойдем в цирк, тот, с шатром, что на побережье... Я мечтаю пойти туда с самого первого дня, как приехал. Шпагоглотатели, жонглеры, пожиратели огня... Ну как?

– Я жутко хочу спать. Мне нужно немножко передохнуть.

– Бедняжка коббер, ты просто не привыкла к австралийскому вину, – сказал он. – Я отвезу тебя домой.

– А что будет с моей машиной? Не могу же я сесть за руль в таком виде? Боюсь, я не очень крепко стою на ногах...

– Я попрошу, чтобы о ней позаботились, просто дай мне ключи.

Джез послушно позволила ему усадить себя в лимузин и тотчас же заснула. Комбинация, включающая четыре часа в автошколе, обильную еду, вино и прочие переживания этого утра, для нее оказалась слишком выматывающей.

Она проснулась на чужой кровати, под чужим одеялом и по темноте за окном поняла, что уже ночь. Она лежала не шевелясь, свято веря, что если немного постараться, то можно вспомнить, где она и как сюда попала. В комнате горела всего одна небольшая лампа, и за окном Джез различила силуэты деревьев. То, что она смогла разглядеть в полумраке спальни, напомнило ей о Юконе, каким он мог бы быть лет сто назад. Она улавливала запах пылающих дров, слышала за стеной звук мужских шагов. Снова закрыв глаза, Джез попыталась сосредоточиться. Юкон, пылающие дрова, покрывало, деревья – нет, дальше пустота. Она быстро провела руками по телу: джинсы, рабочая блуза – все на месте. Девушка на все руки. Мэл Ботвиник, Пит ди Констанза, «Дэзл», автомобили, автошкола...

Быстро откинув одеяло, Джез поднялась и тут же почувствовала, что прекрасно отдохнула, словно за всю жизнь не спала лучше. Она прошлась по тускло освещенной комнате с деревянными панелями, пока не наткнулась на ванную. Там она долго плескала себе в лицо ледяными струями, почистила зубы новой щеткой, найденной там же, и внимательно изучила себя в зеркало.

Результат осмотра оказался потрясающим: даже на ее критический взгляд, выглядит она сейчас едва на восемнадцать. Джез улыбнулась. То ли дело тут в глубоком сне, то ли в отсутствии косметики, то ли в задорном беспорядке волос, но сейчас перед ней та самая девушка, которую она не видела с самого первого курса учебы в Центре искусств. Глаза веселы и беззаботны, щеки полыхают розовым румянцем – так она выглядела только до встречи с Гэйбом. Но что еще лучше – она и чувствует себя как та девушка.

Ботинки найти она не смогла, но на ногах оставались носки. Подойдя к двери спальни, она осторожно приоткрыла ее, стараясь не шуметь, и застыла у порога, выглядывая в образовавшуюся щель: перед нею была гостиная с камином, в котором пылал огонь, служивший также и единственным освещением.

Дверь в другом конце комнаты открылась, и с охапкой дров в руках в нее вошел Сэм Батлер. Она наблюдала, как он, стараясь не шуметь, разводит огонь в камине поярче, потом присаживается у него, собираясь, очевидно, ждать ее пробуждения. Судя по серьезному выражению лица и удобной позе, Джез поняла, что он готов, если потребуется, просидеть так целую ночь. Всю вторую половину дня, которую она проспала в этом уединенном горном – или еще каком? – пристанище, он охранял ее сон.

– Добрый вечер, Сэм, – сказала она негромко.

Он вздрогнул от неожиданности. Джез поняла, что он унесся мыслями куда-то в другое место, далеко отсюда, и ее внезапное обращение вернуло его из мира мечты.

– Джез! – Суровое выражение лица сменилось радостным, едва он увидел ее. – Я уже забеспокоился. Ты просто провалилась в сон, и я никак не мог тебя разбудить.

– Что ж, не каждый день я выпиваю бутылку вина перед обедом. И не каждый день меня похищают.

– Я не знал твоего адреса, иначе отвез бы тебя домой.

– Надо было заглянуть в права.

– Не хотелось без разрешения рыться в твоей сумочке, – ответил он со всей серьезностью. – Это неприлично.

– Что ж, очень... тактично с твоей стороны. Это твой дом?

– Да. Я нашел его несколько месяцев назад.

– Где мы?

– В Голливуд-Хидлс. Этот дом построен почти восемьдесят лет назад. А на заднем дворе олени бегают.

– Сколько сейчас времени?

Сэм взглянул на часы:

– Почти семь тридцать, вечер, суббота. Наверное, у тебя назначена какая-нибудь встреча? Если еще не опоздала. Я сейчас же отвезу тебя домой.

Джез опустилась рядом с ним у огня.

– У меня нет никаких встреч, а вот у тебя должна быть. Может, просто вызвать сюда такси?

– Я собирался провести этот вечер дома, один. Неделя выдалась тяжелая.

Он решительно сложил на коленях руки, словно доказывая: ему абсолютно нечем больше заняться, как только сидеть у огня, глядя на пылающие дрова и о чем-то неспешно раздумывая.

– Тогда мне самый смысл побыстрее отсюда убраться, – предположила Джез.

– Да ничего подобного. Я... Я могу предложить тебе выпить.

– Это ты точно можешь, – задумчиво протянула Джез.

– А могу еще приготовить мясо.

– И этому верю, – улыбнулась она.

– Вот только телевизор включить не смогу – он сломан.

– Вот и отлично, – тихо сказала Джез. – Не нужен нам никакой телевизор.

– Можно еще включить музыку.

– Это великолепно. Музыку я просто обожаю.

– Вот и все, чем я могу развлечь тебя.

– И больше так уж ничего не можешь придумать?

– В такое-то время? Чтобы куда-то пойти, мы не одеты.

– И больше никакой идеи? Ни единого предложения?

– Нет. С воображением у меня плохо, – отозвался он, и в его глазах мелькнул недоверчивый огонек.

– Похоже, это точно, – сочувственно покачала головой Джез.

Она потянулась вперед, повернулась и легла спиной ему на колени, глядя на него снизу вверх. Голова ее удобно покоилась на его сложенных на коленях руках, губы потянулись к его щеке.

– А как насчет поцелуя, коббер? – Обвив его руками, она притянула к себе его голову. – Как правило, пока не изобрели телевизор, люди для развлечения занимались именно этим.

– Джез... – Сэм выпрямился, освобождаясь из ее рук. – Я хочу слишком многого.

– Тогда в чем же дело?

– Я бы хотел начать с тобой все сначала. Я вовсе не хочу терять голову и кидаться на тебя, как это случилось при первой встрече. И не хочу выглядеть в твоих глазах безмозглым кретином, который считает себя сверхмодной кинозвездой.

– Это мешает тебе поцеловать меня?

– Да.

– Ты слишком много думаешь, – сказала Джез и, приподнявшись так, чтобы дотянуться до него, запечатлела на его губах торопливый поцелуй. – Сегодня нападать буду я. Но следующий шаг могу предоставить тебе. Обещаю, что не стану использовать его против тебя.

Чуть отстранившись, Сэм внимательно изучал в отблесках огня ее лицо.

– Это не считается, – наконец решил он. – Это не поцелуй, а клевание. На мой взгляд, даже брата так не целуют.

Джез с жаром прильнула к нему и, обвив руками, одарила долгим поцелуем. Такой уж никак не назовешь сестринским.

– Уж извини, – опять заметил он, – но это тоже не годится. Так целуют кузена.

– Ну ладно. Потом не говори, что ты этого не хотел, – предупредила Джез угрожающим шепотом.

Значит, он тоже игрок. И весьма искусный. Что ж, если игра стоит свеч, она тоже маху не даст. Легко толкнув Сэма на ковер, она склонилась над ним. Он лежал спокойно, чуть вопросительно поглядывая на нее снизу вверх, словно измеряя взглядом ее возможности. Застыв в сладкой неподвижности, Джез подумала вдруг, что никогда прежде так глубоко не задумывалась над следующим моментом. Она привыкла получать поцелуи, а не предлагать их.

Вглядываясь в лицо Сэма, казалось, спокойно выжидавшего нового прикосновения ее губ, она представила себе происходящее с его точки зрения, увидела сцену его глазами, отметив участившееся дыхание в своей груди, горячую волну, начавшую заполнять ее, и почувствовала, как раскрываются в ответ на сдерживаемое желание, которое прочла в его глазах, ее губы. Джез потянулась к нему в поцелуе, словно предлагая торжественный дар, – сначала мягко и нежно, потом впиваясь в него с нарастающей страстью, пока желание не захватило ее полностью, заставив жадно исследовать его губы кончиком языка. Она легко просунула язык сквозь приоткрытые губы Сэма и остановилась, выжидая ответного прикосновения. Когда его не последовало, она изысканно-захватническим броском проникла глубже, обнаружив искомое между зубами Сэма, с восторгом отмечая волнующее ответное тепло.

Теперь Сэм уже отзывался на ее поцелуи, отвечал ей, принимаясь властно целовать, однако все еще оставался в рамках обозначенных им самим границ, и Джез подумала во внезапной вспышке утонченного нетерпения, что может целовать его так еще долго, а может и остановиться, что было бы самым идиотским решением в этот момент. Она может делать все, что захочет, с этим крупным, прекрасным, опытным партнером, который только что страстно поклялся, что хочет начать с нею все сначала. Придется дать ему понять, чего она ждет от него, иначе он так и будет сдерживать себя. Он ясно намекнул на это – или пригрозил? Опять национальная гордость?

Джез не спеша принялась расстегивать на Сэме рубашку, целуя его и намеренно медленно продвигаясь дальше, к прекрасной и чувственной его шее, затем к груди. Время от времени она останавливалась, словно решая, что делать дальше, и боясь двинуться, поддразнивая его, и лишь после этого, словно все еще колеблется, нехотя двигалась дальше, к соскам. С дразнящей замедленностью она взяла губами один из них, нежно зажав другой тремя пальцами левой руки, и принялась осторожно массировать, играя с нежной чувственной частичкой его тела, почти полностью утопавшей в светлой поросли на груди. Внезапно оба застыли, и, когда Джез снова принялась упиваться игрой с сосками, он не смог сдержать стон, который тут же нашел отклик у Джез, еще более страстно принявшейся ласкать его грудь, касаясь соска языком, шутливо выпуская его и тут же подхватывая вновь, одновременно играя вторым жадными, влажными пальцами. Джез чувствовала, как напряглось все его тело, как вздулись мускулы в процессе этой игры, хотя Сэм оставался по-прежнему неподвижным, отдаваясь ее сладкой атаке. Ни звука не сорвалось с его губ, и только унять бешеное биение сердца оказалось не в его власти, как не властен он был и успокоить учащенное дыхание. Она почувствовала, как дрожь пронзила ее тело, познавшее неизведанное ранее ощущение – доставлять наслаждение мужчине, – доставлять осознанно, неустанно, то наслаждение, которое он уже не в состоянии выносить пассивно. Она чувствовала, как набухает и увлажняется ее лоно, ни на секунду не забывая, что он рядом, существует лишь для нее, для подчинения ее желаниям и движениям. Джез целеустремленно двинулась далее, в то время как любопытство, желание знать, готов ли он, опередило ее действия, заставив задуматься, не перестаралась ли она, как там ему, есть ли силы продолжать дальше эту игру, оставаясь по-прежнему неподвижным, и кто обучил его этому...

Джез изучающе приподняла голову, но глаза Сэма были по-прежнему плотно закрыты.

– Сэм... я не слишком?.. – пробормотала она.

– Нет, нет... – умоляющим и одновременно довольным голосом вымолвил он.

Хорошо хоть на нем нет ремня, подумала Джез, расстегивая «молнию» на джинсах, и тут же изумленно застыла, задержав дыхание. Под джинсами не было белья, и его плоть, мощная, сильная, дерзко взмыла вверх из бурной поросли светлых волос.

– Я... больше не могу... – взмолилась Джез, судорожно расстегивая свою рубашку, чтобы освободить грудь.

– Нет, продолжай... Мне важно знать, что ты и вправду хочешь меня... – Голос его звучал незнакомо, но твердо.

– Конечно, хочу, – отозвалась она, поднимаясь и выскальзывая из джинсов и трусиков одновременно, не сводя с него жадных глаз.

Он уже выиграл эту игру, каковы бы ни были правила, но если он хочет продолжения... Что ж, она даст ему сеанс, который запомнится надолго. Джез не спеша опустилась на ковер, коснувшись его коленями. Раздвинув ноги, она двинулась вперед, так, чтобы лоно ее пришлось над его головой, оставаясь высоко над ним: пока Сэм будет неподвижен, он не сможет дотянуться до нее. Нагнувшись вперед, она распростерлась над его телом, коснувшись волосами его жадно рвущейся навстречу ей плоти, затем мягко повела головой из стороны в сторону, словно хлестнув по нему миллионами тонких хлыстиков. Ее бедра услужливо двигались в такт каждому движению головы, и она вновь с особой остротой представила, какая картина открывается ему в отблесках пламени.

Она слышала, как Сэм снова застонал, затем еще раз, но не прекратила дразнящей утонченной пытки, как ни на сантиметр не приблизилась к его телу. Она понимала, что он отчетливо видит все даже в скачущих бликах огня, но продолжала свои медленные, бесстыдные движения. Она видела то же, что видит он: нависшее над ним ее тело, полные, пышные полушария грудей, набухшие соски, тугой, покатый живот, нежную поверхность внутренней части бедер...

Ни один мужчина долго этого не выдержит, подумала она, еще более сосредоточенно двигаясь и еще ниже склоняя голову, так что могла уже коснуться его языком, заставить его почувствовать на себе ее обжигающее дыхание, чтобы он был готов умереть – за одно лишь прикосновение ее языка, которого он так и не получит. Она оказалась права.

Сэм протянул руку и осторожно перевернул ее, укладывая на ковер и придерживая одной рукой, пока расправлялся с джинсами. Быстро раздвинув ноги, он единым рывком оказался в ней, поскольку Джез уже ждала его, была полностью готова. Он на мгновение остановился, замерев в неподвижности, лицо его, как и ее, исказила страсть. Он так и оставался на месте, словно застыв, наполняя ее целиком, глубоко, страстно и жарко. В последний раз, уже не скрывая пылающей в нем страсти, задыхаясь, Сэм спросил ее:

– Ты уверена?

– Да, я уверена, уверена!.. Ты выиграл... ты...

Только тогда, словно подчиняясь какой-то команде, действуя четко и уверенно, Сэм Батлер позволил ей испытать долгий, пронзительный всплеск облегчения, которого она ждала уже так давно, к которому так давно была готова... Дождавшись середины этого прекрасного, безумного освобождения, он наконец освободил и себя, вступая в финал со всей мощью, подключаясь к ее импульсам страсти мощными, неослабевающими движениями.

XI

Валери Килкуллен Малверн и ее сестра Фернанда Килкуллен, пока еще Фернанда Николини, жили в хроническом состоянии взаимного неодобрения и все же, как и большинство сестер, не могли обойтись друг без друга. Никаким друзьям в их непосредственном окружении нельзя было верить так безоговорочно. Ни на каких друзей нельзя было положиться в такой степени, если действительно нужен ценный и умный совет, как могли полагаться друг на друга эти две женщины, связанные родственными узами. Никакие друзья не способны были понять и искренне разделить их жизненные установки. Взаимное неодобрение было весьма незначительной платой за столь глубокое взаимопонимание.

У них было очень много общих знакомых, они вращались почти в одних и тех же кругах общества, хотя жизнь Валери была ограничена единственным, несколько консервативным замужеством, а жизнь Фернанды представляла собой сплошные перемены и перемещения. В конце дня, перед тем как переодеться к обеду, они старались выбрать время для короткого телефонного звонка и таким образом получали информацию друг о друге.

Через несколько месяцев после фиесты и их возвращения с ранчо они переговаривались по телефону. За окнами их ярко освещенных квартир в Нью-Йорке густели сумерки, в бодрящей свежести которых чувствовалось приближение зимы.

– Мама звонила тебе сегодня? – спросила Фернанда.

– Да, но меня не было дома, – ответила Валери.

– Хорошо тебе. А меня, к сожалению, застала. Мне не повезло.

– Она что-нибудь хотела сказать или просто желала убедиться, что все уже готово к ее визиту? – поинтересовалась Валери.

– Ты хочешь спросить, как я всегда умудряюсь отодвинуть день ее приезда? – хихикнула в ответ Фернанда.

– Да, как же это получается, что она всегда останавливается у меня?

– Ну, Вэл, ты же знаешь, что я не могу принимать в доме гостей, пока наши отношения с Ником продолжаются в таком духе. И особенно маму.

– Но ты должна признать, что это ужасно несправедливо по отношению ко мне. И у тебя всегда одно и то же оправдание, Ферн. Когда-нибудь даже ты сможешь остаться без мужей, и уж тогда я заставлю тебя взять на себя всю заботу о ней.

– Но мне пришлось так много пережить с этими мужчинами, – жалобно сказала Фернанда.

– Ферни, это меня совсем не волнует. Я думаю, ты делаешь все это нарочно, сама их провоцируешь.

– О, Вэл, дорогая. Я пришлю тонны икры, и цветов, и шампанского и буду брать ее на завтрак и обед как можно чаще, но я не могу вынести даже мысль том, что она будет жить у меня в комнате для гостей, когда Ник ведет себя подобным образом.

– Черт побери эти универмаги, – прошипела Валери.

– И их распродажи, – в тон ей ответила Фернанда. – Четыре раза в год – это слишком.

Сестры помолчали, и каждая про себя подумала, что ничто не может помешать их матери обрушиваться им на голову три или четыре раза в год ради этих визитов в Нью-Йорк.

Лидия Стэк Килкуллен уже три десятилетия постоянно жила в своем доме на испанском курорте Марбелла. После развода и неожиданно скорой женитьбы Майка Килкуллена на Сильвии Норберг Лидия посвятила многие часы обдумыванию проблемы, где в будущем обосновать свой дом. Она не брала в расчет дочерей, так как планировала отослать их в какую-нибудь школу-пансионат, находящуюся в Соединенных Штатах, независимо от того, где будет жить она сама.

О Лондоне, хотя в нем не было бы проблемы с языком, не могло быть и речи. Этот порт любили навещать богатые люди из Филадельфии. Между Лондоном и Филадельфией существовала дружба, основанная на исторических связях и близких семейных отношениях. Лондон был тем самым иностранным городом, в котором приехавший из Филадельфии мог чувствовать себя как дома. И Лидия в часы, последовавшие за моментом, когда она неожиданно обнаружила крайнюю унизительность своего положения, решила уехать как можно дальше от своего родного города и его обитателей, так любивших посплетничать.

Она отказалась от Рима по другой причине. Это был период, когда создавался фильм «Сладкая жизнь». В этом прекраснейшем из городов международная кинопромышленность достигла таких высот, что Рим стали называть «Голливудом на Тибре». У Лидии не было желания жить в городе, где королевой может стать новая жена ее бывшего мужа, как только она соизволит там появиться. Две миссис Килкуллен? Невозможно.

При мысли о Париже возникали другие проблемы. Лидия могла немного говорить на том французском, которому ее обучили в Фокскрофте, и она знала, что в состоянии овладеть языком, если приложить к этому некоторые усилия. У нее были способности к языку, и она достаточно много слышала о Париже от своей матери и от теток, чтобы понимать, что она не сможет наслаждаться жизнью там без знания французского. Язык был единственным ключом к городу. Но парижане того общества, где она хотела бы вращаться, парижане высшего класса, просто никогда не разводились. Религия в сочетании с традицией делала все браки, даже самые несчастные, вечными. И она, не известная никому разведенная американка, окажется, скорее всего, за пределами этого общества. Конечно, она полагала, что со временем даже в Париже сможет завязать дружеские отношения с кем-нибудь, но какой смысл ставить себя в положение, заведомо низшее по рангу?

Наконец она решила, что лучше переехать в Марбеллу, чем в какой-либо другой большой, космополитический центр. В. 1961 году исполнился только год с того времени, когда австрийский принц Альфонсо Гогенлое начал переделывать маленький рыбачий поселок в курорт международного значения, и триста миллионов долларов были выделены для быстрого вложения в строительство в Марбелле и его окрестностях.

Марбелла, старинный поселок, в котором жили несколько семей потомственных рыбаков, был портом на солнечном побережье Андалузии, ранее совершенно неизвестным миру. Лидди очень умно рассудила, что у нее есть возможность оказаться среди первых жителей курорта. Преимущество, которое немедленно предоставит ей твердое положение среди посетителей курорта и даст возможность чувствовать себя равной среди представителей европейской аристократии, преимущественно австрийской, деловито занятой развитием курорта.

Немаловажен был и тот факт, что здесь, как и на любом курорте, никто не будет проводить разделительную линию между разведенными и замужними. С языками тоже не будет никаких проблем, так как большинство людей, привлекаемых принцем Гогенлое, говорили по-английски, даже если это для них второй или третий язык. А поток временно приезжающих будет так занят своими непрекращающимися сплетнями, что никто из них не даст себе труда вспомнить или повторить что-нибудь так глубоко скучное, как история о жене, от которой отказался муж и которая жила где-то на окраине округа Оранж и выросла в Филадельфии, равнозначной этому невероятному Бостону. Никто там никогда не слышал о Килкулленах и, как это ни странно, даже о Стэках. Это был великолепный шанс начать все сначала.

Лидди нашла белую, беспорядочно выстроенную, виллу не в очень хорошем состоянии, но с видом на море. Она купила ее как раз вовремя, перед тем как цены начали ползти вверх и продолжали расти уже на протяжении десятилетий. На расстоянии пешей прогулки от виллы располагался центр курортной жизни – оживленный, гудящий как улей клуб «Марбелла», в который она моментально вступила, ибо поняла, что клуб в скором времени станет магнитом для всех ищущих развлечений.

Лидди поняла, прожив год в Филадельфии, что самым большим лишением, с которым она столкнулась в своей замужней жизни, было отсутствие приятной компании. Даже приглушенный женский гул в клубе «Эйкорн» можно было принять за Марди Грас, если сравнить его с тишиной на отдаленном ранчо. И если бы не Димс и Нора Уайты и те несколько человек, с которыми она познакомилась через них, она была бы совершенно лишена всякой общественной жизни. А из всех людей из круга Уайтов только Димс был важен для нее. Она скучала по нему ужасно, каждый день, но вряд ли могла бы оставаться связанной с Майком Килкулленом только для того, чтобы продолжать эту горячую, страстную дружбу с женатым человеком, с которым могла видеться только в обществе других людей.

Теперь, в Марбелле, Лидди обнаружила, что приятная компания была целью всех в этом месте – в этой чаше, собравшей и европейскую аристократию, которая последовала за принцем Альфонсо и заполняла Марбеллу во все увеличивающемся количестве, и стаю интернациональных сибаритов, красивых и знаменитых богатых бродяг, которым нужны были только солнце, секс, выпивка, танцы и небольшой обед, который заканчивался не позже половины одиннадцатого ночи, когда официально начиналась неспешная, полная всяких случайностей ночь в Марбелле.

Во всем западном мире нашлось бы очень мало женщин, которые, подобно Лидди Килкуллен, могли бы на самом деле трезво разобраться в том, почему не удовлетворены жизнью, и решить, исходя из анализа, что выходом для них может послужить возможность стать владелицей какого-нибудь отеля.

Эти женщины, одинокие ли, вдовы или разведенные, рассудительно приходят к благоразумному выводу, что не должны проводить свою жизнь в ожидании, что какой-нибудь мужчина придет и спасет их. Они решают, как решила и Лидди, войти в число наиболее знаменитых владелиц отелей, понимая, что это не простое ремесло, что оно не годится для ленивых и безынициативных женщин или для тех, у кого нет связей и железных нервов.

Исходя из наличных средств, эти умные женщины организуют развлечения по строгим правилам. Одни устраивают скромные коктейли, другие дают пышные обеды, некоторые могут позволить себе пригласить гостей на уик-энд, чтобы провести его где-нибудь в сельской местности, твердо зная, что если удастся собрать в доме представителей модного света, то это так или иначе принесет пользу.

Если такие владелицы обладают терпением и не позволяют сомневаться в надежности предоставляемых ими услуг, они обнаружат вскоре, что их приглашают и туда, и сюда, и, скорее всего, всюду. Лидди не имела намерения жить только в Марбелле и пустить здесь корни. Свою виллу она рассматривала как средство, предназначенное для того, чтобы восстановить ее потенциальную светскость, от которой она отказалась, выйдя замуж за Майка Килкуллена.

В новом доме Лидди заняла самую скромную спальню и ванную комнату. На реставрацию виллы она истратила большую часть денег, полученных по разводу от Майка, построив бассейн и сделав из всех многочисленных комнат большой виллы три огромных номера, хорошо продумав, как сделать все возможное, чтобы гости, сильно уставшие от светской жизни, могли бы здесь хорошенько отдохнуть.

В каждом номере была просторная, приятная спальня, хорошо освещенная для чтения, с глубокими креслами, чудесными кроватями и туалетным столиком с удобной банкеткой и огромным трехстворчатым зеркалом. Итальянские двери открывались на изолированный балкон, с которого можно было смотреть на океан. На каждом прикроватном столике стоял огромный графин с охлажденной водой, налитой из бутылок, герметично закрывающаяся банка со свежеиспеченным печеньем, новая коробка с восковыми пробками для ушей из Франции, спасшими не один брак от разрушения, запечатанная пачка салфеток и коробочка с импортным шоколадом. Гостиные были такие же просторные и удобные, как и спальни, – Лидди знала, что ни одна женатая пара не захотела бы проводить все свободное от развлечений время вдвоем, внутри единственной комнаты, что иногда один или другой из них пожелает вздремнуть или почитать, не причиняя беспокойства другому.

Новые ванные комнаты, выполненные по ее замыслу, также были очень хорошо продуманы на предмет удобства и роскоши. Она выбрала самые толстые полотенца в Европе, распорядилась поставить самые современные краны, биде и туалеты – каждый в своем отгороженном пространстве.

Эти номера были рассчитаны на визит длительностью от двух недель. В стенных шкафах висели дюжины мягких плечиков, вышитое постельное белье из Испании было роскошнее, чем то, которое можно было бы найти в Соединенных Штатах, цветы в керамических вазах меняли через день, а многочисленные журналы из разных стран – каждую неделю. Лидди держала шеф-повара испанца, обученного готовить в интернациональном стиле, и, когда у нее были гости, она всегда устраивала вечера в их честь, приглашая на них наиболее важных персон из местных резидентов и их гостей: клан Бисмарков, принца и принцессу Ауэрсперг, барона Ги де Ротшильда и его жену, барона и баронессу Губерт фон Панц.

Свой бизнес развлечений Лидди начала разворачивать медленно. Ей нужно было быть осторожной с приглашениями, чтобы не допустить проникновения филадельфийских слухов в Марбеллу. Первыми ее гостями были Димс и Нора Уайты. С момента их приезда Лидди и Димс снова почувствовали взаимное влечение друг к другу, а Нора, очарованная Марбеллой, ничего не замечала, несмотря на то, что Лидди теперь была без мужа. Лидди пригласила своих старых друзей по Фокскрофту, которых она так давно не видела, и более старых друзей ее семьи из Европы. Все приняли ее приглашение, ибо Марбелла быстро стала привлекательным курортом, куда стекались гости из всех стран. Вскоре Лидди стала заводить друзей среди аристократов, как британских, так и европейских, которые приезжали в клуб «Марбелла», и присоединяла их к обществу своих домашних вечеров.

В результате только нескольких лет такого разумного подхода и хорошего управления вечера, проводимые в доме Лидди Килкуллен в разгар сезона в Марбелле, стали мероприятием, которое обсуждалось на страницах светской хроники газет и о котором писали в журналах. Ее неудачный развод больше не вспоминали в Филадельфии, ей в эту привлекательную ссылку писали старые друзья, надеясь получить приглашение.

Лидди всегда стремилась заполнить все три номера, так как, на ее взгляд, нельзя было добиться подобающего веселья и разнообразия, если гостей было меньше шести человек. Она поднималась утром на несколько часов раньше их, чтобы иметь возможность просмотреть меню с шеф-поваром, отдать распоряжения усердным маленьким горничным, закупить лучшую провизию на местных рынках, расставить цветы и сверить по телефону мероприятия, назначенные на этот день, дабы убедиться, что игра в теннис, завтрак и коктейль на одной из яхт, стоящих на якоре в заливе Порто-Банус, пройдут как положено. Конечно, среди мероприятий всегда присутствовал и благословенный клуб «Марбелла», куда рано или поздно приходили все. Но счета этого клуба имели неприятную тенденцию расти, и, хотя никто никогда не догадывался об этом, Лидди приходилось быть очень осторожной, когда перед нею вставал вопрос, как потратить свои деньги.

Так как гостям Марбеллы нечем было заняться, кроме развлечений, то организация этих развлечений была основным занятием любой женщины, имеющей здесь свой дом. Энергия и внимание к мельчайшим деталям, которыми отличалась Лидди, позволили бы ей управлять отличным, хотя и небольшим отелем в Швейцарии. После того как дом был переделан и обставлен, никто из гостей никогда бы не подумал, что она принимала и развлекала их в свойственном ей расточительно-щедром стиле только на те алименты, которые получала от Майка, и дополнительные десять тысяч долларов годового дохода, которые достались ей по наследству.

В свою очередь, Лидди приглашали погостить во многие знаменитые дома Европы, в Англию и по всему восточному побережью Средиземноморья. В качестве гостьи она была таким же удивительным профессионалом, как и в качестве хозяйки. Не утратив своей красоты, она ни разу не поставила под угрозу брак ни одной женщины; сексуальные интриги интересовали ее только в виде сплетен; она быстро усваивала необходимое количество слов, будь это испанский, французский или итальянский, чтобы разговорить любого скучного человека в любой цивилизованной стране; на нее можно было рассчитывать – она составит компанию для игры в теннис или бридж, в чем была почти профессионалом, и будет очаровательно оживлять любой обед.

Но Лидия Генри Стэк Килкуллен, несмотря на свое успешное утверждение в вихре интернационального общества, никогда не забывала того периода своей жизни, когда только собственный ум, удача, трезвый расчет и огромные усилия позволили ей восстать из праха после развода.

Они еще у меня в долгу, размышляла она, когда ей представлялась возможность побыть наедине с собой, они еще у меня в долгу... Не имеет значения, что ей сейчас сопутствует успех, не имеет значения, сколько приглашений она получила или послала, ничто не сможет ей компенсировать годы замужества, навсегда потерянные, потраченные зря, безрадостные годы того времени, которое должно было быть восхитительными годами молодой очаровательной женщины. Никто не заставил бы ее обслуживать гостей, она была бы той, кого обслуживают и о чьем комфорте постоянно беспокоятся другие. Даже сейчас ей приходилось вести тщательный учет всех расходов, беспокоиться о растущей стоимости жизни в Испании, где все было когда-то крайне дешево; даже сейчас она должна была думать о том, чтобы быть приятной для других, всегда приятной, – и в своем доме, и в чужих, – ибо она была одинокая женщина, а одинокая женщина всегда должна быть приятна для других.

У нее нет возможности найти источник финансовой компенсации, с горечью признавала она, ничего нельзя сделать, чтобы потребовать то, что должно было принадлежать ей, в то время как земля вокруг ранчо Килкулленов быстро превращалась в чистое золото в руках предприимчивых застройщиков. Но, обладая острым умом, кругом друзей и знанием внутренних пружин общества, в котором вращалась, Лидди научилась получать постоянную моральную компенсацию за все жизненные разочарования.

Если какая-нибудь женщина, к которой она не чувствовала расположения, вела себя глупо и неосторожно и Лидди Килкуллен слышала об этом, новости находили свой путь к мужу, хотя никто никогда не мог узнать, каким образом. Если вдруг какая-нибудь женщина пыталась утвердиться в Марбелле в качестве хозяйки нового пансионата, но у нее не оказывалось сильного покровителя, ее тихо выживали, а она даже не подозревала, что это дело рук Лидди. Допустим, какой-либо женатый мужчина предпочитал мужчин и думал, что об этом никто не знает: Лидди Килкуллен, если это, конечно, входило в ее планы, разоблачала его, но никто никогда не мог указать на источник информации. Она знала, кто «сидел на таблетках», кто слишком много пил, кто был нечист на руку при игре в карты, кто женился из-за денег и теперь жалел об этом, чьи сексуальные вкусы были извращены или даже криминальны, у кого были огромные долги и кому он был должен эти деньги.

Она была подобна незамутненному, неиссякаемому роднику в какой-нибудь деревне, жители которой постоянно черпали в нем воду, не догадываясь, что вода, которую они пили, отравлена. С возрастом Лидди становилась все более мстительной, более утонченной, более общительной, более язвительной.

Только одно-единственное человеческое существо, помимо ее дочерей, находилось в полной безопасности от зла, исходящего от Лидди, – Димс Уайт. Он и Нора получали приглашение в Марбеллу дважды в сезон, и вскоре Нора освоилась со своим, как она считала, исключительным положением среди гостей и не возражала против частых визитов в Марбеллу, которые обходились ей не дороже цены билетов на авиалайнер.

Нора Уайт и Генри Уайт, отец Димса, имели полное основание полагать, что их амбиции в отношении Димса сбываются. Генри Уайт был лидером республиканской партии в округе Оранж и всегда мог положиться на Нору, зная, что она внесет основательный денежный вклад в пользу того, кому покровительствовал отец ее мужа.

Димс никогда не выступал против новых политических планов, которые они вынашивали для него. Такому обаятельному человеку завоевывать симпатии избирателей было легче и естественнее, чем предъявлять иски в суде. На протяжении 60-х он содержал несколько местных юридических контор, и каждая новая контора была значительнее предыдущей. Нора метила выше – на контору масштаба всего штата, ибо не могла себе представить, что они будут жить только в Сакраменто. Но баллотироваться в конгресс – она сразу поняла, что ее свекор неспроста заговорил на эту тему, – это совсем другое дело.

Если Димс будет избран в конгресс, Уайтам придется часть года жить в Вашингтоне, а остальную – в Сан-Клементе. С ее надежно инвестированным, постоянно увеличивающимся доходом они будут прекрасно выглядеть и в Вашингтоне, и в Сан-Клементе. Образ жизни в Марбелле вынудил Нору быть более внимательной к тому, как она выглядит и во что одевается, и постепенно она превратила себя в женщину весьма приятного вида, в которой сразу можно было узнать богатую даму. Так как она всегда была в прекрасном настроении и чрезвычайно вежлива, окружающие хорошо отзывались о ней – обычно люди любят говорить о своих богатых знакомых нечто приятное, чувствуя при этом и себя несколько богаче, чем на самом деле.

Димс Уайт, которому слегка перевалило за сорок, прошел в конгресс очень легко. Роль кандидата соответствовала его натуре: он удивительно хорошо говорил перед публикой и излагал проблемы ясно и четко; он был членом семьи республиканцев, которые поколениями жили на республиканском юге Калифорнии, и его очарование действовало на избирателей так же, как и на любого другого человека. Единственное, что удивляло, так это то, что вскоре он отказался заниматься конторами. Нора была счастлива, рада тому, с каким успехом осуществляются ее планы в отношении мужа, и, конечно, это было только началом почетной карьеры.

Лидди внимательно следила из Марбеллы за карьерой Димса в правительственных кругах, теперь она была более близка с ним, чем когда-либо прежде. В первый же визит Уайтов в Марбеллу, как раз после того, как закончилась отделка ее дома, она и Димс наконец-то нашли возможность благословенного уединения, которого они не могли найти в Калифорнии. Нора так и не смогла привыкнуть к поздним ночным развлечениям в Испании, которые заканчивались после трех часов ночи. И каждый день, после позднего второго завтрака возле бассейна или в клубе, ложилась в постель и глубоко засыпала вплоть до того момента, когда надо было переодеваться к коктейлю. Димс и Лидди, в отличие от Норы, ничего не пили во время второго завтрака и, в отличие от Норы, не нуждались в продолжительном сне.

И каждый день, когда Марбелла затихала в часы дневного отдыха, Димс приходил в комнату Лидди, где она уже поджидала его. Жалюзи были опущены и защищали комнату от солнца, горничная уже сняла с кровати пикейное покрывало и подготовила ее для отдыха – сиесты Лидди. Шелковое вышитое постельное белье меняли на свежий комплект каждое утро. Кремово-охристые блики мерцали в углах комнаты, отражая капли солнечного света, которые собирались в лужицы на терракотовом полу; во всей остальной комнате царил полумрак, почти такой же, как ночью. В этой уединенной комнате никогда не было слишком жарко или слишком холодно. Лилии и жасмины наполняли воздух ароматом.

Темные волосы Лидди были подстрижены по-мальчишески коротко, но на ней всегда было надето одно из прекрасно сделанных, скромного покроя ночных одеяний, состоящих из атласа и кружев, которые она заказывала в Мадриде. Впустив Димса после первого легкого стука в дверь, она надежно запирала ее.

Не произнося ни слова, без каких-либо объяснений, они вдвоем забирались в открытую постель. На Димсе не было ничего, кроме традиционной униформы для гостей, состоящей из пляжных трусов. Обычно их вполне устраивало полежать в таком близком-близком переплетении, мечтая о чем-то удивительно схожем. Лидди прятала свое лицо на шее у Димса, он прикасался к ее гладким, коротко подстриженным волосам, и оба они не желали ничего более, кроме такого интимного контакта тело к телу, дыхание в дыхание.

Дома, в Сан-Клементе, Димс Уайт имел привычку несколько раз в неделю покидать свою контору среди дня, давая одно из сотни самых резонных и не поддающихся проверке объяснений, и гнать машину в Сан-Диего. Там, в глубине темных, грязных забегаловок возле порта, он быстро выбирал и приглашал какого-нибудь неизвестного молодого матроса с морской базы. За немалые деньги матрос соглашался следовать за ним в один из дешевых отелей, где Димс, возбужденный опасностью, неистово и сильно овладевал им, испытывая острое наслаждение. Он оставался с матросом так долго, как только смел. Частые поездки в близлежащий порт были абсолютно необходимы для Димса, чтобы дать выход его тайной страсти, которую он прятал от людей всю свою жизнь.

А теперь, когда он уже несколько дней не склонялся над послушным его прихоти парнем, теперь, когда он был гостем у Лидди, теперь, когда он лежал в ее постели, в совершенной безопасности от мира, ощущая твердые тренированные мышцы ее ягодиц и силу ног, он вдруг чувствовал иногда, как его пенис поднимается и наполняется силой. Они целомудренно держали друг друга в объятиях, и Димс ждал, пока у него не возникала уверенность, что эрекция наступила и не пройдет. И когда им полностью овладевала свирепая нетерпеливость, он стягивал с себя пляжные трусы.

Заметив, что он снимает пляжные трусы, Лидди отворачивала голову и никогда не глядела вниз. Молча, только прикосновением руки, Димс давал ей понять, что он хочет, чтобы Лидди повернулась в кровати спиной к нему, и поднимал подол ночного одеяния, обнажая ее до талии. Она двигалась элегантно, не торопясь, по-спортивному легко, поднимая одну из своих длинных и гладких ног для того, чтобы открыться достаточно и принять его пенис. С закрытыми глазами, с почти неучащенным дыханием, она удерживалась от малейшего движения, которое могло бы означать, что она ожидает от него чего-то другого, кроме этого молчаливого, медленного и сладкого вторжения. Иногда он просто оставался внутри ее – долго-долго и совсем без движения, обхватив ее сзади обеими руками. Расслабляясь, она подвигалась ближе к нему со вздохом удовольствия, но никогда не двигала ягодицами, что возбудило бы в нем предположение, будто от него хотят каких-нибудь других действий. Иногда они засыпали в таком положении и просыпались потом с чувством невероятного счастья.

Но порой, хотя Лидди сохраняла неподвижность в таком положении, не требуя ничего другого, Димс опускал руку и подымал край ее одеяния так, чтобы ласкать между ног, притрагиваясь к телу мягко, без всякой агрессии, почти рассеянно, так долго и с такой деликатностью, что она бывала не в состоянии сдержаться и кончала – бесшумно, с утонченным наслаждением. Это было то, чего Майк Килкуллен никогда не мог добиться от нее.

Но чаще, по мере того как дни визита близились к концу и Димс лежал так с закрытыми глазами, прижавшись к ее плотному заду, проникнув насколько возможно в ее влажное и мягкое лоно, получалось так, что он воображал, будто она – молодой матрос, очень юный и нежный матрос, в которого он погрузился намного легче, чем в большинство других, и тогда он переходил к движению, оживал внутри ее, полный упорной настойчивости, которая бы очень удивила его жену, будь она на месте Лидди. А когда в конце он изливался, улыбка полного удовольствия скользила по губам Лидии, хотя она никогда не требовала совпадения оргазмов.

Но что бы ни происходило в часы сиесты в Марбелле, Лидди и Димс никогда после не говорили об этом друг с другом, так же как никогда не разжимали губ, когда целовались. И что бы ни было между ними, это было великолепно для обоих. Сама природа этого явления была бы разрушена словами, и необыкновенное чудо развеялось бы. Они всегда понимали друг друга. Теперь во время каникул в Марбелле, год за годом, они могли ежедневно ласкать друг друга так, что это полностью удовлетворяло каждого из них. Как отрадно было знать, что это будет длиться всегда, пока существует комната, в которой они могут запереться, пока Нора спит...

Одежда всегда была проблемой для Лидди Килкуллен. Те богатые европейские и американские женщины, которые стали ее ближайшими подругами, тратили огромные деньги на одежду и редко появлялись в одних и тех же нарядах дважды. Даже если они проводили дни в купальниках и теннисных костюмах, вечера требовали элегантности и большого разнообразия.

Случайно Лидди Килкуллен обнаружила, что большие распродажи в универмагах Нью-Йорка открывали ей единственный путь одеваться почти так же хорошо, как и ее друзья. Так как европейская «высокая мода» была ей совершенно не по средствам, ей пришлось довольствоваться лучшими образцами готового платья в Америке. Замужние дочери помогали ей экономить на гостиничных счетах, так как она останавливалась в Нью-Йорке у них. И конечно, было более приятно повидаться с дочерьми, чем разговаривать по телефону, даже несмотря на то, что они ухитрялись иногда раздражать ее.

Браки Фернанды были ужасны, но нельзя было винить ее за то, что она так привлекательна и мужчины не оставляют ее в покое. Валери была суха и догматична, но она никогда не позволит кому-либо догадаться, что в замужестве получила совсем не то, чего ожидала, а этим качеством, как точно знала Лидди, можно было только восхищаться.

В любом случае она считала своим долгом жить у них в Нью-Йорке, держать глаза открытыми, внимательно слушать, нащупывать брод в потоке вокруг них и затем говорить им то, к чему дети, к несчастью, никогда не хотят прислушиваться. Но если мать не может потыкать своих дочерей носом в несколько семейных истин, то кто же это может сделать? Или кому это нужно? Все, что она говорит им, говорится только для их же блага, и в душе Лидди была уверена, что они знали об этом и воспринимали ее советы и предупреждения вполне серьезно.

Одна продавщица в магазине Сакса и другая в магазине Бергдорфа знали, что нужно миссис Килкуллен и время ее визитов. Довольные и польщенные ее доверием, ибо она всегда точно информировала их, куда направлялась, кого видела, в какой одежде нуждалась и особенно какие суммы могла потратить на это, они откладывали для нее вещи, как только начинался переучет и цены на наряды последнего сезона снижались. Частенько, когда к ним попадало платье, приобретенное для магазина сгоряча, просто потому, что оно вызвало восхищение, хотя его явно будет трудно продать покупательнице среднего уровня, потому что оно для особого случая и слишком высокого стиля, они не спускали глаз с такого платья. Если его вдруг перехватывала какая-нибудь умная женщина еще до переоценки, они искренне чувствовали душевную боль. Вскоре они стали откладывать такие вещи в свой ящик с личными покупками, чтобы уберечь от других. Лидди никогда не забывала посылать письма своим двум продавщицам из Европы, писала на почтовой бумаге с рекламой местных достопримечательностей, пересказывала им последние новости и сообщала, какой успех имели ее наряды.

Они знали ее размеры, которые оставались в пределах совершенной «восьмерки» на протяжении последних тридцати лет, и знали, что она не станет покупать платье, если оно предполагает дополнение в виде крупных бриллиантов. Им было известно, что миссис Килкуллен больше не желала обнажать свои предплечья или даже локти, они знали, что ее тонкая талия, великолепные плечи и маленькая грудь все еще были презентабельны, а ноги, как и раньше, оставались великолепны и что ей не надо надевать накидку на вечернее платье, потому что она могла себе позволить открывать гладкую, с хорошими мускулами спину. Лидди всегда соблюдала диету и каждый день проплывала положенные двести метров в своем бассейне. Работать с миссис Килкуллен было удовольствием, с удовлетворением замечала каждая из них, и ни одна не догадывалась о существовании другой. И обе они мечтали о предстоящей распродаже как о возможности снова сделать ей приятное.

– Все же она наша мать, – в конце концов вздохнула Ферни в телефонную трубку после небольшой паузы.

– Нельзя же неограниченно пользоваться правами матери, родив детей, – не такое уж это большое достижение. Даже ты смогла сделать это три раза без особенного труда.

– Вэл, ты слышала что-нибудь новенькое о Рэд Эпплтон, с которой наш отец, этот старый бродяга, встречается? – продолжала Фернанда, не отвечая на замечание Валери.

– Сегодня утром я разговаривала с одной знакомой из Нью-порт-Бич, и она сказала, что наткнулась на них вчера вечером в одном модном китайском ресторанчике под названием «Пять футов». Она сообщила, что они выглядели очень и даже очень довольными, – сердито заметила Валери.

– Не нравится мне все это. Совсем не нравится. Со дня фиесты не проходит и недели, чтобы мы не услышали о них.

– Она в два раза моложе его, – подумав, оценила Валери, – и выглядит великолепно.

– И нет сомнения, что отец влюблен по уши, – заключила Фернанда недовольным тоном. – Интересно, каков он в постели?

– Ну, уж это совсем отвратительно, – произнесла Валери. Фернанда всегда оставалась Фернандой.

– Не могу не согласиться с тобой, Вэл, дорогая. И все же неужели это тебя совсем не интересует? Скорее всего, что нет. В тебе нет ни капли нормального любопытства! Ни капли в твоих длинных, шикарных костях, не так ли? Ну хорошо, до завтра.

Валери потихоньку переключалась на приближающийся обычный обед с Билли, таким обычным Билли, красивым Билли, ничем не примечательным Билли Малверном, который всегда был хорош в постели. А вот Ферни ужом выскальзывала из супружеской постели, начав менять мужей много лет назад. По крайней мере, она не должна была связываться с этим ужасным Николини. Есть надежда, что Ферни быстро от него избавится. Правда, она сама создает себе проблемы, которые исчезнут вместе с Николини.

На следующий день Валери, вооружившись слегка затененными очками в широкой черепаховой оправе, которыми она обеспечивала себе достаточную степень непроницаемости, бродила по зданию, где будет проходить выставка дизайна жилых помещений, на Мэдисон-авеню. Время от времени она бросала взгляд на перечень отведенных под выставку комнат и список декораторов, которые занимаются их оформлением, назначенных по результатам проведенного жребия – из-за невозможности для любого комитета разумно разрешить проблему выбора, не начиная при этом полномасштабных военных действий.

Валери как-то однажды получила для оформления маленькую комнатку для горничной, где-то под самой крышей, в другой раз – бальный зал, а еще в какой-то год – самую трудную работу – кухню. Теперь она была довольна, ей досталась комната для оформления детской – не слишком маленькая, как комната горничной, не слишком техничная, как кухня, не чересчур большая, как бальный зал, который было кошмарно трудно заполнить. Люди всегда неразумно сентиментально настроены по отношению к детям, так что ее спальню на втором этаже посмотрят все.

Поскольку ее неотесанный, но потенциально полезный кузен Кейси Нельсон очень прохладно встретил ее идею декорировать детскую для маленького мальчика в стиле ковбойского Запада, Валери решила пойти по совершенно другому направлению. Она сделает комнату для девочек-двойняшек десяти лет. Десять лет – идеальный возраст, в котором дети еще сохраняются, как быстро замороженный продукт. В них нет еще ставящих в тупик проблем полового созревания, и фантазию не будет ограничивать мысль, что родителей беспокоит, как бы чего не произошло в комнате, пока они проводят свой уик-энд за городом. И потом, это позволит уйти от избитых штампов детской для маленьких.

Валери продвигалась через хаос, царящий в доме, в спасительных очках. У нее было великолепное зрение, но в очках она могла спокойно изобразить, что рассматривает что-то близорукими глазами, в то время как в действительности внимательно прислушивалась к тому, что говорили люди вокруг. Не подслушивала, конечно, но слушала, чтобы получить необходимую информацию. Удивительно, до какой степени можно стать невидимой с помощью очков и еще с помощью блузы чисто бежевого цвета и юбки, не украшенных каким-нибудь красивым поясом или интересными ювелирными украшениями.

Опыт в оформлении комнат для выставки научил Валери использовать момент и определять уровень конкуренции в первые же часы работы, пока никто никого не опасается. Все декораторы находились в голых, чаще всего малообещающих комнатах, и большинство из них сетовали на неудачное их расположение, неудачные размеры, количество окон, высоту потолка или какую-либо другую нежелательную особенность, с которой они вдруг столкнулись. Валери только взглянула на свою комнату на втором этаже, хотя ее ассистент, Крампет Ивз, уже была занята там измерениями. Пока есть время, она хотела собрать кое-какую информацию о своих соседях и участниках конкурса, которые могут составить конкуренцию. Много можно было также узнать и о том, каково общее мнение, что «идет» и что «не идет», ибо в мире интерьера вкусы способны измениться даже за ночь.

Валери Малверн знала, что она не творческая личность. Даже если бы она вдруг захотела бы стать ею, это было бы полной абстракцией, так же как любой мужчина мог бы пожелать стать Кевином Костнером, без горечи в душе и без искры бесполезной надежды.

Она утешалась тем, что в мире появилось слишком мало истинно оригинальных талантов, с тех самых дней, когда молодая американка Элси де Вольф создала новую профессию: профессию декоратора, который за деньги берется оформить весь дом целиком. До тех дней внутреннее убранство домов было в ведении модельеров мебели, архитекторов и утонченных любителей, среди которых мадам де Помпадур была первой и самой великой.

Валери хорошо понимала, что в профессиональном плане она вполне компетентна до тех пор, пока клиент не захочет чего-нибудь вполне современного и абсолютно нового. Но редко попадалась такая женщина, которая могла переварить что-либо вполне современное, и еще реже такая, которая требовала бы чего-нибудь абсолютно нового.

– Вот что я тебе скажу, Джон, вощеный ситец уже не пойдет. Нет, в Англии он еще в ходу, особенно если продержался в доме десятилетия и имеет выгоревший и пропыленный вид – как бы покрыт паутиной. Вощеный ситец твоей прабабушки еще приемлем, но вообще в Нью-Йорке он стал предметом для шуток. Помнишь, Ребекка Уэст сказала: «Ситец спел свою старую вульгарную песенку»? Он не выглядит сейчас нуворишем, даже если стоит баснословных денег.

Валери подошла поближе к двум мужчинам, стоявшим у окна, глядя на строительство нового здания напротив, которое ставило новую проблему – как компенсировать этот неудачный вид.

– Мне все равно, что ты думаешь, Никки. Из комнаты ничего не сделаешь без узорной ткани повсюду. А это значит ситец. Он не такой скучный, как узорчатый лен, который предлагает Пит, и люди пользуются им уже три сотни лет. Это тебе ни о чем не говорит? Он вне всякого времени, и не говори о том, пойдет он или не пойдет.

– Надоело, надоело, надоело! Я предлагаю оформить эту комнату как сад. Садовая мебель и шпалеры по стенам. Мы можем загородить эти окна великолепными деревьями – действительно большими. И неважно, что они погибнут без света – до закрытия выставки дотянут. Это будет воспринято как дань экологии. Ты не читал Марка Хэмптона? «Даже люди, которые не чувствуют себя способными быть естественными и близкими к природе, стремятся к интерьеру, близкому к естественной природе».

– И что же, черт возьми, это означает, по твоему мнению? Дай мне передохнуть, Никки. Сесиль Битон сделала окончательный вариант комнаты-сада уже сто лет тому назад. А то, что действительно не идет, так это деревья и зеленые растения любого типа. Это – уже пройденный этап и больше никогда не вернется.

А также огромные букеты роз, все эти викторианские белые крахмальные салфетки на столах, кроватях, подушках и, надо ли об этом говорить, весь этот ужасный западный стиль и сельский кантри.

Валери двинулась дальше. Как только декораторы начинали ворчать на стиль Запада и кантри, они становились неразумно злобными, поскольку слишком многие из них уже разрабатывали интерьеры для загородных домов, вдохновившись именно стилем западного штата Нью-Мексико как раз перед тем, как это увлечение вдруг прошло.

На протяжении следующего часа она услышала еще ряд всяких высказываний, и, как правило, каждое новое высказывание перечеркивало предыдущее. На самом деле, решительно заключила Валери, сдвигая очки на затылок и вдевая в мочки серьги, которые она предусмотрительно положила в сумочку, существует полная неразбериха в том, что «идет» и что «не идет».

Жители Нью-Йорка добровольно взвалили на себя чудовищно неразумную задачу – добиться совершенства в интерьере своих жилищ, ибо в ту самую минуту, когда они ступали ногой на улицу, они сталкивались с дегуманизацией и деградацией, присущими их городу. Даже те несколько шагов, которые им требовалось сделать от дома до собственного лимузина, сталкивали их с такими вещами, которые они старались не замечать. Квадратные метры частного пространства, которым они владели или которое снимали, давали им единственное убежище от мира, гибнущего у порога их жилищ, а неистовое желание превратить свои дома в островки комфорта и умиротворенности постепенно перешло в руки дизайнеров, обслуживающих их.

Когда-то декораторы были спокойными тиранами, почти благожелательными тиранами, чью улыбку клиенты были рады встретить с благодарностью. Теперь клиенты стали так богаты и так требовательны, так хорошо информированы благодаря журналам типа «Эйч Джи», «Архитектурный дайджест» и «Мир интерьера». Теперь они знали о том, что было у других богатых людей, что члены общества декораторов боролись друг с другом, лишь бы оказаться впереди других, почти так же, как это делали и жители, населяющие Хэмптонс.

Ничего не позаимствовать от коллег, подумала Валери, подходя к отведенному ей рабочему пространству и впервые вглядываясь в него внимательно, ибо раньше она только мельком посмотрела на него. Вероятно, это была когда-то столовая, так как там было две двери, к которым по правилам пожарной безопасности надо оставить доступ, но по другим параметрам – по размерам и форме – комната вполне подходила, чтобы осуществить задуманное.

– Нам надо поработать с этими дверями, Крампет, – сказала Валери, обращаясь к своей молоденькой ассистентке, которую подруги в школе звали Пышкой, и это прозвище очень ей шло. – Но в остальном комната кажется мне подходящей.

– Вы бы этого не сказали, миссис Малверн, если бы услышали, что происходит в соседней комнате, – сказала в ответ Крампет, и все ничем не примечательные черты ее лица выразили тревогу.

– А что же услышали вы? – спросила Валери.

Это было всегда самым сложным в домах-выставках. Соседние комнаты могли свести на нет все усилия, если между ними не было видимой гармонии, поскольку через открытые двери они просматривались одновременно.

– Та комната закреплена за леди Джорджиной Розмонт, а она собирается превратить ее в райскую игровую комнату для мужчины... мужчины, у которого хобби – игрушечная железная дорога. Она планирует установку железной дороги на семи уровнях по задней стене комнаты, что означает, что двери нашей собственной комнаты будут открывать вид на эти дороги до высоты почти в три метра!

– Она не может этого сделать, – раздражаясь, возразила Валери. – Начальник пожарной охраны не позволит этого.

– Он уже был здесь и интересовался. Она обещала оставить больше двух метров свободного пространства за дорогой, и он дал ей разрешение. Электропоезда будут бегать весь день, искусно сделанные вагончики с миниатюрным ландшафтом вокруг них. Они будут ужасно отвлекать, не так ли, миссис Малверн?

– Это только один аспект, Крампет. – Валери оглянулась, чтобы найти подоконник, на который можно присесть. Она вдруг почувствовала слабость в коленях.

Леди Джорджина Розмонт была новой и неоспоримой победительницей в соперничестве замужних женщин высших кругов Нью-Йорка, завоевав приз в первый же год проживания в этом городе. Нет, не просто завоевала приз, а ей его преподнесли, думала Валери и почувствовала, как слабость переходит в тошноту. Ей только двадцать девять, и она красивее, чем Блейн Трамп, богаче, чем Каролина Роим Кравис, и она принимает гостей чаще, чем Гэйфрид Стейнберг, но все же о ней почти не вспоминают в прессе, хотя обычные отвратительные газетные обстрелы становятся с каждой неделей все разнузданней, и снедаемые завистью журналисты рычат, плюются и скалят зубы на всех леди с новыми деньгами.

Недавний и всеми уважаемый муж леди Джорджины, Джимми Розмонт, который покупал компании к завтраку и продавал их к обеду, дал ей возможность в качестве небольшого подарка к Рождеству стать декоратором и заниматься этим бизнесом. Она основательно опирается на талантливых помощников, которых переманивает из лучших фирм в городе, выплачивая им двойное вознаграждение.

И к тому же, что особенно несправедливо, она – дочь английского графа, ведущего свое происхождение от Вильгельма Завоевателя, что означает действительно самый настоящий, истинный, горький и полный провал, потому как кто из женщин, стремящихся завоевать самое высокое положение на ступенях общественной лестницы, может похвастаться тем, что знает девичью фамилию своей бабушки?

Валери быстро перебирала мысли в уме, пытаясь найти хоть какую-нибудь возможность предотвратить шум железной дороги, но знала, что, даже если она превратит свою детскую для двойняшек в детскую для пяти новорожденных и сможет разместить в ней пять живых и идентичных малышек, в одной детской кроватке, поставленной посередине комнаты, все равно она будет обречена на фиаско. Да к тому же нельзя держать животных в доме, предназначенном для выставки, и это, вероятно, касается и детей, даже если их можно было бы достать.

– Миссис Малверн, – дошел до ее сознания обеспокоенный голос Крампет, – с вами все в порядке?

– Нет, Крампет. А как бы это восприняли вы?

– Нашему положению не позавидуешь, не так ли, миссис Малверн?

– Подожди, Крампет, пожалуйста. Я думаю, – рассеянно сказала Валери, наблюдая, как миссис Розмонт оживленно разговаривает со своими тремя ассистентами в следующей комнате.

Можно было считать уже свершившимся фактом, что ее игровая комната для взрослого мужчины будет гвоздем выставки – так решит сама публика, а уж об организации необходимой рекламы и говорить нечего. Леди Джорджина очаровала всех, организаторов тоже. То, что она предложила, было новым для выставки, и с ее неограниченными средствами и помощниками она просто не могла сделать что-нибудь не так, как надо. Но если взглянуть на все это с другой, менее мрачной стороны, если можно уговорить миссис Розмонт отказаться от идеи работающей железной дороги, то фантазия взрослого мужчины и балетная фантазия девочек-двойняшек могли бы, возможно, по контрасту взаимообогатиться, так как обе эти фантазии, такие разные, содержали в себе элемент детскости.

Валери поднялась и быстро прошла в соседнюю комнату.

– Леди Джорджина, я – Валери Малверн. – Валери улыбнулась и протянула руку.

– Миссис Малверн, мне очень приятно. Мы с вами будем соседями?

– Да, на самом деле это так. И будучи соседями, мы не можем не заметить, что у нас с вами есть небольшая проблема. Я надеюсь, мы сможем разрешить ее.

– Я тоже надеюсь.

Валери изучала Джорджину Розмонт, и ее сердце болезненно сжалось. Это была действительно очень уверенная в себе женщина. Все замужние женщины высших кругов Нью-Йорка были высокими и еще прибавляли себе рост самыми высокими каблуками, даже если босыми они были выше своих мужей. Все замужние женщины высших кругов Нью-Йорка были настолько худы, насколько это можно себе позволить без риска погибнуть от истощения. Все замужние женщины высших кругов Нью-Йорка носили дорогие, великолепно сшитые и специально для них придуманные костюмы даже в дневное время и имели своего парикмахера, который приходил к ним в дом каждое утро, чтобы они всегда были прекрасно причесаны и уложены на случай, если вдруг какой-нибудь фотограф окажется поблизости.

Джорджина Розмонт была небольшого роста, и на ногах у нее были удобные, отполированные до блеска прогулочные туфли на низком каблуке. Все ее мягко и деликатно округленные формы, начиная от розового улыбающегося личика и кончая полными икрами ног, показывали, что она хорошо питается и получает удовольствие от еды. На ней были юбка из твида, отличного покроя, не слишком длинная, но и не слишком короткая, серый свитер из кашемировой шерсти и жемчужные подвески. Ее каштановые волосы разделялись косым пробором и просто падали на плечи: они не нуждались ни в чем, кроме хорошей щетки для волос. И если бы не ее удивительная красота, настолько удивительная, что она почти не пользовалась косметикой, то она была бы похожа на обычную женщину из... Филадельфии. Черт бы побрал всех бриттов! Когда у них все в порядке, они всегда выглядят лучше всех!

– Леди Джорджина...

– О, пожалуйста, просто Джорджина. А я буду звать вас Валери, можно? Так намного проще.

– Джорджина, ваши электропоезда...

– Вы уже слышали об этом? Должна признаться, меня очень увлекла эта идея. Она пришла мне в голову среди ночи и совершенно потрясла меня. Как только я подумала об этих поездах, я моментально поняла, что это – потрясающе! Джимми, мой муж, мечтал о такой железной дороге, когда был совсем маленьким мальчишкой, но его родители были небогаты и не могли позволить себе купить ему такую игрушку. Однако я как-то раньше не думала, что взрослому мужчине так понравится идея приобрести железную дорогу, которую ему не купили в детстве.

– Согласна, это великолепная идея, – поспешила сказать Валери, – но, боюсь, что вы, ну, если сказать прямо, совершенно уничтожите мою комнату видом и шумом вашей железной дороги.

– О, нет, Валери, совсем нет! Как я понимаю, от нас требуется, чтобы мы заполнили отведенные нам пространства всем, чем нам вздумается, пусть только это развлечет публику. И я уверена, что все, что бы вы ни придумали, будет очень хорошо смотреться на фоне моей обожаемой железной дороги.

– Я планирую сделать комнату для десятилетних девочек-двойняшек, с балетной темой, – сказала Валери, улыбаясь с такой же уверенностью, как и дочь английского графа.

– Знаете, я слышала об этом! Ваши двойняшки хотят стать балеринами, а мой мужчина мечтает стать инженером. И это прекрасно сочетается. Наши две комнаты выявят ребенка, скрытого в душах мужчин и женщин. И я не думаю, Валери, чтобы это представляло какую-нибудь проблему для нас.

– Но шум...

– Подумайте о музыкальном фоне. И почему бы вам не взять что-нибудь из «Лебединого озера» для фона в вашей комнате, чтобы никто не обращал внимания на шум железной дороги? О, вы ведь такая умница! Мне совсем не следует давать вам советы. Я знаю, что вы найдете наилучшее решение. Сейчас мне надо уехать, но завтра я буду здесь приблизительно в это же время. Я вас увижу? Да? Великолепно. Тогда до завтра.

Валери Малверн смотрела на удаляющуюся фигуру леди Джорджины Розмонт. Везде, на каждом шагу, эта Англия, угрюмо подумала она. Но на каждого из ее предков, отказавшегося подписать Декларацию независимости, приходилось, по крайней мере, двое, кто дрался, защищая Революцию. Битва еще не закончена. Мы еще даже не вступили в нее.

Как давно уже признавала Валери, у Ферни были свои достоинства, и одно из них могло принести помощь в разрешении проблем, возникших в связи с выставкой. Хейди, дочь Ферни, прошла через жесточайшее увлечение балетом, которое длилось почти четыре года, пока она не выросла. Конечно, у Ферни найдутся какие-нибудь предложения по оформлению комнаты на выставке или даже идея чего-нибудь совершенно нового, что поможет побить козырь Джорджины. Как это ни странно, но иногда легкомысленная Ферни могла выдать какую-нибудь оригинальную идею, которая не приходила в голову Валери. Она позвонила сестре и попросила ее встретиться с нею возле выставки на следующий день.

– Ты будешь работать над этим? – с испугом в голосе спросила Фернанда, оглядывая комнату, где по стенам клоками свисали обои, а под окнами торчали безобразные разбитые батареи.

– Не обращай внимания на мелочи, дорогая. Такой беспорядок бывает всегда, пока мы не начнем заниматься этим вплотную. Я все отлично представила себе: очень старая венская мебель, две дорогие золоченые кроватки с пологом на четырех столбиках, задрапированные чем-то вроде тюля, уложенного свободными складками. Масса тюля на окнах, нотные листы, разбросанные на узорчатом и лакированном полу, вокруг великолепного старого клавикорда – теперь опять очень модным становится фортепьяно, даже если ты и не умеешь играть, так клавикорд будет даже еще лучше, – и венки из засушенных цветов в глубоких рамках под стеклом на стенах. Романтично, совсем для девочек, и похоже на волшебную сказку. Но эта англичанка, которая должна была оставаться там, откуда явилась, и создавать конкуренцию у себя на заднем дворе, старается разрушить все своей игрушечной железной дорогой и вагончиками. Такая деликатная комната, как моя, моментально будет убита.

– А если сделать огромные вешалки, поставить их перед этими двумя дверями и повесить на них все одежды этих двух девочек, как будто у них нет стенных шкафов? – предложила Фернанда. – Таким образом мы могли бы устроить звуковой барьер.

– Я уже думала об этом. Это хорошая идея, но этого недостаточно.

– А почему бы не сделать комнату, которую ты хотела сделать для Кейси Нельсона, и прибавить еще механическую взбрыкивающую лошадь, как это было в фильме с Деборой Уинджер и Джоном Траволтой – помнишь, о баре в Техасе?

– Это тоже возможно, – сказала Валери. – Но мне понадобятся две механические лошади, по одной возле каждой двери, это будет слишком. И лошади без всадников не произведут впечатления. Да, это шумно и отвлекает, но тоже не пойдет.

– Это не леди Джорджина? – спросила Фернанда, кивая в сторону женщины, только что вошедшей в соседнюю комнату.

– Да. И ее муж, кажется, с нею.

– Знаменитый мистер Розмонт? – спросила Фернанда, думая о чем-то своем.

– Почему знаменитый? Из-за его манипуляций с акциями или почтовых афер с денежными переводами, или как это у них называется сейчас? Конечно, в наши дни все это простительно, если при этом не попадать в тюрьму. А у него это получается лучше, чем у других.

– Вэл, ты меня удивляешь. Человек знаменит своими любовными делами. Даже ты должна об этом знать. Похоже, он унаследовал способности Али Хана поддерживать возбуждение часами... это связано как-то с внутренним контролем. Восточная религия – мистицизм...

– Дорогая, не можешь ли ты на минутку сосредоточить свое внимание на моих проблемах?

И на самом деле, подумала Валери, ощущая полную катастрофу, неужели Фернанда не находит ничего лучшего, как только размышлять по поводу вечной проблемы, лежащей в области ее таза?

– Ферни, куда ты пошла? – вскричала она в величайшем беспокойстве, видя, как ее сестра решительно шагнула к соседней комнате; ее темно-зеленые высокие ковбойские сапоги звонко цокали по голому полу, светлые волосы с вызовом взлетали при каждом шаге, пышное тело было затянуто в жакет цвета бургундского вина и облегающие брюки, и все это щедро украшено серебром.

Фернанда не остановилась для ответа.

– Привет, – произнесла она, подходя к Розмонтам. – Я – младшая сестра Валери Малверн, Фернанда. Вэл, бедняжка, слишком застенчива и сдержанна, чтобы говорить о своих делах, и это все потому, что она из Филадельфии. Поэтому она не хочет говорить с вами о ваших вагончиках, но я просто уверена, что вы никогда не сделаете того, что огорчит других, не так ли? Даже неумышленно.

Фернанда поворачивалась то к одному, то к другому собеседнику, и в ее живом, проказливом лице сквозило явное желание убедить. Эдакая неотразимая смесь нежности, кокетства, светской мудрости и плутовства.

– Мне очень нравится ваша идея, леди Джорджина, она так забавна, но давайте посмотрим на это с другой стороны. Такое ужасно громадное количество бегающих по рельсам вагончиков рядом с любой комнатой, а не только по соседству с комнатой моей бедняжки сестры, будет... как бы это сказать, не совсем по правилам игры, будет похоже на то, как если бы рядом на улице проходил карнавал, все эти гудки, и свистки, и остановки, и отправление, и общий лязг, и стук вокруг. Было бы потрясающе, если это устроить на каком-нибудь частном вечере для гостей, леди Джорджина, но я боюсь, что возникнет очень много возражений со стороны других декораторов – железная дорога обеспокоит всех на этом этаже.

– О боже, – произнесла Джорджина Розмонт, и ее щеки покрылись румянцем, – я действительно не подумала об этом. Возможно, вы правы. Я не знаю...

– Мне кажется, Фернанда Килкуллен – не так ли? – права на самом деле, – произнес Джимми Розмонт. – Мне тоже казалось, что твоя идея – это немного слишком, крошка, но я не хотел испортить тебе настроение.

– Тогда я попробую обойтись без вагончиков, – решила Джорджина, жалобно глядя на Фернанду.

– О, вы такая прелесть! – воскликнула Фернанда. – Я была уверена, что вы поймете, если я объясню вам все.

– Ваш отец Майк Килкуллен, не так ли? – задал вопрос Джимми Розмонт.

– Да, это так. Откуда вы знаете?

– Прошлым летом мы на яхте прошли вдоль берега Калифорнии, и, когда проходили владения вашего отца, Портола-Пик был виден с моря. Прекрасный вид. Я удивился, узнав, что это часть одного огромного ранчо в личном владении. Вы выросли там?

– Да, конечно.

– Это, должно быть, было великолепно, – вставила Джорджина Розмонт.

– О да, конечно... – машинально ответила Фернанда, так как в это время она проводила инвентаризацию достоинств Джимми Розмонта.

О его репутации сексуального гиганта не скажешь по его внешности, подумала она. Ему должно быть, по крайней мере, сорок пять, а может быть, и больше, явно коротковат и пухловат, что заметно даже несмотря на великолепно сшитый костюм. И все же он очень привлекателен для тех, кому нравятся мужчины с дьявольским взглядом. У него были приподнятые под углом брови над дьявольски живыми черными глазами и дьявольски похотливый рот на подвижном, умном, лисьем лице. Если вы из гончих собак, то сразу наброситесь на этого зверя. А если вы – просто женщина, то ляжете и раздвинете ноги.

Валери присоединилась к группе.

– Вэл, леди Джорджина не станет пускать вагончики, – сказала ей Фернанда. – А это мистер Розмонт. Он видел наше ранчо с океана и знает, кто наш отец.

– Может быть, мне следует извиниться за свою сестру? – спросила Валери, скрывая свое облегчение. – Могу себе представить, что она тут говорила вам.

– Ничего лишнего, – ответила Джорджина Розмонт. – Я очень надеюсь, что не сильно расстроила вас своей безумной идеей.

– Ну... совсем чуть-чуть. Но я не сказала бы ничего больше того, что я вам сказала вчера. Надеюсь, вы не очень разочарованы.

– Конечно, нет. Расскажите моему мужу, что вы планируете сделать. Это очень интересная идея, Джимми.

– Слушайте, почему бы нам не пойти и не позавтракать вместе? – предложил Джимми Розмонт. – Я умираю от голода, а разговоры об интерьере могу слушать. Предлагаю вам двоим продолжать в том же духе сколько вам хочется, а я поговорю с Фернандой о жизни на ранчо.

Он пропустил Валери с женой вперед и задержал Фернанду.

– Я так понял, что у вашего отца около шестидесяти тысяч акров земли, – сказал он, в то время как Валери и леди Джорджина шли по направлению к двери.

– Гм-м, что-то вроде этого.

– Это очень интересно.

– Завораживающе, – согласилась Фернанда.

Джимми Розмонт взял ее под руку таким образом, что тыльная сторона его ладони мельком скользнула по ее заду. Не было основания считать это прикосновение случайным, но и не случайным его мог посчитать только тот, кто хотел его считать таковым. Фернанда склонилась к нему чуть-чуть больше, чем это было нужно, и прямо посмотрела в его необыкновенно пытливые глаза. И при виде того, что было в этих глазах, на ее полных губах возникла улыбка нечистых помыслов.

– Мне показалось, что вы умираете от голода, – промурлыкала Фернанда, медленно отпуская его руку, и предложила: – Не присоединиться ли нам к этим двум леди?

– Можно пригласить вас как-нибудь вместе позавтракать? Я бы хотел еще послушать о том, как вы росли на ранчо.

– Очень хорошая идея, – согласилась Фернанда и поспешила вслед за сестрой, а ее сапоги выстукивали по незастеленному полу победную дробь радостного ожидания.

XII

Джез сидела в своем любимом кресле на ранчо – старом, потертом кожаном кресле, у которого почему-то ни разу за семьдесят пять лет его существования так и не заменили кожаный верх, и наблюдала за тремя людьми, собравшимися у огромного камина в гостиной, где горел огонь, зажженный чуть ли не в первый раз за эту зиму.

