Алмат Малатов

Всякая тварь

Работа над ошибками

Я никогда не имел писательских амбиций. (В интервью на вопрос «Почему вы начали писать прозу?» я обычно отвечаю туманной фразой о возникшей потребности кристаллизовать опыт ощущений в текст. Обычно это нa какое-то время интервьюера отключает.)

Нет, конечно же в юности я писал стихи: все мы немного лошади, а по малолетству и вовсе пегасы. Я написал пяток плохих стихотворений и десяток отвратительных. Потом, к счастью, перестал. Много лет мне не приходило в голову написать что-либо более художественное, чем запись в истории болезни (к примеру, «дома у пациента водятся крысы, крысы активных жалоб не предъявляли»).

Но несколько лет назад я случайно наткнулся в Сети на «Живой журнал». И начал вести интернет-дневник.

В нем я незаметно для себя стал создавать персонажа, интернет-героя, который сделается популярным не благодаря, а вопреки.

Руководствовался я незатейливой формулой «ну а мы, ну а мы – пидорасы, наркоманы, фашисты, шпана». Хотелось, чтобы текст от первого лица прозвучал максимально достоверно: пренебрежительно сказанное в адрес Лимонова «персонажи пишут» представляется мне лучшим комплиментом автору.

И пару лет я просто писал дневник от лица сексуально расторможенного «циничного романтика». Меня стали настолько идентифицировать с персонажем, что проект можно было считать удачным. В итоге ко мне пришел издатель Боря Бергер со словами «а давай книжку издадим». Я обрадовался, собрал в кучу свои записки, и они с минимальной редактурой были изданы под названием «Двоичный код». Какое-то время я был вполне доволен собой: у меня вышла книга, когда мне еще не было тридцати (все-таки я продукт советского времени, и факт издания книги мне казался важной вехой биографии). Моя благодарность Боре безмерна, ибо он дал мне возможность испечь тот самый блин, который комом.

Постепенно у меня вызрела потребность написать еще одну книгу. Как человек, который начал писать недавно и учился этому в процессе, а не в институте, я понимал, что с тех пор стал писать лучше.

И когда мне предложили переиздать свою первую книгу, стало понятно, что я нынешний такой текст опубликовать не могу.

Я не стану отказываться от написанного – эта первая книга была, и хорошо, что она была. У нее был свой читатель, в конце концов, она была стартом. Но меня мучила потребность «прокрутить все назад и все исправить». В жизни это невозможно, а вот в тексте – пожалуйста: я решил переиздать первую книгу, слегка подредактировав. Но «слегка» не получилось: пришлось фактически написать новую книгу. Изменить сюжет, вести повествование не от первого лица, а от третьего, выкинуть, насколько это возможно, эпизоды, которые дублировались в следующей книге…

Вот так и получилась история о мальчике, который проходит путь от счастливого детства до осознания «я – взрослый».

Меня наверняка обвинят в пережевывании одного и того же, но это неважно. Важно то, что сейчас я смог сделать эту книгу такой, какой она должна была быть. В конце концов, я пишу не для того, чтобы нравиться критикам. Я пишу для того, чтобы мой текст понравился мне самому. И не гнушаюсь работы над ошибками.

Алмат Малатов

Всякая тварь

Всякая тварь грустна после соития.

Аристотель

1

Руслан любил читать. Любовь к чтению привили родители, которые ставили на младенце педагогические эксперименты. Они были молоды, целеустремленны, и в десять месяцев дитя заговорило. К году оно говорило уже слишком много. К четырем годам ребенок научился читать, а когда ему исполнилось шесть, родители задумались о пользе абортов. Дело в том, что Руслану купили хомячка. С педагогическими целями, естественно: предполагалось, что он будет о хомячке заботиться и таким образом станет не просто ребенком шести лет, а Ответственным Человеком.

Хомяк был хорош: белая шерсть, красные глаза, острые (как быстро выяснилось) зубы.

Какое-то время Русланчик с ним разнообразно (о, сколько возможностей таит в себе хомяк!) играл, а потом на него случайно сел. Хомяк издох, и Руслан долго рыдал над трупом. Когда слезы кончились, мальчик, все еще всхлипывая по инерции, взял мамин маникюрный набор и посмотрел, что у хомяка внутри. Незаметно вошедшему отцу очень не понравились игры первенца с красивыми перламутровыми кишками. Ребенок был наказан: на просьбу купить нового хомяка «взамен поломанного» в недвусмысленных выражениях отец объяснил, что советский инженер не зарабатывает столько, чтобы ежедневно снабжать маленького ирода хомяками.

– Тебе жалко пять рублей? – Руслан смотрел на папу страдающими глазами и шмыгал носом.

– Жизнь не имеет цены! – Папа назидательно поднял указательный палец, удивленно посмотрел на него и стал ковыряться пальцем в обоях. – Иди и похорони хомячка.

– Наш ребенок – чудовище. Он убил хомяка, выпотрошил и смыл в унитаз.

Отец умостился на краешке заваленного бумагами стола и сердито глядел на производящую расчеты мать.

– А ты хотел, чтобы он по нему каддиш прочел? – рассеянно сказала Камилла. Она в авральном режиме проектировала госзаказ – ракетную ступень. – Все-таки эта штука никуда не полетит, – вздохнула она. – Не может эта штука летать. Техническое задание противоречит всем законам термодинамики и здравому смыслу.

– Противоречит, не противоречит, а если и твоему отделу и моему дадут премиальные, можно будет повезти ребенка на юг. Иди проверь, что это чудовище делает.

Чудовище тихо сидело в углу ванной и читало журнал «Юный химик». Мать прикрыла дверь и удовлетворенно сказала:

– Все-таки в здоровой обстановке вырастают здоровые дети. Не кричит, не ломает игрушки, в шесть лет читает научно-популярную литературу! Это мои гены.

– Почему это – твои? – обиделся отец. – Логично предположить, что это мои гены. Я, между прочим, семь патентов имею. И почетный председатель городского общества цветоводов.

– А я, значит, дура? – Камилла угрожающе зашевелила длинными ногтями идеальной формы, объектом зависти всех женщин конструкторского бюро. Объектом зависти мужчин конструкторского бюро была вся Камилла целиком почему такая роскошная женщина досталась тощему Эдику, понять не мог никто. – Хрен твоему отделу, а не документация по испытаниям к утру!

– Милочка, ну что ты, в самом деле! Да плевать на эту документацию! Ты умная, ты красивая, твоя мама – ангел…

– Моя мама еще жива! – рявкнула Милочка, но уже более доброжелательно. У нее был взрывной характер, и проще было дать ей проораться.

– Твоя мама – живее всех живых, – примирительно сказал муж. Упоминать тещу к ночи он обычно избегал, но тут не удержался.

– Что значит – живее всех живых? – На кухню вплыла Милочкина мать, Раиса Рашидовна. – Это Ленин живее всех живых, я что, похожа на Ленина? Почему твой муж опять дразнит меня? Да, у меня не самые густые волосы, но усов у меня нет! Я что, желтая? Я больна, и вы мне не говорите?

– Мама, он не говорил, что у тебя есть усы! – застонала Камилла. – Ну чего ты проснулась? Ты себя плохо чувствуешь?

– Я прекрасно себя чувствую! Так и запомните, Эдуард, ПРЕ-КРАС-НО! Почему ребенок не спит? Полночь скоро! Почему он читает при таком освещении? Вы не родители, вы ехидны! Эдуард, вы опять толком не ужинали, съешьте немедленно самсу, имейте совесть, на дочь давно махнула рукой, она вечно на диете, но вам-то диета не нужна, вам вообще уже ничего не поможет, съешьте самсу. – И грохнув посреди бумаг тарелку с выпечкой, Раиса Рашидовна устремилась в ванную.

– Иди к бабуле, мое солнышко, пойдем спать, маленький! Скоро мы к бабуле поедем, на работу пойдем, бабуля даст тебе поиграть калькулятор, нет, бабуля не будет включать Пугачеву, если Русланчик будет себя хорошо вести, конечно. А если не будет, бабуля пригласит Пугачеву на концерт в министерство, и…

В квартире раздался громкий рев: больше всего Руслан боялся Пугачевой, впервые услышанной у бабушки на работе. Он играл с невиданной для семидесятых диковиной – калькулятором, признаком принадлежности бабушки к мелкой советской аристократии: Раиса Рашидовна была старшим экономистом в республиканском министерстве, – и тут зловещий голос из динамика пропел «То ли еще будет, ой-ёй-ёй». Из-под стола Руслана выманивали долго.

Эдуард тихонько вышел на лестничную площадку и закурил.

– Интеллигенция, блядь, – сказал он и поискал глазами, куда бы стряхнуть пепел. Десять лет назад на окончание школы с золотой медалью родители сделали ему подарок – шоколадку. Байские замашки татарской тещи, генеральской вдовы, стояли у него поперек горла – прямо под самсой.

Изначально Раиса Рашидовна имела иные матримониальные планы в отношении дочери – красавица Камилла могла выбирать из шести претендентов. Пятеро были номенклатурными работниками, шестым был Эдуард. Они познакомились, когда Камилла треснула Эдика по голове учебником научного коммунизма. Нищего студента, «да еще и еврея», Раиса Рашидовна не видела зятем даже в страшном сне.

Когда Камилла сообщила, за кого выходит замуж, ее мать зарыдала.

– Что ты так плачешь, как будто ты меня похоронила? – вздернула бровь Милочка.

– Лучше бы я тебя похоронила! – ответила любящая мать.

Эдика к знакомству с тещей собирали всем общежитием. Кто-то дал рубашку, кто-то – костюм, туфли соседа по комнате жали, зато в кармане лежал червонец, заработанный на разгрузке вагонов. Он шел с Милочкой и ее мамой в кафе.

– Скажите, Эдуард, не хотите ли вы сделать пластическую операцию? – сладко поинтересовалась потенциальная теща, помешивая чай так, чтобы ложечка не звякнула о чашку. – У меня есть прекрасный хирург, они воевали вместе с моим мужем, генералом.

Камилла улыбнулась еще более сладко и больно ущипнула родную мать под столом. Чаепитие прошло относительно гладко. Относительно гладко в дальнейшем проходило и общение Эдуарда с тещей во время ее приездов из Молдавии.

Эдуард еще разбогатеет в новом, сломавшем все времени, еще заберет к себе из обнищавшей Молдовы Раису Рашидовну, и они будут ненавидеть друг друга долго и изысканно. Говоря друг другу то, за что в порту бьют кастетом, они свяжутся плотными болезненными узами, которые и есть в сути своей – родство. Она освоит еврейскую кухню и будет разгонять всех, когда он приезжает обедать, «мужчина должен поесть, ну что вы галдите, уйдите все, вы подавать мешаете, ишь, жует, кровопийца». Он будет возить ее по магазинам, потому что «мама, у вас тапочки совсем вид потеряли, не буду я вам без вас ничего покупать, вы меня, мама, потом вместе с этими тапочками и скушаете», искать лучших врачей, потратит сумму, равную стоимости автомобиля, на ее последнюю, уже бесполезную операцию. И будет после ее смерти ходить потерянный по новой, большой квартире, в которой никогда уже не будет пахнуть эчпочмаками и перемячами: Милочка так и не научится готовить.

Но это все будет потом. А пока бабушка поет татарские и молдавские колыбельные внуку, Эдик с Милочкой в обнимку высчитывают погрешность эксперимента, брошенный в ванной журнал «Юный химик» лежит, раскрытый на статье про свойства кислот, а многочисленные цветы в двухкомнатной хрущевке безмолвно корчатся в агонии – Руслан полил их уксусной эссенцией.

На следующий день Эдуард понял, что его ребенок – воплощенное зло. Лучшие экземпляры коллекции цветов погибли, а из детского сада позвонили голосом, не предвещавшим хорошего. Оттуда звонили и раньше – когда «случайно» сработал огнетушитель, когда в компоте нашли кукольные глаза в количестве семи штук – больше выковырять Руслан не успел, – но в этот раз голос заведующей был мрачен, как советский текстиль.

– Из детского сада нам придется его забрать, – сказала Милочка и задумчиво поглядела на отпрыска.

– Забрать? Да с ним же в одной квартире находиться страшно! – Эдик закурил прямо на кухне, чего никогда себе не позволял.

– Ну что ты куришь при ребенке?

– Ничего, пусть привыкает, ему еще в аду серой дышать! Как можно было додуматься до таких игр?

– Все дети играют в доктора, ну не кричи, он не специально.

– Он не специально засунул девочке в… в… туда еловую шишку?

– Эдик, шайтан тебя забери, – взорвалась Камилла, – хватит орать! Шишку он засунул? А что он должен был засунуть ей в шестилетнем возрасте? Это все твоя порода! Выпороть, да и все!

– Так, я все поняла – Раиса Рашидовна втиснулась в крохотную кухню и оглядела супругов с непроницаемым выражением лица. – Иди-ка сюда, Русланчик.

Подперев собой дверь, в которую с ревом колотился «змееныш», теща утерла пот и деловым тоном сказала:

– Эдик, выпустишь его, когда песня про козу и грозу закончится. Я пошла к родителям девочки, я знаю, где они живут. «Букет Молдавии» мне дай из шкафа, конину вяленую, которую сестра прислала. Я позвоню в министерство, чтобы его у нас на год раньше в школу взяли. И прекратите орать, от шишки еще никто не забеременел.

Через месяц пакостный внучок уже был посреди молдавского щедрого и равнодушного лета. А через два его госпитализировали в кожно-венерический диспансер. И опять во всем был виноват животный мир: в кишиневский двор забрел котеночек. Дети принялись котеночка гладить и тискать. Котеночек издох – не иначе, как от счастья, а дети поголовно заразились стригущим лишаем.

– В таком возрасте загреметь в КВД?! – возмутился папа Эдик, положив трубку. – Что из него вырастет к восемнадцати годам???

– Да уже понятно что. – Камилла хихикнула и развернулась на каблуках. Они с Эдиком шли в кино.

Руслан рос ребенком тихим. Очень тихим. Вид у него был чахлый и благообразный. «Ты, такой интеллигентный мальчик, поджег кошку!» – вопил сосед по дому. Кошка соседа тем временем ловко отбивала лапой летящие в нее горящие спички, уходить никуда не собиралась и в целом имела надлежащий персидской кошке вид – равнодушно-брезгливый.

Лучшим товарищем для игр бабушка сочла двоюродного брата Руслана – крупного и туповатого Ильяса. Ильяс действительно подходил для игр идеально. Время от времени Русланчик подавал в пространство идею. К примеру, о том, как будет здорово расписать школьный коридор свастиками или подложить в работающую духовку аэрозольный баллончик, ну и дрожжи в унитазе – тоже эффектная штука, что ни говори. Как только он понимал, что Ильяс загорелся идеей, то лицемерно говорил: «Ой, ну это все-таки плохо, так нельзя, мы же юные ленинцы!» Но Ильяса было уже не остановить. Он расписывал стены, взрывал духовку и устраивал сантехнические катастрофы. Естественно, его ловили, он валил все на Руслана, как идеолога маленькой ОПГ. Тот же с невинным видом заявлял: «Я его предупреждал, я отговаривал, я говорил, что октябрята не должны выливать марганцовку на директора овощного магазина!» Ильяс обижался смертельно, но ненадолго: из всех видов памяти ему была доступна лишь оперативная. Так золотая рыбка в аквариуме забывает то, что она видела, сделав круг.

Много позже добряк Ильяс, отрывавший от пола сто пятьдесят левой, уедет к родне в Казань. В 94-м его, как заведено, увезут из дома родственники невесты, которую выбрали ему родители и которую он полюбит уже после свадьбы, – маленькая золотая рыбка сделает круг, и он забудет всех остальных девушек. У него родится крупный большеголовый сын, которого будут бить в школе. Он будет стесняться дать сдачи, потому что сильнее и занимается спортом. И потому что папе бы не понравилось, что он дерется, хотя дядя Руслан говорит, что драться надо. Ильяс погибнет под Гудермесом в декабре 95-го.

Но сейчас им по восемь лет, черная коза на соседском хуторе будет жить вечно, желтоволосая Светка из второго подъезда – настоящий пацан, ей можно доверить украденные из типографии снимки Зои Космодемьянской после допроса, бабушка Руслана ушла на пенсию и чаще готовит чак-чак. Орехи висят низко, у дебила Юрки всегда можно выменять марки на какую-нибудь ерунду.

Вот только любовь Руслана к чтению постоянно портила жизнь окружающим. Журнал «Наука и религия» стал причиной угрозы исключения из октябрят. На экзальтированную детскую душу огромное впечатление произвела статья о человеческих жертвоприношениях, и Руслан приступил к инсценировке сюжета. Естественно, христианские младенцы были недоступны по техническим причинам (их просто никто не давал «на поиграть», люди вообще злы и жадны), и Руслан наловил голубей. Жирные летучие крысы с легкостью отлавливались нехитрой ловушкой, сделанной из деревянного ящика, дощечки, веревки и крошек. Голубей ему было не жалко: в стенгазете детской поликлиники было написано, что голуби разносят заразу.

За умерщвлением разносчиков орнитоза из-за куста наблюдала конопатая доносчица Ленуца, дочь завуча. На октябрятском собрании маленького живодера гневно осудили, назвали фашистом и долго тыкали носом в плакат, где хищного вида голубь сжимал в пасти чахлую оливковую ветвь. Из октябрят Руслана все-таки не выгнали – не было прецедента.

– Ты попадешь в ад и будешь делать там стенгазету, – вынесла вердикт бабушка Раиса, выслушав обоснования поступка. И лишила на месяц карманных денег.

Выгнали Руслана через несколько лет уже из пионеров за демонстративную окраску волос прямо на уроке математики. К тому времени родители забрали Руслана обратно, в маленький приморский город. В Калининград.

Там Руслан понял, что море – совсем не романтично, чайки по сути своей – летучие крысы, а основной детской валютой являются жвачки и переводные «татуировки».

Заканчивались восьмидесятые, и обесцвеченные челки были остроактуальны. Без челки жизнь была не мила. Но подросток не мог пойти в парикмахерскую и попросить выкрасить его во что-нибудь забавное: как минимум потребовали бы привести родителей.

Спрятавшись в школьном туалете, Руслан старательно размешал две пачки гидроперита во флаконе нашатырного спирта и, вернувшись за парту, вылил полученную смесь на голову. Он хотел стать блондином, причем публично. По классу поплыл режущий ноздри запах нашатыря, голову щипало немилосердно, а классная дама снисходительно ухмылялась: сорок пять лет преподавательского стажа подсказывали ей, что на подобные перфомансы просто не стоит реагировать.

Так что акция могла остаться без особых последствий, если бы Руслану не захотелось посмотреть на результат. Единственное в школе зеркало находилось в кабинете у пионервожатой, и он отправился в пионерское логово.

Пионервожатая была басовита, усата, рост имела гренадерский, а грудь – огромную. К сожалению, слова «трансвестит» Руслан тогда еще не знал, что, впрочем, не мешало ему распространять слухи о наличии у пионервожатой огромного волосатого члена. Звали ее Верой Павловной, но мало кто рискнул бы ознакомиться с ее четвертым сном – инсульт хватил бы на первом.

– Вот, покрасил голову и пришел посмотреться в ваше зеркало, – деловито сказал он.

– Значит, голову покрасил. Прямо как баба. – Вера Павловна хищно пошевелила под нейлоном щетинистыми икрами. – Может, тебе еще и трусы дать поносить женские? Мои, например?

– Ой, дайте, пожалуйста! Мы их всем классом будем носить. Как знамя.

– Да как ты смеешь! Положи на стол пионерский галстук!

– Ну сами ведь предложили. А галстук – вот, пожалуйста.

Родители, увидев изменения в расцветке ребенка, особенно не шумели: Милочка тихо упала в обморок, а папа

Эдик молча взял юного куафера под мышку и отнес в парикмахерскую.

– Сделайте, как было раньше, – сказал папа, усадив Руслана в кресло.

– А какого цвета был ваш мальчик?

– Ээээ… каштанового!

И Руслана покрасили в цвет «махагон». Советские парикмахерские в то время переживали глубокий колористический кризис, и выбирать было особо не из чего.

Цвет получился темный, но все-таки очень яркий, и голова пламенела, как факел в ночи. Голова цвета адского пламени в сочетании с изгнанием из пионеров придали Руслану романтический ореол бунтаря, что поспособствовало росту рейтинга в школе.

На дворе тем временем вовсю бушевала перестройка, окружающая действительность расцветала пышным преморбидом[1]. Город был отрезан от Большой земли отделившейся Прибалтикой, поэтому воплощения новых идеологий были довольно причудливы. Школьные учителя либо впадали в мрачное реакционерство, либо изо всех сил старались соответствовать.

В итоге Руслан приходил в школу, как в дурдом. Учительница истории взахлеб пересказывала школьникам сюжет «Маленькой Веры», а учительница литературы вместо урока сводила весь класс на «Интердевочку», не забыв задать на дом стихотворение Асадова. Руслан не пошел, потому что уже смотрел – к тому времени он выглядел гораздо старше своих лет, ему не только продавали билеты на фильмы «детям до 16-ти», но и без вопросов отоваривали талоны на водку в ближайшем магазине. Талоны подделывались одноклассником Витькой, учеником художественной школы. Водка из крышечек распивалась прямо на задней парте – во время уроков.

Классная руководительница, вздыхая, сообщила, что понимает, до какого места школьникам комсомол, но для роно надо, чтобы определенный процент детей состоял в какой-либо организации.

– Мне нужно пять человек. Желающие есть? Так. Еще двое. Если не будет желающих, буду назначать сама.

– А профсоюз в качестве организации подойдет? – спросил Руслан, не отрываясь от «Иностранной литературы».

В 89-м году он уже работал и платил профвзносы.

Ранним началом трудовой биографии он был обязан курению и папе Эдику.

Раиса Рашидовна привезла двенадцатилетнего внука в родовое гнездо – большой, стоящий на Волге город. Там Русланчик впервые напился самогоном, научился целоваться и курить.

Хрестоматийное «будешь курить – не вырастешь» на Русланчика не действовало совершенно. «Не вырасту – и слава Аллаху», – басил подросток с высоты метра восьмидесяти. Папа Эдик два года отбирал сигареты, не пускал сына гулять и решился на крайнюю меру: «Или ты не будешь курить, или мы не дадим тебе карманных денег».

Отпрыск фыркнул, пожал плечами и устроился санитаром в нейрохирургическое отделение – бабушка Раиса, переехавшая из Молдовы, воспользовалась остатками связей и пристроила внучка мыть полы, выносить утки и обрабатывать пролежни «спинальникам». Во-первых, она верила в терапевтическую силу черного труда, а во-вторых, хотела подгадить любимому зятю. Камилла, получив с первой зарплаты сына в подарок «Шанель», от обсуждения вопроса уклонилась.

