Елена Логунова

СПОКОЙНО, МАША, Я ДУБРОВСКИЙ!

1

– Вот зар-раза!

Я с силой хлопнула дверью и с трудом удержалась, чтобы не пнуть мусорную урну.

– Не получилось? – легко расшифровал мою пантомиму Зяма.

– Холера, – огорченно повторила я вместо ответа и скорчила зверскую гримасу в сторону окна, за которым в прохладе кондиционированного кабинета сидела зараза, она же холера, она же бухгалтер девелоперской компании «Жилье» Марьяна Залесская.

Эту противную тетку с носом тукана и глазами аллигатора я люто возненавидела после первой же нашей встречи. Тогда эта тукано-крокодилиха отказалась выплатить мне честно заработанные деньги, на которые я твердо рассчитывала. Настолько твердо, что даже заказала знакомой, живущей в ЮАР и периодически приезжающей на родину предков на побывку, привезти мне оригинальное колечко с аметистом особой африканской огранки. Знакомая не подвела, колечко привезла хорошенькое на загляденье, но мерзкая Марьяна прокатила меня с деньгами, и эксклюзивное украшение уплыло в буквальном смысле в чужие руки. Это было тем более обидно потому, что денежки, зажатые гадкой Марьяной, я отработала с блеском, способным посрамить юарский аметист.

В прошлом месяце мы с братцем Зямой сваяли для «Жилья» роскошный рекламный буклет. Братишка-дизайнер взял на себя художественную часть, а я вдохновенно написала безудержно хвалебный текст, в который задним числом с большим удовольствием внесла бы поправки. В частности, теперь я написала бы название обидевшей меня девелоперской фирмы «Жилье» через букву «у» и с легкостью аргументировала бы необходимость такого изменения. Определенно, Марьяне Залесской гораздо больше пойдет быть бухгалтером фирмы «Жулье»! Сегодня она второй раз продинамила меня с деньгами, ссылаясь на временные финансовые трудности компании.

– Эх, Дюха! – покачал головой Зяма. – Не знаешь ты правильного подхода к казначеям и ключницам, учить тебя еще и учить! Смотри, как это делает мастер!

Братишка одернул на себе модную трикотажную рубашечку, легкой поступью взошел на крыльцо, толкнул дверь с табличкой «ООО „Жилье“ и исчез в прохладном сумрачном холле.

– Мастер-фломастер!

Я презрительно фыркнула, но возможностью поучиться у известного специалиста по охмурению материально ответственных лиц женского пола пренебрегать не стала, с каковой целью переместилась под окно Марьяниного кабинета и прижалась ухом к затемненному стеклу.

Наш Зяма искренне считает себя гениальным дизайнером. Это вполне нормально, ибо самоуверенность и творческие амбиции – наши фамильные черты. Несколько удивляет меня только то, что регулярно находятся не единокровные нам, Кузнецовым, чудаки, которые разделяют Зямино мнение. В результате у великого Казимира Борисовича всегда есть высокооплачиваемые заказы.

Как свободный художник, Зямочка вынужден совмещать творчество с коммерцией, так что в выбивании денег из клиентов он изрядно поднаторел. Правда, дизайнерскими услугами Зямы чаще пользуются состоятельные дамы, а эти ценительницы прекрасного готовы раскошелиться за одну только возможность лишний раз встретиться с моим обольстительным братцем. По не вполне понятным мне причинам, Зяма имеет у женского пола такой сокрушительный успех, который при переносе его на поприще искусства обеспечил бы моему братишке прижизненный памятник и немеркнущую славу в веках.

Впрочем, я сильно сомневалась, что хваленое мужское обаяние поможет Зяме охмурить Марьяну Залесскую. Эта женщина производила впечатление бесполого робота, запрограммированного исключительно на самоотверженное служение бухучету.

– Здра-авствуйте, Марьяночка Игоревна! – бархатным голосом напел Зяма, внедряясь в кабинет моей врагини.

– Здравствуйте, Казимир Борисович, – сухо приветствовала его бухгалтерша.

Мне стало ясно, что Зямины мужские чары на Марьяну не действуют. Он, очевидно, тоже это понял и мгновенно сменил тактику, добавив в бархатный голос искренней озабоченности:

– Надеюсь, давешнее падение монгольского тугрика не подорвало финансовую крепость вашей компании?

– Вот шельмец! – с завистливым восхищением прошептала я.

Финансовая крепость родной компании волновала госпожу Залесскую гораздо больше, чем все казановы и донжуаны мира, вместе взятые. Упоминание неустойчивого монгольского тугрика в связи с финансивыми делами фирмы повергло бухгалтершу в растерянность.

– Н-нет, не сказалось, – пробормотала она, встревоженно хмурясь.

В программе бухгалтерского робота случился сбой, и Зяма немедленно этим воспользовался.

– Я очень рад! – заявил он. – Собственно, я и не сомневался в надежности вашей фирмы. Конечно, трагическое обрушение тугрика не могло повлечь за собой финансовые проблемы ООО «Жилье». Ну-с, раз так, я готов получить свой гонорар!

Зяма потер ладони и с подкупающим простодушием уставился на Марьяну. Она открыла рот и через пару секунд закрыла его, так ничего и не сказав. Со смешанным чувством досады и восхищения я увидела, что бухгалтерша потянулась к сейфу.

– Спиши слова! – велела я сама себе и полезла в сумку за блокнотом и ручкой.

Едва я успела зафиксировать чудодейственную фразу про трагическое падение тугрика, на крылечко вышел Зяма. Он победно улыбался и потрясал в воздухе денежными купюрами, которые для пущего моего раздражения развернул пышным веером.

– Видала? – обмахнувшись гонораром, торжествующе спросил братец. – Учись, пока я жив!

– Одолжи на два дня пару тысяч, – хмуро попросила я. – Мне Бронич послезавтра зарплату обещал.

Бронич, или Михаил Брониславович Савицкий – это мой шеф, директор рекламного агентства «МБС». Он отличный мужик, только малость жадноват, так что с него станется задержать обещанную зарплату на денек-другой. Собственно, именно в расчете на послезавтрашнюю встречу с Броничем я списала Зямино заклинание про шаткий тугрик. Авось пригодится.

– Одолжу, но с одним условием, – на удивление легко согласился братец. – Ты отправишься на кладбище!

Я вскинула брови: Зямины слова меня неприятно удивили. Нет, я понимаю, конечно, долги выбивать надо, но не так же жестко! За пару тысяч загонять в могилу единственную родную сестру?! Такого я от братишки не ожидала.

– Понимаешь, долг чести обязывает меня появиться на похоронах, но я никак не могу пойти туда один, – невнятно объяснил Зяма.

Похороны никогда прежде не казались мне церемонией, в которой категорически недопустимо участие одиноких граждан. Я сказала об этом Зяме, и братец опустил глазки, как застенчивая девица, а его лицо на участках, свободных от затейливо пробритой щетины, покрылось трогательным румянцем.

– Э-э-э, видишь ли, Дюха, – смущенно сказал он. – Хоронят даму с приличной репутацией. А я состоял в особых отношениях с покойной.

– Живых тебе уже мало? – Я не удержалась от шуточки в духе черного юмора.

Зяма – знатный ловелас и сердцеед, не отягощенный моральными принципами и почтением к институту брака. В связи с этим было даже странно слышать, что он называет адюльтер «особыми отношениями». Как раз для него такие отношения вполне обычны.

– Дюха, это очень серьезно, – поморщился братец. – Муж, то есть теперь уже вдовец, серьезный дядька, его лучше не дразнить. Представь, что он может подумать, если увидит на похоронах в тесном кругу родных и близких совсем постороннего парня?

– Он может подумать, что парень не совсем посторонний, – кивнула я. – Так, может, и не стоит тебе соваться в тесный круг родных и близких?

– Ты что? – Зяма обиделся. – Я же не мерзавец какой-нибудь! Как я могу не проститься с женщиной, которая подарила мне множество прекрасных минут!

– Часов и ночей, – я снова кивнула. – Ну а я-то тебе там зачем?

– Так ты же будешь моим прикрытием! – Зяма понял, что я склонна принять его условие и усилил нажим. – Мы притворимся, будто это не ты со мной, а я с тобой пришел. А ты назовешься какой-нибудь Машенькиной подружкой, одноклассницей или однокурсницей. К тебе-то муженек ревновать не станет!

– Ладно, уговорил, – сказала я. – Гони денежки.

Зяма с готовностью отслюнил пару купюр, но я этим не удовлетворилась и бесцеремонно выдернула из его денежного веера еще одну бумажку:

– А это мне на траурный наряд! Нельзя же идти на похороны в белых шортах!

– Да, мне тоже нужно переодеться, – засуетился братец. – Все, Дюха, разбегаемся, жду тебя в половине второго на цветочном рынке у Славянского кладбища!

– Необычное место для свидания, – пряча денежки, хмыкнула я. – Но будь по-твоему!

Зяма порысил в сторону дома, а я пошла на троллейбусную остановку. В отличие от братишки, я вынуждена более или менее регулярно ходить на службу в присутствие – в уже упоминавшееся выше рекламное агентство «МБС». Это обстоятельство не приводит меня в безумный восторг. Особенно в тяжелый день, в понедельник, дополнительно омраченный сорокаградусной жарой.

Трясясь в переполненном троллейбусе, я с прискорбием думала о том, что рекламы моющих средств и дезодорантов на нашем телевидении явно маловато и она недостаточно эффективна. Некоторые пассажиры благоухали так, словно всю предыдущую неделю безостановочно преодолевали длинные дистанции без всякой помощи колесного транспорта, в процессе марафонского бега обильно потея и не имея ни единой свободной минутки на мытье и переодевание.

В попытке уменьшить количество и интенсивность улавливаемых мною миазмов, я задрала нос повыше. Дышать стало легче, но теперь я могла видеть только потолок. Это было не настолько интересное зрелище, чтобы увлечься им на все двадцать минут поездки, но я честно постаралась выжать из него максимум. Внимательнейшим образом рассмотрела трещинки на пластике, пытаясь увидеть в них воображаемые картины в технике «гравюра». По возможности вспомнила астрономию и нашла определенное сходство между созвездием Орион и черными точками, которые оставили на потолке горелые спички самозваных пиротехников. Но наибольшего моего внимания удостоились едва заметные буквы, которые я нипочем не заметила бы при других условиях. Среди микроскопических трещинок по потолочному пластику змеилась блеклая карандашная надпись: «Стань богатой – 2486».

Этот загадочный призыв заинтриговал меня настолько, что я перестала брезгливо морщить нос, приговаривать: «Фу!» – и демонстративно обмахиваться ладошкой.

Неожиданная загадка мучила меня больше, чем запах немытых тел. Я едва не сломала голову, пытаясь понять, в чем тут суть. Какова связь невыразительного набора из четырех цифр с приобретением богатства?

Думать, что 2486 – это сумма, на которую можно или нужно разбогатеть, не хотелось, потому что две с половиной тысячи рублей на сокровище не тянули. Впрочем, это могли быть не рубли, а, скажем, евро. Нет, лучше английские фунты, они дороже. Я приблизительно пересчитала две тысячи восемьдесят шесть британских денег на родные рубли по текущему курсу и решила, что сто пятьдесят тысяч «деревянных» в кармане позволили бы мне чувствовать себя богатой примерно пару месяцев. Мысль о том, что за числом 2486 могут стоять не добротные английские фунты, а какие-нибудь падучие тугрики, я решительно отогнала. Да простят меня потомки Чингисхана, но тугрики и богатство казались мне несовместимыми понятиями.

Впрочем, определенные надежды на эти самые тугрики я все-таки возлагала. Мне не терпелось узнать, какое впечатление произведет заковыристый вопрос с упоминанием монгольских денег на нашего Бронича.

К сожалению, шефа не было на работе. Меня это не удивило: вчера в офисе сломалась сплит-система. Она была старая, а новую купить шеф пожадничал и теперь спасался от жары и упреков сотрудников где-то в другом месте.

В офисе сидела, точнее, обморочно лежала в кресле, моя коллега Зоя Липовецкая. Она придвинула вплотную к столу вентилятор и с мокрым полотенчиком на лбу походила на тяжело раненного авиатора в подбитом аэроплане. Выглядело это так печально, что я не сдержала жалостливый стон:

– О-о, Зоечка! Тебе плохо?

– Врать не буду, мне нехорошо, – не открывая глаз, пробормотала коллега. – Да и тебе тоже сейчас поплохеет.

Она слегка оживилась и даже разлепила ресницы, чтобы увидеть, как мне станет дурно.

– Звонил Бронич, – сообщила коллега.

Это известие я перенесла стойко. Подумаешь, Бронич звонил! Великое дело!

– Куда звонил, в пожарные колокола? – уточнила я, мужественно сохраняя спокойствие.

– Нет, в офис, – ответила Зойка.

Ее жиденькое чувство юмора на жаре окончательно испарилось.

– Шеф велел нам срочным образом придумать забойный текст для рекламы стоматологической клиники.

– Упс, – выдохнула я, опускаясь в свое кресло.

Поначалу задача не показалась мне слишком сложной. Я даже успела выдать на-гора гениальную, как мне показалось, заготовку: «Стоматология „Дракула“. Специализируемся на ортодонтии глазных клыков». К сожалению, дальше этого псевдоготического пассажа дело не пошло – жара пересушила все родники моего творчества.

– Фирма называется «Мегадент», – подсказала Зойка.

– Что в переводе означает «Огромный зуб», – сказала я и задумалась.

Упоминание суперзуба в единственном числе меня сильно смущало. Возникало резонное предположение, что заведение ориентировано на оказание специализированной стоматологической помощи исключительно бобрам и кроликам со сросшимися резцами. Или это не элитная стоматология, а примитивная зубодралка, после посещения которой у пациента остается всего один зуб? Я озвучила свои мысли Зойке, и ее раскрасневшееся лицо осветила блуждающая улыбка.

– «Если вы все время улыбаетесь, то вы либо слабоумный идиот, либо пациент клиники „Мегазуб“, – тут же придумала я, использовав зарисовку с натуры.

На мой взгляд, содержащийся в данной фразе посыл был совсем неплох, но Зойка со мной не согласилась, и полтора часа, оставшиеся до обеденного перерыва, мы провели в вялых и бесплодных прениях на тему супермегарекламы.

Ровно в тринадцать ноль-ноль я отклеила зад от стула и отправилась в ближайший торговый центр, чтобы пройти экспресс-курс моральной и физической реабилитации в кондиционированных залах модных лавок. Поход увенчался успехом, на сезонной распродаже в магазинчике женской деловой одежды мне удалось по бросовой цене приобрести очень приличное черное платьице-«чехол». Изящный кружевной воротничок смягчал общую строгость фасона, позволяя причислить платьице к универсальным нарядам типа «и в пир, и в мир». Понятие «пир» я нынче трактовала достаточно широко, подразумевая под ним, в частности, похоронную тризну.

Возвращаться на работу в послеполуденную жару я не стала, в назначенный час встретила в условленном месте Зяму и под ручку с братцем отправилась на похороны его бывшей подруги. Об усопшей я знала только, что при жизни она не была верной супругой и откликалась на милое имя Машенька.

– Думаешь, этой скудной информации о покойнице хватит, чтобы убедительно изобразить ее подружку? – шепотом спросила я Зяму, когда мы побрели вдоль длинной вереницы дорогих автомобилей к месту последнего приюта милой Машеньки.

– Ах, оставь! – отмахнулся братец, трагически кривя губы.

Он уже вошел в образ и показательно печалился. Я старательно скопировала его гримасу, от себя добавив к ней скорбно заломленную бровь.

– Вряд ли кто-то станет спрашивать тебя о Машеньке, но, если что, ты наверняка что-нибудь придумаешь, – сказал Зяма.

Я не стала с ним спорить. Что-нибудь придумать – это я могу. У меня генетическая предрасположенность к более или менее буйным фантазиям – спасибо мамуле. Она у нас знаменитая писательница, успешно работающая в жанре литературного кошмара.

К тому моменту, когда мы с Зямой непринужденно влились в толпу людей в черном, я в общих чертах набросала свою легенду. Если кто спросит, я Машенькина подружка по песочнице.

– Может, все-таки по детскому саду или по школьной парте? – покритиковал меня Зяма, кровно заинтересованный, чтобы я не провалилась.

– А ходила ли Машенька в садик, тебе известно? И в какой школе она училась, ты знаешь? – отбрила я. – Вот я нахально назовусь ее одноклассницей, и тут вдруг выяснится, что Машенькина альма-матер – британский пансион для благородных девиц. А я никогда не бывала на берегах туманного Альбиона и по-английски говорю, как африканский зулус! Нет уж, лучше я про песочницу врать буду. Про куличики, про ведерки и лопатки... В конце концов, каждый ребенок хоть раз в жизни ковырялся в песочнице!

– И эти единственные совместные посиделки в песочнице так тебе запомнились, что землеройная тема оказалась актуальной и двадцать лет спустя?! – съязвил Зяма, опасливо покосившись на мужиков с лопатами, испачканными жирной кладбищенской землей.

Вскоре выяснилось, что Зяма не напрасно боялся проверки на вшивость. Через минуту-другую после того, как мы с братишкой скромно притулились за широкими спинами кладбищенских копачей, к нам подкрался несимпатичный двухметровый детина. Его бандитскую наружность не сумели облагородить ни длиннополый пасторский сюртук, ни швейцарский хронометр, ни черные очки из модной коллекции.

– Кто такие? – вопросил он басом, тактично приглушенным до шмелиного гудения.

Багровую ряху любопытного господина подпирал тугой белый воротничок, при одном взгляде на который свободолюбивый Зяма начал задыхаться. Возможно, поэтому братец промолчал, предоставив почетное право ответа на прозвучавший лобовой вопрос мне одной. Колоритная наружность братка меня немного напугала, и потому я ответила не так гладко, как планировала:

– Я подруга ее детства, – правой рукой я плавно повела в сторону гроба, левой в аналогичном режиме указала на притихшего брата. – А он мой собственный друг!

– Не детский, – зачем-то уточнил Зяма.

Бандюга, ряженный пастором, насмешливо хрюкнул. Я подкатила глаза, вздохнула и с надрывом, который не смогли бы явить даже чеховские три сестры оптом, сказала:

– Как сейчас помню, сидим мы с Машенькой в песочнице. У меня ведерко, у нее лопатка... Кто бы мог подумать, что она уйдет так рано!

– Из песочницы? – после секундной паузы уточнил бандит.

Теперь смешливо хрюкнул Зяма, но я вовремя наступила ему на ногу каблуком, и неуместное веселье братца засохло на корню.

– Из жизни, – без тени улыбки ответила я и показательно всхлипнула.

– А сильна ты, май систер, в драматических ролях! – с уважением сказал братишка, когда впечатленный моим актерским мастерством громила отчалил в сторону.

Впрочем, ушел он недалеко: подгреб к благопристойному господину в полном трауре и что-то зашептал ему на ушко, некультурно указывая мясистым пальцем на нас с Зямой.

– Дюха, я думаю, мы в достаточной мере отдали долг памяти усопшей Машеньке! – занервничал братишка. – Предлагаю уже начинать отступление!

– Стой где стоишь! – сердито прошипела я сквозь зубы. – Начнем драпать – вызовем еще большее подозрение, тогда уж точно нас догонят и морды набьют!

– Как минимум, – пробормотал Зяма и поежился, забыв о жаре. – Эти граждане и пристукнуть могут!

– Ты их знаешь? – опасливо поинтересовалась я.

– Нет, но думаю, что тот, что пониже ростом и в полном трауре – безутешный вдовец, а шкаф рядом с ним – его личный охранник, – прошептал Зяма и окончательно сник.

Это добавило убедительности его собственной актерской игре. Громила и его хозяин немного посверлили нас взглядами, но мы очень натурально скорбели, и вскоре они потеряли к нам интерес.

– Вот теперь сбегай, возложи цветочки, и будем потихоньку отходить, – шепнула я брату.

Зяма воздел повыше свои гвоздички и нетвердой поступью пьяной мажоретки побрел к гробу, где показательно грустные граждане с букетами образовали небольшую очередь. Братишка недолго топтался в ней замыкающим, к нему быстро пристроилась худосочная дамочка с фантазийной стрижкой в богатой цветовой гамме тигровой шкуры. Она потянулась вишневыми губками к Зяминому ушку, и мой непутевый братец мгновенно оживился, расправил плечи, засверкал очами. Мне осталось надеяться только на то, что блеск его глаз окружающие объяснят для себя мужественно удержанными слезами.

– Казанова несчастный! – ядовито прошипела я, царапая крыловидные лопатки тощей дамочки острым взглядом и мысленно приказывая ей отвалить куда подальше.

Худышка оказалась удивительно восприимчива к моему ментальному сигналу. Пошептавшись с Зямой всего минуточку, дамочка поспешно отошла в сторону, даже не оставив в предписанном ритуалом месте пару бордовых роз. Краем глаза я проследила за тем, как она ушла по аллее, занятой автомобилями из траурного кортежа, и уже не в первый раз подумала, что братец мой – совершенно незаурядный мужчина. Надо же, после такой короткой беседы с ним впечатлительная женщина напрочь позабыла, зачем вообще пришла на кладбище!

– Надо предложить мамуле написать биографию любимого сына – бестселлер «Казимир Кузнецов как воплощение жизнелюбия и неиссякаемый источник позитивной энергии»! – съехидничал мой внутренний голос.

Я кивнула. Право, стань Зяма психоаналитиком, он мог бы возвращать к жизни толпы суицидально настроенных дурочек! По-моему, есть только две женщины, которым он не способен заморочить голову: это я и наша мамуля.

Впрочем, я тоже ощущала некоторое головокружение, только причиной его были не Зямины чары, а жуткая жара.

В два часа пополудни под июльским солнцем на кладбище было жарко, как в аду. Впору было позавидовать китайцам (или японцам?), у которых традиционным траурным цветом является белый! Осмотревшись, я поняла, что промахнулась с покупкой черного суконного платья с подобающим случаю скромным вырезом. Прочие дамы без стеснения надели дырчатые кружевные блузки, легкие сарафаны на тонких бретельках и очень-очень маленькие черные платьица. Хотя все эти наряды были приличного черного цвета, легкость мануфактуры и фасона делали их гораздо более подходящими для вечернего выхода с танцами и обжиманцами. В толпе легкомысленно разряженных дамочек я выглядела смиренной монашенкой.

Зато у меня был самый красивый спутник! Надо отдать должное Зяме, на фоне других мужчин он смотрелся, как фламинго среди пингвинов. Не только потому, что ни один другой джентльмен не облачился в моднейший костюм из розового льна. Просто наш Зяма действительно хорош собой: высокий, с отличной фигурой и приятной скуластой физиономией, которой напускная скорбь придала обольстительной томности. Я прямо залюбовалась братишкой, когда он пошел возлагать цветы к ногам своей усопшей подруги.

Другие граждане на него тоже засматривались. У большинства, чуждого высоких художеств, розовый колер плохо ассоциировался с трауром. Однако Зямина рубашка под пиджаком жизнерадостного цвета была чернильно-черной, и в этом сочетании угадывалось что-то глубоко символическое, намек на близкое соседство цветущей младой жизни и темного праха.

Зяма чуток задержался у гроба, по дизайнерской привычке формируя в домовине гармоничный букет, но я недолго оставалась одна. Бочком-бочком, как маленький краб, ко мне приблизилась невысокая брюнетка с распущенными волосами русалки азиатского происхождения. Угольно-черные волосы отчасти закрывали излишне обнаженные плечи и чересчур смелое декольте, в глубине которого взволнованно вздымалась силиконовая грудь.

– Это твой? – хриплым шепотом спросила она, кивком указав на Зяму, сноровисто формирующего в районе белых тапочек классическую экибану из алых и белых гвоздик.

– Мой, – подтвердила я, не найдя в себе сил отречься от родного брата, даже если он ведет себя, как сущий идиот.

Брюнетка глубоко и отчетливо завистливо вздохнула, шумно сглотнула слюнки и спросила еще:

– И как он?

– Так себе, – дипломатично ответила я.

– Вижу, ты не в восторге? – оживилась она. – Может, махнемся? Предлагаю ченч!

– То есть обмен? – Я вынужденно применила свой зулусский английский. – А чем меняться, я не поняла?

– Ты что, глупая? Мужиками, конечно! Чем же еще! – брюнетка фыркнула, как выдра. – Ты уступишь своего дусю мне, а я своего – тебе!

– А где твой дуся? – невольно заинтересовалась я.

– В Париже, – легко ответила брюнетка.

– В Париже? – Я задумалась.

Дуся, в нагрузку к которому идет столица Франции, определенно, мог рассматриваться как объект заманчивой бартерной сделки. А я пока что девушка свободная, лишь отчасти связанная обещанием в обозримом будущем выйти замуж за симпатичного милицейского капитана Дениса Кулебякина. Однажды он хитростью вырвал у меня соответствующую клятву, но при этом не сообразил ограничить мою девичью свободу конкретными временными рамками. Так что в ближайшие десять-двадцать лет я, думается, вольна распоряжаться собой. Вполне могу включить в перспективный пятилетний план развития своей жизни парижского дусю.

– А он у тебя кто? – Любопытство мое заметно возросло.

– Он лес, – непонятно сказала брюнетка и послала воздушный поцелуй Зяме, который как раз закончил сеанс похоронной флористики и обернулся ко мне в надежде получить одобрение своих трудов.

– В смысле, полный дуб? – огорчилась я.

К сожалению, терпеть не могу дураков и не умею скрывать свое к ним отношение, а это сильно сужает диапазон поисков потенциального спутника жизни.

– Дуб, – согласно кивнула брюнетка. Она завела глаза и скороговоркой, как девочка, повторяющая затверженный стишок, протарахтела:

– Дубравы, ельники, сосняки, пихтарники, бучины и грабовники! И еще каштановые рощи, хотя об этом лучше не говорить, так как каштановая древесина является особо ценной и законодательно запрещена в рубку. Мой дуся – лесной король юга России.

Это была очень интересная и, в общем, греющая душу информация. Мне только неведомые грабовники не понравились, как-то неприятно они называются... Мысленно я попробовала на вкус небанальное словосочетание «лесная королева российского юга», дополнила его собственным именем – «Индия Кузнецова» – и решила, что знакомством с парижским дусей пренебрегать не стоит.

– Так, дуся моя. Ты со своим на поминках будешь? – деловито спросила брюнетка, копошась в своей сумочке.

– Не знаю, – растерялась я – главным образом от того, что незнакомка назвала меня дусей.

Это имя более или менее органично вписывалось в длинный ряд моих домашних прозвищ: Дюша, Индюся, Индуска... Впрочем, у брюнетки это, похоже, было универсальное имечко для знакомых любого пола, ведь лесного короля она тоже называла дусей.

– Как это – ты не знаешь, будете ли вы на поминках? Должны быть, – твердо заявила легкомысленная подруга лесного короля и вручила мне визитную карточку.

На серебристой картонке красивыми золотыми буковками с вензелями были вытиснены всего два слова: «Дарья Павелецкая». Никакого титула к имени не прилагалось (а так хотелось приписать внизу: «Просто дуся»!).

– Слава богу, поминки будут попозже, ближе к ночи, в нормальном кабаке с кондюками, – вяло обмахнувшись ладошкой, сказала нежная дуся Даша.

Голос у нее был низкий, с волнующей хрипотцой. Я не поняла, то ли Дашенька нарочно так говорит, чтобы больше соответствовать образу женщины-вамп, то ли у нее какие-то проблемы с гортанью. Наверное, все-таки выпендривается.

– Ночной клуб «Планида» знаешь? – эротично шептала мне роковая женщина. – Встретимся там в одиннадцать. Если вас охрана задержит, звони, я проведу. Нет, лучше подходите не в одиннадцать, а в двенадцать, а то вдруг самолет задержится, и мой песик припоздает. Короче, в полночь ты должна появиться. Но только не позже!

– Что, поминки ограничены регламентом? – съязвила я.

– Да нет, просто, если ты не поторопишься, мой дуся может успеть положить глаз на какую-нибудь другую кралю, и все, ты в пролете! Мой дуся, знаешь, какой приставучий? К понравившейся бабе цепляется, как репей к собачьей заднице!

Зяма вернулся непритворно опечаленный. Физиономия у братишки была почти такая же пасмурная, как в тот незабываемый вечер двадцатипятилетней давности, когда мы после долгих усилий добрались до верхней полки мебельной стенки, где вызывающе красовался шоколадный набор, привезенный папулей из Австрии. Хорошенькие шоколадные бутылочки мы жадно слопали, а содержавшуюся в них жидкость без церемоний вылили в раковину, за что папуля устроил нам грандиозную нахлобучку, потому что жидкость, к которой мы отнеслись с великолепным пренебрежением, являлась редким дорогим коньяком. Мне тогда было без малого пять лет, а Зяме целых семь. Старший брат благородно взял вину на себя, но готовился к этому моральному подвигу почти полдня и имел при этом глубоко задумчивый вид. Это нетипичное для него выражение лица запомнилось мне даже крепче, чем папулина ругань.

Теперь, глядя на пасмурную физиономию братца, я сочла нужным его утешить:

– Ну-ну, Зямка, не надо так убиваться! Машеньку ты уже не вернешь, придется взять себя в руки и научиться жить без нее.

Это была дурацкая фраза, но лучшей я не придумала. Как и следовало ожидать, опечаленного Зяму мои слова ничуть не утешили. Братец продолжал хмурить брови, кривить губы, играть желваками на щеках и всяко иначе уродовать свою мужественную физиономию. Он даже не заметил плотоядных взглядов, которыми охочая до новых знакомств брюнетка Дашенька обволакивала его с ловкостью голодной орхидеи-мухоловки. Кокетливая красавица попыталась разделить Зямин минорный настрой, сокрушенно прошептав: «Ах, бедная Машенька, как смерть меняет человека, ее не узнать!», но Зяма не обратил на мою новую знакомую никакого внимания. Я расценила это как очень плохой признак и всерьез забеспокоилась о душевном состоянии братца.

Я решила, что мой сестринский долг – вывести Зяму из апатии, и стала думать, как это сделать.

«Элементарно, Ватсон! – без запинки подсказал мне внутренний голос. – Если любвеобильного Зяму так опечалило удаление Машеньки, надо быстренько произвести замену на поле».

Накануне я до глубокой ночи вынужденно смотрела по телику футбол, до которого огорчительно охоч мой друг капитан Кулебякин, и терминология спортивной игры запала мне в душу.

– А кого же выпустить на замену? – Я машинально огляделась по сторонам и увидела все ту же брюнетку.

Стоя в пяти шагах от нас, она облизывала Зяму влажным взглядом примерно так, как это делал бы с гигантским чупа-чупсом маленький сладкоежка. Было видно, что красавица готова заменить Зяме не только покинувшую его персональный фан-клуб подругу Машеньку, но и целую команду отличных игроков со всеми тренерами и массажистами.

– До вечера! Еще увидимся! – обрадовавшись, что решение нашлось само собой, я дружески помахала красавице ручкой и потянула братишку прочь от толпы.

Совесть, робко укорявшая меня за то, что в моей программе посещения поминального обеда запланированы такие нетрадиционные пункты, как собственное перспективное знакомство с лесным королем (это раз) и выдача любострастной брюнетке Дашеньке охотничьей лицензии на Зяму (это два), умолкла. Спасение дорогого и единственного брата от черной меланхолии следовало признать миссией благородной и высокогуманной. Из тех, ради выполнения которых вполне допустимо нарушить нормы этики.

Я предупредила Зяму, что вечером мы с ним в обязательном порядке идем на поминки в ночной клуб, и он, как мне показалось, приободрился. Мы условились встретиться дома за ужином, а затем расстались у гостеприимно распахнутых кладбищенских ворот. Зяма укатил на своем скутере, а я вызвала по телефону такси и в ожидании машины спряталась под сень ветвей плакучей ивушки. На открытых участках кладбища было так жарко, словно температурный режим подбирался в специальном расчете на нераскаявшихся грешников с целью скорейшей их адаптации к посмертному пребыванию в адском пекле.

В ивовом шатре нашелся вполне удобный гранитный валун. Я убедилась в отсутствии на нем букв и цифр и с чистой совестью присела на камень, который вроде не был могильным.

Сидя на приятно теплом гранитном валуне, я сквозь завесу зеленых ветвей поглядывала на дорогу, чтобы не упустить свое такси. Машину запросто могла перехватить особа, выжидательно переминающаяся на другой стороне дороги. По приметной трехцветной шевелюре я узнала ту самую дамочку, которая бессовестно отвлекала моего братца от ритуального возложения цветов к ногам усопшей Машеньки. Тигрово-полосатая дамочка явно тоже спешила убраться с кладбища, для чего призывно махала ручкой каждому проезжающему мимо автомобилю, за исключением только катафалков. Вскоре какая-то машина, большая, серебристо-серая, любезно остановилась, дамочка уехала, и долгожданное такси досталось мне в единоличное пользование.

2

Зяма не пришел к ужину. Напрасно папуля в ожидании припозднившегося едока добрый час держал на медленном огне эксклюзивные тыквенно-бараньи бифштексы, которые никак не могли перенести повторного разогрева без непоправимого ущерба для пикантного вкуса. Бифштексы едва не пригорели, но Зяму так и не дождались. Папуля, который в порыве кулинарного вдохновения растиражировал свое новое изобретение в количестве семи порций, сильно расстроился. Я утешила его как могла – съела один бифштекс за себя, один за бабулю, у которой некстати прихватило живот, и еще два отнесла любимому бассету капитана Кулебякина. Сам Денис ранним утром умотал в краткосрочную командировку, и Барклай остался на моем попечении.

Я выполнила дежурный хозяйский долг добросовестно и даже с избытком. Я не только сводила Барклая погулять, но даже позволила ему насладиться тесным и, надо думать, результативным общением с пуделихой, хозяйка которой – противная баба Клавдия Васильна из второго подъезда – привязала свою бедную собаку к лавочке на солнцепеке и пошла в тенистую беседку трепаться с другими старухами. Сквозь зеленую стену до меня без помех доносился ее елейный голос: Клавдия Васильна ругательски ругала современных девиц, бесстыже щеголяющих в узких брюках, коротких облегающих платьях, юбках с разрезами и прозрачных блузках с декольте. По ее мнению, в сорокаградусную жару гораздо уместнее было бы облачиться в рейтузы по колено, корсет со шнуровкой, длиннополую рясу с капюшоном и глухую паранджу. Вот это был бы в высшей степени приличный наряд! Особенно если дополнить его красивыми аксессуарами в виде ежовых рукавиц, водолазного шлема и стального пояса верности с пудовым замком.

Мой собственный костюм являл собой квинтэссенцию ненавистного бабке легкомысленного стиля: на мне были тугие шортики с разрезами и короткая дырчатая маечка с глубоким вырезом. Монолог Клавдии Васильны мне закономерно не понравился, но озвучивать свое недовольство я не стала. Просто отвязала истомленную жарой пуделиху, отпустила ее порезвиться с Денискиным бассетом, и славные животные без всяких понуканий с моей стороны устроили акцию протеста против притеснения здоровой сексуальности.

Не зря говорят: «Больше дела, меньше слов». Деятельная пуделиха выполнила свою программу-максимум быстрее, чем ее болтливая хозяйка. Постфактум я снова привязала разомлевшую собаку к той же лавочке и увела восвояси довольного Барклая.

Зяма еще не вернулся, но в мое отсутствие он звонил на домашний телефон и попросил папулю передать мне, что все идет по плану, мы с ним встретимся в полночь. Эта интригующая формулировка профессионально заинтересовала мамулю.

– Как зловеще это звучит – «встретимся в полночь!» – радостно ужаснулась она. – Дети, я чувствую, что в вашей жизни происходит что-то кошмарно интересное!

Слегка помявшись, мамуля спросила, нельзя ли ей тоже пойти с нами на кошмарно интересную полночную встречу (неважно с кем, хоть с самим Синей Бородой. Даже хорошо, если с самим Синей Бородой!), но тут вмешался папуля. Он язвительно и одновременно не без мечтательности сообщил, что, хотя у него лично борода не синяя, а рыжая с проседью, это не помешает ему при определенных условиях проявить себя страшным ревнивцем, тираном и деспотом, способным в отношении глупой женщины на карательные санкции вплоть до полного ее, этой самой глупой женщины, смертоубийства. Сообразительная мамуля сразу поняла, что ее полночный поход незнамо куда однозначно приравнивается к упомянутым особым условиям, и перестала набиваться в компаньонки. Меня это только порадовало. В обществе мамули мне было бы гораздо сложнее арканить лесного короля: маман у нас дама шикарная, она даже в свои пятьдесят два даст фору иной голливудской старлетке. Лесной король вполне мог запасть не на меня, а на мамулю, что ударило бы разом и по ее репутации, и по моему самолюбию. В общем, я с тихим злорадством посоветовала родительнице в темное время суток держаться ареала распространения законного супруга и позвала с собой в ночной клуб Алку Трошкину. Алка с ее наружностью хронически зябнущего воробушка не могла составить мне серьезную конкуренцию, а вдвоем идти веселее.

Трошкина барышня воспитанная, и предложение заглянуть без приглашения на поминальную вечеринку в ночной клуб ее шокировало, но только пока я не сказала, кто, собственно, героиня печального торжества. Узнав, что усопшая Машенька была любовницей Зямы, Алка сразу же перестала кочевряжиться и побежала одеваться к выходу.

Я предвидела такую реакцию и даже рассчитывала на нее. Дело в том, что в прошлом году Трошкина тоже имела неосторожность примерить на себя роль сердечной подруги моего беспутного братца. Это был бурный роман, завершившийся не менее бурным разрывом. Инициатором расставания стала, как ни странно, Алка, которой до смерти надоело закрывать Зяму своим хрупким телом от сонма поклонниц. Братец был глубоко потрясен тем, что на сей раз не он ушел, а его «ушли». Ощущение брошенности было для него внове, так что Зяма изменил своему принципу «уходя – уходи» и до сих пор в паузах между новыми романами пытается подкатить к Трошкиной. Иногда эти его попытки имеют успех, но он всегда временный. В общем, отношения у Алки и Зямы очень и очень непростые. Как и следовало ожидать, моя подружка не могла упустить возможности увидеть свою соперницу. Тем более в гробу!

Правда, Трошкина, надо отдать ей должное, сумела скрыть свою радость по поводу того, что Зямино сердце столь экстренно освободилось. Приличия ради она показательно закручинилась и даже нашла научно обоснованный повод изобразить недовольство.

– Знаешь, Инка, – озабоченно сказала она, стоя у зеркала и с помощью распрямляющего средства для волос и лака сооружая классическую прическу наемной плакальщицы. – Демографические исследования показывают, что уровень смертности в нашей стране составляет порядка 14 процентов. Я не могу ручаться за точность своих подсчетов, но у меня получается, что из каждой сотни женщин детородного возраста ежегодно умирают две или три.

– Да, – кивнула я. – Это не может не удручать.

При этом я смотрела на Алку и под удручающим зрелищем подразумевала главным образом ее внешний вид.

Трошкина подошла к созданию образа с добросовестностью заслуженного костюмера «Мосфильма». Мало того что она распустила волосики серым дождиком, она еще и краситься не стала. А как оделась! Бабушкина плиссированная юбка до щиколоток, туфли без каблука и водолазка с длинными рукавами. Все, разумеется, черное, как замыслы серийного маньяка. Я понадеялась, что мы встретим во дворе соседку Клавдию Васильну. Трошкина, в ее нынешнем виде, вполне могла реабилитировать в глазах старшего поколения легкомысленную современную молодежь.

– Я не об этом, – Алка отмахнулась черным газовым шарфиком, который решила прихватить с собой в качестве полезного аксессуара. – Я просто вспомнила, что в прошлом году твой брат уже потерял одну подругу, царство ей небесное. Как ее звали, не помню.

– Леночка, – подсказала я, не сомневаясь, что Трошкина помнит прошлогоднюю историю с Леночкой не хуже меня.

В прошлом году Зяма не просто трагически потерял подругу, он едва не лишился свободы, потому что попал под подозрение в убийстве этой самой Леночки. Тогда только наши с Трошкиной слаженные и самоотверженные действия спасли Зяму от продолжительной командировки в места не столь отдаленные[1]. В эпилоге он угодил не на нары, а в Алкину кровать, где, впрочем, не залежался, но об этом я уже говорила.

– Я к тому, что за год с небольшим в мир иной перешли уже две Зямины подруги, – объяснила Алка. – Если сопоставить этот факт со статистикой женской смертности в целом по стране, можно предположить, что у твоего братца в этом году было порядка сотни баб!

Трошкина хмуро посмотрела на меня. Она, конечно, знала, что идеи свободной любви Зяма продвигает в женские массы с большим энтузиазмом, но об истиных масштабах этой сексуально-просветительской деятельности, похоже, не подозревала.

– Ты так считаешь? – Я слегка задумалась.

Проверять Алкины логико-математические выкладки я не собиралась. В конце концов, это она, а не я была отличницей-медалисткой, большой любительницей алгебраических шифрограмм. Я-то всегда воспринимала задачки с интегралами и логарифмами как произведения орнаментальной живописи и не видела в начертании этих изящных закорючек никакой иной цели, кроме сугубо декоративной. Так что я не усомнилась в точности Алкиных подсчетов, но и не особенно удивилась результату.

– Ну, сотня контактов в год – это не так много, – протянула я, не желая сверх меры расстраивать Алку сообщением о том, что данный показатель находится в пределах моей собственной нормы.

Только я, в отличие от Зямы, предпочитаю количеству партнеров качество отношений. То есть из множества мужчин выбираю одного, любимого.

«Или двух-трех! – тут же съехидничал мой внутренний голос. – Наиболее любимых!»

Я живо цыкнула на него и успокаивающе сказала расстроенной Трошкиной:

– Примерно восемь женщин в месяц – это не астрономическое число. Самый захудалый турецкий султан далеко опережает Зяму по данному показателю.

– Никогда не поеду в Турцию! – сурово шмыгнув носом, заявила на это Алка.

– Это, конечно, большая потеря для султанов! – хмыкнула я.

Трошкиной хватило юмора оценить шутку, она тоже захихикала, и в такси мы погрузились со смешками, которые сильно диссонировали с нашим траурным шмотьем. Водитель всю дорогу посматривал на странноватых пассажирок с недоумением и, видимо, гадал, кто же мы такие – помешавшиеся от горя безутешные вдовушки или беззаботные девушки-готты.

Вечеринка, на которую мы прибыли, производила столь же смутное впечатление. Портал ночного клуба сиял неоном, у входа сверкали огнями обвитые новогодними гирляндами пальмы и увешанные ювелирными украшениями красотки, вполне сопоставимые по росту с пальмами. Девицы выглядели так вульгарно, что я в своем классическом маленьком черном платье, которое еще минуту назад казалось мне слишком маленьким для данного конкретного случая, почувствовала себя воплощением безупречного вкуса. Траурный наряд Трошкиной смотрелся не столь элегантно, но зато абсолютно точно соответствовал канонам жанра. Дядька с черной повязкой на рукаве, до нашего появления с немым укором взиравший на разряженных девок, при виде стопроцентно трагической фигуры Трошкиной просветлел челом и встретил нас, как родных. Как родню покойной Машеньки, я хочу сказать.

– Сочувствую! Примите мои глубокие и искренние соболезнования, – зашептал он на ушко Алке, которую самолично повлек во внутренние покои дворца разноплановых ночных торжеств.

Благодаря этому мы без проблем миновали здоровенных парней на входе. Нас они пропустили, а сунувшихся за нами красоток в бусах длиннее мини-юбок выпроводили нелюбезными словами:

– Гуляйте мимо, шалавы!

Семенящим шагом (хореографию ставила мелкая Трошкина, отягощенная приставучим господином, которого ей никак не удавалось стряхнуть со своего локтя) мы проследовали в пиршественный зал. Его убранство было выполнено в эклектичном стиле, который мой брат-дизайнер определил бы как смесь поздней готики со среднерусским ярмарочным лубком.

Большой зал с каменными стенами, задрапированными черным бархатом и гобеленами, слабо освещали люстры из тележных колес, подвешенных на цепях. Там и сям маслянисто блестели полированным металлом здоровенные мечи, секиры и топоры викингов. За чугунной решеткой огромного декоративного камина пугающе растопырились фрагменты разлапистой коряги, очевидно, брутально порубленной тем самым могучим топором викинга. Все это мрачное великолепие своеобразно оживляли скатерти, вышитые пасторальным восточно-славянским крестиком, хрустальные чаши с янтарной икрой, белые с красным косоворотки официантов и полуведерная деревянная братина, расписанная в палехском стиле. Трошкина несколько обалдело улыбнулась медвежьим чучелам, которые симметрично здоровякам-охранникам караулили дверь с внутренней стороны, и, секунду помедлив, взяла с подноса ближайшего к ней мишки серебряную стопочку.

– Чувствую, мне понадобится наркоз! – сказала она, оправдывая нехарактерный для нее позыв напиться с разбегу.

Я обвела взглядом полутемный зал, в дальнем конце которого под торжественные и печальные моцартовские аккорды непринужденно вальсировали заметно нетрезвые пары, мысленно согласилась с Алкой и тоже хлопнула стопарик.

Как это часто бывает на свадьбах и поминках, толпа гостей была неоднородной. Среди загорелых фигуристых дам и поджарых джентльменов попадались вполне простецкие тетки и дядьки. Их роднил общий для всех присутствующих цвет одежды, разница была только в том, что одни были в «откутюрном» черном с золотом и бриллиантами, а другие – в дешевом черном с люрексом и бусинами. Мы с Трошкиной органично вписались в тусовку: она пополнила ряды низших классов, а я (хотелось думать) умножила число светских дам. Загар у меня был, макияж и маникюр тоже, волосы я уложила аккуратным низким узлом, а отсутствие бриллиантов, если что, можно было объяснить соображениями такта. Ведь правда же поминки – не лучший повод вывести в люди содержимое мамулиной шкатулки с драгоценностями!

Впрочем, это мое мнение разделяли не все. Гламурная брюнетка Дашенька, с которой я познакомилась на кладбище, добавила своей внешности блеска, нацепив ожерелье с большими прозрачными камнями. Мне очень не хотелось думать, что это бриллианты (просто потому, что моя скоропостижная смерть от приступа зависти вряд ли сделала бы тусовку более приятной).

– Конечно, это не бриллианты, что ты! – успокоила меня брюнетка.

И тут же ранила в самое сердце:

– Это перуанские алмазы, – она поправила ожерелье и похвасталась: – Дуся подарил.

– Кто?

– Лес!

– Так. – Я мигом вспомнила, зачем пришла, и цепко оглядела зал. – И где тут он? Твой щедрый лесной дуся?

– Пойдем, познакомлю! – Брюнетка сцапала меня за руку, но я уперлась, не спеша трогаться с места:

– Сначала покажи!

Хотя я никогда прежде не зналась с дровосеками высокого полета, простая эрудиция подсказывала, что лес бывает разный. Одно дело – мачтовая сосна или вековой дуб, совсем другое – карликовый бонсай или кривая полярная березка! Культивировать хилую мелкорослую растительность я не желала. Даже в том случае, если она периодически плодоносит перуанскими алмазами.

Дашенькин «лес» оправдал мои худшие ожидания. Он оказался невысоким упитанным мужиком с такими толстыми щеками, что между ними почти бесследно потонули более мелкие неровности физиономии: вялый ротик, носик-пимпочка и глазки-изюминки. Лицо короля русского леса было поразительно похоже на мучнисто-белую, как непропеченная булка, задницу. Эту физиологическую аномалию нисколько не скрывала, а только подчеркивала нелепая прическа: седоватые волосы задолицего мужа были зачесаны вверх и в стороны наподобие буклей и обрамляли то место, где у других бывает физиономия, толстым валиком. Белая салфетка под складчатым подбородком усиливала впечатление, будто стилист беззастенчиво слизал образ короля русского леса с парадного портрета Людовика Солнца.

– Он дуся, правда? – хихикнула Дашенька, с умилением извращенки любуясь его лесным величеством.

– Кому как, – уклончиво ответила я.

Русский лес сосредоточенно тянул через трубочку коктейль и за этим занятием, на мой взгляд, был бы гораздо более уместен не в шумном зале ресторана, а в уединенной клизменной.

– Тебе не нравится? – забеспокоилась брюнетка, оценив выражение моего лица.

Я не смогла признаться, что нахожу физиономию лесного короля поразительно похожей на любовно ухоженное розовое седалище, и промямлила:

– Прическа у него не очень...

– Это Сигуркиной работа, – фыркнула Дашенька. – Супермастер, можно подумать! Раньше она была в фаворе, но с полгода назад жутко неудачно постригла жену олигарха Беримаскова, и вип-клиенты от нее побежали, как тараканы. Остались только такие замшелые консерваторы, как мой «лес». А ведь я ему говорила: «Дуся, с твоим оригинальным лицом без филированных пейсиков не обойтись!»

Мне-то казалось, что филированные пейсики украсили бы Дусино в высшей степени оригинальное лицо не больше, чем банный лист распаренную задницу, но я тактично промолчала.

– А где твой-то? – спохватилась Дашенька.

Это был хороший вопрос. Время уже перевалило за полночь, а Зяма еще не появился. Или появился?

Я просканировала помещение максимально внимательным взглядом и в дальнем конце зала, среди пар, чинно танцующих под реквием, высмотрела типа, весьма похожего на моего братца. Фигура у него была точь-в-точь Зямина – рост под сто девяносто сэмэ, широкие плечи, узкие бедра, длинные ноги, но вот голова... Лица парня, ориентированного ко мне спиной, я не видела, но прическа у него была не Зямина. У Зямки длинные, слегка волнистые русые волосы с легким мелированием, а у этого красавца был ярко-рыжий хвост. На моей памяти братишка никогда не менял природный цвет своей шевелюры столь радикально.

Задумчиво склонив голову к плечу, я созерцала зямоподобного парня, пока он не обернулся. Это был мой дорогой брат, точно. Его скуластую физиономию я могла бы перепутать разве что с божественным ликом Брэда Питта, но вообразить себе Питта рыжим, длинноволосым и почти двухметровым было свыше моих слабых женских сил.

Встретив мой неотступный взгляд, Зяма распрощался с партнершей по ритуальным танцам и подошел ко мне.

– Привет, Дюха! – сказал он и звонко чмокнул меня в щечку, заодно шепнув на ушко:

– Не смотри на меня, как на фамильное привидение!

– Но ты рыжий! – шепнула я в ответ. – И загорелый, как Бандерас! И глаза у тебя почему-то черные!

– За Бандераса спасибо, но свои черные глаза я купил в магазине «Оптика», это однодневные кроющие линзы, – скороговоркой объяснил Зяма. – Загар, правда, мой собственный, а вот рыжий цвет волос тоже одноразовый, спасибо оттеночному гелю. Как по-твоему, меня в таком виде можно узнать?

– Узнать – нет, запомнить – да! – ответила я и глазами указала рыжеволосому черноглазому братцу на Дашеньку, которая взирала на него с благоговейным восторгом.

– Ах, Дюха, не время для этого, – пробормотал Зяма. – Пардон, мадам!

Он по-гусарски четко поклонился и снова убежал на дансинг. Я выгнула брови, не в силах осмыслить прозвучавшую фразу. Я не ослышалась, Зяма сказал, что ему некогда знакомиться с красивой женщиной?!

«Это может означать только одно: он уже плотно занят знакомством с другой красивой женщиной», – высказал свое веское мнение мой внутренний голос.

Это вполне могло сойти за объяснение. Я обернулась к Дашеньке, опоздавшей к раздаче, и развела руками:

– Извини.

– Что, и этот дуся тоже твой?! – завистливо спросила блистательная брюнетка, провожая голодным взором роскошную фигуру моего ветреного братца.

– Мой, мой, – рассеянно согласилась я.

– Везет тебе! – Дашенька вздохнула, как девочка, которой страшно приглянулась новая кукла подружки.

Не дожидаясь, пока она попросит у меня разрешения поиграть с моей ходящей и говорящей рыжей куколкой, я подалась в сторонку и употребила все свое дипломатическое искусство на то, чтобы освободить бедную Трошкину из плена активно соболезнующих ей граждан.

Глубокий траур сыграл с Алкой злую шутку – очень многие из присутствующих приняли ее за наиболее близкую и максимально скорбящую родственницу покойной Машеньки. Ошибка была вполне объяснима, я лично не увидела в большом зале никого, кто выглядел бы сиротливее и печальнее Трошкиной.

Примерно таким же несчастным выглядел только не по годам лысый парень с фотоаппаратом. Его физиономия была мне смутно знакома. Очевидно, мой образ тоже навевал фотографу какие-то не вполне отчетливые воспоминания, потому что он со мной заговорил, но как-то неуверенно. Чувствовалось, что парень тоже не помнит, где и при каких обстоятельствах мы с ним встречались.

– Привет! Ты тоже тут? – спросил он.

Вопрос был идиотский. Из чистой вредности мне захотелось дать соответствующий ответ. Я не лишила себя этого маленького удовольствия и сказала:

– Нет, что ты! Я сейчас в другом месте, а это высококачественное голографическое изображение!

– Понятно, – фотограф смутился и поспешно отошел от меня в дальний угол, откуда – я заметила это – несколько раз сверкнул в мою сторону вспышкой.

Я знала, что томная бледность мне к лицу, а маленькое черное платье – ко всему остальному, и не стала возражать против неожиданной фотосессии, даже наоборот, попозировала и с Зямой, и с Алкой, и с Дашенькой.

Трошкину буквально атаковали соболезнующие. Из вежливости она покорно слушала слова сочувствия, но смотрела при этом исключительно на Зяму, рыжая голова которого пламенела в сумраке скудно освещенного дансинга так, что невостребованной коряге в камине впору было обзавидоваться. Зяма, в отличие от Алки, печалился весьма умеренно, я бы сказала, чисто символически.

Я догадалась, что апгрейд Зяминой наружности произвел на Трошкину большое впечатление – чувствительная Алка подпала под обаяние образа мачо и затосковала.

– Может, тоже пойдем потанцуем? – предложила я.

– Это неприлично, – холодно ответила она, продолжая сверлить недобрым взглядом Зямину мускулистую спину.

Братишка снял пиджак, под которым была тонкая трикотажная футболка, отнюдь не скрывающая хорошо развитых бицепсов, трицепсов и прочих более или менее выдающихся украшений мужского торса в соответствующем анатомии ассортименте.

– Другие танцуют, а мы что, рыжие? – нажала я.

Трошкина посмотрела на меня с укором. Я поняла, что темы рыжины лучше не касаться, и дипломатично предложила подружке удалиться с поминальной тусовки, не дожидаясь традиционных пирожков. Это, конечно, тоже было неприлично, но я не видела никакого смысла в дальнейшем нашем пребывании на этом странноватом мероприятии. Я не смогла по достоинству оценить своеобразной красоты короля русского леса (я же не проктолог, чтобы любоваться гладкой розовой задницей!), так что никакого матримониального интереса к данному объекту у меня не возникло. А Зяма, похоже, и без моей помощи нашел замену почившей подружке Машеньке.

Когда мы с Трошкиной уходили из зала, приличествующая случаю умеренная народная скорбь окончательно уступила место зажигательному веселью. Поддатые гости массово пустились в пляс, и над толпой танцующих веселой белочкой прыгал новый рыжий хвост моего братца.

3

Дома было тихо, но в кухне горел свет. Я подумала, что это папуля задержался в пищеблоке, сочиняя меню на завтра, и пошла к нему в трепетной надежде получить поздний ужин. Я люблю вкусно покушать и не отношусь к числу тех скучных особ, которые после шести вечера заклеивают рот пластырем, чтобы, не дай бог, не слопать по рассеянности пару-тройку вредных для фигуры кексов. По-моему, хороший кекс так же полезен, как добрый секс. Более того, я не мыслю себе одного без другого.

Увы, с кексом этой ночью у меня не сложилось (а на секс в отсутствие Дениса и вовсе никакой надежды не было) – доброго папули, который не затруднился бы сочинить для милой доченьки экстренное ночное питание, на кухне не оказалось. За обеденным столом, растопырив острые старушечьи локти, сидели бабуля и ее подружка Раиса Павловна Солоушкина. Пожилые дамы пили слабенький чаек и при помощи мамулиного ноутбука вдохновенно играли на бирже. Моего появления азартные старушенции даже не заметили.

– Так! – строго сказала я, неслышно возникнув в дверном проеме. – Что тут у нас такое? Очередной сеанс безудержного поклонения золотому тельцу?

Бабуля с подружкой пристрастились к биржевым операциям недавно, но увязли в этом деле основательно. Прежде предприимчивые старушки ограничивались разгадыванием кроссвордов и головоломок, которые наловчились щелкать, как орешки. Журналы, публикующие шарады, безответственно поощряли эту публику денежными призами, наши мозговитые пенсионерки постепенно сколотили оборотный капиталец и однажды скачкообразно перешли на совершенно новый уровень игры.

Сорвать куш бабуле пока не удалось, но и проиграться в дым она еще не сумела. Тем не менее горячей поддержки в лоне семьи наша маклерша не находит. Папуля считает, что ночными посиделками за компьютером она безответственно подрывает свое здоровье, мамуле не по душе нещадная круглосуточная эксплуатация ее любимого ноутбука, а я полагаю, что даме почтенного возраста подобает презреть стяжательство и широко транжирить накопления на путешествия в дальние страны, богатые культурными достопримечательностями и галантными кавалерами. Что до Зямы, то он, как эстет-практик, слишком высоко ценит непревзойденные качества самовязаных носочков из шерстяной пряжи ручного крашения, чтобы позволить бабуле отвлекаться на бессмысленные, с его точки зрения, биржевые операции. Тем более что она закупает там отнюдь не носки.

– Ой, Дюшенька пришла! – заюлила бабуля, тщетно пытаясь закрыть от меня монитор ноутбука. – А мы вот тут сидим, чайком балуемся, нам с Раечкой что-то не спится.

Я заглянула через ее плечо в монитор и поняла, что бессонница нынче грозит не только старушкам-подружкам. Бабки изо всех сил скупали акции РАО ЕЭС и, если я правильно поняла смысл увиденного, собирались оставить не у дел самого Чубайса. Над страной нависла реальная опасность энергетического кризиса.

– Девочки, – встревоженно сказала я, – не играли бы вы с электричеством!

– Почему это? – обиделась Раиса Павловна. – Мы, Инночка, не глупее других!

– Не ворчи, Дюшенька, – льстиво попросила бабуля. – Лучше погляди на сложившуюся ситуацию с длинной опционной позицией и помоги нам советом!

– Вся власть советам, – буркнула я, не в силах признаться, что ничего не смыслю в опционах любой длины.

– Социализм – это советская власть плюс электрификация всей страны! – более или менее кстати процитировала Ильича эрудированная Раиса Павловна.

– Сдается мне, страну пора спасать, – пробормотала я, срочно соображая, как бы мне перевести энергию азартных подружек в мирное русло.

«А ты подбрось им ту троллейбусную шараду!» – посоветовал мне внутренний голос.

– И в самом деле! – Я обрадовалась своевременной подсказке. – Бабуля! Это не я, это ты должна помочь мне мудрым советом и употребить свой бесценный опыт заслуженного щелкунчика головоломок на разгадывание одной прелюбопытнейшей загадки.

– Загадки?

Полуночницы насторожили ушки и заблестели глазками. Бабуля пробежалась пальцами по клавиатуре и выключила ноутбук. Чубайс мог сделать долгий облегченный выдох и объявить всеобщую демобилизацию: угроза захвата, нависшая над РАО ЕЭС, миновала.

Я вкратце, но со всей возможной таинственностью рассказала о загадочной надписи «Хочешь стать богатой – 2486!» и с удовольствием убедилась, что бабушки не на шутку заинтересовались новой задачкой. Я забрала у них ноутбук, оставила взамен свой мобильник с фотографией троллейбусной шифрограммы и отправилась спать.

Зяма той ночью домой не пришел, но это никого не встревожило.

4

– Да, опыт не пропьешь! – горделиво похвасталась Катерина Максимовна и одним глотком допила остывший чай.

Раиса Павловна согласно улыбалась и, придерживая левой рукой сползающие на кончик носа тяжелые очки, правой старательно набирала телефонный номер.

Многоопытным бабушкам понадобилось всего десять минут, чтобы догадаться, что четырехзначное число является номером абонента пейджинговой связи. Один телефонный звонок в бесплатную справочную службу позволил выяснить, что упомянутая связь хотя и захирела в связи с тотальным распространением более современной – сотовой, но все еще существует. Сонная барышня из горсправки выдала любознательным полуночницам контактные телефоны двух последних полуживых пейджинговых компаний, с намеком пожелала недреманным старушкам спокойной ночи и отключилась. Насчет спокойной ночи – это она промахнулась, азартные старухи спать не собирались.

– Ты уже звонишь? – спросила Катерина Максимовна и азартно потерла ладони.

Неожиданное интеллектуальное приключение оказалось интереснее буржуйской биржевой игры.

– Я уже звоню, – подтвердила ее подружка, прикладывая трубку к уху.

– «Телеком», слушаю, – без промедления отозвался оператор.

У него был усталый голос человека, который не ждет от жизни ничего хорошего. Раисе Павловне захотелось его чем-нибудь порадовать, но как-то не придумалось ничего подходящего.

– Э-э-э... Я хочу отправить сообщение абоненту номер два-четыре-восемь-шесть! – сказала она.

И забеспокоилась:

– Есть у вас такой?

– Диктуйте сообщение.

– Ага, диктую! – Раиса Павловна обрадовалась и показала Катерине Максимовне большой палец. Та в ответ сложила руки над головой и потрясла их в победном пожатии. – Диктую: «Хочу стать богатой. Как?»

– Это все? – Ко всему привычный оператор пейджинговой компании ничуть не удивился.