У камина сидел ее отец, он выглядел на пятнадцать лет моложе, чем на фиесте только несколько месяцев тому назад. Возможно, это связано с тем, что новая твидовая спортивная куртка приятного темно-серого цвета составила неизбежный контраст с его густыми седыми волосами, подстриженными даже короче, чем обычно, и они смотрелись как просто светлые и почти не седые. Возможно, это объяснялось и тем, что начался период затяжных зимних дождей, и Майк мог расслабиться и не думать об этой вечной проблеме воды. Возможно, это произошло оттого, что он был просто рад увидеть свою дорогую дочку, вернувшуюся здоровой и невредимой из Страны восходящего солнца, а возможно, он уже почувствовал облегчение от того, что снял с себя некоторые дневные заботы, на что надеялся, назначая Кейси Нельсона главным ковбоем. Но как бы там ни было, решила Джез, это было на самом деле, а не игра воображения, вызванная пляской огня в камине. Тут она вдруг обнаружила, что чувствует некоторое удивление, ибо ее отец выглядел не только моложе, но вообще как-то удивительно по-другому.

Джез не видела Майка Килкуллена несколько недель. Всего четыре дня тому назад она вернулась из поездки в Японию, где ей пришлось сделать три разные серии фоторассказов в портретах и снимках других жанров о стиле жизни в этой стране для журналов «Коносье», «Вог» и «Спортс иллюстрейтед». Все три заказа пришли от журналов одновременно, интерес к новой Японии устойчиво рос, после того как эта страна заявила о своем экономическом присутствии в Соединенных Штатах.

Журнал «Вог» поручил ей сфотографировать десять самых красивых японок в их домашней обстановке; «Коносье» хотел иметь портреты выдающихся японцев – деятелей литературы и искусства, а «Спортс иллюстрейтед» просил кадры с матчей и неформальные портреты японских бейсболистов, игроков в гольф и победителей соревнований по плаванию.

Джез брала с собой двух ассистенток, оставив Сис Леви в студии для координации действий. Это была очень трудная, но увлекательная поездка. Вернувшись, Джез проводила ночи дома в Санта-Монике, стараясь справиться с оказавшимся таким невероятно трудным для нее смещением времени, виной которому был авиалайнер.

Сэм Батлер звонил ей по телефону каждый день, пока она была там, встретил ее в аэропорту и доставил домой. После целого часа восхитительного пылкого воссоединения Джез сочла, что Сэм придумал очень действенное лекарство, позволявшее ей избавиться от разницы во времени, но уже на следующий день была выжата как лимон и двигалась как в тумане, не делая практически ничего. Успев отснять только две серии снимков для отдела мод нового магазина Барни на Беверли-Хиллз, она снова отправилась к себе на квартиру, заснула перед обедом, проснулась в три утра и уже не смогла заснуть до того момента, когда надо было уходить в студию. Вчера она записалась в книгу, чтобы не выходить на работу сегодня, в пятницу, и вчера же к вечеру приехала на ранчо. Пообедав с отцом, она тут же заснула, а когда проснулась в полдень, то впервые за все время после приезда почувствовала себя отдохнувшей.

Днем Рэд Эпплтон и Кейси Нельсон присоединились к Джез и Майку Килкуллену, и они все вместе пообедали в Сан-Хуан-Капистрано в «Эль Адоби», построенном из саманного кирпича в 1778 году, а сейчас – самом лучшем ресторане в городе, который Майк посещал достаточно часто. Джез была так голодна после дневного галопирования на лошади по ранчо, что, поглощая знаменитую мексиканскую еду, казавшуюся ей необыкновенно вкусной в этот сырой вечер, едва обращала внимание на беседу, которую вели три человека, сидевшие в ресторане рядом с ней.

Ричард О'Нейл Третий занимался рестораном «Эль Адоби» как своим хобби. Его ранчо, «Мисьон Вьехо», унаследованное от предков, было почти такое же громадное, как и ранчо Килкулленов. Когда-то семья О'Нейл и их родственники Баумгартнеры владели имениями «Санта-Маргарита» и «Лас Флорес» – огромное владение порядка 230 тысяч акров, но Морской корпус забрал больше половины его в самом начале Второй мировой войны, превратил земли в лагерь «Пендлтон» и так и не вернул их обратно, как это было обещано.

Ричард О'Нейл, подобно Майку Килкуллену, тоже принадлежал к старинной семье, чья история прочно вплетена в историю этой земли, и тоже происходил от испанских аристократов. Эта семья отвела часть своих земель под усадьбу, другую сдавала в аренду, но большую часть площадей держала как естественное ранчо, на котором, как и Майк Килкуллен, продолжала разводить скот.

Сейчас, в свете горящего камина, Джез вдруг заметила, что Рэд Эпплтон выглядит несколько иначе, чем во время фиесты. Разумеется, она знала, что отец и Рэд часто виделись, но в начале этой осени Рэд, как и Кейси, в большинстве случаев не было на ранчо, когда Джез приезжала туда в конце недели. За это время Рэд отпустила волосы и теперь вместо мальчишеской прически носила причудливые кудри, которые падали яркими завитушками на лицо. А еще, отметила Джез, она набрала вес. Набрать вес для Рэд – это означало что-то очень важное.

Многие годы Рэд была известной моделью и поэтому всегда держала свой вес ниже нормы, как этого требовал мастер, от шести до восьми килограммов меньше того, что полагалось ей по росту, исходя из самых скромных подсчетов. Даже после того как она стала издавать журнал мод, в тот период, когда Джез впервые познакомилась с ней, Рэд фанатично сохраняла фигуру модели, настолько вымуштрованная годами жесточайшей дисциплины, что искренне верила: если посмеет расслабиться и позволит себе съесть хоть один-единственный нормальный завтрак или, не дай бог, нормальный обед, то наутро проснется с телом, готовым взмыть над толпою выше воздушных шаров, пускаемых во время процессии в День благодарения. На фиесте Джез заметила, что Рэд была как тростинка, и даже более худая, чем обычно, становясь просто костлявой, будто ее замужество, так быстро закончившееся, совсем не оставляло ей времени поесть.

Но сегодня, в «Эль Адоби», она ела наравне со всеми, а не гоняла куски по тарелке, и, хотя на ней были свободные черные слаксы с небольшими разрезами и черная шелковая блуза с широкими рукавами – одежда, очень хорошо скрывающая формы, Джез заметила, что у Рэд, как у какой-нибудь четырнадцатилетней девчонки, вдруг выросла, без сомнения, невиданная для нее доселе и очень ее украшавшая грудь. И даже ее низ, где раньше были одни кости, тоже приятно округлился.

Неужели Рэд, удивилась Джез, позволила себе, наконец, расслабиться после более двадцати лет ужасающей самодисциплины? Может быть, она почувствовала огромное облегчение, избавившись от мужа? Или, может быть, это было влияние хорошей жизни на острове Лидо, платиновом клочке суши недалеко от Ньюпорт-Бич, где почти каждый дом, стоимостью в четыре или пять миллионов долларов, имел на заливе свою пристань для яхты; на том самом острове Лидо, где рядом с яхтами мягко рокотали «коктейль-лодки» с подвесными моторами, которые использовались гораздо чаще яхт, потому что их владельцы посещали друг друга каждый вечер. Эти маленькие лодки выглядели такими радостными от разноцветных огней и были оборудованы шейкерами самого последнего в Калифорнии образца.

Да, Рэд изменилась, изменилась непостижимо, и дело не в волосах или весе. Выражение... выражение довольства – или это больше похоже на душевное спокойствие – сменило постоянное внутреннее напряжение, которое Джез привыкла видеть на лице своей старой знакомой, дорогуши Рэд, с которой ей пришлось так много работать в самом начале ее карьеры, когда Фиби только взяла ее под свою опеку.

Да, Рэд выглядела другой, и ее отец тоже выглядел другим. А почему бы не признать, вдруг неожиданно задала Джез себе вопрос, почему бы не признать, что они выглядят иначе по причине, которая связана с их отношениями? Почему она ищет объяснение за пределами очевидного? В тот вечер, когда ей влепили квитанцию за превышение скорости, в тот отвратительный вечер, когда Гэйб имел наглость появиться в ее квартире и уговаривать ее, чтобы она не возражала против его водворения в студии, в тот невероятно ужасный вечер, когда фараон из полиции пристал к ней, она не смогла застать ни того, ни другого по телефону, хотя, конечно, не имела бы ничего против, если бы ей стало известно, что они вместе отправились куда-нибудь посидеть по-дружески вдвоем.

Но одно дело знать, как знала она сейчас, что они видятся друг с другом – даже нельзя сказать, что они назначают свидания, так как они уже староваты, чтобы назвать их встречи этим словом, – и совершенно другое дело видеть их вместе. Совершенно другое дело видеть! Как они прикасаются друг к другу – к плечам или локтям, к рукам или коленям, будто для того, чтобы подчеркнуть важность сказанного, но гораздо чаще, чем это обычно принято, если только вы Не член Иудейского театра; совершенно другое дело видеть, как они ловят взгляды и многозначительно улыбаются друг другу или, что еще хуже, улыбаются даже без слов, просто чтобы обменяться взглядом, задерживая его друг на друге немного больше положенного времени; совсем другое дело улавливать в голосе отца такие нотки, когда он говорит с Рэд, какие она, его родная и любимая дочь, никогда не слышала за всю свою жизнь; совсем другое дело наблюдать, как Рэд украдкой взглядывает на Майка Килкуллена, когда он не смотрит на нее, и уж совсем другое дело наблюдать, как ее отец мечтательно глядит на Рэд, когда думает, что на него никто не смотрит.

Что же за чертовщина происходит здесь? – спрашивала себя Джез, встав со стула и бродя по комнате. Боже мой, неужели они не способны вести себя, как подобает взрослым людям, если не передо мной, то, по крайней мере, перед Кейси? И им не стыдно? Что же, черт возьми, может заставить людей потерять чувство человеческого достоинства и изображать из себя подростков в их годы? Неужели они не понимают, как смешно выглядят? Неудивительно, что Рэд всегда отсутствовала, когда Джез появлялась на ранчо в эти последние месяцы: если уж им не хватало выдержки не дотрагиваться руками друг до друга – возможно, им было так стыдно, что они не хотели, чтобы она видела их вместе. Она ожидала большего достоинства от своего отца, большего приличия в поведении Рэд, большей зрелости, даже если требовать от них минимального. Ему шестьдесят пять, бог ему судья, а ей, должно быть, сорок один. Пора бы повзрослеть.

Кейси подложил еще одно полено в камин, хотя никто не просил его об этом, и выглядел как-то уж очень спокойно и по-домашнему, подумала Джез, чувствуя глубокое возмущение. Он тоже изменился с той ночи фиесты. Теперь он был одет в прекрасные ковбойские сапоги с невиданными ею щегольскими складками, фланелевую ковбойку, настолько выгоревшую, что было невозможно определить ее первоначальный цвет, и чистые, но совершенно древние джинсы. И все же эта одежда очень шла ему. Он выглядел как заправский главный ковбой. От него исходили мир и покой, и он двигался с той неосознанной легкостью и грацией, с которой танцевал с нею в ночь фиесты. Кейси мог быть и городским жителем, и умным коммерсантом, призналась себе Джез, но лошади и скот тоже входили в круг его интересов.

Эта троица у камина – самое скучное сборище из всех, в которых ей приходилось проводить время, решила Джез и, устав слоняться по гостиной, встала перед камином, спиной к огню. Огонь, подсветив ее сзади, создал нимб, а ее золотистые глаза метали топазовые искры. Заметив это, все заулыбались.

– По-моему, было бы великолепно, – начала Джез, – если бы существовало шестнадцать разных типов мужчин и женщин и можно было бы выбирать по номерам, чтобы избежать такой отвратительной скуки, как поиски пары. Может быть, у вас очень широкий кругозор и вы атлетического склада, ну, например, номер девять, как Кейси. Тогда вы можете установить консенсус в сексуальных отношениях с целым рядом типов. Не могу понять, почему Всевышний поставил человечество перед таким жестким выбором? У него много лучше получилось с китайской кухней.

– Хм-м-м, – произнесла Рэд.

– Блестяще, – заметил Кейси. – Таллула Банкхед часто повторяла, что она имела мужчин и имела женщин, но должно же быть и что-то лучшее. Мне кажется, что ты выразила как раз это.

– Джез, – сказал Майк Килкуллен, – на мой взгляд, двое – как раз то, что нужно. Всевышний не мог бы сделать лучше, даже если бы он очень постарался. На самом деле я думаю, что он действительно постарался, и двое – его высшее достижение. Пойдем, Рэд, я отвезу тебя домой. У тебя сонный вид.

– Спокойной ночи, Рэд. Спокойной ночи, отец. Увидимся утром, – сказала Джез.

– Не очень рассчитывай на это, моя милая. Я постараюсь вернуться до... ну, я могу не успеть ко второму завтраку... но я обязательно приеду до твоего отъезда в Лос-Анджелес.

– Хорошо. Тогда увидимся, когда увидимся.

Рэд и Майк быстро поцеловали Джез, махнули в сторону Кейси и, не церемонясь, быстро ушли. В гостиной гасиенды «Валенсия» воцарилась минута полного молчания.

– Так, девять, а? Это то, что я представляю собой? – спросил Кейси.

– Заткни фонтан!

– А ты тоже будешь номер девять?

– Не пытайся продолжить разговор!

– Какой разговор?

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Очень странно, но я действительно знаю.

– Нет, ты не можешь догадаться. Ты очень туго соображаешь, Кейси Нельсон.

Он прошел в музыкальную гостиную и сел за огромный рояль, который был когда-то гордостью и радостью прапрабабушки Джез, и лениво перебрал клавиши, взяв несколько элегантных аккордов, которые очень скоро перешли в известную мелодию песни «Дым попал в твои глаза». Кейси пел спокойно, несколько хриплым, но верным баритоном:

Спросили раз меня,

Ужель тебе любовь верна?

Им ответил я тогда:

Мое сердце в груди

Говорит мне о том...

– Ты не слышал? – в бешенстве закричала Джез, влетая в музыкальную гостиную. – Я велела тебе заткнуть фонтан, и нечего изображать из себя этого недоноска Бобби Шорта!

– Пытаюсь тебе кое на что намекнуть, – сказал Кейси, продолжая играть, – так как Западное объединение приостановило доставку писем, а я не могу воспользоваться факсом, потому что у тебя нет факса, кроме как в студии.

– Кейси, – сказала Джез, в растерянности опускаясь на скамейку у рояля рядом с ним. – Ты был здесь последние месяцы и знаешь, что происходит между моим отцом и Рэд. Скажи, что это такое?

– Да, находился.

Он перестал играть, повернулся и посмотрел на нее.

– Настоящая любовь? Рэд и мой отец? Ты ведь не думаешь, что это так!

– Мне кажется, что это именно так.

– Но откуда ты знаешь? Ты что, эксперт? Они просто развлекаются. Посмотри, как они себя ведут, они просто... Почему бы им не объявить всем о своих отношениях, ради всех святых! «Привет, мир! Догадываешься, кто вновь обрел давно потерянные гормоны?» Меня от этого просто тошнит!

– Послушай, Джез, – мягко сказал Кейси, – давай вообразим, что ты по-настоящему влюблена. Кстати, ты влюблена в кого-нибудь?

– Ну, конечно, нет, – возмущенно ответила Джез. Определенно, она не назвала бы свои отношения с Сэмом Батлером состоянием влюбленности. Да она бы и не позволила себе влюбиться в объект обожания десятков миллионов женщин, это невозможно абсолютно! Только толпа влюбляется в актеров.

– Вот давай постараемся представить себе, что ты безумно полюбила... о, просто кого-нибудь... ради примера, скажем, меня, потому как я просто ближайший во всей округе подходящий мужчина. И твое глупое сердце убедило тебя, что я самый красивый мужчина на свете, очень умный, невероятно внимательный, сексуальный вне всякого сравнения, какой-нибудь Фред Астер в танцах и...

– Надо признаться, ты действительно прекрасно танцуешь, – ворчливо согласилась Джез.

– Постарайся представить себе, что все так и есть, Джез. Любовь для тебя – все, а остальной мир как бы не существует – вот так. И конечно, ты не в состоянии скрыть свои чувства.

– К чему ты клонишь?

Джез очень подозрительно относилась к каждому слову, услышанному от Кейси. Вероятнее всего, это был один из его хорошо продуманных приемов.

– Заставит ли тебя то, что ты чувствуешь ко мне, любить твоего отца меньше?

– Конечно, нет, – спокойно ответила Джез. – В твоем неуклюжем примере – могу добавить, как всегда, неуклюжем примере, – ты предположил, будто я боюсь, что мой отец станет любить меня меньше из-за того, что он так увивается за Рэд. Но ты упустил одно – меня шокирует ребячество в его поведении. Мой отец, Майк Килкуллен, не мог бы показать более откровенно, что он остается на эту ночь у нее. А он, боже мой, просто почти прямо сказал об этом!

– Ты когда-нибудь теряла голову из-за любви?

– Возможно... возможно, когда я была почти ребенком, годы и годы назад. Каждый, кто видит небо, влюбляется хоть раз в жизни, – пролепетала Джез. – Но какое это имеет значение?

– И ты, когда виделась с отцом, не вела себя так, что было абсолютно ясно, что ты по уши влюблена? Он не замечал ничего?

– Думаю, мог это заметить.

Джез вдруг вспомнила отца, как он, совершенно взбешенный, показывал Гэйбу фотографию ее матери, которую она сделала, будучи восьмилетним ребенком, когда она и Гэйб приехали к нему, чтобы сообщить, что они уезжают вместе в Никарагуа.

– Но разве ты не любила отца так же, как и до этого? Любовь к одному не может уничтожить любовь к другому, ведь правда?

– Нет, не может... правда... – в раздумье, печально ответила Джез. – Действительно, нет, никогда и ни при каких условиях.

– Я сказал все, что знаю по этому делу.

У Джез вдруг неудержимо полились слезы. Она разрыдалась, громко и безутешно, стуча кулаками по крышке фортепьяно. Пораженный и удивленный, Кейси обвил ее руками, а она, сотрясаемая волнами рыданий, беспомощно уткнулась ему в грудь. В этих рыданиях слышалась какая-то трагедия, какая-то печаль, которые он был не в силах понять. Он гладил ее по волосам, будто она была маленькой девочкой, и крепко держал в руках эту взрослую женщину, которая неожиданно превратилась в несчастный комок такого почти детского горя. При этом Кейси бормотал какие-то слова, выражающие сочувствие и понимание, хотя никогда до этого не думал, что способен на такое, и терпеливо похлопывал ее, утешая и успокаивая. В конце концов буря страданий начала постепенно затихать, оставляя после себя разрозненные всхлипывания. Он не решался задавать ей вопросы. Кажется, он и так причинил ей достаточно горя.

– Я была полнейшая дрянь... полнейшая, законченная дрянь, – всхлипывала Джез. – Это было почти... как будто отец не существовал... хорошо, если я звонила ему, чтобы сказать, что я еще жива... в течение почти двух долгих лет. Я не могу поверить, что я могла так поступать с ним... О, Кейси, что бы с ним ни происходило, он никогда не поступит так же со мной, правда?

– Джез, детка, ты только подумай. Твой отец совсем не восемнадцатилетняя невинная девочка, влюбленная впервые в...

– Откуда же ты знаешь, сколько мне было лет? И как это ты узнал, что это было впервые? И откуда ты знаешь, что я была невинна?

– А... я... это... черт!

Джез вскочила со скамейки и в бешенстве уперла руки в бока, пристально глядя на Кейси:

– Вы, двое здоровых, высоких, сильных, молчаливых мужчин, не нашли ничего лучшего, как сидеть и болтать о том, что произошло со мной много-много лет назад?! О чем вы не имеете никакого права знать, потому что это совсем не ваше дело, черт возьми, и он должен был знать об этом! Пропади все пропадом, теперь я уже точно по уши в дерьме!

– Проклятье! – Кейси, закрыв глаза, стукнул себя кулаком по лбу. – Будь все проклято! Но ты совсем ничего не понимаешь. Это... ну, просто однажды ночью все это как-то вылезло наружу... Знаешь, как люди иногда начинают откровенно говорить о себе и своих семьях, когда они становятся действительно хорошими друзьями... и иногда они говорят то, чего не должны говорить, просто так, случайно, Джез, только один раз, честно... мы больше никогда не разговаривали о тебе и Гэйбе. Клянусь тебе!

– Гэйб, ты знаешь даже это! – продолжала бушевать она.

– А что Гэйб – это какое-то неприкосновенное имя? Спусти пары, Джез, пожалуйста. Я тебя умоляю. А теперь послушай. Однажды ночью, когда твой отец рассказывал мне о твоей матери, он рассказал и о том, как ты утешала его, постоянно находясь с ним, просто спасла его от безумия после ее смерти, несмотря на то, что была еще совсем маленькой девочкой... и вот затем получилось так, что он рассказал, как этот Гэйб вторгся в вашу жизнь. Он сказал, что ты стала взрослой сразу, безумно быстро, и что пару лет он отчаянно беспокоился о тебе, в ужасе от того, что ты всегда будешь бегать из одной «горячей точки» или войны в другую. Но он ничего не мог поделать с этим, не мог остановить тебя, так же, как он не мог остановить и твою мать, не мог удержать ее от поездок и от дела, которое она обязана была делать.

– Отец говорил о моей матери? – спросила Джез в величайшем удивлении. – Он никогда даже не упоминал ее имени... мы никогда... мы просто не могли...

– Да... он говорил.

– Я не понимаю этого! Как он мог говорить о ней с тобой, с тем, кого он едва знает, если годами он был не в состоянии даже упомянуть ее имя, разговаривая со мной? – Голос Джез дрогнул, и она замолчала.

– Он не рассказывал мне всего, да и говорил о ней нечасто, но иногда он вдруг вспоминал что-то такое, когда она сделала или сказала что-нибудь особенное. Я предполагаю, что это все произошло из-за Рэд, и совсем это не относится ко мне. Теперь, когда твой отец понял, что он еще в состоянии полюбить, он может вынести и разговор о твоей матери.

– Двадцать один год, – с трудом произнесла Джез. – Он провел эти годы... двадцать один... с дочерью и любил только ее.

– Да, но с действительно интересной дочерью.

– Но я и стерва!

– Нет.

– Это было отвратительно, что я приревновала отца к Рэд. Я была так ужасно несправедлива к ним. Я вела себя как самая настоящая собака на сене!

– Нет.

– Почему нет?

– Потому что.

– Кейси, пора стать взрослым и понять, что «потому что» совсем недостаточно для ответа.

Кейси Нельсон сделал шаг вперед и опять обвил Джез руками. Он поднял ее и отнес к софе. Там он сел сам и посадил ее к себе на колени, держа так крепко, что она не могла ни вывернуться, ни пикнуть. И начал целовать ее заплаканное лицо и губы и не останавливался до тех пор, пока не почувствовал, что она окончательно поняла, что значило для него «потому что».

– Потрясающе, – прошептала Джез.

– Только одно плохо, – произнес он и занялся поцелуями еще минут на пять.

– Что же это? – спросила Джез, когда обрела способность вдохнуть в себя воздух.

– Ты слишком много говоришь.

Джез изучала его лицо. В ночь фиесты она решила, что этот неотесанный львенок выглядит настойчивым и великодушным, и с тех пор не изменила своего мнения. Но на близком расстоянии в его грубоватых чертах можно было рассмотреть гораздо больше. Его рот, в очертаниях которого затаилась отвага, был способен на очень горячие, от всего сердца, неудержимые поцелуи, поцелуи, говорящие об умении подчинять, о чем она никогда бы не подумала. Его покрытая веснушками белая кожа была гораздо более... интригующей... чем кожа без веснушек. Так и хотелось... дотронуться? Может быть. Увидеть, как далеко разбежались веснушки? Очень вероятно. Но именно складки на лбу заставили кончики ее пальцев чесаться. Такие складки на мужском лице так же неотразимы, как и ямочки или раздвоенный подбородок, но ямочки или раздвоенный подбородок имеют свои особые, ясные границы, а складки предполагают тысячи возможностей для ласк. Конечно, по сравнению с Сэмом он выглядел так себе, ничего особенного, но какой мужчина выглядел бы иначе?

Если просто дотронуться, то ведь никому от этого плохо не будет? Не будет?

– Джез?

– М-м-м?

– Я еду в Лос-Анджелес в эту среду посмотреть отчеты. Не могли бы мы вместе пообедать?

– Похоже, ты назначаешь мне свидание? – спросила Джез бесхитростно, подделываясь под его тон.

– Именно так.

– Не странно ли? – спросила она. – Ты ведь живешь здесь, ты – главный ковбой, ты – член семьи, а я все равно собираюсь опять приехать сюда в конце следующей недели. Не выглядит ли это слишком искусственно – отправиться куда-то на свидание?

– Я не хочу ждать конца следующей недели, чтобы снова увидеть тебя, – сказал Кейси с такой же нарочитой прямотой, как и она.

Он провел пальцем по ее прямым бровям «против шерсти», и она задрожала от восторга. Джез еще крепче сплела руки вокруг его шеи и поцеловала Кейси с таким властным колдовством, на какое только была способна.

Кейси Нельсон вскочил на ноги резко, крепко придерживая ее за локти, чтобы она не упала.

– Ты уходишь куда-нибудь? – спросила Джез тихим голоском с отменно бесхитростным удивлением.

– Принять холодный душ.

– Почему?

– Потому что я не собираюсь соблазнять тебя под крышей дома твоего отца, в его отсутствие.

– Что же, черт возьми, заставляет тебя думать, что ты можешь соблазнить меня?

Ее голос звучал так, будто она бесцеремонно и откровенно потешалась над ним, угрожающе мягко. Уж не так-то ее легко соблазнить, думала Джез, под любой крышей. Совсем нелегко. Пусть только попробует, он сразу обнаружит, насколько это невозможно.

– Спокойной ночи, Джез. И приятных сновидений.

– Ну, Мэл, что ты думаешь по этому поводу? Гэйб с Фиби сошлись уже или нет? – спросил Пит ди Констанза, когда они встретились у входа в студию «Дэзл».

– Если он так нетерпелив...

– Или так похотлив... – согласился Пит.

– Или так великодушен, – предложил любезно Мэл.

– Или амбициозен, – сказал Пит, выражая некоторое удивление.

– Может быть, ему нравятся очень худые леди. – Мэл неодобрительно покачал головой.

– Не-е, от Фиби меня отвращает не ее костлявость. Я мог бы примириться с костлявостью, и Фиби не так уж плохо выглядит, даже если смотреть на нее с этой точки зрения. Это ее особенность, – настаивал Пит ди Констанза. – Невозможно даже представить, как все это проделывать с Фиби. Она ведь сразу укажет тебе, что не так, и как надо, и как ты сможешь сделать лучше, и сколько тебе надо времени на все, чтобы она не потеряла интереса, и какую часть гонорара она удержит, если ты не исправишься... ты же знаешь.

– Я не могу судить об этом, Пит, особенно о таких соблазнительных подробностях... Бог мой, да ты развратник! Но давай посмотрим фактам в лицо. Фиби уделяет ему вдвое – нет, даже втрое больше внимания, чем нам или даже Джез, а ведь мы делаем деньги. У Гэйба до сих пор не получилось ни одного особенно выдающегося снимка – он слишком долго отсутствовал, чтобы по-настоящему втянуться в наши дела.

– А у нее не хватает времени, чтобы позвонить заказчикам и достать работу для меня: все время висит на телефоне по поводу Гэйба.

– Она не смогла выбить несколько важных снимков для меня. Слишком занята: надо обеспечивать Гэйба. Я едва не потерял деньги по счету «Кэмпбелз Суп» на прошлой неделе, – согласился Мэл.

– И три раза в неделю они завтракают вместе, – прибавил Пит. – И не просто так, на ходу, а основательно, на Маркет-стрит. Бьюсь об заклад, что платит она.

– Да, они поладили, – пришел к окончательному выводу Мэл. Завтрак на Маркет-стрит решал все.

– Сколько за это надо платить! – мрачно заметил Пит.

– Это мы платим за все, Пит.

– Фотографы по рекламе пищи! – фыркнул Пит. – Воображаете, что именно вы являетесь королями мира коммерческой фотографии.

– Ты ведь спросил меня, что я думаю по этому поводу. И нечего на меня бросаться.

– Прости. Просто меня опять заело. Это профессиональное, я всегда ведь работаю с машинами и металлом.

Пит по-братски обнял Мэла, и они разошлись в разные стороны, довольные своей старой дружбой.

– Гэйб, – позвала Фиби и помолчала, расстегивая крючки накидки. – Ты когда-нибудь снимал новоселье?

– Ну, Фиби, я просил тебя быть моим представителем, а не сводней. Да раздевайся же! Огромный опыт твоей деятельности должен подсказать тебе, что сейчас не время для разговоров.

– Минутку, не больше. Клянусь честью, мой лакомый кусочек, но сначала об этом новоселье. Это будет исключительное празднество, и они собираются допустить только одного фотографа.

– А кто празднует новоселье? – спросил Гэйб без интереса.

– Я еще не могу сказать тебе, любимый, но это пойдет среди главных новостей.

– Новости? Новоселье? Я не беру даже свадеб. Как режут свадебный пирог, девочки с цветами, как бросают букет. Избавь меня, детка. Это не мой стиль. И не называй меня «любимый».

– А откуда ты знаешь так много о свадьбах? – подозрительно спросила Фиби.

– Однажды я поехал в Монако подзаработать деньги, попал на первую попытку принцессы Каролины. Такое было! Больше никогда в жизни. Лучше устрой мне похороны, я соглашусь. Но если ты не остановишься и будешь еще продолжать уговаривать меня, то я, пожалуй, потеряю интерес к тому маленькому дельцу, ради которого мы сюда пришли.

– Одно последнее слово, Гэйб. Деньги.

– Деньги?

– Ты не сможешь заработать больше на любом приеме любого уровня, в любой части мира. Снимки пойдут везде, начиная от «Пипл» до первой страницы «Нью-Йорк таймс», с гарантией от международного синдиката.

– Тогда беру. Теперь ложись!

Фиби быстро выполнила просьбу. Гэйб занял как раз половину ее дня, теперь он ее завершит. Спеши, пока светит солнце. Собирай цветы, пока можешь. Не теряй того, что можешь приобрести. Гэйб, как о том и говорили, был во всех отношениях действительно хорош в постели. Нет. Даже лучше. Много, много лучше!

Лидия Килкуллен и две ее дочери расположились в банкетном зале «Ля Кот Баск» и быстро, без малейшего интереса, просмотрели меню. Неважно, насколько различно было мнение этих трех женщин по любому поводу, но они были совершенно единодушны в одном: ленч – исключительно неинтересен как прием пищи. Необходимость дать дополнительное топливо телу – единственное его оправдание. И еще обмен мнениями и последними новостями. Кто не понимает этого и считает, что ленч придуман для удовольствия, совершенно не понимает элементарных вещей, касающихся светской жизни.

Формы ради Фернанда, чья очередь была платить, посоветовалась с матерью и сестрой. Они пришли к решению очень быстро.

– Всем одно и то же, – сказала Фернанда официанту. – Первое – спаржа без приправы, затем – рыбное филе по-дуврски, без соуса, без соли, с дополнительной порцией лимона.

– Белое вино, мадам? – спросил официант.

– «Эвиан», большая бутылка, пожалуйста.

– Слушаюсь, мадам.

Официант уже давно утратил всякие иллюзии. Эти леди, по крайней мере, понимали, что положено заказывать бутылочную воду. А то некоторые просто пили эту гадость прямо из-под крана.

– Для меня большое удовольствие опять побыть с вами, моими дочерьми, – сказала Лидия. – Выглядите вы обе великолепно.

– Но ты выглядишь лучше всех из нас троих, – вполне искренне сказала Фернанда.

Она надеялась, что, когда достигнет возраста матери, будет выглядеть так же шикарно, как Лидди, ибо ничто другое, как следование стилю, не будет иметь значение в том отвратительном, пока еще далеком, непредставляемом будущем.

– Спасибо, Фернанда, но после этого ужасного утра, что я провела здесь, удивляюсь, как я еще не умерла.

– Что, неудача у Бергдорфа? – с сочувствием спросила Валери.

– Там были сравнительно хорошие вещи, но я не поверила своим глазам, увидев цены. Что, черт возьми, случилось с ценами? Я почти ничего не могла позволить себе купить даже на распродаже, почти в полцены. Там не было ни одного простого платья дешевле семисот долларов, ни одного длинного вечернего платья – из тех, которые мне захотелось бы приобрести, – дешевле двенадцати сотен.

– Я уверена, что мисс Келли в магазине Сакса припасет для тебя ассортимент получше, – поспешила сказать Валери. – Все говорят, что у Бергдорфа стали самые высокие цены во всем городе.

– Будем надеяться, – сказала Лидди, стараясь не выдать разочарования, которое она чувствовала по этому поводу.

После смерти одной из ее незамужних двоюродных бабушек годовой доход Лидди, равнявшийся тридцати пяти тысячам долларов, вырос почти до шестидесяти тысяч. Ее родители продолжали жить, все так же не жалуясь на здоровье, за счет той очень небольшой части, которая осталась от поместья Стэков. Традиций в ее семье было всегда больше, чем денег, и даже когда они умрут, ей нельзя будет надеяться на что-нибудь существенное. Однако цены в Европе продолжали неуклонно расти, а доллар обесценивался, и теперь Лидди уже не могла жить в Марбелле, поддерживая стиль, близкий к тому, который она установила там тридцать лет назад.

Она уже не могла сделать большего, чем раз в десять лет немного обновить внешний вид своего дома или закупить полотенца; она была не в состоянии произвести капитальный ремонт бассейна и ванн; она сократила штат до того, что ей приходилось обслуживать виллу только с помощью одной горничной, одного садовника и одного повара. Все больше и больше времени Лидди тратила на то, чтобы сделать кое-что вместо слуг, которых она уже не имела. Она сократила количество домашних вечеров, которые давала время от времени на протяжении года, хотя, конечно, это было самое последнее, на чем стоило экономить, ибо где она окажется без них? И действительно, кем она окажется? Невероятно, но Лидия Генри Стэк Килкуллен начала чувствовать себя так, как чувствует всякий владелец небольшого дела, когда начинает замечать, что все обстоятельства незаметно, но упорно толкают его к банкротству.

Хуже всего было то, что Марбелла уже потеряла значение выигрышной карты, которой была так долго. Марбелла увидела тот день, когда принц Альфонсо продал большую часть своей собственности в клубе «Марбелла» сказочно богатому арабу Аль-Мидани из Саудовской Аравии, который, к ужасу постоянных жителей, предпринял такое грандиозное строительство, что город теперь был обезображен высокими многоквартирными домами и торговыми центрами. Почти все друзья Лидди покинули виллы на берегу и переместились в глубь страны, к холмам, возвышающимся за дорогой в Кадис, построив небольшие частные дома, достойные Беверли-Хиллз, в новых кварталах частных застроек.

Город Марбелла был еще полон людей, но это были уже не те люди, с горечью думала Лидди. Новые гости Марбеллы стали невыразимо ужасны. По сравнению с ними рок-звезды и толпы профессиональных игроков, заполнявшие Марбеллу в семидесятых годах, казались теперь почти такой же блестящей публикой, как гости истинно золотых, славных шестидесятых. Друзья продолжали приходить на ее домашние вечера, но скоро может наступить день, когда приглашение на ее виллу уже не будет знаком принадлежности к высшему обществу.

На самом деле этот день, если бы она позволила себе посмотреть правде в глаза, уже, возможно, наступил. Ее друзья приезжали к ней только по привычке. А что они говорили друг другу ночью, у себя в номерах? Неужели они не замечали признаков запущенности, которые видела она, или же ее деликатное гостеприимство перевешивало тот факт, что клуб «Марбелла» уже не был столь знаменит и что, хотя эрцгерцогиня Хапсбург, чета Бисмарков и Ротшильдов все еще приезжали в Марбеллу, основной темой их разговоров были изменения к худшему в Марбелле?

– Я рассчитываю на мисс Келли, – сказала Лидди, стараясь, чтобы это звучало настолько легкомысленно, насколько это было в ее силах. – Меня это не очень волнует, если в Саксе вдруг не получится так же. Ну, Фернанда, что новенького в твоей жизни? Уточни, что же происходит между тобой и твоим мужем?

– Ничего особенного, – ответила Фернанда с неестественным спокойствием.

Действительно, не так уж много потребовалось времени, чтобы старушка Ма добралась до самой неприятной темы из всех, которые она могла бы затронуть.

– Судя по тому, что я слышу, у меня есть основание для беспокойства.

– Нет. Действительно, нет, мама. Вэл, расскажи маме о твоей выставке и великой победе над детской железной дорогой.

– Валери уже все рассказала мне вчера за обедом, – возразила Лидди. – Я думаю, ты хорошо сделала, высказав все, Фернанда. Леди Джорджина кажется очень приятной женщиной. И ее муж, вероятно, человек с пониманием, несмотря на все, что о нем говорят.

– Он знал, что это неправильно, еще до того, как она это сделала, – заметила Валери. – Мы пройдем на выставку после ленча, не так ли? Розмонты оказались очаровательными.

– Действительно, это так, – промолвила Фернанда, радуясь, что беседа от ее отношений с мужем перешла на Розмонтов. – На днях я наткнулась на Джимми Розмонта на Мэдисон-авеню, и мы зашли с ним вместе выпить по-быстрому.

– Неужели? – удивилась Валери, проявляя любопытство. – Выпить по-быстрому?

Как это произошло, что она впервые слышит об этой встрече, с удивлением подумала Валери. Никогда, думала она, не подозревала, что Фернанда может забежать выпить днем и что такой занятый мужчина, делающий миллиарды, мог праздно шататься по улицам Манхэттена в поисках, с кем бы выпить в баре. Но ведь и Фернанда тоже не могла... о, нет, Фернанда именно так и сделала, поняла вдруг Валери, заметив мимолетное выражение, промелькнувшее на лице ее сестры. Боже мой, неужели она ни перед чем не останавливается? Неужели она не понимает, насколько отвратительно выглядит то, что она спуталась с мужем Джорджины? Если это откроется – а как же может быть иначе? – весь город будет болтать об этом. У проклятой сестрицы течка круглый год! И к тому же как раз тогда, когда она и Джорджина, казалось, даже подружились.

– Когда это было, Ферни? – Валери старалась казаться незаинтересованной.

– О, на той неделе, не помню точно. Но он действительно сказал, что хочет о чем-то поговорить с вами обеими, когда мама приедет. Он хочет, чтобы я его представила отцу.

– Зачем? – резко спросила Валери, забыв на мгновение о своем гневе на Фернанду за ее сексуальную активность.

– А что еще он сказал? – поинтересовалась Лидди.

– Он сказал, что у него деловое предложение, которое он хотел бы изложить отцу, и он думает, что всегда лучше встретиться с человеком, когда его представляет кто-нибудь из семьи или общий друг.

– Что же ты ему ответила? – спросила Валери.

– Я сказала... я сказала, что отец не очень-то легкий человек в общении, особенно когда разговор идет о деле, но я сделаю, что смогу. А впрочем, я оставила это все до вас – как вы на это посмотрите.

Вряд ли стоит говорить им, что она уже пообещала представить Джимми Розмонта отцу, размышляла Фернанда. Ленч с Розмонтом в маленьком роскошном номере, который он держал специально, как она знала, для таких вот тайных встреч, разочаровал ее в сексуальном плане, но, что очень даже любопытно, оставил самое доброе воспоминание. Ни один мужчина не выливал на нее такого потока умной и подробной похвалы особенным красотам ее тела. Но еще важнее, что ни один мужчина давно уже не мог заставить ее чувствовать себя такой молодой. Не говоря уж о мужчинах старше ее.

Не вина Джимми в том, что он чувствовал себя настолько возбужденным с того самого момента, когда они начали заниматься любовью, что даже не мог скрыть этого. Не было его вины в том, что она моментально заметила состояние, в котором он пребывал, – да кто бы и не заметил? Не было его вины и в том, что она опять почувствовала, как ее желание начало привычно пропадать, как только она поняла, что, будь даже его выносливость на самом деле так невероятна, как это приписывает ему молва, на самом деле он в основном такой же, как и все мужчины. Единственное, чего хотел Джимми Розмонт, – это войти в нее и получить свое удовольствие, и никакая предварительная игра не могла скрыть эту грубую цель.

Она была убеждена, что, если бы она не изобразила оргазм, он бы продержал ее в постели весь день, пробуя то одно, то другое, чтобы этого добиться. Он, конечно, заслужил награду за упорство. Она заслужила награду тоже, подумала Фернанда, за чистую артистичность того оргазма, который она так искусно подделала. Он, легендарный сексуальный гигант, не был способен отличить подделку от подлинника так же, как и любой другой мужчина, побывавший на его месте, и ей удалось изобразить это с немалой долей элегантности, как только она поняла, что он ни за что не откажется от дальнейших попыток, хотя она уже потеряла интерес и остыла, чувствуя нетерпение его здорового, атлетического тела.

Они расстались в хорошем настроении. Он был в восхищении от ее действий, а она была довольна его умными и такими приятными комплиментами. Она сказала, что не может встретиться с ним снова, поскольку ей так нравится Джорджина, что ее будет мучить совесть. Удачное решение проблемы, подумала Фернанда. Это сразу избавило ее от необходимости снова подвергаться такому же эксперименту и не нанесло урона его самолюбию, что так важно для любого мужчины. Если он хочет познакомиться с ее отцом, то почему бы нет? Это знакомство, она была полностью уверена, не было причиной того, что он пригласил ее на ленч.

– Он говорил что-нибудь о покупке земли? – спросила Валери.

– Нет, Валери, он говорил о покупке коровы, – сказала Лидди уничтожающим тоном. – Конечно, он хочет скупить земли. Все хотят это сделать уже на протяжении двадцати пяти лет, а ответ всегда один и тот же. Ваш отец не желает продавать.

– Удивляюсь, – медленно сказала Фернанда, как будто думая вслух. – Если отец женится на Рэд Эпплтон, не изменится ли все? Может быть, он будет готов продать – ведь ему понадобится больше времени, чтобы наслаждаться жизнью? И помимо всего, Рэд близка с ним, все знают об этом. С его стороны будет очень некрасиво просить ее отказаться от привычного образа жизни и переехать на ранчо – и в то же время как бы это выглядело, если бы он стал жить за ее счет?

Лидди подавилась глотком «Эвиана».

– Женится! – прошипела она, когда дыхание у нее восстановилось. – Вы говорите об этом, как о чем-то маловажном! Почему вы мне об этом ничего не рассказали? Как далеко это все зашло?

– Ферни все это выдумывает на ходу, мама, – поспешила сказать Валери. – Их просто часто видят вместе.

– На протяжении уже нескольких месяцев, Вэл, и подозрительно часто, – запротестовала Фернанда. Ей не понравилось, что ее предположения так легко отметают.

– У вас обеих нет ни капли здравого смысла, – зло сказала Лидди. – Если существует хоть малейший шанс, что ваш отец снова женится, вы соображаете, что это означает для вас обеих? Этой Рэд только сорок один. Что удержит ее от того, чтобы завести ребенка или даже двух, уж если на то пошло? И как знать, не будет ли ранчо оставлено любому отпрыску мужского пола, которого она может заиметь? Так поступали все Килкуллены, с тех пор как пришли сюда из своих болот и начали вести себя как британские аристократы.

– Ты хочешь сказать, что отец может убрать нас из завещания? – недоверчиво спросила Валери.

– А почему бы и нет? – ответила Лидди, стараясь подавить свое раздражение, вызванное этими убийственно невежественными, наивными детьми. – Если у него родится сын, он совершенно спокойно оставит вам и вашим детям какие-нибудь ничего не значащие сувениры и сохранит ранчо как единое целое для своего сына; Он думает, что у вас обеих достаточно денег. У вас их действительно достаточно, и он уже заплатил благодаря мне за ваше дорогое образование.

Валери и Фернанда сидели в оцепенении и молчали. Болтая о Рэд Эпплтон и ее действиях, ни одна из них не продумала это дело до возможного логического конца. Они слишком привыкли считать себя непререкаемыми наследницами, чтобы представить, что может родиться еще какой-нибудь наследник и занять их место. Таких вещей просто не бывает в современном мире. Но они знали Майка Килкуллена и знали, что он жил совсем не в современном мире.

– Естественно, вы двое не подумали о каком-нибудь противодействии, – промолвила Лидди саркастически.

– А что мы можем сделать, мама? Едва ли нам стоит ехать в Калифорнию, чтобы разрушить этот маленький роман, – с трудом проговорила Валери.

– Вы обе должны сейчас хорошо подготовиться к тому, чтобы провести Рождество на ранчо, вы и ваши дети, все до одного. Фернанда, твоему Джереми сейчас девятнадцать, а Мэтью – семнадцать. Твоя Хейди и три дочери Валери – все прелестны. Если шесть внуков, двое из которых уже молодые люди, будут постоянно крутиться возле него, у вашего отца вряд ли хватит времени, чтобы встречаться с этой Рэд, и, вполне вероятно, он осознает, что у него уже есть наследники.

– Но мои дети планируют лыжи, – запричитала Фернанда.

– А у моих девочек сплошные званые вечера в течение всех рождественских каникул, – добавила Валери.

– Абсурд! Все это не имеет значения. Они должны быть на ранчо. И в хорошем настроении. Без хныканья, – отрезала Лидди.

– Но, мама, одно дело, когда ты посылала нас на ранчо всякий раз, как только считала возможным. И мы понимали почему. Но наши дети родились не там, они многого не знают ни о тебе, ни об отце, мы воспитывали их не так, как воспитывала нас ты. Как мы сможем им все объяснить? – спросила Валери.

– Я не знаю, и это не моя забота, но вы обязаны это сделать! Если ваш отец женится снова, вам придется делить поместье с его женой, даже если у них не будет детей. А потом ведь есть еще эта Джез, которая практически живет там! Отец может оформить завещание, как он только пожелает. А что, если он ничего не оставит вам? Что, если ранчо перейдет к Джез и его новой жене? А вы получите крохи с его счета в банке, как когда-то получила я? Речь идет о миллиардах долларов! Неужели вы, две ничтожные дурочки, не можете этого понять?

Валери и Фернанда обменялись взглядами, в которых отражался ужас. С тех пор как они помнили себя, мать внушала им, что пожертвовала своей семейной жизнью, чтобы дать им образование и преимущества, которые они получили в результате учебы в хороших школах-пансионатах на Восточном побережье и дружбы с хорошими девочками из хороших семей. Они знали, что обязаны ей тем, что избежали участи вырасти парой деревенских сереньких мышек из знаменитого округа Оранж. Подразумевалось, что, когда они действительно станут наследницами, они обеспечат Лидди хорошими процентами в обмен на то, что она для них сделала. Ни Валери, ни Фернанда никогда не ставили под вопрос это условие, и сейчас они этого не делали, но прекрасно понимали, что их мать паниковала не столько по поводу их благополучия, сколько по поводу своего будущего.

Никогда раньше они не слышали паники в голосе Лидди Килкуллен и поэтому, уловив ее сейчас, моментально поддались ей. Три женщины сидели молча, уставившись на скатерть, пока официант убирал тарелки с недоеденной рыбой. Фернанда и Валери отчаянно пытались решить для себя вопрос, как им заставить своих детей изменить планы и принять предложение о поездке на ранчо.

Мысли Лидди помчались вперед. Димс Уайт исполнял обязанности губернатора Калифорнии уже второй срок. Он и Нора все еще приезжали в Марбеллу, когда Димс был в состоянии вырваться, даже если только на одну неделю. Удивительное влечение Лидди и Димса друг к другу не ослабевало. А то, что встречи были так редки, делало их еще более важными, наполняло особым смыслом. Лидди так и не изменила свою короткую стрижку, которая нравилась Димсу. Ее тело, которое она тренировала с неослабевающим фанатизмом, оставалось таким же твердым и мускулистым, как и всегда, ибо у нее никогда не возникало желания изменить облик той женщины, которую Димс встретил однажды вечером в Сан-Клементе и моментально так высоко оценил.

Теперь, когда из-за его положения он всегда оставался в поле зрения публики, Димс Уайт опасался давать выход своим гомосексуальным наклонностям. Комната Лидди, с ее затенением и охристо-золотистым отсветом дневного солнца, тяжелым запахом цветов, была единственным местом в мире, где он мог вообразить себя снова беспечным молодым человеком, каким был когда-то, впервые оказавшись в ее кровати. Приходя в ее комнату каждый день после полудня, он уходил только тогда, когда они оба были удовлетворены. И хотя Лидди об этом не догадывалась, для него она стала его матросом.

Нора Уайт, продолжала думать Лидди, научилась полностью использовать преимущества своего положения первой леди Калифорнии, придав себе подобающий вид и манеры, и Лидди всегда была чрезвычайно деликатна, во всем поддерживая ее, ибо как приятельница Нора была глубоко лояльна. Уайты содержали дом в Сан-Клементе, где проводили столько же времени, сколько и в Сакраменто, и Нора, которая за это время вполне овладела искусством жены политика, знала все сплетни калифорнийского общества. Она, конечно, найдет подход к людям, которые знают все о Рэд Эпплтон. Может быть, у нее есть какая-нибудь информация о Рэд, которую можно использовать против нее. Лидди приняла решение позвонить Норе как можно скорее после ленча. Как это она не сделала этого раньше?

Официант раздумывал в это время, не спросить ли у леди, готовы ли они заказать кофе, – нет, они явно не собирались заказывать десерт. Возможно, его предложение прошло бы через минуту-другую, но только не сейчас, когда они сидят, не разговаривая, с таким видом, будто недовольны друг другом. Они такие разные, рассуждал он от нечего делать: молодая красивая блондинка с длинными волосами, женщина с волосами, зачесанными назад, с большим носом и явно маленьким подбородком, и та, постарше, с какой-то неулыбчивой жесткостью, что не так часто встречается на лицах леди за завтраком. И все же в чем-то эти трое очень похожи. Возможно, одинаковым выражением лица?

XIII

– Лети не очень низко, – приказал Джимми Розмонт пилоту маленького вертолета, нанятого им в аэропорту «Джон Уэйн». – Эта штука производит столько шума, черт возьми.

В руках он держал развернутую карту Лос-Анджелеса, округов Оранж и Сан-Диего, которую разметил накануне вечером в номере в отеле «Ритц Карлтон», расположенном на берегу океана в Лагуне-Нигуэль. Это была очень мелкая карта огромной территории, поэтому на ней не обозначены детали местности, над которой они пролетали. Но ему этого было вполне достаточно. Он уже облетел частично освоенные районы, занятые когда-то ранчо семьи Ирвин, землю, которой сейчас владел Дональд Брен.

Дональд Брен – человек, достойный восхищения, размышлял Джимми Розмонт. Тридцать два года тому назад это был парень, о котором не стоило и говорить, а теперь он стоит многих миллиардов. На цветном фото, помещенном в ежегоднике «Форбс», изданном маленьким тиражом и посвященном мультимиллиардерам, Брен был одет в ковбойку из хлопка, выцветшие джинсы – настоящий хозяин какого-нибудь ранчо, с едва заметной улыбкой победителя на губах, стоящий в лучах яркого солнца среди апельсиновых деревьев. В каждой его черточке проглядывал прежний чемпион по лыжам и солдат морской пехоты, которым он был до того, как занял сто тысяч долларов, чтобы в 1958 году вернуться домой. К 1977 году, когда он уже стал преуспевающим строителем, Брен и его четыре партнера купили ранчо Ирвина за смехотворно малую цену в 337 миллионов долларов. Когда в 1983 году партнеры рассорились и не смогли поладить, Брен выкупил их долю за 518 миллионов.

Всего лишь семь лет назад и за такую невероятно малую сумму, раздумывал Джимми Розмонт, мечтательно полузакрыв глаза, глаза мошенника, Брен сумел скупить одну шестую округа Оранж. Как так получилось, что у его партнеров совершенно не сработала способность предвидеть? Неужели никто из этих четырех прожженных богатеев, совместно с которыми Брен вкладывал средства в приобретение земель, не подозревал, что поступают, как зеленые молокососы и лишают себя будущего, продавая эту землю ему? Ну и что, что они не смогли поладить? За те деньги, которые каждый из них потерял, они могли бы поступиться собственным «я». Бог им судья. Но в этой компании Брен был единственным человеком с Запада. Возможно, только он один понимал реальный потенциал той земли, которую покупал. Эл Таубман из Блумфильд-Хиллз, что в штате Мичиган, один из бывших партнеров Брена, получил 150 миллионов, продав свою долю ранчо Ирвина Брену. Какие-то вшивые 150 миллионов за потерю контроля над землей, которая сейчас стоит, вероятно, уже в десять раз дороже, а через несколько лет ее цена вырастет в двадцать раз!

Джимми Розмонт презрительно фыркнул, но тут же забыл о своем приятеле миллиардере Эле Таубмане: перед ним, прямо по курсу маленького вертолета со сплошными окнами по бортам и почти целиком прозрачным полом, так что летящим в нем предоставлялся исключительно широкий обзор, появилось ранчо Килкуллена, и он наклонился вперед, чтобы лучше рассмотреть его.

– Сначала пролетим над водой, – сказал он пилоту.

Вертолет круто завернул к морю и полетел вдоль береговой линии ранчо. Джимми Розмонт даже затаил дыхание, рассматривая созданное природой и еще не тронутое человеком побережье, разворачивающееся перед его глазами. Он понимал, что в этот обычный для Калифорнии зимний день, с ярким солнцем и голубым небом, он смотрит на двадцать миль пустого побережья, но если бы его привели сейчас в пещеру Али-Бабы и раскрыли бы перед ним все бочки с драгоценностями Востока, он вряд ли был бы так взволнован.

Жители французского Юга уже давно проводили приезжающих к ним на отдых и теперь готовятся пережить дождливую, ужасно непостоянную зиму. Прованс будет пуст. Там на несколько месяцев – период мистралей и холодов – остаются только фермеры. Флорида будет жить в ожидании ураганов и дождей. Но здесь зимой царствовала наилучшая во всем западном мире погода. И тут, как раз под ними, – прекрасный естественный залив, о котором он столько слышал, широкий, подковообразный, созданный волнами Тихого океана на протяжении тысячелетий. По меньшей мере полторы мили в поперечнике!

Как и на остальной части побережья, на берегу залива не было ничего, кроме крошечного строения, расположенного в самой укромной части залива и, должно быть, служившего пристанью. По берегам залива лежала широкая серо-рыжая полоса пляжа, длинная и извилистая. То здесь, то там, убегая далеко в море, виднелись разбросанные скалы, на которые океан бросал дикие полчища волн, взметая фонтаны брызг. А вот и мыс Валенсия, который ему описывали, далеко уходящий в океан, как палец, указующий на запад.

– Еще раз, а затем пройдем над пляжем, – приказал Розмонт. – Только не опускайтесь ниже.

В следующие десять минут он смог разглядеть, что владения Килкуллена представляют собой широкую полосу вдоль океана: за высоким берегом простирается земля, километра три шириной, плоская, без деревьев, засеянная чем-то.

Розмонт приказал пилоту лететь над сушей, над акрами темно-зеленой долины, засеянной и засаженной различными культурами, с домиками фермеров, работающих на этих землях, разбросанными далеко друг от друга. Они все летели и летели над самым сердцем ранчо, над километрами холмистых пастбищ и над глубокими тенистыми ущельями. Там, где деревьев было меньше, можно было заметить стада и людей верхом на лошадях. Тысячи акров отведены под пастбища. Узкие грунтовые дороги, мельницы и пять водоемов – вот все, что можно было заметить на величественном пространстве предгорья.

– Не хотите ли облететь вокруг Портола-Пик? – спросил пилот.

– Нет. Я и отсюда его вижу достаточно хорошо, – возразил Розмонт.

Пик не самая интересная для него часть этого веерообразного ранчо. Над верхней границей лесов он становился скалистым и крутым и будет наиболее трудной территорией для освоения. С другой стороны, как понял Розмонт, когда вертолет поднялся еще выше, чтобы лучше рассмотреть Портола-Пик, если его правильно разбить на площадки, то вид с нижней, да и со средней части горы возместит, и еще с лихвой, все огромные затраты на инфраструктуру. Пик может оказаться столь же ценным, как и береговая часть. А в некоторых случаях даже более ценным.

– Обратно в аэропорт, – приказал он пилоту.

Инфраструктура, думал Розмонт, кто это, черт возьми, изобрел такое ужасное слово? В нем есть что-то устрашающее, хотя на самом деле оно совсем безобидно. Инфраструктуру любого клочка земли понять гораздо легче, чем линии человеческой ладони.

Дороги, водопровод, канализация, телефонные линии, газопровод, электричество – вот и все. Каждый домовладелец сидит на клочке инфраструктуры, хотя и не думает об этом. Если у вас есть представление об этом, вы не станете бояться слова «инфраструктура». На месте Джимми Розмонта или Дональда Брена вы бы так же легко разбирались в инфраструктуре, как в самом себе и даже лучше, потому что вы не сможете построить без нее ничего более сложного, чем простой деревянный дом, лишенный удобств.

Джимми Розмонт вылез из вертолета и зашагал через круглую вертолетную площадку к лимузину, который ждал его, чтобы отвезти на встречу с Майком Килкулленом. Еще рано, подумал он, взглянув на часы. Еще есть время выпить чашечку кофе, перед тем как встретиться с человеком, над землями которого он только что пролетел. Земли оказались даже более ценными, чем полагали его партнеры. А эти партнеры, консорциум богатейших банкиров китайской общины Гонконга, по его мнению, были самыми ловкими людьми, с которыми ему когда-либо приходилось иметь дело.

Когда лимузин подъехал к дому, Майк Килкуллен вышел из дверей гасиенды. Он всегда встречал гостей, даже нежеланных, у входа в гасиенду «Валенсия», но на этот раз его дочери Фернанда и Валери так подчеркивали дружбу с Розмонтами, когда звонили ему по телефону на прошлой неделе, что ради них он хотел быть особенно любезным. Если бы не это, он никогда бы не согласился на деловую встречу на ранчо в середине рабочего дня.

Мужчины обменялись рукопожатием и оценивающими взглядами. То, что они увидели, не понравилось ни тому, ни другому. У Килкуллена слишком уж важный вид владельца поместья, хотя он всю свою жизнь только и делал, что выращивал бифштекс на копытах, подумал Розмонт; слишком внушительный вид, черт возьми: высок, в серых фланелевых брюках, синей рубашке с открытым воротом и серой твидовой куртке. Все это слишком для человека, который никогда не путешествовал, ведет жизнь фермера, ограниченную каждодневными заботами, и лишен единственного развлечения, которое одно только и имеет смысл, – возможности управлять событиями, совершающимися в мире. И Джимми, конечно, не ожидал, что подъезд к гасиенде настолько великолепен: по аллее, с видом на окружающие гасиенду акры старых, хорошо ухоженных садов. Он был удивлен и размерами самой гасиенды.

А Майку не нравились мужчины, которые не сами управляли своими машинами, независимо от того, насколько они были богаты. Ему не нравились мужчины, которые даже днем носили темно-серые, в узкую полоску, костюмы-тройки. Ему не нравились мужчины, прячущие глаза, с улыбками, которые надо тренировать перед зеркалом каждое утро, чтобы быть уверенным, что их обаяние не улетучилось за ночь. Ему было безразлично – толстый или худой человек, но ему не нравились пухлые мужчины, которые думают, что могут спрятать брюшко с помощью прекрасного покроя костюма. Ему особенно не нравились мужчины, которые приезжали к нему «по делу», добиваясь визита через членов семьи, и назначали встречу в такой час, когда хозяин будет вынужден пригласить их на ленч, чтобы не выглядеть невежливым.

– Я в восторге, что могу познакомиться с вами, мистер Килкуллен. Очень вам благодарен за то, что вы согласились уделить мне время.

– Не стоит благодарности, мистер Розмонт. Пойдемте в дом. Я думаю, пора что-нибудь выпить перед ленчем.

Майк быстро провел Джимми Розмонта через длинную гостиную на широкую веранду, увитую жасмином, цветущим в зимнее время. Они уселись в удобные старые кресла перед столом, на котором были расставлены бутылки с вином, бокалы и ведерко со льдом.

– Что пожелаете? – спросил Майк.

Розмонт обычно не пил за завтраком, но он решил, что, хотя на столе были бутылки с минеральной водой, он не станет пить водичку в компании человека, который, судя по всему, мог перепить кого угодно.

– Виски, пожалуйста, безо льда.

Майк налил ему из фирменной бутылки, себе плеснул воды «Перрье» с половинкой лимона, и они молча подняли бокалы.

Глаза Розмонта бегали по внутреннему двору. Он не посмел летать над гасиендой, боясь, что его обнаружат, и сейчас был очарован видом, открывшимся перед ним с веранды: широкий фонтан окружен вазонами с пурпурными цветами, розовыми геранями и огромными голубыми и белыми анютиными глазками. Дорожки, окаймленные стройными кипарисами, расходились в разных направлениях, и это говорило о том, что здесь большое количество отдельных садов, разделенных этими дорожками.

– Как у вас здорово, мистер Килкуллен!

– Это моя радость и гордость, мистер Розмонт.

– Ничто так не увлекает, как сад, не так ли? Моя жена англичанка, и она иногда целыми днями копается в земле на нашей загородной вилле. Джорджина сказала мне, что у вас есть розовый сад, о котором все говорят.

– Благодарю. Он причиняет мне много хлопот, но стоит их. Так о чем же вы хотели поговорить со мной, мистер Розмонт? – спросил Майк, стараясь как можно скорее вылезти из этого словесного болота.

– О вашем будущем, мистер Килкуллен.

– Занимаетесь страхованием жизни, мистер Розмонт?

– Не совсем так, мистер Килкуллен. Вы так проницательны и осторожны, что вам и не нужна никакая страховка.

– Как так?

– Все хозяева вокруг вас, вверх и вниз по берегу, чьи семьи обосновались здесь в конце прошлого столетия и даже в начале этого, продают землю и становятся богатыми, в то время как вы сидите на вашей земле, живете в комфорте и не расстаетесь ни с одним акром.

– «Живете в комфорте». Вы так понимаете выращивание скота?

– Насколько я понимаю в скотоводстве, если земля, которой вы владеете, свободна от обязательств и долгов и вы не занимаете денег под залог, ваши дела идут прекрасно. Предположим, у вас четыре тысячи голов скота – верно, мистер Килкуллен? – и девяносто процентов приносят телят каждый год. Это тридцать шесть сотен телят. В хороший год, ко времени, когда они вырастают настолько, что их можно выставить на рынок, они весят по четыреста пятьдесят фунтов, и вы продаете их по пятьсот долларов за голову. Чтобы вырастить каждого из них, уходит четыреста пятьдесят долларов. Таким образом, у вас общий доход достигает пятидесяти долларов за теленка, или двести тысяч долларов в год.

– В хороший год, – мягко сказал Майк, чувствуя, как в нем поднимается бешенство от того, что этот незнакомец оперирует точными цифрами, которые невозможно получить без помощи эксперта. Розмонт практически засовывал руку к нему в карман и считал его деньги!

– Даже в плохой год вы имеете стабильный доход от ваших арендаторов, которые выращивают цветы, землянику, цитрусовые. И вы были достаточно умны, чтобы не втянуться в коневодство, которое, как ничто другое, съедает все доходы.

– Раз уж вы разъяснили мне мое положение дел, то почему бы теперь не рассказать, чем вы занимаетесь?

– Я человек, который помогает людям извлекать максимальную пользу из их владений. Без сомнения, я делаю это потому, что мне это выгодно, но одновременно я делаю людей богатыми, мистер Килкуллен. Невероятно богатыми, полностью независимыми от чего-либо, что может с ними произойти, кроме смерти.

Налоги не проблема, если вы достаточно богаты. Вы можете стать, приняв одно-единственное решение, одним из самых богатых людей в мире, потому что вы были достаточно умны в свое время и не продали вашу землю слишком рано.

– Некоторые не называют меня умным, они называют меня упрямцем, – лениво произнес Майк.

– Я не сомневаюсь в этом. Но я не сомневаюсь и в том, что вы к тому же и человек разума. Посмотрите на своих соседей, ваших старых друзей, на семьи, с которыми вы выросли. Возьмите семью Сегерстром, например. До самого конца Второй мировой войны они были фермерами и выращивали кормовые бобы. Теперь семья владеет недвижимостью и магазинами, оцениваемыми в более чем полмиллиарда долларов. Вы посетили хоть раз магазины на Саут-Коуст-Плаза, мистер Килкуллен?

– Конечно. Генри приглашал меня на открытие парка скульптуры Ногучи. Мне особенно понравилась композиция из скал, которую Ногучи назвал «Душа простого боба», – прекрасная дань этому растению, которое теперь не так высоко ценят. А вы как думаете, мистер Розмонт?

– Величественно, великолепно. Но на меня произвело впечатление также и то, что Сегерстромы смогли сделать для округа Оранж. Без них не был бы открыт Центр театральных искусств. Они дали землю и шесть миллионов. Центр получил признание на международной арене, а это означает бессмертие для фамилии Сегерстром. Они не смогли бы сделать этого, если бы все еще продолжали выращивать кормовые бобы.

– На это у меня нет никаких возражений.

– Или возьмите в качестве другого примера Ирвинов. Они выделили участок под Ирвинский университет, перед тем как продать землю, и приняли участие в создании огромного университета там, где ничего не стояло. Ну, а сегодня, как вы знаете, мистер Килкуллен, Ирвинский университет привлекает известнейших ученых с мировым именем, не говоря уже о футбольной команде. И сейчас, хотя и не владея землей, Ирвины достигли бессмертия.

– Вы хотите сделать меня богатым, мистер Розмонт, или бессмертным? – спросил Майк, открывая вторую бутылку «Перрье».

– Богатым, мистер Килкуллен. Очень богатым. Бессмертие редко привлекает богатых людей, пока они могут тратить сколько захочется и оставлять деньги наследникам. Бессмертие не обязательно. – Джимми Розмонт выразительно пожал плечами. – Я приехал, чтобы сказать вам, – продолжал он, – что в ваших руках такие возможности, о которых любой может только мечтать. Трудно даже предположить, чего вы не сможете тогда сделать. Вы можете стать коллекционером, отправиться на своей яхте в кругосветное путешествие, учредить собственные благотворительные фонды, сделать то, что делает Брен, и стать самым большим спонсором республиканской партии Калифорнии, вы сможете содержать футбольную команду – весь мир будет перед вами, мистер Килкуллен...

– И все, что мне нужно сделать, это продать ранчо?

– Совершенно верно.

– Но почему я должен согласиться на это, если я последние тридцать лет только и делаю, что отказываюсь продать землю? – мягко спросил Майк.

– Потому что вы не вечны, мистер Килкуллен. Я тоже достаточно стар, чтобы чувствовать себя неуютно, говоря вам это. Через двадцать пять лет вам будет девяносто, и если вы будете еще живы, на что я от всей души надеюсь, то не сможете отрицать, что уже прожили жизнь. И какова будет эта жизнь: такая, какой вы живете день за днем, с тех пор как себя помните, или жизнь, полная богатых воспоминаний об удивительных возможностях, которые открываются вам именно сейчас, пока у вас отличное здоровье и впереди, будем надеяться, ваши лучшие годы?

– Вы хорошо изложили дело, мистер Розмонт. Вы очень убедительно доказываете и не боитесь говорить о том, о чем обычно умалчивают. Ни один из тех, кто до вас пытался выкупить мои земли, не упоминал о смерти. Налоги – да, но не смерть. Скажите мне, просто из любопытства, где я буду жить, если я решу продать ранчо? Как вы упомянули, мне шестьдесят пять, и, естественно, я глубоко привязан к этому семейному дому. На всем белом свете нет такого местечка, где бы я хотел жить... и умереть, уж если об этом говорить.

– В этом не будет никаких проблем. Вы примете решение о размерах вашей частной собственности, и она будет исключена из продажи. Вы сможете жить именно здесь и не замечать никаких перемен вокруг вас. При наличии садов и деревьев вы будете полностью изолированы, и никто не нарушит вашего уединения.

– Только немного шума, как я предполагаю? Строительные работы и так далее и тому подобное?

– Ну, естественно, их придется развернуть. Но если вы сохраните, ну, скажем, сотню акров вокруг вас, что вполне достаточно для большого поместья, вы не очень-то заметите все это или совсем не заметите.

– А мое скотоводство?

– Вы уже не сможете заниматься скотоводством в Южной Калифорнии. Но вы можете купить другое ранчо, мистер Килкуллен. Сейчас везде продают ранчо. Ранчо, которые ждут людей с вашим опытом.

– Монтана, Техас или что-то в этом роде?

– Совершенно точно!

– Ранчо внутри континента. Без побережья, без гор.

– Вы правы, но просторы великолепны.

– Как в рекламах «Мальборо»?

– Даже лучше, с лесами, и к тому же навсегда.

– А почему вы не купите одно из этих ранчо, Розмонт?

– Забавная идея, мистер Килкуллен, но мы оба деловые люди. Я заинтересован в вашем ранчо потому, что оно имеет для меня преимущества, которые я не могу найти внутри континента. Я хочу занять ваши земли под жилое строительство.

– Ряды одинаковых домов, Розмонт, даже без внутреннего двора, где дети могут поиграть? Интенсивное использование земли? – Голос Майка звучал все еще лениво.

– Ничего подобного, – поспешно сказал Джимми Розмонт. – Я заинтересован только в качественной застройке. Построить хороший дом стоит всего на десять процентов дороже, чем средненький, но доход от него значительно выше.

– Я это знаю. Затраты на инфраструктуру в обоих случаях одинаковы, но отделка дает вам весь навар. Мраморные ванны, гранитные столешницы на кухне, двухэтажный холл, центральная комната для всей семьи, ванные для мамы и папы – вот и вся сравнительно дешевая глазурь для дорогого пирога.

– Я не знал, что вы интересуетесь недвижимостью, мистер Килкуллен.

– Не интересуюсь. Меня просветил в этой области мой главный ковбой.

– Значит, тогда вы понимаете, что для меня невыгодно отдавать эту землю под низко – или даже среднедоходное строительство. Ранчо Килкуллена всегда будет жилым массивом высшего класса в округе Оранж... если вы продадите его мне.

– Я не собираюсь продавать его, Розмонт. Ни вам, ни кому-то другому. Ни одного акра. Это ранчо – единственное место между Лос-Анджелесом и Сан-Диего, которое осталось в том виде, в котором его создала природа. Все остальное – это что-то новое, и это настоящее дерьмо.

Майк Килкуллен поднялся и встал.

– Единственное, чего я хочу и буду хотеть всю свою оставшуюся жизнь, Розмонт, сколько бы я ни прожил, – это иметь возможность ездить по земле, выращивать коров, каждый год клеймить скот, проскакать галопом вдоль берега на закате, ремонтировать загородки, беспокоиться о дожде, отплывать на лодке от своей собственной пристани, лечить коров, а в конце дня сидеть перед огнем камина в доме моей семьи и знать, что вокруг меня простирается земля, которую мой прапрадед купил у моего прапрапрадеда, и что я сохранил ее для детей.

– Мне жаль слышать это, – сказал Джимми Розмонт, тоже поднимаясь с кресла. – Я не собираюсь отнимать у вас время, мистер Килкуллен. Я не останусь на ленч, если вы не возражаете, и смогу вернуться в Нью-Йорк и еще успеть к обеду.

– Конечно, нет, Розмонт. Я понимаю. Позвольте мне проводить вас до автомобиля, и не забудьте передать мои наилучшие пожелания Фернанде и Валери при встрече.

– Непременно.

– О, да, еще одно – это ваш вертолет летал над ранчо сегодня утром, не так ли?

– Да, действительно.

– Я так и подумал. Ну, приятного вам путешествия обратно, Розмонт. Надеюсь, вам понравился вид ранчо сверху.

Кейси Нельсон настоял на том, чтобы пообедать в «Спаго», думала Джез, начав одеваться, несмотря на то что он, как она точно знала, не получит там хорошего столика. Только постоянные посетители – обычно люди, работающие в шоу-бизнесе, могли рассчитывать на приличный столик в этом знаменитом, задающем тон ресторане, который становился все более и более популярным, в то время как другие совершенно новые местечки в Лос-Анджелесе закрывались, не успев открыться, вынужденные уступать место другим таким же заведениям.

Первый ресторан Вольфганга Пака, «Спаго», был единственным и абсолютным местом среди подобных заведений в Калифорнии, местом, куда вы просто обязаны ходить, чтобы удержать свое положение в иерархии блестящего общества Лос-Анджелеса. Оно не предназначалось для нового главного ковбоя ранчо Килкуллена, даже если его отец действительно владел буксирами в Нью-Йорке.

Был большой соблазн позвонить Бернарду, метрдотелю, или работавшей с ним хорошенькой темноволосой Дженнис и сказать, что Кейси пригласил ее к ним. Это обеспечило бы им столик на престижном месте, но Джез решила: раз Кейси так заупрямился по поводу ресторана, она не станет облегчать ему его участь. Пусть узнает, что такое самонадеянность, когда их поведут вглубь, в дальний правый угол переднего зала вместо левого, посадят возле бара или, даже еще хуже, загонят в одну из комнат, в которые она никогда бы не вошла. Любой мужчина, посмевший согнать ее со своих колен, заслуживает самого сурового наказания.

Значит, я очень хороша, решила Джез, о, даже очень, поскольку Сэм Батлер мечтает о встрече с ней, а Кейси Нельсон старается пустить пыль в глаза этим обедом в «Спаго». Любой не мешает иметь двух возлюбленных на одной веревочке. Или даже трех.

Ну и что надеть, чтобы соответствовать хорошему настроению, учитывая, что никто серьезно не одевается, отправляясь в «Спаго»? Кейси вряд ли появится на публике в тряпках главного ковбоя, которые приемлемы в «Эль Адоби». Он, наверное, наденет тот темный костюм, в котором испортил на фиесте ее платье и старинную испанскую шаль.

Действительно, это проблема: слишком тщательно одетый кавалер в ресторане, где нормой считается эдакая небрежная элегантность. Первое, решила Джез, надо надеть черные колготки, черные шерстяные брюки и черные замшевые туфельки без каблука. Так не будет чересчур официально, это не то что юбка. Затем надо порыться в стенном шкафу и хорошенько подумать, поразмышлять, поприкидывать, поломать голову, пока не найдешь тот самый правильный верх. Всем ведь виден именно верх, когда ты сидишь за столом.