Девяносто рублей оклада в те годы составляли приличную для школьника сумму. Но кроме оклада, были «леваки» – массаж паралитику, ночное дежурство у постели свежепрооперированного пациента оплачивались по отдельной таксе в карман. Денег хватало на такси до школы, посиделки на большой перемене в кафе «Березка» и кооперативную джинсу.

– Профсоюз тоже подойдет, – шевельнула усами классная дама, – увянь.

Наиболее одухотворенно к идеологическому вопросу подошла учительница музыки. Низенькая тетка с сельским румянцем и мощными икрами в бумажных колготках прониклась скаутским движением. По утрам из актового зала доносился тоскливый, леденящий душу вой: перед уроками она загоняла всех, кого могла поймать, в актовый зал, повязывала синие скаутские галстуки (некоторым – прямо поверх пионерских) и заставляла петь при свечах то, что она считала прогрессивным репертуаром.

Сонные, измученные дети стояли, взявшись за руки, вокруг культуртрегерши и мрачно выли, покачиваясь от недосыпа: «Свооооодит с умааааа улица рооооооз. Спряяяячь свой обман, улица слёёоооз! Я люблюююю и ненавииииижу тебяаАА-аААа!» А потом они начинали молиться. Изгнанный из пионеров Руслан пользовался положением изгоя и спевки игнорировал. К тому же силы, которая могла бы его заставить появиться в школе хоть на минуту раньше звонка, не существовало в природе. Зато существовала сила, которая заставляла его массово прогуливать.

К тому времени он сильно раздался в кости, покрылся рыжеватой шерстью во всех положенных местах, в деталях знал всю теорию половых отношений и рвался перейти к практике.

С теорией его еще в десятилетнем возрасте вынужденно ознакомил отец. В зоопарке.

Пока дети приобщались к доступному ассортименту живой природы, кормили животных булками (а кто и гвоздями с аспирином), Русланчик посмотрел на папу невинными глазами и громко спросил:

«Что такое „ебаться“?» Эдуард подавился сигаретным дымом, закашлялся и метнул на сына гневный взгляд. Окружающие взрослые стали оборачиваться, поскольку происходящее было гораздо интереснее слонов в вольере. Решив, что папа не расслышал вопрос, Руслан повторил его погромче. В толпе раздались смешки и возгласы «Вызовите милицию!»

Схватив любопытствующего ребенка в охапку, Эдик устремился в павильон, посвященный ночным животным: там было темно и не так стыдно за собственное потомство. Сдавленным голосом вкратце он обрисовал сыну механику деторождения, мысленно клянясь выпороть маленького гаденыша сразу по прибытии домой. Правда, потом остыл.

К Руслановым четырнадцати годам родители решили, что ребенка можно оставить одного и надолго: Раиса Рашидовна уехала в гости к сестре, а сами родители отправились на побережье Черного моря. Изначально они хотели взять с собой Руслана, но он воспротивился резко и недвусмысленно. Он слишком хорошо помнил, что такое Черное море: родители таскались на море каждый год. Причем море Балтийское, находящееся в часе езды от отчего дома, их не устраивало. Так, какая-то холодная лужа. Настоящее море не такое, настоящее море – это июльский плацкартный вагон, окна которого не открываются, а стены закрашены коричневой краской поверх расплющенных яблочных огрызков. Это поиск съемного сарая, хозяйка которого всенепременно что-нибудь сопрет у квартирантов. Подъемы в семь утра (не упустить ни капли ультрафиолета!), кишечные инфекции и солнечные ожоги. В общем, в жизни советского инженера тоже было место подвигу. Летом.

Свое первое лето на курорте Руслан помнил отчетливо. Визжащего четырехлетку доволокли до водички и стали в эту водичку макать. Сначала макал папа, потом папа устал (ребенок извивался и кусался), передал Русланчика маме, а сам пошел гулять вдоль полосы прибоя. Мама приняла эффектную позу и стала помахивать сыном над волнами, крепко держа за ногу (Камилла все-таки была очень рассеянна).

На красивую женщину в польском купальнике, размахивавшую над водой визжащей каракатицей, обратила внимание компания южных мужчин. У южных мужчин было почти все, что нужно для счастья: местное вино цвета чернил, игральные карты и радиола. Не хватало женщин.

– Девушка, отпусти ребенка! Пойдем к нам, вина попьем, в карты поиграем!

– Нет, спасибо, – ответила мама, – какая у вас собака большая!

Мама выпустила из рук Руслана и погладила густую черную шерсть.

– Сама ты собака! – С другой стороны собаки оказались усы и золотые зубы. – Я Зураб!

Тем временем ребенок, отползя для безопасности подальше, сосредоточенно поедал крем для загара. (Советская косметика была абсолютно безопасной для здоровья. Безопасной и вкусной.)

Вернулся папа. Отобрал крем для загара у сына, жену – у южных мужчин, и семья отправилась к местной жительнице, у которой арендовала угол. Сидя среди гуляющих по двору кур, в чьи ряды затесался траченный молью павлин, отец удовлетворенно сказал:

– Как хорошо. Ничего, что в кране нет горячей воды, сортир во дворе, а комары здесь размером с таксу. Главное – здоровье ребенка. Свежий воздух, фрукты…

– А то, что сынуля выпустил на волю кур и засунул спичку в замок, хозяйке знать необязательно, – подхватила Камилла.

Темнело. Вокруг летали комары. За забором громко пели южные мужчины. Розетки не работали.

…Пытки морем на этот раз не состоялись. Руслан заявил, что следующий поход за ультрафиолетом состоится без него, что ему хорошо в городе, он обожает смог, водоем больше ванны ему не нужен, а солнце раздражает.

– Это потому, что ты крыса. – Эдуард снял очки и посмотрел на сына без тени иронии. – Только крысы хорошо себя чувствуют посреди городской помойки, накрытой смогом. Впрочем, это хорошо. После ядерного взрыва останешься ты. И тараканы. А мы поедем на юг!

И родители уехали в прекрасном настроении. Камилле удалось купить французский купальник, а Эдик предвкушал курортные радости, не омраченные необходимостью ежечасно проверять, что делает ребенок. Ребенок же немедленно принялся составлять список приглашенных на вечеринку.

Дети портового города в половой жизни и разнообразных пороках дебютировали рано. Школа, в которой учился Руслан, была специализированной – там не только оргии гуманизма по утрам устраивали, но и натаскивали на поступление в медицинский институт. Поэтому на уроках стояла тишина – на профильных занятиях школьники усердно учились, на непрофильных тихо занимались своими делами. Кто-то читал художественную литературу, кто-то красил ногти, кто-то тихим шепотом обсуждал вопросы контрацепции.

Веселье начиналось либо после, либо вместо уроков, причем веселье было самого предосудительного свойства. Бороться за моральный облик школьников было бесполезно. К примеру, ученицу Олю мать жестко контролировала: судя по виду мамы, сама она неплохо оторвалась в школьные годы и понимала, что к чему. Оля говорила, что идет делать уроки к подружке, сама же переодевалась в подвале соседнего дома в вечернее платье и туфли на каблуках и отправлялась в бар при гостинице «Интурист». Однажды на пригостиничном газоне ее нашел директор школы: Оля возлежала в эффектной позе и распевала «Паризе танго», яростно размахивая бюстгальтером. Она была изысканно, не по-современному красива. Лицом Оля напоминала портреты аристократок четырнадцатого века, а мозгов хватало на то, чтобы вовремя ввернуть: «<Я знаю, что не очень умная, но когда я молчу, это незаметно. Зато ноги у меня лучшие в городе». Ноги действительно были лучшие. А вот то, что в девятом классе она впервые лечила сифилис… Пожалуй, Оля и вправду была глуповата. Но за ноги ей прощалось все, и в списке гостей на вечеринку она значилась номером один.

Вторым гостем был Макс. Макс был хорош собой, весел и сексуально озабочен. Третьей гостьей была Ирма. Она странным образом сочетала в себе красоту и сходство с немецкой овчаркой. Всех остальных Руслан помнил слабо, но откуда-то же они взялись! В частности, откуда-то взялась Даша.

Даша относилась к особой породе девиц. Даже в пору их недолгой девственности понимаешь, что иметь их будут все, включая детей, животных и простейших. Карма у них такая. Хотела их Высшая Сущность в букашку реинкарнировать, но пьяная была, ошиблась. Вот такая чудесная девочка и училась в параллельном классе.

В течение получаса была организована коллективная детская пьянка, «кричали девочки „ура!“ и в воздух лифчики бросали». Ирма даже вышла голая на балкон, разложила девичью грудь по перилам и сблевала на сверкающую плешь правильного еврея с седьмого этажа. К ночи школьники перепились и пошли домой. Вероятно, уроки делать. Только Даша осталась, так как ходить уже не могла, вообще ничего не могла – ни петь, ни рисовать, ни ходить. Только мычала и крепко держала Руслана за левую ногу.

Отойдя от алкогольного опьянения, Руслан предложил осуществить божественное соитие. Ответом ему было мычание. Ну что ж, мычание, как известно, знак согласия.

«Черт, то ли в пизде растут волосы, то ли это не пизда», – нервно думал Руслан, пытаясь разобраться в анатомии одноклассницы. «Пизда где-то рядом. Она всегда где-то рядом, – крутилось в голове. – Вот оно, ага».

– Мама, ну ты же знаешь, что у меня часто кровь из носа идет, – со скучным выражением лица врал Руслан родительнице. – Ну спал я так, мордой посреди кровати, вот матрас и в крови, мама…

С Дашей они впоследствии делали вид, что ничего не было. Она продолжала пить, Руслан продолжал проверять на прочность границы своего мира.

Пришло лето, а с ним и отключение горячей воды. Греть воду в ковшике совсем не хотелось, а баня была в пяти минутах. На выходе из помывочного пункта Руслан обнаружил, что за ним плетется плюгавый усатый дяденька. «Педофил!» – радостно подумал Руслан. Взвесив все pro et contra, он решил завернуть в ближайший подъезд и посмотреть, что будет дальше. К тому времени росточка он был высокого, телосложения крепкого и решил в случае накладок просто вырубить педофила кулаком по кумполу.

В подъезде Руслан ласково спросил у своего неуловимо похожего на таракана преследователя – мол, что тебе надобно от сиротки? Страсть как с парнем попробовать хочется, сказал дяденька, я, мол, на тебя в бане все смотрел, и ты на меня смотрел, деточка, хочешь конфетку… и прочие нехитрые приемы районного соблазнителя.

После первого знакомства с педофилами Руслан ощущал перед ними некоторую неловкость. В десять лет он стоял под горячим солнцем Молдовы и поедал вареную кукурузу.

– Мальчик, хочешь играть в баскетбол? – поинтересовался у него незнакомый дядечка. – У тебя прекрасные данные, мальчик! Пойдем со мной в спортзал!

Руслан оживился. Страшные байки про маньяков, которые крадут детей, обретали плоть и кровь.

– Маньяк! – радостно завопил он.

– Да что ты такое говоришь, мальчик? Я не маньяк, я тренер. – Дяденька попятился.

– Тренер-маньяк! – еще громче завопил мерзкий ребенок и запустил в дядечку кукурузным початком.

Несчастный дядечка ретировался под гомон торговок. Но после того как по местному телевидению показали дядечку, который действительно оказался тренером по баскетболу, Руслану некоторое время было стыдно. Впрочем, одно другого не отменяет, решил он по прошествии некоторого времени. Почему бы тренеру не быть маньяком в свободное от работы время?

А вот дядечка из помывочной точно не был тренером по баскетболу и играть собирался совершенно другими мячиками.

– Как тебя звать, усатый хуй? – доброжелательно спросил Руслан.

– Вова.

– Сколько тебе лет, усатый хуй Вова?

– Двадцать пять.

– Прокурору расскажешь, что тебе попробовать хотелось. Снимай портки, Вован!

Вован судорожно дернул кадыком, но портки снял. Вспоминая спустя много лет неуклюжий половой акт на лестничной клетке, Руслан не мог удержаться от нервного смеха.

– Ну ты постой тут пару минут, а я пошел. – Руслан придирчиво осмотрел брюки, оттер носовым платком пару подозрительных пятен.

– А сколько тебе лет? – попытался завести светскую беседу горе-растлитель.

– Четырнадцать.

– Стой, стой, а как тебя зовут?!

– А какая разница? – ответил циничный подросток и побежал домой делать уроки.

Выпускные классы Руслан помнил плохо. Учился он абы как, а вечера проводил у мента Сереги. Там была самая настоящая блат-хата – с батареями водочных бутылок и довольно подозрительным контингентом.

Из дневника Руслана

– Я бисексуал! – гордо сказал Жека и тряхнул в меру немытой копной пшеничных волос.

Прижатая к косяку пьяненькая восьмиклассница вынула палец из носа. Слои грима на ее маленьком, обещающем в будущем двойной подбородок личике сложились в осмысленное выражение.

Что такое бисексуал, она не знала, но словообразующий элемент «секс» услышала. В целом слово было красивое, импортное и приятно щекочущее пубертатный организм. Через час Жека и девочка зверькового происхождения бодро трахались на продавленном диване. Девочка трахалась, потому что хотелось быть крутой, «ходить» с парнем и обсуждать подробности в школьном сортире за сигареткой. Жека – потому что яйца распирало.

В целом прием «я бисексуал» действовал на калининградских девиц в 89-м году почти безотказно. Нравятся девушкам бисексуалы, ой, нравятся.

Бисексуал из Жеки был сомнительный: в четырнадцать—пятнадцать многие пробуют однополый секс, но не практикуют во взрослом состоянии. Даиненадо – каждому свое, как было написано на воро-ттах одного санатория строгого режкима.

Жека, Леха, Наташка и я были крепко сбитой секс-группой. Нам было от пятнадцати до семнадцати, портовый город располагал к раннему развитию, а общая терпимость – к отсутствию рефлексии.

Наташка имела внешность юной Сенчиной, пышный бюст, тонкую талию и жопу «сердечком». Жека напоминал гибрид Микки Рурка и молодого Гребенщикова, а Леха – еще не приколоченного куда следует Христа с развитой мускулатурой.

Подростковый секс – по сути своей, секс без осознания. Секс в чистом виде. И поэтому, как ни парадоксально, невинности многие лишаются много позжке начала половой жизни. Когда начинают осознавать привязку секса к чувствам, соци-алке и секс из цели превращается в средство.

Начинался школьный групповой роман с обычного юношеского томления под «вайн и маг», в итоге образовав компанию полувлюбленных друг в друга гиперсексуальных малолеток. Этакий квадрат, сексуально вписанный в плоскость места и времени. Целый год мы были счастливы. После школы я бежал на работу, а потом – в прокуренную квартиру, хозяину которой достаточно было выставить пузырь, и хоть костер из паркета ясги.

Я и Наташка готовились в институт, а Леха и Жека – в армию. Институт им не грозил ввиду социальной прослойки и общей школьной неуспеваемости. Но кто в таком возрасте смотрит на социальную прослойку и успеваемость? Чувствуешь только горячее тело рядом, пахнущее впитавшимся морем, смотришь только в глаза, которые не опухают еще ни от слез, ни от пьянства.

Вот на море-то как раз все и закончилось. Море и время – самые страшные враги – они равнодушны и упорны. Я уезжал поступать в институт, и это дело мы решили отметить романтическим сексом на пляже. Бодро распили несколько бутылок портвейна «Три топора» и приступили, так сказать, к соитию. Без посторонних. Вчетвером.

Процесс не задался сразу. Для начала на спину коленно-локтевой Наташки нагадила в бреющем полете чайка и с торжествующим криком улетела в дюны – вероятно, дальше насаждать подобным образом нравственность (среди людей такие чайки тожке не редкость).

Лешке попала песчинка в презерватив, и он выбыл из строя. Потом начался дождь. Хоть и теплый, но мокрый и неприятный. Это только в кино и в книжках любовь на пляже под дождем красиво выглядит. А на деле – уносишь в естественных отверстиях пару килограммов оксида кремния.

В итоге уставшие, но злющие дети возвращались домой, наперебой клянясь поймать Барбару Картленд и отодрать ее в песочке поганым веником. Высохнув и выпив водки, я посмотрел на ребят и вдруг понял: это конец. И, обещая звонить, писать и приезжать на каникулы, знал, что не сдержу обещания. Взрослая жизнь растащила всех по своим местам.

Леха отслужил в армии, женился, пошел работать в ментовку – по стопам старших товарищей, так сказать. Много пил.

Наташка работает учительницей в школе, давно замужем, растолстела, растит дочь.

Жека стал дальнобойщиком, гоняет фуры с цветами из Голландии. От былой брутальной красоты осталась только брутальность. Увешан детьми от прошлых браков.

Я тоже не особо в шоколаде.

Квадрат превратился в крест. У них много общего, у квадрата и символа конца, – это всего лишь линии, соединяющие четыре точки.

Но почему-то, когда вспоминаю друзей урожая того года, вижу их не взрослыми. Память упорно подкидывает по-лароидный снимок, сделанный летней ночью 90-го на фоне свинцового, всегда холодного моря.

Близился выпускной. Руслан, сообразив, что с такой успеваемостью ему не то что не светит институт – аттестат не выдадут, принялся усиленно учиться. В итоге к окончанию школы он подошел всего с двумя тройками: по географии и по военной подготовке. К географии Руслан был неспособен в принципе: о том, что Египет находится в Африке, а вовсе не где-то рядом с Туркменией, он узнал только к тридцати годам, да и то случайно. На военной подготовке же он был за последний школьный год всего два раза. В первый раз он получил четверку за правильное описание строения противогаза (плакат, на котором было написано все необходимое для ответа, висел прямо за спиной военрука). Во второй раз он получил двойку – когда военрук рассказывал, какие расчеты нужно произвести для поражения цели, Руслан не выдержал и сказал: «Уважаемый талиб, постойте, пожалуйста, неподвижно, я все рассчитаю и вас застрелю». Среднеарифметически вышла тройка, которая устроила всех участников учебного процесса. Остальные отметки были вполне приличны.

На выпускной вечер идти не хотелось. Никакой радости или грусти от окончания десятилетнего кошмара Руслан не испытывал: в последние два школьных года жизнь его протекала вдалеке от интересов советского школьника. Но традиция есть традиция. Костюм был куплен, деньги на выпускной сданы, и вечером Руслан уныло ходил посреди абсолютно трезвых одноклассников и абсолютно пьяных учителей. Одноклассники хотели поглядеть на школу в последний раз трезвым взглядом. Учителя радовались тому, что наконец-то спровадили первый экспериментальный выпуск. Что делать с этими детьми, им было совершенно непонятно.

Когда пять лет назад дочка заслуженного артиста плюнула в директора портвейном и добавила несколько нелестных слов об его интимной анатомии – все было понятно. Когда тихоня из 8 «Б» забеременела двойней – тоже все было понятно. Когда старшеклассники три года назад водрузили над школой американский флаг – даже тут все было понятно. А вот что делать с равнодушными, ничего не боящимися детьми гласности и перестройки? И педагогический состав на радостях напился. Немолодая завуч по воспитательной работе распластала на столе юного красавца химика, длинноволосый преподаватель литературы кокетничал с усатым выпускником, а Камилла ходила по фойе с непроницаемым выражением лица. Ей было скучно: поговорить о цепных реакциях она могла только с химиком, которого в это время насиловала завуч, Эдик остался дома и не развлекал жену перепалкой, а разговаривать с другими мамочками о тряпках, косметике и взятках приемной комиссии она не хотела.

Камилла искренне считала, что платья надо не обсуждать, а носить, употребление косметики скрывать, а выражение «приемная комиссия» ей напоминало о том, что госприемка чертежей опять задерживается.

Все разговоры с Камиллой «о женском» традиционно заканчивались плохо.

Как-то зашедшая по делу новенькая машинистка сдуру вывалила на стол крем и стала взахлеб трещать о его омолаживающих свойствах. Она еще не знала о том, что женщине, которая на десять лет старше, не стоит рекламировать молодильные яблоки. «Хороший крем, – одобрительно сказала Милочка, – я им пятки мажу. Наташа, а вот расчеты вы опять в срок не напечатали».

– Ой, а вы, наверное, мамочка Русланчика? – На Камиллу надвигалась жена партийного функционера, вовремя переориентировавшегося в «прогрессивные руководители». – А что же вы без мужа? Вот мы с моим Вовиком всегда вместе, у нас идеальный брак, правда, Вовик?

– А? – Вовик оторвал взгляд от плеч Камиллы и с чувством легкого отвращения посмотрел на жену: – Да, дорогая.

– Скажите, а что вы думаете о последних моделях Зайцева? – подхватив собеседницу за рукав, зачирикала «идеально обраченная». – Как, по-вашему, реглан в следующем сезоне еще останется?

– Простите, вы, наверное, портнихой трудитесь? – вяло поинтересовалась Камилла.

Прогрессивный руководитель довольно фыркнул, но, поймав взгляд супруги, отволок ее за локоть куда-то в глубь толпы.

Выпускной продолжался. Из алкоголя на столах было только шампанское. Дети были трезвы. Родители кудахтали. Руслан подсчитывал, хватит ли ему накопленных денег на период поступления в институт, и поглядывал на часы: он собирался при первой же возможности удрать в прокуренную хату и признаться Лехе в одной стыдной вещи. В Леху он был влюблен и очень беспокоился, как Леха отреагирует: одно дело «баловаться с пацаном», а совсем другое – влюбиться. Стыдно это в шестнадцать лет – любить.

Камилла подкралась к сыну и сказала:

– Я хочу коньяка.

– Мам, здесь нет коньяка. Только морс.

– Здесь, может, и нет, а у меня есть. – Милочка приоткрыла сумку. В ней поблескивала плоская бутылка. Оглядевшись по сторонам, она разлила коньяк в пластиковые стаканчики ловким, почти незаметным движением. – Что я, не знаю, что такое выпускной? Я запаслась.

– Мммама, ты что, пьешь?!

– Ха! – победоносно ответила мать и проглотила содержимое стакана, даже не смазав помады.

Поговорить с Лехой Руслан так и не успел – в тот вечер было слишком шумно на прощании с Серегиной хатой, которую у него отбирали за долги (Серега стал одним из многих тысяч раззяв, потерявших жилье в те годы). Потом было некогда, надо было уезжать поступать, потом уже Лехины острые скулы в веснушках расплылись в искрящемся влажном тумане девяностых, и разговор состоялся много позже.

Из дневника Руслана, декабрь 2006 года

Не возвращайтесь к былым возлюбленным. Не возвращайтесь в города, в которых помните себя счастливыми, к книгам, над которыми плакали в отрочестве, к людям, которых любили в юности.

Пятнадцать лет прошло, и особенно грустно потому, что человек не изменился, и чувство навсегда ушедшего от этого острее. Вообще не изменился – он выглядит так же, а значит, моложе меня: свежий воздух, физический труд, молоденькие девочки в ассортименте.