Впрочем, желание разбогатеть исторически в нашем отечестве никогда не относилось к числу оригинальных.

– Нет, не все! – сунувшись к трубке, сказала Катерина Максимовна за замешкавшуюся подружку. – Еще номер телефона.

– Только не мой! – очнувшись, жарко зашептала на ушко Катерине Максимовне Раиса Павловна. – Дед, если узнает, что я кому попало телефон раздаю, убьет!

Супруг Раисы Павловны, бывший высокий чиновник, а ныне состоятельный пенсионер Валентин Иванович Солоушкин, демократичный стиль общения не приветствовал.

Катерина Максимовна кивнула, показывая, что понимает опасения подружки, и задумчиво выпятила губы. Ей тоже не хотелось давать свой домашний телефон, чтобы лишний раз не шокировать семейство не подобающей пенсионерке активностью. Кто его знает, когда именно позвонит абонент 2486, на кого напорется и каким будет рекомендованный им путь к богатству? Не дай бог, скользким вплоть до полного морального падения! Топографически совпадающим с панелями оживленных ночных улиц! Заслуженной учительнице Катерине Максимовне совсем не хотелось на старости лет погубить свою безупречную репутацию.

– Какой номер-то? – не дождавшись ответа, переспросил усталый оператор.

– Номер? Хороший номер, легкий, – ответила респектабельная бабуля Катерина Максимовна, поправила очки и взяла со стола мобильник, оставленный внучкой.

5

Лупиков сидел за столом и, нервно ерзая тапками по вытертому ковролину, в свете настольной лампы придирчиво разглядывал комок бело-розового пластилина. Покрутив его в руках так и сяк, он решил, что цвет не совсем тот, который нужен, и добавил к общей массе еще немного красного. Теперь комок снова нужно было долго мять до получения ровного розового тона. У Лупикова болели натруженные пальцы, горели ладони и ныли запястья, но он не обращал внимания на боль. Искусство требовало жертв.

Комок получился розовый, как молочный поросенок. Лупиков улыбнулся ему с нескрываемой приязнью, положил пластилин на доску, мягко накрыл его сверху ладонями и принялся раскатывать в колбаску. Он точно знал, каким должен быть ее диаметр, и мог, не глядя, на ощупь определить, пора ли заканчивать процесс.

Колбаска вышла замечательная, на диво ровная. Полюбовавшись ею несколько секунд, Лупиков взял стек и аккуратно разделил пластилиновую змейку на части. Начиналась тонкая художественная работа – собственно лепка.

Сначала Лупиков вылепил торс, особенно тщательно сформировав полушария грудей. Они должны были получиться отчетливо выпуклыми, но не тяжелыми, идеальными полусферами. Это была трудная, буквально изматывающая работа, и Лупиков пролил семь потов, пока добился желаемого результата. Он очень устал, поэтому руки вылепил без большого старания, даже не стал формировать пальчики, ограничился тем, что расплющил концы отростков чисто символическими ладошками. Какими получатся руки, было не суть важно. Руки никакой роли не играли.

С головой Лупиков тоже не возился, черты лица не стал даже намечать, зато шею лепил усердно, без устали добиваясь совершенства. Шее следовало быть длинной, стройной, одновременно нежной, чтобы хотелось ее обнять, и крепкой, чтобы не сломалась раньше времени. Шею Лупиков лепил почти полчаса.

Глубоко за полночь он приступил к формированию нижней половины тела. Руками, дрожащими от усталости и возбуждения, Лупиков слепил тазовую часть торса и начал творить ноги. В какой-то момент его охватило беспокойство: хватит ли оставшегося пластилина, чтобы сделать ноги достаточно длинными? Он тщательно рассчитал количество материала, но ноги всегда желали забрать себе все резервы, и Лупиков никогда не мог им в этом отказать. Длинные ноги были его непреодолимой слабостью. К счастью, с ногами все сложилось наилучшим образом, пластилина в аккурат хватило, и Лупиков остался вполне доволен результатом.

Остался завершающий штрих, требующий навыков уже не скульптора, а стилиста. Лупиков отложил испачканный пластилином стек и взял в одну руку ножницы, а в другую тугой золотистый локон. Его он с нежностью поцеловал и даже оросил одинокой слезинкой. Это был самый последний локон, других у него не осталось. Прикрепляя его к голове пластилиновой куклы, Лупиков чувствовал, что ему грозит разрыв сердца.

Однако разорвалось не сердце Лупикова, а глухая полночная тишь. Гневно затопало по полу колченогое трюмо, задребезжали на нем флаконы и фарфоровые фигурки собачек и пастушек. Лупиков оглянулся, не смея верить своим ушам. Глазам тем не менее он поверил. По полированному подзеркальному столику с сердитым гудением полз неожиданно оживший пейджер.

– Не может быть! – прошептал Лупиков и жадно потянулся к беспокойному прибору.

Экранчик пейджера успел запылиться. Лупиков спешно протер его пальцем, замаслил стекло пластилином, но все-таки сумел прочитать короткие строчки долгожданного сообщения: «Хочу стать богатой! Как?» – и далее одиннадцать цифр телефонного номера.

– Господи, спасибо тебе! – Лупиков истово перекрестился и от полноты чувств поцеловал пейджер.

Небеса не разверзлись, чтобы покарать его за богохульство, и счастливый Лупиков, сияя, как новый медный грош, вернулся к столу.

Пластилин, разогретый теплом его рук, немного остыл, золотоволосая куколка слегка затвердела. Лупиков положил бессмертный пейджер так, чтобы держать его в поле зрения, перевернул пластилиновую куколку и соединил ее податливые ручки за спиной. Потом старательно связал их золотой ниточкой, снова перевернул куклу на спину, уложил поудобнее и пошел мыть руки с мылом.

Руки должны были быть чистыми.

Лупиков тщательно вымыл руки, промокнул их полотенцем, вернулся к столу, сел поудобнее, включил приятную музыку и только после этого потянулся за остро наточенным скальпелем.

Начиналось самое интересное.

6

– Рая, ты куда? – не открывая глаз, сонно пробормотал Валентин Иванович Солоушкин, услышав скрип половиц в прихожей.

За окном трясло розовой марлей раннее утро, бодро распевали пробудившиеся птички, но свободный от дел пенсионер не видел никакой необходимости следовать их доброму примеру.

– Я с собакой погуляю, ты спи, Валя, спи! – шепотом ответила из прихожей заботливая супруга Раиса Павловна, а потом тихо щелкнул дверной замок.

– Ладно, – согласился Валентин Иванович и перевернулся на другой бок.

Проснулся пенсионер спустя два часа, разбуженный долгим и настойчивым звонком.

– Рая, открой! – недовольно крикнул он.

Рая не открыла, звонок все не прекращался. Валентин Иванович неохотно слез с высокой кровати, сунул ноги в тапки, набросил на плечи халат и побрел в прихожую.

За дверью, обнимая белый стеклянный баллон, нетерпеливо переминалась молочница Аглая.

– Спишь, барин? – весело укорила она Валентина Ивановича, с рук на руки перегружая ему свою ношу. – А хозяйка где?

– Гуляет с собачкой, – сквозь зевок ответил Солоушкин, принимая баллон.

– О, вы собачку завели? – заулыбалась молочница. – Молодцы! Ну, я побегла, бывайте, до среды!

– До свиданья, – машинально ответил Валентин Иванович.

Тяжелый баллон норовил выскользнуть у него из рук. Солоушкин отнес его на кухню, поставил на стол и задумался, незряче глядя на пластмассовую крышечку с изображением улыбающегося Колобка.

В отличие от сказочного персонажа, Валентину Ивановичу было совсем не весело. Собачку они с Раисой Павловной хотели завести, но пока не выбрали. В связи с этим Валентину Ивановичу было очень интересно узнать, на какую такую прогулку усвистела его законная супруга? С какой собачкой?

– К какому кобелю? – конкретизировал вопрос не по годам ревнивый пенсионер.

И в благородной седине его аккуратной шкиперской бороды отчетливо заиграла зловещая синева.

7

Утро началось неважно. Бабуля, которой я ночью оставила свой мобильник, забыла мне его вернуть, а сама с утра пораньше куда-то убежала. Я осталась без сотовой связи. Этот факт меня сильно огорчил и одновременно дал моральное право публично озвучить гневный монолог, начинающийся со слова «доколе» и содержащий риторический вопрос: как долго безответственная бабуля будет беспрепятственно и бесконтрольно узурпировать полезные технические средства, принадлежащие другим членам семьи? Мамуля, которой бабуля позабыла вернуть ноутбук, с готовностью поддержала мой протест.

– Полагаю, пришло время для суровых мер, – выслушав нас, хмуро сказал папуля и одним резким ударом со свистом отсек от колбасного батона веревочный хвостик.

– Неужели настолько суровых? – мягкосердечная мамуля сразу же пошла на попятный.

– Предлагаю департацию! – сказала я и ловко выдернула из-под ножа аппетитный колбасный кружочек. – Выслать бабулю на дачу в Бурково! Там нет ни компьютера, ни Интернета, ни даже телефона, и она волей-неволей отойдет от дел.

– Будет гулять в лесу, дышать свежим воздухом, пить парное молоко! – воодушевилась мамуля.

– Алле, алле, кто меня слышит?! – человеческим голосом на грани истерики воззвал ее мобильник.

Мамуля обожает нетрадиционные позывные и все время устанавливает на свой телефон звуки живой и мертвой природы. Это ее психованное «Алле, алле!» звучит еще неплохо. На прошлой неделе мобильник нашей великой писательницы то и дело разражался басовитым сатанинским хохотом из арии Мефистофеля в исполнении Шаляпина. Вот это было акустическое шоу не для слабонервных!

– Я, я тебя слышу, – успокоила свой нервный аппарат моя родительница. – Алле?

– Басенька, это мама! – бодро отрапортовал мобильник не по возрасту звонким голосом бабули.

– Где ты, мама?

– Гуляю в лесу, дышу свежим воздухом!

Мамуля отстранилась от трубки, взглянула на нее с изумлением и недоверчиво спросила:

– Пьешь парное молоко?

– Какое молоко в лесу, Бася, ты в своем уме? – спросила бабуля. – Березы я тут доить буду, что ли? Ой, заработалась ты, доча, пора тебе отдохнуть. Не хочешь поехать на нашу дачу в Бурково?

– В сад, все – в сад! – захихикала я.

– Мама, что ты делаешь в лесу с моим ноутбуком? – строго спросила покрасневшая мамуля.

Я перестала смеяться и придвинулась к трубке, чтобы дополнить и расширить вопрос:

– И с моим мобильником?

– И еще с супругой Валентина Ивановича, – невозмутимо добавила бабуля. – Он, наверное, уже ее потерял. Я, собственно, затем и звоню, чтобы вы предупредили Солоушкина – с Раисой Павловной все в порядке, она со мной.

– Что как раз и означает, что с Раисой Павловной далеко не все в порядке! – не удержалась от шпильки мамуля, однако бабуля этой язвительной реплики не услышала, так как уже выключила трубку.

Я забрала у мамули телефон, посмотрела, с какого номера поступил входящий вызов, и тихо выругалась. Бессовестная бабуленция звонила с моего собственного мобильника!

– Не понимаю, что в ее возрасте можно делать в лесу! – возмутилась мамуля.

Папуля, успевший переместиться к сковородке с шкворчащей на ней яичницей, закаменел лопатками и сдавленным голосом поинтересовался тем возрастом, который мамуля устанавливает как предельно допустимый для непонятных дел в лесу.

Тут я должна сказать, что папулина страсть к мамуле является воистину шекспировской: он обожает свою супругу, как Ромео Джульетту, и ревнует ее, как Отелло Дездемону. Я не помню, чтобы мамуля когда-либо давала мужу по-настоящему серьезный повод для ревности, но папуля не пренебрегает даже самыми несерьезными поводами. Правда, ссоры родителей идеально подходят под определение «милые бранятся – только тешатся».

Пока я умиленно созерцала предков, в прихожей хлопнула дверь. И тут же, словно по сигналу, на подоконник обрушился ливень.

– Кто-то пришел? – спросила мамуля, не поднимаясь из-за стола, уже накрытого к завтраку, и рассеянно глядя на побежавшие по оконному стеклу ручейки.

Папуля выглянул из кухни, посмотрел и лаконично сообщил:

– Наш сын.

– Зяма? – неразумно уточнила мамуля.

Разумеется, папулино лицо тут же потемнело до классического мавританского колера:

– У нас вроде один сын?

– У нас тоже! – заверила ревнивца мамуля, безмятежно хрупнув огурцом.

– У кого это – у вас?

В благородном венецианском семействе назревал скандал. Я оставила темпераментных предков выяснять отношения и пошла пообщаться с Зямой. Он отправился прямиком в свою комнату, но дверь запереть не потрудился, и я нахально к нему вломилась.

Братишка лежал на софе, как выброшенный на берег морж. Сходство усугублял серо-розовый костюм, изрядно помятый. Похоже было, что моржа в процессе выброса крепко побило о прибрежные камни.

– Ты задержался, – заметила я, выразительно посмотрев на часы.

– А ты ушла слишком рано и многое пропустила, – парировал Зяма.

– Похоже, что так! – согласилась я, рассматривая сердитую физиономию братца.

На одной его щеке краснели царапины, на другой наливался синевой обширный кровоподтек. На участках тела, закрытых одеждой, вероятно, тоже имелись повреждения: Зяма погладил свое пыльное колено и поморщился, потом потер бок и ойкнул.

– Твоя новая пассия оказалась садисткой? – доброжелательно поинтересовалась я.

Хмурое лицо братца чуточку повеселело.

– Моя пассия? Нет, это не она. – Зяма осторожно прикоснулся к царапине и скривился. – Меня били другие женщины.

Он потрогал фингал и угрюмо добавил:

– И мужчины.

– О! – уважительно протянула я. – Так это была групповуха?

– Вроде того. – Зяма осторожно сел, охнул и испытующе посмотрел на меня:

– Ты точно хочешь это знать, Индиана Джонс?

Это необычное обращение заставило меня понять, что дело серьезное. Лестным именем Индиана Джонс братец называет меня только в случаях, когда ему до зарезу нужна моя помощь. В иные времена я для него Дюха, Индюшка, Индуска и Индейка. Окрестив меня Индией, мамуля даже не догадывалась, что тем самым дарит Зямочке в пожизненное пользование прекрасный виртуальный тренажер для упражнения в остроумии!

– Сейчас сбегаю за жилеткой! – пообещала я, но никуда не побежала, наоборот, поудобнее устроилась в кресле.

– Ну, тогда слушай, – зловеще молвил Зяма и без промедления начал плакаться в мою воображаемую жилетку.

По словам Зямы, он был нещадно и неоднократно бит на протяжении минувшей ночи, не ознаменовавшейся для него новыми романами. Это, конечно, было очень обидно. Зяма, в принципе, не возражает время от времени пострадать за любовь, он даже готов принять пару оплеух в кредит, в расчете на последующее погашение набежавшего долга с процентами, но в данном случае получилось совсем наоборот – это с него истребовали пеню.

– Чтобы человеку набили морду за связь с женщиной, которая уже умерла, – в моей практике такое случилось впервые! – возмущенно сказал он.

– Так это кто – Машенькин муж тебя отделал? – сочувственно спросила я.

– Ах, если бы! – фыркнул братец. – Положим, мужу я бы и сам накостылял! Нет, на меня набросилась чокнутая мужняя мать!

Я не сразу сообразила, что Зяма выдал не ругательство, а непростое для понимания на слух определение степени родства. Чтобы перевести его на нормальный человеческий язык, я потратила с десяток секунд:

– То есть тебя била свекровь покойной Машеньки? А за что?

– Боже, да ни за что! – Зяма порывисто всплеснул руками и смахнул с дивана подушку. Я подобрала ее (зачем добру пропадать!) и сунула себе под бочок. – Просто эта возрастная психопатка увидела, как я заглядывал Машеньке под юбку, и по этому поводу устроила жуткий скандал прямо на поминках!

– Долго же она ждала подходящего случая! – заметила я.

– Почему – долго? Всего несколько часов, – возразил Зяма.

Я задумалась.

– Как это – несколько часов? Машенька ведь умерла еще позавчера?

– Ну и что, что она умерла позавчера? А под юбку ей я заглядывал вчера, на кладбище! – высокомерно и раздраженно ответствовал он.

Тут я и вовсе обалдела.

– Зямка, ты что, чокнулся? Зачем ты залез под юбку мертвой подружке? – Я ахнула и прикрыла рот ладошкой. – Только не говори, что ты хотел попрощаться с ней в своей особой, фирменной манере! Братишка, если ты подался в сексуальные маньяки, я ничего не хочу об этом знать!

– Сама ты маньячка! – обругал меня Зяма. – Мой интерес к ногам покойницы не имел никакой эротической подоплеки! Я просто проверял, на месте ли родимое пятно.

Я молчала, не в силах выразить свои мысли и чувства словами, но взгляд мой был достаточно выразителен, чтобы побудить братца продолжать рассказ.

– Дюха, – Зяма тяжко вздохнул. – Может, ты заметила среди присутствовавших на кладбище одну такую худышку с шевелюрой фантазийного окраса в стиле «энимал»?

Профессиональная терминология художника не помешала мне узнать в описании тощую дамочку с колорированными «под тигра» каштаново-рыжими волосами. Я молча кивнула.

– Это была парикмахерша Машеньки, Ниночка Сигуркина, – объяснил Зяма. – Эта самая Ниночка подошла ко мне, когда я стоял у гроба, и сказала, что она укладывала Машеньку в последний путь. То есть делала покойнице укладку.

– То есть прическу. Но ноги-то тут при чем? – не выдержала я. – Что, ноги покойнице она тоже причесывала?!

– Ноги у Машеньки были не волосатые, – обиделся Зяма. – Ноги у нее были отличные, можно даже сказать, идеальные ноги! Даже родимое пятно их не портило.

– Родимый ты мой! – проникновенно сказала я, нечеловеческим усилием гася назревающую вспышку бешенства. – Я тебя сейчас тоже в последний путь налажу, то есть убью! Ты чего мне голову морочишь? Какие ноги? Какое родимое пятно? Какая парикмахерша?!

– Вроде неплохая, – добросовестно подумав, ответил Зяма. – Я вспоминаю, что при жизни прическа у Машеньки была очень даже стильная, да и после смерти она выглядела вполне прилично. Сигуркина ее причесывала по завещанию.

Слов у меня уже вовсе не было, остались одни эмоции. Я молча подняла брови.

– Машенька в своем завещании отдельным пунктом указала непременные условия организации ее похорон. Она в обязательном порядке потребовала гроб из древесины черного ореха, платье с валансьенскими кружевами и прическу «от Сигуркиной», – Зяма стойко выдержал мой изумленный взгляд и счел нужным между делом просветить меня:

– Между прочим, древесина черного лесного ореха считается очень полезной для здоровья!

– Мертвой Машеньке это здорово помогло! – пробормотала я тихо, чтобы не мешать рассказчику.

– Так вот, насчет Сигуркиной, – без помех продолжил Зяма. – Она Машеньку с полгода не обслуживала, у них там в великосветских кругах какой-то парикмахерский конфликт случился, и Сигуркину от VIP-персон отлучили, сослали причесывать средний класс. Но Машенька свою любимую мастерицу не забыла, в завещании упомянула, и Сигуркина, конечно, не отказалась в последний раз обслужить благодетельницу. Тем более Машенькин муж ей денег за это дал. Но!

– Но? – Я активизировалась в предчувствии сюжетного поворота.

– Но есть люди, которые не умеют держать мысли под контролем и язык за зубами, сколько денег им ни заплати! – с нескрываемой досадой сказал Зяма. – И парикмахерша Сигуркина из их числа!

– Так. – Я поняла, что в сумбурном рассказе братца определенно назрела кульминация. – И что же ляпнула тебе болтливая Сигуркина?

Зяма угрюмо посмотрел на меня и с силой ударил кулаком по диванной подушке:

– Что покойница в гробу – не Машенька!

– А кто? – тупо удивилась я.

– Кто? – Зяма призадумался. – Не знаю, кто... Главное, что не Машенька! То есть это Сигуркина так решила, потому что отросшие корни волос у мертвой Машеньки были, по ее мнению, какого-то не того цвета и качества. А я решил эту информацию проверить со своей стороны, заглянул усопшей под гольфик и увидел, что приметное родимое пятно на месте. Значит, врет Сигуркина, что это не Машенька, это она самая и есть! Ерунда, в общем, полная.

Он в очередной раз потрогал синяк на щеке, покривился и добавил:

– Ерунда, но с последствиями. Хотя я и перекрасился для конспирации в рыжего лиса, но эта злая тетка, Машенькина свекровь, на поминках меня все равно узнала, набежала и расцарапала морду с криком: «Ах, ты, подлец, мало ты с живой Машкой Семе рога наставлял, ты еще и к покойной под юбку лезешь!» А потом на крик и шум подоспел охранник рогоносца Семы, и тут уж начался настоящий кулачный бой...

– Тяжела ты, доля ловеласа! – не без ехидства посочувствовала я.

Потом вспомнила, что изначально у нас с Зямой предполагался серьезный разговор, и собралась с мыслями:

– А от меня-то ты чего хочешь?

– Помощи. С этой мегеры, Машенькиной свекрухи, станется ославить меня как нимфомана-некрофила, – Зяма в сердцах снова долбанул безответную подушку кулаком. – Глядишь, и до наших предков гнусный слушок дойдет. Помоги придумать, как мне оправдаться, если что!

– Чушь какая! – смешливо фыркнула я. – Забудь про Машеньку с ее родней – и все дела!

– Легко тебе говорить – забудь! – обиделся Зяма. – Между прочим, Машенькина царапучая свекровь – хозяйка литературного салона, в который наша муттер бегает по пятницам! Представляешь, чем может обернуться мой невинный интерес к ногам покойной Машеньки?

– Дестабилизацией финансовой обстановки и резким ухудшением морального климата в нашей семье! – опечалилась я.

– Поэтому, Дюха, думай, как в случае чего спасти фамильную честь Кузнецовых!

Хитренький Зяма переложил груз ответственности на мои хрупкие женские плечи и сразу же повеселел. Не буду скрывать, меня это здорово разозлило. Ему, значит, все прелести жизни в диапазоне от адюльтера до мордобоя, а мне сплошная головная боль? Во чужом пиру похмелье? Вроде мне больше заняться нечем!

– Я подумаю об этом завтра, – пообещала я словами литературной героини и пошла собираться на работу.

8

– Он не придет! – в десятый раз сказала Раиса Павловна, в двадцатый раз взглянув на часы.

Катерина Максимовна ответила подружке укоризненным взглядом. Ей уже надоело реагировать на метания Раисы Павловны, которая ужасно нервничала от того, что ушла из дома, не отпросившись у ревнивого мужа – его реакция на этот предосудительный поступок жены была вполне предсказуемой. Раиса Павловна заранее готовилась к строгому выговору и жалела, добрая душа, не себя, а Валентина Ивановича, которому в процессе грядущего скандала предстояло пережить массовую гибель нервных клеток. Катерина Максимовна, будучи старушкой вольнолюбивой и свободной от брачных уз, искренне считала всех ревнивых мужей домашними тиранами, не заслуживающими сочувствия со стороны угнетаемых ими масс.

– Катенька, давай уже будем возвращаться домой! – заныла угнетенная Раиса Павловна.

– Еще пять минут, – сказала неумолимая Катерина Максимовна и высунулась из кустов, чтобы поглядеть на дорогу.

По шоссе четырьмя вереницами в двух направлениях тянулся разнообразный колесный транспорт. В город машины шли заметно медленнее, чем из него: в центре, как обычно в утренний час, были непробиваемые пробки. Небо над городом было низкое, сизое: с востока шла грозовая туча.

– Почему мы должны сидеть в кустах? – расстроенная Раиса Павловна начала капризничать. – Тут могут быть клещи, они нападают нам за шиворот, и мы заболеем энцефалитом!

– Умрем и наконец перестанем мучиться, – хладнокровно добавила железная леди Катерина Максимовна, нисколько не напуганная наскоро обрисованной трагической перспективой.

– А тебя-то что мучит, Катенька? – спросила Раиса Павловна, устыдившись своего эгоизма.

Катерину Максимовну мучило главным образом любопытство, но признаваться в этом она не захотела.

– Голову напекло, – буркнула она.

– Давай встанем вот там, под самолетиком! – Раиса Павловна обрадовалась возможности вылезти из осточертевших ей кустов.

Старый «Миг» на наклонном постаменте затенял своими крыльями часть вытоптанной лужайки на обочине шоссе. Старушки встали под самолетным брюхом и притворились, будто изучают надпись на мемориальной доске. При этом Катерина Максимовна продолжала бдительно косить глазами на дорогу и первой заметила приближающегося пешехода.

– Думаешь, он? – шепотом спросила Раиса Павловна.

– Сейчас узнаем!

Как гранату стиснув в кулаке внучкин мобильник, Катерина Максимовна забежала за пьедестал самолета и под прикрытием военной авиации провела небольшую, но результативную разведоперацию. Пейджер на брючном ремне пешехода зажужжал, мужчина снял аппарат с пояса и поднес к глазам. Раиса Павловна незаметно ретировалась и присоединилась к Катерине Максимовне в тылу стальной птицы.

– Сейчас начнет звонить! – шепнула та и подняла повыше мобильник, как секундомер.

Телефон, заранее лишенный голоса в пользу бесшумного режима вибрации, подал ожидаемый сигнал.

– Алле-о? – кокетливо протянула Катерина Максимовна, с разбегу войдя в образ.

– Катенька, здравствуйте, это Сергей! – деловито проговорил мужской голос. – Я уже на месте и жду вас с нетерпением!

– Ой, Сергей! – Катенька Максимовна артистично захлопала ресничками. – А я про вас совсем забыла!

– Так вы не придете на собеседование? – мужчина заметно огорчился.

– Ой, вы знаете, я сегодня так занята, так занята! Не продохнуть, столько всего навалилось! – прощебетала Катерина Максимовна и отпихнула навалившуюся на нее Раису Павловну. Та не стала придвигаться снова, но максимально вытянула шею, чтобы тоже слышать телефонного собеседника подружки. – Давайте мы с вами в другой раз встретимся, можно?

– Конечно, – голос в трубке совсем упал. – Когда вам будет удобно? Советую не затягивать, конкурсный отбор заканчивается, и вакансия может закрыться в любой момент!

– Не буду затягивать, – пообещала коварная Катерина Максимовна. – Я вам завтра позвоню!

Она выключила телефон, спрятала его в карман и подтолкнула острым локтем подружку:

– Побежали, сядем ему на хвост!

Раиса Павловна предпочла бы сесть в попутную машину и уехать домой, но ей не хватило морального духа воспротивиться планам более энергичной подружки.

С самого начала операцией командовала Катерина Максимовна. Это она подбила Раису Павловну отправить провокационное пейджинговое сообщение абоненту 2486 и самолично приняла последующий телефонный звонок, в ходе беседы демократично назвавшись Катенькой.

Разговор с мужчиной, который представился распространенным именем Сергей, показался умудренной опытом старушке очень подозрительным.

Сергей признался, что действительно знает способ быстро разбогатеть, и выразил готовность поделиться этой ценной информацией с «Катенькой» при условии прохождения ею собеседования. Разговорчивая старушка Катерина Максимовна ничего не имела против доброй беседы, но ее насторожило откровенное нежелание Сергея заранее сообщить суть предполагаемой высокооплачиваемой работы. Также сомнительным показались раннее время встречи – восемь утра – и адрес офиса, географическое положение которого Сергей расплывчато описал словами: «В районе девятого километра, где самолет стоит, а дальше я вас проведу, вы сами не найдете». То, что таинственный путь к богатству пролегает в непосредственной близости от проезжей дороги, только усугубило подозрения Катерины Максимовны.

– Небось проституток вербует, гад! – убежденно сказала она, закончив разговор со скользким типом Сергеем.

– Наверняка! – кивнула Раиса Павловна. – Иначе с чего бы ему интересоваться твоей внешностью?

– Сто-шестьдесят-девяносто, рост сто восемьдесят сантиметров, длинноволосая платиновая блондинка с голубыми глазами! – Катерина Максимовна с удовольствием повторила описание внешности «Катеньки», беззастенчиво позаимствованное ею у родной и любимой внучки Индии.

От себя бабуля добавила только платиновую блондинистость, более или менее точно передающую цвет ее благородных седин.

Решение вывести подозрительного Сергея на чистую воду пожилые дамы приняли коллегиально, но, увидев предполагаемого вербовщика проституток воочию, Раиса Павловна утратила твердость намерений.

– Может, спрыгнем с его хвоста? – робко предложила она, когда они благополучно завершили падением в кустики первую короткую перебежку по следам удаляющегося Сергея. – Похоже, гроза начинается, и вообще... Не похож мужик на сутенера. Жалкий он какой-то, невзрачный, совсем заурядный!

– Много ты видела сутенеров! – Катерина Максимовна фыркнула с таким пренебрежением к жизненному опыту подруги, словно сама все семьдесят с гаком лет только на сутенеров и любовалась. – Чтоб ты знала, криминальная личность как раз и должна выглядеть вполне заурядно, чтобы бесследно теряться среди законопослушных граждан! Отдышалась? Бе-гом!

Она дернула Раиса Павловну за руку и с ускорением потащила подружку сквозь густые заросли дикой мяты.

– Катенька, но как долго мы будем за ним следить? Я устала, и мне домой нужно! – захныкала раскрасневшаяся от физкультурных упражнений на свежем воздухе Раиса Павловна, страстно обняв чешуйчатый ствол каштана на краю лесополосы.

– Зачем тебе домой? – с досадой спросила ее Катерина Максимовна, не отрывая взгляда от рубашки Сергея, мелькающей между древесных стволов.

– Мой супружеский долг... – с пафосом начала Раиса Павловна.

– Он меркнет в сравнении с твоим гражданским долгом! – оборвала ее сознательная подружка. – Разве ты не понимаешь, что мы просто обязаны проследить за этим растленным типом и найти гнездо разврата!

– А что потом? Что мы будем делать, если найдем его? – Раиса Павловна заметно напряглась.

Одна мысль о том, что скажет суровый муж Валентин Иванович, если узнает об их поисках гнезда разврата, привела ее в трепет.

– Мы его разворошим! – твердо сказала несгибаемая Катерина Максимовна.

– Вручную? То есть сами, вдвоем? – Раиса Павловна уперлась, противясь попыткам подружки увлечь ее в глубь лесополосы. Разорение каких бы то ни было гнезд не интересовало ее даже в детстве. – Я лично не хочу ничего такого ворошить! И вообще, с чего ты взяла, что Сергей идет в притон? Может, он просто устремился в лесок по малой нужде!

– Ладно, давай еще постоим тут немного, – Катерина Максимовна слегка сбавила обороты. – Малая нужда – дело святое. Не говоря уж о нужде большой...

Они немного постояли, отдыхая, и правильно сделали: не прошло и минуты, как Сергей показался снова. Петляя между стволами, он бежал, спотыкался и часто оглядывался.

– Не похоже, что он ходил по нужде! – пробормотала Раиса Павловна, быстро присев в мятные кущи.

Катерина Максимовна без задержки приземлилась рядом с ней и согласно шепнула:

– Да, гораздо больше похоже, что гнездо разврата кто-то уже разворошил до нас!

Клетчатый Сергей, путаясь в траве, на высокой скорости прошуршал мимо затаившихся в зарослях пожилых следопыток в сторону дороги. Едва он скрылся из виду, как неугомонная Катерина Максимовна поднялась и резво потрусила в лесок. В небе, успевшем потемнеть, пугающе громыхнуло.

– Куда ты снова, Катя? Зачем тебе туда?! – в сердцах вскричала Раиса Павловна.

– Хочу понять, почему он побежал!

Бывшая учительница Раиса Павловна, всю свою сознательную жизнь прославлявшая и даже культивировавшая в окружающих неуемную тягу к знаниям, с сожалением подумала, что предел любознательности некоторых людей может положить только их физическая кончина.

И как накликала!

Катерина Максимовна, далеко опередившая подружку в беге по пересеченной лесной местности, встретила ее встревоженным окриком:

– Раиса, стой! Не смотри туда, тебе будет плохо!

К сожалению, Раиса Павловна тоже не чужда была опасному любопытству. Конечно, она посмотрела туда, куда не надо было смотреть. И, конечно, ей стало плохо.

Но ведь мало кому стало бы хорошо при виде ухоженных женских ножек, торчащих из серой цементной глыбы!

9

К моему великому изумлению, в офисе меня ждал конвертик с зарплатой. Получив его из рук нашей бухгалтерши Кати, я испытала противоречивые чувства. С одной стороны, порадовалась, что на некоторое время вновь обрела материальную независимость от родных и близких. С другой стороны, огорчилась, что мне не представился случай испытать на Брониче чудодейственное заклинание про падучий тугрик. А Катя, глядя на меня, решила, что я недовольна суммой зарплаты, и решила подбодрить:

– Не расстраивайся, Инночка, тебе Чемоданов обещал дать персональную премию!

– За что это? – удивилась я.

Андрей Петрович Чемоданов – наш рекламный директор. Как все коммерческие деятели, он питает чрезмерное почтение к денежным знакам. Когда мы с Андреем Петровичем стоим рядом в очереди в буфете, мое большое доброе сердце всякий раз обливается кровью. Чемоданов с самой маленькой копеечкой расстается так трудно, что я буквально слышу невысказанный им душевный крик: «Увы, мы не свидимся боле!» – и печальные аккорды марша «Прощание славянки».

– Директору «Мегадента» очень понравилась твоя реклама зубной клиники.

– Правда? – не поверила я. – И чем же она ему понравилась?

– Четким разделением понятий: либо вы слабоумный идиот, либо пациент клиники «Мегадент», – улыбаясь, объяснила Катя. – Получается, что принадлежность к числу пациентов клиники является гарантией хороших умственных способностей. Двойная реклама! Этот мегадентовский босс даже пообещал нам новый заказ.

– Чур меня! Свят, свят, свят! – отшатнулась я.

– Зачем ты так? – обиделась Катя.

Катерина у нас барышня не в меру восторженная и до отвращения патриотичная. Готова жизнь положить за фирму! Простое слово «работа» она произносит так, словно в нем все буквы – заглавные. Когда я слышу Катины прочувствованные речи на тему верного и безупречного служения родной конторе, мне хочется специально для нее заказать в агентстве сувенирной продукции шелковое знамя с логотипом «МБС» – большое, как те флаги, которыми в Америке накрывают гробы национальных героев. А порой мне даже хочется сделать так, чтобы этот флажок Катерине поскорее пригодился.

– Я понимаю, что в нашем рекламном деле без доли цинизма не обойтись, – голосом пионерской звеньевой сказала Катя. – Но стеб убивает талант, а глумливый смех опустошает душу. Я считаю, что к РАБОТЕ нужно относиться с уважением. РАБОТА, какой бы она ни была, нас кормит!

– Поит и спать укладывает, – согласилась я и зевнула.

Меня неудержимо клонило в сон, что вполне могло объясняться кислородным голоданием: в офисе было душно и жарко – жадина Бронич так и не установил кондиционер.

При виде проявленного мною вопиющего отсутствия трудового энтузиазма Катюха снова надулась, и я уже приготовилась извиняться, рассказывая, как много сил отняла у меня РАБОТА над шедевральной рекламой «Мегадента», но тут, на мое счастье, раздался телефонный звонок.

– Тебя, – дуя губы, сказала Катя.

Я с готовностью взяла трубку.

– Ты ли это, любовь моя? – печальным голосом Пьеро вопросил Максим Смеловский.

– Я, я, натюрлих! – бодро отозвалась я.

Мы с Максом старые друзья, еще с институтских времен. Сколько я помню Смеловского, он всегда умел найти повод для вселенской тоски на ровном месте. Для мировой скорби Максу вполне достаточно подгоревшей яичницы или неровно обрезанного ногтя на мизинце. При этом он с подкупающей готовностью может перейти от вековечной печали к бурной радости – такая вот эмоциональная у человека натура. Эту самую натуру во всех ее душевных и физических проявлениях Смеловский без устали жаждет вручить мне в качестве свадебного подарка, но я его матримониальные планы не одобряю. Зачем портить хорошую дружбу плохим браком?

– Инна, дорогая, спаси меня! – с надрывом воззвал Макс.

– От чего на этот раз? – поинтересовалась я.

Обычно я с удовольствием избавляю Макса от переизбытка денег и разнообразных культурно-развлекательных бонусов, которые он получает как звезда местного телевидения. На сей раз я тоже не отказалась бы от бесплатного марш-броска по модным ночным клубам, которые не навещала преступно долго – с неделю, наверное. Вчерашняя похоронная тусовка не в счет, для меня, в отличие от Зямы, она была недостаточно зажигательной.

– Нужно сделать стилистическую правку текста с целью более полного соответствия содержащегося в нем посыла адресной аудитории, – заумно ответил Макс.

– Это нам как раз плюнуть. А кого нужно послать и куда?

– Ах, Инна! – Смеловский вздохнул, как больная корова. – Порой мне трудно поверить, что мы с тобой вместе учились на филологическом факультете!

– Просто ты больше увлекался теорией социолингвистики, а я практикой межличностного общения, – я поднапряглась и выдала по случаю пару незабываемых терминов.

Но переплюнуть Макса мне не удалось.

– Да, да, я помню, структурно-семиотические подходы тебя интересовали крайне мало, – грустно сказал он. – Ты всегда была нацелена на реализацию функционально-коммуникативных актов!

– Но не с кем попало! – уже почти обиженно напомнила я. – Вот с тобой, например, у нас до настоящего функционально-коммуникативного акта так и не дошло!

– Увы мне! – Смеловский снова вздохнул.

Потом ему, видимо, надоело страдать, и он уже другим голосом спросил:

– Так ты поможешь мне с текстом? Прибегай в кафе на углу, я угощу тебя коктейлем «Аста ла виста», мятным салатом и блинчиками с миндально-клубничной начинкой в апельсиновом соусе!

Чувствовалось, что Макс уже ознакомился с новинками меню.

– Ты читаешь с листа? – догадалась я и сглотнула слюнки. – Очень выразительно получается! Уговорил, бегу.

Катя поняла, что я собираюсь досрочно покинуть офис, и посмотрела на меня с великим укором – как смертельно раненный Цезарь на подлого предателя Брута. Я положила телефонную трубку, развела руками и одними губами с преувеличенной артикуляцией сказала коллеге-трудоголичке:

– РА-БО-ТА!

Поскольку соблазнительных речей Макса про коктейль с блинчиками Катерина не слышала, уличить меня во лжи она не смогла.

На улице было жарко, но не так душно, как в офисе, приятный легкий ветерок живо сдул с меня сонливость. До кафешки на углу я добежала за две минуты (очень хотелось блинчиков с миндалем). Я бы и быстрее добежала, но тонкие каблуки босоножек предательски увязали в размягчившемся асфальте. Стремительная летняя гроза, прокатившаяся через город поутру, не убила африканскую жару.

Макс ждал меня за столиком на открытой веранде, а обещанные блинчики с коктейлем и салатом – непосредственно на столе.

– Привет, как дела? – приличия ради спросила я, падая на плетеный стул.

– Плохо, – как и следовало ожидать, ответил великий пессимист Смеловский. – Представляешь, я сегодня перепутал силлогизм с примером категорической подчиненности!

– Жуть, – сказала я и вонзила нож и вилку в золотистый блинчик.

Подробно расспрашивать приятеля о его проблемах не было никакой необходимости. Я не сомневалась, что Макс не затруднится высыпать на меня все детали не сложившегося конструктора своей жизни. Так и случилось.

С аппетитом уничтожая вкусную еду, я узнала, что текущую действительность господину Смеловскому омрачает главным образом работа над новой телевизионной программой «Правда-матка». Тонкой душевной организации Максима претила сама идея передачи, фальшивой от начала и до конца.

– Загнать в студию полдюжины неуравновешенных типов, которые на глазах у тысяч телезрителей будут скандалить, истерить, выяснять отношения и призывать в третейские судьи ведущего, профессионального психолога и съемочную группу! Какая откровенная липа! – возмущался Смеловский, от волнения изменяя академической манере речи. – Все истории выдуманные, все персонажи фальшивые, а мораль вообще не мораль, а совсем наоборот! Публичная стирка грязного белья и массовое валяние в грязи! Я не могу квалифицировать это иначе, как развратные действия в отношении широкой зрительской аудитории! Сплошная чернуха, порнуха и...

Макс замолчал, растеряв все слова.

– И никакого нравственного катарсиса! – услужливо подсказала я.

Это произвело впечатление. До Максима дошло, что его бурное негодование выглядит комично, и он перестал пыжиться. Я воспользовалась моментом, чтобы хлебнуть вкусного клубничного напитка и спросить:

– Но хоть какие-то плюсы у этого мероприятия есть?

– Ну... В коммерческом смысле проект весьма перспективный, – неохотно признался Макс. – Его финансирует немецкая компания, так что бюджет у шоу приличный.

– Значит, тебе за это вопиющее безобразие хорошо заплатят, – подытожила я и промокнула губы салфеточкой. – Короче, чем я-то могу тебе помочь?

Макс вытащил из-под стола портфель, из портфеля папочку, а из папочки пачку бумажек.

– Вот тут у меня монолог гостя в студии, посмотри.

Я посмотрела, увидела заголовок: «Толян, 25 лет, типичный низколобый браток» – и первую фразу: «Ну, это... Я могу, конечно, завалить того козла, о чем базар. Не вопрос!» – и одобрительно кивнула:

– Точно, монолог братка.

– Тебе правда нравится? – тревожно спросил Макс. – Думаешь, низколобые братки именно так и говорят?

Я не стала спрашивать, почему он интересуется моим авторитетным мнением. Многие знакомые считают, будто продолжительная и тесная связь с экспертом-криминалистом и дружба с начальником отдела по борьбе с организованной преступностью автоматически делают меня внештатным специалистом по браткам. Объяснять, что капитан Кулебякин частенько делит со мной постель, но никогда – профессиональные секреты, мне уже надоело. Однако погнать Макса с его бестактным вопросом куда подальше было бы некрасиво. Особенно после того, как я съела всю еду, и до того, как он расплатился по счету.

– В общем, да, примерно так они и говорят, – ответила я.

Но Смеловский явно ждал продолжения, так что пришлось мне расстараться и дать ему полезный совет:

– Я бы еще посоветовала расставить в тексте монолога неопределенные частицы «мля». А то как-то не аутентично звучит!

– Гениально! – обрадовался Макс. – Я же чувствовал, что чего-то такого не хватает! Спасибо тебе, дорогая!

– Не за что, – сказала я, поднимаясь из-за стола. – Всегда пожалуйста! Будет нужно – звони!

Осчастливленный Смеловский остался расплачиваться с официантом, а я неторопливо пошла в офис. После вкусного обеда мое мироощущение существенно улучшилось, жизнь казалась вполне прекрасной, и никаких особых подлостей я от нее не ожидала.

Напрасно!

У дверей конторы меня поджидал Зяма. На воплощение жизненных подлостей мой единокровный браток не тянул, даже будучи слегка побитым и поцарапанным, но его неожиданное появление могло быть недобрым знаком. Вообще-то мы с Зямой никогда не были дружны, как попугайчики-неразлучники. Наше братание (сестрение?) обычно имеет вынужденный характер и происходит главным образом в годину бед и тяжких испытаний. И одновременно с этой годиной заканчивается.

В общем, я слегка обеспокоилась.

Зяма стоял на крылечке, горделиво подбоченясь на виду у заинтересованно поглядывающих на него прохожих девиц и серьезно рискуя получить по спине внезапно распахнувшейся дверью. Вероятно, в ходе ночной драки по спине его не били, и Зяма подсознательно жаждал исправить это досадное упущение. Я подошла поближе, жестом пригласила позера сойти с пьедестала и только после этого сказала:

– Привет. Ты ко мне? С чего бы это?

– Я не столько к тебе, сколько за тобой, – сказал братец, длинным и клейким, как язык лягушки, взглядом слева направо сопроводив проплывающий мимо загорелый бюст.

– А чего не позвонил?

– На счету ноль рублей ноль копеек! Куда только деньги деваются, не понимаю! – Зяма удивленно повертел головой, заодно отследив перемещение в разных направлениях сразу двух фигуристых девиц. – Ты-то где пропадаешь? Бабуля тебя потеряла, уже с милицией ищет.

– С чего бы это? – повторила я. – Это не бабуля меня, это я ее должна искать с милицией! Ты в курсе, что наша неугомонная старушка-огневушка увела у меня мобильник?

– Потому и не может тебе дозвониться!

Зяма похлопал ладонью по сиденью своего скутера:

– Садись, прокатимся!

Я девушка не закомплексованная, на лимузинах и кабриолетах не зацикленная. Могу и на скутере прокатиться, если надо. Мне только прическу испортить не хотелось, поэтому я категорически отказалась от шлема, предложенного Зямой. Впрочем, волосы все равно растрепались на ветру.

– Куда ты меня привез? – сойдя с братишкиного мотоконька-горбунка, я прищурилась на потемневшую от времени вывеску на фасаде изрядно обветшалой двухэтажки времен расцвета кубанского купечества. – Что тут у нас? Филиал краеведческого музея?

– Почти! – Зяма хмыкнул и открыл передо мной тяжелую резную дверь. – Тут у нас райотдел милиции!

– Ой! А зачем мне сюда? – Я в растерянности остановилась посреди полутемной прихожей.

– Затем, что тут тебя ждет следователь Красиков Иван Иванович! – Зяма по-свойски кивнул дежурному милиционеру за пасторальным деревянным заборчиком, протолкнул меня дальше в темный коридор и довел до двери, украшенной табличкой с уже озвученным ФИО. – Тебе сюда! Желаю удачи!

Дверь за моей спиной скрипнула и стукнула. Тощенький лысоватый молодой человек в сиротской белой футболке – надо полагать, упомянутый следователь Красиков – поднял глаза от заваленного картонными папками стола и устремил блуждающий взгляд сквозь очки в мою сторону (плюс-минус пятнадцать градусов).

– Здрасьте. Я, кажется, к вам, – сказала я, приседая в символическом книксене, и вежливо представилась: – Я Индия.

– Индия, – задумчиво повторил следователь Красиков, после чего снял свои очки, неспешно определился с направлением взгляда и сфокусировал его на уровне моих ключиц.

– Кузнецова, – добавила я, ибо знаю, что упоминание одного моего имени, без фамилии, нередко вызывает у свежего человека некий географический коллапс.

– Кузнецова, – повторил Иван Иванович с прежней задумчивой интонацией.

Тогда я сказала еще:

– Борисовна.

И больше ничем не могла ему помочь.

Товарищ Красиков основательно проморгался, проехался взглядом с крутой выпуклости моего бюста до мысков модельных босоножек, смущенно покраснел и спросил с необыкновенной для следователя задушевностью:

– А вы, девушка, по какому вопросу?

Тут мое терпение закончилось.

– Да ни по какому! Зашла попрощаться, – с досадой сказала я, повернулась и дернула дверь.

В коридоре, загораживая узкий проход своими широкими плечами, высился Зяма.

– Дюха, ты куда? – удивился он. – Уже побеседовали? Надо же, а бабку нашу тут целый час мариновали!

За моей спиной в кабинете раздался тихий хлопок – то ли заторможенный следователь Красиков подобрал отпавшую челюсть, то ли шлепнул себя по намечающейся лысине.

– Одну минуточку, девушка! – услышала я. – Насчет бабки... Так вы внучка?

– А кто ж еще? – огрызнулась я. – Репка, что ли?

– Тогда попрошу присесть! – мягкий голос Ивана Ивановича неприятно одеревенел.

Я беспомощно взглянула на Зяму. Он развел руками, нараспев провозгласил:

– Посадил мент внучку! – и некультурно захлопнул дверь кабинета.

Делать было нечего, я нехотя развернулась, проследовала к указанному мне стулу и присела. В чем я провинилась и чего от меня хочет следователь, было непонятно, но на всякий случай я решила подстраховаться и заранее обеспечить себе какую-то защиту. И с этой целью в первую же свою фразу непринужденно ввернула звучное имя проверенного милицейского товарища:

– Итак, я Индия Борисовна, пока что Кузнецова, но скоро буду Кулебякина. А вы, случайно, не знакомы с капитаном Денисом Кулебякиным, ведущим экспертом-криминалистом ГУВД края и моим будущим мужем?

Я от души надеялась, что наш разговор не записывается. Капитан Кулебякин, попади ему в руки такая улика, как мое чистосердечное признание его своим будущим мужем, немедленно организует пожизненное заключение в своих объятиях!

– Кулебякин? Наслышан, – ответил следователь и, как я и ожидала, подобрел.

Во всяком случае, вопрос его показался мне совершенно невинным:

– Вы каким троллейбусом на работу добираетесь, Индия?

– Девяткой, а что? – ответила я, откровенно недоумевая, каким боком касаются следователя мои транспортные проблемы?

– Девяткой, – повторил Иван Иванович, а потом записал эту бесценную информацию на бумажке. – И этот снимок вы в девятке сделали?

На краешек стола, у которого я притулилась, как скромная сиротинушка, легла свежая фотография фрагмента пластикового потолка с отчетливо видимой надписью: «Хочешь стать богатой – 2486!»

– Вы сделали фотку с моего мобильника? Ух, ты! Здорово получилось! – восхитилась я. – А свинюшек не распечатали? У меня там в «Моих картинках» такие поросятки сфотканы славные, просто душечки, они та-ак нежно целуются!

Тут я по выражению лица следователя поняла, что поросячья эротика его не очень интересует, во всяком случае, в данный момент, и потому вернулась от аморального свинства к вполне нравственной теме троллейбусной каллиграфии:

– Вы ищете тот расписанный троллейбус?

– Мы ищем того, кто его расписал.

– А зачем?

Этот простой и естественный вопрос Ивана Ивановича почему-то затруднил.

– Ну... Должны же мы кого-то искать! – подумав, несколько неуверенно сказал он.

– Логично! – горячо одобрила я. – Милиция всегда кого-то ищет!

Некоторое время мы с товарищем Красиковым преувеличенно доброжелательно смотрели друг на друга. Мое терпение иссякло быстрее, а с ним испарились и хорошие манеры.

– Короче, в чем дело? – не выдержала я.

Дело оказалось серьезное, серьезнее некуда, – об убийстве! Ахая и охая, я выслушала скупой рассказ Ивана Ивановича о том, как наша бабуля с Раисой Павловной искали в лесочке встречи с автором троллейбусного послания, а нашли мертвую женщину.

– Кто она? Я ее знаю? – спросила я.

– Было бы здорово, – сказал следователь и тихо вздохнул. – Боюсь, узнать, кто она такая, будет очень непросто. Вся надежда только на вашего будущего мужа и его коллег-экспертов.

О работе Дениса Кулебякина и его коллег-экспертов я знаю главным образом из детективных романов и бульварных газет, которые неутомимо муссируют подробности жутких преступлений и кошмарных ЧП. Я с дрожью вспомнила пугающие сюжеты и по возможности осторожно сформулировала вопрос:

– Видимо, в лесополосе нашли не все? Не целое тело, я имею в виду?

– Нет, тело-то нашли все, но вместе с ним нашли еще два центнера застывшего цемента, – скучно ответил следователь. – И тело неизвестной женщины нашлось как раз внутри глыбы, снаружи остались только фрагменты.

– А...

Я открыла рот и замолчала. Это что же такое должно было остаться снаружи, чтобы стало ясно, что внутри мертвая женщина?! Спросить я постеснялась, но многоопытный следователь угадал не прозвучавший вопрос и любезно ответил:

– С одной стороны глыбы торчали пальцы ног со свежим педикюром, с другой – крашеный локон.

– Уже кое-что! – приободрилась я. – По лаку и краске есть мизерный шанс выйти на педикюршу и парикмахершу! Какого цвета локон?

– В природе такой бывает только у тигров.

– Что?!

Я снова потеряла дар речи. Слова «тигровый локон» и «парикмахерша» соединились в моем сознании так естественно, что я зримо увидела недавнюю картину: вот Зяма с гвоздичками наперевес стоит у гроба, а рядом с ним нервно переминается и что-то таинственно шепчет тощенькая дамочка с волосами, затейливо и сложно окрашенными «под тигра». Как это называл мой брат-дизайнер? «Колорирование в стиле „энимал“! Мгновенное озарение оформилось в страшное подозрение: да уж не парикмахершу ли Сигуркину нашли в лесополосе?

«Погоди, не горячись! – окоротил меня мой внутренний голос. – Мало ли на свете баб с крашеными волосами?»

«С такими – мало!» – уверенно ответила я, конечно, мысленно: привлекать к обсуждению темы следователя Красикова мне по некоторым причинам совсем не хотелось.

Дальнейшее наше общение с Иваном Ивановичем прошло сумбурно и при минимальном моем участии. Он еще что-то спрашивал, я односложно отвечала, потом подписала какую-то бумажку, попрощалась, вышла за дверь – и все это на автопилоте. Только на крыльце райотдела, увидев неподалеку Зяму, восседающего на своем скутере в гордой позе легенды Дикого Запада – ковбоя Буффало Билла, я обрела своеобычную живость.

– Что, все? – спросил братец, при моем появлении гостеприимно потеснившись на сиденье.

– Какое там – все! – Я с разбегу запрыгнула в седло. – Трогай! Уберемся отсюда подальше – я тебе такое расскажу! Закачаешься!

Зяма качнулся заранее, снял скутер с подножки, и мы тронулись.

10

– Да ты не просто тронулась, ты совсем свихнулась! – орал на меня братец пятнадцать минут спустя, бегая кругами по виноградной беседке во дворе нашего дома. – С чего ты взяла, что убили Сигуркину? Почему обязательно Сигуркину? Что, в миллионном городе больше убить некого? Да кто она такая? Простая парикмахерша! Где это слыхано, чтобы простых парикмахерш закатывали в цемент? Чтобы убить кого-то таким образом, нужны очень веские основания!

– Нужно двести кило цемента! Что, собственно, и дает в результате очень веское основание, – сказала я, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие.

Зяма сбился с шага, остановился, всплеснул руками и вскричал:

– Как ты цинична!

– И это говорит человек, шаривший под юбкой у покойницы! – хладнокровно парировала я.

Братишка хлопнул глазами, скривил губы, бухнулся рядом со мной на скамейку, пару раз дернул себя за вихры и сказал:

– Ладно, давай поговорим спокойно. Если ты думаешь, что убитая женщина – парикмахерша Сигуркина, почему не поделилась своими мыслями со следователем?

– Ага, нашел дурочку! – Я покрутила пальцем у виска. – Знаешь, какая у ментов солидарность? Думаешь, я хочу, чтобы Красиков рассказал обо всем Денису? Кулебякин, когда узнает, что меня к следователю вызывали, обязательно поинтересуется темой нашей беседы. Красиков ему все выложит, и как я потом объясню Кулебякину, зачем мы с тобой поперлись на поминки в ночной клуб?

– А вот, кстати, – зачем мы туда поперлись? – запоздало поинтересовался братец.

Я посмотрела на него с жалостью: увы, слабоумие не лечится, Зяма обречен!

– Мы пошли в «ночник», чтобы завести перспективные знакомства! – по слогам, как совсем тупому, сказала я. – Тобой, неотразимый ты наш, живо заинтересовалась гламурная красотка Дашенька, а мне по бартеру мог обломиться «русский лес».

– Одеколон, что ли?

– Сам ты одеколон! Лесной король юга России! – Тут я вспомнила этого самого короля и быстро остыла. – Впрочем, на этот «русский лес» не позарился бы даже голодный жук-короед. Сей господин оказался таким уродом, что мне стало все равно, кто он – лесной король русского юга или наследный принц африканской сельвы...

– Что ж, я понял. Ты побоялась, что Денис узнает о твоей готовности махнуть его на богатенького Буратино! – с покоробившей меня прямотой молвил Зяма. – Ладно, не будем муссировать эту скользкую тему. Предлагаю забыть о похоронах, поминках и всяческой бредятине в диапазоне от неподтвердившихся подозрений Сигуркиной до провалившейся компании по скоростному освоению тобой отечественных лесных угодий!

Я минуту подумала, взвешивая все «за» и «против», и предложила компромисс:

– Давай сначала выясним, кто там, в бетоне? Если не Сигуркина – мы все забудем.

– А если она самая? Что тогда? – Лицо у Зямы сделалось тоскливое-тоскливое.

Я похлопала его по плечу и ободряюще сказала:

– Тогда будет по пословице: «Не было бы счастья, да несчастье помогло!» Тогда ты сможешь достойно ответить всякому, кто попытается представить в искаженном свете твой интерес к ногам покойной Машеньки. Скажешь, что ты проверял слова Сигуркиной, так что это был не возмутительный акт вандализма, а необходимый следственный эксперимент! И тогда получится, что ты не извращенец, а герой-детектив.

Мне и самой понравилось, как красиво я все изложила, а уж Зяма просто пришел в восторг:

– А ведь и верно, Дюха! Если там Сигуркина, то посмертный цемент придает ее бредням определенный вес, так что проверить их, конечно, стоило!

По четкости изложения своих мыслей братцу было до меня далеко, но я поняла, о чем он, и согласно кивнула. Мы пришли к общему мнению и согласовали цели, а вырабатывать план действий пошли домой.

11

Из кухни доносился бойкий стук клавиш. Наша писательница виртуозно исполняла новый авторский этюд для компьютерной клавиатуры с оркестром. Духовые инструменты и медные тарелки успешно заменяли кипящий чайник со свистком и весело подпрыгивающая кастрюльная крышка. Мамуля, всецело занятая творчеством, посторонних шумов не замечала.

Я прошла к плите и погасила газовые конфорки, тем самым исключив из оркестра свистящие духовые и гремящие ударные, а потом поверх мамулиного плеча взглянула на монитор ноутбука. Выхватив из середины листа строчку: «Алый лак на ногте посиневшего скрюченного пальца блестел, как капля свежей крови», – предпочла дальше не читать. Ужастики – это не мое, я предпочитаю жизнеутверждающие любовные и приключенческие романы.

– Привет! – сунувшись в кухню следом за мной, поздоровался с мамулей Зяма.

– Добрый вечер, – не отрываясь от процесса, отрешенно отозвалась писательница.

Мы с Зямой одновременно посмотрели на полочку с фарфоровым слоном, беременным хронометром. Слон укоризненно цыкал, категорически не соглашаясь с мамулиным восприятием времени: часы показывали самое начало третьего.

– Да не вечер еще, добрый день, ма! – заручившись поддержкой часового слона, Зяма попытался вывести мамулю из творческой прострации. – Маму-уля! Ау! Ку-ку! Это мы пришли, твои детки, Зяма и Дюша!

– Мир вам! – не меняя направления взгляда и скорости печати, с завыванием возвестила мамуля.

– Хорошо, что не нашему праху! – опасливо буркнула я и увела брата из кухни.

В прихожей на самом видном месте – на тумбочке под зеркалом – лежал мобильник, красиво перевязанный красным бантиком с конфетной коробки. Праздничное убранство наводило на мысль о подарке, но телефон был мой собственный, отнюдь не новый. Новыми в нем были три пропущенных звонка – от Трошкиной, из офиса и от Дениса – и еще одно письмо, сообщающее о поступлении на мой счет ста рублей. Я догадалась, что это бабуля замаливает грехи, и милостиво решила ее простить. Хотя если бы вместо старого мобильника бабуля вернула мне новый, она могла бы рассчитывать не только на мое милостивое прощение, но также на внучатое благословение и глубочайшую признательность. Я решила, что имеет смысл уведомить об этом родную старушку – не для общего ее развития, а на тот случай, если она вновь умыкнет что-нибудь из моего ценного имущества.

Однако бабули дома не оказалось. В гостиной у телевизора сидел папуля, который смотрел популярное кулинарное шоу. Вернее сказать, он его слушал, потому что в очках для чтения толком не видел экрана. Записывая новый рецепт, папуля возмущенно фыркал и спорил с ведущим. Он и меня попытался втянуть в дискуссию:

– Белокочанная капуста! Дюша, ты когда-нибудь слышала, чтобы в салат «Самурай» клали белокочанную капусту?

– Нет, – коротко сказала я.

Это была чистая правда. Я никогда не слышала, более того – и не стала бы ничего слушать про белокочанную капусту. Как-то так получалось, что у меня всегда находились более интересные темы. Но папуля в мои резоны вникать не стал и полученным ответом остался вполне доволен.

– Вот и я говорю, что это должна быть не белокочанная капуста, а пекинская! – сказал он.

Родитель быстренько записал это кулинарное откровение в блокнотик, от усердия сломал карандаш, поморщился и спросил:

– Дюша, а ты не знаешь, где мой диктофон?

– А ты не знаешь, где наша бабуля? – задала я встречный вопрос.

Клянусь, я спросила это без всякой задней мысли, но папуля уловил некий скрытый намек и насупился:

– Думаешь, это она утащила с собой диктофон?

– Куда?

Тут выяснилось, что бабулю сослали-таки в деревню. Сразу после возвращения нашей старейшей авантюристки из милиции папуля самолично погрузил бабулю в семейный автомобиль, отвез ее в Бурково и оставил томиться в одиночном заключении на даче – без компьютера, Интернета и телефона.

– Но с диктофоном, – напомнила я.

– Не понимаю, зачем он ей понадобился! – рассердился папуля, которому диктофон необходим для работы – чтобы без отрыва от кастрюлек и поварешек оперативно фиксировать свои кулинарные озарения.

– Возможно, бабуля готовится писать мемуары, – предположила я, чем очень огорчила папулю.