Пальцы Джез отщелкивали дюжины плечиков, на которых висело невероятное количество «не тех» блуз и «не тех» жакетов. Она поискала среди штабелей сложенных свитеров, лежащих на полках. Не тот свитер и опять не тот свитер – свитеры, которые были великолепны для «Спаго», не подходили для сегодняшнего вечера.

Ну, совсем ничего! Ей нечего надеть! О, боже! Вот ведь всегда так! Она была так занята весь год, что у нее совсем не оставалось времени для магазинов. Остается только одно, вдруг поняла Джез, сдирая с себя брюки и туфли. Немедленно надо нырнуть во что-нибудь полностью «Шанель». Когда нечего надеть, выручить может только «Шанель», старое, новое или старое и новое вперемешку, это уже все равно. «Шанель» можно надеть в любой сезон, в случае любых испытаний и несчастий. Эти вещи не позволяли фантазировать, и не давали возможности выразить свой личный стиль, и не соответствовали в данный момент ее эмоциональному состоянию, но все – начиная с главного редактора журнала «Вог» и до богатых японских жен на Гинзе – все еще носили платья и костюмы «Шанель».

Родственницы Кейси, если они у него имеются, вероятно, носят «Шанель» от зари до зари, мрачно подумала Джез, натягивая красно-черный костюм из новой коллекции. Она порылась в ящиках с украшениями в поисках пяти или шести жемчужных ожерелий разной длины от «Шанель» и пары сережек. Набросив все это, она посмотрелась в зеркало. И в мгновение ока вылезла из костюма. Все смотрелось натянуто, слишком формально, не было случайности, простоты. Это не для «Спаго». Это можно было бы надеть на официальный ленч в высших кругах. Фиби надела бы такое.

У нее оставалось еще десять минут до приезда Кейси. Всего за десять минут она смогла бы решить, как одеть пять моделей, заверила себя Джез, стараясь успокоиться. Самое главное – не потерять окончательно голову. Если «Шанель» не подходит, то можно попробовать и такое озорство, как футболка стиля «Хейнс». Она натянула через голову мальчишескую белую футболку, прибавила к ней фиолетовые шведские брюки и набросила пиджак от «Шанель» поверх всего, тот самый пиджак, отделанный жемчужинами вместо вышивки, который Лагерфельд показал в прошлом году одновременно на тридцати разных моделях, одетых во что угодно, начиная от купальника и кончая вечерним платьем. Знаменитый пиджак, в котором вы просто не можете выглядеть не так, как надо. Ничего особенного в этом наряде не было, решила Джез, кроме только того, что по крайней мере еще две какие-нибудь женщины в «Спаго» будут в таком же точно пиджаке, а она сама смотрелась в нем как подобие Мерфи Браун в один из самых тяжелых для нее дней.

Раздевшись догола, не сняв только колготок, Джез вдруг в безумном вдохновении схватила мини-юбку, сплошь покрытую зелеными блестками, заправила в нее зеленую же рубашку, выхватила совсем древний темно-зеленый вельветовый блейзер из груды одежды, которую она вот уже два года собирается раздать, нашла какие-то черные лакированные туфли на высочайшем каблуке и пару больших массивных стеклянных серег от Ив Сен-Лорана, которые ей обошлись в тысячу баксов три года тому назад. И они стоят того! Прекрасно! Теперь все! Отталкивающий холод древнего блейзера, дразнящая рубашка, дерзость мини-юбки и умышленно не соответствующие костюму, слишком уж блестящие серьги.

Услышав звонок, она важно прошла к двери. Кейси Нельсон стоял снаружи в свободных слаксах, пиджаке от Армани и в тонкой водолазке из коричневой шерсти.

– Привет, – пробормотала она. – Ты как раз вовремя.

Как это, удивилась она, он точно угадал, что нужно надеть в «Спаго»?

– Ты выглядишь, как... рождественская елка... великолепная рождественская елка, – произнес он в восхищении, поворачивая ее перед собой.

– Решила одеться по сезону, – как можно легкомысленнее ответила Джез.

Как же это она забыла, что до Рождества осталось меньше месяца? Это было в ее стиле – никогда не одеваться по сезону. А теперь все выглядело так, будто она нарядилась специально для рождественского представления в каком-нибудь детском саду. Вот ведь влипла! Но слишком поздно, чтобы что-нибудь изменить.

– Готова? – спросил он.

– Пойдем, – поспешно согласилась Джез.

Если бы он зашел в квартиру, он бы увидел ее спальню, за которой располагался огромный стенной шкаф. Она забыла закрыть дверцу, и вид был такой, будто там шла распродажа тряпья.

Кейси вел машину по дороге в «Спаго» в молчании, которому при описании часто дается определение «дружеское», но оно заставляло Джез нервничать. Они не были старыми друзьями, не были близкими друзьями, не были любовниками. Они были всего-навсего четвероюродные брат и сестра, которые обменялись всего несколькими словами и несколькими поцелуями. Подумаешь, поцелуи между кузеном и кузиной – такое далекое родство, какое только можно себе представить. И конечно, его обязанность развлекать ее.

Они оставили машину на охраняемой стоянке, расположенной немного выше «Спаго», и начали спускаться по крутой пешеходной дорожке ко входу. У дорожки, как всегда, целая толпа фоторепортеров ожидала момента сфотографировать какую-нибудь звезду.

– Эй, Джез, где же Сэм? – крикнул один из них.

– Сэм собирается прийти сегодня? – спросил другой.

– Джез, так ты надуваешь Сэма? – спросил третий.

– Не обращай на них внимания, – посоветовала Джез Кейси. – Они изобретают все это, чтобы поддразнить меня. Профессиональная ревность.

Внутри обычная толпа собралась у бара. Бернард заметил Джез и, немедленно подойдя к ней, чмокнул в щеку.

– Ты выглядишь великолепно, Джез, уже готова к Рождеству, а? – сказал он.

Потом повернулся к Кейси и дружески обнял его за плечи.

– Твой столик ждет тебя, Кейси, – заверил его Бернард и провел их в первый зал, повернув налево.

В конце зала находилась открытая кухня. Справа от стойки, отделяющей кухню, находился лучший стол во всем заведении, который всегда отводили для компаний из шести или восьми человек. Рядом стоял второй по значимости столик для четырех или даже пяти человек. Сегодня они поставили столик поменьше, для двоих, как раз в нише у окна, превратив его в «столик для влюбленных», на который находящиеся в заведении обращали внимание больше, чем на какой-либо другой. Бернард провел их прямо туда, и, как и полагается, все посетители подняли на них пристальные взоры. В «Спаго» не считается невежливым пристально рассматривать других.

– Как я понимаю, ты часто здесь бываешь? – спросила Джез у Кейси после того, как они уселись на свои места.

– Всегда, если случается пообедать в Лос-Анджелесе. Я хотел принять участие в инвестициях вместе с Вольфом, когда он только начинал это дело, но он не нуждался в моих деньгах. У меня есть доля в новом пивоваренном заводе, и он знает, что я хотел бы участвовать с ним во всем, чем он занимается. Этот человек – гений.

А, вот это все объясняет, подумала Джез. Кейси был инвестором! Все знают, что инвесторам предоставляют лучшие столики, для чего они, собственно, и вкладывают деньги. Как отметила Джез, Кейси заслужил право на столик, хотя ей это и было не по душе.

Появился Ренэ, симпатичный официант в фартуке. В руках у него был поднос.

– Вольф видел, как вы вошли, мистер Нельсон, и прислал вашу любимую пиццу по-еврейски. О, добрый вечер, мисс Килкуллен, вы так быстро вернулись?

Джез кивнула. Любимая еврейская пицца Кейси? А где же ее любимая еврейская пицца? Она ведь всегда заказывала именно такую пиццу, покрытую кусочками великолепной копченой семги поверх тонкого слоя чего-то похожего на сливочный сыр, но в десять раз превосходящего его по вкусу.

– Джез, ты не возражаешь против холодной водки? – спросил Кейси.

– Нет, конечно.

– Давай не будем разглядывать меню, пока не покончили с пиццей, о'кей? Кто знает, что нам захочется после этого?

– Кто знает, действительно? Папа сказал, ты расскажешь мне все о том человеке, который пытался купить ранчо.

Джез слушала очень внимательно, пока Кейси говорил.

– Когда этот негодяй в конце концов отчалил, – заключил Кейси, – Майк выпил двойную порцию бурбона, чтобы избавиться от вкуса «Перрье» во рту, и провел весь вечер в джипе, проверяя заборы, чтобы удостовериться, что Розмонт не делает под них подкопы и не ищет нефть.

– Не может быть!

– Честно. Он сказал, что Розмонт сделал из него параноика: он долго еще видел, как этот вертолет все летал и летал взад и вперед над его землей. Он сказал, что теперь точно знает, что чувствовал Фауст, встретившись с дьяволом. Разница была только в том, что Майк не захотел продаться.

– Не очень-то легко вести такой образ жизни, который уже ушел и больше нигде не существует, только у нас и у Дика О'Нейла, – медленно сказала Джез. – Но отец никогда не изменится, и он будет жить до ста лет, как и его дед. Я предполагаю, что для некоторых он выглядит почти... да, почти как эгоистичный одинокий старик, владеющий землей, на которой могли бы жить тысячи людей, но отец знает, что если ранчо уйдет, оно уйдет навеки и ничего не останется, только немного старых фотографий, чтобы показать людям, какова была жизнь в Калифорнии. Он чувствует себя так, будто обязан сохранить что-нибудь от прошлого, знает, что он самый последний, кто не дает ему исчезнуть, кто сдерживает так называемую «поступь прогресса». И я его полностью понимаю.

– Я тоже! – с жаром сказал Кейси.

– О, а вот и Ширли, – сказала Джез, помахав своей приятельнице, молодой красивой вдове Генри Фонда. Джез сделала ей знак, означавший «подойди сюда», и Ширли оставила своих компаньонов, чтобы поздороваться с Джез.

– Джез, – произнесла она своим восхитительно низким, сексуальным, скрипучим голосом, который звучал, будто у нее был постоянный, глубокий ларингит. – За столиком для влюбленных два вечера подряд? Что здесь происходит? Сэм знает об этом?

– Это Кейси Нельсон, Ширли. Он мой кузен.

– Хелло, кузен. – Глаза Ширли не предвещали ничего доброго. – Кузен какой степени родства?

– Четвертой степени, миссис Фонда, – ответил Кейси. – Я не думаю, что это много значит, а вы?

– Конечно, не думаю... только двоюродные что-то значат. Мне надо вернуться к своему столику. Пока – и пусть вас не волнуют родственные браки.

– Она мне нравится, – смеясь, сказал Кейси.

– Она нравится всем, – сказала Джез, раздражаясь. Ширли была всегда так сдержанна, а сейчас... Кейси, целиком занятый рассматриванием знаменитых ног Ширли, не заметил ее прозрачного намека на Сэма.

– Джез, когда ты собираешься приехать на ранчо?

– Вероятно, на следующей неделе и, конечно, на Рождество. Последующие несколько месяцев я буду очень занята... Вероятно, я не смогу приезжать домой так часто, как хотелось бы.

– Почему это?

– Новый клиент, огромная работа. Фирма «Диет Пепси» собирается начать широкую кампанию в печати. Это должно привлечь внимание. На «Америкэн экспресс» работает Анни Лейбовиц, а «Пепси» наняла меня.

– Естественно.

– Естественно, – самодовольно ухмыльнулась Джез. Они с Анни были приятельницами, равными по способностям, и соперницами уже так давно, что были неотделимы друг от друга, как близнецы.

– В чем же сложность? – спросил Кейси.

– В простоте. Снимки знаменитостей на целые развороты, с банками «Диет Пепси».

– На мой взгляд, здесь нет ничего нового.

– Будет именно новое. Задумано круто. Прежде всего придется по-настоящему искать банку. Она будет практически невидима, ее действительно будет трудно обнаружить, как кусочки головоломки, которые лежат прямо перед глазами, а ты можешь сойти с ума, разыскивая их, хотя знаешь абсолютно точно, что они здесь. Только эта проклятая, совсем близко лежащая закамуфлированная банка – может быть, даже половина банки, – которую люди станут искать, но не найдут, пока очень не постараются. Это будет вроде игры. Каждый снимок потребует массы времени и внимания... Он просто обязан захватить читателя! И я собираюсь снять всех этих знаменитостей сочно – в полном беспорядке, взмокшими, измученными, в интимной обстановке: Майкл Джексон в студии звукозаписи на двадцать пятом дубле; Дон Джонсон и Мелани Гриффит в постели, со струйкой колы, сбегающей по ложбинке на ее груди вниз, в ночную рубашку, так, будто он только что опрокинул на нее банку; Мадонна в своей туалетной комнате, наполовину раздетая, почти без макияжа – такая, какая есть; Арсенио Холл в одной рубашке, размышляющий, какой выбрать костюм из дюжины новых у портного... Ну, ты понял идею.

– Как это вы добиваетесь, чтобы все эти люди позировали в подобных ситуациях, если даже не указываете их имя?

– «Пепси» дает им двести пятьдесят тысяч долларов на их любимые благотворительные дела.

– Я бы сделал такое и за меньшее.

– Да, это щедро. Но это – самая маленькая статья расходов на рекламную кампанию.

Пока Джез рассказывала, сзади Кейси появилась высокая улыбающаяся рыжеволосая женщина, которая, приблизившись к Кейси, приложила палец к губам в знак молчания и многозначительно посмотрела на Джез. Женщина показалась Джез знакомой, но она не могла сразу вспомнить, кто это. Незнакомка закрыла ладонями глаза Кейси и сказала явно измененным голосом:

– Угадай, кто!

Кейси сидел тихо, потом поднял руки к глазам и, мягко прикасаясь к рукам, закрывающим ему глаза, исследовал не спеша руки, пальцы, даже форму обручального кольца.

– Фов Авигдор, что ты здесь делаешь? – спросил Кейси, быстро вставая и заключая ее в объятия.

– Как же ты, черт возьми, догадался? – спросила женщина.

– По твоим рукам, – ответил Кейси. – Есть одна-единственная пара таких рук во всем мире.

Фов Авигдор, подумала Джез, но ведь она живет в Провансе. И как это я не узнала ее? Теряю реакцию.

– Фов, это моя кузина, Джез Килкуллен. Джез, это твоя кузина, Фов Авигдор.

– Моя кто? – воскликнула Джез.

Фов Авигдор улыбнулась, ничуть не удивившись.

– Где Эрик? – задал вопрос Кейси.

– У бара, ожидает столик.

– Ренэ, принеси, пожалуйста, стул для леди, – попросил Кейси официанта.

– Кейси, ты еще не совсем лишился здравого смысла? – настаивала на объяснении Джез, пока Фов усаживалась.

– Вы в Калифорнии совсем не знаете историю своих семей. Если бы ты была дочерью моего отца, то знала бы, что шестьдесят лет тому назад один из сыновей его прапрадедушки, Перри Килкуллен, имел незаконнорожденную дочь, и эта крошка стала матерью Фов. Бедный Перри умер, не успев жениться на бабушке Фов, Мэгги Лунель. Итак, мы все братья и сестры очень отдаленного родства, но кровь Килкулленов – храбрых, сильных и здоровых – течет в наших жилах.

– В Кейси, во всяком случае, – сказала, смеясь, Фов, обращаясь к Джез. – Мы должны встретиться опять и поговорить без него, чтобы обсудить Кейси подробно. А теперь мне надо пойти и поискать Эрика.

– Что вас занесло сюда? – спросил Кейси.

– Эрик проектирует новый комплекс домов в Сан-Диего. Кейси, куда тебе звонить?

Кейси нацарапал номер телефона на клочке бумаги и вручил его Фов, которая величественно пошла обратно к бару.

– Боже мой, дочь Мистраля – моя кузина, а я об этом даже не догадывалась, – поразилась Джез. – Я должна была узнать ее, но она сейчас выглядит старше, чем тогда, когда я ее видела. Конечно, ее фото не появлялось в журналах уже очень давно – с тех пор, как умер Мистраль. Это, наверное, около пятнадцати лет тому назад... Я еще училась в средней школе.

– Да, около этого. Я один из коллекционеров работ Фов. Как-нибудь покажу их тебе – они великолепны.

– Ты собираешь картины, ты вкладываешь деньги в рестораны, у тебя стоит факс в спальне на ранчо, чтобы ты мог связываться со своим брокером в Нью-Йорке перед рассветом, у тебя чемоданы от Вуиттона – какой же ты главный ковбой, Кейси Нельсон?

– Чертовски хороший, по мнению твоего отца.

– Это очередная причуда, Кейси? Работать на ранчо – совсем не легкая жизнь, а у тебя, по всей видимости, больше денег, чем тебе нужно.

– Деньги не мешают мне делать то, что нравится.

– Это не ответ.

– Джез, я скотовод. Я был таким много лет. Что я должен сделать, чтобы доказать это тебе? Ты не можешь поверить, что у меня те же самые причины любить это дело, что и у твоего отца?

– Нет. Он родился на этой земле, на земле, принадлежащей нашей семье, а это очень большая разница, – настаивала Джез.

– Я влюбился в работу на ранчо, когда был еще совсем мальчишкой, а пришлось стать владельцем буксирного флота. Что, если бы Майк родился на ранчо, возненавидел бы его и убежал на море?

– Почему-то я не верю тебе, хотя, похоже, ты говоришь чистую правду.

– Ты вообще не веришь мне? – вопрос Кейси прозвучал неожиданно мрачно.

– С чего ты взял?

– Просто пришло в голову. Ты вообще не веришь мужчинам, не так ли?

– Нет. Не верю, – медленно сказала Джез.

– Гэйб. Причина в нем.

– Кейси, перестань.

– Извини. Забудь все, что я сказал. Давай закажем что-нибудь.

Они погрузились в изучение меню. После того как у них приняли заказ, подошла Барбара Лазарефф, жена Вольфганга Пака – профессиональный дизайнер и оформитель ресторанов. Как всегда, она была экзотична и являла собой произведение искусства. Фантастические украшения с античными драгоценностями усиливали блеск ее глаз и длинных черных волос. Ее наряд был стилизован под коллаж – эдакая художественная смесь тщательно украшенных предметов одежды, которую не встретишь нигде во всем мире, такие комбинации могли быть подсказаны только живой фантазией Барбары.

– Джез, – спросила Барбара, – почему ты в этом блейзере? Это что – политическое заявление? И все зеленое... экология? Но как бы то ни было, смотрится великолепно. Это мне напомнило, что пора печь рождественские пироги или они не будут готовы ко времени. О, послушай, ты вчера обещала добыть автограф Сэма для той официантки, я надеюсь, ты не обманешь ее? Она знает, что не имеет права просить автографы, но не могла удержаться на этот раз. Я уже сама была готова попросить автограф и для себя, но потом подумала, что Вольф не одобрит этого.

– Конечно, Барбара.

– Спасибо, детка, пока. Пока, Кейси, надеюсь увидеть тебя на следующей неделе. В то же время здесь же. Получишь рождественский пирог!

– Сэм? – спросил Кейси. – Мне кажется, я сегодня весь вечер только и слышу это имя. Кто это?

– Актер. Сэм Батлер.

– Актер Сэм Батлер? Или Сэм Батлер, тот самый актер?

– Тот самый, – ответила Джез.

– Ты обедала с ним за этим столом вчера. И будешь обедать с ним за этим столом завтра?

– Похоже на то.

– Мне очень жаль, что я задал этот вопрос. В действительности я решил не задавать вопросов, но все так часто упоминают его имя, что я понял, насколько глупо пытаюсь вести себя.

– Мы просто друзья, – поспешила Джез с ответом.

– О, я знаю. Девушка, которая вообще не верит никому из мужчин, уж, конечно, не станет верить актеру.

– Боже, какой ты дурак!

Но в глубине души его слова были почему-то приятны ей.

– В тот день, когда мы встретились впервые, ты назвала меня тупицей. Это лучше, чем дурак, или хуже?

– Не задавай глупых вопросов – ты и то и другое, – сказала Джез с великодушной улыбкой.

– Ты слишком добра, – заметил Кейси, и на протяжении всего обеда они просто перекидывались отдельными фразами, слишком незначительными, чтобы это можно было назвать разговором.

Выходя из «Спаго», Джез оказалась в объятиях хорошенькой блондиночки на десятом месяце беременности или даже больше. Они поговорили несколько минут в толчее у бара, а затем разошлись.

– Это точно не твоя кузина, – сообщила она Кейси. – Поэтому я не представила тебя ей.

– Но такая потрясающая красотка. Она твоя старая приятельница?

– Да, Дейзи Шэннон. У нее будет вторая двойня.

– Господи! Принцесса Дейзи. Слава богу, что Пэт любит детей.

– Ты знаешь Шэннона?

– Время от времени мы работаем вместе.

– Мир тесен.

– Действительно тесен!

Кейси и Джез ехали в молчании – напряженном, неуютном и недружеском. Она не могла придумать, чем бы нарушить его, а немного погодя решила, что и не стоит. Она вполне справедливо была недовольна собой за то, что после таких огромных усилий, которые она предприняла, чтобы одеться, вырядилась как рождественское дерево, будто для того, чтобы отметить наступление сезона, и за то, что Кейси Нельсон решил, будто у него есть основания ревновать ее к Сэму Батлеру. Хотя все о ней говорили так, словно она собственность Сэма, это, в конце концов, на самом деле не так.

Кейси проводил ее до двери. Джез вставила ключ в замок, открыла ее и уже была готова произнести «спасибо за прекрасно проведенный вечер», как он вдруг положил руку ей на плечо, заключил ее в объятия и прижал рот прямо к ее губам. Он целовал ее, должно быть, несколько минут, пока Джез, бездыханная, не ухитрилась вырваться от него, чтобы глотнуть немного воздуха.

– Можно войти? – настойчиво спросил Кейси.

– Не самая лучшая идея.

– Неужели нельзя зайти на минутку? Хорошо бы поговорить – никто нам не помешает, как в «Спаго». Мы почти весь вечер не были одни. Обещаю никогда больше не водить тебя туда!

Джез посмотрела на него, чувствуя огромное искушение. Эти борозды на лбу, веснушки, эти губы... но она была с Сэмом вчера и будет с ним завтра... и... нет, точно – это не самая лучшая идея.

– Кейси, мне хотелось бы позволить тебе попытаться соблазнить меня, особенно сейчас, так как мы не под крышей моего отца, но я не такая, – сказала она нежно, проводя кончиком пальца по его губам.

– Что?! Я такого давно не слышал!

– Ну так послушай. Спокойной ночи, Кейси. И приятных снов. Спасибо за приятно проведенный вечер.

Джез захлопнула дверь, сотрясаясь от внезапного смеха. Нет, она не такая. И сегодня, и завтра. Никогда она не будет иметь связь с двумя мужчинами одновременно. Но могла бы она абсолютно и на сто процентов быть уверена в этом, если бы не помнила, в каком страшном беспорядке оставила, уходя, свой стенной шкаф?

XIV

Миссис и мистер Уильям Малверн-младший сидели за столом на кухне в своей квартире на Пятой авеню, заканчивая по второму бокалу мартини. Запеченный цыпленок с рисом, которого их экономка оставила им на ужин, нагревался крайне медленно, ибо никто из них так и не сумел овладеть управлением микроволновой печью.

Даже на кухне, с фартуком, завязанным на талии, в домашних туфлях на ногах, Валери удавалось сохранять ее удивительно простой и строгий вид, хотя она никогда не надевала дома очки.

– Валери, я никогда не думал, что я это выскажу, но... мы наконец-то одни.

Билли Малверн произнес последние три слова, растянув их до невозможности в неудачной попытке произнести их по англосаксонски, с французским акцентом.

Валери не соизволила взглянуть на него с высоты своего чересчур задранного носа.

– Если ты стараешься дать мне понять, в каком восторге ты пребываешь по случаю того, что моей матери не будет здесь сегодня вечером, то не трудись. Я чувствую такое же облегчение, Билли, как и ты, а может быть, и большее. Тебе всегда было проще общаться с ней. Все же она не твоя мать.

– Не хочется ссориться, но ты меня вынуждаешь.

– Послушай, я хорошо знаю, что на этот раз она остается дольше, чем обычно. Но что же я могу поделать? Выбросить ее на улицу? Если бы только Ферни избавилась от Ника, мама остановилась бы у нее. В любом случае мама уезжает на следующей неделе.

– Твоя сестрица не дура. В следующий раз Ферни спутается с каким-нибудь другим невозможным молодым мужем, так что мы опять будем вынуждены принимать Лидди у себя. Я предчувствую, что так оно и будет.

– О, Билли, замолкни и пей. Прекрати нытье. – Валери подняла свой невыразительный подбородок и смерила его взглядом. – Ты не можешь поговорить о чем-нибудь более приятном? Я очень довольна, что мы завтра идем к Розмонтам – это будет лучший званый вечер года.

– Лучше бы Розмонт подбросил мне какое-нибудь небольшое дельце. Мне начинает казаться, что самое большее, на что его хватило, это подружить тебя и Ферни с Джорджиной.

– Джимми Розмонт сам решает, что ему делать, – сухо возразила Валери.

Джимми Розмонт разбогател не от советов таких брокеров, как Билли, подумала она. И что же происходит между Ферни и Джорджиной? Дважды в неделю они вместе завтракают, и на вид так близки, так легкомысленно дурачатся, как две школьницы, обменивающиеся секретами. Очевидно, Джорджина ничего не знает о Ферни и своем муже. Какой же нужно быть дурой, чтобы не догадаться! Или, может быть, она так уверена в себе, что это ей не приходит в голову? В любом случае со времени выставки Розмонты были более чем добры к ним, даже включали Лидди в число приглашенных на несколько обедов помельче, несмотря на то, что визит к их отцу, как Валери и ожидала, не привел ни к каким результатам.

– Интересно, во сколько обойдется такой вечер Розмонтам? – поинтересовался Билли, вглядываясь в свой бокал. – Сто пятьдесят человек за столом и танцы потом... Что ты думаешь об этом, Вэл?

– Не могу представить. Несколько лет тому назад я попыталась бы точно подсчитать, но теперь лучшие поставщики провизии, цветов и декораторы вечеров стали так невероятно жадны, что это может стоить сколько угодно. Конечно, стиль Джорджины не претенциозный, как и должно быть. А устройство вечера у себя в доме всегда предпочтительнее, если есть достаточно места и можешь себе это позволить.

– А они могут.

– Да, могут.

Малверны посидели молча. В начале их совместной жизни, двадцать один год тому назад, когда доход Билли составлял полмиллиона долларов в год и они, без всякого сомнения, были богаты, они находили особое удовольствие в разговорах о чужих деньгах. Это была возможность еще раз порадоваться за себя, маскируясь снисходительной жалостью к своим менее удачливым друзьям, которым приходилось жить на то, что им платили, выплачивать налоги в отличие от Билли, чьи деньги были вложены в свободные от налога муниципальные боны.

Они проводили так часы, перебирая и оценивая своих друзей, размышляя над тем, у кого из них есть шанс получить наследство, кто управляет имуществом по доверенности, кто живет только на доходы и кому настолько повезло, что он живет на сумму меньше его доходов и оставшиеся деньги может свободно тратить как ему заблагорассудится.

С чувством некоторой вины Валери понимала, что разговоры на такие темы расценивались людьми из старых богатых семей как недозволенные, как разговоры о самом низменном и постыдном, и во многих отношениях они считались намного хуже преступления перед обществом. Но она все же пускалась в эти разговоры, так как Билли, чей капитал был не старше одного поколения, даже не догадывался, насколько это непристойно. Билли считал, что такие оргии сплетен очень поучительны.

Для Валери эта тема была и неприлична и притягательна. Рожденная и воспитанная в Филадельфии, она всегда чувствовала себя оскорбленной такими беседами. Но она только частично принадлежала Филадельфии. Большое влияние на нее оказала та страсть к деньгам, которую продемонстрировала Лидди Килкуллен, а уверенность матери в том, что ее обманули и отобрали то, что ей принадлежало по праву, заставляла Валери радоваться той безопасности, которую ей давало благосостояние Билли.

Но теперь эта тема не давала Малвернам ничего, кроме чувства усталости. Отсутствие успехов в делах Билли, его резко уменьшившееся состояние в связи с вынужденной продажей бонов создали причиняющий беспокойство дисбаланс в их браке. Они все больше и больше зависели от заработка Валери.

Уже десять лет прошло с той поры, когда Малверны могли ощущать чувственную радость от мысли, что они устроены в жизни лучше, чем их знакомые. Теперь новое общество Манхэттена так транжирило богатства, что всякие Билли из Беверли-Хиллз выглядели нищими.

Старые богачи, не в силах конкурировать с новыми, отступили. Владельцы старых денег или решительно сплотились и с достоинством удалились с общественной сцены, или, подобно Валери, примкнули к параду и сменили вывеску, приветствуя пришельцев.

Валери поднялась и раздраженно ткнула цыпленка, который стоял в печи уже давно. Она боялась включить печь выше трехсот пятидесяти градусов, потому что опасалась, что рис высохнет, а внутри блюдо окажется едва теплым. Налив в оба бокала свежую порцию мартини, она снова присела к столу, испытывая сильное желание бросить возиться с цыпленком и перейти в гостиную, где они могли бы сидеть, как все цивилизованные люди. Ее удерживало только сознание того, что тогда цыпленок сгорит и они останутся без обеда. Оба сегодня настолько устали, что никуда не пошли, и ни за что на свете она не пойдет вниз, чтобы заказать им другую еду.

– Как дела с твоей новой клиенткой? – спросил Билли, надеясь улучшить настроение жены.

– Мне не следовало связывать свои надежды с Салли Эванс, – ответила Валери.

– Но ты говорила, что она готова потратить сколько угодно... что же случилось?

– Она – третья жена... Как будто вторая была недостаточно хороша! Салли всего двадцать шесть, а мистеру Эвансу шестьдесят два... Она работала у него, хотя не говорит кем. Она хорошо выглядит, хотя несколько вульгарна, я бы сказала, но у нее есть пунктик: ей кажется, что, поскольку ее муж владеет сетью продовольственных магазинов на Среднем Западе, ее с радостью примут в то, что она называет «очаровательным кругом». Как же, у нее необыкновенное жилье и соответствующие наряды! Но это все безнадежно, конечно. Эта невежда даже не догадывается, что для тех женщин, с которыми она хочет общаться, чистый доход в какую-то сотню миллионов звучит примерно как сбережения управляющего какой-нибудь семейной аптекой.

А про себя Валери добавила: Салли Эванс даже не понимает, что общественное мнение объявило сезон охоты на стиль «новых богатых», в круг которых мечтала войти. Приблизительно в то время, вспоминала Валери, когда проходили вечера по случаю дня рождения Малькольма Форбса, показные проявления величия последних (по времени появления) миллиардеров подвергались жесточайшим нападкам со стороны тех самых журналистов, для которых всего несколько месяцев тому назад они были любимой темой.

Голоса общественного мнения, почувствовавшие, что они наконец-то могут выразить так долго скрываемую зависть, заклеймили восьмидесятые годы как «десятилетие алчности и блеска». Жены новых богачей развели свои недавно сооруженные мосты, чтобы прекратить продолжающееся вторжение еще более новых жен, в надежде, что о них станут говорить как о «высшем свете».

– Как же тебе так повезло?

– Не знаю, – коротко ответила Валери. Не могла же она сказать Билли, что ее новая клиентка пыталась нанять других, более известных декораторов, но ей отказали из-за исключительной занятости. Не могла она сказать Билли и о том, что ее комната на выставке – она делала все возможное, чтобы скрыть это от семьи, – не имела успеха.

Пресса полностью проигнорировала ее работу, хотя единственное, ради чего она посвятила столько времени и сил своему проекту, было стремление достичь известности и приобрести клиентов. Толпы на выставке проходили мимо в поисках чего-то зрелищного, чтобы испытать удовольствие и волнение от чего-нибудь, доселе не виданного, и все это им давала комната Джорджины. Валери поняла, что совершила огромную ошибку: ее спальня для девочек-двойняшек оказалась слишком пастельной, слишком нацеленной на хороший вкус; весь этот тюль и высушенные цветы почему-то заставили женщин подумать, что они и сами смогут устроить такую комнату.

– Ты собираешься приняться за это дело? – осторожно спросил Билли.

– Я еще не решила, – ответила она, отпивая сразу половину мартини из бокала. Только бы Билли не считал, подумала Валери, что обязан интересоваться ее работой, задавая раздражающие вопросы, на которые у нее нет никакого желания отвечать.

В другие времена – еще пять лет назад – она бы не стала делать работу для Салли Эванс. Но с тех пор как появились новые богачи Нью-Йорка, времена изменились коренным образом. Все жаждут только самых известных декораторов, подобно молодому Питеру Моссино, который цинично похвастался в «Уименз уэар дейли», что работает не на тех, кто имеет пятьдесят миллионов долларов, а на тех, кто выписывает чеки на пятьдесят миллионов долларов.

Вероятнее всего, он сказал правду, но это не делало его заявление менее отвратительным, продолжала думать Валери, и только подтверждало: одной репутации как декоратора теперь уже недостаточно для того, чтобы привлекать клиентов. Люди могут прислушиваться к мнению прессы, но в глубине души предпочитают декораторов, которые создают роскошные, оригинальные интерьеры.

В данный момент, если смотреть фактам в лицо, у нее не было ни единого потенциального клиента, кроме Салли Эванс, которая начала их разговор словами: «Я хочу немедленно сделать общее оформление интерьера, и я хочу, чтобы это было шикарно.

Я хочу, чтобы это выглядело так, как будто все я сделала сама, как будто у меня совсем не было декоратора. Мой муж сказал, что мы можем закупить в Европе столько, сколько захотим. Мне нужны три камина наподобие тех, что бывают во дворцах, и много-много комнат, отделанных деревянными панелями».

Сможет ли она выдержать работу с клиенткой, лезущей под руку, такой болтливой, как Салли Эванс, и обладающей одной из самых неприятных черт, которую только можно найти в клиентке, – неопределенностью пожеланий?

Если говорить открыто, то с отсутствием вкуса легче примириться, чем с вечными колебаниями и неспособностью выбрать что-нибудь. В этом случае вы все-таки знаете точку зрения клиента, но Салли Эванс прибыла на встречу с записной книжкой, заполненной вырванными страницами из журналов, и на каждой странице было то, от чего она была в восхищении, на каждой был интерьер, какой бы она хотела иметь, и каждый – в совершенно другом стиле. Достанет ли ей, думала Валери, терпения, чтобы попытаться перевоспитать двадцатишестилетнюю третью жену, дать ей хоть минимальное образование в этой области – при условии, что такое возможно, – или не стоит заниматься этим ни за какие деньги?

С другой стороны, есть ли у нее выбор? Доходов и заработков Билли просто не хватало на то, чтобы покрыть расходы при их образе жизни, тем более что все, начиная от кочана салата до туфель дочерей, постоянно становилось все дороже. Может ли она хоть на минуту подумать, что можно ответить отказом на предложение Салли Эванс? На самом деле, почему бы не признать: еще повезло, что у нее есть эта клиентка. Это было фактом, с которым трудно смириться.

– Чем это так пахнет? – лениво спросил Билли, доканчивая третий мартини и наливая следующий.

– Рис подгорел, – резко ответила Валери.

Если он хочет получить этот проклятый обед, почему бы ему не встать и не проверить этого чертова цыпленка самому? Ничто на свете не заставит ее лезть еще раз в эту печь.

Валери налила себе еще вина, плюнула на ненавистную кухню, осточертевшего мужа, на цыпленка вместе со сгоревшим рисом и удалилась в свою комнату отдохнуть от жизни.

Она сбросила фартук и туфли, плюхнувшись в шезлонг, прикрыла ноги мягким мохеровым пледом и лежала, ни о чем не думая, потягивая джин.

Через некоторое время знакомая картина всплыла в памяти Валери, картина, которая всегда приносила покой ее душе. Это был вид двухэтажного каменного загородного дома, построенного из природного камня в окрестностях Честнат-Хилл, на Главной линии Филадельфии. Дом принадлежал Марте и Уилрайту Стэк, родителям ее дальней родственницы и лучшей школьной подруги Мимси Стэк.

Мимси и Валери учились в одном классе в Фокскрофте, родители Мимси относились к Валери как ко второй дочери, тем более что ее мать была так далеко, в Испании. Они взяли на себя все заботы в связи с ее первым появлением на вечере в Эссембли, в том же году, когда и Мимси сделала свой первый поклон обществу. Валери горячо любила их обоих.

Каждый год, в период школьных летних каникул, она проводила все время, свободное от пребывания на ранчо Килкулленов или в Марбелле, со Стэками на Честнат-Хилл. Даже сейчас она и Билли приезжали Туда четыре раза в год провести там свободные дни в конце недели со старшими Стэками, невзирая на жалобы Билли, что они ему наскучили. Валери поддерживала контакты со всеми подругами, и время от времени она отправлялась в Филадельфию на какой-нибудь особенно важный ленч.

Мать лишила ее Филадельфии, с грустью размышляла Валери. Если бы Лидди не решила обосноваться в Марбелле из-за гордости и злости, она могла бы вырастить своих дочерей в городе, который Валери так любила. Если бы мать была в состоянии спокойно пережить период замешательства после развода, ее дочерям не пришлось бы взрослеть в обстановке вечных переездов, без настоящего дома. Она стала бы жительницей Филадельфии, которой просто пришлось провести двенадцать лет в Калифорнии. Она росла бы в привычной атмосфере уверенности и могла бы выйти замуж за того, кто принадлежал к старым филадельфийским семьям, так же как и она сама. Но она встретила Билли Малверна, учась в нью-йоркской школе по дизайну интерьеров, и теперь Филадельфия была тем местом, куда она возвращалась только изредка. Словно потерянный рай, который ей так и не пришлось обрести.

Но как ей нравился дом Стэков! Он был средних размеров – четырнадцать комнат, не больше, но до чего основательный! Маленькие уютные окошки с маленькими уютными рамами, обрамленные уютными белыми ставнями. Камень постройки был весь в пятнах разнообразных оттенков серого и бежевого цвета, а крыша дома Стэков побурела от непогоды. Естественная простота дорогого материала – это было то, что Валери больше всего ценила во внешнем виде дома. Огромные деревья росли на окружающей зеленой лужайке площадью в четыре акра. Настоящий английский сад! Дорога к дому была окаймлена вишневыми деревьями, а передний двор вымощен кирпичом.

В доме у Стэков каждый сантиметр поверхности дышал достоинством и безмятежностью, любая комната самым непонятным образом ухитрялась строго соответствовать своему назначению. Для Валери это было самое совершенное пристанище из всех, какие она только знала.

Войдя в дом на Честнат-Хилл, она чувствовала себя уже в полной безопасности, такого ощущения ей не давало ни одно, даже самое массивное здание. Сам дом был построен в начале прошлого столетия по образцу английского сельского дома. Он был обставлен удобной и солидной мебелью в стиле так любимой ею, но абсолютно неописуемой американской старины, в нем не было никаких коллекций редкостей или выдающихся произведений искусства.

Старшее поколение Стэков были симпатичной, очень бережливой парой, в чисто филадельфийском стиле, которых непонимающие люди называли скупердяями. Марта Стэк действительно не выбрасывала бечевки и папиросную бумагу и просила женщину, исполняющую у нее обязанности повара, мыть старую алюминиевую фольгу и пластиковые обертки и пускать их снова в употребление. Она разрывала салфетки «Клинэкс» пополам. Она пускала в дело старые обертки от рождественских подарков и не расставалась с куском мыла до тех пор, пока он не распадался на кусочки.

Марта Стэк была опытным садовником, но никогда не сажала цветы рядом, чтобы получить пышный, одновременно цветущий ковер. Она предпочитала ждать – и делала это с удовольствием, – пока посаженные далеко друг от друга растения не разрастались вширь. Однажды, в момент особой откровенности, она призналась Валери, что ей всегда хотелось выращивать однолетки из семян, а не тратить деньги на покупку рассады в теплице. Но весна в Пенсильвании коротка, и она не решалась на такой риск даже ради экономии.

Экономия, мечтательно подумала Валери. Такое приятное слово, такое утешительное и благоразумное. Но в ее кругу нью-йоркского общества к экономии относились подозрительно, как к признаку скрываемой бедности, вместо того чтобы считать ее знаком разумного отношения к своему достоянию.

Когда Марта и Уилрайт Стэк давали обед и приглашали знакомых, Марта вставляла новые свечи в подсвечники на обеденном столе и сохраняла огарки, даже самые короткие, для обедов без гостей. Только перспектива испортить подсвечник могла заставить ее выковырять остаток свечи – почти сантиметр несгоревшего воска.

Гостями Марты Стэк были всегда друзья семьи или ее старые друзья; Стэки никогда не приглашали к столу каких-нибудь новых знакомых, ибо у них не было возможностей обрести таковых.

В приятном прибрежном городишке Камдене, в штате Мэн, они владели летним домиком; они нанимали женщину для исполнения обязанностей экономки и повара; они были очень нежны по отношению к двум своим детям и семерым внукам; они были столпами культурной жизни в Филадельфии, очень известной парой, считавшей себя неприлично богатой, хотя жили они на доход, который не превышал того, который имел один Билли.

Может быть, то, что в жизни Стэков полностью отсутствовали неожиданности, и делало ее такой привлекательной? – спросила себя Валери. Может быть, полное отсутствие тщеславия, спокойствие, обыденность, исполнение скромных желаний, сознание того, что им не нужно ничего, чего у них нет? Было ли это проявлением незначительности или... того, как должно быть?

Она вздохнула, допивая мартини. Что бы это ни было в Стэках, она чувствовала, что это ей крайне необходимо и дорого. Но что бы это ни было в Стэках, этого нельзя было найти в Нью-Йорке ни за какие деньги.

Валери поднялась, чтобы присоединиться к Билли. В конце концов, она не хотела, чтобы ему пришлось есть цыпленка в полном одиночестве. Проходя мимо туалетного столика, она остановилась на мгновение, чтобы взглянуть на круглую низкую вазу. В ней стояла последняя желтая хризантема из букета, который ей прислал кто-то уже более двух недель назад. Валери всегда разъединяла цветочные букеты, как только они попадали к ней, разбирала цветы, подрезала им стебельки и расставляла в вазы по всей квартире. У этой хризантемы еще было в запасе три или четыре дня, подумала она и вернулась на кухню, чтобы покормить своего беспомощного мужа, чувствуя, что настроение улучшилось.

Пит ди Констанза ни разу не улыбнулся, заметила Джез, за все совещание, которое Фиби проводила у себя в офисе один раз в месяц, и даже ни разу не упомянул господа бога всуе, и даже не пожаловался на несвежие пончики и тепловатый кофе, которыми их угощала Фиби. Это было так непохоже на ее старого друга, что в понедельник, закончив съемки, она решила зайти к нему и выяснить, что же это с ним такое. Двойные двери его гаража не были заперты, и когда Джез заглянула внутрь, то увидела, что, хотя верхние софиты были выключены, Пит был еще там, совершенно один, и лежал, развалившись во весь рост на полу, облокотившись на локоть и уставившись в пространство. Это была его обычная созерцательная поза, в которой он мог пребывать часами, раздумывая об освещении автомобиля не менее сосредоточенно, чем это обычно проделывал Мэл. Но в его огромной студии сейчас не было ни единого автомобиля, не было никого из его мускулистых помощников, и даже его управляющий на этот день отпросился домой.

– Дело не ладится? – спросила Джез, входя и направляясь к нему, зная наперед, что Пит был расписан на целый год вперед, а иногда бывало и на два года для клиентов, которые не соглашались ни на какого другого фотографа.

Пит поднял на нее печальные глаза и попытался улыбнуться. На нем была любимая патагонская куртка с капюшоном, предназначенная для серьезных горных восхождений, хотя декабрьский день принес с собой обычную для этих мест волну предрождественского тепла и горячих ветров, дующих со стороны горы Санта-Анна. Пит похлопал ладонью по полу возле себя, приглашая Джез сесть рядом.

– Послушай, Джез, что ты думаешь о «ветах»?

– «Веты»? Это что? Ты имеешь в виду ветеранов, как у военных?

– Нет, милая, я имею в виду «ветов», как у кошек и собак, – ветеринаров.

– Я не понимаю твоего вопроса, – сказала Джез, вглядываясь в его опущенное лицо. Он лежал, завернувшись в куртку, будто это было что-то вроде одеяла с воротником, натянутым на подбородок. – Тебе хочется знать, нравятся ли мне они больше, чем дантисты, или меньше, чем терапевты?

– Тебе не кажется, что они невероятно сексуальны?

– Ага, эта кампания «БМВ», кажется, опять тебя достала, – сказала Джез.

Последние два года фирма «БМВ» фотографировала автомобили в постановках на открытом воздухе: возле клубов по поло, возле яхт-клубов. На снимках было полно элегантно одетых людей, сфотографированных в приглушенной, смазанной манере, и только машина действительно «играла», будучи стержнем, который украшал жизнь окружавшей ее толпы. Пит, как и другие три или четыре прославленных в этой области фотографа, ненавидел этот подход, потому что он отвлекал от чистой красоты автомобилей, этих великолепных машин, пробуждающих эстетические эмоции.

– Они что, хотят получить фото «БМВ», напичканного рыдающей семьей с больной кошкой, которую они мчат к «вету»? – спросила Джез, выражая таким образом сочувствие Питу, ибо знала, насколько серьезно он относился к своей работе.

– Нет. Дело в Марсии. Она только что променяла меня на «вета». А восемнадцать месяцев назад то же случилось с Самантой. Джез, я просто не понимаю! Я сходил с ума, будь я проклят, по этим пупсикам, я уже был готов поразмыслить всерьез о том, чтобы предложить руку и сердце одной из них, и вдруг слышу:

«Пит, я всегда буду любить тебя, но я собираюсь выйти замуж за этого замечательного человека, и я никогда не мечтала, что такое вдруг произойдет со мной, и я знаю, что ты желаешь мне добра, мне очень жаль, Пит, но не будешь ли ты так добр и не поможешь ли мне отнести чемоданы в машину?» И они упархивают, будто меня никогда и не существовало. И в обоих случаях – «веты». Это зловещий признак.

– Ах, Пит, я очень тебе сочувствую. Мне очень нравилась Марсия. – Что можно сделать еще, кроме как выразить сочувствие? – раздумывала Джез. Если бы она была мужчиной, то предложила бы пойти напиться с Питом... Разве не так поступают мужчины в подобных ситуациях?

– И мне тоже, малышка, она очень нравилась. Что мне требуется, так это хороший совет женщины. Я не хочу, чтобы такое случилось со мной снова. Ты не можешь мне что-нибудь посоветовать?

– «Веты», – в раздумье сказала Джез. – Марсия и Саманта имели любимцев... каких-нибудь домашних животных?

– Думаю, что... да, но я никогда не обращал на это много внимания. Ты знаешь, я – человек, занимающийся моторами. У Марсии была одна из этих дерьмовых маленьких собачек, знаешь, из тех, которых можно запихнуть в дамскую сумочку и взять с собой в самолет... Она выводила меня из себя, когда вытягивала ее из сумки... А Саманта держала лошадь в Центре верховой езды в Бербанке... Она ездила на тренировки три раза в неделю и брала уроки выездки... Уроки выездки! Большое дело заставить лошадь пятиться назад на задних ногах! – презрительно фыркнул Пит. – Не-е, у меня было не то детство. И конечно, черт возьми, у нас в Нью-Джерси не было лошадей.

– А животные Саманты и Марсии когда-нибудь болели?

– Когда-нибудь! Да они постоянно были больны! Каков поворот! А? Так, может быть, мне даже еще повезло в конечном счете, – очень грустно сказал Пит.

– Пит, подумай вот о чем. Женщина с больным любимцем – это все равно что женщина с больным ребенком. Она очень ранима в это время, а ты не можешь дать ей никакой эмоциональной поддержки. Тем временем «вет» становится для нее настоящим героем; он действует внимательно, заботливо и эффективно, от него исходит надежность, от него она получает необходимый совет и уверенность. Он лечит ее «крошку». А где же находишься ты, если тебя нет в студии, парень? Ты сидишь рядом с бесподобными «колесами» на вершине какой-нибудь горы в ожидании тех самых трех решающих минут заката, которые дадут тебе то самое освещение, которое необходимо, чтобы сделать хороший снимок. Или валяешься на дороге, а шофер-трюкач крутит машину вокруг, почти наезжая на тебя, так, чтобы ты смог снять задние колеса машины, которая плюет гравием прямо тебе в лицо. Итак, к кому обращались Саманта и Марсия в часы, когда они так нуждались в помощи? К «ветам».

– Но они ведь знали, где я нахожусь, – запротестовал Пит. – Да и что бы я мог сделать?

– Пит, слушай, – продолжала Джез. – Кто может прийти домой в любое время дня, когда женщина находится там одна со своей больной собачкой? Конечно, ветеринар! Кто выделяет сексуально заряженную ауру, обычную для доктора, извлекающего выгоды из некоего вида эмоционально-эротического состояния женщины? Но женщина вполне может заниматься с ним сексом, потому что он не ее доктор. Кто же он? Опять тот же «вет». Боже мой, Пит, они должны ловить больше женщин, чем медики какой-нибудь другой специальности!

– Я догадываюсь, что у меня не было никакого шанса.

Пит посмотрел на Джез с первыми признаками положительных эмоций на лице.

– То, что тебе надо, – это девушка, у которой нет никаких домашних животных.

– Девушка, которая пообещает никогда и не заводить животных в доме, – согласился Пит. – Вроде тебя.

– Что-то вроде меня, – согласилась Джез, думая о том, что постоянные разъезды не позволили бы ей держать дома даже рыбок.

– Ну почему у нас с тобой не получилось огромной, безумной, горячей любви, когда мы встретились впервые? – воскликнул Пит. – Все это время я предлагаю тебе свое сердце и тело, но ты так и не проявила никакого интереса. Что, есть другой?

– Нет, – категорично ответила Джез. – Ты и я всегда были друзьями и не можем стать любовниками.

– Чушь собачья! Мы бы составили великолепную пару. И пока еще можем. Предложение остается в силе, милая. Это, наверно, из-за Гэйба.

– О чем ты, дурачок? – пролепетала Джез.

– Брось, крошка, надо видеть, как он смотрит на тебя – зло, горько, задумчиво, голодно. А как ты психанула, когда Фиби хотела ввести его к нам, помнишь? Мэл и я догадались обо всем почти сразу.

– Вы, два старых сплетника, думаете, что знаете все на свете?! – вскипела Джез. – Вы как пара древних старух, сидящих на крыльце и мечтающих заглянуть в замочную скважину! Все мужчины болтуны! Вам что, нечем больше заняться?

– Для нас очень важно обмениваться информацией, – спокойно ответил Пит. – Должны же мы знать, на что способны женщины, с которыми мы сталкиваемся в жизни, чтобы они не смогли застать нас врасплох. Мы с большим почтением относимся к вашей способности разрушать наши жизни.

– Но ты же ни черта не знал о ветеринарах.

– Неблагородно с твоей стороны, Джез, но на этот раз я тебя прощаю. А как у вас с Сэмом? Коллеги намекают на необыкновенную страсть...

Джез задохнулась от возмущения, но не смогла обидеться на Пита. Они слишком долго были друзьями.

– Сэм – хороший малый, – ответила она. – И он мне очень нравится.

– Но?..

– Никаких «но». Простая констатация факта.

– Но я слышал «но» в твоем голосе, – настаивал Пит.

– Пит, ты кое-что должен понять в отношении Сэма. Он живет в мире, в котором никогда не будут жить другие – ни ты, ни Мэл, ни кто другой, кого мы знаем.

– Неужели? Он только что купил «Феррари» по моему совету – что скажешь, а?

– В мире красоты, Пит, – терпеливо продолжала Джез, – Сэм настолько хорош, что никто не может относиться к нему нормально. Он говорит, что женщина может понять... почти понять его, но ему невероятно трудно объяснить что-либо мужчине.

– Постой, – сказал Пит. – У меня, например, с ним отличные отношения. Может, потому, что я тоже красавчик?

– Говорил ли ты с ним о чем-нибудь, кроме машин?

– Для меня ничего другого не существует.

– Ты мог бы постараться узнать Сэма получше, но тебе это даже не приходило в голову, не так ли?

– В следующий раз.

– Нет, ты этого не сделаешь. Он слишком красив, чтобы какой-нибудь мужчина захотел познакомиться с ним поближе. Это получается бессознательно или, наоборот, сознательно. Фактор зависти. – Джез вздохнула. – Сэм говорит, что разговоры с мужчинами всегда натянуты или поверхностны в лучшем случае, потому что они даже не глядят на него – они буквально не смотрят ему в лицо или в глаза – так, как делают в разговоре с другими... Они боятся, что он подумает, будто они им любуются. И они не хотят говорить с ним о женщинах, ибо предполагают, что он легко завоюет любую. И они думают, что он слишком красив, чтобы иметь хоть капельку мозгов, поэтому не говорят с ним о серьезных вещах... Только о спорте, машинах и погоде. Единственный мужчина, который говорит с ним серьезно, это его бизнес-агент, и то только о деньгах. Это ужасно – быть красивым!

– Да, действительно, – сочувственно произнес Пит.

– И становится все хуже. Сэм не просил родиться красивым, это как какое-то проклятие. Он ничего не может поделать, остается аксиома: никто, кроме его ближайших родственников, никогда не поймет, что же он собой представляет. Он – как какой-нибудь уродец. Люди украдкой разглядывают его, как животное в зоопарке. Знаешь, большинство людей пугается при встрече с ним – совершенная красота действительно пугает людей, они суетятся вокруг, как будто он не из той же плоти и крови. Но что он может сделать, как переубедить их, не давая при этом понять, что он знает, почему они ведут себя так? Так что это – как чемодан с двойным дном. Боже, как я ему сочувствую!

– Вы часто обсуждаете эту проблему? – заинтересовался Пит.

– Естественно... Он никак не может избавиться от этих мыслей, а при таком росте популярности, как в последнее время...

– Но ведь ты понимаешь его, не так ли? Разве этого не достаточно?

– Сэм говорит, что даже я не могу до конца, по-настоящему, понять, на что это похоже. Он считает, что мне повезло – я просто хорошенькая: это в пределах понимания. Но если бы я была действительно красива, как, скажем, Мишель Пфайффер, я бы его поняла по-настоящему. Хотя все считают красавицу женщину более естественным явлением, нежели красавец мужчина.

– И он посмел сказать, что Мишель Пфайффер красивее тебя?!

– Пит, спасибо за комплимент, но факт – я точно не такая красивая.

– Если мне предстоит вернуться на землю в другой жизни, я хочу быть Мишель Пфайффер... Но для меня ты прекраснее ее, потому что ты мне нравишься, а между нами ничего даже нет. А парню, который пользуется твоей благосклонностью, ты должна казаться намного красивее ее, и даже очень намного.

– Сэм реально смотрит на вещи. Он честный малый, и я понимаю его попытки анализировать реальность и объяснить ее мне.

– Да-а, и даже слишком часто, как мне кажется.

– Уж не так и часто, – возразила Джез, чувствуя раздражение. – Мы говорим не только об этом.

– Ну, и о чем же еще вы говорите? – как бы случайно спросил Пит. Ему уже не терпелось поскорее поделиться всем с Мэлом.

– О его работе. О сценариях, от которых он отказывается. О том, как выбрать правильное направление карьеры – это всегда самое важное при такой красоте, как у него. Нельзя же всю жизнь играть только красавчиков! Он думает, что ему, вероятно, надо взять серьезную роль, пусть даже второстепенную, в фильме политического характера какого-нибудь из ведущих европейских режиссеров – например, Коста-Гаврас, – чтобы разбить свой нынешний имидж. Он никогда не получит Оскара, если ему не удастся создать о себе представление, что он в первую очередь актер, а во вторую – красавец.

– Хорошие мечты!

– Да, но поверит ли ему кто-нибудь? Посмотри, как много людей говорит о голубых глазах Пола Ньюмэна, а не о других его достоинствах, а ведь его глаза гораздо менее голубые, чем у Сэма. Критики называют Сэма «до боли красивым», и неизвестно, что это означает на самом деле.

– Ты приведешь его на свадьбу Мэла? – с надеждой спросил Пит. Он жаждал увидеть все своими собственными глазами.

– Это будет несправедливо – он лишит невесту положенного внимания и интереса.

– Я думаю, ты права, – сказал Пит.

Он взглянул на Джез, которая сидела рядом, подтянув голые ноги так, что ее подбородок опирался на колени, а руки сомкнулись вокруг икр. На ней были белые шорты, матроска и ярко-красные кеды. Волосы она зачесала назад и завязала сзади шнурком, а ее профиль выражал серьезность и озабоченность. Сейчас эта девушка, думал он, «до боли красива». Если бы он познакомился с ней не тогда, когда она переживала разрыв с другим мужчиной, их жизни могли бы пойти по совершенно другому пути. Может быть, он не совсем тот мужчина, который нужен Джез, но это нужно было выяснять до того, как они стали «просто друзьями».

В следующий раз, как только представится случай, подумал Пит, я сброшу Гэйба с лестницы. Или собью его машиной. Любой способ хорош, если убьет его наверняка. Или хотя бы хорошенько покалечит...

Джез сидела на скамейке, наблюдая за толпами покупателей на площади Саут-Коуст-Плаза у входа в магазин И. Магнин, где листья целой рощи фикусов в витринах в ранних лучах низкого солнца были такими же зелеными, как и весной.

Два дня назад Майк Килкуллен приезжал в Лос-Анджелес вместе с Джез пообедать в ресторане. Такой поступок отца Джез расценила как необычный, тем более он знал, что она собирается приехать на ранчо в конце недели. Он выбрал ресторан «Ля Шардоннэ» на авеню Мелроуз, один из лучших и очаровательных французских ресторанчиков в городе, заказал бутылку хорошего вина и в течение целого получаса говорил о каких-то пустяках, не обмолвившись ни словом о деле, а ей только оставалось глядеть на него веселыми, подозрительными и любящими глазами. Не было смысла торопить его высказать то, что он хочет сказать, решила Джез, чтобы не создалось впечатления, будто она пытается вмешаться в его личную жизнь.

Когда Майк Килкуллен наконец собрался с мужеством и объявил дочери, что он и Рэд Эпплтон собираются пожениться, Джез пришла в восторг. Она подозревала, что так оно и будет, уже в течение нескольких недель, но не была уверена, что ощутит, когда услышит об этом. Ее охватила радость за них, и с нее спала тяжелая ответственность, которую она взвалила на себя, хотя никогда до конца не признавалась себе в этом, ответственность за то, чтобы ограждать отца от полного одиночества.

В годы, последовавшие за смертью матери, Джез тосковала по ней отчаянно, но по мере того, как вырастала, тоска становилась не такой горькой, и в конце концов она приняла потерю и примирилась с ней. Но Майк Килкуллен, казалось, так и не смог расстаться с Сильвией даже двадцать лет спустя. В нем всегда угадывалась подспудная грусть, боль неутихшего горя, которое Джез так чувствовала, печаль, которую было не под силу развеять дочери, даже если она очень любима.

Но наконец появилась Рэд и возникла его почти мальчишеская любовь к ней. Рэд, с ее ворчливым и таким привычным техасским выговором и с ее даром к острым, иногда соленым замечаниям, Рэд, которая так явно обожала его, Рэд, утонченная, но, по существу, очень домашняя, которая сможет наполнить его жизнь неожиданным искренним весельем и не позволит, чтобы из него, владельца ранчо, получился отшельник. Женившись на Рэд, Майк Килкуллен уже не будет один, общаясь только с дочерью, которая приезжает к нему раз в неделю. Его счастье уже не будет зависеть только от дочери, а это, думала Джез, тоже хорошо, хотя все же никогда не изменит ее особого отношения к нему.

Джез немедленно позвонила Рэд из ресторана, чтобы сказать ей, как она счастлива, услышав эту новость. Во время разговора они обе осознали, что до сих пор не провели и минутки вдвоем, без присутствия мужчин, и решили встретиться, чтобы сделать кое-какие рождественские покупки в пятницу.

Рэд, наверно, опаздывает, сказала себе Джез и посмотрела на часы. Нет, это ей просто не терпелось поскорее увидеть будущую невесту. Газоны недавно высаженных цветов львиного зева, воздух, напоенный их ароматом, веселые толпы людей – все ощущалось как начало неожиданных школьных каникул, и Джез почувствовала себя вдвойне счастливой оттого, что ухитрилась закончить все дела и закрыть студию вчера, в четверг вечером. В следующий понедельник она уезжает в Нью-Йорк на совещание с людьми из «Пепси».

Фиби настояла, чтобы Джез отправилась в Нью-Йорк сейчас, а не в начале января, когда творческая группа «Пепси» приедет в Калифорнию для съемки основных кадров рекламной кампании. Фиби провозгласила в своей обычной напористой манере всезнающего человека, что для Джез будет очень важно встретиться с некоторыми руководителями «Пепси» на их же территории.

– Тебе надо лично узнать всех, кто играет в этой компании ключевые роли, так что, если возникнут какие-нибудь неприятности, у тебя уже будут связи и ты будешь знать, на кого опереться в лагере клиента, – инструктировала Фиби, причем так эмоционально-внушительно, что Джез не осмелилась возражать. Она помешана на том, чтобы распоряжаться везде и всюду, думала Джез, но именно потому она и платила Фиби: та умела досконально разобраться в деле и всегда выбивала максимальную плату за работу, какую Джез вообще не смогла бы получить без нее.

Поскольку кампания, как планировалось, должна проходить широко и денег заказчики не жалели, Джез надеялась, что и творческих проблем у нее не возникнет. Она сделала несколько пробных снимков, используя ассистентов своей студии в качестве дублеров знаменитостей и применяя новую методику, придающую сцене очень живой, естественный вид, вид картины, подсмотренной через замочную скважину, что очень понравилось и агентству, и клиенту. Однако Фиби была непреклонна и тверда как алмаз, настаивая на том, чтобы Джез провела три дня в Нью-Йорке, поэтому придется отправиться туда так скоро.

– Джез! – раздался взволнованный голос Рэд и отвлек ее от этих мыслей.

Джез вскочила и побежала навстречу Рэд, которая сдавала свою машину служащему на стоянке. Женщины заключили друг друга в объятия, охваченные вихрем сложных чувств, которые могут возникнуть только в душе взрослой дочери и душе женщины, собирающейся выйти замуж за ее отца. Но то, что они увидели на лицах друг друга, сразу подтвердило: их новые отношения станут прекрасным продолжением старой дружбы.

– Джез, не могу выразить, как я переживала до твоего звонка! Я сидела дома и не знала, что делать, пытаясь представить, как ты примешь эту новость. Мое солнышко, у меня в голове крутились несколько поистине страшных сценариев в духе Теннесси Уильямса.

– Хотела бы я, чтобы ты была на моем месте и видела, как отец подбирался к этой теме, – рассмеялась Джез, вспомнив, как отец сначала был кроток, как ягненок, а потом вдруг стал мрачным и торжественным, совсем в духе викторианской эпохи. – Это выглядело так, будто он просит твоей руки у меня! Странно, с чего он взял, что я встречу эту новость с удивлением или чем-то в этом роде, а не с восторгом?

– Не все дочери так великодушны в отношении своих папочек. Майк хотел поговорить с тобой без меня, с глазу на глаз.

– Но в том-то и дело, что мы с ним слишком, слишком долго были только вдвоем. О, Рэд, милая Рэд, как здорово, что ты войдешь в нашу семью! Ты очень нужна Килкулленам. Но, послушай, нельзя стоять здесь дольше – люди начинают натыкаться на нас. Давай пройдемся и продолжим наш разговор на ходу.

Женщины пошли по широкой аллее, ведущей ко входу в огромный торговый комплекс, слишком большой, чтобы называться просто торговыми рядами, включающий в себя шесть больших универмагов, между которыми на трех уровнях, один над другим, располагались известные на весь мир модные магазинчики – своеобразный вариант торгового Золотого Треугольника в округе Оранж.

Они остановились перед магазином Альфреда Данхилла из Лондона, привлеченные прекрасными кожаными жакетами. Рэд двинулась ко входу в магазин.

– Рэд, остановись! – приказала Джез голосом, не терпящим возражений. – По телефону мы договорились, что сделаем сегодня покупки к Рождеству, а если пойдем в магазин, не решив, что нам надо, получится хаос. У тебя есть список всех, кому ты покупаешь подарки, с прикидкой общей суммы?

– Ну, конечно, помилуй меня бог, я не вышла бы из дома без него. И я думаю, такой же список есть и у тебя, мое солнышко.

– Естественно.

– Ну, так покажи, – потребовала Рэд.

– Боюсь, что я забыла его взять с собой... я так торопилась... и естественно, что о нем забыла. Да и вообще-то я забыла составить его.

– И я тоже!

– Я так и знала! Но мысль о том, что ты окажешься такой же организованной и деловой, как Фиби, ужасно беспокоила меня.

– А кто такая Фиби?

– О, Рэд! Наконец-то нашелся кто-то, кто еще не слышал о Фиби и кому я смогу пожаловаться на нее! О, небеса! Да будут они благословенны! Это такое блаженство! Но я оставлю это до следующего раза... Ты не поверишь, я просто боюсь Фиби. Если рассказывать все, это займет целый час по меньшей мере, а я не хочу, чтобы мы отвлекались от рождественских покупок, которыми нам немедленно надо заняться. Осталось только десять дней.

– Да мне и не нужен никакой список, – призналась Рэд. – Я уже давно заказала подарки для родственников, братьев и племянников в Техасе по каталогу, поэтому мне надо только купить подарок для Майка и что-нибудь для Кейси.

– А ты поверишь, что мне надо купить подарки для пятерых мужчин? – спросила Джез. – Мэлу и Питу, моим партнерам, Сэму, моему... я думаю, можно называть его моим приятелем, Кейси, моему... не знаю кому, но он все же кузен, и надо купить ему небольшой подарок в знак внимания, и отцу.

– А как насчет Фиби? Она получит от тебя подарок?

– Канарейку! Под цвет ее волос. Или, может быть, я ее просто запихну ей в рот в качестве маленького предупреждения. Дьявол! Ведь я забыла про Валери и Фернанду и их детей! Они приедут на ранчо на рождественскую неделю – отец предупреждал, но я, как всегда, забыла. А это означает – о, нет! – это означает еще десять подарков!

– Зачем ты мне напомнила об этом? – простонала Рэд. – Если я с ужасом ждала твоей реакции, то что, как ты думаешь, я чувствую по отношению к твоим сестрам? Они не могли выбрать худшее время для приезда! Я их не видела со времени фиесты... Они искренне возненавидят меня, это я точно знаю, хотя Майк говорит, что это глупости. Он им пока ничего не говорил, только тебе и Кейси.

– Что же планирует сделать отец? Надеюсь, он не собирается приберечь эту неожиданность на сочельник? Пожалуйста, Рэд, дорогая, пожалуйста, обещай мне, что он не сделает ничего подобного.

– У меня ужасное предчувствие, что он так и сделает. Все это время он выглядит очень решительным и таинственным и все время напевает про себя. Гимны, рождественские гимны... У меня от них кровь стынет в жилах. Ты же знаешь, какой он упрямец, твой отец, ласточка. Я никогда не любила ни одного человека так, как люблю Майка, но даже тебе придется признать: у него есть маленькая отрицательная черточка – он любит делать все по-своему. Я не могу вытянуть из него ни слова о том, что же он задумал, хотя пыталась самыми разными способами. Он не обратил внимания, но на фиесте эти две мегеры сидели и глазели на меня, подобно сводным сестрицам Золушки, а мы ведь с Майком всего лишь танцевали. Что же будет, когда они узнают обо всем?

– Рэд, помнишь, как нам пришлось впервые работать вместе, когда ты была издателем, а я – фотографом, и мы сняли три модели для «Вирджин Айлендс» в курортных одеждах? Прошел ураган, отключилось электричество, не было воды в водопроводе, мастер по макияжу и стилист по прическам рассорились вдрызг после стольких лет горячей привязанности, а модели отравились, съев чего-то не то.

– Как же я могу это забыть?

– Вероятно, на этот раз будет полегче, – дружески усмехнулась Джез.

– Ну конечно, Джез! Спасибо.

– Было бы неправильно не предупредить тебя... А мы ведь пережили этот ураган. И сделали фотографии. Лично я не могу дождаться, когда я увижу лица сестер. Послушай, они не посмеют злобствовать открыто на виду у отца. И обещаю, честное слово, что не оставлю тебя наедине с ними. Я куплю тебе комплект свитеров с лиловым атласным пиджаком в стиле «Лэйкерз». Ты будешь носить их все время, и я надену свой комплект. Выйдет отличная «Банда Двух»!

– Благодарю... но мне страшно подумать, что Майк окажется в неловком положении. Ты же знаешь, как он привязан к семье.

– Действительно, хотя сестры этого не заслуживают. Но они так редко появляются здесь, максимум дважды в год, на очень короткое время, с обязательным визитом. Так что, если ты будешь вести себя правильно и заведешь ребенка, то они, надеюсь, объявят бойкот и совсем не будут появляться на ранчо какое-то время.

– Что?

– То, что слышала.

– Ты хочешь, чтобы у меня был ребенок? – с удивлением спросила Рэд.

– Я буду обожать его. У тебя ведь никогда не было детей – разве тебе не хочется хоть одного? – спросила Джез. Как ни крути, а Рэд исполнился сорок один год, и ей пора сосредоточиться на воспроизводстве в самое ближайшее время. Если только ведущий социолог телепрограммы «Если вам за тридцать» был прав и об этом действительно мечтают все женщины этого возраста...

– Я... не уверена, честно говоря. Мне бы хотелось никогда не расставаться с Майком, быть с ним все время, всегда. Где бы он ни был, что бы он ни делал. Я буду чем-нибудь заниматься и ждать, более или менее терпеливо, его возвращения. Это единственное, на что я сейчас способна. Почему он должен захотеть ребенка, ведь это будет только отвлекать меня от него? И захочу ли я делить свое время между ними двумя? – Рэд выглядела озадаченной. Должна ли она хотеть ребенка? И разве у нее не было бы уже ребенка, если бы только она хотела его иметь?

– Попридержи эти мысли, телевизионные информационные источники сообщают, что у тебя еще есть три или четыре года на размышление. Ну, а теперь пора направиться в Данхилл. И так как тебе практически нечего покупать, ты можешь помочь мне своим советом.

Женщины вошли в магазин с тем сосредоточенным, почти радиолокационным взглядом, отличающим опытного покупателя, взглядом, который удерживает опытных же продавцов от того, чтобы сделать шаг навстречу. Такие женщины, как эти, желают – и это знал продавец Данхилла, наблюдающий за ними, – чтобы им не мешали, пока они сами не найдут то, что им понравится, и тогда, и только тогда они захотят, чтобы их обслужили немедленно. Даже одна такая покупательница представляла большие трудности, две вместе – это сущий ад, потому что убедить надо обеих. Они были того типа, догадался продавец, исходя из серьезно-критического выражения на их лицах, кто верил, что хороший совет слишком ценная вещь, чтобы им можно было пренебречь. И более того, судя по тому, как они одеты, в простого покроя, свободно болтающиеся, до предела потертые штаны, жилеты и пиджаки, в которых сразу угадывался чистейшей воды Армани, они будут покупать только самое лучшее.

– Джез... что скажешь?

Рэд держала в руках клетчатый кашемировый кардиган приглушенных тонов.

– Он никогда не наденет его. Слишком деловой стиль.

– Я тоже так подумала. А как это?

Она взяла плотный синий кашемировый пуловер, связанный витой «веревочкой».

– А этот хорош, – одобрила Джез.

– Вам помочь? – спросил продавец, поняв, что его время настало.

– У вас есть такой сорок второго размера?

– Конечно, мадам.

– Прекрасно. Я беру его. Джез, а как насчет этих клетчатых кашемировых шарфов? – спросила Рэд.

– Отец не любит шарфы.

– Но посмотри, какие красивые! Они мне так нравятся.

– Я знаю. Мужская одежда часто намного привлекательнее женской. Я бы взяла один для Пита, но он слишком элегантен для него. Пит одевается так, будто собирается отчалить в экспедицию куда-нибудь на край света, даже когда идет на танцы. Особенно если идет на танцы! Слушай, а если ты подаришь мне этот, а я тебе подарю тот, мы сразу покончим с подарками друг для друга, если тебе это не кажется слишком несентиментальным.

– Ты предложила именно то, что надо! – Рэд была в восторге, встретив женщину, понимающую, что единственный подарок для подруги, которую ты любишь, это тот, который она сама отчаянно хочет купить. Она вручила два великолепных кашемировых шарфа продавцу, и тот был вынужден немного изменить свое первоначальное мнение об этих леди.

– Джез, посмотри, какого прекрасного цвета эта деревянная коробка! – Рэд повернулась к продавцу. – Что это такое?

– Это коробка для игр, мадам. Сюда можно положить фишки, карты, кости – все, что нужно для любой игры, а коробка сделана из капа оливкового дерева.

– Не находка ли это для долгих зимних вечеров? – спросила Рэд.

Джез кивнула с энтузиазмом, представляя себе, как Рэд и Майк играют в карты перед пылающим камином.

– Мы будем играть в покер. На гасиенду обязательно надо приглашать гостей.

Она отдала понравившуюся большую коробку продавцу, чтобы он положил ее к вещам, которые она уже отобрала.

– Разрешите показать вам кожаные куртки, мадам?

