Герт Юрий

Радость

Юрий Герт

Радость*

* Журнальный вариант

1.

Он стоял на берегу реки. Вода, отражая пурпурные лучи заходящего солнца, чуть слышно плескалась у его ног, обнаженных, вдавливающихся в холодный песок. Поверхность воды была зеркально-гладкой, подобной волжскому плесу где-то в верховьях, между Ярославлем и Рыбинском, так хорошо написанному Левитаном… Но по ту сторону реки собралась толпа, простиравшая к нему руки, в полнейшем безмолвии, он узнал в этой толпе одетых в белые туники своих друзей, родственников, близких, умерших в разное время. Они жестикулировали, манили, звали к себе. Тонкие их руки тянулись к нему, но между ними была река, и на ней ни лодки, ни моторки, ни тем более длинного, на две палубы, парохода, которые он еще застал в юности, замененные впоследствии отстроенными в Германии многоярусными, многопалубными судами, блистающими стеклом, подобно аквариуму…

Он проснулся и тихо, не шевелясь, лежал в кровати. Слабая, таившаяся в сердце тоска щемила его душу – сожаление, что те, на том берегу, звали его, а ему не на чем было переплыть реку, пурпуром слепящую глаза… Ему не хотелось подниматься, не хотелось разжимать веки, созерцать расписанный узорами потолок (он спал на спине), затейливо украшенный малярами, не хотелось видеть голые, без окон, стены, ощущать себя в центре коробки с двумя дверями – одной дверью, ведущей наружу, в коридор, другой – ведущей в туалет…

2.

Дверь осторожно скрипнула, вошла Надя. Странно, почти невероятно звучало здесь русское имя. На-дя, Надеж-да… На ней был голубой халат, волосы под голубой, туго повязанной косынкой, такого же цвета туфли. Надежда… Он любил это имя, оно как-то связывало его с ней.

Она вошла – и сразу палата наполнилась каким-то сиянием, каждый предмет в комнате, будь то спинка кровати, в которую упирались его длинные костистые ноги, или деревянная тумбочка, стоящая в изголовье, или спинка стула, касающаяся стены, или капельница, подвешенная к стойке, – все начинало излучать некий голубоватый свет, лучиться коротенькой, в полспички длиной, кроной. Сияние это исходило от нее, передаваясь окружающим предметам, она же сама выглядела строго очерченной, как на гравюре с резкими линиями и штрихами.

– Как вам спалось? – голос у нее был низкий, пришептывающий. Мягкий, как пуховая перина. Он обнимал, обволакивал, как облако, и ласкал не только слух, но, казалось, все тело…

– Неплохо…

И в тот же миг он почувствовал острую боль… Она заметила это – то ли по глазам, то ли по закаменевшему лицу. Во всяком случае, что-то в зрачках ее дрогнуло и в чертах лица отозвалось, как эхо в горной щели.

– Разрешите вам поправить подушку…

Это не входило в ее обязанность. И в обязанность Дороти, молодой, стройной, красивой негритянки с шоколадными глазами и стандартно-улыбчивым лицом. И не входило в обязанность Нэнси, многоопытной сестры, привыкшей к страданиям лежавших у нее в палатах больных. Что до Нади, она еще не умела, как щитом, защищаться от чужой боли, чужих мук, а может быть их сближало единое выходящее за пределы палаты начало…

Она поправила, подложила ему под голову слезавшую набок подушку, перед тем приподняв изголовье кровати, здесь все было подвижно, на шурупах. Когда она склонилась над ним, он скользнул глазами за неглубокий вырез халата, за белый воротничок, и тут же отвел взгляд… Возможно, в раю сладострастная Ева дала надкусить Адаму краснощекий апорт, но ему, Алексею, было в два или три раза больше лет, чем Адаму… И Надя ничуть не походила на Еву…

3.

Он умылся, почистил зубы, побрился, выскоблив худые, с глубокими впадинами щеки. Надя сделала ему обезболивающий укол, так это называлось – обезболивающий, хотя боли не прекращались ни на минуту, только в голове поднимался шум, все вокруг кружилось, покачивалось, распадалось на ничем не сцепленные куски… Принесли завтрак. На широком подносе стояла в глиняном чугунке каша, на тарелочке лежали несколько ломтиков белого хлеба, на розетке – пластинки ноздреватого сыра, чайничек, с крепко заваренным чаем… Он с отвращением смотрел на поднос, на кушанья, от которых внутри поднималась боль, распространяясь от самого низа до горла, до кадыка. Надя все понимала, она как бы сама испытывала то же, что и он, Алексей. Он выпил полчашки чая, да и то лишь потому, что Надя сама нацедила его своей изогнутой в запястье ручкой, казалось, она не чай наливала, а гладила его тыльную сторону ладони.… Потом она ушла в другую палату, Алексей знал – у нее их восемь, и в каждой палате – тяжелый, без всякого просвета, больной… В других палатах сидели родственники – кто на стульях, кто в отсутствие сестры, расположившись прямо на полу. Алексей лежал один, и Надя об этом знала…

Когда он оставался в одиночестве, боль не то чтобы отступала, но притуплялась, он глушил ее воспоминаниями, чем они были более давними, тем живее, резче…

4.