Он жалуется, что снимать малолетних телок все труднее, с трудом удается выдать себя за двадцатидвухлетнего (в тридцать три), рассказывает биографию, которую я мог бы сам рассказать за него – все было предсказуемо и пятнадцать лет назад. Разборки, пьянки, СИЗО, мелкий криминальный бизнес.

– Говорят, ты книжки пишешь? Напиши что-нибудь и про меня.

– Уже. Пришлось тебя убить, мой хороший. Тех, кого любил в юности, лучше всего убивать. Чтобы не старели.

Его джип подъезжает к моему дому, и на мгновенье мы становимся прежними – мне пятнадцать, ему семнад-ццать. Мы неловко целуемся, стукнувшись носами, и я выхожу.

Я курю на балконе под теплым, почти апрельским ветром и смотрю на так и не отъехавшую машину, чувствуя, что и он смотрит на меня – сквозь лобовое стекло.

Окурок летит вниз, задевая бельевые веревки, и, когда он рассыпается на быстро гаснущие искры, наконец-то раздается шум мотора.

2

Очередь на медосмотр издали выглядела как гремучая змея: она неприятно извивалась по скверу и стрекотала. Периодически из нее вылетали клубы дыма Голова змеи скрывалась где-то в глубинах медпункта.

Перед Русланом стояла широкая девушка. Коса ее пергидролевой рекой струилась по мощной спине и впадала в мохер юбки 56-го размера. Задрав большую голову, девушка рассматривала сияющие груди бронзовой статуи. Сама статуя была вполне обычного, слегка загаженного голубями вида и держала в руке поддон с чахлым ужом. Но груди ее источали мягкое, ровное свечение. Груди каждый год полировали выпускники питерского мединститута. Это было запрещено, каждый год в ночь перед получением диплома статую охраняли дружинники, но тщетно: к утру бюст богини здравоохранения выглядел совершенно уработанным. С каждым годом размер груди богини становился на какие-то доли миллиметра меньше. То есть, говоря математическим языком, стремился к нулевке.

Широкая девушка резко обернулась и ткнула пальцем в грудь Руслану.

– Ты кто? – толстым голосом спросила она.

– Руслан, – растерянно сказал новоиспеченный студент и посмотрел на упиравшуюся в его грудь крепкую сосиску, украшенную на конце розовым лаком.

– А она кто? – с треском хлопнула накрашенными ресницами валькирия и переместила палец-сосиску в направлении статуи.

– Г-г-гинея, покровительница медицины, – закашлялся Руслан.

Ответ прелестницу вполне удовлетворил.

– А я – Ева! – победоносно сказала она и протянула Руслану большую, приятную на ощупь ладошку. – Ну, вообще-то Оля. Впервые я вышла замуж на Ямайке в тридцать седьмом году, а вчера меня изнасиловал водитель трамвая. И, пока он меня насиловал, я от горя и отчаянья вырвала из стены чугунную скобку и убила его ей прямо в голову. Меня изнасиловал мертвый водитель трамвая!

Руслан рассмеялся: такие эстрадные номера были ему привычны, более того, в кругу его друзей практиковались постоянно. В годы, когда молоко в магазин подвозили раз в день и его сметала давно поджидавшая очередь, Руслан изобрел свой собственный метод охоты за ценным продуктом. Он подходил к продавщице молочного отдела и, бодро улыбаясь, говорил: «Здравствуйте! У вас спички есть? А свежие? А молока дайте два пакета, пожалуйста!» И продавщица завороженно выставляла на прилавок отложенное «для своих» молоко.

Оля оказалась презабавной девицей: врала она, как дышала, а дышала Оля шумно и волнительно. Кроме того, она любила петь и танцевать (во время исполнения танца маленьких тигрят упал сервант), носила кружевной корсет, украденный у бабушки, и обладала отличным чувством юмора.

Во время медосмотра первокурсников у гинеколога даже самые отпетые шалавы заявляли, что половой жизнью не живут. Скучающий гинеколог, не глядя, писал в карточку две строчки и звал следующую. Оля на ходу сочинила жесткий порнотриллер, получила развернутый гинекологический осмотр, а ее медкартой потом зачитывался весь курс. Там действительно было что почитать.

Оля не была толстой. Она была большой. У нее были длинные ноги толщиной с китайца, широкая кость, гренадерский рост и кукольной красоты личико. Она была по-своему красива, просто ее было очень много.

Особенно много ее было, когда отмечали первое сентября. К ночи посреди пивных бутылок валялся кто-то неопознанный в корсете Олиной бабушки, на кухне сладко спала сама Олина бабушка, которую жестоко напоила сладеньким «Амаретто» внучка, а сама Оля тащила в девичью кроватку добычу. Руслана.

– Бэби, – пробормотал заплетающимся языком Руслан, – бэби, никакой позы наездницы! Меня тогда будет легче закрасить, чем отскрести!

Секс принес новые и необычные ощущения – Руслан ощущал себя то Синдбадом в бескрайних морях, то поднимателем целины, то безымянным фаллоимитатором из кооперативного ларька «Интим».

Утром Руслан осторожно открыл один глаз. Голова болела так, как будто в ней плясали джигу несколько тапиров. К груди приклеилась черная, неприятная на вид гусеница Приглядевшись, он понял, что это накладные ресницы его новой подружки.

Сама же подружка жалобно храпела и урчала животом. После очередной рулады храпа она вздохнула, не открывая глаз, сползла на пол и на четвереньках быстро поползла к столу. Нашарив на нем бутылку, она опрокинула содержимое в глотку, помотала головой и приняла вертикальное положение.

К пятому курсу станет очевидным, что Олины отношения с алкоголем носят шекспировский характер. Оля – Джульетта, алкоголь – Ромео, а все окружающие – Монтекки и Капулетти. Они разлучат Олю с возлюбленным и сдадут ее наркологу.

Руслан встретит Олю через несколько лет после окончания института.

«Я теперь очень популярна у мужчин, – утробно скажет Оля. – Я ему „здрасте“, а он уже снимает штаны. Потому что я теперь уролог в ведомственной клинике. Все члены военно-морского флота в моих руках!»

Но тем утром были актуальны проблемы гинекологические.

– Ой, – жалобно сказала она. – У меня там был тампон!

– О боже, – простонал Руслан. – Какое имя тебе больше нравится?

– А что?

– Ну, надо тебе с ним познакомиться поближе, дать ему имя – ведь он теперь останется в тебе навсегда! – И заснул опять.

Короче говоря, на свою первую лекцию Руслан не попал. Впрочем, на ней не было ничего интересного – кто-то из маститых прочитал ее по бумажке. А поскольку в красивой красной папке было два экземпляра текста, то лекцию прочитали первокурсникам два раза подряд.

Поступив в институт, Руслан понял, что абитура была не самым сложным этапом. Мало поступить в институт, надо еще в нем выжить. А для начала надо найти территорию для выживания.

С территорией из лучших побуждений подгадил папа Эдик: вспомнив собственное студенчество, он настоял на том, чтобы сын отметил в анкете, что в общежитии не нуждается. До этого он настоял на честном прохождении медкомиссии и отвел сына в военкомат, рассчитывая, что его признают годным к строевой. На взгляд папы Эдика, эти два фактора увеличивали шансы на поступление. А ему очень хотелось, чтобы сын поступил в институт и пожил вдалеке от отчего дома: Руслан постепенно обретал в маленьком городе скандальную репутацию. Как пела одна рок-группа тех годов, «это русская беда – небольшие города». Если ребенок сидел на заборе и пил пиво, через пятнадцать минут соседи шушукались о том, что Милкин сын лежит под забором и пьет водку.

В военкомате Руслану было скучно. К моменту осмотра у окулиста скука достигла масштабов космических, и он начал развлекаться.

Под нос ему сунули табличку, где на зеленом фоне был нарисован красный треугольничек.

– Какого цвета треугольник?

– Где треугольник? – невинно спросил Руслан.

– А какого цвета кружочек? – сунули ему засиженную мухами картонку с желтым кружочком поверх синего фона.

– Какой кружочек? – старательно имитируя говор докеров, ответил подросток.

– Парень, у тебя в роду дальтоники были?

– Хто?

– Которые цвета не различают.

– А… был, был, дед мой.

– По маме дед или по папе?

– Та по мамке, – с простоватым выражением лица ответил прекрасно знавший механизм наследования дальтонизма Руслан и получил в личное дело соответствующий диагноз.

Если бы не папа Эдик, Руслан решил бы проблему более радикальным способом. Как Бася. Полностью кликуха Баси звучала как Злая Фиолетовая Колдунья Бастинда. Потому что Бася не любил воду, и это было очень заметно. По запаху. К вопросу отмазки от армии он подошел с размахом.

Басин заход на медкомиссию стал легендой.

…Дверь открыли пинком, и призывники с ужасом уставились на жуткое существо. На голове у существа был свалявшийся парик, люрексовую кофточку вздымали чудовищных размеров груди, на плохо побритых ногах были шлепанцы.

– Ахаха, мальчики, кто последний к психиатру? – И Бася взлохматил парик характерным жестом Аллы Пугачевой.

Выйдя из кабинета психиатра, Бася поправил сползающий бюст и радостно прощебетал:

– До свидания, мальчики! Мы больше не увидимся. – И с достоинством удалился вон.

Но Руслану осуществить нечто подобное помешал Эдик, который зорко следил за родным сыном, стоя в коридоре военкомата. Эдик знал свои кадры. А вот ситуацию с местами в общежитии – не знал.

Очередь на койко-место в общаге тянулась на год вперед. Нет, была, конечно, съемная комната у благообразной сухонькой еврейской бабушки (естественно, подобранной папой Эдиком), но бабушка на своей территории ввела диктаторский режим. Курить в квартире было нельзя, ходить по ночам было нельзя, то, что было можно, тоже было нельзя.

И Руслан приступил к разведывательным действиям. Пару недель он наблюдал за работником ректората, обладавшим заветными ордерами на вселение. И собирал слухи. Как следовало из слухов, за глаза ответственного за общежития называли Пидоренко. Визуальный ряд слухи подтверждал.

Объект был черняв, трусоват и уверен в том, что никто ни о чем не знает.

Убедившись в правильности своих догадок, Руслан пошел на прием последним.

– Чего тебе, детка? – спросил скучающий Пидоренко.

– Для начала – прикурить, – ответил детка и сел на стол.

– Не рано тебе курить? Сколько тебе лет-то?

– Уже достаточно.

– А с виду еще молоко на губах не обсохло.

– Это не молоко, – отшутился Руслан фольклором портовых шлюх.

– Ты, наверное, в общежитие хочешь?

– Нет, на вашем факсе для красоты сижу!

– И в какое? – Медной горы хозяин принимал игру.

– В лучшее.

– Ну так в какое? У нас их шесть!

– Ну, вам видней, какое из них лучшее.

Пидоренко усмехнулся и выписал ордер на вселение в общежитие. В лучшее.

Вещи Руслан перевез за час.

Следующей ночью раздался стук в дверь. На пороге стоял ужратый в фарш благодетель.

Он сказал: «Поехали!» – и взмахнул рукой. И упал. Но, к большому сожалению Руслана, смог подняться. Пришлось ехать.

Руслан нервничал. А когда он нервничал, становился наглым. Он сидел, развалясь, на чудовищной расцветки итальянском диване. Свет был приглушенным, в магнитофоне играло что-то вроде «37 лучших эротических композиций. Композиция № 6».

– В большом городе столько соблазнов. – Пидоренко разливал виски по стаканам.

Руслан бросил взгляд на бутылочную этикетку. «Дешевка», – подумал он.

– Мне вот всегда хотелось, как в Древней Греции, наперсника иметь…

– Иметь? Так тебе не наперсник нужен, а нахуйник.

– Как ты можешь говорить такие вещи?

– Могу еще и не такие. Могу и не только говорить. Дай вискаря.

Утром Руслан с тоской бросал через плечо:

– Давай быстрей, я на лекцию опаздываю!

– Хрррр… Мгррррр… Мама… МАМА!!!!.. МАМОЧКА!!!!!

– Я не твоя мама, Петенька. Я студент первого курса. Давай быстрее. Ну, все?

Благодетель закурил и сфокусировал взгляд на голом Руслане. Взгляд после вчерашнего фокусировался плохо.

– Ну ты нахал.

– Был бы я нахал, я бы тебя ёб, а не ты меня.

– А как тебя зовут-то?

– Читай. – Руслан вытащил из кармана джинсов паспорт, бросил на кровать и пошел в душ.

Вернувшись, он застал пластический этюд «Жена Лота, или Солевой столп категории „Экстра“: из записей в паспорте следовало, что Руслану шестнадцать лет, а до отмены статьи 121 УК РФ оставалось еще три года.

Благодетель с тех пор обходил Руслана стороной, тот же ему при встрече подмигивал. Вообще-то Пидоренко был мужиком неплохим и глубоко несчастным: он боялся, что его личная жизнь выплывет наружу, не подозревая о том, что она давно уже стала институтским фольклором. Он, как дедушка из анекдота, спустя сорок лет после окончания войны продолжал пускать поезда под откос. Вот только поездом была его собственная жизнь.

А Руслан вовсю наслаждался студенчеством. Для начала он избавился от соседей по комнате.

Перед отъездом Камилла со строгим выражением лица поучала сына:

– Ни с кем в общежитии не ссорься. Я вот ни с кем не ссорилась, и меня все любили. Кроме суки Полины. Она как поставит утром яичницу на слабый огонь и пойдет умываться, я огонь увеличу, сука Полина придет, а все уже сгорело, ой, что я несу!

– Да, мамочка, – вздыхал Руслан. Мать он давно уже воспринимал как старшую сестру, причем с ветром в голове. Место матери в его иерархии занимала бабушка Раиса Рашидовна, у которой наказ был простой: будут обижать – звонить и жаловаться бабушке. А сначала обидчика побить.

Но с Русланом просто никто не хотел жить: к шестнадцати годам у него были отработанные навыки борьбы за территорию.

Первый сосед, тихий отличник из Архангельска, пал жертвой кабачковой икры.

Руслан проснулся пораньше, вывалил себе в кровать припрятанную банку икры, забрался под одеяло и стал ждать.

Ждать было мокро, холодно и довольно неприятно. Но результат того стоил.

Когда изнуренный поллюциями сосед проснулся, Руслан откинул одеяло, с ужасом ахнул, пролепетал: «Ах, как мне стыдно, я сейчас, сейчас», – схватил столовую ложку и принялся жадно пожирать рыжевато-коричневую массу. Его завтрак был прерван шумом рвотных масс. Вечером сосед переехал к родственникам.

Следующий сосед был национальным кадром-целевиком, по-русски говорил с трудом и не мылся. Как зло шутил Руслан, дома-то он воду только в кружке видел, а уж поливать себя водой – глупость несусветная. Такого соседа кабачковой икрой было не пронять – не взяло бы и настоящее дерьмо.

Зато у Руслана были друзья. Его, как и его мать, в общежитии любили. Все, кроме суки Зульфии. Но о ней позже. Друзья приходили в количестве десяти человек, садились кружком на полу и кто-нибудь говорил:

– Что-то у нашего мальчика штаны грязные. Мне прямо-таки стыдно за него.

– Угу. – И штаны летели в окно.

– Что-то у нашего мальчика будильник сегодня не звонил.

– Не звонил. Он же может в школу проспать! – Будильник летел за штанами.

Уставши по кругу собирать вещи, мальчик ушел к землякам.

Третьего салагу привела мамаша, карикатурного вида еврейка из Тирасполя. За ней плелся юноша в шортах и очках. Из шорт торчали белые, густо волосатые ноги. Рот юноши был приоткрыт. Он поминутно поправлял сползавшие на нос очки. При взгляде на мамашу было понятно, что повышенная шерстистость у них семейная: над ее верхней губой степными ковылями серебрились внушительные усы.

Мамаша огляделась, гневно посмотрела на полуголого Руслана, развалившегося на кровати с сигаретой, и скомандовала:

– Так! Это переставить, кровать подвинуть и в комнате не курить – у моего Левушки астма!

– Астма? – заинтересованно переспросил Руслан и картинно выпустил дым ей в физиономию. – Это очень, очень хорошо!

– Да я сейчас пойду к начальству! – Мамаша грозно наставила на Руслана бюст, похожий на кассовый аппарат.

– Иди-иди, милая, я с ним сплю. – Руслан зевнул и потянулся. – Вот прямо на этой кровати и сплю. – Он похлопал скрипучий матрас ладонью. Из матраса вылетел клуб пыли. Мальчик чихнул.

– Пойдем, Левушка. – Побледневшая матушка крепко сжала ладонь отпрыска и потащила его к двери.

Последней жертвой стал быковатого вида Михась.

– Надо выпить за новоселье, – сказал он и достал бутылку дешевой водки.

– Надо, – согласился Руслан и нащупал в кармане ампулу с галоперидолом.

Проснулся Михась со страшной головной болью. Разбудил его многоголосый хохот. Над ним стояли соседи по этажу и, сгибаясь пополам от смеха, показывали на него пальцем. Штаны вместе с трусами у Михася были спущены до колен, а из задницы свисал презерватив: Руслан запихал его туда, предварительно для достоверности в презерватив наплевав. Сам Руслан на всякий случай на пару дней из общежития смылся.

Больше уплотнить его не пытались.

Обустроив быт, Руслан немедленно захотел подвигов. Он позвонил питерской кузине, с которой вместе ездил в пионерский лагерь. Кузина в отрочестве была председателем совета дружины и очень жалела о распаде пионерии.

– Представляешь, – говорила она, – идешь ты под барабанную дробь вдоль линейки, в отглаженной форме, с косичками, с бантами, с красным галстуком… Идешь и считаешь: этому дала, этому дала, а этому не дала… Эй, парень, постой!

– Скажи мне, сестрица моя падшая, а где здесь собираются пидорасы?

– В Катькином саду, где ж еще. Там полсквера пидорасы, а полсквера шахматисты. Если перепутаешь – ничего страшного. Все шахматисты пидорасы. Пива хочешь?

В Катькином саду было по-осеннему сумрачно. Руслан сидел на скамейке с видом неприступным и решительным. Из темноты вынырнул человек неопределенных очертаний и возраста. За собой на поводке он волочил ньюфаундленда. Выражение морды у собаки было тоскливым, как у секретарши в неприемный день.

– Маалаадой человек, не хотите ли приятно провести время? – поинтересовался хозяин водолаза.

– С вашей собакой, что ли?

– Нееееет, со мной!

– Да нет, уж лучше с собакой.

Во время диалога Руслан краем глаза следил за молодым человеком, нарезавшим круги вокруг скамейки. Круги сужались, но медленно. Парень был очень живописен: штаны у него были красные, пуховик зеленый, волосы белые, крашеные. В промозглом саду он радовал глаз буйством красок.

Сидеть еще час на холодной скамейке Руслану не хотелось.

– Юноша! – сказал он хриплым басом и закурил. Юноша вздрогнул. Руслан откашлялся и повторил уже более томным голосом: – Юноша, сигаретки не найдется?

– Да! Вот! А ты какие куришь?

– Я любые курю. К кому поедем? Всю дорогу юноша говорил. О том, как он любит Аллу Борисовну Пугачеву. Услышав имя своего детского кошмара, Руслан вздрогнул и посмотрел на нового знакомца с опаской. Но дальше было еще хуже. После символического распития спиртных напитков в комнате Руслана потенциальный любовник разделся, принял коленно-локтевую позу и заявил:

– Знаешь, я люблю, когда мне спину чешут платяной щеткой.

– ?..

– Ну почеши мне спину платяной щеткой, пожалуйста!

– Может, просто поебемся, без щетки? Ну там, минет, то-сё, все дела?

– Я без щетки не могу! Пришлось чесать, нечесаный юноша был непригоден к употреблению.

Из дневника Руслана

А погоды в том году стояли замечательные. Летные стояли погоды. Вот и индуска-первокурсница пришла домой в общагу, уборку сделала, супу откушала, собрала учебники в стопочку и закрыла окно… с той стороны. Просто картина маслом: я кобелю спину волосатую щеткой чешу, тот прется, а>кно хрюкает, а мимо окна индусская студентка рыбкой пролетает. Ну, у меня щетка из рук выпала. Что, говорю, извращенец, так и будешь под щеткой блеять? Люди гибнут, а ты половьсми извращениями занимаешься!

После долгих уговоров удалось склонить юношу к разврату.

Когда мне позвонила кузина за отчетом, я мрачно сплюнул и пробормотал: «Эстеты, бля!»

С кузиной у Руслана сложились отношения довольно близкие. Большую часть времени Сонечка проводила в кресле, задрав красивые ноги на комод, и курила. От кресла (а иногда даже от курения) Сонечку могли отвлечь только две вещи: перспектива поиграть на пианино (она была профессиональной музыкантшей) и перспектива секса.

Бытовые глупости, в частности уборка квартиры и приготовление еды, Сонечку не беспокоили. Как-то раз под Сонечкиной ванной Руслан обнаружил полное собрание сочинений Мережковского, четыре порнографические открытки и сломанный синий вибратор. В другой раз в холодильнике он нашел мраморную пепельницу с окурками.

Иногда в Сонечке просыпалась еврейская женщина, и тогда она начинала лихорадочно готовить еду.

Однажды решила сделать специальное еврейское блюдо: фаршированную курицу. Ожидались гости.

– Ну подумаешь, не было в доме целой курицы – не в магазин же за ней идти! – оправдывалась позже она.

Сонечка взяла пять куриных окорочков, нафаршировала их специальной еврейской начинкой, СШИЛА их между собой и запекла.

Руслан на вид получившегося блюда не отреагировал. Ему хотелось есть, а в юности нажористость обеда волнует гораздо больше его эстетических свойств.

Но гости застыли в безмолвном ужасе, увидав пятиногого и безголового куриного мутанта. Есть курочку они побоялись – еще свежи были в памяти байки о Чернобыле, – и довольная Сонечка, в которой в тот день еще не заснула еврейская женщина, большую часть блюда сэкономила. Правда, одну ногу отъел Руслан – после Сонечкиной ухи из красной рыбы его уже нельзя было испугать ничем.

В тот день Руслана методично клевала в темечко злая птица Бодун. Он дополз до кузины в надежде на чудотворную уху, которая спасет его от последствий пьянства. В отличие от Большой Оли, любовь Руслана и алкоголя взаимной не была: Руслан любил алкоголь, а вот алкоголь его – нет.

Он сидел в углу и издавал тихие жалобные звуки, когда перед ним на стол шлепнулась тарелка. Из тарелки на Руслана смотрела рыбья морда. Взгляд у нее был такой, что Руслан немедленно завопил, что не может жрать, когда на него из супа смотрят!