Джез и Рэд обе посмотрели на него с изумлением. Ни одна из них не взяла бы на себя смелость купить Майку Килкуллену кожаную куртку. У него уже была кожаная куртка, защищавшая его в любую непогоду, которую он носил, казалось, всю свою жизнь, и если бы он вдруг решил, что ему нужна новая, что представлялось маловероятным, он, конечно, выбрал бы ее сам. Кто же знает, какой должна быть кожаная куртка для мужчины, живущего в седле? Такую покупку надо делать только самому.

– Ты купила подарок мне, я купила подарок тебе, и ты купила отцу два подарка. Но я пока с места не сдвинулась, – жалобно сказала Джез.

– Почему бы тебе не взять еще один такой шарф для Кейси? – предложила Рэд. – Он так хорошо одевается.

– Не пойдет. Ты разве не видела, какая цена стоит на ценнике?

– Конечно – двести девяносто пять долларов, – ответила Рэд.

– Я не могу столько потратить на него... он это не так поймет, а мое правило – не создавать непонятных ситуаций с Кейси. – Джез решительно покачала головой.

– Деликатная проблема, – раздумывала вслух Рэд, – тратить деньги на мужчину, если ты с ним не обручена и если он не твой муж. Тратя слишком много, ты выглядишь, будто уже взяла его на абордаж, а слишком мало – будто он тебе безразличен и выглядишь ужасной дешевкой. Я так рада, что Майк согласился на то, чтобы я потратила на него сколько захочу... Но если бы наша помолвка состоялась после Рождества, то я осмелилась бы подарить ему только записную книжку. О, может быть, две книжки, огромные, дорогие, размером с кофейный столик.

Они быстро продвигались по лабиринтам Саут-Коуст-Плаза. Горы мрамора трех оттенков бежевого цвета покрывали стены; мрамор от светло-серого до серого лежал под ногами. Леса пальм с веерообразными листьями, эдаких пятнадцатиметровых гигантов, поднимались ввысь с нижнего уровня до самого верхнего этажа, так что, пока они переходили из магазина в магазин, им казалось, что они в мгновение ока перелетели на Гавайи. Везде стояли округлые искусственные деревья со сверкающими золотом ветвями, утыканные маленькими рождественскими огоньками. Круг сверкающих смоковниц очерчивал Бриллиантовый дворик, где широкая сеть мраморных дорожек сходилась под куполом из цветного стекла.

В магазине Вуиттона Рэд нашла удивительно простую золотую авторучку, созданную итальянским архитектором Гэ Оленти, спроектировавшей в Париже Музей д'Орсэ. Джез сразу признала ее достойной отца, но единственное, что она действительно хотела купить, – это мягкую сумку из воловьей кожи, типа рюкзака, что заставило бы Кейси позабыть о привычке пользоваться жестким чемоданом, купленным в том же Вуиттоне. Однако сумка слишком дорого стоила. Но Джез подумала, что могла бы купить ее отцу. У него не было приличной сумки для багажа.

– Куда вы собираетесь в медовый месяц? – спросила она у Рэд.

– О, Джез, не знаю. Я была абсолютно везде по пять раз, не меньше, и мне все равно, поверь, увижу ли я эти места снова или нет. – Рэд застенчиво повернула к Джез свое милое лицо. – Мне бы хотелось лучше брать уроки верховой езды – я выросла в Хьюстоне, но никогда не сидела на лошади, я хочу научиться управлять парусной лодкой, чтобы помогать, когда Майк выбирается на лодке, и очень хочу начать работу по саду – это единственное, что я почти умею. Теоретически все техасские девушки могут отличить цветок от сорняка. Не думаю, что выдержу второе свадебное путешествие. Достаточно одного на всю жизнь. Это ужасно, что я так думаю? Но я еще конкретно ничего не говорила Майку. Мы о многом еще не говорили, да и не могли, потому что не знали, собираемся ли соединить свои судьбы. Что, ты думаешь, он скажет на это?

– Он будет прыгать от радости, – сказала Джез, кладя сумку обратно на прилавок. Отец не захочет взять ненавистные каникулы, которые он никогда не брал, подумала она. И если нужны были дополнительные доказательства того, что Рэд была идеальной женщиной для него, – а она в них не нуждалась, – то это и было одним из них.

– А почему вы так долго не решались пожениться? – спросила Джез с любопытством.

– Подозреваю, Майк думал, что слишком стар для меня. Между нами разница в двадцать шесть лет.

– В двадцать четыре, мне кажется.

– О, наверно, так. Двадцать четыре. Вот что значит старые друзья, они знают твой возраст до минуты. Но, мое солнышко, единственная мудрость, которую я хотела бы тебе передать, это то, что возраст как относителен, так и безотносителен, особенно в случае с Майком.

– Я даже не знаю, когда свадьба, – спохватилась Джез. – Ну, об этом-то вы все же поговорили, надеюсь?

– Наверное, после Рождества, когда уедут твои сестры с детьми, чтобы гостей было поменьше, только мы, ты, Кейси и судья, конечно.

– Кейси?

– Майк хочет, чтобы он был его шафером, а я, естественно, хочу, чтобы ты была моей подружкой, вот и все... Потом мы поедем в ресторан «Ласточки», где выпьем чего-нибудь, а потом – в «Эль Адоби» пообедать. Без суеты.

Джез нахмурилась. Как же это, чтобы настоящее бракосочетание было без традиционного торжества, без хлопот, без волнений?

– Это именно то, чего я хочу, – сказала Рэд, угадывая ее мысли. – Поверь, я уже прошла через все это, и это ужасно. Все низкое и недостойное в людях обнажается во время таких событий, как свадьба. Вся скрытая и глубоко запрятанная неприязнь вдруг выливается в ссоры из-за таких мелочей, как цвет скатерти или какой заказать свадебный пирог. А что касается того, что надеть, – это давнишняя война, как в «Крестном отце», только в применении к женщинам.

– Я собираюсь делать фотографии на бракосочетании у Мэла... и запомню твои слова. Похоже на фрейдизм: внутреннее враждебное содержание в свадебной церемонии.

– О, Джез, не надо!

– Я шучу. Я просто буду знать, чего избегать. Делать снимки на свадьбе у Мэла для меня будет истинным удовольствием, потому что на них будут люди, которых я люблю. Пойдем, Рэд, я еще не окончила покупки.

Джез и Рэд спустились по эскалатору на один этаж к ювелирному магазину Тиффани, витрины которого сверкали до такой степени, что они даже не пошли в него. Напротив ювелирного они увидели заманчиво оформленный магазин в духе маленькой старой английской гостиницы, окрашенный в темно-зеленый цвет. Это был магазин для мужчин Розенталя Труитта. Джез внимательно изучила товар, выставленный в витрине.

– Вот то, что нужно! – воскликнула она, увидев пару плетеных подтяжек из кожи.

Войдя в магазин, она купила подтяжки для Пита, ремень из такой же кожи на случай, если он решит снять их, и три прочные фланелевые рубашки в клетку. Она подумала, не купить ли растяжки для башмаков, сделанные из латуни и букового дерева, для Сэма, и взяла целых четыре пары.

– Как раз такое количество, чтобы было удобно. Подарок сугубо нейтральный, но очень полезный, – провозгласила Джез. – Это как раз то, что надо. К тому же ты слышала, чтобы кто-нибудь из мужчин покупал себе растяжки для обуви? Или даже кто-нибудь из женщин?

– Почему бы не купить такие же Кейси? – спросила Рэд. – Они ведь незнакомы друг с другом.

– Нет, как-то... они не для Кейси. Вот что можно купить для Кейси, – сказала Джез, беря мягкий замшевый жилет спокойного цвета, с пуговицами из рога. Сзади была шелковая вставка, на которой был отпечатан фазан на фоне темно-зеленой и красной осенней листвы, как гобелен.

Рэд вздохом выразила восхищение элегантностью жилета, очень спокойного спереди, но чрезмерно яркого сзади.

– Он будет великолепен в нем. Но посмотри – триста девяносто пять долларов – это слишком дорого, по твоему же собственному правилу.

– А-а, я знаю, Рэд, дорогая, но этот бедный увалень должен иметь что-нибудь особенное, чтобы надеть в день твоей свадьбы, и, кроме того, он никогда не догадается о цене. Я сейчас же уберу ценник, а ты никогда-никогда не скажешь, обещай. И как я могла пройти мимо него! Я уже так устала от хождений по магазинам, что сделаю это для своего же блага – у меня просто отваливаются ноги. Посмотри, и это тоже я подарю ему. – Джез держала в руках маленькую книжечку, озаглавленную: «Гардероб мужчины, или Хорошая одежда открывает все двери». – Взгляни, это обращает покупку в шутку. Он не воспримет подарок как слишком серьезный, если я подарю в придачу еще и эту книжечку.

– Поняла, – произнесла Рэд. – Но смутно.

– Остаются еще отец и Мэл, – сверкнула глазами Джез. – Самую трудную часть закупок я уже сделала. Пойдем, заглянем к Георгу Йенсену.

Даже светская Рэд была удивлена дороговизной известного датского серебра ручной работы.

– Давай уйдем отсюда, – предложила она Джез.

– Не любишь серебро?

– Посмотри на цены! – воскликнула Рэд.

– Я хочу подарить Мэлу вот тот чайный сервиз.

– Ты сошла с ума?!

– Это свадебный подарок ему и Шэрон, не только к Рождеству. Мэл предложил мне первую работу, и я никогда этого не забуду. Просто не смотри на ценник.

– Я и не думала смотреть.

– Но он тебе нравится, правда? И он должен понравиться Мэлу и Шэрон, не так ли?

– Без сомнения, это самый красивый сервиз из всех, какие я когда-либо видела, кроме вон того, еще одного, на подносе, который стоит, наверно, раза в два дороже. – Голосок Рэд звучал как-то слабо.

– Рэд, дорогая, ты выглядишь очень усталой. Посиди вон там, пусть твои ноги отдохнут, пока я предъявлю продавцу кредитную карточку. Ты будешь моим поручителем, если понадобится.

Джез купила сервиз для Мэла и еще один, тот самый, который выглядел совсем великолепным, для отца и Рэд. Ведь они тоже собирались пожениться, не так ли? И она, черт возьми, могла позволить себе это.

– Вот и весь мой список, – сказала Джез, когда они выходили из магазина. – Для отца я куплю еще что-нибудь в Нью-Йорке.

– А как же твои племянницы и племянники, твои сестры и их мужья?

– Я куплю всякую всячину для тинэйджеров в Беверли-Хиллз, им будет даже интереснее, и они смогут меняться со своими друзьями, чем они, кстати, всегда занимаются, и еще плюс – ради этого они на целый день уберутся из дома. Я уже придумала, какой я сделаю презент Фернанде и Валери, чтобы выразить им свое истинное... сочувствие.

– Что же это?

– Индивидуальная подписка на журнал «Лира».

– Тот самый, на обложке которого написано: «Для женщины, рожденной не вчера»?

– Именно этот.

– Хорошо, что не одна я такая стерва, мое солнышко, и мне очень хотелось бы поучаствовать в этом деле – войти с тобой в долю пятьдесят на пятьдесят.

XV

После двух напряженных дней в Нью-Йорке Джез решила, что заимела достаточно братьев и сестер по крови среди сотрудников «Пепси» и может спокойно сократить визит на один день и вернуться в Лос-Анджелес ранним утренним рейсом, еще получая дополнительных три часа, как это бывает при полете на запад. Она взяла такси в аэропорту и поехала прямо в студию, так что ее приезд пришелся как раз на время перед ленчем: в пятницу перед рождественской неделей.

Хотя пятница была номинально обычным рабочим днем, Джез знала, что в студии, как и во всех учреждениях по всей стране, настроение уже качнулось в сторону праздника и никто даже не будет делать вид, что работает. Решение об обычном рождественском празднестве на последнем собрании совладельцев было отклонено, но она хотела, прежде чем отправиться на ранчо на целых четыре дня, поздороваться со всеми и сообщить своим ассистентам, что они могут расходиться по домам, когда им захочется. Рождество будет только во вторник на следующей неделе, и она сможет спокойно выехать обратно в среду утром, пока все будут отходить от одного праздника и настраиваться на следующий – Новый год.

Открывая стеклянные двери студии «Дэзл», Джез почти столкнулась с Гэйбом, нагруженным двумя камерами в футлярах и еще одним футляром со складными лампами подсветки.

– К чему все это снаряжение? Нет усталому покоя? – ласково спросила Джез.

– Срочная работа, – сказал он, останавливаясь на мгновение.

– Как это тебе удалось заполучить ее, если во вторник – Рождество и вся страна прекращает работу уже сейчас, пока мы разговариваем? – спросила Джез, скорее из-за желания выглядеть нормально дружелюбной, чем из любопытства.

– Срочная работа не знает каникул, такая, по крайней мере. Прием по случаю новоселья на Рождество.

– Ты? Делаешь снимки на приеме? – Она этому искренне не поверила. Но зачем Гэйбу врать ей по поводу работы? Единственный вид приема, который он согласился бы фотографировать, – это какая-нибудь встреча в верхах.

– Да-а. Послушай, мне надо бежать. Я не хочу опаздывать.

– О'кей, Гэйб. Во всяком случае, веселого Рождества и желаю хорошо провести праздники.

Выражение лица Джез изменилось, скептицизм уступил место изумлению, которое она попыталась спрятать под еще более очаровательной улыбкой. Она поняла, судя по его смущенному виду, что его действительно втравили в эту муть – делать снимки на приеме гостей. Скорее всего, там будет присутствовать какая-нибудь кинозвезда, и за это заплатят гигантский гонорар. Но все же, чтобы Гэйб бежал в рождественские праздники на такое заурядное, такое патетически обычное дело, могло означать для нее только одно: запросы и претензии Гэйба сильно понизились со времени его возвращения. И хотя он все больше и больше зарабатывал и получал самые выгодные задания, с тех пор как Фиби взяла его под свое покровительство, он, по всей видимости, не мог позволить себе отказаться от этой работы.

Гэйб уловил выражение, которое она пыталась спрятать, видел, что ее улыбка отдавала фальшью и что она жалела его. Спасая свою гордость, Гэйб попытался представить свое задание как более важное, излив на Джез поток тех самых деталей, о которых Фиби просила его не рассказывать никому.

– Если серьезно, Джез, любые фотоагентства мира передрались бы за право заполучить это дело себе. Сегодня Мэджик Джонсон празднует новоселье. Он не захотел привлекать внимание толпы среднего уровня, поэтому держал все в секрете уже несколько месяцев. Он пригласил парней, играющих вместе с ним в благотворительных играх, которые он проводит каждое лето в поддержку Фонда колледжа для негров – самых известных звезд в баскетболе, с женами плюс все «Лэйкерз», конечно, включая их детей. Он самолетом переправляет их в Лос-Анджелес, но неизвестно, кто будет еще. Это будет вечер сюрпризов, сборище великих мира сего. Естественно, ему нужны снимки, и эту работу предложили мне.

– Ладно, ладно, фантазируй, все равно не верится, Гэйб, – заявила Джез, и ее бравый тон зазвучал с оттенком подозрения.

– Можешь не верить. Как бы то ни было, мне надо отправляться. Они не позволили даже взять ассистента, хотя, естественно, Мэджик Джонсон хочет, чтобы была отснята каждая минута вечера: выражение на лицах гостей, когда они входят в дом и видят тех, кто там будет, разодетых жен, знакомящихся друг с другом, шумная игра на корте заднего двора, соревнования по бегу – Мэджик против Майкла Джордана. В общем, вся традиционная чепуха, в которой участвуют все, плюс несколько уникальных номеров, такие, как два Санта-Клауса в исполнении Джека Николсона и Арсенио Холла, с Джерри Вест и Джерри Басе в костюмах помощниц Санта-Клаусов, и девочки «Лэйкерз» в костюмах северных оленей – все то, что ты назвала рядовым рождественским новосельем. Но я как-нибудь переживу.

– До следующего рождественского новоселья? – спросила Джез. – И это действительно так важно для тебя?

– Джез, ты ведь не думаешь, что меня это трогает, не так ли? Это просто вопрос кредитов и денег – большие деньги, большие кредиты. То, что я делаю... скажем так: нет ни одного фотографа, который не ухватился бы за эту работу. Веселого Рождества, Джез!

Увидимся на следующей неделе. – Гэйб повернулся и быстро зашагал к автостоянке.

Джез стояла в дверях и невидящими глазами смотрела на пустой стол секретарши. Слова Гэйба захватили ее и заставили живо представить этот удивительный вечер неожиданностей: новый дом, переполненный любимцами публики, десятками великолепных чемпионов, объединенных званием в когорту равных, наслаждающихся славой в те несколько часов, выдавшихся во время межсезонного отдыха, с их красавицами женами и стайками возбужденных ребятишек. Мысль о прекрасных фотографиях, которые ей уже не суждено сделать, пробежала у нее в голове, прошла через сердце и опустилась куда-то в живот, как будто она получила сильнейший удар огромным кулаком.

Она медленно прошла к мягкой банкетке и тяжело опустилась на нее, обессилев от сложного чувства предательства и жестокого разочарования. Она ощущала себя трехлетним ребенком, которому только что залепили пощечину. Это чувство все росло и росло, так что ей пришлось изо всех сил прижать руки к желудку в попытке противостоять отчаянной пустоте, столь же ощутимой, как и реальная боль.

Джез пыталась выдумать логическое оправдание происходящему и не принимать это как персональный отказ, исходящий от Мэджика, которого она фотографировала более десятка раз. Конечно, Мэджик не был ее собственностью, уговаривала себя Джез, точно так же и «Лэйкерз», хотя она посвятила им целую неделю, фотографируя для специального, только им отведенного выпуска «Спортс иллюстрейтед» в 1988 году, когда они выиграли чемпионат НБА. Она не имела права надеяться на особое отношение оттого, что она лично знала каждого члена команды, что все драмы и изменения, произошедшие в баскетбольной команде «Лэйкерз» за последние два года, волновали ее ум и сердце. И то, что она была, должно быть, самым фанатичным болельщиком «Лэйкерз» во всем Лос-Анджелесе и считала каждого баскетболиста чуть ли не родственником, вовсе не давало гарантию, что ей предоставят исключительное право на съемку новоселья у Мэджика.

Гэйб, конечно же, сделает работу великолепно и профессионально, и то, что они все безразличны ему, никак не будет отражено в снимках. У нее не было никакого исключительного или официального права на должность фотографа этой команды. И ей не нужны были ни деньги, ни кредиты. Гэйб – известный, получавший призы фотожурналист, – понятно, был предпочтительнее для Мэджика, если предположить, что Джонсон сам сделал выбор. И Гэйб, конечно, имел полное право взять эту работу, если ее предложили ему. Да... полное право.

Если эту работу предложили ему! А когда, как это произошло? Как получилось, что она даже не слышала об этом, если в среде фотографов обычно все новости, касающиеся выгодных заказов, ни для кого не были секретом?

А где же все? Сэнди, секретарши, не оказалось на месте. Но ведь было еще слишком рано закрывать студию! Джез потянула носом и поняла по вкусным запахам, что люди здесь, конечно, есть, даже много людей – в студии Мэла на третьем этаже здания «Дэзл». Она была слишком поглощена раздумьем и не заметила этого. Она побежала по лестнице вверх, по пути отметив, что в ее-то студии никого нет.

Студия Мэла была заполнена огромным количеством людей. В середине ее, пока Джез отсутствовала, поставили огромную елку. Она протиснулась сквозь веселящуюся орду. Все ассистенты были здесь: и масса клиентов из рекламных агентств города, и полный комплект ее любимых моделей. Похоже, что празднество только-только начиналось; у стойки бара толпился народ, а Шэрон и группа художников-стилистов по постановке съемок уже были заняты раздачей бутербродов с горячими сосисками и сыром под плакатом, на котором было начертано: «Совершенно безобразная еда!»

– Джез! Вот здорово! Ты вернулась как раз вовремя, чтобы успеть на рождественскую вечеринку, которую мы поклялись не устраивать! Эй, это же великолепно! – Пит обнял ее и поцеловал в обе щеки. – Первым передумал Мэл. Откуда ты взялась? Никто тебя не ждал.

– Пит, ты слышал что-нибудь о большом приеме у Мэджика по случаю новоселья?

– Мэджик устраивает прием? Где ты об этом услышала?

– Так, просто сплетня. Где Фиби?

– Там, в углу, ведет деловые разговоры с каким-то несчастным ублюдком из агентства. Она ненавидит Рождество, говорит, что это только пустая трата времени и денег, но она никогда не пропустит дармовой бутерброд. Ну, пойдем, красотка, потанцуем!

– Попозже, Пит.

Джез удалось улыбнуться. Она взглянула в указанном направлении и увидела Фиби, которую почти целиком загораживал человек в сером костюме. Ладонь Фиби лежала у него в руке, а на лице у нее было то опасное выражение, которое всегда появлялось, когда она разговаривала с клиентами: ни дать ни взять наполовину бедная сиротка, наполовину жадная проститутка. Джез протиснулась сквозь толпу, празднующую наступающее Рождество, отвечая взмахом руки на приветствия, не останавливаясь, пока не достигла угла студии.

– Простите, – сказала Джез человеку в сером костюме. – Вы не обидитесь, если я переброшусь по секрету словом с нашей малышкой Фиби?

– Без проблем, – сказал тот и пошел к бару.

– Джез... но ведь ты должна быть в Нью-Йорке. – Живое лицо Фиби приняло озабоченное выражение. – Там все в порядке?

– Порядок во всем, за исключением того, что эта поездка была совершенно никому не нужна, – ответила Джез, оттесняя Фиби еще дальше в угол и расставив руки, чтобы отрезать ей путь отступления. – Поездка прошла прекрасно. Но я встретила Гэйба. Он рассказал мне о новоселье с сюрпризами.

– О! Этот прием по случаю новоселья... Очень миленькая идея.

– Потрясающая.

– Джез, вон там человек, которого я просто должна поймать, пока могу это сделать! Поболтаем попозже. – Фиби быстро нагнулась, пытаясь нырнуть под руку Джез, но Джез перехватила ее и снова прижала к стене.

– Фиби, как Гэйб заполучил это дельце?

– Один парень из администрации «Лэйкерз» позвонил по поручению Мэджика и спросил, нет ли у нас фотографа, чтобы отснять этот прием. Тебя не было в городе, и я уговорила Гэйба.

– К телефону позвали тебя? Это было вчера или позавчера?

– Вчера. Неожиданно. Это же все-таки неожиданный вечер!

– И прямо так и спросили, нет ли свободного фотографа?

– Конечно! Это надо было решать сразу. Если бы только нас предупредили... Конечно, эта работа для тебя, но тебя не было, а я должна была ответить им «да» или «нет».

– Ты могла позвонить мне вчера в Нью-Йорк! Я бы срочно вылетела и была бы здесь или могла бы полететь прямо в Детройт. – Джез говорила спокойно и сдержанно.

– Я не подумала об этом... Позвонили очень поздно, почти ночью. Я очень сожалею, Джез, это должно было прийти мне в голову, но я знала, что ты занята с «Пепси», а у Гэйба в это время не было ничего существенного...

– Каждое твое слово – ложь.

– Джез, я вижу, ты очень расстроена, но это не повод для оскорблений!

– Заткни фонтан, Фиби! Ты хочешь сказать, что Мэджик пытался организовать все это экспромтом? Тогда как почти невозможно, черт возьми, собрать игроков других команд со всей страны?

– Ты знаешь меня, Джез. Я выше деталей, не имеющих значения, я смотрю только на суть работы. – Фиби решительно тряхнула крашеными волосами. – Даже если он планировал этот прием заранее, фотограф ему понадобился только вчера. Наверное, кто-то отказался в последний момент.

– Это невозможно, Фиби. Так не бывает! Если бы у Мэджика была дюжина фотографов, он бы взял еще одного в запас или даже двух. Мало что так тщательно планируют, как прием-сюрприз.

– О, Джез, ты раздуваешь все до невероятных размеров.

– Мэджик просил сначала меня, ведь так, Фиби?

– Если честно, Джез, ты такая болельщица...

– Значит, да? Я ведь могу проверить!

– Даже если и так, что с того, Джез? Ты удовлетворена? Честное слово, ты меня достала! Ты зарабатываешь денег больше, чем кто-либо другой в рекламе, а жалеешь Гэйбу маленькую работу только потому, что тебе очень хотелось поприсутствовать на приеме. Это ли не эгоизм?

– Когда ты подбросила Гэйбу эту работу?

– Я не «подбрасывала» ему эту работу! Я сделала выбор исходя из интересов карьеры, из того, что лучше для тебя, а это, я тебе напоминаю еще раз, причина того, что я успешно работаю в качестве твоего агента.

– Ты «приняла решение в интересах карьеры»? Нет, Фиби, ты заставила меня поехать в Нью-Йорк, ты убрала меня с пути, чтобы я ничего не услышала об этом новоселье до тех пор, пока будет слишком поздно. Ты отдала Гэйбу задание, которое Мэджик хотел поручить мне, работу, за которую я отдала бы все!

– Ты слишком драматизируешь обстоятельства, Джез. Ты борешься с привидениями, с непохороненными привидениями тебя самой и Гэйба. – Фиби откинула назад голову и посмотрела Джез прямо в глаза.

– Что ты сказала?!

– Ты и Гэйб! Неужели ты думаешь, что я не знаю? Вот из-за чего ты встала на дыбы, не так ли? Дело не в работе, а в том, что было между вами. Бедная Джез, я не думала, что ты до сих пор переживаешь.

Несколько секунд женщины молча взирали друг на друга. Фиби смотрела немного насмешливо, немного презрительно, явно пытаясь внушить Джез, что единственным путем для нее выйти из борьбы без ущерба для своей гордости было отказаться от этой борьбы. Но Джез вдруг ухватила Фиби за худые плечи с выпирающими костями и сказала совершенно спокойно:

– Это никоим образом не касается Гэйба. Это касается доверия. Между нами все кончено, Фиби. Ты меня больше не представляешь. На следующей неделе я пришлю людей забрать из студии вещи. С Рождеством!

Джез отпустила Фиби и вышла из студии Мэла, зная, что больше никогда не войдет в «Дэзл».

– Еще положить, Кейси? – спросила Сьюзи Домингес.

– Нет, спасибо, – ответил он, поглядывая на Джез, сидящую рядом с ним за столом на кухне.

Рэд и Майк проводили одну из последних ночей в доме Рэд, уже выставленном на продажу. Джез приехала час тому назад и попала как раз к обеду, но все еще пылала от гнева и даже не почувствовала вкуса тушеного ягненка. Она была так взбешена, что ее обманом лишили возможности фотографировать рождественское новоселье у Мэджика Джонсона, что не могла даже думать ни о чем другом.

– Если хочешь знать мое мнение, – Сьюзи наконец-то ворвалась в затянувшийся монолог Джез, – то зачем перекладывать всю вину на Фиби? Ты слишком просто относишься к поступкам этого негодяя.

– Гэйба?!

– Ты знаешь прекрасно, что я ни разу не произнесла это имя с тех самых пор, – Сьюзи взглянула на Кейси, – с тех самых пор, когда у вас с ним возникли разногласия. Но не может быть, чтобы он не догадывался, что это значит для тебя.

– Сьюзи, его не интересует баскетбол!

– Сколько времени он уже находится в Лос-Анджелесе?

– Я не следила за ним, – упрямо проворчала Джез.

– Месяцы? – настаивала Сьюзи.

– Наверное.

– И все эти месяцы, работая в том же месте, где и ты, в окружении людей, которые тебя очень хорошо знают, он даже и не слышал, как ты болеешь за такую работу? И ты никогда не упоминала эту команду при нем? Послушай, Джез, ведь ты же обожала ее игроков еще в то время, когда Мэджик был в этой команде новичком, десять лет назад. Я не слежу за этой «Лэйкерз», но я помню, как ты переживала, когда Карим ушел в отставку. Я, как вы знаете, больше люблю футбол, но надо быть глухой, чтобы не слышать твои разговоры о баскетболе. Послушай, Кейси, ты никогда не слышал о «Лэйкерз» от Джез?

– Только и слышу. Хочешь, скажу, какая у Мэджика и Уорти результативность за сезон?

– Нет, спасибо. Ну, а теперь давай скажем так: кто-то просит тебя снять прием у Мэджика – разве не понятно, что это работа для Джез?

– Сьюзи, перестань изводить Кейси! Ему совсем не обязательно иметь по этому вопросу какое-либо мнение. Мы тут не голосуем.

– Я знал, что эта работа для Джез.

– Но Гэйбу ничего не говорили об этой работе до самого последнего момента, – запротестовала Джез. – Все это устроила Фиби!

– Как она могла рассчитывать на то, что этот паршивец окажется в нужный момент под рукой и свободным? – спросила Сьюзи. – Если бы он ничего не знал об этом, то уехал бы на Рождество из города. И тогда Фиби пришлось бы отказать «Лэйкерз», и они бы взяли другого фотографа. Она бы потеряла свой гонорар, а для нее это все равно что перерезать горло себе самой. И если, по твоему же собственному рассуждению, Мэджик попросил тебя, а она отдала работу этому мерзавцу, значит, это действительно задумано давно и заранее.

– Боже мой, Сьюзи, ты рассуждаешь, как Агата Кристи! – протестующе воскликнула Джез. – Тебе самой надо стать агентом.

– Праздники еще только-только начались, а дело уже дошло до оскорблений?

– Прости, Сьюзи. Хватит об этом. Я и так вам надоела. Подождем фотографий в газетах.

– Ты просто не хочешь признать его виновным, – продолжала настаивать Сьюзи. – Ты защищаешь его!

– К черту, Сьюзи, перестань пилить меня!

Джез выскочила из-за стола, резко повернулась на каблуках и быстро направилась в гостиную.

– Теперь я выговорилась до конца, – сказала Сьюзи, обращаясь к Кейси после минуты скорбного молчания. – Но сделала ей только хуже. А этот мерзавец, между нами говоря, этот мерзавец – настоящий сукин сын!

– Майк рассказывал мне о Гэйбе, – промолвил Кейси.

– Тем более ты понимаешь меня. Как она только могла с ним разговаривать после того, что он сделал? Этого я никогда не пойму.

– Сьюзи, не пытаешься ли ты слишком... опекать ее? Их роман, или как там это можно назвать, имел место больше десяти лет тому назад. Неужели они не имели права полюбить и затем разлюбить друг друга, как это часто бывает?

– Конечно. Когда Джез уехала с ним, именно так я и сказала мистеру Килкуллену. Я сказала ему тогда, что все дети когда-нибудь поступают таким образом, и надо принять это так, как есть. Но когда они решили пожениться и мистер Килкуллен вылетел в Париж, а затем прилетел обратно вместе с бедной Джез в таком состоянии, что мы боялись, что она никогда не придет в себя... Вот тогда я поставила точку. Никто не имеет права так поступать с моей девочкой! Дело не в том, что кто-то кого-то разлюбил, а в том, что такие вещи не прощают.

– Майк никогда не говорил мне, что они собирались пожениться, – очень медленно сказал Кейси.

– Я тебе рассказываю, что произошло, Кейси. Уж не знаю, сколько понадобилось времени, чтобы Джез справилась со своим чувством к этому подонку.

– А может быть, она так и не справилась...

– Кто знает? Что за семья! Ну, а как насчет кусочка пирога с вишнями, как сказал бы полицейский агент Купер из «Твин Пикс»?

Кейси присоединился к Джез, которая сидела у огня, глубоко задумавшись. По ее печальному виду он мог заключить, что она не в состоянии следовать своему собственному решению выбросить все из головы. Ее лицо было бледным от усталости, взгляд ее отяжелел от невыплаканных слез. Он представил себе, что она, вероятно, выглядела так же маленькой девочкой, когда чувствовала себя глубоко обиженной, но не плакала. Ему показалось, что он знает о ней такое, о чем никто никогда ему не говорил и о чем меньше всего знает сама Джез. Неужели она всегда была такой гордой, такой недоступной, всегда готовой защитить себя и так отягощенной воспоминаниями? Нужно заставить ее хотя бы улыбнуться.

– Хочешь, я спою тебе что-нибудь? – предложил Кейси. – Я знаю слова и музыку всех песен, что написали Роджерс и Харт... а еще Гарольд Арлен, Гершвин... Что-нибудь, что божественно поет Элла Фитцджеральд, я, естественно, могу исполнить, только плохо.

– Ты, конечно, очень мил. – Джез подняла глаза и впервые за этот вечер по-настоящему заметила его. – До невозможности талантливый Кейси Нельсон, придирчивый щеголь, главный ковбой и еще трубадур по совместительству!

– Ага, значит, у тебя нет настроения для музыки. Может быть, вдвоем разложим пасьянс? Или оседлаем пару лошадей и прогуляемся при луне? Покрутим бутылочку и поиграем в желания?

– Ну нет.

– Можем отправиться в ресторан «Ласточки», можем включить телевизор – сама выберешь канал, какой тебе понравится. Или устроим горячую ванну с огромным количеством пены. Моя ванна достаточно велика для двоих.

– Нет.

– Можем заняться украшением рождественской елки.

– Она уже наряжена. А кто ее наряжал?

– Рэд, Майк, Сьюзи... Я разбил гирлянду.

– Молокосос, – сказала Джез издевательским тоном. Кейси торжествовал. Издевательский тон – это уже близко к улыбке.

– Этого следовало ожидать, – признался Кейси. – В следующий раз куплю новые гирлянды.

– В следующий раз тебя здесь не будет.

– Ты права.

– Ты совсем забыл об этом?

– Да-а, я думал о другом.

– Почему ты не поехал домой на Рождество? – спросила Джез.

– Мне подумалось, что не стоит лететь так далеко только на уик-энд, – ответил Кейси.

– На целых четыре дня? И разве отец не дал бы тебе дополнительные дни, чтобы компенсировать время, затраченное на дорогу в оба конца?

– Я не просил. Подумал, что лучше остаться здесь. Главный ковбой всегда должен быть под рукой, подобно гинекологу. Ну, давай, Джез, пойдем и посидим с архивами. Там есть несколько твоих фотографий, на которые я хотел бы взглянуть еще раз.

– Вот теперь ты предложил то, что надо, – сказала Джез, решив побороть свое настроение. Она выбралась из глубины кресла, где сидела, собравшись в комочек, пока Кейси старался подбодрить ее. – Пойду приведу в порядок волосы и плесну в лицо холодной водицы, потом присоединюсь к тебе... А ты иди туда, отец сказал, что у тебя есть ключ.

Через несколько минут они уже сидели на скамейке за длинным деревянным столом, открыв папку со снимками Джез, начиная с 1976 года, когда Джез было пятнадцать.

– Эти малыши – мальчики Фернанды и девочки Валери, – объясняла Джез. – Хейди, самая младшая из детей Фернанды, еще не родилась. Они приезжали сюда на несколько недель в то лето, и я все время снимала их. Необыкновенно приятно снимать маленьких детей, пока они еще не выросли настолько, чтобы позировать. Ты увидишь их всех в воскресенье, когда вся семья обрушится на нас, но никогда не узнаешь их по этим снимкам.

– Я уже видел их всех на фиесте, всех, кроме Хейди, но в ту ночь я был не в своей тарелке.

– Ты был настоящим ослом в ту ночь! – улыбнулась наконец-то Джез, и Кейси осторожно убрал папку, лежавшую на скамейке между ними.

Он уже был готов соблазнить эту девушку с острым язычком, такую печальную, изумительную, упрямую, насмешливую, соблазнить под любой крышей, включая крышу Сикстинской капеллы, думал он, начиная осторожно продвигаться по скамейке к ней поближе.

– Как бы то ни было, – заключила Джез, – Сэм их еще не видел. Молю бога, чтобы девочки не слишком выражали восторг по поводу его присутствия, но, вероятно, на это даже нельзя надеяться. А Фернанда, конечно, будет вести себя крайне глупо.

– Сэм? – Кейси перестал продвигаться по скамейке.

– Мне стало так жаль его, он остается совсем один в эту ночь под Рождество, со своей тоской по Австралии, и я пригласила его на сочельник и день Рождества.

– Очень трогательно с твоей стороны.

– Это выглядело бы неприличным, если бы я не сделала этого, – ответила Джез, и, как показалось Кейси, на лице ее промелькнуло выражение удовольствия от своей хитрости и изворотливости.

Он закрыл папку и пошел к полкам, на которых стояли остальные, расставленные по годам.

Он долго и нерешительно перебирал их, в совершенном потрясении от того, что услышал, и от того, что чувствовал. Он наугад выдвигал какие-то папки, стоя спиной к Джез, боясь повернуться, чтобы она не прочитала ревность, которая, он знал, была написана на его лице, ревность, которую он даже не имел права чувствовать. Никакого права.

– Что ты там копаешься? Давай посмотрим что-нибудь... а-а, я знаю... 1910 год, перед Первой мировой войной, – скомандовала Джез, вспомнив, как она однажды после обеда уговорила отца рассказать о прошедших временах и потом часами жила в фотографиях Хью Килкуллена.

– Давай посмотрим... 1910... Это должно быть на верхней полке, – произнес Кейси, чувствуя облегчение от того, что может несколько отвлечься от невеселых мыслей. Он поискал папку со снимками 1910 года и, когда наконец-то извлек ее, заметил еще одну, завалившуюся за полку и затерявшуюся между альбомами, в которых были отражены события на ранчо во время войны. Эта папка, в отличие от остальных, была коричневой и поэтому незаметна на фоне дерева. И он никогда бы не заметил ее, если бы не тянул время возле полок, дожидаясь, чтобы утихло чувство ревности, которое Джез могла бы прочесть на его лице.

– Посмотри, Джез, нашлась потерянная овечка. – И он положил найденную папку перед ней на стол. – Ты ее видела когда-нибудь? Она кажется совсем другой, не такая, как все.

– Нет! Никогда! Как странно, у нее даже размеры не такие, как у всех остальных. Подожди минутку, Кейси... Посмотрим, что на ней написано... «Эмилия Монкада-и-Ривера» – моя прабабушка! Это ее девичье имя. Она носила его до свадьбы с Хью Килкулленом. Посмотри, и дата есть – 1883. Он родился в 1864 году, значит, она тогда должна была быть совсем юной. Помоги мне открыть ее, ради бога, – возбужденно говорила Джез, борясь с завязкой, которая грозила рассыпаться в пух и прах от ее попыток развязать очень сложный узел.

Наконец лента поддалась, и Джез нетерпеливыми пальцами открыла папку. В ней было четыре отделения, и она сразу заметила, что все фотографии находятся только в двух, а другие содержат различные бумаги, карточки и письма, некоторые из них – на цветной бумаге.

– Не все в мире меняется, – вздохнула с удовольствием Джез, моментально догадываясь, что это были за послания. – Эмилия сохранила свои поздравительные открытки ко Дню святого Валентина. Посмотри, какие они красивые.

Кончиками пальцев она поднимала каждую открытку – искусно сделанные, ажурные, с рельефным рисунком карточки, рассматривала их старинные узоры и приоткрывала их, чтобы посмотреть на имена, написанные на них.

– У Эмилии в семье была репутация женщины, которая не прочь пофлиртовать. А вот, Кейси, посмотри, целая связка писем. Может быть, любовные. Надеюсь, они все от Хью Килкуллена. Вот эта ленточка слишком хороша и слишком туго завязана, чтобы попытаться ее развязать сейчас. Я бы не смогла снять ее, не повредив. А это что такое? – Она подняла два листа пожелтевшей бумаги. – Написано по-испански, посмотри, какой замысловатый почерк. Если бы я попыталась разобраться в нем, это заняло бы целый день, не меньше. Я умею говорить на том испанском, на котором говорят у нас здесь с работниками на ранчо. И прошла курс традиционного испанского в школе, но не думаю, что смогу перевести это. Это письма, присланные Эмилии... Ой, Кейси, они подписаны Хуанитой Изабеллой – моей прапрабабушкой! Она была дочкой Валенсии, той самой девушкой, на которой женился Майк Килкуллен, когда купил это ранчо. Как ты думаешь, почему Эмилия сохранила письмо своей свекрови?

– Может быть, там была целая куча советов, как сделать мужчин из рода Килкулленов счастливыми с точки зрения испанской женщины?

Джез подняла брови с выражением явной жалости к нему.

– Типично мужское замечание, начисто лишенное воображения.

Она осторожно положила все открытки и письма обратно в папку, вытащила фотографии, которые находились в других отделениях, и разложила их на столе. Какое-то время она и Кейси молча рассматривали фотографии, которым было уже за сотню лет.

– Как хорошо, что она надписала их, – наконец произнесла Джез.

– Какая большая семья! – удивился Кейси.

– И какие ужасные снимки! Боже мой, эти люди выглядят так, будто их сначала казнили на электрическом стуле, а потом набили чем-то. И освещение ужасное, их едва можно узнать. Здесь почти все члены семьи. Посмотри, это один из снимков Хью Килкуллена. Таким молодым я не видела его ни на одном из его фото. Наверное, Эмилия сделала этот снимок еще до свадьбы. Хотя тут мало что видно, он выглядит энергичным молодым человеком.

– Похож на твоего отца, только с темными волосами и усами, – заметил Кейси.

– Точно! По фотографиям Хью Килкуллена видно, что он намного опередил свое время. Даже если эти фото не такие уж хорошие, все равно это чудо, что они у нас есть. Взгляни, вот родители Эмилии, мои прапрабабушка и прапрадедушка с испанской стороны. Ирландские гены все же оказали доминирующее влияние, – вздохнула Джез. – Как было бы здорово, если бы можно было обнаружить какую-нибудь талантливую прабабушку.

– Тогда ты могла бы сказать, что все твои таланты пришли к тебе по женской линии.

– Конечно. Ну, а теперь давай все положим обратно. Я покажу их отцу, как только представится случай.

Джез закрыла папку, не решаясь перевязать ее лентой. Кейси поставил папку обратно на полку рядом с зелеными папками, побольше этой коричневой, в которых хранились снимки 1910 года.

– Мне кажется, Кейси, я никогда не чувствовала себя такой усталой, как сейчас, – сказала Джез. – Я только что поняла, что живу еще по времени Нью-Йорка – мой день начался добрый десяток лет назад. Лучше пойду и постараюсь заснуть.

– В следующий раз на поиски кладов я возьму с собой девушку, которая сможет продержаться, не засыпая, больше восьми часов, – проворчал Кейси, выключая свет в архивной комнате и запирая дверь.

Сколько очков ты заработал за хорошее поведение? – спросил он себя. Джез устало махнула рукой в воздухе, пожелав ему таким образом спокойной ночи, и отправилась в свою комнату. Две сотни? Нет, тупица, минус две сотни.

Хотя в архивной комнате Джез чувствовала себя совершенно смятой волной невероятной усталости, когда она вылезла из ванны и приготовилась ко сну, до ее сознания дошло, что только девять часов вечера. Она не могла решить, стоит ли подождать со сном и вернуться окончательно к калифорнийскому времени или поддаться соблазну и заснуть в такую рань. Задумчиво она развернула рождественский подарок Пита, который он сунул ей в сумку, когда они разговаривали в студии Мэла во время вечеринки. Черная атласная пижама и такого же цвета халат, отделанные белой атласной тесьмой! Удовольствие осветило ее лицо. На языке таких подарков этот ансамбль означал открытое, но не агрессивное провозглашенное желание. Добрый старый Пит! Он никогда не перестанет надеяться. Она все это надела, почувствовала, как подарок великолепно облегает тело, и решила, что не может быть ничего важнее хорошего сна.

Джез проснулась, как от толчка, через три часа, неожиданно вынырнув на поверхность сознания. Это означало, что ей уже не удастся снова задремать, даже в этой удобной постели, в которой она спала лучше, чем где бы то ни было во всем мире. На ее часах была полночь, по нью-йоркскому времени три утра, а всем известно, что наихудшее время, чтобы проснуться, это три часа утра – странный час, причудливо извращающий мысли и навевающий такие идеи, которые днем не пришли бы в голову. Но, лежа в постели с широко открытыми глазами, она ощущала в себе какое-то таинственное и глубокое счастье, как будто она только что видела необыкновенно прекрасный, но тут же забывшийся сон, так приятно окрасивший ее пробуждение.

Джез подобрала подушки с аппликацией, которые сбросила на пол, перед тем как окончательно заснуть, подоткнула их под спину и села в кровати, стараясь обрести контроль над своими мыслями. В этом счастье, которое после такого адского утра было почему-то разлито в ней, надо было еще разобраться, понять его источник. Она подумала о Гэйбе и Фиби, их сговоре, лишившем ее возможности сделать редкостные фотографии.

Конечно, Сьюзи была права. За обедом она еще была не в состоянии взглянуть в глаза правде. Гэйб знал, что он делал. Первые слова, которые она сказала ему, когда он явился к ней на квартиру, имели отношение к «Лэйкерз». На ней всегда были футболки «Лэйкерз». Конечно, Гэйб будет всегда вести себя в своей манере, не считаясь ни с кем, а Фиби – в своей. Единственный способ иметь дело с ними – это или, передернув плечами, принять их такими, какие они есть, или вообще избавиться от них. Как от клопов.

Джез выбрала второе. Это было четкое решение, пришедшее неожиданно, но окончательно, и Джез поняла, что теперь они действительно ушли из ее жизни. Воспоминания, связанные с синяками и шишками ее жизненного опыта, вдруг исчезли. Хотя в ней еще жило желание увидеть прием на новоселье у Мэджика Джонсона, но оно уже переместилось в разряд неисполнимого и несбыточного. Желания? Может быть, ее сон был о каких-нибудь желаниях? Это слово прозвучало как крошечный колокольчик, возвращающий сны из памяти, подумала Джез. Но больше она ничего не смогла припомнить, хотя ощущение необъяснимого счастья оставалось таким же сильным.

Мысли Джез обратились к Сэму Батлеру. Может быть, она чувствовала себя счастливой потому, что в понедельник он впервые приедет на ранчо? Последнее время он находился в смятенном состоянии. Он согласился на роль в комедии Губера – Петерса, роль манекенщика, который разрушает все ожидания зрителя, став биржевым маклером. После подписания контракта его замучили сомнения.

– Это самый неудачный шаг в моей карьере, – с несчастным видом жаловался он Джез. – Не могу понять, как этим негодяям удалось убедить меня взять роль, в которой развенчивается традиционное представление публики об идеальном мужчине. Они меня окрутили. А потом этот репортер... Он сказал мне, что актеры обязательно обнажают свою скрытую сущность не в процессе интервью, где они могут маскироваться, а в выборе ролей, что является, по его мнению, неизбежным проявлением того, что они представляют собой на самом деле. И я спросил себя: согласился бы Рэдфорд сыграть такого героя? И должен был ответить, что нет.

Джез улыбнулась при мысли о Сэме, его карьере и его муках. О, они были реальны – на самом деле, – так же реальны, как проблемы обычного человека с обычной внешностью, и она хотела сочувствовать ему, как она сочувствовала бы, будь это Мэл или Пит. Но у него было что-то другое – может быть, он слишком драматизировал их? Но он не мог выражать свои переживания иначе, с жалостью к нему подумала Джез. Бедный Сэм, большой, обычный австралиец, втиснутый в обличье красавца! Ему бы родиться в Древней Греции – там его настоящее время и место, решила она. Но не следует говорить об этом. Его чувства юмора не хватит, чтобы понять это.

Нет, мысли о Сэме вызывают только тошноту. Почти беспрецедентный сбор всей семьи на Рождество не обещал стать праздником добрых чувств, а еще если прибавить Сэма, то это может или приятно развлечь всех, или вызвать настоящую катастрофу. Она уже жалела о том, что импульсивно пригласила его, когда он пожаловался, что не поедет на праздники домой, в то единственное место, где к нему относились так же, как и ко всем. И как ее отец воспримет Сэма? А почему это должно беспокоить ее? Он замечает только Рэд. Почему бы не побеспокоиться о чем-нибудь реальном, например, о том, будут ли Сэм и Кейси вежливы друг с другом?

Кейси! Джез вдруг выпрямилась на постели. В памяти вдруг всплыла частица ее сна. Она сидела у фортепьяно рядом с Кейси, а он пел «Маленький отель», а потом... Она ничего не вспомнила, кроме голоса Кейси: «Я хотел бы, чтобы мы были там, вместе». А она прильнула щекой к его плечу.

Джез закрыла глаза и постаралась сконцентрироваться, но ничего другого из этого сна не пришло ей на память. Тем не менее ощущение счастья усилилось и стало четче, будто она рассматривала свои чувства в видоискатель. Кейси!

Сегодня вечером она едва замечала его. На протяжении всего обеда он представлял просто в достаточной степени сочувствующую ей аудиторию. После она ощущала его доброе, теплое, терпеливое присутствие, его желание исполнить все, что ей может взбрести в голову, только бы отвлечь от гнева, и все же... и все же... Что, если бы его не было здесь вечером? Ну, проснулась бы она вот так же, среди ночи, с полнейшим пониманием того, что, если уж быть откровенной, Сэм Батлер чересчур... да, немного слишком занят самим собой и своими переживаниями, что Гэйб так и остался безнадежным Венгерцем. Кейси расставил все по своим местам, как-то все высветил, что ли, и не тем, что говорил, а тем, что он собой представлял.

Цельная натура! Вот что. Основной чертой Кейси была его цельность, решила Джез. Она выбралась из постели и надела новую блузу. Она уже не сможет заснуть. Может, пойти на кухню и согреть молока? Но классическое средство от бессонницы требовало слишком больших усилий. Может, включить свет и почитать, пока не захочется спать? Так ведь не захочется!

В комнате было холодно. Южная Калифорния оказалась во власти классического приступа холодов, к чему никто, как всегда, не был готов. Надо пойти в гостиную и посмотреть, есть ли еще угли в камине, подложить несколько поленьев и разжечь огонь, подумала Джез, бессознательно напевая мелодию «Маленького отеля». Помнится, Мэл и Пит однажды долго рассуждали о том, что единственный способ понять, что у тебя на уме, – это прислушиваться, какие песни непрошеными выливаются наружу. Мэл назвал это «мелодиотерапия», и Пит согласился с ним. Если это так, чтобы снова заснуть, нужно услышать, как Кейси поет под фортепьяно.

Это звучало подходяще. Несколько куплетов его застольных баллад, и она уже будет зевать. Единственная проблема – комната Кейси находится в гостевом крыле, в конце длинной крытой веранды, тянущейся вдоль всей гасиенды, и придется выйти наружу, возможно, даже разбудить его, объяснить ситуацию, пригласить в гостиную. И заставить петь.

Но предлагал же он после обеда сделать все, что угодно, чтобы приободрить ее. Ну а теперь, когда она приободрилась, и даже очень, что может помешать сказать, что она расстроена больше, чем когда-либо, и хочет принять его предложение исполнить что-нибудь из репертуара Эллы? Ничего, решила Джез. Только неохота прерывать его сон или заведомо врать. С другой стороны, Кейси, вероятно, будет доволен, если она разбудит его и скажет, что чувствует себя лучше. Он будет рад, и он запоет. А может, он и сам не спит, беспокоясь о ней, как о больной корове?

Джез, шлепая босыми ногами, шла по веранде. Цветущий жасмин наполнял воздух сладкой ностальгией. Сырость, пронизывающая до костей, дополнялась порывами ветра. Так она совсем простудится, стараясь избавить Кейси от беспокойства. Ангел милосердия, очень кстати одетый в черный атлас! Конечно, если бы она была одета в кружевную ночную сорочку, пришлось бы сменить ее на что-нибудь менее провоцирующее, но в таком халате можно даже отправиться на танцы.

Под дверью Кейси не было видно света. Совершенно очевидно, что он не слишком беспокоился и все-таки заснул, подумала Джез, содрогаясь от холода. Она постучала в дверь, но не услышала в ответ ни звука. Она позвала его, но ответа не было. Противный ветер продувал насквозь атлас, ноги мерзли на холодном каменном полу. Погода была как раз подходящая, чтобы схватить воспаление легких. Джез нетерпеливо покрутила ручку. Старая тяжелая дверь со скрипом открылась, и она быстро вошла в комнату, закрыв дверь за собой. С минуту она постояла, чтобы привыкнуть к темноте, помня, как когда-то наткнулась на багаж, оставленный Кейси.

Во внутреннем дворике горели фонари, они давали достаточно света, и через некоторое время она смогла увидеть предметы в комнате. Она подошла к кровати Кейси и наклонилась над ним в нерешительности, стараясь выбрать наилучший способ разбудить его. Она не могла потянуть его за большой палец ноги: большой палец так далеко расположен от сердца, что не вызывает страха при пробуждении, но ноги Кейси были спрятаны под одеяло. Она могла бы погладить его по руке, но ближайшая к ней рука находилась тоже под одеялом, а другую он откинул так далеко, что она оказалась на другом краю кровати, и Джез очень далеко пришлось бы тянуться до нее, с риском свалиться на Кейси.

Джез села на пол у кровати, раздумывая, что делать. Ее лицо оказалось на уровне матраца. Она стала изучать спящего Кейси. Видно было только его лицо – одеяло было натянуто до подбородка. Во сне он совсем мальчик, подумала она. Его изборожденный морщинами лоб разгладился, и на лице не было обычного напряженного выражения. Он слегка улыбался. Может быть, он сейчас видел тот же сон, который видела до этого и она?

Глаза Джез, так много изучавшие строение человеческого лица, медленно перемещались по лицу Кейси, оценивая его форму: от подбородка к линии, где начинались волосы, от носа на веки, от ушей ко рту. Все его черты были лишены цвета в слабом свете от далеких фонарей. Рыжеватые волосы с кудряшками и вихрами были непонятного темного цвета, но только не рыжие. И все же его лицо вызывало симпатию, глубокую симпатию, даже нос, который был слишком широк у основания. Каждая из черт была основательной, каждая отлично сочеталась с другими. Их грубоватость выражала не отсутствие чувствительности, а силу.

Все-таки с закрытыми глазами он выглядит хуже, решила Джез. Хочется заглянуть в его быстрые яркие глаза необычного коричневого цвета, цвета спелого ореха. И ей просто необходимо увидеть выражение упрямого львенка, всегда присутствующее на его лице, когда он говорит. Да, он гораздо лучше выглядит, когда бодрствует. Вне всяких сомнений. Может ли какой-нибудь другой мужчина спать так крепко?

Не утерпев, с невольным вздохом, Джез наклонилась и поцеловала Кейси в улыбающиеся во сне губы. Никаких признаков того, что он просыпается. Она поцеловала его снова, теперь уже таким поцелуем, который, по ее мнению, не мог бы позволить ни одному настоящему мужчине с красной кровью в жилах спать дальше. Он только отвернулся. Это уже начинало раздражать.

Можно было бы пронзительно свистнуть прямо ему в ухо, подумала Джез, тогда он быстро придет в себя. Но, с присущей ему неуклюжестью и прямотой, Кейси может и кулаком заехать, прежде чем поймет, кто перед ним. Подумав, Джез зажала ноздри Кейси большим и указательным пальцами так, чтобы он не мог дышать через нос, и крепко прижала губы к его губам, чтобы он не мог дышать и через рот. Все еще не просыпаясь, он попытался увернуться, но она крепко держала пальцами его нос, так что попытка не удалась.

Начав задыхаться, Кейси вдруг широко раскрыл глаза, и Джез быстро отпрянула от него.

– Это я, – произнесла она.

– А, что? – Он был в полнейшем замешательстве.

– Это я, Джез.

– Что ты здесь делаешь?

– Я... Я хотела тебе сказать кое-что.

И чего я пришла сюда? – подумала Джез. Была очень хорошая и веская причина прийти в его комнату, но в тот очень длинный промежуток, который прошел со времени, как она покинула свою комнату, до времени, когда она разбудила Кейси, она уже потеряла нить своих мыслей.

– Ты хотела сказать мне что-то?

– Да... кое-что о сне, который мне приснился. Ой, я совершенно замерзла! Можно я залезу к тебе?

– Что?!

– Погреться. Пусти же! Я заболею, если не пустишь.

– Не пущу.

– Почему?

– Я сплю без пижамы.

– Да ладно! Я одета и не буду смотреть на тебя. Не притворяйся уж очень стыдливым.

Джез нырнула под одеяло.

– А-а! Уже лучше! Здесь так хорошо и тепло.

– Бог мой, Джез!

– В чем дело?

– Что это на тебе надето? Что-то такое холодное.

– Это Пит подарил к Рождеству. Черная атласная блуза с такой же пижамой.

– Пит подарил тебе к Рождеству нижнее белье?! Я был уверен, что Пит твой деловой партнер.

– Так оно и есть, и это не совсем нижнее белье. Это – домашний костюм. И как бы там ни было, Пит – такая прелесть... Он так долго сохраняет мечту обо мне... Ты можешь хоть немного подвинуться? Я здесь совсем на краю.

Кейси подвинулся на самый дальний край кровати, а Джез быстро перекатилась так, что оказалась совсем рядом с ним, прижавшись к его боку. Он был такой теплый, такой голый и такой отчужденный.

– Джез, что у тебя на уме, черт возьми? – строго спросил Кейси.

– Ну почему ты так подозрителен? Я хотела рассказать тебе кое-что о сне, но сейчас я никак не могу вспомнить, о чем он... Ты знаешь, как мимолетны сны.

– Если бы я явился к тебе среди ночи и забрался бы к тебе в постель, что бы ты подумала?

– Это совсем другое дело.

– Интересно, почему?

– Для этого у тебя будет... должно быть что-то другое на уме, – нерешительно сказала Джез.

Теперь, когда он напрямик задавал вопросы, совершенно не понимая ту внутреннюю логику, которая привела ее сюда и которая и для нее самой уже была малопонятна, все, что она могла бы сказать, должно показаться ему несколько странным. Ей очень захотелось, чтобы он заткнулся и был бы немного более... гостеприимным. Джез протянула руки и сомкнула их вокруг шеи Кейси.

– Ты мог бы и поцеловать меня, – промурлыкала она.

– Великолепно! Совершенно великолепно. – Кейси ухватил ее руки и крепко сжал их так, чтобы они совсем не касались его. – Ты, наверное, думаешь, что я игрушка в натуральную величину? Ты целый вечер как одержимая выступала в защиту человека, за которого хотела когда-то выйти замуж, ты пригласила своего последнего любовника, большую кинозвезду Сэма Батлера, сюда, на семейное Рождество, а теперь ты захотела залезть ко мне в объятья, чтобы показать, как ты отлично выглядишь в пижаме, которую тебе преподнес твой милый старый Пит с его неугасимым желанием?

– О! Что ты несешь! – Джез вывернулась и села в постели. – Я еще ни разу в жизни не слышала таких несправедливых, необоснованных обвинений!

– Да? Ты говоришь, что мне от тебя нужно только одно, а сама требуешь только поцелуя. И зачем ты забралась в мою постель? Не затем ли, чтобы вынудить меня заняться с тобой любовью? По-настоящему, серьезно. Но ведь тебе этого не нужно?

– Что ты хочешь услышать от меня?

Проклятье, подумала Джез. Именно этого она и хотела, это было именно то, чего она добивалась, паршивый ублюдок, но она скорее сгорит в аду, чем признается в этом. И никогда, никогда, даже через миллионы, миллиарды лет она не расскажет ему о своем сне. Неужели это сокровище ничего не знает о женщинах?

– Я никогда не встречал такой невероятной задиры, как ты. Все, что тебе от меня нужно, – еще один скальп в твоей коллекции. Забудь об этом! Со мной это не пройдет. Оставь меня в покое и катись к своему до боли прекрасному Сэму, к такому приятному Питу и к такому незабываемому Гэйбу.

– Пошел бы ты куда подальше! – вскричала Джез, выскакивая из кровати, как пробка из бутылки, и бросаясь через комнату к двери. – Фашистская свинья!

– Как по-твоему, слова «мучительно вежливы» подходят? – спросила Рэд, обращаясь к Майку. Они шли впереди Джез и Кейси к ресторану на берегу лагуны.

– Я думаю «триумф достоинства» лучше, – ответил он.

– Но они все-таки разговаривают, – произнесла Рэд, не поворачиваясь к нему, а только скосив на него глаза.

– Ну, – пробормотал Майк, – это еще ничего! Ну и молодежь! Он добродушно наблюдал, забавляясь, за тем, как вели себя Кейси и Джез. Он прежде не видел, чтобы его непредсказуемая дочь была такой невероятно вежливой и предупредительной, такой скучно приятной, такой типичной занудой. А Кейси был чопорным, как дипломат, пекущийся о своей карьере и наносящий первый визит в какую-нибудь иностранную державу, властитель которой помешан на протокольных моментах.

Майк отодвигал стул, чтобы усадить Рэд, и она наклонилась к нему, чтобы подытожить свои наблюдения:

– Или они неудачно переспали, или же он хотел, а она не захотела.

– Нельзя найти другого объяснения, – согласился Майк Килкуллен.

Надо было бы оставить их дома, чтобы они смогли повторить попытку. Нельзя ожидать, что все получится как надо с первого же раза... Они слишком молоды для этого.

Он заказал столик в ресторане «Л'Амбруаз» – одном из самых дорогих, прекрасно отделанных и признанных французских ресторанчиков. Обычно они обедали на гасиенде, но Майк захотел дать Сьюзи дополнительное время для приготовлений к завтрашнему дню, когда приедут остальные члены семьи в количестве десяти человек. На всю следующую неделю Сьюзи наняла двух помощниц по кухне, из местных, которые обычно помогали ей готовить, и двух приходящих официанток.

Вечером в субботу перед Рождеством, конечно, не следовало уезжать из дома, подумал Майк, перебирая события. Они с большим трудом нашли место для парковки автомобиля на переполненной стоянке возле магазина. Но по крайней мере в этом ресторанчике, с его пианистом, знающим все старые популярные мелодии, можно надеяться на приличную пищу в спокойной атмосфере, без шумливых детей и юнцов.

– Давай отметим наступление праздников, дорогой, – сказала Рэд. – Икра и водка, ты согласен? И побольше!

– Хорошая мысль.

Он опустил свою ладонь на ее руку, крепко прижав к столу, выражая одобрение. Если Рэд считала, что алкоголь и закуска могут исправить настроение Кейси и Джез, то что может быть лучше и действовать быстрее, чем икра и водка? Это сочетание должно обладать бесценным свойством сглаживать противоречия даже у наиболее враждебно настроенных противников, иначе русские не применяли бы его, стараясь сломать лед, на всех официальных приемах.

– Что же мы празднуем, папочка? – спросила Джез после того, как у Майка приняли заказ.

– Жизнь, малышка. Здоровье, любовь, друзья – будем пить за все хорошее.

Дочь, наверно, действительно влюбилась в Кейси, подумал он, так как слишком много усилий потратила на то, чтобы быть чертовски великолепной. На ней было очень короткое платье, которое в любую другую эпоху не могло бы сойти даже за детскую одежду и еще меньше за комбинацию, представлявшее собой небольшой кусок тончайших коричневых кружев по шифону телесного цвета, которое держалось на груди, прикрывая ее, только благодаря двум очень узким бретелькам. Уж как ей удалось, черт возьми, но ее волосы уложены в стиле Вероники Лейк сороковых годов: волнистая прядь закрывает половину лица. Когда она села, то умудрилась выбрать место так, что подставила Кейси не только свою голую спину, но и свой невидящий глаз.

Официант принес им хрустальные рюмки и наполнил их из графина, который подвезли к столу в ведерке со льдом. Майк Килкуллен внимательно слушал пианиста, наигрывавшего популярную песенку 1936 года, а потом поднял рюмку в честь Рэд со словами из этой же песни.

– «Ночь так прекрасна, и ты так молода», – сказал он и выпил водку одним глотком.

– Споешь мне эту песню? – попросила она.

– Только не я... я не умею петь, не фальшивя.

Рэд подняла свою рюмку и, растягивая слова, как она обычно делала, произнесла:

– «Ты позволь мне тебя полюбить» – это из песни этого же года.

Она опустила рюмку и снова подняла, требуя продолжения.

– Эй, позволь мне добавить, – потребовала Джез, поднимая свою рюмку. – «Прекрасный способ провести вечер»... Нет, подождите, не так... «Мое сердце принадлежит» папочке... и Рэд тоже.

Официант снова наполнил ее пустую рюмку.

– Теперь моя очередь, – сказал Кейси. – «Все или совсем ничего».

Рэд слегка ущипнула Майка под столом. Она никогда не ошибалась, если дело касалось любовных отношений.

Снова подошла очередь Майка, и все повернулись к нему.

– «Твое очарование», – произнес он, глядя на Рэд, ужасно довольный сам собой. Авторы песен тех давно прошедших времен были явно на его стороне.

– «Когда лодка моей мечты приплывет домой», – ответила Рэд и подняла рюмку навстречу его поднятой рюмке.

– «У меня есть любовь, она греет меня», – пропела Джез и послала Майку воздушный поцелуй.

– «Глупцы спешат...» – продолжил Кейси. Его выбор был встречен хором неодобрительных возгласов со стороны Рэд и Майка и полным молчанием со стороны Джез. – Можно я сделаю еще одну попытку? О'кей... Для Рэд... «У каждого есть что-то очень хорошее, но все хорошо лишь у тебя».

– И откуда же это? – спросила Рэд, засмеявшись несколько недоверчиво.

– Тысяча девятьсот двадцать седьмой, – ответил Кейси, выказывая скрытые от мира познания.

Майк Килкуллен снова поднял рюмку.

– «Снова вернулись счастливые дни» – это для нас всех. Он, словно в фильме, вдруг увидел, как в течение сорока пяти лет на рассвете седлает свою лошадь, выезжая с работниками-пастухами на пастбища, где их ожидают стада, увидел Сильвию, сидящую в старом кресле-качалке с маленькой Джез на коленях и напевающую малютке шведскую колыбельную песенку. Его жизнь не всегда была счастливой или легкой, но он никогда не променял бы ее на жизнь любого другого мужчины на свете.

Официант снова обошел стол по кругу. На этот раз Джез первая подняла наполненную рюмку.

– «Я хочу выйти замуж за целый квартет», – провозгласила она с широкой вызывающей ухмылкой.

– «Эта леди – бродяга», – в тон ей парировал Кейси.

– Ну-ка, обождите! – запротестовала Рэд. – Мы потеряли нить.

Она вернулась к Майку, довольная тем, что ей удалось восстановить порядок среди молодых, подняла рюмку и произнесла:

– «Больше, чем думаешь ты».

– «С песней, звучащей в моем сердце». – Он улыбнулся ей, звонко стукнув рюмкой о ее рюмку, и залпом выпил водку.

– «Увидел я безумный сон». – Джез загадочным жестом подняла рюмку, адресуя тост всем присутствующим за столом.

– Не разрешаю, в этом нет смысла, – проговорила Рэд, самовольно присваивая себе функции арбитра.

– А нужен ли смысл?

– Если хочешь продолжить игру, то абсолютно обязательно.

– О'кей. «Лимон в саду любви». Нет? Ну, погоди, это же тысяча девятьсот шестой год. Рэд, ты слишком придираешься. «Жизнь, как корзина с черешнями». Это подходит.

– Намного лучше, – одобрила Рэд.

– «Даже за весь чай Китая», – неожиданно произнес Кейси с выражением, подняв вверх рюмку.

– Кейси, ты тоже выбился из колеи, так же как и Джез. Даю тебе еще один шанс, – сквозь смех сказала Рэд.

– «Не захотела сделать то, о чем ее просил».

– Ну, это ты сам придумал, – возразил Майк.

– Написано в 1923-м, в год, когда была создана бессмертная песенка «Я не скажу тебе да и не скажу тебе нет» из «Маленькой мисс Блюберд», музыка Гершвина. Спросите меня, Майк, о чем угодно в этой области. Тут я могу выступать экспертом. Коровы – ничто в сравнении с этим.

– Ты одарен в разных областях, – произнесла Рэд, как тост в честь Кейси, хотя песни с такими словами не существовало.

– Давайте закончим, – сказала вдруг Джез, выпила водку и демонстративно стукнула пустой рюмкой по столу. – Я хочу икры. – Ее внимание до сих пор полностью принадлежало Рэд и отцу. В сторону Кейси она только тряхнула головой.

– Мы все хотим икры, – произнес Майк.

Они так быстро осушили графин водки, что официанты только начали раскладывать икру из огромной голубой консервной банки, помещенной в серебряную чашу с кусочками льда, стараясь не смять ни одной из бесчисленного множества таких хрупких, крупных, темных икринок.

«Я ошиблась, предположив, что водка смягчит настроение Джез и Кейси, – думала Рэд. – Кажется, все получается наоборот. Через мгновение они возьмутся за оружие. Но по крайней мере, взрослые сделали со своей стороны все, чтобы помочь детям».

Майк испытывал величайшее наслаждение, наблюдая, как молодое поколение разыгрывает свой вариант одной из классических драм, окидывая стол и сидящих за ним долгим, счастливым и мечтательным взглядом. Почему их жизненный путь должен быть гладким и легким? Его непутевая дочь была просто великолепна, когда на нее находило одно из таких настроений, и начинала вести себя совершенно нахально и высокомерно. И для Кейси тоже неплохо почувствовать поражение и то, что его отвергли. Или конфликт будет исчерпан, или – нет, но любое решение он воспримет как правильное. Для него главное, что Рэд будет рядом, его собственная Рэд, его неповторимая и любимая, которая всегда будет любящей, взрослой женщиной, а эти дети пусть побрыкаются, повизжат и попробуют заново изобрести колесо.

Майк Килкуллен мысленно улыбнулся своей философской отстраненности. Ему казалось, что он находится в центре круга, теплого, золотистого света, будто он остановился в полдень где-нибудь высоко на холме, чтобы окинуть взглядом свою империю, простирающуюся на много миль в любом направлении, от голубых, таких любимых берегов до вершины Портола-Пик, зная, что ему принадлежат недоступные взору дали. Он часто так делал, проезжая по ранчо, но раньше такие великолепные моменты недолго волновали его душу. А теперь, вот уже много месяцев, это ощущение живет в нем, став его внутренним миром. Долгие, долгие годы понадобились для того, чтобы достичь такого состояния, думал он, зато теперь он словно оказался в самом лучшем, самом грандиозном месте на свете.

Остаток обеда прошел веселее, так как Кейси и Джез, заключив временное перемирие, погрузились в атмосферу праздничного вечера.

– Куда теперь? – спросила Рэд Майка, прежде чем выйти из ресторана.

– Домой, дорогая. В этом городе слишком много людей, – ответил Майк.

Когда они подошли к автомобильной стоянке, Майк решил, что он и Кейси должны пойти и пригнать его знаменитый «Мерседес» 1966 года, белый, с откидным верхом, который ему подарила Сильвия. Джез и Рэд остались ждать на тротуаре у входа. В такой суете, среди великого множества людей, бродящих по магазинам с грудой свертков в руках, пытающихся запихнуть в багажники автомобилей не умещающуюся туда добычу, пройти к драгоценной машине, аккуратно припаркованной на самом дальнем краю автомобильной стоянки, было совсем непросто.

Рэд и Джез ожидали их в дружеском молчании, держась за руки, в уютном тепле своих пальто.

Проходили минуты, несколько машин отъехало от стоянки. «Что-то очень долго», – нетерпеливо подумала Джез. Вдруг издалека до нее донесся гневный голос отца. Потом она услышала крик Кейси, прерванный выстрелами. Женщины, почувствовав неладное, бросились сквозь толпу.

Добежав до дальнего края стоянки, где стоял автомобиль, Рэд и Джез нырнули в толпу, собравшуюся там, работая локтями, чтобы протолкнуться сквозь нее, чувствуя, как в них растет отчаяние. Какие-то люди пытались сдержать напор любопытствующих, как будто стараясь оградить от них небольшой участок вокруг машины Майка Килкуллена.

Кейси лежал вытянувшись, навалившись на Майка, протянув руки к его голове. Он уткнулся лицом в грязь, рядом медленно расползалась кровь.

Майк Килкуллен лежал на спине, его коротко подстриженные седые волосы намокли в луже крови, глаза были открыты.

Джез заглянула в их ужасающую пустоту и сразу же, намного раньше Рэд, поняла, что произошло. Она приложила пальцы к его шее, как раз под воротником, куда она всегда прижималась, когда была ребенком и он носил ее на руках, и где ощущала его сильный пульс. Там еще было тепло, но не было биения пульса. Она слышала, как Рэд умоляла вызвать «Скорую помощь» и как люди из толпы кричали, подзывая полицию, но она уже знала, как будто увидела сигнал семафора, стоящего на далеком, расплывчатом краю ее существования, что ее отец мертв.

Она повернулась к Кейси. Он был еще жив, еще дышал, но был без сознания. Не было возможности сдвинуть его с тела отца, пока не подошли люди с носилками, не было возможности узнать, насколько серьезно он ранен. Она могла только держать его безвольно обмякшую руку и ждать, когда прибудет помощь. В последний субботний вечер перед Рождеством.

XVI

– Сегодня днем мистер Уайт огласит завещание в Сан-Клементе, – сообщила Джез. Они с Рэд сидели на пустынной детской площадке и смотрели поверх воды на остров Лидо. – Валери с Фернандой ни минуты лишней там не останутся. Когда отец Джозеф сказал, что не станет устраивать похороны на Рождество, они, конечно же, не могли ничего возразить, но по лицам было видно, что они попали в затруднительное положение. Мои сестрицы хотели, чтобы мистер Уайт прочитал завещание с утра, но он сказал, что не будет готов раньше полудня. Ему никто не указ, наверно, потому, что ему лет двести. Когда я только познакомилась с ним, он уже и тогда казался древним старцем, а я ведь тогда была совсем ребенком. Вся эта теплая компания завтра утром возвращается в Нью-Йорк – первая хорошая новость за последнее время.

Джез слушала собственную болтовню, с отчаянием и удивлением сознавая, что слова звучат совершенно буднично, в то время как ей бесконечно хотелось всласть поплакаться и облегчить душу. Она вдруг осознала, что оказалась в положении утешительницы, хотя потеряла самого дорогого человека, своего отца, любовь которого оберегала ее с рождения. Но Рэд в этой ситуации была еще более беспомощной, чем она, и эта беспомощность подруги была единственным, что еще удерживало Джез на краю бездонной пропасти отчаяния: она никак не могла смириться с непостижимой жестокостью смерти. Лишь чувство ответственности перед Рэд помогло ей пережить эти три дня нестерпимых страданий, когда она, уткнувшись лицом в подушку, рыдала, пытаясь слезами утолить боль.