Он совершенно искренне считает, что одной писательницы на семью более чем достаточно, и с радостью разделил бы высокую честь иметь в своих рядах труженицу пера с парой-тройкой других ячеек общества. Папуля вообще полагает, что популяции Кузнецовых пора уже прирастать за счет представителей нетворческих профессий. В этом смысле отец питает большие надежды на мое замужество и Зямину женитьбу. Думаю, он будет вполне счастлив, если Зяма сочетается браком с ткачихой, а я выйду за сантехника.

– Дюха, ты здесь? Привет, пап, – в гостиную заглянул Зяма.

Я вспомнила, что у нас с ним есть общее детективное дело, и пошла на военный совет в комнату брата.

– Заседание клуба веселых и находчивых отбъявляется открытым! – провозгласила я, обрушившись на диван.

– Каких веселых и находчивых? Скажи лучше – печальных и забывчивых! – огрызнулся Зяма. – Не вижу никаких поводов для радости. Нам предстоит выяснить, где в данный момент находится парикмахерша Сигуркина. Варианты ответа: А) в бетоне; Б) в любом другом месте. Прямо даже не знаю, что предпочтительнее...

– Для нас или для Сигуркиной?

– Для меня, – признался эгоист. – Как будем выяснять? Я лично об этой самой Сигуркиной не знаю ничего, кроме ее фамилии и номера мобильного...

– Ты знаешь мобильный парикмахерши? Откуда? – перебила я.

– Так она сама мне его сказала, когда мы у гроба стояли, а я запомнил – номер легкий, – объяснил Зяма.

– Ты что, клеил новую подружку прямо у гроба старой?! – Я была шокирована.

– Во-первых, Машенька была совсем не старой, ей еще и тридцати не было, – обиделся братец. – А во-вторых, в отношении парикмахерши у меня никаких таких планов не было. Я узнал ее телефон только для того, чтобы позже позвонить и сообщить о результате своего эксперимента. Мол, проверка показала, что Машенька – это Машенька. Правда, Сигуркина мне не поверила...

– То есть ты ей все-таки звонил? – уточнила я. – Так в чем проблема? Позвони еще раз!

– Уже пытался, но ее телефон не отвечает. Как думаешь, по фамилии и имени в справочной дадут информацию об адресе?

– Смотря где справочки наводить, – со знанием дела ответила я, доставая из сумочки визитную карточку подруги «лесного короля».

– Дай посмотреть! – Зяма выхватил у меня картонку, повертел ее в пальцах и даже понюхал. – У-у-у, какие духи! И кто это у нас тут такая? Что за Даша?

– Хороша Даша, но не ваша! – ответила я, отняв у него визитку. – Впрочем, это мы еще посмотрим, как дело обернется.

Заинтригованный братец округлил глаза (уже не черные бандерасовские, а свои родные, серые), но я не стала отвлекаться на объяснения, уже набирая выбитый на пижонской карточке номер.

Дашенькин мобильник на мой призыв к общению отозвался скучными длинными гудками.

– Спит красавица, – с уверенностью сказал Зяма. – Знаю я этих золотых леди, они до рассвета тусуются, потом до полдника дрыхнут, а по пробуждении вкушают тостики с соком или кофеек с фруктами и едут в салон красоты.

– Ух, ты! – Меня в равной степени впечатлили и Зямина осведомленность, и описанная им программа-минимум. Мне бы так жить! – А в котором часу у золотых леди бывает полдник?

– Где-то с пятнадцати до восемнадцати. – Братец взглянул на свой благородно-простой хронометр марки «Тиссо», потом снова на пафосную визитную карточку Дашеньки и постановил:

– Полтора часа нам с тобой на отдых, а потом поедем по указанному адресу. Как раз успеем к кофе с тостами!

12

В кабинете без кондиционера было жарко и душно, как в бане. Следователь Ваня Красиков обмахнулся картонной папочкой, потянулся за салфеткой и беспомощно выругался. На нежно-розовой упаковке влажных салфеток «Нюанс» кто-то из Ваниных коллег-шутников изобретательно почеркал красным маркером. Теперь салфетки носили непристойное название «Ню-анус», и применять их для освежения физиономии уже как-то не очень хотелось.

Следователь тяжко вздохнул, привстал на стуле, дотянулся до оконной рамы и толкнул ее. Окно проскрипело что-то неразборчивое и распахнулось настежь, едва не стукнув по соломенной шляпе бабусю, устроившуюся на тротуаре с тремя ящиками черешни. По-хорошему, пенсионерку с ее несанкционированной коммерцией следовало бы отогнать от милицейских стен куда подальше, но хитрая бабка, появившись на точке, первым делом отнесла пакет крупной черной черешни дежурному, а затем без устали крутила кулечки для каждого служивого, возникающего на пороге отделения. Следователь Красиков получил свою порцию витаминного продукта прямо в окно. Черешня была замечательно вкусная – не оторваться. По Ваниным прикидкам, милицейская братия слопала не меньше ящика полезного лакомства, так что было бы сущим свинством не позволить доброй старушке распродать остаток товара в облюбованном ею месте.

– Извините, бабуля! Не задел я вас окошком? – виновато крикнул Ваня, опускаясь на мягкий стул, сделавшийся теплым, как насиженное гнездо.

– Не бешпокойща, шынок! – прошамкала бабуленция. – Хошешь еще щерешенки?

Красиков очень хотел «щерешенки», но постеснялся в этом признаться. Насколько он успел заметить, изредка поглядывая в окошко, торговля у бабки шла вяло, на большой заработок ей рассчитывать не стоило – вернуть бы стоимость бесплатно съеденного милицейскими сынками. Окончательно объедать щедрую пенсионерку следователю было совестно.

– Нет, спасибо, сыт уже! – неискренне отказался Ваня и откинулся на спинку стула.

Жарко было – хоть стреляйся. Красиков с нездоровым интересом подумал о табельном оружии, еще пару раз обмахнулся папкой с надписью «Дело» и все-таки вытер вспотевшую физиономию салфеткой с неприличным названием. Стало прохладнее, но совсем чуть-чуть и ненадолго. Ваня ухватил футболку за подол и совершил несколько энергичных взмахов, охлаждая разом и лицо, и живот. Одежда противно липла к телу. Красиков сложил пальцы щепотками, правой и левой ухватил футболку в районе груди, оттянул трикотажную ткань подальше и потряс руками. По животу пробежал приятный холодок. Ваня блаженно зажмурился и повторил процедуру.

– Ты че это делаешь, Ванек? – озадаченно спросил оперуполномоченный Суслов, едва не подавившись черешней при виде следователя, энергично и с нескрываемым удовольствием трясущего воображаемым бюстом.

– Работаю, – быстро сказал Красиков, сдернув, как прищепки, с майки конвульсивно скрюченные пальцы.

На местах их крепления образовались вытянувшиеся трикотажные соски. Опер посмотрел на них с опасливым интересом и сказал:

– Небось с маньяком работаешь? Вижу, вижу. С кем поведешься, от того и наберешься!

– Не знаю, о чем ты, – краснея, пробормотал следователь.

Он сцапал папку, машинально обмахнулся ею, покраснел еще больше, шлепнул «дело» на стол и строго сказал:

– Ну, что там у вас?

– У нас – вот, – добродушно ответил Суслов, протянув ему кулечек с краснобокой черешней.

– А по делу? – Ваня одной рукой залез в газетный фунтик с ягодами, а другой постучал по картонной папке.

– А по делу голяк, – вздохнул опер, на лихой кавалерийский манер устраиваясь на свободном посадочном месте.

Руку с кулечком Суслов удобно установил на спинке стула, и Красиков подвинулся к краю своего стола, чтобы тоже дотягиваться до угощения.

– Никаких следов? – с сожалением спросил следователь, ловким броском отправив в рот черешенку.

– Ну, ты же знаешь – ливень был просто тропический! – напомнил опер, выплюнув в кулак косточку.

Красиков с тоской посмотрел в окно, за которым уже ничто не напоминало о тропическом ливне, заливавшем город поутру. Водосточные трубы и канавы, в жилах которых не так давно бешено клокотала вода, вновь были сухими, как внутренний объем бамбуковой удочки. Едва яростное солнце выпуталось из одеяла грозовых туч, мокрый асфальт задымился, и лужи высохли даже раньше, чем доползли до своих тенистых убежищ загулявшие виноградные улитки.

А ведь этого дождя Екатеринодар ждал неделю! День за днем в метеосводках все громче звучала тема грядущего потопа, приближение грозового фронта дотошно отслеживалось в километровом исчислении, и все только и говорили – когда же, когда? Наконец окончательная дата прорыва хлябей небесных определилась с точностью до трех часов, и истомленные жарой горожане приготовились расчехлять запылившиеся зонтики.

Красиков перевел взгляд на собственный зонт, растопырившийся в углу кабинета. Непромокаемая ткань давно просохла и туго натянулась, как кожа на старом армейском барабане.

– Тропический ливень прошел бесследно, – вздохнул Ваня.

– Именно, что бесследно! – согласился с ним Суслов. – Ни отпечатков обуви, ни следов протекторов – ничего! Преступники выбрали идеальный момент: заехали в лесополосу еще до ливня, когда земля была сухой и твердой, как асфальт. Там, даже если бы по ней слоны скакали, ни ямки не осталось бы!

Красиков усилием воли развеял в своем воображении прелюбопытную фата-моргану в образе скачущего, как балерина, слона и спросил:

– А трава? Помяли же траву машиной!

– Траву помяли, – снова согласился опер. – Машина-то, надо думать, тяжелая, не микролитражка – какой-нибудь добрый джип! Шутка ли, двести кило груза в багажнике припереть! И багажник наверняка такой, из которого цементную чушку поднимать не надо, можно ее просто выкатить.

– Точно, джип, – пробормотал следователь.

– Или полугрузовая тачка-фургон, или вообще маршрутка – у «газели» сзади дверцы очень удобно распахиваются, – сказал опытный опер Суслов и вздохнул. – Можем гадать сколько угодно, следов-то никаких! Если и осталось что-то после них, то утренний ливень все смыл к чертовой бабушке.

– Кстати, о бабушках! – встрепенулся Красиков. – Вот с ними-то преступникам здорово не повезло!

– Очень не вовремя нагрянули бабки, – кивнул Суслов. – Сразу после дождя сухой овражек так затопило, что теперь там три поколения лягушек вырасти успеют! Явись старушки в лесок часом позже – увидели бы на месте ерика с трупом непроглядную водную гладь.

– А приди они часом раньше, могли бы заметить преступников, – с сожалением сказал следователь.

– Не факт! – возразил ему опер. – Тело могли намного раньше привезти. Приблизительное время смерти – от двадцати двух часов до полуночи.

– Убивали, конечно, в другом месте, – вставил Красиков.

Это был даже не вопрос – утверждение.

– Ясное дело, в другом! Не в лесу же они цемент замешивали!

– Они? – въедливый следователь уцепился за слово.

– Конечно, они! Представь, сколько возни! Положим, затолкать труп в большой мешок – не проблема, можно и в одиночку справиться. Да и раствор замесить не вопрос одному, без помощников. Но чтобы залить цементной жижей тело в мешке, уже нужны двое, не меньше: один мешок придерживает, другой раствор льет.

– А что по составу цемента? – с надеждой поднял глаза Красиков.

– Что – по составу? Хороший цемент, наш, местный. Такой в городе на двадцати строительных рынках и еще на сотне точек по загородным трассам продается, бери – не хочу! – Опер развел руками, показывая, что сам-то он брать хороший местный цемент как раз не хочет. – И получается, братец Иванушка, что ничего у нас нет, кроме обрывков лопнувшего мешка. А на нем после дождичка ни единого пальчика, пятнышка, ни-че-го не осталось!

– Вот досада! – с досадой сказал Ваня, выгребая из кулечка последние черешни. – Остается надеяться только на показания того мужика, с пейджером. Он оказался в лесополосе раньше, чем бабки. Может, успел что-то увидеть?

Суслов заглянул в кулечек, ничего там не увидел, с сожалением вздохнул и сказал:

– Хочешь знать мое личное мнение? По-моему, это какие-то маньяки орудуют. Ты экспертное заключение читал? Про выстриженные на макушке волосы?

– Не выстриженные, а срезанные, – поправил Красиков, заглянув в папочку. – Обоюдоострым режущим орудием, возможно – медицинским скальпелем. Узнаваемая деталь, да?

– Незабываемая! – кивнул опер.

И зловеще добавил:

– Похоже, водниковский маньяк вернулся на тропу войны...

В душном кабинете установилось гнетущее молчание. В тишине послышался шамкающий старушечий голос:

– А вот кому щерешенка, шладкая щерешенка!

– Эй, бабка! – встрепенувшись, гаркнул бесцеремонный опер. – Что там у тебя еще осталось? Один ящик? Я его покупаю. Хороша у тебя черешенка, мать!

– Ой, хороша, шынок! Хороша! – радостно поддакнула старушонка. – Сама по полтиннику за кило покупала!

– Так ты, бабка, спекулянтка? – свесившись из окна, заржал веселый опер.

Низко перегнувшись, он подхватил ящик с черешней и затащил его в кабинет.

– Убери свою кормушку с моего окна! Устроил балаган из кабинета следователя! – рассердился Красиков.

Он подвинул Суслова с его ящиком и закрыл окно, едва не зацепив бабулькину голову в соломенной оплетке во второй раз.

– Нервный парнишка! – неодобрительно пробормотала старуха, проводив взглядом закрывающиеся створки.

С уходом со сцены ментов дикция у бабки значительно улучшилась, да и согбенная спина заметно распрямилась. Она дождалась, пока окно полностью закроется, сняла шляпу и, обмахиваясь ею, как веером, подобралась к подоконнику. Под прикрытием соломенного чепца пошарила в уголочке и ловко спрятала найденный предмет в карман застиранного ситцевого фартука.

Маскировочная черешня закончилась очень своевременно, засиживаться под окном кабинета следователя сверх необходимости бабуля не планировала: диктофон хоть и был рассчитан на двадцать четыре часа непрерывной работы, но за закрытым окном не улавливал ни звука.

13

Зяма потратил свои полтора часа на послеобеденный сон, а я – на то, что велеречивый Максим Смеловский назвал бы коммуникативными актами. Первый из них я провела с Денисом Кулебякиным – просто потому, что его телефонный звонок числился в моем списке пропущенных вызовов под номером один.

Безответственная бабуля мобильник совсем разрядила, так что разговаривать мне пришлось, сидя на тумбочке в прихожей. В нашей большой квартире лишь в этом помещении есть вакантная розетка, все остальные перманентно занимают различные важные приборы: холодильник, микроволновка и тостеры-ростеры в кухне, стиралка и фен в ванной, компьютеры, телевизоры, настольные лампы и такие мелкие штуковины с электроподогревом вонючих пластинок от комаров – в жилых комнатах. Относительно розетки в прихожей все члены нашей семьи давно договорились о целевом ее использовании для питания сотовых телефонов. На мое счастье, в данный момент доступ к «кормушке» был свободен. Я поставила свой телефон заряжаться и позвонила милому на мобильник, но Денис, видимо, уже потерял желание со мной общаться. Он долго не брал трубку, а, взяв ее, шумно засопел.

– Дениска, дорогой, привет, это я! – нежной птичкой зачирикала я, смекнув, что милый за что-то на меня сердится.

– Что тебе надо? Уйди! Оставь меня в покое! – забормотал он в ответ.

– Что?! – Я сразу же потеряла всякую кротость. – Мне – оставить тебя в покое?! Кулебякин, ты наглый хам!

– Ой, Инка, это ты? – встрепенулся Денис.

Сообразив, что прогонял он кого-то другого, я подобрела, но не сильно. Ровно настолько, чтобы не бросить трубку сей же миг. Этого короткого мгновения Кулебякину хватило, чтобы успеть объясниться:

– Хам не я, а Барклай! Это он совал мне трубку, пока не разбудил.

Это объяснение не показалось мне абсурдным. Я уже привыкла, что умница бассет по собственной инициативе служит Денису секретарем и подходит к телефону гораздо быстрее, чем хозяин. Это случается так часто, что у меня уже стала вырабатываться странная привычка начинать телефонный разговор не с банального «алло», а по-барклайски – с эмоционального «гау!». Еще немного – и я тоже стану облаивать своих телефонных собеседников.

Пока я оценивала перспективы такой необычной линии поведения в общении с надоедливыми поклонниками и непосредственным начальником, капитан Кулебякин перешел от защиты к нападению:

– Ты почему не отвечала на мои звонки? Где ты?

– А ты где?

Я запоздало сообразила, что воссоединение верного бассета с любимым хозяином может означать только одно: Денис уже вернулся из огорчительно непродолжительной командировки и отсыпается дома, готовясь, в частности, к полноценным коммуникативным актам со мной, любимой. В другое время я бы обрадовалась открывающимся постельным горизонтам, но сейчас это было совсем некстати. Можно было не сомневаться, что мой любимый мент обязательно воспрепятствует нашему с Зямой маленькому детективному расследованию: капитан Кулебякин питает глубокую неприязнь к сыщикам-дилетантам.

– Я-то дома, а ты где?

Мой вопрос мячиком вернулся ко мне же. Ответ я еще не придумала и принялась тянуть резину.

– Я-то где? Я здесь.

– Где – здесь?

– Ну, тут.

– Где – тут?!

– Сейчас, погоди, узнаю, как это называется...

Я яростно чесала голову, в которой, как на грех, не было ни одной дельной мысли. Что бы такого соврать?!

– Ты, что, не знаешь, где находишься? – Голос милого стал холодным, твердым и опасным, как айсберг, потопивший «Титаник». – А с кем ты там, можно узнать?

– Конечно! – вскричала я, хаотично озираясь по сторонам в поисках хоть какой-нибудь подсказки.

На глаза очень удачно попался старый Зямин мольберт, который братишка давно собрался выбросить, но до помойки не донес, так и забыл в углу просторной прихожей. Кто-то из моих изобретательных родственников придумал использовать мольберт как доску объявлений, нововведение прижилось, и теперь на наклонной поверхности стенда разноцветными чешуйками трепещут бумажки, приколотые кнопками. Правда, ротация записок происходит медленно, и порой сообщение находит адресата бесконечно поздно. К примеру, я только сейчас обнаружила среди посланий разных времен и народов пожелтевшую записку, адресованную лично мне: «Дюшенька, купи мне, пожалуйста, свечи!» Подпись под текстом была неразборчивая, а даты и вовсе не имелось, так что я никак не могла понять, кто из близких просил меня сделать покупку, когда и какую именно. И что за свечи были нужны? Парафиновые? Бенгальские? Автомобильные? Ректальные? Успокаивало только одно: судя по заскорузлому виду бумажки, вопрос с покупкой загадочных свечей давным-давно как-то решился без моего участия.

Следовало признать, что мольберт объявлений является не самым эффективным средством связи, но в данный момент он мне очень помог.

– Я на вернисаже! – радостно вскричала я, с благодарностью погладив шершавую доску в маленьких разноцветных нашлепках. – На выставке произведений современных художников! Миниатюристов! Может, ты тоже сюда приедешь?

– Нет уж, лучше вы к нам! – Денис отреагировал именно так, как мне того хотелось.

Из всего многообразия событий, которыми чревата жизнь современного человека вообще и эксперта-криминалиста в частности, капитана Кулебякина меньше всего привлекали именно вернисажи, и тому есть серьезные причины.

Как-то на заре нашего знакомства я потащила Дениса на юбилейную выставку известного художника-иллюстратора, сделавшего себе имя на оформлении фантастической литературы. Честно скажу, мне его абстрактные рисунки не слишком понравились. Приходилось сильно напрягать воображение, чтобы найти в них хоть какой-то смысл. Поэтому я здорово удивилась, когда капитан Кулебякин в ответ на традиционный вопрос жаждущего комплиментов художника: «Как вам мои работы?» – с жаром принялся нахваливать авторские произведения. Мол, все просто здорово, очень натуралистично, а жареная курица вообще как живая... В результате выяснилось, что за книжку, великолепно иллюстрированную юбиляром, мой простодушный милицейский друг принял забытое кем-то на столике меню. Получился большой конфуз, после которого Денис старательно дистанцируется от всяческих культурных мероприятий богемного характера.

Вот и теперь он наотрез отказался примкнуть ко мне на воображаемой выставке, чему я была искренне рада. Более того, я успешно использовала эту же домашнюю заготовку в последующем телефонном разговоре с Катериной.

– Ты куда пропала в разгар рабочего дня? – очень недовольным тоном спросила коллега-трудоголичка.

– Я понесла в массы знамя компании «МБС»! – пафосно ответила я. – Без устали пиарю нашу контору в кругу потенциальных клиентов на выставке современного искусства.

– Я тоже хочу на выставку! – заныла Катя. Ее отношение к культурно-массовым шоу диаметрально отличалось от Денискиного.

– Давай, – коварно согласилась я. – Третьей будешь! Я тут с капитаном Кулебякиным. Помнишь его?

Еще бы Катерина не помнила Кулебякина! Она вместе с нами присутствовала на том историческом бенефисе иллюстратора и расценила комическое выступление Дениса как публичное позорище славного имени «МБС». Сказать, что после этого капитан Кулебякин стал для нее персоной нон-грата – значит, ничего не сказать. В общем, моя утонченная и чувствительная коллега побрезговала нашей плебейской компанией, и я не стала на нее за это обижаться. Пусть себе сидит в конторе, а я милым образом займусь своими делами!

Последней я позвонила Трошкиной. В отличие от Денискиного «секретаря» Барклая, она схватила трубку сразу же, но вместо ожидаемого приветствия послала мне такое громкое и грозное сопение, что я задумалась – не завела ли и моя подружка четвероногого адъютанта? Может, это новое модное веяние и мне тоже пора купить какого-нибудь дрессированного хомяка для транспортировки ко мне и от меня ультратонкого мобильника?

Пока я озабоченно соображала, не отстаю ли от времени, у Трошкиной прорезался голос, и она очень неласково спросила:

– Небось стыдно тебе?

Я прислушалась к своим ощущениям и честно ответила:

– Не очень... А должно быть стыдно?

Алка возмущенно ахнула и вскричала:

– Ты еще спрашиваешь?! Боже, у тебя совсем нет совести!

– Ты это сейчас с кем разговариваешь? – с интересом спросила я. – Если с Господом нашим, то выбирай выражения, а не то нарвешься за свою непочтительность на кару небесную!

– Ты сама нарвешься! – злобно пригрозила мне обычно милая и кроткая Трошкина.

В трубке загудело.

Очевидно, Алка была в бешенстве. На такое редкое зрелище стоило посмотреть, поэтому я немедленно отправилась к подружке – благо идти было недалеко: она живет в том же подъезде, что и я, только двумя этажами ниже.

Разгневанная Трошкина была прекрасна. Она трясла распущенными волосиками, размахивала кулачками, топала ножками и была примерно так же страшна, как рассерженный щенок пекинеса. С высоты своего далеко не среднего роста я с умилением посмотрела на эту фурию карликовой породы и добрым голосом Гулливера, предлагающего мировую воинственным лилипутам, спросила:

– Ты не иначе палец прищемила, Трошкина? Чего орешь и дергаешься?

– Ах, так! Ах, ты! И он тоже! Вы оба! – зайцем заверещала взбешенная Алка.

– Разрабатываешь тему «Местоимение»? – Я подивилась, как широко распространился в массах филологический зуд.

Определенно, это какая-то инфекция. Вот уже и Трошкина вслед за Смеловским, не щадя себя, грызет гранит родной словесности! Того и гляди, без зубов останется!

Пока что зубы у Алки были в порядке, и она ощерила их, как маленький злобный хомячок:

– Как можешь ты, моя лучшая подруга, почти что сестра, давать телефон своего брата чужим теткам!

– Погоди, не так быстро, – я немного запуталась в перечислении близкородственных связей. – Какие тетки? Какой телефон?

– Зя... Зя-а-а...

Не договорив, Трошкина бурно разрыдалась. Пришлось ее успокаивать, утешать, отпаивать водичкой и между делом вникать в суть очередной маленькой трагедии.

Оказывается, побитый Зяма после кулачного боя на поминках отправился зализывать раны не куда-нибудь, а к Алке!

– Старая любовь не ржавеет! – пробормотала я, узнав эту сенсационную новость.

За Трошкиной действительно не заржавело оказать раненому бойцу первую помощь, но сугубо медицинскими процедурами дело не ограничилось. Пока сочувственно ахающая Алка спешно откупоривала пузырьки с зеленкой и йодом, Зяма вел себя вполне прилично, но когда она стала рвать на бинты ветхую простынку, братец проявил себя с худшей стороны. Или с лучшей – это как посмотреть... Короче, простынке они нашли другое применение, и все было хорошо и даже прекрасно до того момента, когда неожиданно зазвонил Зямин мобильник.

Произошло это в четвертом часу утра. В это время утомленный войной и любовью Казимир Великолепный уже спал, а растроганная Трошкина, как и подобает идеальной боевой подруге, стерегла его богатырский сон и от нечего делать перебирала в уме пикантные подробности последней постельной битвы. Гортанный крик мобильника, радостно распевающего «Акапулько, ай-яй-яй-яй!», очень некстати пришелся на кульминационный момент сексуальной ретроспективы. Потревоженная Алка испугалась, что песенный вопль разбудит почивающего Зяму, и, не зная, как выключить чужой телефон, сама ответила на звонок.

– Я же не знала, кто это! – оправдываясь, буркнула она. – Я думала, это что-то важное, может, по семейной части...

Оказалось, что звонок был не по семейной части, а по личному вопросу. Когда Трошкина, прикрываясь ладошкой, приглушенным голосом аллекнула в трубку и вполне логично поинтересовалась личностью звонящего, какая-то незнакомая баба вместо ответа сказала:

– Это не Инна.

– Да, это не Инна, это Алла! – сердясь, ответила ей Трошкина. – А если вам Кузнецова нужна, то звоните на мобильный ей, а не ее брату!

Хотя Алка старалась быть вежливой, ее отповедь прозвучала достаточно резко. Незнакомая тетка живо положила трубку и больше уже не звонила, но Трошкина все равно ужасно расстроилась. Она до утра хлюпала в подушку и к моменту Зяминого пробуждения чистосердечно раскаялась в содеянном. Не в том, что подняла трубку, а в том, что снизошла до ее хозяина – неисправимого распутника, моральное падение которого продолжается теперь уже при попустительстве его ближайших родственников.

Я даже не догадывалась, какая из знакомых теток могла среди ночи искать меня через моего брата, но почувствовала вину перед Трошкиной авансом. Я ведь и в самом деле собиралась организовать Зяме новое знакомство, весьма многообещающее в смысле ускорения его морального падения!

Если бы не желание разобраться в истории с убийством, я бы отказалась от этой затеи, но любострастная Дашенька нужна была нам как источник информации о пропавшей парикмахерше Сигуркиной. Кто, кроме моего обольстительного братца, мог побудить этот источник фонтанировать? Поэтому, боюсь, мои заверения, будто Зяма уже исправился, остепенился и обратил свой взор в сторону Трошкиной в надежде на серьезные, прочные и долговременные отношения, прозвучали недостаточно убедительно. Алка мне не поверила и после моего ухода наверняка вернулась в остывшую постель с целью затопить ее горючими слезами.

Мысленно я поклялась себе в ближайшее время найти в своем плотном графике самозваного детектива окошко для продолжительной умиротворяющей беседы с подругой и пошла будить Зяму. Пора было отправляться с визитом к золотой леди Дашеньке Павелецкой.

14

– На что ты меня толкаешь? Я не буду этого делать! Не пойду, не уговаривай! – отбивалась Раиса Павловна Солоушкина.

– Пойдешь, Раечка. Пойдешь как миленькая! – коварно усмехнулась Катерина Максимовна, отщипнув кусочек от свежего пирожка с абрикосами. – А не пойдешь, так я твоему деду все расскажу!

– Все-все? – встревожилась Раиса Павловна.

– Все, – глубоко кивнула ее подружка-шантажистка. – Как ты среди ночи незнакомому мужику звонила, как спозаранку за город на свидание к нему побежала, как в чащу ушла в поисках гнезда разврата... Да, а в лесополосе еще подглядывала за чужим дядькой сквозь березовые стволики!

Опешившая Раиса Павловна молча хлопнула глазами, а Катерина Максимовна с нескрываемым удовольствием укусила пирожок и с набитым ртом промычала:

– Доказывай потом, что ты не нимфоманка-вуайеристка!

Многолетняя практика разгадывания кроссвордов в печатных изданиях самой разной направленности чрезвычайно обогатила словарный запас добропорядочной учительницы.

– Катя! – покраснев, вскричала без меры возмущенная Раиса Павловна. – Я же все это делала не сама по себе! И не по собственной воле, а по твоей указке! И кто ты после этого?!

– Нимфоманка и вуайеристка, – абсолютно невозмутимо заявила Катерина Максимовна, хлюпнув кефиром. – Активная! А ты – пассивная. Легче тебе от этого?

Легче Раисе Павловне не стало, наоборот, сильно подурнело. Она в сердцах шваркнула в мойку недомытую тарелку, упала на табуретку и воззрилась на бессердечную подружку подозрительно заблестевшими глазами.

– Да в чем проблема-то? – почувствовав себя неловко, заерзала на табурете Катерина Максимовна. – Зайдешь, постоишь в прихожей, заменишь карточку в Дюшином телефоне – и айда обратно. Минутное дело!

– А если ее телефона в прихожей не будет? – обиженно посопев, сдалась Раиса Павловна.

– Будет, будет, не сомневайся! Аппарат у меня разрядился насмерть, Дюшенька непременно поставит его заряжаться, а единственная свободная розетка у нас как раз в прихожей.

– Некрасиво это как-то. Похоже на воровство, – вздохнула баба Рая.

– Да ты что?! Какое воровство? – Катерина Максимовна аж подпрыгнула на табурете. – Ты поменяешь старую сим-карточку на абсолютно новую! Я ее час назад купила! Хороший номер, модный выгодный тариф, куча денег на счету, все возможные подключенные услуги! Да Дюша будет просто счастлива!

– Почему же, в таком случае, ты хочешь осчастливить ее тайно? – съязвила Раиса Павловна.

– Опять тебе объяснять? – нахмурилась Катерина Максимовна.

Она потратила битый час на то, чтобы вновь завербовать малодушную подружку в свои активные союзницы. С трудом успокоив рассерженного ревнивца-мужа по возвращении с чрезмерно затянувшейся утренней прогулки, Раиса Павловна решительно не желала ввязываться в новые авантюры. Пришлось аргументированно объяснять, что авантюра все та же, старая. Так сказать, второй акт Марлезонского балета.

– Органы ищут нашего лесного дядьку. Того, который назвался Сергеем. Подозревают, что он и есть водниковский маньяк, – доходчиво, как во времена успешной педагогической деятельности, объяснила подружке Катерина Максимовна. – А про водниковского маньяка тебе рассказывать не надо, в прошлом году все местные газеты о нем писали.

– Три зверски убитые девушки! – невольно содрогнувшись, вспомнила Раиса Павловна. – И все, как на подбор, красотки!

– Длинноногие, высоченные, как манекенщицы! – кивнула Катерина Максимовна. – Молоденькие дурочки. Сами, по доброй воле, пошли маньяку в лапы.

– В точности как мы с тобой! – чувствительная Раиса Павловна повторно содрогнулась.

– Ну, мы-то с тобой не молоденькие, – возразила ей Катерина Максимовна. – И не дурочки.

Тут она с сомнением посмотрела на трясущуюся подружку и сочла нужным продолжить объяснения:

– А вот внученька моя на тех несчастных дурочек очень даже похожа: тоже молодая, неопытная. И высоченная, как каланча! – Показывая, какая у нее высоченная внучка, любящая бабушка проехалась взглядом по кухонному шкафчику типа «пенал» и зафиксировала взор в верхней его точке – на керамическом горшке с плющом, побеги которого затянули половину стены и лезли все выше. – Теперь-то я понимаю, почему этот гад ползучий поганит потолок!

– Почему – поганит? – робко возразила Раиса Павловна, тоже посмотрев на горшечное растение. – По-моему, это очень красиво смотрится!

– Красиво? Ну, не знаю, – усомнилась Катерина Максимовна. – Но придумано неглупо, это точно! Чтобы увидеть малозаметные каракули на потолке, нужно иметь высокий рост и острое зрение. Стало быть, низкорослые немолодые люди отборочный конкурс не проходят.

Сообразив, что ползучим гадом Катерина Максимовна назвала не ее зеленого питомца, а коварного маньяка, Раиса Павловна успокоилась и смогла продолжить дедуктивное размышление:

– То есть призывная надпись «Стань богатой!» и номер пейджера заведомо адресовались высоченным девчонкам – на женский пол отчетливо указывает род прилагательного!

– Кроме того, прошу учесть, что в общественном транспорте обычно катаются не самые обеспеченные девочки, а молоденькие красавицы сплошь самолюбивы и мечтают о лучшей доле! – подхватила Катерина Максимовна. – И каждая хочет подняться выше других, так что не станет делиться счастливым шансом с подружками! Вот почему никаких выходов на маньяка не было ни у кого, кроме его жертв!

Подружки уставились друг на друга, возбужденно блестя очками.

– Катя! – вручную умерив колебания высоко вздымающейся груди, торжественно сказала Раиса Павловна. – Мы с тобой сами, своими собственными силами, раскусили маньяка!

– Своими собственными вставными челюстями, – сострила Катерина Максимовна.

Она улыбнулась, но тут же нахмурилась и твердо сказала:

– Рая, я подозреваю, что маньяк не остановится. Он успел размечтаться о новой жертве и видит в роли таковой высокую стройную блондинку, с которой недавно беседовал по телефону. Причем, номер ее мобильного он знает. Рая, моя внучка в опасности!

Раиса Павловна испуганно округлила глаза и понизила голос до благоговейного шепота:

– Катенька! Поменявшись «симками» с внучкой, в опасности окажешься ты! Я боюсь...

– Чего же? – Отважная старушка Катерина Максимовна нисколько не испугалась.

Наоборот, она довольно ухмыльнулась, вытянулась в струнку и ласково огладила ладонями свои совсем не толстые бока:

– Боишься, что я не приглянусь маньяку?

15

На сей раз в качестве транспортного средства Зяма подогнал к нашему дому не скутер, а машину.

– Не бывает второго случая произвести первое впечатление, – назидательно сказал мне многоопытный братец. – Если мы прикатим на мопеде, прекрасная дама того и гляди примет нас за малоимущих студентов!

Чтобы произвести неизгладимое впечатление на прекрасную даму, Зяма облачился в новые льняные штаны цвета молодой древесной лягушки и поплиновую рубашечку модной в этом сезоне военно-маскировочной расцветки. С мужественным окрасом мануфактурного изделия несколько диссонировали его фасон – на широкой груди псевдоармейской рубашки во множестве топорщились рюшечки – и прическа вольнонаемного Зямы: братец заплел свой рыжий хвост в аккуратную девичью косицу. Темные очки, закрывающие его физиономию так же широко, как защитные окуляры – лица сигнальщиков на палубе авианосца, придавали оригинально экипированному братишке некоторое сходство с Джеймсом Бондом, проворачивающим очередную секретную операцию «под прикрытием» – в образе, который был одинаково близок воинственному Черепашке-ниндзя и очкастой Черепахе из мультика про Львенка, лежавшего на солнышке. Чтобы не отстать от братца, я надела ситцевую кофточку с кружавчиками и двухслойную пятнисто-цветастую юбку, похожую на кринолин невесты, как следует повалявшейся в свадебном торте с розочками. Экспериментировать с прической мне было лень, и я просто прикрыла голову соломенной шляпкой. Оглядев себя в зеркале перед выходом из дома, мы с Зямой единодушно решили, что выглядим весьма эффектно. Укреплению этого мнения очень поспособствовал папуля, который случайно присутствовал при нашем выступлении из квартиры и так впечатлился, что уронил в мусоропровод ведро. Оно гремело по металлической кишке с седьмого этажа на первый синхронно с опускающейся кабиной лифта и вполне заменило собой торжественные фанфары.

Почти новый «Рено», на который Зямка угрохал все свои накопления и еще залез в долги, выглядел несравненно солиднее скутера, но никак не мог объезжать автомобильные пробки по тротуарам и газонам, поэтому к «утреннему» кофе с тостиками мы опоздали. Когда наш представительский автомобиль причалил к подъезду новой элитной многоэтажки, стрелки на Зямином хронометре образовали четкую вертикаль.

– Семнадцать тридцать ровно, – с непонятным мне удовольствием произнес седовласый джентльмен в темных брюках и светлой рубашке, под воротничком которой болтался черно-белый галстук, полосатый и узкий, как жезл гаишника.

Он однозначно ассоциировался с функциями типа «держать и не пущать» и должен был здорово помогать консьержу в его нелегкой охранно-заградительной работе.

– В шестую квартиру, к Дарье Михайловне? Как вас представить? – спросил он.

Вчера я немного выпила и теперь не помнила, успела ли представиться Дашеньке по всей форме. На всякий случай имело смысл напомнить ей о нашей предварительной договоренности, поэтому я отрекомендовалась так:

– Скажите Дарье Михайловне, что к ней пришли новые знакомые с кладбища.

Привратник слегка приподнял одну кустистую бровь, и я подумала, что выразилась неловко. У большинства людей на кладбище знакомые старые. И мало кто, будучи в здравом уме и трезвой памяти, ожидает таковых с визитом к себе домой!

Чтобы не напугать Дашеньку, я пустилась в объяснения:

– Мы по вопросу обмена!

Мне хотелось надеяться, что Дарья Михайловна вспомнит о своем же собственном предложении «махнуть» «короля русского леса» на августейшего повелителя Казимирляндии. Но консьерж, конечно, был не в курсе этой нашей предварительной договоренности, поэтому я вполне поняла, почему при упоминании неведомого кладбищенского обмена в его голосе зазвучало опасливое удивление:

– Какого обмена? Жилплощадью?

– Нет-нет, – успокоила я, искоса взглянув на Зяму, который воспользовался проволочкой, чтобы пригладить торчащий вихор, глядя в тонированное стекло привратницкой. – Не жилплощадью. Исключительно движимым имуществом!

Не знаю, как неэротичный «лесной король», а Зямка, если верить знающим людям женского пола (например, той же Трошкиной), способен двигаться о-го-го как!

– Минуточку, я ее спрошу, – седой страж башни отвернулся, чтобы пошептаться с телефоном.

Судя по взглядам, которые он в процессе секретного разговора во множестве бросал на Зяму, Дашенька Павелецкая запросила и получила подробнейшее описание внешности моего брата. Зяма это тоже понял и не поленился показать себя во всей красе. Он по собственному почину исполнил перед консьержем несколько типичных упражнений из показательного выступления культуриста. Очевидно, это небольшое боди-шоу осталось весьма эффектным даже в немногословном пересказе консьержа, потому что сразу же после того, как Зяма выпятил челюсть, слегка присел и напряжением имеющихся у него мышц образовал из верхних конечностей и плечевого пояса отчетливо бугорчатую букву О, из трубки послышался восторженный индейский крик «Вау!» и решительная команда:

– Пропустите их, Илья Захарович, дуся, пропустите!

«Дуся» Илья Захарович козырнул телефону, и дал нам доступ к лифту. Зеркальная кабинка с мягкими пуфиками вознесла нас на шестой этаж, в просторный холл – назвать его лестничной площадкой язык не поворачивался. Да и не было там никакой лестницы, имелось только два лифта, один из которых доставил нас с Зямой, а второй в это самое время с тихим шмелиным гудением влек кого-то вниз.

Квартира на шестом этаже была всего одна – та самая, нужная нам, тоже шестая. Порог этого жилища был символически обозначен тем, что я с расстояния в пяток метров приняла за квадратный коврик. Сделав по направлению к двери несколько шагов, я поняла свою ошибку, испуганно ойкнула и остановилась, крикнув в спину брату:

– Зяма, под ноги смотри!

Братец, едва выйдя из лифта, добавил к числу своих видимых прелестей обольстительную улыбку, сфокусировал ее ослепительное сияние точнехонько на дверном глазке и целеустремленно двинулся вперед. Мой окрик заставил его отдернуть вытянутую ногу и посмотреть на «коврик». В следующую секунду Зяма издал непередаваемый звук, который я назвала бы восторженный всхрюком, и рухнул на колени. Он сначала молитвенно сложил ладони, потом разлепил их и благоговейно потрогал то, что с моего места выглядело, как антрацитово-черная дыра, блестящим спиралевидным коридором уходящая в глубь бетона и далее – в бесконечность.

– Что это? – шепотом спросила я.

В единственную версию, возникшую у меня, – будто хозяйка квартиры от своего порога и до основания башни соорудила скоростной спуск по типу водяной горки – как-то не верилось. Взрослая ведь уже девочка, эта Дашенька, да и кто бы ей разрешил делать такую дикую перепланировку здания!

– С ума сойти! – восхитился Зяма.

Глядя, как он трясет пальцами над пугающей дырой, нетрудно было поверить, что это его пожелание уже сбылось.

– Это, Дюха, просто шедевр! Настоящее произведение авангардного искусства – граффити! – благоговейно молвил дыропоклонник.

– Граффити? – это слово было мне знакомо.

Туристическая поездка в Вену пополнила мой культурный багаж знакомством с великолепными работами уличных художников, которые называют себя райтерами. Это не те вандалы с баллончиками, которые поганят свежеокрашенные стены домов в нашем родном отечестве. Это настоящие мастера, способные на пустом месте – голой стене, ровном куске асфальта – нарисовать объемную картинку. Результат очень впечатляет, клянусь, я едва не обмочилась, когда увидела треугольную башку зубастой-презубастой акулы, торчащую поперек моего пути из венской мостовой!

– Так это картинка! – Я подошла поближе к Зяме и с интересом рассмотрела трехмерное изображение дыры-трубы. – Пожалуй, я бы назвала это произведение «Черная кишка в поперечном разрезе».

– А я бы, пожалуй, взглянул на интерьер этой квартиры! – Зяма с новым интересом воззрился на дверь.

Он поднялся на ноги, отряхнул колени, остро прищурился, оттопырил указательный палец, как мальчик, изображающий пистолет, и повел этим «дулом» по периметру двери. Сначала я подумала, что дверной косяк тоже не настоящий, а нарисованное произведение абстрактного искусства, но потом я поняла, что братец просто ищет звонок. Кнопочки то ли не имелось, то ли она была очень хорошо замаскирована. Потеряв терпение, Зяма прекратил поиски сигнального устройства и толкнул дверь плечом. Как ни странно, это возымело действие.

– Здра-а-авствуйте, Дарья Михайловна, где вы? – бархатным голосом напел Зяма, вдвигаясь в прихожую. – О-о-о!

В низком горловом стоне дизайнера прозвучал восторг на грани экстаза. Я даже приревновала братишку к брюнетке, красота которой произвела на бывалого волокиту такое сильное впечатление! Ну, хороша Дашенька, это правда, но не настолько же, чтобы при одном взгляде на нее просветленно рыдать, как больной с непроходимостью кишечника по завершении успешной мониторной очистки!

Хмурясь, я протолкалась в квартиру мимо застрявшего в холле братца и обнаружила, что стон из его мужественной груди исторгло отнюдь не созерцание Дашеньки. Зяма застыл перед картиной, весьма своеобразно украшающей белую стену. На мой взгляд, это полотно очень живо и убедительно изображало кособокий гроб, обитый блестящим шелком нарядного красного цвета. Я только не поняла, почему данное произведение называется «Сгусток энергии». Возможно, автор оптимистично намекнул зрителям на возможность грядущей реинкарнации? Или же дал понять, что он в курсе того, как функционирует отопительная система крематория?

– Это сам Парсон! – обернувшись ко мне, с волнением в голосе сказал Зяма. – Очень известный американский абстракционист!

– Отлично, – я пожала плечами. – Значит, можно считать, что я все-таки сходила на вернисаж!

– Бэнкси, Парсон, Хохлачев! – бормотал мой художественно образованный братец на бегу в гостиную, где обнаружилась какая-то жуткая конструкция из размолотых в щепу досок, стальной проволоки и стеклянных шариков – точь-в-точь контрабас, убитый прямым попаданием авиабомбы и посмертно расстрелянный из пейнтбольных ружей. – А это Потоцкий! А это! Боже! Мама родная! Дюха!!!

Вслед за криком послышался грохот, подозрительно напоминающий шум падения.

– Ох уж эти мне художники! – Я закатила глаза и покрутила головой, удивляясь, сколь впечатлительна тонкая творческая натура моего братца-дизайнера.

Я почти не сомневалась, что Зяма рухнул ниц, наткнувшись в своих странствиях по квартире Дашеньки на некий священный артефакт. Причем, судя по звуку, шедевральный предмет имел скульптурные формы, был изваян из твердых пород дерева и наткнулся на него Зяма в буквальном смысле.

– Ты там живой? – недовольно спросила я неловкого братца, углубляясь в VIP-жилище, чрезмерно похожее на музей современного искусства.

– Я-то да... – прошелестел в ответ Зяма.

Он преклонил колено на пороге комнаты, убранство которой выдавало в ней будуар прекрасной дамы. Не лишенная романтики поза Зямы была продиктована отнюдь не переизбытком рыцарских чувств: поначалу я решила, что он поскользнулся на зеркальном паркете. Стоя на одном колене, братец размеренным круговым движение потирал второе, болезненно морщился и при этом неотрывно смотрел в глубь комнаты. Лишь подойдя поближе, я поняла, что причиной падения Зямы стал шок, далекий от культурного. Я и сама едва не рухнула, когда увидела хозяйку дома!

Наверное, зря мы не предупредили ее о своем визите заранее. Хотели сделать сюрприз, но удивились – и далеко не приятно – сами. Очевидно, сообщение привратника о прибытии незваных гостей застало Дашеньку в момент расслабленного утреннего чаепития. Сменить прелестное «утреннее» неглиже на более приличный наряд она то ли не успела, то ли не захотела, чашку и блюдечко с лимонными дольками с глаз долой не убрала, только развернула к двери кресло, в котором с удобством вкушала легкий завтрак. Чтобы, значит, сразу же продемонстрировать новому дусе Зяме товар лицом и телом.

Продемонстрировала, ничего не скажешь!

Переоценить впечатление, производимое на неподготовленного зрителя полуобнаженной красавицей, было невозможно. Однако я уверена, что это было совсем не то впечатление, которого желала добиться Дашенька. Спору нет, гладкие плечики, высокая грудь и стройные ножки, закинутые одна на другую, выглядели весьма соблазнительно, но все портила голова, запрокинутая за спинку кресла под таким углом, которого человеческая анатомия не предполагает. С одного взгляда было ясно, что шея прелестной Дашеньки сломана. Я испытала острый приступ жалости... в первую очередь к нам с Зямой.

– Вот влипли! – в отчаянии воскликнула я.

И тут же прикрыла рот ладошкой, сообразив, что Дашенька не могла совершить смертельный акробатический этюд самостоятельно. Сто процентов, ей кто-то помог, и этот кто-то не мог уйти далеко – ведь привратник разговаривал с хозяйкой квартиры никак не больше пяти минут назад.

Зяма, наверное, подумал о том же самом.

– Стой здесь! – крикнул он мне – и пустился бежать по коридору, оскальзываясь на гладком паркете.

Я прямо растрогалась: какой заботливый у меня брат! Побежал еднолично ловить убийцу, а младшей сестренке велел оставаться подальше от процесса, в безопасности!

Потом до меня дошло, что ловить убийцу уже поздно.

– Зяма, вернись! – гаркнула я вдогонку улепетывающему братцу непререкаемым командным голосом, унаследованным от родного папы-полковника.

Рядовой Зяма подчинился без вопросов и возражений.

– Не иначе это именно он, подлый Дашенькин убийца, ехал в лифте вниз, когда мы с тобой поднимались, – объяснила я необычно послушному братцу.

– Очень может быть, – согласился он, созерцая полуобнаженную натуру красавицы-брюнетки без того удовольствия, которое испытал бы при других обстоятельствах. – И что теперь?

– Что теперь? – повторила я. – Теперь, рыбонька моя, все. Аллес. Цигель, цигель, ай-лю-лю на цугундер! С вещами на нары! Убийца смылся, и за жабры возьмут нас с тобой! Кого же еще?

Зяма машинально потрогал то место, где у других рыбонек бывают жабры, и с тоской сказал:

– Поганое дело. Думаешь, мы влипли?

Это был очень важный вопрос, и я честно постаралась его обдумать.

– Вспоминай, ты тут что-нибудь трогал?

– Я? Ничего! – Зяма даже перекрестился.

– Не мусолил жадными ручками полотна, не трогал рамы, не щупал статуи? – настойчиво допытывалась я.

– Чего это я буду статуи щупать? Мне больше пощупать некого, что ли? – обиделся Зяма.

– Ее тоже не щупал? – на всякий случай, уточнила я, кивнув на покойницу.

– Боже сохрани!

– Это хорошо, – безрадостно сказала я и огляделась, изо всех сил стараясь, чтобы выражение моего лица не соответствовало моим же чувствам.

В этот момент я была крайне близка к отчаянию. Мой внутренний голос криком кричал: «Беги, спасайся, уноси ноги!», и Зяма, судя по его мимике, набирал в грудь воздуха для аналогичного крика.

– Тихо! – Я вовремя пресекла нарастающую панику. – Мы не можем просто так удрать. Привратник знает, что мы были последними гостями Дашеньки, и сдаст нас ментам как вероятных убийц.

– Думаешь, мы сами должны вызвать милицию? – по голосу братца чувствовалось, что этот вариант развития событий ему не слишком симпатичен.

– Либо так, либо...

Я задумалась.

– Ну? – с нескрываемой надеждой спросил Зяма.

Я осторожно переступила порог будуара и с расстояния в пару метров внимательно осмотрела тело в кресле.

Дашенька устроилась с комфортом (конечно, если не считать свернутой шеи). На подлокотнике кресла покоился лаково-блестящий румяный тост с откушенным уголком, в руке у нее был мобильник. Кулачок разжался, но телефон из него не выпал – странно... На полу рядом с креслом стояла чайная чашка, налитая почти до краев. В янтарно-коричневой жидкости плавал золотистый ломтик лимона – в качестве утреннего напитка красавица предпочитала не кофе, а чай.

– Давай рассуждать спокойно, – предложил мой внутренний голос, благоразумно раздумав панически орать. – Значит, красавица только-только начала завтракать, когда ей позвонил привратник. Чтобы ответить, она поставила на пол чашку и взяла мобильный телефон.

– Разве привратник стал бы звонить ей на мобильный? – усомнилась я. – Я видела, в прихожей есть стационарный аппарат!

– Так ведь прихожая далеко, – напомнил внутренний голос. – Можно предположить, что дамочка поленилась топать по коридору и... Слушай, а что это за экранчик?

Озираясь в поисках телефона в спальне, я заметила на стене небольшую темную панель, похожую на жидкокристаллический монитор компьютера. Правда, никакого системного блока вблизи не наблюдалось.

– Экранчик? Где? – переспросил Зяма, вообразив, будто я беседую с ним. – Это? О, Дюха, это шикарнейшая вещица!

Братишка – большой любитель вещиц разной степени шикарности – оживился.

– Это, май систер, зримое свидетельство финансовой состоятельности хозяев данной квартиры!

– Еще одно произведение искусства? – Я критично прищурилась на черный прямоугольник. – Работа Казимира Малевича?

– Окстись, басурманка! – рассердился Зяма. – Не упоминай имя тезки моего всуе! При чем тут Малевич, да святится имя его? Это не картина, это вообще не художественное произведение, а сенсорная панель!

– Ах, сенсорная панель... Понятно.

Я потеряла интерес к объекту и замолчала. Зяма же, напротив, внезапно воодушевился:

– Так-так-так... Тут у них система «Мозговитый дом»...

– Какой дом?

– Мозговитый, – рассеянно повторил братец, задумчиво пощипывая сережку в ухе. – Такая, знаешь ли, суперсовременная система компьютерного управления всеми приборами в жилище. Устанавливаешь ее – и можешь забыть, кто в доме хозяин. Компьютер за тебя и холодильник разморозит, и стиралку запустит, и вентиляцию с кондиционированием организует, и свет будет включать, где и когда надо, и даже температуру воды в вечерней ванне проконтролирует.

Нахваливая многомудрую компьютерную систему, Зяма поочередно смотрел то на ложный прямоугольник Малевича, то на мобильник в руке Дашеньки – словно внимательно наблюдал за игрой в пинг-понг.

– Шею свернешь! – предупредила я.

И снова нахлопала себе ладонью по губам: рядом с телом Дашеньки, для которой эта страшная угроза уже сбылась, упоминать о фатальных проблемах с верхним отделом позвоночника было по меньшей мере бестактно.

– Ты, часом, не знаешь номер здешнего домашнего телефона? – спросил Зяма.

– Зачем тебе? – удивилась я. – Кому ты хочешь позвонить – себе или мне? Хозяйка-то уж точно трубочку не снимет...

– Знаешь или не знаешь?

Я молча достала из кармана пижонскую визитную карточку Дашеньки и показала ее братцу. Зяма удовлетворенно кивнул, в самом деле достал из кармана свой мобильник, чертыхнулся, нелестно выразился по поводу обнуленного счета и выразительным жестом попросил мой телефон. Я не жадная, сразу дала ему мобильник. Зяма набрал указанный на карточке номер.

– Дурдом какой-то! – пробормотала я, абсолютно не понимая, что творит мой братец.

Телефонный звонок застал меня врасплох. Я ожидала, что трезвонить начнет аппарат в прихожей, а запел мобильник в руке покойницы. Ожидать, что она ответит на звонок, было бы крайне глупо, поэтому Зяма быстро прервал соединение. При этом на его напряженной физиономии обозначилась слабая улыбка.

– Так я и думал, – сказал мне братец. – Чтобы не бегать к телефону, барышня сделала переадресацию звонков на сотовый! Ну-ка, а как насчет обратного процесса?

Прежде чем я успела его остановить, Зяма подошел к Дашеньке и бестрепетно вытянул из ее послушно разжавшегося кулачка мобильник.

– Что ты делаешь, идиот?! – страшным шепотом проскрежетала я, откровенно ужаснувшись. – Я же сказала тебе – ничего тут не трогай, опера обязательно снимут с мобильника отпечатки!

– Липкий! – невозмутимо сообщил братец, переложив чужой телефон из одной руки в другую. – Похоже, медом испачкан.

Стало понятно, почему мобильник не выпал из разжавшегося кулака: Дашенька испачкала руку медом, и ультратонкий мобильник к нему прилип. Я подумала об этом отстраненно, меня больше занимали манипуляции Зямы.

Братец невозмутимо тискал кнопочки чужого телефона. Через секунду зазвенел мой собственный мобильник, Зяма взглянул на дисплей, кивнул и широко улыбнулся.

– Все, амба, – упавшим голосом резюмировала я. – Придурок, ты окончательно влип, и я с тобой заодно. Теперь тебе, как стопроцентному психу, светит дурдом, а мне женская колония.

В женскую колонию не хотелось ужасно! Как-то я вместе с группой Макса Смеловского побывала в этом заведении на съемках программы «Дура лекс», что в переводе с подозрительной латыни на русский означает «Суровый закон», и поняла, что двойной линией колючей проволоки очерчены границы одного из адских кругов.

Но Зяма моим отчаянием не проникся.

– Наоборот, май систер, наоборот! – усмехнулся он. – Мы не пропали, мы спасены! Спасибо «Мозговитому дому», переадресация работает в обе стороны, звонок с Дашенькиного мобильника проходит через домашний аппарат и на выходе определяется стационарный номер. Соображаешь, что это значит?

– Что я балда, ничего не смыслящая в современных телекоммуникациях, – с досадой сказала я. – Слушай, а ты не мог выбрать другое время для понижения моей самооценки?

– Прекрасно, прекрасно, – совсем не в лад моим словам пробубнил Зяма, расковыривая сотовый телефон покойницы. – А что же сделать с «симкой»? Дюха, ты случайно не знаешь надежного способа непоправимо испортить сим-карту?

– Совершенно случайно знаю, – очень неохотно призналась я, подозревая, что братец продолжает надо мной издеваться. – Тебе, наверное, Денис про эту историю рассказал? Так он виноват не меньше меня, нечего было качать стол!

– А при чем тут качающийся стол? – непонятливо прищурился Зяма.

Я не стала вдаваться в объяснения, хотя стол был очень даже при чем. Если бы он не шатался, горячий глинтвейн не выплеснулся бы на оставленный рядом с полным стаканом мобильник. Крышечка, закрывающая аппарат с тыльной стороны, прилегала неплотно, сим-карта основательно промокла, покрылась какой-то коростой и не ожила даже после запоздалого мытья и просушки. Я в химии и физике мало что понимаю, но Денис популярно объяснил, что горячая кисло-сладкая жидкость – это весьма агрессивная среда. В ответ я не менее популярно и даже где-то агрессивно объяснила милому, что его святая обязанность – купить мне новый мобильник, с чем Денис безропотно согласился. В конце концов, это ведь именно он затеял на кухонном столе те веселые сексуальные игрища, в результате которых колченогий стол запрыгал резвым козликом! Впрочем, Зяме, чтобы он не насмехался, я дала ответ исключительно по существу вопроса:

– Практика показывает, что сим-карта не выживает после купания в горячем глинтвейне.

– Ну-ка, напомни мне рецепт глинтвейна! – попросил братишка.

– Совсем обалдел, любитель сладкой жизни? Папины гены некстати проснулись? Самое время расширить свои познания в области приготовления алкогольных напитков! – Я всплеснула руками и хотела развить сказанное вплоть до легкого воспитательного мордобоя, но Зяма строго цыкнул на меня и требовательно уточнил:

– Горячее вино, лимон, мед – правильно?

– Плюс апельсиновые корочки и корица.

Увидев, как братец вертит перед глазами сим-карту, извлеченную из телефона Дашеньки, я догадалась, что его интерес к составу глинтвейна не случаен.

Зяма присел, вытянул руку, подержал ладонь над стоящей на полу чашкой, не касаясь ее, и с коварной улыбкой сказал:

– Чай еще не остыл! – Он обернулся ко мне. – Подержи-ка!

Я послушно взяла из его рук Дашенькин мобильник, уже понимая, что у смышленого Зямы возник какой-то смелый план. Братец тем временем ловко вытряхнул «симку» из моего собственного аппарата и вложил в телефон Дашеньки.

– Это еще зачем? – напряглась я.

– А вот зачем! – сказал Зяма.

И с тридцатисантиметровой высоты прицельно булькнул чужой телефон с моей карточкой в чашку с недопитым утренним чаем убитой!

Я только ахнула, а братец проворно накрыл свою ладошку бумажной салфеткой и сквозь нее осторожно подвинул руку Дашеньки так, чтобы ее разжавшийся кулачок навис точно над чашкой – вроде это покойница сама уронила телефончик в чай. Тут только до меня дошло, что это братец делает. Из подручных средств готовит нам с ним алиби!

Прозрев, я отмерла, взяла с блюдечка сразу два густо засахаренных лимонных кружочка, отодвинула Зяму от воображаемой барной стойки и старательно выжала все в ту же чашку с чаем и мобильником едкий лимонный сок. И сахарку туда же натрусила. Сама-то я предпочитаю свежезаваренный зеленый чай «без всего», но знаю, что некоторые оригиналы очень уважают чай с многочисленными добавками. А Дашенька не только после смерти, но и при жизни выглядела достаточно экстравагантной, чтобы пить любую бурду!

Пока я с усилием, как старательная прачка, выкручивала над чашкой лимонные дольки, Зяма начинил мой мобильник Дашенькиной «симкой», с воинственным звуком, похожим на сухой пистолетный выстрел, защелкнул крышечку и отрывисто скомандовал:

– Все, Индиана Джонс, заметаем следы и уходим!

Никаких видимых следов на полу мы не оставили, но это, конечно, не значило, что их там нет. Слишком часто я слушала хвастливые рассказы своего любимого эксперта-криминалиста о его великих трудовых подвигах, чтобы не понять: специалисты расстараются, чтобы найти один-другой подходящий для идентификации отпечаток наших с Зямой башмаков.

– Дюха, я знаю, у тебя в сумке наверняка есть влажные салфетки, – вспомнил братец. – Доставай их! Будем пятиться к выходу, по мере отступления затирая свои следы.

– Э, нет, так не пойдет! – живо возразила я. – Эксперты могут обнаружить на паркете следы лосьона, которым пропитаны салфетки, и это будет чертовски подозрительно! Наверняка обычно в этом доме полы моют каким-нибудь другим составом. Точно не «Ананасом с папайей».

– Как-то не хочется искать в чужом доме штатное моющее средство, ведро и швабру, – почесав в затылке, признался братец.

Я полностью разделяла его нежелание. Мытье полов вообще не относится к числу моих любимых занятий, я даже в родном доме стараюсь лишний раз этого не делать, благо у нас в семье уже есть один фанатичный борец за санитарию и гигиену – это наш папуля. А шарить по кладовкам в чужой квартире, рискуя умножить число следов своего присутствия, было не просто неохота, а даже опасно!

– Да и не пройдет этот трюк с мытьем полов, – продолжал рассуждать Зяма. – Ну, положим, дойдем мы со шваброй до самого порога, а потом куда ее девать? В уголочке оставить? Или с собой унести?

Я представила, как мы ретируемся мимо бдительного привратника, непринужденно помахивая хозяйской шваброй, и нервно захихикала. Потянулась прикрыть рот ладошкой, обнаружила забытые в кулачке лимонные выжимки и, не зная, куда это добро выбросить (тоже ведь улика!), машинально сунула кисло-сладкое месиво в рот. Скулы сразу же свело, от невыносимой кислятины защипало в глазах. Я машинально завертела головой в поисках водички и очень скоро нашла ее: в углу комнаты за большим керамическим горшком с роскошной разлапистой монстерой пряталась полуторалитровая бутыль с питьевой водой «Ключевая». Емкость была на треть пуста, а вместо обычной крышки бутылочное горлышко венчал пластмассовый распылитель. Не самая лучшая конструкция для экстренного утоления жажды у существа животного происхождения, зато очень подходящая для увлажнения просторных листьев декоративного растения. И, кстати говоря, вполне пригодная для уничтожения следов незваных гостей!