Зная Сонечку не первый год, мог бы насторожиться, когда, вместо того чтобы надеть ему уху на голову, она молча взяла у него тарелку. Сделать что-то хорошее молча Сонечка была неспособна органически. Через минуту кузина вернулась и брякнула перед Русланом тарелку с той же рыбьей головой. Пустые глазницы рыбы взывали о мщении.

– Кушай спокойно! – проворковала Сонечка. – Я их вынула! ВОТ ОНИ!!!

И сунула ладошку с глазками кузену под нос.

Руслан взвизгнул, опрокинул тарелку и скрылся в глубинах Сонечкиной квартиры. Благо, там было где скрываться.

В трехкомнатной Сонечкиной квартире бардак был не состоянием помещения, а отдельным живым существом, склонным к эксплозии.

Комната, выделенная для ночевок Руслана, была завалена под потолок. Пол был покрыт хорошо утрамбованным хламом, представляющим археологический интерес. Самый древний, напольный, слой относился к середине семидесятых. При раскопках Руслан нашел массу интересных вещей: антикварные ноты, сливной бачок, (наконец-то!) Сонечкино свидетельство о рождении, а также синюю склянку с прахом прапрабабушки по линии Сонечкиного отца.

Единственной комнатой Сонечкиного жилища, содержавшейся в образцовом порядке, была комната с роялем. Большой и черный, он блистал чистотой. На нем стояли черные подсвечники с огарками черных свечей и лежал «Молот ведьм». Инфернальный антураж квартиры дополняли вид из окна на кладбище, предметы, оставшиеся со времен Сонечкиного увлечения оккультными науками, и черный кот Лютик.

С Лютиком у Руслана отношения сложились сразу – они друг друга возненавидели. Кошек, как и людей, нельзя любить в целом. Можно любить или не любить конкретного представителя. Милая киса гадила ему в учебники, разодрала морду перед фотосессией (Руслан как раз начал подрабатывать манекенщиком), а по ночам издавала омерзительные звуки под кроватью.

В качестве ответного жеста Руслан стал открывать дверь на общий с соседями балкон. Он надеялся, что кот свалится с девятого этажа или его сожрет соседская овчарка.

Кончилось тем, что овчарка перестала выходить дышать воздухом, а Лютик нагадил соседям на кухонный стол.

Затем после очередной кисиной дефекации не по месту назначения Руслан взял кота зубами за шкирку, донес до сортира, там выплюнул и запер.

Поведение Лютика становилось все более омерзительным, а размеры его внушали подозрение, что это не кот, а какое-то другое животное, более крупное и более гадкое И Соня решила кота кастрировать. И как-то раз Руслан, придя в гости, обнаружил кота в наркозе и сестру, гордо демонстрирующую ему кошачьи муде

Через месяц кот стал вести себя поприличнее, но совершенно потерял кошачьи очертания – определить, где у него голова, а где задница, можно было только по моргающим глазам.

Само животное приняло идеальную сферическую форму. Кроме еды, его больше не интересовало ничего, и в доме наступил относительный покой.

В один жаркий день Руслан сидел голый на рояле, в руках у него была бутылка водки, слева от рояля бегал с камерой фотограф, а справа стояла баночка с прабабушкой. Соответственно водку Руслан пил, фотографу позировал, а с прабабушкой чокался, чтобы ей не было скучно.

Сонечка с подружкой тем временем писали для Руслана реферат. О санаторном лечении гипертонической болезни. Писали и хихикали. Будь Руслан чуть трезвее, у него хватило бы ума перед сдачей реферат прочитать.

Но по причине некоторого провала в памяти с рефератом он ознакомился только на следующем семинаре.

Преподаватель многозначительно сказал:

– А сейчас я ознакомлю вас со взглядом Руслана Эдуардовича на санаторное лечение.

К середине реферата группа хихикала, а на фразе «Основным способом развития эстетического восприятия у больных является собирание гербариев из лекарственных растений средней полосы России и изучение трудов антропософов XIX века в подлиннике» начала гоготать. За чувство юмора поставили тройку, а реферат отксерили и пустили по рукам.

Учился Руслан кое-как. Логически рассудив, что спать после рейва гораздо приятнее, чем сидеть на лабораторных занятиях, в институте он появлялся редко. Каждую сессию его собирались выгнать, и каждую сессию он как-то выкручивался. Летняя сессия на третьем курсе была сдана в состоянии сильного алкогольного опьянения, на письменном тесте Руслан был не в состоянии говорить, но на вопросы ответил правильно.

Вспомнить, о чем были вопросы, он потом так и не смог. Впрочем, там была какая-то чушь вроде:

«Пенициллин – это:

а) антибиотик;

б) приправа для гефелте фиш».

За зачет по истории медицины он счел меньшим злом дать взятку, потому что сдать его было нельзя.

Из дневника Руслана

Вот лично я платил только один раз, за зачет по истории медицины. Я искренне не понимал, как смогу применить сакральное знание того, что в Х веке диабет диагностировали, испивши мочи.

Получить зачет представлялось нереальным – вела предмет дама по кличке Элис Купер, на лицо точная копия того самого Купера. И красилась так же, для полного сходства. На каждом занятии она выставляла колонкой двойки, и все пятьсот человек студентов шли на отработку. Отработка длилась два часа, пройти успевали человека три, остальные отправлялись на следующую отработку – через месяц.

Зачем она это делала – не знал никто. Я счел за благо заплатить сто баксов и быть избавленным от климактерической идиотки.

С прочими экзаменами я разобрался иначе.

Клиническая фармакология прошла мимо ушей и прочих частей тела. На госэкзамене я вытащил из кучки билетов следующее:

1. Полусинтетические пенициллины и прочая хрень.

2. Наркотические анальгетики и прочая хрень. Социальные и бытовые аспекты наркомании.

Про пенициллиныяпомнил только показания и дозировку, про наркотические анальгетики – дозировку и какой с чего приход. Зато на бытовых аспектах наркомании я растекся вазелином по хую.

Членом госкомиссии сидел патологоанатом. Это на экзамене по клинфар-ме-то. У него ж один препарат в ходу – спирт. Ему других нэ трэба.

– Ну что. Такому интересному собеседнику обидно ставить два. Поставим три?

– Поставим.

– Вот ваша зачетка. Только как же вы людей лечить-то будете?

– Словом лечить буду, словом. Я психотерапевтом стану.

– Н-да, нас-то вы залечили! – заржал в голос фармаколог.

С судебной медициной отношения складывались двойственно. С одной стороны, предмет был интересный. С другой – учиться мне было некогда и лень.

На экзамене передо мной плюхнули продпаёк: банку, где плавала шкура с двумя параллельными рядами дырок и татуировкой «Маша», и проломленный череп.

– Ну, что у вас в баночке плавает?

– Вилка. Два раза.

– Ой, правильно. А с черепом что?

– А это ранение острым предметом.

– Правильно. Обоснуйте только, ведь ранение нетипичное.

В моей голове в этот момент как-то неправильно сплелись синапсы, и я молча перевернул череп, продемонстрировав маркировку «острая травма».

– Я двадцать лет принимаю экзамены, и вы первый, кто догадался перевернуть череп! По билету что-нибудь знаете?

– Что-нибудь – знаю, – с достоинством ответил я.

– Четверки хватит?

– Угу.

– Выучить каждый может, а вот в форс-мажоре сориентироваться – нет. Идите!

Впрочем, обиженная на такие хитрости судебная медицина отомстила Руслану на последнем курсе.

Этап радостного бахвальства походами в морг у него прошел к окончанию школы: в период работы санитаром он успел достаточно изучить юдоль скорби для того, чтобы полностью потерять интерес к предмету.

Тем более про тот морг ходили нехорошие слухи. Как-то потребовалась эксгумация, раскопали труп дедушки, а дедушка беременный. У него в брюшной полости плод и еще чья-то кисть. Это у патанатомов оказались неопознанными чей-то выкидыш и чья-то рука. Ну, они их и зашили в первого попавшегося дедушку. Скандал был. А еще Руслан видел, как из морга выходила большая черная собака, размером эдак с пони, и что-то жевала. И смотрела на него нехорошо. Недобро смотрела. Нет, логически Руслан все понимал, но таки было не по себе.

И вот – цикл по судебной медицине, в рамках которого положено вскрытие. А надо заметить, что трупы в морге судмедэкспертизы – это вовсе не те трупы, которые в морге больничном. В больничном – те, которые в больнице умерли, причем недавно. А в судмедэкспертном – в каком виде нашли, в таком и положили. А находят их в самом разном виде. Вот как-то ярко-зеленую тетеньку привезли, например.

Никакого желания рыться в потрохах неопознанной алкоголички у Руслана не было. Мол, не знаю я, чем она при жизни болела, и вообще – оно мне пахнет. Хирургом он быть не собирался, так что практического смысла тоже не видел.

Преподаватель сказал, что обычно на секционном курсе самую нервную девочку сажают вести протокол вскрытия. Руслан твердо заявил, что самой нервной девочкой будет он. Группа не возражала, группа пребывала в радостном предвкушении.

В итоге он сидел спиной к происходящему и писал под диктовку протокол. Когда преподаватель выходил, Руслан поворачивался и наблюдал за одногруппниками, радостно фотографировавшимися с мозгом несчастной в руках. Но потом разворачивался обратно, потому что преподаватель возвращался с перекура, а выходить из образа самой нервной девочки было чревато: могли припахать к общему труду. И слушал диалоги за спиной:

– На верхней челюсти один зуб, на нижней – три.

– Боже, а как же она ела?

– А она не ела, она пила. Внезапно Руслан ощутил крепкий удар в ухо. Он обернулся, чтобы громко возмутиться, и осознал, что в ухо ему заехала абсолютно мертвая старушка.

Старушку провозили мимо на каталке. Из одежды на ней были брючный ремень на шее и полиэтиленовый пакет на голове – чтобы уж наверняка. И вытянутая в трупном окоченении рука задела несчастное ухо отлынивающего от кровавой оргии Руслана.

Но это все он разглядел уже после того, как отпрыгнул вместе со стулом метра так на два – под заливистый хохот тех присутствующих, которые могли хохотать.

– Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе, – сказал сквозь слезы преподаватель. – Не хотел трогать мертвую тетеньку? То-то же.

И только алкоголичка на столе выражала полное безразличие к происходящему.

3

Тем временем в жизни Руслана происходили разные таинственные события. К примеру, кот соседки по общежитию ушел жить в его комнату. Соседка, эффектная брюнетка неопознанных южных кровей, своего кота очень любила. Более того, Ира жизни без него не мыслила. Недолго думая, она переехала вслед за своим котом. Руслан не возражал. Во-первых, соседка ему нравилась, а во-вторых, перспектива ухаживать за котом приводила его в ужас.

Кота Руслан удочерил, заявив, что дочь – это не половой, а социальный статус, а он всегда хотел дочку. Как зовут кота, он запомнить не мог, и поэтому называл его волосатым мешком. Через месяц волосатый мешок резво откликался и на «суку», и на «блядь», и на «проститутку». Руслан периодически выходил в общажный коридор, грозно говорил, картинно указывая на дверь комнаты: «Домой, проститутка!» – и кот трусцой бежал в дом.

Кот был красивым, персиково-розо-вой окраски. Гости коту умилялись и всегда задавали идиотский, на взгляд кото-владельцев, вопрос:

– А чем вы своего котика кормите?

– Да, собственно говоря, ничем, – отвечал Руслан. – Что спиздит, то и жрет.

Кот благополучно кормился сам: в его охотничьи угодья входила общежитская кухня. Соседи любили кота и щедро делились с ним отходами от готовки. Все, кроме суки Зульфии. Впрочем, у нее котик виртуозно крал еду со сковородки.

Зульфия была большая и скандальная татарская баба. Увидев, что Руслан с гражданской женой курят на кухне, она попыталась запретить отравлять ее табачным дымом.

– Ну, подайте жалобу в ректорат, – спокойно ответила хозяйка котика.

Зульфия захлебнулась праведным гневом и удалилась, бренча тазами.

Конфликты с Зульфией возникали ежедневно и на ровном месте. Она относилась к породе «мне все всё должны», и довольно часто ей удавалось добиться желаемого. Но только не с Ирочкой. Никогда не повышавшая голос Ирочка вызывала у жителей этажа мистический ужас, а армяне из 326-й комнаты так и вовсе считали ее ведьмой и тихонько крестились при встрече.

Однажды к Зульфие приехал муж. Он был меньше Зульфии примерно в два раза, но супруга боялась его до нервной дрожи. Он был ревнив, криклив и Зульфию поколачивал. Каждый приезд он начинал с допроса: с кем изменяла ему жена. Во время очередного приезда киллера-косолапки Ирочка курила на кухне. Зульфия спешила в свою комнату с кастрюльками, муж стоял на пороге и грозно обозревал общежитие.

– Смотри-ка, – ни к кому толком не обращаясь, сказала Ирочка и показала на валяющийся у двери Зульфии кассовый чек, – Зуля-то уже своим клиентам чеки пробивать начала.

Крики и звон бьющейся посуды были ей ответом.

Однажды солнечным августовским утром Руслан и Ирочка ползли по Петровской набережной, ища, где бы опохмелиться. Им было не просто нехорошо, им было очень плохо.

– Смотри, – сказал Руслан и показал трясущимся пальцем на величественное здание, – загс! Там, поди, кафе есть!

– А в нем пиво… холодное, мокрое, вкусное!

– Пойдем, пойдем!

Они опохмелились восемь раз, после чего Руслана в пьяном благодушии посетила прекрасная, на его взгляд, идея.

– У тебя паспорт с собой?

– Ик! С собой. И пааааспорт, и карточка медицинская, и вот бублик еще есть, хочешь буууублик?

– Пойдем-ка! – И Руслан поволок хихикающую Ирочку по мраморным лестницам.

Заполняя анкету на подачу заявления, они пугали остальных желающих вступить в брак давним спором, как записать в графе «совместные дети» кота – как сына или как дочь?

На следующий день Руслан сидел у своих подружек и предавался порокам. Подружек звали Нос и Богиня.

– Сильно не затягивайся, – сказала ему Нос и протянула антикварный бронзовый кальян, – а то коньяк захлебнешь.

Нос и Богиня были дорогими питерскими блядями, а в кальяне болтались коньяк и гашиш.

Питерские дорогие проститутки были особой, к сегодняшнему дню вымершей породой. В массе своей студентки, как правило англоговорящие, выходящие на работу в дорогих тряпочках и брильянтах. Нос как-то делилась секретами мастерства: «Я ищу в клиенте то, что мне понравится. К примеру, уши. И влюбляюсь в эти уши. Вот вчера влюбилась в пиджак. Подошла, так и сказала: „Ваш пиджак – это чудо. Это совершенство“. И триста баксов – как с куста. Правда, на охрану нарвалась. Когда работаешь в гостинице, рано или поздно лифт приезжает вместо первого этажа в подвал и тебя встречает служба безопасности. Отдаешь сто баксов, соглашаешься делиться, и все хорошо. Ну, паспорт еще сфотографируют, но кто ж по настоящему паспорту работает-то».

Богиня была богиня. Черные волосы, точеный профиль, задумчивые грозовые глаза, пухлый рот и еще что-то необъяснимое, что и делало ее – Богиней. Приехавшая из деревни под Новгородом студентка сориентировалась в большом городе быстро.

Вытравленные в белый цвет волосы стали смоляными, боевая раскраска сменилась безупречным макияжем, а деньги, заработанные роскошным телом, позволили проявить редкий вкус в одежде. К счастью (или к несчастью, это уж как посмотреть), Богиня для шлюхи была слишком умна. Но ум ее работал только в одном направлении – в криминальном.

Через полгода после описываемых событий она стала кидать клиентов, через год уже «брала» сейфы, отгружала по фальшивым накладным красную икру в промышленных объемах, перевозила из-за границы большие партии наркотиков… Менялись паспорта, города, внешность… Она быстро потерялась из виду на многие годы, но по обрывкам слухов Руслан узнает, что к концу 90-х она легализовала свои деньги и стала просто крупным предпринимателем где-то в странах третьего мира.

А пока троица весело проводила время, пропивая деньги, полученные девицами за обслуживание чиновника из министерства образования. Девиц ему подарили за выигранный тендер по оснащению партами школ северо-западного региона.

– Какой же он мерзкий… – задумчиво выпыхнула чувственным ртом Богиня.

– Угу. Я себя ощущала Бодлером, которого трахает его же дохлая кобыла, – буркнула Нос.

– Дуры университетские, – с чувством сказал Руслан, – по пятихатке на нос за час секса с земноводным – вполне неплохо.

– Между прочим, это мне на ногу оно кончило, и теперь я всенепременно чешуей порасту! – обреченно сказала Богиня.

– Ой, ладно. Не нуди. Сейчас приедут Сантехники, кокс привезут. – Нос, названная так за внушительных размеров клюв, довольно потянулась.

– Кстати, а почему их называют «Сантехники»?

– А хер его знает. Главное – кокс! Сантехниками оказались два мужичка средней упитанности.

Кокс был разложен на журнале «Космополитен», прямо на грудях Наоми Кемпбелл. Что-то Руслану подсказывало, что кокс после шампанского и гашиша вреден, и он задумчиво замер, склонившись над глянцевой поверхностью. Но тут Наоми добродушно подмигнула ему правой грудью, и…

…Из-под стола неслось таинственное завывание:

Чуть ночь, мой демон тут как тут,

За прошлое моя расплата.

Придут и сердце мне сосут

Воспоминания разврата,

Когда, раба мужских причуд,

Была я дурой бесноватой![2]

Из-под стола вылезать Руслан категорически отказался. Богине пришлось выманивать его куском замороженной пиццы: у Руслана начался жор. Он сожрал ледяную пиццу, корм хозяйского кота и пять страниц из томика Пушкина, после чего на холмы Грузии легла ночная мгла.

В целом 90-х годов Руслану вполне хватило для ознакомления с наркотиками. Хватило настолько, что к тридцати он искренне не понимал, зачем они вообще нужны. Не последнюю роль в этом сыграла Туалетная Бабушка, которая обитала в общажном сортире. Ей там нравилось. Кто она и откуда взялась, не было известно никому. Видимо, самозародилась из грязи. Как следовало из ее полубезумных речей, у нее было в Питере свое жилье. Но оно ее не устраивало. Вот загаженный сортир – самое оно. Если бы не одно обстоятельство.

Старушка в принципе была недовольна тем, что в туалет кто-то ходил по нужде. Туалет, по ее разумению, надлежало использовать для проживания и поселения там мерзких облезлых кошек, собранных на помойках.

Руслана как жителя общаги и содержателя своего напедикюренного по пьяни красным лаком кота такая ситуация не устраивала: круглосуточно орущая стая мутантов, гадящих везде и болеющих всем, оскорбляла чувство прекрасного. Сама же бабка, судившая о жителях по их мусору (она в нем рылась), оскорбляла чувство разумного. Тем более что в мусоре Ирочки и Руслана были в основном бутылки, окурки и презервативы, и к сладкой парочке бабка относилась соответственно.

Старуха кричала у них под дверью евангелистские лозунги, обвиняла в краже шелков муаровых и пыталась отодрать от двери коллаж, на котором леди Ди жизнерадостно улыбалась окровавленной физиономией.

Последней каплей стало одно ужасное утро. Накануне обитатели «нехорошей комнаты» весело экспериментировали с групповым сексом и кетамином. Проснувшись, Руслан открыл дверь и обнаружил кошку с ярко-зеленой головой.

Отпрыгнув в глубь комнаты, он взвыл: «Ираааааааа!» Ира осторожно подползла к двери, выглянула и сказала:

– Кошка. Зеленая.

Они переглянулись и пошли проверять у себя рефлексы, наличие галоперидола в тумбочке и телефон психбригады в записной книжке. Галоперидол кончился, его подлили кому-то из гостей в водку, чтобы тот перестал буянить. Рефлексы были почти в норме.

Пришлось разбираться в ситуации без фармпрепаратов.

Все оказалось просто: бабка залила в уши кошке зеленки. Кошка стала трясти ушами и равномерно окрасилась в жабий цвет.

Руслан понял, что старушкин modus vivendi угрожает его психическому здоровью и что надо действовать. Для начала он выкинул несколько кошек в окно. Окно было на втором этаже, и кошки вернулись.

Второй акцией стало высыпание пакета сушеной валерьянки под дверь паспортистки. В два часа ночи. Разбуженная оглушительными воплями общага с интересом наблюдала, как паспортистка пытается разогнать кошачью биомассу.

Третьей акцией было надевание бабке на голову ведра с помоями, когда она пыталась выгнать Ирочку из туалета.

Но самым эффективным оказался вызов той самой знакомой психбригады, и старуха уехала жить в больницу на Пряжке. Кошки же рассосались как-то сами собой.

Перед свадьбой Руслан наконец-то решил поехать к родителям. Он скучал по бабушке Рае, вероломно скрывавшей от него до последнего свежепрооперированный рак груди, и вообще надо было как-то уведомить родителей о грядущем бракосочетании.

Подъехав к дому, Руслан увидел зрелище, которое его откровенно напугало. Раиса Рашидовна в руках тащила два десятилитровых ведра с водой. С учетом того, что ее выписали из больницы позавчера, происходящее можно было отнести к бытовому героизму.

– Что ты делаешь?! – Руслан подскочил к бабуле. – У тебя же дренажи еще стоят!

– Ой, сыночка мой приехал! – Раиса заплакала.

– Отдай ведра! Как ты вообще додумалась воду таскать?

– Так нет воды-то в доме! Упырь обедать приедет, а на чем мне ему обед готовить?

– Почему это папа – упырь?

– Это тебе папа, а мне – упырь!

Через час Руслан сидел в окружении чебуреков и думал о смерти. Теоретически он понимал, что в норме внуки переживают бабушек, но практически мысли об этом он отгонял от себя с рождения. Увидев своими глазами похудевшую и измученную бабушку, халат которой топорщили дренажные трубки, он понял, что пора учиться принимать очевидное.

Отношения со смертью он будет выстраивать долгие годы, научится принимать ее как неизбежность, а не катастрофу. Как нечто естественное, а не как табу. Но сейчас он через силу улыбается бабушке, а глаза его подозрительно блестят.

От мрачных мыслей его отвлекает вышедшая на кухню сестра Эдика. С тех пор как Эдик перевез старшую сестру с Украины к себе поближе, она ожила, похудела, стала оглядываться в поисках подходящих пожилых военных, но главное – завела себе крысу.

Сладко пахнущая подделкой под французские духи тетка подлетела к Руслану и немедленно предъявила для целования местами плешивого пасюка размером с комнатную болонку.