Они с Рэд смотрели на шлюпки и яхты, стоявшие на якоре, но не находили ничего радостного в этом наполненном солнечным светом, сияющем, праздничном дне. Было утро 27 декабря. Накануне Майк Килкуллен был похоронен на семейном участке католического кладбища при церкви в Сан-Хуан-Капистрано.

На похороны пришли его дети и внуки, явились все местные пастухи с женами и детьми; в церковном дворе собралось почти все население городка. С разных концов страны съехались лидеры демократической партии; в Сан-Хуан со всего Запада приехали фермеры, водившие дружбу с Майком Килкулленом на протяжении более чем сорока лет развеселых аукционов Кау-Паласа. Прибыли и те, кто работал с Джез в студии «Дэзл», за исключением Фиби, которая неожиданно подхватила грипп. После похорон чуть ли не все они пришли на гасиенду «Валенсия», чтобы засвидетельствовать уважение семье, – нескончаемый поток людей, не желающих верить в то, что произошло, и повторяющих одни и те же слова соболезнования.

Только двое из тех, кого Майк Килкуллен любил, не смогли присутствовать на похоронах. Кейси Нельсон все еще лежал в больнице, постепенно приходя в себя после ранения: пуля прошла через легкое, когда он пытался заслонить собой Майка. Он потерял много крови. Вооруженные грабители были застигнуты врасплох, когда пытались похитить «Мерседес», выпущенный двадцать четыре года назад, – они собирались разобрать его на запчасти, высоко ценившиеся среди реставраторов старинных машин.

Не пришла на похороны и Рэд Эпплтон: она была настолько потрясена обрушившимся на нее страшным горем, что не смогла бы удержать себя в руках, глядя, как гроб с телом человека, которого она так любила, засыпают землей. Она хотела навсегда запомнить его смеющимся, счастливым, таким, каким видела всего за несколько мгновений до смерти. Объясняя все это Джез, она говорила бесцветным, лишенным оттенков голосом, и та решила, что так, пожалуй, оно и лучше, особенно если учесть, что Валери и Фернанда обдадут несчастную Рэд ледяным холодом.

С той ночи, когда произошло убийство, Джез ночевала в доме Рэд на острове Лидо. Так же как Рэд, она не могла оставаться наедине со своим безумным, отупляющим горем, и Рэд тоже нуждалась в том, чтобы пережить вместе с ней самые трудные первые дни. Джез собрала все необходимые вещи и теперь жила как бы на два дома, перебираясь из Сан-Хуан-Капистрано в Ньюпорт-Бич и обратно, благо расстояние между ними было невелико.

– Старый мистер Уайт, – вернулась к разговору Джез, видя, что Рэд не реагирует на поток информации, который обрушился на нее, – это ушедший на пенсию банкир, отец губернатора. Все финансовые операции отец совершал только в банке мистера Уайта в Сан-Клементе, и не знаю уж почему, но только мне кажется, что отец оставил ему единственный экземпляр своего завещания. Наверно, потому, что он никогда не доверял законникам.

– О, Джез, не нужно так беспокоиться обо мне! Ведь я вижу, что ты совсем не расположена говорить! – воскликнула Рэд.

– Рэд, милая, перестань! Ты тоже беспокоишься обо мне. А мне невыносимо находиться в гасиенде, когда там толпятся эти шестеро подростков, едва знавшие отца, и пытаются соблюсти приличия, но у всех на лбу написан вопрос: почему это должно помешать им как следует повеселиться на Рождество? Бедняжка Сьюзи не может предаться горю, пока они там, – мне кажется, она держится только потому, что стесняется дать волю чувствам в их присутствии.

– Сьюзи собиралась научить меня... готовить, – едва выговорила Рэд, словно пыталась припомнить что-то, что произошло с кем-то другим миллион лет назад.

– Мне она такого никогда не обещала. Значит, ты ей действительно понравилась.

– Мы строили планы... вечеринок... Я так и не подарила Майку рождественские подарки...

– Послушай, Рэд, отдай их мне. Я верну их в магазин. Не стоит тебе держать их в доме.

– Хорошо, – как-то слишком покорно согласилась Рэд. – Свертки лежат в шкафу в холле. Мы только распаковали серебряный сервиз. Я знала, что спрятано в той коробке, которую принесли неделю назад, и мне так не терпелось показать сервиз Майку, я не могла утерпеть до Рождества!

Горло Рэд сдавили рыдания, и она скорчилась, как от боли, стуча кулаками по коленкам, чтобы сдержать себя.

Джез крепко обняла ее и прижала к груди. Где найти слова, которые могли бы облегчить Рэд очередной приступ горя? Обнимая ее, она надеялась успокоить ее хоть как-нибудь.

– Не волнуйся, милая, я все отправлю назад в магазин. Все отправлю назад, – вновь и вновь бессмысленно повторяла она, словно укачивая ребенка, пока Рэд, наконец, не выпрямилась и не вытерла глаза.

– Господи, какая же я эгоистка! Надо брать пример с тебя – ты умеешь держать себя в руках, – вымолвила Рэд.

– Мне легче, мне есть чем заняться, а вот ты только и делаешь, что думаешь об одном и том же. Ну, мне пора ехать в Сан-Клемент. Нехорошо заставлять мистера Уайта ждать.

– Я не знала, что до сих пор принято оглашать завещания, – произнесла Рэд, пытаясь выказать заинтересованность в делах Джез.

– Я и сама не знала. Мне казалось, что просто приходит письмо от чиновника или что-то в этом роде. Но мистер Уайт – человек старой закалки. Я скоро вернусь, вот только еще навещу Кейси в больнице. Ты сегодня должна как следует поужинать, иначе я просто не выпущу тебя из-за стола. Пойдем, проводи меня до дома.

Две женщины медленно побрели назад. Джез с удивлением отметила, что еще как-то умудряется передвигать ноги, несмотря на опустошенность и оцепенение, когда хочется только одного – умереть.

Невзирая на свой возраст, мистер Генри Уайт по-прежнему занимал офис в Сан-Клементе, на той же улице, что и банк, которым он столько лет управлял. Приходя туда каждое утро, он сначала прочитывал пять газет, а в дневные часы занимался вопросами собственных инвестиций и разговаривал по телефону, стараясь поддержать связи в политических кругах. Такой круг интересов обеспечивал ему полнокровную, здоровую старость, венцом которой стало вторичное избрание его сына на пост губернатора штата Калифорния.

Прежде чем сесть за стол, мистер Уайт усадил Джез, Валери и Фернанду в пододвинутые для них кресла и только после этого перешел к делу. После похорон он уже имел возможность переговорить с каждой из дочерей усопшего, поэтому не стал терять времени на пустое выражение соболезнований.

– Юные леди, я и представить себе не мог, что произойдет такое. Мне в голову не могло прийти, что я переживу вашего отца, но раз уж это случилось, то должен вас сразу уведомить, что я глубоко не одобряю его завещания. Я не доверяю завещаниям, написанным собственноручно. «Кустарные» – вот как я их называю, и неважно, законны они или нет, я им не доверяю все равно.

Валери закусила губу – ее раздражала его педантичная, старомодная манера. От возбуждения она нервно дергала ногой. Фернанда крепко сжала руки на коленях, время от времени резким движением отбрасывая волосы с лица. Джез неподвижно застыла.

– Я много раз говорил вашему отцу, – продолжал мистер Уайт, – что завещание должен составлять адвокат и храниться ему надлежит в адвокатской конторе, но он и слушать меня не желал. Еще его отец доверил мне хранить написанное от руки завещание, и Майк считал, будто то, что было хорошо в стародавние времена, хорошо и сейчас. Я с этим не согласен, но, может, так оно и есть...

Фернанда посмотрела на Валери, а потом возвела очи горе, показывая тем самым, что делает все возможное, чтобы не выйти из себя. Не обращая на нее внимания, мистер Уайт продолжал в той же неторопливой, манере.

– Данное завещание, вне зависимости от моих замечаний и несмотря на рукописную форму, абсолютно законно, а уж я в том, что касается завещаний, собаку съел. Ха! Итак, оно было написано три года назад, пятнадцатого января 1987 года, и я присутствовал при его составлении. Хотя закон этого и не требует, я настоял, чтобы оно было засвидетельствовано моим секретарем и нынешним директором банка. Насколько мне известно, другого завещания не существует.

Он стянул с носа очки и по очереди обвел взглядом сидящих перед ним женщин. Заметив явное нетерпение на лицах Фернанды и Валери, он минуту помолчал, а затем продолжал, медленно и четко выговаривая слова, как человек, который хочет, чтобы его как можно лучше поняли.

– Итак, юные леди, некоторые суммы денег завещаны Сьюзи Домингес, которая многие годы служила кухаркой в вашей семье, и пастухам, которые почти всю жизнь проработали у вашего отца. Суммы это немалые, что неудивительно, если учесть, как долго эти люди были связаны с семьей Килкулленов. Тем не менее причитающиеся им деньги составляют лишь малую толику от стоимости поместья, так что я зачту эту часть позже. Полагаю, что больше всего вас интересует, как распределена свободная от долгов часть наследства, которая состоит из вклада в банке Сан-Клемента и шестидесяти четырех тысяч акров земли, известных как ранчо Килкулленов.

Генри Уайт вновь обвел присутствующих изучающим взглядом из-под морщинистых век, но лишь Джез ответила ему доброй и ласковой улыбкой. Она знала, что отец считал Генри Уайта надежным человеком и верным другом; она видела его несколько раз, когда отец брал ее с собой в банк, и, несмотря на суховатую манеру старика, она понимала, что тот искренне переживает эту безвременную смерть. Наконец он приступил к чтению документа, который держал в руке.

– «В отсутствие наследника мужского пола я, Майкл Хью Килкуллен, оставляю деньги на счету в банке Сан-Клемента на правах доверительной собственности, чтобы из них содержалось фамильное поместье, гасиенда «Валенсия». Как распорядиться этими средствами, будет решать моя дочь Хуанита Изабелла Килкуллен. Гасиенду «Валенсия», объявленную историческим памятником Калифорнии, со всем содержимым, а также подъездную аллею, сады, окружающие дом, конюшни, надворные постройки и коллекцию фотографий, собранных моим дедом, Хью Килкулленом, я завещаю исключительно и безусловно моей дочери Хуаните Изабелле Килкуллен. Гасиенда «Валенсия» всегда была ее домом, и, насколько мне известно, ни одна другая из моих дочерей не считала ее таковым».

– Это нечестно! Как он может решать за меня, хочу я иметь загородный дом в Калифорнии или нет? А Фернанда? Большей несправедливости и представить себе нельзя!

– Валери, могу я попросить вас приберечь свои комментарии на потом? – строго произнес мистер Уайт.

– Это настоящий позор, и я не собираюсь мириться...

– Замолчи, Вэл! Я хочу услышать завещание целиком, – перебила Фернанда, шлепнув сестру по колену.

– Итак, я продолжаю, – сообщил мистер Уайт, бросая неодобрительный взгляд на бумагу, которую держал в руке.

– «В отсутствие наследника мужского пола остальную землю, известную как ранчо Килкуллена, я завещаю поделить в равных долях между тремя моими дочерями, Хуанитой Изабеллой Килкуллен, Фернандой Килкуллен и Валери Килкуллен. Я надеюсь и верю, что мои дочери сумеют должным образом распорядиться полученным наследством».

Старик закончил чтение и положил документ на стол. Женщины ждали, что он скажет в заключение. Спокойным взглядом он оглядел всех присутствующих и наконец произнес:

– Вот и все.

– Все? – подозрительно переспросила Валери. – Вот так просто?

– Да, так просто. За исключением тех сумм, о которых я говорил выше, вы услышали полный текст завещания вашего отца, Майкла Килкуллена. Составляя его, он сказал мне, что справедлив к своим детям настолько, насколько они сами того заслуживают, а уж остальное находится в их собственных руках. Ха! Надеюсь, вы справитесь с задачей. А теперь я зачту часть, касающуюся работников.

Валери резко поднялась с места; гримаса ярости, появившаяся на лице, когда она узнала, что все имение отходит Джез, сменилось победоносным выражением. Теперь, поняв, что унаследовала третью часть земли, она заговорила властным, повелительным тоном:

– Мистер Уайт, не могли бы вы информировать нас с сестрой обо всем этом письменно? У нас мало времени, и нам, наверное, не обязательно выслушивать подробности упомянутых вами незначительных пожертвований, не так ли?

Фернанда тоже встала, и обе сестры бесцеремонно направились к двери.

– Минуточку, милые дамы, – остановил их Генри Уайт. – Прошу вас вернуться на свои места. Я еще не закончил.

Валери резко обернулась.

– А что, разве есть закон, который обязывает присутствовать при чтении той части завещания, которая не касается лично меня?

– То, о чем я собираюсь вам сообщить, не имеет отношения к завещанному работникам. Я должен уведомить вас об одной вещи, которую вам необходимо знать, чтобы до конца понять ваше нынешнее положение. В случаях, подобных этому, когда в завещании не названы исполнители, – что ваш отец сделал, опять же не послушав моего совета, – должен быть как можно скорее назначен временный управляющий, который будет исполнять свои обязанности вплоть до назначения постоянного.

– Зачем? – воскликнула Фернанда.

– Ранчо Килкуллена – действующий бизнес. Тут просто необходим управляющий, который следил бы за бюджетом. На ранчо работают десятки людей, и им надо платить зарплату; необходимо еженедельно или ежемесячно оплачивать различные счета; есть еще фермеры, которые выращивают овощи и цитрусовые, они обязаны регулярно вносить ренту. Кроме того, существует и такая проблема: как лучше всего поступить с коровами, большинство из которых должны вот-вот отелиться, а также со стадом быков. Не забывайте, юные леди, я на протяжении многих лет был банкиром вашего отца, и с памятью у меня пока все в порядке.

– А кто... Кто должен назначить этого временного управляющего? – Джез чувствовала, что совершенно сбита с толку. Четыре тысячи голов скота, тысячи готовых вот-вот родиться телят, сотни быков, да мало ли чего еще, о чем она никогда не задумывалась и что являлось неотъемлемой частью сложного экономического комплекса, называемого ранчо!

– Верховный суд округа Оранж. Полагаю, они назначат кого-нибудь из отдела доверительной собственности банка, кто имеет опыт ведения подобных дел.

– Значит, это будет какой-то посторонний человек из банка?.. – спросила Джез.

– Именно так. Конечно, при условии, что никто из вас не обратится в суд с просьбой назначить управляющим его, при согласии остальных.

Джез взглянула на Фернанду и Валери и поняла, что им тоже не нравится такая перспектива. Все трое покачали головой.

– Я считаю, что вы приняли мудрое решение. Это сложная работа. Естественно, временный управляющий не имеет права продавать ничего, что относится к поместью. Тем не менее каждая из вас должна дать согласие на его назначение. Это дело всего нескольких дней.

Генри Уайт опустился на стул.

– Вот теперь вы можете идти, – произнес он.

– Надеюсь, Джез, ты не будешь возражать, если мы останемся еще на одну ночь в твоем большом старинном историческом памятнике, – язвительно и зло выговорила Валери – она явно негодовала на то, что ее лишили имения. – Но завтра же утром соберем вещички и детей и уберемся с глаз твоих долой, так, Фернанда?

– Господи, Валери, гостите сколько вам угодно! Вы прекрасно знаете, что двери моего дома всегда открыты для вас! – воскликнула Джез.

– Я не могла о таком и мечтать! Но нам будет гораздо удобнее в «Ритце» в Лагуне-Нигуэль, пока не решится этот вопрос с управляющим.

Спускаясь по лестнице, Валери и Фернанда шепотом обменялись парой быстрых, коротких фраз, и Джез была рада, что не расслышала их. Она сидела неподвижно, чувствуя себя очень неловко. Она знала: мистер Уайт проницательный человек и он, конечно же, заметил их ликование и выходящую за всякие рамки откровенную алчность. На их лицах не осталось и следа от приличествующего случаю печального выражения, которое они сохраняли несколько дней.

– Итак, Джез, вы, похоже, в отличие от ваших сестер, не спешите. Что ж, я рад. Я хотел сказать им кое-что еще, прежде чем они уйдут... так, размышления бывалого человека, – но не счел разумным и даже – ха! – возможным задерживать их.

– Но мне бы очень хотелось услышать слова умудренного опытом человека, – серьезно произнесла Джез. Она вдруг подумала, что Фернанда и Валери даже не потрудились поблагодарить Генри Уайта за труды.

– Надеюсь, ваши сестры и вы сами понимаете, каким бременем ответственности ляжет на ваши плечи это наследство, – сказал Генри Уайт. – Жаль, что они решили так быстро уйти. Я знавал их еще детьми, конечно, весьма поверхностно, зато был хорошо знаком с их матушкой. Она по-прежнему весьма близка с моим сыном, губернатором, и его женой. Мне кажется, хотя бы это должно было заставить их держаться в рамках.

– Я уверена, они не желали показаться невежливыми, – стала оправдываться Джез. – Просто Валери расстроилась из-за гасиенды.

– Возможно. Но третья часть ранчо – это и так королевское наследство. Мне показалось, что они заспешили поскорее сообщить всем о завещании. – С этими словами он бросил проницательный взгляд на Джез.

– Или собирать вещи, – с отвращением произнесла Джез: Валери вела себя так, будто ее бросили в снежной пустыне с грудным ребенком на руках.

– Это завещание вообще было составлено лишь под моим давлением. Ваш отец не верил в то, что он смертен. Подобно многим мужчинам, в число которых входят даже адвокаты, которым он не доверял, Майк Килкуллен не собирался умирать. Ему и в голову не приходило подумать, как наилучшим образом разделить ранчо между наследниками, потому что он не мог заставить себя поверить в то, что настанет день и он больше не будет им управлять. Это непродуманное, поспешное завещание, оно составлено человеком, который хотел как можно скорее покончить с этим неприятным делом. В нем подразумевается, что вы с сестрами вместе покумекаете и сами решите, как лучше всего разделить имение.

– У нас не заведено принимать совместных решений, – возразила Джез. – Вы, должно быть, это заметили.

– Я был готов к тому, что все обстоит именно так. – Уайт понимающе посмотрел на нее. – Я был его банкиром и когда он женился в первый раз, и когда он развелся, и когда женился на вашей матери. Мне известно, что ваши сестры воспитывались на Восточном побережье; их дом там, поэтому они постараются как можно скорее продать ранчо.

– Но... – начала было Джез и вдруг поняла, что не может собраться с мыслями: горе лишило ее способности спокойно рассуждать. Она с трудом подбирала слова.

– Да-да, – произнес мистер Уайт, пытаясь помочь ей справиться с собой.

– Вы говорите так, словно ранчо уже продали... мне почему-то так показалось. – Она в отчаянии стиснула руки. – Мой отец никогда в жизни не допустил бы ничего подобного, и вот все кончено! Продано. Это так бессердечно, так... безнравственно, как будто он всю жизнь прожил зря... Теперь, когда его нет... это уже никого не заботит...

Джез еще не осознала полностью, что отца нет в живых, еще не успела оплакать его, а этот мудрый старик уже воспринимает как реальность, что ранчо отца, почти сотня квадратных миль земли, принадлежавшей Килкулленам, а до них роду Валенсия на протяжении жизни семи поколений, находится в руках чужаков. Майк Килкуллен пришел бы в бешенство от одной только мысли об этом. И нет ничего удивительного, что он так противился составлению завещания, – ему была невыносима мысль о том, что настанет день, когда он больше не сможет распоряжаться своей собственностью.

– А нельзя ли назначить временным управляющим главного ковбоя, Кейси Нельсона? – поинтересовалась Джез. – Разве это не было бы логичнее всего?

– Не знаю, Джез. Все будет зависеть от того, какое решение примет суд, на что дадут согласие ваши сестры. И потом, согласится ли Кейси взяться за такую работу? При всех условиях сейчас речь идет лишь о временном назначении. Основная задача суда – найти за это время постоянного управляющего, который называется «исполнитель последней воли», он будет уполномочен вести переговоры о продаже и разделе земельной собственности. Суд должен назначить такого человека как можно скорее, максимум в течение двух ближайших месяцев.

– Господи, ну почему отец не завещал ранчо государству, чтобы там сделали парк! Как это все бы упростило, черт побери! – в сердцах воскликнула Джез.

Генри Уайт вскинул голову. Он был явно удивлен и некоторое время обдумывал эти слова.

– Безусловно, это решило бы множество проблем. Ха! Но тогда его дети оказались бы лишенными наследства! Мало кто так поступает, разве что на то есть очень серьезные причины.

– Как жаль, что он так не поступил!

Генри Уайт позволил себе улыбнуться.

– Джез, дорогая, разрешите дать вам маленький совет...

– Какой?

– Наймите адвоката. Хорошего адвоката.

– Кейси, я просто не знаю, что делать! – Джез явно была в замешательстве. – Я пытаюсь разобраться в том, что происходит, но не могу. Мистер Уайт, конечно, все мне объяснил, но я не в силах заставить себя принять его слова. У меня такое чувство, будто какой-то великан свалил меня с ног, перевернул вверх тормашками, раскрутил над головой и стал трясти, как тряпичную куклу, – до тех пор, пока я окончательно не потеряла ориентацию в пространстве. Я... словно в водовороте.

Джез тяжело опустилась на стул возле кровати, на которой лежал Кейси, – опустошенная, с потухшим взором. Даже ее золотистая кожа, казалось, утратила свой блеск. Сияние ее ясных, подобных топазам глаз исчезло, и они приобрели какой-то сероватый цвет; лицо побледнело, волосы безжизненно обвисли, выражая покорность, – прежде золотисто-каштановые, они стали теперь цвета черепахового панциря. Она была в серых фланелевых брюках и каком-то доисторическом сером свитере, которого он никогда раньше на ней не видел.

– Тебе пришлось много пережить в эти дни. Должно быть, это был самый мрачный период в твоей жизни, – мягко произнес он. – Тебе нужно немного отвлечься.

– Кейси... Понимаешь, сегодня у меня было такое чувство, будто я заново потеряла отца. Когда до меня дошло, что продажа ранчо – это всего лишь дело времени... О, Кейси, я никогда не сталкивалась ни с чем подобным! Мне невыносима мысль о будущем – без отца! Когда умерла мама, я привыкла думать, что он бессмертен, потому что иначе я бы стала сиротой и осталась одна-одинешенька! – Голос Джез звучал на одной жалобной ноте. – Я выросла, но по-прежнему была уверена, что отец никогда не умрет. Он казался мне... вечным и сам верил в собственное бессмертие. – Она покачала головой, словно усилием воли хотела отогнать от себя эту мучительную мысль. – Да разве можно иначе объяснить, почему отец доверил хранить завещание такому старику, как мистер Уайт? Значит, он и мысли не допускал, что оно когда-нибудь пригодится. – Она скорее говорила сама с собой, нежели обращалась к Кейси.

– Думаю, подсознательно, где-то в глубине души Майк понимал, что, оставляя завещание у мистера Уайта, передает его в надежные руки. Этот ваш мистер Уайт кажется мне очень деловым человеком.

– Да, так и есть. Он посоветовал мне нанять адвоката. А зачем мне адвокат?

– Ты наследница, а каждой наследнице нужен адвокат.

– Но зачем?

Кейси показалось, что Джез нарочно старается казаться наивной. Но тут он понял, что для нее признать необходимость найма адвоката – значит окончательно примириться с мыслью, что Майк мертв. И все же она обязана рассуждать здраво.

– Джез, это очень серьезно. Готов поспорить: первое, что сделали Валери и Фернанда, вернувшись домой, – это позвонили адвокатам.

– Каким адвокатам?

– Послушай, Джез, я понимаю, что тебе неприятно думать о таких вещах, но ты только что унаследовала третью часть шестидесяти четырех акров наиболее дорогих, невозделанных земель между Лос-Анджелесом и Сан-Диего. А твои сестры стали владелицами еще двух третей. Разве ты никогда не слышала выражения «защищать собственные интересы»? Существуют специальные адвокаты, которые занимаются вопросами, связанными с недвижимостью и правами наследования. Так или иначе, но тебе придется иметь с ними дело. И боюсь, всю оставшуюся жизнь.

– Кейси!

– Господи! Ну прости меня, я не должен был так откровенно все говорить! Но ты не можешь позволить себе быть наивной. Помни, Джез, я только притворяюсь ковбоем, а на самом деле я бизнесмен.

– Но ковбой из тебя тоже – будь здоров!

– Только тогда, когда это необходимо.

– Я до сих пор не могу понять, как тебе удалось уговорить больничную администрацию поставить в твою палату факс, – сказала Джез, резко меняя тему: ей был очень неприятен разговор об адвокатах.

– Как только я снова обрел дар речи, то сумел убедить их, что иначе не смогу поправиться. Я договорился с девушкой, которая временно служит у меня секретарем. Она приходит каждый день в шесть утра и рассылает все мои факсы. К обеду нью-йоркская биржа закрывается, и я тоже закрываю лавочку. Моего врача это совсем не шокирует, и он говорит, что через два-три дня выпишет меня. Сегодня утром я шесть раз обошел палату... и прекрасно себя чувствую.

– Кейси, конечно, этого нельзя говорить, но...

– Тогда не говори. – Он поднял руку, как это делает постовой, чтобы остановить движение, но Джез не обратила внимания на его жест.

– Ты чуть не погиб, пытаясь спасти отца. Доктор сказал, что пуля могла попасть в сердце. Тебе повезло, что она прошла через легкое. Просто сказать тебе «спасибо» – значит ничего не сказать. Еще не придуманы слова, чтобы выразить мои чувства, и все же я не могу не поблагодарить тебя, как бы нелепо это ни выглядело.

– Понимаешь, у меня сработал рефлекс. Я действовал не думая. Никакой моей заслуги тут нет, и благодарность твоя не нужна. Могу только сказать, что испытываю огромное, глубокое... неизъяснимое отчаяние из-за того, что мне не удалось его спасти.

– Ты... любил его... – очень тихо, почти шепотом произнесла Джез, словно отвечая на вопрос, который не решалась задать.

– Я сам не понимал, насколько сильно его люблю. Думаю, в последние несколько месяцев мы были с ним ближе, чем с кем бы то ни было. Порой мы могли проговорить целую ночь напролет... как будто я снова оказался в колледже с моим лучшим другом, только теперь у него за плечами был большой опыт и шестьдесят пять лет жизни. Мне всегда будет недоставать его, Джез, всегда.

Джез положила руку на плечо Кейси, и они некоторое время сидели молча, вместе переживая свою печаль. Наконец она очнулась от горьких раздумий, и если бы сейчас вдруг расплакалась, то уже не смогла бы остановиться.

– Кейси, мистер Уайт сказал мне, что суд должен назначить управляющего ранчо, что-то вроде опекуна, пока не появится настоящий управляющий, который займется непосредственно продажей. Может, ты согласишься отказаться от места главного пастуха и возьмешься за эту работу? Конечно, это довольно скучно – придется весь день сидеть в конторе, – но для меня это так важно!

– Хорошо. Я сделаю все, что в моих силах. А как это устроить?

– Наверно, я смогу попросить суд назначить тебя.

– Думаю, тебе стоит все как следует выяснить. И прошу тебя, найми адвоката!

– Хорошо. Давай только больше не будем об этом.

В дверь постучали. Джез подняла глаза, рассчитывая увидеть сестру, которая, как это свойственно медицинскому персоналу, попросит ее не слишком утомлять больного, но на пороге стоял симпатичный мужчина средних лет в добротном костюме нью-йоркского покроя. Джез показалось, что он понял, кто она такая.

– Познакомься, Джез, это мой отец, Грегори Нельсон, – представил мужчину Кейси.

Она поспешно вскочила и протянула ладонь. Грегори Нельсон обеими руками пожал ее.

– Очень, очень сожалею, Джез, – произнес он и нежно обнял девушку.

Так вот как будет выглядеть львенок, когда подрастет, смущенно подумала Джез. Искренность и непринужденность отца Кейси сразу расположили ее к нему. Вот уже три года Грегори Нельсон жил вдовцом. Он был немного пониже Кейси и не очень похож на него чертами, но в глазах его светилось то же искреннее участие, и Джез, чьи чувства были до предела обострены, показалось, что исходящие от него тепло и доброта окутали ее плотным и надежным кольцом.

– Когда вы приехали? – Она была вынуждена задать этот банальный вопрос, чтобы восстановить душевное равновесие.

– Как только узнал о случившемся. Я здесь для того, чтобы следить, выполняет ли Кейси предписания врачей. К счастью, это у него неплохо получается, если у него вообще что-то может неплохо получаться.

– В этом весь мой отец! – с гордостью заметил Кейси. – Он никогда не упустит случая напомнить мне, что я всегда был порядочным разгильдяем.

– Почему я должен относиться к тебе лучше, чем ты ко мне? – парировал отец.

– Вы внушаете мне оптимизм, – вмешалась Джез. – Почему я не встретила вас раньше!

Она ушла. Ей так хотелось подольше побыть в обществе Грегори Нельсона, но предстоял еще непростой разговор с Валери и Фернандой.

Из больницы Джез сразу поехала на ранчо. Миновав аллею столетних смоковниц, она остановилась у дома, гасиенды «Валенсия». Прежде чем войти внутрь, она немного помедлила в нерешительности, задумчиво огляделась и, приложив к глазу сложенные кольцом большой и указательный пальцы, посмотрела на дом, словно собиралась фотографировать его. Она сказала себе, что теперь все это принадлежит ей, но мысль не нашла отклика в ее сознании и не вызвала никаких эмоций. Открывшийся в колечко между пальцами вид был лишен трехмерности, словно перед ней стоял игрушечный домик, окруженный картонными деревьями и цветами. Глядя на эти родные, но неожиданно утратившие прежнее значение места, она поклялась, что сохранит их в неприкосновенности, такими, какими они были при жизни отца и его предков, задолго до ее рождения.

Войдя в дом, Джез услыхала потрескивание огня в камине. От неожиданности у нее сжалось сердце, и она чуть не вскрикнула.

В воздухе еще висел запах табака, который курил Майк Килкуллен, но потрескивание огня, который он уже не мог развести, заставило ее окончательно понять: он больше никогда не поднимется со своего кресла у камина, чтобы поцеловать ее, как делал всегда, едва заслышав ее шаги. Она решительным шагом направилась в гостиную. Пока ее миссия не будет исполнена, ей придется забыть этот дорогой образ, высокого седовласого человека с тихой, милой улыбкой.

В любимом кресле Майка Килкуллена развалилась Фернанда; ее ноги, обутые в пурпурные туфли крокодиловой кожи на высоком каблуке, покоились на оттоманке; в руке она держала бокал. В другом кресле, обитом коричневой кожей, которое Джез считала своим, по-турецки, подобрав под себя длинные стройные ноги, сидела Валери; ее бокал стоял на широком подлокотнике.

– Надеюсь, Джез, ты не возражаешь, что мы здесь расположились, – холодно бросила Валери. – Ведь ты не пожалеешь для нас пары поленьев и глотка виски?

– Чувствуйте себя как дома, – ровным тоном ответила Джез, садясь в свободное кресло и наполняя бокал. Она дала себе слово, что будет сохранять спокойствие, как бы Валери ни старалась вывести ее из себя.

– Знаешь, Джез, сколько бы денег ни выделил отец на содержание дома, на них не развернешься. Если тебе удастся хотя бы сменить обстановку, это уже будет большой удачей, даже если ты выберешь самый простой стиль, ну, к примеру, юго-западный. Хотя на твоем месте, прежде чем что-то затевать, я бы проверила, не течет ли крыша. Это так, просто совет.

– Я не собираюсь ничего здесь менять, Валери.

– Но это просто необходимо! Здесь бог знает сколько времени ничего не обновлялось, наверно, с тех пор, как умерла твоя мать. Взгляни хотя бы на это кресло – кожа вся потрескалась!

– Мне и так хорошо.

– Ну, если бы это зависело от меня... – пожала плечами Валери.

– А что ты вообще собираешься делать с таким огромным старым домом? – поинтересовалась Фернанда. – Будешь в нем жить?

– Я еще не решила. Мы ведь одновременно узнали о том, что дом достался мне.

– Отец хотел, чтобы ты не дала умереть этому белому слону, – заметила Валери. – Это твой дом, он так говорил.

– Да, Валери, ты права. Но сейчас мне хотелось бы обсудить с вами назначение управляющего.

– Я думала, об этом позаботится суд, – отозвалась Фернанда.

– Безусловно, – согласилась Джез. – Но я придумала кое-что получше. Мне кажется, нам повезло: Кейси Нельсон согласен взять на себя управление ранчо. Я только что была у него – его выпишут через несколько дней. Он понимает в делах ранчо гораздо больше любого из тех, кого мог бы предложить банк. Согласны ли вы, чтобы он взялся за эту работу?

– Похоже, ты считаешь нас полными идиотками, Джез, – презрительно бросила Валери. – Надо же, Кейси Нельсон!

– Он не просто главный ковбой, Валери, – спокойно ответила Джез, – и даже не обыкновенный ковбой, но еще и удачливый бизнесмен. Ему принадлежит контрольный пакет акций многих предприятий, поэтому он, можно считать, делает нам одолжение.

– Одолжение? Нам?

– Да, всем нам, Валери. А когда Кейси сменит постоянный управляющий, ранчо будет иметь наилучшие показатели.

– В этой комнате три женщины, Джез, – манерно протянула Валери, – но только одна из них трахалась с Кейси Нельсоном.

– Что?!

– По моим представлениям, это дает тебе преимущество перед нами, не так ли, Ферни? И вообще, не много ли преимуществ для одного дня, Джез? Сначала ты обскакала нас, лишив части фамильного имения и сбережений, а теперь хочешь поставить временным управляющим своего дружка! Нет уж, не выйдет!

– Какой же, по-вашему, вред он может причинить? – с горячностью воскликнула Джез. – Делать приписки в расходах на корма? Угонять скот? Или украдет столовое серебро?

– Это и многое другое, чего ты не упомянула. Уж вдвоем-то вы сумеете как следует обчистить ранчо.

– Мы видели, как ты заигрывала с Кейси Нельсоном во время фиесты, – сказала Фернанда, манерно втягивая в себя воздух. – Ты думаешь, мы совсем тупые.

– Нет, ты не права. Я считаю, что это Валери непроходимо тупа, а ты просто безумно завистлива. И полагаю, вам обеим пора паковать вещички.

Джез мерила шагами гостиную в доме Рэд, рассказывая о событиях дня.

– А потом, – с негодованием говорила она, – эта уродина Валери заявила, что я трахалась с Кейси!

– Прямо так и сказала?

– Я и представить себе не могла, что Валери знает такие слова. Ну можно себе представить что-нибудь более возмутительное?

– Уму непостижимо! И откуда она только об этом узнала?

– Господи, и ты туда же!

– Ты хочешь сказать...

– Да никогда! Но они бы мне все равно не поверили.

– Слушай, Джез, а что тебя останавливает?

Лидия Генри Стэк Килкуллен нисколько не удивилась, когда Джимми Розмонт пригласил ее пообедать с ним наедине. Уже прошел целый день с момента оглашения завещания Майка Килкуллена, так что ему, человеку, который на каждом углу кричал о том, как он хочет купить ранчо, конечно же, не терпелось выжать из нее как можно больше сведений.

Какое же удовольствие она получит, наблюдая, как осторожно он будет пытаться вытянуть из нее любые крохи информации, думала она, одеваясь. Всегда любопытно смотреть, как такой богач, как Джимми Розмонт, из кожи вон лезет, чтобы стать еще богаче.

Если бы люди, которые в состоянии безбедно существовать на самый минимальный процент от того, что имеют, перестали желать большего, мир лишился бы одного из самых захватывающих зрелищ, размышляла Лидди, оглядывая свои нью-йоркские туалеты расчетливым взглядом палача, осматривающего шею очередной жертвы. Раз уж к ней перейдет по частям крупная сумма, которую она ожидала получить от дочерей, то нет смысла ограничивать себя, решила она. Дело не в том, что она все еще любила хорошо одеться, а в том, что она не могла отделаться от воспоминаний о тех днях, когда ей все приходилось покупать на распродажах.

Перебрав несколько вешалок, Лидди наконец нашла нужный костюм от Билла Бласса. Темно-синие юбка и блузка были сшиты с редкой основательностью – мало кто из современных модельеров умеет так, – и весь ансамбль говорил о том, что его хозяйка каждую весну совершает покупки на Пятой авеню. Покрой был настолько классическим, что никому в голову бы не пришло, что на самом деле эта весна была два года тому назад.

Розмонт предложил встретиться в «Стэнхоуп-отель» на Пятой авеню. Неплохой выбор, подумала Лидди. Ресторан в этой фешенебельной гостинице был весьма изысканным и дорогим, но располагался как раз напротив музея Метрополитен, слишком далеко от центра, чтобы привлекать много богатых клиентов, – обычно они большими группами обедали кварталов за двадцать от этого места. Так что ресторан был самым спокойным изо всех приличных заведений в этом неспокойном городе.

Точно рассчитав время, она прибыла с пятнадцатиминутным опозданием, зная, что он придет ровно в назначенный срок. Не часто доводится человеку потешить свое «я», но сегодня Лидди знала: она может все. Накануне, когда позвонили Валери и Фернанда, она забыла все неудачи, все ошибки и неприятности, случившиеся у нее в жизни. И она знала: победное ликование, так и бурлившее в ней, сделало ее на двадцать лет моложе. Выслушав приветствие Джимми Розмонта, даже не подумала извиниться – она больше не была просителем.

После того как он сделал ей все приличествующие комплименты и заказал обед, она нацепила дежурную улыбку и принялась ждать, готовясь к неизменному разговору ни о чем, за которым последует череда осторожных вопросов. Жизненный опыт подсказывал, что редко кто начинает серьезный разговор до того, как со стола уберут основное блюдо.

– Мы с Джорджиной были так огорчены, узнав, что ваши дочери потеряли отца, – начал он.

– Это так любезно с вашей стороны, – грустно улыбнулась Лидди. Пожалуй, лучше не скажешь, отметила она про себя. Просто ни добавить, ни прибавить.

– Итак, не перейти ли нам сразу к делу?

– К делу?

– Лидди, к сожалению, мы знаем друг друга не так хорошо, как хотелось бы. Мы должны компенсировать эту потерю. Но сейчас главное – не упустить время!

– Неужели? – произнесла Лидди как можно безразличнее – она явно недооценивала этого человека.

– И вы, и я прекрасно знаем, что ранчо Килкулленов рано или поздно будет продано. Вопрос только: кому. Я представляю интересы группы людей, которые готовы заплатить Валери и Фернанде максимальную цену. Но другие тоже не прочь заполучить эту собственность. Чем больше народу будет добиваться ее, тем больше времени понадобится, чтобы ее продать. Это может затянуться очень надолго. Я хочу заранее назвать нашу цену и предварительно обо всем договориться, чтобы мы твердо знали, что ранчо достанется нам.

– А вы даром слов не тратите, – сухо заметила она.

– Возможно, я был бы красноречивее, если бы имел дело не с такой умной женщиной, как вы.

– Видите ли, не мне, а моим дочерям досталось ранчо. И если говорить точно, то всего лишь две трети его.

– Мне это известно. Фернанда вчера звонила Джорджине.

– Понятно, – нахмурившись, произнесла она.

– Мне также известно, какое влияние вы имеете на дочерей. Они прекрасно понимают, что, если бы не вы, не видать им наследства, как своих ушей.

– Это верно, – смягчилась она.

– Могу я говорить с вами откровенно?

– Не слишком ли поздно вы задаете этот вопрос? – Лидди улыбнулась. Она очень недооценивала этого человека.

– В высшей степени откровенно?

– Безусловно.

– Если вы употребите свое влияние на дочерей, чтобы обеспечить мне и тем, кого я представляю, покупку ранчо, мои партнеры наверняка пожелают отблагодарить вас.

– А нельзя ли определеннее? – спросила она, рассмеявшись; он рассмеялся вместе с ней.

– Вы получите комиссионные как посредник, едва сделка будет заключена.

– Каков размер комиссионных?

– Полпроцента продажной цены.

– А сколько это может быть? Ну, хотя бы примерно, – спросила Лидди.

– Примерно пятнадцать миллионов долларов. Возможно, больше.

– Хм... Любопытно. Скажите, Джимми, много ли вам известно об округе Оранж?

– Достаточно, Лидди.

– Прошу меня извинить, но я что-то сомневаюсь. Последние тридцать лет я день за днем слежу за ростом цен на землю в этом округе. Мне известно обо всем, что касается недвижимости, и я могу предвидеть все трудности, с которыми столкнется ваша группа предполагаемых покупателей. Во-первых, они должны будут доказать управляющему, назначенному судом, что они заслуживают доверия и дают хорошую цену. Затем возникнут различные проблемы со всякими государственными и местными органами.

– Мои партнеры отдают себе отчет в том, что осваивать землю – дело непростое. Они понимают, что необходимо набраться терпения.

– Все можно сделать намного проще. Но только не за полпроцента.

– Да?

– У меня есть один друг, который предан мне вот уже более тридцати пяти лет. Он сделает для меня все, о чем бы я ни попросила.

– Да?

– Это губернатор Калифорнии Димс Уайт. Он имеет право настоять на кандидатуре такого управляющего, который будет устраивать нас во всех отношениях. В его силах устранить все проблемы, которые могут возникнуть с государственными и местными органами.

– Кто бы мог подумать! – В голосе Джимми Розмонта зазвучало уважение. – Это меняет дело. Значит, удваиваем комиссионные?

– Я полагаю, утраиваем.

– Пожалуй, это будет справедливо.

– В таком случае мы поняли друг друга. Детали уточним позже.

– Боюсь, это дело далекого будущего, Лидди.

– К сожалению, я полностью отдаю себе в этом отчет. Джимми Розмонт поднял бокал. Он явно недооценил эту женщину. Но с другой стороны, и она недооценивала значение своих связей. Попроси она сто миллионов, он бы не задумываясь согласился. Это будет важнейшая сделка его жизни. Сто миллионов – небольшая плата за сотню квадратных миль самой ценной земли в США.

XVII

– А какой помощи вы ждете от Советов на съемках в Киеве? – спросила Джез Сэма Батлера – они говорили по телефону.

– С чего ты взяла, что нам придется отправиться в Киев?

– Ты же играешь украинского политического лидера, так? А насколько мне известно, Киев – это столица Украины. Советской Украины.

– Какого черта, меня не касается, где будут проходить съемки, пусть об этом у Милоша голова болит. Там все города похожи один на другой. Главное, что обстановка там жуткая, вот в чем все дело, Джез. Я страшно волнуюсь.

– Еще бы! Но ведь это именно то, чего ты хотел. Кстати, я никак не могу понять, как тебе удалось отбояриться от роли манекенщика?

– Я объяснил Губеру и Питерсу, что настоящего артиста нельзя заставить делать что-то против его воли. Когда я обрился наголо, они мне, наконец, поверили.

– Не может быть! – Джез взвизгнула от восторга.

– Спорим!

– А они уже кому-нибудь отдали эту роль?

– Лучше бы не спрашивала. Но уж раз спросила, то да. – Радостное возбуждение Сэма Батлера слегка приувяло, но не исчезло совсем.

– Ну скажи, кому! – попросила Джез.

– Дэниэлу Дей-Льюису. – Сэм произнес это имя с отвращением. – Кто бы мог подумать, что Дэниэл Дей-Льюис согласится играть манекенщика! После Оскара за «Левую ногу»!

– Он просто сменил темп, вот и все. Не расстраивайся, Сэм. Воспринимай это как высокую оценку твоих заслуг – ведь Милош Форман ее тебе первому предложил.

– Да, дружище, пожалуй, ты права. Мне как-то это в голову не приходило. – Он был явно польщен.

– Послушай, а волосы уже начали отрастать? – поинтересовалась она, стараясь казаться озабоченной.

– Да еще как! Стали гуще, чем были, кто бы мог подумать!

– Интересно, а когда ты был совсем лысый, окружающие воспринимали тебя так же, как всегда, или нет? Может, они были более приветливыми, не такими надутыми, как обычно, по крайней мере в самый первый момент?

– Не-а. Они были шокированы. Видишь ли, Джез, с моим лицом вышла неувязка. Понимаешь, чтобы перевоплощаться, у тебя должно быть никакое лицо. Ладно, может, это грязная работа, но кто-то же должен ее выполнять. Думаю, могло быть и хуже.

– Надеюсь, съемки проходят успешно? – сказала Джез, думая о том, что Дэниэл Дей-Льюис обладает вполне определенным лицом, и в то же время это не мешает ему перевоплощаться с каждой новой ролью.

– Я буду скучать по тебе, дружище. Очень скучать.

– И я.

– Увидимся, когда я вернусь?

– Конечно, Сэм. Желаю тебе хорошо провести время.

Опустив трубку на рычаг, Джез внезапно поняла, что не сможет теперь воспринимать Сэма Батлера иначе чем просто друга. На расстоянии исчезло и без того смутное очарование; вместо того чтобы усилить влечение, разлука помогла полностью освободиться от того, что можно было только принять за любовь. И теперь, когда Милош Форман увозил его на многие месяцы в Киев или какое-то другое, не менее мрачное, место, она со спокойной совестью могла о нем забыть.

Она посмотрела на часы, стоявшие на тумбочке возле кровати в ее любимой спальне в гасиенде. Пока она одевалась, собираясь на встречу с сестрами, ее то и дело отвлекали неожиданные телефонные звонки.

Сначала позвонили из компании «Пепси». После смерти отца Джез отказалась вернуться на работу. Теперь, в середине января 1991 года, они звонили, чтобы сообщить: готовы ждать ее хоть месяц, хоть два. Компания очень ценит ее работу, сказали ей, ее считают незаменимой – она замечательный художник, не устающий поражать своим мастерством. Невозможно предвидеть, какие новые горизонты она может открыть в фотографии, к тому же у нее настолько новаторский стиль, что глупо было бы пытаться обучить ему другого фотографа.

Джез все еще размышляла о звонке из «Пепси», когда позвонила Рэд. На этот раз она была больше похожа на себя – судя по всему, начала оправляться от воспоминаний о той ночи, когда был убит Майк Килкуллен. Женщины условились вместе пообедать.

Кейси выписался из больницы и под бдительным оком Сьюзи поглощал неимоверное количество пищи. Уже на следующей неделе он собирался приступить к своей работе главного пастуха, объезжая ранчо на джипе, пока окончательно не поправится. Он нисколько не удивился, когда Джез рассказала ему, почему сестры отказались назначить его временным управляющим, несколько смягчив наиболее резкие высказывания. Временным управляющим был назначен Джо Винтер из «Уэллс Фарго», разумный и приятный человек, который был в восторге от того, что Кейси согласился остаться главным ковбоем, пока скот Килкулленов – получившее широкую известность «Славное стадо» – не будет благополучно продан.

Валери и Фернанда обосновались в гостинице «Ритц-Карлтон» в городке Лагуна-Нигуэль и целыми днями слонялись тут и там, словно боялись, что их наследство растворится, если они уедут домой. Что еще им от нее понадобилось, думала Джез, чувствуя, как к грустному настроению, в котором она пребывала со дня гибели отца, примешивается чувство тревоги. Она не могла думать ни о чем другом, кроме постигшей ее утраты, но постепенно начинала бояться неизбежной продажи земли, в ней росла ностальгия по былой жизни на ранчо, которой рано или поздно должен прийти конец.

Она чувствовала, что не может принять единственно разумное решение: вернуться в Лос-Анджелес и возобновить свою работу в «Дэзл». Она была не в состоянии хотя бы на день расстаться с этим ранчо, как всегда спокойным, будто существующим вне времени, божественно-прекрасным. Окружающие его холмы сохранились в своем первозданном виде с тех давних времен, когда в 1769 году дружественные индейские племена габриэлино радостно приветствовали первых испанских солдат, направлявшихся из форта Сан-Диего на север, чтобы исследовать земли, впоследствии ставшие Калифорнией.

Каждое утро она седлала Лимонаду и скакала куда глаза глядят, с прощальной тоской озирая окрестности. От нее не могли укрыться приметы жизни современного человека: отпечатки шин джипа, ветряная мельница, искусственный пруд, – но стоило подняться на холм, возвышавшийся неподалеку от дома, как впереди открывались необъятные и величественные просторы нетронутой земли, напоминавшие по форме веер, – узкая часть на вершине Портола-Пик постепенно расширялась и достигала необъятных размеров там, где простирался Тихий океан.

Когда же Джез направляла лошадку в сухое речное русло, современный мир и вовсе исчезал. Частенько она спрыгивала с седла, чтобы броситься на ложе из сухих листьев и растянуться на нем, часами наблюдая за солнцем, совершающим свой небесный путь, и ощущая этот миг как последнюю возможность насладиться одиночеством в душистой тени, наполненной гудением насекомых.

Она понимала, что нужно молиться о дожде, как это делали Кейси и Джо Винтер, но солнечные деньки, наступившие после больших дождей, казалось, подарили ей возможность отдохнуть от реальности. Когда Джез искала уединения, чтобы погрустить в одиночестве, она скакала туда, где паслись тучные стада, и проводила время среди пастухов.

Самой веселой порой на пастбище была зима. Первого декабря быков, долгие десять месяцев томившихся в мужском обществе в специальном загоне, выпускали к коровам, по одному на каждые десять телок. Первого февраля их снова соберут всех вместе и отправят обратно, в мужской монастырь, но сейчас они резвились на свободе, исполнив свою миссию и оплодотворив целое стадо. Возле каждой коровы еще пасся теленок, рожденный прошлой осенью, но девяносто процентов из них уже снова были стельными и следующей осенью опять должны были отелиться. Это прекращалось только тогда, когда корова становилась бесплодной, переставала давать молоко и ее отправляли на базар.

Во время первой же встречи Кейси и Джо Винтер сошлись на том, что стадо лучше всего продавать на аукционе ближе к лету, когда телята подрастут и их можно будет отлучить от матерей. Потолстевших коров надо будет проверить, не стельные ли они. Если, паче чаяния, придется продавать стадо до того, как телята станут самостоятельными, то надо будет отдавать троих сразу: каждую корову с родившимся и неродившимся теленком, – а это грозило серьезными денежными потерями.

Джез поняла, что не разбирается как следует в финансовых вопросах, поскольку Майк Килкуллен никогда не говорил о деньгах. Конечно, она будет скучать по стадам, мирно пасущимся на склонах этих древних холмов. Но главное, она не сможет жить без этой земли. В ее сердце навсегда запечатлелся и каждый дуб, простоявший здесь чуть ли не триста лет, и каждый кустик шалфея; она запомнит и утреннюю песню жаворонка, и уханье совы по ночам, – каждая мелочь будет напоминать ей об отце.

Огромный отель «Ритц-Карлтон» в Лагуне-Нигуэль, между Эмеральд-Бей и Три-Арч-Бей, высился на высоком крутом берегу, сто пятьдесят футов над уровнем моря. Считалось, что он построен в средиземноморском стиле, но Джез не находила ничего средиземноморского в его просторных мраморных вестибюлях и огромных холлах, отделанных под французскую и английскую старину. Все здесь было показное, и это очень бросалось в глаза. Все как минимум в десять раз больше, чем нужно, раздраженно думала Джез, проходя один за другим длиннющие, покрытые дорогими коврами коридоры в поисках лифта, который поднял бы ее на этаж, где жила Валери.

Ладно, раз уж кто-то решил построить такого монстра на побережье, то почему бы было не попытаться через архитектуру и внутреннее убранство передать калифорнийский колорит? Зачем это назойливое подражание парижскому «Крийону»? Но даже если бы этот отель, подобный «Крийону», перенесли на площадь Конкорд, самую красивую площадь Парижа, он все равно не пришелся бы там ко двору из-за своих колоссальных размеров. Поднимаясь в лифте, Джез поняла, что несчастный отель здесь ни при чем, пусть он и кажется излишне претенциозным. Все дело в том, что ее раздражает сама мысль о предстоящей встрече с Фернандой и Валери.

Она взяла себя в руки, намереваясь как можно быстрее покинуть их негостеприимную компанию. Выходя из дома, она посмотрелась в зеркало и вдруг увидела себя глазами сестер. Без косметики, с распущенными волосами, развевающимися, как флаг на ветру, целыми днями обдувавшем ее, она была похожа на неряху-беспризорника, этакого неотесанного и загорелого Гекльберри Финна в юбке. На ней были потертые джинсы, линялая синяя рубашка из грубой ткани и ее любимый свитер, который она носила еще со школы, – все это стало ее повседневной одеждой, ведь она каждый день проводила в седле.

Все ее наряды остались дома в Санта-Монике. Но тут Джез вспомнила о брючном костюме от Ива Сен-Лорана, в котором она приехала из Нью-Йорка в день окончательного выяснения отношений с Фиби. После того рождественского вечера она прямиком отправилась на ранчо; это было три недели назад, и с тех пор к себе она так и не заезжала.

Костюм был из тех, что Ив Сен-Лоран называл смокингами. После военной формы это был, пожалуй, самый строгий, самый солидный костюм, какой только можно себе представить. Классический стиль, каждый год воспроизводимый Сен-Лораном во множестве разнообразных вариантов, был визитной карточкой этого модельера, точно так же как визитной карточкой Шанель были ее неподражаемые туалеты. Черный смокинг, сшитый хоть из атласа, хоть из плотной шерсти, для женщины просто незаменим, ибо каждая женщина должна иметь в своем гардеробе хотя бы одну вещь, которая может служить своего рода панцирем, способным скрыть от постороннего глаза ее внутренние сомнения и неуверенность в себе.

Но модная этикетка не доставила Джез удовольствия. Ей была неприятна мысль о том, что приходится заботиться о мнении Фернанды и Валери, хотя она понимала, что это необходимо, когда приходится иметь с ними дело.

Она расчесала волосы и уложила темные золотистые пряди в пучок, туго завязав его черной бархатной лентой. Затем, надев махровый халат, принялась наносить макияж: положила на свою персиковую кожу светлый тон, а сверху – белую пудру, так что лицо превратилось в матовую бледную маску, на которой можно было нарисовать новое лицо. Затем черным карандашом подвела брови, накрасила черной тушью свои золотистые ресницы, красной помадой нарисовала рот – она давно купила эту помаду, но никогда прежде ею не пользовалась, поскольку она была слишком темной и не украшала Джез. В результате приложенных усилий Джез постарела на десять лет, но в лице добавилось твердости – как минимум лет на сто.

Одевшись в костюм и сияющие черные туфли на невысоком каблуке, она вновь критически оглядела себя. Эта роскошная дама, одетая по последней моде, и слыхом не слыхивала о Гекльберри Финне, решила она. Законченность наряду придали крупные золотые серьги с агатом и два широких золотых браслета – она бы предпочла простую бижутерию, но, к сожалению, ничего такого у нее не нашлось.

Лифт остановился на последнем этаже, где были расположены самые дорогие номера. Навстречу ей из-за маленького столика поднялась молодая женщина-консьержка. Джез сказала, что пришла к Валери, и женщина подвела ее к дверям, которые, если бы их современное происхождение не так бросалось в глаза, были бы вполне уместны в Малом Трианоне. Стоило Джез прикоснуться к звонку, как двери распахнулись и ее взору открылась самая большая гостиная, какую ей когда-либо доводилось видеть в отелях. Через четыре сводчатых окна в другом конце комнаты открывался вид на море и небо, но взгляд Джез привлекла группа людей в центре комнаты за столом: кроме Фернанды и Валери, там сидели еще двое мужчин, которые были ей незнакомы.

Она остановилась и нахмурилась. Мужчины поднялись ей навстречу. Валери не предупредила ее об их присутствии, и Джез обрадовалась, что потрудилась придать себе облик, который ни в малейшей степени не выдавал, как отчаянно ноет сердце и как она неуверенна и уязвима. Джез нарочно задержалась у дверей, отдавая себе отчет, что если она не направится к ним, то они будут вынуждены подойти к ней.

После небольшой паузы Валери поднялась и подвела мужчин к Джез, чтобы представить их друг другу.

– Привет, Джез, – произнесла Валери очень дружелюбно – на публике она всегда старалась казаться сердечной. – Ты потрясающе выглядишь!

– Спасибо, – холодно отозвалась Джез. К ее огромному удивлению, Валери наклонилась и поцеловала ее в щеку. Это получилось у нее так естественно, словно она совершенно забыла их последнюю встречу. – Это Джимми Розмонт, – представила Валери, – а это – сэр Джон Мэддокс. Моя сестра, Джез Килкуллен.

– Здравствуйте, – сказала Джез и пожала мужчинам руки так быстро, как только позволяла элементарная вежливость.

– Идем, Джез.

Валери взяла ее за руку и повела к столу, где сидела Фернанда: в ее лучистых бирюзовых глазах сияла приветственная улыбка. Все выглядело так, словно сюда спустилась волшебница-крестная, которая на этот раз проявила просто невиданную щедрость.

Ответив улыбкой на улыбку Фернанды, Джез вежливо отказалась от кофе, опустилась на единственный простой стул, держа себя так, словно она какая-нибудь викторианская дама, зашедшая с коротким визитом вежливости, и сидела прямо, не касаясь спинки.

Возле Фернанды стоял сервировочный столик красного дерева, уставленный всевозможными сандвичами, печеньями, пирожными, сосудами с чаем и кофе.

– Джез, не хочешь ли перекусить? Эти эклеры необычайно хороши, – проворковала Фернанда, ласково глядя на Джез.

– Нет, благодарю, – ответила Джез, а сама подумала: «Неужели в смокинге я выгляжу настолько мужеподобно, что Фернанда приняла меня за мужчину?» Такой взгляд Фернанда обычно адресовала только особам мужского пола.

– Как дела на ранчо? – поинтересовалась Валери.

– Мало что изменилось с тех пор, как мистер Розмонт облетал его на вертолете с инспекционными целями несколько месяцев назад, – спокойно ответила Джез.

– Так вы знали об этом?

В голосе Джимми Розмонта не было удивления, скорее это позабавило его. Джез не понравились его хитрые, веселые и, пожалуй, слишком сладкие взгляды, как не любил их и Майк Килкуллен.

Что касается сэра Джона Мэддокса, то он казался воплощенным спокойствием – только англичане способны добиться такой внешней невозмутимости. Ему было порядком за шестьдесят; его начавшие редеть седые волосы были чуть-чуть длинноваты – это говорило о том, что он мало заботится о прическе; его солидный двубортный костюм был безупречен, хотя выглядел настолько древним, что казался членом семьи; держался сэр Джон с достоинством, и его благородные черты свидетельствовали о привычке повелевать.

– Я полагал, что наилучшее представление о ранчо можно получить только с воздуха, – продолжал Джимми Розмонт, ничуть не смутившись. – А вы сами не пробовали? Небывалое ощущение! Можно увидеть такое, о чем на земле не приходится и мечтать.

Безусловно, Джимми Розмонту нельзя отказать в обаянии, подумала Джез, если, конечно, ищешь острого, хитрого, звериного обаяния. А я такого не люблю. Она даже не потрудилась ответить, а лишь молча ждала продолжения, гордо вскинув голову, заложив ногу на ногу, сложив руки на груди и глядя в пустоту. Все ее жесты были точно рассчитаны. Возможно, противник превосходил ее по численности, но вся ее поза говорила, что она производит смотр собственных войск. Ведь в конечном итоге она так или иначе узнает о цели встречи.

– Джез, – начала Валери, – тебе наверняка известно, что когда Джимми однажды приезжал сюда и говорил с отцом, то речь шла о покупке ранчо. А поскольку Джимми и его жена, леди Джорджина, наши с Фернандой добрые друзья, то мы, услышав от мистера Уайта, что ранчо все равно должно быть продано, прежде всего подумали о них. Лучше попытаться договориться с друзьями, чем с незнакомыми людьми.

– Я все это понимаю, Валери. Единственное, что мне трудно понять, так это причину такой спешки. Как объяснил мистер Уайт, о продаже и речи не может быть, пока не будет назначен постоянный управляющий, а его назначение может затянуться на многие месяцы. К тому же прошло слишком мало времени со дня смерти отца.

– Все это так, мисс Килкуллен, вы абсолютно правы, – мягко вмешался сэр Джон Мэддокс. Он слегка наклонил голову, а затем немного помолчал, глядя на Джез, тем самым как бы отдавая дань уважения покойному Майку Килкуллену, сочувствуя утрате, которая постигла Джез, и давая понять, что пора переходить к делу. – Тем не менее, – продолжал он, – вы бы получили большое преимущество, если бы все трое пришли к единому мнению относительно дальнейшей судьбы ранчо как можно скорее, не откладывая на потом.

– Вы полагаете?

Как это англичанам удается говорить так, что сам их голос вызывает доверие, подумала Джез. От этого знатного человека исходила какая-то аристократическая доброта, свойственная также сэру Джону Гилгуду и сэру Ральфу Ричардсону. Да, эти двое – превосходные артисты.

– Видите ли, мисс Килкуллен, пока дела ведет временный управляющий, судьбой ранчо по-прежнему распоряжаетесь вы. – Сэр Джон немного подался вперед, словно обращаясь к одной лишь Джез. – Вы трое, действуя сообща, можете просить суд отстранить временного управляющего. В этом случае вы можете принять самостоятельное решение о продаже ранчо и сами выбрать покупателя, человека, которому все вы доверяете. Когда же будет назначен постоянный управляющий, то вы уже не сможете так легко отделаться от него, разве что «ввиду особых причин», как сказано в законе, а это исключительно сложно и весьма маловероятно. Другими словами, неважно, что станет делать постоянный управляющий и как много времени у него это займет, но вы будете полностью у него в руках, отданы, так сказать, на его милость.

– Вы адвокат, сэр Джон? – спросила Джез.

– Да, но уже не выступаю в суде. – Он скромно улыбнулся.

– В течение многих лет сэр Джон был губернатором Гонконга, – заметил Джимми Розмонт. – В те годы он был председателем исполнительного и законодательного советов этой колонии. Выйдя в отставку, он стал признанным во всем мире экспертом по вопросам земли и землепользования.

– Так вот почему вы здесь, сэр Джон! Чтобы давать нам советы относительно землепользования? – сказала Джез. «Линкольн был убит актером», – почему-то вспомнила она.

– Не совсем так, мисс Килкуллен, хотя в каком-то смысле да. Я также представляю интересы группы людей, которых хорошо знаю вот уже более пятнадцати лет. Они входят в консорциум владельцев крупнейших банков Гонконга.

– Так вы выступаете от имени китайских банкиров Гонконга?

– Именно так, мисс Килкуллен.

– И эти... ваши клиенты... хотят купить ранчо?

– Вот именно, мисс Килкуллен. Можно без преувеличения сказать, что они хотят этого больше, чем все остальные покупатели, вместе взятые. Видите ли, мои друзья-банкиры хотят вывезти деньги из Гонконга до того, как они достанутся коммунистическому Китаю. Всего через шесть лет, начиная с июня этого года, истекает срок, на который Гонконг был сдан в аренду Великобритании. Мои друзья боятся, что коммунисты не захотят ждать до 1997 года. У них мало времени, поэтому, как вы понимаете, они готовы платить больше истинной рыночной стоимости.

– Простите меня, сэр Джон, – произнесла Джез, – но я буквально поставлена в тупик. Насколько я понимаю, всего каких-нибудь несколько месяцев назад мистер Розмонт пытался купить ранчо для себя. И вот теперь вы, мистер Розмонт, сидите здесь и представляете каких-то гонконгских банкиров, желающих приобрести ту же самую землю. Так что же все-таки происходит?

– Ну, будет тебе, Джез, – вступила Валери, – не стоит поднимать шум по пустякам. Джимми с самого начала работал на китайцев. А сэр Джон вообще их главный консультант. Просто Джимми не сказал об этом папе, потому что не мог сказать всего до окончания переговоров. Ты же знаешь, как резок бывал отец, если не хотел о чем-либо слышать.

В душе Валери уже понимала, что отныне Джез будет для них постоянной головной болью. Мать предупреждала их о подобной возможности, но никто, кроме нее, не мог поверить, что эта многомиллионная сделка может оказаться под вопросом из-за одной тупоголовой девчонки. Каждый раз, обсуждая с дочерьми по телефону текущие дела, Лидди напоминала, что Джез многие годы потратила на то, чтобы втереться в доверие к отцу, и предупреждала, что девчонка еще попортит им нервы. Конечно, они с Ферни не могут не признать, что этим завещанием они обязаны матери, которая заставляла их появляться на ранчо как можно чаще. Раз мать говорит, что надо продавать ранчо китайцам и полностью положиться на Джимми, значит, она безусловно права, как это неизменно бывало на протяжении последних тридцати лет.

Валери вздернула голову и повернула к Джез свой знаменитый профиль, будто он давал ей непререкаемое право служить посредницей между Джез и Джимми. Ферни вряд ли сможет чем-то помочь.

– Миссис Малверн абсолютно права, – сказал сэр Джон. – Когда умудренные жизненным опытом деловые люди принимают решение перевести деньги из одной страны в другую, они вынуждены полагаться на мнение различных экспертов. Я не ошибусь, если скажу, что Джимми имеет с ними дело так же долго, как и я. Мы оба работаем на наших гонконгских друзей и хотим помочь им решить их проблемы с максимальной выгодой для себя и для ваших сестер.

– Джон, – поспешил вмешаться Джимми Розмонт, почувствовав, как Джез внутренне напряглась, явно не веря англичанину, – прежде чем обсуждать детали, позвольте мне в нескольких словах обрисовать мисс Килкуллен перспективы развития ранчо. Полагаю, ей будет интересно об этом узнать, чтобы затем уж судить о покупателях.

– Конечно, Джимми, прошу вас.

– Видите ли, мисс Килкуллен, ваше ранчо – это не просто недвижимость, и его никогда не будут воспринимать как заурядный участок необработанной земли. Существует идея превратить его в один из наиболее роскошных, фешенебельных районов жилой и курортной застройки в мире. Нынешнее название будет сохранено, эти места всегда будут называться «Ранчо Килкулленов» или просто «Килкуллен», вы с сестрами сами решите, какое имя лучше, но идея – и вы должны это понимать, – идея грандиозная!

– Неужели? – Сколько же можно терпеть эти медоточивые, змеиные речи, подумала Джез и сама себе ответила: ровно столько, сколько понадобится для того, чтобы выяснить, что у этого торгаша на уме. Только нужно проявлять заинтересованность или, в крайнем случае, безучастность, мрачно решила она.

– Положитесь на меня, мисс Килкуллен. Все мы знаем, что большие участки округа Оранж застроены очень плотно, дома стоят впритирку друг к другу, ну, точь-в-точь типовые дома в любом другом месте Соединенных Штатов. Конечно, не спорю, это очень уютные домики, но они не сделают чести ранчо Килкулленов. Мы как раз думали совсем об ином.

– Понятно.

Итак, «мы». Да, чего-чего, а шустрости у ее сестер не отнимешь! Пока она бродила по ранчо, печально наслаждаясь последними проведенными на нем деньками, они откопали где-то этих «бескорыстных» экспертов и выписали их в Калифорнию, чтобы те рассказали ей, Джез, в чем состоит ее главный интерес.

– Вы только представьте себе! Все ваше ранчо превратится в единый комплекс, где воцарится исключительная роскошь. Это будет безупречное место, жемчужина, что-то наподобие Монте-Карло на Лазурном берегу, разве что во много раз величественнее и элегантнее: на мой вкус, в Монте-Карло слишком много всего понастроено. Я представляю себе такую застройку, при которой дом стоит не меньше десяти миллионов, хотя большинство домов будет намного дороже. При этом каждый должен быть окружен парком с пышной растительностью, что обеспечит владельцу полное уединение.

– Исключительная роскошь, говорите? – произнесла Джез заинтересованно. Пожалуй, она бы не купила у этого человека и билета на решающий матч любимой команды – даже если бы он предлагал места в первом ряду центральной трибуны.

– Роскошь, какую вы и представить себе не можете! И что гораздо важнее – безопасность, так что жители смогут спокойно наслаждаться жизнью. Снова позволю себе обратиться к опыту Монте-Карло, поскольку там существует именно такая система безопасности, как планируем устроить мы, разве что наша будет во много раз лучше. Ведь именно отлаженная система безопасности делает Монте-Карло таким вожделенным местом. Так вот, мы собираемся нанять несколько сот полицейских – они будут немногочисленны, зато надежны. В Монте-Карло дамы могут позволить себе носить драгоценности где им заблагорассудится, они запросто прогуливаются по улицам в бриллиантах, потому что знают – они в полной безопасности. Много ли в мире таких мест, которые могут этим похвастаться, как вы думаете, мисс Килкуллен?

– Не имею ни малейшего представления, мистер Розмонт. – Джез вполне доверяла ему в этом вопросе и хотела услышать ответ из его уст.

– Ни одного, ровным счетом ни одного! Женщины не могут себе такого позволить ни в Беверли-Хиллз, ни в Бель-Эр, ни в каком-либо другом городе. Ранчо Килкулленов будет охраняться тщательнее, чем сокровища британской короны. Никто не сможет попасть на территорию будущего поселка без строжайшего контроля со стороны охранников и устного разрешения того, к кому направляется посетитель. Поселок должен быть полностью изолирован от внешнего мира, это будет настоящий земной рай, где человек сможет укрыться от подстерегающих его на каждом шагу опасностей современной жизни.

– А кто же будет там... жить? – поинтересовалась Джез.

– Ага, тут-то мы и подходим к самому главному! Богатейшие люди мира. Да, именно так. Они слетятся со всех краев света, чтобы приобрести собственность в нашем городе, и не только из-за надежнейшей системы безопасности, но и из-за остальных преимуществ, которые найдут здесь. Например, прекрасный климат, теплые зимы. Кроме того, на побережье возле ранчо имеются естественные бухты, достаточно просторные для того, чтобы построить там причалы, которые смогут принять десятки океанских яхт и сотни судов помельче; здесь хватит места, чтобы построить небольшой аэродром, так что обитатели наших домов смогут прилетать сюда на собственных самолетах. Аэродром будет иметь парк небольших самолетов и вертолетов, которые доставят в Коста-Меза, Сан-Диего или Лос-Анджелес любого желающего пройтись по магазинам, сходить в театр или ресторан – это потребуется тем, кто еще не успел обзавестись собственным аэропланом. Автономная транспортная система, удобная и надежная, – вот чем просто обязаны обладать самые богатые. Иначе зачем тогда вообще огромные состояния!

– Знаете, я и сама часто задаю себе этот вопрос. А должны ли эти люди наряду с транспортной системой иметь еще и детей?

Джимми Розмонт засмеялся.

– Мы подумали и об этом. Мы построим школы и детские сады, наладим систему частных учебных заведений не хуже, чем в других местах. Естественно, только для детей тех, кто решит здесь поселиться.

– А будет ли у жителей вашего города прислуга?

– Безусловно. Прислуга не менее важна, чем транспорт. Слуги смогут жить как в домах хозяев, так и в специальном поселке неподалеку. Нет нужды говорить, что перед наймом на работу слуги будут проходить тщательнейшую проверку, нельзя пускать это дело на самотек.

– Ежедневный анализ мочи?

– Вы иронизируете, мисс Килкуллен, но позволю вам заметить, что это не такая уж плохая идея.

– Что ж, благодарю вас, мистер Розмонт.

– Проще говоря, для будущего города на ранчо Килкулленов мы планируем только все самое лучшее. – Джимми Розмонт встал и от возбуждения принялся ходить по комнате взад-вперед. – Конечно же, здесь будет несколько прекраснейших полей для гольфа, распланированных лучшими специалистами в этом деле, будет ипподром и все необходимое для занятий конным спортом – конечно же, лучшее в своем роде; те же роскошь и элегантность будут царить и в теннисном, и в загородном, и в пляжном клубах. Спортивный клуб в Монте-Карло не будет идти ни в какое сравнение с тем, что сделаем мы. В этих клубах начнут проводиться вечеринки и торжества, куда станут съезжаться гости из всех столиц и со всех курортов мира!

– Гости? Друзья домовладельцев? Или родственники? Кстати, а как насчет бедных родственников?

– И бедные тоже. – Остренькие седеющие брови Джимми Розмонта поднялись в знак одобрения. – Но говоря о гостях, я имел в виду тех, кто путешествует по свету, – именно они призваны превратить ранчо Килкулленов в фантастический курорт. Это будут самые привередливые, самые утонченные люди, избалованные жизнью и привыкшие только к самым роскошным условиям. И как только они поймут, что мы можем предложить, они уже не захотят отсюда уезжать.

– Что вы имеете в виду под роскошными условиями? – Из всего словесного потока Джез выбрала ключевое слово и уцепилась за него.

– Отели, мисс Килкуллен, множество фешенебельных отелей, разбросанных по всему побережью. В сравнении с ними этот отель покажется вам сараем. Все будет подчинено тому, чтобы собрать сливки общества, разве что у нас не задумано казино, но каждый день в Лас-Вегас будут отправляться несколько самолетов, которые по желанию клиентов смогут в любой момент вернуться назад, так что никто даже не заметит, что у нас нет игорного бизнеса.

– Как предусмотрительно!

– Да, не могу не признать, мы постарались продумать все до мелочей. Отели, даже самые большие, впишутся в береговую линию, так что не пропадет ни одного сантиметра ценнейших пляжей. Многоквартирные дома планируются только на Портола-Пик, но они будут построены уступами, чтобы не загораживать вид из окна. Наша задача – максимально рачительно использовать землю, не оставляя незанятых площадей вроде пастбищ, вплоть до таких мест, как Портола-Пик, которые в настоящее время вообще никак не используются.