На одном курсе с ним в университете, на филфаке, училась Рая Ривкина, яркая, огненно-рыжая, с пышными непокорными волосами, пушистым ореолом окружавшими головку, с большими, в пол-лица, темно-карими глазами, почти черными, со снопиками стрелявших в собеседника искр в загоравшемся споре… Они, эти искорки, прожигали душу Алексея… Он и Рая были центром курса, выделяясь неординарностью суждений, смелостью, доходившей до отчаянности – в особенности учитывая те суровые времена…

Они составляли хорошую пару – он, высокий, сухопарый, предупредительно склоняющийся над ее тоненькой фигуркой, их нельзя было не заметить, не проводить взглядом… Но однажды она заглянула к Алексею домой, он куда-то на минутку вышел. Рая осталась наедине с его матерью… Когда он вернулся, ее уже не было. “Куда она девалась?” – “Ушла…” Мать поджала губы, в светлых глазах ее ощущалось смятение… Она торопливо удалилась на кухню…

Шел 1953 год, самое начало его, связанное с “делом врачей”… У Ривкиной оба, отец и мать, были врачами… Она так ничего и не сказала ему, но через месяц или два – они заканчивали пятый курс – она вышла замуж за остроносого хлюпика, подарила себя ему – всем назло… Чему, кому?.. Ей и самой это было не ясно… И также назло – теперь уже ей – он женился тоже.

Потом они стали встречаться, тайком, так нелепо сложилась их жизнь… Кто-то из друзей Алексея уезжал в отпуск, оставлял ему ключ. Она – так ему казалось, да так на самом деле и было – стала еще красивее, не девочка-студентка, а созревший, из бутона распустившийся цветок… Но у нее было слабое сердце, она однажды уснула – и не проснулась…

Что же до его жены, то она оказалась очень практичной женщиной. Ей встретился на курорте (она любила ездить одна) некий доктор математических наук. Она развелась с Алексеем, вышла вторично замуж, уехала к новому мужу.

Алексей остался один. Это имело свои преимущества: он был независим. Происшедшее с ним доказало, что в каждом человеке заключен зверь, бестия, только лишь выпусти его из клетки, обозначенной Моисеем в декалоге… Он писал, его книги не печатались по пятнадцать-двадцать лет, он подрабатывал в издательстве корректором, редактором, техредом. Когда дочка Леночка уехала в Америку, он последовал за ней…

Они жили в одном городе, но виделись нечасто. У нее была своя семья, постаревшая мать, компьютерная фирма… Чтобы издаваться, необходимы были деньги, множество денег, он и не намекал на это дочери. Да и она, приняв американский образ жизни, не стремилась ему помочь…

Так он оказался в nursing home (дом престарелых), а точнее – в hospice*, внутри кубика из шести граней… Помимо воспоминаний, которые кружились в голове и смешивались, рассыпались как мозаика, брошенная из горсти на стол, существовала еще Надя, Надежда…

* Дом для ухода за безнадежными больными.

5.

В Америке он чувствовал себя чужим… Америка облагодетельствовала его, давала крышу над головой (по 8-й программе), достаточное количество долларов, бесплатную медицину… Но все это походило на паперть, на которой стоял он с протянутой рукой… Ниточкой, ведущей к небу, к солнцу, в прогалины между облаков, была Надя, Наденька, Надежда, и эта ниточка, с тоской ожидал он, вот-вот порвется…

Она приоткрывала дверь, просовывала головку, просовывалась и сама – до половины, до гибкой, похожей на камышинку талии… И исчезала, ее звали больные из других палат. Но порой она входила в ту, где лежал Алексей. То ли она прикидывалась, то ли в самом деле читала кое-что из его книг, он не хотел расспрашивать, доискиваться до истины, в сущности, ему это было все равно… Она садилась в креслице у его изголовья, и если не спешила уйти, метнуться к дверям, в другую палату, то снимала голубую косынку с головы и начинала расчесывать волосы… Она замечала, что ему нравится это, замечала, как он молча любуется ее золотистыми, один к одному, волосами, как вместе с нею в кубик-палату входит маленькое лучистое солнышко и, отражаясь, начинает светиться в его глазах… У нее были гладкие, без кудряшек, волосы, она заплетала их в косу и укладывала на затылке широким венцом. Алексею она в чем-то напоминала Раю, в последние годы, когда они встречались в чьей-то пустой квартире и он целовал ее буквально всю – с головы до кончиков пальцев, до мизинчика, сдавленного носком туфли… Все в ней было прекрасно.

Когда Надя присаживалась рядом, в креслице, боль не то чтобы стихала, но входила как бы в некое русло, не распространяясь на все тело. И она ощущала это. Будучи медиком, к тому же еще и женщиной, обладая таинственной, недоступной мужчине интуицией, она не могла бы объяснить это воздействие на организм, на подчиненную ему психику, на душу…

6.

Как-то раз они заговорили о Боге. Вернее, заговорил он, заметив, когда она склонялась над ним, поправляя подушку, маленький, инкрустированный бриллиантиками крестик. Он не сразу решился ее спросить, верует ли она в Бога.

– В Бога?.. – Она расчесывала частым, привезенным из России гребешком кончики волос. – Нет, если откровенно – не верю…

– А крестик?..

– Это крестик моей мамы… Она умерла, полностью войдя в болезнь Альцгеймера, ничего не помнила, не сознавала, даже я казалась ей незнакомой, чужой… С тех пор я перестала в него верить…

– А до этого?..

– До этого?.. – Он впервые увидел ее глаза, холодные, устремленные на него, похожие на стальной скальпель. – До этого, когда я задумывалась о Боге, не очень, кстати, часто… Я бултыхалась в мутной воде, как в жидком киселе… Вам это сравнение кажется смешным, но это так… А после и вовсе перестала верить…

Зрачки ее угасли, но где-то в глубине вспыхнули добротой, сочувствием, обволакивающим его наподобие тонкого одеяла, которым был он укрыт. Он не заглядывал никогда в ее глаза, но тут он увидел, что они полны жемчужного, сияющего света.

В груди его закопошилась жалость. Не к себе – к ней. Она отдавала ему все тепло, ласку, ничего не оставляя себе…

7.

Однажды он заговорил о Всеобщей Гармонии… Ему не с кем было говорить об этом. Леночка его не понимала, целиком вовлеченная в свой бизнес, компьютеры, куплю-продажу, ей было не до Великой Гармонии… Что же до Алексея, то где-то подспудно, в глубинах земли и жизни, он верил, она существовала. Без этого все его писательство не имело смысла. Тот хаос, разлом, непотребство, изображением чего увлекались художники, рисуя абстрактно-дисгармоничные фигуры на своих полотнах, являлись лишь поверхностью бытия. В древности существовали пророки, чьими устами говорил Бог. Ныне пророков заменили художники, соприкасавшиеся не с телом – с душой…

– Я полагаю, что Великая Гармония существует… Об этом говорил, кстати, Альберт Эйнштейн, да не только он…

– Как замечательно, что вы в нее верите…

– Без этого я не мог бы писать… Я отыскал в Библии, в книге Иова, написанной тысячи лет назад, признание, что нам известно крайне мало, что истина, можно называть ее Великой Гармонией, сокрыта от нас, и ничего, кроме веры в нее, нам не остается… С того времени прошло множество веков, тысячелетий, но мы не продвинулись ни на шаг… Когда-нибудь эта законспирированная Богом, Творцом, Создателем истина откроется… Кто его знает, может быть, недоступный нам замысел, план существует в головах существ, нам не знакомых, не ведомых, сотворивших нашу вселенную, нашу галактику…

Она смотрела на него как на больного. Со стороны. Наклонив к правому плечу головку. И он сам чувствовал, что в его мозгу происходит нечто странное. Под напором сумасшедших, никому до того не высказываемых мыслей, сочетающихся с захлестывающей сознание болью…

Принесли обед. Он съел пару ложек супа, в котором плавали вермишелинки, и выпил компот, оставив на донышке фрукты – чернослив, яблоки, обрезки груш. Руки у него двигались с усилием, Надя подносила ему то ложку, то чашку с компотом. И ему было приятно рассматривать ее аккуратно подстриженные ноготки, розовые, прорезанные морщинками на сгибах пальчики, легкое, плавно изогнутое запястья…

Отчего-то ему вспомнилось – после того как она вколола ему еще один укол и ушла – его давняя гостья, подруга Раи, он запамятовал, как ее зовут… Случилось это после того, как Рая умерла, прошли годы… Раздался телефонный звонок, Раина подруга просила переночевать, ей требовалось задержаться проездом, завершить кое-какие дела… Они ели яичницу, что мог он еще придумать, и пили отлично заваренный кофе, тут он был мастер… Потом он никак не мог уснуть, кофе бурлило, за окнами начинался рассвет. Он вышел из своего кабинета, где спал, и увидел полураскрытую спящую гостью. Он присел возле нее. Не смог удержаться.

Что до Нади, Надежды, Наденьки… Он не мог представить себе, чтобы коснуться ее хотя бы пальцем. Это было как возвращение в юность. Они учились в разных школах, мужских и женских, и отчасти поэтому – впрочем, отнюдь не поэтому – любые девчонки представлялись ему загадкой, волшебством… Любое прикосновение к руке во время танца, к “фонарику” над плечом, к подолу платья или юбки, плескавшейся возле ее колен, казалось ему запретным. Не говоря уже о глазах, губах, обнажающих полоску белых зубов, о тоненьких, проступающих под кожей, ломких ключицах, из которых стебельком вырастала хрупкая шейка…

Так было. И с появлением Нади, с появлением в комнатном застывшем воздухе бесшумных ее шагов сюда как бы входила юность, даже еще более робкое отрочество…

8.

Он чувствовал себя счастливым… Он был молод, влюблен… Крылышки за спиной, как бы между лопаток, приподнимали его над землей, тело его парило в воздухе… В ту ночь ему приснился сон – тот же самый, что и прошлой ночью, но с некоторыми отличиями.

Перед ним была та же река, те же мелкие волны накатывали на плоский берег с шуршаньем и тихим плеском… И розоватый свет лился на поверхность воды, подобной литому стеклу… А на той стороне, он видел это четко, несмотря на даль, стояла толпа облаченных во все белое людей, простиравших к нему руки…

Он пригляделся. И увидел, узрел среди этого скопища знакомые лица. Это были его рано покинувшие этот мир друзья-единомышленники, с которыми он в прежние годы стоял плечо в плечо, локоть в локоть. Костя Новиков, Игорь Шапиро, Сергей Никитин… И еще многие – хотя, что значит – многие?.. Их, друзей, была ничтожная кучка, стремившихся пробудить других, раскрыть людям глаза, оглядеться и понять, кто ты есть на этой земле, зачем ты ходишь по ней, чего ты хочешь – свободы или рабства?..

После того как они оставили его в одиночестве, он ощущал, что перед ним та же тропа. Та же извилистая дорожка, по которой они ушли… Но вот он увидел их, они приветствовали его, звали к себе… И между ними являлись родные лица… Матери – но не истощенное болезнью, а юное, красивое, со старой фотокарточки, светлоглазое, с расчесанными, волосок к волоску, лучисто-солнечными волосами.. Рядом с нею стоял отец, тоже молодой, моложе, чем он, Алексей, в два по крайней мере раза, с маленькой ранкой над правым виском, из которой сочилась кровь. Так это было – фронт, госпиталь, фанерная звездочка над холмиком, поросшим травой…

И Рая Ривкина, та, с которой они вместе учились, тоненькая, огненно-рыжая, с облаком волос над головой… Она стояла рядом с его женой… Он удивился – неужели она тоже умерла? Он этого не знал… Но на том берегу находились те, неживые… Обе они махали ему руками, разжав ладошки, пальцы, воздев руки над головой…

Как же я переправлюсь к ним?.. – подумал он. – Вот незадача… – В том, что ему следует пересечь водную гладь, у него не возникало сомнений. И, оглядевшись, он заметил приставшую к берегу лодку. В ней, придерживая весла, готовый погрузить их в розоватую, блескучую воду, сидел на скамеечке старик, с бородой, в таком же, как те, на том берегу, хитоне… Алексей догадался: это Харон… Водогребщик… На корме лодки находилась низенькая полукруглая скамеечка… Для него… Больше на этом берегу никого не было…

Это не Волга, это Стикс… – думал он. – Харон приплыл за мной… Мы будем там все вместе…

Ему сделалось весело, радостно на душе. На другом берегу ждали его родные, друзья, товарищи, здесь же не осталось никого… Кроме Нади, Надюши, Надежды… – Он улыбнулся и перешагнул борт приплывшей за ним лодки…

9.

Когда наутро нашли его мертвым, на лице у него было выражение не отрешенности, не искаженности болью, а – как ни удивительно – радости, счастья, о чем говорила его улыбка, приподнятые вверх уголки губ… Веки его были сомкнуты. Могло показаться, он дышит, грезит, видя какой-то блаженный сон… Врачи, привыкнув к смертям, всматривались в Алексея, пытаясь разгадать странное выражение его лица.

Content

Герт Юрий Радость

Юрий Герт