– Гениально! – выслушав мое новаторское предложение, восхитился Зяма. – Действуй, Дюха!

Щедро брызгая из бутылки на пол перед собой, мы задом вернулись в прихожую. Вода «Ключевая» спонтанно переведенная из разряда поливально-питьевых жидкостей в класс поломойных, тонким слоем покрыла гладкий паркет, эффектно усилив его лаковый блеск. Это было приятным, но косвенным результатом моих действий. Главное, чего я надеялась добиться, – уничтожить наши следы. Точно помню, Денис говорил, что с мокрой поверхности ничего такого не взять даже самому опытному эксперту-криминалисту.

Правда, пустую бутыль, которую я успела густо залапать руками, пришлось уносить с собой, но я спрятала ее под пышной юбкой и по ходу придерживала на бедре. Смотрелось это задорно, даже немного дерзко, что совсем не соответствовало моему настроению – я изрядно нервничала. Зяма же на удивление был невозмутим, как бульдозер на ромашковой полянке.

– Эх, Дюха, пожила бы ты с мое! – в ответ на мой вопрос о причинах такого завидного спокойствия сказал он уже на лестничной площадке. – Я имею в виду – пожила бы ты с мое с замужними дамами!

От жизни с замужними дамами я решительно отказалась (мне и с женатыми джентльменами проблем хватает), но смысл Зяминой реплики уловила. Как заслуженный разрушитель семейных очагов, братец здорово наловчился бесследно утекать с места преступления против морали и нравственности. Помнится, ему случалось драпать даже по пожарной лестнице.

На сей раз мы отходили с большим комфортом – на лифте.

– Ну, с богом! – за мгновение до того, как дверцы лифта разъехались, как театральный занавес, выпускающий героев на сцену, Зяма мелко перекрестился. – Пошли!

Я не просто пошла – я полетела и, несмотря на то что держать спину и чеканить шаг здорово мешала топорщащаяся на бедре бутыль, промчалась мимо привратника Ильи Захаровича с ветерком, который весело взвихрил просторные листы развернутой дедом газеты. Зяма, напротив, шествовал очень неторопливо и поравнялся с конторкой привратника в тот момент, когда я уже выскочила на крыльцо.

16

Дожидаясь, пока откровенно нервничающая Инка отбежит подальше от стеклянных дверей подъезда, Зяма остановился, с преувеличенным интересом взглянул на желтые страницы бульварной газеты и дружелюбно спросил:

– Ну-с, что новенького в обитаемой вселенной?

Формулировка вопроса поставила конкретного старичка Илью Захаровича в тупик. Он с сомнением посмотрел на газетный разворот, украшенный зазывными рекламными модулями ипотечных компаний. Цифры чрезвычайно настойчиво убеждали читателя в том, что обитаемая вселенная становится все более комфортной для материально обеспеченных гуманоидов, каждый из которых в самое ближайшее время имеет шанс приобрести не только квартиру – да хоть отдельную комфортабельную планету под беспрецедентно низкие проценты! Илья Захарович и сам уже подумывал, не прикупить ли ему с ближайшей пенсии небольшой астероид с частичными удобствами.

Пока озадаченный привратник раздумывал над перспективами приобретения жилой недвижимости в пангалактическом масштабе, в его клетушке ожил телефон.

– Слушаю вас, Дарья Михайловна! – молодцевато приосанился Илья Захарович, взглянув на светящиеся цифры определившегося номера.

Жадный до вселенских новостей молодой человек тонко улыбнулся и сделал ушки домиком, однако из всех слов собеседницы привратника толком расслышал одно только эмоциональное «дуся» и вынужден был довольствоваться репликами Ильи Захаровича. Их вполне хватило, чтобы понять: «Дарья Михайловна» интересуется, ушли ли ее недавние гости. Учитывая тот печальный факт, что госпожа Павелецкая уже с четверть часа была глубоко и непоправимо мертва, ее общительность была просто потрясающей.

– Молодая дама уже вышла, а молодой человек еще здесь! – отрапортовал привратник, жестом остановив неторопливо шествующего Зяму. – Попросить его вернуться? Не надо? Просто запомнить и впредь пропускать без церемоний? Как прикажете, Дарья Михайловна!

Подобострастно улыбающийся Илья Захарович положил трубку и по-свойски подмигнул молодому человеку, который в поразительно короткий срок заслужил почетное право свободного посещения VIP-жилища. Зяма ответил пожилому джентльмену светлой улыбкой, коротко по-гусарски кивнул и прошествовал к выходу.

17

Кондратыч и Курилыч сидели на лавочке под ивушкой и неторопливо, с достоинством играли в подкидного дурака. Старикам никто не мешал: немногочисленные обитатели жилой башни – люди сплошь состоятельные, а потому деловые – белым днем во дворике не болтались, на лавочках не сидели. Если бы не жужжание кондиционеров, дом вообще производил бы впечатление необитаемого: окна плотно закрыты, дверь единственного подъезда распахивается раз в час. Автомобилей, время от времени выезжающих из подземного гаража с тыльной стороны здания, старики не видели. Не видел их и привратник Илья Захарович, из-за чего в тот же день приключилась еще одна неприятность: какие-то негодяи – юные хулиганы, наверное, – угнали из гаража «Ниссан» профессора Крякина из третьей квартиры. К счастью, недалеко угнали, покатались и бросили на соседней улице. Впрочем, об этом домовая общественность и сам Крякин узнали только два дня спустя, когда профессор избавился от тяжелого похмелья, вызванного неумеренным приемом экзаменов, и пожелал сесть за руль.

Тишина и умиротворение, до краев затопившие аккуратный элитный дворик, разительно контрастировали с шумом и гамом большого неопрятного двора у блочной пятиэтажки Кондратыча и Курилыча. Там, в окружении увешанных простынями и подштанниками бельевых веревок и кособоких скамеек, дырявых, как борта фрегатов после пушечного сражения, вопили и визжали младенцы, скрипели качелями девочки, бухали мячами мальчики, болтали бабы, матерились мужики, рычали мотороллерами счастливые подростки и звенели пивными бутылками не вполне счастливые. Встав с мольбертом посреди двора, художник с фантазией мог бы, не сходя с места, написать хоть цикл жанровых картинок «Жизнь итальянских кварталов», хоть эпическое полотно «Последний день Помпеи».

– А хорошо тут, должно быть, жить! – не без зависти вздохнул жизнерадостный шаровидный дедушка Кондратыч, прокатившись близорукими глазками по фасаду тихой башни и оптимистично сверкнув при этом лысой, как коленка, головой.

– Чего хорошего? – критично пыхнул вонючим дымом его старый дружок.

По паспорту его отчество было Кириллович, но все звали деда Курилычем – за неумеренное пристрастие к папиросам «Прима», которые старикан смолил без перерыва.

– Сидят каждый в своем гнезде, как стрижи на обрыве! Один другого не видят, не знают, да и знать не хотят! – презрительно сказал Курилыч – убежденный сторонник коллективизации во всех ее проявлениях.

– Богатые, – снова завистливо вздохнул небогатый пенсионер Кондратыч.

– И что, что богатые? – не унимался строптивый Курилыч. – Богатство у них есть, а здоровья никакого нет. Мы с тобой им еще сто очков вперед дадим! Сиди спокойно, Кондратыч, береги нервы, дыши глубже!

Он снова пыхнул дымом, как Змей Горыныч, и Кондратыч, который как раз послушно сделал глубокий вздох, закашлялся, поперхнувшись вонючим дымом. Это прозвучало как опровержение только что сделанного заявления о способности бедных стариков опередить молодых богачей по любым очкам, за исключением разве что бифокальных. Дружок кашляющего Кондратыча недовольно нахмурился, но тут из подъезда шикарного дома вышла особа, при одном взгляде на которую Курилыч просветлел лицом.

Судя по расцветке и длине веселенькой цветастой юбки, не прикрывающей коленки, особа еще не достигла глубокого и беспросветного пенсионного возраста, однако уже дожилась до серьезных проблем с опорно-двигательным аппаратом.

– Посмотри на эту дамочку! Глянь, какая у нее осанка! Больно смотреть! – обрадованный Курилыч ткнул товарища в бок острым локтем, после чего Кондратычу стало больно не только смотреть, но и дышать. – Перекошенная вся, как колодезный журавель! Плечи одно другого ниже, бедра – одно другого шире! Гос-с-споди-и-и! Это что же за болезнь у нее такая, а, Кондратыч? Сколиоз, наверное, а еще что? Радикулит, что ли? Или бурсит? Вишь, тазобедренный сустав у ей раздуло, на ходу массирует его, бедная!

– Идет-качается! И дергается, дергается! – подслеповато щурясь, подхватил Кондратыч, заражаясь от приятеля неблагородным злорадством. – Видать, нервишки-то ни к черту!

– А ты говоришь – богачам хорошо живется! – удовлетворенно констатировал Курилыч и шлепнул на лавочку пикового валета.

Кондратыч с готовностью побил его королем, и старые друзья продолжили увлекательную игру.

Когда ближе к вечеру азартным старикам пришлось давать свидетельские показания, они вспомнили только одного человека, который вышел из подъезда дома номер тридцать пять по Нововасильевской улице в интересующий следствие период времени. Лица неизвестной персоны женского пола близорукие дедушки Кондратыч и Курилыч не разглядели, одежду ее не запомнили, но с удовольствием поделились с операми своим аргументированным мнением о тяжких хворях неизвестной гражданки.

Следствие, ориентированное на поиски кривобокой ревматички с отчетливо асимметричным тазом и выраженным нервным тиком, устремилось по ложному пути.

18

Для секретного и важного телефонного разговора с консьержем я уединилась в первой попавшейся телефонной будке. Сама по себе она была абсолютно нефункциональной и играла роль малоценного памятника городского зодчества конца прошлого века. Облупившийся «шкафчик» телефонного аппарата не имел ни трубки, ни шнура, ни даже диска и выглядел помятым цельнометаллическим бруском, которому было бы самое место в закромах вторчермета. Однако пыльные стекла кабины сохранились в целости и обеспечили должную звукоизоляцию – мой собеседник не должен был услышать шума снующих по улице машин и шагов пешеходов.

На чужой «симке» нашелся номерок с пометкой «И-З Хол». Я понадеялась на то, что «И-З» – это не кто-нибудь, а именно «Илья Захарович». И что «хол» – это неправильно написанное слово «холл», а не сокращение от «холодный» или «холостой»: все-таки, был определенный риск нарваться на постороннего «дусю», классифицированного хищной Дашенькой по степени доступности. Ничего более похожего на номер консьержа я не нашла, но, к счастью, не ошиблась в своих расчетах.

Уже вызывая привратницкую, я мысленно извинилась перед Дашенькой за то, что прежде определяла ее своеобразную манеру говорить как чистой воды выпендреж. Обладай госпожа Павелецкая звонким голосом запевалы детско-юношеского хора, мне бы нипочем не удалось выдать себя за нее. А вот эротичный хрипловатый шепот я сымитировала без труда. Плюс к тому, вспомнив любимое присловие Дашеньки, я пару раз мило назвала Илью Захаровича «дусей» (как сказал бы Макс Смеловский – «для пущей аутентичности»).

Тактика сработала! Консьерж не усомнился в том, что беседовал с Дарьей Михайловной. Моими трудами мы с Зямой получили алиби!

Совершив этот подвиг разведчика, я сказала себе, что теперь самое время тихо и незаметно удалиться.

– Как говорил персонаж Папанова из «Бриллиантовой руки»: «Сделаем усе без шума и пыли!» – одобрил мои планы повеселевший внутренний голос.

Спрятав в карман мобильник, я вышла из кабины, и в нее тут же заскочил какой-то суетливый юноша. Наверное, он очень удивился, увидев перед собой безнадежно мертвый телефонный автомат, потому что спустя пару секунд я вновь услышала позади себя хлопок тяжелой двери и призывный крик:

– Девушка, а, девушка! Как же вы говорили?!

– Молча! – не оглянувшись, гаркнула я, после чего удивление любознательного юноши достигло стадии частичного паралича.

Отойдя на пяток метров, я обернулась и увидела, что ротозей стоит как вкопанный, чешет в затылке и неотрывно смотрит мне вслед. Это мне совсем не понравилось. Хотелось ведь без шума и пыли...

– В чем дело? – грубо рявкнула я, не зная, как отделаться от приставалы. – Вам позвонить надо? А я тут при чем?

– Так ведь телефона нет! – обиделся он.

– А я вам его рожу?! – совсем озверела я.

Зря, конечно! Хамство наказуемо.

Сердито всплеснув руками, я забыла придерживать на бедре бутыль из-под «Ключевой»-поломойной. Полуторалитровая пластиковая емкость вывалилась у меня из-под юбки и бухнулась на тротуар. Грохот при этом раздался просто удивительный для такого легкого предмета, и со стороны все происходящее должно было иметь большое комическое сходство со стремительными родами. Юноша отмер и обидно заржал, сложившись пополам. Я в бешенстве как следует пнула новорожденную бутыль – и понеслось!

Бутылка пролетела метра три наискосок через тротуар, шумно врезалась в дверцу припаркованной машины, и та заревела, как раненый слон. Из густой тени под днищем автомобиля выскочила разбуженная кошка – взъерошенная, с круглыми глазами, насмерть перепуганная, да еще какого цвета – черная! Не разбирая дороги, четвероногая дурная примета помчалась поперек проезжей части, пронеслась под носом одной машины, дернула в сторону от второй, и движение транспорта в считаные секунды утратило четкость и размеренность. На фоне непрекращающегося горестного рева автосигнализации гневно взвыл один клаксон, потом второй, и тут же истерично завизжали тормоза. Хлебный фургон занесло, он пошел юзом, догнал резко затормозивший грузовик и почти неслышно ударил в его задний борт боком своего жестяного кузова.

– Бум! Бум, бум, бум! – разновеликими мячиками запрыгали по мостовой краснобокие яблоки, лавиной хлынувшие из разбитого корыта фермерского грузовика.

Одно румяное яблочко подкатилось к самым моим ногам. Я попятилась и в панике огляделась, оценивая масштабы спровоцированного мной ДТП. Вроде никто не пострадал, все машины более или менее целы, и люди в них тоже в порядке – вон как водители матерятся, нужно иметь очень много сил и здоровья, чтобы так орать!

Я-то себя здоровой не чувствовала – ни физически, ни морально. Отпрыгнув поближе к стенам домов, в узкую полоску тени, я быстро-быстро зашагала подальше от места происшествия. На первом же перекрестке свернула в переулок, потом нырнула под арку в тихий дворик и уже считала себя в безопасности, когда за моей спиной громко и требовательно бибикнул автомобильный сигнал. С перепугу я подпрыгнула так высоко, что лишь самую малость не дотянулась вспотевшей макушкой до бетонного перекрытия арки. И почти пожалела, что не дотянулась: глядишь, треснулась бы головой – и бряк в обморок! А потом очнулась бы – а все уже утряслось само собой, без моего участия! Или вообще ничего не было, все драматические события сегодняшнего дня мне только приснились...

– Дюха, не спи! – оборвал мои сумбурные мысли хорошо знакомый голос. – Еду за тобой, еду, сигналю, сигналю, а ты летишь, как зомби!

Я обернулась и увидела Зямин «Рено» и самого братца, по плечи высунувшегося в окошко. Мне сразу же полегчало. Я даже нашла в себе силы съязвить:

– Где это ты видел летающих зомби?

– Садись, – сердитый братец перегнулся через сиденье и открыл мне дверцу. – Зомби или не зомби, полетели отсюда, пока менты не приехали! На Нововасильевской ДТП, два грузовика стукнулись, машины встали, я дворами затор объезжал. Что за люди у нас, ни черта водить не умеют! Сплошные психи на дороге!

– И на тротуарах тоже, – тихонько поддакнула я, вполне осознавая свою роль в истории.

Впрочем, информировать братишку о том, по чьей именно вине так некстати приключилось ДТП на Нововасильевской, я не собиралась. Я заранее знала, что он скажет о моей манере «уходить без шума и пыли», и абсолютно не нуждалась в очередном понижении своей самооценки. Хватит того, что собственный внутренний голос, как заведенный, ругает меня последними словами!

– Все, довольно! – Я топнула ногой, и тонкий каблук глубоко увяз в размягчившемся асфальте.

Вытянув его, я пару секунд смотрела на образовавшуюся круглую дырочку, а потом меня осенило. Я вытряхнула из своего мобильника Дашенькину «симку» и глубоко утопила маленькую золотистую штучку в асфальт. Потом хорошенько потопала, пошаркала ногой, используя каблук и подошву не менее ловко, чем опытный скульптор стек и шпатель, и за полминуты заровняла место захоронения карты так, что и сама не смогла бы ее отыскать.

– Мудрое решение, – похвалил Зяма, с интересом отследивший мою импровизированную степ-гимнастику. – Ты гениально избавилась от улики! Правда, осталась вообще без мобильной связи, будешь теперь новый номер покупать.

– Это не проблема, – упокоив в асфальте чужую «симку» и успокоившись сама, ответила я. – Мобильные телефонные номера нынче дешевы, на такую покупку хватит даже моих скудных средств.

Зяма спорить не стал. Подозреваю, скуповатый братец опасался, что развитие темы моих скудных средств может привести к оглашению новой просьбы о займе. Или же бурные приключения последнего часа так его утомили, что он просто ленился ворочать языком. Так или иначе, получасовой путь до родного дома мы с братцем проделали в полном молчании. Зяма, периодически вздыхая, крутил баранку, а я размышляла.

Хорошенько подумав, я решила, что сломя голову бежать в салон сотовой связи за новым подключением не стоит. Мало ли, как обернется дело с моей сим-картой, заодно с чужим мобильником утопленной в чайной чашке? Немного успокоившись и отдалившись от места преступления, я стала думать, что мы с Зямой выбрали не самый лучший способ обеспечить себе алиби.

Какой способ был бы самым лучшим, я по-прежнему не знала, но начала понимать: если на сей раз однажды проверенный способ уничтожения хитрой телефонной начинки не сработает и карточку в мобильнике Дашеньки опознают как мою, у следствия по делу об убийстве Дарьи Михайловны Павелецкой непременно возникнут ко мне вопросы, да еще какие неприятные!

В таком случае я заявлю, что понятия не имею, каким образом моя карточка попала в Дашин чай. Когда я в последний раз пользовалась своим мобильником? Нынче в обед. Значит, если кто спросит, буду говорить, что днем я свою «симку» потеряла.

«Как потеряла, вместе с телефоном?» – недоверчиво спросил мой внутренний голос, по собственному почину принимая на себя роль придирчивого следователя.

Хорошего мобильника, подаренного мне Денисом всего пару недель назад, лишаться не хотелось.

«Нет, не вместе с телефоном, – пожадничала я. – Я, типа, карточку из него вытащила и на другую заменила, а ту куда-то мимо кармана положила и потеряла».

«Так ведь нет у тебя никакой другой карточки! – напомнил въедливый внутренний голос. – А если ты ее прямо сейчас покупать побежишь, то время не сойдется! По легенде, замена карточки с последующей ее потерей произошла гораздо раньше!»

«Тогда я одолжу „симку“ у Трошкиной! – Меня осенило. – У нее есть вторая, „билайновская“, сама Алка ею не пользуется, потому что ей тариф не нравится!»

«А вот это выход», – согласился внутренний голос и наконец умолк, позволив и мне расслабиться.

19

«Это был мужчина среднего возраста, нормального роста, не тостый, не худой – обычного телосложения, с заурядной, не запоминающейся физиономией и коротко стриженными волосами неопределенного цвета», – добросовестно описала внешность подозреваемого хладнокровная и невозмутимая свидетельница К.М. Кузнецова. «Это был крайне несимпатичный тип с недоброй усмешкой и опасно сверкающими глазами», – показала нервная и впечатлительная свидетельница Р.П. Солоушкина.

Оба эти описания, пропущенные через тонкий фильтр аналитического ума следователя Красикова, в сухом остатке имели голый ноль.

Правда, одежду гражданина, который первым обнаружил труп в лесополосе и почему-то сбежал, не сообщив о своей находке в милицию, свидетельницы описали слово в слово. Однако ни синие джинсы, ни белая льняная рубашка, ни бежевые штиблеты «в дырочку» на особые приметы никак не тянули. В непритязательном стиле «белый льняной верх, синий джинсовый низ» летним днем в южном городе были одеты тысячи мужчин. И многие из них были среднего роста, заурядной наружности и неопределенного возраста. Например, именно таким был сам следователь Иван Иванович Красиков.

В связи с этим Ваня без обычной приязни оглядел себя в большом зеркале и даже испытал сильное желание строго спросить свое отражение, где оно (вместе с оригиналом) было в ночь с понедельника на вторник. Кстати, узнать ответ на этот вопрос ему было бы небезынтересно. Из понедельника во вторник Ваня перешел нечувствительно, ибо вечер первого дня недели ознаменовался встречей старых друзей, встреча ознаменовалась пьянкой, пьянка – гулянкой... Короче, утром во вторник молодой, но перспективный следователь Красиков обнаружил себя на лавочке в центральном городском скверике с выразительным народным названием «Простигосподи». Компанию похмельному сотруднику органов внутренних дел составляли четыре товарища, из коих двое – в штатском, – обнявшись и растроганно глядя на рассветное небо, громко распевали нетрезвыми голосами «Солнце всходит и заходит, а в тюрьме моей темно», а еще двое – в форме – настойчиво просили певчую парочку пройти и предъявить. Лишь убедившись, что они имеют дело с коллегами, старшими по званию, парни в форме подобрели и даже развезли абстенентную троицу кого куда. Красикова вот под белы рученьки доставили в родной райотдел.

Поскольку Ваня не помнил своей ночной программы и сильно сомневался, что она включала какие-нибудь общественно полезные деяния, ему было мучительно больно за бесцельно пропитое время. Поэтому совестливый следователь не стал засиживаться в тихом служебном кабинете, а сделал над собой героическое усилие и под палящим солнцем отправился общаться с неким гражданином Кондрашкиным Эрастом Эммануиловичем, на затейливое имя которого в свое время был зарегистрирован пейджер номер 2486.

Эраста Эммануиловича, хозяина ЧП «Виртуоз», угораздило избрать своим жизненным поприщем изготовление эксклюзивной мебели. Следователь Красиков по этому поводу был к нему в претензии. Не то чтобы ему совсем уж не понравился спальный гарнитур «Три медведя», сработанный из неструганых сосновых бревен в смешанной технике папы Карло и Железного Дровосека. Просто очень нервировал визг циркулярной пилы, надрывающейся за закрытой дверью с табличкой «Цех № 1». Искомый гражданин Кондрашкин находился в этом самом цеху, поэтому измученный головной болью Красиков туда не пошел, вызвал хозяина предприятия с помощью менеджера.

Эраст Эммануилович не вышел, сославшись на занятость, но пригласил Ивана Ивановича к себе. С удовлетворением отметив, что виртуозное соло на пиле закончилось, следователь вошел в цех и нашел гражданина Кондрашкина за штабелем деревяшек, очень похожих на полуфабрикатные заготовки для классической деревенской околицы. Колоритный Эраст Эммануилович в долгополом полотняном фартуке дореволюционного дворника поверх коротких пляжных штанишек, топлесс и при тесемочке а-ля Андрей Рублев на длинных серых кудрях, сосредоточенно осматривал незавершенный шедевр деревянного зодчества. Шедевр имел классическую форму будки и подозрительно походил на дощатую дачную уборную. Сходство до крайности усугубляло сквозное отверстие в виде ромба, аккуратно прорезанное в щелястой двери. Однозначному восприятию конструкции мешало лишь расположение ее в пространстве: будка не стояла, а лежала на полу и в таком виде имела также большое и очень неприятное сходство с грубо сколоченной домовиной.

Пока Красиков озадаченно созерцал данное произведение виртуозов мебельного производства, Эраст Эммануилович Кондрашкин вытянул из кучи заготовок суковатую палку самого неуютного вида. Палка идеально подошла бы в качестве полезного аксессуара злой Бабе-яге с отчетливыми садомазохистскими наклонностями. В сочетании с неструганым сосновым гробиком эта страшненькая клюка запросто могла служить верительной грамотой кошмарного маньяка. Следователь Красиков подобрался и посмотрел на мастеровитого Кондрашкина подозрительным взглядом с прищуром.

– Вам нравится? – не без гордости спросил Эраст Эммануилович, неправильно расценив Ванино повышенное внимание к его незаурядному мебельному произведению. – Хотите заказать?

– Кого? – брякнул Красиков, не отрывая взгляда от сильно тревожащей его гробовидной будки.

– Такую прихожую? – Кондрашкин с легкостью человека, привыкшего ворочать тяжелые предметы, поднял будку, превратив ее в однодверный шкаф.

В такой позиции сооружение больше смахивало на мирный уличный сортир, но только до того момента, пока изобретательный Эраст Эммануилович не приладил к нему сбоку суковатую палку, оказавшуюся вешалкой. Стремительная трансформация отхожего места в прихожее заметно успокоила следователя Красикова. Заказывать в «Виртуозе» мебель он бы не рискнул, но и арестовывать Кондрашкина пока не стал. И даже почти дружелюбно спросил:

– Скажите, Эраст Эммануилович, вы пользуетесь пейджинговой связью?

– Ушам своим не верю! – Кондрашкин всплеснул руками, в одной из которых по-прежнему имелась бабки-ежкина клюка, и тренированный милицейский сотрудник вовремя пригнулся. – Никак, вы все-таки нашли мой пейджер? Надо же! И двух лет не прошло!

Красиков, как честный человек, комплимент сомнительной милицейской оперативности отклонил:

– Нет, пейджер ваш мы не нашли. А вы, стало быть, его потеряли?

– Потерял? Потерял?! – эмоциональный мебельщик снова взмахнул крючковатой вешалкой, настойчиво проверяя реакцию милицейского товарища. – Да я же еще в прошлом году заявление написал, что у меня его украли!

– Неужели? – обронил Ваня.

Этого оказалось достаточно, чтобы спровоцировать Эраста Эммануиловича на прочувствованную речь, из которой внимательно слушающий следователь узнал немало интересного, а именно: что Бедуинцев редкий ворюга, который тянет все, что плохо лежит, и даже то, что лежит хорошо, но в пределах досягаемости вороватых лап Бедуинцева. При этом, кто такой Бедуинцев, сказано не было, зато далее был озвучен приблизительный список стянутого неведомым Бедуинцевым у многострадальных Кондрашкиных за последний год. Это был перечень разнообразного народного добра на два десятка пунктов, из которых Ване особенно запомнились вышеупомянутый пейджер Эраста Эммануиловича, кашпо его жены, соковарка тещи, компьютерный журнал сына и трехколесный велосипед внука. Образ ворюги Бедуинцева, злоумышляющего против мирного семейства Кондрашкиных с эпическим размахом, в целом не прояснился, но детализировался. Красиков весьма ярко вообразил себе клептомана, густо увешанного разноплановыми предметами быта и уходящего от погони, организованной представителями ограбленной фамилии, на трехколесном велосипеде.

– Хотел бы я знать, когда вы положите этому предел? – вопросил потолочные балки разгневанный Эраст Эммануилович.

Балки не ответили, и гражданин Кондрашкин с вызовом посмотрел на представителя власти.

– А где мы должны его положить?

Ваня хотел прояснить географию распространения неутомимого ворюги Бедуинцева, но по выразительному взгляду, брошенному Кондрашкиным на гробовидный шкаф, понял, что вопрос прозвучал несколько двусмысленно, и поспешил уточнить:

– Где именно проживает гражданин Бедуинцев?

Кондрашкин с готовностью ответил на этот вопрос, убедился, что Ваня записал адресок его недруга в блокнотик, и заметно повеселел.

Уходящего по душу Бедуинцева следователя мебельщик проводил приветственным взмахом клюки, злорадной улыбкой и веселым посвистом, в котором без труда угадывались начальные такты традиционной бабки-ежкинской песни на слова: «Покатаюся, поваляюся, Ивашкиного мяса поевши!» Чувствовалось, что стоны измученного грядущими неприятностями Бедуинцева отзовутся в сердце правозащитника Эраста Эммануиловича сладкой музыкой.

20

Бедуинцев сидел на травке под старой неплодоносящей яблоней, размышляя глубоко и напряженно, как Исаак Ньютон. Перед ним стояла извечная дилемма, которую Ньютон в свое время обмозговать не удосужился: что стырить? Пододеяльник, опрометчиво вывешенный бабкой Кондрашкиной на просушку в общем дворе, или игрушечный грузовик, забытый в песочнице Кондрашкиным-внуком? Пододеяльник был новый, красивый и уже почти сухой. Пяток минут поутюжить, положить в новый пакетик – и можно нести старухам, которые с рук продают разное барахло у ворот Соломенного рынка.

– Рублей семьдесят дадут, не меньше, – прикинул Бедуинцев.

За игрушечную машинку меньшенького Кондрашкина больше полтинника выручить не светило, но зато грузовик умыкнуть было гораздо легче, чем постельную принадлежность. Именно пододеяльник, во всю ширь развернутый напротив соседского окна, загораживал огорчительно бдительной бабке Кондрашкиной вид на песочницу с забуксовавшей в ней машинкой.

– Полтинник – тоже деньги, – взвесив все «за» и «против», решил Бедуинцев и прямо из-под яблони вприсядку засеменил к песочнице.

Выдернув из бархана грузовичок, он сунул его за пазуху, попятился, отступая с места имущественного преступления, и неожиданно натолкнулся спиной на некое препятствие. Одновременно скучный казенный голос скрипуче произнес поверх головы бессовестного расхитителя младенческого добра:

– Гражданин Бедуинцев? Здравствуйте, милиция.

Вопреки пожеланию, появление милиции здоровья гражданину Бедуинцеву не прибавило, наоборот, он задрожал, как в лихорадке. В процессе крупной вибрации из-под подола широкой рубашки очень удачно вывалилась краденая машинка. После этого Бедуинцеву сразу полегчало, он повернулся к следователю и, глядя на него снизу вверх с подкупающей преданностью, сказал:

– Здравия желаю!

Разговор, начавшийся столь душевно, продолжался недолго, но и результата особого не дал. Стыдливо умолчав о том, каким образом приблизительно год назад в его руки попал пейджер Эраста Эммануиловича, Бедуинцев честно и откровенно признался, что без промедления и за бесценок продал это полезное устройство на радиотехническом рынке под Толстовским мостом. Покупателем был мужчина, именем которого продавец не поинтересовался, а внешность попросту не запомнил.

– Какой-то он такой... никакой! – невнятно объяснил Бедуинцев, тряся рукавами, из которых предательски сыпался песочек.

– Никакой, значит, – задумчиво повторил следователь Красиков. – Не иначе среднего возраста, нормального роста, обычного телосложения, с заурядной физиономией и волосами неопределенного цвета?

– Точно! Как в воду глядите! – восхитился удивительной милицейской проницательностью простодушный Бедуинцев.

Ваня вытянул из кармана платочек, промокнул взмокший лоб и машинально завязал отсыревшую полотняную тряпочку в тугой узелок. Ниточка, ведущая к разыскиваемому гражданину, не столько оборвалась, сколько закрутилась в кольцо. Следователь понял, что таким путем на маньяка не выйти.

– Остается попробовать с мобильником, – машинально пробормотал он.

И, не обращая внимания на клятвенные заверения испуганного Бедуинцева, что никаких мобильников он ни у кого не тырил, следователь Красиков повернулся к собеседнику спиной и направился в родной райотдел.

Ваня знать не знал о том, что для телефонного общения с разыскиваемым гражданином свидетельница К.М. Кузнецова использовала мобильник внучки. Коварная бабуля об этом немаловажном обстоятельстве умолчала. Поэтому Красиков очень удивился, выяснив по специальным каналам, что телефонный номер сети МТС, зарегистрированный на имя гражданки Кузнецовой Катерины Максимовны, одна тысяча девятьсот тридцать седьмого года рождения, не имеет никакой истории.

– Как так? Никто никогда не звонил ни туда ни сюда? – в рифму вопросил следователь, имея в виду отсутствие как входящих звонков, так и исходящих.

И, будучи человеком по натуре справедливым, тут же изменил ситуацию, самолично позвонив по одиннадцатизначному федеральному номерочку свидетельницы Кузнецовой.

21

– Очнется, – уверенно сказал майор Козлов, повертев перед глазами пинцет с зажатой в нем золотинкой.

Сим-карта, прошедшая экспресс-курс реабилитации, желтела и блестела, как новенькая.

– После горячего чая с лимоном? Нет, Роман Егорович, не очнется, – покачал головой Денис Кулебякин и, кстати вспомнив о безалкогольных напитках, хлебнул холодного абрикосового компота.

Компот был кислый – повариха в столовой управления систематически экономила сахар – и отчасти снимал симптомы тяжелого похмелья. Опустошив третий по счету стакан, Денис покосился на предмет спора, поймал краем глаза острый золотой лучик, посланный ему сомнительной «симкой», моргнул и уже менее уверенно добавил:

– У меня вот не очнулась.

– Так ты у нас кто? Юрист. А я по первому образованию химик, – напомнил Роман Егорович, любуясь своей работой.

Денис пожал плечами. В суть спа-процедур, организованных для испорченной сим-карточки более опытным коллегой, он особенно не вникал. Своих забот хватало: эксперт-криминалист Кулебякин бился над трудноразрешимой задачей идентификации трупа путем анализа ДНК, произведенного с использованием волоса с частично поврежденной луковицей. Процесс был не менее долгим, чем его название, но не настолько увлекательным, чтобы поглотить все внимание Дениса без остатка. Поэтому он периодически не без удовольствия отвлекался на манипуляции коллеги.

– Пусть только попробует не очнуться! – угрожающе сказал Роман Егорович, засовывая руку под пиджак.

Тон его сделался столь суровым, а кустистые брови такими насупленными, что Денис не особенно удивился бы, если бы майор извлек из-под мышки табельный пистолет, чтобы принудить капризную карту работать под угрозой расстрела. Однако майор Козлов вооружился всего лишь мобильным телефоном, из которого с ловкостью отличника военной подготовки на «раз-два-три» выщелкнул родную «симку».

– Сейчас проверим, что мы тут нахимичили! – подмигнув Денису, Роман Егорович и мимикой, и словами приобщил его к процессу, после чего не выказать к происходящему должного интереса было бы попросту невежливо.

Капитан Кулебякин отвернулся от своего компьютера и с любопытством воззрился на мобильник коллеги.

– Ага! – подавив на кнопочки, победно вскричал Козлов. – Ожила, «симочка»! Ожила, красавица! Сейчас узнаем, как ее зовут... Дэн, у тебя какой номер? Дай бог памяти....

Роман Егорович снова потискал кнопки, и мобильник капитана Кулебякина отозвался на эти действия первыми тактами полонеза Огинского.

– Эх, хорошо поет, стервец! – мимоходом умилился сентиментальный майор.

Денис оборвал лирическую мелодию на высокой ноте, приложил трубку к уху и привычно отрапортовал:

– Капитан Кулебякин, слушаю!

– А ты не слушай, Кулебякин, ты смотри! – весело пошутил майор Козлов. Голос его доносился до Дениса со стереоэффектом – одновременно и из трубки, и просто так, вживую. – Ты погляди и скажи, какой у нашей «симочки» номерочек?

– Какой? – Кулебякин послушно посмотрел, зафиксировал входящий номер и тут же, чтобы не забыть, записал его на бумажке.

– Дай сюда, – окрыленный успехом Роман Егорович выхватил у него листочек с записью и развернулся к своему компьютеру. – Пробьем-ка мы номерок по базе...

Козлов шустро полез в богатые компьютерные закрома управления. Зная, что поиск ФИО и адресных данных владельца рассекреченного номера займет у майора некоторое время, капитан хотел уже вернуться к своей работе, но его отвлек телефонный звонок. Теперь уже мобильник майора, огорчительно чуждый классическому музыкальному образованию, с надрывом запел:

– Владимирский централ, ветер северный!

Козлов, энергично шевеля лопатками, шарил в базе данных и всем своим видом демонстрировал полное безразличие к поступившему к нему звонку.

– Этапом из Твери, зла не меряно! – добавил слезы в голос жестоко игнорируемый аппарат.

– Заткни его, Дэн! – через плечо бросил занятый делом майор.

Денис протянул руку, взял распевающийся телефон и прежде, чем нажать кнопку отмены вызова, цепким взглядом успел срисовать входящий номер. Мгновением позже он проассоциировался у профессионально памятливого капитана с грузинским именем «Вано», являющимся дружеским прозвищем следователя Ивана Ивановича Красикова, после чего Денис пробормотал:

– Странно.... Ванька-то тут откуда?

Внимательный к деталям капитан Кулебякин не забыл, что аппарат майора Козлова все еще заряжен неродной ему сим-картой из телефона, найденного на месте преступления. Таким образом, короткое местоимение «тут» в максимально расширенном подстрочном переводе означало бы «в контакте с абонентом, чей хладный труп был обнаружен в квартире по адресу: улица Нововасильевская, дом 35, квартира 6». В такой трактовке простой вопрос «Откуда тут Ванька?» становился чертовски занимательным!

Чтобы получить на него ответ, Денис использовал самый простой и быстрый способ: принял звонок. Правда, изменил своей обычной манере представляться по всей форме, обойдясь совершенно нейтральной репликой:

– Алло?

– Алло, алло, – растерянно повторил Красиков, неожиданно услышав в трубке не звонкое меццо-сопрано энергичной старушки К.М. Кузнецовой, а смутно знакомый мужественный баритон. – Кто это?

– А это кто? – не торопясь раскрывать инкогнито, настороженно спросил Кулебякин.

– Вот теперь я могу тебе это сказать, – с удовольствием отозвался майор Козлов, ошибочно приняв на свой счет вопрос, адресованный другому человеку.

Он постучал крепким желтым ногтем по строчке в таблице, нарисовавшейся на мониторе компьютера, и озвучил успешно добытую информацию:

– Это у нас некая Кузнецова Катерина Максимовна, паспортные данные прилагаются...

– Бум! – майорский мобильник-раскладушка выпал из руки Дениса и от удара о стол сам собой сложился, оборвав едва начатый интригующий разговор с Красиковым.

Лицо капитана Кулебякина приобрело выражение крайне неприятного удивления. Майор Козлов тоже озадачился:

– Что-то я не понял... Сколько же лет было убитой? Кузнецовой-то этой уже за семьдесят... Что случилось? Ты куда, Дэн?

– Мне надо, – невнятно буркнул капитан Кулебякин, устремляясь к выходу из кабинета в обход упавшего стула.

– Надо меньше пить! – пробормотал Роман Егорович, с прозрачным намеком посмотрев на пустые стаканы из-под абрикосового компота, издревле славящегося в народе своим превосходным слабительным действием.

22

Трошкина была дома, но страшно занята: она принимала ванну, а это в Алкином исполнении процесс долгий, многоэтапный и требующий во всех смыслах полного погружения.

Я как-то наблюдала ее банное шоу и поняла, что в сравнении с моей подружкой самый чистоплотный енот-полоскун – жуткий замарашка с неодолимой водобоязнью. Я вообще-то тоже не большая грязнуля, но просидеть в ванне битых три часа смогу, только если меня прикуют к решетке сливного отверстия наручниками. А вот Трошкина запросто заляжет на дно на полдня! Не потому, что с детства мечтала быть водолазом и до сих пор тренируется. Просто наша Алка девушка невероятно увлекающаяся. Страсти и страстишки у нее меняются, но каждой дежурной блажи Трошкина предается со всей экспрессией нереализовавшейся творческой натуры. То она зубрит заклинания вуду, то исповедует сыроедение, то занимается хатха-йогой... С недавних пор моя подружка яростно фанатеет от водных процедур. Она мешками покупает в магазине дорогой косметики страшненькие на вид мыльца, массажные плитки и пенные бомбочки ручного производства, а воду в своей купели фильтрует, ароматизирует, ионизирует – только что не святит с паникадилом!

При этом, что характерно, входную дверь безалаберная Трошкина не запирает. Подозреваю, она подсознательно надеется на появление случайного зрителя, который по достоинству оценит ее мокрое дело.

Я в этом смысле публика безнадежно неблагодарная. На красивое мужское тело в пене и брызгах я бы еще посмотрела, но обнаженная женская натура никогда не вызывала у меня интереса. Я даже саму себя в зеркале особенно не разглядываю, хотя – чего лукавить! – там есть на что посмотреть. Так что, когда Алка услышала хлопок двери, чуток прикрутила трубно гудящий кран и пискляво поинтересовалась, кто пришел, я жестоко ее разочаровала:

– Не надейся, это не прекрасный принц, рыщущий по мелким водоемам в поисках квакающей царевны! Это всего лишь я, Кузнецова!

– Чего ты хочешь, Кузнецова?

Чего я хотела, то уже нашла: нужная мне сим-карточка, не используемая Трошкиной, лежала, как обычно, в своем родном конвертике, в тумбочке под телевизором. Не сомневаясь, что подружка не откажет мне в моей маленькой просьбе, я сначала прикарманила «симку», а уже потом – как раз в ответ на Алкин вопрос – крикнула:

– Можно я на время возьму у тебя билайновскую «симку»?

– Возьми навсегда! – сквозь шум воды ответила щедрая Трошкина. – Она мне не нужна, надоела, смотреть на нее уже не могу!

Слегка подивившись, что Алка вообще зачем-то смотрела на мелкий телефонный потрох, я задвинула ящик и прокричала:

– Спасибо! До свиданья! – и оставила подружку наедине с прирученной водной стихией, торопясь домой.

Лифт, зараза, опять барахлил. Он кое-как ползал, но при этом урчал и скрежетал, как голодный вурдалак, – мамуля заслушалась бы! Я не рискнула воспользоваться явно неисправным подъемником и пошла пешком.

Подъем на два этажа дался с некоторым трудом – бурные события долгого дня заметно ослабили меня, но зато усилили мое чувство голода. Я предвкушала вкусный плотный ужин, в наличии которого не сомневалась: папуля поутру предупредил домашних о необходимости нагулять к концу дня хороший аппетит. Наш кулинар запланировал на вечер внутрисемейную дегустацию нового блюда.

Я оказалась не первой в очереди к кормушке. Зяма уже сидел за столом, сжимая в руках нож и вилку, как символы верховной монаршей власти. Папуля еще суетился у плиты. Он не ожидал, что мы нагуляем должный аппетит так рано, и не успел сервировать стол.

– Ну, что нам нынче бог послал? – спросила я, потеснив братца на кухонном диванчике.

– Спасибо, – улыбнулся папуля, заслуженно приватизировав комплимент.

На кухне он у нас бог и царь, с этим не поспоришь (а поспоришь, так можешь и поварешкой по лбу схлопотать! Папуля – бывший боевой офицер, навыков рукопашного боя не потерял и орудовать стальными инструментами не разучился).

– Сегодня у нас ладание, – любезно сообщил полковник от кулинарии, открывая духовку.

– Ладание? Странное название. Не от слова «ладан», случайно? – опасливо поинтересовалась я.

– Гм! – кашлянул братишка, нервно покрутив головой. – Если это какое-то ритуальное блюдо, то хотелось бы сначала узнать, по какому, собственно, поводу?

– Можно подумать, у нас нет повода! – пробурчала я, толкнув братца локтем.

– Не знаю, почему это блюдо так называется, но надеюсь, что вам оно понравится, – сказал папуля, опуская на середину стола большую прямоугольную лохань из термостойкого стекла. – Вот. Ладание по-македонски!

Над емкостью, по самые края залитой подрумянившимся расплавленным сыром, курился пар.

– Имени Александра Македонского? – с целью общего развития уточнила я, протягивая вилку к еде, которая на вид мне понравилась гораздо больше, чем на слух.

– Имени страны Македонии, – легонько хлопнув меня по руке полотенцем, сказал папуля. – Не спеши кушать, давайте подождем Басеньку!

Наша родительница явилась к столу в наряде, который довел бы пуританку Клавдию Васильевну из второго подъезда до нервного срыва: на мамуле были ультракороткие шортики и маечка на тоненьких бретельках, на голове трикотажная повязка, а на шее – скакалка. Все, включая саму мамулю, было ярко-красное. Благодаря насыщенному цвету одежд и кожных покровов мамуля выглядела так эффектно, что папуля, заглядевшись на нее, пролил минералку мимо стакана.

– Меня не ждите, я сначала в ванную! – жадно выхлебав водичку, предупредительно поданную супругом, сказала наша спортсменка, комсомолка и просто красавица.

Зяма молча кивнул, а меня вдруг пробило на вежливость, и я зачем-то спросила:

– Как успехи, ма?

– Какие именно? – Она посмотрела на меня с подозрением.

Теперь уже Зяма пырнул меня локтем в бок, призывая к молчанию. Своим неосторожным вопросом я разбередила мамулину душевную рану.

В последнее время наша маман активно борется с избыточным весом. Этой борьбе не суждено увенчаться успехом по той простой причине, что никакого лишнего веса у мамули нет, но доказать ей это никто не может. Бася Кузнецова – человек-кремень, уж если вдолбит что-нибудь себе в голову, то выдолбить это обратно без отбойного молотка никак не получится.

– Какие успехи? Литературные, конечно! – поспешила уточнить я.

Вертикальная морщинка между бровями великой (отнюдь не в смысле живого веса) писательницы разгладилась.

– Все прекрасно, я придумала дивную новую пытку, вернусь – расскажу! – пообещала мамуля и скрылась в ванной.

– Вот спасибо тебе, Дюха! – скривился Зяма. – Теперь мы будем ужинать под подробный хронологический пересказ дивной новой пытки!

Братец дорожит крепостью своей нервной системы и очень старается лишний раз не вникать в тонкости мамулиных писательских трудов. И то сказать, талантливое описание жизни, быта и трудовых подвигов Великого Инквизитора, которого мамуля сделала героем своего нового романа, застольную беседу не украшает. Мамулины кошмарные сюжеты более или менее сносно идут разве что под коктейль из водки и валериановых капель, а тут у нас безалкогольный семейный ужин, простое и милое македонское ладание...

Я вспомнила, что голодна, и снова потянулась вилкой к еде. На сей раз папуля мне не препятствовал, наоборот, помог переложить на тарелку добрый шматочек нового блюда. Зямка обслужил себя сам.

– Ну-ка, ну-ка! – Я попробовала незнакомую еду и задумалась.

Зяма тоже затих. В глубоком молчании мы принялись все более энергично раскапывать археологические слои македонской цивилизации на своих тарелках. Папуля почуял недоброе и насторожился.

– Папочка! – нарочито спокойно позвала я, очень стараясь не выдать обуревающие меня чувства. – Скажи, пожалуйста, что это за травка?

– Да! И почему ее так много? – включился в разговор чуждый деликатности Зяма. – И есть ли тут еще что-нибудь, кроме травки?!

– Это мята, – хмурясь, ответил папуля. – Полкило рубленой мяты, строго по рецепту!

– Убить македонцев! – злобно пробормотал братец и резко отодвинул тарелку.

– Папулечка, ты не расстраивайся! – сочувственно сказала я огорченному автору непризнанного произведения. – Ты не виноват, просто рецепт неудачный!

– Странно, – вздохнул папуля, нисколько не утешенный. – А этот, как его... уверял, что рецепт замечательный, а ладание такое вкусное, что просто пальчики оближешь...

– Это кто же тебе такое сказал? – прищурился Зяма, опасно поигрывая ножом.

Чувствовалось, что от мысли кого-нибудь убить он не отказался.

– Я забыл, как его зовут... – Папуля пощелкал пальцами, но его ранний склероз громких звуков не испугался и не сгинул. – Василий? Нет, кажется, Петр... Или не Петр? Какое-то простое доброе имя, и фамилия очень душевная... Паренек из телевизора, он ведет новое кулинарное шоу на местном канале.

– Постой-ка! – Я вспомнила одно из последних тематических стенаний Максима Смеловского, который глубоко убежден в том, что его, великого гения, жаждут вытеснить из эфира дураки и бездари. – Это не тот ли деревенщина с дефектами речи, из-за которого Макса с его детективным шоу подвинули в эфирной сетке? Рыжий такой пацан, он «з» и «с» не выговаривает?

– Не выговаривает «з» и «с»? – повторил папуля, делаясь мрачнее тучи.

Он посмотрел на неудельное блюдо и засопел, как закипающий чайник.

– Ладание, говоришь? – проследив направление родительского взгляда, ехидно молвил безжалостный Зяма. – Ладание, ага. И рубленая мята, пятьсот граммов?

– Так это никакое не «ладание»! Это лазанья! – догадалась я. – Лазанья по-македонски! И в качестве начинки в эту лазанью не мяту, а мясо положено!

– А оно не положено, – тоскливо вздохнул Зяма.

– Рубленое мясо, полкило! – горестно прошептал папуля и дернул себя за волосы.

Мы с братцем переглянулись, не зная, как его утешить, и тут очень вовремя пришла наша родительница.

– А вот и я! – оживленно сказала она, подсаживаясь к столу.

Из красной, как свекла, мамуля сделалась розовой, как одноименный цветок, и густо распространяла вокруг себя соответствующее благоухание. Не обращая внимания на общую атмосферу, сгустившуюся до консистенции грозовой тучи, мамуля положила себе порцию неправильной еды под названием «Ладание с мятой» и решительно вонзила вилку в сырную корочку. Папуля малодушно закрыл лицо руками. Мамуля положила в рот кусочек «ладания», чтоб ему пусто было, старательно пожевала, зажмурилась и сказала:

– М-м-м-м-м!

– М-м-мята, – мрачно подсказал Зяма, наблюдая за мамулей в предвкушении ожидаемой негативной реакции на «ладание». – А м-м-мяса нет и в пом-м-мине...

– Так это же замечательно! – радостно объявила мамуля, проглотив травяную жвачку с аппетитом изголодавшейся буренки.

Папуля, не убирая руки от лица, раздвинул пальцы и в образовавшуюся щелочку глянул на нее одним влажно поблескивающим оком.

– Давно бы так, Боренька! – приветливо улыбнулась ему супруга. – Наконец-то что-то легкое, полезное для здоровья и фигуры! Не зря я ждала и надеялась, что с возрастом твой кулинарный талант войдет в русло вегетарианской кухни!

Папуля открыл помятое лицо и неуверенно улыбнулся. Зяма, возмущенно глядя на кушающую мамулю, прошептал мне в ухо:

– Я в «Мегаполис» за пиццей. Ты со мной или останешься в вегетарианском русле?

– С тобой, конечно!

В упомянутое русло очень хотелось пинками загнать дефективного парнишу из нового кулинарного шоу.

Зяма как будто прочел мои мысли.

– Так ты не вспомнил, как зовут того ведущего с дефектами речи? – спросил он папулю.

– Имя у него какое-то простое, русское, а фамилия вроде украинская, – неуверенно ответил тот. – Что-то такое отглагольное... Приятное такое действие... Ласкать? Нежить? Что-то в этом духе...

– Ма, дай синоним к слову «нежить»! – попросила я мамулю, которая энергично расправлялась с македонским силосом, некультурно игнорируя застольную беседу.

– Нежить? – элегантно чавкая, повторила наша писательница. – Пожалуйста: вампир, упырь, вурдалак, зомби – все это разные виды нежити. А вас что-то конкретное интересует?

Чувствовалось, что знаменитая сочинительница ужастиков не затруднится экспромтом прочесть небольшую лекцию о принципах классификации инфернальных существ. Мы с Зямой дружно вытаращились на родительницу.

– Нежить, ласкать, лелеять, холить, – по инерции договорил папуля и тоже замолчал, глядя на нашу писательницу.

– Вспомнила! – Я шлепнула себя по лбу. – Гладявый его фамилия! Василий Гладявый!

– И я тоже вспомнил! – Зяма широким жестом революционного матроса, раздирающего на себе тельняшку, сорвал с груди салфетку и встал из-за стола. – Очень прошу меня извинить, но я вспомнил, что у меня есть срочное дело! Миль пардон, я удаляюсь!

– И у меня срочное дело! – вскричала я и тоже подорвалась с места. – Зяма, ты, случайно, не в сторону «Мегополиса»? Мне с тобой по пути!

Толкаясь и обгоняя друг друга, мы с братцем побежали в прихожую и усвистели в пиццерию в такой спешке, что забыли дома свои мобильники.

Эта оплошность подарила нам примерно полтора часа спокойной жизни.

23

Раиса Павловна Солоушкина очень жалела, что ее супруг отправился в гости к своему взрослому сыну «с ночевкой». То есть она, конечно, понимала, что каждый сын имеет право на отца, а внуки – на дедушку, и никогда не возражала против того, чтобы муж покинул ее на денек-другой. Честно говоря, совсем неплохо было немножко отдохнуть от семейной идиллии в одиночестве.

Увы, на сей раз одиночества не получилось. Предприимчивая Катерина Максимовна использовала временное отсутствие Валентина Ивановича, чтобы организовать у Солоушкиных конспиративную квартиру. Ни к себе домой, ни на дачу, куда ее сослали потерявшие терпение родственники, вольнолюбивая Катерина Максимовна возвращаться не желала. Она оккупировала кухню соседей и в разговорах с удрученной Раисой Павловной именовала ее не иначе, как «наш штаб». Штабная пенсионерка Солоушкина считала часы до возвращения супруга и от расстройства в огромных количествах поедала торт, купленный Катериной Максимовной. Торт был вкусный. Он один отчасти примерил Раису Павловну с суровой действительностью.

Сама Катерина Масимовна торт не ела, ссылаясь на необходимость немного отдохнуть от гастрономической экспансии сына-кулинара. Она положила перед собой на стол мобильник внучки и пришпилила его к клеенке пронизывающим взором циркового гипнотизера – чтеца мыслей на расстоянии. Напряженным шепотом, нешуточно пугающим нежную Раису Павловну, Катерина Максимовна заклинала:

– Позвони мне, позвони! Позвони мне, ради бога!

– Через время протяни-и-и! – тонким голосом подхватила Раиса Павловна, узнав песенный хит конца прошлого века. – Голос тихий и глубокий!

Дирижируя, она взмахнула чайной ложечкой, и обе старушки дружно, в голос, взвыли с вековечной бабьей тоской:

– Если я в твоей судьбе ничего уже не значу...

– Я забуду о тебе! – гордо возвестила баба Рая.

– А вот это фигушки, не забуду! – рэповым речитативом вставила Катерина Максимовна и требовательно рявкнула припев:

– Позвони мне, позвони!

И мобильник, впечатленный этим выступлением слаженного дуэта пенсионерок, зазвонил, да как! Всего за двадцать минут пришло пять звонков.

Мудрая Катерина Максимовна принимать их не спешила, сначала смотрела, кто звонит. Вернее, смотрела баба Рая, потому что ее подружка оставила дома очки для чтения и с трудом разбирала мелкие буквы на дисплее.

– «Катя», – прочитала Раиса Павловна. – Какая Катя?

– Не я, – коротко ответила Катерина Максимовна и нажатием кнопочки напрочь отказала неизвестной Кате в общении.

– «Люся», – прочитала Раиса Павловна, приспустив очки на кончик носа. – Люся – это кто?

– Не знаю, но это неважно, – рассудила Катерина Максимовна, проигнорировав и этот вызов. – Важно, что Люся – не мужчина. И потом, я точно помню, номер, с которого звонил тот тип, Сергей, обозначился как «неизвестный».

Неизвестный позвонил пятым – после Кати, Люси, папы и Макса, ни с одним из которых Катерина Максимовна говорить не пожелала. А вот неизвестного она томить не стала, сразу же отозвалась хрипловатым от волнения, но бодрым «алло!».

– Что у тебя с голосом, Инка, простудилась? – скороговоркой спросил Денис Кулебякин.

Сообразив, что «неизвестным» оказался внучкин жених, коварно позвонивший «Инке» с одного из многочисленных кабинетных телефонов, Катерина Максимовна немного смутилась, но в том, что она не Инка, не призналась и только растерянно покашляла.

– Тебе бы горячего вина выпить – и в постель, да не время сейчас! – посетовал Денис.

– Это точно, – пробормотала баба Катя, для которой винно-постельные времена закончились лет двадцать тому назад.

«Рановато, пожалуй!» – с сожалением подумала она, встревоженная ласковым мужским голосом.

С беспокойством и одновременно с интересом Катерина Максимовна ждала развития постельной темы, но Денис вдруг резко сменил курс и задал совершенно неожиданный вопрос:

– Что там бабка ваша натворила, ты в курсе?

– Что? – окончательно растерялась упомянутая бабка и дернулась, толкнув стол и расплескав чай, который только-только в третий раз налила себе в чашку лакомка Раиса Павловна.

Сдобный локоток бабы Раи оказался в горячей луже, ошпаренная старушка возмущенно пискнула и тут же зажала себе рот, принужденная к молчанию бешеным взглядом Катерины Максимовны.

– Похоже, ваша старуха вляпалась в мокруху! – сообщил Денис. – Где она, я хочу с ней поговорить. Немедленно!

Катерине Максимовне, наоборот, мигом расхотелось продолжать разговор, и она не придумала ничего лучшего, как выключить телефон. Заметив это, Раиса Павловна перестала сдерживаться и взвизгнула в полный голос. Кто-кто, а она в прямом смысле вляпалась в горячую чайную мокруху и глубоко в этом раскаивалась.

– Катя, кто это был? Неужели он? Маньяк? – баюкая локоть, плачущим голосом спросила она подружку.

Та остановившимся взглядом смотрела на безмолвствующий телефон и шевелила губами.

– Наоборот! – ответила Катерина Максимовна, имея в виду, что поступивший звонок был от антипода преступника – полномочного представителя правоохранительных органов.

Она окинула оробевшую подружку суровым инквизиторским взглядом и потребовала:

– Ты чай-то вытри!

– Ага, – Раиса Павловна поспешно прошлась по столу тряпочкой, истребляя желтую лужу. – Так лучше?

Не ответив ей, Катерина Максимовна распространила собственные локти на осушенные территории и забарабанила по столу пальцами в такт своим мыслям. Мысли прыгали и кувыркались, как цирковые эквилибристы, и пальцы пианистки Кэт выбивали такую тревожную дробь, что малодушная Раиса Павловна отказалась от мысли хлебнуть еще чайку и предпочла выпить валериановых капель. Интуиция безошибочно подсказывала ей, что Марлезонский балет вступил в стадию неконтролируемого развития.

24

Пицца была горячая, вкусная, приятно большая, и мы с Зямой поделили ее по-братски. К пицце само собой просилось красное вино, поэтому мы с братцем выпили бутылочку чего-то итальянского и вышли из «Мегаполиса» в более чем сносном настроении. Об истории с убийством Дашеньки Павелецкой, в которую мы вляпались по самые уши и из которой, хотелось надеяться, кое-как выпутались, даже не разговаривали.

– Сейчас я ничего не хочу об этом слышать! – предупредил Зяма, едва мы устроились за столиком. – Ясно, что у этой истории будет продолжение, но давай сделаем паузу хотя бы для приема пищи!

Я не стала возражать, и последующий час мы провели мирно, трапезничая и внушая себе, будто жизнь в целом так же гармонична, как сочетание итальянской пиццы и соплеменного ей вина.

Российская действительность нанесла первый удар по нашему идеализму примерно через час. Удар этот был солнечным. Едва мы вышли из кондиционированного здания и оказались под открытым небом, выпитое итальянское вино бурно взыграло непосредственно в кровеносных сосудах. У меня закружилась голова, коленки размягчились, как пластилиновые, а захмелевший Зяма ненормально развеселился.

Началось с того, что его почему-то ужасно рассмешило слово «гипермаркет». Ежеминутно оглядываясь на оставленный нами «Мегаполис» и от этого спотыкаясь, братишка сначала фыркал и хрюкал, а потом, устав радоваться в одиночестве, решил поделиться своим весельем со мной.

– Слышь, Дюха? А я знаю, как будет называться следующая ступень! – похвастался братец.

По его сияющей морде мне сразу стало ясно, что речь не идет о ступенях эшафота, и это, безусловно, радовало, но все-таки принадлежность неведомых ступеней нуждалась в уточнении.

– Я про маркеты! – объяснил Зяма. – Первая ступень – супермаркет. Вторая – гипермаркет. А третья – триппермаркет!

И он захохотал над своей дурацкой шуткой, вспугнув лошадиным ржанием какую-то тетеньку экзотической ближневосточной наружности. Несмотря на сорокаградусную жару, эта особа практически повсеместно, за исключением только глаз и пяток, была закутана в шелковое покрывало. При громовых раскатах Зяминого хохота закрепощенная женщина Востока отпрыгнула с нашего пути и спряталась за елочкой. Я проводила жаропрочную Шахерезаду задумчивым взглядом: что-то в ее облике показалось мне очень знакомым. К сожалению, в тот момент мои мозговые извилины были подобны молочным рекам с кисельными берегами, да еще Зяма отвлекал меня, продолжая громко и настойчиво развивать тему неприличных маркетов третьей ступени. Он как раз закончил составлять приблизительный ассортиментный перечень товаров и услуг, идеально подходящих для такого рода заведений, и даже начал планировать дизайн-проект интерьера и экстерьера (красный фонарь над входом, то-се), когда мы наконец добрались до отчего дома.

В квартире было пусто, тихо, супер-гипер-мятным македонским ладанием уже не пахло.

– А где все? – громко спросил Зяма с порога.

Ему не терпелось поделиться с родственниками по разуму новой шуткой.

– А кто – все? – неласково вопросила из своей комнаты мамуля.

У нее было темно – плотные шторы на окнах не пропускали дневной свет.