– Меня интересуют многоквартирные дома, – перебила Джез. Многоквартирные дома! Да Майк Килкуллен вообще не мог слышать этого слова!

– Ни в одном из них не будет больше двенадцати квартир, каждая в частной собственности владельца. Цены на квартиры будут примерно равны ценам на виллы, но потребуют гораздо меньше затрат на содержание. Сейчас трудно что-либо с уверенностью утверждать, но, по приблизительным прикидкам, мы сможем построить около полусотни таких жилых комплексов, с бассейнами, оздоровительными клубами и всеми необходимыми удобствами.

– Это будет недешево стоить. – Нотка сомнения в ее голосе сменилась заинтересованностью.

– Естественно, мисс Килкуллен, – подхватил сэр Джон. – Вы абсолютно правы! Но в том-то и состоит преимущество ведения дел с моими китайскими друзьями, что речь идет о гигантских расходах. Видите ли, китайцы смотрят в перспективу, если хотите, они мыслят историческими категориями. Они не ожидают от своих капиталовложений моментальной отдачи и готовы терпеливо ждать начала строительства. Стоит им получить эту землю в собственность, и они не будут торопить события, ожидая немедленного возвращения вложенных средств. Кроме того, они могут выписать чек сразу на всю необходимую сумму, им не надо идти в банк за кредитом, ибо они сами суть банк. Мои друзья хотят вывезти из Гонконга не только собственные сбережения, но и деньги вкладчиков, которые не менее их обеспокоены грядущими переменами. Как только вы примете решение, деньги не заставят себя ждать.

– Интересно, – произнесла Джез. – Очень интересно.

– Что ты думаешь по этому поводу, Джез? – спросила Фернанда. – Это самый грандиозный проект из всех, о которых мне доводилось слышать! Я бы и сама была не прочь поселиться здесь, мне даже и в голову не приходило взглянуть на Калифорнию с этой стороны!

– Кроме того, ты должна помнить, Джез, что гасиенда будет сохранена в полной неприкосновенности и к ней будут относиться со всем должным почтением, не так ли, Джимми? – сказала Валери.

От Валери не укрылось, что Джез даже не пошевелилась с того момента, как уселась на стул, продолжая все время пребывать в позе Наполеона, и это ей совсем не нравилось. Она не хотела признаваться даже себе самой, но в глубине души восхищалась тем, как Джез удалось раскрутить Джимми. Ему пришлось вдаваться в такие детали, о которых она прежде и не подозревала, и то, как он говорил о предстоящих колоссальных затратах, напомнило ей о людях, которых в Нью-Йорке она просто ненавидела. Ладно, только не надо распускаться, одернула она себя.

– Вне всякого сомнения, Вэл, – подтвердил Джимми Розмонт. – Рядом с гасиендой не будет построено ни единого здания, а многоквартирные дома окажутся слишком далеко, чтобы нарушить ее уединение. Мы будем счастливы оставить вам гораздо больше земли, чем вам завещано отцом, лишь бы гарантировать ваше право на уединение. Если же вы не сможете там жить из-за работы, мы сами готовы заботиться о гасиенде «Валенсия» и ее окрестностях как о живом памятнике сельского быта, поддерживая тем самым дух давно прошедших, но великих времен.

– Гм, – изрекла Джез, постукивая ногой.

– Ну согласись, Джез, такая удача бывает только раз в жизни! – воскликнула Фернанда.

– Нет, Фернанда. Впрочем, как я в моем положении могу об этом судить? У меня только одно желание – перевернуть все в этой вашей роскошной комнате вверх дном! – Она поднялась и быстро пошла к выходу, но у двери остановилась и повернулась к ним. – Прежде чем мы встретимся вновь, я должна переговорить с моим адвокатом!

Двумя днями позже Джез сидела в приемной юридической компании «Джонсон, О'Хара, Кляйн, Бэнкрофт и Джонсон» в Арко-билдинг в центре Лос-Анджелеса, можно сказать, в самом сердце деловой части города. Она собиралась посоветоваться со старшим партнером, Стивеном Джонсоном, которого ей порекомендовал Грегори Нельсон.

– Он один из лучших, если не самый лучший специалист по делам наследования в стране, – сказал Грегори, когда Джез в панике позвонила ему. – Все эти адвокаты образуют очень замкнутый круг, своего рода братство. Они уже сотни раз сталкивались друг с другом, неважно, в каком городе они живут, и Стив Джонсон – это тот человек, который тебе нужен. Он сразу же выложит тебе все, о чем ты хочешь узнать, и еще массу всего помимо этого.

– Их проект представляется мне вполне законным, – задумчиво проговорил Стив Джонсон после небольшой паузы, во время которой обдумывал рассказ Джез. – Я знаю сэра Джона, он прекрасный человек, честный и благородный, – продолжал юрист; его лицо, наполовину скрытое большими очками в темной оправе, казалось искренним. – Что касается китайцев, то, возможно, они хотят вложить все деньги в один грандиозный проект, и вряд ли есть повод сомневаться в том, что у них эти деньги есть. В Канаде они давно проявляют активность и скупили там столько недвижимости, что, честно говоря, в Ванкувере уже порядком поднадоели местным жителям.

– Но почему же тогда у меня сложилось впечатление, что меня хотят надуть?

– Потому что так оно и есть. По существующим правилам, разговор о продаже ранчо можно начинать только тогда, когда назначен постоянный управляющий. Его основная задача – получить максимальную цену. Это подразумевает обмер земли, установление ее стоимости, наем брокеров, выставление земельной собственности на торги и прием заявок. Раз они ведут переговоры о заключении сделки уже сейчас, значит, они не хотят проходить все необходимые формальности.

– А откуда такая любовь к китайцам?

– Розмонт и Мэддокс отхватят солидный куш, если им удастся добиться заключения этой сделки. Полагаю, что Розмонт вложит в это дело и собственные средства.

– О!

– Послушайте, Джез, вам и не полагается знать всех этих тонкостей, а вот я знаю. Во-первых, как только постоянный управляющий вступит в должность, им придется опасаться конкуренции со стороны японцев. Вне всякого сомнения, те из кожи вон будут лезть, чтобы оттяпать ранчо себе. Они, конечно, могут произвести многое, может быть, даже все – кроме земли. Далее на очереди огромные американские консорциумы, крупные швейцарские банки, большие капиталы из Германии и масса других возможных претендентов. Хотя думаю, китайцы вырвутся в лидеры и предложат намного больше рыночной стоимости, лишь бы заполучить землю. И у них есть на то серьезные причины, как объяснил сэр Джон.

– Почему же они так давили на меня?

– Время! Все дело во времени. Адвокат имеет серьезные основания считать, что это очень важно. Прежде чем управляющий убедится, что ему дают действительно максимальную цену, пройдут годы. Да споры о том, кто должен выступить в роли оценщика, могут длиться вечно. А каждый ушедший год означает колоссальные потери для любой из сторон.

– А вы не могли бы объяснить это на конкретных примерах? – попросила Джез.

– Конечно. Допустим, ваша доля ранчо стоит примерно миллиард долларов. После оплаты налогов останется всего пятьсот миллионов.

– Верно, пятьсот миллионов долларов, – без всякого выражения подтвердила Джез.

– Итак, вы кладете деньги в банк, самый надежный, какой только можно найти, и получаете как минимум шесть процентов годовых – я нарочно занижаю возможный процент. Таким образом, вы получаете тридцать миллионов в год и можете тратить все до копейки. Пока ранчо не продано, вы ежегодно теряете эту сумму.

– Значит, каждый год я буду терять тридцать миллионов, которые не надо зарабатывать? – Джез просто не могла поверить своим ушам, хотя голос ее звучал абсолютно спокойно. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

– Именно так.

– Боже мой.

– Да, это колоссальная сумма, ее невозможно потратить, разве что начать коллекционировать предметы искусства. Но в таком случае, в зависимости от ваших пристрастий, можно добраться и до основного капитала. Однако скорее всего вы будете инвестировать эти деньги, и ваш доход будет год от года расти.

– Так вот как богатые становятся еще богаче!

– Да, именно так.

– Теперь я понимаю, почему все советовали мне обзавестись адвокатом.

– Грег Нельсон сказал, что у вас нет адвоката. Честно говоря, я не мог в это поверить!

– Теперь, когда я поговорила с вами, мне самой это кажется невероятным. Послушайте, Стив, предположим, я не спешу заполучить тридцать миллионов долларов в год. Допустим, они мне не нужны. Что, если я хочу сама зарабатывать себе на жизнь? И пожалуйста, не смотрите на меня так, я ведь сказала «предположим». Что, если я, как и мой отец, не захочу продавать ранчо?

– Вы можете тянуть до бесконечности. Чинить им препятствия, которые они не смогут преодолеть. Налагать запрет за запретом. Постоянный управляющий вынужден будет прислушиваться ко всем вашим требованиям, у вас уйдут миллионы – я не преувеличиваю – на гонорары адвокатам. У вас будет целая команда парней вроде меня, которые станут работать на вас не покладая рук, но в конце концов вы все равно будете вынуждены продать землю. Если вы надумаете слишком долго вставлять им палки в колеса, суд вынудит вас согласиться на продажу, чтобы удовлетворить интересы ваших сестер.

– Ну ладно. Разрешите мне задать вам еще один идиотский вопрос. Допустим, я соглашусь быть благоразумной и продать ранчо в максимально короткие сроки, но возражаю против того, чтобы из ранчо сделали государство в государстве для сильных мира сего, вооруженную до зубов крепость, в которой кишмя кишат полицейские, этакую тюрьму, где нет разве что патрульных катеров в бухте да пулеметов на вышках, чтобы обеспечить безопасность миллиардеров. Что, если у меня имеется свой взгляд на то, как должна использоваться эта земля?

– Тот, кто приобретает землю, имеет полное право распоряжаться ею так, как считает нужным, и ваши идеи его вряд ли заинтересуют, даже если он решит устроить там автостоянку или кинотеатр под открытым небом. Земля отойдет тому, кто предложит максимальную цену, и станет его собственностью. Конечно, там не должно быть публичных домов или казино, а все остальное – на его усмотрение.

– Значит, вы советуете мне согласиться с сестрами и продать землю китайским банкирам?

– Думаю, что в конце концов вам придется поступить именно так. Вашим сестрам принадлежит две трети земли, а вам всего одна треть, так что рано или поздно вас заставят прийти к соглашению с ними, уж неважно какому. А они, похоже, очень заинтересованы в китайском варианте. Так что, если вас не устраивает идея создать здесь второе Монте-Карло, боюсь, я вас ничем не могу порадовать, разве что вы сами найдете покупателя, который согласится дать больше.

– И вы ничем не можете меня обнадежить?

– Вы будете очень богаты, хотите вы того или нет.

– А если я не хочу, что тогда? – Джез говорила с вызовом и упрямством, несмотря на добрую, но ироническую улыбку, которую Стив Джонсон даже не собирался скрывать.

– Вы всегда можете расстаться со своим богатством так же легко, как его получили. Но мой опыт подсказывает мне, что такое случается нечасто. Видите ли, люди привыкают к деньгам гораздо быстрее, чем может показаться на первый взгляд.

Джез попыталась выкинуть из головы встречу со Стивом Джонсоном и сосредоточиться на дороге, тем более что она решила ехать по Харбор-фриуэй и Санта-Моника-фриуэй. Это были скоростные автострады, малознакомые ей, которые каким-то хитрым образом связывали один конец города с другим. Впрочем, они не настолько отвлекали ее внимание, чтобы она могла полностью отключиться от слов эксперта по делам наследования. Невыносимая мысль, что ее могут силой заставить продать ранчо, постоянно прокручивалась в ее мозгу, не давая покоя, вытесняя все прочее, и Джез страшно жалела, что не успела починить радио, иначе можно было бы настроиться на какого-нибудь психотерапевта и послушать, какие проблемы возникают у других.

Приехав наконец на стоянку, Джез испытала огромное облегчение. Идя по улице к «Дэзл», она почувствовала, что на какое-то мгновение заботы отступили под воздействием причудливой атмосферы того мирка, который был одновременно и богемным, и диковинным и предсказуемым. Тут ничто не могло в мгновение ока пойти кувырком: Венеция пережила все разрушения, пожары и разорения, постоянно возрождаясь и восстанавливаясь последние восемьдесят пять лет и сохраняя при этом свое слегка безумное праздничное очарование. Давно канули в Лету времена десятицентовых прогулок на верблюде и «американских горок», но их дух жил во взглядах, исполненных надежды, и в радостных лицах прохожих, которые спешили мимо нее на пляж.

Джез обошла «Дэзл» кругом, избрав непривычный путь в студию Пита, чтобы ее нельзя было увидеть через стеклянную дверь. У нее не было настроения разговаривать с Сэнди, которая сидела в приемной, как, впрочем, и с остальными сотрудниками «Дэзл», кроме Мэла и Пита, с которыми она договорилась сегодня пообедать.

Вскоре после смерти отца Джез дала всем сотрудникам студии бессрочный оплачиваемый отпуск. Расходы стоили того спокойствия, которое она ощущала, зная, что Сис Леви, Тоби и Мелисса вернутся к ней сразу же, как только она решит вновь приступить к работе.

Заглянув в окно студии, где фотографировали автомобили, Джез увидела, что Пит с Мэлом что-то увлеченно обсуждают, накрывая стол для обеда, который они обещали заказать в «Перпл Тостада Гранде». Ей вдруг страшно захотелось есть, и она вспомнила, что после завтрака прошло уже довольно много времени.

– А можно мы сначала поедим, а уж потом потолкуем? – спросила она с порога.

Мэл и Пит сразу же побросали коробки с едой и бросились к ней.

– Ты как раз вовремя! – воскликнул Пит, обнимая ее так крепко, что у нее хрустнули ребра, и отрывая ее от земли.

– Если бы ты сегодня не пришла, мы бы сами отправились за тобой, – с жаром произнес Мэл, целуя ее.

– Потом расскажете, как вы тут по мне скучали, – сказала Джез, чувствуя прилив нежности к своим лучшим друзьям, – а сейчас немедленно начинайте меня кормить!

Едва сдерживая разыгравшийся аппетит, она смотрела, как мужчины накрывают на стол, осторожно открывая коробки с дымящейся едой. Она очень хорошо разбиралась в мексиканской кухне, поэтому ей понадобилось всего несколько секунд, чтобы понять, что этот впечатляющий набор горячих блюд родился отнюдь не к югу от мексиканской границы.

– Жареный рис? – неуверенно произнесла она, отказываясь верить своим глазам. – Цыпленок под лимонным соусом... свинина в кисло-сладком соусе? Китайская еда! Нет, только не это, скажите мне, что я ошибаюсь!

– Это лучшее, что мы могли в последний момент организовать, – с грустью сказал Мэл.

– Я всегда знал, что Фиби мерзкая сука, – взорвался вдруг Пит, – но я и представления не имел, что можно пасть так низко!

– Но ведь ты любишь китайскую кухню, скажи, Джез? – с тревогой в голосе спросил Мэл.

– Обычно да, Мэл, милый, но только не сегодня, и не спрашивайте меня, почему. А что случилось с «Тостадой» – ведь вы мне обещали!

Оба недоверчиво посмотрели на нее.

– Разве ты ничего не заметила? – воскликнул Пит.

– Разве ты не знаешь, что она наделала? – спросил Мэл.

– Я обошла с другой стороны. А что случилось?

– Это была последняя капля! В тот уик-энд, когда мы отсутствовали, она взяла и снесла «Тостаду», – с негодованием сообщил Пит.

– Ее больше нет, она стерта с лица земли, уничтожена, – печально подхватил Мэл.

– Но ведь Фиби обещала мне сохранить кафе в том виде, в каком купила его! – сказала Джез, все еще отказываясь верить случившемуся. – Мы все брали там еду на дом, и она прекрасно знала, как мы зависим от него.

– А ведь я ей говорил! – вне себя от гнева произнес Пит. – Но Фиби заявила, что никому не давала никаких обязательств, даже предлагала принять участие в этом деле, да никто из нас не изъявил желания. И к сожалению, у нее есть на это право. Так записано в протоколе того заседания.

– А что она собирается делать с землей? – Джез была вне себя.

– Я спрашивал ее, – ответил Мэл. – Она сказала, что еще не решила, но, какой бы роскошный ресторан она ни построила, там всегда найдется местечко для меня, если я до четырех дня предупрежу ее о своем приходе. Ее счастье, что я умею держать себя в руках. Я чуть ее не укусил.

– После того, как она подставила Джез с той вечеринкой, я был с этой стервой на ножах, – мстительно произнес Пит. – Конечно, я никогда ее особенно не любил, но теперь, когда напротив «Дэзл» нет «Тостады»... По-моему, она зашла слишком далеко.

– Пит, неужели она так просто отделается? – Мэлу вдруг изменила его обычная выдержка, его коротко остриженная голова, казалось, ощетинилась, олимпийское спокойствие куда-то улетучилось.

– Нет, Мэл, ни за что! Мы ее выгоним, уволим! – заявил Пит решительным тоном довольного собой человека, осознавшего свою цель и готового добиваться ее. – Я не позволю такой бессердечной, эгоистичной и злобной женщине представлять мои интересы.

– Полностью разделяю это мнение, – торжественно произнес Мэл, и они с Питом пожали друг другу руки над коробкой с каким-то грибным блюдом. – Пит, передай ей, что мы с тобой заодно.

– А почему я? Ведь ты тоже хочешь выгнать ее.

– Ты же знаешь, я не люблю конфронтации, – самодовольно изрек Мэл.

– Но это не значит, что ты должен самоустраниться, – возмутился Пит.

– Ты скажешь ей все за нас обоих.

– Нет, так не пойдет. Фиби – тертый калач, ее голыми руками не возьмешь. Ты же знаешь, она заморочит мне мозги, если тебя не будет рядом.

– Ребята, – перебила их Джез, – а вы уверены, что хотите сменить агента? Я хочу сказать, вы твердо в этом убеждены? Не из-за меня и истории с Мэджиком? Вы сами так решили?

– Сами, – ответили они в один голос.

– А кто же будет вашим представителем? – спросила она. Мужчины тупо поглядели друг на друга.

– Мы как-то над этим не задумывались, – признался Пит. – А что ты нам посоветуешь?

– Сама не знаю, – сказала Джез. – Но когда решу, то позвоню Триш Берлингэм. Она умница, умеет работать, но самое главное – она милейший человек. А вам как мужчинам лучше всего обратиться к Дэниэлю Ребуку из «Оникса».

– Мы свяжемся с ними обоими и все выясним, правда, Мэл?

– Точно. Но прежде надо прогнать Фиби, – напомнил Мэл.

– Погоди, Мэл, – вмешалась Джез. – Прежде всего мы должны решить насчет «Дэзл», я имею в виду место, а не организацию. Согласны ли мы делить его с Фиби или мы хотим выкупить ее долю?

– Да она ее в жизни не продаст, – сказал Пит. – Но, господи, как бы я хотел, чтобы она все-таки согласилась на это!

– И я, – поддержал его Мэл. – Я бы немедленно выкупил у нее все, если бы мог.

– Ничего, у нас есть способы оказать на нее давление, – сладко произнесла Джез. – Когда мы вместе покупали этот участок, одним из условий было, что при желании три компаньона могут выкупить у четвертого его долю по рыночной стоимости, установленной тремя независимыми оценщиками.

– Ты говоришь прямо как адвокат! – восхитился Пит.

– Я всегда благоговейно внимаю представителям этой профессии, но у меня и у самой есть кое-какие идеи, – беззаботно бросила Джез.

– Слава богу, этот вопрос мы решили, – облегченно вздохнул Мэл. – Пит заявит ей, что она здесь лишняя, я буду оказывать ему в этот момент моральную поддержку, а под конец мы пригласим оценщиков. Ну, теперь можно есть?

– Нет, – ответила Джез. – Никто не садится за стол, не закончив дела.

– Джез, у тебя нет сердца! – воскликнул Пит. – Не могу же я разговаривать с ней на голодный желудок! Это слишком ответственное поручение.

– Послушайте, я знаю, вы хорошие ребята и, конечно, справитесь самостоятельно, но, если не возражаете, я сама поговорю с Фиби. Со мной ее штучки не пройдут.

– А это не будет нахальством с нашей стороны? – просиял Пит.

– Давай и я пойду с тобой – оказывать моральную поддержку, – предложил Мэл.

– За мной, ребята, – скомандовала Джез и направилась прямо к Фиби в контору.

Та пожирала свой любимый сыр с печеными яблоками.

– О, какими судьбами, Джез! – воскликнула Фиби с притворным удивлением.

Она-то знала, что Джез приползет к ней, как только немного улягутся воспоминания о том памятном вечере у Мэджика, и решила проявить благородство, но твердо стоять на своем. Отныне Джез должна будет сократить редакторскую работу и две трети своего рабочего времени посвятить рекламе. За двадцать пять тысяч в день плюс коммерческие заказы пора прекратить разбазаривать время на портреты, которые разве что разок появятся в каком-нибудь подарочном издании за семьдесят пять долларов. Фиби чуть не разорилась на этих заказах.

– Я здесь по делу и представляю интересы Мэла и Пита, – произнесла Джез, стоя перед столом Фиби и глядя на нее сверху вниз. – Они уполномочили меня заявить вам, что с настоящего момента вы больше не являетесь их агентом. Кроме того, мы трое собираемся осуществить свое право выкупить вашу долю в «Дэзл», которое имеем согласно контракту. Раз у вас поднялась рука снести «Перпл Тостада Гранде», значит, вы не понимаете наших истинных интересов. Мы пригласим независимых оценщиков, вы можете пригласить своих. Поскольку по контракту их должно быть только трое, мы не станем торговаться, кто именно войдет в эту тройку. Когда они представят нам свои расчеты, мы выведем среднюю сумму и определим, сколько мы вам должны за одну четвертую часть всей собственности. Если, конечно, у вас нет других идей относительно того, как установить справедливую цену. Время не терпит, нам нужно это место как можно скорее.

Джез была спокойна и холодна, голос ее звучал ровно.

– Мое место? – Фиби так и подпрыгнула на стуле. – Мое?!

– Для новой «Тостады», – бросила Джез, повернулась и вышла из комнаты.

– Все прошло как нельзя лучше, – сказала она, вернувшись в студию Пита и принимая комплименты от мужчин.

– Послушай, Джез, что с тобой произошло? – воскликнул Пит. – Ты просто начинаешь меня пугать! Все наши проблемы решены, а обед еще не остыл!

– О, Пит, милый мой, мне недавно пришлось иметь дело с такими мошенниками, что я немного поднаторела в подобных делах. Но я совсем забыла про Гэйба! Что мы будем делать с его помещением?

– Не беспокойся, он не скоро приедет. Он получил какую-то очень хорошую работу в России и пробудет там довольно долго. Куда, он сказал, он едет, Мэл?

– Кто его знает. Он как-то очень быстро собрался и уехал, прихватив с собой десять катушек какой-то доисторической пленки и пробормотав что-то о том, что собирается отразить воздействие важнейших и рискованных капиталистических преобразований на правительство Украины. Он, кажется, собирался пробыть там до самого конца, даже если все это протянется до лета. Я не очень-то вникал в детали. Вспомнил! Он собирался в Киев, откуда сам родом.

– А он случайно не с Милошем Форманом отправился? – спросила Джез, давясь от смеха: она представила себе Сэма и Гэйба, которым придется провести в Киеве долгую русскую зиму!

– Точно! Именно так он и сказал... Слушай, а что ты спрашиваешь, если сама все знаешь?

– Видишь ли, я не была до конца уверена...

– Джез, прекрати смеяться, а то рисом подавишься!

– Как прошел визит в большой город? – поинтересовался Кейси, когда на следующий день встретил ее на ранчо.

– Восхитительно. И мне страшно понравился Стив Джонсон.

– Отец так и сказал. Какие новости: хорошие или плохие?

– Скорее просто никакие. Я могу либо стать одним из основных вкладчиков в ряд крупных предприятий, либо провести следующие лет двадцать в тяжбах, финансируя таким образом Американскую коллегию адвокатов. Пока обдумываю, какой вариант лучше.

– Тебе неприятно об этом говорить?

– Просто хочу забыть обо всем.

– Может, проедемся верхом?

– А кто тебе разрешил садиться в седло? – подозрительно спросила Джез.

– Доктор. Я был у него сегодня утром, и он сказал, что я стал как новый.

– Откуда он знает?

– Слушай, умница, ну-ка прекрати! Давай снимай свои городские шмотки, и поехали, пока еще светло.

Спустившись на дно лощины, перерезавшей один из холмов, где ежегодно проводилась фиеста, Кейси пустил коня шагом, а потом и вовсе остановился и огляделся вокруг.

– Помнишь? – спросил он.

– Фиесту? Конечно!

– Не только фиесту. Вообще это место.

– А что в нем такого?

– Мы впервые встретились здесь. Я тогда нарочно бросил тебе тарелку с чили, а ты назвала меня дураком. Впрочем, это лучше, чем «фашистская свинья».

– Слушай, а ты становишься сентиментальным. Мне это не по душе.

– А если мне так хочется, – упрямо проговорил Кейси. – Навсегда запомню ту ночь.

– И я, – неожиданно серьезно произнесла Джез. – Я тогда и подумать не могла, что это будет последняя фиеста здесь... Как хорошо, что я не умею предсказывать будущее.

– А мне бы хотелось, – с чувством произнес Кейси.

Он пришпорил лошадь и пустил ее легким галопом, осторожно взбираясь по склону лощины вверх. Джез ехала следом, внимательно наблюдая за ним: конечно, он не солгал, сказав, что доктор разрешил ему ездить, но все же она волновалась за него. Он сидел в седле непринужденно, легко, так что было трудно понять, с какой стороны прошла пуля, и тем не менее Джез решила, что в первый день не стоит перенапрягаться.

– Поезжай за мной, – крикнула Джез, поравнявшись с ним, и поехала по широкому плато к краю высохшего русла, туда, где обнаружила когда-то пологий спуск вниз, даже лошади было легко его преодолеть. – Сюда, – сказала она, указывая на легко различимую, созданную природой тропу. Джез осторожно вела лошадь по глубокой складке между холмами, густо поросшей вековыми дубами и сикоморами – их густые кроны образовывали над головой серо-зеленый, сверкающий солнечными бликами шатер.

– Давай спешимся и немного отдохнем, – предложила Джез и соскочила с лошади, ступив на землю, покрытую мягким ковром листвы, в течение многих столетий слетавшей с сикомор.

Кейси последовал ее примеру, и они сели на землю, прислонившись спиной к дереву.

– А теперь объясни, что означает твое последнее замечание. Зачем тебе предвидеть будущее? Какая от этого польза? Разве не лучше жить сегодняшним днем и не знать, что ждет впереди?

Кейси молча посмотрел на нее, словно хотел навсегда запомнить, как она сейчас выглядит. Рассеянные лучи солнца, падающие сквозь листву, высвечивали каждый волосок на ее пушистой голове, некоторые казались золотисто-коричневыми, другие – золотисто-рыжими, какие-то – золотисто-бежевыми. Он никогда не мог точно определить их цвет. Кейси перевел взгляд на прямые и чем-то особенно милые линии ее бровей, слегка приподнятых от любопытства; дерзко задранный носик; тонкий и четкий контур верхней губы, создававшей удивительный контраст с нижней, говорящей об откровенности и прямоте. И хотя он знал, что кожа не может быть из золота, ее кожа казалась ему золотой, и глаза тоже были золотыми, и сама она была маленьким золотым божком из далекого первобытного прошлого, созданным для того, чтобы мучить его, чтобы наказать его за все прегрешения, которых он не совершал, наконец, чтобы свести его с ума, его, самого нормального человека на свете, чем он всегда гордился. Судьба послала ее на его голову, чтобы преподать ему урок, излечить от дерзости и нахальства, отнять его ирландское счастье, показать ему, что он ничего не стоит на этом свете и что он должен с благодарностью вспоминать те годы, когда не был знаком с девчонкой по имени Хуанита Изабелла Килкуллен.

– Не смотри на меня так! – воскликнула Джез. Она вдруг почувствовала себя не в своей тарелке. – Лучше ответь на мой вопрос.

– Если бы я мог предугадывать будущее, я бы никогда в жизни не предложил свои услуги твоему отцу, – медленно выговорил Кейси.

– Мне и в голову не приходило, что все так плохо, – сказала Джез, ошеломленная и обиженная его словами. – Ты, казалось, был доволен или очень хорошо делал вид, что доволен... человеком, которому нравилось, как ты работаешь. Выходит, ты меня обманывал.

– Вот, что я говорил! Еще один пример! Почему-то все, что я ни скажу, обязательно выходит невпопад. Пытаюсь что-то сделать для тебя, снова не так. Хочу поцеловать тебя – плохо, соблазнить – и того хуже. Мне нельзя даже стоять рядом с тобой – я непременно испорчу бабушкин платок! Что за жизнь!

– Ты хочешь сказать, что жалеешь о своем приезде сюда из-за меня?

– Ну вот, опять! Ты, как всегда, неправильно истолковываешь мои слова. Ты слушаешь, но как будто не слышишь. Или слышишь, но не понимаешь. Это не твоя вина, Джез, просто я, наверно, не знаю, как точнее выразиться. Ты мне, конечно, не поверишь, но со мной никогда прежде не было ничего подобного, будь то мужчина, женщина или неведома зверушка. В тебе есть что-то такое... нет, скорее во мне... Я сам не знаю что, но когда я рядом с тобой, то становлюсь каким-то неуклюжим, делаю все не так, говорю невпопад...

– Давай-ка разберемся во всем по порядку. Ты хочешь обратить на себя мое внимание, я правильно поняла?

– Да, – с несчастным видом подтвердил Кейси.

– И ты хочешь правильно себя вести?

– Да.

– И точно выражать свою мысль?

– Именно так, признаю себя виновным.

– А почему?

– Слушай, не делай вид, будто ничего не понимаешь, – грубовато произнес он, опустив голову в отчаянии и смущении от этого безжалостного допроса. После того, как она повторила его слова, он почувствовал себя еще большим идиотом.

– Опять ты что-то не то говоришь, – сказала она, и в ее голосе прозвучал плохо скрываемый восторг от того, до какого жалкого состояния она его довела.

– Знаю. Я... Черт побери, Джез, я так чертовски смущаюсь! Все из-за тебя. Это твоя вина, что ты такая... Впрочем, какая бы ты ни была... Я люблю тебя! Я схожу по тебе с ума, я по уши влюблен! Я хочу всегда быть рядом с тобой, жить с тобой всю оставшуюся жизнь, никуда тебя не отпускать и даже не позволять тебе глядеть на посторонних мужчин! Я знаю, что ты никогда не будешь моей, но это сильнее меня, я вечно буду тебя любить, буду желать тебя, даже зная, что это невозможно, так что давай радуйся, и можешь записать на свой счет еще одну жертву.

– О'кей, – прошептала Джез.

– О'кей? И это все, что ты можешь сказать? А где же довольная усмешка?

– Я тоже люблю тебя, о'кей? – Ее голос задрожал от облегчения, она так долго ждала этого момента, что просто не знала, смеяться ей или плакать. Он так восхитительно не замечал того, что каждый другой на его месте уже давным-давно бы понял. Да, она делала вид, что ничего не понимает, отвечала все время уклончиво, старалась казаться легкомысленной, дразнила его, как и следует в таких случаях, но все только потому, что не хотела слишком облегчать его задачу, не хотела пасть ему в ноги, боясь отпугнуть преждевременной капитуляцией. К тому же разве не мужчина должен сделать первый шаг, ведь законы человеческого общения требуют этого и по сей день?

Пока она произносила эти незамысловатые слова, он, понурив голову, глядел на ее руки и вдруг увидел, как они тянутся навстречу ему, словно желая вручить или получить подарок, неважно какой. Заглянув в ее встревоженные, искренние глаза, он увидел, как в них происходит удивительное превращение: насмешка преобразуется в открытое, честное признание, смысл которого понятен даже ему, и только тогда он осознал, что она не смеется над ним.

– И ты выйдешь за меня замуж? – поспешно произнес он, словно боялся, что она передумает.

– И я обязательно выйду за тебя замуж, – заверила его Джез. Он обнял ее, немного неуклюже, и притянул к себе, так что ее лицо оказалось у него под подбородком.

– А сейчас давай помолчим. Милый, поцелуй меня. Так мы всегда поймем друг друга.

XVIII

Джез с трудом пробуждалась от глубокого сна, совершенно забыв, где она находится. Она не помнила, какой сегодня день недели, не знала, который час, не представляла даже, где она. Единственное, что сразу до нее дошло, – что наконец пошел дождь; тяжелые капли, барабанившие по крыше и стучавшие в окна, разбудили ее, но сон был так сладок, что она пыталась еще хоть на несколько мгновений его продлить, и вдруг неожиданно осознала, что лежит в постели с Кейси Нельсоном и постель это его, а вовсе не ее. Как только она услыхала его теплое, спокойное дыхание, почувствовала рядом его крепкое и надежное тело, все остальное перестало для нее существовать, и она закрыла глаза, чтобы до конца ощутить безмерность своего счастья.

Оно, это счастье, было сильным и чистым, абсолютно лишенным каких-то недомолвок, вопросов, полутонов. Оно не просто казалось полным, оно и было именно таковым, естественное явление природы, которое существовало всегда, ожидая, когда она придет и насладится им. Господи, подумала она, как же долго они оба шли к этому счастью! Долгие месяцы, когда все должно было решиться в считанные часы или даже минуты. Но они были слишком хорошо воспитаны и старались закрывать глаза на то, в какие игры играют люди, какие маски носят, какие подозрения живут в их сердцах, поэтому они не могли просто посмотреть друг на друга, понять – ибо они должны были понять все с самого начала – и честно признаться друг другу в своем открытии.

Наверно, она была единственной женщиной своего возраста, согласившейся выйти замуж за мужчину, который всего-навсего ее поцеловал, но вчера они наконец наверстали упущенное. Кейси был... Она задумалась, подыскивая нужное слово, и с внутренней дрожью произнесла про себя: «виртуоз». Он заставил ее пожалеть о том, что в ее жизни были другие мужчины. Но если бы их у нее не было, она бы не смогла по достоинству оценить его, стыдливо подумала Джез, с головой забираясь под одеяло, чтобы почувствовать его запах. Может, это неправильно, что мужчина пахнет так хорошо? Каждая клеточка его тела. Пожалуй, надо его разбудить, для его же пользы: зачем он тратит свой восхитительный запах на сон, когда он может проснуться и они снова займутся любовью?

Пытаясь понять, можно ли уже будить Кейси или пока еще рано, Джез посмотрела на часы. Почти полдень. Или полночь? Нет, вчера в полночь они еще не спали. Не могли же они проспать двадцать четыре часа подряд! Значит, сейчас полдень, только очень дождливый и темный. Хорошо еще, что сегодня воскресенье и нет Сьюзи, а то она могла бы пройтись по дому в поисках проголодавшихся хозяев, заглянуть сюда, обнаружить их вместе в постели и... Пожалуй, она испытала бы шок. Джез хихикнула, представив себе Сьюзи. Нет, она настолько умудрена жизненным опытом, что скорее была бы шокирована их невинностью.

Вдруг Джез на лоб упала капля. Она высунула лицо из своего уютного гнездышка и с негодованием посмотрела на потолок. За первой последовали новые и новые капли, постепенно превращаясь в маленький ручеек, а затем уж в настоящий водопад. Джез принялась ожесточенно трясти Кейси за плечо.

– Что такое... милая, любимая моя... – забормотал он.

– Крыша течет!

– Черт! Дай я подвинусь... кровать...

– Вставай, городской житель!

– Послушай, ты же обещала меня больше не дразнить... ну, иди сюда...

– Кейси, милый, ну, пожалуйста! Дождя давно не было, а крыша старая и, должно быть, протекает во многих местах. Мы должны осмотреть весь дом!

– Ты серьезно?!

– У нас нет выбора.

– Давай просто найдем другую кровать, а эта тем временем высохнет. О господи, ведь вымокнет мой факс! – Его сонливость как рукой сняло.

– Кейси!

– Хорошо, хорошо, но ты должна мне помочь.

– С удовольствием, – горячо пообещала Джез, пытаясь отыскать одежду.

Кейси тем временем выключил факс из розетки и поставил на стол в гостиной.

Они быстро пробежали по веранде, проверили многочисленные комнаты, но на сердце у Джез было неспокойно. У нее было такое чувство, что потолок протекает не только в комнате Кейси.

– Архив! – вдруг вспомнила она. – Как же я могла забыть? Где ключ?

Когда дверь была наконец открыта, они услыхали шум воды там, где его быть не должно. Джез затаила дыхание, Кейси включил свет. В комнате, где хранился архив, стояли те немногие вещи, которые нельзя было переносить, поэтому ее надо было осмотреть в первую очередь. Наконец, обнаружив место протечки, Джез вздохнула с облегчением: на стене, где расположились полки с документами, следов влаги не было, но в противоположном конце комнаты струйки воды образовали небольшую лужицу на полу.

– Слава богу, фото не пострадали! – радостно воскликнула Джез.

– Дыра в крыше может увеличиться, – предупредил Кейси. – К тому же могут образоваться новые протечки, так что давай лучше перенесем папки в какое-нибудь безопасное место, где они все время будут у нас на глазах.

– Перенести папки? Мы вдвоем? Да их здесь сотни!

– Вместе мы с тобой пока достаточно сильны, – усмехнулся он.

– Что касается меня, то это в прошлом, – покорным тоном пробормотала Джез. – Все куда-то исчезло с тех пор, как появился ты.

– У нас есть шанс еще немного побыть вдвоем, пока крыша не рухнула.

– Тогда забирайся на лестницу и передавай их мне, – предложила Джез. – Пообедаем, когда закончим, а там видно будет.

Два часа спустя, вконец измотанные, но преисполненные чувства исполненного долга, Кейси и Джез перенесли все папки в гостиную и аккуратно сложили на полу в том порядке, в каком они стояли на полках. Только маленький коричневый альбом, принадлежавший ее прабабке, Джез положила на стол в своей комнате: она помнила, какие очаровательные, изящные открытки ко Дню святого Валентина хранились в нем, и тайно решила воспользоваться ими, поскольку День святого Валентина был уже на носу и Эмилия наверняка не стала бы возражать.

Была уже глубокая ночь. Они с Кейси отметили завершение героической операции по спасению документов едой, вином и любовью, время от времени навещая спальню Кейси и архив, чтобы вылить воду из ведер, куда она набиралась, стекая с потолка. День выдался тяжелый, и Кейси крепко спал, на этот раз у нее в комнате. Джез с удивлением смотрела на него. Очевидно, между полами существует какое-то принципиальное различие, раз мужчины могут моментально засыпать после акта любви, пусть даже он венчает дождливый, нервный и напряженный день. А она сама никак не могла уснуть, прислушиваясь к тихому шуму дождя и чувствуя себя ребенком, перевозбудившимся после рождественского торжества. Она пыталась забыться, но не в состоянии была расстаться с ощущением чуда, которое вдруг случилось в ее жизни. Ей казалось, что она будет бодрствовать всю ночь.

Может, взять какую-нибудь скучную книгу? Она оглядела комнату и не нашла ни одной, которая обещала быть скучной. Ванну на сон грядущий она уже приняла; она считала до ста, представляла себе, что спускается на лифте, отмечая про себя номера этажей, воображала, будто медленно крутится на чертовом колесе, но ни один из привычных способов не помогал.

Тогда Джез выскользнула из постели, взяла альбом Эмилии и забралась обратно под стеганое одеяло. Она вспомнила про письмо своей прапрабабки и решила, воспользовавшись школьным знанием испанского, попробовать перевести написанный четким почерком документ на английский, полагая, что это поможет ей победить бессонницу. Ее мозг, надеялась она, не справится с этой почти невыполнимой задачей, и она провалится в забытье, в котором так нуждалось все ее усталое тело.

Меньше часа спустя глаза у нее слипались и почерк казался совсем неразборчивым. Письмо начиналось с теплого, но довольно формального приветствия предполагаемой невестке, Эмилии Монкада-и-Ривера, от будущей свекрови, Хуаниты Изабеллы Валенсия Килкуллен. Из письма выходило, что женщины были троюродными сестрами – Джез никогда об этом не знала. Голова соображала все хуже и хуже, и предпоследний параграф давался с таким трудом, что Джез решила отказаться от своей затеи, но перед сном все-таки перечитать текст, который ей удалось перевести.

«Теперь, когда ты собираешься... и стать женой Килкуллена, ты должна узнать о договоре... который мой род, род Валенсия, заключил в местечке... со святыми отцами много лет назад. Я чувствую... что ты будешь, как и я... горда узнать, что Килкуллены... не испанцы... Валенсия. Они... согласились на договор, когда мой... муж... ранчо моего отца, и они чтут его с тем же... что и Валенсия».

– Многоточие, многоточие, многоточие, – бормотала Джез, гася свет и откладывая листок с переводом, в который было завернуто письмо. Когда листок соскользнул на пол, Джез уже крепко спала.

Конечно, размышляла Лидди Килкуллен, продавщица в «Бергдорфе» – дама весьма тактичная, но даже всего ее такта не хватило, чтобы скрыть удивление, когда покупательница, никогда прежде не позволявшая себе ничего, кроме уцененных товаров, вдруг направилась прямиком к самым модным вещам, только-только поступившим в продажу, и попросила отнести кое-что из отобранного ею в примерочную. Продавщица сказала, скорее даже предупредила, что все вещи новые и еще долго не будут уценены.

Что и говорить, продолжала думать Лидди, растянувшись в шезлонге в комнате у Фернанды и попивая чай, она выглядела слишком глупой и взволнованной. Она пропустила это неуместное замечание мимо ушей, сказала что-то о том, что скоро приходит ее пароход, и продолжала покупать, покупать, покупать. Она даже не смотрела на цену. Стоило вещи ей приглянуться, как она тут же покупала ее: она покупала одежду для утреннего выхода, на день и на вечер, в десятки раз больше того, что когда-либо приобретала за один раз; одежда для курорта всегда была более экстравагантна, чем обычные летние модели, но именно такая и была ей нужна для поездки в Калифорнию, где она собиралась руководить действиями дочерей.

Вообще-то, вынуждена была признать Лидди, эти наряды ей не скоро понадобятся. Зимой в Калифорнии не очень-то курортная погода, в это время там царит межсезонье, когда скорее требуется костюм с блузкой, а по вечерам даже теплое пальто. Лидди вполне отдавала себе отчет, что поездка в Калифорнию была лишь предлогом пройтись по магазинам и накупить именно той одежды, которая единственная во всем городе не была выброшена на распродажу, но это ее ничуть не волновало.

Только так она могла отпраздновать свалившееся на нее богатство, а такое событие нельзя было не отметить. Если бы она была сладкоежка, то накупила бы столько шоколада, что довела бы себя до приступа; если бы она любила выпить, то все время находилась бы под кайфом; если бы любила поесть, то сейчас, наверно, растолстела бы фунтов на двадцать по сравнению с тем временем, когда еще не начала дел с Джимми Розмонтом. Но жизнь давно научила ее ограничивать себя в сладостях, напитках и еде; она не собиралась даже покупать драгоценности, пока не подберет себе новый гардероб.

Одни женщины выбирают одежду, чтобы показать свои драгоценности, другие подбирают украшения к одежде, но она не принадлежала ни к тем, ни к другим, в приступе самолюбования решила Лидди. Она была из той немногочисленной когорты женщин, костюм и украшения коих, пусть даже самые скромные, составляют безупречный фон, на котором блещет лишь их хозяйка.

Да, вот что могут сделать настоящие деньги! Например, помочь раскрыться ее таланту, который прежде находился под спудом, потому что ей постоянно приходилось выгадывать и рассчитывать, на что потратить те крохи, которые она имела. Она всегда была в восторге от своих богатых друзей, ей хотелось понять, что это – быть богатым, она страстно желала оказаться на их месте, но сознавала, что нельзя ни вообразить себе, ни понять что-то глубинное в человеке, пока не побудешь в его шкуре, не прочувствуешь его жизнь как свою, не ощутишь независимости.

Интересно, а что деньги сделают с Фернандой и Валери? Конечно, они тоже изменятся, но вот в какую сторону? Трудно сказать. Возможно, деньги не принесут им счастья, они станут действовать неосмотрительно, вести себя неподобающим образом, переменятся к ней. Именно эти мысли заставляли ее ехать к ним. Телефон – не самое надежное средство общения с дочерьми; теперь, когда они получили наследство, о котором она столько мечтала, они больше, чем всегда, нуждаются в ее совете и опеке. Вот уже целых тридцать лет она наблюдала ту жизнь, в которую они теперь готовились вступить, и знала все ловушки, которые подстерегают на этом пути.

Да, продолжала думать Лидди, уж в чем она стала настоящим экспертом, так это в образе жизни богачей. Никто не может похвастаться объективностью в этом вопросе, как она, по собственной воле ставшая – если быть до конца откровенной самой с собой – приживалкой. Честно говоря, она, конечно, платила сполна за свое место в мире миллионеров, платила изо дня в день, стараясь содержать в порядке свои счета, и тем не менее была приживалкой, не имевшей полного права находиться среди них.

Но с этих пор ей уже не придется считать каждую копейку! Не придется униженно благодарить, выдавливая из себя очаровательную улыбку, посылать цветы на следующий день после торжества, узнавать, не должна ли она кого-то пригласить, – с сегодняшнего дня другие будут чувствовать себя обязанными ей. Подобно признанной красавице, известной кинозвезде или великому таланту, богатая женщина может позволить себе жить беззаботно, снисходя до окружающих только тогда, когда сама того пожелает.

Неожиданно для себя Лидди поняла, что больше никогда не вернется в Марбеллу. Словно после долгих и тщательных раздумий, она уже точно знала, где будет жить: в Сан-Клементе.

Как удивительно, что теперь, когда она может безбедно существовать в любом уголке земного шара, она, словно завершив полный круг своей жизни, возвращается в маленький городок в Калифорнии! Но пока Димс Уайт остается губернатором, пока их с Норой второй дом находится в Сан-Клементе, она будет жить там.

Когда же она научится не лукавить перед собой, подумала Лидди, ставя чашку на стол и улыбаясь, как девчонка. Примеряя сегодня наряды, она думала только о том, понравятся ли они Димсу. Все ее разглагольствования о дочерях имели мало отношения к действительности. На самом деле истинной причиной ее отъезда был Димс. Девочки могли бы прекрасно обойтись и без нее, но она нужна была своему любимому, и вот теперь, наконец, могла поехать к нему.

Интересно, кто же главный агент по продаже недвижимости в Сан-Клементе? Такой, который может предложить наилучшие варианты?

– Боюсь, мне никогда не удастся разлучить тебя с Валери, – сказала Фернанде леди Джорджина Розмонт.

– А я думала, она тебе нравится, – заметила Фернанда. Женщины возвращались в «Ритц» после поездки в Сан-Хуан-Капистрано, где Джорджина существенно пощипала удивительную коллекцию антиквариата в магазине Джепа Дюренбургера, скупив практически все лучшие экспонаты и самую дорогую мебель.

– Нравится, – признала Джорджина, – но когда она с нами, мне не так интересно, как когда мы вдвоем. Я чувствую себя лет на сто моложе, чем Вэл, а ты? Слава богу, старая кляча не увязалась с нами. Вот будет веселье, когда мои драгоценные помощники увидят тот гроб, который им надо будет доставить в Нью-Йорк, я имею в виду покупки у Дюренбургера, – теперь-то им придется держаться со мной уважительнее.

– Джорджи, да они просто обожают тебя, – воскликнула Фернанда.

Она не уставала поражаться этой маленькой рыжеволосой англичанке: та носила свою необыкновенную красоту с поразительной небрежностью, никогда не смущалась и смотрела на себя с изрядной долей самоиронии.

– Я просто стараюсь быть честной, Ферни. Ты прекрасно знаешь, что я плохо разбираюсь в этих делах и совсем не умею создавать интерьер... Джимми просто хочет, чтобы у меня было какое-нибудь увлекательное занятие. Как только оно мне надоест, я придумаю что-нибудь еще. Может, хорошенький цветочный магазин. Я прекрасно могла бы составлять букеты. Какие угодно.

– А почему не кондитерскую?

– Гениально! Я стану печь булочки и раздавать лепешки, а ты будешь разливать чай. Как тебе такая идея? Мы вместе можем открыть дело. Послушай, Ферни, а было бы здорово, если бы мы могли работать вместе. Тебе нужно чем-нибудь заняться, ведь не будешь же ты целыми днями только и делать, что пересчитывать свои денежки.

– Но я никогда ничего не делала. Зачем же начинать именно теперь, когда я стану сказочно богатой?

– Всегда лучше сделать над собой усилие, энергично взяться за дело, показать всем, на что ты способен. Ведь ты же не хочешь заседать во всех этих благотворительных комитетах? Продавать билеты на всякие там балы, покупать билеты на балы, ходить на эти балы, и так без конца? «Извините, милые дамы, мы не можем выйти к обеду, нам надо стряпать лепешки, а потом будет стирка».

– А я думала, тебе нравятся все эти вечера и балы... Ты так здорово умеешь их устраивать.

Фернанда въехала на гостиничную стоянку. Они вышли из машины и направились к лифту: Розмонты снимали номер на одном этаже с Фернандой и Валери.

– Я это делаю, только чтобы угодить Джимми. Для меня это не составляет труда, по крайней мере, не составляло в прошлом году, когда все еще было для меня в новинку. Но теперь мне это начинает порядком надоедать – скучно, утомительно и бессмысленно. Мне было бы проще посылать им деньги, а самой туда не ходить. Пойдем, милая, закажем чай и посмотрим, смогут ли нам предложить такое же хорошее обслуживание, какое мы собираемся наладить в нашем маленьком кафе.

– А где Джимми?

– Он на целый день уехал в Сан-Франциско и до ужина не вернется. Все какие-то встречи... Ты же знаешь Джимми!

Женщины пили чай и ели бутерброды в относительном молчании. Джорджина, казалось, полностью ушла в свою безумную идею устроить кафе, а Фернанде было достаточно того, что она может просто получать удовольствие, глядя на свою подругу. Джорджине было двадцать девять, на целых десять лет меньше, чем Фернанде. Они чувствовали себя на удивление уютно в обществе друг друга, будто были ровесницами. То ли Джорджина была старше своих лет, то ли Фернанда моложе? А возможно, и то, и другое.

Когда поднос с закусками унесли, Джорджина направилась к себе в комнату.

– Пойдем со мной, Фернанда, поболтаем, – предложила она. – Мне хочется немножко полежать. Боюсь, я переусердствовала с покупками.

– Я лучше пойду к себе. Может, ты вздремнешь.

– Нет, честно, мне вовсе не хочется спать, просто ноги немного гудят. К тому же я не хочу, чтобы Валери знала о твоем возвращении.

Какой она еще, в сущности, ребенок, подумала Фернанда. Впрочем, они одинаково относились к Валери. Обе они были как дети, которые прячутся от строгой воспитательницы. С того момента, как Джорджина приехала в «Ритц», – через несколько дней после встречи сестер с Джез, – они постоянно пытались улучить минутку, чтобы побыть вдвоем, как это часто бывало во время их обедов в Нью-Йорке, но к ним неизменно присоединялась Валери.

Фернанда вполне отдавала себе отчет в том, что продажа ранчо – не ее ума дело, этим займутся более умные головы. Она не возражала, чтобы Джимми и сэр Джон взяли дело в свои руки. Ей было достаточно того, что она вырвалась из Нью-Йорка, а присутствие Джорджины создавало ощущение праздника.

Она тоже не хотела, чтобы Валери знала об их возвращении от антиквара. Она просто не хочет ни с кем делить Джорджину, вдруг осознала она. Находиться наедине с Джорджиной – в этом было что-то волнующее, дающее ощущение исключительности, которое сразу разрушалось в присутствии здравомыслящей, организованной умницы Валери. Должно быть, так все девчонки относятся к своим лучшим подругам, размышляла Фернанда. У нее никогда не было такой подруги, какой обзаводятся в школе, – с ней шепчутся о других девчонках, секретничают, ревнуют ее так, будто она мальчишка. Сама Фернанда всегда была настолько занята собой, своим стремлением к красивой жизни, что у нее не было времени искать себе настоящую подругу; она не находила вокруг ни одной девочки, похожей на нее, с которой можно было бы запросто поговорить, а если таковая случайно встречалась, то бывала так же одинока и замкнута, как Фернанда.

Вслед за Джорджиной Фернанда вошла в изысканно обставленную спальню. Еще раньше Джорджина объяснила, что они с мужем никогда не спят вместе, потому что он либо вскакивает ни свет ни заря, либо ложится очень поздно, названивая партнерам во все точки земного шара.

– Иди сюда, радость моя, садись, – пригласила Джорджина, усаживаясь на кровать и хлопая рукой по покрывалу. – Мне просто нужно задрать ноги.

– Ты не выглядишь усталой.

– Да я вовсе не устала. Мне очень хорошо здесь. Я специально попросила горничную оставить шторы опущенными, чтобы можно было отдохнуть в полумраке. Этот яркий солнечный свет... После вчерашнего дождя он действует мне на нервы. Хорошо, что в Нью-Йорке так сумрачно зимой.

– Ты скучаешь по Лондону?

– Немножко. Или, скорее, скучала, пока не встретила тебя. Ты такая радость, Ферни, такая хитрая плутовка, такая бессовестная кокетка, дикарка, роскошная подделка под простую пастушку. Ты напоминаешь мне подругу, от которой я была без ума... Конечно, она была совсем непохожа на тебя, разве что гораздо более коварная...

– О ком ты говоришь? – спросила Фернанда, почувствовав укол ревности от того, каким мечтательным голосом говорила Джорджина.

– Мы вместе учились в пансионе... Ее звали Клэр. Она была старше меня... Должно быть, ей было пятнадцать, когда мне было двенадцать, но мы крепко подружились, несмотря на разницу в возрасте. Я никогда не забуду Клэр.

– И ты до сих пор с нею видишься?

– Боюсь, что теперь вряд ли ее узнаю. Я слышала, она стала идеальной женой и идеальной матерью четырех идеальных, скучных-прескучных детей... Обещай мне, Фернанда, что ты никогда не совершишь ничего подобного!

– Я бы не смогла, даже если бы захотела. Я неидеальна по сути.

– В школе Клэр была совсем другой. Мы жили вместе, в одном общежитии, и я была просто без ума от нее... Порой во время занятий хора я смотрела на нее, не в состоянии оторваться, и не могла петь. Я пожирала ее глазами, когда мы были в столовой, повсюду шпионила за ней. Такой безумной, слепой любви у меня больше не было никогда.

– Любви?

– Да, Ферни, любви. Чистой, первой любви, самой сладостной, которую невозможно забыть.

– А потом она окончила школу и вы больше с ней не встречались?

– О, нет, судьба не могла быть так жестока ко мне. Нет, однажды ночью, когда я уже была в постели, Клэр вошла ко мне – старшим девочкам разрешалось больше, чем малышам, они, например, могли позже ложиться спать, – закрыла за собой дверь, подошла и села ко мне на кровать, вот как ты сейчас сидишь. Потом наклонилась и поцеловала меня в лоб.

– А что она сказала?

– Сказала, что заметила, как я не отрываясь смотрю на нее, и решила узнать, в чем дело. Конечно же, она просто дразнила меня, потому что сама все прекрасно понимала. Я просто потеряла дар речи и не могла ничего сказать, и тогда она поцеловала меня в губы... впервые меня кто-то целовал в губы... А она все целовала и целовала меня... Она знала, что делает.

Джорджина говорила тихим, задушевным голосом, словно воспоминания полностью завладели ею.

– У нее были такие сладкие губы, Ферни! И знаешь, когда я, наконец, решилась поцеловать ее в ответ, она стянула с меня сорочку и принялась целовать мне грудь... она тогда еще только формировалась, грудки были такие нежненькие, такие маленькие, и, просыпаясь, я каждое утро ощупывала их, не успели ли они за ночь хоть немного подрасти... Так вот, она все целовала и целовала меня в грудки, играла с ними до тех пор, пока я не почувствовала, как они начали набухать. Тогда она забралась ко мне под одеяло, и я почувствовала, как она трогает меня рукой между ног... Ее пальчики трогали меня там... Так нежно, так восхитительно... Никто так меня до этого не ласкал, кроме... Кроме меня самой... Но мне и в голову не могло прийти, что будет так приятно, когда это станет делать кто-нибудь еще... Мне было... понимаешь, это так трудно объяснить, но ничто больше не казалось мне таким... таким безумно важным... у меня было ощущение, что я не жила, не понимала всей прелести жизни, пока Клэр не стала трогать меня там, между ног... и она продолжала трогать меня, пока я... В общем, ты понимаешь, Ферни, о чем я говорю. Я понятия не имела, что нужно сделать, чтобы показать, какое наслаждение я испытала, и она объяснила мне, как доставить ей удовольствие. Таким был мой первый опыт. С тех пор Клэр при каждом удобном случае приходила ко мне, и я училась у нее... Я научилась таким вещам... Я была способной ученицей. – Джорджина тихо рассмеялась. – Лучшей ее ученицей.

– А что было потом, когда Клэр окончила школу? – Фернанда сама не узнала свой голос, он звучал словно издалека.

– Сначала я просто места себе не находила. Только и думала о ней. Конечно, я сама себе делала... но это было, конечно, уже не то... К тому времени я не могла без этого жить... Мне было тринадцать, и все мои мысли были заняты только этим. Я с трудом заставляла себя делать уроки, еле-еле тянула учебу, и вот однажды я заметила девочку, которая смотрела на меня так же, как я когда-то на Клэр. И как-то ночью я пошла к ней...

– А дальше? – хрипло спросила Фернанда.

– Мы занимались любовью, как когда-то с Клэр! С тех пор у меня всегда была подружка, пока я не уехала из Англии, но ни одна из них не могла вытеснить из моего сердца образ Клэр, никто не был столь же восхитителен, никого я не желала так, как ее, ни по кому не сходила с ума... Пока не повстречала тебя. – Голос Джорджины дрогнул, но сама она даже не пошевелилась, не протянула руку к Фернанде.

– Я не... Мне и в голову не приходило... Я никогда... – Фернанда запнулась, не решаясь посмотреть на Джорджину. Она была смущена и поражена тем, что только что узнала, к удивлению примешивался невольный и неодолимый восторг. Удобно расположившись в кресле в этой комнате, где царил полумрак, слушая мечтательный, прекрасный голос Джорджины и рисуя в своем воображении сцену девичьей любви, Фернанда вдруг почувствовала небывалое возбуждение. Да возможно ли такое? Ее никогда не волновали женщины... Конечно, подобные мысли посещали ее много раз, но она быстро прогоняла их, считая лишь простым любопытством. Всем в тот или иной момент приходит такое на ум, это еще ни о чем не говорит.

– Я знаю, что тебе «в голову не приходило», цыпленочек мой. Зачем, ты думаешь, я рассказала тебе про Клэр? Ведь не думаешь же ты, что я стала бы рассказывать об этом кому-то еще? Ферни, ведь тебя не устраивают мужчины, правда? Все считают, что ты сначала используешь мужчину в своих целях, а потом бросаешь его ради другого, но я-то знаю, что тебя просто никто из них не устраивает в любви. Я права?

– Я... да... Просто мне казалось, что это... Что-то не в порядке со мной...

– Такого просто не может быть! О, любовь моя, с тобой абсолютно все в порядке! Я чувствую, я напугала тебя своим рассказом, тем, что я испытываю по отношению к женщинам. Ты нервничаешь, напряжена, придумываешь всякие доводы против... Но что плохого, если ты один раз попробуешь... со мной? Только один разочек, как эксперимент... Если тебе не понравится, мы больше никогда не станем этого делать, забудем о том, что было, просто останемся лучшими друзьями. Я обещаю, потому что мне доставляет такое удовольствие быть с тобой. Я только тебе покажу. Тебе не придется ничего делать, ты даже рукой не пошевельнешь... И если ты попросишь меня прекратить, я немедленно прекращу... Я просто проведу урок для начинающих, как делала это в школе.

Да разве она может отказаться, разве она может вот так просто встать и уйти, подумала Фернанда. От волнения ей было трудно дышать.

– Только запри дверь! – с трудом выдавила она.

Пока Джорджина исполняла ее просьбу, она подумала, не лечь ли ей на кровать, но от волнения не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Она не знала, как это делается, и страшно переживала, но Джорджина подошла к ней, встала позади кресла и принялась гладить ее по волосам, да так успокаивающе, так нежно, что Фернанда почувствовала, как напряжение покидает ее.

– Вот так, хорошо. О, я так давно мечтала об этом, – приговаривала Джорджина, прижимая Фернанду к себе. – За обедом я всегда смотрела на тебя и представляла себе, каковы твои волосы на ощупь – мягкие, душистые, даже мягче, чем я себе представляла. Иди сюда, ложись на кровать. Дай мне посмотреть на тебя.

Она положила руку Фернанде под голову и поцеловала ее в лоб. Та вздрогнула от приятного предчувствия, вспоминая о том, как начала свой урок Клэр, откинулась на подушки, закрыла глаза и подставила губы под поцелуи Джорджины. Какой восхитительный рот, думала она, и так красиво очерчен; губы не знают помады и так теплы, так нежны; маленький острый язычок проникает в ее рот так осторожно, так неуверенно, не то что неуклюжий язык мужчины, всегда или слишком требовательный, или слишком большой.

Когда Джорджина прервала свой долгий поцелуй, Фернанда подумала, что она решила раздеться, и стала было расстегивать пуговицы на блузке, как вдруг почувствовала руку Джорджины на своей.

– Дай я сама раздену тебя. Я хочу быть твоей рабыней.

– Что?

– Твоей рабыней, любовь моя. Я хочу прислуживать тебе, все за тебя делать, выполнять все твои желания. Мы ведь никуда не спешим, у нас вся жизнь впереди. Чем дольше я смогу доставлять тебе удовольствие, тем лучше. О, как бы я хотела, чтобы все это длилось очень-очень долго. Я хочу, чтобы ты говорила мне, что делать.

– Так тебе говорила Клэр? – пробормотала Фернанда.

– Нет, я поняла это гораздо позже... Так можно я буду твоей рабыней?

– Да... конечно, да...

– Можно, я расстегну тебе блузку?

– Да.

Джорджина принялась очень медленно расстегивать пуговицы, и Фернанда слышала, как участилось ее дыхание, но, когда роскошные груди Фернанды вырвались на свободу, Джорджина не смела прикоснуться к ним, пока не получила разрешения. Только тогда она стала ласкать их кончиками пальцев, точно зная, какой силы должно быть прикосновение, чтобы доставить максимум удовольствия. Эти опытные, чувствительные пальцы знали, как возбудить в Фернанде желание, все приближаясь к соскам, но не касаясь их, так что соски напряглись, изнывая от желания, чтобы руки Джорджины наконец дотронулись до них. Но Джорджина медлила, ожидая приказаний.

Фернанда вся напряглась под этой изощренной пыткой, выгибая спину и шею и желая только одного: чтобы Джорджина сама попросила разрешения. Джорджина, ее раба! Но хотя теплое дыхание Джорджины согревало ей грудь, та молчала, и Фернанда наконец поняла, что рабу не позволено многого, и о более интимных ласках хозяину придется просить самому. Она облизнула палец и быстро дотронулась им до груди, словно подавая сигнал, и тогда раскрытые губы Джорджины немедленно устремились вниз, обхватив сосок и принимаясь со знанием дела, но очень осторожно посасывать его, стараясь не причинить боли, в отличие от большинства мужчин, в порыве страсти готовых на все.

– У нас вся жизнь впереди... Чем дольше, тем лучше, – приговаривала Джорджина, а Фернанда просто задыхалась от восторга.

Ей всегда хотелось, чтобы соски ей целовали гораздо дольше, чем было удобно мужчинам, и целовали именно так, чтобы наслаждение таилось в самом этом прикосновении. Ей не нравилось, что мужчины используют этот прием лишь для того, чтобы ее возбудить и скорее овладеть ею. Она повернулась на бок и полностью отдалась на волю Джорджины, ее полных губ, нежного языка и едва покусывающих зубов, совершенно не думая о своей рабыне, поглощенная лишь собой и своим наслаждением: сейчас рядом с ней находился не мужчина с его неудовлетворенным желанием, гонимый целью, которой непременно хочет достичь, а прекрасная, покорная рабыня, которой она, Фернанда, позволяла ласкать себя.

Долгие, восхитительные минуты, наполненные вздохами и обожанием, лишенные заданности и предопределенности, прошли, прежде чем Фернанда указала на застежку брюк, и Джорджина послушно расстегнула пуговицу, затем «молнию» и стянула их с Фернанды. На Фернанде были маленькие трусики, которые она не пожелала снять, чтобы испытать терпение Джорджины. Она не дотрагивалась до обнаженного тела подруги, лишь с удивлением смотрела на него из-под полуприкрытых век. Она еще не встречала женщины, у которой фигура была бы лучше, чем у нее; невысокая, одного роста с Джорджиной, она могла похвастаться гораздо более округлой и крепкой грудью, полной спиной и тонкой талией, более широкими бедрами. Неудивительно, что, одетая, она казалась толстушкой. Обнаженная, она была как богиня.

Теперь Джорджина, не получившая разрешения снять трусики, должна была, следуя указующему персту, коснуться губами заветного местечка, скрытого под шелком. Фернанда знала, что трусики мокрые насквозь, и ей хотелось, чтобы Джорджина губами почувствовала эту влагу, чтобы язычок ее прошел через тонкую ткань, чтобы она наконец получила то, чего так хотела, но не до конца, еще не касаясь обнаженного тела. Не сейчас. Джорджина притронулась губами к тому месту, на которое указала Фернанда, но лишь едва-едва, склонив голову в знак повиновения.

– Языком, рабыня, языком, – резко скомандовала Фернанда.

Она снова легла, стараясь не двигаться и чувствуя, как маленький язычок упирается в шелк, прикрывающий ее наружные губы, но вскоре ей стало мало этого, и, резким движением сорвав с себя трусы, она раздвинула ноги, тяжело дыша, помогая себе пальцами, чтобы Джорджина была как можно ближе к клитору.

– Еще, – приказала Фернанда, – еще, и не вздумай остановиться... Как можно глубже!

Она почувствовала, что язычок двигается с удивительной силой, входя в нее и умело кружа вокруг наиболее чувствительных мест, а затем отступая, когда Джорджина начинала трогать клитор пальчиками. Потом она вновь приникала к Фернанде ртом, трогая набухающую плоть языком, принимаясь жадно сосать ее. Вновь и вновь, со стоном, говорящем о голоде, который невозможно утолить, повторяла она эту процедуру: сначала проникала внутрь, так глубоко, как только могла, затем убирала язык и вдруг вновь принималась ласкать им Фернанду, так что та чувствовала, что ее клитор становится все больше и больше, словно постепенно превращался в кончик маленького, но твердого пениса. Она забыла обо всем, поглощенная своим наслаждением, наслаждением, возможным лишь благодаря тому, что не было грубого вторжения в ее тело, что Джорджина точно знала, что делать, ибо она была женщиной, имела женское тело и женские чувства и знала, как дать другой женщине именно то, чего та больше всего желала.

Она чувствовала, как медленно, словно издалека приближается оргазм, но не показывала этого, потому что была уверена: ее рабыня не прекратит ласки до тех пор, пока ей этого не разрешат, ее рабыня хочет, чтобы этот акт любви длился как можно дольше, ее рабыня ничего не просит для себя и может продолжать так без конца. Никакой спешки нет, думала Фернанда, поглощенная ощущениями, которых никогда прежде не испытывала, – какое все-таки счастье, когда некуда спешить!

Скоро ей стало невмоготу молча терпеть проникающий в нее, лижущий язык Джорджины, ее теплый рот, и Фернанда перестала сдерживаться, издавая крики и вздохи, которых она никогда не позволяла себе с мужчинами, и эти звуки не заставили Джорджину прервать свое мерное, ритмичное движение. Ничто не заставит ее неожиданно прекратить свои ласки, ничто не заставит ее милый язычок исчезнуть, и вместо него не появится твердый и решительный пенис, нежеланный, ненужный. Фернанда выгнулась еще сильнее, схватила гладко причесанную голову Джорджины и притянула ее ближе к раскрытой и ненасытной расщелине, чтобы жадный и покорный рот работал еще безумнее, еще сильнее, поскольку оргазм, начавшийся где-то далеко, уже приближался, пока не захватил ее всю, и его уже нельзя было задержать, и тогда она полностью отдалась ему, ощутив наконец силу, поглотившую ее всю целиком, и застонала от счастья.

– Все... теперь все изменилось, – произнесла Фернанда, когда наконец смогла говорить.

– Я люблю тебя, Ферни!

– Все эти годы... о, Джорджи... я даже не подозревала, что все может быть вот так... ты была... у меня просто нет слов...

– Не надо ничего говорить, давай просто прижмемся друг к другу, я тебя нежно обниму, радость моя, прекрасная моя.

Она обняла Фернанду и принялась тихонько ее баюкать, крепко сжимая в объятиях, но уже не желая никаких чувственных проявлений. Однако Фернанда, впервые за всю свою жизнь испытавшая настоящий оргазм и избавившаяся наконец от неотступных мыслей о своих неудовлетворенных желаниях, неожиданно для себя обнаружила, как терпко пахнет обнаженное тело Джорджины.

Это возбудило ее любопытство, и удивление, с которым она только что смотрела на зрелую наготу Джорджины, вдруг сменилось чем-то иным, чем-то большим, чем простое удивление. Эта юная пухлость, эта белая кожа с чувственными розовыми тенями, эти светло-коричневые соски на восхитительной, тяжелой груди, прелестные светло-рыжие колечки, обрамляющие интимное местечко, оставались еще неизведанными, таинственными, страшно соблазнительными и манящими. Не отдавая себе отчета в том, что она делает, Фернанда принялась поглаживать Джорджину, в глазах которой светилась притворная покорность, а все нежное лицо излучало радость, Джорджину, которую она так любила. Она вдруг испытала приступ незнакомой ей доселе бешеной страсти, почувствовала, как новое, неведомое прежде желание, которое не способен был вызвать ни один мужчина, поднимается из самых недр ее естества, и, ни слова не говоря, не спрашивая разрешения, она бросилась на кровать, прижала руки Джорджины к матрасу и оседлала это великолепное тело, распростертое под ней, все еще загадочное, но уже всецело принадлежащее ей. Она вновь почувствовала, как набухает все внутри – жадно, тяжело, агрессивно. Опять, господи, опять.

– Ты вовсе не должна... – прошептала Джорджина. – Я сделала это только для того, чтобы доставить тебе удовольствие.

– Замолчи и лежи спокойно! Я собираюсь заняться с тобой любовью.

– Сьюзи, расскажи, что тебе известно о моей прабабушке Эмилии, – попросила Джез, сидя на кухне за столом и наблюдая за работой кухарки, как всегда, сноровистой и умелой.

– Да ничего. Откуда ж мне знать про нее, Джез? Ведь я начала здесь работать только в 1961-м. Мы же не будем опять ссориться из-за моего возраста, правда?

Сьюзи заговорщически подмигнула Джез. Ясно как белый день, она что-то затевает, а в такое дождливое воскресенье что еще это может быть, как не то, чего она уже давно ждала. Уродливее она от этого не стала, уж это видно. Давно пора. Майку Килкуллену наверняка хотелось бы, чтобы Кейси и Джез полюбили друг друга, пусть они и скорбят о нем.

– Ведь ты дома говоришь по-испански, да, Сьюзи? – спросила Джез.

– Да когда как. Моим ребяткам все равно, на каком языке говорить, муж предпочитает испанский, моя мать, кроме испанского, других языков не знает, а внуки, кроме ругательств, по-испански и двух слов не могут связать.

– А ты умеешь читать по-испански?

– Хуанита Изабелла, а ты по-английски читать умеешь? – Сьюзи фыркнула. – Чему, ты думаешь, я целых четыре года училась в школе?

– Тогда, ради бога, сядь и посмотри вот сюда. – Джез положила перед Сьюзи свой листок и письмо.

– Ты что, уроки готовила?

– Не совсем.

– Так всегда выглядела твоя домашняя работа. Какие каракули! Впрочем, не так плохо, как нынче выглядят комната Кейси и архив. Я уже пригласила рабочих – они сейчас кроют крышу, пока опять не пошел дождь.

– Послушай, Сьюзи, ты должна мне помочь. Это письмо от моей прапрабабушки моей прабабушке Эмилии. Я не могу перевести здесь один абзац – совсем не улавливаю смысла, – Джез показала Сьюзи строчки, которые накануне ночью пыталась перевести, и та, достав очки, склонилась над письмом с его четким вычурным почерком и выцветшими коричневатыми чернилами.

– Смысл я уловила, – сказала она наконец. – Или ты хочешь слово в слово?

– Нет, только смысл.

– Насколько я понимаю, когда семья Валенсия продала ранчо Килкулленам, существовал какой-то очень строгий обет относительно этого ранчо, данный кем-то из рода Валенсия много-много лет назад местным францисканцам, скорее всего священникам миссии, пока они еще находились здесь. Поскольку Килкуллены были такими же добрыми католиками, как и Валенсия, они обязались соблюдать этот священный обет. По сути дела, Эмилию убеждают в том, что Килкуллены столь же богобоязненны, как и Валенсия, и что она должна гордиться тем, что вступает в их семью.

– Как такое может быть? – удивилась Джез. – Я в жизни не слыхала ни про какой обет.

– Может, это и не обет. Может, это связано с историей, которую мне частенько повторяла мать. Она слыхала ее от своей бабушки, а та – от своей матери, так что история эта идет из далеких времен. Они называли ее «Обет горе».

– Ты никогда мне ее не рассказывала.

– Когда ты была совсем малышкой и тебе рассказывали на ночь сказки, еще была жива твоя мать. Потом... потом о тебе заботилась Рози, а сказки рассказывал тебе отец. Короче говоря, ты никогда не надоедала мне на кухне, к тому же я всегда была занята – шутка сказать, накормить весь дом!