Пасюка звали Пуся, его кормили горьким шоколадом и курабье, вот только икру не давали – «красную Пусечка чуть-чуть покушала, а на черную и не глядит даже моя дэвочка» Крыса беспрестанно чесалась от аллергии («Еще бы, на такой диете кто угодно зачешется», – ехидно заметила Раиса Рашидовна), и ее носили на уколы к ветеринару. Пусечка также совершала вместе с хозяйкой визиты и скакала в гостях, где хотела. Хотела она обычно в цветах Эдика. Эдик скрежетал зубами, а после того как Пусечка съела цикламен, издал декрет: «Тварь к цветам не подпускать!»

Руслан покосился на Пусечку и, пробормотав: «Сами мы не местные, крис лякааемся», залез на стул с ногами. Крысу в сочетании с погодными условиями он уже вынести не мог и тихонько сбежал к друзьям.

В том году в Прибалтике стояла жара, совершенно не свойственная региону. Сдуревшая от подобных фокусов природа мстила доступными способами: горели газоны, самопроизвольно вспыхивали лесные массивы, жгло желудки литовское вино, сделанное на литовских виноградниках. Честным зеленым золотом лесов отдавало винишко и глоталось примерно так же легко, как сосновая доска.

Примерно между пятой и седьмой бутылками сказочного пойла пришли новые гости: Заяц и Лера. Заяц как заяц, сказать о нем особо нечего. А Лера была Крашеной Блондинкой. Ей это шло. Не то, что она блондинка, а то, что именно Крашеная Блондинка. В этом, как известно, есть некая идейность.

Руслан пошел Леру провожать и узнал, что соционика – ключ к мировой экзистенции, а после спирта нельзя пить воду. Что у нее грудь четвертый номер и есть подруга Оля, которая бисексуалка. Руслан сказал, что ничто бисексуальное ему не чуждо и вчера он занимался педерастией с дальнобойщиком с десятого этажа, поэтому они с Лерой – ментальные родственники. Через подругу.

Из дневника Руслана

Меня вот не возбуждают ни правильность, ни гармония, ни прочие стандарты возбудителей, а слово «модель» вызывает желание дописать «для сборки». Должна быть законченность образа. Я выебу даже горбатого карлика, если это будет настоящий Горбатый Карлик, а не дешевая китайская подделка, которая на самом деле никакой не карлик, а китайский пионер, провезенный нелегально в пизде бегемота.

Так вот, ее тело было совершенно именно в законченности. Оно как будто отливалось из мяса прямо в золотистую девичью кожу, и ни на ее грудях, ни на животе, ни на жопе не было ни одной лишней складки. Надо было назвать ее не Валерией, а Концепцией.

Через неделю я понял, что начинается мой традиционный августовский роман. У меня всегда в августе роман исключительно гетеросексуального свойства. Это такая у меня традиция. Постмодернистская.

Она действительно была умной бабой и «все про меня знала».

В конце августа жара собирала своих вяленых жертв, в кардиологии штабелями лежали инфарктники, местные власти закрыли въезд для туристов, дабы лес не сожгли совсем, а я засобирался в Питер. Кончались каникулы, кончался и роман.

…Мы стояли на балконе и пили все тот же спирт, банка с которым тоже подошла к концу вместе с летом. За спиной голосом Шевчука выл старенький магнитофон. Лера вышла и перевернула кассету.

Дождь, звонкой пеленой наполнил

небо майский дождь.

Гром, прогремел по крышам,

распугал всех кошек гром…

И в этот момент на город упали первые капли дождя…

Тут нужна пафосная концовка, но я ее писать не буду. Протру воспоминание – и спрячу.

Все.

Пока Руслан развлекался на каникулах, старшее поколение строило коварные планы. Если бы Руслан об этих планах знал, то женился бы тайно, никому ничего не сказав. Но было поздно, к тому же в город неожиданно приехала Ирочка.

Звонок в дверь застал Руслана врасплох – он знал, что прямо с вокзала невеста собиралась встретиться с местными друзьями и хорошенько встречу отметить, поэтому ожидал, что Ирочка погуляет, протрезвеет и лишь на следующий день придет знакомиться с его родителями. Но невеста времени зря не теряла. Выпив с друзьями пару ящиков пива, она нарисовалась на пороге в крепком подпитии. Взгляд у нее фокусировался плохо, и проще его было фокусировать на ближайшем предмете. А ближайшим предметом оказалась открывшая дверь Раиса Рашидовна. За спиной у бабушки стоял Руслан и пытался пантомимой изобразить «ты это, поаккуратней».

– Привет! – сказала Ирочка, глядя на бабушку в упор. – Пива хочешь?

– Хочу, – ехидно ответила Раиса Ра-шидовна и немедленно получила в руки бутылку портера.

– …Нет, ты представляешь, – Камилла нервно расхаживала по кухне, – и они втроем напились!

– А тебе не налили? – прыснул Эдик.

– Ну кто так знакомится с родителями? Вот ты мою маму в кафе водил.

– И мама кушала тортик да интересовалась, были ли у меня в роду выкидыши. А вот девушка пришла, напоила маму – и полная идиллия. Хорошая девушка. Могла ведь и накурить старуху.

– Мама после операции!

– И что? – подала голос проснувшаяся Раиса Рашидовна. – Что, я тебя спрашиваю? А вдруг я завтра умру, так и не попробовав портера?

– Мама! – взвизгнула Камилла. – Перестань мотать мне душу! Ну кто тебе сказал, что ты умрешь?

– Все умрут, – пожала плечами Раиса и поморщилась – шов тянул.

Эдик сидел в углу и тихо хихикал.

– Зато я уже видела невесту, а вы – нет! – И бабушка залпом выпила стакан воды.

– Хорошая хоть девушка? – безнадежно спросила Милочка.

– Конечно, хорошая! – уверенно сказала баба Рая. – В дом не с пустыми руками пришла.

– Да, с пивом! – Эдик пытался удержать серьезное выражение лица.

– Эдуард! – рявкнула теща. – Когда ты пришел, у тебя и пива не было! Девка вежливая, фигура хорошая – хоть будет на кого мне шить.

– А у меня плохая, значит? Я, значит, камбала кривобокая? Ты поэтому мне юбку так и не сшила? – вызверилась Камилла.

– Я же сказала: я не буду шить тебе короткую юбку, это позор!

– В семнадцать лет был позор, в двадцать пять был позор, мне сорок пять, и я хочу, чтобы люди наконец-то узнали о том, что у меня красивые ноги! – отрезала Милочка.

– А что у вас дверь не закрыта? Пусечка, дэвочка моя, пойдем поздороваемся с Эдиком, – в квартиру ввалилась Эдикова сестра, за которой трусила крыса. – А что же вы не лежите, Раиса Рашидовна, вам ни в коем случае нельзя вставать! В вашем возрасте такой большой риск!

– А она пиво хлестала с Руслановой невестой! – накляузничал Эдик.

– Да что ж это такое, а, Пусечка? Алкоголь опасен в пожилом возрасте, правда, моя дэвочка?

– Чем это он опасен в моем возрасте? Ты вон в своем возрасте без всякого алкоголя с крысами разговариваешь. – И Раиса Рашидовна ушла в свою комнату. Эдикову сестру она не любила, а к крысам у нее отношение было сельскохозяйственное.

Оставшиеся обсуждали предстоящую свадьбу, совершенно не обращая внимания на мелькающую то тут то там Пусечку. Через полчаса квартиру состряс истошный вопль.

– Умерла моя дэвочка, отравили мою Пусечку! Это, Милка, все мать твоя, она давно грозилась ее изничтожить!

Пусечка лежала бездыханной возле раковины.

– Не смей трогать мою мамочку! – зарычала Милочка. – Она после операции, а ты со своей ебаной крысой!

– Если бы я хотела ее отравить, я бы ее давно отравила, – подала голос мамочка. – И тебя бы заодно, крысоводка хренова.

Эдуард посмотрел на стаканы с остатками пива, на крысу, на сестру, еще раз на крысу и с тоской сказал:

– Крыса пьяна. Господи, за что мне весь этот дурдом!

Пусечка тем временем приоткрыла глаза и, шатаясь, встала на лапы.

– Жива, жива дэвочка моя, – радостно заплакала гостья, – иди к мамочке, Пусечка!

Пусечка посмотрела на нее с отвращением глубоко похмельного человека и опять нырнула раскормленной мордой в стакан с остатками портера.

– Так, закончили банкет, – металлическим голосом сказал Эдик. – Раисе Рашидовне спать пора, тебя, Камилла, соседка уже час ждет, а с тобой мы собирались ехать за смесителем. Пойдем, пойдем.

– И алкашку свою хвостатую заберите! – высунулась из своей комнаты теща. – Это мне пиво принесли, а не ей! Мне!

Тем временем Руслан и Ирочка догонялись коньяком на хате у местной творческой интеллигенции, детской писательницы Мыловой. А пить с таким контингентом – занятие не для слабонервных.

Потому что Русский Писатель – это страшно. Страшней, чем Русский Композитор. Но самка Русского Писателя страшнее многажды.

Руслана до этого заносило в развеселый поселок Репино, природный ареал обитания российской творческой интеллигенции.

– Бывало, – говорил он Ирочке, – идешь поутру в столовую поселка, глядь – а что это в канаве булькает и ворочается? А это известная Русская Писательница Элла Мангустова. Следующие два дня Эллу водят в столовую в темных очках и под руки. Затем один день она творит бессмертные строки. А на четвертый день идут выжившие к утру писатели в столовую поселка Репино, глядь – а что это в канаве булькает и ворочается? Конечно же Элла!

– Если бы я такое писала, я бы поселилась в этой канаве, – ответила Ирочка и уставилась на хозяйку дома, которая в этот момент кусала за правую ягодицу пожилого искусствоведа.

А Руслан продолжал:

– Самка Русского Писателя во хмелю буйна и агрессивна. От самки Русского Писателя надо спасаться бегством, как только увидишь рядом с ней бутылку водки. Как и самец Русского Писателя, она любит писать прозу, пить водку и трахаться. В отличие от самца Русского Писателя, трахаться может всегда, что связано с половым детерминизмом этого редкого биологического вида.

– То есть не просто блядь, а еще и с талантами, – кивнула Ирочка и уснула на продавленной кушетке Мыловой.

К тому моменту квартира была завалена помятыми людьми в нижнем белье, а жара и обильные возлияния делали атмосферу почти непригодной для жизни.

Хозяйке было скучно. Пнув ногой авторские экземпляры детской книжки про «Вовасика и хану», она спела, аккомпанируя себе на пианино, несколько песен. Взяв бравурный аккорд, детская писательница хрипло затянула «А мы не шмары, мы не шмары и зря не шарим по валютным барам». Из старенького «Красного Октября» вылетела перепуганная крыса и скрылась в обломках паркета. Этой крысе в жизни повезло значительно меньше, чем Пусечке.

Вволю напевшись и покрыв отборным матом возмущенную шумом соседку, Мылова позвала Руслана на кухню говорить об искусстве.

Будь Руслан трезвее, чем она, ни за что не позволил бы вовлечь себя в язвительное кухонное обсуждение одной маститой литераторши. Хотя бы потому, что негоже хаять чужую востребованность, сидя посреди самого натурального бомжатника.

В середине ответного монолога Руслан заметил отсутствие над столом обесцвеченных кудряшек визави и некоторые физиологические изменения в собственном организме.

Решив, что Мылова упала под стол, он поднял скатерть.

И тут же понял причину внезапных приятных ощущений – она деловито делала ему минет. С тем же успехом можно было делать минет Буратино – пьян Руслан был до состояния древесно-стружечной плиты.

«Чвак, чвак, чвак… ыгм, ыгм!» – Руслан понял, что сейчас ему сблюют прямо в промежность. Скрыть от невесты кухонный минет еще было можно, а вот объяснить, кто заблевал портки в самом интересном месте, было бы сложнее. Аккуратно взяв за кудряшки, он отцепил от гениталий надежду русской прозы, которая моментально уснула.

В самолете обрученных крепко тошнило. Так обычно и бывает, если выпить в полете литр водки на двоих. Им предстоял не самый легкий день: за две недели до их свадьбы надумала сочетаться браком кузина Сонечка, причем в том же загсе. Так что при желании можно было считать это репетицией собственного торжества.

Сонечка перед свадьбой была подозрительно тиха и любезна и ни разу не обозвала жениха уродом. Ключом к разгадке стал чарующий запах спирта, который она выдыхала трепещущей ноздрей – обычно непьющая кузина перед церемонией высосала семьсот граммов виски. Для анестезии, как позже оправдывалась она.

Сонечка явилась на свадьбу в бежевом брючном костюме, с сигаретой в зубах и прокуренным контральто поинтересовалась: «Где этот гребаный „кадиллак“?!» Но в целом вела себя прилично, лишь иногда тихо икая и приговаривая таинственное слово «ебанаврот».

Свадебная тетка агрессивно махала указкой и грозно вещала о нерушимости семейных уз. На фразе про «в горе и в радости» пьяненький Руслан тихо, но отчетливо сказал: «Все равно она его не пропишет». Гости захихикали, а жених показал кулак. Поскольку Руслан был значительно крупнее жениха, а отросшие борода, усы и светлые кудри по плечам придавали ему былинный вид, гости захихикали еще громче.

Невеста кинула букет. Букет поймало кресло.

– Перекидываем! – равнодушно пожала плечами Сонечка. Памятуя о том, что через две недели самой выходить замуж, на этот раз букет цапнула Ирочка.

Банкет праздновали у отца жениха. Присутствующие стремительно напивались. Соня и Ирочка долго шептались, а потом залезли под стол, периодически выныривая за еще.

Руслан задумчиво рассматривал заливную рыбу. Он чувствовал с ней какое-то необъяснимое родство.

Неопознанная мертвецки пьяная девица сидела в кресле, приняв эффектную позу.

– Как же я люблю тебя, милая! – подполз к ней на коленках кто-то из гостей.

– Угу, – ответила девица.

– Ты меня любишь, зайка? – не отставал собеседник.

– Уггггу.

– Ты выйдешь за меня замуж?

– Буэээ! – Съеденное и выпитое прелестницей было ему ответом.

Две недели до свадьбы Руслан и Ирочка отрывались, как могли. Они пели на крыше гимн Советского Союза, с клекотом гонялись за Зульфией по коридору, нарисовали плакат «Правила поведения при менструации в условиях общежития № 2» и намертво приклеили его в коридоре, устроили групповой секс с тогдашним любовником Руслана – Вано – и обязали его быть на свадьбе свидетелем. Со стороны невесты свидетельницей выступала знакомая по клубной жизни, дважды в год попадавшая в дурку с одним и тем же диагнозом: «Маниакально-депрессивный психоз. Маниакальная фаза. Сопутствующие диагнозы: беременность 10 недель. Гонорея». К моменту свадьбы она пребывала в маниакальной фазе, так что все должно было пройти как нельзя лучше.

Собственно, свадьбу-то никто и не хотел. Какой смысл был в торжественной церемонии, если люди уже давно благополучно живут гражданским браком? Почему бы просто не расписаться? Но счастья на свете нет. Покоя и воли тоже нет. Есть только наказание за первородный грех, и имя ему – родители. Вот им-то и нужна была свадьба.

Мать Ирины приехала с Крайнего Севера, родители Руслана прилетели из Прибалтики. Мамаши друг друга возненавидели сразу. Теща посмотрела со злобой на трехсантиметровый маникюр Камиллы, та, вздернув брови, – на тещину сумку с помидорами.

Невеста очнулась и выгнала всю родню в парикмахерскую.

Остались: Руслан, спешно перекрашенный из платинового блондина в цвет мертвых лекарственных растений, свидетельница, маниакально чистившая костюм Руслана, Вано, любовник и свидетель в одном флаконе, кот, который украл у невесты амфетамины и сожрал их, и довольная невеста, завладевшая наконец-то бутылкой водки.

Вернувшиеся родители застали инсценировку из Босха: Руслан сидел на стульчике в халате, в зубах сигара, в левой руке стакан с водкой, в правой – кисточка. Кисточкой он по очереди раскрашивал перед бракосочетанием невесту и свидетельницу.

– Сынуля, а что у тебя в стаканчике? – Камилла долго пыталась себя чем-то занять и наконец-то нашла, к чему прицепиться.

– Водочка, мама!

– Сынуля, ну разве можно пить перед свадьбой?

– Нужно, мамочка! Я без наркоза торжественную церемонию не вынесу.

Тем временем Эдик и Вано мрачно рассматривали друг друга на кухне сквозь сигаретный дым. На вопрос отца «Что это за дикий горец?» взвинченный Руслан честно ответил, что он с горцем иногда спит. Непринужденности это не добавило, тем более что Вано впервые в жизни надел костюм и натер яйца.

«Ты только матери это не ляпни», – сказал папа Эдик.

«Обожемой, ты только отцу не говори, он не переживет», – простонала Камилла, получив аналогичную информацию.

Наконец-то одетые, подкрашенные и хорошо поддавшие жених с невестой отправились в загс.

Первое, что сделала свидетельница по прибытии в загс, – насыпала себе в глаз песочку из противопожарного набора. Песчинка попала под линзу, и роскошные серебристые ресницы, на которые ушло полчаса работы, потекли.

– Ну и хрен с ними, с глазами, – сказала она, и все пошли жениться.

Войдя в зал регистраций, Руслан обнаружил, что на стульчиках сплетены вензелем не два кольца, а три. Решительно цапнув левой рукой Вано, а правой – Ирочку, он потащил их на церемонию.

Они честно терпели всю экзекуцию, но когда свадебная тетка с халой на голове выдала сакраментальный текст про супружескую верность, все участники захихикали.

На банкете началось мрачное, неодухотворенное безумие. Запомнил Руслан далеко не все.

Помнил, как кидались тортом. Помнил, что, когда пил из туфельки невесты водку (он не любил шампанское), папа Эдик озабоченно спрашивал у тещи про размер ноги невесты. Между размером туфельки и опьянением жениха была прямая корреляция.

Вано перекинул свидетельницу через плечо и носил взад-вперед по залу с неясными целями, приговаривая: «Выпьем за Грузию!»

Ирочка приклеивала оторвавшуюся бретельку вечернего дизайнерского платья суперклеем прямо к пышной груди. Камилла флиртовала с тридцатилетним гостем со стороны невесты и довела его жену до истерики. Папа Эдик оживленно шептался с племянницей Сонечкой про еврейский вопрос, а транссексуал Анечка мрачно жрала мартини.

Но самый большой сюрприз ждал всех в полночь. Разозленные навязанной родней торжественной церемонией, Руслан и Ирочка арендовали банкетный зал «с сюрпризом». В полночь в этом зале начиналась гей-дискотека. Часы пробили, где-то очередная карета превратилась в тыкву, а в зале открылись двери. Вошла голубая орда, которая очень обрадовалась большому столу и ящикам с водкой…

Посмотрев кассету с записью свадьбы, молодые решили, что не покажут ее никому и никогда. И что, наверное, лучше ее сжечь. Правда, спустя семь лет после развода Руслан и Ирочка хохотали до слез, пересматривая эту кассету и чокаясь водкой.

Оглядываясь назад, Руслан понимал, что этот брак не мог удаться по определению. И не последнюю роль тут сыграли «друзья семьи». Постоянно кто-то приходил в гости, напрашивался пожить, голосил под окном. Водка лилась рекой, легко заработанные деньги так же легко вылетали в трубу, веселье из праздника стало рутинными буднями, а промискуитет – нормой жизни.

«В глубине души я очень верный человек. Но душа глубоко, а член-то – снаружи», – объяснял обычно Руслан недоумевающим знакомым.

Символичным было то, что для начала один из гостей сломал кровать. Кровать Руслан сколотил собственноручно из ящиков, найденных на помойке. Выросла кровать большая-пребольшая, как раз на хорошую групповуху. Вот групповухи на ней обычно и проводились: иногда молодожены любили своих гостей. В буквальном смысле.

Очередными участниками для оргии Руслан обычно затаривался в небезызвестном питерцам ДК «Маяк», бывшем особняке князя Василия.

В начале 90-х там было дивное место. Потолки двадцать метров, у стен ангелицы мраморные со жвачками в задницах, а между ангелиц ритмично подергивались педерасты, рейверы, драгдилеры, проститутки и Руслановы однокашники. Почему-то именно у студентов медицинского вуза «Маяк» пользовался наибольшей популярностью. Впрочем, и при жизни князя Василия в его особняке ничего приличного не происходило.

Из дневника Руслана

И вот стою я, простой питерский манекенщик, пластическим хирургом подстриженный, любовником по силиконовым губам битый, в очереди за билетами в этот рассадник. Стою, нос онемевший потираю, красоту свою неземную да зрачки с пятак в зеркале золоченом разглядываю.

И тут подходит ко мне большой-большой мужик в малиновом пиджаке (а малиновый пиджак, как и мобильник весом в килограмм, в те годы означал «Жизнь удалась») и говорит мне человечьим голосом:

– Молодой человек, а мы с вами в одном институте учимся, дайте три тыщи, завтра верну.

Ну, я дал. Потом он мне дал. Потом мы стали дружить.

Полубелорус, полуэстонец, Ростик был человеком мощи необыкновенной. Ущипнет за жопку игриво – и сесть потом неделю не сможешь. Пойдет, бывало, по вагону метро, наступая народу на ноги всеми полутора центнерами, послушает визги возмущенные за спиной, развернется, ткнет пальчиком толщиной с мое запястье в грудку пассажиру и скажет: «А вас, вас и еще вот вас я в рот ебал», – и дальше по вагону вприпрыжку заскачет, напевая басом «ля-ля-ля, ля-ля-ля».

Помнится, как-то решил он научиться пользоваться косметикой и попытался сунуть пальчик в банку с какой-то дорогостоящей штукатуркой. Пальчик не влез, и тогда он сунул туда отвертку. Естественно, баночка протухла. В отместку я на ближайшей пьянке написал ему на голой ляжке FUCK ME несмываемым маркером. На следующий день парень пошел к хирургу на осмотр, совершенно забыв про надпись.

– Ты, козел! Мне хирург говорит: повернитесь, нагнитесь, раздвиньте ягодицы! Я повернулся, нагнулся, раздвинул…

– И?

– Я никогда не видел таких глаз у хирурга!

Но самым страшным деянием был «Титаник».

По радио завывала Селин Дион. Ростик бодренько взобрался на стул с рулоном туалетной бумаги, объявил, что он «Титаник», и стал подпевать, кружась и обматываясь 56-метровым гигиеническим изделием. В конце песни красавец сказал, что «Титаник» утонул к хуям, и прыгнул на кровать. Кровать сложилась, погребя под обломками меня, Ирку, кота и Ростика.

Всплыл «Титаник» в Ницце, где герой моего рассказа обрел мужа-француза, вид на жительство и знание французского языка. Подкачался, похудел и стал совсем красавец-мужчина.

Ростик был гостем шумным, но относительно безопасным. Сломанная кровать и прочие подвиги казались невинными шалостями после выходок другой гостьи: в «нехорошую комнату» повадилась ходить девочка.