Я заглянула к родительнице и тихо ахнула – в самом центре помещения, прямо под люстрой, зависло небольшое привидение. Не обращая внимания на мамулю, склонившуюся над ноутбуком, привидение жило своей жизнью – если это слово вообще применимо к потустороннему созданию. Так или иначе, но призрак трепетал, подергивался и даже раскачивался, при этом дисциплинированно оставаясь в пределах магического круга.

– Ма! Это кто тут у тебя? – с легкой дрожью в голосе поинтересовалась я.

Я была не трезва и поэтому не усомнилась, что мамуля живописует с натуры некое инфернальное явление. Столь добросовестный подход к сочинению литературных ужастиков внушал уважение! Равно как впечатляла готовность мира призраков и привидений делегировать своего представителя для натурных работ к известной писательнице.

«Однако сильна мамуля! – восхитился мой внутренний голос. – Чтобы дерзнуть скрестить соцреализм с махровой мистикой – это я не знаю, кем надо быть! Типа, мичуринцем пера!»

– Это у меня прототип Авдотьи, – ответила между тем знатная мичуринка от беллетристики.

Об Авдотье я знала понаслышке, и этого мне было вполне достаточно. Авдотью мамуля придумала в прошлом году, валяясь в постели с гриппом, который она предпочитала красиво называть инфлюэнцей. Температура у больной зашкаливала за тридцать девять градусов, и воспаленный мозг генерировал первостатейные ужасы. Авдотья примстилась мамуле юной деревенской красавицей, которую суровый отец принудил венчаться с нелюбимым. Обвенчаться-то Авдотья обвенчалась, но на этом все ее дочернее послушание закончилось, ибо ритуальную фразу «и только смерть разлучит вас» простодушная дева поняла как прямое руководство к действию. Первым и единственным энергичным актом, совершенным ею в супружеской постели, было удушение зазевавшегося супруга кружевным чулком. В принципе, на этом она могла бы уже остановиться, но Авдотья была максималисткой. Досрочно разлучив себя с постылым мужем, она живо залезла на ближайшую колокольню и сиганула с нее вниз – в одном чулке, фате и пышных юбках... Думаю, это был эффектный полет. Не он ли впоследствии привел к изобретению парашюта? Так или иначе, но упокоиться грешной душе Авдотьи не удалось, и теперь она бродит по страницам мамулиных рукописей, предпочитая те из них, где действие разворачивается в высотных сооружениях: на крепостных стенах, в теремах, замковых башнях и небоскребах. В появлении Авдотьи у нас на седьмом этаже просматривалась четкая логика.

– А что это вы тут делаете, в темноте? – спросил Зяма, протягивая руку к выключателю.

Воссиявший электрический свет убил чудо. Стало видно, что в роли Авдотьи выступает полупрозрачное полотнище, подвешенное на шнурке к рожку люстры и оживляемое поставленным внизу вентилятором.

– Никак ты нашла применение бабулиному приданому? – засмеялся Зяма, узнав мануфактурное изделие.

В свое время любящие родители выдали нашу бабулю замуж в полном соответствии с вековыми традициями. В частности, невесту снабдили сундуком с приданым, в составе коего имелась белая кисейная накидка. Предполагалось, что она будет укрывать собой башню из пяти-шести подушек на кровати с никелированными шишечками. Как сказал мне Зяма, дипломированный специалист по дизайну обитаемых пространств, во времена бабулиной юности это был моднейший предмет интерьера, но в нашем вполне современном жилище места ему не нашлось. То есть не находилось, пока мамуле не вздумалось анимировать модель привидения.

– Бабкино покрывало, точно! – Я хлопнула себя ладонью по лбу, вспомнив, почему мне показалась знакомой шелковая чадра пугливой дочери Востока.

Расцветкой она один в один походила на диванную накидку бабулиной любимой подружки Раисы Павловны. Я сто раз, не меньше, видела это цветастое полотнище в гостиной у Солоушкиных.

– Попрошу не критиковать мои методы! – обиделась мамуля, которой показалось, что мы не оценили ее изобретательность. – Сами-то хороши! Где вы шляетесь? И почему телефоны с собой не берете?

– А что случилось? – Зяма обеспокоенно взглянул на мамулю, а потом и вовсе тревожно на меня. – Что еще стряслось?

Это его «еще» живо напомнило мне тему, на которую мы с братцем наложили табу, что, впрочем, не могло удержать события от дальнейшего развития. У меня возникло дурное предчувствие, и мамулины слова подтвердили худшие подозрения:

– Я так поняла, кого-то убили, и доброе имя Кузнецовых оказалось под угрозой! – пафосно возвестила мамуля. – Точнее не скажу, они шептались на балконе, и я мало что разобрала.

«Они», как выяснилось, носили звучные и даже рифмующиеся имена Борис и Денис и лично мне приходились отцом и будущим мужем соответственно. Пока мы с Зямой запихивались пиццей и наливались вином в супермаркете второй ступени, в наш мирный дом прямиком из своего милицейского управления примчался капитан Кулебякин. Денис поднял по тревоге нашего дорогого полковника, служивые экстренно провели краткое военное совещание за закрытой балконной дверью, а затем бок о бок ускакали в неведомую даль, даже не удосужившись толком объяснить свое поведение мамуле. В связи с этим наша писательница была так сильно взволнована и раздосадована, что никак не могла сосредоточиться на работе.

Я знаю, как невыносимы бывают муки творчества и в другое время не преминула бы посочувствовать многоуважаемой Басе Кузнецовой, если бы не сознавала, что ее беда в сравнении с той, которая нависла над другими представителями фамилии, что мелкие цветочки в сравнении с арбузной ягодой.

– Зяма, это случилось! – мрачно возвестила я, едва мы с ним уединились все на том же военно-совещательном балконе. – Он все-таки вывалился!

– Кто вывалился? – растерянно спросил Зяма и машинально шагнул влево, чтобы выглянуть с балкона.

Под ним не валялось ничего более ужасного, чем огромные, складчатые, как сдутый дирижабль, шелковые трусы толстухи Гусяшкиной из соседней квартиры. Хотя для человека с воображением это тоже было жуткое зрелище, но я-то имела в виду совсем другое:

– Скелет из шкафа! Чертик из коробочки!

Не уловив аллегории, Зяма повернул голову вправо и сквозь стекло балконной двери устремил взор на предмет, максимально ассоциирующийся со всяческой чертовщиной, – мамулин рукотворный муляж привидения. Колышущееся, как медуза в морских глубинах, покрывало смутно виднелось в сумраке комнаты. Гораздо отчетливее белел греческий профиль мамули и особенно одно ее изящное ухо, вплотную прижатое к стеклу. Я в очередной раз оценила неистребимую любознательность писательницы, жестом пригласила Зяму разговаривать тише и сама зашептала:

– Денис, ужасно расстроенный, прилетел к нам прямиком с работы. Смекаешь, что это значит?

– Твой милый мент очень огорчен тем, что у него в кои-то веки вовремя закончился рабочий день? – с надеждой предположил Зяма.

– Мне импонирует твой оптимизм, но боюсь, все гораздо хуже, – вздохнула я. – Сдается мне, что «симка» в чае не сдохла!

– Ты же говорила, что она должна испортиться! – возмутился братец.

– Теоретически должна была испортиться, но практики в вопросе порчи сим-карт у меня крайне мало! – тоже рассердилась я. – Зато кое-кто обладает слишком большим опытом проведения криминалистических экспертиз! Капитан Кулебякин, отличник профподготовки!

– Думаешь, Денис по долгу службы выяснил, что «симка» в чае не чья-нибудь, а твоя, и прибежал тебя арестовать?! – ужаснулся Зяма.

– Арестовать? – я немного подумала.

Денис Кулебякин, конечно, правильный мент, но не настолько, чтобы упечь в тюрьму любимую девушку. Какая ему в этом корысть? Если меня посадят, Денису придется принять обет безбрачия!

– Нет, арестовать – вряд ли. И папуля наш ему в этом не стал бы помогать. А вот допросить меня с пристрастием – это они оба запросто!

– Да чего гадать? – Зяма гордо вздернул подбородок и расправил плечи. – Предлагаю взглянуть в лицо опасности! Позвони Денису и прямо спроси у него, что происходит!

У меня не было особого желания играть в гляделки с опасностью, имеющей суровое лицо капитана Кулебякина, но мучиться неизвестностью хотелось еще меньше, так что я приняла совет братца и пошла к телефону. Зяма последовал за мной. При нашем появлении мамуля, пытавшаяся подслушивать под дверью, так резво отпрыгнула на середину комнаты, что запуталась в складках эрзац-Авдотьи и сдернула ее вниз, едва не обрушив люстру. Выглядело это комично, и Зяма не смог удержаться от ехидной реплики на тему бурных взаимоотношений писательницы и ее персонажа, мимоходом пробасив с угрожающим завыванием:

– Я тебя породила, я тебя и убью!

Мамуля оценила добрую шутку – из кисейного свертка послышался смешок, – а я даже не улыбнулась, уже настроившись на неприятный разговор с Денисом.

Мой мобильник безмолвно засвидетельствовал, что штабс-капитан Кулебякин действительно изволили мне звонить почти час тому назад. Вызов, естественно, числился в непринятых. Я слегка приободрилась: сей факт позволял притвориться, будто я перезваниваю милому сугубо из вежливости, а не потому, что меня снедает тревожное любопытство. Я решила применить старый добрый трюк – изобразить святую невинность. Откашлялась, пару раз нежно мурлыкнула, пробуя голос, и совсем уже приготовилась ласково напеть в трубку: «Привет, любимый!», но Денис меня опередил. Голосом, бесконечно далеким от нежного мурлыканья, он рявкнул:

– Зяма!

Я несколько удивилась, но не растерялась и быстро передала трубку братцу, шепнув одними губами:

– Тебя!

Зяма глазами талантливо изобразил мимический этюд «Квадратура круга» и очень неохотно взял трубку, но даже не успел поднести ее к уху. Мобильник свирепо прорычал:

– Говори, где Инка, только не ври!

– Тут она! – честно ответил Зяма и перебросил рыкающий, аки дикий зверь, мобильник обратно мне в руки.

– Что надо? – буркнула я.

Называть Кулебякина нежными словами мне почему-то расхотелось.

– Где она?! – заорал мне в ухо взбешенный милый.

– Кто? – спросила я голосом холодным и острым, как февральская сосулька.

По опыту знаю, когда Денис ярится, лучшая роль, которую я могу взять на себя, – Снежная Королева. Прохлада, наступающая в наших отношениях, Кулебякина быстро отрезвляет.

Впрочем, в данном случае проверенное средство помогло мало.

– Кто? Твоя гранмаман, Катерина свет Максимовна! – Денис то ли скрипнул зубами, то ли сердито плюнул. – Не притворяйся дурочкой! Признавайся, ты ее предупредила, и она дернула в бега? Так я и знал, что без тебя тут не обошлось! Что за бабы, каждая – черт в юбке! И как только вы, Борис Акимыч, это терпите! Не семейство, а женский совет вождей! Действующая модель матриархата!

Из этого сумбурного монолога я сделала пару выводов. Главный заключался в том, что бабулю Денис почему-то считает преступницей, а меня – ее сообщницей. Второстепенное умозаключение было такое: мужчины семейства Кузнецовых вне подозрений, Зяма вообще не упоминается в святцах, а папулю женоненавистник Кулебякин обвиняет исключительно в мягкотелости и непротивлении феминизму насилием. Я решила, что несправедливые нападки на женские свободы я Денисочке еще припомню, но пока сосредоточилась на конкретизации претензий по первому пункту.

– А по существу вопроса тебе есть что сказать? Чем ты недоволен? – спросила я таким тоном, который сам по себе мог заменить промышленную холодильную установку.

Чувствительный Зяма зябко поежился, а морозоустойчивый грубиян Кулебякин аж всхрапнул от возмущения:

– Охренеешь с тобой! Я недоволен?! Тут человека убили, и бабка твоя каким-то боком в деле завязана, а ты ее еще и покрываешь!

– Слушай, Кулебякин, наша бабуля взрослая девочка, у нее свои дела, а у меня свои! – огрызнулась я.

– И все они «мокрые»! – тихо съязвил предатель Зяма.

Я произвела в его сторону предупредительный выстрел глазами и, сдерживая ярость, предложила Денису:

– Если у тебя что-то к бабуле, обратись к ней лично!

– Очень хотел бы, да где ее искать? Не подскажешь? – невыразимо ехидно спросил он.

– Как – где? На нашей даче в Буркове, – ответила я, от слова к слову теряя уверенность в сказанном.

К концу фразы я и вовсе прониклась пониманием, что в Буркове бабули нет. И это многое объясняло, но только мне, а не Денису. Делиться своими соображениями с ним я не собиралась. Если черти, с которыми он воюет, носят юбки, это обязывает меня к солидарности!

– Нет ее на даче! – зло сказал Кулебякин. – Соседи говорят, она умелась обратно в город через час после приезда! Три ящика черешни купила и уехала.

– Какой черешни? – заинтересовалась я. – Дяди-Петиной?

У нашего соседа по даче дяди Пети растет изумительная черешня, сочная, сладкая – пальчики оближешь. Если бабуля притаранит домой три ящика этакой вкуснятины, я лично прощу ей любое преступление!

– Хочешь сказать, ты не в курсе бабкиных приключений? – недоверчиво спросил Кулебякин. – И имя Дарья Павелецкая ничего тебе не говорит?

А вот это был удар в солнечное сплетение! Я на несколько секунд задохнулась и сумела произнести ответную реплику более или менее естественным тоном лишь потому, что совершенно точно знала: Дарья Павелецкая не только мне, а вообще никому ничего не говорит и никогда уже не скажет. Я вспомнила мертвое тело со сломанной шеей и нагло заявила:

– Не говорит!

– Хотел бы я тебе поверить, – протянул недоверчивый милый. – Но что-то сомневаюсь... Ты где сейчас? Дома? Вот там и сиди! Через полчаса мы приедем, тогда и поговорим.

– В таком случае, до свиданья, – вежливо сказала я и выключила мобильник.

Обещанного свиданья милому предстояло подождать. Я внимательно посмотрела на Зяму (он нервно сглотнул) и объявила:

– Объявляю всеобщую эвакуацию. Десять минут на сборы – и уходим!

– Куда? – Зяма не стал спорить и без промедления начал сборы, для начала сунув в карман шоколадку, забытую мной на подзеркальном столике.

– Куда-куда! В партизаны!

Я цепко огляделась и шагнула к платяному шкафу, приступая к сбору и упаковке партизанского снаряжения. Зяма с аналогичной целью унесся к себе, но через пять минут вернулся с вопросом:

– Загранпаспорт брать?

Вообще-то я не предполагала партизанить за рубежом, но дело могло обернуться как угодно...

– Перспективно мыслишь! – похвалила я братца и тоже приготовилась взять с собой комплект документов.

Причем загранпаспорт еще долго – минут пять – искала по всем шкафчикам и ящичкам, пока не вспомнила, что он лежит в тайнике на антресолях. Есть такое чудо чудное в моей комнате – напоминание о кладовке, из которой я сделала встроенный шкаф. Кладовка была высоченной, шкаф немного пониже, и над его «крышей» осталось сантиметров тридцать пустоты. К ней можно получить доступ, если сдвинуть в сторону верхнюю дощечку. Отличный тайник, жаль, простаивает! Я иногда прячу там что-нибудь просто так, для удовольствия.

25

Минут через пятнадцать Зяма снова заглянул в мою келью, чтобы спросить, не найдется ли у меня для него подходящей сумки. Я оценивающе оглядела братца и ответила отрицательно. Зяме хватило ума одеться для партизанских действий вполне демократично, в стиле, который он сам назвал «молодежно-пиратской эклектикой». Наряд составляли художественно продранные в самых неожиданных местах бледно-голубые джинсы, облегающая черная футболка и мокасины из кремовой замши. Против обыкновения, наш дизайнер не злоупотребил оригинальными аксессуарами, ограничился браслетом из черной кожи и полированной стали на запястье и серебряной серьгой в ухе. Длинные кудри, с которых Зяма добросовестно смыл временную рыжину, прятались под косыночкой-банданой. Она имела прелестную расцветку – беленькая, в крошечных голубых незабудочках. По мнению Зямы, он был одет настолько незатейливо, что ни одна из его собственных эксклюзивных сумок с непритязательным нарядом не сочеталась. Поэтому все свое партизанское добро братишка без церемоний свалил в белую бязевую наволочку, из которой получился неплохой вещмешок.

– Ему бы еще какие-нибудь лямочки... – просительно сказал Зяма и проник ищущим взглядом в нутро моего платяного шкафа. – Вот это, например, что за ленточка?

Я не позволила ему похитить поясок от моего пеньюара, закрыла шкаф, посмотрела на часы – из получаса, отпущенного мне Денисом на подготовку к нашему свиданию истекло больше двадцати минут, – и сказала:

– Некогда эстетствовать! Бери свой узелок, и бежим, пока Кулебякин не нагрянул. Подходящую сумку у Трошкиной спросим.

Мамуля в своей комнате активно пальпировала ноутбук, фиксируя свои впечатления от лицезрения модельного привидения. Мы не стали прерывать этот процесс пошлой сценой прощания и ушли в надвигающуюся ночь тихо, как японские партизаны-ниндзя.

И вот пусть только кто-то попробует сказать, что телепатии не существует! Еще как существует! Между нашим этажом и Алкиным мы с Зямой встретили – кого бы вы думали? – Трошкину собственной персоной! Она шла не куда-нибудь, а к нам на седьмой и несла... сумку!

Застенчиво поздоровавшись с Зямой, Алка протянула мне довольно большую, почти новую торбу из принтованного хлопка и сказала:

– Тебе же вроде она нужна? Вот, возьми!

Я от изумления потеряла дар речи полностью, а Зяма только частично.

– О-бал-деть! – по слогам сказал он, потрясенно взирая на Трошкину.

Алка, как видно, совсем недавно вынырнула из купели, волосы у нее еще не высохли, и вся она благоухала мылом, шампунем, кондиционером, маской, маслом, лосьоном, кремом – воняла, как парфюмерная лавка после погрома! При этом сама подружка, по всей видимости, мнила себя не иначе как уменьшенной копией Афродиты, свежевылупившейся из морской пены: на Зямину реплику она ответила жемчужной улыбкой благосклонного божества и одновременно с сумкой, которую я не успела подхватить, обронила кокетливое: «Ах, милый, ты преувеличиваешь!»

– Обалдеть! Самое то, что нужно! – повторил Зяма, рассматривая не Алку, а подобранную им сумку. – Это что же за вьюноша тут обезображен?

На сумочном холсте был не столько изображен, сколько реально обезображен худосочный хлопец в донельзя приспущенных джинсах. Ротовое отверстие парнишки было распахнуто в крике, глаза зажмурены, поперек подбородка чернела узкая бороденка, похожая на полоску изоленты, – в общем, молодой человек имел вид мученика. Причина его страданий была не вполне ясна. У меня сложилось впечатление, будто бедолага до полусмерти измучен фолликулярной ангиной, но продолжает убивать себя пожиранием эскимо, но Трошкина объяснила мне, что никакое это не эскимо. Это микрофон. И юноша не ест его, он поет песню. Для пущей убедительности она даже пропищала пару строчек известного всей Европе хита, и Зяма, обладающий более музыкальным слухом, чем я, сумел узнать песню:

– Погоди, погоди... Так это кто тут у нас? Это они Билана так изувечили, халтурщики?!

– Конечно, Билана, кого же еще? – подтвердила Алка таким тоном, что впору было заподозрить в ней антифанатку упомянутого певца. – В чем дело, Кузнецова? Что тебе не нравится? Ты же просила у меня эту самую сумку с Биланом!

Попытавшись припомнить, когда я просила у Трошкиной что-то такое, я вдруг почувствовала, что в русле моих кисельных извилин наметилось какое-то движение. Тонким ручейком пробежала одна мыслишка, потом вторая, третья, и вот уже все они слились, образовав неслабое течение.

– Трошкина! Если я правильно догадалась, ты зараза, каких поискать! – вскричала я, несясь на гребне волны. – Хуже тебя только наша бабуля, ту вообще убить мало!

– Ты полегче, Дюха! – напрягся Зяма. – Что такое, убить да убить! Хоть бы не орала на весь подъезд о своих криминальных намерениях!

Признав, что он прав, я схватила ничего не понимающую и надутую Трошкину за руку, стащила подружку на этаж вниз, заволокла в ее собственную квартиру, а там притиснула к стеночке и свистящим шепотом проинформировала:

– Три часа назад я у тебя попросила и сразу же взяла не билановскую сумку, а билайновскую «симку». Чувствуешь разницу?

Алка – сообразительная! – перестала брыкаться и побледнела:

– Где ты ее взяла, в конвертике? В ящичке? В тумбочке под телевизором?

Я троекратно кивнула.

– Вот черт! – беспомощно сказала Трошкина.

– В юбке! – добавила я, укоризненно покачав головой. – Знаешь, милая, как это называется? Это вторжение в частную жизнь и нечестная конкурентная борьба!

– Прости меня, Зямочка! – понурилась пристыженная Алка.

– За что? Я-то тут при чем?! – искренне удивился братец, не успевающий следить за интригой.

Трошкина смущенно молчала, и я ответила за нее:

– Ты не понял? Эта деятельница вчера ночью заменила сим-карту в твоем мобильнике на свою собственную!

– А зачем? – продолжал удивляться тугодум.

Трошкина покраснела, как фолликулярное горло пожирателя мороженого.

– Чтобы тебе никакие другие бабы не звонили! – объяснила я. – Чтобы одна только Аллочка могла порадовать тебя звонком в любое время дня и ночи!

– Какие еще другие бабы? – Зяма заволновался, проворно вытянул из кармана телефон, проверил список входящих, убедился в полном отсутствии там посторонних баб и разочарованно пробормотал:

– И правда, никаких!

– Разумеется, у тебя же стоит Алкина билайновская «симка»! – объяснила я.

– А моя где? – озадачился Зяма.

– Логичный вопрос, – признала я. – Твоя, насколько я понимаю, у меня, в моем мобильнике.

– А твоя собственная, Инка, где же? – тоже вполне логично поинтересовалась отнюдь не глупая Трошкина.

– Знаешь, Аллочка, – Зяма приобнял нашу любознательную подружку за хрупкие плечики. – Ты лучше не спрашивай! Это как раз тот случай, когда меньше знаешь – крепче спишь. Судьба Дюхиной «симки», без преувеличения, трагична!

– И сложна, – добавила я. – Сложнее, чем ты, Зяма, полагаешь. Сдается мне, моя сим-карточка вовсе не там, где ты думаешь. Там, где ты думаешь, не моя!

– А чья же там, где я думаю? – встревожился братец.

– Одной такой... идейной союзницы Трошкиной!

– Слушайте, господа хорошие! – возмутилась Алка. – Если вам охота говорить загадками, не упоминайте в контексте шифровок мое имя, я от этого сильно нервничаю!

– Знала бы ты, как нервничаю я! – с подкупающим чистосердечием признался Зяма и укоризненно посмотрел на меня. – Дюха, если ты хотела дать мне понять, что я круглый идиот, можешь быть довольна, у тебя это получилось.

– Я не думаю, что ты круглый идиот, – начала я.

Но тут Алка закрыла уши ладошками и взвизгнула:

– Прекрати! Я думаю, ты думаешь, он думает! Там, не там! Она, не она! Скажите мне прямо и просто, что происходит!

– Да, Дюха! Скажи нам просто! – присоединился к просьбе Зяма.

– Говоря просто и прямо, я думаю...

Зяма крякнул, а Трошкина засопела, набирая воздух для гневного вопля, но я жестом успокоила их и быстро договорила:

– Что наша бабуля присвоила себе сим-карточку из моего телефона и поставила взамен свою.

– У нашей бабули нет мобильника! – возразил братец.

Как ни странно, это так. Минувшей зимой у нашей старейшей авантюристки украли мобильник, а непосредственно перед этим ей едва не проломили череп[2]. Хотя сделали это разные люди, бабуля довольно долго связывала наличие сотового в кармане с реальной перспективой получить по голове и все никак не решалась на покупку нового телефона. Очевидно, за полгода ей удалось эту фобию искоренить.

– Я думаю, – я покосилась на нервную подружку, но она молчала, внимательно слушая. – Она купила себе мобильник сразу после утреннего допроса по поводу трупа в цементе.

Трошкина слабо охнула и покачнулась, галантный Зяма машинально поддержал ее и сказал:

– Сразу после допроса про труп в цементе я сам отвез бабулю домой и сдал на руке папе, а он конвоировал ее в ссылку в Бурково.

– Значит, бабуля купила мобильник, как только сбежала из Буркова!

– А она сбежала? – удивился Зяма.

– Да! – гаркнула я и заторопилась. – И нам с тобой тоже пора бежать! Трошкина, пока! Если что, не поминай нас лихом!

– Куда вы, куда? – заквохтала Алка, цепляясь за Зяму.

– Прощай, дорогуша! – прочувствованно сказал он и запечатлел на дрожащих губах дорогуши нежный поцелуй. – Обещай, что не забудешь меня и будешь носить передачки в тюрьму!

– Зяма, нас еще не посадили! – напомнила я и рывком, как пластырь, отклеила братца от подружки. – Пусть сначала поймают!

Я приложила палец к губам, призывая всех к молчанию, открыла дверь, высунула голову на лестничную площадку и прислушалась. Далеко внизу лязгнул дверцами лифт, и шахта наполнилась грозным гулом и печальными скрипами, которые могли бы вдохновить нашу создательницу ужастиков не хуже полотняной Авдотьи. С секундной задержкой наверху послышался радостный лай. Я всегда удивлялась, каким чудесным образом Барклай узнает, что в лифте поднимается его любимый хозяин, но на сей раз удивление уступило место глубокой признательности. Не зря я кормила-поила кулебякинского бассета, он мне добром отплатил, помог в трудную минуту!

– В лифте едет Кулебякин! Уходим по лестнице! – шепнула я Зяме. – Быстро!

Братец не заставил себя упрашивать, наспех одарил растерянную Трошкину прощальным шлепком по мягкому месту и выскочил следом за мной на площадку, прикрываясь пухлой сумкой с Биланом, как щитом.

«Стой, стрелять буду!» нам никто не кричал, и погони пока не было. Лифт-паралитик все еще полз вверх, Барклай продолжал басовито гавкать. Краем глаза я заметила, что дверь квартиры Солоушкиных приоткрыта, и с разбегу врубилась в нее плечом.

– Дюха, куда?! – страшным шепотом охнул Зяма.

– Сюда! – ответила я и проскакала прямиком в гостиную.

Испуганная Раиса Павловна, одной рукой вцепившись в деревянный поручень кресла, а в другой, дрожащей, держа пляшущую чашку, зависла попой над сиденьем. Тарелочка, стоявшая у нее на коленях, упала, большой кусок кремового торта смачно впечатался в ворсистый палас. Я посмотрела сначала на диван – приснопамятного цветастого покрывала на нем не было, – потом заглянула в испуганные глаза бабы Раи и пролаяла, как Барклай:

– Где бабуля? Только не врать!

– Я не знаю! Она ушла! – затрепетала Раиса Павловна.

Я сунулась в спальню, заглянула в кухню и санузел, убедилась, что бабулина подружка не врет, и побежала прочь, но в прихожей на секундочку притормозила и метнула в открытую дверь гостиной укоризненное:

– Нехорошо тырить чужие «симки»!

Звон разбившейся чашки можно было считать признанием вины. Я поняла, что верно догадалась: мой телефон бабуля потрошила не лично, а руками своей верной подружки. То-то баба Рая нынче днем упорно топталась у нас в прихожей, хотя папуля звал ее в кухню отведать утренних оладьев! Не за кардамоном она приходила, врушка старая!

– Блямц! – торжественно лязгнул лифт, причаливая на верхнем этаже.

– Ноги в руки! – отчаянно шепнула я, и мы слетели вниз по лестнице с рисковой прытью сорвиголов, оспаривающих титул чемпиона улицы по паркуру.

– Куда теперь? – спросил меня Зяма в сотне метров от дома, за линией гаражей.

Придерживая на бедре подпрыгивающего Билана, братишка бежал легко, свободно, даже дыхание не сбил. Я с завистью подумала, что сексуальные марафоны, похоже, прекрасно заменяют классические спортивные тренировки. Эх, а я вот во вред фигуре убегаю от Дениса, теперь совсем форму потеряю...

– Какой у нас план, Дюха? – Зяма помешал мне грустить-печалиться.

– Мы должны выиграть время! – выдохнула я и остановилась, прижав одну руку к сильно бьющемуся сердцу и вытянув вперед другую.

Водитель проезжающей мимо машины понял этот жест совершенно правильно и остановился. Мы забрались в салон, я назвала адрес «МБС» и откинулась на спинку сиденья, тяжело дыша и мысленно подгоняя такси.

– Чтобы выиграть время, нам придется тратить деньги, – объяснила я Зяме, оставив его держать машину на стоянке у нашей рекламной конторы.

Денег у нас с братцем было маловато: моя далеко не астрономическая зарплата – всего-то десять тысяч – и остатки его гонорара от «Жулья». Но коммерческий директор нашей конторы опрометчиво посулил мне премию, и я собиралась заставить его сдержать данное обещание. Время для этого было самое подходящее – без десяти восемь вечера.

Ровно в двадцать ноль-ноль из нашего офиса удаляется последний сотрудник – видеомонтажер Андрюха Сушкин, имеющий богемное обыкновение приходить на работу к одиннадцати утра и за то отбывающий компенсационную каторгу до восьми вечера. За несколько минут до этого в контору заскакивает одно из двух наших материально ответственных лиц – либо сам Бронич, либо комдир Чемоданов. Прибывший начальник проводит священный ритуал изъятия из сейфа накопившейся за день налички. Денежки за такие мелкие услуги населению, как запись-перезапись кассет и дисков, оцифровка кинопленок, простой монтаж семейных торжеств никакими документами не подтверждаются, то есть имеют криминальную с точки зрения налоговой службы природу. В сейфе им залеживаться негоже, так что вечернее изъятие черного нала производится в обязательном порядке. Я рассчитывала, что сегодня этим небогоугодным делом займется Чемоданов, потому как Бронич уже был на работе поутру, а комдир – нет. Обычно начальники командуют нами в две смены.

Я не ошиблась в расчетах – Чемоданов был в конторе, и не один. На фоне распахнутого сейфа, в котором виднелась симпатичная стопка денежных купюр, мелкорослый лысоватый комдир шумно ругался с длинномерным патлатым Сашкой Петровым.

Сашка наш дизайнер, не штатный, а приходящий. Я бы даже сказала – прибегающий. Он прибегает в офис, чтобы получить заказ, делает его дома, а затем вновь прибегает сдавать работу. Послушав скандальный разговор коллег с полминутки, я уяснила, что присутствую как раз при попытке Петрова с лету впарить Чемоданову некондиционный продукт. Комдир, представляющий в этой ситуации интересы клиента, понятному желанию художника по-быстрому срубить копеечку упорно сопротивлялся.

– Сказано тебе – не годится, значит, не годится! – монотонно долдонил Чемоданов, даже не пытаясь перекричать голосистого Петрова. – Говорят тебе – переделывай, значит, переделывай!

– Да с какой стати?! – тряся руками и патлами, вопил Сашка. – Я не виноват, что у вашего клиента семь пятниц на неделе! Мне дали заказ, и я его выполнил в соответствии с высказанными пожеланиями, а если пожелания изменились, то это уже будет совсем другой заказ! Заплатите за первый – выполню второй!

Дискуссия на вечно актуальную для рекламщиков тему борьбы с самодурством заказчиков была мне профессионально интересна, но принять в ней участие не позволяло полное отсутствие времени. Приветливо помахав ручкой Чемоданову из-за спины ярящегося художника, я встряла в первую же образовавшуюся паузу:

– Андрей Петрович, а я к вам за обещанной премией!

– Инна, давай завтра, а? – попросил комдир, покосившись на Петрова, на длинной физиономии которого при слове «премия» отобразился живой интерес, какой читается на морде гончей, готовой принять посильное участие в травле оленя.

– Завтра не могу, Бронич дал мне три дня отпуска, я уезжаю в Сочи, – соврала я.

Никакого отпуска шеф мне не давал и даже не обещал. Поездку в Сочи я придумала с дальним прицелом: чтобы сбить со следа Дениса и вообще всех, у кого может возникнуть желание искать нас с Зямой. Кулебякин непременно будет спрашивать меня в «МБС», и тут ему скажут, что я в Сочи. А главный российский курорт – самый протяженный город в мире! И в высокий сезон найти там кого-либо против его воли крайне проблематично. Денис сам мне говорил, что половина преступников, объявленных в федеральный розыск, прячется по принципу иголки в стогу сена на переполненных черноморских курортах.

– Инна, у меня сегодня нет денег, – лживо заявил Чемоданов и попытался заслонить своей хилой фигурой куда более крупный сейф.

«Какое свинство, так нагло лгать и зажимать твои денежки! – активно посочувствовал мне внутренний голос. – Чемоданов просто негодяй, не заслуживающий благородного отношения! Ну-ка, надави на него!»

– Как? – нахмурилась я.

– А вот так, сказано – нету, значит, нету! – развел руками бессовестный комдир.

– Дай-ка сюда! – Я выдернула из рук Петрова пластиковую папку с макетами и с размаху шлепнула ею о стол.

Звук получился замечательно громкий, и пыль взметнулась дымовой завесой.

– Сказано было – дадите премию, значит, дадите! – грозно сказала я. И тут же пустила в ход секретное оружие: – Дайте по-хорошему, а не то вот ка-ак упадет тугрик, вам же хуже будет!

Наш комдир, скажу я вам, избытком эрудиции не страдает. Подозреваю, что он просто не знал, что это за страшная такая штука – тугрик. И закономерно забеспокоился: мало ли, куда конкретно этот самый тугрик может упасть? А вдруг, не дай боже, непосредственно кому-нибудь на незащищенную плешь? Опять же, мои звучные удары папкой по столу могли вызвать у Андрея Петровича опасение, что и неведомый тугрик упадет не сам по себе, а с моей деятельной помощью. Я же, когда скандалю, такой энтузиазм проявляю, с каким не только отдельный тугрик – всю экономику государства обрушить пара пустяков!

В общем, премию свою я получила (буквально – выбила!), после чего не задержалась в офисе ни на секунду, легконогой сильфидой упорхнула прочь под производственный конфликт, возобновившийся с новой силой.

26

Лишь усевшись в машину, я осознала, что вынесла из конторы не только свою премию, но и чужую папку с рекламными макетами. Возвращаться, чтобы вернуть ее, я не стала. Сказано Сашке – нарисовать новые картинки, значит, нарисует, не треснет.

Пока я прятала в бумажник деньги, Зяма от нечего делать проявил профессиональный интерес к содержимому дизайнерской папки – вытащил картинки и принялся их рассматривать.

– Куда едем? – поинтересовался водитель.

– На автовокзал! – громко ответила я в продолжение и развитие легенды о поездке в Сочи.

Зяма взглянул на меня вопросительно, но я со значением сказала:

– Спокойно, Маша, я Дубровский!

Зяма кивнул и уткнулся в бумажки, но секундой позже ахнул, дернулся и сразу же замер, как самая настоящая трепетная барышня при виде мужественного разбойника с неясными намерениями.

– Ну, что еще? – сердито спросила я.

Зямина необычная порывистость мне очень не понравилась. В годину суровых испытаний я бы предпочла менее нервозного компаньона.

Братец механическим движением робота поднял повыше рассматриваемый макет. Я поглядела на него и не узрела ничего особенно ужасного. Ну, не шедевр сваял наш Сашка, так ведь его фамилия просто Петров, а не Петров-Водкин!

Картинка, чем-то поразившая Зяму, представляла собой откровенно халтурный макет карманного календарика на будущий год. Лицевую сторону этого рекламно-раздаточного материала сомнительно украшали фотография полнозубо улыбающейся девицы и слегка подредактированный слоган моего собственного сочинения: «Если вы всегда улыбаетесь, вы не идиот, а пациент клиники „Мегадент“! Девица на фото дивной красотой не блистала, но улыбка у нее была вполне голливудская. Поэтому я решила, что Зяма в шоке от моего текста, и в свое оправдание сказала:

– Слоган, конечно, дурацкий, но клиенту понравился.

– К черту слоган! – отмахнулся братец. – Ты на модель посмотри! Это же Машенька!

– Какая Машенька? – спросила я, уже догадываясь, что мы говорим не о подруге Дубровского.

И не о той ушлой особе, которая имела наглость объесть трех сказочных медведей.

– Здрасьте! Какая Машенька! Которую из вашей общей песочницы вперед ногами вынесли! Мы вчера ее хоронили, забыла?!

– Ах, эта Машенька! – Я с новым интересом уставилась на картинку.

На кладбище я покойную не разглядывала, а при жизни Машеньки не была с ней знакома, поэтому никакого представления о ее наружности не имела. А Машенька была ничего, интересная! Впрочем, Зяма на дурнушку и не позарился бы.

Слово «дурнушка» само собой проассоциировалось у меня с тощенькой дохленькой Сигуркиной, которую не приблизил к образу роковой красавицы даже экстравагантный тигровый окрас волосяного покрова. И ожили вдруг в моей памяти две сцены, прежде не казавшиеся мне значительными. Во-первых, я вспомнила, что видела, как Сигуркина старательно ловила у кладбищенских ворот машину и в результате уехала на большом сером джипе. Во-вторых, освежилось мое воспоминание о том, как привратник в доме на Нововасильевской докладывал Дашеньке Павелецкой о приходе нежданых гостей и подробно описывал любопытной мадам внешность Зямы. И возникла у меня дикая, но не лишенная интереса мысль, будто исчезновение Сигуркиной и убийство Павелецкой как-то связаны между собой.

– Дашенька была убита за считаные минуты до нашего с тобой прихода, – торопливым шепотом объясняла я Зяме, сидя в маршрутном такси «Автовокзал – аэропорт» и ожидая его отправления. – Мы-то думали, что случайно оказались не в том месте, не в то время. А что, если все было наоборот? Что, если Дашеньку спешно убили именно потому, что к ней явились мы с тобой?

– Дюха, это бред! – выслушав мое предположение без всякого удовольствия, заявил братец. – Случалось мне слышать о жестоком наказании женщин, встречавшихся с неподходящими мужчинами, но убивать даму для того, чтобы расстроить первое свидание, – это уже чересчур!

– Зяма, возьми свое эго и засунь его... Ну, в карман, что ли! – Я с трудом удержала рвущиеся с губ ругательства. – Я вовсе не думаю, будто Дашеньку убили только для того, чтобы помешать вашему роману! Скорее для того, чтобы не дать ей развязать язык!

Зяма смотрел внимательно, но видно было, что смысл моих слов доходит до него примерно так же, как радиосигнал до Луны, – медленно и с большой потерей качества.

– Объясняю по порядку. – Я решила не спешить, немного времени у нас было, до нужного места предстояло ехать минут десять. – У меня есть ряд взаимосвязанных предположений. Первое: вчера на кладбище, а потом и на поминках, ты со своим нездоровым интересом к ножкам покойницы крепко запомнился кому-то, кто не хотел привлекать лишнего внимания к похоронам вообще и к усопшей в частности.

– Тогда это точно не Машин муж, – рассудил Зяма. – Тот позвал гостей, как на праздник, даже пресса была – и пишущие газетчики, и фотокор «Утренней жизни»!

– Тут бы больше «Вечерняя смерть» подошла, – пробормотала я и вернулась к теме. – Предположение второе: этот самый «кто-то...

– Назовем его «Мистер Икс»! – подсказал явно заинтригованный Зяма.

– ...Он был вхож в дом к Дашеньке Павелецкой, которая знала что-то такое, что имело отношение к тем похоронам и не должно было стать достоянием гласности.

– Это сразу два предположения, второе и третье, – заметил Зяма, тем самым показав, что радиосообщение с Луной наладилось.

– Пусть два, какая разница? Одним предположением больше, одним меньше! – Мне не понравилось, что братец меня прерывает, и я ускорила темп повествования: – Предположение тре... Четвертое: вчера Мистер Икс, будучи в гостях у Павелецкой, слышит, что к ней пришел еще гость и по добросовестному описанию привратника заочно узнает тебя!

– И предположение пятое: Икс убивает Дашеньку, чтобы она не разболтала мне страшную тайну! – с подъемом провозгласил Зяма и тут же сбавил тон:

– А с чего он взял, что она непременно мне ее разболтает?

Я пожала плечами:

– Предположение седьмое: Дашенька Павелецкая была неудержимо разговорчива в постели!

– А ты знаешь, бывает такое! – оживился Зяма. – Вот, помню был у меня один интересный случай...

Нисколько не сомневаясь, что интересный постельный случай у братишки был далеко не один, я жестом отказалась прослушать историю из цикла «Новейший Декамерон Казимира Кузнецова» и задумчиво сказала:

– Кстати, из седьмого предположения вытекает восьмое: что Мистер Икс знал, какова Дашенька в постели! Из чего следует, что нам нужно обратить внимание на «Русский лес».

– Да, в лесу сейчас хорошо! – вздохнул Зяма, с тоской поглядев в окошко на душные каменные джунгли летнего города.

Все окна в маршрутке были открыты, из-за чего в салоне чокнутыми чайками метались занавески и Соловьем-разбойником свистел сквозняк, однако прохладнее от этого не становилось. Я тоже посмотрела в окошко, сообразила, что мы уже приближаемся к месту назначения, и крикнула водителю:

– На остановке, пожалуйста!

Машина остановилась, мы с Зямой вылезли. Оказавшись на тротуаре, братишка огляделся, нахмурился и сказал:

– Это не аэропорт!

– Конечно, не аэропорт! – согласилась я, тоже озираясь.

Только я, в отличие от Зямы, искала не взлетно-посадочную полосу, а дом под нужным номером.

– Я думал, мы улетим и немного отдохнем, пока тут все утрясется! – надулся Зяма. – Спрашивается, зачем же мы взяли деньги и паспорта? И, кстати, ты что-то говорила про Сочи!

– Хочешь услышать что-нибудь про Сочи? – Я взяла обиженного Зяму за ручку, как маленького, и повела к нужному зданию. – Пожалуйста: в городе Сочи темные ночи! Но ты их не увидишь, потому что наш путь страшно далек от торных курортных троп. Кстати, мы пришли.

– А что это? – Зяма с тоской оглядел симпатичный трехэтажный особняк в томящем душу средиземноморском стиле.

– Стоматологическая клиника «Мегадент».

Зяма, успевший поставить ногу на первую ступеньку каменной лестницы, остановился, посмотрел на меня, как на больную (что с учетом близости клиники было почти необидно), и возмущенно сказал:

– Ну, Дюха, ты нашла время заняться зубами! Полагаешь, сейчас твой злейший враг – кариес?!

– Нет, Зяма, я полагаю, что сейчас и мой, и твой, и бабулин злейший враг – Мистер Икс, – ответила я, невозмутимо продолжая восхождение по лестнице. – Если верны мои предположения (с первого по восьмое включительно), то это из-за Икса половина нашего семейства пустилась в бега, чтобы не угодить за решетку.

Я остановилась на резиновом коврике перед стеклянной дверью, подождала, пока братец меня догонит, и мы вместе вошли в приятно прохладный холл.

– Добрый вечер, вы немного поздно, мы через полчаса закрываемся, но консультативный прием еще возможен, – сообщила приятная девушка за стойкой приемной, улыбнувшись нам фирменной стоматологической улыбкой «с восьмерки по восьмерку». – Чем мы можем вам помочь?

– Хорошо бы деньгами! – нахально ответила я и тоже широко улыбнулась – для облегчения болезненной реакции на мое хамское заявление, а также, чтобы показать, что я лично не нуждаюсь в зубоврачебной помощи. – Мы из «МБС». Наше агентство получило пакетный заказ на разработку рекламы вашей клиники, но по одной из позиций у нас есть неотложные вопросы. Подскажите, кому мы можем их задать прямо сейчас?

– Арсену Суреновичу, это наш директор, он вот-вот должен появиться, – ответила девушка, умудряясь не в ущерб артикуляции держать воистину мегадентовскую улыбку растянутой, как меха гармошки.

– В половине девятого вечера? – Зяма удивился, что Арсен Суренович не сумел придумать себе более приятного вечернего времяпрепровождения.

– Арсен Суренович всегда наведывается в клинику перед закрытием, – подтвердила информированная девушка.

– Не иначе приезжает вытряхнуть из кассы наличку! – со знанием дела объяснила я Зяме.

Я хотела сказать это тихо, но не учла великолепную акустику помещения, и меня услышал не только братец, но и клинически улыбчивая девушка. Мои слова ее заметно встревожили – это я заключила по уменьшению дуги улыбки и по нервозности, с которой дежурная потянулась к телефону.

– Арсен Суренович, вас тут спрашивают! – взволнованно сказала она в трубку. – Говорят, что из рекламного агентства... Да, у нас все в порядке. Да, конечно. Хорошо.

У меня сложилось впечатление, будто что-то из сказанного имело характер условного знака, предупреждающего начальника, что его ожидают люди неприятные или подозрительные. Во всяком случае, Арсен Суренович появился перед нами с таким лицемерно радостным видом, с каким наш Бронич встречает только пожарных инспекторов и проверяющих из санэпидемстанции. Увидев в руках у Зямы папку с просматривающимися сквозь пластик картинками работы Петрова-не-Водкина, зубной директор испытал очевидное облегчение и отмяк душой настолько, что чуть ли не извинялся перед нами за проявленное ранее нежелание принять Сашкину работу.

– Поймите меня правильно, мне самому очень нравится эта картинка, но я просто вынужден просить ее переделать, – говорил Арсен Суренович, постукивая крепким ногтем по зубам фотографической Машеньки.

– Да в чем проблема-то? Может, вам девушка на снимке не нравится? – допытывалась я, потягивая холодную минералку, предложенную гостеприимным хозяином.

У него в баре-холодильнике были еще мой любимый гранатовый сок и обожаемый Зямой «Хеннесси», но их нам не дали. Очевидно, на сок и коньяк могли рассчитывать только пожарники и санинспекторы.

– Нравится! То есть нравилась, – директор клиники беспомощно развел руками. – Я ведь сам выбрал модель из числа пациенток клиники и лично просил Марию Федоровну оказать нам честь, став рекламным лицом «Мегадента».

– Эта девушка ваша пациентка? – переспросил Зяма. – И как давно?

Вопрос был важный, но он заметно выбивался из контекста беседы о рекламной продукции. К счастью, Арсен Суренович в тонкости коммуникативно-речевых актов вдаваться не стал и ответил по существу:

– Всегда. Сколько существует клиника, столько мы занимались проблемами Марии Федоровны.

– А у нее было много проблем? – задала еще один «левый» вопрос я.

– Да-да, и по стоматологической части сложности были, и ортодонт, и протезист с пациенткой работали, – кивнул Арсен Суренович. И запоздало спохватился:

– Впрочем, вам-то я зачем об этом рассказываю?

– Действительно – зачем? – уел его вредный Зяма. – Нарушаете врачебную тайну!

– Да какая уж теперь тайна, – директор махнул рукой. – Умерла бедняжка Мария Федоровна, вчера похоронили! Понимаете теперь, почему я прошу переделать рекламку? Как это выглядит, если услуги медицинского учреждения рекламирует покойница?! Клинику «Мегадент» не может представлять улыбка мертвой женщины, это плохо для бизнеса!

– Да ладно! – возразил ему Зяма. – «Лувр» вон прекрасно рекламирует улыбка Моны Лизы, хотя та ведь даже не позавчера умерла, а гораздо раньше!

На это Арсен Суренович резонно заявил, что покойная Мона Лиза его лично беспокоит несравненно меньше покойной Марии Федоровны. Он, директор «Мегадента», эту самую Лизу знать не знал, так что о целесообразности рекламы с ее участием пусть голова болит у директора «Лувра».

Данное высказывание с головой выдавало Арсена Суреновича как человека крайне далекого от всех видов искусств, за исключением зубоврачебного. Поэтому я не особенно удивилась вопросу, который он обеспокоенно задал Зяме, провожая нас с братцем к выходу из клиники:

– А «Лувр» этот – солидное заведение? Большое? Что-то я не помню у нас в городе такой клиники...

– Так это не наше заведение, это французское! – не моргнув глазом, ответил Зяма. – Большое, это точно, и очень солидное. Вы в Париже любого спросите, там Лувр каждый знает!

– Да что в Париже! – с воодушевлением подхватила я. – Лувр во всем мире знают с самой лучшей стороны!

Когда мы прощались, вид у Арсена Суреновича был задумчивый. В тот момент я даже, наверное, смогла бы убедить его перенять ценный опыт Лувра, оплатить работу Сашки Петрова и позволить покойной Машеньке продолжить жизнь в искусстве рекламы «Мегадента», да времени на это не было. А жаль, в «МБС» такую мою культурно-просветительскую деятельность оценили бы высоко, не исключено даже, что в денежных знаках...

– О чем думаешь? – спросил Зяма.

Мы задержались под навесом, затеняющим высокое крыльцо «Мегадента», не спеша выходить на открытое пространство улицы. Было девять часов вечера, но солнце еще не село. Его красный диск висел аккурат в проеме между сплошными линиями зданий, заливая проспект алой лавой закатных лучей.

– Я думаю о знаках, – честно призналась я.

– О! Точно, где-то тут был знак! – Зяма резво поскакал вниз по ступенькам, зачем-то полез в клумбу и призывно помахал мне из петуний, в коих утонул по щиколотку. – Дюха, двигай сюда!

Я двинула, подошла к поруганному цветнику и посмотрела на небольшой мраморный куб, который Зяма настойчиво пинал ногой, привлекая мое внимание к выбитым на камне знакам. Затейливые буквы складывались в надпись, которая торжественно сообщала всем, кто давал себе труд с ней ознакомиться, что клиника «Мегадент» приняла своего первого пациента в декабре прошлого года, в память о каковом событии и была испорчена сим мраморным вложением хорошая клумба, а также проведен веселый праздник. Я фыркнула, покосилась на закрытое окно кабинета Арсена Суреновича и пробормотала:

– И этот человек думает, будто он знает, как делать рекламу?

Веселый праздник по поводу приема первого пациента виделся мне небольшим стоматологическим шабашем с сеансом одновременного сверления зубов и каменной глыбы, превращающейся в памятник под бодрую зуду бормашины и победный лязг стальных инструментов.

– Вот, – сказал меж тем Зяма, продолжая пинать мраморный куб и набиваясь на похвалу своей оперативно-розыскной деятельности. – Теперь мы знаем, что мегадентовские стоматологи, ортодонты и протезисты мучили Машеньку с декабря прошлого года, то есть около шести месяцев. Неудивительно, что бедняжка скончалась!

Это была интересная версия кончины героини, и я подумала, что Зяма-то молодец, дело говорит. Причиной смерти молодой женщины надо поинтересоваться в обязательном порядке!

Вообще узнать и обдумать надо было очень многое, но я уже ни на чем не могла сосредоточиться. Близилась ночь, а день был неимоверно долгий, трудный и нервный. Я ощущала настоятельную потребность в отдыхе. Пора было подумать о том, где мы с братом, два гонимых беглеца, сможем обосноваться на ночлег.

– Домой возвращаться нельзя, к друзьям-знакомым лучше не соваться, это опасно, – рассудил Зяма. – Значит, остается один выход: нумера!

– Гостиница, что ли? – Я поморщилась. – Там же документы спросят!

– Я разве сказал «гостиница»? Я сказал «нумера»! – усмехнулся Зяма. – Да в городе полно таких отельчиков-мотельчиков, где документы постояльцев никого не интересуют, плати деньги – и живи себе, сколько хочешь, как хочешь и с кем хочешь!

– И ты знаешь такие места?

Зяма усмехнулся:

– Эх, Дюха! Учить тебя еще и учить! Впрочем, лучше не учить, Денис мне за это спасибо не скажет...

О Денисе говорить не хотелось, и мы надолго замолчали. Кулебякин, кстати, успел пять раз позвонить Зяме на мобильный. На самом деле получалось, что звонок поступал не к братцу, а ко мне, но Денис этого так и не узнал, я все его вызовы игнорировала. На Зямин телефон, заряженный резервной карточкой Трошкиной, пришло только одно sms-сообщение – естественно, от самой Алки. «Позвоните, когда будете в состоянии», – просила наша общая подруга.

– Это же надо, так невнятно выразиться! – ворчал Зяма, знакомясь с Алкиным посланием в такси по дороге в мотель. – Могла бы уточнить, какое именно из возможных моих состояний ее интересует!

– Полагаю, состояние относительной безопасности, – предположила я, и звонок Трошкиной решено было сделать из мотеля.

Он носил сказочное название «Аленушка» и мог порадовать беглых каторжников и любителей подвижных сексуальных игр на свежем воздухе обширной неухоженной территорией, изобилующей пышными кустами и разлапистыми елками.

– Свободные комнаты? Конечно, есть! – обрадовалась сама и обрадовала нас толстая тетка на ресепшене. – Вам на час или на ночь?

– Нам на трое суток, – веско ответил Зяма, и бывалая тетка посмотрела на него с уважением.

– Вы, наверное, хотите полного уединения? – с понимающей улыбкой спросила она, перебирая ключи.

– Полнее некуда! – подтвердила я.

– Чтобы ни днем ни ночью никто нас не тревожил! – попросил Зяма, и я чуть было не добавила: «Особенно милиция!»

– Понимаю, – кивнула тетка. – Тогда вам идеально подойдет коттедж номер шесть. Он в самом дальнем углу территории, за бельевой площадкой, на границе с рощицей. Там очень тихо и, если посмотреть в окошко сквозь прутья забора, открывается прекрасный вид на реку.

Слушая этот оригинальный рекламный текст, мы с Зямой расслабленно кивали. Рощица, река – все это звучало замечательно. В рощице, если что, можно спрятаться, а по реке уплыть!

– Нам нравится, мы берем этот шестой коттедж, – постановил Зяма, перемигнувшись со мной.

На деле все обстояло даже лучше, чем на словах. Бельевая площадка оказалась просторной вытоптанной поляной с рядами проволоки, натянутой так часто и низко, что ее запросто можно было считать заградительным сооружением. Никакого освещения на площадке не было и в помине, потемневшую от времени проволоку в ночи не разглядела бы и летучая мышь, так что ни один человек ростом выше ста пятидесяти сантиметров не имел шансов подойти к коттеджу номер шесть незамеченным. При попытке прорваться сквозь нее проволока гудела контрабасом. Мы убедились в этом на личном опыте: Зяма налетел на бельевую струну дважды, а я только один раз, но при этом еще запуталась в какой-то тряпке. При ближайшем рассмотрении она оказалась шелковым покрывалом фантазийной расцветки в крупный цветок. Как следует разглядев лохматые пионы и зубчатые, как почтовые марки, васильки, я с недоверчивой радостью уставилась на ближайшее окно, призрачно сияющее голубым телеэкранным светом.

– Это не ваш коттедж, ваш еще дальше, – проследив за моим взглядом, поспешила объяснить наша провожатая.

– Отлично! – невпопад ответила я. – Давайте ключ, дальше мы сами.

Тетка вручила мне ключ на массивном деревянном брелоке, похожем на столярную заготовку для многодетной матрешки.

– Пошли! – скомандовала я, дождавшись, пока массивная фигура тетки-мотельщицы растает в темноте.

– Эй, Дюха, ты куда? Вернись! – воззвал ко мне братец, подныривая под проволоку. – Тебе же сказали, нам не сюда, шестой коттедж дальше!

– А я думаю, что нам именно сюда! – возразила я и на цыпочках подкралась к двери чужого домика.

На двери этой была начертана большая, как мечта отличницы, пятерка. Глазка не было вовсе. Я деликатно постучалась и не своим голосом пропищала:

– Обслуживание номеров! Пиццу заказывали?

– Пиццу? Нет, вы ошиблись номером, – после короткой паузы ответил хорошо знакомый голос.

– Этого не может быть! – пробормотал Зяма.

– Почему не может? Ты же сам сказал, этот мотель – лучший вариант, чтобы спрятаться и отсидеться, – со смешком напомнила я.

И весело крикнула через дверь:

– Бабуля, открывай! Это свои!

27

Встреча была бурной, как в индийском кино. Бабуля обычно довольно сдержанно проявляет свои чувства, но тут она бросилась к нам с распростертыми объятиями и мелодраматическим криком:

– Дюша! Зяма! Детки!

И, пока я обнимала родную старушку, а Зяма с подозрением оглядывался в поисках еще каких-то деток, бабуля добавила:

– Как вы меня нашли?

– Мы тебя вообще-то не искали, – признался детка Зяма.

– Вообще-то мы искали подходящее место, чтобы залечь на дно, – сказала я, непроизвольно посмотрев в окошко с обещанным видом на реку.

Водная преграда была неразличима в темноте, но напоминала о своем присутствии характерным приглушенным шумом. Он гармонично сливался с рокотом работающего телевизора. На этом звуковом фоне наши голоса звучали неярко, подслушать нас было бы сложно, но бабуля все-таки приложила палец к губам и сусликом просвистела:

– Тс-с-с-с! – Но сама же первая возвысила голос и радостно объявила:

– Здесь мы в полной безопасности!

– Ба, а ты-то откуда знаешь этот мотель? – поинтересовался Зяма, наскоро оглядев бабулино убежище.

Гранмаман бежала в спешке и без багажа, но сумела устроиться с комфортом. На тумбочке рядом с непристойно огромной кроватью лежала пачка печенья и стоял пакет с соком, на облупленном умывальнике аккуратно разместились новая, еще в упаковке, зубная щетка, паста и мыло. На полу валялись газета и карандаш: очевидно, до нашего прихода бабуля увлеченно разгадывала кроссворд.

Зяма немедленно сцапал сок, а я подняла упавшую газетку. Это была «Утренняя жизнь», свеженькая, сегодняшняя.

– Газеты читать надо! – авторитетно сказала бабуля. – В газетах бывает масса полезной информации!

– Да ладно? – Я было усомнилась в справедливости ее слов, но посмотрела на газету и убедилась, что мудрость старцев – отнюдь не миф.

На последней странице «Утренней жизни» рядом с кроссвордом помещались рекламные объявления. Один из черно-белых модулей как раз зазывал гостей в уютные номера уединенных коттеджей мотеля «Аленушка», рекламным лицом которого выступала одноименная сказочная героиня с картины Васнецова. Пригорюнившись, она сидела на камушке у реки, отделяющей ее от чудесного мотеля, и страдала от невозможности воспользоваться услугами проживания в одном из уютных коттеджей. В объявлении было сказано, что сервис и цены в заведении приятно порадуют всех гостей, но Аленушка, наверное, была исключением из общего правила. Впрочем, она могла быть представительницей персонала, и тогда ее тоска объяснялась совсем просто: Аленушка томительно ждала постояльцев.

– Тут есть и ваши фотографии, дети! – сказала бабуля, заметив, с каким интересом я рассматриваю газету.

– Где? – Я зашелестела страницами.

Как каждая молодая симпатичная женщина, я очень люблю разглядывать свои фотографии, особенно удачные. Обычно снимки меня радуют – я фотогенична.

– На центральном развороте, в рубрике «Светская жизнь», – подсказала бабуля.

Я нашла центральный разворот и обнаружила, что газетчики, как обычно, все переврали. Фоторепортаж был посвящен не столько жизни, сколько смерти, хотя и, безусловно, светской: две полосы занимали снимки участников поминального ужина в «Планиде».

Тиснув этот материал, «Утренники» проявили поразительную оперативность, ведь номер печатался ночью, когда траурная вечеринка была в полном разгаре. Фотокорреспондент оказался шустрым парнем, настоящим папарацци! Впрочем, можно было не сомневаться, что в спешке газетчики допустили кучу ляпов, например, напутали с подписями под фото.

– Ну, так и есть! – Я мгновенно нашла именно такую ошибку.

Зяма, хрустя печеньем, заглянул мне через плечо и поперхнулся.

Под фотографией, запечатлевшей нас с братцем, пребывавшем в образе рыжей бестии, тянулась лживая строчка: «Детектив-агент Инна Кузнецова из телешоу „Правда-матка“ с новым другом».

– Нет, против «друга» я, в принципе, не возражаю, – несколько обиженно сказал Зяма, откашлявшись. – Мы с тобой оба люди, а человек человеку друг, товарищ и брат. Но с каких это пор ты у нас детектив и телезвезда?

– С той закрытой тусовки по поводу запуска нового телевизионного проекта, на которую меня жульнически протащил другой мой друг, товарищ и брат – Максим Смеловский! – вздохнула я. – То-то мне показалась смутно знакомой морда вчерашнего фотографа! Сразу-то я не вспомнила, а теперь вот уверена, что меня с ним знакомили как раз на той тусовке. Кажется, парня зовут Гаврик.

– Гарик, – поправил меня Зяма, отыскав в уголочке просторного газетного листа имя автора фоторепортажа. – Гарик Аракелов, фотокорреспондент. Допустим. Но ты-то почему вдруг не «Инна Кузнецова из „МБС“, а черт знает кто?!

Чувствовалось, что Зяма страшно обижен на фотокора Аракелова за то, что тот не удостоил его персональной подписи: «Казимир Кузнецов, гениальный дизайнер». Или «Казимир Кузнецов, знаменитый сердцеед». Или вот еще шикарный был бы титр: «Казимир Кузнецов, сексуальный пират!» Последнее определение мне показалось особенно удачным – оно отлично дополняло картинку. На снимке просветленный взгляд длиннохвостого Зямы был устремлен в левый нижний угол кадра, занятый чьим-то гостеприимно обнаженным бюстом. Декольте было во всех смыслах богатое, из него запросто можно было производить добычу алмазов открытым способом.

– Так это же Дашенька! – догадалась я.

– Дюха, не увиливай от ответа! – рассердился Зяма. – Я спрашиваю, почему ты представляешься невесть кем?

– Да это не я, это Макс разной ерунды насочинял, чтобы столичные «тивишники» сочли меня своим человеком и пустили на банкет! – досадуя, объяснила я. – Понимаешь, туда без корочек «Телевидение» не пускали, но Смеловский показал мое служебное удостоверение и наврал, будто «РА МБС» – это не «рекламное агентство», а «розыскное». Штатная должность у меня с недавних пор записана по-новому, теперь я не редактор, а ведущий консультант по работе со СМИ. Вот Максимушка и убедил столичную публику, будто я полномочный представитель детективного агентства, прикрепленный к местной команде шоу «Горькая правда» в качестве консультанта. Между прочим, какой-то важный столичный продюсер очень впечатлился таким основательным подходом к созданию новой программы и даже похвалил за это директора Максовой телекомпании. А меня там весь вечер называли, как королеву красоты: «Мисс детектив-агент»!

– «Мисс детектив-агент» – это старушка Марпл из романов Агаты Кристи! – некстати встряла в разговор начитанная бабуля.

– Так что ты, Дюха, в лучшем случае вице-мисс! – довольно засмеялся отмщенный Зяма. – Хотя была же еще мисс Хадсон у Шерлока Холмса, и получается, что ты, май систер, вообще не мисс. Так, мисочка...

Я поняла, что прозябать в безвестности на пару со мной братишке не так обидно, но не позволила принижать свои достоинства. Я обратила Зямино внимание на то, что фотоочерк в «Утренней жизни» косвенно подтверждает некоторые мои предположения.

– Кажется, второе и третье, – неуверенно подсчитала я.

– А что у нас было на второе и на третье? – совсем беспамятный братец наморщил лоб.

– Может, скушаешь еще печенье и запьешь соком? – любезно предложила бабуля, подумав, что Зяма интересуется меню.

– Что Мистер Икс убил Дашеньку с целью помешать ей выболтать тебе некую страшную тайну, – напомнила я. – Только я, похоже, немного ошиблась. Икс не столько тебя испугался, сколько нас обоих, как детективной команды! Гляди, что получается: сначала ты самым подозрительным образом шушукался с Ниночкой и шарил под юбкой у покойной Машеньки, а потом еще выяснилось, что твоя подруга – сыщица, которая сотрудничает с телевидением, охочим до сенсационных преступлений!

– Полагаешь, Икс видел эту газету? – Зяма тряхнул страницами фотоочерка.

– Согласись, это логично, – кивнула я. – Если с покойной Машенькой связана тайна, которую Икс хочет сохранить, он, разумеется, должен интересоваться соответствующими публикациями в прессе!

– Ну, хоть что-то проясняется! – пробормотал Зяма и от полноты чувств надолго припал к пакету с соком.

Под его бодрое бульканье сказала свое слово бабуля.

– Ах, детки! – вздохнула она не без зависти. – Какая бурная у вас жизнь! Тут и тусовки, и поминки, и газеты с телевидением! И Мисс Детективша, и Мистер Икс! А какой ассортимент покойниц – Машенька, Дашенька, Ниночка... Кстати, почему упоминаются только женщины? Убийца, что, сексуальный маньяк?

– Маньяк? – Мы с Зямой переглянулись.

Версия о маньяке была для нас внове.

– Я спрашиваю потому, что сама как раз ищу одного маньяка, – буднично объяснила бабуля.

Зяма, успевший повторно приложиться к пакету, забулькал, как утопленник. А я поинтересовалась – деликатно, чтобы бабуля не подумала, будто я критикую ее странное представление о типичных развлечениях пенсионерки:

– Позволь спросить, зачем же ты ищешь маньяка?

– Чтобы не дать ему совершить новое убийство и наказать за старое!

– Это которое? – утерев мокрую от сока физиономию, слабым голосом вопросил Зяма.

– Ой, да вы же знаете! То, из-за которого нас с Дюшей к следователю вызывали, – непринужденно ответила бабуля.

– А-а, женское тело в цементе? – припомнила я.

– Кстати, мы ведь так и не узнали, чье оно! – встрепенулся Зяма.

Он с укором посмотрел на меня, но я лишь развела руками и сухо сказала:

– Забегались, закрутились с другим трупом!

– Вам интересно знать про женщину в цементе? Так я вам расскажу, – бабуля улыбнулась взрослым внукам с той же ласковой хитринкой, как в те времена, когда она читала нам сказки на ночь. – Звали ее Нина Никитишна, а фамилия, кажется, Сигаркина.

– Может, Сигуркина? – шепотом спросила я.

Зяма уронил печенье.

– Верно, Сигуркина! – обрадовалась подсказке бабуля. – А ты откуда знаешь?

– А ты откуда? – спросила я.

Пришла наша очередь изумляться, какой интересной жизнью живет наша старшая родственница. О тех бабулиных загородных приключениях, которые были связаны со страшной находкой – телом в цементе, – мы кое-что слышали, но только теперь узнали, что изначально поездка на девятый километр имела целью встречу с загадочным Сергеем. Уяснив, что бабуля пустилась по следу маньяка с моей легкой руки, я мысленно надавала себе оплеух. Ох, зря я рассказала не в меру любознательным старушкам о таинственном троллейбусном послании! Хотела отвлечь бабулек от биржевой игры, а втянула в криминальную. Уж лучше бы они РАО ЕЭС добивали, ему, если верить желтой прессе, и так уже недолго жить осталось.

– Бабуля, можно вопрос? – помахал ладошкой Зяма.

Бывшая учительница кивнула.

– Почему ты решила, что этот Сергей убийца? По-твоему, каждый мужик, который использует оригинальный метод знакомства с красивыми девушками, обязательно сексуальный маньяк?

– Это не вопрос, а проявление мужской солидарности! – фыркнула я. – Бабуля, можешь не отвечать!

– Почему же, я отвечу, ты не права, это вопрос, и хороший, – добрая бабушка ласково погладила пытливого внука по светлой головушке. – В маньяки я произвела Сергея не единоличным решением. Я примкнула к мнению авторитетных товарищей из райотдела милиции.

Я не сдержалась и выразила удивление по поводу того, что милицейские товарищи поделились с посторонней старушкой своим авторитетным мнением. Бабуля призналась, что милицейская подельчивость была вынужденной.

– Знали бы они про прослушивающую аппаратуру на подоконнике, так болтать не стали бы. Погнали бы меня и с диктофоном, и с черешней! – проказливо усмехнулась старая затейница.

– Значит, черешня все-таки была! – Я немного расстроилась, что вкусные ягоды бабуля скормила не единственной внучке, а многочисленным милицейским товарищам.

– В обед была черешня, а к ужину – семечки, – уточнила бабуля.

Оказывается, ближе к вечеру она вновь наведалась под окошко к следователю Красикову со своей передвижной мелкорозничной торговлей. На сей раз для отвлекающего маневра использовался мешок семечек, который бабуля сторговала в оптовых рядах Соломенного рынка. Уступили ей его недорого – думаю, потому, что в огромной шали из старой диванной накидки бабуля имела вид бедствующей умалишенной. Купив в киоске на трамвайной остановке пару газет, бабуля по пути в райотдел просмотрела прессу, накрутила из менее интересного печатного издания фунтиков и под окошко следовательской светлицы прибыла во всеоружии.

Коммерческая жилка ее не подвела. Оказалось, что трескучие подсолнечные семечки милицейские парни любят не меньше сочных фруктов, так что благотворительная раздача ценного масложирового продукта пошла на ура. С торговлей за деньги дело обстояло похуже, но это бабулю не огорчало. Томимый жарой следователь Красиков распахнул окно и, сам того не зная, расплачивался за семечки информацией.

В результате своей смешанной шпионско-торговой деятельности бабуля к семи часам вечера располагала лишней сотней рублей в мелкой монете и достоверно подтвержденными сведениями о личности жертвы преступления. Хитроумные милицейские товарищи пробежались по дорогим городским цирюльням с описанием внешности убитой женщины и прядью ее волос. Описание было крайне лаконичным («рост ниже среднего, телосложение худощавое») и само по себе мало что давало, зато локон, окрашенный в сложной профессиональной технике с использованием малоупотребительных препаратов, говорил специалистам о многом. Тигрововолосую Нину Сигуркину опознали коллеги из салона «Вальпараисо». Никаких оснований не верить им у милиции не было. У нас тоже.

– Моя версия подтверждается, – выслушав бабулин отчет о разведдеятельности под прикрытием, сказала я. – Ниночка Сигуркина баламутила народ на кладбище, утверждая, будто Машенька – это не Машенька. Такое скандальное заявление равнозначно обвинению в преступлении! Как его правильно назвать, я не знаю, но в Уголовном кодексе наверняка есть подходящая статья. А ну-ка, похоронить под видом одной женщины совершенно другую! Это серьезное дело.

– Вроде логично мыслишь, но забываешь одно «но», – сказал Зяма. – Я голову даю на отсечение, что в гробу была сама Машенька!

– Ну, зачем же сразу голову, – пробормотала бабуля и машинально пошарила по Зяминому организму взглядом, явно призванным найти что-нибудь менее ценное и потому более подходящее для отсечения. Не нашла (она еще надеется понянчить правнуков), вздохнула и посмотрела на меня.

Я кивала, безропотно принимая Зямино возражение. И даже подкрепила его собственным соображением:

– И «Мегадент» тоже поклянется самым дорогим, что покойница именно Машенька, а не какая-то другая женщина. У Арсена Суреновича сто процентов осталась карточка пациентки, за полгода лечения накопились снимки зубов, отпечатки прикуса, слепки челюстей и прочие стоматологические артефакты. С их помощью очень просто проверить, Машеньку похоронили или не Машеньку. Вот если бы тело кремировали, тогда – да, про идентификацию по зубам можно было бы забыть. Кремация была бы идеальным финалом для махинации с подменой тел.

– Раз не было кремации – не было и махинации, – в рифму подытожил Зяма. – И в таком случае, совершенно непонятно, кому помешала Сигуркина с ее идиотскими выдумками. Зачем ее надо было убивать?

Мы с братцем задумались, а бабуля сделала из сказанного свои собственные выводы и кротко спросила:

– Так я не поняла, детки, что вы надумали с идентификацией? Мы будем раскапывать эту вашу Машеньку или не будем?

Я оценила энтузиазм нового члена нашей детективной команды и ответила мягко, чтобы раньше времени не расхолаживать бабулю:

– Пока не будем. Может, позже.

– Только не сейчас! – взмолился Зяма.

Он посмотрел в окно, потом на часы и сообщил:

– На эту ночь у меня другие планы.

– Да, неплохо бы поспать! – согласилась я.

– Здесь мы все не поместимся, – заметил Зяма. – Предлагаю разделиться по половому признаку: девочки налево, мальчики направо. Вы ночуйте тут, а я пойду в наш шестой коттедж. В котором часу у нас завтра подъем?

Братец засуетился, торопясь нас покинуть. У меня слипались глаза, поэтому я не стала задерживать Зяму и даже не помешала ему утащить с собой оставшееся печенье.

Через пять минут после ухода Зямы мы с бабулей уже лежали по разные стороны необъятной кровати и в желтоватом сумраке – в коттедже у братца еще светилось окно – вяло переговаривались.

– Дюшенька, ты прости меня за то, что я втянула тебя в историю! – сонным голосом покаялась бабуля. – Это, конечно, ужасно, что теперь сексуальный маньяк нацелен на тебя и даже знает твой телефон!

– Ладно, не вини себя. В конце концов, мой телефон знают сотни людей, и среди них есть личности покруче твоего маньяка, – я с замиранием сердца подумала о капитане Кулебякине. – И вообще, можешь считать, что мы с тобой квиты: я ведь тоже втравила тебя в историю. Даже в две истории: с тем маньяком и с убийством Дашеньки Павелецкой.

Тут я с опозданием вспомнила, что мы с Зямой так и не удосужились просветить нашу милую старушку относительно причины, из-за которой мы теперь все вместе прячемся в мотеле. Мы не сказали ей про сим-карту в чае! То есть бабуля даже не знает, что ее разыскивают в связи с убийством Дашеньки, о которой она, впрочем, вообще ничего не знает, так что рассказ получится долгим...

– Ой, ба, я тебе должна сообщить пренеприятнейшее известие! – виновато сказала я. – Ба? Бабуля, ты меня слышишь?

Бабуля безмятежно всхрапнула. Будить мирно посапывающего человека для сообщения ему новости, от которой он надолго потеряет покой и сон, я сочла негуманным.

«Ладно, это подождет до завтра», – успокоил меня внутренний голос.

Я сочла за лучшее с ним согласиться, ибо дискуссия на морально-нравственную тему могла спровоцировать мою собственную бессонницу, и через пару минут тоже уснула. Из этих двух минут одну я потратила на то, чтобы переставить из бабулиного мобильника в собственный свою законную «симку», а вторую – на короткую молитву: «Господи, не дай мне, брату и бабушке всем вместе или порознь загреметь в тюрягу, аминь!» Аккурат на последнем слове погасла иллюминация у Зямы, что я расценила как добрый знак. Почему – не знаю. Просто очень хотела спать.

28

«Позвони, когда будешь в состоянии!» – написала Зяме подруга, мучимая беспокойством и любопытством. Он отмалчивался. Трошкиной тем временем пришлось отразить атаку капитана Кулебякина, который минут десять ломился в Алкину дверь с лаконичным требованием: «Откройте, милиция!», в процессе произнесения заметно удлинившимся за счет ругательных слов. Собственно, заслуга успешного отражения милицейской атаки целиком и полностью принадлежала укрепленной железной двери. Алкино участие в процессе было пассивным. Она малодушно спряталась от кулебякинских матерных криков в наиболее звукоизолированном помещении – в ванной – и переждала там осаду, как в бункере.

Около девяти часов вечера пришла долгожданная эсэмэс-весточка от Зямы. «Я всегда в состоянии!» – игриво ответил он, всколыхнув в душе влюбленной Трошкиной бурю чувств. Зямина декларация стойкости и мужества Алку одновременно восхитила и встревожила. Она без труда вообразила традиционно эффектную демонстрацию несгибаемой натуры Казимира Великолепного и остро захотела узнать, где он сейчас, как и с кем.

Дерзкая эсэмэска «Ты где?» свистнула в ночь, как оперенная стрела. Опытный сердцеед не затруднился расшифровать вопрос как скрытую мольбу о встрече. «Мотель „Аленушка“, коттедж 6», – пришел ответ.

Любящее сердце участившимися ударами толкало Алку бежать в мотель. Благородное воспитание требовало держаться от него подальше. С четверть часа Алка яростно боролась с девичьей гордостью, ухитрившись в процессе рукопашной полностью собраться к выходу, и уже дорисовывала перед зеркалом пламенные уста, когда пришло еще одно сообщение: «Купи пиццу». Зяма цинично сделал ставку на проигрыш девичьей гордости, в очередной раз показав себя самоуверенным наглецом.

– Самоуверенный наглец! – возмутилась Трошкина и спешно пересчитала наличность в кошельке, проверяя, хватит ли денег сразу на две пиццы.

Девичья гордость, умирая, велела ей не оставлять попыток показать себя натурой непредсказуемой и загадочной. Поэтому к пицце двух видов – с ветчиной и с морепродуктами – Алка взяла еще яблочный сидр и сладкий кефир «Снежок». Можно было не сомневаться, что выбор напитков впечатлит Зяму оригинальностью, каковая зачтется в пользу Алкиной незаурядности. Кефирчиком на ночь глядя ловеласа еще ни одна дама не поила.

Уже в пиццерии, отваливаясь от стойки с грузом квадратных коробок, Алка получила третье сообщение от Зямы. Оно также было коротким и содержало четкий приказ: «Не приведи „хвост“!»

Вопрос возможности существования у нее хвоста Трошкина в последний раз серьезно рассматривала в старшей группе детского сада, когда решалось, быть ли ей на утреннике Серым Волком или же все-таки Красной Шапочкой. В волки миниатюрную Алку не взяли, так что разыграть представление с хвостом ей не довелось. И вот теперь появился шанс.

Из пиццерии Трошкина вышла через служебный вход, бесцеремонно протолкавшись между курящими на крылечке официантками. На вопрос-окрик: «Девушка, вы куда это?» – она бросила через плечо: «На кудыкину гору!» – и затем озвучила тот же адрес таксисту.

– Всегда хотел знать, где это место! – хохотнул веселый мужик за рулем.

Алка проявила строгость и не улыбнулась. Обернувшись назад, она смотрела, не тянется ли за машиной хвост. За машиной тянулись другие машины, маршрутка, автобус и троллейбус – с него единственного Трошкина сняла подозрения практически сразу и без колебаний. Междугородный автобус Новороссийск – Москва Алка, поразмыслив, тоже реабилитировала. Она полагала, что не доросла до «хвоста» федерального значения. А вот маршрутное такси, подозрительно долго следующее без остановок для посадки и высадки пассажиров, очень ее нервировало. Поэтому, завидев справа по курсу подворотню проходного двора, Трошкина бросила таксисту сторублевку и приказ:

– Остановите здесь!

– Это не гора, это Кудыкина дыра! – пошутил водитель, но распоряжение выполнил.

С покупками в охапку Алка вывалилась из такси почти под колеса маршрутки, водитель которой тоже надумал остановиться. Напуганная этим совпадением, Алка рванула в подворотню, как робкий кролик в спасительную нору. Никакой четырехколесный транспорт последовать за ней не мог, потому что на въезде во двор местные жители, жаждущие покоя, вбили в мостовую заградительные железные колья. Трошкина ловко проскользнула между ними, бодрой трусцой пересекла двор, выскочила на параллельную улицу, оказалась как раз на остановке и с ходу запрыгнула в готовый отчалить трамвай. Проехав в нем две остановки, она вышла у парка имени Горького и на танцплощадке клуба знакомств «Кому до ста» затесалась в толпу, отдельные несознательные элементы которой изрядно помяли ей бока и коробки. С территории брачных плясок пенсионеров Алка классической конспиративной поступью (два шага вперед, один прыжок в сторону, долгий взгляд назад из-за дерева) переместилась на детскую площадку. В поздний час там гуляла одна мамаша с ребенком. Женщина была занята бурным телефонным разговором и внимания на Трошкину не обратила, но ее карапуз увязался за Алкой и очень настойчиво топал следом, протягивая ручки к яркой коробке с логотипом пиццерии и взревывая:

– Пися! Пися! Дай!

– Вот дети пошли! Молодые, да ранние! – пробурчала смущенная неприличной просьбой Трошкина.

Чтобы оторваться от мелкого приставалы, она ускорила шаг, пробежала по узкому мостику через пруд, постояла немного под ивушкой на другом берегу, убедилась, что других любителей форсировать водную преграду не видно, и, успокоенная, на окраине парка взяла такси до мотеля.

Услышав адрес, водитель значительно сказал:

– «Аленушка»? Как же, знаю, знаю! – и подмигнул Трошкиной, которая покраснела и мысленно послала в адрес Зямы несколько слов из числа тех, которые орал под ее дверью буйный Денис Кулебякин.

Призрак девичьей гордости подарил Алке робкую надежду, шепнув, что с коробками в руках она может сойти за рассыльную из пиццерии, но толстая администраторша мотеля оказалась теткой многоопытной.

– В шестой номер? – повторила она, насмешливо оглядев нервно переминающуюся Трошкину. – Тоже в шестой? Ну, силен парень!

После этого Алке немедленно захотелось бросить коробки в администраторшу, занять освободившиеся руки чем-нибудь поувесистее и рвануть в шестой номер с целью проведения насильственной депортации всех незаконных мигрантов. Короткое словечко «еще» не оставляло надежды на то, что Зяма скучает в одиночестве.

Так и оказалось. Вломившись в домик без спросу и предупреждения, Трошкина с порога, как бумеранг, бросила в помещение настороженный взгляд, который облетел комнату по характерной траектории, зацепив пару объектов. Первый из них – сам Зяма – помещался на неразобранной постели (данный факт обнадеживал, но слабо) и многословно, убедительно, с жестикуляцией разглагольствовал на тему, выяснить которую Алка не успела. Ее внимание приковал к себе второй объект, представленный в помещении нижней половиной довольно крупного человеческого организма, облаченной в короткие джинсовые шорты и торчащей из открытого окна. Верхняя половина пребывала за подоконником, теряясь в темноте и клубах сигаретного дыма. Трошкина не могла не заметить, что взгляд Зямы крепко приклеен к той наиболее рельефной части джинсовой полутуши, которую в народе называют коротким словом, рифмующимся с ухарским возгласом «Опа!». Очевидно, забыв, что у хомо сапиенс за мыслительные процессы отвечают совсем другие полушария, Зяма именно к этим обращался со своей пламенной речью. Полушария в ответ покачивались, подергивались, тряслись и всячески иначе демонстрировали бессловесный интерес к Зяминому монологу.

– О, Аллочка! – с опозданием заметив возникшую на пороге Трошкину, воскликнул говорун – и тут же отклонился в сторону, пропуская мимо себя летящую коробку.

Бросаться пиццей Алка пока не стала и метнула в джинсовый филей картонный куб с кефиром. От удара о могучий зад коробка лопнула и взорвалась фонтаном белой жижи. Жемчужные брызги полезного кисломолочного напитка искрами пронзили клубы вредного сигаретного дыма. Роскошную кефирно-табачную феерию испортила вульгарно размалеванная физиономия, возникшая из забортной территории коттеджа одновременно с непечатными словами. Исключив их из контекста прозвучавшего вопроса, Алка поняла, что джинсовопопая особа живо интересуется ее происхождением, особенно родней по материнской линии, а также целью появления в шестом коттедже.

– Тебя кто звал? Ты че приперлась? Вали с моей точки! – вопила вульгарная девица.

Трошкина с огорчением заметила, что бюст крикуньи тянет на пятый номер, но утешила себя созерцанием ее целлюлита. Заметив, что ее бесцеремонно разглядывают, девица неожиданно успокоилась и деловито спросила:

– Лесбиянка? Извращенка? – Ладонями она сладострастно стерла со своих бедер кефирные пятна и предложила:

– Может, на троих сообразим?

– Марианночка, познакомьтесь, это Аллочка, моя самая любимая девушка! – наконец-то сказал свое веское слово Зяма.

Трошкина опустила руку с приготовленной для убойного противотанкового броска бутылью яблочного сидра, но не разоружилась. Ей было приятно услышать, что она самая любимая девушка, но было бы интересно узнать количество менее любимых. А также их имена, телефоны и домашние адреса.

– Да ну? Это твоя девушка? – Марианночка с обидным удивлением оглядела Трошкину и фыркнула. – Да я бы с такой пигалицей на одной стороне дороги не стала!

– Порядочные девушки не стоят на дорогах! – высокомерно молвила Алка с подачи воскресшей, как феникс, девичьей гордости.

– Ага, они все больше по мотелям! – хохотнула Марианночка.

Трошкина засопела и вытянула руку с бутылкой горизонтально, как учил преподаватель военного дела. Далее следовало отвести локоть вправо и назад, а затем произвести собственно бросок, но до гранатометания дело не дошло. Марианночка, надо полагать, в школьные годы тоже проходила военную подготовку. Смысл Алкиных упражнений с бутылью она поняла совершенно правильно и поспешила убраться с линии огня и вообще из домика со словами:

– Ну, пока, звоните, если что!

– Если что? – требовательно уточнила Трошкина у Зямы, который с поразительным хладнокровием проигнорировал ее вопрос и полез в коробку с пиццей.

– Кто. Это. Такая? – чеканя слова, спросила Алка.

– Это? Я же сказал, это Марианночка. – Зяма зачавкал жертвенной пиццей. – Собственно, мы не успели толком познакомиться, она заглянула незадолго до твоего прихода. А ты разве не будешь кушать? Хорошая пицца, хотя и холодная.

– Остыла, пока я отсекала «хвост», – голосом гораздо более холодным, чем пицца, объяснила Алка.

– Ну-ну, не дуйся, лапочка! – Зяма замасленными губами чмокнул самую любимую девушку в нахмуренную бровь. – Я ценю все, что ты для меня делаешь! А Марианна – это так, сезонное явление природы. Она всегда тут бывает ночью. Она тут работает.

– Представляю, как она работает! – съязвила Трошкина.

– А я вот не представляю, – брякнул Зяма, не сумев в полной мере скрыть своего сожаления по данному факту.

Чуткая Трошкина предательскую интонацию уловила, и напрасно затем Зяма уверял, что он Марианну не знает, не хочет знать, не может и не будет. Алка ничего не желала слышать. Ее девичья гордость воспряла от летаргического сна с новыми силами, и при ее поддержке Трошкина закатила перманентно неверному возлюбленному первостатейный скандал.

29

Есть вещи, которые делаешь машинально. Услышав сквозь сон знакомую трель мобильника, я нащупала на прикроватной тумбочке трубку и приложила ее к уху, даже не подумав посмотреть, кто звонит. Впрочем, я и не могла посмотреть – на то, чтобы разлепить ресницы, понадобилось бы немало времени.

Глаза распахнулись, как у куклы, когда я услышала в трубке знакомый голос.

– Инна, милая, почему ты меня покинула? – спросил капитан Кулебякин так печально и нежно, что я ошалело подумала – может, я умерла?

Это объяснило бы и сам вопрос, и необычный тон Дениса.

– Так я же не навсегда, – хриплым спросонья и с перепугу голосом пробормотала я. – Я же вернусь!

– Когда?

– Ну... Еще в этой жизни! – уклончиво пообещала я.

– Где же ты, милая? – ласково спросил он.

«Ага! Вот он, главный вопрос! – запаниковал мой внутренний голос. – Индия, соберись! Не дай Кулебякину обмануть тебя нежными речами!»

Ну, по части обманчивых нежных речей я мастерица не хуже других.

– Мысленно я всегда с тобой! – проворковала я и с придыханием добавила:

– Милый...

Денис немного посопел (хотелось надеяться, что это он растроган и пытается справиться с обуревающими его чувствами), а потом с легким укором сказал:

– Говорят, ты уехала в Сочи.

Я отметила это его «говорят»: несомненно, Кулебякин уже наведался в «МБС». Я тихо порадовалась, что я такая предусмотрительная, а Денис такой предсказуемый. Обмануть влюбленного парня – что отнять конфетку у ребенка.

«Так говорят те, кто никогда не пытался отнять конфетку у ребенка!» – предостерег внутренний голос, но я к нему не прислушалась.

Денис, против ожиданий, активного недовольства моим отъездом не выказал, только кротко заметил:

– Не понимаю, почему ты выбрала Сочи. Там сейчас народу больше, чем во всем Ямало-Ненецком автономном округе!

Я с трудом удержалась, чтобы не брякнуть: «Именно поэтому!» А Ямало-Ненецкий округ я по собственной воле нипочем не выберу, спасибочки, уж лучше вы к нам!

Слова о суровых северных краях напомнили мне, что мы с бабулей и Зямой уже сделали серьезную заявку на бесплатные путевки в Заполярье. Я расстроилась. Денис как будто почувствовал это и расширил географию моих вероятных перемещений за счет более привлекательных регионов.

– А я хотел предложить тебе провести отпуск за границей, – сказал он.

– Ты серьезно?!

Я едва не отхлестала себя по щекам за то, что упустила заграничное путешествие ради поездки в Сочи, но вовремя спохватилась. Ничего я еще не упустила, отпуск-то у меня только в сентябре будет!

Мы с милым подробно обсудили плюсы и минусы популярных зарубежных курортов. Я забраковала Турцию (слишком беспокойно), Египет (опасно), Кипр (скучно), Болгарию (была там дважды) и остановилась на Черногории, о которой слышала много хорошего. Тему можно было считать закрытой, я замолчала, вполне довольная конструктивным разговором, но тут Денис по собственной инициативе оживил затихшую беседу замечанием:

– А если махнуть в Эмираты, можно будет украшений тебе купить. Я слышал, там золото недорогое.

Это было чертовски интересное предложение! Я загорелась и в подробностях рассказала милому, какие именно украшения меня особенно привлекают. Говорила я долго и вдохновенно. Прежде Денис никогда не выражал желания осыпать меня драгоценностями! До сих пор речь шла только о покупке обручального кольца, которое в понимании Кулебякина было вещью вполне полезной. Вроде наручников.

Повествуя о ювелирных украшениях, я вошла во вкус и вырвалась за границы Аравии на планетарный простор. Подробно и с большим чувством я рассказала поразительно кроткому и сговорчивому милому об афганской бирюзе, китайских жемчугах, индийских изумрудах и совсем уже собралась забросить удочку насчет перуанских алмазов, но тут Денис вдруг перестал быть душечкой, буркнул:

– Ну, пока! Увидимся, – и отключился.

– Пока... – растерянно сказала я гудящей трубке, посмотрев на нее с недоумением.

Ох, уж эти мужчины суровых профессий! Копят запас чуткости и деликатности годами и расходуют его за пятнадцать минут! Внутренний голос подсказывал, что следующего душевного разговора с Денисом я дождусь не скоро.

Мечты о жемчугах и изумрудах разбередили душу, так что уснуть снова мне не удалось. Мешали и звуки, доносящиеся со стороны караоке-бара. Там какие-то сильно нетрезвые и откровенно безголосые граждане устроили свою «Фабрику звезд» и один за другим проводили отборочные туры конкурса на звание «Карликовая звезда российской эстрады». Ближе всех к лаврам подобралась на диво неутомимая дамочка с картавым голосом вождя мирового пролетариата, охрипшего в словесных баталиях с буржуазией.

– Ой, могоз, могоз! Не-е могозь меня! – горланила она, упорно не желая хотя бы сменить репертуар.

Я без одобрения отношусь к любительскому пению и считаю караоке мучительной пыткой, которую по чистой оплошности не изобрели отцы инквизиторы. Горластую хрипато-картавую дамочку мне хотелось не просто «замогозить», а на веки вечные запереть в криогенной камере без права реанимации!

К сожалению, за собственным пением вокалистка не слышала моих мысленных проклятий. Я высунулась в окошко, надеясь разглядеть за кустами неутомимую певунью и послать ментальный сигнал более адресно, но перепутала окна и увидела соседний коттедж. А там тоже происходила борьба, но отнюдь не песенно-конкурсного характера! На желтом экране разворачивалось представление в духе японского театра теней – маленькая темная фигура молотила кулачками фигуру покрупнее, та же в ответ являла похвальный пример христианского смирения и всепрощающей любви к ближнему, ибо отвечала на удары поцелуями в превосходящей пропорции два к одному.

В первый момент я подумала, что в мотель закатилась на ночь страстная садомазохистская парочка, но уже во второй поняла, что и очертания резвящихся теней, и сценарий представления мне знакомы. Я переместила взгляд с окна домика на его дверь и в свете лампы над крыльцом разглядела большую цифру 6. Значит, торопясь в постельку, Зяма знал, что будет спать не один, а с Трошкиной. И ладно бы они там тихо спали! Мордобой-то зачем устраивать?

– Вот придурки! Герои-любовники! – зло обругала я их. – Нашли время выяснять отношения!

Братишка совершенно некстати надумал привлекать к себе внимание и принимать гостей. Я решила сообщить ему об этом безотлагательно, с каковой целью оделась, машинально сунула в карман мобильник и пошла в шестой коттедж, оставив бабулю вкушать подобающий ее возрасту мирный сон. Старушка с головой укрылась одеялом, да еще, наверное, уши заткнула, раз ее не потревожили ни звонок Дениса, ни вопли отмороженной певуньи.

Дверь шестого коттеджа была не заперта – похоже, Трошкина распространила привычку жить широко, нараспашку, с собственного жилья на съемное. Опасаясь вломиться к голубкам не вовремя – когда они перестанут клеваться и начнут согласно ворковать, я на крыльце шумно пошаркала ногами о коврик, стукнула в дверь и крикнула:

– Гостей принимаете?

– Дюха, это ты? – обрадовался братец. – Заходи! Спаси меня!

Я вошла, оценила ситуацию, уперла руки в бока и строго сказала:

– Алка, поставь бутылку и разожми кулаки! Если у Зямы будут синяки, это скомпрометирует нашу милицию. Все подумают, что его допрашивали с применением силы!

Напоминание о такой суровой реалии жизни, как опасность угодить под арест со всеми вытекающими последствиями, живо успокоила и Алку, и Зяму: братец втянул губы, нацеленные на поцелуи, и руки, жаждущие объятий, а Трошкина прекратила его колотить. Я бы с удовольствием продолжила это доброе дело за нее, но меня в детстве учили, что драка по принципу «двое на одного» – дело неблагородное. Поэтому я сдержала порыв накидать оплеух гостеприимному братишке и холодно поинтересовалась:

– Каким ветром к нам, Трошкина?

– Она поесть привезла, – благородно вступился за подругу Зяма.

– И попить, – робко добавила Алка, поставив наконец на тумбочку бутылку сидра.

– И полы помыть, да? – непримиримо выдвинутым подбородком я указала на просторную кефирную лужу, растекшуюся по полу.

В белом море айсбергом высилась кубическая картонная коробка из-под кисломолочного напитка «Снежок».

– Не мого-озь меня-а! Моего-о коня-а! – в тему взвыла заоконная певунья.

– Дюха, пиццу будешь? – разряжая обстановку, спросил Зяма и открыл коробку.

Я увидела помидорные кружочки и ветчинные полумесяцы, запаянные в расплавленный сыр, и сглотнула слюну. Покушать действительно было бы неплохо!

– Только у меня нет ни тарелок, ни вилок, ни салфеток, – предупредил он. – И руки помыть не получится, в кране нет воды, тут ее отключают ровно в двадцать три ноль-ноль.

– Ты, я смотрю, завсегдатай! – съязвила Трошкина и снова стиснула кулачки.

– Ладно, Алка, расслабься! Тайм-аут на время позднего ужина! А очищение рук мы сейчас организуем, – сказала я и полезла в карман за влажными салфетками.

Перепутав карманы, вместо упаковки салфеток я вытянула мобильник и с ужасом обнаружила, что он, оказывается, включен! Ну, конечно, я же затолкала трубку в тесный карман, не заблокировав клавиатуру!

Отчаянно отмахнувшись от Зямы, который уже протягивал мне кусок пиццы, я прилепила размеренно вякающий мобильник к уху и прислушалась.

– Инка! Ин-ка! Что за черт? Ты меня слышишь, нет? – сердито, без малейшего намека на недавнюю душевную теплоту, аукал меня Денис.

Я поняла, что непредумышленно послала вызов последнему собеседнику, а им как раз и был Кулебякин, но не это меня испугало. Незапланированный сеанс телефонного общения с милым я уж как-нибудь пережила бы, лишний раз услышать родной голос даже приятно. Но в трубке слышался не один голос! Музыкальный аккомпанемент взывающему ко мне Денису составляло хриплое сопрано:

– Моего-о коня-а...

Я отдернула трубку от уха, прыгнула к окну, прислушалась к отдаленным шумам караоке-бара и услышала:

– Белогги-и-во-ва!

Картавая певица еще набирала в грудь воздух для повтора припева, а я уже выключила мобильник, глянула на Зяму так, что он уронил кусок пиццы, сотворив в кефирном море треугольный остров, и бешеным шепотом скомандовала:

– Вон отсюда, живо! Нас нашли, Кулебякин уже совсем рядом!

Зяма с Алкой, спасибо им, не задали ни одного вопроса и не стали копаться.

Я выскочила на крыльцо первой, Трошкина второй, сграбастав по пути вторую коробку с пиццей. Братец цапнул свою сумку, которую так и не успел разобрать, и последовал за нами, но немного отстал, запирая на ключ дверь домика. Я мысленно похвалила его за сообразительность – можно было надеяться, что закрытая дверь Дениса немного задержит.

Рощица, упоминавшаяся ранее в числе местных природных достопримечательностей, оказалось ореховой. Один за другим мы пролезли сквозь низкие раскидистые кусты, царапая руки ветками и сбивая спелые плоды фундука, чтобы подступить к бабулиному коттеджу с тыла.

– Ба! Ба! – запрыгнув на высокий цоколь и сунув физиономию в форточку, шмелем загудел Зяма. – Бабуля, просыпайся!

Бабуля упорно не просыпалась, а возможности энергично разбудить ее у нас не было. Окошко, обращенное к роще, осторожная старушка открывать на ночь целиком не стала, а дотянуться до спящей через форточку Зяма не мог. И орать в полный голос мы не смели, опасаясь себя выдать.

– Дай мне какую-нибудь ветку, Дюха! – шепотом попросил братишка.

Я всем телом повисла на гибкой плети орешника, пытаясь оторвать ее от куста.

– Я сбегаю через дверь! – вызвалась Алка.

– Стой! – Я ухватила ее за юбку.

С другой стороны к коттеджу подъехала машина. Хлопнула дверца, потом вторая. Раз и другой протестующе застонала сигнально-бельевая веревка. Под хоровую мужскую ругань Зяма бесшумно канул вниз и потянул меня за руку. Так мы и ушли, как в сказке «Репка»: Зямка за Инку, Инка за Алку. Бабке, увы, в новом прочтении сказки места не нашлось.

30

Бойкая пенсионерка Катерина Максимовна не планировала беспробудно спать этой ночью. Вообразив, что она в семейной команде старшая не только по возрасту, но и по званию, бабуля с готовностью подставила свои плечи под груз ответственности. Ей было совершенно ясно, что позаботиться о безопасности и благополучии любимых внуков – ее святой долг. Внуки, как поняла Катерина Максимовна, имели несчастье попасть в скверную историю, в сравнении с которой временные трудности любительской детективной деятельности самой бабули представлялись мелкими несерьезными неприятностями. Подумаешь, следователь Красиков имеет право сердится на нее за утайку кое-какой информации, взрослый сын – за побег с дачи, а подружка Раиса Павловна – за хищение диванной накидки! По мнению Катерины Максимовны, все это были мелочи, которые со временем утрясутся сами собой, нужно только подождать.

Если честно, способность к долгому многотерпеливому ожиданию в число бабулиных талантов не входила. Маньяк затаился и не давал о себе знать. Кипучая энергия азартной старушки требовала выхода, аналитический ум – достойной задачи. У внуков такая задача как раз была, но они, по мнению бабули, не выработали четкого методологического подхода к ее решению.

– Знание – сила! – убежденно шепнула Катерина Максимовна спящей внучке, заботливо подоткнув ей одеяло.

Едва внучка Дюшенька уснула, бабуля выбралась из постели и тихо оделась, после чего быстро и сноровисто соорудила из подушки и двух одеял убедительную имитацию фигуры спящего человека. Соответствующее умение бывшая учительница переняла у шустрых пионеров полвека назад во время работы в летнем лагере. Другим навыком, приобретенным тогда же, было умение красиво расписывать лица спящих зубной пастой «Поморин», но это искусство Катерине Максимовне с благословенных пионерлагерных пор ни разу не пригодилось. О чем она немного жалела, ибо высоко ценила любые знания и умения как потенциально полезные.

Вот взять хотя бы ее новый навык добывать важные сведения с помощью диктофона, весов-кантора и съедобной сельскохозяйственной продукции: Катерина Максимовна собиралась придумать какой-нибудь новый эффектный трюк, чтобы разжиться информацией для своих внуков. Их интересует убийство некой Дарьи Павелецкой? Официальное следствие наверняка располагает фактами и выводами, которые пригодятся Дюше и Зяме!

Впрочем, обнадеживать деток заранее бабуля не стала.

– Пусть это будет для них сюрпризом! – прошептала Катерина Максимовна, бесшумно уходя в ночь.

Ей требовалось тихое спокойное место – сделать телефонный звонок. Час был не слишком поздний – начало одиннадцатого, и бабуля не сомневалась, что нужный ей человек еще не спит.

Нужного ей человека звали Артем Данилович Дыбенко. Он преподавал математику в юридическом институте МВД, заведовал кафедрой, носил звание доцента, имел кандидатскую степень и писал докторскую. Именно от этого многотрудного интеллектуального процесса отвлек его звонок бабули.

– Добрый вечер, Тема! – сказала она бархатно-твердым, как замшелое бревно, учительским голосом.

При его незабываемых звуках доцент Дыбенко подобрался и расшаркался, как пай-мальчик, каким он был тридцать лет назад:

– Здравствуйте, Катерина Максимовна!

Сорокалетний Тема питал к своей бывшей учительнице глубокое уважение, которое с годами только крепло. Этому очень способствовали семейные обстоятельства доцента Дыбенко: он оказался решительно неспособен привить любовь к точным наукам собственным детям. «Это нормально. Сапожник без сапог!» – дипломатично утешила Артема Петровича мудрая Катерина Максимовна, призванная на подмогу. Это она заставила сына бывшего ученика проникнуться живым интересом к интегралам и логарифмам, вытащила его «на медаль» и подготовила к поступлению в престижный столичный вуз. Второкурсник Саша Дыбенко до сих пор с трудными вопросами по сопромату звонил по междугородке не папе-доценту, а пенсионерке Кузнецовой. А с учетом того, что дочь Артема Петровича уже доросла до девятого класса и при честолюбивом намерении обучаться в престижном Институте мировой экономики имела по алгебре слабенькую «троечку», роль личности Катерины Максимовны Кузнецовой в семейной истории Дыбенко обещала быть непреходяще значительной.

– Тема, извини за беспокойство, но у меня важное дело. Нужна твоя помощь, – произнесла Катерина Максимовна все тем же чудесным голосом, который доцент Дыбенко тщетно силился воспроизвести в аудитории.

– Конечно, Катерина Максимовна, о чем речь! Рад буду помочь! – Артем Петрович и впрямь обрадовался.

Идейная учительница Кузнецова упорно отказывалась брать плату за свои занятия, так что папа троечников Саши и Кати был перед ней в долгу.

– Прекрасно. – Голос Катерины Максимовны остался твердым, но слой амортизирующего мха на палке-погонялке сделался толще. – Тема, мне нужно знать, что известно об обстоятельствах смерти гражданки Павелецкой Дарьи Михайловны, проживавшей по адресу: улица Нововасильевская, дом тридцать пять, квартира шесть. Узнаешь у своих?

«Своими» доцент Дыбенко, как каждый преподаватель, считал всех, кого когда-то учил. За семь лет работы в вузе таких набралось немало. Поскольку институт относился к системе МВД, выпускники его работали в том же ведомстве, и у Артема Петровича было множество добрых знакомых среди гаишников, оперов, следователей и даже прокуроров.

– Повторите, я запишу...

Доцент зафиксировал информацию и позволил себе осторожно поинтересоваться:

– Это у вас что-то личное, Катерина Максимовна?

– Лично-общественное, – ответила та. – Есть необходимость решить одну задачку, нужны данные. Срочно!

Способности старой учительности по части решения любых задачек Артему Петровичу были хорошо известны, и на расширенном ответе он настаивать не стал.

– Узнаю все, что смогу, и сразу же позвоню, – пообещал он.

– На этот номер, – уточнила Катерина Максимовна. – Спасибо, Тема. Спокойной ночи!

Старая учительница прекрасно знала всех «своих» – на слово бывшего отличника Темы Дыбенко можно было твердо положиться.

Катерина Максимовна убрала в сумку телефон, но выйти из-за пожарного щита, в густой тени которого уединилась для конфиденциального разговора, не успела. Сначала ей помешала нетрезвая парочка, которая по затейливой кривой влеклась по дорожке, оглашая окрестности звуками сочных, как лопающиеся от спелости абрикосы, поцелуев. Как раз напротив щита целующиеся остановились, чтобы тесно пообниматься друг с другом и с припутывающимися к ним ветвями орешника, и бабуля из вежливости отступила поглубже в тень, под елочку. По характерному запаху она поняла, что до нее тут уже кто-то побывал, причем с конкретной целью, но было поздно: туфли уже испачкались. Поэтому, выйдя из общественной хвойной уборной, Катерина Максимовна еще долго топталась на краю травяного газона, шаркая подошвами по жесткой, как щетка, выгоревшей траве. От этого занятия ее отвлекла одинокая летучая мышь, спикировавшая на белый отложной воротник бабулиного платья с неясной целью. Возможно, растревоженное чужими любовными играми животное тоже искало себе компанию, но Катерина Максимовна к мышам всех родов питала стойкую антипатию, в связи с чем общительный родич Бэтмена был безжалостно отброшен прочь. Сама бабуля побежала в противоположную сторону, заблудилась в орешнике и вернулась в свой коттедж гораздо позже, чем планировала.

Свет она не включила, чтобы не разбудить внучку, поэтому ее отсутствие заметила не сразу, а лишь когда окна снаружи осветили фары подъехавшего автомобиля и вслед за разноголосой мужской руганью послышались частые удары в дверь соседнего домика.

– Инка, Зяма, я знаю, что вы здесь! Открывайте! – потребовал сердитый голос внучкиного кавалера.

Одновременно со стороны окна, обращенного к забору, донеслись звуки какой-то подозрительной возни.

Катерина Максимовна поняла, что враги подступают со всех сторон. Попасть в окружение бравой бабуле не улыбалось, и она выбрала тактику мгновенно. Собственная сумка была при ней, а сумку внучки она стащила с прикроватной тумбочки, проследовав мимо нее в высокоскоростном полуприседе. Неприятель, занятый возней с дверью шестого коттеджа, щуплой фигуры, юркнувшей в кусты с крыльца домика номер пять, не заметил.

Едва воссоединившись, семейный квартет «Кузнецовы и К» распался, и каждая из его частей пошла своим путем, горько сокрушаясь о понесенной потере.

31

Забор из редких железных прутьев оказался преградой плевой, даже мы с Трошкиной не затруднились ее преодолеть. К реке спускаться не стали, хотя Зяма, вообразивший себя вождем племени, бубнил что-то о воде, которая скроет все следы. Случайно встреченное такси скрыло наши следы ничуть не хуже. За пятнадцать минут и сто рублей мы по пустой набережной проскочили на другой конец города и высадились из машины в непроглядной тени под Толстовским мостом. Устало присев на основание первой бетонной опоры, мы поиграли немного в гляделки, и Зяма заговорил первым.

– Милая, я же просил тебя обязательно отсечь «хвост»! – с укором сказал он Алке.

Я не сразу поняла, что смысл сказанного братцем не сводится к его недовольству анатомией подруги, которой не помешала бы пластическая операция в районе седалища. Я даже скривила шею, чтобы взглянуть на пятую точку Трошкиной.

– Да идите вы! – отодвинувшись, обиженно сказала Алка. – При чем тут я? Я свой «хвост», если он был, зарубила насмерть! Ты, Зяма, себя спроси: соблюдал ты светомаскировку и режим молчания?

Зяма, который ничего такого не соблюдал, виновато потупился, а у меня вдруг родилось страшное подозрение. Я обмозговала его на протяжении нескольких секунд и выдала компаньонам в виде категорического распоряжения:

– Немедленно отключите все мобильники! Никаких разговоров! Сдается мне, Кулебякин не зря десять минут трепался со мной по телефону! Наверное, задействовал спецтехнику, чтобы определить, где находится мобильный собеседника.

– Запеленговал тебя, как главаря террористов?! Ну, силен Денис! – восхитился Зяма. – Представляю, чего ему стоило это организовать!

Я братишкиного нездорового веселья не разделила. Чему тут радоваться? Да если у Кулебякина войдет в привычку проделывать трюк с пеленгом мобильного, моей жизни не позавидуют и бесправные узницы гаремов! Тогда легенды про посещение художественных выставок и прочих благородных собраний придется забыть и жить тихо, как Штирлиц под колпаком у Мюллера. Мне сделалось так грустно, что Трошкина, взглянув на мою печальную физиономию, оставила неприятную тему рубки хвостов и перешла к следующему вопросу:

– Что будем делать?

– Бабулю выручать, что же еще! – ни секунды не раздумывала я. – Сейчас ее, как пить дать, в милицию загребут. Будут пытать, как ее «симка» на месте преступления, в телефоне убитой Дашеньки, оказалась!

– А то и просто пытать! – округлив глаза, добавила жути Трошкина.

– Как ты думаешь, Дюха, ба нас не выдаст? – заволновался Зяма. – Ой, как плохо, что мы ее потеряли...

– Как предлагаешь спасать? – Трошкина отвернулась от неконструктивно мыслящего возлюбленного и обратила серьезное лицо ко мне.

– Устроим налет на милицию и выкрадем бабулю прямо из камеры! – предложил братец, которого никто не спрашивал.

– Получим к сроку за убийство, которого не совершали, еще лет пять за самодеятельное бандитское нападение, – предупредила я. – Нет, спасти нас всех может только поимка настоящего преступника.

– То есть, если я правильно понимаю, сейчас мы заканчиваем ваньку валять и начинаем думать о том, как искать настоящего преступника? – прищурилась Алка. – А где?

– Ну, ты спросила! – возмутился Зяма. – Знали бы мы, где, живо нашли бы!

– Я спрашиваю, где мы будем думать? – уточнила Трошкина.

И язвительно добавила:

– Думать – это вам не дешевым развратом заниматься, для плодотворных раздумий соответствующие условия нужны: тишина, покой, уют! Отсутствие всяких раздражителей! – И она покосилась на Зяму, показывая, кто тут есть главный раздражитель, он же дешевый развратник.

Братец понял сказанное по-своему и заверил ворчунью:

– Дорогой разврат нам тоже по карману, не сомневайся! Вот тут недалеко есть такое местечко, тебе понравится: тихо, спокойно, уютно, французская кровать, джакузи и бильярдный стол. Идем?

Мне сразу захотелось спросить, для чего любителям дорогого разврата бильярный стол, неужели они и его как-то используют в процессе интимно-коммуникативных актов? Но Трошкина задышала, как марафонец на финише, и уже подняла повыше коробку с несъеденной пиццей, явно собираясь неразумно обрушить наши запасы провианта на буйную Зямину голову, поэтому я задала более важный вопрос несексуального характера:

– А телефон там есть?

– И телефон, и даже компьютер с выходом в Интернет, – обрадовал меня братец.

И подмигнул, остолоп такой, Алке, всерьез рискуя нарваться на нахлобучку пиццей:

– Кое-кому бывает нужно сначала по порносайтам побродить, виртуальных игрищ насмотреться!

Я с усилием выдернула коробку из побелевших кулачков подружки.

– Отдай! – зашипела Алка. – Отдай, я ему сейчас покажу разврат всех категорий!

– Включая третью? – забеспокоился Зяма.

– Отставить драку! Сейчас не время для внутренних раздоров, мы должны сплотиться против внешних врагов! – строго сказала я Трошкиной и сняла крышку с помятой коробки. – Предлагаю подкрепиться – и в путь!

– По скользкой дорожке в бордель? – съехидничала Алка.

– В него, в родимый! – растрогался Зяма.

И схлопотал-таки оплеуху куском пиццы. К счастью, она давно остыла, фрагменты ветчины и помидоров крепко влипли в сыр, и на Зяминой физиономии оставил след главным образом томатный соус, разводы которого развеселившаяся Трошкина сначала предложила считать боевой раскраской, а потом сама же заботливо удалила с лица любимого моими влажными салфетками и своими влажными поцелуями.

– Потерпели бы хоть до джакузи с бильярдом! – раздраженно попросила я.

За полчаса до полуночи мы за немалую сумму денег получили в свое полное распоряжение трехкомнатные апартаменты, полностью оснащенные для дорогого разврата, и после короткой экскурсии по местным достопримечательностям разделились по интересам. Братец повел Алку осваивать бильярд, а я устроилась за компьютером.

Посещение порносайтов в мои планы не входило, но пробиться сквозь них к чистому источнику Интернета оказалось нелегко. Кривясь и жмурясь при виде самопроизвольно открывающихся непристойных картинок, я практически вслепую вышла в поисковую систему и нашла сайт газеты «Утренняя жизнь».

Местный веб-мастер оказался таким же расторопным парнем, как фотокорреспондент Аракелов, – он уже выложил на всеобщее обозрение материал о той траурной тусовке, на которой мы с Зямой поминали усопшую Машеньку и в последний раз видели живой Дашеньку.

На сайте фотографий было больше, чем в газете, и они сопровождались не только краткими подписями, но и общим текстом. Из него я узнала, что все мероприятие было посвящено памяти любимой супруги предпринимателя Андрея Попова, безвременно скончавшейся Марии Федоровны. О причинах смерти двадцативосьмилетней женщины прямо не говорилось, однако у меня сложилось впечатление, что Машенька ушла в мир иной более или менее планово: автор статьи мельком упомянул, что у нее были серьезные проблемы со здоровьем. И об этом вроде в светской тусовке многие знали. Я пожалела, что автор не привел в тексте имена этих знающих людей, очень бы хотелось с ними побеседовать.

Никакой иной ценной информации в статье не было, одна лишь тоскливая лирика, которую наша мамуля, тяготеющая к жесткому стилю «хорор», пренебрежительно называет соплежуйством и слезовыжимательством. Мол, Попов свою супругу нежно и страстно любил, и, хотя детей они не нажили, зато к финансовому благосостоянию пришли рука об руку и вообще жили долго и счастливо, как в сказке, с той только разницей, что не умерли в один день. Мне было интересно, сожалеет ли сам Попов об этом досадном несоответствии – на фотографиях вдовец насмерть убитым горем не выглядел.

Минут через двадцать после того, как я оккупировала компьютер, прибежала раскрасневшаяся Трошкина. Оправляя на себе перекрутившееся платье, она через плечо бросила в глубину коридора:

– Наглец! – и шумно захлопнула за собой дверь, отсекая довольный хохот Зямы.

– Уже? Так быстро сыграли? – не сдержала удивления я.

Мне-то казалось, что игра в бильярд – процесс долгий и несуетный.

Алка притворилась, будто не услышала вопроса, деловито взяла стульчик и тоже подсела к компьютеру. Я дала ей прочитать статью на «Утренниках» и подождала комментариев.

– Вот тут у меня вопросик, – сказала подружка, пытливо потыкав пальцем в строчку на мониторе. – «Супруги прожили вместе долгую жизнь». Пять лет – это разве долго?

– По меркам олигархов – прилично, – рассудила я.

– Этот Попов разве олигарх? Что-то я о нем ничего не знаю, – усомнилась Трошкина. – А ты?

– Я тоже, – призналась я и тут же попыталась исправить это упущение, благо бесценный источник знаний – Интернет – был у меня под рукой.

Увы, Андреев Поповых в мировой сети было не многим меньше, чем рыбы в море! Я попыталась отфильтровать «чужих» Поповых по географическому признаку, ограничив поиск пределами родного края, но многочисленные и разнообразные Поповы успели так основательно освоить и заселить благодатный юг России, что компьютер выдал мне аж три страницы ссылок.

– Многовато будет! – нахмурилась я.

– Давай, я посмотрю, а ты отдохни пока, – Трошкина, которая со школьной поры знает, как не люблю я скучную кропотливую работу вроде заполнения прописей, отодвинула меня от компьютера.

Кровати в гнезде разврата имелись в каждом помещении, так что я в ожидании завершения Алкиных трудов прикорнула поблизости, на просторном, как палуба авианосца, ложе. Часа через полтора подружка разбудила меня, чтобы сообщить, что ей удалось методом мелкой информационной фильтрации отсеять почти всех случайных однофамильцев.

– Достаточно крупных кубанских бизнесменов по имени Андрей Попов у нас осталось всего два: лесозаготовитель и генеральный директор компании «Дриада», – доложила усталая, но довольная Алка. – Я даже не исключаю, что это один и тот же Попов. Дриада – это, если я не ошибаюсь, какая-то древесная живность?

– Лесная дева из «Мифов Древней Греции», – подтвердила я, подумав, что надо бы уточнить у мамули, можно ли древесную нимфу считать живностью. Или она уже ближе к нежити?

– Во-от, лесная дева! – обрадовалась Трошкина. – Смотри, там лесозаготовки, тут – компания с названием по древесной части! Явно просматривается тот же самый профиль!

– А фас? В чем разница между двумя Поповыми?

– Разница главным образом во времени и еще в месте приложения делового таланта, – объяснила подружка. – Лесозаготовитель Попов реализует себя в Апшеронском районе, а Попов-директор – в столице края. Причем упоминания о провинциальном Попове появились в местных СМИ раньше, а второй относительно недавно проклюнулся. Да и размах у них, насколько я поняла, разный – второй Попов заметно круче будет, он иной раз и на федеральном уровне звучит.

– Значит, второй Попов и есть наш, – я зевнула. – Он точно крутышка, раз водит знакомство с самим королем южнороссийского леса!

– Король леса? Это еще кто такой? – заинтересовалась Трошкина, которая обожает волшебные сказки и до сих пор хранит на полочке куклу Барби, любовно наряженную принцессой.

Я не смогла ей ответить, и любознательная Алка снова нырнула в Интернет, откуда вылезла спустя полчаса, – я успела снова прикорнуть.

– Король южнороссийского леса – это неофициальное звание Балабона Виктора Васильевича, – сообщила она.

Очень хотелось мне послать ее вместе с Виктором Васильевичем Балабоном куда подальше в лес, но мой внутренний голос успел удивиться:

– Его фамилия не Павелецкий? – И я проснулась.

– А почему, собственно, он должен быть Павелецким? – с претензией спросила Алка. – Хотя Павелецкий мне нравится гораздо больше, чем Балабон, звучит намного приятнее.

И она замечталась, явно оценивая степень приятности сочетания двух вышеупомянутых фамилий с одним, безусловно, красивым именем Алла.

– Действительно, почему? – согласилась я, тоже погружаясь в задумчивость.

С чего я решила, что «король русского леса» приходился покойной Дашеньке законным супругом?

– Законными супругами как раз так просто не разбрасываются, не меняют их на незнакомых красавчиков по курсу «один к одному», – пробормотала я.

– Вот, кстати! – Трошкина отвлеклась от фантазий. – Насчет супруг, которые меняются! Знаешь, почему я все-таки сомневаюсь, один у нас Попов или два разных? У этих мужиков жены совсем непохожие, просто небо и земля! У апшеронского Попова такая приличная дама, не знаю, как зовут, в заметках о ней говорится вскользь и как-то безлично. Она отличается любовью к искусству и тягой к благотворительности. А у екатеринодарского Попова просто гулящая баба какая-то!

– Алка, о мертвых плохо не говорят, – укоризненно сказала я. – И вообще, это у тебя личное...

– Думаешь, я к ней несправедлива? – мигом окрысилась Трошкина. – Хочешь сказать, я взъелась на Машеньку из-за ее интрижки с твоим драгоценным братцем? Да как бы не так! Таких интрижек у этой мадам было воз и маленькая тележка!

– Откуда знаешь? – удивилась я.

– Да местный Интернет гудит в связи с ее смертью, это же в светских кругах самая жареная новость! На форуме покойнице все косточки перемыли, все ей припомнили: и череду любовников – не меньше десяти за полгода, и бесконечные скандальные выходки. Ты не знаешь, так я тебе скажу: разлюбезная супруга Андрея Попова была развратницей, психопаткой, алкоголичкой и наркоманкой! Вот с кем валандался твой беспутный братишка!

– Заливаешь! – ахнула я.

– Если я преувеличиваю, то самую малость. – Прокричавшись, Трошкина заговорила спокойнее: – Факт есть факт: Зямина милая Машенька вела очень бурную жизнь и умерла от передозировки наркотика.

– Это плохо, – пробормотала я, имея в виду не столько характер смерти Машеньки, сколько образ жизни Зямы.

Эх, догуляется он однажды до таких проблем, в сравнении с которыми третья ступень супермаркета покажется ясельной группой детского садика! Может, пора уже помочь братишке жениться и остепениться?

Я поделилась этой свежей мыслью с подружкой. Она горячо ее одобрила и даже выразила желание оказать мне всемерную поддержку вплоть до полного самопожертвования. Я поняла, что Трошкина созрела для матримониального подвига, и восхитилась ее героизмом – сама-то я никак не заставлю себя ответить согласием на настойчивое предложение Дениса Кулебякина.

Впрочем, в Алкином случае все было сложнее. Зяма хотя и тянулся к Трошкиной, как побитый бурей корабль в тихую гавань, но о браке упорно не заговаривал и всякий раз, залатав пробоины и починив такелаж, вновь устремлялся по морям, по волнам на поиски приключений.

– Ты не представляешь, как я от этого устала! – роняя слезы на клавиатуру, пожаловалась подружка. – Я бы и рада поставить точку, но этот негодяй, твой брат, не дает! Всякий раз, когда мы расстаемся, я клянусь забыть его навсегда, а потом он снова приходит, просит прощения и клянется вечно любить меня одну...

– И ты ему веришь? – Я вздохнула и изменила кровному родству ради женской дружбы:

– Гони ты его, Алка!

– В последний раз чуть было не погнала, – с сожалением сказала Трошкина. – Сказала – не открою, и хоть ты тресни! Так он, зараза, что сделал? Свою побитую морду к дверному глазку прислонил, чтобы я синяки-то разглядела, и давай шептать слабым голосом умирающего бойца: «Воды, сестрица, воды... Брось меня, брось, не донесешь... А в плен фашистам я не сдамся!»

Я представила себе эту сцену и не удержалась, хмыкнула.

– Дура я, конечно! – злясь и на меня, и на себя, сказала Алка. – Сдалась, как в плен фашистам! А ведь полгода продержалась, ты представляешь? Полгода! Не месяц, не два – целых полгода!

И вот это простое слово – полгода – вдруг царапнуло мне мозг и застряло в нем занозой!

– Полгода, говоришь? – с нажимом повторила я.

– Ну, может, чуть меньше, пять месяцев с небольшим, – уточнила Трошкина, смущенная моей настойчивостью. – А что?

– А то, что стоматологи «Мегадента» лечили Машеньку как раз полгода, – все более живо ответствовала я. – И тот парикмахерский конфликт, из-за которого Сигуркину поперли из высоких кругов, случился с полгода назад! И романы гулящей Марии Федоровны досужие сплетники упоминают в пересчете на полгода! Как, по-твоему, делать полугодовой отчет о личной жизни – это нормально?

Алка крякнула. Я сообразила, что свой собственный полугодовой отчет подружка представила мне минуту назад, и махнула рукой:

– Да не о тебе речь! Вот ты говорила, екатеринодарский Попов на публике появился позже, чем апшеронский. А когда именно?

Трошкина озадаченно моргнула, повернулась к компьютеру и забормотала:

– Так, в сентябре апшеронский Попов на выставке деревообработчиков выступал, в октябре он же толкал речь на местном телевидении, в ноябре никаких Поповых в СМИ вообще не видно, хоть шаром покати, в декабре тоже пусто, и только в январе в связи с открытием нового грузового терминала в Туапсинском морском порту упоминается Попов-второй.

– Как упоминается?

– Как руководитель молодой, но перспективной компании «Дри... „Точно! Андрей Попов со своей «Дриадой“ объявился в нашем городе примерно полгода назад! – Трошкина наконец уловила ход моих мыслей и на радостях даже расщедрилась на комплимент. – Кузнецова, не понимаю, почему ты хватала тройки по алгебре? У тебя же аналитический ум!

– У тебя тоже, да еще какой, – я вернула доброе слово с довеском. – Но все ли ты понимаешь? Смотри, Попов-первый с полгода назад свернул средний бизнес в провинции и укрупнил его уже в столице края. То есть предприниматель перебрался в Екатеринодар, и тут вдруг его тихая, благонравная жена, о которой до сих пор мало кто слышал, превратилась в разудалую тетку с порочными наклонностями, которые формируются не за пару дней.

– Ночей! – скрипнув зубами, поправила злопамятная Алка.

– Думаешь, чистую, как монашка, мадам Попову, не имеющую иммунитета к греховным страстям, стремительно развратил большой город? – Я продолжала вдохновенно витийствовать. – Возможно, конечно, и такое, но...

– Но также возможно, что Мария Федоровна Попова еще полгода назад была в буквальном смысле другим человеком! – закончила за меня подружка.

Мы переглянулись и дружно грянули:

– Это не та Машенька!

32

– Понимаешь, как четко картинка выстраивается?

– Кусочки мозаики встали на свои места!

Мы с Трошкиной наперебой взывали к Зяме, который, в отличие от кусочков мозаики, никак не желал вставать и, в отличие от нас с Алкой, ничего не понимал. Он сидел на кровати, тряс головой, как собака, поймавшая ухом шмеля, хлопал глазами и тщетно пытался вернуться из сладких снов в суровую реальность.

– Одну минутку, девочки! – братец зажал уши ладонями.

При этом досаждавший ему шмель, очевидно, погиб в результате сильной компрессии – Зяма наконец перестал дергаться.

– Мужчины! – кивнув на любимого, который в этот момент не мог ее слышать, пренебрежительно сказала Трошкина. – Сильный пол, всегда готовый к испытаниям!

– Так. Я готов! – сообщил Зяма, открыв уши. – Говорите, я слушаю.

Говорила в основном я, а Трошкина дополняла мою речь уточняющими вводными предложениями. Зяма, надо отдать ему должное, суть высказанного нами вскладчину уловил правильно и даже попытался добавить кое-что от себя:

– Получается, что этот мужик, Попов, оставил настоящую Машеньку сидеть в деревне, а в городе под ее именем завел себе другую подругу?

– Нет, не так все просто, – возразила Трошкина. – Настоящая Машенька наверняка тоже побывала в городе. Как иначе она стала бы клиенткой Сигуркиной? Причем мастерица Ниночка успела Машеньке понравиться, так что та даже оговорила в своем завещании особое условие – чтобы ее в последний путь причесала именно Сигуркина. А потом местный бомонд предал парикмахершу Ниночку анафеме, и именно тогда Попов произвел замену на площадке. Махнул настоящую Машеньку на фальшивую!

– Знать бы, зачем? – задумался Зяма.

– Прошу заметить, у нас получается, что именно полгода назад Машенька вдруг засобиралась на тот свет? – заинтересовалась я. – Обычно люди ее возраста не пишут завещания просто так, ни с того, ни с сего.

– Значит, был повод, – сказала Алка.

– Знать бы, какой? – повторил Зяма.

– Любознательный ты наш! – накинулась на него Трошкина. – Не поздновато ли возник твой интерес? Да прежде чем улечься в постель, нормальные люди встречаются, общаются, рассказывают друг другу всю свою жизнь, знакомятся с родственниками!

– Правда? – искренне удивился братец. – Это кто же, например?

Трошкина вопросительно посмотрела на меня, но я затруднилась привести кого-либо в пример, потому что среди моих знакомых таких ортодоксальных личностей просто нет. Я неуверенно сказала:

– Родственники – это да... Это хорошо, – и вернулась к основной теме:

– Интересно, куда же подевалась настоящая Мария Федоровна?

– Да убил ее муженек! – не задумываясь, ответил Зяма, непроизвольно почесав едва затянувшуюся ссадину на скуле. – Эти Поповы – это ж не люди, это звери какие-то! Видели бы вы, какая у Машенькиного муженька мамаша психованная, как она дерется! Приличная с виду пожилая женщина, а набросилась на меня, как Терминатор! С такой наследственностью ее сынку прямая дорога в серийные убийцы.

– Это всего лишь твои предположения, – холодно сказала Алка. – Наверняка мы ничего не знаем.

– Так давайте узнаем! – предложила я и протянула руку к настенному календарю с изображением голой девицы, привольно раскинувшейся на мшистой кочке на радость развратникам, комарам и мошкам. – Сегодня у нас какой день? Пятница. А по пятницам бывает что?

– Короткий день? – с надеждой предположил Зяма, покосившись на примятую подушку.

– Это точно не наш случай, – я помотала головой. – По пятницам бывают собрания в литературном салоне, который, по твоим же, Зямочка, словам, держит не кто-нибудь, а маменька того самого господина Попова!

– А наша собственная маменька туда вхожа! – обрадовался он. – И она сможет представить нас хозяйке!

– Какой литературный салон, вы что? Вы не на календарь, вы на часы посмотрите: первый час ночи! – вмешалась Трошкина. – Все маменьки давно спят!

– Э-э-э, нет! – Зяма не внял призыву отвратить взор от календаря, а, наоборот, постучал по нужной клеточке пальцем. – Сегодня же тринадцатое число! В пятницу, тринадцатого, в литературном салоне собираются любители ужастиков, и наша мамуля там самый почетный гость! Сегодня наверняка будет премьера нового рассказа Баси Кузнецовой, и можешь не сомневаться, после этого долго-долго никто не захочет спать!

Идти на литературный шабаш всем табором мы не рискнули – такой наплыв новых любителей литературных кошмаров мог удивить хозяйку салона.

– Тебе идти, Дюха! – решил Зяма. – Мне к драчливой маменьке Поповой соваться нельзя, она наверняка меня хорошо запомнила. А ты у нас дипломированный филолог, сможешь вполне естественно внедриться в литературные круги. Иди, май систер, а мы тут останемся, будем держать оборону.

Я была уверена, что обороняться будет исключительно Трошкина, да и то недолго, но промолчала – отчасти из великодушия, отчасти потому, что подумала: в самом деле, пусть мой братец остается в гостинице. Я уж лучше одна, без него, похожу. С ним вместе в последнее время ходить мало радости, попадаешь то на кладбище, то на поминки, то в гости к покойнице! Очень хотелось поломать складывающуюся систему.

Не получилось! Увы, я недооценила бурную фантазию участников литературного кружка и не приняла в расчет их радостную готовность ужасаться.

Где гнездятся любители более или менее изящной словесности, я знала, потому что как-то раз в дождливую погоду мы с папулей подвозили туда нашу мамулю: мадам, хозяйка салона, арендовала для литературных посиделок симпатичный подвальчик, в котором прежде была художественная мастерская. В ней я когда-то бывала, хотя вспоминать тот период не люблю, и к художникам теперь отношусь без прежнего душевного и физического трепета. Тем не менее должна признать, что в бытность свою художественной мастерской подвальчик выглядел благороднее. Он был живописно захламлен и полностью соответствовал своему назначению пристанища нетрезвых и веселых художников, а также их многочисленных подруг и муз. Теперь бывшая мастерская была чистенькой, но сильно смахивала на провинциальную чайную застойных времен. На полукруглых окошках появились батистовые занавесочки в мелкую бело-голубую клеточку, отполированную до глянца старенькую терракотовую плиточку закрыл синий офисный ковролин, на него встали аккуратные столики и стульчики, а уж на них сели ухоженные дядечки и тетечки. Тетечек было намного больше, и я потратила несколько минут, чтобы высмотреть среди них мамулю.

Пока я вытягивала и кривила шею, выметая внимательным взглядом многочисленные закоулки и ниши геометрически неправильного помещения, с тыла ко мне незаметно подкрались два индивидуума. Один из них неожиданно ткнул меня пальцем под ребро и громко сказал:

– Пиф-паф!

– Ой-ей-ей! – с готовностью ответила я, оглянувшись и с изумлением оглядев странную парочку.

Индивидуум мужского пола был облачен в старомодное трико, некогда черное, а теперь порыжевшее от старости и вытянувшееся на коленях и локтях. На черно-бурой трикотажной груди параллельными рядами тянулись продольные полосы белого цвета, символически тяготеющие к изображению берцовых костей. Лицо принаряженного гражданина было густо набелено, глаза скрыты за черными очками, а вот рот, напротив, не закрывался, ибо содержал постороннее вложение в виде вставной челюсти с гипертрофированными глазными клыками. Особь женского пола подметала ковролин подолом длинного белого платья, на живую нитку сшитого из тюлевой занавески. Сквозь дырчатую ткань просматривались ноги в джинсах и торс в голубой футболке с надписью «I am sexbamb». С последним я бы поспорила, хотя тот факт, что тюлевая секс-бомба явилась в сопровождении спутника, говорил в ее пользу.

– Вы не член клуба? – оглядев меня не менее внимательно, чем я ее, ревниво спросила дама.

Ее физиономию скрывала красная венецианская маска с таким большим клювом, словно его пересадили от тукана. Клюв хорошо резонировал, и голос замаскированной дамы звучал весьма музыкально.

– И костюма у вас нет?

Только тут я заметила на стене рядом с дверью небольшой плакатик, выполненный в старомодной технике школьной стенгазеты – цветной тушью и широким пером. Плакатик сообщал, что сегодня вход в собрание разрешен только по клубным карточкам или в карнавальном костюме.

– Так кто же вы? – настойчиво вопросила дама в тюле.

– Вот я, например, граф Дракула! – по собственной инициативе сообщил тип в трико, вовремя придержав выпадающую челюсть и шаркнув по коврику ножкой в стоптанном башмаке.

Я сдержанно улыбнулась представителю разорившейся вампирской фамилии и вопросительно посмотрела на его спутницу.

– Офелия, – неохотно представилась она.

– Не иначе уже утонувшая и выловленная рыбачьей сетью? – уточнила я, пробежавшись взглядом по ячейкам тюля. – А я просто так, с улицы зашла. К Басе Кузнецовой.

– Мы все к Басе! – сказала подруга бедствующего Дракулы и вытянула из-под сетчатой оболочки томик мамулиных произведений. – Будем брать автографы!

Это было сказано с такой решимостью, словно она собиралась брать Берлин.

– Здра-а-авствуйте, здравствуйте! – радушно пропищала, выходя к нам, невысокая пухлая тетушка в черном платье с пошлым люрексом. – Кто это к нам пришел? Кощей Бессмертный и Злая Фея?

Я отодвинулась в уголочек. Узнав, что к ним пришли Дракула и Офелия, тетушка ничуть не расстроилась и повела костюмированных придурков в собрание, а я из-за их спин засемафорила руками мамуле. Она как раз поплыла на середину зала с пачкой бумажных листов, щедро рассыпая по пути теплые улыбки. Увидев и узнав меня, мамуля приятно удивилась и не замедлила подойти.

– Дюша? А мне сказали, ты в Сочи!

– Ах, если бы!

У меня не было времени на долгие объяснения.

– Не в Сочи пока, но и не на Колыме. Потом все объясню, – обнимая мамулю, шепнула я ей на ушко. – Познакомь с хозяйкой, мне обязательно нужно ее разговорить!

Мамуля, умница такая, не задала мне ни единого вопроса и сей же миг приступила к выполнению приказа – сказались тридцать лет стажа жены боевого офицера!

– Вероника Филипповна, дорогая, позвольте представить вам эту милую девушку! – пропела она, обернувшись к подплывающей дородной тете в пошлом люрексе.

И требовательным шепотом уточнила:

– Ты мне нынче дочь или как?

– Я не дочь, я романистка, – шепнула я в ответ. – В поисках темы.

– Это Инна, – непринужденно представила меня мамуля. – Она молодая писательница, пробует себя в жанре женского биографического романа и как раз сейчас ищет интересную героиню.

Легенда быстро обрастала подробностями. Я искренне восхитилась мамулей – великая Бася Кузнецова демонстрировала блестящий навык генетического модифицирования сюжета по типу «мухослон».

– Очень, очень приятно познакомиться! Меня привлекают истории о судьбах, изобилующих крутыми поворотами, – я подхватила эстафету. – Именно поэтому, Вероника Филипповна, я к вам. Не откажите в интервью!

– Я? – Тетушка, явно польщенная, зарделась.

– Вы, Вероника Филипповна, только вы! – горячо поддержала меня мамуля. – Не скромничайте, откройте миру сокровищницу своей души, побеседуйте с Инночкой, а я пока публику займу.

Она ободряюще потрясла пухлое запястье Вероники Филипповны, бережно передала его мне из рук в руки и с улыбкой удалилась.

Сокровищницу души Вероники Филипповны мы открывали на кухоньке, под тиканье ходиков и звяканье чайных ложечек. До этого помещения отголоски декораторских позывов любителей ужастиков не докатились, обстановка была самая располагающая, и под чаек с медом хозяйка разговорилась милым образом. Мед как раз и послужил отправной точкой для интересной беседы.

– Угощайтесь, милочка, это самолучший экологический продукт, настоящий медок, не разбодяженный, с кавказских лесов, с альпийских лугов! – потчевала меня любезная хозяюшка.

Ее неправильная речь с мягким кубанским «гэ», как и медок, отчетливо пахла лесами, лугами и иными медвежьими углами нашего благодатного края. Я позволила себе высказать предположение, что хозяйка и ее медок имеют общее станично-хуторское происхождение, но Вероника Филипповна поджала губы и поспешила от малой родины отмежеваться.

– Я не деревенщина какая-нибудь, а культурная женщина с высшим образованием! – с гордостью заявила она. – Мой папа, правда, был лесничим, но он окончил Петербургскую академию и даже в глуши кавказских лесов сохранял интеллигентный облик цивилизованного человека!

Сама Вероника Филипповна тоже родилась в городе на Неве, однако спустя два года после рождения девочки жестокая судьба в лице комиссии по распределению забросила ее цивилизованно-интеллигентного папу с семьей в те самые глухие кавказские леса. И потянулись долгие годы ожидания светлого момента, когда окрепшие крылья позволят юной Веронике упорхнуть из отчей хижины в одну из культурных столиц мира.

Крылья выросли, но были безжалостно подрезаны ранним замужеством. Вероника родила Григорию Попову, личность которого, по ее мнению, не заслуживала особого упоминания в анналах истории, сына Андрея, но на ноги ребенка не поставила – так, слегка приподняла. На десятом году постылого брака Вероника встретила мужчину своей мечты – он бродил по туристическим тропам кавказских лесов с рюкзаком и компанией коллег из Института ядерной физики. Бородатый ядерщик на тридцать лет умчал Веронику в Подмосковье, откуда она не захотела возвращаться и после того, как овдовела.

– А как же ваш сын? Вы разве не скучали по нему? – спросила я, устав сопереживать душевным страданиям Вероники Филипповны и желая перейти к истории судеб следующего поколения Поповых. – Как он жил без вас в глуши кавказских лесов?

Оказалось, сын жил совсем неплохо. Не заслуживающий особого упоминания папа нашел ему новую маму, а потом Андрюша вырос и обзавелся собственной семьей.

«Ну-ка, ну-ка! С этого момента попрошу поподробнее!» – встрепенулся мой внутренний голос.

Меня интересовали главным образом взаимоотношения Андрея Попова и Марии Галкиной. К сожалению, Вероника Филипповна имела об этом довольно смутное представление, так как до самого последнего времени практически не общалась со своей невесткой. Андрей Попов женился пять лет назад, когда его маменька обреталась где-то за Московской кольцевой дорогой. Она, правда, соблаговолила однажды наведаться в лесную глушь по поводу свадьбы сына, но в процессе праздничных торжеств была настолько занята тем, чтобы произвести на гостей впечатление стильной столичной штучки, что не обратила особого внимания на невесту. Я так поняла, выбор сына новоиспеченная свекровь не одобрила.

– Прости, господи, что говорю так о покойнице, но разве она ему пара была? – вопросила Вероника Филипповна сводчатый потолок. – Деревенская девица, серенькая мышка, робкая, тихая, закомплексованная!

– А я слышала, что Мария интересовалась искусством, занималась благотворительностью, – напомнила я.

– Она тоннами скупала иллюстрированные альбомы «Живопись импрессионистов» и «Сокровища Лувра». По-вашему, это значит «интересоваться искусством»? – Вероника Филипповна встопорщила редкие выщипанные бровки. – Искусством надо жить! Им надо дышать!

Она развела руки на ширину плеч и сделала глубокий вдох, одним разом втянув в себя энное количество атмосферы, обогащенной живыми бактериями искусства. Они просачивались к нам вместе с приглушенным голосом мамули, которая с выражением читала почтительно притихшей публике свое новое бессмертное произведение.

– А как там Маша занималась благотворительностью... Ну, не знаю... Наверное, раздавала деревенской босоте наряды, которые ей Андрюша из-за границы привозил. Она, видите ли, не решалась модно одеваться, потому что ужасно стеснялась своей фигуры, – Вероника Филипповна презрительно фыркнула и любовно огладила себя по толстым бокам, без всякого стеснения обтянутым тканью, которая гораздо лучше смотрелась бы в качестве диванной обивки.

– А что с ней было не так? – удивилась я.

Я видела женщину, которая звалась Машенькой Галкиной, лишь однажды, да еще в гробу, но мне не показалось, что фигура у нее какая-то ужасная. Голова была на месте (не то, что у Дашеньки!), руки тоже, а состояние ног Зяма лично проверил и никаких отклонений не нашел... Кстати говоря, Зяма вряд ли удостоил бы своим вниманием даму с дефектным телосложением. Да и не он один, ведь народная молва считает Машенькиных любовников пачками!

Я совершенно утвердилась в мысли, что в роли законной супруги Андрея Попова последние полгода выступала совсем другая женщина.

– Да все с ней было нормально, – с досадой сказала Вероника Филипповна. – Просто она себя не любила. Зато Андрюша, как ни странно, жену обожал, хотя в последнее время... Впрочем, Маша сама виновата, пустилась во все тяжкие, какая уж тут мужняя любовь и верность... Так вот, что я хотела сказать. Знаете, есть такие глупые женщины, которые слишком к себе придираются. Смотрятся в зеркало – и ноют: ой, и нос у меня неправильный, и губы не такие, и грудь не идеальная, и складки на животе лежат просто ужасно!

Вероника Филипповна с вызовом тряхнула жировыми складками, размещенными на ее животе в идеальном порядке, и заключила:

– Сама себя не полюбишь – никто тебя не полюбит!

Это было интересное высказывание, достойное осмысления. Я обдумала его и решила, что надо бы мне, наверное, полюбить себя покрепче. А то что-то в последнее время у меня с личной жизнью туговато, никто новый меня не любит, а от старых поклонников я сама бегаю.

Моя задумчивость сошла за глубокое внимание. Вероника Филипповна с удовольствием забыла о закомплексованной Машеньке и вплотную занялась перечислением важнейших вех собственной биографии. Я покорно прослушала историю ее жизни от глубинных лесных корней до современной раскидистой кроны и мысленно сделала зарубку на относительно свежей веточке: оказывается, Вероника Филипповна влилась в лоно семьи совсем недавно, уже после переезда Петровых в Екатеринодар. Апшеронский район, в котором ее сын жил долгие годы, был блистательной (в люрексе) Вероники Филипповны недостоин, но столица курортного края ее представлению о собственном месте в истории современной цивилизации более или менее соответствовала.

Чай с медом закончились раньше, чем эпическое повествование героини воображаемого биографического романа. Я уже начала зевать – сначала деликатно, в кулачок, потом все более откровенно. От вывиха челюсти меня спасла мамуля. Она заглянула с вопросом:

– Вероника Филипповна, вы еще общаетесь? А мы уже закончили, люди расходятся.

Хозяйка салона вспомнила о своих обязанностях, извинилась и упорхнула, пообещав непременно уделить мне время для более подробного и продолжительного разговора. Я чувствовала, что не вынесу такого счастья, поэтому потихоньку улизнула под ручку с мамулей, которая предпочла удалиться по-английски, не прощаясь с разговорчивой хозяйкой и жаждущими автографов поклонниками.

– Куда мы идем? – удивилась я, сообразив, что мамуля ведет меня в сторону, противоположную выходу. – Там же тупик, глухая кладовка!

– Бывала здесь раньше? – догадалась мамуля. – Видимо, давно. Нет больше кладовки, Вероника ее сломала и пробила дверь в ту половину подвала, что под соседней квартирой. Там раньше хламовник был, свалка ненужных вещей, так Вероника взяла подвал в аренду, чужое барахло выбросила и сделала подземный гараж для своей «Нексии». Через него и уйдем!

Новоявленный гараж сиял свежим ремонтом. Въездные ворота были закрыты, но знакомая с местной топографией и обрядовой культурой мамуля сняла с крючка в шкафчике запасной ключик. Когда мы вышли, она закрыла ворота с другой стороны, а ключ сунула в щель под железной створкой, сказав:

– Вероника найдет, она сама меня этому научила.

Наклонный пандус вывел нас на середину тихого в поздний ночной час двора. Не сбавляя шага, мамуля нырнула под старую тую, увешанную улитками, как новогодняя елка – игрушками, проскочила по тесному коридорчику между двумя высокими кирпичными стенами, поднялась по короткой железной лесенке и вывела меня на высокое крыльцо модного магазинчика, обосновавшегося на первом этаже старинного дома. Я с удивлением обнаружила, что мы оказались на одной из центральных улиц, подивилась, как здорово наша писательница ориентируется в старых городских кварталах, и уже не в первый раз подумала, что мои старшие родственницы обладают жизненным опытом, который имеет смысл активно перенимать.

– Что смотришь? – заволновалась мамуля, перехватив мой оценивающий взгляд. – Что-то не так? Я плохо выгляжу? Испачкалась известкой?

Она закрутилась волчком, высматривая на своей тыльной части несуществующее пятно и сокрушаясь:

– Раньше-то я была стройной, как березка, и могла пролезть в любую дырку!

Папуля на моем месте непременно поинтересовался бы, куда конкретно лазила приятно стройная мамуля, но меня это мало интересовало. Я думала о том, как мы с мамулей покинули литературную тусовку через гараж, и вспоминала планировку дома по улице Нововасильевской. Там ведь тоже был подземный гараж! И в лифте под кнопкой с вертикальной черточкой, соответствующей первому этажу, имелась еще одна кнопка, с черточкой горизонтальной. Будучи в растрепанных чувствах, мы с Зямой даже не подумали заняться расшифровкой лифтовых пиктограмм, а зря, наверное: похоже, кнопка со знаком «минус» отправила бы кабину этажом ниже первого. То есть, покидая квартиру убитой Дашеньки, мы с Зямой могли и не проходить мимо бдительного вахтера! Впрочем, жалеть об этом было поздно.

– Ма! – очнулась я. – Да не крутись ты, как песик за хвостиком, все с тобой нормально, и одежда чистая, и фигура отличная. Люби себя настоящую и перестань внушать себе, что ты толстая!

– Себе? Я не себе, я твоему папе внушаю, что меня нужно любить по-настоящему! – ответила мамуля.

– А он что? – как всякой женщине, тема настоящей любви была мне неизменно интересна.

– А он отказывается дать мне денег на «Феникс»!

Мимо нас с визгом промчались машины соревнующихся стритрейсеров, и я немного недослышала:

– На веник? Зачем тебе веник, у нас ведь есть отличный пылесос?

– Да не на веник, а на «Феникс»! – поправила мамуля громко и сердито. – Я с прошлой осени клянчу у твоего папочки деньги на курс восстанавливающих СПА-процедур в клинике «Феникс»!

Я, конечно, спросила, что это за «Феникс» такой, и мамуля объяснила, что я страшно отстала от жизни и оторвалась от худеющего народа. Оказывается, всего в сотне километров от города, в прекрасном заповедном лесу, примерно год назад открылось шикарное заведение, попасть в которое – заветная мечта анорексика. В элитной частной клинике «Феникс» в условиях глубочайшей приватности по новейшим методикам эффективно избавляют пациентов от лишнего веса.

– А заодно и от разных мелких дефектов внешности, – сказала мамуля, мягко постукивая себя подушечками пальцев по скулам. – Я лично не прочь заодно с килограммами убрать «гусиные лапки» и подтянуть веки.

– И сколько это будет стоить? – опасливо поинтересовалась я.

Мамуля при большом желании вполне может вытрясти из любящего супруга такую сумму, что она подтянет себе веки, а все остальные члены семейства – пояски. Будем мы потом вынужденно худеть самым дешевым и эффективным образом – путем принудительного голодания.

– Сколько стоит? Ну, на месячный курс мне, пожалуй, хватит трех тысяч уе, – небрежно ответила мамуля.

Поскольку было ясно, что под «уе» понимаются отнюдь не падучие тугрики, я возмутилась:

– Целых три штуки на «гусиные лапки»? Ну, нет, я поддерживаю папулю! Лапки прочь от семейного бюджета!

– Посмотрим, как ты запоешь лет через двадцать! – ехидно сказала мамуля.

Она обиделась и повернулась спиной, а я не стала ее разворачивать, потому что мне вдруг нестерпимо захотелось сменить и тему, и собеседницу. Я дождалась, пока надутая мамуля усядется в такси, попрощалась с ней и через пару минут тоже уехала, но на другой машине и в противоположную сторону.

Мыслью, которая меня посетила, надо было срочно поделиться с Трошкиной.

33

Аллу Трошкину нещадно мучила совесть. Она не давала ей ни есть, ни спать, ни... В общем, ничего она ей не давала. Трошкина потратила битый час на то, чтобы довести этот печальный факт до понимания Зямы, толстокожая совесть которого дрыхла, как январский медведь. Зяма пытался оспаривать вето, наложенное Алкиной совестью на сон и иные постельные процессы, но Трошкина была непреклонна.

– Бедная Инка ушла на опасное детективное задание, – жалостливо шмыгая носом, напомнила она. – Одна! В ночь! А мы с тобой?

– А мы с тобой остались вдвоем! – ответил Зяма, с намеком посмотрел на большую кровать и с чувством провозгласил:

– Один за всех, все за одного!

– Фигушки! – без всякого гнилого пафоса и ложного романтизма сказала на это Алка и скрутила из пальчиков аккуратную дульку.

Зяма обиделся, забрался в кровать и уснул там один за всех. Трошкина на пару с неусыпной совестью побродила из комнаты в комнату и, не придумав другого общественно полезного занятия, присела на краешек свободного ложа разобрать свою сумку. Бывшая отличница еще в школьные времена выработала похвальную привычку регулярно наводить порядок в портфельчике.

Дамская сумка, с которой Алка шла по взрослой жизни, была поменьше ученического ранца, но отличалась поразительной вместимостью. При должной сноровке в нее запросто можно было затолкать все минимальное снаряжение, необходимое современной девушке для более или менее комфортного проживания на необитаемом острове в течение двух-трех суток. Еще легче в ней терялись малогабаритные вещички, которые имели загадочную способность исчезать в черной дыре сумки совершенно бесследно. Фантазерке Трошкиной собственная торба представлялась противоположностью сказочной скатерти-самобранки. Чтобы не лишиться чего-нибудь нужного, она проводила ревизию сумки-самозабиранки как минимум еженедельно. Очередная контрольная проверка была назначена на завтра. Алка взглянула на часы, убедилась, что время перевалило за полночь, «завтра» наступило, и с энтузиазмом человека, мучительно страдающего от безделья, взялась за сумку.

Ее содержимое было вывалено на покрывало и рассортировано на три кучки: «нужное», «ненужное» и «сомнительное». На сей раз в кучку номер три попали маленький флакончик-«пробник» духов и визитная карточка. Судьба духов решилась быстро. Новый аромат Трошкина нюхала, и он ей не понравился, однако выбрасывать флакон Алка не стала, решив подарить его подружке. А вот визитная карточка удостоилась долгого внимательного рассмотрения. Трошкина минут пять крутила картонку в пальцах, чесала в затылке, думала, думала и придумала.

Сначала она позвонила по номеру, указанному на визитке, и коротко переговорила с ее хозяином. Потом бережно спрятала карточку в нагрудный карман кофточки, все остальное барахло без малейшего почтения сгребла обратно в сумку, вздернула ее на плечо и потихоньку, чтобы не разбудить посапывающего Зяму, выпорхнула из гнезда разврата в теплую летнюю ночь.

Эффектную визитную карточку цвета горького шоколада с золотым тиснением Алке вручил импозантный дядечка, выполнявший функции распорядителя на поминках Машеньки Поповой-Галкиной. Он носил звучное имя Иннокентий Петридис и пышно звался генеральным директором агентства печальных торжеств «Гвоздика».

На поминках Машеньки Галкиной в ночном клубе господин Петридис, введенный в заблуждение глубоким трауром Трошкиной, отнесся к ней с большой душевной теплотой. Он принял Алку за наиболее скорбящую родственницу и соболезновал ей до тех пор, пока раздерганная Трошкина не отказалась от навязанного родства в самой категоричной форме. Петридиса это не шокировало – Иннокентий привык с пониманием относится к нервным срывам участников печальных торжеств. Сам-то он старался никогда не раздражаться, но не по причине врожденной деликатности, а из деловых соображений. Владелец похоронной конторы, как прямолинейно называла фирму «Гвоздика» чуждая всяческой душевной тонкости супруга Петридиса, для пользы дела усвоил пару принципов, коими и руководствовался. Первый девиз был позаимствован им в замшелом войсковом уставе дореволюционных времен, который приписывал служивому «быть спокойну, выдержану и всегда готову». Второй слоган Иннокентий слямзил у Карлсона и мысленно то и дело повторял, как чудодейственную мантру: «Спокойствие! Только спокойствие! Пустяки, это дело житейское!»

– Кого опять несет?! – в полусне простонала госпожа Петридис, бессознательно формируя из своей подушки подобие шапки-ушанки.

– Спокойствие, только спокойствие! – бодро ответил жене Иннокентий, в слабом свете ночника придирчиво разглядывая свое отражение в зеркале гримировального столика.

Он аккуратно причесался, энергично похлопал себя по щекам ладонями и поправил пояс домашнего халата – очень приличного, из плотного шоколадного атласа. Глубокий темно-коричневый цвет Иннокентий почитал в меру траурным и при этом вполне благородным.

Колокольчик дверного звонка снова пропел долгую ноту, исполненную светлой грусти. Нервная госпожа Петридис выругалась и шумно перевернулась на другой бок, замотавшись в одеяло, как рулет. Иннокентий адресовал вздрагивающему стеганому свертку добрую понимающую улыбку из своих неиссякаемых профессиональных запасов и вышел из спальни.

Из жилой половины дома в рабочую вела дубовая дверь, с внутренней стороны обитая мягкой кожей, чтобы не пропускать безрадостные звуки – стоны, плач и стук зубов о край стакана с валерьянкой. Иннокентий мимоходом поправил на столике хрустальный пузырек с лекарством, прошествовал через холл к входной двери и с полупоклоном впустил ночную гостью.

– Здравствуйте, – сказала Алка Трошкина, переступая порог и оглядываясь по сторонам.

Она впервые была в похоронной конторе и робела, не зная, чего ожидать. Отсутствие в интерьере венков, гробов и их штатного содержимого ее заметно обрадовало.

– Здравствуйте, – сочувственно сказал Петридис, чутким ухом уловив в голосе посетительницы легкую дрожь и безошибочно расценив ее как признак душевного смятения.

Поздний звонок и последовавший за ним визит его не удивили. В отличие от поездов и самолетов, люди прибывают в наш мир и убывают из него отнюдь не по расписанию. А человек, внезапно потерявший кого-то близкого, как правило, испуган, растерян, дезориентирован и беспомощен, как утлое суденышко без руля и ветрил. В такой ситуации одна из визитных карточек, щедро раздаваемых многоопытным Иннокентием на похоронах, поминках и в иных местах скопления реальных и потенциальных скорбящих, могла сыграть роль якоря. Безутешные родственники нуждались в круглосуточной помощи, поэтому мудрый Петридис так и писал на своих карточках: «Звоните в любое время».

Он заботливо усадил посетительницу в удобное кресло, придвинул к ней поближе столик с малым антистрессовым набором – минеральная вода, валериановые капли, коньяк, – опустился в другое кресло и глубоким, мягким, обволакивающим голосом спросил:

– Чем могу помочь?

Интонации голоса Иннокентия не позволяли усомниться в том, что помочь он и может, и хочет.

– Видите ли... Кгхм, мы потеряли родственника, – кашлянув, соврала Трошкина. Она не успела толком придумать легенду. – Он скончался совершенно неожиданно.

– Это был пожилой родственник? – уточнил Иннокентий, желая помочь посетительнице разговориться.

– Да! – обрадовалась Трошкина. – Ему было девяносто лет.

Господин Петридис слегка шевельнул бровью. Алка сообразила, что кончина девяностолетнего дедушки должна быть событием вполне ожидаемым, и начала импровизировать:

– Мы не знали, что он умирает, потому что не знали, что он жив! – импровизация получалась путаной, но интересной. Алка уселась поудобнее. – Видите ли, это долгая история. После Второй мировой войны этот наш дедушка волей судеб оказался вдали от родины, в Аргентине. Он никак не давал о себе знать, и семья считала, что его нет в живых, до того самого момента, пока... Ну, пока он и в самом деле не умер.

Заинтригованный Иннокентий машинально потянулся за коньяком.

– Это случилось вчера! – продолжала вдохновенно врать Трошкина. – А сегодня нам позвонили из далекой Аргентины и сообщили, что дедушка скончался.

– Соболезную, – автоматически вставил в паузу Петридис.

– Ага, – небрежно кивнула Алка, не притормаживая повествование. – Я извиняюсь за поздний визит, но у нас с Аргентиной разница во времени десять часов.

– Это не проблема, – успокоил ее Иннокентий.

– Проблема в том, что дедушка оставил завещание, в котором сделал ряд распоряжений относительно собственных похорон, – сообщила Трошкина.

– И эти его распоряжения для вас затруднительны? – подсказал понимающий Иннокентий.

– Да! – глубоко кивнула она и ловко вырулила на финишную прямую. – Поэтому мы решили обратиться к вам, как к специалисту по решению такого рода вопросов. Если я не ошибаюсь, в последнем волеизъявлении покойной Марии Поповой-Галкиной тоже имелись необычные пожелания относительно похорон, и они были выполнены. Этим вы занимались или родственники Машеньки?

– Всей организацией мероприятия занималось исключительно наше агентство, – подтвердил Петридис, пользуясь случаем лишний раз сделать рекламу своей фирме. – Родные и близкие усопшей были чрезвычайно удручены постигшей их утратой.

– Все? – деловито уточнила Трошкина. – Все были удручены, и все – чрезвычайно?

Иннокентий приподнял брови:

– Так ведь близких родственников у покойной осталось всего двое – супруг и его матушка. Они в тонкости последних распоряжений не вникали, передоверили это нам.

– Понятно, – сказала Алка и поерзала в кресле. – Скажите, а все эти последние тонкости... Их обязательно соблюдать? Никак нельзя... гм... аннулировать?

– В принципе, можно, конечно, но как это будет выглядеть? – шокировался Петридис. – Те же Поповы-Галкины – приличные, состоятельные люди. В городе недавно, но с деловыми связями, с хорошими знакомствами. По брачному контракту, имущество у супругов было раздельное, покойная Мария Федоровна великодушно завещала все свое добро супругу. И как же, по-вашему, мог он при таких условиях отказаться выполнить ее последнюю волю в части вполне невинных пожеланий относительно похоронной церемонии?

– Да, это было бы сви...

Алка хотела сказать – «свинством», но в последний момент смягчила и окультурила формулировку:

– ...свидетельством самой черной неблагодарности!

Собеседники обменялись понимающими взглядами, и после небольшой паузы Петридис душевно поинтересовался:

– А что же с вашим дедушкой?

– А все с ним! – пожала плечиками Алка, не выказывая особой скорби по поводу кончины вымышленного родственника. – Умер он, теперь надо хоронить. Вот, пожелал после жизни вернуться в родную землю. Вы можете это организовать?

Вопрос был задан для отвода глаз. Алке было абсолютно все равно, по силам ли бюро «Гвоздика» организовать воображаемому аргентинскому дедушке посмертный трансатлантический тур, но она твердо помнила слова Штирлица о том, что лучше всего запоминаются первая и последняя фраза разговора.

– В принципе, да, – Иннокентий Петридис оживился не в пример почившему дедушке. – Однако это будет сопряжено с большими трудностями, в том числе и материальными. Вы к этому готовы?

– Всегда готовы! – браво ответила Трошкина и встала.

Алка уже узнала, что хотела, и не собиралась засиживаться в чертоге скорби сверх необходимости.

– Я позвоню вам утром, и мы обсудим все детали, – нагло соврала она владельцу похоронного бюро. – Спокойной ночи! Еще раз простите за беспокойство. Надеюсь, сегодня вас больше никто не потревожит.

– Ну, почему же, пусть тревожат, – пробормотал Иннокентий.

Ночные подъемы по тревоге были не просто обязательной составляющей похоронного бизнеса, но и условием его высокой доходности.

Мысленно господин Петридис без малейшего сочувствия прикидывал, в какую сумму обойдется ночной гостье запоздалая репатриация латиноамериканского дедули.

Тем временем в «Гостевом доме» тоже кое-что произошло.

– Вы где? – спросил смутно знакомый голос в трубке, и разбуженный Зяма сонно пробормотал в ответ:

– Мы здесь.

– Конкретнее! – потребовал смутно знакомый голос.

– «Гостевой дом» на набережной, – послушно уточнил Зяма, спросонья даже не вспомнив, что данная информация является глубоко секретной.

Трубка успокоенно загудела, Зяма автоматически выключил ее и без промедления воссоединил голову с подушкой.

34

Сначала я собиралась вернуться прямиком в «Гостевой дом», но уже в такси решила, что правильнее будет двинуться кружным путем. Таксисту было безразлично, куда ехать, он без вопросов изменил маршрут и доставил меня к отчему дому. Впрочем, в дом я не пошла, а прошмыгнула в обход светлых пятен от фонарей через тихий пустой двор к гаражам. В одном их них сиротела без любимого хозяина Зямина новая машина. Не то чтобы я решила скрасить ее одиночество, просто подумала, что на данном этапе стихийно предпринятого расследования нам не обойтись без собственного транспорта.

Ключики и от гаража, и от машины у меня были, братец сразу после покупки авто вручил мне комплект в расчете на то, что уж я-то его не потеряю. Я никогда не теряю ключи, у меня к этим маленьким кусочкам металла трепетное отношение коллекционера: в детстве я ключики собирала и любовно складывала в коробку, застеленную кусочком бархата. Зачем я это делала – сама не знаю, но увлекал меня данный процесс настолько, что родители побаивались оставлять меня без присмотра в чужих прихожих. В нежном дошкольном возрасте я стырила у знакомых столько ключей, что мамуля всерьез опасалась – а не вырастет ли из меня матерая домушница?

В общем, мое воссоединение с Зяминым транспортным средством прошло без проблем. Окинув сожалеющим взором родную многоэтажку (у Кулебякина в спальне горел свет), я выехала со двора и покатила в «Гостевой двор». По пути еще заехала на автозаправку, потом в круглосуточный супермаркет за продуктами в дорогу и прибыла к гнезду разврата в пятом часу утра. Там пришлось еще немного подождать, пока толстая сонная тетка, хозяйка заведения, недовольно бормоча: «Ходят, ходят, сколько можно ходить!», открыла мне дверь. Я мимоходом заверила злюку, что ходить больше не буду, только лежать, и исполнила свое обещание, рухнув в арендованных нами апартаментах на первую попавшуюся кровать. Последним моим сознательным действием была установка будильника в мобильном телефоне на восемь часов утра.

Совершив этот маленький подвиг, в восемь ноль одну я о нем страстно пожалела. Спать хотелось до одури, глаза не открывались, ноги путались в одеяле, руки цеплялись за подушку, а мобильный будильник с откровенной издевкой распевал: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!» Ощущение было такое, словно смертный бой уже состоялся, и я в нем пала смертью храбрых.

Самовынос хладного тела дался мне с большим трудом. Стукаясь о стены и косяки малознакомого помещения, я выползла в холл, из которого открывался прямой путь в ванную, и увидела, что на этом стратегически важном рубеже окопались Алка с Зямой. Они прикатили в холл сервировочный столик с прохладительными напитками и с удобством устроились в больших глубоких креслах с видом на дверь ватерклозета.

– Ну, наконец-то! – с претензией сказал Зяма, приветствовав мой выход слабым взмахом полотенца.

– Тут очередь? – вяло поинтересовалась я. – А кто крайний?

– Ты, – ехидно ответила Трошкина, прихлебывая газировку.

– А там кто? – спросила я, кивнув на дверь.

Алка поперхнулась лимонадом и выпучила глаза.

– Мы думали, там ты! – удивленно ответил Зяма.

Трошкина с грохотом поставила на столик полупустой стакан и воззрилась на моего брата, сделав брови птичкой. Птичка у нее получилась взъерошенная, скукоженная, страшненькая. Зяма испуганно ойкнул, недоверчиво поглядел на дверь, за которой весело журчала вода, и скороговоркой забормотал:

– А я не знаю, кто там, я никого не звал, клянусь, может, кто-то сам пришел, но я тут ни при чем, я ничего такого не делал, чисто спал, и все тут!

Я подошла поближе и прислушалась. Журчание за дверью прекратилось, зато стало слышно тихое пение. Вне всякого сомнения, солировала женщина, вполне довольная жизнью. В ее безмятежное мурлыканье время от времени вплетались обрывки текста героико-патриотического хита, который был невероятно популярен в середине прошлого века.

Песня утверждала, будто мы рождены, чтоб сказку сделать былью. Трошкина при звуках приятного меццо-сопрано исковеркала лицо гримасой, которая яснее ясного говорила: той сказке, которую Алка самолично готова сделать былью для Зямы, самое место в сборнике мамулиных ужастиков.

– Свинья ты все-таки, Зямка! – злобно сказала подружка моему братцу. – Стоит только оставить тебя одного, как сразу же появляется какая-нибудь девка! Нет, ты неисправим!

– Девка? – повторила я, прислушиваясь к звукам замшелого хита.

Выбор песенного произведения указывал на особу возрастную. Определенно, девкой она была очень, очень давно...

Весело щелкнул замок, дверь открылась, в образовавшийся проем выдвинулся высокий тюрбан из махрового полотенца. Разгневанная Трошкина уже занесла над ним кулачок, но я вовремя перехватила ее руку, и со словами «все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц» в холл бодрой птичкой выпорхнула наша бабуля.

– Ба! – безгранично обрадовался Зяма. – Это ты! Какое счастье!

– Катерина Максимовна! – Трошкина разжала кулачки и расплылась в виноватой улыбке.

– Привет, бабуля! Мы думали, что ты в милиции, а ты тут и прекрасно выглядишь! – Я обняла родную старушку.

От нее вкусно пахло незнакомыми духами.

– Долгая прогулка на свежем воздухе плюс свежий макияж – вот и весь секрет, – красуясь, ответила бабуля. – Я прикупила себе новое платье и кучу косметики.

– Покажи! – в один голос потребовали мы с Алкой.

Пока дамы заинтересованно рассматривали флакончики и тюбики, единственный джентльмен просочился в ванную. Когда он вышел, мы уже знали, что бабуля благополучно избежала милицейского плена, несколько часов болталась в круглосуточном торговом центре и от нечего делать занималась шопингом. На вопрос, откуда у нее деньги, бабуля лаконично ответила:

– С биржи! – и я поняла, что проблем с электроэнергией стране не избежать.

Однако ситуации с РАО ЕЭС наша беседа не коснулась. Я вкратце рассказала о своем общении с маменькой Андрея Попова, Алка – о визите в похоронную контору. Бабуля нетерпеливо ждала своей очереди исповедоваться, но я ей слова не дала. Мне не терпелось проверить одну свою догадку.

– Договорим по дороге! – сказала я и замолотила кулаком в дверь ванной, требуя от Зямы освободить помещение для нужд других граждан.

– Что еще за дорога? – нахмурилась домоседка Трошкина.

– Хорошая дорога, шоссейная, – уклончиво ответила я, внедряясь в ванную, из которой вышел братец. – В машине расскажу.

– Что еще за машина? – спросил Зяма.

– Хорошая машина – твоя собственная! – ответила я уже из-за двери.

Братец пытался добиться от меня каких-то объяснений, но я его требования проигнорировала. Бабуля великодушно поделилась со мной своей новой косметикой, и с ее помощью я должна была срочно нарисовать себе нормальное человеческое лицо. То, которое самопроизвольно образовалось к исходу бурной ночи, меня решительно не устраивало: с такой физиономией никак нельзя было претендовать на звание Мисс Детектив, а я чувствовала, что имею полное право на лавры.

35

– Ах, какая красота! До чего же замечательная у нас природа! – с детской непосредственностью восторгалась бабуля, поминутно засматриваясь в закрытое окошко.

Она неоднократно пыталась в него высунуться, но бдительная Трошкина всякий раз удерживала ее за юбку. Замечательная окрестная природа была представлена в основном девственным лесом, подступающим к узкой дороге с двух сторон. Бабуля в своих кружевах и широкополой дырчатой шляпке из розовой соломки запросто могла зацепиться головным убором за ветку, которая выдернула бы ее из машины, как удочка – игривую форель. А мы не хотели снова потерять свою родную старушку.

Впрочем, старушкой наша Катерина свет Максимовна не выглядела. Она вообще для своих семидесяти лет неприлично хороша, со спины сойдет за девушку, а тут ее еще здорово украсил новый наряд: бледно-розовое шелковое платье модного балахонистого фасона смотрелось на бабуле просто замечательно. Я, пока не уснула, то и дело оглядывалась, чтобы еще и еще раз посмотреть на ее наряд и прикинуть, как бы он смотрелся на мне. Бабуля приняла мои физкультурные упражнения за проявление внимания к ее рассказу: усевшись в машину, она первым делом похвасталась своими детективными успехами.

– Я использовала свои личные связи и узнала, как идет расследование убийства гражданки Павелецкой Дарьи Михайловны! – откровенно гордясь собой, сообщила наша шустрая старушенция.

– Как же оно идет? – живо заинтересовался Зяма.

Бабулин ответ нас огорошил:

– Уже никак! Расследование закончено, подозреваемый задержан.

– И кто же это? – переглянувшись с братом, спросила я.

Безусловно, радовало, что это не один из нас, хотя было удивительно, что следствие нашло кого-то более подозрительного.

– Некто Балабон Виктор Васильевич.

– Король русского леса! – злорадно вскричала я. – То-то мне физиономия его сразу не понравилась!

– Дашеньку убил король? – огорчилась романтичная Трошкина. – Как же так... Не царское это дело!

– Почему это не царское? – тут же заспорил с ней Зяма. – А Ивана Грозного вспомни! Собственноручно грохнул отпрыска!

– Не знаю, о чем вы говорите, – немного обиженно сказала бабуля. – Но резоны для задержания Балабона имелись серьезные. Во-первых, в квартире убитой всюду полно его отпечатков, свеженьких, как утренние розы. При этом никаких чужих пальчиков не обнаружено.

Тут Зяма снял руку с руля и с довольным видом показал мне свой собственный большой пальчик. Я кивнула, безмолвно соглашаясь с тем, что отсутствие у следствия отпечатков этого и всех остальных Зяминых перстов, не говоря уж о моих собственных, есть, безусловно, приятная новость.

– Во-вторых, достоверно установлено, что этот самый Балабон состоял с гражданкой Павелецкой в длительной связи, – не умолкала бабуля. – И история их взаимоотношений далека от идиллии. То они вместе, то разбегаются... С год назад Дашенька даже уехала было в столицу, закрутила там роман с каким-то олигархом, но буквально на прошлой неделе вернулась и опять воссоединилась с Балабоном. Между прочим, ту квартирку на Нововасильевской подарил именно он! А теперь самое главное: сам-то Балабон живет в том же доме, только этажом выше!

– То есть, убив Дашеньку, он мог и не выходить из здания, так что привратник его не увидел бы, – смекнул Зяма.

– И последнее: в то время, когда произошло убийство, Балабон как раз был дома. Говорит – спал. Один. Так что алиби у него нет, – закончила бабуля.

Она явно ждала, что ее похвалят, и я сказала:

– Отличная работа, ба! Теперь мне многое понятно.

– А мне непонятно главное, – влезла Трошкина – неисправимая любительница хеппи-эндов. – Зачем Балабон убил свою любимую женщину? И сделал это не тогда, когда она от него ушла, а когда она к нему вернулась?

– Она вернулась, но оставаться не планировала, – вспомнила я. – Дашенька активно присматривала себе нового «дусю». Может, Балабон узнал об этом и убил подругу из ревности?

– Ой, да ладно вам! – фыркнул Зяма. – Большое дело – повод! Бывают женщины, которых хочется убить три раза на день!

– Тебе, конечно, виднее, – желчно заметила Алка.

– Следователь разберется, – авторитетно сказала бабуля. – Он парень неглупый, институт окончил с красным дипломом и работать не ленится. Раскопал, что у Балабона были серьезные проблемы в бизнесе, им уже интересовались органы, о чем этот ваш «лесной король» прекрасно знал. Он даже начал потихоньку распродавать свою империю, готовился удрать за границу. Между прочим, его ведь не сразу арестовали, сначала оставили на воле под подписку о невыезде, но уже на другой день после убийства Павелецкой взяли с чемоданами в аэропорту. Этот умник с загранпаспортом на чужое имя садился в самолет на Вену. Не вышло, не сел.

– Ничего, теперь сядет! – ухмыльнулся Зяма.

Ему, в отличие от добрячки Трошкиной, было ничуть не жаль опального лесного владыку. Я тоже не страдала от переизбытка сочувствия, поэтому о драме в осиротевшем хвойно-лиственном королевстве быстро забыла и вернулась к жизнерадостным мыслям о чудесном розовом платье.

На мне оно будет, конечно, короче, чем на бабуле, но мне своих ног стесняться нечего... Я пришла к мысли, что должна в обязательном порядке выклянчить этот замечательный шелковый наряд у любимой бабушки, после чего спокойно уснула.

Ночью я спала мало, поэтому задремала быстро и проснулась не по сигналу своих биологических часов, как хотелось бы, а от громкого крика.

– Рота, подъем! – гаркнул мне в ухо Зяма. – Дюха, открой глаза, посмотри и скажи: мы туда приехали?

Узкая, но гладкая асфальтированная дорога на втором часу пути ручейком пробилась через лес и влилась в озерцо аккуратной тротуарной плиточки. На его дальнем берегу высилась арка, похожая на переполовиненный символ «Макдоналдса». Дугу венчало изображение неведомой науке птицы, зобатой, клювастой и приятно упитанной. Я бы, пожалуй, приняла это сооружение за памятник прародителю чиккен-наггетсов, если бы на мясистой грудке пернатого не блистала серебряная кираса с золотыми буквами: «Феникс».

– Ну? Туда или не туда? – Зяма требовал ответа.

– А есть варианты? – удивилась я, с трудом подавив зевок. – Дорога всего одна, ведет под арку, и объехать ее нельзя. Вперед!

– Надеюсь, это ресторан, – хмуро пробормотал Зяма, пристально взглянув на мак-феникса, и въехал под арку.

– Ага! Вот и варианты появились! – непонятно чему обрадовалась Алка.

Сразу за воротами дорожка разделялась на два рукава, которые огибали аккуратное трехэтажное здание и исчезали в густой зелени.

– Налево пойдешь – с глаз пропадешь! Направо пойдешь – тоже с глаз пропадешь! А прямо пойдешь – в главный корпус попадешь! Вот, интересно, это главный корпус чего? – Трошкина задумалась.

– Корпус мира? – вспыхнула энтузиазмом наша пожилая любительница ребусов и головоломок. – Или, может быть, армейский корпус – танковый, например?

– Здравствуйте! – небрежно козырнул Зяме дюжий парень, камуфляжные одежды которого и навеяли бабуле армейскую тему. – Вы к кому?

– К кому мы? – братец переадресовал вопрос мне.

Завалившись спать, я упустила время и не успела поделиться со спутниками своими соображениями. Куда мы поехали, мои компаньоны по детективной авантюре представляли плохо, а зачем – и вовсе не догадывались.

– Мы к вашему начальнику! – сказала я охраннику.

Начальник – понятие универсальное, так можно назвать любого руководителя – хоть бригадира свекловодов, хоть генерала танкового корпуса (или же Корпуса мира).

– К Дмитрию Богдановичу?

– К нему, к нему! – обрадовалась я и протянула парню свое «эмбисишное» удостоверение. – По вопросу бесплатной рекламы вашего заведения!

Слово «бесплатной» я выделила интонационно, и это сработало.

– Минуту, я узнаю.

Охранник оставил нас, вернулся в караульную будку и оттуда, видимо, связался со своим танково-свекольным генералом. А тот, как я и рассчитывала, пленился перспективой халявной рекламы и согласился со мной встретиться.

«Отлично сработано! – похвалил меня внутренний голос. – Остается решить последнюю проблему: убедить его превосходительство Дмитрия Богдановича чистосердечно и искренне ответить на твои вопросы. Боюсь, не захочет он откровенничать!»

Я боялась того же, и не напрасно. Пока мы с Дмитрием Богдановичем обсуждали дела рекламные (на этот отвлекающий маневр я убила с полчаса), директор «Феникса» был приветлив и общителен. Но стоило мне поинтересоваться пациентами клиники – и собеседник замкнулся.

– Извините, но привлекать к участию в рекламной съемке наших пациентов мы не будем, – вежливо, но твердо сказал он. – Это не обсуждается! Максимальная приватность – один из наиболее привлекательных моментов лечения в нашей клинике. Мы гарантируем пациентам полную неприкосновенность тайны личности.

– Это как? – Я изобразила непонимание.

Дмитрий Богданович соизволил меня просветить, и я узнала, что пациенты «Феникса» живут в лесной тиши инкогнито, их паспортными данными администрация не интересуется. Лечебно-оздоровительный курс у каждого свой, график процедур составлен таким образом, чтобы господа отдыхающие друг с другом не пересекались, заказное четырехразовое питание доставляется индивидуально, никакие культурно-массовые мероприятия не проводятся, и даже газеты с телевизором пациентам противопоказаны – в общем, они живут почти так же уединенно, как Робинзон Крузо. С той разницей, что Робинзон не мог покинуть остров по собственной воле, а «фениксовцы» при большом желании могут делать это беспрепятственно и практически бесконтрольно. Хотя отлучки из клиники, даже непродолжительные, не приветствуются.

– У нас совершенно уникальная планировка территории, посмотрите! – Дмитрий Богданович расхвастался и потащил меня рассматривать цветной плакат на стене.

До сих пор я не уделяла ему особого внимания, так как приняла за репродукцию произведения авангардной живописи. И ошиблась. То, что мне представлялось художественным изображением шестеренки в поперечном разрезе, оказалось планом территории клиники. Стоя бок о бок с директором «Феникса», принявшим на себя роль экскурсовода, я изучила топографический шедевр с интересом, который тщетно симулировала во время школьной экскурсии по Эрмитажу.

– Видите эту кольцевую дорогу? Она тянется позади линии коттеджей, выстроенных по кругу, – увлеченно рассказывал Дмитрий Богданович, помогая себе указательным пальцем. – Каждый коттедж со всех сторон окружен забором. Калиточка в его фронтальной части ведет на территорию собственно клиники, этим путем пациенты ходят на процедуры. А с другой стороны есть ворота для въезда и выезда автомобилей. Захотелось нашему гостю совершить автомобильную прогулку – нет проблем! Специального разрешения ни у кого спрашивать не надо.

– И назад вернуться так же легко? – я внимательно слушала. – Никакой пропуск не нужен?

– Охранник на главных воротах, под аркой, знает машины всех наших пациентов и пропускает их беспрепятственно, – объяснил директор. – Конечно, к незнакомому автомобилю он обязательно подойдет с вопросом – как в вашем случае, например. Впрочем, случайных гостей у нас не бывает, ведь эта дорога ведет только к нам, больше никуда.

– Прекрасно придумано, – сказала я, имея в виду вовсе не систему охраны тайн личной жизни, которая принята в «Фениксе».

– Спасибо, пациенты тоже очень одобряют наши порядки. Мы ведь имеем дело с людьми непростыми: состоятельными, зачастую известными, уставшими от публичности. Большинство из них не хотят афишировать тот факт, что благоприятные перемены в их внешности произошли не сами по себе, а при деятельном участии команды диетологов, косметологов и хирургов. Поэтому, сами понимаете! – Дмитрий Богданович широко развел руками, извиняясь, что не может столь же полномасштабно удовлетворить мое любопытство.

– Я прошу прощения! – под тихий скрип открывшейся двери вежливо пропела бабуля. – Извините, если помешала беседе, но мы уже немного устали ждать ее завершения и...

– Я... Нет... Не может быть! – красноречивый дотоле директор при неожиданном появлении моложавой принаряженной бабули вдруг начал мямлить, как двоечник у доски.

На глазок я дала бы Дмитрию Богдановичу лет семьдесят, так что в бывшие ученики нашей Катерине Максимовне он не годился.

– Что такое? – бабуля тоже растерялась. – Погодите-ка... Митя?! Митенька, это ты?!

– Катрин! – побелевшими губами шепнул «Митенька» и полез в нагрудный карман рубашки за нитроглицерином.

Он сунул в рот таблетку, а бабуля с нежной улыбкой покачала головой:

– Что, ни к черту сердечко стало? А помнишь, как мы на Фишт восходили без последнего привала, и ты полдороги тащил мой рюкзак, точно семижильный?

– Вы старые знакомые? – догадалась я, услышав обрывок знакомого рассказа бабули о славной туристско-альпинистской юности. – Ба, это тот самый Митя?!

– Тот самый, – бабуля кокетливо улыбнулась директору и поправила шляпку. – Сорок лет не виделись!

– Тридцать два, – поправил Дмитрий Богданович. – С тех самых пор, как ты мне отказала и за своего Славика вышла.

– Ох, где теперь мой Славик...

В глазах старых (во всех смыслах) знакомых заблистали слезы, а мои собственные очи засверкали при мысли о том, что личные связи бабули в очередной раз пойдут на пользу делу. Говорят, что старая любовь не ржавеет? Отлично!

Мысленно я закатала рукава, как молотобоец, и принялась ковать из этой нержавейки инструмент для открывания тайны. Имелась в виду тайна личности пациентов «Феникса», вернее, всего одной пациентки.

Бабулино присутствие развязало язык скрытному директору. Растроганный «Митенька» напрочь утратил интерес к делам своей современной клиники, он жаждал предаваться воспоминаниям тридцатилетней давности, а я своими вопросами мешала ему погрузиться в славное прошлое. Чтобы я отстала, Дмитрий Борисович рассказал мне все, что знал. И, хотя знал он, в общем-то, немного, добытые в трудном разговоре крупицы информации легли в мою версию, как недостающие пазлы.

36

– Когда мамуля рассказала мне о «Фениксе», я подумала, что это заведение рассчитано на таких, как Мария Галкина: богатеньких тетенек, которые в прямом и переносном смысле с жиру бесятся, – объясняла я Алке, сидя рядом с подружкой на поваленном стволе.

Мы более или менее удобно устроились в лесу, который превращался в непролазную чащу уже в паре метров от дороги. Прямо перед нами, за дырчатым занавесом листвы, краснели ворота коттеджа «Роза» – в «Фениксе» все домики носили имена декоративных цветущих растений.

– Мы ошиблись, когда решили, что настоящей Машеньки нет в живых. Да, та женщина, которая играла ее роль для екатеринодарской публики, умерла, и тело предано земле. Но настоящая Машенька жива! Она уже полгода находится здесь, в «Фениксе»!

– Уверена? Зараза! – спросила Алка, звонко прихлопнув комара.

– Сама зараза, – отмахнулась я и от скептически настроенной подружки, и от кружащего вокруг кровопийцы. – Уверена на девяносто девять процентов.

– Почему же не на сто?

– На сто я была бы уверена, если бы Дмитрий Борисович опознал настоящую Машеньку как свою пациентку, – вздохнула я. – К сожалению, у нас нет ни одной ее фотографии. Зато он опознал кое-кого на снимке в газете!

– В том фоторепортаже «Утренней жизни»? – встрепенулась Трошкина. – И кого он там узнал? Андрея Попова?!

– Дмитрий Борисович узнал мужчину, который полгода назад привез в клинику и с тех пор регулярно навещает пациентку из коттеджа «Роза», – я кивнула в сторону красных ворот. – Однако это был вовсе не Андрей Попов. Дмитрий Борисович указал на его охранника!

– Так это одно и то же, охранник, его хозяин – без разницы!

– И я так думаю, – согласилась я. – Посмотри, как здорово все складывается! Маман Попова сказала, что до последнего времени ее сын свою жену просто обожал. Правильно, обожал, пока его женой была настоящая Мария Галкина, а вот к фальшивой Машеньке он никаких нежных чувств не питал и скрыть этого не смог.

– То есть ты хочешь сказать, что любящий муж Попов при переезде из глухой провинции определил обожаемую супругу Галкину в сей уединенный косметологический скит, чтобы она резко похорошела и не ударила в грязь лицом в новых высоких кругах? – чеканно сформулировала Трошкина. – По-моему, это очень благородно. Не каждый мужчина так поступит!

– Не каждый, – я вспомнила своего папулю.

– Но я не вижу тут никакого криминала, – с сожалением сказала Алка. – А между тем в деле три убийства!

– Нет-нет, наверняка мы знаем только о двух – Ниночки Сигуркиной, которую закатали в цемент, и Дашеньки Павелецкой, которой сломали шею, – возразила я. – Лже-Машенька Галкина, по слухам, умерла от передозировки наркотиков. Думаю, слухам можно верить. При том образе жизни, который вела данная особа, этого нужно было ожидать. Вот Галкин, я думаю, и ожидал.

– Ничего не понимаю! – Трошкина схватилась за голову. – Если ожидалось, что умрет фальшивая Машенька, то почему же завещание написала настоящая?!

– Умница, зришь в корень! – похвалила я подружку.

Трошкина застеснялась, потупилась и действительно уперлась взглядом в ближайший древесный корень.

– Сдается мне, отправляя жену в «Феникс», любящий супруг Попов руководствовался не только благородством. Ты вспомни, что рассказала нам бабуля о делах «короля русского леса». Балабон тайно распродавал свое лесное царство. А кто был покупателем? Кто-то, по роду деятельности имеющий отношение к лесу – иначе на кой ляд ему Балабоновы пихтарники, бучины и грабовники? Сделку необходимо было провернуть тайно, значит, продавец покупателю доверял, они были хорошо знакомы.

– Намекаешь, что покупателем на распродаже лесной империи мог быть Андрей Попов? – смекнула Алка. – А что, мог... И если предположить, что для обретения части лесного королевства ему не хватало собственных средств, то...

– То он мог попросить их у супруги, – ввернула я.

– А она, будучи женщиной тихой, робкой и во всем сомневающейся, рискнуть своими финансами отказалась! И тогда муженек придумал загнать женушку в гроб, чтобы получить ее денежки по завещанию!

– Но поскольку свою женушку муженек любил, то убивать ее по-настоящему он не стал! – Мы с Трошкиной мыслили наперегонки. – Он нанял для исполнения роли Марии Галкиной похожую на нее особу из группы риска и в ожидании неизбежного момента, когда наркоманка и распутница Лже-Машенька добалуется до смерти, заботливо поместил свою законную супругу в закрытую косметологическую клинику.

– Минуточку, – Трошкина наморщила лоб. – Предполагается, что настоящая Машенька об этой афере не знала. Тогда зачем же она написала завещание?

Я не затруднилась с ответом:

– Настоящая Машенька была закомплексованной и мнительной, мямлей и трусихой. Прикинь, что значит для такой особы многомесячное лечение в закрытой клинике? Страх и ужас!

– Ага, она боялась страшной смерти через шоколадное обертывание! – Трошкина хихикнула. – Но теперь понятно, почему завещание было составлено в пользу Попова: бедная женщина наверняка чувствовала глубокую признательность к мужу, который не пожалел больших денег на ее красоту!

Тут Алка с неудовольствием посмотрела на комариный укус, волдырем вздувшийся на ее нежном запястье, и сообразила, что наша с ней красота прямо сейчас несет потери.

– А чего мы тут сидим? – спросила она, почесав руку. – Чего ждем? Пока нас комары до костей обглодают?

– Терпи, Трошкина, – попросила я. – Мы обязательно должны увидеть машину, на которой ездит громила Андрея Попова. Местный охранник сказал, что автомобиль сейчас там, во дворе коттеджа, но ограда такая высокая, что через нее не заглянешь.

– Я слышала, что тебе сказал местный охранник, – припомнила Алка. – Дядька с фотографии приезжает в коттедж «Роза» на серебристом «Лексусе», марку не помню.

– Вот-вот, а я в марках совсем не разбираюсь, разве что в почтовых, – поддакнула я. – Хочу взглянуть на этот серебристый «Лексус» своими глазами.

– Да зачем?! – судя по голосу, Трошкина мой внезапный интерес к автомобильной теме не одобряла.

– Затем, чтобы выяснить, не тот ли это серый джип, который увез с похорон Машеньки парикмахершу Ниночку Сигуркину, – объяснила я, напряженно всматриваясь в просвет между листьями.

Красные ворота, как по заказу, дрогнули и поехали в сторону. В образовавшийся проем неторопливо выкатился большой серебристо-серый внедорожник.

– Ну? Тот или не тот?! – задышала мне в ухо нетерпеливая Трошкина.

– Погоди, я должна увидеть его задницу.

– Что ты должна увидеть?!

– Тихо ты! – Я свирепо посмотрела на расшумевшуюся подружку и снова уставилась на машину.

«Лексус» плавно вывернул на дорогу и покатил по ней в сторону центральных ворот.

– Ну, и как тебе его зад? – выждав несколько секунд, ехидно спросила Алка. – Эротичный?

– Подходящий, – кивнула я, пригнулась и полезла сквозь зелень на дорогу. – Давай за мной! Нужно успеть сесть ему на хвост!

Триста метров до нашей машины, оставленной на площадке у главного корпуса, мы с подружкой пробежали со скоростью, о которой не мог и мечтать наш школьный учитель физкультуры. Бабуля еще не вернулась из кабинета директора, встреча старых друзей затягивалась, а мы не могли ждать ее окончания.

– Пусть бабуля пока тут побудет, потом придумаем, как ее забрать, – сказала я, головой вперед заныривая в салон «Рено». – Зяма, просыпайся!

Братишка откинул назад водительское кресло и мирно спал в нем, плямкая губами, как грудной младенец. Трошкина с нежностью взглянула на почивающего любимого, но я безжалостно попинала откинутое сиденье ногой и повторила:

– Зяма, подъем! Быстро, быстро, у нас очень мало времени!

– На что у нас мало времени? – зевая, спросил заворочавшийся братец. – Надеюсь, на плотный завтрак?

– Нет! На то, чтобы догнать уходящий «Лексус»!

– Догнать уходящий «Лексус»? – озадаченно повторил Зяма, под напором моих коленок поднимая кресло. – Ничего себе задача! И далеко он ушел?

Я посмотрела на часы:

– Не знаю, но у него было шесть минут форы. Догоним?

– Если будем гнать изо всех сил, – ответил братец и приготовился к старту. – Пристегнитесь, девочки! Сейчас вы увидите, на что способен супермачо на тачке среднего класса!

– О боже! – успела пискнуть Трошкина.

Супермачо нажал на газ, и жестоко пришпоренная тачка среднего класса употребила все свои лошадиные силы на борьбу с превосходящим противником. К счастью, водитель «Лексуса» о развернувшемся соревновании не подозревал и ехал не так быстро, как мог бы.

– Все, обгонять его не надо, – сказала я, когда впереди замаячила серебристая корма преследуемого джипа.

– И таранить тоже! – поспешно добавила трусоватая Трошкина. – Пожалуйста, помедленнее!

– Пожалуйста, – Зяма сбавил скорость и запоздало поинтересовался причиной спонтанного ралли.

– На этой машине ездит охранник Андрея Попова, – объяснила я. – Тот здоровенный парень, который так не понравился тебе на кладбище.

– У нас это взаимно, – пробормотал братишка и потер позавчерашний синяк на скуле. – Если честно, мне что-то не хочется встречаться с этим грубияном. Нам обязательно за ним ехать?

– Обязательно, – ответила я непререкаемым тоном. – Видишь ли, брат мой Ватсон, я подозреваю, что именно на этой машине отправилась в свой последний путь убиенная парикмахерша. На моих глазах этот самый серебристый джип...

– Или другой, точно такой же! – справедливости ради вставила дотошная Трошкина.

– Какой-то серебристый джип увез Сигуркину с кладбища после похорон Машеньки, – закончила я, неодобрительно покосившись на въедливую подружку. – Это первое совпадение. А вот второе: посмотрите, какой у этой машины зад!

– А какой у него зад? Видали и получше! – брякнул Зяма.

– Не вообще зад, а багажник, – уточнила я, погрозив пальцем зашипевшей ревнивице Трошкиной. – Он очень вместительный, и габаритный груз из него не обязательно вынимать, можно просто вывалить или выкатить!

– Так. Я поняла, – мрачно сказала Алка. – «Лексус», на котором раскатывает горилла Попова, мог увезти живую Сигуркину с кладбища и привезти ее мертвое тело в цементном коконе в лесополосу.

– Гориллу Попова зовут Леонард! – с ухмылкой сообщил Зяма. – Представляете? Леонард он! Каково? Кинг-Конг эпохи Возрождения!

– Вы с Кинг-Конгом познакомились в процессе мордобоя? – съязвила Трошкина.

– Нет, мне о нем Машенька рассказывала, – в тон ей ответил Зяма. – Она этого Ленчика-Леонарда не жаловала. Он как-то втайне от хозяина попытался пленить ее своей могучей статью крупного примата, а она его жестоко отшила, и с той поры между ними вражда пошла. Ленчик докладывал Попову о Машенькиных безумствах, а она называла его цепным псом империализма и жестоко высмеивала в анекдотах.

– Невеселых, наверное? – предположила я.

– Почему? Некоторые рассказы были очень забавные, – возразил братец. – Мне, например, очень понравилась трагикомическая история автомобильной аварии, в которую Ленчик угодил в прошлом месяце. Как-то ночью он ехал на хозяйской машине мимо сельского кладбища. Вдруг видит – через дорогу наискосок страшная черная тень скользит, не касаясь асфальта, и прямо к машине кувыркается! Ленчик – парень суеверный, испугался призрака и давай от него спасаться. Одной рукой за амулет на шее схватился, другой стал руль выкручивать. С призраком разминулся, а с «бээмвухой» на соседней полосе – нет. Чужую машину помял, хозяйскую тоже, да еще рука у него в шнурке на шее запуталась, при ударе едва сам себя не придушил. Из «бээмвухи» злые парни выскочили, а Ленчик безголосый им навстречу ползет, глаза пучит, хрипит, конкретных парней бестелесным черным призраком стращает! Ну, ребята, ясное дело, накостыляли идиоту по загривку. Потом гаишники приехали, стали с причиной аварии разбираться. Разобрались! Оказывается, на кладбище кто-то оставил на могилке конфеты в черном полиэтиленовом пакете. Бомжи конфеты съели, а пакет выбросили, и полетел он, ветром гонимый, кувыркаясь и не касаясь асфальта, наискосок через дорогу...

– Отличный охранник, этот Ленчик! – смеясь, заметила Трошкина. – Такой амбал – и призраков боится! Прямо умилительно!

– Ты, как перестанешь умиляться, вспомни, что этот амбал маленькую слабую женщину убил и в цемент закатал! – сухо напомнила я.

Алка виновато взглянула на меня, но не удержалась от реплики:

– Это ведь твоя версия, не более того!

Сознавая справедливость сказанного, я промолчала, а подружка важно добавила:

– Никто не может быть обвинен в преступлении, пока его вина не доказана!

– А кто ее будет доказывать? – Зяма пожал плечами. – Менты, насколько я понял, по делу Сигуркиной водниковского маньяка ищут! Ленчика вместо него они брать не станут.

– Смотря как мы им его подадим, – пробормотала я.

Трошкина высоко подняла брови. Я ответила ей взглядом упрямого вьючного ослика. Мамуля говорит, что у меня гипертрофированное чувство справедливости. Мне крайне неприятна мысль о том, что за преступление, совершенное одним человеком, будет наказан другой, даже если этот «другой» – маньяк-убийца. Пусть его за собственные маньячества наказывают!

Алка, оценив выражение моего лица, предпочла промолчать, Зяма тоже не стал продолжать тему. В полном молчании мы доехали до города. Не теряя из виду «Лексус», попетляли по улочкам старого центра и конспиративно припарковались у бутика, в большой зеркальной витрине которого отражались железные ворота домовладения на другой стороне узкой улицы. Леонард Кинг-Конгович вылез из машины и пошел открывать створки, украшенные чугунным вензелем: «АП».

– Не иначе это и есть резиденция «вице-короля русского леса» Андрея Попова, – сказал Зяма, проявив редкую для него наблюдательность.

– Похоже, прибыли, – уныло согласилась я, не зная, что делать дальше.

– Ин, – позвала Алка, – послушай, что скажу.

– Что? – безучастно отозвалась я.

– Я знаю, как добыть доказательства вины Попова.

– Как? – Я посмотрела на подружку с интересом.

– Как делают сыщики в кино, когда умный негодяй совершает почти идеальное преступление!

– Курят трубку и играют на скрипке? – неуверенно предположила я, вспомнив Шерлока Холмса.

– Идут в кабачок, плотно ужинают и пропускают по стаканчику? – предложил свою версию Зяма, выказывая приверженность стилю комиссара Мегрэ.

– Да нет же! – Трошкина помотала головой. – Они стараются спугнуть преступника, чтобы он растерялся, начал делать глупости и в конце концов сам себя выдал!

– Спугнуть? – Я пристально посмотрела на подружку.

Алка закивала, как китайский болванчик.

– Спугнуть! – морщинки на моем лбу разгладились.

Я с коварной усмешкой поглядела на ворота, в которые медленно втягивалась серебристая корма «Лексуса», и сказала:

– Алка, ты голова!

– И ты голова, – не осталась в долгу добрая подружка.

– И я голова! – сам себя похвалил нескромный братец. – Вместе мы сила – три головы! Прям, как Змей Горыныч из сказки!

– Сказки – это хорошо, – согласилась я, злокозненно улыбаясь.

Случайно оброненное слово обещало вырасти в шикарный план.

37

Это был день, который я не забуду долго. Может быть, никогда!

– Ты с ума сошла! – выслушав мою просьбу, небрежно замаскированную под деловое предложение, сказал Максим Смеловский. – Инка, ты окончательно слетела с катушек! Мне страшно!

Однако по голосу чувствовалось, что ему страшно приятно принять активное участие в моем сумасшествии.

– Максик, это будет твое лучшее шоу! – сказала я, восторженно округляя глаза. – Ты всегда жаловался, что темы у вас мелкие, сюжеты высосаны из пальца, а действующие лица сплошь ненатуральные, как манекены. Я же предлагаю тебе настоящий детектив, где и сюжет, и герои – все прямиком из жизни!

– Прямиком в смерть, – непроизвольно поежившись, пробормотала Трошкина.

Я наступила подружке на ногу, чтобы она не лезла со своей ложкой дегтя в мою бочку меда, и продолжила пламенную агитацию:

– А в каком восторге будет столичная дирекция телеканала! Макс, ты только представь! Твое шоу наверняка покажут по центральному каналу, и тогда уж точно ни один бесталанный выскочка вроде этого шепелявого провокатора из кулинарной программы, чтоб ему всю жизнь сухое сено жевать, не потеснит тебя в эфире!

– Ладно, – улыбнулся польщенный Макс. – Поцелуй меня, и будь по-твоему!

– Я тебя поцелую – потом, если захочешь! – пообещала я и потерла руки, оглядываясь по сторонам. – Ну, где тут ваш наиглавнейший специалист по бутафории?

Специалист носил звучное имя Тарас и длинные казацкие усы, как у его тезки Бульбы. Мои весьма необычные вопросы и пожелания он выслушал бестрепетно, подумал, почесал в затылке, покрутил ус и, когда я уже совсем приготовилась услышать категорический отказ, неожиданно сказал:

– Это можно. А когда все нужно?

Услышав, что все нужно примерно к девяти часам вечера, потому что именно в это время сегодня ожидается закат солнца, Тарас молча кивнул и пошел в мастерскую. Мы с Трошкиной порывались помогать мастеру, однако он не очень вежливо, но доходчиво высказался в том духе, что ноги у нас с Алкой ничего, а вот с руками большие проблемы, не оттуда они выросли. Мы ушли из мастерской и свили себе гнездо в костюмерной, а ближе к вечеру переместились в гримерку.

Закат наступил строго по расписанию. К этому моменту я, Алка, Зяма и съемочная группа во главе с Максом двумя автомобилями выдвинулись на позицию. День был будний, деловой центр с наступлением ночи опустел, случайные прохожие по улицам не бродили. Думаю, это многих из них спасло от инфаркта.

– Быстро, быстро! – приговаривал Зяма, выпуская из машины меня и Трошкину. – Живее, пока никто не видит!

Пригибаясь, мы с подружкой перебежали через дорогу и затаились под металлическим забором справа от ворот, украшенных вензелем из затейливо переплетенных букв А и П.

– Зямка, давай к нам! – позвал Макс.

Он на пару с оператором Сашей вытаскивал из салона второй машины съемочное оборудование.

– Будешь собачником! – сказал Смеловский и вручил Зяме такую штуку вроде молотка на длинной палке, которую киношники называют «удочкой», а Макс и его коллеги – «дохлой собакой».

Чувствительный микрофон, венчающий палку-удочку, действительно похож на страшненькую черную собачонку, такую косматую и клочковатую, словно ее переехало велосипедом и потом еще долго волочило по пыльной дороге за колесом.

Оператору Макс дал камеру, на себя повесил запасную батарею. Все телевизионное добро, включая «собаку», ехало в салоне, потому что багажник был занят произведением бутафора Тараса. На этот шедевр я не могла взглянуть без содрогания. У Смеловского, к моему удивлению, нервы оказались покрепче моих. Он самолично вытащил творение Тараса из багажника и в охапку поволок его к забору.

– Не дай бог увидеть такое в кошмарном сне! – содрогнулась Трошкина.

Клок волос из старого парика, бледно-желтая нога списанного манекена, четыре баллончика пены для герметизации оконных рам и одна банка серой краски – этого хватило, чтобы сотворить весьма убедительную имитацию цементной глыбы, содержащей в себе мертвое тело. Алый лак для педикюра и набор акварельных красок «Радуга» для временной окраски волос я не считаю, это был наш с Зямой скромный вклад в искусство бутафории.

Фальшивая глыба выглядела очень убедительно и от настоящей отличалась только весом: она «тянула» килограмма на четыре, не больше. Макс играючи подбросил ее в воздух, поймал и аккуратно поставил на узкую полоску травки под забором.

– Осторожнее, – предупредила я. – Тут собачки гуляют, гадят, не испачкай нашу ногу!

– По-моему, это все-таки не женская нога, – сказала Трошкина, критично глядя на одинокую стопу, торчащую из глыбы. – Сороковой размер, как минимум!

– Другой не было, – лаконично ответил Макс.

Он присел на корточки, скривил шею и умильным голосом сказал:

– У-тю-тю, какая прелесть!

– Странное у тебя представление о прелестях! – пробормотала я, решив, что Смеловский любуется пластмассовой ногой со свежим педикюром.

– Собачка, миленькая! – тоже присев, засюсюкала Трошкина.

Я наклонилась и заглянула в щель между нижним краем забора и землей – с той стороны навстречу мне сунулась тупая черно-белая морда.

– Французский бульдог! – со знанием дела сказал оператор Саша.

А Макс вытянул из кармана плоский пакет, а из него – холодную свиную отбивную из буфета телестудии и запшекал:

– Мадам, месье! Же не манж па сис жюр!

– Прононс у тебя жуткий! – шепотом покритиковала я.

Французский у Смеловского был ниже критики, но соплеменный бульдог его понял. Он принял угощение и быстро употребил по назначению.

– Ждем три минуты, – посмотрев на часы, шепнул Макс.

– А что будет потом? – заинтересовалась Алка.

– Потом будет прононс. Такой прононс будет, что только держись! – ответил Макс. – Я обвалял мясцо в панировке из слабительного. Четыре таблетки растолок, удивительно, что собачка их не учуяла.

– Это потому что французский бульдог, – пояснил Саша. – Видите, какой у него нос приплюснутый? И сопит псина, как чайник. Проблемы с верхними дыхательными путями.

– Да, с верхним путем будут проблемы, – согласился Зяма, бесшумно подобравшийся к нам в обнимку со своей дохлой собакой. – Щель под забором слишком узкая, даже Алка не протиснется, придется лезть через забор.

– Через две минуты, – сказал Макс, продолжая следить за стрелкой на часах.

Через две минуты французский бульдог на чистейшем парижском наречии взвизгнул:

– Уи! Уи! – плюхнулся на попу и закрутился на травке юлой.

– Пошли! – скомандовал Макс. – Теперь сторожевой собаке уж точно не до нас!

Вопреки опасениям Зямы, через забор мы перелезли быстро и ловко. Первым перебрался Саша, за ним мы с Алкой. Макс и Зяма нас подсаживали, а Саша встречал с той стороны. За нами на внутреннюю территорию перекочевали камера, дохлая собака и в высшей степени неживая нога в фальшивом цементе. Все, кроме Зямы, пристроились за кустами, а братишка пошел в разведку.

В ожидании его возвращения мы сидели молча. Трошкина с сочувствием смотрела на высокие астры, сотрясаемые крупной дрожью: в клумбе, поскуливая, беспокойно возился французский бульдог. Смеловский рассеянно щекотал равнодушную к ласкам пластмассовую ногу, оператор невозмутимо возился с камерой.

– А света тебе хватит? – забеспокоился Макс.

Палисадник у дома скудно освещали маломощные светильники, вмонтированные в брусчатку пешеходной дорожки. Ближе к забору участок утопал во тьме.

Саша в ответ на вопрос коллеги пожал плечами.

– Смотри, не вздумай включить накамерный свет! Сразу же выдашь себя! – предупредила я. – Картинка для нас не так важна, главное – звук.

Тихим индейским шагом вернулся мой бледнолицый брат.

– Ну, что, друзья мои? Все идет прекрасно! – улыбаясь, сказал он. – Я нашел щелочку в жалюзи, заглянул в нее и увидел, что хозяин дома мирно сидит в кресле у телевизора с пузатым стаканчиком в руках. Макс, у него пуловер точь-в-точь, как твой, черный, с белой галочкой на груди. Классный прикид!

– Экипировочный центр «Планета спорта», модель «Мишка гималайский», – кивнул польщенный Макс.

– Судя по модели стакана и цвету жидкости, господин Попов лакает виски, – добавил Зяма.

– Какой марки? – встрепенулся Смеловский.

– Да откуда ему знать? – недовольная тем, что в ответственный момент перед началом секретной операции парни отвлекаются на мысли об атрибутах красивой жизни, огрызнулась я за братца.

– Ошибаешься, Дюха, я в курсе: «Баллантайн»! – победно ухмыльнулся Зяма. И объяснил:

– В кухне между занавесками тоже нашлась щелочка, там я видел бутылку. Ленчик наливает. Похоже, он у хозяина прислуга-за-все.

– Все! – строго сказала я, пресекая несвоевременный треп. – Клиент созрел, пора начинать! Кто куда?

– Я, если не возражаете, на дерево залезу, – сказал Саша. – Оттуда весь двор видно будет. А ты, Зяма, с собакой на козырек.

– А я на земле останусь, девочек подстрахую, – быстро сказал Смеловский, не вполне свободный от высотобоязни. – Аллочка, ты в кустиках остаешься?

– В кустиках, – кротко кивнула Трошкина.

– Инночка, ты с ногой?

– С ней, родимой! – сказала я, и моя боязливая подружка перекрестилась:

– Чур меня!

– Кончайте рассусоливать! – свесив с козырька над крыльцом кудрявую голову, зашипел Зяма. – Тут черепица, блин, ребристая, как стиральная доска, я долго не высижу! Дюха, ногу в руки – и вперед!

Подгоняемая нетерпеливым братцем, я подняла фальшглыбу и перенесла ее в клумбу справа от пешеходной дорожки. Высокие астры скрыли и глыбу, и меня, когда я прилегла, опираясь на локти (предварительно убедившись, что хозяйский бульдог с его неудержимым «прононсом» находится достаточно далеко).

– Все готовы? – не столько голосом, сколько выразительной мимикой спросил Смеловский, последовательно оглядев места дислокации всех засадных полков.

Общее молчание сошло за знак согласия. Физиономию Макса осветила белозубая улыбка.

– Мотор! – по режиссерской привычке скомандовал он. – Начали!

И первым приступил к выполнению персональной программы.

Сценарий предстоящего шоу мы с Трошкиной и периодически приобщающимся к нам Максом сочинили, болтаясь по телекомпании между мастерской, гардеробной, костюмерной и буфетом. План был неплохой, но несколько абстрактный. Реальная действительность внесла в него свои коррективы с первой же секунды.

По сценарию Максим Смеловский должен был самым таинственным образом скрестись в окошки дома, вынуждая находящихся внутри проявить естественный интерес к происходящему снаружи. Мы твердо рассчитывали, что Ленчик рано или поздно выйдет на крылечко, но не ожидали, что это случится так скоро. Не успел Макс подобраться к окошку с поднятой рукой, как дверь открылась.

– Елки-иголки! – тихо ругнулся с дерева Саша.

Взглянув в его сторону, я увидела, что красный светлячок работающей камеры плавно полетел в сторону: оператор спешно перестраивался, торопясь снять человека на крыльце. Смеловский сначала застыл на одной ноге, а потом задним ходом тихо-тихо отступил за угол, откуда спустя секунду послышался громкий визг придавленной собачки.

– Боня? Бонапарт, тихо! – приглушенным голосом по-хозяйски распорядился Ленчик.

Бонапарт послушно замолк, зато во тьме за углом стало слышно шарканье, такое энергичное, словно производящий этот звук жаждал в кратчайший срок стереть себе ноги до колен.

– Кто там? – Ленчик вздрогнул.

Тут я с надеждой подумала, что шансы на успех нашего авантюрного предприятия весьма высоки. Мы еще ничего такого особенного не сделали (если не считать чем-то особенным то, что растяпа Смеловский за углом вляпался в свеженькое собачье дерьмо), а наш громила уже дрожит!

Шарканье прекратилось. Помедлив секунду-другую, Ленчик спустился с крылечка и пошел на звук. Я понадеялась, что Максу хватит ума обойти дом с другой стороны и при этом не попасться на глаза неприятелю. К счастью, до угла Ленчик не дошел.

– Бонька, это ты? Фу! – громила отшатнулся, пропуская мимо себя собачонку.

Та ехала по траве на попе, быстро перебирая передними лапами и распространяя вокруг себя характерный запах основного проявления «медвежьей болезни». Явление псины, активно использующей в качестве туалетной бумаги газонную травку, с натяжкой могло объяснить пугающее шарканье. Я услышала, как приободрившийся Ленчик хмыкнул, и почти беззвучно прошептала:

– Рано радуешься! Сейчас ты у меня попляшешь!

Я толкнула фальшглыбу, и она покатилась, приминая астры, к пешеходной дорожке. Ленчик повернул голову и уставился на волнующиеся цветочки.

– Бум! – сделала глыба.

Я с ужасом поняла, что не приняла в расчет бордюр, а реквизит оказался слишком легким, чтобы преодолеть его с ходу.

«Придется толкать!» – подсказал мне внутренний голос.

Ничего другого действительно не оставалось. Я опустила голову пониже и шустро поползла по примятым цветочкам на животе.

– Ай! – острый камушек попался мне под локоть и ужалил в «электрическую» точку.

Правая рука мгновенно отнялась. Мыча от боли, я протянула вперед левую и изо всех сил толкнула застрявшую глыбу. Опять не рассчитала! Бутафорский шедевр с легкостью перелетел через дорожку и бухнулся в кусты.

– Ой! – пискнули заросли голосом Трошкиной, и фальшглыба, получив пинок, полетела обратно.

– Кто здесь?! – вскричал Ленчик.

– Ка-а-ар! Ка-а-ар! – зловеще прохрипел с козырька над крыльцом невидимый «ворон».

Ленчик, естественно, оглянулся, а я отработанным волейбольным пасом отправила летучую глыбу точно на середину дорожки и сразу же зарылась в траву. Глыба, зараза такая, еще немного покачалась на брусчатке, но к тому моменту, когда Ленчик перестал пялиться на крышу, устаканилась. Сквозь помятые и перепутанные стебли декоративных растений мне была хорошо видна восково-желтая нога, изящно опутанная по щиколотке плетью вьюнка.

– Кха-а-а...

Сначала я подумала, что это Зяма фатально охрип, изображая зловещую птицу, но почти сразу же поняла: храпит Ленчик.

«Ничего, в нашем театре ужасов храп зрителя равнозначен аплодисментам! – успокоил меня внутренний голос. – Увидел, значит, ножку!»

– Кха-а-ак это...

Под ногой громилы длинно скрипнул камешек. Я поняла, что Ленчик осторожно приближается к тому, что с расстояния в пару метров кажется ему цементной глыбой. Контакт субъекта с объектом был не просто нежелателен – категорически недопустим. Мысленно я воззвала к Трошкиной, заклиная ее сей же миг отвлечь громилу, чтобы я могла потихоньку утащить нашу бутафорию.

Я понимала, что отвлечь благодарную публику от созерцания цементной тверди и трепещущего на ветру тигрово-полосатого локона будет непросто, но имела основания полагать, что Алке это удастся. Однако Трошкина медлила. Тогда я высунула руку из клумбы, цепко ухватила холодную пластмассовую ногу за шикарно напедикюренный большой палец и медленно потянула на себя. Публика в лице Ленчика изумленно и недоверчиво выругалась. Самоходная псевдоцементная глыба медленно и величаво уползла в астры.

– К-к-к-к! Кар, кар! – донесся с крыши птичий крик, полный бесовского веселья.

Козырек над крыльцом затрясся, выдавая лошадиные габариты засевшей на нем смешливой вороны. Бедняга Ленчик затравленно оглянулся.

– Ду-у-у-уся! Ду-у-у-ся! – хладным ветерком пронесся над садочком тихий призыв.

Отведя веточку густо набеленной ручкой, из высоких кустов грациозно выступила Трошкина. Вот когда я порадовалась, что дала ей роль в нашем спектакле!

– Это ничего, что мы не знаем наверняка, кто убил Дашеньку, – убеждала она меня за обедом в буфете телестудии. – Кто-то ведь ее убил, верно? И лишнее колоритное привидение нам не помешает!

И точно, не помешало нисколько, даже наоборот – очень кстати пришлось! При виде Трошкиной, с самой страдальческой интонацией подсвистывающей: «Ду-у-у-уся! Ду-у-у-уся!», Ленчик что-то выронил – я услышала, как звякнул о брусчатку металлический предмет. Будь наш громила лет на сорок постарше, я бы подумала, что это упала его вставная железная челюсть. Мне и самой стоило труда удержать при себе и в себе все, что не являлось неотъемлемой частью моего организма. Помогло главным образом нежелание опуститься до уровня бульдога Бони.

Алка, с головой укрытая черным плащом, шла, приветственно покачивая поднятой вверх рукой. Это смотрелось как привет с того света, потому что из рукава торчали не пальчики, а женская головка. Блестящие черные волосы тряслись, синие глаза на мертвом желтом лице сияли потусторонним светом. Ксеноновые лампочки, вкрученные мастеровитым Тарасом в глазницы кукольной головы, смотрелись там гораздо эффектнее, чем на автомобиле.

На глазах у оторопевшего Ленчика синеокая горбунья со свернутой шеей невозмутимо проплыла от кустов до забора и скрылась в непроглядной тени.

– Хос-с-спди! – сипло выдохнул впчатленный Ленчик.

В одной руке у него была спортивная сумка, другую он сунул в карман. Рискованно приподняв голову над астрами, я с интересом смотрела, что же он вытащит? Карманное распятие, дорожный набор осиновых колышков или пригоршню серебряных пуль?

Все оказалось проще и прозаичнее. Ленчик вытянул из кармана мобильник и после паузы в несколько секунд засипел в него:

– Зайка, я ничего не понимаю! Ты не поверишь, но они обе здесь!

– Зяма, живо, подвинь собаку поближе! – зашептал на дереве, под которым вытянулись мы с фальшглыбой, оператор Саша.

Я вспомнила, что у них с Зямой есть связь, правда, односторонняя: у Саши радиомикрофон, у Зямы – «ухо».

Братец команду принял и выполнил, «дохлая собака» на невидимой палке выдвинулась вперед и зависла над головой Ленчика. Теперь каждое слово, произнесенное нашим героем, записывалось.

– Говорю тебе, они обе тут! – настойчиво повторил он. – И парикмахерша, и твоя подружка! Нет, я не пьяный! И не сумасшедший! Клянусь, я только что видел их своими глазами! Одна на дорожке лежала, натурально, в толстом-толстом слое бетона, как «Сникерс». Все, как было, – и нога эта с красными ногтями, и чубчик полосатый... Да черт ее знает, откуда она взялась и куда подевалась, но это точно была она... Да какая галлюцинация! Хотя, может, и галлюцинация...

Эмоциональный монолог пресекся долгой паузой, голос Ленчика упал.

– Дуся, дуся, дуся! – ободряюще засвистела Трошкина, добавляя клиенту энтузиазма.

Во мраке ночи путеводными звездочками призывно засияли синие ксеноновые очи.

– А вторая-то! – охнул Ленчик, торопясь поделиться с телефонным собеседником своими впечатлениями. – Голова набекрень, вся в черном, только глазищи светятся!

Трошкина, услышав, что о ней говорят, с удовольствием вышла на бис. Ленчик попятился и с отчаянием сказал в трубку:

– Я не могу!

Его собеседник – похоже, личность авторитетная – явно произнес в ответ пламенную речь запретительного характера, потому что Ленчик безмолвно затряс головой, не соглашаясь со сказанным, но и не смея возразить. Во дворе стало тихо, и в этот момент из-за угла дома прогулочным шагом вышел Максим Смеловский. Очевидно, обманутый затишьем, он решил, что спектакль уже закончился, занавес задернут, и шел, совершенно не таясь.

– Нет, не могу! Я вернусь! – громко сказал Ленчик в трубку.

Он повернулся задом к безмолвно манящей его Трошкиной, шагнул на ступеньку крыльца, и в поле его зрения попал Макс. Смеловский замер. Прятаться было поздно, но существовал микроскопический шанс, что нам повезет, и в потемках Ленчик не разглядит неподвижную фигуру в темных одеждах. Обувь, джинсы, джемпер и бейсболка – все это у Макса было черным, но на груди его предательски белела стильная «гималайская» галочка. Ленчик застыл на одной ноге. Стало ясно, что нам не повезло, Ленчик Макса увидел. Смеловский малодушно зажмурился.

Это был самый драматичный момент нашего шоу! Ни явление народу фальшглыбы, фаршированной фрагментами манекена, ни даже выход синеокой горбуньи Трошкиной по произведенному на зрителя впечатлению не шли ни в какое сравнение с этой встречей. Я услышала, как за кустами горестно и испуганно ахнула Алка. У Зямы от волнения задрожали руки, и дохлая собака, зависшая в воздухе над головой Ленчика, затряслась, как чумная. Сама я затаила дыхание, оцепенела, и только мозг мой с немыслимой скоростью просчитывал варианты дальнейшего развития событий. Наиболее вероятным мне представлялся следующий сценарий: Ленчик при виде живого и здорового незнакомого мужика перестанет трусить, возмутится и устроит нашей самодеятельной труппе такой разгон с применением грубой силы, что впору будет позавидовать бесчувственности зацементированного манекена. Я оценила расстояние от крыльца, на котором могучим атлантом замер Ленчик, до клумбочки, в которой садово-парковой скульптурой застыла я сама, и почувствовала себя как никогда слабой и уязвимой.

– Как, уже?! – с отчаянием в голосе вскричал Ленчик, обращаясь к Смеловскому.

Это было очень неожиданно и непонятно, но Макс, как человек вежливый, не смог проигнорировать прямой вопрос. Что отвечать, он не знал, поэтому молча покивал – мол, да, уже!

– Так быстро?!

Макс развел руками – мол, извиняюсь, так уж вышло. При этом какое именно действие или событие столь огорчает клиента высокой скоростью своего развития, по-прежнему было неясно.

– Я не хотел! – отступая, неискренне сказал Ленчик. – Это не я! Почему за мной?

Макс пожал плечами. Драматическая сцена затягивалась, не становясь от этого более осмысленной.

– Не надо, – жалобно попросил Ленчик.

Голос его сделался тихим. Зяма в порыве не упустить ни слова вытянул удочку как можно дальше и... не удержал – уронил «дохлую собаку»!

Косматый черный ком бухнулся на Ленчика, выжав из здорового парня пронзительный мышиный писк. И началось!

Ленчик упал, «дохлая собака» тоже, на нее – и на Ленчика – прыгнул рычащий Бонапарт, на живого песика с козырька над крыльцом стайкой спикировало с полдюжины сбитых черепичин, и уже на них рухнул мой дорогой братец. В падении он громко кричал «Фак ю!» и не перестал этого делать даже после того, как увенчал собой образовавшуюся кучу-малу. В нижнем ее ярусе со слезой в голосе матерился Ленчик. Французский бульдог, оказавшийся в унизительной роли буферной прослойки между англоязычной интеллигенцией и отечественным люмпен-пролетариатом, бессловесно визжал и скулил, черепичные плитки стукались одна о другую, и только «дохлая собака», спасибо ей, помалкивала.

А вот Смеловский, к которому наконец вернулся голос, непонятно кому заорал:

– Держись! – разбежался, упал поперек Зяминого тела и загудел:

– Я держу! Держу! Держу!

– Дальше снимать или хватит уже? – невозмутимо поинтересовался с дерева оператор Саша.

– Тут хватит! – крикнула я. – Давай за мной!

– А я? Можно и мне с вами? – из кустов с хрустом и треском полезла компанейская девчонка Трошкина.

Не дожидаясь, пока они подойдут, я припустила к дому, обогнула ворочающуюся у крыльца кучу-малу и взбежала на крыльцо.

Дверь была открыта, в прихожей свет не горел, но в гостиной работал телевизор. В призрачном свете огромного экрана я увидела большое мягкое кресло, а в нем – мужчину в легких спортивных брюках и стильном джемпере модели «Гималайский мишка». Я узнала любителя модной одежды – это был Андрей Попов – и кинулась к нему, на бегу простирая руки. Вообще-то я девушка приличная и в другой ситуации не стала бы бесцеремонно хватать и щупать мужика, которого видела всего лишь второй раз в жизни, но на сей раз соображения приличия меня совершенно не волновали.

– Что с ним? – спросила запыхавшаяся Трошкина.

Я мяла и тискала вялую руку Попова в поисках пульса. С трудом нашла что-то похожее, умеренно обрадовалась и крикнула Алке:

– Жив еще! Вызывай «Скорую»!

– «Скорую»? Ладно, – подружка без вопросов потянулась за мобильником.

– А я в милицию позвоню, – успокаиваясь, сказала я. – Теперь уже можно.

– И даже нужно, – подтвердил невозмутимый Саша, вдвигаясь в дверной проем с камерой на плече. – Там этот тип, Ленчик, перестал визжать и сильно интересуется насчет чистосердечного признания. Спрашивает, будет ли ему смягчение вины.

– Конечно, будет! Я ему скажу! – вызвалась Трошкина, которая очень любит приносить людям хорошие вести. – Молодой человек, Леонард! Вы можете быть совершенно спокойны...

– Алка, костюмчик сними! – крикнула я, но торопыга-подружка меня не услышала.

Мы с Сашей замолчали, прислушиваясь. Во дворе стало тихо. Я вопросительно посмотрела на оператора.

– Успокоился, – сняв с плеча камеру и включив свет в комнате, сказал он.

И невозмутимо добавил:

– Надо будет сказать нашему Тарасу, что он молодца.

– Ну, что тут у нас? – отряхивая штаны, испачканные рыжей керамической пылью, в комнату вошел Зяма. – Еще труп? Нет? Чудесно. А это что? О! Ого! О-го-го! Дюха, ты обратила внимание на картины? Арт-нуво, и сплошь отличные работы!

При виде полотна, которое мне лично живо напомнило папулин кухонный фартук, каким он бывает по завершении приготовления праздничного ужина из десяти блюд, мой брат-художник забыл обо всем. История с убийствами его уже не занимала, теперь Зяма ломал голову над другим вопросом:

– Интересно, кто тут был дизайнером по интерьеру? Не наш человек, это точно, наш местный обязательно впарил бы хозяину пару-тройку собственных посредственных холстов! И не сам хозяин, это точно, у него вкусы были самые плебейские – вон, все книжные полки макулатурой забиты! Второй раз уже вижу такую качественную работу, знать бы, чья она...

А я Зяму не слушала, я читала записку, которая лежала на столе, придавленная пустым стаканом и детективом в мягкой обложке. На белом листе чернели буквы, складывающиеся в слова: «Машуля, милая, подожди еще чуть-чуть! Я очень, очень по тебе скучаю и сделаю все для того, чтобы приблизить нашу встречу! Уже совсем скоро! Целую крепко, твой Заяц».

– Что это было? Любовь-морковь? – посмотрев на записку поверх моего плеча, цинично спросил Зяма.

Морковь и заяц вполне сочетались по смыслу, но я не позволила фантазиям сбить меня с пути чистой логики.

– Ничего тут не трогайте, – предупредила я Зяму и Сашу. – Любовь любовью, но за попытку убийства кто-то должен ответить по всей строгости закона!

38

Милицию я вызвонила не какую попало – свою собственную. Капитан Кулебякин приехал не один, а с коллегами, и необходимость сохранять лицо помешала ему устроить мне такую сцену, какой я, по мнению милого, заслуживала. Тем не менее, когда один из оперов, шныряя по двору, споткнулся о забытую в астрах фальшглыбу, ору было столько, что я предпочла переждать скандал в дальнем уголке двора, под забором. Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания занятых делом оперов, мы с Трошкиной откатили туда нашу славную глыбочку, уселись на нее и принялись ждать высочайшего милицейского разрешения покинуть поле боя после победы Добра над Злом. Маску, под которой в этом раунде выступало Добро, мы операм не показали: присвистывающая кривошеяя Алка с ксеноновыми зенками понравилась бы им еще меньше, чем одинокая конечность в цементной глазури.

– Слышь, Кузнецова? – позвала Алка, издали наблюдая за Зямой.

Мой братец помогал санитару «Скорой» загрузить в машину носилки, на которых неподвижно вытянулся Андрей Попов. Судя по тому, что медики очень торопились с погрузкой, пациент был жив, но его босые ноги, торчащие из-под одеяла, смотрелись гораздо хуже нашей бутафорской стопы.

– Как ты догадалась, что Попов при смерти? – спросила Трошкина.

– В два приема, – честно ответила я. – Сначала я догадалась, что Ленчик принял нашего Макса в его черном наряде с гималайским орнаментом за Андрея Попова. А уж потом я нашла наиболее логичное толкование вопроса: «Как? Уже?!» Ленчик с перепугу подумал, что перед ним предстал не живой хозяин, а его беспокойный дух. А как такое могло случиться?

– Никак, – коротко ответила подружка.

– Ты говоришь, как нормальный человек, а Ленчик был не в себе. Ему одна за другой явились две женщины, хотя он точно знал, что они уже покойницы. И вот это его изумленное «Как? Уже?!» ясно говорило, что Попов тоже в скором времени должен покинуть мир живых. Вот я и заволновалась.

– Понятно, – кивнула Алка и перевела взгляд со «Скорой», которая уже выезжала со двора, на нестройный квартет у милицейской машины.

Денис Кулебякин и пара его товарищей пытались усадить в машину Ленчика, который милицейской настойчивости не замечал, так как был всецело поглощен исповедью. Руки у Ленчика были в «браслетах», и это не позволяло ему свободно жестикулировать, но мимика у кающегося грешника была богатая.

– Интересно было бы послушать, что он говорит! – призналась любопытная Трошкина.

– Рассказывает историю своей любви, – предположила я.

– Историю любви? Сейчас?! – не поверила Алка.

– Самое время, – убежденно кивнула я. – Ты хоть поняла, кому он звонил?

– Зайчику, – вспомнила подружка. – Но, наверное, не тому, который под елочкой?

– Под елочкой, под сосенкой, под дубиком и под грабиком! – хмыкнула я. – В заповедном кавказском лесу! Рассказать тебе сказку?

– Давай! – Трошкина уселась поудобнее, сложила ручки на коленках и приготовилась слушать.

– Жила-была в дремучих лесных дебрях Спящая красавица, – начала я. – Ну, красавицей я ее называю условно, до Софи Лорен ей было далеко, да и спала она не по-настоящему, а в переносном смысле. Шла по жизни с закрытыми глазами, не замечая того, что происходит совсем рядом. У красавицы был любящий муж и имелись деньги. И вот однажды...

– Если ты дашь красавице имя, мне будет проще следить за сюжетом, – предупредила Алка.

– Имя? Пожалуйста: Мария! Я и фамилию ее тебе скажу, если хочешь: Галкина. Так вот, однажды Марии пришлось уехать из дремучего леса в город, где она почувствовала себя очень неуютно. Город был большим, красивым, шумным – а Маша маленькой, тихой и невзрачной. Любящий муж решил устранить это несоответствие и устроил супругу в дорогую закрытую клинику, где квалифицированные специалисты в обстановке строжайшей тайны и полнейшей независимости от внешних раздражителей избавили Машу от ожирения и душевной дисгармонии.

– У любящего мужа на это были свои причины, я помню, – сухо сказала Алка. – Он хотел заполучить Машины деньги и с этой целью устроил аферу с подставной женой.

– Это была не единственная афера! – усмехнулась я. – Ты про Машу послушай. Полгода сидела она в клинике, при поддержке бригады косметологов, тренеров и психологов работая над собой. Лишенная телевизора, телефона, Интернета и роскоши простого человеческого общения. Единственным человеком, который навещал затворницу, был помощник ее мужа – Ленчик. Недалекий грубый парень, который прежде не особенно нравился робкой интеллектуалке Машеньке. Но в клинике Машенька изменилась...

– Короче, все ясно, в лесах был маленький выбор и никакой конкуренции, и Машенька закрутила роман с охранником, – перебила меня нетерпеливая Трошкина. – Давай дальше!

– А дальше все ясно, – сказала я. – Ленчик был в курсе затеи хозяина и по простоте душевной разболтал о ней своей новой подруге. Машенька узнала о том, что у нее есть дублерша, но ничего не успела предпринять: лже-Машенька как раз умерла! С этого момента у настоящей Марии практически не было шансов помешать мужу. Ведь можество людей, с которыми дублерша успела познакомиться за полгода, могло поклясться, что Мария Галкина, законная жена Андрея Попова, умерла и похоронена!

– А старые знакомые? – напомнила Алка.

– А старые знакомые не узнали бы новую Машеньку! Она ведь не зря столько времени торчала в клинике, из нее там другого человека сделали – и внешне, и внутренне. Нет, доказывать, что она и есть настоящая Мария Галкина, не стоило и пытаться. Вот Машенька и не пыталась! Она пустила в ход смелость и предприимчивость – те новые качества, которые ей прививали в «Фениксе», и сделала коварный план мужа частью собственного коварного плана.

– А какой у нее был план? – заинтересовалась Трошкина.

– Простой и великий, как поворот сибирских рек, – усмехнулась я. – Поменять все! Имя, внешность, характер, образ жизни и супруга.

– Да, если медики не постараются, Маша сможет объявить конкурс на роль мужа, – сказала Алка. – Знаешь, мне немного жалко этого Андрея Попова. Может, он и мерзавец, но жену свою любит так трогательно, что впору прослезиться.

Она и вправду шмыгнула носом, после чего наизусть процитировала:

– Машуля, ты умерла, а я так скучаю, что тоже хочу умереть, чтобы поскорее встретиться с тобой!

Меня эта сентиментальная чушь нисколько не растрогала.

– Трошкина, ты не только переврала текст, ты вообще все перепутала! – сказала я. – В записке ничего не было о том, что Машенька умерла. Ты забыла, что ли? Попов прекрасно знал, что его любимая жена жива-здорова. Или ты думаешь, что он смертельно тосковал по лже-Машеньке?

– Ой, а ведь и правда! – Алка растерянно захлопала глазками. – Погоди-ка... А чего ради он вообще пытался покончить с собой? Или... Он и не пытался, да? Это его Машенька-ромашенька с Ленчиком-горилленчиком снотворным на коньяке опоили и за самоубийство свое черное дело выдать пытались. А записочку ту скучающий Попов еще раньше написал без всяких мыслей о суициде и передал Машеньке с Ленчиком, так? Ну, ловкачи!

– Соображаешь, – скупо похвалила я подружку.

– Погоди-ка, погоди-ка... – забормотала Алка. – Я только вот что еще сообразила по поводу убийста Сигуркиной. У нас ведь нет никаких доказательств, что к этому причастен Андрей Попов! Мы-то думали, что охранник и его хозяин действуют заодно, а это, оказывается, не совсем так! Охранник Попова действовал заодно с его женой, а это значит...

– Ну? – с улыбкой превосходства подбодрила я новую претендентку на звание Мисс Детектив.

Алка в глубокой задумчивости мяла ладошками щеки.

– Ладно, я тебе подскажу, – сжалилась я. – Ты же мне подсказывала на контрольных по алгебре, а я добро не забываю. Трошкина, вспомни-ка ту ночь, когда побитый Зяма пришел к тебе за душевным и физическим утешением.

– Я ее не забыла, – краснея, призналась Алка.

– Отлично. И звонок какой-то крали помнишь?

– Конечно! Нахалка, она даже не поздоровалась, сразу с претензиями полезла: «Это не Инна!» Конечно, не Инна! Главное, звонит на мобильник Зяме, а сама тебя спрашивает, кретинка! – Подружку понесло.

– Да не она кретинка, Трошкина! – не выдержала я. – Это ты балда ревнивая! Та нахалка ни Инну, ни Зяму не спрашивала, она даже наших имен не знала, пока ты ей их не выболтала заодно с фамилией!

Я запищала, передразнивая подружку:

– «Нет, это не Инна, это Алла! А если вам Кузнецова нужна, то нечего звонить на мобильный ее брату!» А нахалка та, между прочим, только для того и звонила, чтобы узнать, чей это мобильный! У нахалки той в руках был чужой сотовый с незнакомым ей входящим номером.

– Что ты говоришь, я ничего не понимаю! – гордо заявила Трошкина.

– Нормальное явление! – фыркнула я. – Если бы понимала, что тебе говорят, то не перепутала бы имена! Тебе нахалка русским языком сказала: «Это Нина»! А ты что услышала? «Это не Инна»! Нина! Ни-на!

– Да какая Нина?!

– Сигуркина!!!

– Вы чего орете? – обеспокоенно спросил Зяма, заглянув к нам поверх забора. – Еще что-нибудь случилось? Нет? Тогда вы шагайте к машине, я уже готов ехать. Спать хочется – сил нет!

– Вот вечно ты спишь, а другие за тебя отдуваются! – накинулась на него Трошкина.

Зяма, не ожидавший нападения, отшатнулся и сверзился с забора.

– Кузнецова, ты сама балда! – Алка мгновенно поменяла противника и набросилась на меня. – Сигуркина никак не могла звонить Зяме в шестом часу утра! В это время она уже лежала в застывающем цементе!

– Правильно, – кивнула я. – Но телефона с ней в цементе не было! Его забрали те, кто ее убил. Забрали, залезли в память и увидели там Зямин номер.

– И что?

– А то! Зяма вскоре после похорон звонил Сигуркиной, чтобы успокоить ее. Мол, его собственная проверка показала: Машенька в гробу – самая что ни на есть настоящая. А Сигуркина в это самое время ехала в серебристом «Лексусе», который любезно подобрал ее у кладбищенских ворот. Водитель «Лексуса» и его пассажирка слышали разговор Сигуркиной и моего братца. Они поняли, что парикмахерша заподозрила подмену и уже понесла свои подозрения в народ, после чего сначала убили болтливую парикмахершу, а потом проявили интерес к личности ее собеседника, – обстоятельно объяснила я. – Дошло или нет? Тебе не Сигуркина звонила, а Машенька Галкина под ее именем! Сто процентов, Ленчик привез Галкину из лесу посмотреть на ее собственные похороны. Кто бы пропустил такое шоу?

– Вот теперь мне все-все понятно, – сказала Алка.

– Уверена, что еще нет! – ухмыльнулась я. – Кто Дашеньку Павелецкую убил, ты знаешь?

– Все знают: Балабон. Разве нет? – Трошкина снова заморгала, как совушка.

– Я думаю, что нет. Конечно, послушаем, что расскажет Денис...

– Он не расскажет! – вставила Алка.

– Расскажет! – уверенно кивнула я, поправив декольте. – Кающийся Ленчик, наверное, ментам и об этой части истории поведал. Я лично почти уверена, что Дашеньку убили все те же Ленчик и Машенька.

– Да зачем?!

– Из опасения, что она выдаст Галкину! Помнишь, в разговоре с «зайчиком» Ленчик сказал про Павелецкую: «Твоя подружка»? Я думаю, что Машенька и Дашенька были давними знакомыми, еще с провинциальных лесных времен. Просто Павелецкой не было в городе почти год, она уезжала в Москву и с подставной Машенькой пообщаться не успела. Приехала аккурат к ее похоронам!

– И что? Увидела «старую знакомую» в гробу и не заметила подмены? – усомнилась Алка.

– Нет, Дашенька говорила, что смерть сильно меняет людей, – вспомнила я. – Но я тебе не об этом хотела сказать. Тут Зяма час назад выдал гениальную мысль о том, что дом Андрея Попова, как и квартиру Дашеньки Павелецкой, декорировал очень необычный дизайнер. Обычный обязательно привнес бы в интерьер что-нибудь «из собственного» – хоть картинку, хоть скульптурку, хоть коврик для ног. Я нравы местных дизайнеров знаю плохо, но на Зяму в этом смысле можно положиться. А Машенька Галкина, по слухам, живо интересовалась современным искусством и неплохо в нем разбиралась.

– Намекаешь, что квартиру Павелецкой декорировала Галкина? – догадалась Алка. – Да, это доказывает, что они были близко знакомы.

– Я тебе больше скажу: я думаю, Машенька навестила старую подружку на другой день после «своих» похорон. Она была в квартире, когда пришли мы, и слышала, как Дашенька расспрашивала привратника о Зяминых статях. Точно, она это нарочно делала! Ни одна женщина не упустит возможности похвастаться перед подружкой завидным приобретением, неважно, алмазы это или новый кавалер.

– Дальше мы уже проходили, когда строили версию с участием Мистера Икс, – вспомнила Трошкина. – А тут, значит, Иксиха была...

– Девочки, долго вас ждать? – позвал от ворот Зяма. – Я так спать хочу, просто умираю!

– Вот, кстати! – встрепенулась Алка. – Не могу понять, зачем Машеньке понадобилась смерть Попова. Чем он ей мешал? Официально она ведь и так ему уже не жена была, «жену»-то он похоронил?

– Это я тебе потом объясню, ладно? – Я поднялась с фальшглыбы и кивком указала подружке на узелок, спрятанный под ближайшим кустиком:

– Постереги-ка...

Милицейская братия, похоже, уже справилась со своими делами и приготовилась отчаливать. Капитан Кулебякин медлил садиться в машину, внимательно оглядывал сад. Я помахала ему ручкой и пошла навстречу.

Денис при моем приближении сделал такое лицо, что гипсовый слепок с него запросто можно было бы использовать для отливки утюгов.

– Милый, – нежно сказала я, не обращая внимания на его чугунно-литейную физиономию. – Вы тут уже закончили? А теперь куда?

– Тебе это знать незачем, – отчеканил грубиян.

– В лесную косметологическую клинику «Феникс», наверное? В коттедж номер девять, да? – предположила я, безмятежно улыбаясь.

– О господи! – милый тяжко вздохнул. – И все-то ты знаешь! И во все-то ты лезешь! Много будешь знать – скоро состаришься! Инка, как человека тебя прошу: уймись! Езжай домой и ложись спать!

– Одна? – нарочито грустно спросила я.

Утюжок Денискиной физиономии мгновенно превратился в мягкий сладкий крендель.

– Я скоро вернусь, – пообещал милый.

– И все-все мне расскажешь? – Я потерлась щекой о его плечо.

– Кто кому расскажет еще! – Кулебякин снова вздохнул, но уже не так тяжко.

Я помахала платочком отъезжающему милицейскому транспорту, вернулась к Трошкиной и достала из-под кустика увесистый сверток.

– Все хочу спросить, что у тебя там? – Алка с интересом смотрела на узелок, скрученный из ее собственного бутафорского плаща.

– И все-то тебе интересно! И во все-то ты лезешь! Много будешь знать – скоро состаришься! – беззлобно проворчала я.

39

Чистосердечного раскаяния Ленчика хватило ненадолго. От всех признаний, сделанных в тот незабываемый вечер, он отказался уже на следующий день. Хорошо хоть, у нас осталась кассета с записью – какая-никакая, а все-таки улика! Правда, Денис сказал, что для обвинения в двойном убийстве этого мало.

Незадачливого афериста и любящего супруга Андрея Попова спасти не удалось, он скончался в больнице.

Мария Галкина исчезла из «Феникса» сразу после сумбурного ночного разговора с Ленчиком. Милиция ее не нашла и, я думаю, не найдет: бедняга Попов успел сделать для любимой новые документы (что определенно доказывает – он собирался дать своей Марии новую жизнь), а на какое они имя – не знает никто. Я видела на стенде «Их разыскивает милиция» возле райотдела листовку с портретом, составленным по показаниям специалистов «Феникса» – надо сказать, они не сделали из Галкиной исключительную красавицу. Лицо у нее симпатичное, но заурядное, таких кареглазых шатенок в любой восточноевропейской стране шестьсот тысяч на миллион. А если принять в расчет существующий выбор кроющих цветных линз, париков, декоративной косметики и мировые запасы силикона, то предел дальнейшему совершенствованию внешности Марии может положить только полное безденежье. Это внушает определенные надежды, но не всем.

Единственной хорошей новостью стало освобождение из-под стражи «лесного короля» Балабона. Беднягу отпустили, когда мой милый эксперт-криминалист обнаружил в машине, угнанной из подземного гаража дома по улице Нововасильевской, отличные «пальчики» Ленчика. По этому пункту следователю удалось прижать его как следует, так что Ленчик признался сначала в угоне «тачки», которую они с Галкиной умыкнули с целью незаметно скрыться с места преступления, а потом и в убийстве Дашеньки Павелецкой. Балабон, физиономия которого на тюремных харчах сильно осунулась и утратила былое своеобразие, оказавшись на воле, сразу же дернул за границу. Там ему уже не стать ни королем, ни даже самым захудалым баронетом, потому что продать свои российские лесные владения Попову он не успел.

Следствие установило, что Андрей Попов действительно намеревался прибрать к рукам состояние Марии Галкиной, но опустошить ее банковский счет не успел. Деньги так и лежат, пока нотариальный отдел фирмы «Гвоздика» разыскивает во всех странах мира (включая далекую Аргентину, где, по мнению господина Петридиса, избыточно много русских) наследников Попова и Галкиной.

Удивительная история случилась с состоянием самого Попова. Балабон пожелал, чтобы с ним расплатились наличной валютой, поэтому Андрей Попов в ожидании момента, когда он сможет распоряжаться деньгами жены, реализовал большую часть своих собственных активов и приготовил для Балабона задаток в евро. Очень и очень значительную сумму! Ленчик признался, что своими глазами видел спортивную сумку, битком набитую иностранными купюрами. Собственно, именно из-за этой сумки с деньгами и был убит несчастный Попов. Кажется, сумма, которой рассчитывали завладеть Мария и ее дружок, была вполне сопоставима с состоянием, потерянным Галкиной в результате мужней аферы. Увы, туповатый Ленчик проморгал момент, когда его хозяин перепрятал денежки из сумки в какое-то другое место. Когда Денис Кулебякин и его коллеги поинтересовались содержимым ручной клади задержанного Ленчика, оказалось, что в сумке лежат мягкие книжки из тех, которые серьезные люди пренебрежительно называют «чтивом», – главным образом детективы. Куда подевались деньги, выяснить не удалось.

Да! Совсем забыла: через несколько дней после возвращения бабули из «Феникса», где она основательно загостилась и также основательно похорошела, объявился сексуальный маньяк, о котором за всей этой кутерьмой мы вообще позабыли. Он сам позвонил мне и, робея, попросил о встрече. Я ему, конечно, не отказала, но пришла в лесополосу в компании Дениса и его друзей. Думаю, теперь кошмарные истории о преступлениях водниковского маньяка навсегда ушли в прошлое, и все глупые юные красавицы города могут совершенно спокойно спать, есть, пить и ездить в троллейбусах. Благополучное завершение этой истории особенно порадовало бабулю.

– Слава богу, Дюшенька! – повторяет она всякий раз, когда ей случайно встречается заурядной наружности мужчина в белой рубашке и синих джинсах – типичный сексуальный маньяк. – Теперь я могу быть спокойна, никто не будет преследовать тебя с преступными целями!

Вообще-то я в этом сильно сомневаюсь, так как знаю: где-то есть нехороший человек, который рано или поздно захочет меня найти и отнять у меня... нет, не жизнь. Надеюсь, что не жизнь. Относительно небольшой – килограмма на четыре с половиной – сиротский узелок, содержимое которого я лично трогать не собираюсь. Пусть себе лежит в тайнике на антресолях. Во-первых, это приманка, на которую должен клюнуть тот самый нехороший человек. А во-вторых, я молода, хороша собой, счастлива и вполне довольна жизнью.

Так зачем мне эти бешеные деньги?

Примечания

1

Читайте об этом в романе Е. Логуновой «Банда отпетых дизайнеров».

2

Читайте об этой детективной истории в романе Е. Логуновой «Статуя сексуальной свободы».

Content

Елена Логунова
СПОКОЙНО, МАША, Я ДУБРОВСКИЙ!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

Примечания