– Тогда расскажи сейчас!

– О, это чудесная сказка о том, как строили миссию в Сан-Хуан-Капистрано. Целых девять лет ушло на строительство большой каменной церкви, и закончили ее только в 1806 году. Церковная звонница была самой высокой постройкой в Калифорнии! Настоящее чудо. Из года в год все мужчины, женщины и дети, которые успели подрасти, помогали в строительстве церкви. Одни подносили камни прямо на руках, другие тащили на деревянных тележках. Сикоморы привозили с холма Трабуко, песчаник и известняк добывали за многие мили отсюда; доставляли сюда камень даже из Валенсия-Пойнт. Когда церковь была готова, стали собираться люди со всей Калифорнии: солдаты, сановники, сотни обращенных индейцев, – все были одеты в самое лучшее, горды и счастливы. После освящения церкви состоялась грандиозная фиеста, празднества продолжались много дней. Люди молились, устраивали шествия, пели и танцевали. Чтобы воздать богу благодарность за то, что строительство церкви закончено, старый Теодосио Валенсия и несколько францисканцев поднялись на Портола-Пик – тогда его называли Гора Луны – и, говорят, на самой вершине холма Теодосио выбрал место, ставшее священным, где поклялся перед святыми отцами, совершившими паломничество к святым местам. Он поклялся, что рука человека никогда не изменит ничего на этой земле – насколько хватает глаз с Горы Луны.

– Это и есть «обет горе»?

– Да, эта история всегда заканчивалась такими словами: «насколько хватает глаз». Вот, теперь ты знаешь эту старинную легенду. Считается, что в Сан-Хуане тоже существовала миссия, основанная, возможно, даже раньше, чем наша, но никто так и не смог обнаружить, где она была, эта миссия, которая называлась «Вьехо», и, кажется, на Портола-Пик нет ни священного места, ни алтаря, ничего, связанного с легендой.

– Но ведь этой легенде почти двести лет!

– Так бывает со всеми хорошими легендами. Некоторые даже старше. Я могла бы рассказать тебе их великое множество – в. каждой происходит какое-нибудь чудо. Могу начать с того, как расступилось Красное море.

– Сьюзи, ты циник!

– Я реалистка, милая ты моя. Работа на Килкулленов излечила меня от романтических иллюзий.

XIX

Когда Джез все же собралась с духом рассказать Кейси о неприятном разговоре, который у нее вышел со Стивом Джонсоном, его природная деловая смекалка, бывшая основой всей его разнообразной деятельности, подсказала ему, что нужно подчиниться решению о наследстве: Джез может оттянуть начало преобразования поместья, но предотвратить совсем никак не сможет. Она добавила, что знает историю Сьюзи про «обет горе», а также рассказала про загадочное письмо Эмилии, где говорится о договоре.

– Тебе не кажется, что за этим может скрываться что-нибудь серьезное? – спросила Джез с надеждой.

– Послушай, дорогая, идея Монте-Карло, конечно, ужасна, – ответил Кейси, – но мы можем противопоставить ей только неоспоримые факты. Кто-то должен объяснить связь между этой историей и письмом, иначе получится, что у нас в арсенале одни призраки и мы всего лишь хватаемся за соломинку. Есть еще какой-нибудь кладезь местных историй, помимо Сьюзи?

– Может быть... может быть, мистер Уайт – тот, который читал нам завещание, хотя он по меньшей мере на сто лет моложе, чем нужно бы. И все же их род всегда вел дела с моей семьей.

– Давай договоримся с ним о встрече. Он, возможно, и не индейский знахарь, но, кроме него, у нас все равно нет никакой зацепки.

Когда они поднимались по лестнице, ведущей в офис Генри Уайта в Сан-Клементе, Джез остановилась на полпути.

– Может, это даже и не соломинка и мы зря теряем время?

– Ерунда, – ответил он, подталкивая ее вверх. – Ему не так часто выпадает удовольствие лицезреть такую девушку.

Генри Уайт принял их с обычной учтивостью. Казалось, что слова «мой жених», употребленные Джез в отношении Кейси, удивили его меньше, чем ее самое, ибо ей прежде не доводилось их произносить. Но она чувствовала, что нельзя иначе представить Кейси такому достойному человеку, как отставной банкир.

После того как она показала ему письмо Эмилии и пересказала историю Сьюзи, он откинулся в кресле и задумчиво покачал головой.

– Моя дорогая мисс Джез, вы нашли себе весьма романтичную головоломку, но мне никогда прежде не доводилось слышать эту историю, а письмо может означать все, что угодно.

– Я знаю, но... Земля была пожалована Теодосио Валенсия испанской короной в 1788 году...

– Дорогая моя, если мы начнем вдаваться в подробности земельных пожалований испанской короны, то только понапрасну потеряем время. Подлинных актов было всего двадцать или тридцать – тут эксперты расходятся, – но до нас не дошло ни одного документального свидетельства. Возможно, на дне какого-нибудь сундука и хранится где-нибудь подлинный документ, но пока что факты говорят за то, что все они утеряны или уничтожены. По крайней мере, я не знаю ни одного человека, который бы видел эти бумаги. Даже свитки Мертвого моря не овеяны такой таинственностью.

– И все же этот договор должен что-то означать! – упрямо продолжала Джез. – Иначе Хуанита Изабелла не стала бы писать об этом в письме, которое Эмилия сочла столь значительным, что хранила его в папке со своими самыми дорогими памятными вещицами, любовными письмами и фотографиями мужа.

– Если бы в договоре с францисканцами действительно крылся какой-то важный смысл, то он упоминался бы еще где-нибудь, а не только в женской коллекции сентиментальных бумажек, – проговорил Генри Уайт. – Нет, дорогая, он был бы зарегистрирован, и каким-либо образом, где-либо и когда-либо его официальная сила была бы зафиксирована.

– Как именно зарегистрирован? – спросил Кейси.

– Ха! Действительно, как? Вы попали в самую точку, в самую гущу болота калифорнийской истории – печальной истории нагромождения несправедливостей, настоящей сточной канавы, полной осложнений и путаницы. Ха! Вы не здешний, мистер Нельсон?

– Нет, сэр, я из Нью-Йорка.

– Впрочем, даже если б вы родились здесь, это не имело бы большого значения. Теперь уже никто не пытается изучать даже историю Соединенных Штатов, что уж говорить о Калифорнии.

Мистер Уайт смотрел на них с улыбкой человека, который долгие годы ждал, когда придут такие вот два дурака и станут расспрашивать его о вещах, в которых он хорошо разбирается, а они ничего не смыслят. Несмотря на охватившее ее нетерпение, Джез решила во что бы то ни стало вытащить из него то, что он знает.

– Мистер Уайт, – сказала она вкрадчиво, – не могли бы вы ввести нас в курс дела?

– Ха! Ввести вас в курс дела? Вот уж действительно! Ничего другого не придумаешь, как начать с самого начала, то есть с 1769 года, когда вице-король Испании учредил Королевский форт в Сан-Диего. Он послал вверх по берегу экспедицию в поисках бухты Монтеррей – шестьдесят три человека плюс два священника, во главе их был Дон Гаспар де Портола. Они продвигались по берегу и крестили по дороге каждого ребенка, до которого успевали дотянуться. В итоге отец Фра Хуниперо Серра учредил к северу от Сан-Диего двадцать одну миссию. Большинство прилежащих земель было присвоено этими миссиями, но некоторые земли были пожалованы частным лицам, главным образом старым солдатам, которые хорошо проявили себя на службе.

Джез бросила незаметный взгляд на Кейси. Если он не проходил этого в школе, то она – да. Историю Хуниперо Серра не могли пропустить даже самые беспечные туристы, если, конечно, они не были из числа тех, кто, кроме Диснейленда, и шага никуда не сделает.

– Вот тут-то мы и подошли к самому неприятному. Ха! В 1821 году Испания уступила Калифорнию Мексике. Местные поселенцы, так называемые «калифорнио», помесь испанцев с мексиканцами, постепенно вырвали власть из рук францисканцев. На период между 1833 и 1840 годами приходится самое большое количество землезахватов. Каждый за себя, вот как это происходило, можете мне поверить. Если же у вас уже было земельное владение, как, скажем, у семьи Валенсия, то надлежало подать петицию, чтобы подтвердить право собственности, для чего необходимо было предстать в суде перед лицом мексиканского губернатора, подать прошение на имя губернатора, доказать, что у вас не менее двух тысяч голов скота и дом, и представить все мыслимые основания для продления первоначального акта пожалования. Хотите верьте, хотите нет, но каждая такая тяжба тянулась не меньше тридцати лет, а что в результате? Ничего хорошего! Большинство прежних хозяев лишилось и земли и денег еще до того, как процесс завершался, зато вместо них появилось множество новых владельцев, в основном со связями в политических кругах.

– Но ведь семья Валенсия сохранила свои земли! – воскликнула Джез. – Иначе она не смогла бы продать их Килкулленам!

– Совершенно верно, моя милая, они были в числе нескольких упорных счастливцев. В их деле – оно называлось «экспедиенте», – должно быть, находились петиция губернатору, грубая топографическая карта под названием «дизеньо» и копия под названием «баррадор». Само «экспедиенте» должно было храниться в архиве провинции. Все официально и настолько аккуратно, насколько это было возможно в те времена.

– А где это «экспедиенте» может быть сейчас? – спросил Кейси.

– Представления не имею, молодой человек. У меня нет никакой зацепки, – сказал он мягко. – В любом случае толку от этого «экспедиенте» оказалось немного, ибо не успели Валенсия успокоиться, что владеют своей землей на законных основаниях, как явились Соединенные Штаты и объявили войну Мексике. Это было в 1846 году. Война была не так чтобы очень серьезная – «калифорниос» сдали весь штат в январе 1847 года, как раз перед золотой лихорадкой сорок восьмого года – на редкость непродолжительная борьба, как я всегда считал. Или наоборот – удивительно удачная, смотря на какой вы стороне. Ха!

– Если «калифорниос» сдали весь штат, то как удалось Валенсия сохранить свои владения? – спросил Кейси ровным голосом.

Описывая ужасы процессов по делу о землевладении, мистер Уайт продемонстрировал некоторую бесчувственность, казалось, он получал удовольствие, разбивая вдребезги их наивные надежды.

– Им снова пришлось предстать перед судом, в соответствии с законом конгрессмена Гвина 1851 года, который предусматривал урегулирование земельных исков комиссией из трех уполномоченных. В течение двух лет все единоличные пожалования – всего числом около восьмисот – должны были быть представлены этой комиссии – хотите верьте, хотите нет, но эти иски касались двенадцати миллионов акров земли! Хаос, полный хаос, дорогая Джез. Могу себе это отлично представить.

Генри Уайт замолчал и сидел, качая головой, как если бы он от души радовался тому, что ему не довелось пережить этот период калифорнийской истории.

– Но, мистер Уайт, Валенсия продали землю Килкулленам в 1865 году, – настаивал Кейси. – Сделка наверняка была оформлена по закону.

– О, в этом я не сомневаюсь. Нет, конечно, Килкуллены не стали бы платить без официального оформления купчей... Они были не дураки, я полагаю. Чтобы удовлетворить повторные слушания в суде США, им надо было подтвердить мексиканское пожалование еще одной петицией, еще одним, более полным «дизеньо», подтвержденным американским генеральным инспектором, как и всякую самую ничтожную бумажку, которую они только могли представить в поддержку своих притязаний на землю. А потом, после удовлетворения иска, все эти бумаги должны были составить новое «экспедиенте». Оно должно было быть скопировано на кальку, и служащий из конторы генерального инспектора должен был бы скрепить оригинал подписью и печатью.

– Наверное, ответ меня не удовлетворит, но все же – где бы могло быть это второе «экспедиенте»? – спросила Джез, пытаясь предугадать ответ по выражению его лица.

– Мне действительно неприятно говорить вам об этом, моя милая, но большинство положительных решений по таким делам подлежало регистрации в Генеральной земельной конторе, которая – увы – находилась в Сан-Франциско.

– И, разумеется, до землетрясения.

В голосе Джез прозвучала одновременно и догадка и недоверие.

– До землетрясения и, что еще хуже, до пожара. Боюсь, что бумаги погибли в огне.

– Но это означает, что мы ищем несуществующую бумагу! – взорвалась от негодования Джез. – Это нечестно!

– Может быть, поэтому теперь и не преподают больше историю Калифорнии, – сказал Кейси, взяв ее руки в свои. – Это было бы слишком жестоким разочарованием.

– По всей видимости, когда земля переходила к другому владельцу, – добавил мистер Уайт как будто в запоздалом раздумье, – документ, устанавливающий право собственности, поступал на хранение в Окружной архив в Санта-Ане.

– Что?!

– О, я полагал, вам это известно, иначе я бы сказал об этом раньше. Да, да, в самом деле, купчая крепость на приобретение ранчо Монтанья-де-ла-Луна Майклом Килкулленом должна была поступить к архивариусу, чтобы вступить в законную силу. Ха! В таком случае все эти подлинные документы, о которых мы толковали, оказываются неважными, несущественными... Абсолютно несущественными...

Тогда почему он не сказал об этом сразу, подумала Джез с раздражением. Зачем надо было посвящать нас во все эти малозначительные детали, вместо того чтобы просто направить нас в Санта-Ану? Но Генри Уайт еще не закончил, а рука Кейси крепко сжимала руки Джез, мешая ей вскочить и броситься к машине, чтобы ехать дальше.

– С другой стороны, – размышлял Генри Уайт, снимая очки и разглядывая потолок, – свидетельства, купчие крепости, дела – зачастую главная загадка кроется не в них, не так ли? Вот почему у нас есть историки, библиотекари, хранители музеев, а не только адвокаты по недвижимости. Ха! Да, вам бы следовало наведаться еще в Банкрофтскую библиотеку, знаете, в Беркли, или в архив Исторического общества Сан-Диего, или в отдел рукописей Хантингтонского музея в Пасадене, или в Историческое общество округа Оранж, а может, даже в Историческое общество Сан-Хуана... Никогда нельзя знать, на что наткнешься... У них там хранятся всякие клочки и бумажки, старые документы, какие-то кусочки...

– Благодарим вас, мистер Уайт, – твердо сказал Кейси. – Вы нам очень помогли. Мы с Джез очень вам признательны.

– Всегда к вашим услугам, мистер Нельсон, в любое время. Всегда приятно преподать молодым людям маленький урок истории! Не припомню, когда мне еще доводилось так замечательно провести утро.

– А, вот вы где, все утро вас ищу, – сказала Валери раздраженно, увидев Фернанду и Джорджину, которые завтракали возле одного из бассейнов отеля «Ритц». – Могли бы оставить мне записку, а, Ферни? Я умираю с голоду, а есть одной мне не хотелось.

– Извини, Вэл. Я думала, ты с Джимми уехала в Лос-Анджелес.

– Я собиралась, но оказалось, что у него свидание с Джоном по какому-то другому делу, не имеющему к нам никакого отношения. Терпеть не могу, когда все разбегаются в разные стороны, не говоря мне ни слова!

Валери говорила с гораздо большим негодованием, чем того заслуживал случай, но она все еще не остыла после утренней размолвки с мужем. Билли просто не желал считаться с ее новым положением богатой наследницы! Он вел себя с ней так, как со своей старушкой Валери, на которой он женат вот уже столько лет, будто бы ровным счетом ничего не произошло – просто у старушки вдруг завелись небольшие карманные деньжата.

От Уильяма Малверна-младшего опять слышалось одно нытье. Кухарка увольняется, горничная ушла, холодильник не в порядке, и вместо льда – наполовину вода, у каждой из трех дочерей свои проблемы, и все они пытаются взвалить их на его плечи, ему до смерти надоело быть запасным танцором на вечеринках. Валери слишком долго болтается в своей Калифорнии, – одна глупость за другой, как если бы Валери была той же самой, что и до смерти отца.

Ей хотелось крикнуть ему: «Перебирайся жить в отель! Питайся в своих клубах! Скажи девчонкам, чтобы перестали валять дурака! И ради бога, перестань меня пилить!» Но она прикусила язык и попыталась все загладить, не обещая, однако, как он того хотел, сегодня же вернуться в Нью-Йорк.

В голове у Валери созрел план, но она еще не была готова его осуществить, следовательно, не готова была и к конфронтации с мужем, ибо двадцать два года замужества научили ее ценить преимущества обладания привлекательным, покладистым мужчиной, пусть даже он и был для нее источником раздражения.

Ее план предполагал сожжение мостов, сожжение каждого проклятого мостика, соединявшего отвратительный, вонючий, тесный остров Манхэттен с остальной частью Соединенных Штатов, причем сжечь их она предполагала настолько основательно, что, откажись Билли Малверн последовать за ней, он никогда больше ее не увидит. Она пока не была уверена, что к этому готова, не знала, хватит ли у нее мужества сделать этот шаг, в результате чего она бросит свою семейную жизнь и все, что казалось ей раньше важным.

Но боже мой, какое это было искушение, какое глубокое, первобытное искушение – бросить все, к чему она стремилась, и бежать – так наверняка истолкуют ее поступок все, кого она знает, – бежать в Филадельфию, начать жить другими радостями, более человечными привычками, жить новой жизнью, в которой не надо будет покупать себе положение в обществе!

О, если бы только это оказалось ей под силу – ей, которая сама заработала свои прочные позиции в этом жестоком городе, ей, Валери Малверн, считавшейся одной из самых долговечных фигур нью-йоркского общества, и вдруг превратиться в провинциалку! После стольких лет в самой гуще моды и блеска, в американском эквиваленте Версальского дворца в самом пике правления Людовика Шестнадцатого – не покажется ли жизнь на обочине ужасным падением? Что, если ее впечатление от Филадельфии имеет привкус романтики только лишь потому, что она там не живет и не знает повседневной реальности, совсем не такой, как при случайных визитах? Не исключено, что Нью-Йорк на самом деле притягивает куда больше, чем она себе представляет, а Филадельфия окажется такой же скучной и неинтересной, как загородное поместье для французских аристократов, изгнанных из Версаля и быстро зачахнувших в провинции.

Стоит вам оставить Нью-Йорк – и вы забыты. По всей стране встречаются женщины такие же богатые, какой скоро станет она, – но кто о них слышал в Нью-Йорке? Никто их не фотографирует, никто не пишет о них – разве что в местной газетенке. Единственный незначительный взлет в их жизни происходит тогда, когда «Таун энд кантри» избирает их город для своей очередной статьи и они вдруг оказываются среди героев журнального репортажа. Если же этим женщинам случается быть в Нью-Йорке, их приезд проходит не замеченным никем, кроме нью-йоркских друзей, а едва они улетят домой, как никто в Нью-Йорке о них и не вспомнит.

Валери села за столик к Джорджине и Фернанде, заказала салат из креветок и принялась за еду, не пытаясь подключиться к их беседе, которая касалась, кроме всего прочего, достоинств разных джемов и желе.

Валери попыталась подвести черту под своим новым положением в городе, где последние несколько лет ей приходилось из кожи вон лезть, чтобы соответствовать в глазах общества тому уровню благосостояния, какой ей приписывался.

Теперь у нее будут почти неограниченные средства. Ее фамильное состояние было ничуть не хуже, чем у какой-либо другой женщины ее круга, – нет, даже лучше, если задуматься всерьез. Что касается ее вкуса, то в нем никто не может усомниться. Деньги, имя, вкус. У нее есть все, чтобы, не ударив пальцем о палец, стать королевой Нью-Йорка.

Но боже мой, до чего же острая стала конкуренция в этом обществе! Все эти избранные, которые сменяют друг друга на постоянно публикуемых снимках, – вот они щеголяют нарядами, наперебой дают деньги на благотворительность, покупают картины, развлекаются, отдыхают – и все напоказ перед всем светом, – разве ей на самом-то деле хочется быть царицей среди этих людей?

Билли Малверну это, конечно, по душе, он наслаждается каждой секундой, в этом можно не сомневаться. Ему не дано увидеть суть вещей. Неужели Билли согласится на переезд? Неужели его можно заставить начать жизнь сначала?

– Валери, что ты молчишь? Ты не одобряешь наших планов насчет чайной? – спросила Джорджина.

– Какой чайной?

– Которую мы с Ферни собираемся открыть, – сказала Джорджина, скептически качая головой. – Мы только об этом и говорим.

– Извини, я задумалась. Мне нужно сделать несколько звонков. – Валери торопливо поднялась.

Она больше не могла выносить общество таких дур, как Джорджина с ее оформительскими делами и Ферни с ее вечными семейными проблемами, нет, больше ни одной минуты. Это уже слишком – ждать от нее, что она будет слушать какие-то дурацкие планы относительно открытия чайной.

– Увидимся позже, – сказала она резко.

– Я что-то не так сказала? – спросила Джорджина у Ферни. – Если да, напомни мне, чтобы я сделала это еще раз.

– С Вэл это бывает. Ей утром звонил муж, после этого она сама не своя.

– Эти мне мужья... – сказала Джорджина задумчиво, но с оттенком скрытого осуждения.

– А ты – зачем вышла за Джимми?

– Ферни, дорогая, что за вопрос!

– Ну... Я только подумала, что, зная твое отношение к мужчинам в жизни женщины, ты не стала бы утруждать себя...

– То есть ты хочешь сказать, что если мне не нужен мужчина для секса, то он мне не нужен вовсе? Ферни, ты просто дитя. Во-первых, Джимми такой милый, а поскольку быть замужем гораздо удобней, чем оставаться одной, то это не такой уж плохой выбор. К тому же много значили его деньги. Мой отец не так богат, скорее наоборот, а нас у него немало, и всех надо было устроить. Поэтому мои родители были просто счастливы, когда я приняла предложение Джимми. Если бы я не вышла замуж, никто бы этого просто не понял. Хуже того, все бы начали удивляться по моему поводу, а то еще и подозревать меня в чем-то. Муж – самая удобная маскировка для чего бы то ни было. А кроме того, может быть, мне захочется детей, как всякой женщине.

Лицо Джорджины слегка смягчилось при мысли о детях. В самом деле, почему нет? Это было бы чудесно.

– А потом, – продолжала она, – всегда существует проблема провожатого. За мной всегда увивались толпы мужиков, они таскали меня на вечеринки, были у меня на побегушках, но, естественно, каждый из них считал, что после нескольких свиданий он заслуживает большего, чем легкий прощальный поцелуй в щечку. Й мне приходилось прощаться с ними навсегда. И все это стало каким-то безнадежно предсказуемым. У меня появилась репутация бессердечной кокетки, а этого уже нельзя было терпеть, ты согласна?

– А Джимми? Ему-то перепадает побольше, чем поцелуй на ночь? – спросила Фернанда с неподдельным любопытством. Она жаждала услышать ответ и одновременно боялась его.

Джорджина опустила глаза и стала рассматривать скатерть, лицо ее внезапно ожесточилось и стало казаться намного старше. Кусая губы, она молчала, как будто решая, отделаться ли и на этот раз обычной для себя шуткой. Наконец она помотала головой, как человек, твердо решивший сказать всю правду, и, не поднимая глаз, проговорила:

– Когда я сказала, что Джимми очень милый, я имела в виду, что он всегда очень мил со мной. Но постель... Это та цена, которую мне приходится платить. Господи, как я это ненавижу! Наверное, мне не следовало бы жаловаться, и каждый мужчина вправе ожидать такого же от своей жены, но Джимми... нет, ты даже представить себе не можешь, что это такое! Не то чтобы он когда-нибудь плохо со мной обращался, дорогая, не подумай ничего такого, он никогда не сделал мне больно, но он... он такой ненасытный. Он такой отвратительно ненасытный, меня просто тошнит, такой он настойчивый и неутомимый. Ох, не знаю, Ферни, может, они все такие. Я никогда не спала ни с кем другим, поэтому не могу сравнивать, но он никогда не бывает удовлетворен до конца. Ты думаешь, это нормально? – Задавая этот вопрос дрожащим голосом, Джорджина осмелилась наконец поднять глаза на Фернанду.

– Нормально? Ничего нормального не существует, – ответила Фернанда с нажимом. – Во всяком случае, не в отношении мужиков. Вы женаты только два года. Конечно, рано или поздно он поумерит свой пыл, это, во всяком случае, я тебе обещаю.

Фернанда подумала о том вечере, что она провела с Джимми Розмонтом, и о том, что если бы она могла убить его на месте, то сделала бы это с радостью.

– Господи, я только об этом и молюсь! Начать с того, что ни для кого не секрет, что он за фрукт. Даже во время медового месяца у него были другие женщины! Хвала господу: чем больше у него юбок налево, тем легче мне. А когда он старается провернуть какое-то дело, как вот в эти несколько недель, то он почти оставляет меня в покое. Конечно, когда все будет сделано, он захочет... как бы это сказать... отметить. – Джорджина передернулась. – И самое странное, Ферни, – он уверен, что я фригидна, но для него это не имеет ровным счетом никакого значения. Что ты об этом думаешь? Как может мужчина насильно брать женщину, которая, он знает, не хочет его? Нет, что бы ни было, его забавляет сама идея. Если уж он не может меня... ну, сама понимаешь... то тогда и никто не сможет. Он рассматривает мою фригидность как самый надежный пояс верности. Очень ценное качество для жены. Давай больше никогда не будем о нем говорить, обещаешь мне, дорогая? Нам нет до него дела. Он просто неизбежное зло.

Глядя в глаза Фернанде, Джорджина улыбнулась ей жадной, собственнической, опасно-соблазнительной улыбкой, полной воспоминаний, восхищения и признания ее прав на все ее эмоции, все ее порывы.

– Господи! Когда ты говоришь это «ну, ты понимаешь», как стыдливая старая дева, я чуть не... ну, ты понимаешь, – сказала Фернанда, понизив голос.

– О, дорогая моя, давай расплатимся и вернемся в номер, – сказала Джорджина настойчиво. – Я так тебя ревную, что не могу больше терпеть.

– Ревнуешь! Не думаешь ли ты, что я подпущу к себе какого-нибудь еще мужика? Немедленно по возвращении в Нью-Йорк беру развод, чего бы это мне ни стоило.

– Я не к мужчинам тебя ревную. Теперь, когда ты знаешь о себе... когда ты знаешь, что тебе нужно... тебя повсюду будут окружать женщины, о которых тебе и в голову не придет, что они предпочитают женщин, но они будут пытаться затащить тебя в постель. И чем старше ты будешь, тем больше будет их, они будут роем виться вокруг тебя. Женщины вроде нас становятся наиболее притягательными лишь к сорока.

– Что за бред! Это просто какие-то кривые зеркала, все наоборот! – возразила Фернанда.

– Подожди немного, сама увидишь, милая моя Ферни. Вокруг так много женщин, падких именно до зрелого тела, как раз до сорокалетних! Но не вздумай набирать вес, тогда ты станешь просто неотразимой.

– Но почему? – спросила Фернанда как зачарованная.

– Ты станешь выглядеть еще более женственно. Женщины, которые любят женщин, обожают женское тело, а ты пока еще слишком тоненькая, слишком свежая, слишком незрелая – на вкус многих.

– Господи, до чего странно, – сказала Фернанда почти безразличным тоном. Никогда в жизни ей не доводилось слышать одновременно так много приятных вещей, но она, конечно, не собиралась использовать сразу все свои преимущества. Это надо растянуть на годы и годы.

– Барбра оценила бы это место, – сказала Джез, обращаясь к Кейси.

– Кто?

– Стрейзанд. Когда я ездила в Малибу, чтобы сфотографировать ее для «Вог», то там система безопасности была не хуже здешней. – Она обвела рукой приемную отдела рукописей Хантингтонского музея.

Ей нет нужды развлекать меня, подумал Кейси, глядя на ее прекрасное лицо, на котором только удрученные глаза выдавали ее тяжелое настроение. Когда они примчались в контору архивариуса округа в Санта-Ане и наконец отыскали запись о продаже ранчо Монтанья-де-ла-Луна, бывшего в собственности дона Антонио Пабло Валенсия, Майклу Килкуллену, они в волнении впились глазами в занимавшую целый лист официальную опись землевладения, которая была датирована 1865 годом и подписана продавцом и покупателем, и не обнаружили в ней ровным счетом ничего, что указывало бы на какое-либо обязательство.

– Пожалуй, это все, дорогая, – сказал Кейси.

– Это не может быть все! – вскипела Джез. – Я этого не допущу!

Кейси велел временному старшему пастуху – сезонному вакеро, который замещал его, пока он был в больнице, – продолжать работу, а сам с Джез на целый день отправился в Историческое общество Сан-Диего в надежде отыскать хотя бы один из «кусочков и клочков», обещанных мистером Уайтом. На следующий день они перевернули Историческое общество Сан-Хуана, и все с тем же минимальным результатом, а затем провели такой же бесплодный, обескураживающий пыльный день в Историческом обществе округа Оранж. После этого Джез пришла в голову идея, что им следовало начать с Банкрофтской библиотеки в Беркли, потому что, как ей казалось, во время пожара в Сан-Франциско кто-то должен был сохранить присутствие духа и спасти документы из Генерального земельного управления. Наутро они вылетели в Сан-Франциско, а вечером того же дня вернулись не только с пустыми руками, но и с пустыми желудками, ибо в этой Мекке гурманов у них не нашлось свободной минутки, чтобы перекусить.

Они перерыли гораздо больше «клочков и кусочков» калифорнийской истории, чем Кейси мог себе представить, но ни один из них не имел никакого отношения к шестидесяти четырем тысячам акров земли между горой и морем, которые составляли ранчо Килкулленов.

Теперь они находились в последнем месте из тех, что указал им мистер Уайт, – в Хантингтонском музее, в районе Пасадены под названием Сан-Марино. Музей был известен здесь как Музей синего мальчика.

Конечно, они могли провести в Калифорнии многие недели, роясь в кипах бумаг многочисленных исторических обществ, которые существовали в каждом старом городе, но всякий раз хранители, видя их разочарование, говорили им, что на что-либо значительное можно рассчитывать скорее в крупных, хорошо известных собраниях.

Впрочем, никто не называл их затею сумасбродной, хотя это и было написано на их лицах, с сарказмом думал Кейси. Когда они объясняли, что им надо найти «обет», само это слово звучало таким потусторонним – как если бы речь шла о сговоре с самим дьяволом, – что, наверное, их просто сразу относили к разряду сумасшедших, решил Кейси. Не то чтобы им никто не хотел помочь, напротив, все действовали весьма профессионально, но никто не выказывал ни малейшего удивления, когда договора с францисканцами в конце концов не оказывалось.

На следующий день после их безрадостного и утомительного путешествия в Сан-Франциско Джез позвонила в Хантингтон-ский музей и условилась о встрече с Вильямом Франком, младшим хранителем западных рукописей.

И вот, дважды проверенные людьми в форме во время стремительного подъема в гору среди потрясающих садов и лугов, которые когда-то представляли собой парк поместья Хантингтон, они припарковали машину, отыскали современное здание, в котором находилась библиотека, взобрались по лестнице и, миновав загадочную вереницу дверей, оказались наконец в безукоризненно обставленной комнате, в которой, кроме них, никого не было.

Кейси уже начинал жалеть о том, что Джез нашла письмо своей прабабки и сумела его перевести, он предпочел бы, чтобы выигрышная карта была в руке Джимми Розмонта, и тогда Джез смогла бы переключить свое внимание на перспективы их совместной жизни.

Кейси казалось, что с того дня, как она согласилась стать его женой, они говорят только об этом письме, об этой легенде, об этом «обете». Джез была вся захвачена своей идеей уберечь свою землю от лап гонконгских банкиров и их планов создать здесь второе Монте-Карло. Все ее жизненные интересы отодвинулись на второй план. И любовь, в которой они только что признались друг другу, и женитьба, на которую они только что решились, – все отошло назад, далеко-далеко назад, скрытое загадочным «обетом горе».

А может быть, думал Кейси, охота за ним – лишь способ отказаться от счастливой жизни вместе? Может быть, где-то в глубине подсознания, над которым она не властна, она не считает себя вправе стать счастливой так скоро после убийства отца? Сильно обеспокоенный, Кейси понимал, что чем скорее развеется ее фантазия и рухнет ее последняя надежда, тем быстрее она вернется с небес на землю – и к нему.

– Дорогая, – сказал Кейси, – когда мистер Франк спросит тебя, что мы конкретно ищем, почему бы тебе не назвать это частной сделкой о земле, а не обетом? Мне как-то все время не по себе, когда мы просим какого-то незнакомого человека помочь нам отыскать документ, которому больше двухсот лет от роду.

– А мне это кажется вполне разумным, – возразила Джез.

– Может быть, на этот раз пойдем на компромисс и сделаем по-моему?

– Компромисс, – мрачно заметила Джез. – Именно об этом мне и говорила Рэд. Все замужество – сплошные компромиссы.

– Но когда мы сообщили ей, она была так рада...

– Конечно, но потом, когда мы с ней остались вдвоем, она принялась рассказывать мне, как я должна учиться компромиссу. Черт, я даже слово это ненавижу! Оно такое невыносимо тусклое и занудное, и стоит лишь встретиться с чем-то действительно замечательным, как все вокруг начинают твердить: «Компромисс, компромисс, компромисс». Просто наступают тебе на горло. Даже Сьюзи кудахтала, что мне надо приготовиться к компромиссам, хотя она в любом случае на твоей стороне. Почему Сьюзи ничего не спросила, когда мы объявили о помолвке? Почему никто не выказал никакого удивления, вместо того чтобы твердить об этих чертовых компромиссах?

Единственный, кто, по мнению Джез, среагировал нормально, был Пит. Он заорал, что она не должна выходить замуж, пока он не вправит ей мозги. Но она предпочла не говорить об этом с Кейси.

– Ну хорошо, пусть по-твоему. Я сам пойду на компромисс, – сказал Кейси.

– Я думала, для этого нужны двое.

– Достаточно и одного, если он может читать чужие мысли, если он ловкий и действительно классный парень.

– Посмотрите-ка на него, – рассмеялась Джез, и на какой-то миг оба забыли, где они и зачем.

Когда Билл Франк вошел в комнату, они вскочили. Хранитель был молод, высок, с темно-русыми волосами и дружелюбным выражением лица. После неудачного опыта в Сан-Франциско Джез с раздражением думала, что выражение лица хранителя обратно пропорционально тому, что у него есть полезного. Чтобы привыкать к компромиссным решениям, она предоставила на этот раз Кейси вести разговор.

– Частный договор о землевладении, заключенный францисканцами и родом Валенсия? Гм-м... После 1833 года у францисканцев уже не было никакой власти, однако – кто знает? Не так много мест, где может попасться что-то в этом роде. Пойду поищу что смогу, – сказал Билл Франк, вводя их в большую комнату, в которой стоял длинный стол и несколько стульев.

Достав из кармана ключ, он отпер дверь в хранилище рукописей и исчез в своей сокровищнице. Джез с завистью посмотрела на сидящих в комнате удачливых исследователей, которые читали, нагнувшись над старинными манускриптами.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Билл Франк вернулся. Он нес коричневую папку размером не менее двух квадратных футов. Положив папку перед ними на стол, он уселся напротив.

– Извините, что заставил вас ждать, но многое пришлось забраковать. Мне не удалось найти ничего обнадеживающего, за исключением этой папки, да и эта-то – только на первый взгляд, – сказал он, открывая папку. – Здесь есть пакеты документов, относящихся к различным землевладениям, и все они составлены Земельным комитетом уже после договора Гвадалупе Идальго 1848 года, который положил конец войне между Мексикой и США. Скорее всего, здесь нет ничего, связанного с францисканцами, но мне и самому интересно.

В папке находилось семь дел в розовых обложках, скрепленных лентой наподобие брошюр.

– Это копии семи «экспедиенте», оригиналы которых погибли в здании Генерального земельного управления во время землетрясения в Сан-Франциско, – сказал архивариус. – Другими словами, это должны быть подтвержденные Соединенными Штатами мексиканские земельные гранты, а возможно – и испанские. Живая история!

– Мы уже были в Сан-Франциско, – сказала Джез. – Но там не нашли ничего полезного!

– Документы имеют такое странное обыкновение – теряться, а потом находиться где угодно, вернее, везде, кроме того места, где вы их ищете.

Билл Франк осторожно развязал одну из розовых папочек и внимательно просмотрел тонкие странички, связанные воедино, – хрустящие, ломкие и пожелтелые от времени. Отдельным документом было «дизеньо» – грубая карта на сложенном листе бумаги, наверху которой был изображен компас, тут и там написаны названия мест и четко обозначена река. Он показал им прошение и следующие за ним листы, которые содержали запротоколированные на испанском языке показания нескольких свидетелей, подтверждающие законность мексиканского пожалования земельного надела. Изучив бумаги, он покачал головой.

– Этот участок находится севернее.

Он просмотрел еще несколько розовых папочек, но и в них не обнаружил ничего дельного.

Пятая папка ничем не отличалась от остальных, но, когда Джез и Кейси увидели веерообразные очертания владений, нарисованных на карте, с волнистыми линиями, обозначающими океан, они вместе воскликнули:

– Стойте!

– Смотрите! «Дизеньо ранчо Монтанья-де-ла-Луна» – вот, написано наверху! Это оно!

Джез была так возбуждена, что ее голос звенел на всю комнату. Ученые, находившиеся тут же, удивленно взглянули на нее. Билл Франк быстро захлопнул большую папку и унес ее к себе в офис. Вынув листы, которые они столь настойчиво искали, и держа их перед собой, он стал переводить содержание бумаг со староиспанского на современный английский.

– Здесь, на последней странице, находится прошение, датируемое 1851 годом. Оно от дона Антонио Пабло Валенсия, уроженца Калифорнии, к Земельному комитету Соединенных Штатов. Он просит комитет утвердить мексиканский акт пожалования ему земли, относящийся к 1839 году. Он сообщает, что он единственный законный сын дона Бернардо Валенсия. Его отец дон Бернардо, в свою очередь, тоже был единственным сыном в семье. Отцом его – то есть первым калифорнийским Валенсия – был Теодосио Мария Валенсия, которому и была пожалована земля в 1788 году, – он, несомненно, получил землю от испанского губернатора, Педро Фаджеса, за верную службу испанской короне.

Билл Франк поднял глаза на Джез.

– Для того времени удивительно прямое наследование – похоже, Валенсия не стремились плодить детей, да? Это объясняет и тот факт, почему им не пришлось дробить землю. Давайте посмотрим, что тут еще. Ясно, что бывший солдат Теодосио прожил на ранчо до самой своей смерти в 1816 году – тогда ему было семьдесят три года. Он построил большой дом, обзавелся изрядным количеством скота – около двух с половиной тысяч голов, а также двумя табунами лошадей, а кроме того – большим количеством другой домашней живности – здесь все описано в подробностях, вплоть до последнего необъезженного мула. Кроме того, он выращивал виноградники и сады, надежно окруженные лесополосами. Дон Антонио утверждает, что его отец, дон Бернардо, реконструировал дом и возвел еще несколько построек – школу, маслобойню, сыромятню и так далее. Хм-м... вот это интересно! Похоже, дон Бернардо преуспевал, у него в найме работало много людей – в том числе школьный учитель, винодел, квалифицированные плотники, садовники... Список все продолжается и продолжается, и он так же усердно занимался скотоводством и возделывал землю.

Билл Франк читал быстро и про себя, затем отложил петицию в сторону.

– Из всех прошений это самое большое и солидное, но по сути оно не отличается от притязаний, сформулированных во всех других петициях, если не считать того, что здесь есть прямые указания на первоначальное испанское пожалование.

– Пожалуйста, продолжайте читать! – горячо взмолилась Джез, вся горя от нетерпения.

Билл Франк отложил в сторону карту и как можно быстрее пробежал оставшиеся страницы.

– Это все обычные свидетельства уважаемых жителей этой местности, в которых устанавливается тот факт, что Валенсия живут на ранчо Монтанья-де-ла-Луна с незапамятных времен.

Джез резко опустила голову, от этой последней фразы взор ее затуманился, и она, боясь, что из глаз потекут слезы, отодвинула карту в сторону.

– Позвольте мне еще разок взглянуть на эту карту, – сказал Билл Франк. – Здесь внизу какая-то необычная надпись. Может быть, это просто детальное описание границ участка, так сказать, пределы, хотя на вид этому тексту куда больше лет, чем другим подобным описаниям, которые я встречал.

Несколько минут он изучал старую карту.

– Гм-м... Это дополнение к карте, подобного которому мне не доводилось видеть. Только послушайте:

Во имя Святой Троицы, Отца, Сына и Святого Духа, именем Господа Бога нашего, единого в трех лицах. Аминь: Я, Бернардо Валенсия, заявляю всякому, кто прочтет это, что, находясь в светлой памяти и здравом рассудке, я желаю повторить и возобновить святой Обет, данный моим возлюбленным отцом, Теодосио Марией Валенсия, по случаю завершения и освящения Миссии Сан-Хуан-Капистрано, Королевы всех Миссий. Сентября месяца 15-го дня, года 1806 от Рождества Христова отец мой, на шестьдесят третьем году жизни, совершил паломничество на вершину Горы Луны и там, в присутствии шести святых отцов ордена Святого Франциска, которые вместе с ним совершили паломничество, он дал священную клятву оставить не тронутой человеческой рукой всю землю, которую можно видеть с вершины Трех Стражей на Горе Луны. Эта земля простирается, насколько хватает глаз, от края до края, до самых Песков морских на западе и до Горных высот на востоке, до самой скалы, имеющей форму черепахи, на севере, до горы с двумя вершинами на юге. Я, Бернардо Валенсия, повторяю и возобновляю этот строгий обет, данный моим отцом Теодосио Марией Валенсия отцам ордена Святого Франциска, перед лицом свидетелей Рамона Мартинеса и Леандро Серрано, а также двух святых отцов, Фра Хосе Лопеса и Фра Хуана Ороско, чьи подписи скрепляют настоящую клятву.

Билл Франк посмотрел на них с широкой улыбкой.

– Здесь стоит подпись Бернардо Валенсия и дата – 9 января 1820 года. Тогда францисканцы еще были у власти. Если уж это не частное соглашение о земле – тогда что же еще? «Экспедиенте», частью которого является эта карта, было принято и утверждено Комиссией Гвина, и здесь, на последней странице, есть копия окончательного пожалования земельного участка дону Антонио Валенсия, сыну дона Бернардо, подписанного в 1853 году регистратором Главного земельного управления и тогдашним Президентом Соединенных Штатов Миллардом Филмором.

– «Обет горе», – прошептала Джез благоговейно.

– Я думаю, «завет» в данном случае более правильное слово, – тихо отозвался Кейси.

– Три Стража, – выдохнула Джез, – Три Стража... Не кажется тебе, что Бернардо мог бы выражаться и пояснее?

Она резко опустилась на большой камень, обливаясь потом и опасаясь, что встать уже не удастся.

– В то время этого, наверное, было достаточно, – ответил Кейси, пытаясь восстановить дыхание. – В любом случае это не просто скалы, а Три Стража.

Джез изо всех сил старалась снова поймать и удержать ускользающее ощущение определенности, которое она почувствовала в библиотеке Хантингтонского музея, когда ей вдруг показалось, что последний фрагмент мозаики стал на свое место. Теперь было ясно, что это вовсе не последний фрагмент, а, как совершенно точно выяснил Билл Франк, лишь предпоследний, ибо до тех пор, пока они на найдут того места, где стоят Три Стража, они не смогут определить, о какой части ранчо идет речь в договоре.

Портола-Пик сопротивлялся их восхождению. Теперь, подумала Джез, вытираясь влажной косынкой, теперь она точно знает, почему фамильная гора никогда не использовалась в качестве места для пикника семейством Килкулленов, почему никогда сюда не приносили кувшин с вином или коктейли, чтобы вместе полюбоваться закатом. Эта гора, которая снизу казалась такой обманчиво-доступной, при ближайшем рассмотрении оказалась идеальным местом для любителей преодолевать трудности. Как раз этого она старательно избегала после своих журналистских скитаний.

Джез и Кейси выехали верхом еще по утренней прохладце. В последний момент, повинуясь какому-то импульсу, Джез пошла в кладовку и принесла два крепких посоха, которые припас еще Хью Килкуллен, – они все еще хранились возле дверей в стойке для зонтиков. Сьюзи приготовила им пакет с бутербродами и флягу с водой, а Джез взяла с собой фотоаппарат, положив его в сумку, привязанную к поясу. На самом деле, поняла она теперь, им был нужен бронированный вездеход или хотя бы пара мачете, но было бессмысленно говорить сейчас об этом.

Было уже порядком за два часа, когда они решили спешиться и привязать лошадей к небольшому деревцу. Вверх над самыми высокими пастбищами ранчо круто поднимались склоны Портола-Пик, и взглядом можно было проследить до самой острой вершины горы. Здесь и без того докучавшие им подлесок, мескитовые деревья и чапараль превратились в такие густые заросли, что пришлось поберечь лошадей.

Да, но там, где не пройдут кони, пройдут люди, думала Джез, смахивая пот, стекавший в глаза. Человек может месяцами сидеть в сырой, темной и страшной пещере, глубоко под землей, изучая свои сталактиты и сталагмиты; человек может нырять с аквалангом, резвиться и играть с желеобразным осьминогом; человек может дойти до Северного полюса, прилететь на Луну и расхаживать там, делать сальто и устанавливать флаги на вершинах; из всего этого следовало, что эти двое – мужчина и женщина, прикрытые лишь тонкой одеждой из хлопка, – наверняка сумеют пробраться сквозь дьявольские заросли с помощью своих посохов, которые им придется держать обеими руками перед собой, чтобы понемногу расчищать себе проход.

Когда они тронулись в путь, казалось очевидным, что идти можно только в одном направлении, ибо вершина горы казалась такой острой, что взобраться на нее можно было лишь с одной стороны. Но по мере того как они поднимались, уступы становились все шире и шире, открывая перед ними все новые и новые заросли диких, нетронутых кустарников, источавшие запах шалфея и простирающие во все стороны свои кровожадные шипы, обманчиво закрывая собою страшную крутизну склона, на котором они росли.

– Если бы ты был францисканским монахом, какой бы дорогой ты пошел? – спросила Джез у Кейси.

– Если бы я был францисканским монахом, я был бы одет в длинный балахон и сандалии и я бы не был здесь! Ни по какой дороге, никоим образом, моя леди.

– Прекрасно, что ты сохраняешь оптимизм даже перед лицом неприятностей, – заметила Джез.

– О да, я оптимист. И эти Три Стража где-то здесь. А я радуюсь тому, что мы в высоких ботинках.

– Гремучие змеи? – спросила Джез. Она была готова встретить горного льва, но змею?

– Гремучие змеи. И тарантулы. Но кожу они не могут прокусить. Кроме того, койоты, куропатки и очень недружелюбные кактусы.

– Я все пытаюсь отыскать нечто похожее на тропинку, дорожку, протоптанную ногами паломников, – грустно сказала Джез. – Можно подумать, что мы первые, кто решил подняться на Портолу.

– Мы знаем наверняка, что в 1806 году Теодосио поднимался сюда с шестью монахами, а вот потом? Это тебе не прогулка по парку.

– Да нет, Кейси, наверняка были и другие паломники. К тому же я помню, когда была еще маленькой, отец говорил мне, что его дед, старый Хью, поднимался на Портолу... Может быть, это было сто лет назад. Да, пожалуй, ты прав, от этого следа не останется.

– И все же... – Кейси устало потеребил своим посохом нечто, лежащее перед ним на земле. – Смотри... Это явное свидетельство недавнего посещения.

– Не может быть, – медленно сказала Джез, переводя взгляд на банку от пепси, которая была покрыта слоем пыли. – Это совершенно невозможно.

– Но ведь не я ее сюда принес.

– Тогда кто?..

– Это мог быть только какой-нибудь турист, сбившийся с традиционного маршрута. В конце концов, со всех сторон здесь заповедники. Уж поверь мне, тот, кто ее здесь оставил, шел вниз, а не наверх.

– Мне надо это сфотографировать! Ларри Буш никогда в это не поверит.

– Кто это?

– Один мой приятель, он работает в компании «Пепсико» – начальник отдела по связям с общественностью. – Джез наклонилась как можно ниже, частично стерла пыль с банки и сделала несколько снимков, так чтобы, кроме жестянки, видна была фантастическая панорама гор, садов и на заднем плане – океан. – Он получит от этого настоящий кайф. У нас небось банки с пепси и по орбите летают. Что есть универсальная человеческая черта? Выбрасывать мусор где попало!

– Ну, знаешь, если у тебя хватает сил фотографировать, значит, ты еще в состоянии искать эти скалы. Вперед!

И они продолжили свой тяжелый и медленный путь сквозь заросли, Кейси впереди, то и дело останавливаясь, чтобы окинуть взором окрестности. Скал вокруг было много, но они не подходили к описанию. Всякий раз, как они останавливались, Джез бросала взгляд назад, к дому. Он становился все меньше и меньше, пока не исчез вовсе в массе деревьев, а теперь он был целиком скрыт каменным выступом, поросшим мескитовыми деревцами.

До Джез доносились звуки мелодии, напеваемой Кейси на ходу, и она вдруг осознала, что у нее в голове тоже звучит какой-то мотив. Она придумала к нему слова и слабо улыбнулась. «Как дела там в Глокка-Мора?» – звучало у нее в мозгу. Глокка-Мора – это название деревни в «Бригадуне», которая появлялась только раз в сто лет, а затем снова исчезала в ирландском тумане. А может быть, эта Бригадун была деревня в «Финианской радуге», которая исчезала в шотландском тумане? Это не имеет значения. В такую жару понять это было невозможно. И то и другое не имело никакого смысла.

Но Три Стража были не мистический поселок, а совершенно определенное, реальное место, точно указанное в собственноручной надписи Бернардо Валенсия на карте. Бернардо Валенсия был дедом Хуаниты Изабеллы Валенсия Килкуллен, что делало его по меньшей мере прапрапрадедом Джез, подумала она смутно, а если уж прапрапрадеду нельзя доверять, тогда кому вообще можно? И ведь эта карта была подписана еще и Миллардом Филмором. Почему-то это обстоятельство вселяло в Джез особую надежду. Что-то было необыкновенное в самом этом имени, которое волею фонетики должно было бы стать объектом насмешек, но звучало в то же время как-то особенно по-президентски.

– Кейси, что ты там бурчишь?

– Тему из музыки к «Африканской царице». Привязалась.

– Кейси, а мы можем сделать привал и перекусить?

– Ты проголодалась?

– Надо же поесть.

– Хорошо, только на несколько минут. Нам надо успеть до захода солнца отыскать эти скалы и спуститься назад, а через четыре часа уже будет темно.

– А что, если мы их не найдем?

– Тогда мы завтра придем опять. Мы будем искать их, пока не обнаружим.

– Ты мой вожак, мой вдохновитель – что я только делала, пока не встретила тебя? – спросила Джез, отыскав камень, чтобы присесть.

Воздух здесь был свежий, хотя солнце еще стояло высоко. Она сняла куртку и вытащила влажную рубашку из брюк. Платок у нее так промок, что она разложила его на камне просушить, а сама подставила лицо, шею и волосы прохладному ветерку.

– Я часто задаю себе этот вопрос – что ты действительно без меня делала? Бьюсь об заклад, ты не теряла времени зря, – сказал Кейси.

– Нет, не теряла, это уж точно, – заверила Джез, протягивая ему сандвич. – Но и не многого добилась.

Глядя на Кейси, распластавшегося на соседнем камне, она удивлялась, как могло так случиться, что она влюбилась в него по уши? Неужели можно влюбиться в человека, который тебе так нравится? Гэйб – вот уж в кого она была влюблена без памяти, кто имел над ней неограниченную власть, кому она была предана до гроба – но разве он ей на самом деле нравился? Нет, это слово к их отношениям никак не подходило. Сэм... Ей нравился Сэм, – кому же он не нравился? Но ее слишком занимало его актерское «я», чтобы она могла его любить. Другие... Ни один из них и близко к этому не подошел.

Пусть даже они не найдут этих скал – все равно восхождение на эту чертову гору вдвоем с Кейси настоящее удовольствие, решила про себя Джез, ибо, несмотря на это пекло, эти колючки и нечеловеческие физические усилия, они вместе, и он ей нравится, и она его любит и доверяет ему. Она нашла мужчину своей жизни. Своего единственного.

Они отхлебнули понемногу воды из фляжки, стараясь оставить как можно больше, и тронулись дальше. Подлесок стал пореже, и идти стало немного легче, зато возросло количество мелких камешков, по которым ноги скользили и ехали вниз. Хотя Джез опиралась правой рукой на незаменимый посох Хью Килкуллена, ей пришлось в конце концов ухватиться левой рукой за Кейси, хотя от этого снизился темп. Пот заливал глаза, мешая смотреть перед собой. Надо было бы им прихватить с собой веревку, чтобы связаться, как делают альпинисты, подумала она, тогда руки были бы свободны.

Ковбойские сапоги, в которые она была обута, начали натирать ноги, но Джез дала себе слово не думать об этом и всеми силами своего воображения стала представлять себя стойкой и несокрушимой англичанкой средних лет, обутой в то, что всегда называлось «прочными ботинками», англичанкой, которая ни при каких обстоятельствах не обливалась бы потом, энергичной женщиной, совершающей пеший маршрут по Озерному краю в Англии, легко вышагивающей многие мили с одной только палкой в руке по изменчивой местности с обширными, загадочными озерами, пышной растительностью и изящными деревьями, с кучками весенних цветов то там, то тут вдоль отлогой, отчетливо видной дороги, по которой прошли уже сотни и тысячи туристов, – и все, конечно, направляясь назад к друидам. Или друиды живут только в Уэльсе? То, что они были ведьмы, прорицатели и колдуны, – это уж наверняка, подумала Джез и в этот момент споткнулась и упала.

Внезапно дернувшись назад, Кейси чуть не упал следом.

– Джез, ты не ушиблась? – спросил он встревоженно.

– Нет, – сказала Джез, садясь на землю. – Кажется. Я просто шла не глядя – и вот... – Она с любопытством и нескрываемой радостью оттого, что можно немного посидеть, оглянулась, ища глазами тот предмет, о который споткнулась. Это было нечто, прикрытое сверху горкой камней, через которые Кейси благополучно перешагнул, она же угодила прямо на них.

– Ну-ка, помоги мне, – сказала Джез, охваченная внезапным волнением.

Вдвоем с Кейси они быстро разгребли камни. Под ними лежал крест, сделанный из двух деревянных сучьев, которые когда-то были частью живого дерева, а теперь были связаны между собой кожаным ремнем, тут и там забрызганным белой краской.

– Он упал, он, должно быть, был воткнут в эту горку камней, а затем упал, и камни засыпали его во время зимних ветров, – сказала Джез, ошеломленная.

– Но что он здесь делает?

– Не знаю. – Джез смотрела на крест в волнении и недоумении. – Согласно легенде, на горе была гробница, но в описании карты нет ни слова о кресте.

Кейси сел рядом с ней и внимательно изучил грубый крест, как если бы он мог взглядом выудить из него ответ.

– Посмотри вокруг, – сказала Джез, поводя правой рукой. – Не кажется тебе, что вон та гора напоминает черепаху?

– Пожалуй, немного. Отсюда – да. Но когда мы шли, мне ничего такого не казалось.

– А вот там? – Она махнула второй рукой.

– Скалы Близнецы! Очень похоже, по-моему.

– А где же тогда Три Стража? – вопросила Джез умоляющим голосом, оглядываясь назад на крутой склон, уходящий вверх, покрытый лишь голыми камнями. Что там, над ним, отсюда не было видно.

– Вставай. Лезем выше!

Пока они преодолевали этот отвесный склон волнистым серпантином, как горнолыжники на опасных спусках, сердца их бешено колотились, но в конце концов они достигли вершины, откуда им открылось небольшое песчаное плато.

Примерно посередине плато, достаточно далеко от края, чтобы быть незаметными снизу, стояли три высокие, вырастающие прямо из песчаной поверхности скалы, образуя треугольник, три скалы, которые и в самом деле стояли как стражи, охраняя все, что открывалось взору с высоты плато.

– О! – закричала Джез, только теперь понимая, как велика была ее надежда и как велико было ее сомнение.

Плато было тихим и пустынным, но ей казалось, что оно все трепещет от великого грома, что она слышит, как завывают ветры и как из самого сердца горы исходит мелодичная вибрация. Она подалась вперед и крепко прижалась к Кейси, чувствуя потребность в поддержке другого человека, здесь, перед лицом трех скал, которые на протяжении миллионов лет охраняли эту землю.

Несколько минут они стояли молча, поклоном приветствовав три скалы и получив ответ, и, наконец, почувствовали, что плато их приняло, что им открыто гостеприимство этого безлюдного места. Только после этого они повернулись спиной, чтобы оглядеться вокруг, встав на краю плато. Отсюда скала Черепаха выглядела точно как черепаха, а пики скал Близнецов были ясно видны.

– До самых песков морских, – сказала Джез, глядя на запад. Далеко на горизонте в страстном объятии синевы сливались воедино море и небо. Ближе отчетливо виднелись естественная бухта и Валенсия-Пойнт, а также первозданный пляж, протянувшийся вдоль всей границы ранчо и контрастно выделяющийся своим незастроенным простором на фоне сооружений по обе стороны от него.

Обернувшись, Джез взглянула по ту сторону от Трех Стражей, где под лучами солнца, освещающего кусочки слюды, переливалась на высоте около мили отсюда вершина Портола-Пик.

Позади нее уплывали вдаль покрытые снегом вершины хребта Санта-Ана.

– Посмотри на север – отсюда видна половина округа Оранж, Бернардо здесь, должно быть, малость схитрил, – сказал Кейси.

– Не забудь, Кейси, что он распоряжался собственной землей, не более того. Смотри, на юге, позади Черепахи, длинное плоское ущелье, и вообще-то за горой мало что видно. Всего с этой точки видны две трети всего ранчо. О, Кейси, ты понимаешь, что никто не в силах ничего здесь изменить – по крайней мере не человек!

Джез и Кейси стояли, держась за руки и слушая шепот ветра, и в нем им слышался обет, данный когда-то горе, которая на самом деле никогда не будет принадлежать ни одному человеку, даже и тому, кто дал тот обет, ибо горы на то и горы, чтобы напоминать человеку о его истинном значении. Перед ними лежала Калифорния, союз земли и воды, обращенный на запад, не имеющий себе равных во всем мире.

Внезапно вспомнив о своем фотоаппарате, Джез принялась снимать, поворачиваясь во все стороны, чтобы запечатлеть все, что можно было видеть с того места, где она стояла. Затем она встала строго позади Трех Стражей и сделала снимок с таким расчетом, чтобы на переднем плане были видны скалы, а за ними – вся панорама. После этого она сверху сделала снимок креста, лежащего на земле в том месте, где они его нашли, – креста, который привел их к месту «завета горе».

– Нам надо начать спуск, Джез. Уже поздно, – вдруг напомнил Кейси.

– Хорошо. У меня все равно пленка кончилась. Я только хотела тебя попросить... Не знаю...

– Все, что угодно, – пообещал Кейси, – проси, я все исполню.

– О, милый, я знала, что ты не откажешь! – Джез благодарно рухнула в его объятия. – Отнеси меня вниз!

XX

– У меня все болит, – весело сообщила Джез, лежа в горячей ванне со свежевымытыми волосами, собранными в пучок на макушке. – У меня болят корни волос, ногти на ногах, колени не сгибаются, я не могу поднять руку, солнечное сплетение ничего не сплетает, я не доживу до утра.

– Да, уж ты точно не альпинистка, – согласился Кейси. Он только что вышел из душа и сидел на краю ванны, завернувшись в махровый халат. – Но зато ты сумела взойти туда и потом спуститься назад.

– Тебе особое спасибо. Сначала сказал, что сделаешь все, что я попрошу, а сам тут же в кусты. Спускаться было еще труднее, чем подниматься.

– Хочешь, я потру тебе спинку? – предложил он.

– Так легко тебе не удастся вернуть мое расположение. – Она посмотрела на него с притворной обидой. – Можно мне глоточек?

Джез протянула свой стакан за новой порцией водки, которой они отмечали успешные поиски Трех Стражей. Когда, наконец, столь же взволнованные, сколь и измученные, они добрались верхом до гасиенды – уже после наступления темноты, – они отпустили Сьюзи домой и теперь были сами себе хозяева. После восхождения под изнуряющим солнцем они оказались застигнутыми холодом как раз в тот момент, когда вернулись к своим лошадям, и остаток пути проделали галопом под ледяным ветром. Прежде чем смыть усталость этого дня, Кейси предусмотрительно развел огонь в гостиной.

Они оба не чувствовали голода, хотя весь день питались одними сандвичами. Они были слишком возбуждены своими успехами, чтобы заняться чем-то земным вроде ужина, зато водка, охлажденная в морозильнике, как нельзя подходила к торжественному моменту.

– Ты собираешься вылезать? – спросил Кейси. – Ты сидишь в ванне уже полчаса.

– Только когда наберусь сил, и ни секундой раньше, – ответила Джез повелительным тоном.

– Не хочешь, чтобы я тебе помог?

– Ха, как сказал бы мистер Уайт. Ха! Нести меня с горы ты не пожелал, а теперь хочешь помочь мне выбраться из ванны. Я насквозь тебя вижу, Кейси Нельсон. Ты хочешь кое-что подглядеть! Отвернись-ка лучше и дай мне полотенце.

– Я подержу его для тебя.

– Я слишком скромная и слишком благовоспитанная девица, чтобы предстать перед тобой без одежды. Отвернись.

– Но мы ведь собираемся пожениться, – возразил Кейси. – Почему бы мне и не подглядеть?

– И глаза закрой. А не то ты увидишь меня в зеркало. Я же намерена хранить свою тайну. С этого момента мы будем заниматься любовью только в темноте.

– Даже без свечи?

– Даже без спички.

Кейси протянул руки в ванну и вытащил Джез из воды, визжащую и смеющуюся. Она отчаянно брыкалась, но он крепко прижал ее к груди.

– Дело не в том, что я не мог бы тебя нести, – сказал он. – Просто, когда спускаешься с горы, это не лучшая идея. Зато теперь я буду носить тебя на руках всю ночь напролет.

– Отпусти меня!

Взяв большое полотенце и усадив ее к себе на колени, он тщательно вытер ее, пресекая все попытки выскользнуть. После этого он завернул ее в другой махровый халат и отнес в натопленную гостиную, устроил удобно перед камином, а сам лег рядом и крепко ее обнял.

– Не отпущу, – сказал он.

– А я никуда и не хочу. Еще водки?

– Конечно. Не проголодалась?

– Нет, я слишком возбуждена. О, Кейси, так трудно любить такого парня, как ты! Ты внушаешь мне опасение, что я недостойна тебя. Я не ангел, а ты так ко мне внимателен. Ты заботишься обо мне, не реагируешь на мои гадости, ты знаешь, чего я хочу, раньше, чем я сама это понимаю. Разве я когда-нибудь стану достаточно хорошей для тебя?

– Да уж, это будет нелегко, – ухмыльнулся Кейси.

– Особенно если учесть, что временами ты напоминаешь мне...

– Кого?

– Это не человек... Знаешь, был такой эрдель...

– Собака?

– Да, по-моему, все эрдели собаки, – резонно заметила Джез, делая еще глоток. – Это был такой милый пес, вроде тебя. Бесстрашный, с длинными лапами, густой шерстью, мастью почти как ты, у него был прекрасный характер, доброжелательный, предупредительный. Талантливый, с хорошим чувством юмора, сильный, и у него была такая морда, такая умная мордаха с лохматыми бакенбардами, а уши у него были торчком. Это был пес-медалист, настоящий пес, пес до мозга костей – такой, какой у тебя был в детстве.

– Вот здорово! У меня отродясь не было собаки!

– И у меня тоже. Поэтому мне и кажется, что я тебя недостойна. Я не привыкла иметь такую роскошную собаку.

– Брак – это не совсем то же самое, что иметь собаку.

– В самом деле? Тогда что это?

– Я и сам не знаю. Хотя, может, ты и права. Моя первая жена была для меня вроде плохой собаки, а вторая – как редкая птица, ну, а третья, если задуматься, – как скаковая лошадь.

– Ты был женат!

– Трижды.

– Почему ты мне не сказал?

– Ты не спрашивала.

– Это неправда!

– Возможно... а может быть, и нет.

– Ну, мне до этого дела нет. Ты можешь иметь трех жен хоть сейчас, в эту самую минуту, – я все равно выйду за тебя замуж.

– И я тебя этим не отпугну?

– Никогда.

– Джез, – спросил он настойчиво, – когда ты...

– Кейси, – поспешила Джез прервать его, распуская мокрые волосы по спине, – у меня нет полотенца. Можно, я вытру волосы твоим халатом?

– Попытайся, – сказал он, понимая, что она снова не дала ему договорить, как она делала уже много раз, стоило ему завести разговор о предстоящей свадьбе.

Возможно, какая-то особая нота в его голосе подсказала ей, что он настроен на серьезный разговор, и она рефлекторно перебила его, – с той минуты, как она согласилась стать его женой, они ни разу, ни одного раза не обсуждали серьезно их будущей совместной жизни. Как если бы, согласившись выйти за него замуж, она обрекла его на бесконечное ухаживание.

Джез была откровенна в той же степени, что и уклончива; она сказала, что вышла бы за него, будь у него разом три жены, но она не собиралась говорить ему, когда это произойдет – на этой неделе, в этом году или в этом десятилетии. Или, может быть, все дело в смерти Майка, подумал Кейси. Или она просто боится сделать этот решающий шаг – назначить дату? Ведь эта лучшая из женщин – или она еще ребенок? – умудрилась остаться незамужней до тридцати лет. Ясно, что он ее опять спугнул. Она снова выскользнула из его пальцев, неуловимая, как редкая тропическая рыба в большом аквариуме, и они опять не сумели обсудить единственного насущного плана – относительно собственного будущего. Оба они знают, что в гасиенде они вечно жить не будут. Может быть, Джез испугалась вопроса «когда?» – подумал Кейси. Надо попробовать иначе, выплеснуть это на нее без подготовки.

Он терпеливо ждал, пока Джез вытрет волосы подолом его халата – довольно деликатное дело, в особенности для него, как она отлично понимала.

– Есть вопрос. Когда свадьба?

– Дорогой, давай не сейчас! У меня голова просто забита всякими идеями! Надо так много обдумать, я просто не могу сейчас сосредоточиться на будущем двоих, когда мне надо думать о тысячах и тысячах людей, – сказала она со смехом, который не обещал ничего хорошего.

– Сколько именно тысяч? – Кейси отвернулся с суровым видом, но она не обратила на это внимания. – И почему?

– Ну, – сказала Джез мечтательно, откидываясь назад на него, – я думала... Ты представить себе не можешь, как много я всего передумала с тех пор, как мы отправились на поиски Трех Стражей. Я решила выработать два плана: План А – что делать, если мы их не найдем, и План Б – что, если мы их найдем.

– И что, если бы мы их никогда не нашли?

Против своей воли Кейси чувствовал, что начинает плясать под ее дудку, не в силах устоять перед властной магией ее голоса.

– Ну, я просто не могла концентрироваться на Плане А, потому что это было совершенно немыслимо. Знаешь, как иногда приходится просто отсекать некоторые мысли, потому что они слишком ужасны? Это как раз тот случай. Поэтому я сосредоточилась на Плане Б. Сначала я подумала, что сделал бы мой отец, если бы он был жив, и кое-что для себя открыла.

Джез села прямо и стала смотреть в огонь.

– Он был прав только наполовину. Он хотел навечно оставить землю такой, как она есть, но в наше время это нереально. В его время – может быть, но не сейчас. Семья Килкуллен не может владеть более чем шестьюдесятью тысячами акров земли для своего личного пользования, если, конечно, это не где-то на краю света, где никто больше жить не хочет. Но в Калифорнии, где хотят жить так много людей, это несправедливо. Мы должны поделиться... но по справедливости.

– Никогда что-то не слышал от тебя ни о каком дележе земли.

– Я никогда и не думала об этом. Но теперь... Я думаю, что часть земли можно освоить – это та часть, что лежит на юг от скалы с двумя пиками... Там примерно двадцать пять тысяч акров, и можно взять, скажем, восемь или десять тысяч акров и построить там новый город, где смогут жить шестьдесят или семьдесят тысяч человек и при этом оставаться в окружении нетронутой природы со всех сторон.

– Моя любовь, урбанистическая мечтательница!

– Не надо быть никаким градостроителем, чтобы понимать это, достаточно только читать газеты. Сейчас ценятся новые идеи, идеи.

– И что это будет?

Кейси было интересно, что Джез ответит на этот вопрос, вариант ответа на который у него уже созрел.

– Община.

– Как ты собираешься возродить общину? Построить город на семьдесят тысяч жителей – это тебе не стоянка для «Роллс-Ройсов», которую затевают Валери с Фернандой.

– Без пляжа их дело не выгорит, а пляж как раз в той части, которая на карте исключена из зоны освоения. Послушай, Кейси, вот как мы создадим общину. Забудь о торговых центрах и сосредоточься на центральной улице! В каждом районе будет своя главная улица, настоящая, реальная, старая добрая главная улица, с автоматами содовой воды, кинотеатрами, пекарнями, бакалейными лавками, с настоящими, живыми мясниками и скобяными лавками, с кегельбанами и танцзалами, закусочными и химчистками, гастрономами, парикмахерскими, салонами красоты и книжными магазинами, и аптеками, и бассейнами, и множеством всяких кафе, открытых кафе на тротуаре, магазинами всякого рода и разными местами, где можно послоняться и посплетничать, и, конечно, всюду должны быть стойки для велосипедов, потому что люди будут попадать на главную улицу на велосипеде, если только они не предпочитают ходьбу пешком или верховую езду.

– Что ты называешь районами? – спросил Кейси.

Джез расшагивала по гостиной, настолько захваченная своим видением, что незаметно для себя оставила теплое место у камина, и Кейси почувствовал, что единственный способ сохранить с ней контакт – это задавать ей вопросы.

– Люди не будут жить на улицах, где все дома как близнецы-братья, у них будут свои районы, как было когда-то, например, в некоторых городах Старой Англии или даже в Сан-Хуан-Капи-страно, где одни живут в домах, а другие – в квартирах, одни платят очень низкую аренду, у некоторых собственные дома, одни молодые, а другие старые, и дети всех возрастов... но Кейси, у каждого будет крыльцо, и веранда, и окно, и двор, и патио, и садик, и чердак – мне почему-то кажется, что чердаки особенно важны, не знаю почему, – и все дома стоят достаточно близко один к другому, чтобы люди чувствовали себя соседями и говорили по утрам «здравствуйте» и чтобы все было по-человечески! И там будет место, где устроить пикник и где сыграть в шахматы, там повсюду будут лошади напрокат, и площадки для бейсбола и баскетбола, и просто детские площадки для игр!

– А как же ранчо, скот?

– Кейси, как же ты не поймешь? Мы по-прежнему будем выращивать скот, только не так много, но вся идея заключается в том, чтобы город и ранчо сосуществовали, чтобы каждый, кто будет жить в городе, мог из окна видеть пасущиеся стада. Повсюду можно будет ездить верхом, даже по самой главной улице, но свои конюшни иметь будет нельзя.

– И как ты собираешься управлять таким городом?

– С помощью городских собраний и городского правительства в мэрии и на городской площади – я сказала тебе о городской площади? – Джез отмахнулась от вопроса об управлении городом. – Будет большая публичная библиотека, эстрада для оркестра, где по выходным станут играть музыканты, чтобы каждый мог познакомиться со всеми, и много-много фонтанов, чтобы был звук льющейся воды, и много кафе, картинных галерей, колоннад, где люди смогут прогуливаться, укрытые от палящего солнца, или ехать на велосипеде или верхом на пляж, плавать и кататься на серфере, или сидеть и слушать шум волн и смотреть на закат, – но они не смогут изменить эту землю – никогда!

– А школы?

– Естественно, – сказала Джез, – естественно, школы, церкви, синагоги и легкая, чистая промышленность и бизнес, чтобы люди могли работать недалеко от дома. Градостроители сейчас бьются именно над этим. Я много об этом читала, но никогда не обращала на это внимания, пока Фиби не снесла «Перпл Тостада Гранде»...

Она замолчала, остановившись у окна, и покачала головой при воспоминании.

– Иди сюда и сядь. Какое это имеет отношение к твоему плану?

– Она разрушила «Дэзл». Одним махом! Венеция – вот настоящий квартал, один из последних, что остались, а Фиби разрушила его часть, что-то такое, что мы все принимали как должное, как люди раньше принимали как должное свою главную улицу. Поэтому, когда я поняла, что у нас есть возможность построить новый город, я уже знала, что в нем должны быть кварталы со своими главными улицами... А если исходить из этого, то все становится ясно: надо только помнить, каким все было двадцать пять лет назад... Двадцать пять лет назад – вот уже когда все стало меняться...

Она говорит как в трансе, подумал Кейси. Она не представляет ни одной из гигантских проблем, с которыми сопряжено строительство нового города, будь то финансы или что угодно, так же как ни на секунду не задала себе вопрос: как она добьется собственного назначения на роль главного архитектора этого нового, утопического города, принимая во внимание существование еще и ее сестриц, настроенных отнюдь не утопически?

– Джез, – спросил он, – а тебе известно, что такое инфраструктура?

– Смутно, – ответила она, все еще погруженная в свои мечтания.