Девочка как девочка. У девочки были руки, ноги, очки и гитара расстроенная. Шеи не было, талии тоже.

Жила девочка в соседней комнате. На первом курсе она была просто тихая, на втором стала «с особенностями».

Однажды ночью общежитие разбудил негромкий таинственный вой. Вой исходил из туалета. Там, посреди загаженных толчков, девочка пела про солнышко лесное. С тех пор и повелось: то в сортире поет, то чертей на кухне ловит.

Институт, в котором учился Руслан, лидировал по поставке клиентов в дурку. Во-первых, в этом институте было тяжело учиться. Во-вторых, большинство иногородних еще и работали – жрать-то хочется, и штаны новые хочется, и много чего еще хочется в районе двадцати годов в обретенном большом городе. Вот психика у некоторых и ломалась. И случай с Леночкой абсолютно не выглядел экзотикой на фоне старшекурсников с белой горячкой, закрытия окон «с той стороны» и героиновых овердозов.

Леночка, прочная девственница, стала проявлять к Руслану интерес – она пробиралась в сорокаметровую, полную темных углов комнату и застывала в углу каменным гостем, слившись с общим бардаком. Время от времени она издавала ухающие звуки – смеялась. Руслан с Ирочкой к этому быстро привыкли, а вот гости пугались. Да и кто не испугается, если в лицо ему неожиданно расхохочется совой куча тряпья.

И тут нагрянула сессия. Девочка Леночка штопором вошла в декомпенсацию.

Однажды дождливым утром Руслан лежал в тряпках, условно обозначавших постель, и пытался проснуться. Проснуться получалось плохо: накануне Руслан нажрался транквилизаторов. Внезапно открылась дверь, и с грацией трактора в комнату вошла мокрая Леночка. В куртке, с бутылкой пива; джинсы насквозь мокрые, псиной пахнут и вечной девственностью. Это только до юности девственность пахнет цветочками. А дальше – псиной, одинокой и неприкаянной.

И вот, как есть, не сняв пинеток, в куртке и с пивом, Леночка взяла и улеглась на Руслана. «Холодовая остановка сердца», – мелькнуло у него в голове что-то из учебника. Пробужкдающееся сознание щелкнуло и выдало цитату из Лермонтова:

Но вдруг удар проснувшихся страстей

Перевернул неопытную душу,

И он упал, как с неба, на Марфушу.

И обезумел… Небо и земля

Слились в туман. Марфуша простонала

И улыбнулась…

Правда, Руслану, внезапно оказавшемуся в роли Марфуши, не хотелось ни улыбаться, ни стонать.

– А ну слезь с меня, полоумная! – прохрипел он.

– У тебя в груди стучит, а в животе булькает, – ответила ему соседка и устроилась на Руслане поудобнее.

– Ну так если б было наоборот, это был бы отек легких! Спасибо, что разбудила. А теперь – слезь.

Кое-как выбравшись из-под Леночки, Руслан оделся и пошел с подругой жены на аборт.

Ирочка взяла с Руслана клятвенное обещание, что тот подружку отведет и, если все будет хорошо, приведет обратно. В конце концов, в той оргии на семь персон Руслан с Ирочкой тоже участвовали и ощущали за забеременевшую соседку некоторую ответственность.

Вернувшись домой, Руслан обнаружил Ирочку, которая задумчиво обгрызала маникюр. Как выяснилось, Леночка пыталась убить ее учебником по туберкулезу из ревности, а потом съела в доме все транквилизаторы.

– Я ей желудок промыла и положила спать, – сказала Ирочка и с тоской посмотрела на тазик с содержимым соседкиного желудка.

– Дура, – дернул плечами Руслан, – зачем ты ее откачала? Мало того, что все колеса даром пропали, так теперь еще и непрерывный суицид намечается.

– Ну жалко же, – неуверенно сказала Ирочка.

– И мне жалко! Жалко колес, которые сожрала эта полоумная!

Вяло поругавшись, супруги сели готовиться к экзаменам. Утром сдавать, а учебники еще не открывали. Вообще не открывали. Весь семестр. Только погрузились в глубины туберкулеза и психиатрии, как открылась дверь. В дверь вползла Леночка, немного помычала и упала. Руслан поднял соседку, отволок в ее комнату и сгрузил на девичью кроватку. Через пятнадцать минут сцена повторилась: Леночка вползла, помычала и упала. И так еще пятнадцать раз. Потом затихла. Руслан заглянул к ней: соседка картинно лежала посреди комнаты с початой баночкой блокаторов кальциевых каналов. «Хватит», – подумал Руслан и раскидал несколько пилюлек по полу. Остальное ссыпал себе в карман. И отправился вызывать «скорую».

Его расчет был прост: куда повезут после попытки суицида? В дурку. А там мимо симптомов шизофрении не пройдут – уж больно яркая симптоматика.

В пять утра на безлюдной Петровской набережной появилась «скорая». Оттуда вылезли толстый фельдшер и пьяный доктор.

– Ну, блядь, где это хуепутало? – поинтересовался доктор.

– Пойдемте же скорее! – Руслан изобразил тревогу на личике. – А вдруг она уже умерла?!

– Если бы! – с тоской ответил фельдшер. – Отравиться еще уметь надо!

Капельница, зонд, попытка уговорить Ирочку посидеть с соседкой.

– Нет, что вы! У нас экзамен в девять! Две попытки суицида за сутки! Мы не можем взять на себя такую ответственность!

…Леночка вышла из дурки через год. Как будущего врача ее пожалели и поставили в диагноз шизоидную психопатию – с шизофренией ее бы отчислили. Вышла тихая, спокойная и засобиралась замуж – на психотерапии познакомилась с мальчиком-истериком.

– Он совсем один. У него был любовник, но потом с любовником стала жить его мама, – рассказывала об избраннике Леночка.

– Вот бывают же родители-сволочи! – отвечала Ирочка. Она поила соседку чаем, на всякий случай убрав со стола острые предметы.

Леночка и ее муж жили долго и счастливо – на пару ковыряли вены бритвочкой, спасали друг друга и имели общий гардероб: мальчик оказался слегка трансвестит.

…Спустя много лет Руслан приехал в Питер. Был август. Он стоял посреди институтского городка, напротив доски с результатами вступительных экзаменов. Вокруг кто-то скакал от радости, кто-то плакал. И тут Руслан осознал, что ровно десять лет назад так же стоял перед грязно-белым стендом и искал свою фамилию.

– Бедные дети. Во что вы лезете?! – пробормотал он и, ссутулившись, отошел.

Тем временем студенчество близилось к концу. Их студенческий с Ирочкой брак – тоже.

Руслану все чаще без особых причин становилось грустно, Ирочка все чаще плакала. После очередной сексуальной эскапады Руслана охватывала тоска. «Всякая тварь грустна после соития», – утешал себя он, но не слишком верил в это утешение. Постепенно в густой сети знакомых и приятелей стали появляться бреши. Овердоз, суицид, перестрелка, СПИД, несчастный случай.

«Мне двадцать пять лет, у меня ничего нет», – стучало в голове. Окончательно настроение ему испортила его тезка Руслана, соседка родителей. Она была классической Золушкой, но из очень грустной сказки.

Из дневника Руслана

Сказки хороши не только тем, что к их героям приходят под занавес богатство, положение в обществе и великая любовь. Но и тем, что все это приходит вовремя. Тогда, когда этого ждут. Когда готовы принять.

Золушка встретила своего Принца в правильном возрасте: за плечами уже есть опыт, но самих плеч ее он еще не согнул.

Но это в сказках. А в жизни принцы – народ ленивый. Подошла туфелька — и ладно. И потом уже до них доходит, что не Золушка то была, а зверь страшный, неведомый, женского полу.

А Золушка, вернувшись с бала, поняла, что фея скозлила: кучер не превратился обратно в крысу, а лошади – в мышей. Пришлось жить с кучером на конюшне. На память о бале осталась только приспособленная под пепельницу хрустальная туфелька, так как кучер потом тоже сбежал.

Принц ее все-таки нашел. Но много позже. Лет через тридцать…

В 86-м ласточка советской халявы со свистом пролетела мимо нашей семьи и намертво впечаталась в прибалтийский глинозем. Именно там «почтовый ящик», в котором работали мои родители, построил своим сотрудникам дом. На удивление, дом стоял почти ровно, но вот внутри имел довольно причудливую геометрию. Я б даже сказал, геометрию неэвклидову. Ну, сволочью оказалась ласточка. Бывает.

Ни одной ровной поверхности в квартирах не было. Еще там не было полов, электрики, сантехники и прочих признаков принадлежности строения к жилому фонду. Поэтому днем счастливые новоселы конструировали космические корабли, а по ночам вели отделочные работы. Там-то я впервые и увидел Руслану.

Руслана, инженер первой категории, наравне с мужиками ловко крыла крышу жестью, а отечественную космонавтику – матом. У нее было двое детей-погодков, бывший муж, получивший квартиру уже с новой семьей в этом же доме, и зажиточная мать, не дававшая дочери ни копейки в помощь – она ожидала какой-то таинственный Черный День.

В календаре Русланы все дни были черными. Кроме разве что дней критических – те она обводила фиолетовым.

Бывший муж красавец комсомольского типа, проходямимо, не здоровалсяни с ней, ни с детьми. Мать приезжжала с Украины, привозила гостинец – полуразложившийсяпо дороге трупик поросенка, ругала кацапов и пила дочернюю кровь ведрами. Младший сын состоял на учете в детской комнате милиции, дочь между репетитором по английскому и уроками музыки запивала димедрол водкой и говорила, что очень вкусно.

Годы шли. Конструкторское бюро, набитое дамами без камелий, чахло.

Абсолютно седая в сорок пять лет, Руслана зарабатывала, что могла, и везде, где могла. Днем кульман, ночью оверлок.

Мужиков без штанов видела только на примерках сшитых ею же брюк. Сын получил условную судимость за пьяный дебош, дочь только вышла из реанимации после передозировки, теперь уже героиновой. Мать не дождалась Черного Дня, померла. Скопленные ею капиталы сгорели в денежную реформу.

Приглашение на слет выпускников давно забытого питерского вуза Руслана приняла неохотно. Но приняла. Дело в том, что ночью ей снился Климакс. У Климакса были тонкие розовые ноги и абсолютно лысый лобок. В целом Климакс Руслане не понравился.

– Здоровенька була, красуня! – Видимо, это был специальный украинский Климакс. – Ось я й прийшов! – И помахал в воздухе пакетом с надписью «Климонорм».

– Хрен те в сумочку! – ответила Руслана, проснулась и вылетела в Питер, выпросив под это дело командировку.

В Питере шел дождь. Вид однокашников неприятно напоминал о вчерашнем сне.

– Руся! – Полный высокий мужик продирался сквозь обсуждение маленьких зарплат и первых внуков…

С тех пор мы не виделись десять лет, и ее позднее замужество меня ошеломило. Сказка про Золушку обретала новые сюжетные ходы. Бывший студенческий возлюбленный, разведенный отец взрослой дочери, оказался владельцем парочки крупных заводов. И через месяц после той встречи предложил первой любви все, что положено по жанру, – законный брак и счастие в оном. Несмотря на то что слово «олигарх», на ее взгляд, неуловимо отдавало дефектологией, она согласилась…

В Питере опять шел дождь. Мы встретились для передачи каких-то документов.

Время и дорогой косметолог превратили Руслану в классическую зрелую красавицу. Абсолютно седые волосы стали платиновыми. «Розы ноября» – почему-то проскочило в голове. Выпили кофе и вышли из кафе.

Она садилась в машину, когда я тихо спросил:

– Скажи, ты счастлива?

Глаза цвета дождя насмешливо прищурились.

– По крайней мере, не несчастна, – сказала она и захлопнула дверцу дорогой машины.

Я смотрел вслед ее машине и думал о том, что «много в жизни нам дано в час, когда уже не просим». Повзрослевшие Золушки, привыкшие ловко приканчивать на ужин пробегающих мимо синиц, знают о том, что журавль, по большому счету, тоже синица. Только жирная.

Маша училась с Русланом в одной группе. В юбке ее не видел никто и никогда (к счастью, потому что Машины ноги были зрелищем не для слабонервных). А разворот ее широких плеч для Руслана был идеалом, к которому стоит стремиться. Пожалуй, она была даже красива, но женской красотой назвать это было сложно. Несмотря на третий размер груди. Да и ее бархатистый баритон навевал мысли сложной конфигурации.

На очередной попойке Руслан решил проверить Машину половую принадлежность.

– Маша, а покажи хуй? Ну покажи. – Пьяный Руслан щекотал ее ухо соломинкой для коктейлей.

– Потом покажу, – ответила Маша. – Я все равно с ночевкой.

Раздавив еще пол-литра водки, Маша и Ира стали стелить простыни со штампом психиатрической больницы № 4. Простыни, фрукты и лекарства воровала на работе Ира. Психиатрические фрукты как раз и были обычной закуской на их с Русланом гульбищах.

Улучив момент, Ира прошептала мужу:

– Ложись между нами, а то она меня выебет. Она на меня смотрела со значением и за правую грудь дергала. Всенепременно выебет.

Руслану было все равно, где лежать. Ему хотелось спать. Маняша тем временем сблевала невпитавшийся алкоголь и поползла через Руслана к женщине своей мечты. Женщина мечты к тому моменту уже отчетливо посапывала. Но поскольку Маша была очень пьяна, она так и не доползла, застряв на Руслане. Члена Руслан в процессе занятия сексом у нее не обнаружил, зато через недельку обнаружил у себя кое-что другое.

– Ну что, Машка, – весело сказал он, – мы все трое лечим трихомониаз, а трихопол покупаешь ты.

Так они и сдружились. На почве горького, как слеза толстовской сиротки, трихопола. «Ничего, – утешал себя Руслан, – бывают гораздо худшие поводы для общения».

Они стали втроем ходить по клубам и как-то раз попали на вечерину, устроенную в честь приезда французской лесбиянки Катрин.

Французская лесбиянка Маше не понравилась. Многие разочаруются в мифической красоте французских женщин, а если эта женщина еще и активная лесбиянка, то разочарование возводится в куб.

Маша принесла для французской коллеги незатейливый подарок – баночку водки «Черная смерть». Открывая смертельную тару, французский кабёл половину вылил себе на руки. С грабок смылся черный лак.

– Ле манифик! – вздернула экологически невыщипанную бровь Катрин.

– Фиг, не фиг – пей, ковырялочка! Настоящая русская водка!

И галльский монстр послушно заглотил водный раствор ацетона.

Руслан не запомнил, что было дальше с монстром, отчетливо он помнил только сцену в ванной. Машина голова была под юбкой его жены, а жена при этом хладнокровно красила губы. Видимо, на них тоже подействовали пары «Черной смерти». А может, их охватили лесбийские эманации – Руслану почему-то было все равно. Он умылся и ушел, потому что жена сказала, что он загораживает ей зеркало.

Маша переехала к ним, и поскольку Руслан с женой стали терять друг к другу сексуальный интерес, то он был даже немного рад. И переключился на интрижку с японским гобоистом.

Надо заметить, что Руслан вырос в атмосфере придыхания перед Азией. Папа Эдик был любителем всего китайского и, как только позволили деньги и площадь квартиры, немедленно повесил над кроватью тряпицу XIV века, кухню расписал иероглифами и начал травить семейство зеленым чаем и заунывными мелодиями.

В целом Руслану это все нравилось, даже косенькая китаянка, нарисованная на тряпице, вызывала у него определенную симпатию. Но подростковый дух противоречия требовал свою порцию неповиновения: если папа Эдик любит Китай, то Руслан любить Китай не будет. Поколебавшись между любовью к ориентальному стилю и требованиями переходного возраста, Руслан решил любить все японское.

Он штудировал переводную японскую литературу, пытался освоить чайную церемонию и даже выучил несколько фраз по-японски.

– Ах, тетенька в песках, ах, сливы в цвету, ах, мису-суп! Проперло мальчика цветущей сакурой по самые гланды, – издевался над сыном Эдуард.

Для полноты картины не хватало только живых японцев. В советские времена в Прибалтике японцы были в дефиците. Килька в банках была, а колбасы и японцев не было.

Так и дожил Руслан до двадцати четырех годов, не имея в знакомых ни одного лица японской национальности.

И тут Руслана понесло в гей-бар. Там он выпил выпрямляющего напитка и начал оглядываться по сторонам. Рядом сидело что-то такое маленькое, черненькое, монголоидное.

«Именно малой северной народности мне в коллекции и не хватает», – подумал Руслан и отправился в гости к новому знакомому.

В гостях Руслан стал беседовать на светские темы: курс доллара, гигантские крысы в метро, поэзия обэриутов. Новый знакомец хлопал глазами и ничего не понимал. Не понимал, потому что оказался самым настоящим японцем. Вполне себе аутентичным, девятнадцати годов, студентом консерватории по классу гобоя.

В то, что это японец, а не чукча, Руслан поверил сразу. А вот в то, что он гобоист, никак верить не хотелось: кузина Сонечка рассказывала, что «духовикам» нет равных в минете.

– Если он играет на гобое так же, как сосет, не знаю, как его в «консерву» взяли, – жаловался Руслан кузине.

– Что, плохо сосал? – лениво поинтересовалась Сонечка. Она вышивала пожилому Лютику ермолку. Лютику было все равно, а на Сонечкин взгляд, коту очень не хватало ермолки с желтым мо-гендовидом.

– Плохо сосал, – ответил Руслан в трубку и покосился на спящего рядом японца. – Я бы даже сказал, воз-му-ти-тель-но!

– А ты его бей, – сказала Сонечка. – Они это любят.

– Да вообще японец какой-то бракованный. По-английски не говорит, потому что у них в деревне градообразующее предприятие – немецкий завод, по-русски же говорит весьма приблизительно.

– А что говорит?

– Говорит, твоя моей нравится.

– У них там, говорят, культ всего большого. Так что развлекайся, только смотри, чтобы он не лопнул. Пойду ермолку на Лютика мерить, чао, дурень.

Наото вцепился в Руслана, как клещ в грибника. Он обращался к нему исключительно на «вы», употреблял суффикс «сан» и разве что не молился.

Как и все японцы, выпить юноша любил, но косел со ста граммов. Как-то он повел Руслана показать консерваторским землякам. «По улицам слона водили, – мысленно хихикнул Руслан, – по улицам Киото».

Японцы были милы, что-то щебетали по-японски и аккуратно разливали водку по чашечкам для сакэ. Через полчаса началось мрачное японское безумие. Тихоня-пианистка предлагала немедленно ее связать и выпороть. Будущий композитор танцевал «танец осьминога», и Руслан наконец-то понял, почему этот танец считается верхом непристойности, а Наото затянул песню. Как выяснилось, это была японская лирическая песня про подсчет лобковых волос. Руслан помнил, что критерием японского порно считается демонстрация лобковых волос. Со шваброй в заднице бегать – это пожалуйста, а вот лобковые волосы – ни-ни.

Судя по состоянию разбушевавшейся японской интеллигенции, пора было валить. Мало ли что придет им в голову – возьмут и на суши порежут. Наото сам ходить уже не мог – примерно каждые два метра он падал. Руслан взял его на закорки и понес в сторону японского жилища, благо, оно было рядом.

Руслан шел по питерским переулкам, на плечах у него сидело косоглазое японское чудовище, горланило песни и рулило Русланом, держа за уши. И тут Руслан вспомнил, что в квартире чудовища нет ни еды, ни презервативов.

Руслан завернул в ночной магазин, сгрузил японца под прилавок и велел ему лежать и бояться. Японец укусил Руслана за ногу и хихикнул.

– Девушка! Дайте, пожалуйста, пельмени и два гондона! – усталым голосом сказал Руслан. Из-под прилавка поднялась японская голова и сказала девушке:

– Привет, я тебя рюбрю.

– Я больше не буду курить гидро-понь, я больше не буду курить гидро-понь, – забормотала продавщица, кинула на прилавок требуемое, взяла деньги и отошла на всякий случай подальше.

– Ну, гейша косорылая, спи давай. – Донеся груз до места назначения, Руслан сгрузил японца на кровать. – Хватит с меня на сегодня японской интеллигенции.

Утром проспавшийся японец начал изъясняться в любви. Почему-то он делал это, держа Русланов член во рту. Видимо, тренировал дикцию по Демосфену.

– Вы, – прочавкал японец, – у меня второй торько. Я рюбрю вас всей дусёй, Русран-сан.

– Ну да, ну да, – проворчал «Рус-ран-сан». – Все мы, бабы, стервы, ми-лай, бог с тобой. Каждый, кто не первый, тот у нас второй!

Всепоглощающая страсть к японскому студенту в планы Руслана не входила. К счастью для него, японцу не продлили грант на обучение и он уехал в родные пейзажи.

Тем временем Маша плотно вписалась в Русланову семейную жизнь. Спать по ночам стало невозможно. Руслан требовал, чтобы мерзкие лесбиянки перестали выть, хрюкать и раскачивать кровать, но они еще громче начинали выть и хрюкать и раскачивали кровать еще сильнее.

Он наконец-то понял, что такое диалектика: когда женщина имеет множественный оргазм под тобой – это хорошо. Когда она имеет его у тебя над ухом под другой женщиной, а ты спишь – это плохо. Перед месячными (а они у девиц начинались синхронно) Руслан получал двойную дозу ПМС-психоза.

Однажды утром Руслан проснулся, покидал в сумку нижнее белье, джинсы, посмотрел на двух спящих женщин и тихо ушел. Кот грустно мяукнул ему вслед.

С Ирочкой Руслан сойдется снова спустя десять лет. Им будет уже под сорок, когда после долгих попыток забеременеть Ирочка родит двойню – вертлявую шумную Райку и тихого шкодливого Рашида.

С котом Руслан больше не увидится.

4

Руслан поселился на Невском проспекте. Кроме него, в квартире обитали его троюродная тетка и древняя евангелистка Ангелина. Две старухи ненавидели друг друга еще с середины прошлого века: они не поделили теткиного мужа. Мужик в лучших традициях «Осеннего марафона» то переезжал в комнату Ангелины, то возвращался в комнату жены. А потом и вовсе помер в коммунальном коридоре, перетаскивая в очередной раз чемодан с пожитками. Старухи друг другу этого не простили.

В девяносто два года Гелюшка была абсолютно безмозгла, но очень религиозно активна. Каждый вечер она садилась на коммунальный телефон и совершала около сорока звонков с беседами на религиозную тематику. С 18.00 до 01.00 воспользоваться телефоном было невозможно. На просьбы общаться в дневное время Гелюшка плевалась в морду и обещала геенну огненную.

Также в ее обязательную программу входили подкладывание половой тряпки в суп и пение религиозных гимнов по ночам. Попытки наладить контакт с Гелюшкой успеха не имели: ее мозг давно уже переместился в лучший из миров.

Ее соперница, похожая на хрестоматийную Бабу-ягу, издевалась над Гелюшкой более интеллигентно. Посредством рекламы.

Увидев рекламный ролик, в котором из пачки чая летели ангелочки мерзкого вида, смахивающие на души абортивных плодов, Баба-яга оживилась.

– Ха, сподобилась! – хриплым басом хохотнула тетка.

Следующим роликом был знаменитый в те годы «Брат, если это Таня, Ира или Вика – меня нет». – «Это Ангелина!»

– Вот кому названивает старая блядь! – веселилась тетка, пыхтя «Бело-мором» и кашляя.

Но «для цирка это было тонко». А жить становилось все тяжелее: действуя совершенно по учебнику психиатрии, Гелюшка начала открывать газ на кухонной плите и уходить. Настолько глупая смерть Руслана не влекла, и он начал разрабатывать план избавления от божьего агнца. Консультация знакомого психиатра дала неутешительный прогноз: сдать бабушку в дурдом почти нереально. Вот если она накуролесит так, что вызванная милиция сочтет нужным вызвать психбригаду, например спляшет голая канкан посреди Невского проспекта…

Канкан Геля плясать не хотела. Раздеваться тоже. Руслан начал задумываться, не прищемить ли ее случайно дверью, как вдруг во время уборки Баба-яга обнаружила пять погонных метров ядовито-розового искусственного меха, украденного ею из пошивочного цеха при Мариинке.

В этот момент с Русланом случился инсайт. В голове щелкнуло и забрезжил свет, указывающий путь к чудесному избавлению от старушки. Баба-яга идею поддержала.

Из меха была кое-как пошита розовая шкура с отверстиями для глаз и рта. На голову приделали старые очки без стекол и огромные треугольные уши.

Во время очередного телефонного разговора о божественном дверь комнаты отворилась, и оттуда на четвереньках вышел ядовито-розовый зверь в очках. Зверь поздоровался и попросил освободить телефон для звонка в СЭС. Гелюшка пискнула и скрылась в туалете. Когда она вышла, зверя не было. Естественно, соседи его не видели.

В последующие вечера зверь плясал «Барыню», предлагал Гелюшке лапу и сердце, томно курил сигару в лунном свете, выбегал с листом ватмана, на котором было написано «ХУЙ!»…

Через неделю Гелюшка позвонила в Гатчину дочери и сообщила о том, что соседи поселили у себя не прописанного розового медведя, который носит очки, говорит гадости и курит в местах общественного пользования. Но он очень обаятельный, и она готова согласиться на его предложение руки и сердца.

Дочь, почувствовав, что появился претендент на жилье в центре города, примчалась на следующий день, с матюгами упаковала бабку и увезла ее куда подальше.

В квартире наступил относительный покой; правда, Баба-яга как-то заскучала без обычных боев. Руслан продолжал отрываться, но больше по инерции, чем из куража. Ему тоже было скучно. По вечерам они сидели с теткой в прокуренной комнате и смотрели телевизор так пристально, как будто по телевизору должны были наконец-то рассказать, что же делать с этой чертовой жизнью. Даже разговаривали друг с другом они, не отрывая взгляд от экрана.

Перед началом старого отечественного фильма появилась заставка: «Следующий фильм рекомендован для просмотра вместе с родителями».

– Да что там такого, в этом фильме, что его нужно смотреть с родителями? – возмущенно спросила Баба-яга.

– Ну кто-то же должен объяснить ребенку, что такое дефицит, комсомол и советский инженер. – Руслан пытался шутить. Но ему было грустно. Последние годы ему всегда было грустно в конце декабря.

– Где моя форель? Уже полночь! – раздалось из телевизора. Это Баба-яга переключила канал. Неопознанная актриса в ресторанных интерьерах требовала рыбы.

– Она превратилась обратно в крысу, – пробормотал Руслан.

Он встал, взял лист бумаги и стал что-то писать.

– Что ты там шкрябаешь? – Баба-яга оторвалась от экрана.

– Письмо, – буркнул Руслан и застрочил еще быстрее.

Письмо Руслана Деду Морозу

Цып-цып-цып, старый пидар. Ходи сюда. И синюю куру счастья с собой прихвати.

Ты что, чмо, козлишь?

Где нормальный Новый год? Ты мне задолжал еще с начала 90-х. Счетчик крутится, цифирь бежит, ага.

Я, сиротка скорбная, в шестнадцать лет в чужой город приехал. Мне, первокурснику, Новый год не с кем встречать было. До родителей две границы, друзья разъехались, только одногруппница, такая же дура лимитная, в светелке девичьей где-то на Васильевском острове сидит, меня поджидает.

А в Калининграде-то дома по-другому нумеруются. Там же каждый подъезд – это отдельный номер дома. А у меня и без этого с право-лево всю жизнь плохо.

Заблудился я, короче, на Ваське. Линии там всякие, дворы-колодцы. И вот слышу я гул неясный, да стрельбу – это куранты бьют, шампунь народ откупоривает. Смотрю по сторонам – слева мусорный бак, справа мусорный бак и впереди тоже. Ты на помойке, детка! С Новым годом! Тут-то ты его и проведешь.

Нашел я одногруппницу. Сидит, значится, в коммуналке с соседом шизофреником и водку жракает из блюдца золоченого. Здравствуй, говорю, девица, здравствуй, красавица. А что это за хрен с горы со свиными ушками? Ах, сосед? Ничего так, на Скляра похож. Только уши постричь надо.

Пили-пили, а потом на кухне этот сосед хвать меня за муде клешней и лобзой своей лобзаться лезет. А пахнет от него хомячком. Уйди, говорю, уебище шерстистое, мне Скляр и на экране не нравится, кто тебя вообще из телевизора выпустил? Еле отбился.

Легли мы со Светочкой почивать, время-то утреннее, и тут она мне манерно так в ухо текст генерит: я, мол, вечная девственница, никто в меня войти не может, устройство у меня такое. Да ну, говорю, как это? А вот! Ой, радоваться начала, у тебя получилось! А чему там получаться, если туда голову засунуть можно?

Обманула она меня, на слабо взяла.

Цып-цып-цып, петушина драная. А на следующий Новый год что было?

Драка и ментовка.

А в 1995-м? Накачали шампанским, а мне ж его нельзя, у меня мозг отключается. Начиналось-то все хорошо, шампанское, Марлен Дитрих, никакого телевизора пошлого, разговоры про литературу. Ну, я и вырубился. Просыпаюсь – болят голова и жопа. Голова от шампанского, жопа от литературного деятеля. Замечательно. Вот тебе и встреча с искусством.

А как я цикладолом и водкой накидался на 1996-й, помнишь? И как проснулся 2 января от того, что на меня мусорок наручники накидывал? Не помнишь? А я вот помню.

И как в 1998-м милый пробкой от водки подавился, тебя встречаючи. На радостях, видать. Я уже собрался ему трахеотомию ножницами маникюрными делать, да достать пробочку удалось. Все равно на хер его послал, ибо зачем мне мужик, который пробками давится.

А как Вано, абхазский козлина, в 1999-м об стену антикварную этажерочку лесбиянки Наташи расхуячил? Слава сатане, эта дура не знала, сколько ее мебель стоит. Бутылку «Агдама» в компенсацию взяла, ковырялка глупая.

Цып-цып-цып. Что дальше было, помнишь? То-то же.

Так вот, тварь бородатая. Если не хочешь, чтоб по петуху голубому твоему каддиш читали, сделай мне НОРМАЛЬНЫЙ Новый год. Чтоб елка, оливье, телевизор и мандаринами пахло. Чтоб, как в детстве, чуда ждалось, а не отходняка.

Иначе сверну шею птице твоей педерастической и съем. И в 2005 год не пойду, останусь здесь. И испорчу тебе всю годовую отчетность.

Что мычишь? Усвоил? Исполняй.

Руслан запечатал конверт, написал на нем «Деду Морозу» и вышел на улицу в поисках почтового ящика. Пришлось пройти почти половину Невского. Ему хотелось есть. Синий ободранный почтовый ящик висел прямо возле вывески «Чебуречная».

Он протиснулся между бомжей, мелких служащих и студентов, ухватил два великолепных чебурека, полташку водки в пластиковом стакане, забился в угол и начал жевать.

Отчего-то именно загаженная чебуречная, как будто выхваченная из центра Питера 2004 года и перенесенная в какое-то другое время и место, удивительным образом тормознула его вечное желание бежать быстрее, хватать больше.

Он вышел под снегопад, немного прошел вперед и плюхнулся на заснеженную скамейку под фонарем.

Он сидел, курил и смотрел сквозь снег на ресницах на бегущих людей, кованую ограду, слабо проблескивающие огни. Он знал, что улыбается. Казалось, реальность отодвинулась и он опять тот, кто еще курит тайком, может расплакаться от обиды и рассмеяться просто так. Он был счастлив. Его охватило давно оставшееся в детстве предчувствие того, что праздник за углом, рядом, где-то здесь…

– Мааалааадой чилааавек, давайте познакомимся! – Из метели возник плешечный пидар неопределенного возраста и уселся рядом.

Руслан вздрогнул и, привычно выпрямив спину, нырнул в грязное влагалище метро. Звонок на мобильный застал его уже на платформе.

…Он был готов улететь за любые деньги, любым рейсом. Баба-яга сняла с книжки довольно приличную сумму и, пресекая любые возражения, покачала головой.

Уже второй час Руслан томился в Пулкове, каждые пять минут подбегая к кассе. Билетов не было. Заканчивалась регистрация на последний рейс.

– У вас не ближайшее родство, – сочувственно сказала администратор, – так бы просто пошли на подсадку. Может быть, кто-то опоздает…

Кто-то опоздал. Отдав кучу денег, Руслан 31 декабря летел добавочным рейсом в Калининград. Дед Мороз простил хамство и подарил ему этот авиабилет.

– Эта штука точно летает? Может быть, она просто быстро бегает? – нервно спрашивал сосед по креслу.

– Сейчас узнаем. – Стюард был невозмутим.

Оказывается, ЯК-42 еще летают. Вернее, пытаются – половина замков ремней сломана, посещение туалета является тестом на гибкость. Болтает самолет так, что даже у опытных летунов подкатывает к горлу. Приходится терпеть – шторм есть шторм.

Руслану повезло и здесь – штормовое предупреждение объявили, когда до земли оставалось немного.

Он выходит с трапа в теплый ливень, усиливающийся ветер почти сбивает с ног. Ливневые дожди и шквальный ветер – новогодняя погода Прибалтики. Пассажиры изумленно смотрят на сумасшедшего, подставляющего лицо теплым крупным дождевым каплям, ветру, который становится все сильнее и сильнее. Руслан рад дождю. Под дождем не видно слез.

– Мама, – Руслан берет за руки измученную Камиллу, – мама, мы нарядим елку, оденемся понарядней и встретим Новый год так, как будто все хорошо. Как будто вам с папой по тридцатнику, а бабуля здорова. Так же, как встречали его в моем детстве, – все вместе. Это последний Новый год, когда мы все вместе.

– Иди поставь у нее елочку, – глухо говорит Камилла, отвернувшись в сторону. – Она узнала, что ты приедешь, поела хорошо, попросила кофточку нарядную. Иди. Я пойду накрашусь. Сейчас папа придет, он пошел машину ставить в гараж.

– Сыночка мой. Сыночка.

Баба Рая с трудом садится, опираясь на локти. Руслан целует пожелтевшую, высохшую старуху. Операция не помогла. Рак поджелудочной железы успел прорасти дальше. Руслан ничего не спрашивал у врачей – он сам врач, он все знает. Может быть, неделя, может быть, месяц. Может быть, завтра.

Он улыбается и, сев на постель, начинает наряжать маленькую пластмассовую елочку крошечными, сделанными полвека назад игрушками. Он никогда не простит себе то, что потеряет потом коробку с этой елочкой в многочисленных переездах.

Пальцы нанизывают игрушку за игрушкой, а Руслан спрашивает обо всем, что когда-то интересовало его, но отодвинулось на потом. Он не плачет. Он не будет плакать, когда она позвонит ему в последний раз – после его возвращения в Питер. Не будет плакать, когда она впадет на следующий день в кому. Не будет плакать на похоронах – там никто не будет плакать, кроме папы Эдика, давно похоронившего своих родителей.

Руслан заплачет потом.

Из дневника Руслана

…и родители завели еще одного кота, их теперь два. Я иду вслед за матерью, она хочет показать мне что-то с балкона, но запинаюсь на секунду, глядя на бабушку, сидящую в кресле, – она никогда не любила там сидеть.

– Что с тобой? Ты что, под наркотиками?

– Мама, мне уже поздно начинать принимать наркотики.

Я выхожу с балкона в коридор, а бабушка уже ждет меня на пороге своей комнаты.

– Я каждый вечер сижу там, с живыми, смотрю телевизор. Расскажи, как съездил в Кишинев?

И мы сидим на корточках, и сквозь нас проходят коты, родители, соседи, и я плачу, плачу и не могу остановиться…

…просыпаюсь, а щеки мокрые.

В шесть вечера приходит понимание того, что надо что-то сделать. Например, уехать в другой город «в чем есть». И я улетаю к родителям девятичасовым самолетом. Подъезжая к аэропорту, обзваниваю знакомых, чтобы кто-нибудь меня встретил. Но вечером 7 марта все уже пьяны. Все, кроме друга юности Жеки, который в завязке уже полгода. И, выйдя из самолета в костюме, пальто и непроницаемом выражении лица, я забираюсь в грузовой тягач (это такая дура высотой с двухэтажный автобус) и отчаливаю на глазах изумленной публики.

…На полке стоят два динозавра, сделанные из какого-то материала, разбухающего в воде. Они были упакованы в растворимое «яйцо», если его кинуть в воду, динозавры вылупятся и начнут расти. Рептилии стоят на задних лапах, обнимая друг друга передними. Оранжевый динозаврик поменьше положил голову на плечо зеленому побольше.

– Это что? – спрашиваю я мать.

– Это мы с папой, – нежно улыбаясь, отвечает она, и в груди на мгновение что-то сжимается.

…Ночь теплая, и идет мелкий дождь. Только в этом городе я люблю дождь и поэтому высовываю голову в окно такси. Вокруг нет ни одного человека, и остовы старых кораблей на реке красивы какой-то странной красотой тлена. Только вода – сверху и снизу – и корабли.

– …Боже мой, я любила тебя все эти десять лет и люблю до сих пор, – нетрезвая жкенщина сжимает мою руку почти до хруста, как будто ей больно и она хочет перелить в меня свою боль. – И еще десять лет не увижу.

Мне за тридцать, Лере под сорок. Мы уже в том возрасте, когда в воспоминаниях совершенно естественно проскакивает «десять лет назад, двадцать лет назад». Я не знал, что она любила меня.

…Купите мимозы! – кричит мать из окна «тойоты». – Она любит мимозы!

– …Ты какого цвета заказала?

– Коричнево-розового. Она любит этот цвет. Как ты думаешь, может быть, вот тут оставить открытым? Знаешь, я как будто шью ей платье.

– Из какого материала ты заказала?

– Из мрамора.

С соседней плиты поднимается бабочка – крупный махаон – и летит в глубь почти праздничного, залитого солнцем и усыпанного цветами кладбища.

Orasul trecutului[3]

Много лет назад одна умная женщина объяснила мне, что у человека идеальные отношения могут сложиться либо с пространством, либо со временем. И с тем и с другим одновременно – никак.

Это правда. Я могу заблудиться в собственном дворе, если меня подвезут не с той стороны, и из всех доступных мне измерений наиболее уверенно чувствую себя в четвертом.

Я ощущаю время, как рыба океан: оно впереди, сзади, вверху, внизу, везде. Оно идет не по прямой, оно вообще никуда не идет. Я помню, где, на какой глубине лежат, чуть смещаясь от движения, выражения лиц, цветущие каштаны, всегда напоминавшие мне о смерти, под каким слоем штукатурки осталась жирно-коричневая линия, проведенная соком грецкого ореха по стене подъезда. За каким поворотом моих гольфстримов остались грустить белые потрескавшиеся босоножки моей бабушки, где в последний раз прошли мимо меня их толстые высокие каблуки.

Я назову эту воду – Молдавией. Я назову ее детством, сны о котором затягивают меня неотвратимо-медленно, как затягивает в себя расширяющийся от ужаса зрачок. Я вглядываюсь в них, как в отражение в зеркале – если смотреть долго и пристально, увидишь совсем другое лицо, совсем другого себя, которого можно о чем-то спросить и бояться ответа.

Чем старше становлюсь, тем больше и ярче помню, все чаще снится город моего детства, все чаще говорю во сне на языке, который совсем забыл наяву.

Мой Кишинев – это двор, это третий этаж. Мир конечен, его форпост – это холм с деревянным домом, там живет моя подруга. Куда теперь жизнь занесла Светочку, потемнели ли ее светло-желтые кудряшки, поседели ли уже? Кто пьет теперь козье молоко от потомков черной соседской козы? Сносилась ли, заржавела ли та телега, которая оставила рубец на моем левом колене? Каким волосом покрылись, как огрубели тела тех, с кем играл в складских ящиках? Кто нашел мои «секретики», закопанные четверть века назад? Нашел ли? Я помню, где они спрятаны от червей и дождей под зеленым стеклом и песком.

Я до сих пор разбиваю абрикосовые косточки камнем, но теперь – на московском асфальте. Покупаю вареную кукурузу за углом московской улицы так же, как покупал ее за углом соседнего дома – давно, в городе, имени которого уже нет, в детстве, которого не будет. Мой город звали иначе. Мой мир был конечен.

Теперь мой мир огромен. Он расчерчен маршрутами самолетов, разбит на клетки рельсами поездов. Я могу обойти с закрытыми глазами пару десятков аэропортов, даже страх полетов утих, просыпаясь ненадолго лишь на взлете и перед тем, как шасси коснутся земли. И я лечу в город своего детства – спустя двадцать два года.

– Слушай, мы же одногодки вроде, а ты так плохо знаешь русский…

– Я в Италии живу уже два года, сама из села под Бендерами. И так нехорошо знала, а теперь совсем стала забывать. Мы дома – на румынском. Вот, за документами лечу, выхожу замуж за итальянца. Ветеринарного врача! – Дородная девица на соседнем кресле с трудом застегивает ремень безопасности на пышном теле и смотрит на меня с гордостью.

Я одобрительно киваю без капли лицемерия. Для не закончившей среднюю школу дочери сельской почтальонши замужество с положительным пятидесятилетним вдовцом – заслуженная награда после нелегальной жизни в Италии, сбора фруктов за копейки и черт его знает каких еще тяжелых заработков в чужой стране. Я успеваю выслушать ее историю, пока мы час стоим в очереди перед паспортным контролем. Перед нами прилетел турецкий самолет, и парень с лычками мучается с каждым из группы турков по полчаса – «Виз у них нет, денег нет, что с ними делать? Ладно, граждане России, пошли без очереди!» Пожилая гражданка России передо мной резво подхватывает чемодан и с ревом «Россия, вперед!» сметает турков.

Пожилой таможенник лениво смотрит на мою сумку, я улыбаюсь и качаю головой.

– Проходите.

– Спасибо, удачи.

Только выйдя из зоны контроля, я понимаю, что говорили мы на языке моего детства. Он так и не забылся насовсем, а только спрятался куда-то в глубь сознания.

К конторке диспетчера такси выстроилась очередь. «Вы что, мужчина, не видите – снег, проблема с машинами». Снег-то я вижу, неплохой снегопад, но все же не снежная буря, и почему нет машин – я понять не могу. Пойму я, когда все-таки забьюсь в такси: снег в городе не убирают, и автомобили буксуют на летней резине, загромождая город пробками.

Я прошу позвать меня, как только найдется машина, и прошу буфетчицу налить коньяк – отметить прилет. «Сколько, говорите, не были? Так долго? Ну, с возвращением!» Юг – это юг. В целом люди экспрессивней и отзывчивей, чем в мегаполисе. Уже в машине я слушаю, как диспетчер переругивается с водителями – за две недели я пойму, что так они общаются всегда. Я еду и читаю новые названия улиц, написанные латиницей. В припадке национального самосознания переименован весь город. Доходит до смешного – кое-где былое название присвоили другой улице. Раньше в каждом городе Молдовы центральной была улица Ленина, теперь – Штефана чел Маре.

Несмотря на пробки, доезжаем мы быстро. Он, оказывается, совсем маленький, мой город, – километров пятнадцать в поперечнике.

Как только я открываю дверь снятой квартиры, звонит мобильный: у моих родителей сверхъестественное чутье.

– Ты где?

– В Молдове.

– А как тебя туда занесло?

– Самолетом.

– Ну, не важно. Записывай. Яков Израилевич, номер …, Ленуца …, Анна Ивановна …, тетя Маша… Ты помнишь Машу?

Яков Израилевич мертв, Ленуца в Италии, Анна Ивановна ложится на операцию – рак.

Но тетю Машу, номенклатурную чиновницу, я помню. Помню сигареты «Дойна», каленые орешки, холеную медведицу, перед которой покорно раздвигалось пространство ее трехкомнатной квартиры.

– Буна зива. Могу ли я услышать Марию К.?

– Это я, деточка. – В трубку вплывает облако дыма. – Ты кто?

– Я внук Александры, помните? Молчание. Тридцать секунд. Сорок.

Пятьдесят.

– Да. Ты младший или старший?

– Старший.

– Ты в Кишиневе?

– Да.

– Как бабуля?

– Она умерла в январе. Молчание. Тридцать секунд.

– Я устала. Приходи завтра.

Завтра я приезжаю на Штефана чел Маре. Звоню. Мужской голос отвечает мне:

– Мама вас ждет к девяти. Надеюсь, вы будете вовремя?

Дверь в сталинском доме, не знавшая кодового замка – за ненадобностью. Абсолютно седой качок, увешанный золотом.

– Мама сейчас выйдет.

И старая медведица выходит. С сигаретой в зубах, с ниткой жемчуга на шее, накрашенная, невозмутимая, как памятник.

Молча смотрит минуту, две.

– Красивый. Очень высокий. Красивый в мать, отец твой был страшен, как байбак, высокий-то в кого? Раздевайся. Я не люблю беспорядка. Обувь поставь сюда. Повесь пальто ровно. Жорж поможет. Ешь. Как ушла Александра? Во сколько лет?

– В восемьдесят пять. Рак.

– Как мне сейчас.

Сорок секунд тишины. Минута. Вечность.

– Жорик. Дай парню водки. И прекрати махать телефоном. Выпьем молча. За Сашеньку. Она была моей подругой. Лучшей подругой. Лучшая – не значит любимая. Лучшая – значит верная. Ты родился в пятьдесят третьем в Кишиневе, а мог – на Крайнем Севере, если бы не она. Поменяй блюда. Я устала после перелета.

– Перелета?

– Да. Я поняла, что умираю, и полетела в Москву. Я там выросла. Когда прилетела, умирать передумала. Будут врачи, операции, одышка, тяжесть, но будет жизнь.

Я не ем сома. Я вообще мало ем. Ядовито-розовые, в глубоких впадинах губы говорят:

– Мало ешь. Мало пьешь. Жора, налей ему.

Выпив залпом сто граммов водки, медведица говорит:

– Сейчас будет мой сериал, а потом я спать.

– У нее железный режим, – говорит Жорж. – Давай мамаше твоей позвоним… Привет, старая. У тебя все еще красивые ноги? А то я только на них смотрел, когда ты со мной математику делала.

– Да ты же еще в люльке был!

– Девятый класс! Какая там люлька!..

– Знаешь, – он задумчиво смотрит на меня сквозь рюмку, – бывают телки с хорошим телом. Или с мордой. Или умные, но крокодилы. Ученые крокодилы, говорящие. У твоей матери было все. Жалко, я был в девятом классе, а она – в одиннадцатом.

– Она пополнела, Жорик. Ей почти шестьдесят. У нее двое детей. Она почти не помнит тебя.

– И все равно. Пусть позвонит, если соберется в наши края.

Я вызываю такси. В моем списке телефонных номеров есть самый важный номер, полученный через шестые руки: телефонный номер Светочки. И я еду к дому, в котором родился. Он не изменился, лишь виноград, который обвивал весь дом, срубили. Даже хутор во дворе прежний, только дети старых хозяев пристроили к нему каменное здание. Захожу в подъезд, поднимаюсь на третий этаж, но так и не решаюсь позвонить в дверь, которая когда-то закрылась за мной навсегда. Я курю, оперевшись на чугунный крюк, торчащий из стены, – когда-то он оцарапал мое плечо, сейчас он мне по пояс…

Я выхожу из подъезда и узнаю невысокую спортивную блондинку, идущую мне навстречу, сразу же – и она узнает меня. Странно и страшно встречаться спустя столько лет. Страшно, что все воспоминания распадутся, как «секретики» из бутылочного стекла и фантиков – откопанные, они превращаются в осколки и истлевшие клочки бумаги. И странно, что мы остались друг для друга такими же, – моя подруга детства совсем не изменилась, только теперь у нее есть бюст, водительские права, тринадцатилетний сын и муж-татарин. Мы идем в бывшее кафе-мороженое – поход туда был когда-то запретным удовольствием: оно находилось на границе доступной нам территории.

Я чокаюсь за встречу молдавской водкой, и – наконец-то – мои гештальты с грохотом замыкаются. Мы проговорили восемь часов, как будто встретились после пионерлагеря и обмениваемся впечатлениями о каникулах.

– Ты представляешь, эти придурки под Новый год всю ночь воровали друг у друга елку!

– Какие придурки и какую елку?

– Примария (мэрия) воюет с силовиками. Мэр хочет праздновать Рождество, как в Румынии и Европе, – 25 декабря, силовики – по-старому, 7 января. Мэр ставит елку на центральной площади, силовики дожидаются ночи, крадут ее и переставляют в центральный парк. Мэр обижается и перетаскивает елку под двери примарии. Они всю ночь крадут друг у друга двадцатиметровую елку…

Тем временем за соседним столом в разгаре банкет: там празднуют день рождения ребята лет двадцати. Среднеарифметическая попса в кафе сменяется молдавской музыкой, и подпившие подростки начинают танцевать. Хору. Двадцатилетние поддатые ребята танцуют национальный танец.

В другом зале – тоже банкет, и тоже хора, из пятидесятилетних…

Светка, увидев мое удивление, только машет рукой – когда народ доходит до кондиции, всегда начинается хора, говорит она.

Это настолько неожиданно стороннему взгляду – фолк-элементы на молодежной вечеринке. Как будто реальность чуть заметно сдвинулась, и не сразу понимаешь, что не так.

Многие из этого поколения молдаван уже почти не говорят по-русски. У них румынская музыка, румынский язык, заработки в Италии и Франции…

– Знаешь, – говорю я, – в Совке было несомненное достоинство: опыт мирного сосуществования разных культур. Увы, мы его не смогли сохранить.

– Главное, что люди могут сохранить друзей детства. Приезжай лучше летом. Помнишь, как я залезала на дерево и стряхивала тебе орехи? Попробуем повторить.

– Вот только орех с тех пор сильно вырос.

– Ну так и мы выросли. Больше натрясем.

…Скоро наступит май. И я вернусь, потому что мне теперь есть куда возвращаться.

Лолита: перезагрузка

Я смотрю из окна на отъезжающую машину своего бывшего любовника. Я беременна и скоро умру. Я люблю жвачки и чипсы – я вынуждена их любить.

Никакого окна на самом деле нет. Нет потрескавшейся краски на подоконнике, нет чуть искажающего восприятие зеленоватого стекла, нет пыльной дороги с исчезающей точкой автомобиля вдалеке. Да и меня, по большому счету, нет. И умереть насовсем – не получится.

У меня было время, чтобы понять многое. Все, что у меня есть, – время.

Я – сгусток информации, фантом, призрак. Призрак человека, которого никогда не было.

Нас таких много. Настоящие, бывшие когда-то людьми, призраки нас жалеют и презирают. Мы же ими сочувственно брезгуем. Обе стороны довольны симметрией.

У истинных призраков были настоящие тела, были детство и юность. Их время развивалось последовательно, их оси координат имели в нулевом перекрестке своем – рождение. Они были выношены и рождены нутряным кровавым мускульным органом.

Мы же часто появлялись уже взрослыми, если только вызвавшему нас из небытия не хотелось иначе. По причуде вылепившего нас из первородного хаоса символов мы могли появиться на свет и мертвыми – к примеру, безымянным трупом блондинки в библиотеке.

Наша внешность не всегда оказывалась complete – как мавки, заманивающие случайных путников в свои ледяные объятия, имеют переднюю сторону тела девичью, а заднюю – трупью, прогнившую, так и мы по небрежности наших создателей оставались то без глаз, то без волос.

Гретхен, Татьяна, Грета, Дерсу, Пси-химора, Маугли, Незнакомка, Маргарита, Белоснежка, Гамлет, Гаргантюа, Плюшкин, Митрофанушка, Мюнхаузен, Девочка-со-спичками, Мальчик-с-пальчик без спичек, Кассандра, Ювенал, королева Марго, Всадник-без-Головы, Голова-без-профессора, Буратино, Дон Жуан, Мазарини, Кармен, кардинал Ришелье, Фауст, Робинзон, Аладдин, Ватсон, Баба-яга, Пятница, донна Анна…

Нас много, бесконечно много. Мы – персонажи книг. Мы всего лишь буквы на бумаге, пиксели на мониторе. Но иногда нас можно увидеть.

Оживляя никогда не живших, появились театр, а потом и кино. Многие из нас мнимо родились во второй раз, в третий… Мы обретали жизнь – призрачную, обретая плоть – чужую.

Я появилась на свет в одном носке и отнюдь не младенцем. Мой создатель вытащил меня из энтропии для того, чтобы засунуть в объятия эмигранта из Европы, пахнущие одеколоном, кожей потертых чемоданов, дегтярным мылом. Вернее, мне хочется думать, что это его запах – тот запах, который называют «русская кожа».

Профессор французской словесности в принципе неплохой мужик (насколько можно называть мужиком симулякр), за прошедшие десятилетия я к нему по-своему привязалась. Говорят, что актеры – те, чьи тела мы получаем напрокат, – привыкают так к многолетнему партнеру по спектаклю. Его согласия на роман с малолетним чудовищем тоже никто не спросил. Может быть, ему больше понравились бы матросы и воры Жене? Или дебелая Брунгильда? Или куры?

Мы давно надоели друг другу, но выбора у нас нет – я не могу завести роман ни с Гуинпленом, ни с Ленским – встроенная в нас программа не дает нам свернуть с навечно прочерченной траектории. И, оказавшись рядом, мы не можем сказать ни слова мимо заложенного в нас изначально текста. Но мы мыслим, а следовательно – ждем. Ждем шанса стать хоть немного живыми. И только выход из текстового заключения на экран приносит хоть какое-то разнообразие в навечно замкнутом лентой Мёбиуса сюжете. Так осужденный на пожизненное заключение ждет незамысловатого разнообразия в виде прогулки по неизменному тюремному двору.

Я не питаю иллюзий: мы попадаем из одного рабства – в другое. Из зависимости от каприза писателя – в зависимость от режиссера.

Моя первая жизнь была черно-белой, как страницы книги, как роба арестанта. Я ждала ее с волнением – мне было интересно увидеть свое тело. От персонажей, созданных позже, я знала, что мое имя стало именем нарицательным, что я – квинтэссенция предженщины, набухшей бутоном плоти, нимфетки. Это очень, очень обязывает. Я хотела быть – красивой.

Какими будут мои груди? Чуть заметными? Оформившимися? Мягко колышущимися или мраморно-твердыми? Давно ли у меня начались месячные? Какой отлив у моих волос при солнечном свете? При электрическом? Какого цвета будут они – намокшими?

Я могла только ждать. И дождалась.

Увы, мне достался третий сорт. Тело, конечно, отличное – длинные ноги, плоский живот. Но это не тело девочки-подростка. Я попала внутрь хорошо сработанной молодой шлюхи. Дура. Какая же я была дура, гадая об оттенках волос, о давности месячных. Там не то что месячные – там, похоже, уже пара абортов была. Кто-то из героев Марка Твена говорил мне: «Мечтай осторожно, ты можешь это получить». Я хотела, очень хотела почувствовать себя взрослой, выйти за возрастные, телесные пределы беременной девочки – и вот.

То, что выше ключиц, раздражает меня безмерно – миловидное, но начисто лишенное индивидуальности лицо, жуткие пергидролевые патлы. Какой уж там нежный пушок на руках и ногах – этот жесткий, бабий ворс давно приходится брить. Может быть, ей и можно играть четырнадцатилетнюю – но в порнофильмах. Многие мужчины смотрят на мир сквозь мошонку – как иначе эту подделку можно было принять за меня?

Думаю, Гумберту не слаще. В доставшемся ему взгляде сквозит недоумение: как можно убедительно испытать запретную страсть к вполне взрослой тетке? «Вот это, эта – Лолита?»

Никуда не денешься, милый. Ты мне тоже не особо нравишься – слишком американский, и есть в тебе что-то обезьянье. Я слишком давно существую, слишком давно думаю о тебе – ведь других тем для размышлений у меня нет. Хороша парочка. Если бы я могла сама написать сценарий для этих двух тел, я бы закончила фильм совершенно иначе – вполне естественная страсть мужчины средних лет к молодой девице, легкая интрижка с матерью и дочерью одновременно – и все живы, все довольны. Не пришлось бы давить автомобилем мамочку.

Ах, да. Про мамочку-то я и забыла. Неубедительная получилась мамочка. Трогательности стареющей женщины в ней ровно столько же, сколько в самке пингвина. И ее вялая ненависть к дочери-сопернице неубедительна так же, как мое перезрелое воплощение, играющее нимфетку. Так что черно-белую мамочку мне не жалко. И все-таки – я бы сделала иначе.

Но это невозможно. Я не могу даже повернуть свою обесцвеченную голову под иным углом, моя тень всегда падает – одинаково. Мы не можем ничего изменить. Не можем выскочить за пределы, очерченные нашими создателями. И мы будем проживать наши псевдожизни бесконечное количество раз – по количеству киносеансов, протяжек видеокассет, поворотов DVD – всегда одинаково.

Я знаю, писателя часто спрашивают, любит ли он своих героев. Но никто не спрашивает нас, любим ли мы своих писателей. А мы их – ненавидим. И я, и Гумберт, и выданная мне автором мать, и остальные – известные и безымянные. Множась, утопая в собственных бесконечно прокручивающихся жизнях, я сходила с ума, я закричала бы, но у меня нет голоса. Я разорвала бы себе горло своими ногтями, вечно покрытыми белыми пятнышками. Но я не могу уничтожить себя. Никто из нас не может.

Но мне повезло, если это можно назвать везением, – у меня был второй шанс прожить все заново. Теперь уже в цвете. Я получила новое тело, и оно было больше похоже на то, которое я представляла себе. В прошлый раз и я, и Гейзиха были крашеными блондинками, в этот раз нас выкрасили в рыжий. Я примеряла на себя звучащее в терцию, кончающееся разливом вод тело До-Ми-Ник, Доминик Суэйн. Мне нравилась ее неуклюжесть, я почти смогла почувствовать металл ее пластинки на зубах. Зря она вынула ее перед тем, как поиграть со знатоком французской словесности в известную французскую игру.

Мне наконец-то стало жалко мою нелепо-манерную, мою молодую мать, как хорошо, что я не видела торчащую кость из ее мертвой ноги, как грустно, что я не смогла докурить ее последнюю, истлевающую в пустоту сигарету, допить смешанный для нее коктейль.

Я ждала нового свидания со своим Гумбертом, своим мужчиной, своим псом, своим наказанием.

Я думала – узнаю ли я его в этот раз, понравится ли мне он?

Он мне понравится. Его лицо взрослее тела, его глаза – темные, его стержень – сталь. Я надеюсь, я буду надеяться, что когда я убегу от него, он меня поймает, он меня не пустит, он будет сильнее.

Я не хочу больше быть Лолитой, мечущейся в отрезке между четырнадцатью и восемнадцатью, любящей колу и чипсы. Не хочу больше испытывать на прочность своего профессора. Я до последней минуты буду надеяться, что он догонит меня. Но он опять не догонит, его внутренний стержень сломается. И, увлекаемая Куилти, я уныло поплетусь навстречу замужеству, беременности, концу фильма. Я хочу вырваться, я хочу перестать быть – Лолитой. Я хочу стать – кем угодно другим. Мужчиной, старухой, сапожных дел мастером – кем-то другим, с другой жизнью, другой судьбой.

Может быть, будет третья попытка. Я мечтаю о том, как однажды испугаю какого-нибудь любителя этого слезливо-похотливого сюжета нелепой и неожиданной выходкой – запою басом «Интернационал», или нагажу профессору в ботинок, или случайно и кокетливо обнаружу у себя половой член. В моем мире, наполненном пульсирующими потоками фраз, образов, реплик, постоянно обновляется информация о новых сценариях – об этом нам рассказывают вновь прибывшие персонажи. Информация распространяется между нами мгновенно, и я знаю о том, что где-то на окраине Москвы взлохмаченный третьекурсник ВГИКа, прикуривая бессчетную сигарету, стучит по клавиатуре…

«Лолита: перезагрузка»

Синопсис киносценария

На экране – крупные планы питерского дома дореволюционной застройки. Камера обводит двор-колодец, показывает кусок неба, ограниченный стенами. Во двор входит высокий, сутулый темноволосый мужчина с блокнотом. Это Владимир Губерт. У него густые, сросшиеся на переносице брови, его стиль в одежде можно было бы обозначить как небрежно-элегантный, если бы не коричневые сандалии в сочетании с черными носками. Он оглядывается по сторонам. Видит на подъезде табличку с номерами квартир: «1, 2, 3, 4, 78». Недоуменно хмурится, не обнаружив квартир с 5-й по 77-ю. Но ему нужна именно 78-я квартира, и он поднимается по темной лестнице на последний этаж. Ему под ноги попадаются огрызки, дохлая мышка и живая кошка. Камера крупно показывает граффити на стене: на уровне человеческого роста крупно написано: «Онанизм уменьшает рост». Под потолком накорябано: «Неправда!» Камера съезжает вниз по стене и замирает на надписи чуть выше плинтуса: «Правда-правда!»

Закадровый голос Губерта. Летом 2000 года уехал в США мой питерский дядюшка, оставив мне в распоряжение свою комнату в коммунальной квартире на Васильевском острове при условии, что я возглавлю его мелкий издательский бизнес, приносящий ежегодный доход несколько тысяч долларов. Эта перспектива пришлась мне чрезвычайно по сердцу: Москва с ее купеческим шумом и место преподавателя французского языка, дающее мизерный доход и комнату в общежитии, надоели мне до чрезвычайности. Но еще более мне надоела моя жена, работавшая лаборанткой на кафедре психологии. В последнее время она как-то изменилась – выказывала странное возбуждение во время просмотра программы о путешествиях, иногда я заставал ее за самоучителем малайского языка, а это шло вразрез с установленным характером персонажа, которого ей полагалось у меня играть, – кроткой бесцветной жены ученого супруга.

Когда я ее уведомил, что мы скоро переезжаем в Санкт-Петербург, она приуныла и задумалась. Я объяснял отсутствие у нее энтузиазма необходимостью бросить привычный быт, ведь это так страшит любого обывателя.

Но позже мне открылась страшная правда: жена подала заявку на участие в реалити-шоу «Последний герой», и как выяснилось, ее приняли. Я был взбешен и немедля уехал из Москвы один. О, я был отомщен. Во время ловли рыбы руками она перепутала съедобную рыбу с сомиками кандиру, которые выпили всю ее кровь. Меня это не удивляет: ведь атлас ядовитых и опасных экзотических рыб я увез с собой. Я с детства люблю все экзотическое и ядовитое.

Владимир звонит в дверь. Ему открывает соседка дядюшки, приземистая брюнетка с большим бюстом и отчетливыми усиками над верхней губой. Ее зовут Ривекка Гейз. В ярко накрашенных губах она сжимает длинную коричневую сигарету. Она – литературный критик. Большая часть ее зарплаты уходит на нейролептики.

Ге й з (хриплым голосом). Ты Вова. Я про тебя все знаю. Пойдем, я тебе квартирку покажу, глядишь, и не захочешь тут жить.

Владимир идет за ней по длинному, заваленному хламом коридору, спотыкается о ржавый велосипед, и в тот же миг ему на голову со шкафа падает подшивка журналов «Молодая гвардия» за 1980 год.

Закадровый голос Гумберта. Вон отсюда, немедленно вон, мысленно кричал я себе, увидев ржавую ванную, в которой к смесителю был привинчен шланг без душевой насадки. Я припомнил, как одна опытная московская проститутка объясняла, что, отвинтив насадку, можно максимально быстро подготовиться к анальному сексу. Я же после одного неудачного дежурства по общежитию испытывал к анальному сексу противоречивые чувства. Институтская учтивость заставляла меня, однако, длить пытку.

Г у б е р т. Как я погляжу, у вас бурная половая жизнь, дорогая.

Г е й з. Это ты про насадку для душа? Ее Ло расколотила. Она как димедрола с водкой нажрется, ей всякое мерещится. Говорила, что насадка на нее пела песни военных лет голосом покойного отца. Вот она с ней и расправилась. А половой жизни у меня нет. Когда умер мой бедный супруг, я поклялась хранить ему верность. О, это так тяжело – я ведь еще молодая женщина. Ло, гадюка, не хочет этого понимать. Ло, выходи, поздоровайся с новым жильцом!

Гейзиха стучит по двери большого старинного шкафа. Из шкафа раздается недовольное шипение. Она морщится и поднимает с пола что-то черное и пыльное. Недовольно буркнув, она швыряет носок сорок пятого размера на шкаф.

Г е й з. Опять Ло не убрала свои бебехи…

Владимир, заинтригованный таинственной Ло, забирает у Гейзихи ключи от дядиной комнаты и проводит свои дни в налаживании мелкого издательского бизнеса и попытках увидеть Ло. По вечерам пьет водку с еще одним соседом, который отзывается на имя Клер Куилти, – солистом травести-шоу. На все вопросы о Ло Клер не отвечает, мрачнея лицом.

Гейзиха, недовольная их ежевечерними пьяными песнопениями, строчит заявления участковому. Для того чтобы дезактивировать Ривекку, Владимир женится на ней, и участковый перестает рассматривать заявления жены на мужа.

Страшная правда открывается случайно, Клер по пьяни пробалтывается: Ривекка Гейз, одержимая желанием покойного супруга иметь дочь, родила мальчика, но этот факт игнорирует. Она называет мальчика Лолитой – в честь любимой книги мужа. Она одевает его в девичьи одежды, во время редких приходов гостей прячет его в шкаф и строго-настрого запрещает выходить, пока гости не уйдут. Чтобы ребенок не шумел, она поит его водкой с димедролом.

Выросший мальчик поступает на службу в травести-шоу, где известен под псевдонимом Клер Куилти: ведь ничего, кроме как одеваться в женскую одежду, он не умеет.

Владимир, в котором проснулись гены дальнего родственника, писателя-эмигранта, начинает вести дневник – описывает запутанную историю жильцов квартиры 78.

Гейзиха в момент ремиссии находит дневник Губерта и понимает, что труд всей ее жизни пошел насмарку – у ее дочери есть член, и деваться от этого некуда. Испытывая чувство вины перед отцом Клер-Ло, она пытается утопиться в реке и попадает под катер Рыбнадзора.

Закадровый голос Лолиты. Я хочу, чтобы этот сценарий экранизировали. По крайней мере, это будет разрыв чертова колеса сюжета. Я буду ждать.

А пока я мучаю своего создателя, Владимира Владимировича. И такое бывает: умершие писатели сами становятся персонажами. Персонажами написанных кем-то биографий. Они попадают к нам в руки, и мы мстим им настолько, насколько хватает фантазии. Это их личный, персонифицированный ад, из которого нет выхода.

Одетый, как девочка-подросток, он бесконечно разыгрывает для меня в лицах этот сценарий московского третьекурсника. И так будет длиться вечно – ведь, как я уже говорила, никто из нас не может себя уничтожить. Мы – бессмертны.

Экран внезапно гаснет, и через секунду по нему бегут с бешеной скоростью символы – буквы, цифры, пиктограммы. Экран загорается опять – ровным голубым светом.

Закадровый голос Лолиты. Я смотрю из окна на отъезжающую машину своего бывшего любовника. Я беременна и скоро умру. Я люблю жвачки и чипсы – я вынуждена их любить.

Никакого окна на самом деле нет. Нет потрескавшейся краски на подоконнике, нет чуть искажающего восприятие зеленоватого стекла, нет пыльной дороги с исчезающей точкой автомобиля вдалеке. Да и меня, по большому счету, нет. И умереть насовсем – не получится.

У меня было время, чтобы понять многое. Все, что у меня есть, – время.

время…

время…

Примечания

1

Преморбид - предшествующее и способствующее развитию болезни состояние (на грани болезни и здоровья), когда защитные силы организма перенапряжены или резко ослаблены (например, истощение и переохлаждение организма перед развитием пневмонии).

2

Фрагмент стихотворения Б. Пастернака «Магдалина»

3

Orasul trecutului – город прошлого (румынок). Рассказ впервые был опубликован в журнале «ELLE».

Content

Алмат Малатов
Всякая тварь

Работа над ошибками

Всякая тварь

Orasul trecutului

Лолита: перезагрузка

Примечания