Ну что ж, еще узнает, подумал Кейси. И скоро. Пусть пока она просто мечтает вслух, да к тому же немного под градусом, но она не рассуждает о чем-то несбыточном. Она говорит вполне здраво. А вообще-то, к черту здравый смысл! Он знает в тысячу раз больше, чем она, об освоении земель, и ясно, что за ее идеями будущее. О, она будет поглощена реализацией этой идеи, она уже и сейчас ею захвачена так, что думать забыла о своей карьере фотографа; она настолько увлечена этим планом, что даже не замечает его присутствия – он для нее всего лишь слушатель. И ей все равно, собирается ли он принять участие в ее проекте или хотя бы интересно ли ему то, что она рассказывает. Ее не больше волновали его несуществующие три жены, чем его участие в будущем проекте, как будто роль главного ковбоя – предел его мечтаний. У нее еще долго не будет времени на свадьбу и даже на разговоры о ней, а очень скоро в ее жизнь войдут настоящие архитекторы и строители – и тогда что? Может быть, ему надо сейчас напомнить ей о его чувствах? Может быть, сейчас пора вернуть ее с небес на землю, пока она в таком экстазе? Нет, он не в силах этого сделать. Может, в этом и заключается самопожертвование любви, или это боязнь услышать ее ответ? Может быть, этот ответ будет таким, что лучше отключиться от этой проблемы, как сделала Джез с Планом А? Сейчас ему нужно большое самоотречение, твердо сказал себе Кейси, такое же, каким обладает она.

Да, уж это им не понравится, злорадно думала Джез, раскладывая бумаги и фотографии на столе отцовского кабинета. Им это совсем не понравится, но опровергнуть они ничего не смогут. Это официальные документы, узаконенные самим правительством США, а не какое-то народное сказание, это не соломинка, за которую хватаются в надежде на спасение. Ну, кажется, все на месте – кроме фотографии запыленной банки из-под пепси.

Через несколько минут к Джез должны были явиться Джимми Розмонт и сэр Джон Мэддокс. Она их вызвала – именно вызвала, другого слова не подберешь, – таким тоном она сообщила им, что ей есть что с ними обсудить, после того как подготовила все бумаги. Со дня их восхождения минуло шесть дней.

Поначалу Джез подумала, не предложить ли им чаю, прежде чем предъявить документы, но почти сразу же отвергла эту мысль. Никакого чая, никакого кофе, ни даже стакана воды – если они, конечно, сами не попросят. Это чисто деловая встреча, и она не обязана проявлять никакого гостеприимства, ни к чему демонстрировать какие-то особые женские чары.

Одета она была по-деловому, по-мужски, – как «ранчеро», как хозяин. На ней были простые темно-коричневые кожаные брюки, заправленные в ковбойские сапоги тонкой кожи, и рубашка мужского покроя из плотного белого хлопка, с узким кожаным галстуком по шее. Она надела старую ковбойскую шляпу, которую подарил ей на восемнадцатилетие один из вакерос. Для него это была просто шутка, но шляпа на голове Джез приобретала оттенок какого-то угрожающего щегольства – не шляпа, а боевой флаг. Детали ее наряда, взятые вместе, создавали воинственное обличье, такое же однозначное, как одежда матадора.

Сегодня Джез вышагивала совсем не своей обычной изящной женской походкой – сапоги придавали ей твердую, весомую поступь. Ее беззаботная, легкая, беспечная походка канатоходца сменилась суровым шагом, соответствующим ее грозно надвинутой на глаза шляпе. Ее можно было принять за юношу, она даже волосы убрала назад, заплетя их в косу.

У нее была мысль пригласить Кейси на эту беседу, но, поразмыслив, она решила, что раз он не имеет формально никакого отношения к земле, то это будет не к месту. Сестер она тоже не приглашала, поскольку Джимми Розмонт и сэр Джон и так выступали от их имени, и их присутствие могло лишь отвлечь ее от того, что она должна сказать. Стоя за отцовским столом, Джез нетерпеливо постукивала каблуком. Еще две минуты – и их можно считать опоздавшими.

Джез услышала, как подъехала машина, как Сьюзи открыла дверь. Раздались шаги двух мужчин, поднимающихся по лестнице. Наконец-то! Она оставалась на месте, не сделав ни шага им навстречу, без улыбки, ожидая, когда они подойдут и поздороваются с ней за руку.

– Устраивайтесь поудобнее, джентльмены, – скомандовала Джез, села в рабочее кресло отца и слегка отодвинула его, чтобы водрузить скрещенные ноги на стол. Она оглядела комнату, стены которой были увешаны фотографиями в рамках, сделанными на протяжении последних ста лет, чеками на продажу племенных быков и бережно хранимыми письмами от лидеров партии демократов, и ощутила присутствие Майка Килкуллена.

– Когда мы виделись с вами в первый раз, – спокойно начала она, переводя взгляд с одного на другого, – вы развернули передо мной свой план переустройства ранчо Килкуллена, или, как его называли прежде, на заре калифорнийской истории, ранчо Монтанья-де-ла-Луна. Вы не знаете, почему оно так называлось, мистер Розмонт?

– Нет, мисс Килкуллен.

– Это название переводится как «Гора Луны». Ибо с тех пор, как люди поселились на этой земле, – а это было очень давно, – они наблюдали, как каждый вечер прямо из-за горы Портола восходит луна, и, конечно, многие из них вследствие своего невежества думали, что гора рождает луну. Но вы, мистер Розмонт, и вы, сэр Джон, люди образованные и слишком современные, чтобы интересоваться такими древними выдумками. Когда вы видите гору, вы думаете о том, какие возможности она дает для развития кондоминиумов.

– Да, мисс Килкуллен. Но времена меняются, – сказал Джимми Розмонт, – а вместе с ними и горы.

– Не настолько, насколько вы думаете, мистер Розмонт. Мне не понравилась ваша затея...

– Мы это заметили, – сухо вставил сэр Джон.

– И она мне по-прежнему не нравится! Но тогда я еще не знала, что сделать, чтобы ей воспрепятствовать. Я предприняла изыскания с целью выяснить, насколько законно завещание моего отца, и обнаружила нечто действительно интересное. Он оставил землю дочерям, не имея на то права.

– Да что вы говорите! – Джимми Розмонт улыбнулся добродушной снисходительной улыбкой.

– Землю, – продолжала упрямо Джез, – распоряжаться которой он сам не имел особого права, землю, по поводу которой дан обет, запрещающий передавать ее кому бы то ни было иначе, как учитывая все его условия.

– Что еще за ерунда? – Голос сэра Джона прозвучал беззаботно и даже весело.

– Это не ерунда, сэр Джон. – Джез встала. – Я должна показать вам несколько бумаг. Во-первых, письмо моей прапрабабки Хуаниты Изабеллы Валенсия Килкуллен, адресованное ее будущей невестке.

Джез не торопясь зачитала перевод письма, подготовленный профессором испанского языка Калифорнийского университета Ирвином и нотариально заверенный. Затем коротко, но точно изложила им поэтапную историю земельных грантов в Калифорнии, а также разъяснила значение увеличенной черно-белой копии документа, который они с Кейси обнаружили в Хантингтонской библиотеке, переведя для них клятву Бернардо Валенсия и подписи четырех свидетелей. Все это опять-таки было заверено у нотариуса. Она показала им печать президента США, придавшую окончательную силу собственности на землю, а также фотокопию купчей, подписанной Антонио Валенсия и Майклом Килкулленом. Она показала им увеличенные фотографии, сделанные с высоты Трех Стражей. Наконец, используя современную топографическую карту участка, она показала им обведенную красным границу земли, которая «должна оставаться неприкосновенной для рук человеческих», подчеркнув при этом, что Килкуллены столь же свято, как Валенсия, чтили древний обет.

Завершив демонстрацию, она встала во весь рост за столом, стараясь подавить торжествующую улыбку. Джимми Розмонт и сэр Джон обменялись взглядами, значение которых осталось для Джез неясным. Молчание нарушил сэр Джон.

– Это действительно чудесно, мисс Килкуллен. Я поздравляю вас с проделанной вами разыскной работой.

Он говорил в своей обычной добродушной манере.

– Умно и аккуратно исполнено, – согласился Джимми Розмонт. – В любое время можете рассчитывать получить у меня работу.

– До чего все же любопытно бывает окунуться в историю, – добавил сэр Джон, – и к тому же в ней есть шарм, романтика и, без сомнения, глубокое благочестие. Я вам от души признателен за этот рассказ.

– Сэр Джон, разве вы не понимаете, что это означает? – Джез ко всему была готова, только не к этому благодушию. Она знала, что эти люди не из тех, кто легко проигрывает. Почему же тогда они не расстроились? Страх закрался в сердце Джез.

– Могло бы означать, мисс Килкуллен, могло бы означать, если бы не вот это. – Сэр Джон наклонился и выудил из пачки бумаг одну. – Эта купчая на ранчо, зарегистрированная в архиве округа в Санта-Ане, является единственным документом, имеющим ныне законную силу.

– О чем вы говорите? – Джез повысила голос. – Законную силу имеет мексиканское пожалование, в этом все дело! Это проверенное временем доказательство того, что Валенсия владели землей до 1788 года, пока не продали ее Килкулленам. Не думайте уверять меня, что оно не имеет законной силы!

– Именно это мы и пытаемся вам внушить, – сказал Джимми Розмонт, причем его холеное лицо, от скул до лба, выражало саму любезность. – Этот клочок старой бумажки не имеет никакой юридической силы. И он никогда не был зарегистрирован в Санта-Ане! Если бы был – нас бы это, конечно, обязывало, а пока же это чистые домыслы, одни домыслы. Факт остается фактом – этот документ не был зарегистрирован.

– Да вы с ума сошли! Это же невозможно! Это чистая формальность, и вы прекрасно это понимаете.

– Мисс Килкуллен, я понимаю ваше огорчение и очень вам сочувствую. – Сэр Джон склонился вперед, дабы подчеркнуть свое участие. – Вы не сможете предотвратить продажу земли, опираясь на устное соглашение двух мужчин – Антонио Валенсия и Майкла Килкуллена, давно усопших, а также волю Теодосио Марии Валенсия, тоже давно усопшего, изложенную в письме одной женщины к другой, также давно почивших. И даже печать самого президента Филмора не добавляет этой бумажке ценности.

– Сэр Джон прав, – произнес Джимми Розмонт почти лениво. – У вашего отца были все права оставить землю вам и вашим сестрам. В архиве нет никаких иных указаний, а это единственный для нас достоверный источник.

– Это невозможно.

Хотя она продолжала сопротивляться, но чувствовала, как маленькая змейка страха выросла в огромного змея, обвившего ее сердце. При мысли об ужасной ошибке она вся похолодела.

– Мы, конечно, не рассчитываем, что вы примете наши слова на веру, – перебил ее Джимми Розмонт, проявляя теперь уже явное нетерпение. – Мы только теряем время, дискутируя о том, в чем вас могут убедить только ваши адвокаты. Позвоните им и спросите, правы мы или нет.

– Я это обязательно сделаю, мистер Розмонт, можете не беспокоиться. Но они уже сказали мне, что есть десятки способов, какими я могу затягивать это дело, предотвращая продажу земли, даже если выяснится, что договор не имеет юридической силы, во что я ни на минуту не верю.

– Вот в этом вы абсолютно правы, – сказал сэр Джон. – Я думаю, что при наличии умных адвокатов вы можете тянуть это дело на протяжении двадцати или тридцати лет. Но в конце концов вы проиграете. Вы потратите всю жизнь в бесплодной борьбе. А как вы думаете рассчитываться с адвокатами за такое длинное дело?

– Это уже мои проблемы!

Джез отмахнулась от вопроса, чувствуя, как в ней нарастает паника, так что ей стало казаться, что сейчас лопнет грудь.

– Это действительно будет проблемой, мисс Килкуллен, даже для такой богатой женщины. Мои друзья в Гонконге, однако, имеют неограниченные ресурсы, они могут судиться вечно и никогда не сдадутся, ибо они смотрят на вещи более масштабно, как я уже разъяснял вам во время нашей первой встречи, а вот ваша жизнь... Мне не хотелось бы наблюдать, как такая очаровательная молодая леди губит свою жизнь.

– Чтобы платить адвокатам, я заложу свою долю земли, – сказала Джез с вызовом. – Бог знает сколько она стоит.

– Тогда вы не только проиграете дело, – сказал насмешливо Джимми Розмонт, – но еще и лишитесь наследства.

– Не думаете ли вы, что вам придется иметь дело только со мной? – сказала яростно Джез. – В Калифорнии полно всяких экологических движений, все они отлично организованы и не оставят от вас камня на камне: борцы за чистоту окружающей среды, противники урбанизации, сторонники поэтапного освоения, борцы за сохранение диких земель и тому подобное.

– С ними мы сумеем найти общий язык, – сказал сэр Джон со спокойной уверенностью, поскольку ему было доподлинно известно, что губернатор сидит у Лидди Килкуллен в кармане. Все-таки умница Джимми, что обстряпал это дело! – А когда будет нужно, мы им немного подбросим. Несколько сотен акров тут, несколько сотен там. Вы не поверите, как эти любители живой природы становятся благоразумны, когда получают хотя бы маленький кусочек пирога.

И не рассчитывайте, подумал самодовольно сэр Джон, ни на какую помощь со стороны правительства штата, которое уже свело усилия когда-то могущественного Берегового комитета до полной беззубости.

– Пора ехать, Джон, я жду звонка.

Мужчины поднялись. Одного взгляда на полное неколебимой решимости лицо Джез было достаточно, и они решили не прощаться с ней за руку. Повернувшись, оба направились к двери.

Джез онемело опустилась в кресло. Ее сердце разрывалось.

Стройная конструкция вдруг рухнула по не зависящим от нее причинам. Ухватившись за последнюю, отчаянную идею, она вскочила и бросилась им вслед.

– Сэр Джон! А что скажут китайцы, когда узнают об «обете»? Они же невероятно суеверны. Для них будет дурной приметой застраивать землю, защищенную старинным договором.

– Недурно, мисс Килкуллен, – сказал Джимми Розмонт, улыбаясь.

– Вы правы, мисс Килкуллен, – учтиво сказал сэр Джон. – Но мои друзья куда более суеверны в том, что касается потерянных прибылей, нежели в приметах. Они с радостью пойдут на риск, больше, чем с радостью, – с восторгом. Против суеверий нет лучшего средства, чем полтора миллиарда коммунистов, лезущих в вашу дверь.

XXI

– Уж не знаю, Ферни, – сказала Валери по дороге к имению «Валенсия», – зачем сегодня мы понадобились Джез, но я не нашла, как отговориться. Она так настойчиво убеждала меня, что дело серьезное. Джимми сказал, что ей, несомненно, придется согласиться на продажу земли, правда, он признал, что если уж ей очень захочется повредничать, она сможет потянуть это дело.

– Да, ты, кажется, права, – проворчала Фернанда, – но почему ты не предложила ей приехать к нам в отель и согласилась, чтобы мы сами тащились туда? Мы с Джорджиной запланировали на сегодня кое-какие покупки в Беверли-Хиллз.

– Вы с ней когда-нибудь занимаетесь чем-то кроме покупок?

– А что здесь еще делать? – буркнула Фернанда. Благодарение господу, что существуют магазины. Когда две женщины отправляются туда, кому придет в голову, что у них в отеле зарезервирован номер, где они могут наслаждаться друг другом весь день? До этого еще никто не додумался, пусть даже они порой возвращаются без покупок. Сейчас, когда она стала так богата, никто не удивится, если она целыми неделями будет мотаться по магазинам, не находя ничего стоящего. Это забавно – ей теперь так трудно угодить, что она так ни на чем не может остановиться.

Когда они вернутся в Нью-Йорк и у Джимми в кармане будет разрешение на продажу земли, они с Джорджиной смогут быть вместе столько, сколько захотят. Они купят маленькую квартирку где-нибудь на полпути между их домами в современном безликом здании, где не будет лифтера и где они будут полностью свободны, не отвлекаясь на прислугу, мужей и телефонные звонки.

При мысли о том, насколько они с Джорджиной подходят друг другу, Фернанда задрожала всем телом.

– Тебя не знобит? – спросила Валери.

– Нет, это, наверное, пыльца, она просто висит в воздухе.

– Гм-м.

Валери никак не отреагировала, да она и не слышала, что ответила ей сестра. Она чувствовала такое облегчение, будто избавилась от вечно мучившей и раздражавшей ее болезни.

Это вынужденное пребывание в Калифорнии, хотя и было довольно скучным, напоминало ей изношенный шнур, который в конце концов лопается в самом слабом месте. Сейчас, со стороны, нью-йоркская жизнь казалась похожей на катание на огромной карусели, безвкусно раскрашенной карусели с яркими, неправдоподобно большими лошадьми, увешанными многими метрами сверкающей мишуры и щеголяющими своими султанами с переливающимися разноцветными блестками. Карусель вращалась так быстро, что зрители казались какими-то смутными пятнами; вся ее жизнь ограничивалась другими ездоками, приподнимающимися и опускающимися вместе с лошадками, смеющимися и в каком-то диком веселье машущими друг другу руками.

И вдруг эта карусель остановилась, и она сошла. Валери была поражена чувством облегчения, которое испытала. Хотя она продолжала слышать визг наездников, перекрикивающих дешевую, пьянящую балаганную музыку, но с каждым днем карусель отдалялась от нее все дальше и дальше, с каждым днем звуки музыки становились глуше.

Наконец она поняла, что стоит ей шевельнуть одним только пальцем, и карусель опять остановится и примет ее к себе. Она может взобраться на свою лошадку когда пожелает. Но хочет ли она этого? И стоит ли вообще это делать? Теперь, когда она стала очень, очень богатой, она может купить все, что пожелает, она может наплевать на всех и вся, не задумываясь ни на минуту, что скажут о ней другие, тем более что все слишком ей завидуют, чтобы осуждать. Может быть, это и есть высшая роскошь?

– Мама сегодня звонила? – спросила Фернанда.

– Да, но только чтобы убедиться, что у нас все в порядке. Она собиралась с агентом по недвижимости ехать смотреть какой-то дом и не рассчитывает вернуться рано. Слава богу, что она гостит у Уайтов в Сан-Клементе. Если бы она была здесь, я бы ее, наверное, удушила.

– Да уж, можно подумать, мы все еще малые дети, – так она уговаривает нас повременить с продажей ранчо, пока не назначен постоянный управляющий, – поддакнула Фернанда. – Неужели она не видит, что это не входит в наши планы? Это напоминает мне, как она пилила меня в детстве за плохую осанку. Она вечно появлялась в самый неожиданный момент и, застав меня согнувшейся над книгой, заводила свою шарманку: «Осанка, Фернанда, осанка».

– Она тебе ничего не говорила об отце? – спросила Валери.

– Ни слова! Можно было бы ожидать, что после убийства отца и поимки преступников она хоть что-то об этом скажет, хотя она его терпеть не могла.

– Да, она все еще злится. Она всегда будет на него злиться, – сказала Валери задумчиво. – Это говорит о том, как сильно она его ненавидела. Я как-то подумала, если бы они сохранили дружеские отношения после развода – что бы из этого вышло? Для нас, я имею в виду.

– Он нас любил, – медленно произнесла Фернанда. – По-своему, конечно. У меня всегда было такое чувство, что он должен был нас любить, пусть в своей властной, высокомерной, придирчивой манере. Как может мужчина не любить собственных детей? Но если бы мы это знали, то чувствовали бы себя теплее рядом с ним, не такими... замороженными, что ли. Мы бы постарались быть ближе с ним, не предавая в то же время и маму.

– Даже когда я обижалась на него, я не переставала чувствовать, что он... сила. Его присутствие всегда чувствовалось. Казалось, он никогда не умрет! Но мама вечно изображала его таким злым, таким неприступным...

– Да, с ее стороны это было несправедливо. – В голосе Фернанды звучало удивление.

– Только не вздумай ей это передать, – заметила Валери сухо.

– Какой смысл? Уже ничего не изменишь, зачем же нарываться на неприятности?

– Вот именно, – согласилась Валери, подумав, что впервые со дня гибели отца они с Фернандой завели о нем разговор. Сначала был шок, затем суета с похоронами, которые быстро сменились сообщением о завещании и приездом Розмонтов и сэра Джона, так что у них не было возможности остаться вдвоем и обсудить семейные дела, не было времени толком погоревать. А как можно не горевать о смерти родного отца? Было отрадно снова обменяться мнениями с Ферни. Они всегда понимали друг друга с полуслова, и ей очень недоставало этого в последнее время. Ферни временами бывает рассеянной, но уж глупой ее никак не назовешь.

Валери повернула на дорожку, ведущую к гасиенде «Валенсия», и медленно покатила под гостеприимной сенью великолепных могучих деревьев. Подрулив к самому входу в дом, она увидела, как им навстречу выбежала Джез. Таким образом, неловкость, было охватившая их при приближении к родному дому, хозяйкой которого была теперь Джез, оказалась сглажена. Она предложила им выпить и перекусить.

– Нет, спасибо, мы только что ели, – сказала Валери. – О чем ты хотела с нами поговорить? – Она произнесла это нарочито отрывисто.

– Скорее показать и рассказать, чем просто поговорить.

– Что это значит? – спросила Фернанда недоверчиво.

Джез нельзя доверять, подумала она, особенно если вспомнить, как она без труда охмурила Кейси Нельсона и как отхватила гасиенду. Хотя Фернанде не к чему было придраться в обоих случаях, но все же неприятно, когда у тебя из-под носа что-то уводят.

– Я предлагаю вот что, – сказала Джез. – Поехали вместе верхом, и я вам все расскажу, а потом, если ни в чем не смогу убедить, то подпишу все, что угодно, и вы сможете ехать домой. Ваша одежда для верховой езды все еще здесь, в ваших комнатах.

– Верхом! Джез, что еще за дурацкая затея? – строго спросила Валери.

Бесстрашный и отчаянный вид Джез всегда вызывал у нее особенное недоверие, и сейчас был именно такой момент, хотя глаза Джез выдавали ее безумную усталость.

– Да ничего, кроме того, что я сказала. Прогулка верхом и одна история. Послушайте, я ведь одна против вас двоих. У меня нет реального выбора, и вы это знаете. Я вас прошу об одном маленьком одолжении и больше ни о чем просить не собираюсь.

Валери судорожно соображала. Джимми Розмонт заверил ее, что во время их с сэром Джоном встречи с Джез несколько дней назад не было сказано ничего путного, что это было не более чем «пустая трескотня», как он выразился. Но подспудно она ощущала, что есть что-то такое, что Джез может отвоевать, и это подтверждалось ее неожиданным предложением. В конце концов, продажа земли – их общее дело. К тому же можно немного и размяться. В Центральном парке вот уже много лет верхом не поездишь – опасно.

– Хорошо, Джез. Пошли, Ферни, переоденемся.

Пока они натягивали джинсы и сапоги, Джез нервно расхаживала вокруг фонтана посередине внутреннего дворика. Небо было ярко-голубое, абсолютно чистое после потопа последних дней; капли дождя, все еще трепещущие там и тут на ярко-красных геранях, под лучами солнца превращались в крохотные линзы; воздух был такой свежий, что казался наэлектризованным; последние розы, которые у нее не хватало духу срезать, роняли розовые и белые лепестки, а стволы старых деревьев в кипарисовой аллее были почти черными от влаги.

Последняя неделя прошла ужасно. Стив Джонсон и его команда адвокатов по недвижимости изучили все документы и пришли к тому же заключению, что Розмонт и Мэддокс. Она может остаток своей жизни посвятить борьбе, но договор не имеет абсолютно никакой юридической силы.

Приговор ее собственных адвокатов заставил Джез уйти в себя. Она слишком высоко воспарила в своем триумфе и теперь чувствовала себя полной дурой из-за того, что позволила себе возомнить, будто победа уже в кармане. Она и злилась на такой исход событий, и одновременно была страшно огорчена, чувствуя себя не в силах совладать со спутанными мыслями и эмоциями. Об этом она отказывалась говорить даже с Кейси. Все эти бесконечные дождливые дни она молча бродила по дому, подобно поверженному пленнику, а Кейси с Джо Винтером занимались делами ранчо в конторе.

Джез чувствовала, что основательно отдалилась от Кейси. Он стоически принял сообщение об их поражении, как если бы этого и ожидал. Для него это было не более чем несчастливый билет в лотерее. Естественно, думала она, естественно, это не может его волновать, при всем его добром сердце. Он просто подыгрывал ей с того самого момента, как она перевела письмо. Да И не было ему причин принимать это близко к сердцу. Для него это просто эпизод. Гасиенда никогда не была его домом, Майк Килкуллен не был его отцом, и жизнь его не была связана воедино с этой прекрасной землей. Зачем она доверилась ему?

Сейчас между ними стояла невидимая стена, толстая стена невыраженных чувств и незаданных вопросов, неразделенных печалей и невысказанного сочувствия. И Джез даже не хотелось об этом думать. Выйти замуж за Кейси Нельсона теперь казалось ей таким же невозможным, как это было в первый вечер их знакомства, но сейчас у нее не осталось никакой эмоциональной энергии, чтобы заниматься этой проблемой. Стоило ему приблизиться к ней, как она с холодной настойчивостью отделывалась от него, не стесняясь показывать свою горечь и невысказанную досаду, свое равнодушие. Конечно, по справедливости, она не могла его причислить к стану своих врагов, но его любовь – или, вернее, то, что он называл любовью, – осталась лишь в воспоминаниях.

Вчера днем дождь наконец прекратился, поднялся ветерок, но было достаточно тепло, так что Джез решила прокатиться на лодке в надежде найти утешение в ритме волн. Но всякий раз, как ветер разворачивал ее к берегу, ее взору представал во всем величии Портола-Пик, и сердце ее съеживалось при мысли, что скоро Три Стража будут снесены бульдозером, а гора срыта почти на нет, чтобы превратиться в удобную площадку для двух десятков кондоминиумов.

Она вернулась с обветренным лицом и взъерошенными волосами, но с твердой решимостью сделать последнюю попытку поговорить с Фернандой и Валери с глазу на глаз. Она не рассчитывала переубедить их, но по крайней мере в будущем при мысли о Портола-Пик ее не будут мучить угрызения совести, что она не сделала этой последней попытки спасти гору.

Еще до приезда Валери и Фернанды Джез велела одному из вакерос оседлать трех лошадей на случай, если ее сестры согласятся прокатиться верхом. Теперь, в джинсах и ветровках, обутые в мягкие старые сапоги, которые они поленились брать с собой, когда уезжали после похорон, они легким шагом шли от дома в сторону конюшен.

– Куда мы поедем? – спросила Фернанда.

– После лощины поднимемся наверх.

– Понятно, – сказала Валери, садясь на свою гнедую. – Разыгрываешь ландшафтную карту, да, Джез?

– Примерно так. Следуйте за мной.

Джез тронулась с места на своей кобыле, а Валери и Фернанда – за ней. Едва преодолев крутой обрыв на краю лощины, она пустила свою чалую в легкий галоп. Если у нас троих и есть что-то общее, подумала она, так это умение сидеть на лошади по-ковбойски.

Джез направлялась к одинокому сикомору, возвышающемуся почти в восьми милях от дома, далеко на юге, откуда, в силу особенностей ландшафта открывался широкий обзор, дающий представление о грандиозных просторах ранчо. Это место находилось далеко от Портола-Пик, так что можно было окинуть взором и саму гору, которую нельзя было как следует разглядеть с более близкого расстояния. Этот сикомор, наверное, был почти что в центре ранчо, образующего форму веера, по просторам которого Джез могла скакать целый день и так и не достичь границы.

На их пути вверх по зеленеющим свежей травой холмам там и тут попадались стада пасущихся коров, а вакерос приветствовали их радостными возгласами. Джез время от времени оглядывалась на сестер. Они двигались сзади нее – сначала Валери, за ней Фернанда, с развевающимися волосами, уверенно держащиеся в седле, совсем непохожие на самих себя, когда они находились в доме. Никогда прежде ей не доводилось вот так скакать верхом вместе с ними – ни разу за все эти годы, подумала она с горечью.

– Ну хорошо, Джез, что дальше? – спросила Валери, как только они подъехали к одинокому сикомору.

Отсюда во все стороны раскинулись поля, на плоских холмах цвета львиной гривы только начала пробиваться трава. Выше к пурпурным склонам Портола, казалось, были пришпилены несколько клоков, оторванных от облака. Отсюда были видны волны, ударяющие в Валенсия-Пойнт, но их шум сюда не доносился. В тишине огромных, безмятежных, голубых с золотом просторов холмов весь мир уходил куда-то на задний план.

Джез развернула и бросила на влажную траву взятое с собой одеяло.

– Почему бы нам не присесть здесь?

– Становится все интересней и интересней, – пробормотала Фернанда, но тоже опустилась на одеяло.

– Только не говори мне: сделай глубокий, освежающий вдох. Насколько я понимаю, это не оздоровительный класс, – сказала Валери, садясь с видом, исполненным достоинства.

– Я хотела привести вас сюда, потому что отсюда лучше всего можно показать вам, что включает и чего не включает «завет», иначе нам пришлось бы забираться к Трем Стражам.

– Завет? – спросила Валери.

– Какие еще Три Стража? – машинально спросила Фернанда.

– Господи, вы ничего не знаете? Они вам ничего не сказали! У них не было на это никакого права, не было права! Я поверить не могу, что они утаили это от вас.

– Джез, ты что – сообщила сэру Джону и Джимми о чем-то, что они нам не передали? – Голос Валери звучал требовательно.

– Еще бы. Это, правда, не имеет законной силы и ни к чему не обязывает, но как они посмели не рассказать вам? Вас обеих это касается не в меньшей степени, чем меня, вы точно такие же наследницы!

– Минутку, – вдруг заговорила Фернанда. – Может быть, это то, о чем упоминала Джорджина? Она сказала, что Джимми говорил, будто ты выудила какую-то нелепую историю, какую-то, как он выразился, побасенку, но что это не имеет никакого значения и он не хочет раздувать из мухи слона.

– Ах, он негодяй! Наглый, бесчестный мерзавец! Это просто ни в какие ворота не лезет, что он взял на себя наглость принять такое решение – не посвящать вас в курс дела!

Джез гневно поднялась и пошла к лошади, чтобы взять привезенный с собой свиток бумаг – она прихватила их на случай, если, Валери и Фернанда вдруг заинтересуются подлинными документами. От негодования руки у нее тряслись, когда она раскладывала на одеяле копию «дизеньо», другие бумаги и фотографии.

– Господи, он даже не сказал вам о существовании письма нашей прапрабабушки! «Побасенка», черт бы его побрал!

Валери заинтересовалась историей предков, тем более что Джез сказала, что это им ничем не грозит.

– Джез, начни-ка сначала. Оставь в покое эти бумаги и объясни, в чем суть дела, – скомандовала она.

– Только если вы обещаете меня не перебивать.

Джез вдруг ощутила проблеск надежды. Отец день за днем посвящал ее в историю семьи Валенсия, пока они вдвоем коротали время в комнате, где хранились бумаги. Но сестры ее едва ли слышали об истории семьи и поместья больше двух слов. Майк Килкуллен никогда не был любителем поговорить, даже если дело касалось его собственной семьи.

Она стала пересказывать сестрам всю историю своих поисков, с самого начала до обнаружения карты в коллекции рукописей Хантингтона и перевода договора, заключенного Бернардо Валенсия в подтверждение обета, данного Теодосио Валенсия в 1808 году.

– И Майкл Килкуллен, наш прапрадед, – говорила Джез, показывая сестрам карту, – и его сын хранили верность этому обету. Письмо служит тому доказательством. В этом и заключается причина того, что ранчо никогда не перепродавалось, а передавалось в целости и сохранности от одного главы рода к другому. Отец любил повторять, что, когда он еще был ребенком, его дед заставил его пообещать, что он никогда не продаст ни единого акра этой земли.

– Да, я помню, что он это говорил... Но это не более чем предрассудки, – настаивала Валери.

– Ну, Вэл, это все-таки фамильная история, – возразила Фернанда.

– Вы меня перебиваете, – сказала Джез и продолжала рассказ о поисках Трех Стражей, дойдя до самого того дня, когда она выложила свои бумаги перед Розмонтом и сэром Джоном и узнала, что в юридическом смысле они ничего не стоят.

– Так если ты думала, что мы уже знаем всю историю, зачем ты потащила нас сюда, Джез? – спросила Валери недоверчиво. – Чего ты добиваешься? Ты хочешь заставить нас почувствовать, что мы делаем что-то не так? Нарушаем верность прошлому? Господи, да этот старый завет был написан почти двести лет назад, тогда дать такое обещание не стоило Бернардо Валенсия ни гроша, а сегодня – и ты это понимаешь не хуже меня – в современном мире не нашлось бы охотника давать такие обеты.

– Вэл, у меня и в мыслях не было вас обвинять. Я только хотела, чтобы вы что-то почувствовали, и я понимала, что единственное место, где в вас может что-то всколыхнуться, – это здесь, когда вокруг нас расстилается ранчо, а не в номере отеля. Валери! Фернанда! – Голос Джез зазвенел. – Неужели вам ни разу не приходило в голову, что, когда мы продадим эту землю, ее нельзя будет вернуть! Одно из самых прекрасных мест на земле исчезнет навсегда под миллионами квадратных метров бетона, камня, мрамора. Подумайте о богачах, которые покупают дорогие вещи: антиквариат, старинные картины, китайский фарфор, персидские ковры. Они набивают ими новые дома и с гордостью демонстрируют всем, как они богаты. Они покупают замки, они покупают острова, они покупают виноградники. Но ни один из них, ни один из списка самых богатых людей Америки, не сможет купить наше ранчо, иначе как продав все свое состояние, а то и больше. Оглянитесь вокруг! Эта земля принадлежит нам по праву рождения, и стоит ее продать – никакая сила на земле уже не вернет нам ее. Если же мы не станем ее продавать, мы будем богаты невообразимо!

– На воображаемые деньги долго не проживешь, – сказала Валери.

– Джез, эта земля стоит слишком много, чтобы держать ее при себе. Мы не можем себе позволить так за нее цепляться. – Голос Фернанды звучал почти жалобно, возмущения в нем не было.

– Минутку! Вы неверно меня поняли. Я не предлагаю сохранить каждый акр этой земли. Я прошу вас рассмотреть альтернативный вариант.

Джез показала на юг, где за участком, охраняемым скалами Близнецами, лежали многие мили плоских холмов.

– Вон там, вблизи океана, но не на самом берегу, мы могли бы втроем основать совершенно новый поселок, нечто вроде урбанистической деревни, где могли бы жить десятки тысяч человек. Со временем в нем могли бы поселиться до восьмидесяти тысяч, и они жили бы здесь, со всех сторон окруженные первозданной природой. В будущем этот проект дал бы колоссальные прибыли, с каждым годом он приносил бы все больше и больше, и вы могли бы гордиться им – не то что проектом, который изложил мне тогда в «Ритце» Джимми Розмонт.

– А что тебе не нравится в его проекте, позволь узнать? – спросила Валери, защищаясь.

– Ох, Валери, Валери, я, может быть, и не так хорошо, как Фернанда, знаю тебя, но абсолютно уверена в одном: это место тебя не сразило наповал.

– Что правда, то правда: такие места не в моем вкусе, – Валери с досадой мотнула головой. – Но какое это имеет отношение к его коммерческой стоимости?

– Конечно, дома и кондоминиумы пойдут хорошо, в этом я не сомневаюсь. И та безопасность по последнему слову техники, которую здесь обещают, конечно, привлечет сюда всех международных торговцев оружием, спиртным, всех проходимцев, кто еще не успел сесть в тюрьму, всех выдающихся мастеров по отмыванию денег и иностранных нефтяных магнатов – и это место превратится в анклав, населенный перепуганными богатеями со всего света, сгрудившимися в кучу и наперебой швыряющими деньги. Ты можешь себе представить, чтобы отец, который так любил свое ранчо, позволил бы превратить его в нечто подобное? Ты не можешь отрицать, Валери: это план строительства цитадели для людей, у которых не будет между собой ничего общего, за исключением самого претенциозного и показного образа жизни. Это ведь не в твоем вкусе, Валери.

– Я никогда и не говорила, что хочу, чтобы здесь было нечто подобное, – огрызнулась Валери, кусая губы. – Мои наклонности совсем иного рода.

– Ага! Но здесь будет начертано наше имя! Как сказал этот негодяй Розмонт, «Ранчо Килкуллен». И даже если мы дадим этому месту другое название, неужели ты думаешь, что кто-нибудь забудет, что сестры Килкуллен продали гонконгским воротилам фамильную землю, пожалованную еще испанской короной, этот кусок американской истории, насчитывающий вот уже восемь поколений? Да об этом весь мир будет трезвонить! Уж чего-чего, а огласки нам не миновать. И разговоры будут один омерзительнее другого, уж можешь мне поверить, они будут преследовать нас всю жизнь, да и на наших детей хватит. Уж ты-то должна знать, как это отразится на детях. Что до нас, то мы для прессы станем утками, несущими золотые яйца, – эдакие три современные Барбары Хаттон или Кристины Онассис. Три сестры, получившие по миллиарду долларов! Пресса нам проходу не даст, честное слово! Вот почему, кстати, все богатые люди в нашей стране – я имею в виду по-настоящему богатых – так старательно прячутся от глаз газетчиков.

– Ах ты, черт, – сказала Валери, содрогаясь от слов Джез.

– Джез, это ужасно! – застонала Фернанда.

– Да, я знаю, Ферни, что перед такими деньгами трудно устоять. Это страшное искушение. От них невозможно отказаться. Вернее, от самой мысли, что они твои. Но эти деньги сделают нас посмешищем. Отец очень любил нас, и он не допустил бы этого, что, правда, не помешало ему оставить никуда не годное завещание, тут его отцовская любовь нам не помогла.

– Послушай, я думала, что больше денег – это прекрасно, их можно будет истратить на что-нибудь замечательное, – заныла опять Фернанда.

– Например?

– Я не ломала голову над тем, как их потратить. Просто я думала, как это здорово – оказаться богатой наследницей, а ты сейчас пытаешься это богатство у меня отобрать.

– Нет, нет! Мы и есть наследницы... Других же Килкулленов нет. Этого ничто не может изменить, Ферни. В завещании отец написал, что уверен: мы сумеем распорядиться своим наследством. Он, должно быть, полагался на нашу мудрость, хотя от этого нам не легче.

Джез перевела взгляд с одной сестры на другую, вынуждая их смотреть ей в глаза, слушать, что она говорит, вникать в то, что она говорит.

– Когда я вспоминаю, как он всегда волновался, пытаясь заманить вас сюда в гости, как он по вас скучал, пока вы росли где-то там, вдали, и как он печалился всякий раз, когда вы уезжали, у меня просто сердце разрывается на части. Единственный случай, когда он чувствовал себя вправе уговорить вас приехать, была фиеста. Иначе он ни за что не стал бы вас просить, он был слишком гордый человек, чтобы показывать, как он к вам привязан, и это его упрямство, наверное, и было причиной тому, что он отказывался продать хотя бы акр земли. И вот благодаря отцу, при всем его трудном характере, мы сейчас стали хозяйками большой, прекрасной полосы калифорнийской земли... Куска страны, который не имеет цены исключительно в силу своего местоположения. Сейчас самое главное – как мы решим распорядиться этой землей.

– Джез, ты прямо-таки произносишь речь, – сказала Валери с легким вздохом. – Терпеть не могу, когда передо мной ораторствуют.

– Ничего не могу поделать, Вэл. Мне нужно высказаться сейчас, поскольку другого случая больше не представится. Послушайте еще чуть-чуть. Не забудьте, ведь я сказала, что если ни в чем не сумею вас убедить, то подпишу любую бумагу, какую захотите. О'кей?

– Да, похоже, другого выбора нет.

– Мы, конечно, можем поддаться жадности и эгоизму и поступить безо всякого уважения к нашему наследству и желанию нашего отца, продав землю тому, кто больше даст, – продолжала Джез. – Не пройдет и нескольких месяцев, как здесь начнут работать бульдозеры, а мы будем просто три чересчур богатые женщины. У каждой из нас станет столько денег, что мы до конца жизни не сумеем придумать, на что их истратить, попадем в зависимость от этих денег, от невозможного избытка денег, которые будут делать новые и новые деньги и которые не будут иметь никакого отношения ни к человеческой жизни, ни к человеческим потребностям. Это первое.

Джез встала и раскинула руки, как будто собираясь одним движением объять небо, и океан, и горы, и зеленеющие поля и преподнести их сестрам во всей их первозданной красоте.

– Мы можем объявить, что наше наследство не продается! – воскликнула она. – Мы можем решить для себя, что нам нет надобности извлекать из него максимальную прибыль. Нам не нужно ничего никому продавать, мы можем прямо сейчас воспользоваться данной нам властью и защитить эту землю, как она была защищена несколькими поколениями нашей семьи. Мы можем распорядиться ею мудро и хорошо. Как вы обе не понимаете? Как вы этого не чувствуете?

– Послушай, Джез, – неохотно сказала Валери, – не могу сказать, что в твоих словах нет доли разума, но мы ведь не знаем ничего конкретного о том, что ты упомянула, – об этих новых городских поселках. Ты не градостроитель, и мы тоже, ни у кого из нас нет ни малейшего опыта в этой области. Ты просто мечтательница, идеалистка и умеешь красиво говорить.

– Валери, Фернанда, встаньте. Видите тот огромный валун в южной стороне? – Джез показала на гигантскую скалу, оставленную ледником, которую человек не в силах был сдвинуть с места и которая была отчетливо видна сейчас в пяти милях от них на юг. Эта скала была намного ближе к океану, чем они сейчас.

Фернанда и Валери встали, повернулись в сторону валуна и утвердительно кивнули.

– За этим камнем, – сказала Джез, – огромные и заросшие густым лесом пологие холмы, которых нам отсюда не видно. Они простираются до самого океана и образуют плодородный мягкий откос общей площадью, наверное, в десять тысяч акров. Вот там-то и можно построить новый город – от большого камня вниз и в стороны, только не на север.

– Но Джез, это же у черта на куличках! – воскликнула Фернанда.

– Так только кажется, Ферни. Той стороной откос почти упирается в Тихоокеанское шоссе, и в то же время он защищен от дороги широкой полосой дубов и кустарника. Я много лет каталась верхом по этому ранчо, но туда доезжала едва ли десяток раз. Даже если эту территорию всю застроить, мы все равно сохраним для ранчо более пятидесяти тысяч акров.

– А какой доход мы будем иметь от этого города? – Валери, как всегда, отличалась прямотой и практичностью.

– Сразу – никакой. Но со временем – многие миллионы годового дохода. Наши прибыли будут все возрастать по мере того, как станет строиться все новое и новое жилье и коммерческие дела пойдут в гору. Людям, которые здесь будут жить, не придется часами добираться до работы – здесь работы хватит на всех желающих.

– Звучит немного... обыкновенно, я бы сказала, – разочарованно протянула Фернанда. – Ты начала с какого-то поселка, а кончила типичным округом Оранж. Окраины и производственные здания.

– Это и есть округ Оранж, – сказала Джез, – но только не «типичный», Фернанда, вовсе нет.

– В каком смысле «не типичный»? – Валери не удержалась от вопроса.

– Я рада, что ты спросила, но я все равно объяснила бы вам. – Джез радостно рассмеялась. Получить такой вопрос от Валери было труднее, чем добиться грудного смеха от Вуди Аллена, но теперь, когда она приоткрыла дверь...

Джез говорила быстро, слова вылетали решительно и уверенно. Она сопровождала речь широкими жестами, как учитель рисования, выразительно подчеркивая самое главное и точно выбирая яркие детали. Когда Джез поведала сестрам свои планы строительства нового города, они впали в упорное молчание, казалось, было слышно, как у них что-то ворочается в головах. Они растерялись от обилия образов, которые она им нарисовала, и были охвачены внезапным возбуждением; они даже не смотрели друг на друга. Наконец заговорила Валери:

– Могу тебе сказать, Джез, что одной вещи ты не продумала так, как это сделала бы я. Например, как можно не запланировать сувенирных магазинов в городе, где будет жить столько людей, – да здесь любой приличный магазин подарков может стать просто золотой жилой, особенно если учесть, что рано или поздно появятся дети. Потом: у тебя не хватает нескольких хороших магазинов сыров и мясных деликатесов, а также цветочных магазинов, господи ты боже мой! Люди ведь любят всякие праздники, развлечения. И еще. Тебе не приходило в голову, что далеко не все носят на ногах исключительно теннисные тапочки? Если у тебя не будет приличной обувной мастерской, то люди здесь будут вынуждены ходить на стоптанных каблуках и шлепать оторванными подошвами.

– О, Валери, ты абсолютно права! – Джез обхватила сестру руками за шею и крепко к ней прижалась. – Что бы мы без тебя делали!

– И ты ничего не сказала о чайных, одни только кафе и экспресс-бары, – капризным тоном сказала Фернанда. Джез, конечно, неглупа, но она не продумала всего до конца. – Иногда хорошая чашка чаю бывает очень кстати. К тому же я настаиваю, чтобы непременно соорудить причал и пляж – для всех, кто любит море. Знать не хочу, что ты там скажешь, будто берег надо сохранить в неприкосновенности... Но если уж мы собираемся строить дома с шикарным видом на океан, мы не можем запретить людям кататься на яхтах.

– Нет, конечно, Ферни, как же иначе? – Теперь Джез обняла обеих разом, привлекая их к себе и подпрыгивая от радости, и все трое рассмеялись и долго смеялись и плакали вместе – отчасти от возбуждения, а отчасти из-за того, что впервые в жизни ощутили себя действительно сестрами.

– Кто сообщит новость маме? – спросила Фернанда, когда они выезжали из ворот имения.

– Назначаю тебя, – смеясь сказала Валери. – Ты и так с ней не очень ладишь. Еще одна ссора ничего не изменит.

– Черта с два! Ты старше. Вот и возьми ответственность на себя.

– Лучше нам сделать это вместе. Или можем просто написать ей записочку и уехать на месяц, – сказала Валери, опьяненная необычным сочетанием бьющих через край эмоций, анализировать которые она еще была не в силах.

– Или на год.

– Черт, если ты так боишься матери, то я нет. Я это сделаю, – объявила Валери.

– Я тоже не боюсь! Я сделаю это сама. – Фернанда с негодованием дунула вверх на челку, упавшую на глаза.

– Хорошо. А я посмотрю.

– Ах ты мерзавка, ты меня подловила. – Наклонившись, Фернанда поцеловала Валери в щеку. – Мне бы надо помнить, что ты всегда это делала.

– Это мой секрет, и тебе его никогда не вычислить. Но послушай, Фернанда, серьезно, нам надо выделить ей какое-нибудь пособие. Мы ведь знаем, что она рассчитывает на какую-то часть для себя, когда мы получим наследство.

– Но мы ведь много лет не будем получать никакой прибыли, – возразила Фернанда.

– И все же мы должны сейчас что-то для нее сделать. Хотя бы немного.

– Ну, что-нибудь совсем-совсем маленькое, просто символически. В любом случае она обожает Марбеллу, и эта вилла будет всегда ее собственностью, да и денег-то ей особенно не нужно. Ее идея переехать в Сан-Клемент была следствием минутного помутнения рассудка.

– Ты права, – согласилась Валери. – Конечно, это значит, что она по-прежнему будет приезжать в Нью-Йорк на распродажи. Вот только останавливаться ей придется у тебя.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Меня там не будет. Я буду в Филадельфии.

– Валери! Это же несбыточная мечта, фантазия, к которой ты возвращаешься всякий раз, как тебе наскучит Нью-Йорк. Ведь ты несерьезно это говоришь!

– О, очень даже серьезно. Правда, Ферни, я говорю совершенно искренне. Я наконец-то поняла, что смогу переехать в Филадельфию – теперь, не потеряв своего лица в Нью-Йорке, хотя это и звучит отвратительно. Но этот страх потерять лицо исчез вместе с гонконгскими миллиардами. Это было чувство, которое я сама себе навязывала. Род инфекции. В Нью-Йорке она витает в воздухе. А может, в воде.

– Помнишь, кто еще так говорил: «В Филадельфии мне было бы лучше?»

– Нет, но, кто бы ни был, я с ним полностью согласна.

– У Филдс – это надпись на его надгробии, – хохотнула Фернанда.

– Ферни, у этого бедняги, наверное, не было там ни родных, ни друзей, – сказала Валери со спокойной и счастливой улыбкой, которая очень ее красила.

– Но я буду без тебя скучать, черт побери! Что я стану без тебя делать?

– Мы можем перезваниваться, сколько захотим, и ты сможешь приезжать ко мне погостить, да и я смогу приехать на несколько дней... Здесь езды-то полтора часа, не забывай.

– Но отношение к жизни там настолько другое, будто туда миллион километров.

– Поэтому-то я и переезжаю. Господи, вот будет блаженство расслабиться наконец в Филадельфии! Там так божественно уютно. Как только квартира в Нью-Йорке продастся, я найду идеальный дом – я уже знаю, как он будет выглядеть, – соберусь, распущу волосы и позову всех старых друзей, даже еще не начиная ремонта в доме. А может, я и вовсе не стану делать ремонт – разве только косметический. Уж Филадельфия так Филадельфия. Вот счастье!

– А про Билли ты не забыла?

– Ему придется смириться. Я достаточно долго жила так, как он хотел. Если надо, он вполне может перемениться, а если он хочет оставаться моим мужем, то ему это придется сделать. Если нет – я прекрасно проживу без него. Кому нужен мужчина, неспособный выбраться из этого зловещего, ядовитого города?

– В самом деле!

– Вообще-то Билли звонит мне по два раза на дню. Бедняга так беспомощен без меня, и он это понимает. Не думаю, что он стал бы мне чинить препятствия, когда поймет, что я настроена серьезно. Я абсолютно в себе уверена, Ферни. Не странно ли, что один лишь тот факт, что когда-то мы станем намного богаче, хотя до этого еще очень и очень далеко, заставляет нас чувствовать себя богатыми уже теперь? Богатыми и могущественными.

– Все дело опять в том, как к этому относиться, – задумчиво сказала Фернанда.

Слушая Валери, она вдруг поняла, что нет на свете такого, чего она не могла бы себе позволить – стоит только пожелать. Она так стремилась разбогатеть потому лишь, что боялась: подойдет старость, а она так и не сумеет ухватить за хвост обманчивую птицу счастья. И как только она могла думать, что ее может удовлетворить мужчина? Какой бы он ни был. Нет. Джорджина! Только ее Джорджина... Как жаль, что нельзя сказать об этом Вэл, по крайней мере теперь, может быть, когда-нибудь, через много лет... А может, и никогда.

– Я сообщу новость Джимми и сэру Джону, – вызвалась Фернанда, нарушив молчание.

– Вот уж нет, не хочу пропускать такой сцены! Мы им вместе скажем. Хотелось бы мне посмотреть на Джимми с его вечными хитростями и уловками. Интересно, на какую же долю пирога он рассчитывал, что так носился с этим делом? Самое ужасное, что он почти что добился своего. Ферни, признаюсь тебе и никому больше, что мне всегда не нравилась эта идея Монте-Карло, но я позволила ему уговорить меня. Мы были такие доверчивые, это непростительно.

– Для него или для нас?

– Для всех, – с сердцем сказала Валери.

– Гм-м.

Шаловливая кошачья улыбка заиграла на губах Фернанды. Джимми Розмонт, этот неисправимый, отвратительный тип! Ей не терпелось увидеть его лицо, когда они сообщат свое решение не продавать землю, подать прошение в суд освободить временного управляющего и передать ранчо им троим в управление. Джорджина всегда намекала, что проект Джимми кажется ей... вульгарным в лучшем случае. Она будет в восторге, что они отвергли этот план, а дикое разочарование, которое испытает Джимми, притушит его мужскую прыть аж на несколько месяцев.

– Вэл, ты подумаешь, что я спятила, если скажу тебе...

– Что, раз уж ты решила сказать?

– Я как-то по-другому стала относиться к Джез. Она... она мне стала нравиться. И даже очень.

– Мне тоже! Как может не нравиться человек, который смог заставить тебя наплевать на живой миллиард и при этом чувствовать себя так, будто делаешь что-то хорошее, – сказала Валери, и в голосе ее смешались и колкость и теплота.

– Ну уж, не совсем миллиард, если брать в расчет налоги, – утешила ее Фернанда.

– Неважно. Я намерена извлечь максимум из того обстоятельства, что у нас хватило вкуса и мудрости отказаться от целого миллиарда, ни копейкой меньше.

– Валери Килкуллен Малверн, Ее Величество экологическое равновесие, Сохранение традиционных ценностей, Новая героиня землепользования.

– Браво, Ферни. Лучше не скажешь. Насчет Джез... Честно говоря, до сегодняшнего дня я ее практически не знала. Я горжусь, что она моя сестра, и я в восторге от того, что мы будем вместе строить здесь новый город. Мы с тобой вели себя как дети, считали ее своим врагом, соперницей – еще раз спасибо матушке. Мне стыдно, что мы ее так всегда дразнили, а тебе? Господи, какие мы были гадкие. Помнишь, как мы дразнили ее «сироткой»? Какие мы были маленькие гадины.

– Ты так говоришь, потому что теперь мы тоже «сиротки», – грустно произнесла Фернанда.

– Разве это не причина?

– Может, нам следует сказать ей, как мы теперь к ней относимся? Извиниться перед ней за все?

– Ферни, ты что – не понимаешь? Господи, неужели ты не понимаешь? Джез и так уже это почувствовала.

– Да, ты права. Но все же... Когда-нибудь надо будет сказать. Я найду подходящий момент. Послушай, Вэл, разве не чудесная новость про Джез и Кейси? Я так и знала. Конечно, было видно с самого начала, что она его не упустит. А ты? Но знаешь ли, что это для нас означает? Что не пройдет и нескольких недель, как нам опять придется сюда лететь – теперь уже на свадьбу.

– Ферни, ради бога, перестань ныть. Это будет прекрасно. К свадьбам у меня странно-сентиментальное отношение, и кроме того, не забудь, ведь другой семьи у нее нет.

XXII

Едва машина Валери отъехала от гасиенды, как Джез принялась искать Кейси. От Джо Винтера она узнала, что он уехал в Лос-Анджелес по делам, еще когда она каталась верхом, и вернется не раньше вечера.

– А вы не знаете, по телефону я не могла бы его отыскать? – взмолилась Джез, распираемая своей чудесной новостью.

– Ни малейшего представления. Он может быть где угодно.

Очень расстроенная, Джез вернулась в дом. Она не хотела ничего говорить Джо, прежде чем не расскажет Кейси. Из дома она позвонила Рэд. В последние дни она отодвинула любимую подругу на задний план, как и все остальное в своей жизни, но Рэд все же позволила уговорить себя встретиться и пообедать вместе в Ньюпорт-Бич.

Джез выложила всю историю, она была так возбуждена, что Рэд оставалось лишь сидеть и жевать, в нужных местах кивая и охая, охая и кивая. К концу обеда фонтан Джез иссяк.

– Расскажи, чем ты занималась это время, Рэд? – спросила она наконец.

– Кто – я? Твоя старушка?

– Ну, ты ведь, наверное, что-то делала, пока я занималась своими проблемами, не вспоминая о своей лучшей подруге.

– Я читала книги, которые всегда хотела прочитать, размышляла о всяких более или менее благородных вещах, подолгу гуляла, фанатично посещала занятия гимнастикой, слушала музыку, сажала анютины глазки, готовила соленья...

– Не верю.

– Все чистая правда, за исключением солений. Я потихоньку училась обходиться без Майка. У меня ведь нет выбора, правда? Жизнь должна продолжаться. Я в порядке, Джез, не то чтобы все прекрасно, но и не в безнадежно жалком положении, и с каждой неделей становится все легче. Иногда я выезжаю пообедать с кем-нибудь из друзей, иногда приглашаю их к себе – на этой неделе, например, мы чудесно пообедали с Грегори, пока он был здесь.

– С каким Грегори?

– Ох, Джез, ты неисправима. С Грегори Нельсоном, твоим будущим свекром.

– Что, разве отец Кейси был здесь?

– Джез, где ты была?

– Я... я... сама не знаю. Наверное, в своих поисках. Я чувствую себя как тот средневековый рыцарь, который отправился на поиски священного Грааля, а когда наконец спустя сто лет возвращается домой, то все, кого он когда-то знал, давно умерли и никто даже не знает ни его самого, ни зачем он так долго странствовал.

– Прошел только месяц или около того. И поверь мне, никто тебя не забыл, – поддразнила ее Рэд.

– Но я даже не знала, что отец Кейси здесь!

– Он прилетал по делам на пару дней и позвонил мне.

– А как, интересно, он узнал твой номер?

– Полагаю, Кейси дал ему. Джез, это был только дружеский ленч. В конце концов, у нас с ним есть только ты и Кейси.

– Ленч. Любопытно, почему в данном случае это слово звучит более значительно, чем даже «обед»? – Джез была заинтригована.

– Только не надо, – предупредила ее Рэд.

– Забудь, что я сказала! Еще слишком рано, чтобы даже думать об этом!

– Да уж, – мрачно согласилась Рэд.

– Не знаю, что это на меня нашло.

– Считай, что твои извинения приняты.

– А куда он тебя водил? О чем вы говорили? Симпатичный он? Ты еще с ним увидишься?

– Джез!

– Ну, мне просто любопытно, я ведь его совсем не знаю, мы только виделись однажды. Как бы то ни было, Рэд, что плохого в том, если у тебя появится новый друг? Ты ведь сама сказала, жизнь продолжается...

– Отправляйся домой, а не то я тебе всыплю.

– И правильно. Правильно! Уже ухожу.

Джез вернулась домой в девять. Проскочив на кухню, она обнаружила там включенную лампочку над плитой, горшок с соусом чили и колкую короткую записку от Сьюзи, что перед уходом она оставляет еду на всякий случай, хотя никто, кажется, больше не желает питаться дома. От Кейси никакой записки не было, и никаких признаков жизни не подавали комнаты огромного жилища; никаких ваз с цветами, ни зажженного камина в гостиной, где во мраке выделялась массивная испанская мебель. Она открыла дверь на веранду, но даже ночь с ее таинственными звуками, вздохи листьев, свод звездного неба казались далекими и не то чтобы враждебными, но как будто не имеющими к ней никакого отношения.

Сидя на кухне в кресле, Джез пыталась сопоставить факты, которые неожиданно приобрели зловещее звучание. Здесь, в Калифорнии, находился отец Кейси, но Кейси не обмолвился ей ни словом. За последнюю неделю Кейси несколько раз проводил целый день по делам в Лос-Анджелесе, но она до сих пор этого даже не замечала. Сегодня он исчез безо всяких объяснений и даже не попрощавшись. Вот уже несколько ночей он спит в одной из гостевых спален, она даже точно не знает, как давно. Ей было все равно.

Кейси! Весь ее путь в поисках карты и Трех Стражей он был рядом с ней. А в награду она обошлась с ним так наплевательски. Свою бессильную ярость на приговор собственных адвокатов она излила на него. Она вела себя с ним так, как если бы он был виноват в том, что она проиграла. Свое поражение она не захотела разделить с ним – только свой триумф. Кому, как не Кейси, знать, что победу можно отмечать с кем угодно, даже с незнакомым человеком, но, когда терпишь фиаско, обращаешься только к тому, кто тебя любит.

Почему она вычеркнула Кейси из своей жизни именно тогда, когда больше всего нуждалась в нем? Джез сидела в темной кухне, и слезы катились по ее лицу. Она мучительно пыталась разобраться в себе. Медленно, неохотно, внутренне сопротивляясь из последних сил, она с болью поняла, что хотя она уже и выросла, но по-прежнему страшится доверяться кому бы то ни было так, как она хотела бы довериться Кейси. Он не разочаровал ее пока, но что, если она ошибается в нем? Что, если Кейси когда-нибудь оставит ее? С другими это случалось. Может быть, безопаснее расстаться с ним, пока этого не произошло?

Но она спрашивала себя, сможет ли выжить, если перестанет верить всем людям, особенно теперь, когда умер отец. Может быть, лучше попытаться – пускай она даже ошибется, – чем жить, полагаясь исключительно на себя? Неужели одно опасение, что ее могут когда-то бросить, настолько важно для нее, чтобы определить всю ее жизнь, подобно тому как оно омрачило ее прошлое?

Джез решительно поднялась. Она достаточно задала себе вопросов и даже наспех набросала для себя кое-какие ответы, но на сегодня самокопания было достаточно. Сейчас ей нужен был только один ответ на жизненно важный вопрос. Где факс Кейси?

Часом позже, когда Кейси наконец-то открыл парадную дверь, единственным ярко освещенным местом в гасиенде была по-прежнему кухня. Войдя туда, он увидел Джез. Она стояла у плиты и мешала длинной ложкой в горшке.

– Что это значит? – спросил он в изумлении.

– Я разогреваю этот чили. Я подумала, вдруг ты приедешь голодный.

– Да я уже давным-давно пообедал, – машинально ответил он.

– А тебе разве перед сном не хочется есть? Мне всегда ужасно хочется.

Джез быстро повернулась спиной к плите, являя собой потрясающе романтичную и пленительную фигуру в плиссированном длинном белом платье. Вокруг нее извивались десятки ярдов воздушного шифона, одно гладкое плечо было обнажено, а на другом развевалась широкая полоса летящей материи, как крыло воспарившего ангела.

– Какого черта?

Золотистые глаза Джез изумленно распахнулись, она тряхнула роскошными бронзовыми волосами с таким негодованием, что они засверкали от корней до кончиков.

– Это мое платье от мадам Грэс, разве ты не узнаешь? То самое, которое ты чуть не погубил. Оно снова в порядке. После фиесты мне пришлось послать его в Париж, потому что на всем белом свете осталось только четыре человека, умеющих чистить такие платья, и все они живут там. У них ушли на это многие месяцы кропотливой работы, не такой, конечно, как у реставраторов «Моны Лизы», но все же...

– Могу я полюбопытствовать, почему ты именно в этом платье стоишь у плиты?

– Мог бы и догадаться. Нет? Ну хорошо, придется объяснить. Когда ты снова обольешь его чили, – а ты непременно это сделаешь, по-другому ты просто не сумеешь, – тут я грациозно улыбнусь, как подобает леди, и скажу: «О, какие пустяки, дорогой, забудь об этом, это же не новое платье».

Она повернулась к плите и деловито продолжила мешать чили.

Кейси быстро подошел к ней и взял за плечи.

– Положи ложку, – скомандовал он с расстановкой, – и очень осторожно.

Едва Джез повиновалась, как он развернул ее и, пятясь, вывел из кухни, не отпуская рук до тех пор, пока они не оказались на достаточно безопасном расстоянии от плиты.

– Хорошо. Что случилось? – мягко спросил он.

Она сломалась от этого напряжения, промелькнула у него дикая мысль, нельзя было оставлять ее одну, как же он не видел, что это надвигается?

– Я подумала, что единственный способ наладить наши с тобой отношения – это начать все сначала, с самого начала, – сказала Джез очень спокойно, хотя глаза и выдавали ее нервозность. – А к тому же этот чили, он все равно пропадал зря, и это бесценное платье, которое я не ношу... Вот я и подумала, почему бы не показать Кейси, что я не такая плохая, как он думает? Дела говорят сильнее слов, сказала я себе, и когда он прольет чили на меня, как он сделал в тот первый раз, дабы привлечь мое внимание, то я буду выше этого. И не надо смотреть на меня как на сумасшедшую, я совершенно здорова!

– Я не обливал тебя чили!

– О, охотно верю. Вернее, я верю, что ты в это веришь, что, впрочем, одно и то же. Давай договоримся, что есть две версии одного и того же эпизода, и обе правомерны.

– Господи, прошу тебя, не дай этой женщине свести меня с ума, – взмолился Кейси, подняв взор к потолку.

– Но, дорогой, мне надо сделать что-то необычное, чтобы ты поверил, что я не такая плохая, – упрямо твердила Джез.

– Ты не нужна мне лучше, чем ты есть, иначе это будешь уже не ты, а другой человек, а мне нужна прежняя, неусовершенствованная копия, та самая – невыносимая.

– Но я все-таки нужна тебе, ты в этом абсолютно уверен? Тебе еще не пришло в голову – благодаря моим усилиям, – что будет лучше, если ты передумаешь? Я так себя вела! О, Кейси, как я ужасно себя вела с тобой! Какая я была ледяная, равнодушная – я вдруг пришла в ужас, что, возможно, оттолкнула тебя. И если бы только я не обнаружила, что твой факс по-прежнему включен, я подумала бы, наверное: ты решил, что с тебя хватит, и ушел.

В голосе Джез отразились все ее страхи и тревоги.

Кейси в замешательстве помотал головой. Она действительно не в себе. Хорошо, что это не заразно. Одного такого в семье вполне хватит.

– Джез, помнишь нашу помолвку? – сказал он как можно терпеливее, как говорят с маленьким ребенком. – Ведь это было не так давно, не правда ли? Скажи: «Да, Кейси, совсем недавно».

– Да, Кейси, совсем недавно, – повторила Джез с облегчением, хотя ее голос задрожал.

– Умница! А теперь скажи, разве я не говорил тебе, что хочу прожить с тобой до конца дней? Разве я не говорил, что ни за что не отпущу тебя? Если ты думаешь, что твоя рассеянность и отстраненность могут повлиять на мою любовь, то подумай еще раз хорошенько. Этого никогда не случится!

– Этого никогда не случится. – Джез обхватила его за шею, не обращая внимания на то, что сотни складок ее платья могут измяться и никто в Калифорнии не сумеет их отгладить. Она могла оставаться в такой позе часами, подумала она, доверив его сильному телу всю себя. Так спокойно... так надежно.

– Так-то лучше, – сказал он.

– Так-то лучше, – повторила она.

– Теперь можешь уже отпустить.

– А если я не хочу?

– И не вздумай.

В его голосе прозвучало серьезное предостережение.

– Что ж, ты хозяин, – поспешила она заверить его и отстранилась, вспомнив вдруг, что у нее на плите горшок. Он в самом деле ее любит, думала она, выключая огонь, но у нее создавалось впечатление, что он ее раскусил.

– Сейчас я разведу огонь в камине, а ты пойдешь со мной, – сказал Кейси, – и никуда не уйдешь, пока не покажешь мне, как высвободить тебя из этого мудреного платья.

Он провел ее в гостиную, твердой рукой усадил в кресло и нагнулся к очагу.

– Сперва скажи мне, где ты был весь день, – потребовала Джез.

– Господи боже мой! Ты так меня достала, что я забыл о самом главном! Есть только один способ спасти ранчо от продажи – это откупиться от твоих сестер, тогда отпадет угроза гонконгской сделки. Я всю неделю работал над этим планом. Из Нью-Йорка прилетал мой отец, и мы вели переговоры с нашими банкирами здесь и на Востоке, и кажется, все вырисовывается.

– Откупиться от моих сестер, – машинально повторила Джез.

– Да, конечно, а потом построить новый город. Мы с отцом и один наш партнер внесем треть суммы наличными, банки согласны ссудить нам еще одну треть, а оставшаяся треть – твоя в любом случае.

– Но ведь твой отец занимается буксирными судами, – произнесла Джез в оцепенении, мучительно пытаясь осмыслить поразительный ход событий.

– Буксиры – это лишь незначительная часть того, чем он занимается. Он готов переключиться на что-то новое. Ему нравится перспектива. К тому же в Нью-Йорке ему одиноко, и он даже подумывает перебраться в Калифорнию.

Кейси поправил большое полено, так что огонь запылал жарче.

– Но, Кейси, как же ты? Ты ведь всегда хотел иметь большое ранчо, – сказала Джез смущенно. – По скотоводческим меркам это будет совсем маленькое.

– Да, я всегда хотел заниматься скотоводством, но теперь, побыв немного главным ковбоем, я понял, что из меня никогда не выйдет настоящего пастуха – мне в седле не хватает факса. – Повернувшись, Кейси улыбнулся, удовлетворенный разгоревшимся вовсю огнем. – Есть и еще одна причина... и очень серьезная. Я полюбил эту землю, именно этот конкретный кусок земли. Здесь все напоминает о том, как я тебя люблю и как я отношусь к твоему отцу, как мы с тобой говорили об истории этой земли и как вдвоем пытались ее спасти. Я просто не могу теперь представить, как это – вдруг взять и уехать в какое-то другое место.

– Но, Кейси, дорогой, я...

– Джез, ты помнишь тот вечер, когда вслух мечтала о новом городе, когда мы нашли Трех Стражей? Эта твоя идея настолько захватила меня – как ничто другое! Я имею деньги в десятках крупных дел, но это – единственное, куда бы я лично действительно хотел вложить капитал! Послушай, Джез, не подумай, что я готов сделать это из одной любви к тебе. Ни один бизнесмен не поставит на карту столько денег и не пожертвует своим временем ради проекта, в будущем которого он не вполне уверен.

– И у вас с отцом есть такие деньги, чтобы выкупить треть участка?

– Ну, с небольшим участием еще одного парня – в общем, да.

– Я и не знала... то есть ты никогда не говорил... ты настолько богат?

– В некотором смысле – да. У нас неплохие прибыли.

– А что, если бы тебе не нужно было ни от кого откупаться? Что, если бы ты просто мог пойти и построить новый город, не платя за землю?

– Лучшего помещения капитала нельзя было бы и желать. Чем меньше занимаешь... Но зачем мучить себя несбыточными предположениями?

– Ну... – Глаза Джез сверкнули озорством. – Ну...

– Ну? Никогда ты не говорила этого слова таким тоном... как курица размером со слона, несущая золотые яйца... – Он с сомнением посмотрел на ее торжествующее лицо.

– Я сегодня очень мило поболтала с Вэл и Фернандой. Они ничего не будут продавать. Они тоже хотят строить новый город!

– Повтори, что ты сказала!

– Ты и так слышал.

– Но как... Как тебе удалось?

– Это довольно сложно. Я объяснила им все получше. Получилось что-то вроде: «Давайте-ка, ребята, устроим им представление!»

– Ты ведьма!

– Не такое уж плохое слово, – сказала Джез, в восторге от себя самой.

– А что ты сказала, кода они спросили о финансовых партнерах в совместных предприятиях, о строительстве тридцатипятимильного трубопровода от Йорба-Линда для водоснабжения, о соотношении между конторскими зданиями и отдельно стоящими промышленными сооружениями, о внутренней системе транспорта?

– Это все детали, – сказала Джез беззаботно, отмахиваясь от его вопросов. – Мы обсуждали главное, а не детали.

– Да из вас троих никто ни черта не смыслит в градостроительстве!

– Конечно, – величественным тоном ответила Джез. – Идея в какой-то степени моя, но это вовсе не означает, что я собираюсь вдаваться в проблемы кубических метров канализации. Для инфраструктуры – я правильно употребляю это слово? – существуют мужчины. Вы в этом сильны. Не то что женщины не сумели бы, если б захотели, но у некоторых из нас есть более интересные занятия. На самом деле я, кажется, дала Вэл и Фернанде понять, что ответственным за инфраструктуру будешь ты.

– Что ты имеешь в виду – «на самом деле»? Ты им так и сказала?

– Мне пришлось заверить их, что они будут в твоих надежных руках.

– Минуточку, Джез. Ведь ты сказала им об этом до того, как я сообщил тебе, что не стану покупать большого ранчо.

– Считай, что я выдала желаемое за действительное, – сказала она жалобно, но почтительно. Господи, подумала она, у Кейси опасная манера цепляться к словам. Надо будет об этом помнить.

– Это просто мошенничество!

– В конечном счете – нет! – возмущенно воскликнула Джез.

– А потом ты бы отговорила меня от покупки ранчо и убедила остаться здесь, – произнес он задумчиво, не замечая ее слов.

– Ну, я бы попыталась, ведь, в конце концов, моя собственная работа в основном здесь, а не в Монтане или Техасе – или где там еще есть большие ранчо. Но если бы ты все же был настроен покупать большое ранчо, конечно, я бы поехала с тобой, слегка бы побрыкалась и поскандалила, но никогда бы не отпустила тебя одного. Фотографом я могу работать где угодно. Для этого и существуют самолеты.

– Гм-м.

Кейси взвешивал все, что он знал о Джез – об этом стойком, хитром, непростом, целеустремленном, земном, похожем на газель, властном, озадачивающе самоуверенном и ненадежном создании, которое он завоевал, когда уже совсем было потерял всякую надежду.

– Ты не веришь, что я поехала бы с тобой на край света?

– Как ни странно – верю.

– Как Марлен Дитрих, – мечтательно пробормотала Джез, ряд за рядом расстегивая крошечные потайные крючки, с которыми ни за что не совладали бы большие пальцы Кейси.

– Дитрих?

– В «Марокко», когда она уходит от десятка обожающих ее – несмотря на ее скверный характер – мужчин, уходит к Гарри Куперу. Он марширует с Иностранным легионом, а она сбрасывает туфли на каблуках и идет за ним босиком по горячему песку... ну, ты знаешь.

– И каждый раз, когда я вижу эти кадры, мне приходится смахивать слезинку, – признался Кейси, – только никому не говори.

Джез издала счастливый вздох.

– Как это чудесно, что ты такой же дурак, как и я, – сказала она.

Глаза ее слипались. Вдруг Кейси вышел из комнаты. Он быстро вернулся с кипой одеял и бросил их на пол перед камином.

– А сейчас, – скомандовал он, – быстро раздевайся! Когда на тебе не будет ничего, завернись в одно из этих одеял, сиди здесь и жди, не двигайся, и не жалуйся, и не возражай.

– Слушаюсь, сэр!

– Я вспомнил про этот чили. Я хочу есть, в конце концов. И я иду на кухню, чтобы положить себе полную тарелку, которую я намерен принести сюда и есть здесь, а если произойдет что-нибудь непредвиденное, то пострадает только старое одеяло. Я понятно говорю?

– Так точно, сэр. Пожалуйста, сэр, не могли бы вы дать и мне немножко чили? – жалобно спросила Джез.

Нет, решительно она не могла бы выйти замуж за человека неромантического склада. Не напомнить ли Кейси, что надо проверить, не остыл ли чили, подумала она, но решила не делать этого. Он ведь велел не возражать. И она чувствовала, что именно это он и имел в виду.

Content

Джудит Крэнц
Все или ничего

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII