Елена Логунова

Руссо туристо, облико морале

Понедельник

1. Инка

Если бы Трошкина не накинулась на яблочный пирог, как голодный волк на аппетитную бабушку, я бы не отправилась на ночную прогулку в одиночестве. Но мы еще дома решили, что быть в Вене и не отведать знаменитый апфельштрудель – это преступление, а Трошкина у нас до противности законопослушная гражданка. Поэтому она самым добросовестным образом продегустировала все пять разновидностей прославленного пирога, изрядно опустошив витрину микроскопической кондитерской на Грабен, и какой-то из представленных образцов ее организму очень сильно не понравился.

– Что немцу хорошо, то русскому смерть! – перевернув пословицу, назидательно сказала я позеленевшей подружке.

Я тоже неслабо прошлась по буржуйской выпечке, но мой желудок благодаря постоянным тренировкам под руководством папы-кулинара сделался крепким, как перегонный куб алхимика. Поэтому я счастливо избежала затяжной экскурсии по общественным уборным австрийской столицы и не имела острой необходимости ограничить свою вечернюю программу стенами клозета.

– Не жди меня, Инка! Пойди погуляй, ночная Вена так прекрасна! – сдавленным голосом из гостиничного туалета благословила меня на одинокое странствие добрая подруга.

Она уединилась в клозете с тремя рулонами превосходной мягкой бумаги и буклетом, подготовленным для постояльцев администрацией гостиницы. В богато иллюстрированном издании содержалось множество интересной и полезной информации, что должно было отчасти утешить бедную Алку: сидя на горшке, она одновременно культурно росла и, будучи девушкой не жадной, через дверь делилась со мной наиболее любопытными фактами:

– Кузнецова, а ты знаешь, что в основе нашей гостиницы находится строение старинной кайзеровской конюшни?

– Не зря, значит, тут бегают эти жеребцы! – пробормотала я, заглядевшись на парней, которые как раз прошли под окном.

Парни были возмутительно красивые, словно с журнальной обложки. Один – смуглый брюнет с художественно растрепанными кудрями, второй – пепельный блондин с очами светлыми и дымчатыми, как опалы. Оба высокие, стройные, как пловцы олимпийской сборной, румяные и белозубые. Я почувствовала, что готова влюбиться без памяти, только с ходу не решила, в кого именно, а влюбляться без памяти сразу в двоих казалось мне немножко неприличным.

– Кулебякин назовет тебя абсолютно безнравственной даже в том случае, если ты закрутишь вдвое меньше романов, чем тебе хочется, – затейливо высказалась по поводу моих метаний отвратительно благонравная Трошкина.

Мой бойфренд, претендующий на почетное и ответственное звание жениха, милицейский эксперт-криминалист капитан Кулебякин изначально отнесся к моей идее совершить небольшое заграничное путешествие без всякого одобрения. Сам он ни в какие дальние страны отправиться не мог, потому что строгое милицейское начальство отказало ему отпуске. Я ехала не одна, а в компании старой верной подруги Трошкиной, но Кулебякина это утешало мало. Он предпочел бы, чтобы я взяла с собой кого-нибудь более зубастого, например его собственного бассета Барклая, чтобы тот облаивал моих иностранных кавалеров оптом и в розницу. В том, что новые поклонники за рубежами нашей родины у меня непременно появятся, милый не сомневался (и тут я была с ним вполне согласна). Причем особенно подозрительны моему ревнивому другу были именно граждане Австрийской Республики: Кулебякина откровенно настораживала национальная традиция называть каждого мужика сомнительным словом «герр». Он так и говорил мне, в сердцах сбиваясь на рычание:

– Далась тебе эта хер-р-ровая Австрия!

Так что Трошкина была абсолютно права: Кулебякин, узнай он о моих планах блицкрига на австрийском любовном фронте, был бы крайне недоволен. Впрочем, рассказывать милому капитану о своих курортно-туристических похождениях во всех интимных подробностях я не собиралась.

А зануда Трошкина могла бы удержать меня от морального падения на чрезмерную глубину, если бы взяла одного красавца себе. Увы, Алка все время поездки (уже второй день) натужно хранила лебединую верность своей великой любви – моему беспутному братцу Зяме. Хотя он-то расстался с Трошкиной с обидной легкостью и даже не отговаривал ее от поездки, которую моя бабуля со свойственной ей суровой прямотой назвала безумной авантюрой.

Бабуля никогда не бывала в Австрии, но категорически отказывалась считать ее спокойной цивилизованной страной. Репутацию этому государству испортили два человека: самый известный австрияк двадцатого века – Адольф Гитлер и современный маньяк с трудной для запоминания фамилией, долгие годы удерживавший в плену Наташу Кампуш. Душераздирающую историю этой венской девочки бабуля рассказывала раз сто – все надеялась отвратить меня от поездки в дикую Австрию, где с красивой белокурой малышкой может приключиться ужасная беда. Я действительно успела вернуться к привычному и родному цвету волос, которые до этого примерно полгода были черными как смоль. В сочетании со светлыми глазами это выглядело очень эффектно – я убедилась в этом на примере бравых пограничников, которые засмотрелись на мое брюнетистое фото в загранпаспорте, как на разворот «Плейбоя». Тем не менее драматическая история австрийской девочки Наташи меня не пугала. Хотя бы потому, что с моим ростом – сто восемьдесят сэмэ – я определенно переросла статус беспомощной крохи.

Это не помешало доброй бабушке накануне поездки окружить меня самым деятельным и утомительным вниманием. Она проверила мой чемодан на предмет вложения в него таких жизненно важных для заграничного путешественника предметов, как шерстяные носки, теплое нижнее белье, компас, фонарик и консервы «Завтрак туриста» – это я еще стерпела, хотя и предвидела неприятный разговор с пограничниками и таможенниками по поводу крайне подозрительной жестяной банки. Но когда бабуля собственноручно нашила на мои любимые стринги потайной кармашек для денег, я взбунтовалась.

– Ба! Я кто, по-твоему, чтобы валюту в трусы складывать?! – возмутилась я.

– Не хочешь в трусы – не надо, – на удивление кротко согласилась бабуля. – Клади в лифчик!

– Будто мне больше нечего туда положить! – фыркнула я.

На это заботливой родственнице возразить было нечего, но она еще долго при каждом мало-мальски подходящем случае пересказывала мне замшелые правила безопасной транспортировки наличных в нижнем белье и угомонилась лишь после того, как спрятала за подкладку моей куртки свою собственную карточку VISA – подкожные пластиковые деньги на черный день.

В чем-то мудрая бабушка оказалась права: я действительно чувствовала себя на чужбине гораздо более уверенно, нащупывая сквозь карман плотный прямоугольничек. То, что карта не моя, а бабулина, роли не играло: я крепко запомнила пин-код, он у нее очень легкий.

– Правильно, – уже в Вене, приятно богатой банкоматами, похвалила меня практичная Трошкина. – Запас карман не тянет. Поездки – дело непростое, самый удобный тур чреват непредвиденными тратами и проблемами. А денег на эту карточку ты добавила или там одна бабулина пенсия лежит?

Пришлось сказать, что я в отличие от некоторых не дурочка, и тогда Алка вынужденно признала, что я молодец.

– Подумаешь! Я еще и вышивать, и на машинке умею! – самодовольно мурлыкнула я, не уточнив, что машинка имеется в виду не швейная, а четырехколесная. И, продолжая набиваться на комплименты, ничтоже сумняшеся перешла на псевдоитальянский:

– Руссо туристо! Облико морале!

– Аморале! – ворчливо поправила Алка.

Ей, зануде, очень не понравилось, что по дороге со Стефанплац мы пару раз перешли улицу на красный свет, не дождавшись, пока тикающий, как взрывное устройство, светофор призывно позеленеет. Наладить прочные отношения с венскими светофорами нам пока не удалось. На второй день пребывания в столице Австрии я уже знала, что на местных светофорах бывают специальные кнопочки, но обращаться с ними еще не научилась. Между прочим, именно Алка погнала нас через дорогу, не дождавшись, пока я найду заветную кнопочку. Видите ли, ей показалось, что я выгляжу ужасно непристойно, когда ощупываю светофорный столб (по всей его длине) с усердием тайской массажистки, обрабатывающей VIP-клиента.

Поэтому я была даже рада возможности побродить по дивному ночному городу без своей унылой дуэньи.

Итак, в восьмом часу вечера, оставив Трошкину вдумчиво изучать интерьер туалетной комнаты в помпезном имперском стиле, я пошла гулять по Вене.

Прогулка в стиле «бизнес-туризм» затянулась надолго. С деловой частью программы я справилась быстро, а вот развлекательной наслаждалась без спешки.

Сумрак в расщелинах старинных улиц упоительно благоухал кофе, ванилью и цветущей сиренью. Льдисто сверкали витрины закрытых магазинов, тепло светилась позолота многочисленных статуй, горели свечи на столиках уличных кафе… Глазея, обоняя, внимая и впитывая, я без устали шагала по узким улочкам и часика через три поняла, что заблудилась.

– Дезориентирен? – притормозив рядом со мной, участливо спросил белый как лунь дедуля в щегольском плащике из неотбеленного льна.

– Есть немного, – призналась я, тщетно пытаясь сложить карту размером с добрую скатерть.

На весеннем ветру эта бумажная простыня развернулась, как лодочный парус, и возвращаться в исходное компактное состояние упорно не желала. К счастью, помимо туристической брошюры, у меня была черно-белая карта, скачанная из Интернета, и поутру добрый клерк из отеля отметил на ней мое временное трехзвездочное пристанище трагическим крестиком. К сожалению, названия второстепенных улиц на карте пропечатались нечитаемыми микроскопическими буковками. Впрочем, я не горевала по этому поводу – я же все равно не знаю немецкого. Я, если честно, и по-английски говорю примерно так же, как Пятница, взявший пару коротких уроков у Робинзона.

При таких условиях одинокая пешеходная прогулка по ночной Вене неизбежно превращалась в увлекательное приключение в многообещающем стиле «русский экстрим».

– Плиз, хелп ми, – с роскошным кубанским прононсом сказала я внимательному старичку. – Вер из май хотел? Итс Пента Вьен.

– Ингланд?

– Но, но! Рашн! – улыбнулась я.

То, что меня с таким африканским английским приняли за уроженку туманного Альбиона, резко повысило мою самооценку.

– Русиш?!

Узнав мою национальную принадлежность, австрийский дедушка чрезвычайно взволновался и незамедлительно поведал, что в молодые годы он был «зольдатен» и воевал в «Русланд».

– Дойчен зольдатен нихт капитулирен, – некстати вспомнила я, заодно сильно погрешив против мировой истории.

– Я извиняйтсь, – дедуля сначала покаянно понурил седую головушку, а потом по-своему попытался компенсировать моральный ущерб, нанесенный им когда-то всему советскому народу.

Народ, естественно, представляла я. Экс-зольдатен нежно взял меня под локоток и повел в нужном направлении.

Я шла и все сильнее волновалась – не о себе, нет! Седенький старичок в белых одеждах здорово походил на заиндевевшего богомола, обещающего отойти в мир иной с первыми осенними заморозками. Мне сделалось тревожно: а ну как от перепада температур и переживаний славному дедушке придет внезапный капут, а я даже не смогу вызвать «Скорую»?! Мобильник у меня был, но я не знала, как позвонить в неотложку. И спросить было не у кого: дед говорил только по-немецки. Я собрала в кучку все свои скудные познания в языке Шиллера и Гете, щедро сдобрила их фантазийными словесами в псевдоготическом стиле и, часто приседая в книксенах, проникновенно сказала:

– Прогулкен – даст из фантастиш, но шли бы вы, дедуля, на хаузен, битте!

Уж не знаю, как это прозвучало для немецкого уха, но дедок отстал. То ли умудрился меня понять, то ли остолбенел от удивления, что я вдруг заговорила человеческим голосом. Мы расстались очень довольные друг другом.

Кварталом позже на моем пути встретилась японская чета. Эти не знали даже немецкого, а у меня всегда было плохо с японским. После пятиминутной дискуссии на разных языках мы нашли одно общепонятное слово: Москва. Японцы очень обрадовались и по собственной инициативе препроводили меня в российское посольство.

– Данке шен! – поблагодарила я, царапая брусчатку в реверансе.

Будить российского консула я не собиралась. Во-первых, была уверена, что найду дорогу до отеля и без него. Во-вторых, у меня при себе не было паспорта, зато имелась твердая уверенность, что наш российский чиновник и за рубежом поинтересуется в первую очередь бумажкой, без которой я не человек, а нечто такое, чему место не в посольстве, а там, где засела хворая Трошкина.

Дождавшись, пока добрые японские люди уйдут восвояси, я обошла форпост отечества по периметру, попутно с интересом осматривая достопримечательности – фонтанчик и старинный православный собор. Очень симпатичная маленькая церквушка находилась в стадии реставрации: ее окружали строительные леса, на которые мне сразу же захотелось забраться.

В горные выси меня повлекло отнюдь не стремление к духовному росту. Я вспомнила, что видела что-то очень похожее на такую вот башенку с куполом-луковкой в правом верхнем углу окошка своего номера в комфортабельной имперской конюшне. По идее, приблизившись к куполу, я должна была увидеть отель. Это сильно облегчило бы дальнейшую навигацию в тихую гавань с удобной кроваткой.

Не теряя времени даром, я обежала церквушку, нашла вблизи заколоченной двери широкую наклонную доску-трап, поднялась по ней на леса и с самой верхотуры с интересом обозрела окрестности. Зрительная память меня не подвела: теплое трехзвездочное стойло, унаследованное мной и Трошкиной за лошадками Вильгельма Какого-то, обнаружилось совсем рядом.

– Ну все понятно! Спуститься, пройти квартал вперед, повернуть налево, подняться на мостик – и сразу за ним будет отель!

Я скоренько проложила курс и даже заготовила в дорогу подобие лоции, пощелкав в нужную сторону фотоаппаратом. Снимок мог сойти за карту местности.

Засмотревшись на дисплей камеры, где застыла вполне качественная цветная картинка – вид квартала с высоты комариного полета, – я не сразу заметила, что доски подо мной задрожали. А когда ощутила это, не сразу поняла причину сего внезапного волнения: мне подумалось, что почву сотрясает какой-то тяжелый транспорт. Я выглянула на улицу и…

Сильный удар чуть пониже спины отшвырнул меня с лесов, как лодочное весло – зазевавшуюся лягушку!

Падала я, будучи в полном сознании и абсолютном ужасе, поэтому мой полет ознаменовался воем, которого культурные столицы Европы не слыхали, наверное, со времен авиационных налетов Второй мировой. Я бомбой просвистела мимо трехэтажных лесов и за ничтожное мгновение до неизбежной встречи с землей малодушно отключилась.

2. Алла

В тот прекрасный апрельский день, полный света, радости и волшебной музыки Моцарта, ничто не предвещало беды. Я от души наслаждалась поездкой, и даже случайное недомогание не испортило впечатления от первых дней нашего пребывания в столице Австрии.

Тучи начали сгущаться ближе к вечеру. То есть погода нисколько не ухудшилась: вечер был дивный, теплый, ласковый, и я искренне порадовалась за подружку, которая отправилась на приятную прогулку. Однако время шло, вечер превращался в ночь, добропорядочные венцы перемещались в спальни, где облачались в уютные пижамы и теплые колпаки, фонари на улицах и площадях гасли, погружая сонный город во мрак… А загулявшей Кузнецовой все не было и не было!

Не скрою, я начала волноваться. Потерять счет времени, предавшись разнузданному шопингу, Инка никак не могла: все торговые точки давно закрылись. И утешительную версию о том, что она задержалась в какой-нибудь бюргерской пивной за дегустацией восемнадцати сортов австрийского пива, тоже пришлось отбросить после двадцати двух часов: к этому времени выпроводили посетителей даже самые долгоиграющие заведения венского общепита. Таким образом, я не знала, куда запропастилась моя подруга, и, к сожалению, не могла ей позвонить. Я весьма продолжительное время находилась в помещении, не оснащенном телефонной связью, и по не зависящим от меня причинам физиологического характера не могла из него выйти, чтобы взять оставленный на прикроватной тумбочке мобильник.

Такая возможность появилась у меня только в одиннадцатом часу вечера. К этому моменту мое самочувствие улучшилось, зато настроение ухудшилось, потому что Инка упорно не отвечала на мои звонки. Сама того не желая, я стала думать о грабителях, маньяках, всякого рода маргинальных личностях и разных генетических уродах, которыми должна быть богата старая Европа с ее многовековыми традициями близкородственных браков. Закрывая слезящиеся от ветра и горя глаза, я явственно видела белокурую красавицу Кузнецову прикованной к сырой стене подземелья мрачного готического замка какого-нибудь дегенеративного австрийского фон-барона.

Не в силах выносить состояние мучительной неизвестности, я вышла на балкон и некоторое время с тревогой обозревала окрестности, напрягая глаза в попытке разглядеть в подступившем к отелю мраке знакомую фигуру в приметной оранжевой курточке. Ее я так и не увидела, зато узрела неподалеку красивую церквушку, судя по архитектуре – православную. Я расценила это как знак свыше: до того момента я решительно не представляла, к кому обратиться с мольбой о помощи. Поделиться своей проблемой с персоналом отеля я не могла по причине незнания немецкого, а звонить русскоговорящим родным и близким в Екатеринодар не имело смысла – помочь они ничем не смогут, а волноваться будут еще больше, чем я. То ли дело добрый боженька, он, если захочет, и поймет, и подсобит!

– Господи! – прошептала я, устремив молящий взгляд на тускло золотящуюся луковицу купола. – Прошу тебя, пусть Кузнецова живой и невредимой вернется в отель, а то я так беспокоюсь, что просто убила бы эту идиотку!

Наверное, высшие силы нашли мою просьбу противоречивой – никакого отклика на нее я не получила. Я помолилась еще («Господи, наставь Кузнецову на путь истинный к гостинице!») и еще («Господи, дай сил мне и не дай их маньякам!»), но ситуация не изменилась. Рассудив, что мои молитвы скорее и вернее дойдут до отца нашего небесного, если я озвучу их непосредственно в храме, я живенько собралась, вышла из гостиницы и побежала к церквушке.

Увы, она была закрыта! Вокруг здания в несколько ярусов поднимались строительные леса. Я подошла к церкви близко, как смогла, – буквально уткнулась носом в кирпичную кладку – и не по канонам, но с большим чувством забормотала:

– Господи, на все воля твоя, спаси и сохрани странствующую Кузнецову, укажи ей дорогу к отелю и с опережением обрушь свою карающую десницу на головы злоумышленников, которые могут…

Закончить фразу я не успела, ибо в следующий миг получила немедленное подтверждение того, что даже всевышний не свободен от мужского шовинизма и придерживается принципа: «Выслушай женщину и сделай наоборот». Воистину, первочеловек Адам был сотворен им по собственному образу и подобию!

Краем глаза я заметила стремительно надвигающуюся тень, и чья-то увесистая десница обрушилась на мою собственную голову.

Если бы не привитая мне покойной бабушкой похвальная привычка носить головные уборы, мой череп мог бы серьезно пострадать от соприкосновения с кулаком злодея. К счастью, на мне была мягонькая трикотажная шапочка, которую я на подходе к церкви ассоциативно – для пущего сходства с монашенкой в клобуке – накрыла стеганым капюшоном плаща. Двойная амортизация уберегла от черепно-мозговой травмы, но и напавшего на меня негодяя я не увидела: от удара шапка сползла на левый глаз, а правый закрыл покривившийся капюшон. Пока я с ревом и воем освобождала себе обзор, злодей исчез, как будто его и вовсе не было. Но шишка, стремительно созревающая на моей голове, и левое ухо, горящее огнем, как пирожок с пылу с жару, свидетельствовали об обратном.

– Ах ты, гад! – размазывая по лицу слезы, тушь, тени и помаду, вскричала я. – Ну уж нет! Я этого так не оставлю!

По причине тесной многолетней дружбы с потомственной авантюристкой Кузнецовой у меня не всегда получается быть добропорядочной гражданкой, но в идеале я к этому стремлюсь. Я исправно плачу налоги, хожу на выборы, не нарушаю правила дорожного движения, сигнализирую куда надо о подозрительных личностях и предметах. Разумеется, даже в чужой стране я не могла пройти мимо такого вопиющего нарушения закона, порядка и мирного течения жизни, как неспровоцированное нападение уличного хулигана на одинокую беззащитную интуристку!

Я вспомнила, что рядом с красивым особняком российского посольства видела представительного мужчину в полицейском форме, и побежала сигнализировать.

3

Катя?

В оглушительной тишине надо мной слева направо проплыл призрачно сияющий радужный шар.

– Это что? НЛО? – без особого удивления прошелестел мой внутренний голос.

Светящийся шар неспешно пролетел в обратном направлении. Я поморгала, стряхнула с ресничек слезинки и опознала в предполагаемом НЛО большую электрическую лампочку. Стеклянная груша на длинном шнуре свисала с лесов и медленно раскачивалась.

Я заворочалась, и ватную тишину распорол противный скрип, неприятно напоминающий о пружинах продавленного дивана. Я поднялась, огляделась и обнаружила под собой проволочный стог, под давлением моего тела превратившийся в подобие большого птичьего гнезда.

– Где я? – услужливо подсказал реплику внутренний голос.

Я послушно огляделась. Справа от меня высилась каменная башня в тройном кольце строительных лесов, слева поднималась баррикада из бумажных мешков, содержимое которых было обозначено словом на незнакомом мне языке. Слово было длинное, как товарный состав, и при попытке озвучить его травмировало мой речевой аппарат колючками многочисленных согласных. Ни малейшего смысла в этих неуютных фонемах я не уловила.

Кряхтя, как старая бабка, я встала, отряхнула одежду. Сунула руки в карманы куртки и убедилась, что они пусты.

– Ну вот, приехали! – ахнул мой внутренний голос. – Тебя ограбили!

– Кто? – закономерно поинтересовалась я и снова огляделась.

Вокруг не было ни души.

Я не поленилась обойти башню кругом и минут десять бродила среди мешков, ящиков и холмиков, заботливо укрытых полиэтиленом, спотыкаясь о них же и все больше проникаясь мыслью, что делаю что-то не то.

– Слушай! – позвал меня внутренний голос, когда я завершила круг почета и пришла к своему опустевшему проволочному гнезду с другой стороны. – Может, лучше пойдем отсюда?

Это предложение мне понравилось, но показалось недостаточно конкретным, и я попыталась уточнить:

– А куда?

– Ну… Куда-нибудь, – растерялся внутренний.

И тут я почувствовала, как по позвоночнику вереницей побежали мелкие мурашки. Никакого представления о том, как я попала на эту стройку, у меня не было!

– Может, ты вылупилась из этого проволочного кокона? Как птенец из яйца стальной птицы! – зло съязвил откровенно напуганный внутренний голос. – Тогда со временем из тебя вырастет самолет! Натренируешься наматывать круги вокруг башни и станешь чартером!

Этот идиотский треп лишил меня остатков душевного спокойствия. Отвесив могучий пинок предполагаемому самолетному гнезду, я в гневе и страхе гаркнула:

– К черту подробности!!!

И, когда внутренний голос испуганно заткнулся, дрожащим дискантом спросила о главном:

– Кто я?!

Я не сомневалась, что видала в своей бурной молодой жизни всякое, но это ощущение тотальной потерянности сравнить мне было не с чем. Думаю, даже Машенька, заплутавшая в диком лесу вблизи секретной резиденции трех медведей, чувствовала себя не в пример уютнее.

– Как это возможно, вообще не знать, кто ты такая? – возмущался мой внутренний голос. – Соберись с мыслями, сосредоточься и вспомни!

– Не могу, – с трудом сдерживая слезы, призналась я.

Ни имени своего, ни адреса – вообще ничего такого персонального! – я не помнила, хоть убейте! При этом, что интересно, базисные и абстрактные безличностные знания и навыки остались при мне. Я могла прочитать буквы на мешках и помнила, что они называются латинскими. Я узнала в здании, вокруг которого пробежала стометровку, культовое сооружение, архитектурно соответствующее канонам христианской православной церкви. Я знала о гипотетическом существовании в обитаемой Вселенной НЛО и умела отличать от них грушевидные электрические лампочки. Я даже Большую Медведицу в небе опознала без труда!

– Так, судя по звездам, ты на планете Земля, где-то в Северном полушарии, – внутренний голос перестал истерить и заговорил конструктивно. – Интересно, что это за страна?

– Россия? – предположила я, поглядев на церковь.

– Европа! – уверенно возразил внутренний. – Смотри, как аккуратно ближайшие березки противокомариной сеточкой укутаны, чтобы, значит, их штукатуркой не заляпали.

Я привстала на цыпочки, посмотрела на черепичные крыши невысоких домов:

– Чехия? Или Польша?

Но тут же вспомнила бесконечное слово, напечатанное на мешках, и окончательно определилась:

– Это Германия или Австрия, точно! Такими длинномерными словесами отчаянно грешит именно немецкий язык!

– Итак, ты немка, – постановил внутренний голос и надолго замолчал.

Я тем временем на глазок прикинула свой рост – не меньше ста восьмидесяти сэмэ, оценила золотистый колер локонов и долго таращилась в полированный пятачок металлической пуговицы на манжете, выясняя, какого цвета у меня глаза. Вроде бы светлые.

– Рослая, белокурая, голубоглазая – типичная арийка! – взбодрился мой внутренний голос. – Как тебе имя Гретхен, ничего не говорит? Нет? Может, какое-нибудь другое германское имя в памяти всплывает? Что-нибудь особенно близкое и родное?

– Какая-то ерунда всплывает, – вздохнула я. – Клара Цеткин, Роза Люксембург, Инесса Арманд… А из сколько-нибудь родного и близкого германского только фрекен Бок, но это точно не я, у нее Карлсон был, а я одинока как перст. Торчу на этой стройке, как стремянка!

Ужасно захотелось заплакать.

– А ну не ныть! – прикрикнул на меня внутренний голос. – Где хваленый нордический характер? Давай думать, как прелестная немецкая фрейлейн могла оказаться одна на стройке. Может, ты местная ночная сторожиха?

– Еще чего! – возмутилась я. – Я отчетливо чувствую, что гораздо выше этого!

– Так, может, ты прораб или еще какой ценный строительный кадр? Вот у тебя и курточка оранжевая, как жилет дорожного рабочего!

Я снова покосилась на пухлые мешки в неудобочитаемых печатях:

– Будь я квалифицированным строителем, наверняка знала бы, чем набиты эти чувалы!

– Логично, – огорченно согласился внутренний.

Он немного помолчал и предложил, старательно сдерживая растущую панику:

– Давай подытожим, что мы имеем. Ты знаешь буквы, но не понимаешь слов, которые из них состоят. У тебя нет ни денег, ни документов, а ночуешь ты на стройке, лежа на бухте проволоки. Это все минусы. В плюсах у тебя гренадерский рост, роскошные золотые волосы и голубые глаза. Так что же получается?

– Получается, что я слабоумная бездомная Лорелея! – Я раздумала реветь и закатилась истерическим смехом, который только подтвердил эту версию.

Дикий хохот унесся прочь на крыльях свежего ночного ветра. Отсмеявшись и осушив слезы манжетами курточных рукавов, я взяла себя в руки и принялась сосредоточенно искать подсказку для решения сложносоставного вопроса: «Кто я, откуда, почему и зачем?»

Искала я ее в карманах, коих у меня оказалось восемь: пять на джинсах, два на куртке и еще один, декоративный, на голенище правого сапога.

Порадовали штаны – такие тугие, что сунуть руку в карман на попе стоило мне труда. Зато я нашла артефакт – небольшую квадратную фотографию в плотной бумажной рамочке. На ней была запечатлена светловолосая гражданка, улыбающаяся широко и бессмысленно, как разомлевший Чеширский Кот.

– Это я, что ли?

Отражение в курточной пуговице не позволяло с уверенностью отождествить себя с блондинкой на фото. Местность, на фоне которой снялась улыбчивая гражданка, я не узнала, но это явно была оживленная городская улица, забитая народом. Пешеходы шли по ней плотным строем, какая-то брюнетистая личность буквально висела у блондинки на плечах – растрепанная черноволосая голова запятнала картинку, как чернильная клякса.

Покрутив снимок так и сяк, я вернула его на место и продолжила ревизию. Очень скоро во втором заднем кармане нашлась серебристая бумажка, явно пережившая машинную стирку и скрутившаяся в тугой комочек в форме малюсенького веретена.

– О, это может быть еще одна ценная находка! – обрадовался мой внутренний голос.

Качественные, явно не копеечные джинсы, туго облегающие мою нижнюю половину, стерильной чистоты среди своих несомненных достоинств не числили – стирали их не сегодня и даже, наверное, не вчера, так что бумажное веретенце, несомненно, являлось материальным доказательством реальности моей прошлой жизни, а потому заслуживало внимательного изучения. Я крайне бережно развернула его и после долгих раздумий решила, что это какой-то билетик. Какой именно, понять не удалось. Но не в партер Большого театра, это точно. Скорее всего, на проезд в общественном транспорте: на хорошо отстиравшейся бумажке еще угадывались очертания не то вагона, не то фургона.

– Значит, ты не богатенькая дамочка, раскатывающая на лимузинах, – огорчился внутренний голос.

Я спрятала не сильно порадовавший меня билет поглубже в курточный карман и неожиданно нащупала в мягких внутренностях верхней одежды нечто гораздо более твердое, нежели гусиный пух, – постороннее вложение больше походило на фрагмент гусиного клюва.

– Спокойствие, только спокойствие! – сказала я себе, осторожно ощупывая непонятное затвердение дрожащими руками.

Я сняла куртку, встала точно под лампочкой, рассмотрела внутренние швы пуховика и довольно быстро обнаружила прореху, аккуратно заштопанную старомодным стежком «назад иголочкой». Ножа или ножниц у меня не было, но акриловый ноготь успешно их заменил. Покопавшись за подкладкой, я вытащила пластиковую карточку и крепко зажмурилась, не решаясь на нее посмотреть.

Если бы это оказался карманный календарик, или ярлык с указанием желательного режима стирки куртки, или дисконтная карта Гуанчжоуской фабрики плащевых и зонтичных изделий, или памятная пластинка с гравировкой «Из Китая – с любовью!», я бы умерла на месте от жестокого и нестерпимого разочарования. Но небеса сжалились надо мной: это была кредитная карточка VISA «Бета-банка», хитрый вензель которого был красиво вписан в ностальгический пейзаж с березками. Я едва не прослезилась, но вид вереницы серебристых буковок, выдавленных вдоль нижнего края карты, вернул мне солнечную улыбку. Теперь я знала, как меня зовут:

– Оказывается, я Катерина Разотрипята!

– Сочувствую, – бестактно ляпнул внутренний голос, испортив всю радость.

Я крякнула и посмотрела на серебристые буковки с легкой тоской. Случалось мне слышать еще менее благозвучные ФИО, но и Катей Разотрипятой по собственной воле я бы нипочем не стала, это точно. Значит, Разотринога, тьфу, пята, я не по мужу, это моя девичья фамилия. Так сказать, родовое проклятие, унаследованное от предков, которых я, надо полагать, очень сильно люблю, иначе непременно сменила бы трагикомическое отчее имя в день получения паспорта. Я почувствовала желание срочно выйти замуж за первого встречного с непритязательной фамилией Иванов, Петров или Кузнецов. С поправкой на актуальную географию – Иохансон, Петерс или Шмидт (Мюллер, Борман, Штирлиц и Шелленберг тоже сгодились бы).

Впрочем, никаких таких реальных знакомых у меня не было или же я их просто не помнила. Поэтому мои матримониальные мысли были абстрактными, чистыми и прекрасными, как букет флёрдоранжа.

Внезапно на этом красивом и нежном ментальном фоне грязным пятном вздулся ядерный гриб дикой ярости. Я случайно посмотрела на спину куртки, которую машинально вертела в руках, и увидела на ней четкий отпечаток ребристой подошвы!

– Ах вот оно что! – моментально взбесилась я.

Темный отпечаток был не грязный, просто мокрый. Курточная ткань просыхает быстро, значит, кто-то дал мне пинка совсем недавно. А перед этим наступил на мокрое место.

Я быстро огляделась. Вокруг не было никаких луж, и ближайшая ко мне водосточная канава была сухой, как спирт в таблетках. В поисках водоема, где намочил копыто лягнувший меня мерзавец, я еще раз обежала церквушку. Не поленилась даже залезть на леса – и правильно сделала: перевернутая плошка с откисавшим в ней шпателем нашлась именно там. Вода уже впиталась в доски, осталось только мокрое пятно, но мне и этого было достаточно. Выглянув с лесов, я увидела внизу свой помятый проволочный стожок и сразу же поняла, как все было. Значит, я стояла вот тут, а он подскочил сзади, толкнул меня ногой, и я бухнулась с трехметровой высоты, не сломав себе шею только благодаря своевременной встрече с чудесной, замечательной, прекрасной проволокой!

– Шею не сломала, но башкой ударилась и память потеряла! – напомнил внутренний голос.

– Слушай! – задумалась я. – Если этот ногастый гад хотел меня убить, значит, он имел на то серьезную причину? Знать бы, какую… Наверное, у него ко мне что-то личное? То есть он неплохо со мной знаком и…

– И если он тоже не потерял память, то знает о твоей жизни гораздо больше, чем ты сама! – договорил смышленый внутренний.

– Значит, нам имеет смысл познакомиться заново! – подытожила я и с риском повторно сверзиться с лесов высунулась подальше, чтобы оглядеть окрестности из-под ладошки.

Была надежда, что лягастый-ногастый не успел далеко уйти, и я поклялась себе найти его.

Ничего особенного для этого делать не пришлось, он нашелся сам. Я услышала, как скрипнули доски, обернулась и увидела поднимающегося на леса мужчину в темной одежде – то ли в синем, то ли в коричневом, я не присматривалась. Меня интересовала главным образом его обувь. На ногах у незнакомца были кроссовки. Можно было не сомневаться, что подошвы у них ребристые!

– Он чуть вошел – она узнала, вся обомлела, запылала и молча молвила: «Вот Он!» – внутренний голос очень удачно прокомментировал ситуацию стихами, автора которых я запамятовала.

И еще добавил с невольным уважением:

– Смотри, какой упорный гад! С первого раза укокошить тебя не смог, пришел еще раз попытаться!

– Это мы еще посмотрим, кто кого укокошит, – свирепо пробормотала я и приготовилась атаковать первой.

4

Лео Амтманн на выходе из участка притормозил у торгового автомата и с вожделением засмотрелся на молочную шоколадку с изображением дойной коровы. Это была его ошибка. По мнению Марты, Лео вообще следовало забыть о любимых сладостях, которые – вкупе с любимым пивом – к двадцати шести годам наградили его круглым животиком. В присутствии жены Лео на шоколадки даже не смотрел, тихо радуясь, что Марта не предала анафеме и пиво. С Марты сталось бы объявить мораторий на употребление любого неугодного ей продукта без учета мнения Лео – характер она унаследовала от отца. До свадьбы влюбленный Амтманн этого как-то не замечал, но спустя полгода после похода к алтарю начал терзаться вопросом: какого черта он взял в спутницы жизни женский вариант лейтенанта Бохмана?!

Если честно, Лео думал, что новое родство даст ему шанс дожить до пенсии, не скончавшись от раннего инсульта в момент очередной служебной головомойки. Надежда не оправдалась, скандалист и придира Бохман начал тиранить бедолагу Амтманна вдвойне: и как начальник, и как родственник.

Определенно, Лео не следовало задерживаться в коридоре. Его смена закончилась, и он имел полное право на ночной отдых, который обещал быть особенно спокойным и приятным, потому что потомственная тиранша Марта уехала в Зальцбург на свадьбу двоюродной сестры. Однако лишняя минута промедления все испортила.

– Лео, сынок! – добрым голосом сытого тигра позвал Бохман, выглянув из своего стеклянного кабинета. – Собрался уходить?

По мнению Амтманна, вопрос был риторическим и не заслуживал ответа, но он все-таки кивнул.

– Зайди на минутку! – сказал Бохман и скрылся в своем террариуме, даже не дождавшись ответа.

Он нисколько не сомневался, что Лео безропотно подчинится, и оказался прав.

– Да, Вальтер? – Амтманн послушно заглянул в кабинет.

Назвав лейтенанта по имени, он тем самым прозрачно намекнул, что рабочий день закончен и они двое уже не начальник и подчиненный, а тесть и зять.

– Лео, видишь эту милую молодую даму?

Лео повертел головой, но никого такого не увидел. Помимо самого лейтенанта, в кабинете были еще какой-то гном в плаще с капюшоном и незнакомый усатый парень в форме постового. Из них двоих на милую молодую даму гораздо больше походил именно постовой.

– Вот она! – сердито покраснев под вопросительным взглядом Амтманна, сказал он.

Лео повнимательнее присмотрелся к затененному капюшоном узкому личику в разноцветных разводах косметики и неуверенно кивнул.

– Эта милая молодая дама утверждает, что на нашем участке на нее было совершено разбойное нападение! – сообщил Бохман, интонацией выразив откровенное недоверие к словам милой гномовидной дамы.

Солидаризируясь с шефом, Лео высоко поднял и выгнул брови эмблемой «Макдоналдса». Их участок располагался в респектабельном районе и считался очень спокойным. Слава местечка, опасного для сколько-нибудь милых дам, могла повредить ему в глазах туристов и торговцев недвижимостью. А Лео с Мартой как раз подумывали о том, чтобы продать свою маленькую квартирку и купить жилье чуть подальше от центра, но попросторнее. Лейтенант и его зять сцепились многозначительными взглядами и замолчали.

Постовой нетерпеливо взглянул на часы и нервно заговорил:

– Эта дама, – Лео мысленно отметил, что он не назвал ее ни молодой, ни милой, – гуляла у закрытой церкви вблизи русского посольства. Она утверждает, что в тот момент, когда она взывала к господу и его ангелам, ее ударили по голове.

– Какое кощунство! – неискренне возмутился Бохман, сам систематически проявляющий крайне непочтительное отношение к господу и всем его ангелам.

В приступе гнева лейтенант массово метал в небеса тяжкие ругательства, способные основательно проредить стаю крылатых серафимов.

– Фрау ударили по голове? – повторил Лео.

– Я фрейлейн! – плаксиво поправила гномша, продемонстрировав знакомство с азами местного этикета.

– Фрейлейн говорит по-немецки? – оживился лейтенант.

– Фрейлейн говорит только по-русски, да и то невнятно, гораздо лучше фрейлейн ревет и хватает за руки полицейского! – с досадой сказал постовой и одернул на себе мундир. – Господа, позвольте откланяться! Я не могу надолго оставить свой пост!

Он быстро вышел, козырнув лейтенанту, кивнув Лео и адресовав холодное «ауфвидерзеен» фрейлейн Гном. Эта условно милая дама осталась сидеть.

Амтманн прищурился.

Поверить в то, что фрейлейн подверглась нападению, было нетрудно: она выглядела так, словно ее били по голове не один раз. Из-под перекосившегося капюшона выглядывала вязаная шапочка, к пуху которой припутался сухой березовый лист. Одежда милой русской гномши была перепачкана серой цементной пылью, а из кармана плаща свесилась широкая белая лента. Присмотревшись, Амтманн с удивлением узнал в ней туалетную бумагу.

– Лео, сынок! – лучась добротой, как весеннее солнышко, сказал тем временем Бохман. – Не в службу, а в дружбу: проводи милую фрейлейн до ее отеля и загляни на ту строительную площадку. Мы не можем оставить без внимания жалобу иностранной туристки.

Амтманн мысленно застонал и обругал себя теми самыми словами, которые с избытком имелись в лексиконе его тестя. Какого дьявола он не убежал домой, пока была такая возможность?! Лео прекрасно понял все резоны Вальтера Бохмана. Доброе имя района, конечно, было лейтенанту небезразлично, но он не случайно повесил это поручение именно на Амтманна. Наверняка это ревнивая дурочка Марта попросила своего папочку поплотнее занять Лео службой на те дни, пока она будет в отъезде. Чтобы, значит, он не посвятил свободное время каким-нибудь недостойным занятиям!

– Ты все равно будешь идти мимо посольства, – с улыбкой добавил Бохман.

Тут Амтманн скрипнул зубами и с трудом удержался от напоминания, что ему не пришлось бы идти пешком мимо русского посольства к станции метро, если бы Марта с ее мамочкой не укатили в Зальцбург на машине Лео! Однако ссориться со старшим по званию и семейному статусу Бохманом Амтманну было не с руки.

– Конечно, Вальтер, я все сделаю, – сказал он и посмотрел на фрейлейн Русиш Гном с плохо скрытой неприязнью.

Милая стукнутая дама, даром что травмированная, шагала резво, так что до отеля они дошли быстро, скоротав время за подобием светской беседы. Фрейлейн безостановочно лопотала по-русски, поминутно пытаясь ухватить Лео за рукав и заглянуть ему в лицо. Амтманн на непонятные ему вопросы «Кто же должен за это отвечать?» и «Кто мне в этом поможет?» односложно отвечал по-немецки:

– Я, я!

Он знал, что умалишенных злить неразумно, гораздо безопаснее с ними соглашаться. Гномша действительно заметно успокоилась, приободрилась и в просторный холл отеля вошла, распрямив спину и сложив бледные губы в призрачную сомнамбулическую улыбку. Учтиво сопроводив ее до лифта, Лео затем вернулся к портье и попросил его присматривать за придурковатой русской туристкой, имеющей обыкновение совершать подозрительные ночные прогулки по достопримечательностям культурной столицы с рулоном пипифакса в кармане.

Осматривать стройку Амтманну откровенно не хотелось, но он обещал Бохману, что сделает это, и чувствовал внутреннюю потребность сдержать слово.

Вблизи реставрируемого объекта никого не было, даже сторожа, хотя его присутствие как раз не помешало бы. Хозяйственный Лео заметил явственные приметы того, что заведенный на площадке порядок весьма далек от образцового: разваленный штабель мешков со штукатуркой, помятая бухта строительной проволоки… А потом ему показалось, что по доскам над его головой кто-то ходит. Стараясь не шуметь, Лео поднялся по трапу на первый ярус – там было пусто, и он полез выше, мельком пожалев о том, что перед уходом из участка переоделся в штатское и оставил в шкафчике свой пистолет. Кто мог прятаться в двенадцатом часу ночи в густой тени на верхотуре строительных лесов? Только псих, лунатик или злоумышленник.

Амтманн полностью убедился в своей правоте, когда из темной ниши на него выскочила долговязая фигура. Пробежав по качающейся доске с грацией лунатика, она с ловкостью футболиста подсекла Лео подножкой и, когда он упал, прыгнула на него сверху, схватила за воротник, пару раз стукнула головой о доски и при этом с настойчивостью законченного психопата вопрошала:

– А ну говори, гад, кто ты такой и кто я такая?!

Смысла вопроса на незнакомом языке Лео не понял, а потому не стал терять время и силы на беседу и успешно реализовал на практике навыки борьбы, полученные в спортивном классе полицейской школы.

5. Катя

Ночка выдалась нескучная и такая познавательная – куда там университетскому семестру! Открытия следовали одно за другим, и все не те, что нужно!

Когда мужик, которого я уже начала допрашивать в бестрепетной гестаповской манере, ловко перевернулся, опрокинув и придавив меня, я поняла, что сильно переоценила свою физическую подготовку. Через минуту, на протяжении которой я получила пару оплеух и вынужденно приняла унизительную коленопреклоненную позу с заломленными руками, мой победоносный противник звякнул куда-то по мобильнику. В прозвучавшей короткой речи на немецком я разобрала слово «полицай» и поняла, что произошла ужасная ошибка. Я приняла за злоумышленника добропорядочного бюргера, забравшегося на леса с какой-то вполне невинной целью! Правда, такую цель я придумать не смогла, хотя посветила этому все время нашей короткой поездки в машине с мигалкой. А по прибытии в участок стало ясно, что бюргер мой не просто вызвал полицию, он сам полиция и есть. Таким образом, моя ошибка могла квалифицироваться как нападение на представителя закона и при данной трактовке «тянула» на пару месяцев (если не лет!) пребывания в режимном австрийском заведении.

– Не нравилось тебе амплуа бездомной идиотки, теперь примерь на себя роль тюремной арестантки! – застращал меня внутренний голос.

Я крепко загрустила, а когда вспомнила, что не располагаю не только документами, но вообще почти никакими сведениями о собственной личности, совсем упала духом. Если австрийская Фемида окажется суровой, меня посадят за налет на полицейского, а если она проявит гуманизм – я окажусь в каком-нибудь местном богоугодном заведении для психов. Ни один из вариантов не казался мне привлекательным. Я взяла себя в руки и напрягла мозги и внутреннее зрение, пытаясь найти в туманном будущем более приятную перспективу. К счастью, господа полицейские мне не мешали. После того как я на пару десятков заданных мне вопросов с подкупающей готовностью дала один и тот же ответ: «Моя твоя нихт ферштеен!» – меня оставили в покое. Если я правильно поняла, для продолжения этого увлекательного разговора был вызван переводчик. В ожидании его прибытия я сиротливо сидела на жестком стульчике у края стола, за которым устроился пленивший меня полицейский в штатском. Физиономия у него была такая же мрачная, как у меня. Похоже, он тоже не считал нашу встречу приятной.

– Может, попытаешься завербовать его в союзники? – встрепенулся внутренний голос.

– Как? – безнадежно вопросила я.

– А то ты не знаешь, как молодая красивая девушка может привлечь на свою сторону молодого здорового мужчину!

Я прислушалась к своим ощущениям. Они настойчиво подсказывали, что я очень хорошо знаю, как привлекать на свою сторону мужчин. И мне не надо было долго думать, о какой именно стороне в данном случае идет речь – я уже была ориентирована к объекту именно ею. Я чуть-чуть расстегнула «молнию» куртки, быстрым взглядом измерила глубину открывшегося декольте и с радостью убедилась, что это действительно моя очень и очень сильная сторона.

– Если есть силы – надо действовать, – высказался внутренний голос. – Что с того, что у тебя нет ни имени, ни документов, и потому для властей ты вроде как не существуешь? Привидения – они тоже официально не существуют, наука их не признает, ну и что?

– Что? – заинтересовалась я.

– А ничего! Они все равно являются, слоняются, стенают, заламывают руки – и чего-то, в конце концов, добиваются. А ты что, хуже бесплотного призрака?

– Я лучше. Я очень даже во плоти! – согласилась я и в подтверждение сказанного потянула вниз язычок «молнии».

На треск застежки полицейский отреагировал как всякий нормальный человек – нашел глазами источник звука, а затем проявил себя и как нормальный мужик: замер и уставился на мою грудь. Я исторгла из нее долгий страдальческий вздох, поколебавший и мои прелести, и его суровость. Парень тоже вздохнул и заерзал на стуле. Я подумала, что еще чуть-чуть – и мы как-нибудь найдем общий язык без переводчика, но тут едва наметившийся лирический сюжет круто вильнул в сторону черной комедии.

Дверь участка с грохотом распахнулась, пропуская шумную группу горцев, которые гортанно ругались на вполне понятном мне языке. Услышав площадный русский мат, я едва не прослезилась от счастья. Это была нетипичная реакция, вызванная надеждой на понимание, помощь и поддержку.

Пару минут я с умилением слушала бурное выяснение отношений между юной порослью чеченской и грузинской диаспор. Затем в эмоциональный разговор, отчетливо тяготеющий к поножовщине, вмешался лысый дядечка, старший над прочими полицейскими, и в матерных русско-немецких криках с кавказским акцентом прорезалось интернациональное слово «вело». Что такое эротичное произошло с этим самым велосипедом, я не вполне уяснила, и старший полицейский, по-моему, тоже. Собственная непонятливость его сильно расстроила, дядечка тоже начал орать, да так громко и напряженно, что лысина его стала малиновой, как берет Татьяны Лариной.

– Во дает старый хрен! – восхитился один из юных горцев.

Старый полицейский хрен «давал» по-немецки, поэтому я лично оценить его красноречие не могла, но все остальные и заслушались, и засмотрелись.

– Эй, братишка! – привстав со стула, тихонько позвала я ближайшего горца. – Мне бы тихо сдернуть отсюда. Прикроешь?

– Ты наша? – удивился горбоносый брюнет.

– Наша Раша! – подтвердила я.

– Ваша, ваша! – нетерпеливо поддакнул внутренний голос. – Чья угодно, лишь бы не австрийской Фемиды!

Два юных австро-чеченских горца синхронно шагнули вперед, позволив мне просочиться между ними и спрятаться за братскими спинами. Я поняла, что мне представился реальный шанс уйти из этой многоязычной компании по-английски, и на полусогнутых, боком, как шустрый краб, шмыгнула к выходу.

Наручников на мне не было, полосатой робы тюремного тоже, так что смотрелась я не криминальнее других, и полицейский за конторкой на входе не остановил меня грозным окриком. Кажется, он вообще меня не заметил: сидел, как и другие полицейские, мимо которых я прошла, с закрытыми глазами!

– Это, наверное, у них что-то вроде производственной гимнастики, – высказался по этому поводу мой внутренний голос. – Пятьдесят минут таращатся в мониторы, а потом на десять минут зажмуриваются, чтобы глаза отдохнули.

Я тоже читала соответствующие рекомендации окулистов, но никогда их не соблюдала. А немцы действительно дисциплинированный народ! Вот только я бы на их месте зажмуривалась по скользящему графику, чтобы не оставлять участок совсем уж без присмотра. Впрочем, мне-то на это жаловаться не следовало.

В дверях мне любезно уступил дорогу какой-то пожилой австрийский герр. Я машинально сказала ему спасибо и выскользнула на улицу. Отбежала подальше, спряталась за углом, выглянула из-за него, проверяя, нет ли за мной погони – любезный герр по-прежнему стоял на крыльце, как предупредительный швейцар, но полицейские с собаками из участка не выбегали. Я огляделась, выбрала среди ближайших улиц наиболее узкую и, стало быть, наименее пригодную для преследования меня на автомобилях и мотоциклах, и шурхнула в эту темную расщелину с проворством крысы Шушеры.

6

Когда лейтенант покраснел, как померанец, и открыл рот для слоновьего рева, Лео в ожидании неизбежного акустического удара заткнул уши и зажмурился. Однако звукоизоляция из сложенных ковшиками ладоней не стала для диких воплей Бохмана непреодолимым препятствием, и Лео на некоторое время потерял остроту слуха и ориентацию в пространстве-времени. Это была стандартная реакция тренированного полицейского организма на децибелы начальственного крика. Другие подчиненные лейтенанта Бохмана тоже привычно впали в ступор, экономя нервы и силы для последующей работы в нормальном режиме.

Очевидно, именно в этот момент массового затемнения полицейского сознания сумасшедшая девчонка, задержанная Лео возле русской церкви, благополучно сбежала. Когда лейтенант заткнулся, Лео открыл глаза и с огорчением заметил, что прекрасный вид на пышную девичью грудь, скрашивавший его существование на протяжении последней минуты до взрыва Бохмана, куда-то пропал. А вместе с видом пропала и сама счастливая обладательница роскошного бюста!

– Где она?

Привстав на стуле, Лео завертел головой, но увидел только спины тех молодчиков, которые своим шумным поведением спровоцировали дикий рык лейтенанта.

Не бывает худа без добра: послушав Бохмана, скандальные кавказские юнцы быстро потеряли вкус к межнациональным разборкам с участием австрийской полиции и по доброй воле вымелись из участка.

– Добрый вечер, – поймав вопросительный взгляд Амтманна, вежливо произнес от двери переводчик Пауль Гусински.

Ему хватило такта умолчать о том, что вечер давно перетек в ночь, которая в связи со сверхурочной работой вряд ли была доброй. А с учетом головомойки, которая предстояла бедняге Лео из-за того, что он упустил предполагаемую преступницу, могла стать страшнее Варфоломеевской.

– Здесь была такая девушка, – осипшим от волнения голосом прошелестел Амтманн.

Для пущей понятности он выразительными жестами показал, где именно была девушка – потыкав указательным пальцем в пустой стул, и какая именно – плавно покачав в подреберье сложенные ковшиками ладони.

– Она ушла туда, – по-прежнему любезно сообщил Гусински и тоже использовал язык жестов, соединив входную дверь и наружный угол здания одним длинным кивком.

– Лео, сынок! Куда делись эти горластые эмигранты? – едва отдышавшись, человеческим голосом с нотками детского любопытства поинтересовался лейтенант Бохман.

– Они тоже ушли, – по-прежнему вежливо ответил неизменно любезный переводчик.

– Очень странные люди! – возмутился лейтенант. – Вломились в участок, пошумели и ушли, не позволив полиции вникнуть в суть их проблемы. Зачем же было приходить?

– Они не поделили фиговый велик, – услужливо объяснил Гусински.

Языковой барьер, помешавший проникновению выразительных русских ругательств в сознание австрийских полицейских, у переводчика был пониже. Пауль Гусински происходил из семьи польских эмигрантов, сумевших передать потомкам русскую речь образца середины двадцатого века.

– Я не совсем понял, почему при столь нелестной качественной характеристике данное транспортное средство представляло повышенный интерес для каждой из конфликтующих сторон, – немного смущенно признался Гусински. – Однако факт остается фактом: эти несовершеннолетние выходцы из кавказских республик яростно оспаривали право засунуть фиговый велик кому-то в задницу и потеряли интерес к этому сомнительному процессу только после облагораживающего вмешательства прекрасной дамы.

– Кстати, а где эта дама? – проснулся лейтенант.

Лео вжал голову в плечи.

– Голубоглазая блондинка, которую чеченские и грузинские юноши называли своей сестренкой, ушла первой, – не скрыв удивления, вызванного столь ярким примером дружбы и братства между народами, ответил Гусински. – А молодые джигиты последовали за ней со словами: «Даешь русское братство против хреновых гансов!»

– Что значит «хреновые гансы»? – нахмурясь, спросил Бохман.

А более сообразительный Лео, не дожидаясь объяснений переводчика, снова заткнул уши и зажмурился.

7. Катя

Вынужденная пробежка по узкой улочке со сложным названием обогатила меня новой информацией: ознакомившись с надписью на табличке, прикрепленной на углу дома, я узнала, что нахожусь не где-нибудь, а в Вене.

– Вена – столица Австрии, – не затруднился с ценным замечанием мой внутренний голос.

– Знаю, – буркнула я.

– А еще что ты знаешь? – заинтересовался он.

– В связи с Веной? – Я помела и поскребла по извилинам. – Знаю, что тут жили и работали Вольфганг Моцарт и Иоганн Штраус.

– Не богато, – вздохнул внутренний.

Я еще напрягла разум и выдала кулинарно-географический довесок:

– Вена славится пивом, вафлями, знаменитым тортом «Захер» и яблочным пирогом – апфельштруделем.

При упоминании яблочного штруделя в непроглядном мраке моего подсознания слепоглухонемой глубоководной рыбиной проплыла призрачная тень. Ее очертания показались мне смутно знакомыми, но проявить и детализировать образ я не смогла.

– Ладно, не мучь себя, – пожалел меня внутренний голос. – Лучше подумай, куда теперь идти?

– Это называется – не мучь себя? – проворчала я.

Вопрос «Что делать?» стоял для меня острее, чем для героев Чернышевского.

– Кто такой Чернышевский? – полюбопытствовал внутренний голос.

И сам же вспомнил:

– Ах да, русский писатель!

Похоже, сознание мое тяготело к просветлению, но процесс этот обещал затянуться надолго.

Узкая темная улочка неожиданно закончилась глухим тупиком. Я остановилась и огляделась. С двух сторон поднимались четырехэтажные дома, подозрительно похожие на наши хрущобы – серые, неинтересные, без всяких архитектурных излишеств, даже без балконов. Трехметровой высоты деревянная дверь имела самый жалкий вид: темно-зеленая краска на ней облупилась, обнажив серое дерево в следах затянувшейся трапезы жучков-короедов. За мутным стеклом виднелся подъезд, слабо освещенный одинокой электрической лампочкой, на грязно-желтом плиточном полу стояла покривившаяся детская коляска. Я с тоской засмотрелась на это младенческое ложе и задумалась: где бы мне-то преклонить буйну голову? Неожиданно дверь, к которой я страстно прильнула, скрипнула и подалась. Я расценила это как приглашение войти, тихо проскользнула в парадное и осмотрелась.

Слева от входной двери из стены выступала довольно широкая деревянная полка – очевидно, когда-то тут было окно, потом его замуровали, а подоконник остался.

– Ничего полочка, почти как в плацкарте, – подбодрил меня внутренний голос.

Заглянув в коляску, я нашла там маленькую подушечку и клетчатое детское одеяльце. В сочетании с подоконной полочкой они образовали более или менее удобное ложе для бедной беспамятной бродяжки.

– Не повезло тебе с именем, – уже засыпая, посочувствовал внутренний голос. – Сдается мне, у Катерины Разотрипяты плохая карма. Хочешь добрый совет? Поменяй имя.

– Ага, – зевнув, согласилась я. – Как вы яхту назовете, так она и поплывет!

Тут в точном соответствии со сказанным перед глазами у меня все поплыло, я смежила ресницы и погрузилась в сон.

Вторник

1. Алла

Воистину, все относительно!

По стреле собора Святого Стефана с небес на землю, укрытую благоуханным сиреневым туманом, стекал волшебный розовый свет, над сказочной Веной занималось чудесное весеннее утро, а я безрадостно смотрела на эту картину опухшими от слез глазами и с горечью думала о том, что сто раз правы были Екатерина Максимовна, капитан Кулебякин и Карина Денисянц из турбюро «Земной шар»! Особенно Карина была права. Хоть и не люблю я эту бессовестную особу, которая в глаза называет себя вашей подружкой, а за спиной вам же строит козни, но на этот раз Денисянчиха не соврала: заграничное путешествие вне коллектива, организованного турагентством, «дикарями», обернулось для нас с Кузнецовой бо-ольшими неприятностями. Дуры мы с Инкой, дуры! Сидели бы себе дома, в своей тихой теплой губернии, и были бы целы и невредимы!

Горькие слезы на моем лице мешались с каплями лучшей в Европе питьевой воды, которая сочилась из махрового комка, возлежащего на моей во всех смыслах ущербной голове. Холодный компресс из полотенца притупил физическую боль от ушиба черепной коробки, но не мог унять душевную боль в области грудной клетки. Я потеряла Инку! Кузнецова, моя подруга детства, юности и зрелости, растворилась в кофейной гуще черной венской ночи бесследно, как микроскопический кубик рафинада!

Стрелки на часах приближались к семи утра. Я решила, что ровно в семь ноль-ноль наплюю на правила приличия и дипломатические тонкости, позвоню в полицию и буду орать в трубку благим русским матом до тех пор, пока не поставлю на ноги и под ружье всех венских жандармов, городовых, постовых, их служебных собак, кошек, мышек и попугайчиков!

За тридцать секунд до часа «ноль» телефон ожил сам. Услышав трель звонка, я вздрогнула и уронила с головы мокрый тюрбан. Размотавшееся полотенце накрыло телефон, я сдернула тряпку вместе с трубкой, и незнакомый мужской голос, интимно приглушенный толстой махровой тканью, ласково проворковал мне в ухо:

– Доброе утро, фрейлейн!

– Куда уж добрее! – буркнула я.

– Фрейлейн уже проснулась? – все так же ласково спросил он.

– Нет, фрейлейн разговаривает во сне! – нахамила я от волнения.

– Если фрейлейн уже встала с постели, может быть, она найдет время для общения с одним симпатичным полицейским?

Я великодушно проигнорировала обидный для меня, как для женщины, намек на то, что для общения непосредственно в постели я симпатичному полицейскому не столь интересна, и горячо одобрила поступившее предложение встретиться у стойки гостиничного бара на первом этаже.

И сразу же была обманута. В баре меня ожидал не один служивый в форме, а сразу двое в штатском, и никого из них я не назвала бы симпатичным. У мужчины постарше была постная физиономия монаха, безропотно смирившегося с обетом безбрачия. На него не произвели никакого впечатления ни мои голые ноги, ни эротичная фантазийная прическа «Кувырки на сеновале», самопроизвольно образовавшая на голове в результате контактов с вязаной шапкой, капюшоном, кулаком злоумышленника, неухоженным газоном и мокрым полотенцем. Причесываться и переодеваться для встречи с полицией я не стала, прибежала как была – в тапках и казенном банном халате. А тот парень, что помоложе, не вызвал у меня симпатии еще с первой нашей встречи в полицейском участке. Такой мрачный и необщительный тип, натуральный деревенский идиот – я с ним говорю, говорю, а он заикается, как ослик: «Йа, йа, йа».

Тем не менее я преодолела неприязнь к неразговорчивому полицейскому тугодуму и первой начала предметный разговор:

– Знаете, господа, а ведь я сама хотела вам звонить!

Монах, оказавшийся переводчиком, застрекотал по-немецки. Тугодум снова сказал:

– Йа, йа! – а затем разродился довольно длинной фразой, перевод которой заставил меня прикусить язычок.

Я-то хотела сообщить стражам порядка об исчезновении моей подружки Индии Кузнецовой, а оказалось, они ее уже и сами ищут!

Никаких сомнений в этом не осталось, когда я вникла в суть вопросов, заданных мне списком: имею ли я предположения о личности нехорошего человека, который на меня напал? Удалось ли мне его увидеть? Возможно ли, чтобы этот нехороший человек оказался не мужчиной, а женщиной? Точнее даже, девушкой высокого роста, с хорошей фигурой и длинными светлыми волосами, в голубых джинсах и оранжевой куртке?

– Где она?! – вскричала я, без труда узнав в этом описании свою дорогую подружку.

Вместо ответа меня тут же спросили:

– Кто она?

– А почему вы спрашиваете об этом меня? – спохватилась я.

Оказалось, спрашивают меня потому, что какой-то полицейский подвергся нападению красивой молодой блондинки в цветах враждующих партийных кланов Украины на том же месте и едва ли не в тот же час, что и я сама! А тот факт, что упомянутая блондинка при ближайшем рассмотрении оказалась русскоязычной, позволил огорчительно смышленому полицейскому предположить наличие некой связи между одной русской девушкой и другой.

Чтобы не навредить Кузнецовой, я решила тщательно дозировать информацию. Я не призналась, что догадываюсь, о ком идет речь. Я очень-очень осторожно высказалась в том духе, что не исключена вероятность опознания мною этой яркой криминальной личности в случае нашей с ней скорой встречи. И чем раньше эта встреча состоится, тем больше шансов на то, что короткая девичья память меня не подведет.

Увы, моя надежда на то, что господа полицейские без промедления организуют мне очную ставку с русской разбойницей, не оправдалась. Прежде чем ее допросили, шустрая оранжево-голубая блондинка сумела сбежать из австрийского плена!

«Точно, это Кузнецова!» – подумала я, непроизвольно улыбнувшись.

Радовало главным образом то, что мои худшие опасения не подтвердились: Инка не сгинула бесследно в трущобах австрийской столицы. Значит, при должном упорстве и некотором везении мы с ней обязательно встретимся! Правда, найти пропавшую подружку мне предстояло без помощи местной полиции, и вкупе с незнанием немецкого это серьезно осложняло мою задачу.

Был еще шанс, что Инка сама придет в отель. Ее загранпаспорт и авиабилет остались в номере, и я тоже целый день до вечера просидела в экс-имперской конюшне, чтобы не разминуться с подружкой, если она появится.

Но она не вернулась.

2. Катя

Разбудил меня гулкий шум: наверху хлопнула тяжелая дверь, и вниз по ступенькам медленно зашаркали чьи-то неподъемные ноги. С перепугу я чуть не свалилась с полки, уронила подушку, запуталась в одеяле, больно ушибла руку о стену. Но волновалась в этот момент только об одном: боже, что обо мне люди подумают!

– Они подумают, что ты подозрительная бродяжка, и вызовут полицию, – озвучил наиболее правдоподобную версию внутренний голос.

Вновь встречаться с полицией мне не хотелось, от этой общественно полезной структуры я сейчас ничего, кроме неприятностей, не ждала. Поэтому и не стала дожидаться, пока законные обитатели дома заметят мое присутствие, быстро выпуталась из попонки, побросала тряпки в коляску, дернула дверь и выскочила аж на середину улицы, едва не сбив велосипедиста.

Гневная трель велосипедного звонка и мое испуганное «Ой, мамочка!» отразились от стен улицы-каньона голосистым эхом, способным поднять на ноги весь квартал. Мне мигом представилось, как мирные бюргеры, бюргерши и бюргерята в ночных чепцах и колпаках распахивают окна и в праведном гневе швыряют в нарушительницу спокойствия Катю Разотрипяту подручные предметы.

– Кажется, Плейшнер был вот так же убит цветочным горшком? – некстати вспомнил внутренний голос.

– Ничего подобного, Плейшнера грохнули отдельно от горшка! – возразила я энергично, но невразумительно, так как была занята поисками укрытия на случай вполне вероятного горшкометания.

В десятке метров от меня оптимистично желтела большая вывеска булочной. Символический крендель, опасно подвешенный над тротуаром на прелестных средневековых цепях, выглядел так аппетитно, что я сглотнула слюнки, одернула на себе курточку и со словами:

– Где наша не пропадала! – двинулась к кренделю.

– В булочной совершенно точно до сих пор пропадала не наша! – согласился внутренний голос, бестактно намекая на свойственную мне манеру истреблять кондитерские изделия безжалостно и в огромных количествах.

Фрау булочница уже заняла позицию за стеклянным бруствером витрины с плюшками-ватрушками. В ранний час заведение еще пустовало. Булочница вежливо сказала мне:

– Гутен морген!

Я быстро просканировала взглядом витрину и деловито ответила:

– Гутен, гутен! Битте, дайте мне айн капучино, цвай ложечки захер и драй пончикс! – На этом моим скудным знаниям немецкого пришел полный капут, но устыдиться своего невежества я не успела, потому что сосредоточилась на оплате заказа, чреватой более тяжким позором: наличных, чтобы расплатиться за завтрак, у меня не было, и я протянула булочнице «Визу», удачно найденную за подкладкой, приготовившись услышать что-нибудь вроде: «О, найн, найн!»

– Ничуть не удивлюсь, если в этой забегаловке не принимают пластиковые деньги, – пробурчал мой внутренний голос, от волнения сделавшись высокомерным.

– Ну так удивись! – нервно хмыкнула я, правильно оценив безразличную мину булочницы.

Она преспокойно пропустила «Визу» через машинку-терминал, притулившуюся в промежутке между тостером и кофеваркой, вернула мне карточку и принялась сноровисто комплектовать заказ. Вскоре я уже сидела за столиком в уголочке микроскопического зальчика, жадно поглощала свежайшие «берлинеры» и мысленно возносила благодарственные молитвы своему кормильцу и поильцу – «Бета-банку».

– А вот, кстати! – благодушно молвил внутренний голос. – Я знаю, кто должен быть в курсе всех интимных подробностей жизни Катерины Разотрипяты: этот самый «Бета-банк»! Там на каждого клиента сто процентов есть пухлое досье: всякие там анкеты, заявления, справки, кредитная история.

– Я поняла, – глубоко кивнула я, макнув подбородок в пену сливок. – Чтобы узнать, кто я и откуда, мне надо сходить в «Бета-банк». Только где его искать?

Я перевернула карточку, напрягла зрение и прочитала написанное мелкими-мелкими буковками: «Нашедшего эту карту просим вернуть ее в «Бета-банк». Россия, 107078, Москва, ул. Саши Зарубаевой, д. 55».

– У-у-у-у! – разочарованно протянул внутренний голос. – Россия! Далековато будет! Пешочком с узелком на палочке не дойдешь, пограничники остановят! Надо самолетом лететь, из Вены наверняка есть прямые рейсы.

– В аэропорту тоже пограничники, а у меня документов нет.

В булочной прибавилось народу, в помещении стало тесно, образовался устойчивый спрос на свободные посадочные места. Засиживаться дольше было неприлично, я с сожалением покинула уютное заведение, но на улице остановилась, чтобы покрепче запомнить его адрес – на случай, если до ужина не найду другую кормушку, где принимают не только наличные.

Через два дома от замечательной булочной обнаружился маленький отельчик. Сквозь стеклянную дверь я с улицы увидела стойку с буклетами. Наклейка на этой конструкции на трех языках, среди которых был и русский, сообщала, что данная печатная продукция распространяется бесплатно.

– Но это касается только постояльцев отеля, – предупредил внутренний голос.

– Что, мне трудно немного постоять? – высокомерно ответила я.

Я похлопала себя ладонями по щекам, чтобы естественным образом подрумянить и освежить помятую физиономию, поплевала на руку и пригладила мокрой пятерней волосы, чтобы придать лоск художественно небрежной прическе. Посмотрелась в пуговицу, решила, что такую красоту, как моя, испортить невозможно, и вошла в гостиницу.

Портье взглянул на меня вопросительно. Я как ни в чем не бывало поздоровалась с ним по-русски и без задержки прошествовала к лифту, направление к которому мне указала ковровая дорожка. Съездила в кабинке на третий этаж и обратно, проследовала по коврику в обратном направлении, опять же по-русски попрощалась с портье и при выходе из отеля с чистой совестью взяла со стойки бесплатный путеводитель по Вене.

Впереди по курсу показалась небольшая круглая площадь с фонтаном, на бортике которого там и сям восседали романтично настроенные граждане. Они кормили крошками голубей и фотографировались в окружении завтракающих пернатых. Я тоже присела на каменный парапет, развернула план-карту австрийской столицы, и просторный лист запарусил на весеннем ветерке.

– Странное ощущение, – задумчиво протянул внутренний голос под веселый бумажный шелест. – Дежавю… Вроде это уже было…

– Вспоминай, вспоминай, – ворчливо одобрила я и вперила ищущий взгляд в карту.

Что конкретно там искать, я не знала, но какое-нибудь название могло показаться мне знакомым и родным.

Не показалось.

– Ладно, давай думать, – со вздохом сказал внутренний голос. – Судя по всему, ты не местная.

– Судя по всему, я приехала из России, – согласилась я, вспомнив адрес на банковской карточке.

– Так, – внутренний сосредоточенно помолчал. – Я думаю, надо все-таки идти в российское посольство. Пусть у тебя нет документов, но ты хотя бы знаешь, как тебя зовут. Придешь и скажешь: так, мол, и так, я гражданка России Катерина Батьковна Разотрипята, испытала на себе тяжесть местной криминогенной обстановки, документы потеряла, деньги украли, голодаю и скитаюсь, помогите, Христа ради, чем можете!

– А чем они могут помочь?

– Могут связаться с Австрийским посольством в Москве, где тебе визу давали. Пусть те поищут у себя в базе Катю Разотрипяту – вас таких, с дивной травмопедической фамилией, наверняка в немецкоязычной Европе считаные единицы. А уж в анкете на получение шенгенской визы и адрес твой домашний записан будет, и ближайшая родня.

– Оптимистично излагаешь, но… – Я покачала головой. – Все так, но только если я прибыла прямиком из России. Однако виза-то шенгенская! То есть я могла приехать в Вену хоть из Германии, хоть из Швейцарии, хоть из Греции – да откуда угодно, и тогда не только Австрийское, а все посольства стран шенгенского договора запрашивать. Сомневаюсь я, что наш консул станет так стараться для какой-то Разотрипяты.

– Это что еще за самоуничижение такое? – упрекнул меня внутренний голос. – «Какая-то Разотрипята!» Может, ты вовсе не какая-то, может, ты известная личность – писательница, к примеру, или выпускница «Фабрики звезд»? А может, наследница или жена олигарха?

– Что-то не помню я такого олигарха – Разотрипята, – неуверенно заметила я.

– А ты вообще ничего не помнишь! – грубо отбрил внутренний.

– Нет, почему же…

Я прислушалась к своим ощущениям и решила, что про писательницу внутренний голос дело говорит, что-то такое ассоциировалось у меня с литературным творчеством.

– Так это же прекрасно! – обрадовался внутренний. – Даже если ты писательница начинающая, но перспективная или хотя бы в меру амбициозная, то должна была засветиться в литературных кругах!

– Где я, а где те литературные круги! – напомнила я.

И тут же подумала, что кругам свойственно расходиться. Положим, я молодая литераторша из России, но читатели у меня могут быть по всему миру. Если, конечно, я уже написала что-нибудь такое, достойное издания и прочтения. А если нет? Что, если я бесталанная графоманка?

– Тогда еще проще! – сообразил внутренний. – Графоманов издательства не печатают, так они в надежде на признание широких масс вывешивают свои опусы в Интернете. А в русский Интернет и из Австрии залезть можно, тут тебе пограничники не помеха.

– Гениально! – совершенно искренне сказала я и стала думать, где бы мне получить доступ в мировую Сеть.

План-карта Вены в этом мне помочь не могла. Не помогли и прохожие, к которым я приставала с вопросом на скверном английском: «Плиз, хелп ми. Вер из интернет-кафе?»

То ли я совсем плохо говорила, то ли люди, к которым я обращалась, знали английский и местную топографию еще хуже, чем я, но путь-дорогу к интернет-кафе мне пришлось искать самостоятельно, наугад.

В результате я нашла кое-что другое, но в своем роде тоже прекрасное: банкомат, оперирующий карточками VISA. То есть подобных полезных устройств в цивилизованной Вене было не меньше, чем туалетных кабинок (а я почему-то была твердо уверена, что уборных в этом городе предостаточно). Однако банкоматы в большинстве своем располагались в крупных универмагах, торговых центрах, общественных учреждениях и иных приличных местах, куда я в образе бездомной бродяжки зайти стеснялась. Видимо, именно для таких, как я, застенчивых люмпен-пролетариев, денежная контора с мозгодробительным названием вроде «Фолькстрахбахпифпаффайзенбанк» выставила свою самоуправляемую бронированную копилку на тротуар.

Ну почти на тротуар. Банкомат «Фольксбанка» стоял в подобии предбанника за раздвижными стеклянными дверьми. Операционный зал был дальше, в него вела распашная дверь с колокольчиком – тоже стеклянная. Слева от нее высилась многоэтажная полочка с газетами, а справа – банкомат.

Я остановилась и уставилась на него, как голодная мышь на кусок «Маасдама».

– Ты же не знаешь пин-кода карточки! – напомнил внутренний голос.

– А если знаю? – я продолжала гипнотизировать банкомат взглядом. – Должна знать, если это моя карточка!

– Может, и знаешь, но ведь не помнишь! – оценив мое настроение, внутренний голос заволновался.

– А если вспомню? – я сунула руку в карман.

– А если нет?!

– Да не паникуй ты! – досадливо проворчала я. – Банкомат разрешает три попытки ввода пин-кода. Если все они будут неправильными, карточка застрянет и заблокируется. Но я попробую только две комбинации, и, если это не сработает, заберу карту и пойду дальше.

– Ты представляешь, сколько может быть комбинаций из четырех цифр?

– Много, – согласилась я. – Но и банкоматов в этих широтах немало! Рано или поздно мне повезет.

– Тогда уж лучше бы пораньше, – безнадежно вздохнул внутренний голос.

Меня тоже не пленяла перспектива до скончания века странствовать по оригинальному туристическому маршруту «Банкоматы Австрии», подбирая электронный ключ к денежному счету Кати Разотрипяты, но ничего более умного в голову не приходило.

– Может, ну их, эти банкоматы? – тоскливо спросил внутренний голос. – Мест, где принимают «Визу», должно быть немало, эта карточка в ходу и в магазинах, и в ресторанах…

– Это хорошо, но где-нибудь меня могут попросить ввести пин-код, и я окажусь в очень неприятном положении, а там и до вызова полиции недалеко. Для пущего спокойствия мне нужны наличные, – твердо сказала я и так же твердо зашагала к банкомату.

3

На мужчину в красной куртке Сильвия обратила внимание только потому, что он был очень большой, и куртка соответственно тоже немаленькая. Маячащее за стеклом здоровенное алое пятно раздражало глаза и отвлекало Сильвию от работы. А ей и без того непросто было сосредоточиться на общении с клиентом, который испытывал затруднения с заполнением документов на кредит.

Вчера Сильвия серьезно поссорилась с Фрицем, который наотрез отказался оплатить счет в супермаркете. Конечно, она купила немного больше еды, чем обычно, но на то была причина, а Фриц даже не пожелал ее узнать. Он просто раскричался на весь магазин, доказывая Сильвии, себе и еще сотне людей в зоне слышимости, что той суммы, которую он вкладывает в общий бюджет, вполне достаточно, чтобы прокормить семью из двух человек. Он так орал, что Сильвии страшно захотелось взять с полки сковородку, стукнуть мужа по голове и таким образом экономно уменьшить народонаселение их маленькой семьи ровно в два раза. Конечно, она ничего такого не сделала и даже немного испугалась своего порыва. Наверное, это дала о себе знать горячая бабушкина кровь.

Бабушка Сильвии выросла в Молдавии, когда та еще была частью СССР, и сохранила воспитанную в ней советской системой тягу к борьбе за светлое будущее. Сильвия, которую вполне устраивало ее более или менее светлое австрийское настоящее, предпочла бы вообще не иметь генетической склонности к бессмысленному и жестокому русскому бунту. Вполне достаточно того, что бабушка передала внучке знание русского и молдавского, которое могло пригодиться ей в работе.

Банк, в котором Сильвия надеялась сделать карьеру, не относился к числу особо крупных и респектабельных, зато был популярен у простого народа. Точнее даже, у народов: русских, поляков, румын и турок. Эти «новые австрийские» держались обособленными кучками, рекламе и рекомендациям коренного населения не доверяли и информацию о достойных их внимания товарах и услугах передавали друг другу по сарафанному радио. Таким образом, любой новый продукт в этой среде раскручивался медленно, но верно. Новый кредит, за которым разноплеменные клиенты выстроились в очередь только вчера, банк предложил еще месяц назад.

– Послушайте, девушка, я вот тут не понял: «Если у вашего супруга было другое имя, укажите его»! Это как? – русскоязычный клиент, отвечающий на вопросы анкеты, опять потребовал участия Сильвии в процессе.

– У вас есть супруг? – терпеливо спросила она.

– Нет, у меня только жена, – ехидно ответил он.

– Если до вступления с вами в брак ваша жена носила другую фамилию, укажите ее, – демонстрируя похвальное хладнокровие, объяснила Сильвия.

– Девушка, так ведь моя благоверная замужем уже в третий раз! Мне указывать только ее предыдущую фамилию или все списком?

– В третий раз? – Сильвия оживилась и заблестела глазами, задумавшись о своем.

Может, ей бросить Фрица? На свете полно других мужчин, и не все они почитают высшей земной добродетелью бережливость.

В этот момент толстый тип в алой куртке за стеклянной дверью тяжело переступил с ноги на ногу, опять раздражающе посемафорив красным в поле зрения Сильвии. Мысленно она отметила, что он торчит в прихожей слишком долго, наверное, не умеет толком пользоваться банкоматом и путается в кнопках, но послать на помощь простофиле кого-нибудь из низшего персонала банка не успела. Сначала ее отвлек приставучий клиент, а потом уже стало поздно – красное пятно растворилось в утреннем тумане.

Прошло не меньше часа, прежде чем толстяк в красной куртке возник прямо перед Сильвией. Физиономия у него была почти такого же цвета, как одежда, а глаза злые-злые.

– Девушка! – сопя, как бык на корриде, сказал он. – Что за безобразие у вас тут творится? Я второй час жду, что мне вернут мою карточку, и никого это не колышет! Поразительное неуважение к клиенту! Интересно, что скажет на это ваше начальство?

Ораторские способности своего непосредственного начальника Сильвия ценила невысоко – речи его были короткими, а запас их крайне ограниченным. Можно было не сомневаться, что публичное выступление, спровоцированное жалобой клиента на плохое обслуживание, сведется к суровому императиву: «Собирайте вещи, вы уволены!» Терять работу в преддверии весьма вероятного развода с Фрицем Сильвия не хотела. Поэтому она загнала буйную бабушкину наследственность в самый глухой закоулок своей цепочки ДНК, с материнской лаской улыбнулась разгневанному толстяку и добросовестно постаралась вникнуть в суть его проблемы.

По мере проникновения в эту самую суть Сильвия все отчетливее понимала, что кого-нибудь сегодня точно уволят.

То есть поначалу проблема клиента в красной куртке не показалась ей серьезной. Просто этот господин по завершении операции не сумел извлечь из банкомата свою карточку. Такого рода неприятности порой случались, потому что любая техника иногда сбоит, а среди клиентов попадаются идиоты, заталкивающие карточку в отверстия для выдачи денег и чеков. В таком случае на помощь уважаемому слабоумному клиенту приходили ребята из сервисной службы. Другое дело, что не всегда они приходили без задержки. Но чуть позже карточка обязательно извлекалась и в целости и сохранности дожидалась своего владельца в банке.

Господину в красном, можно сказать, повезло, приятно внимательная офисная барышня появилась в нужный момент: когда банкомат неадекватно отреагировал на стандартную команду «Возврат карты». Кусочек пластика высунулся из прорези всего на полдюйма и застыл в таком положении дразнящим язычком.

– Застряла? – сочувственно спросила милая девушка. – Попробуйте вернуться в программу и произвести какую-нибудь операцию. Любую, например, пополнить телефонный счет.

Клиент в красной куртке не планировал на это утро дополнительные траты, но барышня объяснила, что сумма может быть чисто символической, хоть два-три евро, важно запустить процесс.

Наружу карточка не выходила, но внутрь канула охотно. Господин в красном ввел пин-код и без проблем осуществил платежную операцию. Смехотворная сумма в два евро благополучно ушла на счет телефонной компании, но в последний момент банкомат опять закапризничал, и карточка снова застыла на панели несъемной полочкой.

– Попробуйте еще раз, – посоветовала добрая офисная девушка.

Клиент попробовал еще и еще – с нарастающим раздражением и неизменным результатом. Окончательно потеряв терпение, он удалился, чтобы вернуться позже.

И вот он вернулся, а его карточки нет!

Проведенный в рамках спешного разбирательства опрос всего офисного люда и проверка финансового состояния ряда счетов выявили кошмарную картину.

С девяти до десяти утра неисправный банкомат незаконно присвоил пять кредитных карточек. Их владельцы, следуя доброму совету некой любезной сотрудницы банка, тщетно пытались наладить отношения со спятившей жестянкой, но никому это не удалось. Милая офисная девушка заверила каждого пострадавшего, что служба техподдержки решит возникшую проблему в самом скором времени, и предложила зайти за карточкой во второй половине дня. Кто-то из кассиров действительно видел, как мужчина в синем халате техслужащего и бейсболке с логотипом банка ковырялся в банкомате, но это было рано утром, сразу после открытия.

Один из пяти клиентов оказался недостаточно терпеливым и объявился существенно раньше назначенного срока. Тут-то и выяснилось, что личность доброй девушки, по собственной инициативе общавшейся с жертвами банкомата, никому не известна, а сервисная служба абсолютно не в курсе возникшей проблемы. Хуже того, хотя внутри спешно вскрытого банкомата и были обнаружены все пять карточек, со счетов их владельцев ушли крупные суммы денег!

Спешно вызванный полицейский эксперт пришел к выводу, что сбой в работе банкомата организовал компьютерно грамотный преступник, действовавший в паре с женщиной, которая успешно выдавала себя за банковскую служащую. Ее участие в процессе было буквально ключевым, ибо эта коварная особа, стоя рядом с клиентом, запоминала вводимый им пин-код. Также полиция предположила наличие в группе третьего человека, который подходил к банкомату сразу после ухода клиента и снимал деньги с его счета.

– Простенько и со вкусом! – хмыкнув, охарактеризовала аферу Сильвия, вспомнив одно из крылатых выражений своей русскоязычной бабушки.

Ее саму беда обошла стороной, увольнение проредило только ряды служб охраны и техподдержки. В банковском зале все остались на своих местах, однако операционистам пришлось потесниться, чтобы посадить за конторку с хорошим видом на банкомат специально ангажированного полицейского.

4. Катя

Пусть совсем небольшой, даже микроскопический, но шанс угадать пин-код у меня все-таки был. Я очень рассчитывала на механическую память.

Наверное, все знают, что нашим ручкам свойственно запоминать мелкие движения, которые мы повторяем досточно часто. Например, однажды в детстве освоив востребованную фигуру из энного количества пальцев, взрослый человек никогда не затрудняется скрутить фигу, повертеть пальцем у виска или с помощью жеста послать куда подальше другого взрослого человека. При этом никто не задумывается, какой перст нужно поджать, а какой оттопырить, пальцы комбинируются машинально. А еще многие школяры практикуют такой способ проверки правописания: закрыть глаза и начертать слово не думая, «на автомате» – чтобы пальчики сами вывели то, что надо. Проверено – работает! И с кнопочными телефонами эта тактика тоже себя частенько оправдывает: если вдруг не можешь вспомнить номер, который набираешь регулярно, предоставь пальцам самим «попрыгать» по кнопкам. Да что там говорить, если и игра на клавишных, и вся практика компьютерного набора текстов вслепую основаны на эксплуатации памятливых пальчиков!

Банкомат с готовностью принял мою карточку и предложил ввести код. Я возложила правую кисть на панель с кнопками и закрыла глаза, уподобившись однорукому слепому пианисту.

– Давай! – скомандовал внутренний голос.

Я бездумно исполнила короткое арпеджио, открыла глаза и посмотрела на экран. Неблагодарная публика в нечеловеческом лице банкомата приветствовала мое выступление крайне холодно.

– Неправильно набран код, – прокомментировал внутренний голос.

Я пошевелила пальчиками бесконтактно и прикинула, каким кнопкам соответствует мое упражнение: то ли 5-2-5-8, то ли 5-2-5-9. Комбинацию, завершающуюся восьмеркой, я уже испытала, оставалось попробовать второй вариант. Я набрала 52–59, но жестокосердый банкомат и это не проняло.

– Может, 5-2-8-0? – предположил внутренний голос, вместе со мной внимательно изучив раскладку клавиатуры.

Цифры от единицы до девятки расположились на ней в три ряда по три столбика в каждом, а в дополнительном четвертом ряду центральную позицию занимал одинокий нолик. Я снова пошевелила пальцами. Они упорно желали двигаться по среднему столбцу «кубика», выводя танцевальную фигуру «шаг вперед и шаг назад».

– Значит, есть еще два варианта: 52–50 и 52–80, – сделал вывод внутренний голос.

– Варианты еще есть, а ненаказуемые попытки уже закончились, – с сожалением сказала я. – Придется забирать карточку и идти к другому банкомату!

Это оказалось легче сказать, чем сделать. Моему желанию получить кредитку обратно банкомат неожиданно оказал сопротивление. Оно было пассивным, но действенным: карточка просто застряла в приемнике! Повторив команду «Возврат карты» несколько раз и не добившись желаемого результата, я зацепила выступающий край карточки ногтями, потянула его, подергала, потрясла – хоть бы хны!

– Вот чурбан железный! – сердитым шепотом обругала я банкомат и в сердцах бухнула по нему кулаком.

И вот, клянусь, чистую правду гласит русская народная мудрость: «Не мытьем, так катаньем!» По доброй воле дурацкий сейф отдавать мою частную собственность не хотел, а под давлением силы не просто отдал карточку, а буквально выплюнул ее!

Кусочек пластика спланировал на пол, как лилипутский ковер-самолет. Я поспешно наклонилась, чтобы поднять его – дрессированные раздвижные двери при моем приближении предупредительно разошлись, – и услышала за спиной короткий лающий окрик, живо напомнивший мне фильмы о Великой Отечественной. Из внутреннего помещения выскочил сердитый дядька в полицейском мундире – маленький, сухощавый, похожий на злого хорька. Что именно он мне тявкнул – «Хенде хох!», «Ахтунг!» или «Аусвайс!» – я не расслышала, но, судя по тону, реплика совершенно точно не являлась пожеланием мне здоровья, счастья и долгих лет жизни.

– Ну все, теперь тебя точно посадят! Вчера – нападение на полицейского, сегодня – избиение банкомата, – подсчитал мои преступления неприятно памятливый внутренний голос.

Я разогнулась и, опасливо глядя на стража порядка, попятилась в угол. Самоходные двери захлопнулись. Полицейский хорек буркнул еще что-то неласковое и топнул ногой. Я с сожалением посмотрела на закрывшийся выход и заметила, что с тротуара на нас уже глазеют. Какой-то парень в эффектной ковбойской шляпе остановился, чтобы отсмотреть жанровую сценку: «Доблестный австрийский полицейский задерживает крайне подозрительную особу в «Фолькстрахбахпифпаффайзенбанке».

Доблестный хорек протянул лапу и в речи его отчетливо прозвучало слово «кард». Смекнув, что у меня хотят отнять единственное мое средство к существованию, мои последние пластиковые гроши, я дерзко сказала:

– А вот фиг вам! – и спрятала драгоценную карточку за спиной.

Полицейскому, очевидно, надоело церемониться, он решительно шагнул ко мне. Тут двери опять разъехались, и мимо нас к кофейному автомату как ни в чем не бывало проследовал придурок в ковбойской шляпе. На ходу он игриво подмигнул мне, но в этот момент мне было не до флирта, поэтому я пробормотала:

– Да пошел ты! – и забилась поглубже в угол.

Полицейский проводил некстати явившегося любителя кофе и зрелищ недружелюбным взглядом и снова затявкал.

– Чего же ты ждешь?! – зашипел на меня внутренний голос. – Толкни его и удирай, пока не загремела в каталажку!

Толкать полицейских еще не вошло у меня в привычку, поэтому я медлила.

– Тебе никак нельзя в полицию! – заволновался внутренний. – Там тебе еще и вчерашний подвиг припомнят! Давай же, шевелись! На что ты надеешься?

– На чудо, – пробормотала я без особой надежды.

Но чудо случилось.

– Ах! – громко вскричал полицейский, облитый горячим кофе.

Ему сразу же стало не до меня.

Неуклюжий ковбой, громко извиняясь, кинулся вытирать пострадавшего своим платком. Чуткие двери отреагировали на эту суету самым лучшим образом – они разъехались, и я не заставила себя уговаривать, выскочила из немецкого банка, как вшивый из русской баньки.

– Хорошая рифма! – сквозь идиотский смех похвалил меня внутренний голос. – И метафора ничего, с национальным колоритом! Даже с двумя колоритами!

Я в ответ заржала, как русский народный конь Сивка-Бурка. Когда стало ясно, что мне в очередной раз чудом удалось избежать полицейского плена, на меня накатило нездоровое веселье.

Мимо знакомого фонтана с голубями я пробежала, спотыкаясь и хихикая, словно умалишенная. Промчалась вверх по той улочке, где получила ночью кров, а утром стол, ворвалась в знакомую булочную и с разбегу сделала заказ:

– Кофе, шнапс и апфельштрудель!

Шнапса я, увы, не получила – очевидно, в кондитерской спиртное не наливали, но кусок пирога мне выдали приличный, хватило бы на троих. Все еще подхихикивая, я угнездилась в самом темном и укромном уголке и налегла на апфельштрудель свой насущный, заедая горечь утраты памяти и пережитые волнения.

Кофе был отменный, сдоба – выше всяких похвал, я наелась, закрыла глаза и привалилась к стеночке, обитой мягким кожзаменителем. Было бы чудесно немного подремать в теплой булочной, где ароматы кофе, корицы и ванили создавали атмосферу спокойствия и уюта. Наверное, я действительно на минуту-другую отключилась, но вскоре проснулась от самолетного рева включенной кофемолки.

Выпрямив спину (задремав, я покосилась в своем углу, как новогодняя елочка к тринадцатому января), я оглядела крошечный зал и испытала смешанное чувство стыда, умиления и признательности к славным людям, которые деликатно вкушали свои десерты, тактично не обращая внимания на меня, клюющую носом над пустой чашкой. Никто меня не тревожил, не предлагал повторить заказ, не намекал на необходимость освободить посадочное место для других любителей свежей выпечки.

– Вот что значит – цивилизованная страна! – растроганно сказал внутренний голос. – Спать или не спать там, где другие едят, – глубоко личное дело каждого!

Я согласно кивнула, с нежность оглядела посетителей, столь трепетно уважающих не только булки, но и чужие личные дела. Потом задержала взгляд на симпатичном парне за соседним столиком, и улыбка с моего лица быстро сползла.

Парень был незнакомый, я могла бы поклясться, что никогда раньше его не видела, а вот его шляпа…

– Стетсон, – подсказал внутренний голос. – Такая ковбойская шляпа называется «стетсон».

Приметный и запоминающийся головной убор из рыжей телячьей кожи, с медной бляхой на тулье и шнурком под подбородком я видела совсем недавно. Точно такая же шляпа красовалась на голове ротозея, который сначала строил мне глазки, а потом очень удачно (для меня) облил кофейком из автомата полицейского, похожего на хорька. Только тот парень был коротко стриженным блондином со светло-серыми глазами, а этот – кареглазым брюнетом с волнистыми кудрями. То есть парни совершенно точно были разные, а вот их шляпы – одинаковыми. Поскольку ковбойские стетсоны, по определению, не являются традиционными головными уборами австрийских щеголей, я насторожилась.

– Может, эти двое – рыцари Дикого Запада, странствующие в поисках Прекрасной Дамы? – насмешливо подсказал внутренний голос. – Они увидели тебя и решили, что ты им подходишь!

– Для чего? – резонно поинтересовалась я.

Никаких приключений мне не хотелось. Хотелось поскорее вернуться в свою прежнюю жизнь, какой бы она ни была. Вспомнить, так сказать, прекрасное былое и забыть ужасное настоящее.

Брюнетистый ковбой невозмутимо кушал свое шоколадное пирожное и глядел при этом на него, а не на меня. Я встала из-за столика, вышла из булочной, с улицы заглянула в окно и убедилась, что подозрительный стетсон даже не шелохнулся.

– Паникерша, – упрекнул меня внутренний голос. – Подумаешь, одинаковые шляпы у них! Может, в ближайшем универмаге случилась тотальная распродажа в отделе этнических костюмов!

– Поверю в это, если увижу кого-нибудь в индейском уборе из перьев! – огрызнулась я.

Настроение испортилось. Расслабленность, охватившая меня в булочной, сменилась нервозностью. Внезапно я особенно остро осознала, как плохи мои дела: дома у меня нет, документов нет, наличных нет и за помощью идти некуда. А день перевалил на вторую половину, скоро наступит вечер, потом ночь, и придется мне спать под открытым небом на сырой земле!

Тут я ассоциативно плюхнулась на краешек просторного газона, где уже восседали в непринужденных позах парни и девушки, похожие на студентов: у многих в руках были книжки, почти у всех – сумки или рюкзачки.

– Да, Катерина, вляпалась ты! – сочувственно сказал внутренний голос.

Я приподняла попу, обеспокоенно оглядела занятый мной фрагмент газона, убедилась, что он свободен от следов жизнедеятельности живых четвероногих организмов, и, стало быть, вляпалась я исключительно в переносном смысле, после чего со стоном откинулась на спину.

Светло-голубое небо, исчерченное тонкими белыми штрихами формирующихся перистых облаков, слепило глаза. Теплое апрельское солнышко согревало тело, но душа моя холодела и дрожала, как трепетный осиновый листочек.

Потом темная тень накрыла и мое лицо.

– Привет! – сказала она.

Я быстро села и заморгала, восстанавливая зрение.

– Салют! – сказала вторая тень.

– Гутен таг! – отчеканила третья.

– Здрасьте, – ошалело промямлила я.

Справа от меня стоял шикарный блондин с опаловыми глазами, слева – знойный брюнет с шелковыми локонами. Между ними, как трухлявый пенек меж двумя стройными кипарисами, торчала мелкорослая девица абсолютно невзрачной наружности – как говорится, посмотреть не на что. Тем не менее я загляделась не на красавцев, а именно на эту замухрышку – просто потому, что ее головенку с пегими перышками венчала роскошная ковбойская шляпа из рыжей кожи. С медной бляхой и шнурком для завязывания под подбородком.

– Мы уже немного знакомы, – улыбнулся мне красавец блондин.

– Недостаточно, – буркнула я, поскольку знакома на данный момент мне была главным образом рыжая ковбойская шляпа.

Тогда блондин сказал:

– Ну так давайте знакомиться полнометражно. Я Муня.

– А я Маня, – сообщил чернявый.

От его улыбки у меня заболели глаза. Зубы у мальчика Мани были такие, что на месте его стоматолога я бы не упустила случай надергать себе халявных жемчугов на ожерелье.

– А это Моня! – в один голос сказали Маня с Муней и дружно шлепнули замухрышку по плечикам, от чего она даже присела.

– Муня, Маня и Моня? – повторила я, одуревая все круче.

– Нуф-Нуф, Ниф-Ниф и Наф-Наф! – демонически захохотал мой внутренний голос, отчетливо тяготея к буйному помешательству.

– А вас как зовут? – спросил блондин.

Я преодолела хулиганский порыв назваться Серым Волком и отрекомендовалась скромненько:

– Катя я.

– Катя, – повторил Муня, словно пробуя мое незатейливое имя на вкус.

– Катерина, – задумчиво развил тему Маня.

– Найн! Катиш, – веско молвила Моня.

И я поняла, что меня только что окрестили.

5

– Это безобразие и идиотизм!

Полицейский Гюнтер Цайтлер стоял навытяжку перед столом лейтенанта Бохмана и был похож уже не на хорька, а на его безжизненное чучело. В развитие темы разгневанный начальник клятвенно обещал в самое ближайшее время спустить с Цайтлера шкуру и при этом так злобно зыркал сквозь стекло на притихших подчиненных в общем зале, что становилось ясно: одним собственноручно изготовленным чучелом лейтенант, готовый переквалифицироваться в таксидермисты, может и не ограничиться.

В противоположность неистово орущему Бохману Гюнтер Цайтлер молчал как уже убитый. Сказать в свое оправдание ему было абсолютно нечего. Безобразие и идиотизм имели место быть. Он, полицейский со стажем, стал жертвой циничных и дерзких преступников!

– Вы болван и ротозей! Чему вас учили в полицейской школе?! – орал Бохман. – Разве вам не говорили, что это второй по популярности воровской метод: облить чаем, кофе или испачкать багаж жертвы кетчупом, кремом – чем угодно, хоть дерьмом собачьим?!

Оригинальный вариант с собачьим дерьмом в полицейской школе действительно не рассматривался, но об этом Цайтлер благоразумно промолчал.

– А что происходит дальше, вы знаете?!

Цайтлер потупился. За это знание он заплатил дорогой ценой.

– Воры со всеми возможными извинениями начинают вытирать пострадавшего! – Лейтенант с грозным бульканьем выглотал стакан воды и продолжил запоздалый ликбез. – Уследить за их руками невозможно, и вместе с пятнами исчезают бумажники, часы и сумки!

Буровя Гюнтера ненавидящим взглядом, Бохман сделал глубокий вдох. Цайтлер закрыл глаза и приготовился к худшему.

– Или, как в вашем случае, полицейское удостоверение и значок!!! – проревел его начальник.

Он был в бешенстве. Непозволительная беспечность, проявленная Цайтлером, компрометировала все отделение. Тем более что совсем недавно позорно опростоволосился и другой подчиненный лейтенанта – полицейский Амтманн, прозевавший самовольный уход из участка задержанной им русской хулиганки.

– Дело плохо, – резюмировал Бохман.

Имелось в виду не только личное дело полицейского Цайтлера, в котором неизбежно должна была появиться запись о строжайшем выговоре. Оперативные сообщения и заявления, посыпавшиеся одно за другим, как крупа из прохудившегося мешка, рисовали безобразную картину внезапного разгула преступности в благополучном дотоле столичном районе. Меньше чем за сутки произошло несколько возмутительных случаев!

Прооравшись на чучелоподобного Цайтлера до астматического хрипа, лейтенант выгнал болвана и ротозея из своего кабинета, залпом выпил банку холодной минеральной воды, остыл, успокоился и попытался хладнокровно вникнуть в ситуацию. Для начала он с хваленой немецкой пунктуальностью систематизировал ЧП последнего времени, в результате получив список в пять строк.

Пунктом номер один – по времени, а не по тяжести совершенного преступления – стояло хулиганское нападение на русскую туристку, случившееся, по ее заявлению, поздней ночью. Далее в хронологической последовательности шли:

2. Нападение неизвестной русской девицы на полицейского Лео Амтманна.

3. Бегство этой самой русской из участка.

4. Телефонный звонок из российского посольства, куда по дипломатическим каналам поступила непроверенная информация о загадочном исчезновении в Вене русской гражданки Индии Борисовны Кузнецовой.

И наконец, пятый пункт: группа преступников мошенническим образом сняла значительную сумму денег со счетов клиентов банка, расположенного на территории района. Этот случай был хуже всех, хотя бы потому, что обещал в скором времени нашествие в участок ушлых ребят из Агентства по борьбе с экономической и коррупционной деятельностью.

Торопясь подготовится к этой малоприятной встрече, лейтенант Бохман лично включился в расследование.

Приятным сюрпризом для него стала богатая подборка свежих фотографий. Камера, установленная в фойе банка, согласно заданной программе включалась в режиме фотосъемки четыре раза в минуту и добросовестно сняла участников преступной группы на всех этапах их работы.

Некий мужчина («Фигурант № 1» – тут же обозначил его дотошный Бохман) в синем халате и кепке с логотипом банка несколько раз появлялся в фойе, чтобы «починить» банкомат. К сожалению, длинный козырек бейсболки совершенно скрыл от камеры лицо этого умельца.

Пять раз – по числу обворованных клиентов – у банкомата возникала женщина, одетая в строгий костюм в фирменных цветах «Фолькстрахбахпифпаффайзенбанка». Камера, закрепленная на чрезмерной высоте в углу под потолком, лучше всего запечатлела ее светловолосую голову с безупречным пробором и слепящие золотые пряжки на туфлях. Более подробный портрет лейтенант надеялся получить от пострадавших клиентов, однако все пятеро на вопрос о внешности разговаривавшей с ними мошенницы ответили однотипно: «Какая-то такая… Простите, я не запомнил!»

Частично яркой и запоминающейся оказалась личность Фигуранта № 3. Этот человек появлялся в фойе сразу после ухода клиента, обессилевшего в безрезультатной борьбе с неисправным банкоматом, и снимал деньги с чужой карточки. При этом на голове его обязательно красовался необычный головной убор: сначала это был ярко-зеленый ирландский берет, потом черно-белая кепка расцветки «футбольный мяч», затем алый казачий башлык с кистями, пушистый лисий малахай с раскидистыми «ушами» и – в финале – шикарная кожаная шляпа, которая идеально подошла бы бравому шерифу маленького городка на Диком Западе. Костюмированный жулик, похоже, был хорошим психологом: после случайной встречи с ним в памяти оставался только экстравагантный головной убор. Опять же все эти обширные шапки-шляпки надежно прятали лицо преступника от камеры.

И лишь одна преступная личность – Фигурант № 4 – оказалась настолько дерзкой или глупой, что вообще не стала маскироваться и прятаться. Гюнтер Цайтлер, попытавшийся задержать эту особу для проверки документов и в итоге во всех смыслах запятнавший свой полицейский мундир, прекрасно запомнил и красивое девичье лицо, и роскошные светлые волосы, и приметную оранжевую куртку. Это давало надежду на поимку преступников.

– Цайтлер, болван вы этакий! Немедленно сделайте фоторобот вашей мошенницы из банка! – высунувшись из кабинета, рявкнул лейтенант.

Он секунду подумал, кивнул собственным мыслям и распорядился:

– Кто-нибудь, вызовите Амтманна. Пусть тоже составит фоторобот своей хулиганки.

В русское посольство с просьбой выслать фотографию пропавшей туристки он позвонил самолично.

6

Так Катя или не Катя?

Мальчик Маня при ближайшем рассмотрении оказался Манфредом, а Муня – Эдмундом. Девочку Моню любящие австрийские родители с парижским шиком назвали Моникой, тем не менее из этой троицы только она одна была неподдельной землячкой Моцарта и Штрауса. А Муня и Маня приехали в Австрию по турпутевкам из России, где их немецкие предки пустили корни в незапамятные петровские времена. При этом раскидистые генеалогические древа Мони и Муни успешно произрастали в совершенно разных агроклиматических зонах: блондин был родом из Сибири, а брюнет – с Поволжья.

Чего ради Моня, Маня и Муня сбились в крепкое трио и какова природа объединившей их связи, я не спросила – постеснялась показаться неделикатной. Вдруг у людей порочная любовь втроем, а я им всю малину испорчу!

– Чего это ты испортишь? – обиделся внутренний голос. – Наоборот, ты поможешь им вернуться на путь истинный! С твоим участием люди смогут чинно и благородно разбиться на пары.

Я обдумала эту мысль, и она не показалась мне особенно противной. Новейшее общество «МММ» (Моня+Маня+Муня) на две трети состояло из весьма привлекательных индивидуумов. Хорошенько рассмотрев и сравнив внешность блондина и брюнета, я призналась себе, что они равно хороши. Мне было бы трудно отдать предпочтение одному или другому, если бы Маня не обладал дополнительным весомым достоинством: оно было неорганической природы и имело вид небольшого, с книжку, ноутбука.

– О! У вас «Мак»? – обрадованно вскричала я, разглядев фирменное «надкушенное яблоко» Apple за сетчатым окошком Маниного рюкзака.

– Тихо! – нервно заозирался Муня. – У нас еще и конопелька есть, но зачем же об этом кричать!

Я пропустила эту подозрительную реплику мимо ушей, потому что как раз прислушивалась к своему внутреннему голосу. А он настоятельно советовал мне быстренько подружиться с обладателем переносной компьютерной техники, потому что при наличии своего ноутбука в цивилизованной стране залезть в Интернет совсем не проблема. Не нужно бродить по городу в поисках компьютерных клубов, достаточно зайти в одно из тех многочисленных заведений, где в придачу к кормежке клиент при желании получает энную порцию интернет-часов. Смекнув, что у меня появился реальный шанс поискать информацию о самой себе в богатых закромах Всемирной сети, я внутренне приободрилась, однако мину скроила самую жалостливую.

– Манечка, миленький! Можно мне обратиться к вам с одной деликатной просьбой? – умильно спросила я, молитвенно сложив ладошки перед грудью.

Ее я постаралась максимально выпятить, так что ладошки выдвинулись довольно далеко.

– Лучше ко мне! – первым оценил убедительность моей просьбы белобрысый Муня.

– А то! – ответил брюнет.

В отличие от своего приятеля он был немногословен.

– Манечка, вы не могли бы сходить со мной в какой-нибудь ресторанчик с беспроводным Интернетом?

– Это интимный ужин или мы все приглашены? – опять влез с ненужным вопросом неугомонный Муня.

– Э-э-э… – я замялась. – Я с удовольствием пригласила бы всех, но у меня нет наличных. И я не знаю, сколько денег у меня на карточке.

– Боже, Катенька, о чем вы! – шустрый Муня галантно подхватил меня под локоток. – Какие деньги!

– Юро! – отчеканила внимательно слушающая Моника.

Это была ее первая реплика после прозвучавшего в самом начале нашей встречи короткого приветствия на немецком. Я вопросительно посмотрела на разговорчивого Муню:

– Какой еще Юра?

Любой Юра представлялся мне пятым лишним. При соотношении в компании женских и мужских особей «два к трем» без остатка разделиться на относительно непорочные пары было бы невозможно.

– Она говорит, какие именно деньги нужны: евро, – пояснил он, свободной рукой приобняв Монику за талию. – Так англичане говорят: «юро». Моничка у нас смышленая, она знает английский, а по-русски не говорит, но почти все понимает.

Тут я искренне позавидовала смышленой Моничке, потому что сама понимала и знала очень-очень мало. Прошло уже полночи и полдня с того малоприятного момента, как я обнаружила себя возлежащей на бухте строительной проволоки вблизи одной из архитектурных достопримечательностей австрийской столицы. И за все это время я выяснила только свое имя, причем такое неблагозвучное, что лучше бы его и не знать!

Тем временем блондин в продолжение прозаического разговора о валютных резервах протарахтел:

– Не волнуйтесь, Катенька, мы с Маней сами нынче очень даже при юрах, так что вполне можем угостить прекрасных дам праздничным обедом с Интернетом на десерт!

– В «Фазане» скоростной вай-фай, – молвил свое веское слово приятно молчаливый Маня.

– Идем в «Фазан»!

Шустрый Муня подмигнул мне левым глазом, а Монике – правым, быстро огляделся, определился с направлением и целеустремленно потащил нас нехоженой тропой поперек засиженного студентами газона к означенному заведению.

Интернет в «Фазане» был под стать названию заведения – быстрый как птица. Поэтому на выяснение подробностей интимной жизни Катерины Разотрипяты я потратила даже меньше времени, чем на последующий ужин. Правда, в отличие от ужина результаты виртуального поиска меня не только не удовлетворили, но даже огорчили и обескуражили.

Звучное и запоминающееся имя Екатерина Разотрипята в русскоязычном Интернете действительно упоминалось. Правда, безотносительно литературного творчества. В каком-то смысле Катерина и впрямь оказалась мастером слова, но только не художественного: она снискала себе прижизненную славу как великая разгадывательница кроссвордов и шарад. Всего пару месяцев назад эта знатная потрошительница крестословиц победила в престижном национальном конкурсе кроссвордистов, чему и была посвящена пространная статья-интервью в многотиражном издании «Великий и могучий». Столь интригующее название, способное придать самый высокий пафос мужскому журналу низменной эротической направленности, носила еженедельная газета, издающаяся в Екатеринодарском крае.

– Ага! – со значением изрек внутренний голос, едва мы с ним прочитали самый первый вопрос интервью: «Екатерина Максимовна, в нашем крае вы единственный титулованный кроссвордист. Как вам это удалось?» – Значит, ты живешь в Екатеринодаре!

– Боюсь, что нет, – возразила я, прочитав бойкий ответ Е.М. Разотрипяты: «Я шла к этой победе всю свою долгую жизнь, все семьдесят с гаком лет!»

Не знаю, как насчет неведомого «гака», но семидесятилетнего опыта в моем жизненном багаже совершенно точно не имелось!

– Ну что я могу сказать по этому поводу? – задумчиво протянул внутренний голос. – Либо ты не та Разотрипята…

– Хорошая рифма, – машинально похвалила я, отметив, что какой-то литературный талант у меня все-таки есть.

– Либо для своих лет ты удивительно хорошо сохранилась, – закончил он.

Это было похоже на комплимент, но даже он меня не обрадовал. Хмурясь, я пошарила на Яндексе и в Гугле, но никакой другой Кати Разотрипяты не нашла. Зато я откопала и внимательнейшим образом изучила еще пару газетных статеек о бабульке-кроссвордистке.

Екатерина Максимовна Разотрипята при ближайшем рассмотрении оказалась презанятной старушенцией. Судя по всему, она не испытывала недостатка в наличных средствах к существованию, каковые щедро тратила на периодику с головоломками. В одном из интервью бабушка призналась, что киоскерша из ближайшей точки «Роспечати» ее просто обожает, потому что охочая до кроссвордов Екатерина Максимовна не один год подряд исправно сметает с полок все тематические издания. В связи с этим у меня сложилось впечатление, что суммы, которые азартная старушка регулярно тратит на прессу с шарадами, сопоставимы с ее выигрышами. Это меня обеспокоило: я заподозрила, что банковский счет Катерины Разотрипяты может не выдержать серьезного кровопускания вроде покупки за безналичный расчет долгосрочного абонемента на трехразовое питание в венской булочной.

– Другими словами, ты полагаешь, что Катерина Разотрипята – это не ты, а ты – не она? – правильно уловил основную мысль мой внутренний голос. – Просто в твоем распоряжении случайно оказалась ее банковская карточка?

– Возможно, вместе с курткой, в которой она была зашита. Кстати, это характерно для наших русских бабушек – делать запасы на черный день, – предположила я, испытав острый приступ жалости к самой себе.

Неужто в прежней жизни и в другой стране я тоже была нищей бродяжкой?! Такой неимущей, что даже пенсионерка подала мне на бедность курточку со своего плеча?!

– Очень неприятная мысль, – сказал внутренний голос, откровенно устрашившись наскоро обрисованной ретроспективы.

Я угрюмо задумалась, и в моем интернет-походе образовался долгий привал. Моня, Маня и Муня, наблюдавшие за мной из противоположного угла зала, решили, что нам пора воссоединиться, и прислали гонца с вестью о том, что стол накрыт к обеду.

Гонцом стал белокурый Муня. Когда он вырос передо мной, как Сивка-Бурка (тот еще жеребец!) и улыбнулся хитрой мальчишеской улыбкой, я вдруг подумала, что не имеет особого значения, кем я была раньше – нищенкой или принцессой. Главное – кто я есть сейчас: молодая красивая девушка, которая в силу возраста и природного обаяния легко приобретает новых друзей, преимущественно мужского пола. Тут я оглянулась на Маню – он тоже мне улыбался – и подумала, что один друг хорошо, а два – еще лучше. И когда получасом позже, после сытного обеда с веселящим пивом, Маня и Муня совершенно по-дружески спросили, какие у меня планы на этот вечер, эту ночь и всю следующую неделю, я с подкупающей честностью ответила, что не знаю. Не скрою: я предполагала получить более или менее нескромное предложение и не ошиблась в своих расчетах.

– Давай с нами? – зазывно улыбаясь, спросил чернокудрый Маня.

– Мы путешествуем по Европе на автомобиле, – объяснил белобрысый Муня. – Правда, все самое интересное ты пропустила, мы уже возвращаемся домой.

– В Россию?! – Такой удачи я даже не ожидала.

– Ну не сразу. Сначала посмотрим Швейцарию, Германию, Чехию и Польшу, – кивнул немногословный Маня.

– Польшу не зря называют «черным ходом в Европу», говорят, там граница такая дырявая, что грех ее не нарушить. Соглашайся! – жарко зашептал мне внутренний голос.

Я не поняла, какого он ждет от меня согласия – на автопробег по бывшим соцстранам или на прорыв государственной границы, но не заставила себя упрашивать и произнесла веское «Да!» с такой радостной готовностью, словно это была клятва Золушки на бракосочетании с Принцем.

Кстати, за прекрасного королевича запросто мог сойти любой из моих новых друзей. И судя по тому, как заинтересованно поглядывали на меня Маня и Муня, я казалась им вполне подходящей Золушкой.

Похоже было, что моя жизнь – в том числе и личная – начала налаживаться.

7. Алла

Я прикатила в аэропорт на такси, потому что этот вариант показался мне более надежным, чем бюджетная поездка на рейсовом автобусе. Не зная, как тут у них в Австрии с дорожными пробками, я на всякий случай запланировала время на переезд с часовым запасом, и весь он вместе с бонусным двадцатиминутным довеском от лихого венского таксиста достался мне в единоличное пользование.

Полтора часа я бродила по пустому и неуютному залу ожидания! Галопировала по кругу, нервно чертыхаясь, взволнованно заламывая руки и вызывая живой интерес только у раздвижных дверей, которые с намеком разъезжались всякий раз, когда я пробегала мимо них. А по окончании девяностоминутной пытки затянувшимся ожиданием выяснилось, что мои жертвы были напрасны, с тем же успехом я могла кружить по своему гостиничному номеру, оттаптывая золоченые львиные лапы помпезным табуреткам. Оказывается, наши мальчики вообще не нуждались в том, чтобы их кто-то встречал!

Во-первых, Инкин любимый мужчина капитан Кулебякин – я раньше этого не знала – в своем Институте МВД вполне сносно обучился немецкому. Во-вторых, мой собственный любимый мужчина, Инкин братец Казимир, перед лицом реальной опасности остаться единственным ребенком в своей нескучной семейке опустошил фамильные золотовалютные закрома и явился в капиталистическую Австрию состоятельным, как младой олигарх. Во-третьих, Инкин любящий папа Борис Акимович (настоящий полковник!) поднял по тревоге боевое братство от Москвы до самых до окраин и подключил к спецоперации по спасению дочурки такие силы, о которых мирные граждане говорят исключительно почтительным шепотом.

В результате эти два чудо-богатыря – Кулебякин и Зяма – волшебным образом получили шенгенскую визу за один день и прилетели в Вену как особо важные персоны. Их даже не выпустили в общую дверь, как всех остальных пассажиров аэрофлотовской «тушки», а почтительно свели по особому трапу две красотки стюардессы. И прощались с ними прелестные воздухоплавательницы так горячо и нежно, что я, глядя на это эротическое безобразие, испытала труднопреодолимый порыв окончательно осиротить Бориса Акимовича и Варвару Петровну, собственноручно лишив жизни их беспутного великовозрастного сынка.

Впрочем, самонадеянный Зяма даже не понял причины, по которой я попыталась задушить его в объятиях.

– Вижу, ты соскучилась! – одобрительно похлопав меня пониже спины, сказал он.

И поверх моего плеча послал обольстительную улыбку стюардессам, которые увязались за ним с летного поля, как мерзкие голохвостые твари за Гаммельнским крысоловом.

В отличие от Зямы Кулебякин был суров и непокобелим. На стюардессочек он не глядел, да и мне подарил лишь один-единственный долгий взгляд. В нем, залакированный скупой мужской слезой, светился немой укор: «Что ж ты, Трошкина, не уберегла подругу?» Я виновато шмыгнула носом и развела руками.

Позу вешалки я приняла совершенно напрасно – бессовестный Зяма тут же нацеплял на меня своих хурджинов. Мужественный капитан Кулебякин, услышав мой слабый стон, обернулся, благородно освободил меня от Зяминого багажа и с досадой спросил нашего общего друга:

– Не пойму, Зямка, зачем ты столько тряпок набрал?

– Ну привет! – обиделся наш франт. – Не в деревню, чай, приехали! В столицу просвещенной Европы! Что же, мне тут в самых обычных посконных портах ходить?

Я фыркнула. Казимир Кузнецов не только знатный ловелас, но и великий художник-дизайнер, сильно озабоченный соответствием своей наружности своему же творческому потенциалу. Ничего самого обычного он и дома-то не носит. В дальнюю дорогу Зямочка оделся почти непритязательно: снизу на нем были штаны из болотно-зеленого, в широкий рубчик, вельвета, с большими присборенными карманами из изумрудной с золотом парчи, а сверху – узкий бархатный камзольчик цвета увядшей травы, украшенный большими золотыми пуговицами, похожими на среднего размера елочные шары. Стройную шею изящного кабальеро обвивал платок из кремового шифона с узором из крошечных бурбонских лилий, буйную мелированную голову венчал зеленый замшевый берет с настоящим павлиньим пером. Картину дополняли мягкие сафьяновые сапожки и ювелирный гарнитур из желтого золота с красными кораллами, выточенными в форме больших кривых зубов – комплект составляли брутальное ожерелье и одна пиратская серьга. Разноплеменный люд в международном аэропорту города Вены на скромное убранство моего возлюбленного дизайнера засматривался вплоть до остолбенения.

– Ну рассказывай! – скомандовал капитан Кулебякин, когда мы разместились в такси.

Вообще-то, я уже рассказывала ему историю таинственного исчезновения Кузнецовой по телефону, но тогда необходимость экономить каждый евроцент (международный звонок – удовольствие дорогое!) лишила меня обычного красноречия. Теперь я развернулась во всей красе, выдав двадцатиминутный драматический монолог с классическим вопросом в финале: «Что делать?» Однако у многоопытного опера Кулебякина нашлось с полсотни более узких вопросов. Далеко не все из них я сумела укомплектовать ответами, которые могли удовлетворить нашего милицейского товарища. Поэтому сразу по прибытии в гостиницу капитан распихал по карманам стребованные с Зямы австрийские деньги и собственные российские документы, надвинул поглубже бейсболку с патриотичным значком зимней Олимпиады в Сочи-2014 и отправился выжимать оперативную информацию из венских коллег.

Зяма в образе невинно любопытствующего («Ну-ка, ну-ка, посмотрим, как ты тут устроилась!») заглянул ко мне в номер и, легко преодолев мое слабое сопротивление, примерно на полчасика устроился в нем вместе со мной. Затем он принял душ, переоделся из дорожного в домашнее (коричневые с металлической нитью джинсы в художественных разводах бронзовой патины, мягчайший джемпер из кашемира цвета «мокко» и замшевые мокасины) и отправился искать источник информации среди гостиничного персонала.

Я уже знала, что в числе горничных есть разбитные девахи украинского происхождения, и нисколько не сомневалась, что обольстительный Казимир Кузнецов быстро найдет с ними общий язык. То, что поиск общего славянского языка пройдет по большей части в горизонтальной плоскости уединенных горниц, также не вызывало у меня никаких сомнений, но я наступила на горло своей ревности и не приковала Великолепного Казимира к изголовью своей кровати противоугонной цепью для велосипеда (прикупленной в скобяной лавке венского захолустья двумя днями раньше как сувенир для соседского пацаненка Васьки).

Мое собственное времяпрепровождение между обедом, который я пропустила, болтаясь в аэропорту, и припозднившимся ужином было бессодержательным и неинтересным (получасовое общение с Зямой не в счет). Я уныло бродила от стены к стене, воображала то Инку, томящуюся в плену маньяка, то Зяму, сдающегося в сексуальный плен добровольно и с большой охотой, тихо свирепела и шумно грызла ногти.

В половине седьмого вернулся Кулебякин. Он выглядел усталым, но не угнетенным и еще не утратил желания задавать людям многочисленные и разнообразные вопросы.

– Где мы будем ужинать? – требовательно спросил он. – И когда мы будем ужинать?

– И с кем? – спросила я, имея в виду, что наш третий товарищ безвозвратно (увы, не безразвратно!) канул в перины.

– И что мы будем ужинать? – добавил Зяма, волшебным образом материализовавшись на пороге.

Он тоже выглядел усталым, но довольным. В связи с этим мое желание собственноручно лишить славный род Кузнецовых прямого продолжателя усилилось и стало почти нестерпимым. Я непроизвольно взмахнула сувенирной велоцепью, и капитан Кулебякин понял этот жест по-своему:

– Выкатимся из отеля и перекусим в городе?

– Можно и перекусить, – согласилась я, пристально глядя на открытое горло распутника Зямы и чувствуя, что в глубине моей грешной души пробуждается вампир.

– Я все узнал, тут самая дешевая кормежка в «Макдоналдсе» и в индийских пиццериях, – оживленно сообщил беззаботный развратник, следуя к моей ванной комнате и на ходу непринужденно стягивая с себя джемпер. – Одну минуточку, я сейчас быстренько ополоснусь, переоденусь, и мы сразу же выкатимся!

– Я его убью! – беспомощно пробормотала я.

Правильный мент посмотрел на меня укоризненно, покачал головой и даже погрозил пальцем, но минут через десять (Зяма плескался в ванной, как утица, и распевал, как соловушка) кардинально поменял точку зрения на убийство данного конкретного индивидуума и сам крикнул:

– Зямка, я тебя убью! Сколько можно ждать? Жрать хочется – спасу нет! Еще минута – и мы уйдем без тебя!

Это заставило безмятежного купальщика ускориться, и уже через двадцать минут мы сидели в какой-то афганской забегаловке, с уважением разглядывая огромную, с тележное колесо, пиццу, густо посыпанную молотым перцем и пряностями. Треугольный порционный кусочек поместился в моей тарелке только после того, как я разрезала его на четыре части и сложила их башенкой.

На вкус пицца оказалась так себе, с перцем афганский повар сильно переборщил, но пиво мальчики похвалили. Едва промочив горло, они начали докладывать.

– Рассказываю, – веско сказал капитан Кулебякин и со стуком опустил тяжелую пивную кружку на кружок с портретом Моцарта, отчего на картоне образовалась кольцеобразная вмятина и благородные черты великого композитора мучительно исказились.

Я в ожидании весьма вероятных дурных вестей скроила очень похожую мину.

– Есть две новости: хорошая и плохая, – сообщил капитан. – Сначала хорошая: подключать к поискам Инки моих австрийских коллег не понадобилось, они уже и сами ее ищут.

– Какие молодцы! – обрадовался Зяма. – Надеюсь, они ее найдут!

– Надеюсь, что нет! – покачал головой Кулебякин. – Эта воистину многогранная личность – моя невеста, а ваша подруга и сестра – разыскивается по подозрению в причастности к ряду преступлений, совершенных бандой организованных преступников.

– Небось сама же ее и организовала, – пробормотал Зяма, продемонстрировав неверие в лучшие качества своей сестрички – с одной стороны, и отличное знание ее худших черт – с другой.

– И как же нам теперь быть? – огорчилась я. – Не найдет полиция нашу Инку – плохо, найдет – еще хуже.

– Просто мы должны найти ее раньше, чем полиция, – сказал Зяма.

И мы заспорили о том, следует ли нам сидеть тихо, дожидаясь результатов полицейского расследования, или же имеет смысл начать выездной концерт нашего маленького коллектива детективно-художественной самодеятельности. Я считала, что мешать полиции не следует, надо внимательно следить за ее успехами со стороны, а в последний момент выскочить вперед, чтобы вовремя перехватить Кузнецову и не дать ей загреметь на австрийский цугундер. У Зямы было другое мнение. Ему хотелось самой бурной деятельности, приключений, активных перемещений в пространстве, восхищенных взглядов публики – короче, мой милый жаждал примерить на себя костюм Джеймса Бонда (который при наличии подходящей публики женского пола обещал трансформироваться в костюм Адама). Я все менее спокойно объясняла любимому, сколь неразумна его позиция, мысленно сожалея о том, что оставила в номере велосипедную цепь. Она могла бы стать прекрасным аргументом в нашем споре!

Кулебякин во время этого сумбурного разговора сосредоточенно ел пиццу, пил пиво и безжалостно трамбовал кружкой благородный лик Моцарта. Изувечив его до неузнаваемости и методично зачистив блюдо от остатков еды, капитан заказал еще пива, откинулся на спинку скамьи и непререкаемым начальственным тоном сказал:

– А теперь слушаем все сюда. Мешать австрийской полиции мы не будем.

Я показала язык разочарованному любителю приключений Казимиру Бонду, но оказалось, что торжество мое преждевременно.

– Ссориться с местной полицией мы не станем, наоборот, будем максимально близко дружить. Я уже сообщил иностранным коллегам, что женщиной, которую они объявили в розыск, живо интересуются и российские органы охраны правопорядка в моем лице. Мы с австрияками будем искать Инку параллельно, заботливо держа друг друга в курсе событий и регулярно обмениваясь полезной информацией. Естественно, наиболее ценную информацию, добытую нами в режиме частного сыска, мы будем придерживать при себе.

Теперь уже Зяма-Джеймс Кузнецов 007 скорчил мне насмешливую гримасу.

– Не гримасничай, а то появятся ранние морщины! Как вот у него! – сердито сказала я, ткнув пальцем в сильно гофрированную физиономию картонного композитора.

У Моцарта, многократно битого кружкой, был тот еще видок. Зяма зримому предупреждению внял, послушался меня и перестал корежиться. Чтобы закрепить свою моральную победу, я перешла в наступление и потребовала:

– А теперь, Зямка, отчитывайся ты! Какую бесценную информацию удалось найти в разворошенных постелях?

– Вот я сейчас все по порядку! – кивнул самозваный Бонд и заерзал на лавочке, вытягивая из заднего кармана пижонских штанов лист бумаги. – У меня тут все записано!

– Ты начал писать порнографические рассказы? – оживился капитан Кулебякин.

– А что? Все данные для этого у меня есть! – похвастался Зяма. – Я имею…

Кулебякин, сострадательно взглянув на меня, быстро пихнул его локтем.

– Я имею наследственную склонность к писательству, – как ни в чем не бывало закончил Зяма. – Итак, вот что я узнал.

Узнал он всякую чушь – а что толкового могли поведать эти тупые развратные горничные? Что мы с Инкой в первый же вечер в отеле в честь благополучного прибытия на австрийскую землю ополовинили мини-бар, вылакав три бутылки вина на двоих. Что чуть позже, ночью, вдохновленный нашей национальной принадлежностью, нам в номер звонил русскоязычный ночной мотылек, и нетрезвая Кузнецова не сразу послала его туда, куда он нас приглашал, а сначала заинтересованно прослушала подробнейший перечень предлагаемых интимных услуг и даже сделала бескорыстную попытку поторговаться. Что поутру мы бегали поплескаться в бассейне, где не столько плавали, сколько строили глазки мужикам и продолжали это делать за завтраком…

Знатный ревнивец Кулебякин, слушая разболтавшегося Зяму, все больше каменел лицом, а я все ниже опускала голову. Вот правду говорят, что людям свойственно судить о других по себе! С точки зрения тупых развратных горничных, наше с Инкой поведение выглядело как-то уж очень некрасиво. Убить Зяму, накопавшего столько компромата, хотелось все сильнее.

Впрочем, в большой навозной куче никчемной информации попалось одно жемчужное зерно. Его тренированным взглядом высмотрел наш опытный опер.

– Стоп! – Он поднял руку, оборвав Зямин чрезмерно обстоятельный рассказ. – Повтори, что ты сейчас сказал.

– Я сказал, что Инка интересовалась у горничной, где в Вене можно недорого и без проблем взять напрокат автомобиль, а что? – послушно повторил Зяма. – Глупое женское любопытство, Дюха в своем обычном репертуаре. У нее и прав-то нет!

– Ошибаешься. – Некультурный мент напоследок особенно крепко дал по сопатке Моцарту, со скрежетом отодвинул стул и встал. – Есть у твоей сестрицы водительские права, я сам помогал ей их оформить. Это был мой подарок на Восьмое марта.

– Кто бы мне такой подарок сделал, – завистливо пробормотала я.

Я давно мечтаю переквалифицироваться из пешеходов в автомобилисты, даже гараж уже купила и водить почти научилась, но никак не сдам теоретический экзамен в ГАИ. Вроде все вопросы знаю (и ответы на них тоже), а как начну решать задачки – обязательно запутаюсь. Вот и у Инки была та же самая проблема, только еще более трудная, потому что она самостоятельно решать ничего не хочет, норовит по старой школьной привычке списать у соседа по парте.

– Еще только один вопрос! – пророкотал Кулебякин, нависая над столом. – Что ответила та горничная на этот Инкин вопрос? Где в Вене интурист может легко, быстро и дешево арендовать автомобиль?

– Тоже интересуешься? Правильно, пешком ходить неохота, а на такси тут разориться можно, – сказал Зяма, всматриваясь в собственные каракули. – Вот я тут записал адресочек одной конторы, ее хозяин из бывших наших, поэтому он не так жестко, как местные, проводит границу между законным бизнесом и не очень. Вообще-то, иностранному туристу взять напрокат машину не так просто, но с этим добрым дяденькой всегда можно договориться. Черт, да как же эта улица называется, не разберу? Грузин, не грузин…

Венская улица имени какого-то грузина – это интриговало. Мы с Кулебякиным, едва не столкнувшись лбами, заглянули в бумажку. Я и Зяма затянули по слогам, как пара малограмотных дьячков:

– Грю-зин-ге-стра…

– Грюнзингештрассе! – уверенно провозгласил наш немецкоязычный капитан. – В переводе – «Улица Зеленого Кольца».

– Название звучит очень романтично! – мечтательно улыбнувшись, заметила я.

– Значит, само место окажется жуткой дырой! – сказал прожженный циник Зяма.

Увы, он оказался прав. Грюнзингештрассе, найденная исключительно благодаря интуиции нечистопородного австрийского таксиста из Сенегала, поразила наше воображение заодно со зрением и обонянием: это была извилистая улочка, очень похожая на сточную канаву. С одной ее стороны тянулся стилистически чуждый Вене среднерусский забор из покривившихся серых досок, а с другой – стояли подслеповатые двухэтажные домишки, напоминающие допотопные чугунные утюги, выстроенные тесным рядком. Я бы предпочла, чтобы мусорных баков на этой улице было поменьше, а исправных фонарей – побольше. Никаких причин подарить сему малоприятному местечку красивое название «Улица Зеленого Кольца» я лично не нашла. Единственное кольцо, которое я там увидела, было свернуто из толстого телевизионного кабеля, пропущенного сквозь спицы заднего колеса велосипеда. Провод змеился по чахлому газону и уходил в кусты зеленой изгороди.

Пока я рассматривала эту примитивную противоугонную систему, с чувством глубокого превосходства вспоминая свою собственную велоцепь, Кулебякин успел сориентироваться на местности и найти нужный нам номер. Хотя час, по нашим русским меркам, был еще не поздний – без каких-то минут девять вечера, в доме, похоже, уже спали или готовились ко сну. В окнах второго этажа не было света (а в первом этаже не было окон).

Простые правила приличия требовали, чтобы мы перенесли разговор с хозяином этого сонного царства на завтра, но с учетом серьезности ситуации даже я без раздумий наплевала на этикет. Мальчики тем более не деликатничали, они зашумели, точно дружина Вещего Олега у ворот Царьграда. Щитов к воротам, правда, не приколачивали (просто не было с собой щитов), но дощатую калитку кулаками побили изрядно и ржавую решетку ограды потрясли до основания. При этом Кулебякин отрывисто покрикивал по-немецки:

– Герр Крамер! Битте, герр Крамер!

Зяма вторил ему на подозрительной смеси языков:

– Герр, слышь, ты, герр?

А я, как бедная родственница, взывала по-простому, на не замутненном русском народном:

– Дядь Миша! Ау, дядь Миш!

Ответ мы получили минут через пять.

8

– Проклятые русские!

Фрау Кох сердито выругалась и слишком энергично вонзила иглу в суровую ткань, затянутую в пяльца.

– Магдалена, дорогая, не надо так нервничать! – примирительно сказал герр Кох, не поднимая головы.

Фридриха Коха господь наградил кротким голубиным нравом и – очевидно, для компенсации – женушкой с диаметрально противоположным характером. Герр Фридрих всех любил, фрау Магдалена всех ненавидела. И если на протяжении многих лет ее глубочайшая неприязнь к представителям вида Хомо Сапиенс была абстрактной, то в последние годы она конкретизировалась и сфокусировалась на личности нового соседа Кохов – Микаэля Крамера.

Крамер, которого его многочисленные русские родичи и знакомые запросто звали дядей Мишей, по мнению фрау Кох, был отпетым негодяем, по которому австрийская тюрьма не просто плакала, а рыдала в полный голос с мелодичными тирольскими переливами. Крамер официально числился безработным, но чувство благодарности за исправно выплачиваемое ему пособие не мешало беспринципному дяде Мише бесконечно устраивать какие-то сомнительные дела и делишки. Причем он не ограничивал свою полуподпольную деятельность никакими временными рамками и принимал клиентов днем, ночью и даже в выходные дни, чего ни один порядочный гражданин делать не должен. За высоким забором во дворе дяди Миши то и дело бодро стучал молоток, гулко гремело железо, натужно жужжали электроинструменты и победно взревывали автомобильные моторы. Фрау Кох, сознавая свой гражданский долг, не единожды уведомляла о происходящем безобразии местные власти. Однако проныра Крамер всякий раз умудрялся внушить проверяющим, что машины, бесконечной чередой курсирующие через его домовладение, принадлежат его братьям, зятьям и сватьям, которым он помогает с мелким автомобильным ремонтом совершенно бескорыстно, исключительно по-родственному. Фрау Кох не сомневалась, что ее соседушка подкупил кого надо в полиции и в мэрии. В противном случае власти давно должны были понять, что таким количеством родни дядя Миша мог располагать только в том случае, если абсолютно все женщины его фамилии на протяжении нескольких поколений заслуженно получали звание мать-героиня.

– Ладно, предположим, что их действительно так же много, как тараканов! В конце концов, общеизвестно, что именно нищие имущественно и духовно размножаются особенно охотно, – разорялась фрау Магдалена, не смущаясь тем, что мужественный слушатель реагирует на ее крики не больше, чем на комариный писк. – Но почему именно я должна терпеть неудобства от этого нашествия варваров?!

В данный момент фрау Кох действительно терпела определенное неудобство. Очередная группа гостей, явившаяся к соседу в неурочный час, заслонила от нее фонарь, которым Крамер не скупо подсветил кнопку звонка. Хотя фрау Магдалена неоднократно и громогласно сетовала на то, что соседская иллюминация мешает ей спать, она не упустила случай малость поживиться за счет дяди Миши: дежурное вечернее вышивание производилось ею исключительно при свете Крамеровского фонаря, который светил в окно спальни Кохов не хуже прожектора.

– Нет, это решительно невозможно! – возмущенно вскричала трудолюбивая вышивальщица, уколов себе палец.

Она отбросила пяльцы, встала и решительно направилась к двери.

– Дорогая, я думаю, тебе не стоит вмешиваться! – сказал ей в спину добродушный и рассудительный герр Кох. – Подумай сама, что ты скажешь этим людям? Ты же не говоришь по-русски!

– Тем лучше! – не обернувшись, огрызнулась фрау Магдалена.

Сдернув с вешалки в прихожей большую шаль, она закуталась в нее, как живой символ тридиционной культуры нелюбимого ею народа – кукла-матрешка, открыла дверь и выступила на крыльцо.

Старый домик Кохов был сложен из известняка. Желто-серая стена образовывала идеальный фон для фигуры фрау Магдалены, скромно и достойно одетой в коричневое. Она выразительно кашлянула разок-другой, после чего соседские гости не могли не заметить долговязую пожилую даму. Телосложение фрау Кох не меньше, чем ее нрав, оправдывало издевательскую кличку, данную ей насмешником дядей Мишей – Палочка Коха.

Компания, пожаловавшая к Крамеру, была разнополой: двое мужчин и одна женщина.

– О! – увидев фрау Кох, обрадовался один из мужчин. – Гутен таг!

Добрый или не добрый, но день давно закончился, о чем Палочка Коха не затруднилась проинформировать собеседника в выражениях, далеких от парламентских.

9. Алла

– Что она говорит? – напряженно прислушиваясь к звукам незнакомой речи, шепотом спросила я Зяму.

– Чертова баба ругает нас благим немецким матом, – уверенно сказал он.

Я не усомнилась в его правоте. Иностранных языков Зяма не знает, но в бабах (особенно – чертовых) разбирается прекрасно.

– Старая грымза говорит, что мы зря шумим, ее соседа нет дома, – скороговоркой перевел Кулебякин и сладенько зажурчал по-немецки.

В ответ долговязая фрау протявкала длинную фразу, в которой отчетливо слышался зубовный скрежет.

– Дядя Миша позавчера вечером уехал, – перевел капитан. – Она не знает, куда. Ее это не интересует. Хоть к черту! Сейчас я спрошу старую кошелку, не видала ли она тут нашу Инку.

Наш бравый мент снова перешел на немецкий и, видимо, даже на чужом языке сумел разговорить свидетельницу. Минут пять они с сердитой фрау облаивали друг друга на языке Шиллера и Гете, потом тетка визгливо выкрикнула:

– Ауфвидерзеен! (это даже я поняла) – и вернулась в дом, шумно захлопнув за собой дверь.

– Ну что? – Мы с Зямой вопросительно уставились на Кулебякина.

– Что? Все, – невозмутимо выговорив ответное немецкое прощание, сказал он, развернулся и зашагал в сторону более оживленной улицы.

– Что значит – все? – наперебой загомонили мы с Зямой, топая за нашим вождем по пятам.

– Докладываю, – остановившись на краю дороги и устремив испытующий взор на приближающееся такси, сказал капитан. – Никого, похожего на нашу Инку, старая грымза не видела, но, вообще-то, русские идут к дяде Мише толпами, как на поклон к чудотворной иконе. У Крамера, похоже, золотые руки, он в автомеханике царь и бог.

– А еще он может недорого и без хлопот организовать прокат автомобиля, – напомнил Зяма.

– Точно. – Кулебякин согласно кивнул, заодно остановив такси.

Белозубый чернокожий водитель открыл дверцу и приветливо улыбнулся.

– Землячок, нам в отель «Пента Вьенн Ренессанс». Подбросишь? – забыв, что мы не на родине, по-русски спросил Зяма.

– Руссия? – афроавстрияк улыбнулся еще шире.

– Она самая, – вздохнула я.

Мы сели в такси и по дороге к отелю конспиративно хранили молчание, не распространяясь о своих детективных делах, так как чернокожий водитель с ходу с гордостью продемонстрировал нам определенные знания великого и могучего – со слов «руссо туристо» он выучил главным образом ругательства, которые с подачи тех же туристов полагал универсальными средствами русской речи. Было довольно забавно слушать, как венский эфиоп – дальний родич А.С. Пушкина по линии деда – восторженно живописует местные красоты, сопровождая существительные нецензурными определениями на разные сомнительные буквы русского алфавита. Зяма откровенно веселился, и даже я не удержалась, стыдливо хихикнула пару раз, только капитан Кулебякин хранил суровость. Я догадалась, что он рассказал нам не все, и поделилась этой мыслью с Зямой.

– Думаешь, наш кэп что-то замышляет? А давай прямо спросим его! – предложил он.

И, едва мы выбрались из машины, действительно спросил:

– Мистер Фикс! У вас есть план?

Мне этот мультяшный вопрос не показался по-настоящему прямым, и я подступила к Кулебякину по-другому:

– Признавайся, что не так?

– Отстань, я думаю, – невежливо отмахнулся Кулебякин.

– О чем? – настойчиво спросила я, всем своим видом давая понять, что не отстану.

– Я думаю, что мальчик…

– Ты начал думать о мальчиках?! – шокировался Зяма. – Эй, человече, опомнись! Рано менять ориентацию! Не отчаивайся, может, Дюха еще найдется!

– Это не тот мальчик! – покраснев, свирепо рявкнул капитан.

– А какой тот? – тут же переспросил неугомонный Зяма.

– А что за мальчик? – спросила я, наступив приставале на ногу, чтобы замолчал.

Он не совсем замолчал, но болезненное шипение разговору мешало не так сильно.

– Не знаю, мы не знакомы! – злее прежнего гаркнул Кулебякин. – Мальчик – какой-то родственник дяди Миши. Когда Крамер уезжает, он оставляет мальчика на хозяйстве. И на этот раз тоже оставил, только мальчик днем и ночью у дяди Крамера не сидит, обычно он приходит к девяти и уходит в пять.

– Видимо, не русский мальчик, австрийский, – заметил Зяма.

– Видимо, – согласился Кулебякин. – Грымза соседка так и сказала: хороший мальчик, работает строго по расписанию. Но!

– Видимо, сейчас будет кульминация рассказа, – шепнул мне догадливый Зяма.

У моего милого мама – известная романистка. Близкое знакомство с живой и действующей писательницей научило Зяму разбираться в тонкостях сюжетного построения.

– Позавчера вечером, когда уже зажглись фонари, грымзовидная соседка слышала удаляющийся рев мотора. Машина выехала со двора Крамера, – сказал Кулебякин и очень многозначительно посмотрел сначала на меня, а потом на Зяму.

По моему непрофессиональному мнению, на кульминацию эта информация не тянула. Зяма, похоже, тоже так подумал, потому что совершенно хладнокровно вопросил:

– Ну и что?

– А то, что у мальчика нет своей машины, – еще более веско сказал Кулебякин. – У мальчика велосипед.

– Велосипед мы там видели, – вспомнила я.

– Вот именно. – Эта его реплика была уже такой веской, что дальше просто некуда. Как урановый слиток!

Все замолчали. Я терпеливо подождала продолжения, не дождалась и осторожно спросила:

– И что это значит?

– А я почем знаю? – Кулебякин снова рассердился. – Сказал же – отстаньте, я думаю!

Тогда я тоже стала думать, причем в отличие от эгоиста Кулебякина не утаивала свои мысли от общественности:

– Кузнецова пропала позавчера вечером. А позавчера днем она узнала адрес Крамера у какой-то твоей, Зямка, гадкой горничной…

За разговором мы вошли в холл, поэтому ругательные слова в адрес гостиничной служащей я произнесла потише. А вот Зяма даже не подумал прибрать громкость, проорал в полный голос:

– Почему это моя горничная гадкая?!

Чтобы не терять время на объяснения, я снова наступила ему на ногу, после чего мы сделали вынужденную остановку, и под змеиное шипение милого друга я продолжила:

– Может, Кузнецова тем вечером устала гулять пешком, поехала за машиной к дяде Мише и там познакомилась с мальчиком? А мальчик, само собой, в нее отчаянно влюбился…

– Что ты мелешь?! – снова рассердился капитан.

– Все мальчики всегда в нее отчаянно влюблялись, – уверенно сказала я. – Зяма, подтверди!

Зяма сквозь скулеж и писк послушно подтвердил. Тогда ревнивец Кулебякин сник и позволил мне закончить фразу.

– Сделавшись отчаянно влюбленным, австрийский мальчик перестал быть хорошим и правильным. Он бросил свой велосипед, взял дядин автомобиль и повез Кузнецову кататься!

– Что-то долго они катаются, – пробурчал капитан.

– Может быть, они попали в аварию?! – ахнула я.

– Если влюбленный мальчик дал порулить моей сестрице, то они запросто могли попасть куда угодно, – мрачно сказал Зяма. – Хоть в аварию, хоть в полицию, хоть в Книгу рекордов Гиннесса.

– Точно, Кузнецова водит автомобиль, как пьяный гонщик, – вздохнула я. – Даже когда она трезвая…

– Черт! – Кулебякина, видимо, все сказанное нами проняло. – Возвращаемся к грымзе, будем искать этого мальчика! Так, нам тоже срочно нужен автомобиль…

Он оглянулся на портье, а тот ответил на его вопросительный взгляд широкой улыбкой и длинной фразой. В общем невразумительном шпреханье я разобрала пару очень интересных слов.

– Мне показалось или он действительно сказал что-то про авто и про Кузнецову? – недоверчиво удивилась я.

Капитан Кулебякин не удостоил меня ответом. Он тигром прыгнул к стойке и с ходу включился в оживленную беседу с портье. Причем наш эмоциональный милицейский друг не ограничился словесным общением, а пустил в ход жесты и мелкие предметы. Сначала он настойчиво продемонстрировал служащему свое служебное удостоверение, потом показал затребованный у Зямы загранпаспорт, а после еще мой электронный ключ от нашего с Инкой номера. Наконец портье сделал ответный жест и торжественно вручил капитану серебристые ключи.

– Надо же, ключики! – удивился Зяма. – А я думал, в этом отеле все двери карточками открываются.

– Кажется, эти двери не в отеле, – заметила я, провожая Кулебякина заинтересованным взглядом.

Он сцапал ключики и, звеня ими, как первоклассница, открывающая праздник Первого сентября, устремился к выходу. Мы с Зямой заторопились следом.

Капитан выскочил на улицу, с хорошей скоростью пробежал стометровку вдоль длинного крыла гостиницы и скрылся за углом. Мы с Зямой, который слегка припадал на одну ногу, от него поотстали.

– Не спеши, давай тут подождем, – сжалилась я над охромевшим милым.

– Чего ждать-то?! – Мой колченогий Бонд отчаянно рвался навстречу новым приключениям.

Я пожала плечами и присела на одну из кривоватеньких, с виду – старинных скамеек из толстых коричневых брусьев и чугунных штуковин, которые в бытность отеля кайзеровской конюшней могли чудненько украшать собой интерьер лошадиных апартаментов. Зяма присесть отказался и бегал туда-сюда до тех пор, пока его не отбросил в сторону мощный гудок автомобильного клаксона.

– У, какая машинка! – восхитился Зяма. – Просто сказка!

– Ага, «Колобок», – поддакнула я, намекая на карикатурное сходство округлой машинки неизвестной мне марки с этим хлебобулочным изделием.

– Отставить пиво! – В щель приоткрытого окошка прикрикнул на нас капитан Кулебякин. – Не время пьянствовать! Садитесь в машину!

В голосе нашего друга звучали непререкаемые командирские интонации. Мы с Зямой переглянулись, пожали плечами и подчинились.

– Отпадная тачка! – похвалил Зяма, устроившись на переднем сиденье и оглядевшись. – Это выгодное приобретение или аренда?

– Понятия не имею, – пожал плечами Кулебякин. – Лишь бы не угон! С твоей сестрицы станется и машину свистнуть.

– А, так это Инкина машина? – обрадовался Зяма. – А где же она сама?

Он снова принялся оглядываться, что выглядело очень глупо, но неожиданно возымело результат.

– Смотрите, тут написано имя моей сестры! – воскликнул Зяма, подобрав с пола квадратную бумажку цвета фуксии.

Капитан Кулебякин мгновенно выхватил у него листочек:

– Индия Кузнецова, «Пента Вьенн», номер 336!

Я сунулась вперед, тоже посмотрела на интригующую бумажку и сказала свое веское слово:

– Написано рукой самой Кузнецовой! Кстати, я припоминаю, что перед уходом на ту роковую ночную прогулку Инка положила в карман пачку розовых стикеров.

– То есть моя сестрица планировала рассыпать бумажки со своим именем и адресом в стиле сеятеля? – съязвил Зяма.

– Да ничего подобного! – заметив, как насупился ревнивец Кулебякин, я поспешила защитить подругу от несправедливых нападок. – Я сама посоветовала Инке взять эти яркие бумажки, чтобы отмечать ими свой путь. Чтобы вернуться по ним назад, если она вдруг заблудится!

– Метод Мальчика-с-пальчика, а также Ганса и Гретель! – важно кивнул начитанный Зяма.

– Я вижу, Инке этот сказочный метод не помог, она все-таки заблудилась, – буркнул Кулебякин.

– Наверное, слишком далеко зашла, – пробормотала я. – На всю Вену стикеров не хватило.

– Просто не надо было их раздавать кому попало, – желчно заметил капитан.

– А вот, кстати, для кого она это написала? – Зяма вернул себе бумажку, засмотрелся на нее и задумался.

– Для мальчика, – буркнул Кулебякин.

Я было подумала, что мы продолжаем чтить память сказочного Мальчика-с-пальчика, но выяснилось, что капитан говорит о юном родственнике Крамера.

– Портье из нашей беседы в холле уловил фамилию «Кузнецова» и слово «автомобиль», – объяснил он. – Это волшебное заклинание и побудило его к нам обратиться. Оказывается, этой ночью какой-то юноша пригнал данное транспортное средство в гостиничный гараж и оставил у ночного портье ключи для фрейлейн Кузнецовой из триста тридцать шестого номера. Зяма, посмотри в бардачке, я полагаю, что где-то должна быть еще одна бумажка на имя твоей сестрицы.

– Есть такая бумажка! – шустрый Зяма победно стукнул крышкой бардачка. – Не такая красивая, не розовая, но зато с автографом дяди Миши Крамера. Это документец на прокат автомобиля!

– Значит, Инка не просто гуляла, она отправилась к Крамеру и арендовала у него вот эту машину, – рассудила я. – Точнее, не у самого дяди Миши, а у его мальчика. Получается, что крамеровский мальчик – последний, кто видел нашу Инку?

– И если он не расскажет мне все, что знает, то последним, кого он увидит в этой жизни, буду я! – сказал капитан Кулебякин так грозно, что понятливый Зяма тут же начал насвистывать похоронный марш.

С третьего такта капитан к нему присоединился. Мальчики художественно и с большим чувством насвистывали самый известный «Реквием» – моцартовский, что можно было бы считать данью уважения прекрасной Вене, если бы на лицах исполнителей не читалась суровая решимость раскатать сей прекрасный город по камушку.

Я подумала: если Инка не найдется достаточно быстро, столица Австрии рискует не досчитаться пары дворцов и энного количества жителей – начиная с хваленого хорошего мальчика дяди Миши.

Среда

1. Не Катя

Номер был двухкомнатный, очень даже неплохой. Помпезный стиль, в котором неведомый дизайнер выдержал его убранство, мне не слишком понравился, но просторная кровать под малиновым бархатным балдахином с золотыми кистями оказалась неожиданно удобной. Муня похвастался, что сто лет назад на месте этой гостиницы была конюшня императорской гвардии. Ныне величие былых времен приятно дополнил современный комфорт, а лошади, что было не менее приятно, затерялись во мгле веков.

Я сразу же задумалась – с кем же мне придется делить роскошное ложе? Выяснилось, что с Моникой. Из всех возможных вариантов этот казался самым скучным, но зато позволял беспрепятственно насладиться ночным отдыхом. Уже не знаю, какой жизнью я жила до своего второго рождения в проволочном гнезде на австрийской стройке, но последние сутки выдались на редкость утомительными. Вдобавок ко всему Муня-Маня-Моня еще затащили меня на какую-то безумную ночную дискотеку, где я за какой-то час растратила последние остатки сил. Короче говоря, спать хотелось до одури.

Я первой совершила вечернее омовение в псевдомраморной ванне, без промедления удалилась в наш с Моней будуар, распростерлась под сенью балдахина и уснула раньше, чем мои новые друзья собрались пожелать мне спокойной ночи. Зато они не упустили случая разбудить меня поутру.

– Гутен морген, Катиш! – с безупречной дикцией школьной учительницы произнесла Моника, похлопав меня по теплому розовому плечику сухой и твердой, как деревянная лопаточка, ладошкой.

– Гутен морген, гутен таг! – пробурчала я и поспешно прикрыла рот ладонью, пряча зевок и рвущееся с губ продолжение агрессивного стишка: «Бьем по морде, бьем и так!»

Бить Моню я не стала, хотя швырнуть в нее подушку очень хотелось.

Людям, которые прежде имели несчастье будить меня на рассвете, везло гораздо меньше, чем Монике. Но я вовремя вспомнила, что обязана огорчительно ранней австрийской пташке Моне и ее русским кавалерам ночным отдыхом в комфортных условиях королевской опочивальни. Поэтому я усилием воли трансформировала злобный оскал в добрую улыбку и подарила ее Монике.

Взглянув на нее, я немного удивилась: моя новая подруга предстала передо мной в купальнике, а на голове у нее была шапочка для плавания. Резиновая шапочка лишь с большой натяжкой (прошу прощения за каламбур) могла сойти за модернизированный вариант классического бюргерского ночного колпака, да и купальник, что ни говори, был очень странной заменой традиционной пижаме. Сразу же захотелось посмотреть, что Моничка обула вместо комнатных тапочек – уж не ласты ли?

– Прикольная у тебя ночнушка, – вежливо сказала я.

– Свимен, – заявила на это Моника.

Сказала – и стоит, ждет моей реакции!

Я потерла лоб, помассировала виски, почесала в затылке (это у меня такой экспресс-массаж мозга). Нет, слово «мен» я хорошо понимаю, мен – по-английски мужчина. Мен – это я люблю (особенно если супермен). Мне только подозрительное «сви» не очень понравилось.

– Свинмен? – с подозрением повторила я.

– Ага! Суперсвин, летящий на крыльях ночи! – мгновенно развеселился внутренний голос.

– Свимен! Фахрен! – занервничала Моничка.

Хамское упоминание какого-то хрена положило конец нашей едва начавшейся дружеской беседе.

– Знаешь, милочка, свин этот твой мен или не свин, а я бы на твоем месте мужиками не разбрасывалась, – ехидно посоветовала я, окинув откровенно соболезнующим взором тщедушную фигурку в купальном костюме. – Если бы я была такой же переборчивой, знаешь, сколько народу пошло бы фахрен?

За бархатной занавесочкой послышался сдавленный смешок.

– А там кто? – напряглась я. – Маня и Муня в уютных водолазных скафандрах?

Смешок превратился в радостный хохот.

– Катенька, Моня зовет тебя в бассейн! «Свимен» и «фахрен» – по-немецки «плавать»! – сквозь смех прокудахтал невидимый за шторкой Муня.

– Ах плавать! – Я тоже рассмеялась. – Это я с удовольствием, но только у меня купальника нет!

– Купальник есть! Правда, открытый, закрытого я не нашел. – Муня перестал скрываться, заглянул к нам под балдахин и окинул заинтересованным взглядом мою фигуру, небрежно задрапированную сбившимся одеялом. – Бюст – четвертый номер, правильно?

– Отличный глазомер, – слегка смутившись, похвалила я.

– Отличный бюст!

Моня вручила мне купальник и ушла из комнаты, вытолкав впереди себя и Муню, который хотел остаться, ссылаясь на необходимость помочь мне с завязками купальника.

Он оказался ничуть не хуже, чем Монин глазомер. Оба предмета – и верх, и низ – сидели на мне идеально.

– Это потому, что у тебя идеальная фигура! – польстил мне внутренний голос.

Его правоту дружно подтвердили Муня и Маня, которым я не замедлила явиться во всей своей красе. Думаю, этот выход в купальнике был достоин финала национального конкурса красоты. Только Моня ничего не сказала, молча набросила мне на плечи казенный махровый халат.

– Завидует, замухрышка! – не без сочувствия сказал по этому поводу мой внутренний голос.

Я вообще-то девушка не злая и внешностью своей не кичусь. Ну повезло мне родиться красивой, зато счастья особого что-то не видать… По этой причине я едва не загрустила, но тут мальчики подхватили меня под белы рученьки и повели в бассейн. Не охваченная мужским вниманием Моня топала в авангарде нашей тройки с полотенцами.

Вообще-то, от бассейна при гостинице я ничего особенного не ожидала, полагая, что это будет бонусное приложение к сауне – лоханка три на пять метров (бывшая поилка для четвероногой половины гусарского полка).

Я ошиблась: бассейн оказался не так уж плох – двадцатиметровый, и даже с дорожками. В голубой водичке барахтались два упитанных мужичка. Плавали они настолько медленно, что было непонятно, каким чудесным образом такие крупные организмы держатся на поверхности воды. Это заставляло вспомнить русскую народную поговорку о том органическом продукте, который никогда не тонет, и эта ассоциация сильно компрометировала незнакомых мужичков. Впрочем, я на них не засматривалась, гораздо больше меня интересовали собственно водные процедуры.

Сбросив на руки предупредительному Муне махровый халат (непотопляемые толстяки восторженно ахнули), я рыбкой ушла в воду.

– А ты умеешь нырять! – удивленно пробулькал внутренний голос.

В голубых глубинах я ловко перевернулась, вынырнула на спину и пошла махать руками, как ветряная мельница Дон Кихота, стремительно приближаясь к дальнему краю бассейна.

– Да и плавать ты умеешь! – пуще прежнего восхитился внутренний голос.

Если бы я не боялась сбить дыхание, то ответила бы ему, что нырять и плавать умею не я. Это все мое тело, оно само ловко машет руками, бьет ногами и в результате скользит по воде, как легкая лодочка.

– Слушай, может, ты русалка?! – выдал очередную завиральную идею мой внутренний голос. – Помнишь, в сказке Андерсена Русалочка получила ноги и взамен потеряла голос? А ты потеряла память! А что? За такие ноги ничего не жалко!

Мысль была бредовая, но в моем положении не стоило пренебрегать и ею, поэтому на протяжении примерно десяти метров я серьезно обдумывала этот вариант.

Столица Австрии расположена вдали от моря, но зато рядом Дунай, а это большая река, и вода в ней очень чистая (во всяком случае, так было написано в той туристической брошюре, которую я бессовестно свистнула в чужом отеле). Стало быть, в Дунайских волнах вполне могут плескаться уважающие себя русалки. Но как в таком случае я попала на стройплощадку в центре города?

Услужливое воображение мгновенно нарисовало пугающую картину весеннего половодья и меня – русалку, спасающуюся от разгула стихии в тихой гавани городской сливной канализации. Может быть, я вынырнула позагорать в уединенной водосточной канавке? Или меня выбросило приливной волной из открытого люка?

На фантазию я пожаловаться не могла и придумать что-то более или менее правдоподобное не затруднилась бы, но тут двадцатиметровая прямая закончилась. А я не остановилась у бортика, нет! Мое во всех смыслах замечательное тело, уверенно действующее в отсутствие руководящих указаний разума (занятого сочинением новой сказки про Русалочку), с поразительной ловкостью совершило кувырок и, не снижая скорости, поплыло в обратную сторону.

– Никакая ты не речная Русалка! – понял внутренний голос. – Ты совершенно явно натренировалась плавать в ограниченном пространстве бассейна, вишь, как привычно развернулась под тумбочкой! Может, ты спортсменка? Плавание – определенно, твоя сильная сторона.

С этим я согласилась без возражений и вновь подумала о том, что моим предыдущим воплощение вряд ли была Екатерина Максимовна Разотрипята, старушка семидесяти (да еще с гаком!) лет. Древние бабушки не ставят спортивные рекорды.

– Ну, знаешь, старушки бывают разные! – заспорил со мной внутренний голос.

Я снова эффектно кувыркнулась под тумбочкой и погребла назад, размеренно дыша и сосредоточенно размышляя о Екатерине Максимовне.

Что мне достоверно известно об этой славной старушенции? Что ей больше семидесяти – это раз, что она самозабвенная любительница шарад и головоломок – это два.

– И что у нее есть действующая карточка VISA, непонятным образом оказавшаяся у тебя, – подсказал внутренний голос.

И я стала думать о банковской карточке Екатерины Максимовны. И чем больше я об этом думала, тем отчетливее понимала, что страстная любительница загадок должна была воспринимать процесс выбор пин-кода как прекрасный случай поупражняться в любимом занятии.

– То есть ты думаешь, что этот набор цифр не случаен? – заинтересовался внутренний голос. – Думаешь, в последовательности четырех знаков скрыта какая-то тайная закономерность? А с чем она может быть связана?

Мы оба понимали, что она может быть связана с чем угодно, но отправная точка для поиска разгадки у меня была только одна, поэтому я предпочла думать, что цифры пин-кода имеют какое-то отношение к имени хозяйки банковской карточки. А с чем еще? Не с возрастом же он все время меняется.

– Она Екатерина Максимовна Разотрипята… Буква «Е» в русском алфавите стоит пятой, «М» – тринадцатой, а «Р» – семнадцатой… Нет, 5-13-17 – это уже не четыре цифры, надо искать другую версию, – бормотал внутренний голос под плеск волн, возникших в бассейне в результате моих спортивно-плавательных занятий.

Сосредоточившись на упражнениях для тела и ума, я не обращала внимания на окружающую действительность. Вроде мои новые друзья Маня, Моня и Муня тоже плавали, потом куда-то уходили, потом снова вернулись и полезли в воду…

– Катька, я понял! – гаркнул вдруг мой внутренний голос так громко и неожиданно, что я едва не захлебнулась. – То есть ты не Катька, но я все равно понял! Знаешь, в чем фишка? В фамилии, будь она неладна!

– То есть? – отплевавшись и восстановив дыхание, спросила я.

– То есть надо разобрать на части фамилию Разотрипята! Ну же, давай! Препарируй ее!

И я послушно завела:

– Разотрипята, Раз-о-три-пя-та, Раз… О!

– Дошло? – обрадовался внутренний.

А до меня и вправду дошло! Раз – это один, единица! О – это нолик! Три – понятно, троечка! И пята – это пятерка! Секретный код «Визы» Екатерины Максимовны – один-ноль-три-пять! Сто процентов, это именно так! Уж очень красиво фамилия на цифры раскладывается, бабуля Разотрипята, коль скоро она фанатеет от головоломок, не могла этого не заметить.

– Катя, ты гений! – в полном восторге постановил внутренний голос. И тут же поправился:

– Катя ты или не Катя, но ты точно – гений!

– Я молодец, – скромно согласилась я, устало зависнув под тумбочкой в начале дорожки.

– Еще бы не молодец! Отмахала не меньше километра! – уважительно присвистнул Муня, приглашающим жестом развернув для меня большое полотенце. – Вылезай, чемпионка! Ты заслужила плотный завтрак!

Я была согласна с этим на сто процентов и не заставила себя долго ждать, вылезла из воды и прошествовала по краю бассейна к выходу, где уже переминалась Моня, в лохматом белом халате и с взъерошенными белыми же волосами, похожая на мокрую курицу. Энергичный заплыв меня изрядно утомил, так что шла я, слегка пошатываясь, но даже в таком небезупречном исполнении мое дефиле в мокром купальнике имело большой успех у публики. Мужички-толстячки, продолжающие болтаться в воде, как два больших поплавка, громко залопотали что-то откровенно одобрительное.

– Аста ла виста, бэбики! – насмешливо крикнул им балагур Муня, фамильярно приобняв меня за плечи.

Усталые, но довольные, мы вернулись в номер. Я сразу же прошла на нашу с Моникой половину и переоделась из дареного купальника в свои джинсы, джемпер и курточку. Процесс облачения удовольствия мне не доставил: все мои вещи были несвежими. По запылившимся джинсам горько плакала стиральная машина, а по запачканной оранжевой куртке – и вовсе мусорная корзина.

– Не расстраивайся, теперь ты знаешь пин-код «Визы» и сможешь разжиться деньгами в любом банкомате! – утешил меня внутренний голос. – А в приличных магазинах можно и карточкой расплатиться, главное – подобрать правильный маршрут для шопинга.

– Готова? – в комнату заглянул Муня.

– Всегда готова! – повеселев, отсалютовала я.

– Тогда вперед, завтрак ждет!

Все остальные уже собрались у выхода, ждали только меня. Я немного удивилась, что Маня и Моня собрались идти на завтрак с чемоданами, но оказалось, что мы уже съезжаем из гостиницы, и обещанный плотный завтрак ждет нас в каком-то из попутных городских кафе. Перекусить в ближайшем к отелю заведении венского общепита мои новые товарищи почему-то не захотели.

Покинув гостиницу, мы быстрым шагом проследовали к станции метро, проехали в подземке три остановки, вышли на любимую туристами торговую улицу Марияхильфештрассе и там банально зависли в «Макдоналдсе». Бигмак, картошка фри и большой стакан коричневой газировки наполнили мой пустой желудок и вернули как физическое, так и моральное равновесие.

Я почувствовала, что готова к новым приключениям, и ответила на вопрос живчика Муни: «А не устроить ли нам небольшую экскурсию?» одобрительной улыбкой.

2. Алла

Никакого мальчика мы у Крамера не встретили, хотя проторчали там довольно долго. Дом дяди Миши был все так же тих и темен, и даже соседская грымза не вышла составить нам компанию в ночных бдениях. Однако велосипед, который мы видели под забором Крамера в прошлый раз, куда-то пропал.

– Возможно, его просто стырили, – сказал капитан Кулебякин, не склонный верить на слово австрийским коллегам, уверявшим его, что уровень преступности в благополучной Вене неуклонно стремится к нулю. – Но возможно также, что это хороший немецкий мальчик приходил в наше отсутствие и забрал свой транспорт.

Бессмысленно потоптавшись у закрытой калитки с полчаса, мы постановили повторить попытку встретиться с неуловимым мальчиком поутру, а пока вернуться в отель и лечь спать.

– Утро вечера мудренее! – назидательно изрек Зяма, непринужденно увлекая меня в мой собственный номер.

Он собрался самым добросовестным образом набираться мудрости с вечера до утра, причем почему-то решил, что в паре мы с ним умудримся гораздо существеннее, чем порознь. Но я еще не простила неверного милого за его бондиану с гостиничными горничными и потому наотрез оказалась от развивающих ночных посиделок, которые неминуемо должны были превратиться в полежалки. Зяма обиделся и ушел, сказав напоследок, что его смерть от неразделенной любви будет на моей совести. Это не лишило меня покоя и сна. Будучи девушкой рассудительной, я понимала, что завтрашний день обещает быть не легче сегодняшнего, и намеревалась всю ночь напролет копить не столько мудрость, сколько физические силы.

Накопительство увлекло настолько, что мальчикам пришлось меня будить. Капитан Кулебякин проорал в коридоре под моей дверью сакраментальное «Рота, подъем!» всего один раз, но с такой экспрессией, что в поднятую по тревоге роту должны были самозачислиться жильцы всех двадцати номеров, расположенных на нашем этаже. Опасаясь, что разбуженные постояльцы выйдут делиться с нами полученными негативными эмоциями, я оделась с невероятной скоростью, а умыванием и наведением красоты вообще пренебрегла. С сумкой в одной руке и курткой в другой выскочила в коридор и обнаружила там одного Кулебякина. Он как раз набирал в грудь воздуха для нового побудительного вопля, поэтому я с целью охраны общественного спокойствия с ходу ткнула его пальцем в диафрагму, и после этого рота могла спать спокойно, капитану удалось заговорить только через минуту.

Характерно, что первым делом он сказал мне гадость:

– А я думал, что Зяма с тобой.

– А я думала, он с тобой.

Я огорчилась, разозлилась и на прошмыгнувшую мимо нас горничную посмотрела с очень недобрым чувством. Вдруг ужасно захотелось выстроить вдоль стеночки всю женскую часть гостиничного персонала, в жестком гестаповском стиле выяснить, кто из них за эту ночь стал заметно мудрее, и меткими выстрелами из табельного оружия капитана Кулебякина положить этих мудрых, но безнравственных женщин под этой самой стеночкой на веки веков, аминь!

Оставалось только удивляться, как мирный дизайнер Казимир Кузнецов – казалось бы, художник, творец, созидатель! – ухитряется пробуждать во мне столь неукротимую тягу к тотальному разрушению!

Удрученная, я поплелась за капитаном в обеденный зал, где наскоро и без всякого интереса проглотила дежурный завтрак. Зяма не появлялся и не отвечал на телефонные звонки. Я забеспокоилась и спросила последнего оставшегося у меня товарища:

– Ты не в курсе, в Вене случайно нет аномальной зоны по типу Бермудского треугольника? Что-то здесь наши Кузнецовы пропадают один за другим!

– За другой, – поправил меня Кулебякин, поразительно хладнокровно поедая рогалик.

– Ты когда в последний раз видел Зяму? – спросила я.

Ответ меня и порадовал, и обеспокоил. В последний раз капитан видел нашего общего друга незадолго до полуночи, когда тот вышел из душевой и проследовал к своей кровати. Сам Кулебякин к этому моменту уже залез в постель и выключил свет, но не увидеть шествующего Зяму не мог, так как наш любитель экстравагантных нарядов был обут в тапочки с подсветкой. Мне доводилось видеть эту необычную обувь с вмонтированными в подметки лампочками – она действительно могла произвести на неподготовленного зрителя неизгладимое впечатление, ибо лампочки были ксеноновые, голубые и сияющие, как глаза счастливой Мальвины. В их свете голубыми и призрачно сияющими становились также ноги носителя тапок, причем особенно интенсивно светился волосяной покров от голеней до колен, хотя и выше нескромному глазу было от чего ослепнуть… Короче говоря, ночное шествие Зяминого богато иллюминированного организма было по-настоящему зрелищным. Я не удивилась, что капитан крепко запомнил этот нерядовой эпизод, и втайне порадовалась, что мой милый, оказывается, не пошел по рукам горничных, а спал один в своей постели.

С другой стороны, зная Зяму, я решительно не могла понять, что могло сподвигнуть его вылезти из этой самой постели на утренней зорьке. К постелям у Зямы самое уважительное отношение, он никогда не спешит их покидать вне зависимости от того, один он лежит или в приятном обществе. Такого соню, как мой возлюбленный, еще поискать.

Я поделилась с Кулебякиным своим недоумением по поводу неурочного подъема и загадочного исчезновения второго – и последнего – представителя младой поросли семейства Кузнецовых, и капитан призадумался. Закончив завтрак, мы вернулись в их с Зямой номер. Опытный криминалист с профессиональным интересом осмотрел помещение и выдал свое экспертное заключение:

– Он встал и сходил в туалет. Возвращаясь в постель, выглянул в окно, отскочил от него – видишь, край занавески с крючка оборван? – оделся и ушел. И одевался в большой спешке, даже не заметил, что мобильник из кармана выпал и в кресло завалился.

– Наверное, Зяма в окошко увидел что-то такое, за чем не мог не побежать, забыв обо всем, – предположила я.

– Памелу Андерсон?

– Разве Зяме нравится Памела Андерсон? – Я снова расстроилась, ибо все мое сходство с упомянутой порнодивой ограничивается одинаковым набором органов. Я имею в виду количественно, а не качественно.

– А кому она может не нравиться? – брякнул капитан.

Потом он посмотрел на меня, по выражению моего лица легко догадался, что Памела Андерсон может очень сильно не нравиться мне, и тактично предложил поискать другой вариант:

– А за чем еще Инкин братец мог помчаться спозаранку, теряя тапки и мобильник?

– Да мало ли за чем! – Я возбужденно всплеснула руками. – За покупками на распродажу в магазинчике дизайнерской одежды! За тележкой старьевщика, везущего на помойку антикварные предметы интерьера! За жуликами, укравшими из холла нашей гостиницы поддельного Рубенса!

– Из гостиницы украли Рубенса?

Капитан сделал ушки топориком и убежал проверять полученную информацию раньше, чем я успела объяснить, что про кражу Рубенса я сказала просто так, для примера.

Столь основательный подход к детективному делу внушил мне уважение и желание соответствовать. Поэтому, оставшись одна, я высунулась в окно с оборванной шторой и внимательно посмотрела, нет ли в доме напротив витрины с манекенами, одетыми в фиговые листочки с неотразимо заманчивой для каждого модника надписью «sale 75 %». Ни одного бутика поблизости не имелось, и следов от тачки старьевщика на мостовой я тоже не заметила. Тогда перед моим внутренним взором в полный рост встала Памела Андерсон, облаченная в один фиговый листок с отпечатанным на нем сообщением о полной готовности к финальной скидке последней одежонки. Усилием воли я истребила этот прелестный образ с такой же жестокостью, с какой желала бы уничтожить всех длинноногих грудастых блондинок в Зямином окружении (за исключением Кузнецовой, конечно). Потом заставила себя успокоиться и села в кресло – дожидаться возвращения капитана Кулебякина.

Хотелось надеяться, что хотя бы он не сгинет неведомо куда, оставив меня в полном одиночестве и почти столь же полной неизвестности.

3

– О Майн Готт! – Администратор отеля «Пента Вьенн Ренессанс» Ханс Бургер схватился за голову.

Поскольку она была лысой, как колено, вспотевшие от волнения ладошки с нее соскользнули, упали и повисли, бессильно покачиваясь, как плети.

Натали посмотрела на начальника и с трудом удержала рвущееся с губ пренебрежительное фырканье. Герр Бургер напоминал ей собственного мужа, по причине ярко выраженной неспособности к борьбе за выживание в жестоком мире капитализма оставленного на хозяйстве в родной Полтаве, и в связи с этим был особенно неприятен. Но то жалкое создание, которое досталось ей в мужья, Наташка всегда могла успокоить оплеухой и взбодрить соленым словечком, а плаксу Бургера с его истериками приходилось терпеть.

– А что опять случилось? – шепотом спросила ее Вера. – Наш Хансик-засрансик прищемил палец и ищет, кого за это уволить?

Наташка ухмыльнулась, но ответить не успела. Бургер как раз воздел потные кулачки и вскричал:

– Я уволю всю смену!

– Ого!

Верка с Наташкой переглянулись. Стало ясно, что Хансик не палец прищемил, а что-то посерьезнее.

– Герр Бургер, прошу прощения, вы так волнуетесь, что случилось? – испуганно прострекотала по-немецки горничная Лизхен – до отвращения подобострастная особа с невзрачной наружностью мышки-полевки.

– Вы спрашиваете, что случилось? Я скажу вам, что случилось! Случилось то, чего еще никогда у нас не случалось! – завибрировал Бургер.

– Второе пришествие? – насмешливым шепотом предположила языкатая Верка.

Натали смешливо хрюкнула и тут же замаскировала неуместное веселье слезливым всхлипом. Герр Бургер, размахивая ручками и топоча ножками, повел рассказ о Том, Что Случилось в приличном венском отеле.

Не апокалипсис, конечно, но тоже ничего хорошего – двойная кража. Из четыреста седьмого и двести пятнадцатого номеров пропали деньги и ценные вещи постояльцев. И в том, и в другом случае воры проникли в помещение через дверь, воспользовавшись электронными ключами ограбленных. Это позволило с точностью до секунды определить время двойного преступления: компьютерная система отеля исправно зафиксировала время прихода и ухода. Уже было установлено, что в тот момент оба пострадавших находились в бассейне, где задержались дольше обычного, неразумно засмотревшись на какую-то красотку-пловчиху. В это время ловкие жулики и вытащили из карманов их халатов карточки-ключи. Описание преступников обворованные ценители женской красоты дали в складчину: одному запомнился длинноволосый брюнет, другому – сероглазый блондин.

– Как, я спрашиваю вас, персонал мог не заметить присутствия в отеле посторонних?! – ярился герр Бургер.

– Они не выглядели как посторонние, – от лица всего персонала виновато ответила Лизхен. – На них были наши халаты!

– О боже! – Герр Бургер шокировался пуще прежнего. – Хотите сказать, что эти преступники – наши постояльцы? Одни наши гости обворовали других наших гостей?! И что мне теперь делать, проводить тотальный обыск в каждом номере?! Проверять багаж всех убывающих?!

– А неплохо было бы, – на чистом русском веско молвил голос, не принадлежащий никому из членов интернационального трудового коллектива.

Натали обернулась и с интересом посмотрела на симпатичного парня, похожего на киноактера Ван Дамма, увеличенного по всем статьям процентов на двадцать пять – тридцать. Незнакомый парень был ростом под два метра и смотрелся просто шикарно.

– Тише, герр Бургер, тише! – встревоженно посмотрев на рослого русского красавца, зашептала Лизхен. – Нас могут услышать постояльцы!

– Что? – крикливый начальник осекся на полуслове. – Ах да! У нас все в полном порядке!

Опасливо глядя на хмурого русского, герр Бургер растянул губы в широкой улыбке, которая придала его физиономии большое сходство с традиционным украшением праздника Всех Святых – тыквенной головой.

– Вот урод, – прошептала Натали.

Она снова обернулась, чтобы сгладить неприятное впечатление от кошмарной начальственной улыбки созерцанием красавчика, но тот уже исчез.

4. Алла

Капитан вернулся минут через тридцать. Лицо у него было сейсмически активное: на каменных скулах бугрились желваки.

– Колись, Трошкина, что еще тебе известно про кражу в гостинице?! – проскрежетал он голосом, который замечательно подошел бы гранитному Феликсу.

– Про какую кражу? – пискнула я, забиваясь поглубже в кресло.

Серые глаза Кулебякина сверкнули, как металл на свежей сабельной зазубрине. Я трусливо подобрала ноги.

– Сейчас ты расскажешь мне все! – грозно сказал капитан и распахнул дверцу мини-бара.

– Я пить не буду! – пискнула я, вообразив, что он решил напоить меня допьяна.

Алкоголь для меня – в самом деле серьезное испытание, но изобретательный Кулебякин придумал более жестокую пытку. Прежде чем я сообразила, что происходит, он опустил мне за шиворот пригоршню ледяных кубиков! Я дико взвизгнула и затрясла плечами в ускоренном ритме «Цыганочки».

– Нравится? – Мой мучитель широкой ладонью крепко прижал ледышки к моим лопаткам.

– А-а-а-а! – заорала я, извиваясь, как сладострастная восточная танцовщица.

– О пардон! – Входная дверь открылась и снова закрылась, но я успела увидеть мелькнувшее за ней удивленное лицо и с чувством возопила:

– Зямочка, спаси меня!

– А, ну это другое дело! – Мой милый крепко шарахнул дверью о стену, подскочил к Кулебякину и схватил его за грудки. – Оставь девушку, животное, видишь, она не хочет!

– Ясно, что не хочет, а придется! – рыкнуло злобное милицейское животное, стряхнув с себя моего защитника вместе с парой пуговиц. – Эта твоя девушка что-то знает и молчит!

– Я много чего знаю! – осмелилась заметить я. – Я школу с медалью окончила, а институт – с красным дипломом! Какими знаниями с тобой поделиться, жалкий ты мент?!

– Хамка! – Кулебякин обиделся и убрал руки с моей спины.

Я поспешно вскочила на ноги и затрясла одеждами, избавляясь от ледышек.

– Чем это, интересно, вы тут занимаетесь? – спросил Зяма, озадаченно посмотрев на подкатившийся к его ногам подтаявший кубик.

– Только-только начали допрос с пристрастием, – объяснил Кулебякин, посмотрев на меня холодным взглядом, словно его он тоже достал из морозильника.

– Не пойму, в чем ты меня подозреваешь? – оскорбилась я.

– Как минимум в сокрытии информации. А то и в чем похуже! – Капитан наставил на меня палец, как пистолет. – Живо говори, что тебе известно об утренней краже в гостинице?

– Если ты про похищение репродукции Рубенса, то это была моя выдумка! Я просто так сказала, для примера, чтобы объяснить внезапное исчезновение Зямы… Кстати! – Я с типично милицейским подозрением посмотрела на Инкиного братца. – А где ты был?

– Вы не поверите – я напал на след!

– Где? – Кулебякин шагнул к двери, явно торопясь тоже на что-нибудь или на кого-нибудь напасть, но вместо этого наступил на ледышку и раздавил ее с таким треском, что все вздрогнули. – Фу-ты… Так, давайте все успокоимся. Сядем и спокойно все обсудим.

– Садись, пожалуйста, – я с коварной улыбкой уступила ему свое кресло.

Капитан в нем не засиделся:

– Ой! Тут мокро!

– Это потому, что Аш два О при плюсовой температуре имеет свойство переходить из твердого состояния в жидкое, – любезно объяснила я, подтвердив репутацию девушки, обладающей многочисленными и разнообразными знаниями.

– Вот я сейчас окончательно рассержусь, и тогда от кого-то одно только мокрое место и останется! – пригрозил Кулебякин, потирая подмоченный зад.

– Вам что, совсем не интересно узнать, где я был? – обиделся Зяма.

– Конечно, интересно! – совершенно искренне ответила я. – Где ты был, с кем и чем вы там занимались, рассказывай, лично мне интересно абсолютно все!

– Тогда у меня есть для вас две новости: одна хорошая, другая плохая, – сказал Зяма и сел на диван, предварительно убедившись в отсутствии на нем чего-либо, переходящего из сухого состояния в мокрое. – Сначала хорошая новость: я видел мою сестрицу, она жива и здорова!

– Где она?! – взревел прыгучий капитан Кулебякин и при приземлении с мучительным треском раздавил следующую ледышку.

– Хороший вопрос! – похвалил его Зяма, не тронувшись с места. – Дюха где-то в Вене. К сожалению, точнее ответить я не могу, мешает та самая вторая, плохая новость: я ее потерял.

Он сокрушенно вздохнул и снял с рукава невидимую пушинку. Я правильно оценила взгляд, которым одарил рассказчика наш гневливый капитан, и предупредительно спросила:

– Достать еще лед?

– Не надо, я так, – буркнул Кулебякин и подступил к Зяме с кулаками. – А ну рассказывай толком!

– Рассказываю, – мой отважный дизайнер ничуть не устрашился. – Я проснулся рано-рано утром…

– В начале десятого, – уточнил капитан.

– Для меня это как раз раннее-раннее утро, – с достоинством сказал Зяма. – Обычно я сплю до одиннадцати. Аллочка, подтверди!

Я подтвердила и стыдливо покраснела.

– Обычно я не встаю в такую рань, но на этот раз у меня была некая потребность, – продолжил Зяма. – Удовлетворив ее, я хотел вернуться в постель, но сначала должен был задернуть поплотнее шторы, потому что в щель между ними проникал солнечный луч. Свет падал как раз на мою подушку! Я подошел к окну, машинально выглянул на улицу и вдруг увидел – кого бы вы думали?

– Памелу Андерсон! – брякнула я.

– А она здесь, в Вене? – оживился Зяма.

– К черту Памелу! – рявкнул Кулебякин (и я была согласна с ним всей душой). – Кого ты там увидел?

– Двух весьма интересных молодых людей, одну малопривлекательную барышню и нашу Дюху! Они вышли из гостиницы с чемоданами и пошли в ту сторону! Я мгновенно оделся и побежал за ними! – Зяма мастерски ускорил темп повествования.

Мы с Кулебякиным слушали его, разинув рты.

– Они вошли в метро, я – следом! На контроле мне пришлось немного притормозить, чтобы купить билет, а у них билеты уже были, так что в один вагон с ними я не успел, сел в следующий. Чуть-чуть не прозевал, когда они вышли, пришлось прорываться на платформу в самый последний момент, едва не застрял в дверях. Проскочил! Смотрю – где оранжевая куртка? Вижу – по эскалатору поднимается. Я бегом! Скакал по подъемнику через две ступеньки, вылетел на улицу – где они? Стоял на тротуаре минут десять, вертел головой, как филин, – нету нигде оранжевой куртки, хоть ты тресни!

– Упустил! – Кулебякин в сердцах стукнул кулаком по коленке.

– Подожди, это еще не все, – успокоил его Зяма. – Оранжевую куртку я действительно больше не видел. А Дюху все-таки высмотрел! Только курточка на ней была уже не рыжая, а зеленая, точнее даже, цвета лайма, симпатичненькая такая, знаете, рукав реглан, воротник высокий козырем и пуговицы большие, как блюдца…

– Короче, блюдце! Где твоя сестра?! – не выдержал капитан.

– А черт ее знает! – Зяма развел руками. – Она в универмаг вошла, а там полным-полно народу, пять этажей и четыре выхода, я бегал, бегал – не нашел.

– А покричать ей ты разве не мог? – Я рассердилась, как Кулебякин.

– Так я кричал! «Инка! – кричал, – Дюха! Индия Борисовна! Гражданка Кузнецова!» Я даже Кулебякиной ее называл, а она на все призывы – ноль эмоций!

– Может, ты тихо кричал? – огорчилась я.

– Это я-то тихо кричал? – обиделся Зяма. – Вот я сейчас покажу, как я тихо кричал!

Он сделал глубокий вдох, покраснел и заорал так, что задребезжали стекляшки люстры:

– Ин-ди-я-а-а-а!

По коридору затопали каблучки, дверь распахнулась, и в номер сунулась горничная в кружевном кокошнике. Она встревоженно залопотала по-немецки, Кулебякин что-то сказал, получил в ответ укоризненный взгляд, длинную фразу и захихикал.

– Что такое? – заподозрив, что смеются над ним, надулся самолюбивый Зяма.

– Она спросила, почему мы кричим, и я ответил, что мы ищем Индию. А она посоветовала нам поменять туристическое агентство, потому что это, если кто не знает, совсем другая страна. Называется – Австрия! – сквозь смех объяснил Кулебякин.

Потом он перестал хихикать, встал и серьезно сказал:

– Все, закончили веселиться, едем к тому универмагу, будем искать Инку. Зная, как она делает покупки, думаю, что пяти этажей ей хватит надолго. Прочешем весь универмаг снизу доверху и где-нибудь ее обязательно найдем!

– А смысл? – спросил Зяма, не тронувшись с места. – Я не успел сказать вам главное: Дюха меня видела, но сделала вид, будто не узнала, и отвернулась. Ребята, она просто не хочет, чтобы мы ее искали!

Он сочувственно посмотрел на Кулебякина и добавил:

– Особенно ты. Извини, друг, но с ней такие парни!

– Какие? – в один голос спросили мы с капитаном.

– Как в «Плейбое»! – с откровенной гордостью за сестрицу ответил Зяма. – Один – знойный мачо с черными кудрями, другой – сероглазый викинг.

– Ой! – пискнула я. – Она все-таки сделала это!

После этой моей опрометчивой реплики Денис бросил пытать Зяму и снова прицепился ко мне. Пришлось рассказать, что Кузнецова с самого начала положила глаз на эту парочку – брюнета и блондина, только не могла определиться с выбором. Капитан слушал меня, и лицо его белело и твердело, как быстро застывающая гипсовая маска. Мне было очень неловко, что я причиняю боль хорошему человеку, и в душе я сто раз прокляла и любвеобильную Кузнецову, и себя, трусливую паникершу. Зачем я подняла шум? Очевидно, Инка так увлеклась новым романом, что напрочь забыла предупредить меня о своих изменившихся планах. Она бы погуляла и вернулась, и никто бы ничего не узнал, а я взяла и взбудоражила чуть ли не всю российскую общественность! Вот идиотка!

– Вот идиотка, – сказал и Денис. – Значит, вы считаете, что искать ее не нужно? Понятно.

Он встал с дивана, вышел из номера и даже дверью не хлопнул, закрыл ее аккуратно, почти нежно.

– Вот это мужик! – с уважением сказал Зяма. – А? Кремень!

– Сестрица твоя тоже тот еще камешек, – заметила я.

Мне еще хотелось добавить, что удар кремня о кремень высекает искры, но не хотелось думать о повышенной пожароопасности ситуации. Я надеялась, что Денису Кулебякину хватит ума не устраивать погони и дуэли, а подождать, пока загулявшая Кузнецова сама вернется к нему, поджав хвостик.

Наверное, я слишком плохо знаю мужчин: я ошиблась.

5

Андрей Палыч Горшенин невыносимо страдал. Муки его имели сложносоставную природу: после вчерашнего болели голова, сердце и натруженные ноги. Таким образом, страдание распределилось по организму Андрея Палыча более или менее равномерно, и непросто было решить, с чего начинать лечение.

– С головы! – авторитетно посоветовал друг Андрея Палыча – Василий Никитич Пряхин. – Потому что рыба гниет с головы!

– Я не рыба, – подумав, довольно уверенно возразил Андрей Палыч.

– Жаль, – веско сказал его друг и звякнул пивными бутылками в пакете.

Андрея Палыча звон бутылочного стекла не взбодрил. Они со старым другом Васей и с разными новыми друзьями и подругами пили всю ночь, да так крепко, что даже буйные пляски не выгнали из потеющих организмов алкогольные токсины. Для Андрея и Василия дискотечная феерия закончилась в чилауте, где оба спали, как сурки, до самого утра, не реагируя на простые реанимационные процедуры, организованные для перебравших гостей персоналом клуба. К счастью, бумажники остались при них, хотя денег в них катастрофически убавилось. Василий смутно помнил, что Андрей вплоть до отбоя убедительно демонстрировал иностранному контингенту клуба прославленную широту русской души, заказывая выпивку для всех присутствующих. Сам Андрей не помнил ни этого, ни многого другого. Его продырявленная многочисленными «дринками» память сохранила одно-единственное воспоминание: пленительный образ русской красавицы, присутствие которой и вдохновило его на купеческий загул.

Девушка была прекрасна, как сон, который и разлучил с ней Андрея. Неодолимая дремота напала на него в тот самый ключевой момент, когда галантный джентльмен уже мог бы спросить прекрасную даму: «К тебе или ко мне?», не особенно рискуя схлопотать нетвердой ручкой по мордасам. Увы, в результате джентльмен пошло уснул, а дама пропала в неизвестном направлении, тем самым разбив сердце влюбленного вдребезги, как пустой стакан.

– Не волнуйся, она не пропадет, одна не останется! – «утешил» друга толстокожий Василий.

Это Андрей и сам понимал, более того, он даже вспомнил, что красавица пришла в клуб не одна, а в сопровождении других кавалеров. Это воспоминание только усиливало сердечную боль несчастного.

Более устойчивого к женским чарам Василия больше заботило другое: он не нашел в своем кармане ключ от роскошного гостиничного номера, который им с Андрюхой организовало родное газодобывающее предприятие. Вообще-то, Василий Никитич и Андрей Палыч прибыли в столицу Австрии по важным делам, а в ночной клуб забрели просто так, по пути в гостиницу.

– А что, мил-человек, нельзя ли нам с Андреем Палычем по-быстренькому дубликатец ключика организовать? Шестьсот пятнадцатый номерочек у нас, – облокотившись на ресепшен, с барскими интонациями и размеренной икотой спросил Василий портье. – Сдается мне, мы вашу карточку потеряли. Но ущерб, ясное дело, компенсируем!

Говорил он важно, как на трибуне, и для пущей убедительности отбивал знаки препинания ударами пакета о боковину стойки. Стекло игриво звякало, красное дерево отзывалось глухими стонами. Портье, беспокоясь за сохранность казенного имущества, проявил расторопность и живо препоручил русских растерях заботам горничной, которая без промедления открыла нужную им дверь своим ключом.

– Ну ни фига себе, порядочек! – войдя в номер, охнул Василий Никитич. – Я не понял, это сколько же у этой гостиницы звездочек? Минус три?

Австрийская горничная, крайне плохо знающая неродной ей русский язык, недовольство гостя поняла без перевода. В роскошном номере было не прибрано: постели смяты, мини-бар открыт, вино выпито. На ковре неопрятными кучками валялись влажные махровые халаты, носильные вещи и мужское белье.

– Кто спал в моей постели?! – сказочным медведем взревел Василий Никитич.

И далее развил сюжет по-своему:

– Кто рылся в моем чемодане?!

Хорошо вышколенный персонал отеля в очередной раз проявил недюжинную сообразительность и напрямую увязал разгром в шестьсот пятнадцатом номере с двойной кражей в четыреста седьмом и двести пятнадцатом. Василия Никитича и Андрея Петровича посетили представитель гостиничной администрации и венской полиции, к моменту появления которых к вопросам, живо интересующим разгневанного Василия, добавился еще один, особенно важный: «Какая сволочь сперла у нас два чемодана, фотоаппарат, видеокамеру и полторы тысячи евро из сейфа?!»

В отличие от крикливого Василия Никитича Андрей Петрович смог порадовать полицию только словесным портретом пленившей его девицы. Дифирамбы ее дивной красоте Василий нашел излишне восторженными и совершенно неуместными, о чем и сообщил своему другу в самых доходчивых выражениях: «Не парь мозги ментам, им твоя фифа сто лет не снилась, они ворюг поганых искать должны!» Однако вежливые австрийские полицейские от непрошеного подарка в виде художественного описания внешности прекрасной незнакомки не отказались, из чего взбешенный Василий Никитич сделал однозначный вывод: «Ни хрена они не знают, кто им нужен!»

Вывод был скоропалительный и неправильный. Рослыми голубоглазыми блондинками с высокой грудью и длиннющими ногами суровые австрийские полицейские в последнее время интересовались не меньше, чем сексуально озабоченные завсегдатаи порносайтов.

6. Алла

Денис ушел, и мы с Зямой не стали навязывать ему свое общество.

– Чего, ты думаешь, хочет мужчина, которого безжалостно бросила любимая женщина? – пафосно спросил милый, определенно намекая на то, что данная трагическая ситуация знакома и ему, и мне.

Это чистая правда, в прошлом году Зяма впервые в жизни был безжалостно брошен любимой женщиной, в роли которой волею судеб оказалась я. Памятуя об этом печальном опыте, я ответила, как помнила:

– Он хочет побыстрее найти себе другую любимую?

– Кхгм! – крякнул Зяма. – Это не совсем так. Первым делом безжалостно брошенный мужчина хочет спрятаться от всех, чтобы без помех и свидетелей зализать свои раны. Поэтому предлагаю временно оставить в покое и Дениса с его разбитым сердцем, и мою беспутную сестрицу с ее новыми сердечными друзьями.

– А чем предлагаешь заняться? – с подозрением спросила я.

Вместо ответа милый широким жестом сдернул покрывало с ближайшей кровати. Я хотела было с возмущением отказаться от столь гнусного предложения, но у Зямы какой-то особый дар убеждения… В общем, время до обеда мы кое-как скоротали и после обеда тоже завалились в кровать. Потом я уснула и проснулась от назойливого шмелиного гудения в том ухе, которое не контактировало с подушкой.

– Ну-у-у же, про-снись! – склонившись надо мной, как безутешная вдовушка над мужней могилкой, приглушенно басил капитан Кулебякин.

– Что случилось? – испугалась я.

– Скажи мне, деньги у нее при себе были или нет? У Инки?

Я поняла, что безжалостно брошенный мужчина, вместо того чтобы зализывать свои раны, продолжает их бередить. Но на поставленный вопрос ответила добросовестно:

– Были у Кузнецовой деньги, но немного, не больше сотни евро в кармане. Я помню, она досадовала на то, что карманы у куртки мелкие, бумажник не впихнуть, а сумку брать неохота – не дай бог, прорежут или сорвут с плеча. Нас Карина Денисянц еще дома застращала, что одиноких и беззащитных туристов в Европе грабят только так, на раз-два-три.

– Как же Инка на сотню евро и машину арендовала, и куртку себе купила? – резонно спросил Денис.

Мне не хотелось его огорчать, но ответ напрашивался сам собой:

– Может, за нее новый кавалер расплачивается?

– Если бы за эту машину заплатил кавалер, стали бы они с Инкой на метро кататься?

– Логично, – согласилась я. – Но машину, наверное, Кузнецова могла в кредит взять. Заплатила стольник авансом – и все.

– Так ведь она еще куртку купила! А универмаг, где Зяма видел Инку, находится в самом козырном районе, там сплошь бутики с повышенными ценами для туристов!

– Вот за куртку как раз мог заплатить кавалер, – рассудила я.

– Ни фига! – Капитан уверенно помотал головой. – У Инки в этом смысле есть один славный феминистский пунктик: право покупать ей шмотки имеют только члены семьи. Она даже мне не разрешала платить за ее тряпки, пока мы не решили пожениться!

– Ох, – горестно вздохнула я. – Не хочу тебя огорчать, но что, если она уже поменяла жениха?

Капитан хмуро посмотрел на меня:

– Давай не будем рассматривать эту версию. Что тогда?

И тут я вспомнила:

– Тогда – кредитка! У Инки в старой куртке была спрятана бабушкина VISA!

– Молодец! – Кулебякин в восторге хлопнул в ладоши и полез ко мне обниматься. – Трошкина, я тебя обожаю!

– Что такое? – недовольно заморгал разбуженный Зяма. – Вы опять?! Кулебякин! Тебе что, больше пообожать некого?!

– Ухожу, ухожу! – Денис отступил к двери.

– И уходи! – привстав, с вызовом крикнул ему вслед Зяма. – Если тебя безжалостно бросила одна любимая, это не значит, что нужно срочно подыскивать себе другую! Правильно я говорю, Аллочка?

– Абсолютно правильно! – скрывая ухмылку, кивнула я.

Зяма нашему редкому согласию не обрадовался.

– Что это вы тут делали?

– Мы с Денисом? Говорили о твоей сестре, – объяснила я.

– Я видел, как вы говорили! На языке жестов! – изображая нашу с Денисом беседу, Зяма туго обнял сам себя за плечи и томно замычал, словно глухонемой Нарцисс в порыве страсти.

Я захохотала, а Зяма, так неожиданно превратившийся из Дон Жуана в Отелло, очень обиделся. Пришлось утешать дурака, приводить его в наилучшее расположение духа и тела, и этот сексуально-психологический практикум занял у нас порядка двух часов.

Наконец Зяма почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы согласиться на отмену постельного режима. Художественно задрапировавшись в простынку, он направился в ванную комнату, а я только-только успела закутаться в уютный гостиничный халат (на четыре размера больше, чем нужно), как в номер без стука, крика, выстрела в воздух и иных предупреждающих сигналов ворвался капитан Кулебякин.

Вид у него был крайне решительный. Широкими шагами он направился прямо ко мне. Я немного испугалась и мысленно послала своей совести срочный запрос о наличии серьезных поводов для привлечения меня к уголовной ответственности. Совесть ничего такого за мной не припомнила, но суровый капитан на ходу грозно бряцал в кармане невидимым железом, из-за чего посетившая меня трусливая мысль об оковах и неизбежно грядущих за ними темницах только укрепилась. На всякий случай я быстро сказала:

– Не виноватая я!

И тут из ванной вышел Зяма. Увидев рядом со мной Дениса, он весь скривился и передернулся, как талантливый исполнитель мимического этюда «Червячок в кислом яблоке». Я сочла правильным специально для милого повторить кинематографическую цитату в полном объеме:

– Не виноватая я, он сам пришел!

– Надень это, живо! – не обратив никакого внимания на мой монолог и Зямин миманс, скомандовал капитан и бросил на постель бумажный пакет с красивыми готическими буковками.

Из пакета на смятые простыни вывалился спутанный золотистый ком.

В первый момент я ужаснулась, решив, что Денис успел найти неверную Инку и открутить ей голову, но потом поняла, что это только волосы. А Зяма, хотя и находился дальше, чем я, сразу же узнал парик и несказанно возмутился:

– Что значит – надевай?! То у тебя для нее ледяные кубики припасены, то белокурый паричок! Может, в пакете еще кожаное бельишко и плетка-девятихвостка?!

Я быстро заглянула в пакет. Кроме парика, там были бусы. Ярко-красные, крупные, как горошины.

– Это Инкины, что ли? Те самые? – удивилась я.

Небритые щеки Кулебякина порозовели. Непревзойденной доселе кульминацией их с Инкой бурного романа стало костюмированное предложение руки и сердца, которое Денис сделал в образе Кинг-Конга и с коралловыми бусами на мохнатой шее. Предложение Инка приняла, бусы тоже и с удовольствием стала носить их сама.

– Нет, это другие, – коротко ответил Денис.

Капитан явно не был настроен на вечер лирических воспоминаний. Он молча нахлобучил мне на голову светлый длинноволосый парик и без церемоний охватил мою шею бусами. Потом отступил на шаг, вытащил из кармана плотную картонку и склонил голову набок, испытующе поглядывая то на меня, то на карточку.

– По-моему, сходство есть! Что скажешь? – вдоволь налюбовавшись мною в новом имидже, Денис обернулся к Зяме.

Тот приблизился, посмотрел на карточку, хмыкнул и довольно высокомерно изрек:

– Скажу то же самое, что говорил Дюхе: это коралловое монисто в сочетании с распущенными белыми волосами создает образ прелестной деревенской идиотки! По-моему, совершенно неподходящая фотография для водительских прав!

– Дай сюда! – Я выхватила у него карточку, оказавшуюся Инкиными правами, повернулась к зеркалу и сравнила свое отражение с подружкиным изображением. – Ой! Не совсем ужасно, но… По-моему, я не слишком похожа на Кузнецову.

– Достаточно похожа. – Денис забрал у меня права.

– Достаточно для чего? – забеспокоилась я.

– Не бойся, тебе не придется заменять ее полномасштабно, – успокоил меня Денис.

– Я рад это слышать, – язвительно вставил Зяма.

Я покраснела, а Кулебякин намека не понял. Он вытащил из кармана то самое брякающее железо, оказавшееся связкой ключей, вибрирующий мобильник и деловито сказал в него:

– Капитан Кулебякин слушает!

– Говорит и показывает Москва! – съязвил несносный Зяма.

И почти угадал: в трубке зазвучал голос Родины. Только не Родины-матери, а Родины-бабушки.

– Денечка, это я, Екатерина Максимовна! – услышала я не по годам звонкое сопрано старейшего члена семьи Кузнецовых – любящей бабули Инки и Зямы.

– Докладывайте, Екатерина Максимовна! – разрешил капитан Денечка.

– Вот люди! Они даже нашу бабку под ружье поставили! – Зяма возмутился, но негромко, чтобы не мешать докладу.

– Докладываю, – охотно согласилась мобилизованная и призванная бабуля. – Товарищ капитан!

Чувствовалось, что в свое время бабушка играла, но не наигралась в популярную игру «Зарница».

– Согласно полученному приказу мною была проведена срочная проверка собственного дебетового счета в «Бета-банке», – бодро отрапортовала военизированная старушка. – Предположение подтвердилось: Дюшенька воспользовалась моей кредиткой. Вчера утром она расплачивалась ею в общепите, а сегодня – в магазинах торгового центра на Марияхильфештрассе.

– Как ты узнала это, ба? – громогласно удивился Зяма.

Екатерина Максимовна его услышала и ответила с подобающей гордостью:

– Твоя старая бабка умеет пользоваться компьютером, внучек! И у меня есть система «Банк-клиент».

– Ой, только не заливай, ба! – не выдержал непочтительный внучек. – Система «Банк-клиент» с такой быстротой и точностью не работает! Скажи лучше, что у тебя свои люди в международной финансовой полиции!

– О боже! – Капитан Кулебякин подкатил глаза. – Зачем же орать об этом на весь эфир?!

– Вообще-то, я пошутил, – растерялся Зяма.

– У меня таких друзей нет, а вот у твоего папы… – Екатерина Максимовна сделала многозначительную паузу. – Короче, товарищ капитан! То есть Денечка. Наш товарищ полковник, то есть Боречка, обо всем договорился, и теперь мы тут будем получать информацию о каждом новом случае использования моей кредитки в течение пятнадцати минут. Не выключай телефон, я буду сразу же звонить.

– Понял, спасибо, до связи! – Денис сунул мобильник в карман и окинул испытующим взором нас с Зямой.

Я непроизвольно выпрямила спину, а неисправимый балагур Казимир Кузнецов громко щелкнул тапками и с чувством вскричал:

– Приказывайте, о мой генерал!

– Приказываю, – не заставил себя упрашивать генерал-капитан Кулебякин. – Живо свернуть бивак, собрать амуницию и быть готовыми по сигналу уйти в отрыв.

– А где будем отрываться? – оживился Зяма. – Я знаю тут один недурной ночничок в стиле «Дискотека восьмидесятых», наши соотечественники это местечко очень уважают!

– Я так понимаю, отрываться мы будем непосредственно в машине, – со вздохом сказала я, поправляя перекрутившиеся на шее бусы. – Будем преследовать на этом транспортном средстве отступающего противника в лице Кузнецовой и ее компании как группа отрыва.

– Которая затем превратится в группу захвата? – хищно оскалился Зяма.

Я не разделяла его веселья. Меня очень беспокоил маскарад, затеянный Денисом. Зачем ему понадобилось делать меня, похожей на Инкино фото на водительских правах?

– Да не трусь ты, за рулем я сам буду, а ты в парике и бусах рядом посидишь, – успокоил меня Денис. – Это просто мера предосторожности на случай возможной встречи с дорожной полицией. Если что, ты у нас не Алла Валентиновна Трошкина, а Индия Борисовна Кузнецова, и машина арендована тобой по всем местным правилам. И права международного образца у тебя есть.

– А также загранпаспорт, – вспомнила я. – Инка все свои документы в номере оставила. Только на паспорте она не блондинка, а брюнетка.

– Ничего, если нужно, Денис подарит тебе еще один паричок – черненький, – съязвил Зяма.

– Ж-ж-ж! – утробно загудел капитанский мобильник.

– Слушаю вас, Екатерина Максимовна! – подобрался Кулебякин.

– Двенадцать минут назад с меня сняли восемь евро в пользу аптеки при автозаправке на трассе Вена – Линц! – срывающимся от волнения голосом сообщила бабуля.

– Линц? Это на юго-западе, – вспомнила я. – Точно, Кузнецова говорила, что хотела бы сгонять в Лихтенштейн! Только что она забыла в аптеке? Неужели заболела?

– Почему сразу – заболела? – не согласился со мной Зяма. – На восемь евро здесь никакое лекарство не купишь, тут даже презервативы дороже стоят!

– Это ты уже выяснил, да? – Я приготовилась к ссоре, но капитан Кулебякин решительно пресек назревающие разборки неуставной, но вполне понятной командой:

– Подрываемся!

Мы подорвались, как новогодний набор китайской пиротехники, и всего десять минут спустя уже садились в машину, предоставленную нам Кузнецовой, чтобы пуститься в погоню за ней же.

Ветер из приоткрытого окошка ударил мне в лицо. Белобрысые локоны, к длине которых я еще не привыкла, взвихрились, закрывая мне обзор. Но я все-таки заметила тень, промелькнувшую в боковом зеркальце, оглянулась и увидела человека, опасно выскочившего из-под задних колес стартовавшего автомобиля.

Что этот чудак делал под нашей машиной, я не поняла, да и лица его не разглядела. Увидела только широкую спину в коричневой коже и черные волосы, стянутые в хвост. В следующий момент машина вылетела из подземного гаража на поверхность, Денис прибавил газу, заложил крутой вираж, и я немедленно забыла о типе с черным хвостом, сосредоточившись на тех длинных волосах, которые в данный момент своеобразно украшали мою собственную голову.

7. Не Катя

– Ну и чья это машина? – сердито спросила я, толкнув коленом спинку переднего кресла так, что сидящий в нем Маня ойкнул.

Очень хотелось узнать, кто из моих новых друзей является хозяином драндулета, который способен заглохнуть посреди дороги без видимой на то причины.

– Это Моничкина машина! – развел руками белокурый викинг Муня. – А вы, девочки, никогда не ладите с техникой!

– Так поладьте с нею вы, мальчики! – огрызнулась я.

– Я пытаюсь, – кротко сказал Муня и свернулся в бараний рог, чтобы посмотреть на педали.

Не знаю, что он ожидал там увидеть, но диагностировать причину поломки акробатические упражнения не помогли.

– Попробуй посмотреть под капотом, – желчно посоветовала я.

– Гм, – Муня смущенно кашлянул. – Можно, конечно, и под капотом, а смысл? Если честно, я в автомобильных потрохах не разбираюсь.

– А ты, Маня? – Я с надеждой посмотрела на брюнета. – Человек, который идет по жизни с ноутбуком за плечами, наверное, знает толк в технике?

– Только в компьютерной, – развел руками Маня.

– Мужчины! – вздохнула я.

Нерусскоязычная Моника прошипела сквозь зубы что-то очень похожее, толкнула дверцу, вылезла из машины и проделала то, что сделала бы я сама: сначала последовательно попинала все четыре колеса, потом попыталась поднять капот, сломала ноготь, ойкнула, выругалась, вернулась в машину и с обиженным видом отвернулась к окну.

Я, чтобы не повторяться, должна была реализовать другой сценарий. К счастью, его не нужно было придумывать, он числился у меня в запасе как «вариант Б». Я вылезла из «Фольксвагена», встала на видном месте у переднего бампера, схватилась за голову, имитируя полное отчаяние, и устремила молящий взор на подъезжающий автомобиль.

Он прошуршал мимо. Я с неубывающей надеждой воззрилась на следующую машину, но она тоже просвистела дальше. Неудача постигла меня и с третьим, и с четвертым автомобилем.

– Что за дела? – напрягся внутренний голос.

В российской действительности эта моя тактика была успешной на пятьдесят процентов. То есть из-под обстрела моих печальных глаз мог уйти мини-вэн многодетного семейства с полным экипажем на борту, но за ним обязательно появлялся «Лексус» с одиноким джентльменом или джип с добродушными бандитами, и уж они-то обязательно останавливались. Даже в тот раз, когда я на старом папином «Форде» провалилась правым колесом в канализационный люк, и первым водителем, узревшим мои страдания, оказался шофер лимузина-катафалка, в траурном кортеже нашелся сердобольный человек, оказавший посильную помощь милой девушке.

– Может, для австрийских герров ты недостаточно мила? – заволновался внутренний голос.

Я ненадолго покинула стратегический плацдарм у переднего бампера, чтобы сделать глубокий книксен у правой дверцы и посмотреть на свое отражение в боковом зеркальце. Оно без слов сказало: я так хороша, что только слепой этого не заметит. В то, что в Австрии массово выдают права незрячим водителям, как-то не верилось.

– И правильно! – сказал вдруг догадливый внутренний голос. – Проблема как раз в том, что они видят! Надо в салоне «Фольксвагена» свет потушить, чтобы со стороны казалось, будто там никого нет. Одно дело – помочь милой одинокой девушке, совсем другое – остановиться на темной дороге рядом с подозрительной тачкой, полной незнакомых людей.

Совет был дельный. Я велела братве в «Фольксвагене» навести светомаскировку, и после этого дело пошло на лад. Потешный «Смарт» со старенькой фрау за рулем прожужжал мимо, но представительный черный «Мерседес» предупредительно остановился.

– Ну вот, а ты волновалась! Все, как обычно! – порадовался за меня внутренний голос.

И вдруг захлебнулся эмоциями:

– Вау! Ты вспомнила папин «Форд» и все такое?!

– И правда…

До меня лишь теперь дошло, что в моей насквозь дырявой памяти только что затянулась первая пробоина. Я вспомнила свои личные наблюдения относительно взаимопомощи на дороге – и общую ститастику, и несколько частных случаев. Вспомнила, что живу в России! Вспомнила папину машину! Вспомнить бы еще самого папу…

– Ничего, вспомнишь! Авось родительский «Форд» – это только первая ласточка, постепенно вся память к тебе вернется! – обнадежил меня внутренний голос.

Мою сияющую улыбку выглянувший из «мерса» коротышка принял на свой счет. Он тоже улыбнулся и заговорил со мной по-немецки, понимания с моей стороны, естественно, не встретил, но сам оказался достаточно сообразительным, чтобы включиться в диалог на языке племени мумбо-юмбо. Между прочим, мы неплохо поняли друг друга!

Объясняя, что у меня случилось, я сначала сделала так:

– Дыр-р-р-р-р! – и покрутила воображаемую баранку.

Потом перебила бодрое рычание чахоточным кашлем:

– Кхе! Кхе-кхе!

И закончила совсем трагически:

– Дрынь! Бзынь! Пуф-ф-ф…

Мой собеседник сочувственно покивал, окинул безжизненный «Фольксваген» брезгливым взглядом и высказался в том смысле, что кхе-кхе и дрынь – это не самое худшее, что могло произойти с данным рыдваном и мне еще повезло, что финальный пуф-ф-ф случился в отсутствие оживленного дорожного движения, иначе состоявшийся бзынь был бы не просто аварийным, а даже катастрофическим. Я со всем безоговорочно согласилась и высказала робкое пожелание вернуть свой транспорт к стадии дыр-р-р-р, если это еще возможно. Малорослик в успехе реанимационных процессов сильно усомнился и предложил в качестве альтернативного варианта буксировку. Мы уже копались багажнике его «мерса» в поисках троса, когда признанный безнадежным «Фольксваген» неожиданно ожил, воссиял огнями и одновременно с бодрым моторным ржанием издал призывный вопль.

– Обалдеть! – изумилась я. – Возвращение живых мертвецов!

И, поскольку собеседник меня не понял, не затруднилась перевести сказанное на мумбоюмский:

– Мой зомби дыр-дыр-дыр-р-р-р!

Не знаю, что удивило его больше – успешная практика неандертальского эсперанто или внезапное возрождение уже отпетого «Фольксвагена», но добрый немецкий дядя все еще стоял на обочине, когда мы с командой «МММ» уже дыр-р-рнули дальше.

8

– Вечно они там придумают какую-то чушь, а мы тут расхлебывай! – проворчал Хенрик Хоффер, скрывая за недовольством смущение.

Хенрику было неловко от того, что его пятнадцатилетний сын в некоторых вещах разбирается несравненно лучше, чем его отец. Собственно, с самим Хенриком во времена его юности тоже случалось нечто подобное, годам к шестнадцати он здорово опередил старика отца по части сексуальной грамотности, но Камасутра далась ему без всякого труда, а вот компьютер… Затеянный министром внутренних дел проект оснащения полицейских патрулей мобильными компьютерами старина Хоффер встретил без восторга.

– Так эта штука будет работать или нет? – сердито спросил он Ленни.

– Уже работает, – ухмыльнулся тот.

– Неужели?

Хенрик не особо обрадовался. До сих пор он как-то справлялся с работой без помощи электронных мозгов, обходился своими собственными. То есть в участке-то компьютер был, но в машине Хенрика никаких устройств сложнее рации прежде не имелось. В благородно простом интерьере салона патрульного автомобиля этот новый аппарат казался таким же неуместным, как и длинноволосый Ленни в его мешковатых джинсах и флисовой куртке с капюшоном.

– Па, да ты че? – Сынок без труда сканировал выражение физиономии родителя. – Этот m-BAKS Flatbooks – не хилый комп! Ты в курсе, что установка его на одну твою машину обошлась бюджету в шесть тысяч евро?

– Дорогая игрушечка! Лучше бы наличными дали, – пробурчал Хенрик.

– Да ладно тебе, па! Игрушка! Смотри, этот комп дает доступ к базе данных сертификатов ARGUS, центральному реестру населения, реестру оружия, реестру общественных объединений, а также к базам данных водительских прав и лиц, разыскиваемых по подозрению в совершении преступлений! Ну что хочешь посмотреть?

Охотнее всего Хенрик посмотрел бы добрую немецкую порнушку из тех, что в изобилии хранил старый компьютер в полицейском участке, но сыну он этого, конечно, не сказал. Ленни горел желанием продемонстрировать отцу возможности нового аппарата и свое мастерство в обращении с ним.

– Ну не знаю, – Хенрик почесал в затылке.

Центральный реестр населения его совершенно не интересовал. Хенрик и так знал, что в стране слишком много народа, понаехали тут… – Давай, что ли, заглянем в базу разыскиваемых.

– Отлично. – Ленни сноровисто затюкал пальцами по кнопкам. – Кого ищем?

– Кого? – Хенрик снова задумался.

Реальных подозреваемых в данный момент у него не было, как и большой охоты заниматься служебными делами в свободное от работы время. Наручные часы Хенрика показывали начало восьмого. Пора было подумать об ужине и вечернем отдыхе у телевизора. Приятные мысли о резвящихся на экране порнозвездочках снова посетили доблестного полицейского.

– Значит, так, – сказал он, завозившись на сиденье. – Нам нужна женщина. Молодая, красивая. Блондинка с длинными волосами.

– Блондинка, – повторил Ленни, нажимая на кнопки.

– Глаза светлые, лицо скуластое, нос прямой! – с ускорением диктовал взбодрившийся Хенрик. Характерные примеры множились. Разыскиваемое лицо уже виделось ему, как живое. И не только лицо! – Грудь высокая! Ноги длинные!

– Ну ничего себе! – присвистнул Ленни.

Хенрик осекся и покраснел, но реплика сына относилась не к запросам отца, а к ответу компьютера.

– Тут таких блондинок – как в хорошей порнухе! – восторженно ляпнул Ленни.

Хенрик шевельнул бровью и с тайной гордостью подумал, что сынишка-то, оказывается, не только компьютерами увлекается. Растет парень, растет!

– Смотри, только за последние сутки в розыск объявлены четыре девицы с такими приметами! – удивлялся Ленни.

Хенрик живо вообразил слаженный квартет красавиц блондинок и мечтательно спросил:

– Что же они натворили?

– Сейчас. – Ленни крепко воткнулся в компьютер. – Вот. Одна напала на полицейского…

– Да-а-а? – Хенрик широко раскрыл глаза.

Активные блондинки нравились ему все больше.

– Да. Вторую ищут в связи с ограблением банка. Третья споила и обокрала русского туриста. А четвертая отвлекала внимание гостей отеля, пока ее подельники обчищали номера.

– Блондинки! – с растроганной улыбкой молвил многоопытный Хенрик, давая понять, что считает красивых светловолосых женщин способными оч-чень на многое.

– Все блондинки, все голубоглазые, скуластые, длинноногие и сисястые, – подтвердил Ленни.

– Надо говорить – «грудастые», сынок, – авторитетно поправил его отец.

– Пш-ш-ш-ш! – зашипел, затормозив бок о бок с патрулькой, черный «Мерседес» со столичными номерами.

– А это еще что такое? – недовольно нахмурился Хенрик, отвлеченный от волнующих мыслей о блондинках с пышными формами.

– Полиция? – нервозно выкрикнул в приоткрытое окошко водитель «Мерседеса». – Помогите! Меня ограбили!

– Серьезно? – Хенрик неторопливо приспустил стекло в своем окошке. – Кто вас ограбил, уважаемый, где и когда?

– Это произошло минут двадцать назад, там, на шоссе!

– А-а, на шоссе… Шоссе – это не наша территория, – расслабился Хенрик.

– Но я свернул к вам, потому что рассчитывал найти здесь полицейский участок! Свяжитесь с другими патрулями на трассе, пусть они задержат серый «Фольксваген» с блондинкой!

– С блондинкой? – Отец и сын переглянулись.

Хенрик вышел из машины, подсмыкнул брюки под пивным животом и подошел к «Мерседесу». Красный от гнева коротышка в шляпе вылез ему навстречу.

– Вы хотите сказать, что вас ограбила блондинка? – почти ласково спросил его полицейский. – Не иначе высокая, голубоглазая, с длинными ногами и пышной грудью?

– Вы ее знаете? – встрепенулся коротышка.

– Увы, нет, – совершенно искренне пожалел Хенрик. – Но мы ищем эту женщину.

– Четверых таких женщин, – добавил Ленни, которого никто не спрашивал. – Ваша будет пятой!

– А как она вас ограбила? – послав разговорчивому отпрыску строгий взгляд, спросил полицейский коротышку.

Ему хотелось пикантных подробностей.

– Ну, строго говоря, сама блондинка меня не грабила, – признался тот. – Она просто остановила мою машину…

– Каким именно образом остановила? – уточнил Хенрик, продолжая на что-то надеяться.

– Разделась догола и сплясала канкан посреди дороги? – подсказал Ленни, проявляя наследственную способность к эротическим фантазиям.

– Нет, что вы! – Коротышка совсем смутился. – Она просто стояла у своей заглохшей машины. Я остановился, чтобы предложить ей посильную помощь…

– Добрый вы человек! – ехидно молвил Ленни.

– …Но, пока мы с девушкой общались, ее машина вдруг сама завелась и поехала. Оказывается, там, внутри, кто-то был! Блондинка уехала, а я вернулся в машину и обнаружил, что у меня украли куртку вместе с бумажником!

– А, это очень старый трюк! – Хенрик хмыкнул. – Вы останавливаетесь и помогаете другому автомобилисту поменять колесо, а его подельник в это время обшаривает вашу собственную машину и выносит из нее все ценное! Никогда не оставляйте автомобиль, не закрыв все двери и окна!

– Больше не буду, – пообещал пристыженный коротышка.

В ответ Хенрик пообещал оповестить о случившемся коллег-полицейских на дороге в направлении Линца, куда уехал преступный «Фольксваген».

– Ну и что ты об этом думаешь? – спросил он сына, когда отчасти успокоенный коротышка укатил.

– Об весенней активности криминальных блондинок? – Ленни засмеялся. – Я думаю, это массовый психоз! Как в прошлом году, когда на Боденском озере завелся сексуальный маньяк.

Хенрик задумчиво кивнул. Прошлогодняя история с маньяком вызвала у местной полиции неслабую головную боль. Непосредственно от действий сексуально озабоченного психа пострадали три женщины, но фантазия обывателей не затруднилась приписать маньяку еще три десятка разнообразных криминальных случаев. Тогда извращенными сексуальными наклонностями преступника вполне убедительно объясняли и исчезновение коровы с фермы Хофбауэров, и систематическую кражу длинномерных огурцов из парника фрау Фогель!

Тут Хенрик почувствовал, что больше не может откладывать ужин и эротические посиделки у телевизора.

– Все, хватит работать, едем домой, – постановил он, отдав последний на сегодня долг службе, а именно, по рации пересказав коллегам из соседнего участка анекдот о роковой блондинке в «Фольксвагене».

9. Не Катя

Клинической смертью и неожиданным воскрешением автомобиля наши дорожные приключения не кончились. После того как мы оставили далеко за бортом добродушного коротышку с его «Мерседесом», я имела неосторожность расслабиться, а зря. Пока я дремала под ровное урчание мотора, наш чудо-водитель Муня умудрился заблудиться. И никто из моих новых товарищей этого даже не заметил! Наверное, тоже проспали.

– Как можно было сбиться с пути в такую ясную погоду?! – удивилась я, едва проснувшись. – Как вообще можно было перепутать республиканскую трассу с лесной тропой?!

«Фольксваген» катил не по многорядному шоссе, а по узенькой дорожке, забираясь все выше на заросший орешником холм. От лесной просеки дорогу отличало только безупречно гладкое покрытие со свежей разметкой: через равные промежутки полосу асфальта пересекала пешеходная «зебра». Для кого ее нарисовали, я не понимала, пока не увидела на обочине предупреждающий знак с изображением шагающего лося.

– Ах, Австрия! – вздохнул мой внутренний голос. – Тут даже к скотине отношение человеческое!

Но мне было не до восхищения европейским гуманизмом, я продолжала негодовать:

– Ладно, Муня, предположим, ты не заметил, что дорога сузилась. Но разве ты не видел, что она в гору пошла?!

– Я думал, так и надо, чтобы в гору, – смущенно ответил блондин. – Мы ведь куда едем? В Линц. А Линц – это столица Верхней Австрии. Верхней, понимаешь?

– Ничего страшного, мы по этой дорожке проедем, сделаем небольшой крюк и вернемся на шоссе, – успокоил нас Маня, поговорив с другими автотуристами, расположившимися на ночлег на вершине холма.

Самостийный кемпинг на смотровой площадке с видом на долину живо напомнил стародавние времена, когда я еще была маленькой девочкой, а мой папа ездил не на «Форде», а на старом «жигуленке». Бывало, летом мы всем семейством отправлялись на пару дней отдохнуть «дикарями» на море. Вот так же ночевали в палатке и варили себе еду на костре…

– Вспоминай, вспоминай дальше! – одобрил меня внутренний голос. – Вот уже выясняется, что у тебя не один папа с «Фордом», а целое семейство имеется.

– Да и это небось тоже наши братья-славяне! – усмехнулась я, уловив незабываемый аромат гречневой каши с тушенкой.

Я высунулась в окошко, чтобы посмотреть на номера машины – не из России ли граждане путешественники? – но автомобиль был обращен к нам боком. Зато я увидела, что Муня в ходе беседы с потревоженными автотуристами размахивает какой-то книжечкой, а Маня грозит собеседникам пальцем. Смысла этой пантомимы я не поняла, но заинтересовалась, повнимательнее присмотрелась к возвращающимся товарищам и заметила, что на пути к «Фольксвагену» Маня с довольным видом сунул в карман бумажки, похожие на деньги. А Муня, едва усевшись за руль, потянулся, открыл бардачок и бросил туда какую-то блестящую штучку вроде брошки.

Я нормальная девушка, поэтому очень люблю разные украшения и всегда проявляю к ним самый живой интерес. Вот и на этот раз я не поленилась вытянуть шею и зыркнуть любопытным глазом на Мунину блестюльку. Видела я ее две-три секунды, не больше, потом крышка бардачка опустилась, но я успела узнать в Муниной «брошке»… полицейский значок! А еще под журналом, салфетками и какой-то тряпочкой лежал угловатый предмет, ребристая рукоятка которого выглядывала из кучи барахла всего на пару сантиметров, но моему опытному глазу этого оказалось достаточно. Я неоднократно видела такую штуку (где – сразу не вспомнила) и могла поклясться, что это – пистолет!

– Опля! – озадачился мой внутренний голос. – Это что же такое значит? Это значит, Муня – полицейский? Возможно, и Маня тоже.

Теперь мне стал вполне ясен смысл той сцены, которая разыгралась минуту назад на вершине холма. Маня и Муня, беззастенчиво пользуясь служебным положением, оштрафовали тех бедолаг за стоянку в неположенном месте, за разжигание костра или за что-то еще. Мало ли поводов можно найти при большом желании…

– Прям какие-то австрийские оборотни в погонах! – заволновался внутренний голос. – Слушай, может, они тебя не просто так подобрали, обогрели? Может, они тебя так незаметно арестовали? Знать бы, зачем эти копы тебе наврали, будто они бедные русские туристы? Что-то тут нечисто. Да уж не ловушка ли это? Ой, мама… Милая, похоже, ты снова во что-то вляпалась!

А я виновато подумала, что моя мудрая бабушка, похоже, не зря пугала меня рассказами про зарубежных маньяков, которые только и думают, как бы умыкнуть в сексуальное рабство одну-другую доверчивую простушку.

– Одна – это Моника, другая – ты сама! – запугивал внутренний голос, не обрадованный даже тем, что я вспомнила о существовании у меня мудрой бабушки. – Все, кончай спать, надо думать, как удрать от Мани с Муней. Может, они и не маньяки, но от полиции тебе тоже надо подальше держаться.

И я стала думать, благо, время у меня было. Небольшой крюк занял полтора часа. Когда мы снова выехали на трассу, уже стемнело, и рассудительный Маня предложил:

– Давайте заночуем в ближайшей деревне. Очень уж кушать хочется.

– И спать, – пугающе зевая, добавил Муня.

Попасть в аварию из-за невнимательности сонного водителя никому не хотелось, и за ночлег в деревне проголосовали единогласно. Якобы желая поработать штурманом, я попросила у Мани карту и постаралась хорошенько ее запомнить.

Спать в деревне я не собиралась. Пусть там Муня с Моней спят! А я тем временем от них сбегу, мне так гораздо спокойнее будет.

10. Алла

Парик никак не хотел держаться на голове, пока Зяма не зафиксировал его кусочками двустороннего скотча, густо прилепленными на лоб и виски. После этого постижёрное изделие перестало соскальзывать, перекашиваться и вообще как-то реагировать на легкие подергивания и гораздо более сильные рывки, так что впору было забеспокоиться, а смогу ли я потом, когда мне разрешат выйти из образа прелестной деревенской идиотки, избавиться от этой белесой пакли без помощи индейского ножа для скальпирования?

Капитан Кулебякин тем временем заинтересовался другим вопросом: какие еще интересные штучки, кроме двустороннего скотча, содержатся в ручной клади нашего друга?

– Карандаши, рулетка, нож для бумаги, сама бумага, картон и самоклейка, набор люминесцентных красок, пластилин – да мало ли что может понадобиться странствующему дизайнеру! – ответил Зяма, с нежностью погладив свою пухлую клетчатую торбу от Гуччи.

Денис неожиданно обрадовался пластилину. Он вытребовал у Зямы целых два бруска и с их помощью закрепил на передней панели свой карманный компьютер с функцией спутниковой навигации. После этого отпала раздражающая необходимость то и дело притормаживать, чтобы присмотреться к табличке с названием улицы, или спрашивать дорогу у прохожих, из которых каждый второй, как назло, оказывался гостем города. С подсказками из космоса мы добрались до той самой заправки на выезде из Вены всего за сорок минут, а перед этим плутали по чужому городу без малого полтора часа!

В начале восьмого капитан Кулебякин вошел в аптеку, где два с половиной часа назад его любимая девушка отоварилась на целых восемь евро. Подарив пухлой даме за прилавком улыбку паяца и взгляд заклинателя змей, капитан мастерски исполнил коронный номер милицейского цирка – фокус-покус под названием «Извлечение свидетельских показаний бесконтактным способом». Что именно он сказал аптекарше, мы с Зямой по причине незнания немецкого не поняли, но тактика оказалась результативной, Денис получил информацию и любезно поделился ею с нами:

– Их четверо, два парня и две девушки, едут на сером «Фольксвагене». Инка была здесь, купила две бутылочки минералки, две шоколадки и влажные салфетки.

– Вода и сладости – только для девочек, – догадался Зяма.

– А салфетки – чтобы руки были чистые. Они будут ужинать на ходу, в машине, – рассудила я.

– Это не ужин, это легкий перекусон, – возразил Денис. – Если бы они планировали ужинать в дороге, то взяли бы еды и для парней, и уж точно не шоколад, а что-нибудь посерьезнее. Кафетерий и продовольственный магазинчик через дорогу, но аптекарша уверяет, что компания из «Фольксвагена» туда не заходила. И что это значит?

– Либо у них полный багажник гамбургеров, либо они сделают привал попозже, – смекнул Зяма.

– А есть ли впереди подходящие заведения? – спросила я.

Мы вернулись в машину и переадресовали этот вопрос всевидящему спутнику. Он дал ответ в картинках: достаточно подробную карту трассы с указанием придорожных харчевен и мотелей. Их оказалось немного: одно кафе, до которого было километров двадцать, и трактир в деревушке чуть дальше.

– Я бы выбрала трактир, потому что там наверняка уютнее, чем в забегаловке на шоссе. Кроме того, в деревне есть шанс найти добрый ночлег, – сказала я.

– Женская логика! – фыркнул Кулебякин.

Я великодушно простила ему этот выпад. Видно было, что капитан тяжело переживает мысль о том, что его возлюбленная Кузнецова планирует добрый ночлег в уютном местечке с кем-то другим.

– Я согласен с Аллочкой, – поддержал меня Зяма. – Они остановятся либо в том трактире, либо уже где-то в Граце. Лично я бы выбрал деревню, потому что до Граца пилить еще час, а до Линца – все три. А зачем же ехать в потемках?

До настоящей темноты было еще далеко, небо над окрестными холмами едва начало темнеть, но Денис все-таки пришпорил нашего беспородного четырехколесного скакуна – торопился успеть в трактир если не к ужину, то хотя бы к ночлегу Инкиной новой компании.

– А ты права, Трошкина, – пару раз поглядев в зеркальце заднего вида, Кулебякин неожиданно соизволил меня похвалить. – Похоже, тут не принято без крайней нужды странствовать ночью. Я смотрю, не мы одни на постой наладились! Вон ту синюю машину и тот желтый мопед я еще на шоссе заметил, они тоже из столицы едут.

– Значит, на койко-места в трактире может образоваться ажиотажный спрос! – Зяма заволновался и заставил Дениса еще ускориться.

В результате мы приехали раньше всех других постояльцев, застав в трактире одну хозяйку.

Эта немолодая фрау была поразительно похожа на бывшую Зямину классную даму – повсеместно одеревеневшую и холодную, как ледяная рыба, Ольгу Семеновну Пыжикову. Мой милый ничуть не обрадовался напоминанию о чудесных школьных годах. Он заранее настроился встретить в провинциальном австрийском кабачке веселую пышнотелую деваху в трещащем по швам корсаже и с выбивающимися из-под кружевного чепчика рыжими кудрями и при виде свежемороженой фрау Пыжиковой испытал приступ острого разочарования. И внутреннее убранство заведения понравилось ему не больше, чем наружность трактирщицы.

– Боже, как это все скучно! Обойчики, кафелечек, окошки из пошлого пластика… Кто им решал интерьер? – через губу спрашивал наш великий дизайнер, с презрением оглядываясь по сторонам. – Тут нужны были дикий камень, желтая штукатурка, закопченные балки, грубая мебель из скобленых сосновых досок и позеленевшие подсвечники в мутных подтеках разноцветного воска!

– А мне все нравится, тут чистенько, миленько и аппетитно пахнет! – возразила я.

– Мясная похлебка с чечевицей и клецками! – пошевелив носом, определил Денис.

И тут же заказал четыре порции названного блюда – по одной мне и Зяме, две себе и два пива – мне и Зяме. Сам капитан пить не собирался, так как планировал в скором времени снова сесть за руль.

– Мы шли за «Фольксвагеном», но не догнали его. Очевидно, Инкина банда поехала дальше, – объяснил он нам с Зямой. – Поэтому быстро заправляемся и катим в Грац.

Уехать из трактира, не поужинав, было выше человеческих сил. Суп фрау Пыжикова сварила отменный, и пиво оказалось весьма недурственным. Даже Зяма, разбалованный в плане еды папой-кулинаром и расстроенный отсутствием хорошенькой кабатчицы, не нашел к чему придраться. Похлебку мы уплетали так, что за ушами трещало, пивом хлюпали, как три поросенка, и за этими бодрыми застольными звуками не расслышали шума подъехавшего автомобиля.

Таким образом, явление Кузнецовой застало нас врасплох.

Шоколадка, которой она подкрепила свои силы в пути, по-видимому, не столько утолила голод, сколько вызвала жажду. А купленной в дорогу минералкой Инке, наверное, пришлось поделиться с товарищами, так что на постоялый двор она ворвалась с громким криком: «Битте, вассер, вассер!»

Я тихо подивилась, что моя подружка за пару дней наловчилась бойко шпрехать по-немецки, а ее братец удивился громко:

– Кого это она бить хочет? И какого еще Васю зовет? Ей мало тех двух, которые уже рядом?

Бок о бок с Кузнецовой на пороге возникли два парня – блондин и брюнет. Те самые красавчики, к которым она присматривалась позавчера в отеле!

Присутствие этих роскошных самцов нашу блудную подругу компрометировало само по себе, так что дополнительно акцентировать на этом внимание явно не стоило. Я толкнула свое милое трепло локтем, Зяма утопил ложку в горячем супе и заругался. Тем временем Кулебякин уронил свой столовый прибор без всякой посторонней помощи заодно с нижней челюстью.

Разинув рот, он гневно взирал на Кузнецову, а та окинула нашу маленькую компанию безразличным взглядом и, упрямо квакая «вассер, вассер», проплыла к барной стойке.

Невозмутимая тетка – длинноносая, сухопарая, прямая как палка, всем своим видом напоминающая грозный «кол» в школьном дневнике, – поставила перед ней стакан с водой. Инка ловко взгромоздилась на высокий табурет и забулькала, жмурясь от удовольствия.

Осознание, что любимая девушка его откровенно игнорирует, приходило к капитану Кулебякину медленно – Кузнецова успела вылакать свой безалкогольный дринк и пару раз кокетливо качнуть ножкой.

– Та-а-ак, – протянул Денис, поднимаясь и неотрывно глядя на беззаботную Инку. – Вот, значит, ка-а-ак!

Я тоже глядела на подружку во все глаза. Что это с ней случилось? По-хамски плюет на родных и близких и при этом даже не краснеет!

– Сейчас прольется чья-то кровь! – поглядев на восставшего Дениса, обеспокоенно пробормотал Зяма и тоже поднялся.

– Да замолчи, ты! – шикнула я, дергая его за полу. – И сядь, сядь!

– Почему это? – надулся мой милый. – Я, между прочим, тоже рассчитывал на более теплую встречу. Как родной и единственный брат этой вертихвостки, я имею полное право на сестринский поцелуй!

– Вот клоун! – в сердцах выругалась я.

А клоун раскинул руки во всю ширь и поплыл к Инке, приговаривая с дурашливой растяжкой:

– Ко-го я ви-жу! Ка-ки-е лю-ди! Кто-о это у нас тут такой хорошенький мордочку свою бессовестную от родной кровинушки воротит?

Бац! Чокнутая Кузнецова недрогнувшей рукой отвесила родной кровиночке добрую оплеуху. И правда – бессовестная!

– Обалдела, что ли?! – взвизгнул Зяма, разом потеряв желание заключать братские объятия и получать сестринские поцелуи.

Инкины паладины – блондин и брюнет – переглянулись и стиснули кулаки.

– Два на два? Это я люблю! – не без мечтательности пробормотал Денис Кулебякин.

Он потер свои лапы-лопаты и сноровисто переформатировал их в строительные кувалды.

Мне понадобилась примерно секунда, чтобы понять: два на два – это не пример на третье действие арифметики, а формат, в котором в тихом австрийском кабачке с минуты на минуту развернется шумный русский мордобой. Такая перспектива меня не обрадовала. Я перехватила холодный взгляд Инки и покрутила пальцем у виска – мол, ты соображаешь, что делаешь, подружка?! Поиграли – и хватит!

Ответный взгляд Кузнецовой был таким, таким… Словно она меня впервые видела!

– Точно! – осененная внезапной мыслью, я прыгнула вперед и удержала рвущихся в бой товарищей за рубашки. – Зяма, Денис, стойте! Пропустите меня!

– Ты что, Трошкина! Драка – это для мужиков! – благородно воспротивился капитан Кулебякин.

– Да ладно тебе! А как же женские бои в грязи? – тут же возразил Зяма. – Девчонки очень потешно дерутся, любо-дорого посмотреть! Давай, Аллочка, начинай!

И он галантно пропустил меня вперед. Но я, разумеется, не стала махать кулаками. Я не такая дура, как некоторые. Я приблизилась к странной Кузнецовой с улыбкой на лице и дружелюбно затарахтела:

– Здравствуйте! Вы, я вижу, тоже русские? Как приятно на чужбине встретить соотечественников! Давайте знакомиться, я Алла, а вас как зовут?

– Катя, – помедлив, сказала хмурая Кузнецова.

– Да ни фига себе! – возмутился за моей спиной тугодум Кулебякин.

– Данила Фигасов! – «представила» его я, изобретательно замаскировав неуместную реплику под редкое имя. – Можно просто Даня. А это…

Я обернулась к Зяме, но он меня опередил, конспиративно отрекомендовавшись:

– Кузьма Казимиров, художник! Можно просто Кузя. А хотите, Катенька, я ваш портрет напишу?

– О господи! – Денис наклонился и прошипел мне в ухо:

– Что это за спектакль?

– Не видишь, что ли, Инка нас не помнит! – шепотом объяснила я. – С ней что-то такое случилось, от чего она память потеряла.

– Надеюсь, не от любви, – пробурчал капитан, недобро зыркнув на Инкиных кавалеров. – И что за дурацкое имя ты мне придумала?

Между тем выяснилось, что у Инкиных красавчиков имена ничуть не лучше. Блондин – Муня, но можно звать Эдиком. Брюнет – Маня, для друзей почему-то Фредди. И еще с ними была девушка Моника, она логично откликалась на Монику же, и поэтому понравилась мне больше всех.

– А давайте выпьем за знакомство! – откровенно веселясь, предложил Зяма, потрясающе охотно откликающийся на Кузю. – Вы, Катенька, что будете?

– «Катенька» будет мартини с грейпфрутовым соком, – подсказал капитан Кулебякин, гипнотизируя беспамятную возлюбленную пристальным взглядом.

– Никогда не пробовала, – кокетливо сказала Инка-Катеринка. – Ну давайте!

– Ольга Семеновна! – по-свойски покликал трактирщицу хмельной и веселый Зяма. – Битте, нам четыре пива и три мартини с соком. Даня, переведи!

Даня-Денис перевел, и австрийская двойняшка Зяминой училки выдала нам заказанные напитки. Мы выпили за встречу, повторили за знакомство и тут же начали крепить новую дружбу более серьезными спиртными напитками.

Атмосфера в заведении все больше приближалась к идеалу, о котором грезил Зяма. Даже примороженная трактирщица оттаяла, разрумянилась и все чаще улыбалась, очевидно, радуясь быстро растущей выручке. Свободный художник-олигарх Кузьма Казимиров исправно заказывал выпивку для всех, и Инкины красавцы от него не отставали, тоже раскошеливались. От спиртного никто не отказывался, даже я изменила своим принципам и без долгих уговоров перешла с мартини на шнапс, в связи с чем дальнейшее веселье воспринимала все менее отчетливо.

Помню, опустошив первый пятилитровый бочоночек пива, Зяма с Муней пошли искать туалет, на обратном пути нашли в темном углу исправный музыкальный автомат, и после этого трактир окончательно потерял всякое сходство с тихой классной комнатой.

Денис Кулебякин без устали кружил хмельную Кузнецову в вихре вальса. Мы с Маней, Муней и Моникой весело играли в «ручеек». Наш великий дизайнер вновь почувствовал позывы к творчеству и на смеси русского и английского уговорил-таки трактирщицу привнести в безликий интерьер заведения характерные элементы средневекового постоялого двора. С таковой целью были принесены и зажжены стеариновые свечи, а электрические лампы, наоборот, выключены. После этого плясать и играть в подвижные игры стало гораздо труднее, но зато намного интереснее, потому что принять участие в процессе так и норовили столы и табуретки, выпрыгивающие под ноги в самый неожиданный момент.

В какой-то момент мечущиеся в дыму фигуры участников стихийного праздника стали удваиваться и даже утраиваться в моих глазах. Это сподвигло меня провозгласить тост за зримые успехи австрийских ученых в области человеческого клонирования, однако выяснилось, что к нашей двуединой компании просто-напросто незаметно прибились какие-то новые люди. Это, впрочем, не помешало присутствующим выпить и за клонирование тоже, но потом мой любимый Куземир увлек меня на свежий воздух, с несрываемым одобрением приговаривая:

– Ну и напилась же ты, Трошкина, приятно посмотреть!

С выбором места, куда ему наиболее приятно посмотреть, он не затруднился и принялся расстегивать пуговки моей курточки, но вдумчивому созерцанию помешал капитан Кулебякин, в австрийском миру – Фигасов. Он вышел выполнить упражнения дыхательной гимнастики без партнерши и беззастенчиво разбил нашу пару, прицепившись ко мне с вопросом:

– Ты скажи лучше, что делать, чтоб к Инке память вернулась?

Пока я думала над ответом, Зяма пытался уверить капитана, что будет совсем неплохо, если его сестрица кое-что забудет навсегда. Ну, например, их с Денисом периодические ссоры и свое недовольство его работой в милиции. Эти аргументы в пользу Инкиного беспамятства Кулебякина не успокоили. И мне тоже нечем было его порадовать – я просто не знала, как вернуть Кузнецовой бесценные воспоминания тридцати минувших лет.

– Как это так – не знаешь? Ты должна знать! – с пьяной настойчивостью пытал меня Денис. – Ты из нас троих в психиатрии больше всех сечешь!

Будь я трезвой, я напомнила бы ему, что никогда не была специалистом-душеведом, хотя в бытность свою инструктором по лечебной физкультуре в краевом наркодиспансере действительно имела сомнительное удовольствие наблюдать психиатрию в действии с довольно короткого расстояния. Но пьяную меня вдруг неудержимо потянуло давать советы и врачебные рекомендации. Я приложила палец к губам, внушительно шикнула, загадочно икнула и сказала:

– Тс-с! Только ни-ко-му! С-строго между нами!

Между нами попытался вклиниться Зяма, не потерявший интереса к созерцанию и осязанию моей обнаженной натуры, но заинтригованный таинственным предисловием Денис его безжалостно прогнал. Зяма обиделся и ушел в кабак, а я значительно сказала:

– С клином что делают?

– Стреляют? – предположил Кулебякин.

Он цапнул на поясе несуществующую кобуру и запрокинул голову в небо, высматривая приговоренный к расстрелу гусиный клин.

– Не-ет! – Я размашисто, как метроном, покачала пальцем. – Клин выбивают другим клином! Соответственно с шоком делают – что?

У Дениса версий не было, и тогда я сама сказала:

– Шок выбивают другим шоком! – И затем развила стройную теорию, до которой вряд ли додумалась бы на трезвую голову. – Смотри, у Кузнецовой что-то случилось с головой…

– У нее на макушке здоровенная шишка, я нащупал ее, когда мы танцевали, – сообщил капитан.

Оставив в стороне несвоевременный вопрос, как называется танец, оригинальным па которого является ощупывание черепной коробки партнерши, я вскричала:

– О! Ты понимаешь, что это значит? Инке крепко дали по башке! Наверное, именно от этого удара все воспоминания в ее голове спрессовались в плотный брикет. А поскольку это были воспоминания за целых тридцать лет, то кирпичик получился тяжеленький! Поэтому он и канул глубоко в подсознание.

– И что же теперь делать? – спросил капитан, выслушав меня с уважительным вниманием.

– Ждать, пока он всплывет.

– Это кирпич-то всплывет?

Я подумала и выдала:

– Тогда не ждать, а как-то так энергично всколыхнуть Кузнецову с ее подсознанием, чтобы брикетированные воспоминания раскрошились, растворились и обратно в мозги замешались. Знаешь, как смешивается замороженный пломбир с соком в миксере.

– Всколыхнуть, говоришь? Ладно, всколыхнем, – решительно кивнул Денис.

Мы вернулись в изрядно задымленный трактир, «для сугрева» накатили еще по стаканчику, и что было дальше – я, извините, не помню.

11. Не Катя

Эти трое приглянулись мне с первого взгляда. Компания у них была симпатичная, но странная. Мелкая тощенькая девица с проницательным взглядом и двое парней, один другого интереснее. Оба высокие – выше меня! – и стройные, оба красавцы, но абсолютно разных типов. Голубоглазый пижон с мелированными кудрями, чувствовалось, большой любитель пошутить, а то и поиздеваться над ближними. Его красиво очерченный рот то и дело растягивала насмешливая улыбка, а в глазах плескалось бесовское веселье. Поглядывая на меня, он иронично заламывал соболиную бровь и усмехался с затаенным коварством. Нетрудно было догадаться, что жизненный путь этого красавца устлан женскими телами, массово падающими к его ногам без особого приглашения. Тем не менее у меня лично коленки не ослабли. Мне гораздо больше понравился второй парень – шатен с очень короткой стрижкой и смешным именем Данила Фигасов.

Его серьезные серые глаза казались дымчатыми, а улыбка – грустной. Чувствовалось, что у человека какое-то горе, поэтому я была к нему особенно добра: не отказалась потанцевать, выпить на брудершафт и побеседовать «за жизнь» в относительно тихом уголке за рогатой вешалкой для одежды.

Мы поглазели в окошко, из которого открывался вид на пустую улочку в желтых пятнах фонарей, и снисходительно пожалели население австрийской деревушки, в отсутствие русских туристов живущее крайне скучно. Обсудили достоинства местной кухни и, чтобы разговор не был беспредметным, попутно продегустировали три сорта фруктового шнапса. Полюбовались играми и плясками наших товарищей, и наконец Даня, краснея, спросил:

– Скажи, Катя, у тебя кто-нибудь есть?

– Ну как тебе сказать… – замялась я.

Развернутого ответа на этот вопрос я и сама не знала, поэтому честно сказала, как вспомнила:

– У меня есть мама, папа и бабушка.

– А жених?

Я вздохнула и крепко призадумалась. Есть у меня жених или нет, я не помнила, хоть убейте! В голове никаких таких воспоминаний не осталось, однако тело настойчиво подсказывало, что оно хорошо знает разницу между наличием любимого мужчины и его отсутствием.

– На этой неделе я совершенно свободна, – уклончиво ответила я.

– Прекрасно, – пробормотал мой собеседник и, против ожидания, помрачнел.

Это была парадоксальная реакция на плохо замаскированное предложение перейти к открытому ухаживанию. Я неприятно удивилась и тоже помрачнела. Так мы сидели, хмуро глядя в разные стороны (Даня еще барабанил пальцами по столу), пока мимо нас с писком и визгом не пронеслась колоритная парочка – кудрявый белокурый бес Кузьма Казимиров и его дохленькая подружка Аллочка. Спотыкаясь, они вывалились за порог, и мой огорчительно безынициативный кавалер, даже не извинившись, последовал за ними.

– Прекрасно, – повторила я последнюю реплику негодяя Фигасова с его же интонацией.

Меня глубоко оскорбило и унизило то, что интересный мужчина высокомерно мною пренебрег. А я-то жалела этого негодяя, по-женски сочувствовала ему в его неведомом горе. Собиралась, в свою очередь, спросить, есть ли у него любимая подруга, и в случае отрицательного ответа ненавязчиво предложить свою кандидатуру! Да что говорить, я бы, может, даже замуж за такого парня вышла, если бы не его смехотворная фамилия! Я слишком недавно перестала зваться Разотрипятой, чтобы без раздумий стать Фигасовой.

От обиды на глаза навернулись слезы, от злости заболела голова. Захотелось тоже выйти на свежий воздух, но не было желания видеть презренного Фигасова с его товарищами. Пробравшись вдоль стеночки, я оказалась в подобии кладовки и уже совсем собралась всласть порыдать на широкой груди дубовой бочки, когда по другую сторону ее просторного корпуса послышалось легкое покашливание, и ко мне неожиданно вышел незнакомый дядька в кургузом пиджаке, клетчатой рубашке и коротковатых штанах на подтяжках. В дополнение карикатурного сходства с пожилым тирольским пастушком голову этого персонажа украшала шляпа с перышком, так что я не долго выбирала язык общения, уже привычно молвив:

– Халле!

– Привет! – на чистом русском ответил фальшивый тиролец. – У тебя все в порядке?

– А разве похоже? – окрысилась я.

С немцем я бы еще полюбезничала, но с соотечественником церемониться не собиралась – не то у меня было настроение.

– Если тебе кто мешает, ты только скажи, – хищно улыбнулся лжепастушок.

– Вы мне мешаете! – грубо огрызнулась я и, заметив дверь в стене, выскочила на улицу.

– Гав? – вопросительно бухнул пес, привязанный у соседнего дома в одном ряду с велосипедами.

– Собачья жизнь у нас с тобой, Бобик! – пожаловалась я ему на ходу.

Куда бегу, я и сама не знала.

– До конца квартала – и обратно, – предложил внутренний голос, заметно обеспокоенный моим порывом. – Далеко-то не удирай! Фигасов, конечно, толстокожий чурбан, но он все-таки русский, да еще и симпатичный.

– Хватит с меня симпатичных! – не слишком искренне заявила я.

– Это ты про Маню и Муню, секретных агентов под прикрытием? – понял внутренний. – Да, от них надо драпать, но куда? Точнее, к кому? Кто защитит бедную одинокую девушку, потерявшуюся в чужой стране? Кто возьмет ее под свое теплое крылышко? Ты все-таки присмотрись к Фигасову с его компанией!

При всей его симпатичности Данила Фигасов не выглядел ангелом, так что в наличии у него теплых крылышек впору было усомниться, да и особого желания покровительствовать одинокой сиротке он пока не выказал. Но я представила, как он мог бы меня пригреть, если бы мы оба того захотели, раскраснелась и замедлила шаг. В следующий миг меня толкнули в спину, и я не распласталась на мостовой только потому, что меня удержали от падения сильные мужские руки.

– Ин…

Я обернулась, и мексиканский негодяй Фигасов осекся. Я тоже молчала, ожидая продолжения и боясь спугнуть назревающее счастье.

– Ин-ногда я такой тупой идиот! – с запинкой сказал Данила и покаянно свесил голову мне на плечо.

– Я тоже, – с облегчением выдохнула я. – Тоже ту…

Назвать себя тупой идиоткой у меня язык не повернулся, и я нашла словечко помягче:

– Турок! Ты турок, и я такой же турок, только женского рода.

– Так это же замечательно, – ласково проворковал он и убедительно – долгим поцелуем – продемонстрировал свою неподдельную радость по поводу того, что мы с ним тупые, но разнополые турки.

12

Муня только подмигнул, и Маня понял его без объяснений. Он и сам достаточно быстро сориентировался в ситуации и легко вычислил наиболее денежного парня.

По виду хмурого верзилы с брутальной армейской стрижкой было ясно, что он гораздо охотнее расщедрится на оплеухи, чем на деньги. Бородатый дядька в коротковатых, не по росту, штанах на помочах смотрелся типичным бюргером, помешанным на экономии. Подваливший последним смуглый парень, похожий на индейца, пил только минеральную воду, что не позволяло высоко оценить его платежеспособность. А вот у светловолосого пижона в позолоченных штанах бумажник был толстый, как хороший немецкий бифштекс! Маня, в свою очередь, маякнул Монике, и она прилипла к состоятельному блондину крепко и нежно, как мозольный пластырь.

Дурнушка Моня, надо отдать ей должное, при желании весьма эффективно использовала скудные средства обольщения, дарованные ей природой. Вдохновленная пивом и перспективой поживы, она так завлекательно сверкала глазками и пятками, что смогла даже завоевать титул королевы канкана. Правда, соревновались с ней только Муня и все тот же белокурый пижон, так что конкуренция была так себе, слабенькая. Тем не менее игривая Моника сумела впечатлить пижона и на покой в нумера удалилась с ним рука об руку – предварительно вручив Муне ключики, незаметно извлеченные из кармана шикарных позолоченных штанов.

Ключи от машины, на которой приехали трое русских, нужны были Муне только для того, чтобы проникнуть в салон. Угонять малолитражный автомобиль он не собирался – зачем? В Австрии на чужой машине далеко не уедешь, тут вам не российские просторы, где на дистанции от одного поста ГАИ до другого машина запросто может поменять номера, окраску и хозяина. Приглядывая за пижоном на протяжении всего вечера, Муня видел, как тот выходил к машине и открывал бардачок. Вполне логично было поинтересоваться тем, что там находится! А о содержимом пижонских штанов, включая пухлый бумажник в кармане, должна была позаботиться Моника.

Щуплую русскую девицу, которая не отходила от пижона, пока не окосела настолько, что вовсе разучилась ходить, во всех смыслах взял на себя Маня. Взвалив нетрезвую барышню на плечо, он унес ее в свой номер, и она даже не заметила подмены – благо, статью и цветом волос Маня и пижон были похожи, как братья.

А третьего члена чужой компании неожиданно нейтрализовала русская дурочка Катерина, которую Маня подобрал в Вене из жалости и с дальним прицелом. Фигуристая красавица блондинка блистала золотом волос и непроходимой глупостью, в связи с чем оказалась очень полезна криминальному трио «МММ» – она замечательно отвлекала внимание богатых мужиков и помогала Маня, Муне и Моне делать их бедными. Вот и третий русский, опасный с виду парень с тяжелым взглядом, пал жертвой женского обаяния Катерины.

Когда эти двое, обнимаясь и почему-то называя друг друга турками, тоже удалились наверх, Маня начал действовать.

Серебристая машинка осталась ночевать под окнами трактира, уткнувшись капотом в живую изгородь, как корова – мордой в стог. Маня усмехнулся этому сходству и, продолжая аналогию, тихо сказал:

– Ахтунг, ахтунг! Начинаем вечернюю дойку!

Чтобы моторизированная «корова» не отозвалась на неурочный приход нештатного дояра протестующим ревом, Маня отключил противоугонную сигнализацию, нажав на брелок. Проникнуть в машину, открыть бардачок и изъять его содержимое оказалось делом одной минуты. Еще тридцать секунд спустя ловкий вор спрятался в тени навеса над дровяным складом и принялся, напрягая глаза, разглядывать в лунном свете свою добычу.

Это была небольшая стопка документов. Верхним в пачке оказался заграничный паспорт российской гражданки Индии Борисовны Кузнецовой – с шенгенской визой на двухнедельный срок и фотокарточкой жгучей брюнетки с бледным челом и алыми губами новообращенной вампирши. Маня, сам будучи знойным брюнетом, предпочитал блондинок, и на женщину-вамп засматриваться не стал. Он взял следующие «корочки» и вздрогнул от нехорошего предчувствия при виде золотящихся на красной коже слов «Служебное удостоверение». Предчувствия его не обманули: потертая красная книжечка удостоверяла принадлежность некоего Дениса Ивановича Кулебякина к числу штатных сотрудников российских органов внутренних дел, в коих упомянутый Кулебякин состоял в звании капитана и должности эксперта-криминалиста. С фотографии, придавленной чернильной печатью, на Маню сурово смотрел коротко стриженный шатен. Тот самый третий русский, который с ходу закрутил роман с красивой дурочкой Катериной!

Руки Мани, совесть которого была далеко не стерильна и уж точно недостаточно чиста для беззаботного общения с милицейским экспертом, взволнованно дрогнули, и из загранпаспорта знойной брюнетки выпали сразу два вложения: слегка замусоленная визитка все того же Дениса Ивановича Кулебякина и ламинированная карточка водительских прав на имя российской гражданки Индии Борисовны Кузнецовой.

И вот что интересно: у Индии Борисовны, имя которой не напоминало Мане ни о чем, кроме школьного курса географии, было знакомое скуластое лицо, обрамленное золотыми волосами!

– Это что же получается? – озадачился Маня, узнав в автомобильно грамотной гражданке Кузнецовой глупую красотку Катерину. – Казачок-то засланный? Он мент, а она с ним заодно?!

Тихих шагов человека, подобравшегося к нему под прикрытием изгороди, Маня, увлеченный изучением чужих документов, не услышал, и удар по голове стал для него очень большой и столь же неприятной неожиданностью.

Четверг

1. Инка

Я проснулась среди ночи и первым делом подумала о том, что быть видной девушкой модельного роста далеко не так хорошо, как кажется со стороны. Малявочке-козявочке сойдет в пару и какой-нибудь Карлик Нос, а во мне от макушки до пят сто восемьдесят сэмэ, на каблуках получается все сто девяносто пять, хочешь или не хочешь, а приходится останавливать выбор исключительно на кавалерах гренадерского роста. А высоченные парни – они, конечно, видные, но тяжелые, заразы! Минимум восемьдесят кило, которые проминают своим весом плохой матрас, так что мне приходится очень неудобно спать на крутом склоне. А если матрас хороший, то эти восемьдесят кило сами подкатывают ко мне под бочок, забрасывают на меня тяжелую мускулистую ручку и держат в тугом захвате, как плюшевого мишку. Поначалу это приятно, а потом делается тяжело, душно и жарко. Но попробуй вырвись, если бойфренд не только высок и силен, но и профессионально обучен эффективнейшим приемам задержания!

– Денис, убери руку! – бессмысленно побрыкавшись, жалобно попросила я. – И подвинься, я уже падаю!

Милый послушно втянул щупальце и перекатился на другой бок, заодно утащив с собой наше общее одеяло. Сразу же стало не только не жарко, но даже холодно. Ругнувшись, я подергала край одеяла, но милый завернулся в него рулетом, и восемьдесят кило мясной начинки держали форму крепко-крепко. Рулет даже не шелохнулся, лежал себе и безмятежно похрапывал.

– Кулебякин! – обиженно взвыла я. – Все, я больше не буду с тобой спать!

– А с кем будешь? – сонным голосом поинтересовался он.

– Найду с кем! – заявила я, точно зная, что это заставит милого пробудиться.

А что? Мне он спать не дает, а сам храпит! Пусть тоже просыпается.

– Найдешь, конечно! – язвительно согласился Денис, беспокойно перевернувшись на спину.

Я тут же ловко выдернула из-под него одеяло и укрылась им с головой.

– Ну и кто же больше мил твоему сердцу – Чернушечка или Беляночка? – поинтересовался милый, стукнув чем-то деревянным. – Кого мне первым пристрелить?

Я приспустила одеяло на манер чадры и посмотрела, чем он там гремит. Я бы не удивилась, если бы увидела, что ревнивый Кулебякин грозно поигрывает табельным пистолетом, но милый просто вытащил из тумбочки мобильник и смотрел на дисплей, страдальчески хмурясь:

– Ночь на дворе! Какого черта ты меня разбудила?

– Я?! Это я тебя разбудила? – возмутилась я.

И черепашкой уползла под одеяло, заявив напоследок:

– Кулебякин, ты хам!

И тут же услышала:

– Кто, кто хам?

Данную реплику озвучили сразу двое: сам Денис и мой внутренний голос. Прежде чем я сообразила, что это значит, восемьдесят хамских кило рухнули на меня поверх одеяла, обнимаясь и вопя:

– Ур-ра-а-а! Ты меня вспомнила! Инночка, солнышко, ты вернулась!

Тяжесть, придавившая мое тело, не истребила чувства безмерного душевного облегчения, возникшего в тот момент, когда я со всей ответственностью осознала, что Инночка и солнышко – это действительно я. Она же Дюха, Дюшенька, Индюшка и Индия Борисовна Кузнецова! Дочь Бориса Акимовича и Варвары Петровны, сестра Казимира Борисовича и внучка Екатерины Максимовны, дай ей бог здоровья и побольше денег на банковской карте!

– Убери руки! Пусти меня! – гораздо громче, чем в прошлый раз, закричала я, а затем энергично выпуталась из одеяла и объятий Дениса и огляделась.

Комнаты была незнакомая. За окном, затянутым полупрозрачной занавеской, высилась островерхая черепичная крыша башни с часами. Я вспомнила, что мне рассказывали о красивом здании из красного кирпича Моня и Маня: это неотъемлемая часть застройки старого немецкого городка – ратуша, она стоит на центральной площади, от которой лучами отходят узкие улочки. Заодно я вспомнила собственно Маню и Муню и поняла, кого язва Кулебякин назвал милыми моему сердцу Беляночкой и Чернушечкой.

Денис продолжал ликовать, в полный голос признаваясь в любви мне и еще почему-то Трошкиной. Ей он обещал вечную благодарность и памятник из чистого золота, в связи с чем я заволновалась, не случилось ли с моей подружкой чего плохого. Вечность и памятник – это пугало.

– Перестань орать, скажи, что с Алкой? – прикрикнула я на милого.

– С Алкой все хорошо, она спит за стенкой, – ответил Денис.

Он бухнул в упомянутую стенку кулаком и снова полез обниматься.

– Ага, поспишь с вами! – с нескрываемой претензией сказал знакомый голос за дверью. – Разорались, как павианы! Пустите меня, я тоже хочу облобызать свою сестрицу!

– Зайдите позже! – крикнул Кулебякин, но Зяма уже вторгся в помещение.

– Дюха! – Братец тоже пошел ко мне с объятиями и поцелуями.

Два раза по восемьдесят кило в тесном контакте – это было уже чересчур, и я рыбкой выскользнула из двойного захвата. Зяма с Денисом, не успев сориентироваться, горячо облобызали друг друга, синхронно плюнули и дружно сказали:

– Фу!

Я же произнесла другую подходящую к случаю собачью команду:

– Сидеть! – и похлопала ладонью по кровати. – В смысле, присаживайтесь, поболтаем. Вы, может быть, не поверите, но я соскучилась.

– Я тоже, – не слишком убедительно сказал Зяма и поторопился спросить:

– А ты все-все вспомнила или еще остались белые пятна?

Я внимательно посмотрела на братца, увидела в его взгляде беспокойство и уверенно определила, что причиной является не благородное чувство заботы о душевном здоровье любимой сестрички, а банальная корысть.

– Хочешь знать, помню ли я о штуке баксов, которую ты одолжил у меня на покупку машины?

Зяма тяжко вздохнул, тем самым подтвердив правильность моей догадки.

– Вот морда бессовестная, да? – обратилась я к Денису, указывая на жадного братца.

– Бессовестная, это точно, – согласился милый, сделав кислую мину.

– Так, – я потерла руки. – Попрошу выдать мне мои личные вещи и документы.

Потом потерла голову:

– Если, не дай бог, опять память потеряю, так хоть в паспорт загляну и личность свою выясню. А то как-то не понравилось мне быть Катей Разотрипятой.

– Меняй фамилию, – посоветовал Зяма и с намеком подтолкнул в бок Дениса.

Тот, против ожидания, не закричал: «Да, да, пора нам пожениться!», что было странно и даже немного обидно. Впрочем, я все равно не планировала скорое замужество, поэтому не стала развивать тему скандалом, только посуровела и требовательно повторила:

– Так где же мои документы?

– У Аллочки, – ответил Денис и замолчал, задумчиво скосив глаза в угол.

– А где Аллочка? – спросила я братца, резонно полагая, что у него с Трошкиной общая спальня.

– Где она? – Зяма тоже замер и повторил пантомиму Дениса.

А тот вдруг встрепенулся и полез в тумбочку с головой. Было совершенно ясно, что Трошкина там поместиться не могла, стало быть, Кулебякин ищет не ее. И точно, пощарив в тумбочке и проинспектировав карманы своих одежек, Денис с подозрением уставился на Зяму:

– А где мое служебное удостоверение?

– Что, потерял? – Братец торжествующе хмыкнул. – Так я и знал, что ты его потеряешь! Еще бы! Тут пьянка, пляска, дым, чад, любовный угар, а у тебя корочки в кармане! Ладно, расслабься, я твою ксиву в свой бумажник положил.

– А бумажник твой где? – дружно спросили мы с Денисом.

– В нашей машине, в бардачке.

– У вас есть машина? – приятно удивилась я.

– У тебя тоже, – сказал братец.

А Денис шагнул к окну, поднял занавесочку и, не оборачиваясь, спросил:

– У меня последний вопрос. Где наша машина?

– О боже! Ее угнали! – Зяма в отчаянии всплеснул руками и сделал неубедительную попытку выкорчевать со своей головы пару локонов.

Кулебякин, не отвлекаясь на это любительское представление, цапнул с тумбочки джинсы, ловко запрыгнул в них и заковылял к выходу, застегивая «молнию» на штанах и вбивая ноги в кроссовки. Я тоже захотела принять участие в поисках пропавшего транспорта – необычайно живо оделась и побежала вдогонку за милым. Настигла его на лестнице и, топоча по ступенькам, спросила:

– Что за машина?

– Тебе виднее, – не оборачиваясь, буркнул Денис. – Прокат оформлен на твое имя.

– Серьезно? – Я удивилась и притормозила, чтобы основательно почесать в затылке.

В памяти, недавно вернувшейся ко мне, не помешало бы провести ревизию. Нельзя сказать, что словосочетание «прокат машины» ни о чем мне не говорило – о чем-то да говорило… Вернее, невнятно нашептывало. Вроде я действительно планировала арендовать машину… И все-таки, какую именно машину?

– Скажи хоть, что за марка? – крикнула я в спину убегающему Денису.

Он ничего не ответил. Внизу, в потемках, хлопнула дверь.

– Какая-то новая марка, я такой не знаю, – спускаясь ко мне, сообщил Зяма. – Машина серебристого цвета, маленькая, кругленькая, на капоте значок – буква «С» на палочке.

– Впервые слышу, – пробормотала я.

Рука об руку с братцем мы сошли на первый этаж. В обеденном зале, где еще недавно клубился дым коромыслом, было чисто, пусто и тихо. Открытая дверь покачивалась на сквозняке и таинственно скрипела.

– Девочки налево, мальчики направо! – скомандовал Зяма, когда мы вышли на улицу.

Мы разделились и ускоренным шагом направились в противоположные стороны.

Круглые часы на башне показывали начало второго. Всего-то-навсего! Однако быстро закончилось спонтанное русское гулянье в австрийском кабачке, за каких-то три часа мы и напились, и побратались, и по койкам разбежались.

– И это нормально, это по-нашему! – одобрил внутренний голос. – А чего резину тянуть? Ты видела, как тут аборигены веселятся? Без слез смотреть нельзя! Сядут за столик с одной кружкой пива и цедят его в час по чайной ложке, не отрывая зада от скамейки. Смеются шепотом, беседуют вполголоса, как заговорщики, и не позднее десяти вечера чинно удаляются на боковую. Тьфу!

– Еще не все спят, – сказала я в защиту местного населения, кивнув на желтый прямоугольник светящегося окна.

Свет из него падал на велосипеды, привязанные к ограде в рядок, замыкающим в котором по-прежнему сидел унылый серый пес.

– Бедненькая собаченька! – сердобольно взгрустнула я. – Все-то про тебя забыли!

Я неприязненно посмотрела на желтое окно на втором этаже аккуратного домика и уже протянула руку к звонку ближайшего велосипеда, собираясь укоризненным дребезжанием привлечь внимание безответственного хозяина псины к ее безрадостной судьбе, когда заметила в зеркальце фрагмент отражения округлой серебристой машины. Обернулась – и узрела ее в натуральном виде под жасминовым кустом на соседней улочке.

– Маленькая, кругленькая, серебристого цвета! – Забыв про собачку, я с ускорением пошла к автомобилю. – И на капоте должно быть что-то такое на палочке…

Словно в ответ на мои слова, в лунном свете блеснула серебристая кривулька на металлическом стерженьке.

– Это она! – обрадовалась я и без колебаний потянула на себя дверцу с водительской стороны.

Машина запросто могла отозваться на мое бесцеремонное прикосновение истошным воем сигнализации, но она этого не сделала. Наоборот, дверца оказалась не запертой и гостеприимно открылась. Я заглянула в салон и увидела ключик в замке зажигания.

– Вот шпана австрийская! – оглянувшись на подростковые велики, беззлобно выругалась я.

Было совершенно ясно, что случилось с нашей машиной: никто ее не угонял, просто любознательные австрийские хлопцы увидели незнакомую тачку и не удержались от маленького тест-драйва, прокатились пару кварталов. К пацанам у меня особых претензий не было, а вот тому барану, который оставил на улице машину с ключами и открытой дверцей, сразу же захотелось надавать по голове, поросшей золотым мелированным руном! С другой стороны, было приятно, что Зяма с Денисом тачку потеряли, а я нашла. В очередной раз тонкая женская интуиция восторжествовала над грубой мужской силой.

Ухмыляясь в предвкушении реакции на мое триумфальное возвращение любимого братца и любимого любимого, я села за руль, закрыла дверцу, поставила ноги на педали и повернула ключ в замке зажигания.

В следующее мгновение моей шеи чуть пониже уха коснулось что-то холодное и острое. Я вздрогнула, почувствовала укол и едва не обмочилась от страха, ощутив на щеке чужое дыхание, густо ароматизированное чесноком и перцем. Низкий гортанный голос прошептал мне в ухо:

– Дыр-быр-хыр, шнель, шнель! – или что-то вроде этого.

Слов я не поняла, но смысл команды уловила безошибочно, противиться не стала и плавно, как учил инструктор на курсах вождения, придавила педаль газа.

Серебристая машинка послушно тронулась с места и с ускорением двинулась вперед, увозя меня прочь от родных и любимых в компании незнакомого вонючего монстра.

2. Алла

Определенно, у темного Средневековья были свои преимущества: в те времена ни один уважающий себя зодчий не возвел бы между комнатами перегородки из гипсокартона. Из грубо тесанного камня или тяжелых бревен – это пожалуйста, вполне в духе эпохи. Увы, Зяма был прав: наш деревенский трактир с лучшими образцами доброго готического стиля и рядом не стоял. В соседнем номере загомонили – я сквозь сон услышала голоса и не рассердилась только потому, что они показались мне знакомыми. Во всяком случае, бархатный баритон своего любимого дизайнера я расслышала совершенно явственно.

Это было немного удивительно, потому что до сих пор я была уверена, что мы с Зямой ночуем в одной комнате. Более того – в одной постели. Так почему же его голос доносится до меня из-за гипсокартонной преграды? Что он делает в чужом номере? И с кем он это делает?

Червячок ревности, никогда не умирающий в моем сердце, быстро вырос до размеров амазонской анаконды и выбросил меня из кровати, как распрямившаяся пружина. Пошатываясь (я не очень хорошо себя чувствовала), я двинулась к выходу.

По причине некоторой разбалансированности вестибулярного аппарата перемещалась я медленнее, чем хотелось бы, и воспринимала окружающую действительность с заметным отставанием. Дверь, до которой я еще не дошла, открылась, а я не сразу поняла, что распахнул ее не мой мысленный посыл, а чья-то рука с обратной стороны. И человеческую фигуру, двигающуюся мне навстречу по волнообразной кривой, я в первый (а также во второй и в третий) момент приняла за собственное отражение в зеркальной двери шкафа-купе. Я ведь тоже на ходу вычерчивала синусоиду и держалась за голову!

Внезапное осознание своей ошибки меня буквально потрясло: «отражение», с которым я столкнулась в тесной прихожей, оказалось вполне материальным.

– Черт! – одинаково выругались мы.

Разница была только в том, что я это пропищала, а оно, вернее, он прохрипел.

– Извините! – пискнула я, моментально устыдившись обычно несвойственной мне грубости. – Прошу прощения!

Столкнувшись, мы отпрянули друг от друга, как резиновые мячики. Я ударилась о стену и рикошетом вылетела в коридор, где меня одна за другой настигли две взаимосвязанные мысли. Обе они имели характер тревожного вопроса: кто это был и что ему надо в моей комнате?

Придерживая руками гудящую голову (наклонять ее было тяжеловато), я заглянула в оставленный мною номер и в розовом свете бра, включенного чужой рукой, увидела длиннохвостого брюнета из интернациональной компании новых приятелей Инки Кузнецовой.

Склонившись над разворошенной постелью, Маня, он же Манфред, он же Фредди, тряс за плечо спящего мужчину, требуя, чтобы тот немедленно проснулся. И что особенно интересно, называл его при этом Эдиком!

– К-какой еще Эдик? – прошептала я, от волнения начав заикаться. – Это ж-же Зяма!

Меня охватило страшное подозрение. Я перестала держаться за голову и взялась за сердце. Мужчина, с которым я делила ложе, поднял над подушкой растрепанную светловолосую голову, и горестный стон сорвался с моих побелевших губ: это был не мой любимый! Не Зяма! Я спала с совершенно посторонним мужиком!

Ножки мои подкосились, я обессиленно опустилась на пол, привалилась спиной к проклятой гипсокартонной стене и спрятала пылающее лицо в дрожащих ладонях. Было так стыдно, что я готова была провалиться сквозь землю, в связи с чем вновь пожалела о том, что данный трактир – отнюдь не средневековый замок. Вдруг ужасно захотелось самозаточиться в глухом подземелье, чтобы до скончания своей нечестивой жизни часто бичевать оскверненное тело вервием и густо посыпать безмозглую голову прахом. Не знаю, как с вервием, а с прахом проблем не предвиделось: в него обратились все мои мечты и надежды, а их у меня было немало.

Сжавшись в маленький жалкий клубочек и горестно поскуливая, я окаменела, как вполне средневековая горгулья. По коридору кто-то бегал, топал и шумел, но я так глубоко погрузилась в собственные переживания, что не обращала внимания на происходящее. До тех пор, пока меня не подхватили знакомые и родные сильные руки:

– Трошкина! – Зяма потряс меня, как пыльный коврик. – Очнись! Что это с тобой?

При виде любимого, которому я подло изменила, горе мое стало совершенно безмерным.

– О-о-о! – взвыла я, разражаясь слезами.

– Совсем чокнулась, – неласково резюмировал милый и дал мне шлепка, как капризному младенцу.

Я взвыла на октаву выше и дополнила бессмысленный рев словами:

– Да, да! Бей меня, бей!

– Я тебя побью – потом, если захочешь, – пообещал Зяма скороговоркой. – А пока скажи…

– Эй вы, мазохисты! – по лестнице с топотом взбежал Кулебякин. – У кого есть что-нибудь железное?

– Тебе цепи или наручники? – съязвил Зяма, явно недовольный, что Денис его перебил.

– Лучше узкий нож или отвертку.

Капитан поозирался, попытался выковырять гвоздь из дверного наличника, не сумел, плюнул и уставил руки в бока:

– Так, придется пошарить в баре.

– Тогда и мне тоже налей, – жалко хлюпнув носом, попросила я.

– Алкоголичка! – уничтожил меня злой Кулебякин. – Я не за выпивкой, а за ножом пойду! Мне ножик нужен – замок вскрыть.

– А пилочка для ногтей не подойдет? – спросила я, благородно удержавшись от вопроса, что сподвигло нашего правильного мента переметнуться в стан его вечных идейных противников-правонарушителей.

Мне ли об этом спрашивать? Я ведь тоже в одночасье переступила грань закона, правда, только морального. Была порядочная женщина – стала падшая.

– У меня есть отличная немецкая пилочка, я за нее целых девять евро заплатила.

– Давай! – обрадовался Денис.

Покачиваясь, я вернулась в номер, где свершилось мое грехопадение. Он уже был пуст. Чертов брюнет с еще более чертовым блондином исчезли без следа, если не считать смятую постель, на которую я старалась не смотреть, чтобы не потерять едва обретенное самообладание. Обнаружив под кроватью свою сумочку, я принялась копаться в ней, заранее настроившись на долгие поиски. Вообще-то, я большая любительница строгого порядка, обычно у меня все вещи разложены по полочкам, ящичкам и кармашкам безупречно, логично и аккуратно, но сейчас моя сумка выглядела так, словно она принимала участие в финальном матче на Кубок Европы в почетной роли футбольного мяча.

Подскочивший сзади Кулебякин бесцеремонно вырвал у меня помятую сумку и вытряхнул ее содержимое на кровать. Заинтересованно сопя, со спины ко мне приблизился Зяма. Я вспыхнула от стыда и стиснула руки в замок.

– Отлично, я возьму это, это и это! – Денис выхватил из кучи мелкого барахла пилочку, стальную шпильку и шариковую ручку, которую тут же разломил пополам, чтобы достать стержень. – Трошкина, я тебя снова обожаю!

Он убежал, а я трясущимися пальцами сгребла свое добро обратно в сумку и боязливо обернулась к Зяме.

– И все-то тебя обожают, Трошкина, да? – выпятив нижнюю челюсть, спросил он с интонацией ревнивого мавра Отелло, интересующегося у супруги, молилась ли она на ночь.

Я тихо икнула. Зяма склонил голову на бок и задумчиво рассмотрел рельефные складки одеял и глубокие впадины подушек, помятых на обеих половинах просторной двуспальной кровати. Тишина стала давящей и удушающей. Я почувствовала, что вот-вот умру без всякой посторонней помощи.

– Зямочка… – жалко пролепетала я.

– Кто это был? – сухо спросил он по слогам и пошевелил пальцами, разминая их точь-в-точь, как муж невинно убиенной Дездемоны, царство ей небесное.

Я замялась. Мне очень хотелось от всего откреститься, прикинуться полной идиоткой и пролепетать: «Ой, я даже не знаю…» Но такой ответ, пожалуй, только увеличит глубину моего грехопадения. Что подумает Зяма? Что я даже не знаю, с кем сплю. То есть буквально сплю с кем попало. Может, лучше признаться, что это был не первый встречный, а соблазнительный белокурый красавец Эдик, перед сокрушительным мужским обаянием которого я, слабая женщина, не смогла устоять? Или, еще лучше, соврать, будто обаятельный сокрушитель даже не спрашивал моего согласия, напоил меня допьяна и подло воспользовался моим беспомощным состоянием? Алкоголичкой меня и так уже назвали, в этом смысле терять нечего.

Пока я думала, в ночи тревожно закудахтала автомобильная сигнализация. Стало ясно, какой именно замок пал под совокупным натиском шариковой ручки, шпильки и хваленой немецкой пилочки для ногтей. Заодно выяснилось, что я не зря потратила девять евро. Не знаю, как ногти, а автомобильные замки маникюрная пилочка обрабатывает самым милым образом. Особенно в умелых руках милицейского эксперта-криминалиста.

Зяма, услышав нервные гудки, поменял планы: раздумал убивать меня немедленно.

– Мы с тобой потом поговорим! – сказал он и загремел вниз по лестнице, как Каменный гость, пропущенный через камнедробилку.

– Потом так потом, – послушно согласилась я и поторопилась вернуться в номер, чтобы выглянуть в окно, под которым квохтала машина.

Машина, которую вскрыл Денис, была не первой и даже не второй молодости. Я бы на такую не позарилась. Впрочем, особо выбирать было не из чего, этот древний пикап ночевал на стоянке у трактира в компании мопеда. Никаких других транспортных средств поблизости не имелось, но чуть дальше по дороге слышался затихающий рокот мотора. Саму машину я не видела, изгиб дороги закрывала от меня выступающая пристройка к трактиру. Шоссе, до которого от деревушки было неблизко, я тоже не разглядела – вдоль него для защиты мирного поселения от шума и пыли был возведен высоченный глухой забор. Но я увидела вдали желтые звездочки подфарников, к которым добавился едва заметный мигающий огонек, когда невидимый во тьме автомобиль вывернул на трассу.

Пока я изучала дорожно-транспортную обстановку, милицейский умелец Кулебякин успокоил гудящую машину. Он сел за руль, и истеричное квохтанье сигнализации сменилось ровным шумом двигателя. Я высунулась подальше в окно, собираясь спросить капитана, куда это он собрался ехать, но меня опередил какой-то дядька в распахнутой рубахе и коротких штанах. Теряя тапки и рывками вздергивая на плечи ремни подтяжек, он выскочил из трактира и злющим голосом типичного немецко-фашистского захватчика рявкнул:

– Хальт! Хальт, швайне!

– Сам швайне! – огрызнулся Денис и захлопнул дверцу.

– Но это моя машина! – гневно топнув ногой, проорал дядька по-русски. – Я ее хозяин!

– А я полиция! И мне срочно нужна твоя машина! – уже выруливая со стоянки, ответил наглый Кулебякин.

Его битва за пикап была короткой и победоносной. Расхристанный дядечка, провожая сердитым взглядом удаляющийся автомобиль, бессильно выругался на двух языках поочередно. Потом его мрачный взгляд упал на осиротевший мопед и просветлел. Дядька недобро усмехнулся и пошел к мопеду, на ходу охлопывая себя по карманам, как танцор в начальной стадии «Цыганочки с выходом». Я уже ожидала, что этот предприимчивый гражданин с ухарским возгласом: «И-эх, ромалы!» оседлает двухколесного конька в лихом прыжке, но он вдруг остановился, выругался по-немецки и закручинился так, что мне стало его жалко.

– Вам, наверное, тоже нужна отвертка или узкий нож? – проявляя разом и участие, и догадливость, громко спросила я.

– А у вас есть? – обнадежился дядька.

– Могу предложить пару шпилек для волос. Они стальные, очень крепкие, – сказала я.

Это предложение вполне устроило не только моего собеседника, но и мопед, который любезно согласился считать мою стальную шпильку своим родным ключом.

– И-эх! – торжествующе вскричал дядька, седлая урчащий мопед.

Тут я немного виновато подумала о том, что статистика угонов личного транспорта в данном районе Австрийской Республики сегодня ночью растет необычайно быстро.

В продолжение и развитие этой мысли из трактира на стоянку выбежал Зяма. В одной руке у него был узкий нож, в другой – вилка с наколотой на нее сосиской. Стало ясно, что статистику ограблений заведений общепита мы нынче тоже подпортили.

– Куда?! А ну стой! – размахивая ножом и вилкой, как разбойник на большой дороге, заорал мой милый вслед отъезжающему угонщику.

– Полиция! – не задержался тот с ответной репликой. – Мне срочно нужен ваш мопед!

– Мне тоже срочно! – потрясая сосиской, завопил Зяма так возмущенно, словно мопед и вправду принадлежал ему.

– Куда это все собрались? – заволновалась я.

Сумка с несколько уменьшившимся запасом предметов первой криминальной необходимости была у меня при себе, джемпер я на ночь не снимала, а на то, чтобы натянуть джинсы и обуться, много времени не нужно. Когда я выскочила на улицу, Зяма еще был там, он только передвинулся метров на пятьдесят вверх по улице. Это был верный шаг: возле одного из домов на тихой улочке мой милый нашел бесхозные велосипеды, сгруппированные вокруг невысокого столба, похожего на коновязь. От столба в разные стороны тянулись два стальных тросика, один толстый кожаный ремень и одна капроновая тесемка веселого красного цвета.

– Ага! – обрадовался Зяма и смело полоснул по тесьме.

Напрасно он это сделал так поспешно! Мог бы сначала подумать, почему это великов у столба всего три, а привязей – четыре. Красная тесемочка соединяла столбик с серой кляксой, которую я издали приняла за грязную лужу.

– Гав! – гулко бухнула освобожденная клякса, быстро приобретая объем и очертания здоровенной собаки.

– А, ч-черт!

Зяма попятился, стряхнул на землю сосиску и с ножом и вилкой вплотную подступил к ремню.

Пес понюхал колбасное изделие и вопросительно взглянул на доброго незнакомца.

– Прошу вас! Приятного аппетита! – любезно молвил Зяма, в бешеном темпе перепиливая ремень, как жесткий шницель.

Он освободил велик от привязи, вскочил в седло и стартовал, как велогонщик.

– Гав-гав-гав! – давясь сосиской, залился возмущенным лаем неблагодарный пес.

– Полиция! – нагло соврал ему беспринципный дизайнер. – Мне срочно нужен ваш велосипед!

Определенно, байка про полицию и внезапно понадобившийся ей транспорт стала гвоздем сегодняшней ночной программы.

– Зяма, ты куда?! – вскричала я, когда непоседливый милый весенним ветерком просвистел мимо меня вниз по склону.

– Туда-а-а! – донеслось из-под горы.

Куда убегает незнакомая собака, я даже не спрашивала, сама увидела: туда же. Оставалось надеяться, что Зяма крутит педали быстрее, чем собака переставляет лапы.

В доме, возле которого осталось только два велика (и ни одной собаки), стукнула дверь. Я поспешно отпрянула за ближайшее дерево и слилась с ним, точно гриб-паразит.

Весело переговариваясь на родном наречии, на улицу высыпали австрийские хлопчики. Увидели обрезанные ремни, зашумели, забегали, вызвали из дома сурового вида мужика, выкатили со двора машину… Не прошло и пяти минут, как я осталась на пустой и тихой улочке в одиночестве.

Еще не веря, что бедлам закончился, я стояла в густой тени дубовой кроны и, обнимая в отсутствие любимого шершавый древесный ствол, не в первый раз за последние дни задавалась вопросом:

– И куда, черт побери, все подевались?!

3

По-хорошему, гостей надо было выгнать еще пару часов назад, потому что неправильно это – в пятнадцать лет засиживаться за полночь. Но, даже зная, что Ленни и его дружкам завтра в школу, Хенрик Хоффер не мог заставить себя разогнать молодежную компанию. Парни ничего плохого не делали, тихо сидели за компьютером и никому не мешали. Главное – они не мешали самому Хенрику, который устроился перед большим телевизором в гостиной и наслаждался просмотром эротического фильма по платному каналу.

Как на грех, фильм был многосерийный, так что Хенрик никак не мог надолго встать с дивана. Пару раз – в рекламную паузу – его посетило желание пойти взглянуть, какое именно зрелище так надежно приковало внимание непоседливых подростков, но очередной крупный план с закадровой озвучкой томным женским голосом пресекал порыв к выполнению отцовского долга на корню. Единственным долгом, к уплате которого настойчиво побуждало жизнерадостное кино, был супружеский. К сожалению, его исполнению в этот поздний час препятствовала неискоренимая деревенская привычка фрау Хоффер заваливаться спать с курами.

Между тем Ленни в своей комнате на втором этаже занимался весьма интересным делом, в принципе не лишенным общественной пользы. Без спросу изъяв из папиной служебной машины новый компьютер (это деяние к общественно полезным не относилось), он дотошно и с большим интересом изучал базы данных Австрийской полиции. Отыскав и систематизировав все упоминания о красивых криминальных блондинках, талантливый юноша вдохновенно творил собирательный образ обольстительной белокурой преступницы.

Приятели Ленни наблюдали за его действиями в почтительном молчании. Да что мальчишки! Даже видавший разнообразные виды папа Хенрик был бы впечатлен портретом преступной блондинки, созданным его сыном в содружестве с компьютером. От героинь фильма, от просмотра которого никак не мог оторваться герр Хоффер, нарисованную белокурую бестию отличала только скромная поза: базовая модель женской фигуры из шаблонов компьютерной «рисовалки» располагалась в пространстве крайне незатейливо, строго вертикально. Тем не менее даже в исходной стойке утренней гимнастики – «руки по швам, ноги на ширине плеч» – виртуальная блондинка была очень и очень хороша. На крутизну кривых линий при обрисовке ее фигуры Ленни не поскупился.

– Распечатай мне! – сглотнув слюнки, хриплым голосом попросил художника толстяк Петер.

– И мне!

– И мне! – загомонили Руди и Франк.

Алекс охотно сделал четыре копии соблазнительной картинки – три для друзей, одну себе.

– Повешу над кроватью! – Петер толстым пальцем в заусенцах погладил рисунок и заторопился домой.

– Уже уходите?

Услышав дружный топот по ступенькам, Хенрик поспешно обрубил порнофильм, достигший кульминационного момента групповой оргии с применением домашней утвари и мелкой мебели, и переключился на новостной канал, где показывали несколько более культурный сюжет о фестивале в Зальцбурге.

Нехарактерно стройная оперная дива в ходе ультрасовременной постановки «Травиаты» скакала по сцене в коротком платьице, попутно демонстрируя нижнее белье производства фирмы – спонсора спектакля. У мгновенно заинтересовавшегося Хенрика мелькнула мысль, что он как-то недооценивал великую силу оперного искусства, но быстренько завербоваться в меломаны ему помешали немузыкальные звуки на улице: мужские крики, кошачий мяв, собачий лай – и снова крики.

Вверх по ступенькам крыльца торопливо затопотали чьи-то ноги. Замороченный Хенрик машинально переключил канал и снова попал на порнофильм, персонажи которого с прежними целями переместились на протяженный капот роскошного лимузина.

– Па-а! – Ленни, выходивший проводить друзей, ворвался в дом с громким воплем. – Моего велика нет! Кто-то его увел!

– Да зачем он кому-то нужен? – глупо удивился Хенрик и ассоциативно посмотрел на экран, где разудалая компания обнаженных затейников демонстрировала яркий пример небанального использования средства передвижения.

– Па, ты не понял? У меня велик угнали! – взвыл Ленни, размазывая по лицу скупые юношеские слезы.

– Угнали?! – Хенрик по-настоящему изумился и вырубил телевизор.

В доме сразу стало тихо, только за окном слышался срывающийся на крик ломкий голос толстого Петера, призывающего свою собаку.

– А у Петера украли Бомбера! – плаксиво сообщил Алекс, обгоняя отца по пути на улицу.

Хенрик вышел за калитку и остановился, задумчиво глядя на опустевший пятачок перед воротами и почесывая макушку. Явившуюся первой мысль о том, что на велике Алекса уехал Бомбер Петера, он отбросил как маловероятную.

– А ну цыц! – сказал он гомонящим пацанам и чутко прислушался.

В отдалении еле слышно тренькал велосипедный звонок.

Хенрик прикинул, в каком направлении катит похититель велосипеда и Бомбера, и крикнул сыну:

– Открой ворота! – И вернулся во двор, взять машину.

Догадаться, что преступник торопится выехать на шоссе, было несложно. Гораздо труднее оказалось сосредоточиться на дороге и не думать о том, какому идиоту понадобилось похищать старый велосипед и здоровенного пса, тоже не очень нового. И каково теперь вороватому придурку увозить второго на первом, накручивая педали и придерживая на плече увертливую песью тушу? И главное – зачем ему это делать?

Растревоженная специфическим телевещанием фантазия герра Хоффера рисовала шокирующие сцены с участием психа, велика и собаки. Вспомнилось вдруг, что после объявления о поимке Боденского сексуального маньяка покражи непристойно длинных огурцов из парника Фогелей не прекратились, в связи с чем сама бабушка Фогель ставила под сомнение факт нейтрализации маньяка.

Хенрик глубоко задумался. Его сын, переживая за судьбу велика, тоже помалкивал. Лишь когда полицейский автомобиль с треском врубился в молодой орешник, Ленни испуганно ойкнул, но отец тут же успокоил его:

– Спокойно, сынок, я знаю куда ехать!

Он действительно знал это. Кто, как не полицейский, двадцать лет патрулирующий окрестности родной деревни, должен знать все дороги, тропинки и лазейки в округе?

За раскидистым ореховым кустом, тонкие ветви которого не могли причинить машине особого вреда, был удобный участок покатого склона – чистый, без коряг и валунов, с минимумом рытвин. По нему, как по пандусу, автомобиль Хоффера съехал в русло речки, которую в это время года правильнее было бы назвать ручьем. Хенрик знал, что всего через пару недель, когда в горах начнется активное таяние снегов, ручеек превратится в бурлящий поток и разольется от берега до берега, а то и прихватит часть ближайшей пашни. Однако сейчас пересохшее речное русло, покрытое ровными, как на подбор, камешками-голышами, вполне могло заменить гравийную дорогу.

Машина запрыгала по камням, и Ленни осмотрительно пристегнулся. Начинался австрийский экстрим.

Ехать по камням было несравненно менее удобно, нежели по благоустроенному шоссе. Зато любители австрийского экстрима имели преимущество перед другими участниками стихийно образовавшейся гонки. Проскочив по речному руслу, Хенрик с Ленни могли опередить транспорт, стартовавший раньше, и успеть преградить ему выезд на шоссе. С учетом разницы в скорости между автомобилем и велосипедом можно было не сомневаться, что подлый угонщик велика неизбежно встретит на своем пути мобильный полицейский заслон.

Выехав на трассу, Хенрик остановил машину, вышел из нее и огляделся. Дорога в обе стороны была пустой, но в отдалении уже слышалось нарастающее гудение приближающегося автомобиля. Машины Хофферов не интересовали, отец и сын настроились на встречу с угонщиком семейного велосипеда, так что тормозить четырехколесный транспорт Хенрик не собирался. А вот остановить велосипедиста, заставить его спешиться и принять участие в небольшой воспитательной беседе на тему неизбежной наказуемости противоправных деяний ему очень хотелось.

Понимая, что угонщик вряд ли остановится по доброй воле, Хенрик в качестве инструмента торможения и аргумента для последующей беседы взял в руки бейсбольную биту – ее как раз на такой случай прихватил с собой предусмотрительный Ленни.

Значительно постукивая битой по раскрытой ладони, Хенрик ждал появления велосипедиста и невольно ввел в заблуждение водителя автомобиля. Издали и при плохом освещении тот принял биту за орудие труда дорожного инспектора и дисциплинированно сбросил скорость, демонстрируя похвальную готовность остановиться.

– Проезжай, проезжай! – Хенрик отмахнулся битой.

Округлая серебристая машинка медленно, словно нехотя, ускорилась и шариком прокатилась мимо. Хенрик проводил ее насмешливым взглядом и хмыкнул.

– Ты видел, кто за рулем? – наклонившись к окошку, спросил он хмурого Ленни. – Не поверишь – красавица блондинка!

– Серьезно? – парень высунул голову в окно, проводил взглядом серебристую машину и вытянул из-за пазухи бережно сложенный листок. – Такая?

– Ух! – Хенрик оценил экстерьер компьютерной красотки, тоже – с сожалением – посмотрел вслед удаляющемуся авто и покачал головой:

– Не-а. Похожа, но живая еще лучше!

В отдалении вновь послышался комариный писк мотора, вскоре превратившийся в львиный рев. Мимо импровизированного поста промчался следующий автомобиль. Хенрик поглядел на побитый жизнью «Фольксваген» и нахмурился. Машина явно шла с превышением скорости, и при других обстоятельствах доблестный полицейский не оставил бы этот факт без должного внимания. Но сейчас герр Хоффер ждал прибытия велика и не мог отвлекаться.

Разбираться с нарушителем самостоятельно Хенрик не стал, но предупредил по рации коллег на соседнем участке.

– Не волнуйся, Хоффер, мы-то его не пропустим! – самодовольно хмыкнув, успокоил его Гюнтер Шлосс – крайне ехидный и вредный тип.

Откровенный намек на то, что он, полицейский с большим стажем, не справился со своей работой и переложил ее на чужие плечи, Хофферу не понравился, но переживать по этому поводу было поздно. К патрульке приближалась очередная машина. Непрезентабельный пикап шел со скоростью, разительно не соответствующей как его виду, так и правилам дорожного движения. Этого бравый полицейский стерпеть уже не смог. Он взмахнул битой, приказывая водителю остановиться, и в следующий миг вынужден был отпрыгнуть в сторону – с такой готовностью тот подчинился.

– Маленькая машинка серебристого цвета. Не видел? – под визг тормозов проорал водитель пикапа, перегнувшись на сиденье и распахнув дверцу с пассажирской стороны.

– Проехала мимо минут пять назад, – машинально ответил Хоффер, подсознательно уловив в голосе незнакомца командирские нотки.

– Рация есть? Сообщи всем, пусть задержат!

Пикап сорвался с места, как болид «Формулы-1».

– Эй, парни! – позвал Хоффер в рацию. – На вас идет синий пикап, номер триста се…

– Тоже задержать? – перебил его развеселившийся Шлосс. – Ну Хоффер! Ты сам-то чем там занимаешься?

Хенрик досадливо выругался, отключился и прислушался. В потемках с нарастанием звука тарахтел несерьезный моторчик – мотороллер, понял опытный патрульный. Через минуту мимо него со стуком и звоном промчался желтый мопед. На сиденье, покрытом ковровой попонкой с металлической ерундой на бахроме, восседал немолодой господин в клетчатой рубахе, распахнутые полы которой трепетали у него за спиной, как крылья. Лицо у господина было, как у карающего ангела с гравюры Дюрера. Под рубахой виднелась голая грудь в черных полосах подтяжек.

Скорость клетчатый ангел развил вполне приличную, а увенчать плешивое чело мотоциклетным шлемом позабыл, поэтому Хенрик, не задумываясь, крикнул ему остановиться, но услышан не был. Пришлось опять включать рацию.

– Старый псих на мопеде, я понял, тормознем и его тоже, – уже несколько раздраженно отозвался Шлосс.

Прошло еще минут десять, и наконец появился велосипедист.

– Держи его, па! – азартно выкрикнул Ленни и выскочил из машины, чтобы помочь задержанию.

Уклоняясь от занесенной над ним биты, велогонщик слишком круто взял влево, пересек сплошную и врезался в дорожное ограждение на другой стороне.

– Мой велик! – услышав звук удара о пластиковые бочки и печальное дребезжание, в отчаянии вскричал Ленни.

Через дорогу, непристойно вихляясь, перекатилось помятое колесо: для старого велосипеда авария стала катастрофой. А вот угонщик не только остался жив и цел, но даже не утратил резвости: кусты по ту сторону дороги трещали так, словно Хенрик с его битой спугнул кабана.

– Ладно, не горюй, – с трудом подавив бессмысленный порыв раскрутить и зашвырнуть в шумящие кусты увесистую биту, сказал полицейский удрученному сыну. – Давно пора было купить тебе новый велосипед.

Он похлопал парня по плечу и, не удержавшись, пнул некомплектное кривое колесо с такой силой, что оно просвистело над ограждением, как подбитая летающая тарелка, и рухнуло в ольшаник, как Тунгусский метеорит.

– Хр-р-пр-хр? – вопросительно прохрюкала полицейская рация.

– Я, – отозвался Хенрик, умудрившись опознать в шумах свое имя.

– Три машины и один мотороллер, так? – раздался откровенно сердитый голос Шлосса.

– Так, – подтвердил Хенрик, ожидая продолжения.

– Как бы не так! – съязвил Шлосс. – Ты что, шутки с нами шутишь, Хоффер? Сказал – задержите серебристую малолитражку, серый «Фольксваген», синий пикап и желтый мопед. Чудесно, но мимо нас никто не проезжал. Так где же они все?

– Пошли к черту! – в сердцах рявкнул Хоффер и выключил рацию.

– Все, сын, домой! – скомандовал он Ленни. – Что за ночка, в самом деле!

4. Алла

Остаток ночи прошел для меня спокойно. Часа три-четыре было совсем тихо, ничего не происходило, и я немного подремала у Кузнецовой – в комнату, где ночевала я сама, не хотелось даже заходить.

Подружки в номере не было. Это меня не столько удивило (я уже начала привыкать, что Инка все время куда-то пропадает), сколько огорчило. Я-то надеялась поплакаться в жилетку, рассказать о своем нечаянном грехопадении и получить хоть какое-то утешение.

Стащив с кровати теплый плед, я завернулась в него и прикорнула в кресле, подвинув его поближе к окну, чтобы увидеть своих друзей, как только они вернутся.

Возвращение народа было почти таким же массовым, как исход. Увидеть его в туманных рассветных сумерках было трудно, зато услышать не составляло труда: два автомобильных мотора рычали дуэтом. Я выпуталась из пледа и высунулась в окно, за которым уже плескалось утро – мутное, как жиденький молочный кисель.

Куда и зачем умелись Инка, Зяма и Денис, я до сих пор не поняла. Не иначе к чертовой бабушке! Картина, открывшаяся мне, ничего к этой версии не добавила.

Я увидела два автомобиля – серый и синий. Первый тянул второй на буксире, поэтому они шли строго друг за другом, и оба с грузом, что несколько напоминало караван слонов. За погонщика в нем был Кулебякин – я слышала его зычный глас, повелевающий:

– Давай, давай!

Кто, кому и что должен давать, было непонятно. Я лично хотела бы, чтобы мне дали пояснения к картинке.

Она интриговала и будила воображение. На горбу у серого «Фольксвагена», точно очки на выпуклом черепе, сидел желтый мопед. У синего пикапа вместо очков был монокль: велосипед с одним колесом. На хвосте у пикапа висел полицейский автомобиль, ничем не нагруженный, но увенчанный мигалкой. Все вместе походило на иллюстрацию к хитрой задачке из книжки «Занимательная математика».

Я наморщила лоб, усиленно соображая. Синий пикап, применив не по назначению мою немецкую пилочку, угнал в темную ночную даль Денис Кулебякин. Однако сейчас он ехал в «Фольксвагене» – я видела знакомое лицо в рамочке первого окошка по правому борту. Мопед, пристроенный к серой машине вторым этажом и в данный момент не несущий на себе никого, крупнее микробов, стырил (успешно использовав мою же шпильку для волос) незнакомый дядечка в коротких штанах Нахаленка. Теперь пола его клетчатой рубахи флажком трепетала за открытым окошком пикапа. Поломанный велик, посмертно возложенный на эту самую синюю машину, беззастенчиво свистнул Зяма. Продолжая логическую цепочку, можно было предположить, что на обратном пути он тоже пересел в другой экипаж. Неужели в полицейскую патрульку?! Я встревожилась.

Между тем странный караван остановился. Из «Фольксвагена» вылез Денис Кулебякин. Обернувшись к машине, он погрозил кулаком кому-то в салоне, шумно захлопнул дверцу и пошел к полицейскому автомобилю. Из него вышел коренастый мужчина с бронебойной физиономией типичного стража закона. Денис, экономно жестикулируя, произнес для него небольшую речь – слов я не расслышала – полицейский в ответ покивал, вернулся в машину и уехал. Денис помог клетчатому дядьке снять с крыши пикапа мопед, отряхнул руки и пошел в дом. Из «Фольксвагена» выбрались новые приятели Кузнецовой – Моника, Маня-Фредди и мой ночной герой Муня-Эдик, чтоб ему провалиться ниже уровня продавленной панцирной сетки. Держась на почтительном расстоянии от Дениса и поглядывая на него с откровенной опаской, они тоже вошли в трактир.

Я с нетерпением ждала появления Кулебякина, чтобы спросить его:

– А где Кузнецовы?

– Хороший вопрос, – мрачно похвалил меня Денис, обежав взглядом помещение. – Они что, не возвращались?

– Нет, – огорчилась я.

– Хм, интересное кино, – протянул капитан зловещим тоном, который позволял предположить, что по жанру упомянутое кино тяготеет к хоррору. – Ладно еще – Зяма, за него я не волнуюсь, он не пропадет, не маленький мальчик. Но Дюха?

– Вообще-то, она тоже вполне большая девочка! – съязвила я.

– То-то и оно! – обронил Кулебякин и хрустнул пальцами. – Пожалуй, я все-таки набью морды этим типам, Мане и Муне.

– Начни с блондина! – кровожадно оскалилась я.

– А что он тебе сделал плохого?

Этот простой вопрос заставил меня покраснеть. Признаться, что белокурый красавец сделал мне хорошо, было свыше моих сил, да и нельзя было распускать язык: Денис обязательно растреплет все Зяме.

– Ничего особенного, – уклончиво, но при этом абсолютно правдиво ответила я, памятуя о выдающихся постельных подвигах своего любимого Зямы.

– Машину-то нашу угнали с концами, – милосердно сменив тему, вздохнул капитан. – Я сначала подумал – Инкины жуликоватые друзья постарались, а это кто-то другой. А я два часа гонялся за ними по окрестным дорогам!

– И напрасно? Обидно, – сочувственно поддакнула я.

– Ну не совсем напрасно. – Денис вытащил из кармана пачку кожаных книжечек и бросил их на кровать. – Отнял у мерзавцев Зямин кошелек, наши с Инкой документы, а заодно и их собственные паспорта. Считай, задержал подозрительных граждан до полного выяснения всех обстоятельств.

– Обстоятельств чего? – не поняла я.

– Их знакомства и последующего общения с моей невестой.

– А! Ты ревнуешь! – Я обрадовалась, что хоть в этом не одинока.

Меня тоже сильно беспокоило подозрение, что мой милый дизайнер запропастился в ночи не один, а с какой-нибудь немецкой кралей.

– А ты как думаешь? – насупился Кулебякин. – Конечно, я ревную, и не только к Мане и Муне. Подумать только, моя любимая девушка мне изменила!

– Как, тебе тоже?! – Я громко изумилась такому совпадению, но, осознав, что чуть не выдала себя, прикусила язык.

К счастью, Денис не понял смысла моей реплики. Он был занят собственными переживаниями и в отличие от меня очень хотел ими поделиться.

С суровыми парнями, которых в просторечии называют грубым словом «менты», я знакома не только по популярному телевизионному сериалу, но и лично. Капитан Денис Кулебякин вхож в мой дом на правах жениха лучшей подруги, с его коллегами я частенько встречаюсь в общей компании, а еще один милицейский старлей с полгода числился моим собственным бойфрендом (потом я уволила его за несоответствие занимаемой должности). Короче говоря, я видела немало милиционеров, и они никогда не казались мне существами с тонкой и ранимой психической организацией. И вот теперь капитан Кулебякин меня здорово удивил. Его неподдельные муки имели поводом не физическую боль, а исключительно душевную!

– Ах, Трошкина! – скорбно вздохнул он. – Боюсь, Кузнецова меня разлюбила.

– Да не разлюбила она тебя, – жалостливо сказала я. – Просто забыла! Ты же видел, она никого вспомнить не может, даже меня. Даже брата! А уж он-то близко знаком с ней не год-другой, а добрых тридцать!

– А! Ты отстала от жизни, – проворчал Кулебякин. – Добрая память к Инке уже вернулась, она всех вспомнила – и Зяму, и тебя, и меня.

– Правда?! – Я очень обрадовалась. – А как это случилось?

– Тебе с подробностями или без? – Денис самодовольно ухмыльнулся. – Если вкратце, то я просто последовал твоему бесценному совету и как следует ее всколыхнул.

– Это теперь так называется? – Смекнув, что мне только что сообщили новый синоним к неприличному слову, я смутилась.

Еще больше меня смутило утверждение Дениса, будто это я посоветовала ему что-то такое. Я разговаривала о сексе? Я?! И с кем – с Денисом?! Да быть того не может!

Однако воспоминание о моем ночном позоре с Эдиком заставило меня умолкнуть. Похоже, я как-то незаметно для себя самой развратилась сильнее, чем думала. Мысленно я тут же дала себе клятву не соблазнять хотя бы жениха подруги и на всякий случай пересела подальше от Дениса – на подоконник.

Обмахнув разгоревшееся лицо занавеской, я несколько сварливо спросила:

– Так чем же ты недоволен? Инка тебя вспомнила, ваш роман раскочегарился с новой силой – вы ведь вместе ночевали, разве не так?

– Так-то оно так, – Кулебякин снова вздохнул, как хворая буренка. – Но ведь в тот момент, когда твоя подружка укладывалась со мной в постель, она еще не вспомнила, что я – ее жених. Так?

– И что?

– А то, что я для нее был незнакомцем.

– Неотразимо привлекательным незнакомцем! – сказала я, думая ему польстить.

Как бы не так! Капитан совсем помрачнел:

– То есть какой-то незнакомец ее так привлек, что она изменила с ним своему любимому мужчине, своему жениху! Ты понимаешь? Она мне изменила!

– И эти люди ругают женскую логику! – Я всплеснула руками и загремела с подоконника на пол. – Денис! Она же изменила тебе с тобой! То есть получается, вообще никому не изменила!

– А если бы я был не я, а какой-нибудь другой неотразимый незнакомец? Типа Мани или Муни?! Это тоже не было бы изменой?! – склонившись надо мной, устрашающе вскричал Денис.

– Вот и мне интересно, что ты скажешь на это, милая Аллочка, – под аккомпанемент дверного скрипа притворно ласково произнес знакомый голос.

– Зямочка, ты вернулся! – пропищала я, спешно поднимаясь с ковра, чтобы мой ревнивый милый, не дай бог, не подумал, что я пала на пол жертвой мужского обаяния Дениса. – Ой! Что с тобой случилось? Ты с кем-то подрался?

– С кустами, – буркнул Зяма, потрогав пальцем свежую царапину на щеке. – А до этого – с бочками. Но это неважно, ты не меняй тему, дорогая. Что вы там говорили о неотразимости незнакомцев? Как их там – Мэня и Мыня?

– Маня и Муня, – жалко пискнула я.

И взмолилась:

– Зямочка! Давай сейчас не будем об этом, ладно? Потом поговорим, тет-а-тет: мы с тобой отдельно, Инка с Денисом отдельно…

– Кстати, а где май систер? – Зяма вопросительно взглянул на Кулебякина.

– Там же, где наша машина, – сердито ответил тот.

– Это где же? – осмелилась спросить я.

– А хрен ее знает! – рявкнул капитан. – Сообщаю вам, что разлюбезная наша Индия свет Борисовна, гражданка Кузнецова, была замечена за рулем серебристой малолитражной машины, выехавшей за пределы данного населенного пункта…

Он коротко взглянул на часы:

– Три с половиной часа тому назад.

Мы с Зямой переглянулись, откровенно озадаченные. Он нашелся первым:

– Дюха опять смылась в неизвестном направлении?! Ну все, мне это надоело! Предлагаю ее больше не искать. Набегается – вернется.

– Спокойствие, только спокойствие! – призвала я, сама уже сильно волнуясь. – Знаете, что я думаю? Боюсь, Кузнецова опять потеряла память. Ну снова все и всех напрочь позабыла, потому и уехала среди ночи, никому ничего не сказав!

– Как это – опять потеряла память, ты что?! – Кулебякин с великой претензией воззрился на меня. – Я ж ее всколыхнул!

– Значит, плохо всколыхнул! – запальчиво ответила я.

– Плохо?! Знала бы ты, как «плохо»!

– Но, но! Вы это о чем говорите? О том, о чем я думаю? – насторожился мой милый.

– Точно, ты всегда об этом думаешь! – Я отвернулась от Дениса и набросилась на Зяму. – Больше вообще ни о чем думать не можешь! Развратник!

– Я?! – изумился он. – Да ты на себя посмотри! Распутница!

– Тихо!!! – дико рявкнул на нас Денис и даже кулаком замахнулся.

Крепкий милицейский кулак – это, я вам скажу, аргумент. Мы с Зямой послушно притихли и услышали, как Кулебякин по-немецки курлыкнул в трубку мобильника:

– Халле? – а потом замолчал минуты на две.

Уже и нерусская речь в его телефоне стихла, и гудки пошли, а Кулебякин все стоял и стоял, как мраморная статуя – такой же белый, тихий и неподвижный.

– Денисочка! – позвала я, осторожно подергав его за рукав. – Что-то случилось?

Капитан очнулся, бешено взглянул на гудящий мобильник, выключил его, спрятал в карман и, освободив себе руки, схватился за голову:

– Е-п-р-с-т!

– Не ругайся, – машинально попросила я.

Не люблю, когда матерятся.

– Е-к-л-м-н! – не послушался меня грубиян.

– Да что случилось-то, е-мое?! – вспылил Зяма.

– Что случилось, что случилось! Инку похитили!

– Е-п-р-с-т! – опускаясь мимо кресла, сказала я.

5. Инна

– Не дергайся! – говаривал мне инструктор по вождению, когда я бесилась от необходимости все время что-то делать за рулем.

Приплясывать на педалях, дергать рычаг переключения скоростей, включать и выключать сигнал поворота, смотреть на дорогу, не забывая одаривать своим вниманием зеркала, да еще баранку крутить – мне казалось, это слишком много забот для одного человека.

– Со временем все будешь делать автоматически, – успокаивал меня инструктор.

Он оказался прав. С момента получения мной водительских прав прошло немногим больше месяца, обширной практики я за это время не имела, а вот поди ж ты – действительно научилась управлять автомобилем, как робот! Может, не так хорошо, но столь же невозмутимо. За полтора часа, проведенных за рулем, мозги мои одеревенели не меньше, чем спина, и все необходимые действия я совершала не задумываясь, на полном автопилоте. И никого не сбила, никуда не врезалась, не слетела с дороги в кювет! Инструктор мог бы мной гордиться.

Мое поразительное хладнокровие было сродни оцепенению кролика, который морально готовится стать сытным мясным завтраком удава. Кошмарное пресмыкающееся устроилось на заднем сиденье и периодически чувствительно жалило меня в шею чем-то острым. Это было не столько больно, сколько страшно. А ну как тварь разыграется и вонзит эту острую гадость мне глубоко в горло? И все, адью, Индия Кузнецова, можешь попрощаться с этим миром и забыть все его радости в диапазоне от шопинга до секса.

Прощаться с жизнью, с родными и любимыми, которых я едва успела обрести после беспамятства, ужасно не хотелось. Именно поэтому я не дергалась, даже когда ощущала прикосновение смертоносного металла к своей нежной коже. Внутренний голос советовал сохранять спокойствие, тянуть время и дожидаться удобного момента для буйного бунта или тихого бегства. Бунт казался более вероятным (я по природе своей нетерпелива и напрочь лишена кротости), но бегство (особенно тихое) было предпочтительнее. Бунты – они, как правило, кровавые, а мне совсем не хотелось, чтобы кто-то пострадал.

Особенно не хотелось, чтобы пострадала я сама, но в этом смысле не все зависело от моего желания.

– Неплохо было бы прояснить дальнейшие планы удава, – сказал мне внутренний голос. – Чего ради он тебя похитил?

А мне и хотелось прояснить намерения похитителя, и страшновато было, что момент истины наступит раньше, чем я найду способ прервать наше неприятное знакомство. По соображениям личной безопасности сделать это хотелось как можно раньше.

Было бы здорово на полном ходу вывалиться из машины эффектным кинематографическим кувырком и без ущерба для живой природы во всех ее проявлениях, включая саму себя, приземлиться на мягкую травку или в упругие кустики. А злодею предоставить эксклюзивное право унестись в неуправляемой машине под откос и далее – прямиком в ад. Но этот замечательный план в духе голливудских боевиков казался мне мало реальным. Гораздо вероятнее был другой сценарий: в нем я вываливалась из машины неизящным кулем и после череды болезненных кувырков по асфальту превращалась в мешок с костями. А гадский гад, огласив окрестности демоническим хохотом, попирал ногой мое бренное тело с полным набором открытых и закрытых переломов и как ни в чем не бывало катил себе навстречу новым преступлениям.

– Да, пожалуй, имеет смысл подождать подходящего случая, – дрогнув, согласился со мной внутренний голос.

И вот я крутила баранку и ждала, а вражья морда, устроившаяся на заднем сиденье, бодряще щекотала меня ножом и периодически шипела свои распоряжения. Удивительно, но я улавливала их смысл! Видимо, чудесным образом освоила основы немецкого языка в одночасье, как и водительское мастерство. Впрочем, командуя, как мне следует ехать и куда сворачивать, вражина жестикулировала ножом, и этот оригинальный сурдоперевод был интуитивно понятен.

Сначала мы выкатились из деревни на проселочную дорогу такого качества, которого в нашем отечестве можно ждать только от федеральной трассы. Метров за сто от того места, где проселок вливался в шоссе, стояла патрульная машина. Я непроизвольно замедлилась, мысленно отчаянно моля полицейского принять участие в моей печальной судьбе и остановить машину. Увы, австрийский коллега Кулебякина мой телепатический сигнал не принял, и мы с вражиной беспрепятственно миновали полицейское заграждение.

Едва мы выехали на трассу, погонщик заставил меня нарушить правила дорожного движения. Повторяя кривую, которую вычертило вблизи моей правой щеки блестящее лезвие, я пересекла сплошную, развернулась прямо на шоссе и направила машину в противоположную сторону.

– Так, так, так! – встрепенулся внутренний голос минут через двадцать. – Тебе не кажется, что это мы уже проходили? В смысле, проезжали?

Мне так не казалось: я была в этом уверена. Сто процентов, не далее как вчера вечером я уже проезжала по этой дороге в компании Мани, Муни и Мони. Только тогда я следовала из Вены в направлении Линца, а теперь катила в обратную сторону.

– Мы возвращаемся в столицу? Это хорошо, – обрадовался внутренний голос.

Действительно, было бы гораздо страшнее оказаться тет-а-тет со злодеем в чистом поле, в дремучем лесу или на пустынном альпийском лугу. Небось в мегаполисе негодяю будет сложнее найти укромный уголок для несуетного и обстоятельного причинения мне вреда!

– Ай лав Вьенна! – замурлыкал популярную песенку внутренний голос. – Жми на педали, Индия! Гони в стольный град!

А гнать-то и не получилось. Вблизи пустоши, лишенной достопримечательностей, злодей неожиданно приказал мне остановиться.

– Ну все! Сейчас начнется! – запаниковал внутренний голос.

Аккуратным тычком в левый бок злодей велел мне пересесть с водительского сиденья на пассажирское. Я послушно передвинулась, подумав, что будет даже неплохо, если гад сменит меня за рулем. Во-первых, я смогу отдохнуть и набраться сил для неизбежно грядущего бунта, а вражина, наоборот, притомится. Во-вторых, пока злодей будет занят рулежкой, он не сможет тиранить меня. Каким бы он ни был уродом, но третьей руки для ножа у него точно нет.

– Кстати, наконец-то можно будет рассмотреть эту сволочь, – внутренний голос нашел в перемене мест слагаемых еще один плюс. – А то как-то даже обидно – не знать, кто на тебя покусился!

До этого момента я не имела возможности рассмотреть своего похитителя, даже не поняла, мужчина это или женщина. С одной стороны, я видела руку, которая сжимала нож: она была крупная, неизящная, темная, с противными черными волосами на фалангах пальцев. С другой стороны, когда злодей шипел в ухо, моей шеи касались жесткие, как леска, волосы, длина которых больше подходила представительнице условно слабого пола.

Теперь, когда я вспомнила все свое славное прошлое, я снова знала, что мужчины всегда относились ко мне лучше, чем женщины. Своим джентльменским поведением они подтверждали благородный тезис: «Мужчина – друг человека». А вот прекрасные (или мнящие себя таковыми) дамы мне частенько завидовали, строили козни и просто желали недоброго. Так что я не удивилась бы, узнав, что меня похитила для расправы одна из таких особ. Однако я не помнила среди своих знакомых ни одной настолько страшненькой – с волосатыми руками.

– Руки – это аргумент, – согласился со мной внутренний голос. – А длинные волосы и мужчины носят, взять хотя бы Зяму. А также североамериканских индейцев с их косами, кубанских казаков с чубами-оселедцами и японских сумоистов с гульками на темени.

Слово «индеец» заставило мое сердце затрепетать. Мне всегда нравились героические краснокожие в замшевых штанах и кокошниках из орлиных перьев. На Гойко Митича в роли Чингачгука я по молодости лет вообще смотрела нежнее, чем на милого братца: я ведь по паспорту не Инна, а Индия. В версиях любящих родственников – Индейка, Индюха, Индюшка. Имею полное право на этнические украшения из перьев! Если бы оказалось, что мой похититель похож на Гойко Митича, мне было бы не так противно его общество.

– Эй, не отвлекайся! По-моему, сейчас будет тот самый удобный случай! – подсказал внутренний голос.

– Сама знаю, – пробормотала я, лихорадочно соображая, не пора ли активизироваться.

Поскольку негодяй турнул меня из-за руля, логично было ожидать, что он сам переберется с заднего диванчика на водительское место.

– Знать бы, он худой или толстый? – Внутренний голос вернулся к разговору о внешних данных моего тирана.

Это был не праздный вопрос. Если мерзавец достаточно строен и гибок, он пролезет за руль, протиснувшись между креслами. А вот если злодей – мужчина в самом расцвете сил а-ля Карлсон-который-живет-на-крыше, то для перемены мест слагаемых ему придется выходить из машины. И вот тут-то будет самое время для спасения утопающих руками самих утопающих!

– Предлагаю план А: прыгнуть за руль в тот момент, когда гад окажется вне машины, и давить на газ, пока нога не отвалится! – предложил изобретательный внутренний голос, не уточнив, отвал чьей ноги назначен конечным сроком реализации этого смелого проекта.

Впрочем, если я на максимальной скорости проволоку злодея, уцепившегося за дверцу, сотню-другую метров, он отвалится весь, целиком. Не исключено даже, что вместе с дверцей.

Тут кресло качнулось, и над моим плечом, точно поршень, выдвинулась злодейская длань – на сей раз невооруженная, но это меня не обрадовало: ничем не занятая, рука проворно вырвала из замка зажигания ключи и тут же втянулась обратно.

– План А отменяется, без ключей тебе не уехать, – быстро сориентировался внутренний голос. – Предлагаю план Б: как только вражина вылезет из машины, заблокировать все четыре дверцы и держать оборону, пока не подоспеет какая-нибудь помощь.

Я быстренько прикинула: утром на шоссе станет оживленно, и неподвижная машина с бегающим вокруг нее маньяком обязательно привлечет внимание. А уж я расстараюсь, чтобы гад у меня побегал! Я ему такое шоу «За стеклом» устрою, что мало не покажется! Буду делать оскорбительные жесты, корчить гнусные рожи и выкрикивать ругательства на разных языках мира.

– Ты не знаешь разных языков! – некстати заметил внутренний голос.

– Зато знаю много разных ругательств, – возразила я.

– Хенде хох! – прикрикнул злодей и снова царапнул мою ключицу острым лезвием.

– Вот с-скотина! – прошипела я и вздернула вверх ладошки, как послушная детсадовская крошка в игре «Фонарики, фонарики».

А что было делать?

Злодей больно дернул меня за руки, завел их за спинку кресла и туго стянул мои запястья какой-то клейкой дрянью.

– План Б тоже отменяется! – запаниковал внутренний голос. – Разве что ты сумеешь заблокировать кнопки без рук!

Не теряя времени на болтовню, я притиснула носок правого башмака к пятке левого и попыталась стянуть кроссовку. Ноги у меня длинные, глазомер хороший, а пальчики даже на ногах достаточно ловкие, чтобы нажать на кнопочку.

– Ш-ш-ш-ш! – надеваясь мне на голову, прошелестел полиэтиленовый пакет.

И вот тут я впервые испугалась по-настоящему! Если злодей аккуратно завяжет этот пластиковый головной убор под моим подбородком, то минуты через полторы я с облегчением вздохну уже в царствии небесном. И даже если не завяжет, а так и оставит – небрежно нахлобученным по самые плечи, я все равно задохнусь, только процесс растянется на более долгий срок. Длительного кислородного голодания я не выдержу, я ни разу в жизни не сидела на диете больше четырех часов подряд.

– Бац! – хлопнула дверца.

– Слава богу! Он не будет убивать тебя прямо сейчас. Он пересаживается, – скороговоркой пробормотал внутренний голос.

О том, чтобы бить ногами по кнопкам, я уже не думала. Во-первых, вслепую все равно не попаду куда надо, во-вторых, если злодей останется за бортом, то некому будет снять с моей головы проклятый пакет. У меня-то руки связаны!

– Клац! – стукнула другая дверца.

Пересел, поняла я.

Звякнули ключи, завелся мотор, машина поехала.

– Эй! Сними с меня эту дрянь! – задергалась я.

– Рух! – гавкнул мучитель.

– Не снимешь – точно рухну! – упрямо пробубнила я.

Снимать с меня пакет он не стал, только взял его за «дно» и потряс вверх-вниз, как сапог на трубе самовара. Я ощутила приток свежего воздуха, но его хватило ненадолго, так что веселую игру в самовар мы повторили еще не один раз.

Не знаю, как долго мы ехали: я сосредоточилась на выполнении навязанной мне дыхательной гимнастики. Проклятый пакет при каждом моем движении шуршал и хрустел, в ушах шумело, и я не сразу заметила, что шум мотора стих. Стукнула одна дверца, через несколько секунд вторая. С правой стороны повеяло прохладой. Я поняла, что мы куда-то приехали, злодей вышел из машины и открыл дверь для меня. Подумала даже, что гад не чужд хороших манер – и тут он навалился на меня всей своей тяжестью.

– Началось! – взвизгнул внутренний голос.

– Не трогай меня, скотина! – под аккомпанемент пакетного шуршания заблажила я и попыталась боднуть невидимого врага.

В ответ получила по уху (полиэтиленовый шлем удар не сильно смягчил), взвыла и лягнула гада ногой. Он охнул и отодвинулся, а я вдруг почувствовала, что мои руки свободны, обрадовалась, но начать кулачный бой вслепую не успела – мои запястья снова оказались в тугом захвате. Злодей рывком выдернул меня из машины и куда-то поволок.

Из-под пакета, длинного, как колпак куклуксклановца, я видела только свои ноги и песчаную дорожку под ними. Она привела к щелястому дощатому крыльцу в три ступеньки. В тугом объятии с пленившим меня злодеем я взошла на крыльцо, услышала бряцание металла и скрип двери, ощутила толчок в спину, по инерции пробежалась по дощатому полу, встретила на своем пути стену и вновь услышала деревянный скрип и железный лязг. Очевидно, негодяй закрыл за мной дверь.

– А сам он ушел или притаился поблизости? – опасливо прошептал внутренний голос.

Хоп! Мои бедные ручки крепче прежнего стянул широкий ремень. Стало ясно, что я по-прежнему не одинока. Зловеще стукнул молоток – к счастью, удар получила не я. Через минуту чертов пакет со свистом взмыл вверх, и дышать сразу стало легче, но видимость нисколько не улучшилась: в помещении было темно, а меня слепил луч фонарика. Я зажмурилась, а злодей схватил меня за шиворот, как котенка, хорошенько потряс, уронил на пол и, пока я приходила в себя, залепил мне глаза и рот клейкой лентой. И снова посветил мне в лицо, словно любуясь делом своих рук! А вот я мерзавца толком и не рассмотрела, увидела только черный силуэт.

Он отпечатался в моей свежей памяти, как почтовый штемпель на конверте. То ли это был женоподобный мужик, то ли мужеподобная баба – я не поняла, но явственно увидела, что вражина носит брюки и незатейливую прическу «конский хвост».

6. Алла

Первым от потрясения очнулся Зяма.

– Ты обалдел? Кому это нужно – похищать мою сестрицу? И где – за границей! – вскричал он с претензией, словно его сестра в глазах зарубежной общественности представляла собой ничтожно малую ценность.

Типа, на темной исторической родине на Кузнецову кто-нибудь еще может позариться, а вот в просвещенной Австрии таких дураков точно нет.

– Знал бы я, кому это понадобилось, – убил бы гада! – буркнул Денис.

– А кто звонил-то? – спросила я.

– Знал бы я, кто звонил! – Он сделал над собой усилие, чтобы свернуть с накатанной тропы. – Какой-то хрипатый тип звонил. Голос незнакомый. Говорил по-немецки.

– Что говорил-то? – Зяма тоже решил перейти к конструктивному разговору.

– Говорил буквально следующее… – Денис секунду подумал и на редкость противным голосом воспроизвел длинную фразу на немецком.

Зяма молча поднял брови. Кулебякин перевел:

– По-русски будет примерно так: «Ты, глупый турок. Я похитил твою малышку. Если хочешь получить ее обратно невредимой, заплатишь мне сто тысяч».

– Коротко и ясно, – нахмурился Зяма.

– Ничего не ясно! – возразила я не столько ему, сколько Денису. – Почему ты решил, что малышка – это обязательно Инка? Какая из нее малышка – рост метр восемьдесят, как у гренадера!

– Это с тобой она гренадер, а со мной – малышка, – с достоинством сказал почти двухметровый Кулебякин. – Ты сама подумай, если бы речь шла о какой-то другой малышке, с чего бы этот хрипатый гад сообщал о похищении именно мне?

– Может, он ошибся номером? – предположил Зяма.

– У меня в мобильнике российская «симка», – живо возразил ему Денис. – Это как же сильно нужно ошибиться, чтобы позвонить в другую страну? Гораздо более вероятно, что мой номер хрипатому назвала Инка. И потом, глупым турком меня никогда и никто, кроме нее, не называл.

– Та-ак, – протянул Зяма, отчаянно взъерошив кудри. – Значит, какой-то хрипатый фашист взял в плен нашу Дюху и под пытками вызнал у нее твой телефон?!

– Инка бы не выдала тебя, Денис! – хлюпнула я носом. – Даже под пытками! Наверняка хрипатый фашист твой номер как-то иначе выяснил.

Кулебякин внимательно посмотрел на меня, цапнул с кровати Инкин паспорт, перелистал его со скоростью машинки для счета денег и кивнул:

– Точно! Тут моя визитка была, Инка всегда ее при себе держала – на случай, если понадобится прикрыться добрым именем милицейского капитана.

Зяма скорректировал вопрос с учетом новой информации:

– Значит, какой-то хрипатый фашист украл твою визитку и мою сестру, а теперь хочет сто тысяч за то, чтобы вернуть нам Дюху целой и невредимой?

– При этом не было сказано, что он обязуется вернуть ее живой! – вставила я.

– Может, я не понял тонкостей языка…

Осознав, что за сто тысяч он может получить целый и невредимый труп, капитан Кулебякин потемнел, как старинная фреска.

– Кстати, а сто тысяч чего? – с беспокойством спросил меркантильный Зяма. – Вряд ли российских рублей, правда?

– Я думаю, сто тысяч евро, – рассудила я.

Мой милый присвистнул, Денис поскреб подбородок.

– Ну и как мы будем выручать мою реально дорогую сестрицу? – спросил Зяма. – Ста тысяч у нас нет и не будет, если только папа с мамой не продадут фамильное гнездо в Екатеринодаре.

– Продать квартиру я и сам могу, – сказал на это благородный капитан Кулебякин. – Но это бессмысленно. Деньги нам нужны немедленно, прямо сейчас.

– Может, обратимся в полицию? – предложила я.

– Ни в коем случае! – Денис сначала замахал руками, но потом успокоился и задумался. – Впрочем… А ну пошли!

И мы снова затопали по ступенькам вниз, торопясь покинуть постоялый двор. Я подумала, что вывеска, обещавшая нам спокойный и уютный ночлег, безбожно лгала: более нескучную и неприятно волнительную ночку мог подарить своим гостям разве что замок Дракулы.

На стоянке у трактира снова как ни в чем не бывало стояли синий пикап и желтый мопед. В машине, склонив плешивую голову к окошку, спал дядька в клетчатой рубашке.

– Смотри, бедный мужик решил ночевать в своей тачке! – Зяма подтолкнул меня локтем. – Не иначе боится, как бы его синюшку опять не угнали!

– Правильно боится, – сухо сказала я, не видя в окружающей действительности особых поводов для веселья. – Нашу-то тачку угнали! Да еще вместе с Инкой.

Зяма перестал ухмыляться.

– Секундочку. – Денис оставил нас, подошел к пикапу и постучал в окошко.

Водитель приоткрыл дверцу, они коротко переговорили на немецком, и клетчатый вылез из машины.

– Мехти пойдет с нами, – подведя дядечку поближе, сообщил капитан Кулебякин.

– Мехти? – повторил Зяма, пренебрежительно выпятив губы. – Что это за имечко такое – Мехти?

Сказал он это мне на ухо, но недостаточно тихо. Мехти, который шел впереди нас в паре с Денисом, услышал Зямины слова, обернулся и любезно сообщил:

– Это не русское имя. Вам оно кажется странным?

– Не страннее, чем Казимир, – невинным тоном ввернула я, и Зяма поперхнулся.

– Мой папа был азербайджанцем, а мама – немецкой еврейкой, – доброжелательно объяснил Мехти. – А жили мы в Казахстане. Вот такой интернационал!

– «Интернационал» я знаю, – меняя тему, сказал смущенный Зяма и тихонько запел:

– Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов!

Маршировать под «Интернационал» было вполне удобно. Пролетарский гимн бодрил и добавлял оптимизма, без которого в суровую годину испытаний просто не обойтись.

– Кипит наш разум возмущенный и в смертный бой идти готов! – вторя Зяме, подхватила я.

А с разумом и впрямь творилось что-то неладное. Оказавшись в конце пути под деревом, к которому я в полночный час конспиративно прирастала гигантским древесным грибом, я испытала ощущение, красиво именуемое «дежавю». Зяма, очевидно, тоже почувствовал нечто подобное: он нервно покосился на украшающий столбик обрезок красного собачьего поводка, быстро огляделся в поисках законного владельца этого яркого аксессуара и спросил:

– А что нам тут надо?

Вместо ответа Денис постучал в калитку тяжелым металлическим кольцом, а Мехти озвучил в динамик переговорного устройства короткий текст на немецком. Через несколько минут щелкнул замок, и калитка открылась.

– Вы идите, а я вас тут подожду, – быстро сказал Зяма, отступая в тень «моего» дерева.

Хозяина дома я узнала – им оказался австрийский полицейский, с которым Денис беседовал под моим окном. Ну тот, который приехал в машине сопровождения следом за «Фольксвагеном» и пикапом. Не заметно было, чтобы этого уважаемого герра очень обрадовало наше неожиданное появление, однако после коротких переговоров с Кулебякиным он все-таки впустил нас в дом.

В следующей сцене я была статисткой – огорчительное незнание немецкого предопределило мою немую роль. К счастью, хотя бы не глухонемую: Мехти без объяснений понял смысл моего молящего взгляда, сжалился над бедными статистами и вкратце перевел для меня разговор Дениса с полицейским, которого Кулебякин запросто называл Хенриком.

– Ваш друг просит у господина Хоффера помощи в срочном розыске пропавшего автомобиля. А господин Хоффер советует ему дождаться утра и обратиться с официальным заявлением в участок.

– Надо сказать, что нужно искать не машину, а девушку, которая пропала вместе с ней! – заволновалась я.

– Ваш друг сказал и это тоже, – прислушиваясь к разговору разноплеменных полицейских, кивнул Мехти. – Но герр Хоффер очень странно отреагировал на описание внешности пропавшей девушки. Вы видите?

Я и видела, и слышала, как герр Хенрик разразился нездоровым смехом. В хохоте, густо перемешанном с икотой, прорывались отдельные немецкие слова.

– Что он говорит? – спросила я нашего толмача.

– Что девушку с такими приметами ищет вся австрийская полиция.

– Растет подружка! – Я позволила себе реплику в сторону. – То все нашим ментам жизнь осложняла, а теперь, значит, вышла на международный уровень!

– Герр Хоффер извиняется за свое неуместное веселье, – перебил меня Мехти. – Он готов помочь, если герр Дэнис сообщит ему номер пропавшего автомобиля, а также его марку. Герр Хоффер видел эту машину слишком недолго и не успел ее определить.

– А мы успели? – с беспокойством спросила я Дениса.

И по его лицу поняла, что ответ отрицательный.

– Серая такая, цвет «металлик», – беспомощно забубнил Инкин милый. – Четыре двери, задний привод, коробка автомат. На капоте серебряный значок – кривулька на палочке.

Судя по его жестикуляции, он хорошо запомнил значок-кривульку и даже попытался его изобразить.

– Герр Хоффер говорит, что этой информации недостаточно, – огорчил нас переводчик. – Однако завтра он попытается что-то для нас сделать.

– Свить веревочку и намазать ее мыльцем! – направляясь к двери, в сердцах пробубнил знакомый голос под окном: Зяма явно нас подслушивал. – Если я вернусь домой без Дюхи, папуля поступит со мной так же, как Иван Грозный со своим сыном! А, пошли отсюда! Толку от этой их хваленой полиции – голый ноль. Будем действовать самостоятельно.

– Могу я вам чем-то помочь? – сочувственно спросил Мехти, когда мы с Денисом вышли на улицу.

– Синхронным переводом, – доставая мобильник, ответил за всех капитан Кулебякин. – Я не уверен в своем немецком, а тут нельзя ошибиться. От этого может зависеть жизнь Инки!

– Будем звонить похитителю? – догадалась я. – Погодите! А что мы ему скажем?

– Что согласны на его условия, – нажимая кнопки, сказал Денис. – Мехти, я сделаю звук погромче и буду слушать, а вы говорите. Пусть он назначит время и место встречи. Мы готовы отдать выкуп. Сто тысяч евро в обмен на живую и здоровую Инку.

– Так мы же не готовы! – возроптал Зяма. – У нас нет ста тысяч евро!

– Они у нас будут, – ответил Кулебякин и приложил трубку к уху нашего переводчика.

Проводив незваных ночных гостей, Хенрик Хоффер вернулся в гостиную, встал у окна и, глядя на группу людей на улице, глубоко задумался.

Поднимать тревогу по поводу исчезновения автомобиля непонятной марки с красавицей блондинкой за рулем ему откровенно не хотелось. Хенрик обоснованно опасался, что Шлосс и другие просто поднимут его на смех. С другой стороны, блондинку в серебристой машинке он видел своими глазами – девица была видная. Именно такие привлекают внимание и нормальных мужиков, и ненормальных маньяков.

Хенрик подышал на оконное стекло и пальцем начертил на нем упрощенную схему окрестных дорог. Итак, мимо него машина с блондинкой прокатилась, но до поста Шлосса не дошла. Как это могло случиться? Да очень просто: едва выйдя на шоссе, автомобиль круто развернулся и ушел… куда? Посадка у машинки низкая, колеса маленькие, на таком транспорте с хорошей дороги лучше не съезжать. Либо блондинка уехала в направлении столицы, либо Шлосс недоглядел, и машинка все-таки ушла на юго-запад: в Швейцарию например.

– Или к Боденскому озеру, – тихо сказал Хенрик и похолодел.

Прошлогоднее предсказание хозяйки огуречного парника фрау Фогель, что история с боденским маньяком так просто не закончится, уже не казалось ему старческой глупостью.

7. Индия

Хлопнула дверь, проскрежетал замок, и шаги моего тюремщика стихли. Загудел и канул в ночь ровный звук автомобильного мотора. Стало тихо-тихо, только в голове у меня крутилась, как заезженная пластинка, одна-единственная песенная фраза:

– Сижу за решеткой в темнице сырой, вскормленный в неволе орел молодой!

На самом деле моя темница была не столько сырой, сколько прохладной: снизу ощутимо поддувало, из-за чего сидеть на полу было неуютно. Вскоре я ощутила и другие физические неудобства: руки, заведенные за спину, затекли, ремень больно сдавил запястья, а липкая лента стянула кожу на лице.

– Черт побери! – обеспокоенно вскричал внутренний голос, на полуслове оборвав тоскливую песнь узника. – А что же будет с твоими бровями и ресницами после отклеивания скотча?! Это же получится натуральная эпиляция!

Представлять себя напрочь лишенной бровей и ресниц было крайне неприятно, но я утешила себя тем, что беспокоиться об этом рано. Чтобы расклеить себе рот и глаза, надо сначала освободить руки.

– Спокойствие, только спокойствие! – сказал на это внутренний голос. – Кожаный ремень – это не чугунные кандалы, а темница с щелястым полом – точно не замок Иф. Судя по всему, твой тюремщик из начинающих, а его узилище из малобюджетных. Ну-ка, милочка, покажи им, чего ты стоишь! Шевелись!

Я послушно пошевелилась – раз, другой, третий, и все более энергично. За спиной протестующее скрипнула доска.

– Ага! – обрадовался внутренний голос. – Вот видишь, стены уже трещат! Давай поднажми!

Я вспомнила живописное полотно «Бурлаки на Волге», накренилась по примеру репинских персонажей и поднажала, точнее, потянула. Позади обнадеживающе заскрежетало. Я наклонилась как можно ниже и повисла на ремне всей тяжестью своего тела. Руки заболели почти невыносимо, я завыла, а внутренний голос взревел:

– Э-эй, ухнем!

– Крак! – послышалось за моей спиной.

И мы ухнули на пол: я и благополучно отделившийся от стены ремень. При падении я больно ударилась сначала подбродком, а потом еще и головой – противоположная стена оказалась слишком близко. Внутренний голос пробурчал что-то нелестное про метраж моей маломерной тюремной камеры, а я отстраненно подумала, что правильно сделала, когда не стала волноваться по поводу предстоящей эпиляции бровей и ресниц. Лысые веки и надбровья будут не так уж заметны на фоне разбитого в кровь подбородка!

Покряхтев и постонав, я села, привалилась спиной к стене и с трудом совершила акробатическое упражнение, в результате которого мои связанные руки переместились из тыльной зоны моего организма во фронтальную. Такое расположение их в пространстве позволило мне почувствовать себя более комфортно, однако очень хотелось избавиться от связующего звена, то есть ремня.

Рассмотреть, как именно устроены мои путы, я не могла по причине полной зашоренности скотчем. Пришлось отказаться от зрения в пользу осязания. Я поелозила запястьями по части физиономии, которая осталась целой и потому не потеряла чувствительности, и пришла к выводу, что тут тоже не обошлось без липкой ленты. Похоже, тюремщик пропустил конец ремня через пряжку, сунул мои руки в образовавшуюся петлю и зафиксировал ее витками скотча.

– Может, ты его перегрызешь? – предложил внутренний голос. – Хотя нет, лучше не надо. Не дай бог, еще зуб сломаешь.

Терять красоту сверх необходимости мне, конечно же, не хотелось (хотя щербатая улыбка должна была хорошо сочетаться с разбитым в кровь лицом). Поэтому я встала, вернулась к стене, под которой так удачно поиграла в волжского бурлака, и осторожно ощупала ее. Пальчики мои в ременной петле онемели, но не настолько, чтобы не найти торчащий из стены гвоздь с большой, с монету, шляпкой в аккуратную мелкую клеточку.

– Ну мне все ясно! – сказал внутренний голос. – Этим добрым метизным изделием негодяй прибил к доске твои кожаные оковы. А ты, отрываясь от стены, наполовину выдернула из нее и гвоздь. Сильна ты, Индия Кузнецова!

С помощью доброго гвоздя разодрать в клочья липкую ленту на запястьях не составило большого труда. Под торжествующее уханье внутреннего голоса я освободила руки, размяла их и растерла. Затем заботливо и нежно освободила от скотча свой речевой аппарат и тихо, но прочувствованно и очень обстоятельно обругала своего похитителя, наслаждаясь неограниченной свободой матерного слова.

На то, чтобы вернуть себе зрение, ушло больше времени, чем на все предыдущие этапы самостийного освободительного движения. Я отклеивала скотч буквально по миллиметру, используя максимально щадящую технику с применением ногтей: ими я потихоньку отковыривала липучку и при этом придерживала на месте волоски бровей. Ресницы, на мое счастье, в плен скотча не попали: когда гад заклеивал мне глаза, я здорово зажмурилась.

– Ура! – воскликнул внутренний голос, едва я проморгалась.

Он наконец перестал зудеть пессимистичный лермонтовский стих про темницу, неволю и вскормленного в ней молодого орла и вспомнил более позитивного Пушкина: «Оковы тяжкие падут, Темницы рухнут – и свобода Нас примет радостно у входа! И братья меч нам отдадут!»

– Вот на братьев лучше не рассчитывать, – заметила я, подумав, что Зяма еще ответит за неоказание своевременной помощи единокровной сестричке. – Тактика самостоятельного спасения оказалась правильной, будем ее продолжать.

С этими словами я огляделась и не пришла в восторг от увиденного.

Я находилась в небольшой комнате приблизительно два на четыре метра. В одной из узких сторон был дверной проем (закрытый дверью), в одной из широких – квадратное окно (заколоченное фанерой). Еле заметные серые щели по периметру окна позволяли предположить, что близится утро. Сквозь другие щели – в полу – я рассмотрела пожухлую траву и мелкий мусор.

– По-моему, это строительный вагончик, – сказал внутренний голос. – Не знаю, как в Австрии, а у нас в России такие называют бытовками.

– Здесь быт совсем не налажен, – заметила я. – Ни мебели тебе, ни печки, ни посуды!

– Значит, здесь никто не живет, – рассудил внутренний голос.

– Это хорошо или плохо? – задумалась я.

Никто сюда не придет, не найдет меня, не выпустит на волю… А похититель рано или поздно вернется. Он, конечно, ожидает, что его жертва морально подавлена и физически беспомощна, так что у меня есть определенное преимущество, но хватит ли его для того, чтобы победить в рукопашной один на один (одна на одну)?

– Думаю, будет лучше всего, если ты просто и без затей спасешься бегством, – высказался внутренний голос. – Конечно, это не так эффектно и романтично…

– Зато дешево, надежно и практично, – закончила я и приступила к внимательному осмотру помещения.

На окно в смысле побега надежды не было никакой: фанерный щит оказался толстым, без трещин и расслоений, очень крепко приколоченным. Доски щелястого пола давали лучшую перспективу: при наличии крепкого ломика я сумела бы выломать одну-другую. Увы, единственным инструментом, которым я могла располагать, был большой ржавый гвоздь, да и тот наполовину сидел в стене.

– Ну с гвоздем-то ты справишься, я надеюсь? – откровенно подначивая меня, спросил внутренний голос.

И, не дожидаясь ответа, принялся декламировать советского поэта:

– Гвозди бы делать из этих людей! Крепче бы не было в мире гвоздей!

Самовнушение помогло, с гвоздем я справилась быстро, правда, понесла потери: сломала два ногтя. Но это была небольшая цена за превосходный стальной гвоздь пятнадцатисантиметровой длины.

С оружием в руках я подступила к двери. Сама по себе она выглядела внушительно – цельнодеревянная, массивная, а вот косяк оказался кривым, так что между ним и дверным полотном имелась длинная клиновидная щель. В одном месте она была перечеркнута поперечной перекладиной запорного механизма. Я затолкала рядом с ней гвоздь и отжала его вправо, а саму дверь – влево. Повторила процедуру несколько раз – и наконец добилась того, что язычок замка выскочил из углубления в деревяшке.

– Поздравляю вас, графиня Монте-Кристо! – торжественно молвил внутренний голос. – Вы свободны!

– Прощай, замок Иф! – Я осторожно открыла дверь.

За ней был серый туман, в котором смутно угадывались черные тени невысоких строений и редких деревьев. Эта монохромная картинка была самым чудесным пейзажем из всех, какие мне доводилось видеть на своем веку!

Крепко сжимая в кулаке верный гвоздь, я тихо сошла по ступенькам, утонула в тумане и на крейсерской скорости пять километров в час поплыла, сама не зная куда.

У меня было ощущение, будто все это происходит не со мной. Словно я попала на другую планету или в телевизор во время показа мистического фильма!

Меня окутывал туман, густой и неоднородно окрашенный: по большей части – серый, а с одной стороны – жемчужно-розовый.

– Там встает солнце! – с неземной тоской изрек внутренний голос.

– Значит, там восток, – попросту сказала я и стала вспоминать карту из буклета, который стащила в чужом отеле, а потом где-то потеряла.

– Если верить твоей памяти, которая вообще-то не заслуживает безоговорочного доверия, Вена находится на северо-востоке страны, – перестав кукситься, ехидно подсказал внутренний голос.

– Хорошо, пойдем на северо-восток, – согласилась я и сориентировалась на розовое.

– Но если ты заберешь слишком круто к востоку, то придешь к словацкой границе, – предупредил внутренний голос.

– Как-нибудь разберусь.

Я двинулась на восток и вскоре уперлась в автомобиль, припаркованный в соответствии с правилами – вблизи домика, но без учета неуклонного курса на восток, то есть поперек моего собственного пути. Обойти машину труда не составило, но, пока я огибала крутую выпуклость капота, мне пришла в голову одна неглупая мысль. Что, если мой похититель или другие обитатели этого странного места пожелают пуститься за мной в погоню? Не подстраховаться ли мне на такой случай? Если я вынуждена путешествовать на двух ногах, то почему другие должны ехать на четырех колесах? Будет как минимум справедливо уравнять наши шансы.

И с помощью своего единственного стального орудия я уравняла их применительно к пяти автомобилям, последовательно встретившимся мне на тридцатиметровой прямой. Я бы и большее количество автотранспорта обездвижила (пробивать шины хорошим гвоздем – занятие несложное и не лишенное своеобразной варварской притягательности), однако туман начал рассеиваться. Все отчетливее проступали силуэты одноэтажных построек барачного типа, кое-где засветились окна, стали слышны звуки, свидетельствующие о том, что я не на Марсе, а в поселении земного типа. Впереди, за углом ближайшего барака, со звоном и гулом ударила в металлическое ведро тугая струя воды, слева зачадил костерчик, донесся бодрый кастрюльный лязг, запахло свежим хлебом. Я с сожалением подумала, что вынуждена буду обойтись без завтрака, спрятала диверсионный гвоздь в карман и поспешила продолжить свой марш на восток.

– Вай! – едва не столкнувшись со мной, ойкнула какая-то тетка в длинном глухом платье и пестром платке на голове.

Я поспешно отскочила в сторону и побежала прочь, пригибаясь и на ходу удивленно думая о том, что австрийская глубинка, оказывается, поразительно похожа на русскую! Домишки тут дощатые, совсем неказистые, как в забытом богом крестьянском хуторе, воду местные бабы носят из-под крана ведрами и одеваются а-ля матрешка.

– Только у наших матрешек платки под подбородком завязаны, а эта как-то по-модному свою косынку намотала, – проявил похвальную наблюдательность внутренний голос.

Я тоже не чужда модных веяний и всяких там гламурных поползновений. Увидев поблизости пару больших платков, беспризорно сыреющих на бельевой веревке, я не смогла оставить их без внимания.

– Неплохая маскировка, – похвалил меня внутренний голос, когда я накинула один на голову, а вторым обернула бедра, соорудив поверх штанов подобие цветастой юбки.

– Алла! Бесмилла! Ильрахман! – пронзительно заныл в тумане высокий мужской голос.

– Это что такое? Неужели утренний намаз? – удивился внутренний голос, продемонстрировав на сей раз похвальную эрудицию.

– Австрия вроде не мусульманская страна? – озадачилась я. – Может, я слишком круто взяла к востоку?

– Так ты иди давай, не останавливайся! – поторопил внутренний. – Австрия это или не Австрия, а надо драпать, если не хочешь оказаться в гареме!

– В таком неблагоустроенном, без газовых плит и водопровода – точно не хочу! – помотала я головой, как лошадь, атакованная мухами, и ускорила шаг.

Идти строго по прямой не получилось. Сначала я вынуждена была обходить глубокий овраг – к счастью, я его вовремя заметила, потому что туман к этому моменту почти полностью рассеялся. Потом пришлось совершить восхождение на большую кучу щебня. Зато с нее мне открылся исполненный романтики вид на окрестные поля и перелески, среди которых серой лентой тянулось шоссе.

– Нам туда! – сказал внутренний голос.

Я сошла с каменной кучи, прохлюпала по сырому лугу, продралась сквозь ольшаник и вышла на дорогу аккурат под указателем «Wienna 26 km».

– Ну вот! До Вены каких-то двадцать шесть километров, – нарочито бодро сказал мой внутренний голос. – Если очень постараешься, то за день дойдешь…

– За какой день? Полярный? – огрызнулась я, с неудовольствием сознавая, что марш-броска не избежать.

– А если очень-очень постараешься, то кто-нибудь тебя подвезет! – закончил внутренний голос.

Я приблизила лицо к полированной металлической «ноге» дорожного знака и с сомнением рассмотрела свое отражение.

– Закрой глаза! – охнул внутренний голос.

Такой страшненькой я себя видела только однажды – в раннем детстве, когда имела неосторожность близко-близко заглянуть в красивый елочный шар. Его зеркально-красный, присыпанный радужной крошкой бочок представил мое симпатичное лицо в виде одутловатой морды лысого хомяка, обреченного на скорую и неминуемую гибель от оспы и краснухи. Ох как я тогда плакала…

Я мужественно сдержала стон и еще раз посмотрелась в кривое зеркало. Даже с поправкой на искажение, объясняющееся скруглением поверхности, вид у меня был жуткий: чубчик всклокоченный, шея поцарапанная, на подбородке кровоподтек. Ногти поломаны, джинсы и курточка все в пыли (опять!), кроссовки в грязи, на дурной голове тюрбан с бахромой, на бедрах шелковая накидка в золотых персидских огурцах… Ну и кто меня такую подберет, кроме санитаров психбольницы?

– Ну и ничего, пешочком так пешочком, – ласково, как умалишенной, сказал внутренний голос. – Пошли, что ли?

Я героически шмыгнула носом, подсмыкнула огуречную юбку и покорно пошла.

8. Алла

– Где? Ну где? Где мы в пять утра отыщем сто тысяч евро? – приставал Зяма, наступая мне на пятки.

Мне было очень интересно, какое время дня мой любимый считает более перспективным для поиска такой значительной суммы, но я смогла удержаться от явно неуместного вопроса. Капитан Кулебякин с грозным сопением целеустремленно шагал к трактиру, я трусила за ним, как верный Пятачок за харизматичным Винни-Пухом, а Зяма шел за нами и ныл, как ослик Иа.

Наш немолодой переводчик Мехти, не выдержав взятого Денисом темпа, отстал от каравана. Отряд в лице его командира Кулебякина потери бойца не заметил: очевидно, наш капитан решил, что все уже сказано, пора переходить от слов к делу, а на этой стадии ему нужны были другие помощники.

– Откройте, милиция! – бухнув кулаком в дверь чужого номера, свирепо рявкнул он.

Дверь открылась и пропустила наружу взлохмаченную светловолосую голову. Узнав Муню, я едва сдержала стон.

– В чем дело? – вежливо, если не сказать – заискивающе, спросил мой роковой блондин.

– Сейчас объясню! – дернув на себя дверь, пообещал Денис.

Он толкнул Муню плечом и прошел мимо него в комнату. В постели, плохо различимой в полумраке, кто-то завозился. Кулебякин бесцеремонно включил свет и сказал нервно пискнувшей Монике:

– Спокойно, гражданка! Это еще не арест.

– Позвольте! – рыпнулся наш с Моникой общий кавалер.

– Не позволю!

Резко обернувшись, капитан прыгнул к Муне, прижал его к стене и бешено прошипел, с ненавистью глядя в изумительные опаловые глаза:

– Ты, гад! Думаешь, я не понял, что это ваша милая компашка грабанула банкомат в том венском банке? И не вы ли обворовали пару «новых русских» в гостинице? А мою дурочку-невесту использовали то как прикрытие, то как наживку! Из-за вас, сволочей, ее ищет вся австрийская полиция!

– Нашу Катю? – бледнея, спросил Муня.

– Нашу Инку! – в три глотки дружно рявкнули Денис, Зяма и я.

– Я же говорил тебе, Эдик, что по паспорту она Индия Борисовна Кузнецова, – произнес спокойный мужской голос в коридоре.

Денис посторонился, пропуская в помещение брюнета Маню.

– Одну минуточку! – прищурилась я. – Денис, ты хочешь сказать, что эти ребята – преступники?

– Еще какие! – подтвердил капитан.

– Кстати, о преступлениях: кто из вас спал с моей невестой? – выпятив подбородок, в высшей степени бестактно и столь же несвоевременно поинтересовался Зяма.

– Это сейчас совершенно неважно! – краснея, храбро сказала я.

– Ты думаешь? – Он притворился удивленным. – А что же, по-твоему, важно?

– Важно то, чему я поначалу не придала значения, а теперь поняла, что зря не придала, – от волнения немного путано объяснила я. – Помните, как мы выезжали из гаража нашего отеля в Вене? Я тогда заметила, что к нашей машине проявлял подозрительный интерес какой-то тип в кожаной куртке. По-моему, он за нами следил.

– Что за тип? – Денис развернулся ко мне, как танковое орудие. – Давай приметы.

– Высокий брюнет в коричневой кожаной куртке, – сообщила я, неотрывно глядя на Маню.

– У меня нет коричневой куртки! – поспешил сказать он.

– Зато у тебя есть длинный черный хвост! – парировала я. – Совсем как у того типа!

Капитан Кулебякин сдвинул прицел своего бронебойного взгляда еще на тридцать градусов и уставился прямо на Маню.

– Мой друг никак не мог следить за вами в Вене, – подал голос Муня. – Он ехал в одной машине с нами, а мы опережали вас на несколько часов!

– Позвольте! – Зяма потер лоб. – Я не очень хорошо помню события вчерашнего вечера, но мне кажется, что среди нас был еще один длинноволосый брюнет. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаешься! – переглянувшись, хором сказали Маня и Муня.

– Я поищу его! – сказал блондин и торопливо вышел из комнаты.

– Кажется, я тоже видел кого-то такого… хвостатого! – задумчиво сказал Денис и дернул себя за волосы.

– Он приехал сюда за нами, точно! – оживилась я. – На своем желтом мопеде!

– Где мопед? – Денис только посмотрел на Зяму, и тот молча выбежал из комнаты.

– Слушайте, я просто уверена, что хвостатый ехал за нами следом! – заявила я. – А еще я практически уверена, что его интересовали не мы, а Инка!

– Объясни, – нахмурился Денис.

– Объясняю. Хвостатый крутился в гараже возле машины, которую арендовала Кузнецова. Преследуя наш автомобиль, он думал, что едет за Инкой. А знаете, почему он так думал?

Никто не издал ни звука, и я ответила на вопрос сама:

– Потому что увидел в нашей машине длинноволосую блондинку!

– На тебе был светлый парик! – Кулебякин шлепнул себя по лбу.

Я кивнула, довольная своей сообразительностью – но не ситуацией в целом.

– А зачем этот тип преследовал вашу подругу? – спросил Маня.

– А зачем ее все преследуют? – Я вздохнула. – Влюбился, наверное. Знойные брюнеты вообще очень любят блондинок. Противоположности сходятся.

– По опыту знаешь? – спросил некстати вернувшийся Зяма.

Я прикусила язычок, а Маня, встревоженный недобрым взглядом моего милого, на всякий случай уточнил:

– Вообще-то, я шатен, и мне больше нравятся рыжие.

– Рыжие-бесстыжие! – Зяма неласково зыркнул на меня и сказал Денису:

– Мопед исчез.

– Сам волосатик тоже! – доложил запыхавшийся Муня. – Я разбудил хозяйку. Она сказала, что этот парень тут вовсе не ночевал.

– Конечно, он ночевал в нашей машине! – Денис, продолжая практику самобичевания, стукнул себя по коленке. – И уехал на ней, прихватив с собой Инку. А мопед свой сначала оставил, а потом забрал, заметая следы.

– В таком случае моя сестрица должна быть где-то недалеко! – рассудил Зяма. – Сколько времени прошло с исчезновения Дюхи? Часа четыре, может, пять, так? Если хвостатый куда-то ее увез, а потом вернулся за мопедом, значит, до места, где он держит Дюху, не больше двух часов пути.

– Предлагаешь пошарить в радиусе трехсот километров? – съязвил Муня.

Чувствовалось, что у них с Зямой возникла стойкая взаимная антипатия.

– Довольно! – стукнув кулаком о ладонь, возвысил голос капитан Кулебякин. – Искать наугад не имеет смысла. Напоминаю, что у нас уже есть договоренность с похитителем: в девять часов утра мы обменяем Инку на сто тысяч евро в условленном месте в центре Вены.

– Вы ведете переговоры с похитителем и соглашаетесь на его условия? Это неправильно, – сказал Муня.

– Я знаю, – буркнул Денис. – Короче, у нас два часа на дорогу и час на то, чтобы приготовить сто тысяч евро. У вас, господа жулики, есть наличные деньги?

– Чуть больше тысячи, – переглянувшись с компаньоном, сказал Муня.

Капитан Кулебякин взглянул на Зяму.

– Аналогично, – хмуро сказал тот.

Денис вопросительно посмотрел на Маню и Муню.

– Две тысячи? Как раз хватит, – ухмыльнувшись, сказал блондин.

Тогда Кулебякин кивнул и скомандовал:

– Зяма, тащи свою торбу!

– Зачем? Там же нет денег!

Я внимательно посмотрела на Дениса, потом на скалящегося, как молодая макака, Муню и все поняла:

– Зато там есть бумага, ножницы, кисти и краски!

И белокурый жулик подарил мне одобрительную улыбку, а его темноволосый подельник по-свойски подмигнул и задушевно спросил:

– Давно не играла в куклы, детка?

Тут вдруг даже суровый капитан Кулебякин улыбнулся и тоже задал мне неожиданный вопрос:

– А знаешь, Алка, какие куклы самые лучшие?

Почувствовав подвох, я замешкалась с ответом. Вот если бы меня спросили об этом лет двадцать назад, я бы без раздумий сказала, что самые лучшие куклы – это самоходные говорящие немецкие пупсы, которых привез двойняшкам из сорок шестой квартиры их папа-дипломат. А теперь…

– Самые лучшие куклы – это те, которые сделаны своими руками! – многозначительно сказал Денис, и Маня с Муней согнулись пополам, заливисто хохоча и показывая шутнику большие пальцы.

– Веселится и ликует весь народ? – укоризненно спросил вернувшийся Зяма.

– Давай сюда все! – Кулебякин забрал у него сумку и принялся вытаскивать из нее разнообразное дизайнерское добро: краски, кисти, губку, пачку бумаги. – А есть чем резать?

– Конечно, вот нож для бумаги, – с достоинством ответил Зяма, вытаскивая упомянутый прибор из внутреннего кармана пиджака.

– А у меня есть маникюрные ножнички! – вспомнила я.

– Кривые? Не годятся. – Маня отрицательно помахал черноволосым хвостом. – Тут нужно ро-овненько резать, строго по линеечке.

– Лучше всего – типографским резаком для бумаги, – мечтательно сказал Муня.

Типографского резака у Зямы не было, так что пришлось нам всем потрудиться. Произведя подсчеты и часто сверяясь с образцом производства Европейского центрального банка, группа компетентных товарищей в составе: заслуженные мошенники разных республик Маня и Муня, а также осуществляющий общее руководство милицейский эксперт-криминалист Кулебякин тщательно разметили белые листы по формату сотенной купюры. Резать бумагу великие комбинаторы предоставили мне (предварительно до противности льстиво отозвавшись о прославленной женской аккуратности). Вторая наша аккуратистка – Моника – ловко формировала из бумажных брикетов и настоящих «стоевровых» купюр денежные куклы, а Зяма с помощью губки и краски мастерски истреблял на их боках предательскую писчебумажную белизну.

Общими усилиями «куколки» у нас получились – просто загляденье, не хуже хваленых немецких пупсов! Придирчиво осмотрев каждую из «десятитысячных» пачек, наш эксперт Кулебякин остался доволен.

В поисках упаковки, наиболее подходящей для дивных рукодельных «кукол», Денис устроил общий смотр всего нашего багажа. В результате я лишилась своего любимого дорожного несессера, все полезное содержимое которого капитан бесцеремонно вытряхнул в наволочку. Позднее я увезла ее с собой, и таким образом постоялый двор лишился одной единицы постельного белья, но это никого из нас не обеспокоило. На фоне успешно завершившегося практического занятия по изготовлению обязательных и необходимых инструментов злостного мошенничества тихая кража никчемной наволочки не тянула даже на мизерное прегрешение.

– Вот теперь и вы, братцы, знаете, что такое настоящая «кукла», – уже в машине академическим голосом лектора сказал нам с Зямой капитан Кулебякин, продолжая безответственно развращать законопослушных граждан.

– «Кукла» – это используемая при различного рода обмане имитация пачки банкнот с помощью стопки резаной бумаги, сверху и снизу которой положены настоящие купюры, – отбарабанила я, показав, что хорошо усвоила урок.

– Садись, пять! – хмыкнул Денис. – Дополнительная информация: нередко «куклами» называют и иные виды имитации ценных предметов. Например, неисправный мобильный телефон с подмененной панелью, заполненные мусором упаковки ценных предметов, выглядящие, как нетронутые, и так далее.

– Как много вы знаете, Дэннис! – простодушно восхитился Мехти.

Мы ехали в Вену на его пикапе, а Маня, Муня и Моника катили за нами следом на своей машине как группа поддержки. Мехти, спасибо ему, согласился поработать у нас шофером за вполне умеренную плату в сто евро.

– Меньше, извините, не могу взять: бензин нынче очень дорог, – извиняясь, сказал добрый дядя.

– Одной сотней больше, одной меньше – это уже неважно, – рассудил наш казначей Зяма. – А в одном «Фольксвагене» вшестером тесновато было бы ехать. К тому же вскоре к нам присоединится освобожденная Дюха.

– Очень на это надеюсь, – пробормотал Денис, погасив сей унылой репликой все оживление, которое вызвала в массах активная подготовка к предстоящей операции.

9. Индия

Никогда прежде я не занималась марафонским бегом и потому не знала, что двадцать шесть километров – это слишком много для нетренированного организма. Даже шесть километров показались мне сверхдлинной дистанцией. Очередной столбик с указателем «Wienna 20 km» я обняла, как родную маму, и, тяжко дыша, со страданием в голосе сообщила человекообразной морской свинке в блестящем металле:

– Я… сейчас… умру…

Отзывчивая свинка плаксиво скривилась, и мы вместе пустили слезу. Она скатилась по неумытой щеке на разбитый подбородок и защипала свежую ссадину едкой солью.

– А, ч-черт! – выругалась я.

Очень хотелось умыться, да было нечем. Я стянула с головы платок и попыталась использовать его как полотенце, но шелковая ткань очень плохо подходила для этой цели.

Пока я елозила скользкой тряпкой по замусоленному лицу, на дороге появился автомобиль. То есть машины проезжали мимо меня и раньше (аж восемь штук за полтора часа!), но я, опасаясь погони, до сих пор не решалась призывно махать им ручкой, а сами они почему-то и не думали останавливаться.

Я быстро присела на корточки и притворилась частью монументального основания указателя, потому что уже не успевала отбежать от дороги и спрятаться за деревом.

Синий пикап несся по трассе со скоростью, которая явно превышала разрешенные сто двадцать километров в час, – словно гнался за кем-то! Поэтому в первый момент он показался мне еще более подозрительным, чем все предыдущие автомобили. Однако уже во второй момент – пикап как раз поравнялся с моим укрытием – я поняла, что непростительно ошиблась: этот неказистый транспорт был самой-самой лучшей машиной в мире, потому что в нем ехал мой самый-самый любимый (на данный момент) мужчина – Денис Кулебякин! Я явственно увидела его знакомый и незабываемый профиль в тот момент, когда пикап с самолетным ревом пронесся мимо моего укрытия, щедро обдав нас с указателем дорожной пылью.

Чихая и вытирая платком наполовину ослепшие глаза, я с треском полезла на дорогу и едва не угодила под колеса другой скоростной машины.

– Пам, пам!!! – возмущенно посигналил ее водитель, обходя меня по длинной дуге.

– Смотри куда едешь, придурок! – в сердцах проорала я и швырнула вслед уходящей машине скомканный платок.

Не думаю, что люди в машине могли услышать мои слова, однако пассажир на заднем сиденье обернулся и заинтересованно прилепил лицо к стеклу. Это была женщина, причем знакомая.

– Моника! Э-ге-гей! Это я!

Я была абсолютно уверена, что подружка Мани и Муни тоже меня узнала. В ответ на мои радостные прыжки она улыбнулась и даже пошевелила пальчиками, посылая мне безмолвный привет.

– Ну слава богу! – Я с облегчением вздохнула и за неимением другого собеседника сообщила своему свиновидному отражению в полированном металле:

– Теперь мы спасены!

Синий пикап и серый «Фольксваген» скрылись за поворотом, но я не сомневалась, что они очень скоро вернутся.

– Просто здесь развернуться нельзя – двойная сплошная линия, – объяснила я настороженно щурящейся свинке и присела у подножия указателя, терпеливо ожидая прибытия спасательного транспорта.

Терпения хватило минут на пять. За это время, по моим прикидкам, пикап и «Фольксваген» свободно могли проехать километров десять. Не могла же двойная сплошная тянуться так далеко? Это же дорожная разметка, а не лыжня снегохода полярников!

– Неужели Моника меня не увидела? – спросила я откровенно встревоженную свинку.

Это был даже не вопрос – так, проверка связи. Свинка, повторяя за мной, отрицательно покачала мордатой башкой.

– Неужели Моника меня не узнала? – спросила я по-другому.

Пессимистичная свинка снова повела тупым рылом вправо-влево.

– Неужели Моника не сказала другим, что она меня увидела и узнала?

А вот это действительно был конкретный вопрос!

– Ну вот что, – озабоченно сказал внутренний голос. – Поскольку в данный момент совершенно непонятно, кто тебе друг и спаситель, а кто враг и губитель, предлагаю не стоять на дороге, как верстовой столб, а где-нибудь спрятаться. Только так, чтобы видеть дорогу! Вдруг они все-таки вернутся…

Я углубилась в лесочек, нашла симпатичный пень, села на него и сквозь редкий штакетник стройных молодых деревьев, едва начинающих зеленеть, уставилась на дорогу. Смотреть там было не на что, поэтому я хлопала ресницами и развлекала себя актуальными мыслями о своей непутевой жизни.

Бурные события последних дней по большей части можно было классифицировать как приключения тела: это его били, роняли, перемещали в пространстве, сжимали в объятиях любви и в тисках смерти, потом снова перемещали, снова роняли и били… Мне подумалось, что пора как-то гармонизировать свое существование за счет столь же увлекательной умственной деятельности.

– Правильно! – горячо одобрил меня внутренний голос. – Сон разума рождает чудовищ! Не хочешь жить в таком кошмаре – включай мозги!

– Внимание, включаю, – сказала я и сосредоточилась.

Как-то в детстве я услышала от мамы (она, как писательница, любит изъясняться метафорами), что жизнь расстилается перед нами не красной ковровой дорожкой, а полосатой шкурой зебры. Мол, когда мы идем по ней, то пересекаем белые и черные полосы поочередно. Тогда я специально нашла в зоологическом атласе фотографию зебры, внимательно рассмотрела ее узорчатую шкуру и, будучи девочкой смышленой, не могла не задаться простым вопросом: обязательно ли мне идти строго поперек разноцветных полос? Нельзя ли проложить свой жизненный путь не прямо, а по сложной кривой, так, чтобы всегда оставаться в пределах петляющей белой полоски?

Очевидно, мне как-то удавалось это делать целых тридцать лет. Конечно, какие-то огорчения и неудачи случались, но в целом моя жизненная полоска имела светлый окрас.

– Не совсем белая, но цвета ряженки! – услужливо подсказал внутренний голос подходящую рекламную фразочку.

И вот теперь я вдруг увязла в самой середине мазутно-черной полосы! Почему? Как это случилось?

– Могу сказать, когда это случилось, – снова ожил внутренний голос. – Когда ты приехала сюда, в Австрию!

Это было бесспорное, но недостаточно конкретное утверждение, и я стала вспоминать, с чего все началось. С моего падения со строительных лесов? Вряд ли. Я ведь не случайно с них свалилась, меня кто-то столкнул. Наверное, он сделал это не без причины. Чем же я провинилась? Какой дурной поступок совершила?

– Ты совершила большую глупость, когда отправилась в это заграничное путешествие, – сказал внутренний голос.

Я не стала говорить, что он повторяется. Теперь я и сама понимала, что судьба посылала множество сигналов, призванных отвратить меня от австрийского вояжа. Меня не пускал в гер-р-ровую заграницу любимый мужчина Денис Кулебякин. Меня запугивала ужасами австрийской жизни заботливая бабушка Екатерина Максимовна. Меня пыталась облапошить с путевками ушлая тетка из турагентства Карина Денисянц – накрутила, зараза, двойную цену за стандартный групповой тур! А я не послушалась Кулебякина, посмеялась над страхами бабули и оставила на бобах хапугу из «Земного шара», отправившись в путешествие по свободной программе.

– Ну последнее вряд ли можно считать глупым поступком, – справедливости ради заметил внутренний голос. – Ведь вы с Алкой сэкономили на этом кучу денег!

Данную похвалу следовало отнести на счет Трошкиной. Это она оказалась достаточно мудрой и проницательной, чтобы сравнить расценки турагентства со стоимостью того же пакета, но приобретенного без посредников. Когда же выяснилось, что Карина Денисянц «по дружбе» предложила нам переплатить по триста евро с носа, обычно кроткая Трошкина не постеснялась закатить грандиозный скандал, отголоски которого звучали даже в самолете: мы летели в Вену одним рейсом с клиентами Денисянчихи и, естественно, не поленились объяснить доверчивым простакам, как их облапошивает бессовестный туроператор.

У нас-то поначалу все шло хорошо и даже замечательно. Гостиница, которую я забронировала через Интернет, оказалась отличной (как, впрочем, и обещала Денисянчиха, поселившая своих баранов в том же самом отеле, только втридорога). Экскурсионную программу мы с Алкой запланировали даже более богатую, чем у клиентов «Земного шара», только реализовать ее не успели. Жизнь неожиданно устроила мне по-настоящему оригинальный тур по чужой стране – с посещением полицейских участков, деревенских трактиров и тюремных бараков.

– Может, имеет смысл подробно вспомнить, что ты делала после вселения в отель, раз уж с гостиницей все сложилось наилучшим образом? – подал идею внутренний голос.

Забросив в номер чемоданы, освежившись под душем и переодевшись, мы с Алкой поехали осматривать достопримечательности в центре города. Полюбовались величественным дворцовым комплексом Хофбург, пошли пешочком к возвышающемуся неподалеку собору Святого Стефана, но по дороге заглянули в кондитерскую, и там Трошкина неосторожно объелась апфельштруделя.

– Вот! – внутренний голос решил, что корень зла найден, и очень этому обрадовался. – Именно с этого момента все пошло наперекосяк!

Это была чистая правда. После пиршества в кондитерской в нашей с Алкой экскурсионной программе произошли серьезные изменения. Мы не поехали, как планировали, в Шенбрунн, чтобы осмотреть летнюю резиденцию Габсбургов. Вместо этого Алка последовательно осмотрела с полдюжины общественных уборных на пути к отелю и на финише основательно припала к удобствам в нашем номере. А я пошла гулять одна.

– С этого места поподробнее! – велел внутренний голос.

Я собралась с мыслями для максимально полного и точного ответа:

– Сначала я взяла такси и поехала на улицу Грюнзингештрассе, чтобы договориться об аренде машины: с учетом огорчительной болезненности Трошкиной мне показалось разумным положить конец нашей зависимости от общественного транспорта. К тому же я очень хотела съездить в Прагу, а Трошкина еще дома в Екатеринодаре прожужжала мне все уши рассказами про чудесное княжество Лихтенштейн, граничащее (какая удача!) с Австрийской Республикой на юго-западе. С машиной у меня ничего не получилось, потому что владельца проката не было дома, но я рассказала о планах автопробега Вена – Лихтенштейн оставленному на хозяйстве щекастому безусому юноше и оставила ему бумажку со своим венским адресом и телефоном. У меня не было уверенности, что юноша понял мою эмоциональную речь, ибо сам он по-русски изъяснялся как годовалый младенец: автомобиль, например, называл смешным словом «бибика». Но, судя по тому, что Зяма, Алка и Денис все-таки получили во временное пользование вполне симпатичную «бибику», я недооценила лингвистические способности великовозрастного младенца.

На углу Грюнзингештрассе и чего-то еще более труднопроизносимого я поймала такси и поехала на самую популярную в Вене торговую улицу Марияхильфештрассе. За полчаса до закрытия ворвалась в самый большой универмаг, но купить ничего не успела, только осмотрелась и приценилась к швейцарским часам на подарок Денису. Вышла из магазина – уже начинало темнеть – и обнаружила, что почти все магазины закрылись. Еще работала какая-то посудохозяйственная лавка, я там немного побродила, но не нашла ничего особенно интересного. Потом присела за столик уличного кафе, неспешно выпила кофе, поглазела по сторонам, на людей вокруг. Люди были как люди, по-моему, все больше туристы, в том числе и наши – я слышала русскую речь. Стемнело, на столиках зажглись свечи в стеклянных бокалах, на улице засияли фонари и вывески, и я раздумала уезжать в отель, как планировала. Я неторопливо прошлась вниз по Марияхильфештрассе – и, видимо, смотрелась на венской улице очень недурственно, потому что какой-то желтолицый иностранный гражданин по собственной инициативе сфотографировал меня своим «Поляроидом» и подарил карточку. Мне стало совсем хорошо, и, вместо того чтобы взять такси, я через пол-Вены пошла в гостиницу пешком.

Я закрыла глаза, вспоминая эту прогулку. Вечер был теплый и очень приятный. Синие сумерки в ущельях между красивыми домами благоухали кофе, ванильными булочками и цветущей сиренью. Я шла куда глаза глядят, повинуясь внутреннему компасу, засматриваясь на памятники и часто щелкая фотоаппаратом.

– Да-да, у тебя ведь был фотоаппарат! – ожил внутренний голос. – И он пропал одновременно с мобильником и деньгами. Наверняка тот, кто организовал полет со строительных лесов, обчистил твои карманы!

Я подняла брови. На меня напал грабитель? Это было вполне возможно, но верить в данную версию не хотелось – просто потому, что именно о такой опасности предупреждала противная Денисянчиха, когда изо всех сил уговаривала нас с Алкой примкнуть к покорному стаду организованных ею туристов. Она с пеной у рта уверяла, что одинокие странствия по самой культурной столице мира до добра не доведут, и пророчила нам с Трошкиной многочисленные страшные несчастья.

Признать, что неприятная особа оказалась лучше меня осведомлена о криминогенной обстановке в прекрасной Вене и совершенно права в своих печальных прогнозах, было выше моих сил. Поэтому я наскоро сочинила более героическую версию:

– А что, если все дело именно в фотоаппарате? Не в том смысле, что кто-то на него позарился – у меня была не самая лучшая камера, устаревшей модели и к тому же с царапинкой на объективе. Но вдруг я по незнанию сфотографировала что-нибудь такое, что нельзя было снимать? Какой-нибудь особо секретный объект, или шпиона за работой, или сладкую парочку прелюбодеев, крайне заинтересованных в сохранении полной секретности?

Я точно помнила, что специально ничего такого не щелкала, снимала исключительно легальные достопримечательности, но что-нибудь особо секретное вполне могло оказаться в кадре совершенно случайно. На заднем плане, например.

– Это не исключено! – поддержал меня внутренний голос. – Судя по фильмам, секретные агенты сплошь и рядом проводят рабочие встречи в парках, скверах, театрах и иных массово посещаемых местах. А в разноплеменной толпе на Марияхильфештрассе запросто могла затеряться целая уйма иностранных шпионов!

Я еще немного подумала. В прозвучавшей версии при всей ее фантастичности можно было найти объяснение и мотивам моего неизвестного похитителя! Положим, я действительно, сама того не заметив, зафиксировала на фотопленке объект или процесс, который кто-то хотел сохранить в жутком секрете. Напав на меня и выпотрошив карманы, этот «кто-то» завладел фотоаппаратом с компрометирующим снимком, но на этом не успокоился и решил выяснить мотивы, которыми я руководствовалась, снимая то, что нельзя было снимать. А как он мог узнать мои мотивы? Только спросив о них меня. Но я-то после удара башкой о землю ничегошеньки о своей прошлой жизни со всеми ее деяниями и прегрешениями не помнила! И что оставалось делать ревностному хранителю страшной тайны? Только ждать, пока память ко мне вернется.

– И в ожидании этого момента держать тебя при себе, – медленно проговорил внутренний голос.

– Так это они! Маня, Муня и Моня! – Я ахнула и в испуге зажала рот ладонью.

Мысли мои поскакали вприпрыжку, как карусельные лошадки.

Маня, Муня и Моня «нашли» меня не случайно – они следили за мной! И в свою компанию взяли отнюдь не из жалости – я просто была им нужна (а я-то все думала – чего они со мной возятся, кормят, поят, танцуют, спать укладывают и в бассейне купают!). И везли меня наверняка не на экскурсию в сказочный Лихтенштейн, а в какое-нибудь мрачное логово на допрос с пристрастием!

Я содрогнулась, вспомнив, что видела в бардачке «Фольксвагена» пистолет. Может быть, эти коварные типы располагающей гражданской наружности даже планировали меня убить?! К счастью, не успели. Неожиданно в деревенском трактире появился мой персональный милицейский ангел-хранитель Денис Кулебякин. Он взял меня под свое теплое крылышко и чудесным образом вернул всю память о былом.

– И тут негодяи поняли, что ты ускользаешь из их преступных лап, и попросту выкрали тебя! – поставил точку внутренний голос.

Однако это было еще не последнее наше озарение. Я сунула руку в задний карман верных джинсов, вытащила квадратик поляроидной фотографии и засмотрелась на него с острым прищуром. В свете новых открытий черноволосая голова, обладатель которой прятался за моей спиной, выглядела далеко не невинно!

– Да-да, очень похоже, что кто-то такой брюнетистый шел за тобой по пятам и в тот момент, когда фотограф щелкнул камерой, резко отклонился, чтобы не попасть в кадр, – согласился со мной внутренний голос. – На снимке остался главным образом взметнувшийся чернявый хвост! Сдается мне, именно этот волосатик спихнул тебя с лесов в понедельник, и он же похитил тебя вчера.

– То есть длиннохвостый маньяк, который меня умыкнул, был совсем-совсем не сексуальный? – Признаться честно, я немножко расстроилась, но вмиг перестала грустить, гениально догадавшись:

– Знаешь, кто мог быть этим несексуальным маньяком? Маня! Точно! Это же он носит длинные волосы, стянутые в «конский хвост»!

Одинаково потрясенные своей сообразительностью и чужой подлостью, мы с внутренним голосом надолго замолчали.

Не выясненным остался еще один вопрос: почему Моника не остановила машину, когда увидела меня на дороге?

– Может быть, она не союзница Мани и Муни, а такая же жертва, как ты? – предположил внутренний голос.

Ни подтвердить, ни опровергнуть эту версию в отсутствие достоверной информации не представлялось возможным, но одно стало абсолютно понятно: оставаться там, где меня видела Моника, опасно.

Я встала с пенька, отряхнула с пятой точки древесную труху, и как раз в этот момент по шоссе в направлении Вены стремительно промчалась хорошо знакомая мне серебристая малолитражка.

– Ты видела?! – моментально взволновался внутренний голос. – Это же наша машина! В смысле, та машина, которую умыкнул твой похититель.

– Надо полагать, он на ней и едет, – рассудила я. – Небось обнаружил, что я сбежала, и ринулся в погоню! Идиот! Дура я, что ли, по шоссе драпать!

Доказывая, что я совсем не дура, я повернулась к дороге задом, к лесной чаще передом и пошла драпать нехожеными тропами.

10. Алла

– Этот? – спросил капитан Кулебякин, непочтительным кивком указав на конную статую.

– Да, – подтвердила я.

– По-моему, он идиот! – сказал Денис.

Я прищурилась, всматриваясь в черты каменного императора, но не заметила на сером с прозеленью лице явно выраженных признаков слабоумия.

– Почему это Иосиф Второй идиот? – наш бывший соотечественник Мехти, успевший адаптироваться на новой родине, обиделся за императора.

– А кто первый? – с интересом оглядываясь, спросил Зяма.

Я по-прежнему не видела поблизости никаких идиотов, если не принимать в расчет самого Зяму, который успел зацепиться взглядом за оттопыренный зад пышнотелой туристки и пустил слюни, как самый настоящий слабоумный. Чтобы отвлечь легкомысленного милого от созерцания чужих форм, я попыталась заинтересовать его рассказом об архитектурных достопримечательностях и затарахтела, как заправский экскурсовод:

– Мы с вами находимся на площади Йозеф-плац в Хофбурге. Этот величественный дворцовый комплекс является резиденцией австрийских правителей со времен Фердинанда Первого.

– Так это он первый? – уточнил Зяма, продолжающий считать коронованных идиотов.

– К черту Фердинанда! – сердито бросил возмутительно некультурный Кулебякин. – Ты, Алка, скажи лучше, сюда можно заехать на машине?

– Можно проехать во-он в те ворота, но это только если строго по делу, – ответил за меня Мехти. – К президенту Австрии на огонек или какую-нибудь важную презентацию. Видите, возле львов машины стоят?

Мы дружно отвернулись от несправедливо обруганного императора, чтобы посмотреть на львов и машины. Четыре черных «Мерседеса» представительского класса Кулебякина не заинтересовали.

– Нет, – сказал он, покачав головой. – Наша лягушонка в другой коробчонке приедет, попроще. А еще вернее – придет пешком. И это хорошо.

– Почему? – спросила я.

– Потому, что на такой большой площади этот идиот будет как на ладони, – медленно поворачиваясь и сканируя внимательным взглядом панораму, ответил капитан. – Вот дурак-то! Сам назначил встречу в таком месте, где его взять к ногтю – как раз плюнуть!

– Слушай, давай без метафор! – начиная сердиться, попросила я. – Я не пойму, это хорошо, что Инкин похититель идиот, или плохо?

– Для нас это хорошо, – сказал Денис, по-свойски подмигнув скульптурному императору. – Площадь огромная, движение на ней в основном пешеходное…

– И еще гужевое! – подсказал Зяма, улыбнувшись девицам, прокатившим мимо нас в конном экипаже.

– Главное, что автомобилей нет, – отмахнулся Кулебякин. – Наш идиот придет на своих двоих и уходить будет таким же макаром. Мы с Зямой оба бегаем быстро, и далеко он не уйдет, тем более что будет на этом газоне как на ладони. А в окружении этих замечательных дворцовых сооружений – как в коробочке.

– Смотри, тут два выхода! – предупредила я.

– Один перекроет Зяма, другой – ты.

– Я?!

Свое активное участие в спецоперации я не планировала.

– Не дрейфь, Алка! – Денис хлопнул меня по плечу. – На всякий такой случай мы будем вооружены и очень опасны. У меня в сумке есть два баллончика, я с тобой поделюсь.

– А какое у них содержимое – нервно-паралитическое или слезоточивое? – уточнила я.

– Ни то, ни другое, – легко ответил Зяма. – Содержимое у них красное и желтое. Это не с газом баллончики, а с краской! Но если кому-нибудь прыснуть прямо в лицо, то эффект, я думаю, будет некислый.

– Хорош болтать, – перебил его Кулебякин. – Слушай мою команду: Зяма, ты дежуришь под той аркой. Алка, ты стоишь у ворот. Придумайте себе невинное занятие и притворяйтесь, что заняты своими делами, но незаметно поглядывайте на меня. Я жду нашего идиота у подножия памятника. Он появляется либо один, либо с Инкой. Если один – я отдаю идиоту чемоданчик, остаюсь на месте и жду Инку. Но вы начинаете преследование сразу же: важно, чтобы нас не надули. Будет очень плохо, если гад и Инку нам не вернет, и сам скроется в неизвестном направлении.

– А что, если он сразу придет вместе с Дюхой? – спросила я.

– Это крайне маловероятно, если только этот тип не круглый идиот.

– И все-таки?

– Ну если он такой дурак, что отдаст заложницу, не забрав сначала выкуп, то мы его и жалеть не будем ни капельки! – Капитан Кулебякин нехорошо усмехнулся. – Инку заберем, денег не дадим и еще по шее накостыляем так, что век помнить будет!

– Командир, а что будем делать мы? – поиграв мускулами, спросил белокурый викинг Муня.

Чтобы не видеть этой демонстрации силы и удали, я отвернулась.

– Вы трое и еще Мехти: разделитесь на пары и займите места на внешнем периметре.

– Это значит – с той стороны ворот? – славный дядька Мехти кивнул и заторопился. – Кто со мной в паре, пойдемте!

– Все, рассредоточились и ждем в полной боеготовности! – Денис похлопал в ладоши, как крестьянка, разгоняющая гусей. – Без четверти девять, до условленного часа осталось пятнадцать минут!

– Держи, милая! – торжественно сказал Зяма, вручая мне баллончик для разрисовывания стен и заборов. – Береги себя!

– Держи, Денис! – сказала я, неохотно отдавая Кулебякину свой любимый несессер, набитый деньгами и подкрашенной бумагой. – Береги его!

– Держи себя в руках, Алка! – оценив мою плаксивую интонацию, сказал Денис. – Береги нервы!

– Поздно, – пробурчала я, с баллончиком в кармане направляясь в сторону шлагбаума, который как раз поднялся, пропуская очередной пижонский «Мерседес».

– Эй! – позвал Кулебякин.

Я оглянулась.

– И за Манями с Мунями присматривайте! – негромко сказал он. – Не очень-то я доверяю этим деятелям.

11

– Привыкаешь? – Вальтер мимоходом похлопал новенького по плечу, сел на свое место и первым делом сунул в рот конфету.

– Спасибо, все хорошо, – вежливо сказал Фриц, подумав, что его старший коллега недостаточно ответственно подходит к работе.

Чего стоит одна его привычка постоянно жрать на рабочем месте! За время дежурства Вальтер успевал выпить десять чашек кофе и съесть коробку шоколада. Неудивительно, что он такой толстый – форма на нем по швам трещит.

Фриц представил, как ладно и аккуратно будет смотреться в форме он сам, и улыбнулся.

Фрицу Борману нравилась его новая работа в дворцовом комплексе Хофбург. Он находил ее интересной, почетной и общественно важной. Не такой, конечно, почетной и важной, как работа самого президента, но по-своему тоже значительной. Было приятно сознавать, что безопасность сотен и тысяч людей не в последнюю очередь зависит от зоркости и внимательности Фрица Бормана – маленького человечка, часами просиживающего у большого экрана.

– Ну что тут у нас нового, интересного? – Вальтер потер руки и потянулся за чашкой.

– Все спокойно, – коротко ответил Фриц.

Устраивать нерадивому коллеге увлекательную видеоэкскурсию он не собирался. Пусть сам смотрит!

– Ух, какая шикарная попа! – весело восхитился Вальтер и увеличил изображение с камеры номер восемь на весь экран.

Фриц поморщился. Шикарную попу в правом нижнем углу монитора он наблюдал уже минут двадцать. Ее раскрепощенная обладательница уселась на газон с бутылочкой колы в одной руке и книжкой в другой, даже не подумав о том, какой пикантный вид откроют камере ее приспущенные джинсы. Похоже, нижнего белья на любительнице газировки и беллетристики вообще не имелось: пухлые полушария в джинсовом полукружье были выставлены на всеобщее обозрение, словно бюст в декольте. В отличие от жуира Вальтера Фрица это зрелище не радовало. Оно отвлекало его от наблюдения за происходящим на других участках.

Сердито покраснев, Фриц заставил себя оторваться от созерцания нижнего декольте и увел взгляд максимально далеко от него – по диагонали в левый верхний угол. Камера номер один показывала шлагбаум и участок подъездной дороги вблизи него. В трех метрах от шлагбаума в тоннеле, образованном монументальной аркой, опять сидел чумазый пацан с гармошкой, терзающий слух посетителей варварскими славянскими мелодиями. Поблизости крутилась невысокая худощавая особа, вид которой показался бдительному Фрицу подозрительным.

– Что она там делает? – пробормотал он вслух.

– Кто, где? – Вальтер, чавкая, уменьшил попу на экране и заворочал головой, просматривая все восемь картинок.

Фриц не ответил. Привстав на стуле, он с нарастающим подозрением присматривался к девице в тоннеле.

Фриц проходил под этой аркой дважды в день и прекрасно знал, что любоваться там особо не на что. Другое дело – проход на противоположной стороне, там действительно красота необыкновенная, чего стоит один только каменный балдахин, не отличимый от настоящего! А тут что? Стены и колонны – все ровное, серое.

– А что это у нее в руке? – спросил вдруг Вальтер.

– Боже! Это же баллончик с краской! – ахнул Фриц.

Он сразу же понял, почему эта худышка застряла среди серого: явно собралась расцветить окружающую действительность по собственному вкусу!

– Нужно сообщить охране! – выронив недоеденный батончик, распорядился Вальтер.

Пальцы Фрица запрыгали по кнопкам, а взгляд – по экрану.

– Есть еще баллончик! – заметил он. – У мужчины на другой стороне площади!

– К черту баллончики! Смотри по центру! Шестая камера! – выкрикнул Вальтер. – Что происходит?

Фриц посмотрел и встревожился по-настоящему. У основания величественной конной статуи высился здоровенный, под два метра, зловеще мрачный тип с военной выправкой, армейской стрижкой и подозрительным чемоданчиком в правой руке. На запястье левой у типа блестел хронометр, на который он смотрел почти неотрывно, явно ожидая некоего судьбоносного момента.

Вокруг монумента на просторном зеленом газоне бегали дети с ракетками, сидели студенты с книжками и семейные группы с корзинками для пикника. Каждый по-своему отдыхал, все наслаждались теплым солнечным днем. Один лишь здоровяк с чемоданчиком совершенно явно игнорировал прелесть венской весны и не тяготел к безмятежной расслабленности. Напротив, он выглядел напряженным, как туго сжатая пружина, и в целом имел такой вид, словно для него высшим наслаждением было бы присутствие на публичной казни в статусе исполнителя приговора.

– Охрана! Охрана! – позвал впечатленный увиденным Вальтер. – Внимание на парня у памятника! Он открывает чемодан! Что в нем?!

– Увеличиваю! – сказал Фриц, дистанционно направляя камеру слежения на подозрительный объект и максимально приближая его.

– Что, что там?! – истерично дернулся Вальтер.

– Да отойди же ты! – сквозь зубы прошипел Фриц в затылок остолопа, крайне неудачно остановившегося прямо напротив мрачного типа и загородившего собой весь вид на чемоданчик.

Словно услышав его, остолоп резко оглянулся, взметнув хвостом из длинных черных волос.

– Ну и морда! – ахнул Вальтер, разглядев горящие черные глаза, горбатый нос и сросшиеся брови. – Чисто ближневосточный террорист!

Фриц покосился на картинку с камеры номер два: к подозрительным типам, на ходу запуская руку под пиджак, торопился охранник в штатском.

– Что они делают? – продолжал истерить толстый Вальтер.

Здоровяк поставил свою ручную кладь на землю и попятился на несколько шагов. Черноглазый, наоборот, быстро приблизился к чемоданчику, подхватил его, тоже попятился и с расстояния в несколько метров перебросил здоровяку какой-то небольшой предмет. Фриц его не разглядел, но успел заметить острый металлический блеск. В следующий миг черноглазый с чемоданчиком опрометью путился бежать в одну сторону, а здоровяк, секунду помедлив, – в другую.

Охранник в штатском, не дойдя до памятника, остановился и завертел головой, не зная, кого преследовать.

– За чемоданчиком двигай! – в один голос крикнули ему Фриц и Вальтер, от волнения забыв, что их никто не услышит.

Но охранник рассудил точно так же и устремился за черноволосым.

12. Алла

Я очень ответственный человек. Сказано глядеть во все глаза – я и смотрю в оба, да еще чакру распахиваю во всю ширь. А еще я очень люблю свою единственную подругу, непутевую дурочку Кузнецову. Поэтому все приказы нашего командира Кулебякина готова была и выполнить, и перевыполнить.

Жаль только, что мне никто не сказал, откуда появится Инкин похититель. Боясь его пропустить, я вертелась, как святой столпник в экстатическом молитвенном кружении, и неизбежно привлекала к себе внимание.

Чтобы хоть как-то оправдать свое необычное поведение, я стала пританцовывать и негромко напевать:

– Харе, Кришна! Харе, харе! – и за неимением четок, бубнов и колокольцев трясла, как погремушку, Зямин баллончик.

Организованные туристы, проходя мимо меня, перестраивались в колонну по одному и прижимались к стеночке, а неорганизованные останавливались, чтобы посмотреть и послушать. Парнишка, тягомотно наигрывающий на гармошке «Ой, мороз, мороз!», начал сбиваться с ритма.

– Акапулько, ай-ай-ай-ай! – забубнила я, когда мне надоело петь про Кришну и его харю.

Какая-то добрая старушка бросила к моим ногам звонкую монетку.

– О-о, кокоджамбо! – благодарственно пропела я ей, заходя на очередной виток.

– Эй, ты, скаженная! – недоброжелательно окликнула меня дородная тетка, фальшиво подпевающая гармонисту. – Шла бы ты гарцевать куды подале!

Я дружелюбно улыбнулась ей, но в ответ услышала неласковое:

– Смеешься, падлюка? Щас плакать будешь!

– Плачь, плачь! Танцуй, танцуй! Беги от меня – я твои слезы! – уловив подсказку, затянул гармонист, но его завывания по-прежнему никого не интересовали.

Мои мексиканские напевы звучали не в пример бодрее!

Поворачиваясь вокруг своей оси, я поочередно видела то Маню с Моней – они сидели на каменном парапете красивой чугунной ограды и вполне убедительно изображали милующуюся парочку, то Зяму. Мой собственный милый стоял под аркой на другой стороне площади и убедительно изображал самого себя – гениального до идиотизма художника Казимира Кузнецова. С преувеличенным восхищением рассматривая внутреннее убранство каменного тоннеля, он делал зарисовки на манжетах и смотрелся при этом почти так же глупо, как я. Не скрою, это здорово утешало.

Вид на подножие памятника, где остался Кулебякин, то и дело закрывали дети, занятые подвижной игрой с подобием бумеранга. Пластмассовая кривулька, которую они запускали, летала по непредсказуемой кривой, обеспечивая эмоциями и синяками как игроков, так и посторонних граждан. Я все ждала, что кто-нибудь из взрослых оценит повышенную травматичность веселой игры и угомонит резвых деток, но их родители демонстрировали спартанскую выдержку, которую у нас в России назвали бы пофигизмом. Дениса за бегающими и прыгающими чертятами я видела плохо, но это меня не особенно волновало. Капитан Кулебякин – не тот человек, о котором имеет смысл сильно беспокоиться в ходе проведения специальной операции.

Самым слабым звеном в нашей команде я самокритично считала себя. Именно это заставляло меня напрягать все силы – и душевные, и физические. Как бывшая отличница, я не могла допустить, чтобы операция по освобождению Кузнецовой провалилась по моей вине, и ради нашей победы я готова была на все. Если бы я знала песни японских камикадзе, то распевала бы именно их.

Занятая вокально-хореографическими упражнениями, момента передачи чемоданчика я не увидела, а Зяминых сигнальных криков не услышала. И парня, бегущего прямо на меня, опознала как нашего врага только по своему чемоданчику.

Не узнать эту ручную кладь я не могла. Чудесный несессер из кожи кенгуру я купила в Сиднее, куда ездила получать наследство покойной мамочки,[1] за двести австралийских долларов, которые почти вдвое дороже привычных нам американских. Двухсотдолларовый кенгуриный чемоданчик напоминал мне о мамуле и тем самым представлял собой как материальную, так и духовную ценность. Ради спасения Кузнецовой я согласилась пожертвовать этим сокровищем, но недооценила своей к нему привязанности.

Увидев священный для меня чемоданчик в лапах грязного негодяя, я преисполнилась праведного гнева. Он дополнил и переполнил мою решимость идти, если понадобится, на смертный бой, так что я ни секунды не раздумывала, как мне поступить. Оборвав на пронзительной высокой ноте героическую песню про Акапулько и ай-яй-яй-яй, я отважно шагнула навстречу преступнику, вскинула, точно дуэльный пистолет, Зямин баллончик и выстрелила из него прямо во вражью морду!

Мой любимый дизайнер был неточен в определении цвета краски, она оказалась не просто желтой, а золотой. Пока я давила, как на гашетку, на кнопку распылителя, меня посетила несвоевременная мысль – надо будет спросить у Зямы, не имел ли он благородной цели принять участие в золочении величественных венских памятников. Его баллончик стал бы для этого идеальным инструментом! Банальное, в общем-то, лицо преступника под воздействием чудо-краски моментально приобрело такую сияющую красоту и внушительность – куда там посмертной маске Тутанхамона!

Воняла, правда, эта золотая дрянь – будь здоров! Даже я расчихалась, а мой златолицый враг и вовсе одурел. Он взвыл (и тут я ловко позолотила ему гланды), захлебнулся краской и эмоциями, выронил чемоданчик, схватился за лицо и завертелся волчком точно так же, как совсем недавно это делала я сама. Только что про Акапулько не распевал (хотя «ай-ай-ай-ай» в его вое угадывалось отчетливо).

Про чемоданчик негодяй совсем забыл, а зря! От удара о мостовую тот открылся, и из него высыпались пачки денег – с виду совсем как настоящие!

– Ой, сынку! – истошно завопила мамаша гармониста. – Що робится! Як воны цей дуре подають! Ты тильки побачь, скильки грошей!

А сынку уже не просто смотрел на гроши, а пачками выхватывал их из-под ног рыдающего Тутанхамона.

– Гля, братва, бабло! – радостно вскричал густой среднерусский бас в накатившей на нас группе туристов.

Через пару секунд моего златомордого противника уронили на землю, после чего в радиусе двух метров вокруг меня двуногих прямоходящих граждан не осталось. Одна я торчала посреди коленопреклоненной толпы, окаменевшая, точно идол.

Ловко перепрыгивая через согнутые спины, справа от меня промчался Маня. Это вывело меня из оцепенения.

– Чемодан хоть отдайте, ироды! – вскричала я, выдергивая из гущи тел пустой помятый несессер.

В тоннель с топотом влетел приличный с виду мужик в цивильном костюме. Он орал по-немецки и размахивал каким-то значком. Я сообразила, что подоспел полномочный представитель службы охраны общественного порядка, и поняла, что мне пора удаляться. Как говаривал Вильям наш Шекспир – мавр сделал свое дело, мавр может уходить!

Не было сомнений, что охрана не промахнется и обязательно задержит моего златолицего Тутанхамона. Ведь, пока его не умоют растворителем, он будет воистину ярчайшим представителем преступного мира!

Я поскорее выбралась из толпы и во все лопатки припустила вслед за Маней.

Брюнет бежал быстро, и я старалась от него не отставать. Это была реальная задача, потому что Маня расчищал мне фарватер.

Как ураган (два урагана!) пронеслись мы через всю площадь, с гулким топотом промчались по тоннелю, вылетели на следующую площадь, обогнули просторную яму с виднеющимися в глубине ее остатками древних стен и побежали по пешеходной улице. Средняя скорость фланирующих по ней была гораздо ниже нашей, поэтому я то и дело задевала кого-то локтями и извинялась:

– Сорри! Сорри! Миль пардон! Простите!

– А что, «Динамо» бежит? – безошибочно угадав во мне соотечественницу, насмешливо крикнул какой-то парень с гитарой.

– Все бегут! – узнав цитату, машинально ответила я.

Бежали действительно не только мы с Маней: в полусотне метров впереди во все лопатки чесали Денис и Зяма. Я поняла, что Маня следует за ними.

Впереди возвышался величественный и прекрасный собор Святого Стефана, но не он был целью нашей высокоскоростной экскурсии. Неожиданно Денис круто свернул в переулок, и все остальные последовали его примеру. Приблизившись, я увидела, что опередившие меня мужчины сгруппировались у небольшого автомобиля. Маня дергал дверцу, рискуя вырвать ее с корнем, Зяма влип лицом в стекло, всматриваясь в сумрак салона, а Денис гремел ключами и преуспел больше всех.

– Инна! – позвал он, открыв дверцу и занырнув в нее до половины. – Вот скотина!

Я было удивилась, что капитан так грубо зарифмовал имя любимой девушки, но оказалось, что ругательство адресовано вовсе не ей. Кулебякин вынырнул из авто, хлопнул дверцей так, что машинка закачалась, и побежал в обратном направлении быстрее прежнего. Удивленно переглянувшись, мы поспешили за ним.

– А в чем… собственно… дело? – в три приема выдохнула я на бегу.

– В обмен на деньги… этот гад… отдал ключи от машины, – с такими же паузами ответил мне Зяма. – А Дюхи там нет!

Я уже не могла бежать и остановилась, шатаясь и держась за бока. Добрый Зяма затормозился и помог мне удержать равновесие. Мы застыли посреди улицы подобием скульптурной группы и перекрыли движение редкому транспорту.

– Би-бип! – послышалось сзади.

– Уйдем с дороги.

Зяма оттащил меня в сторону, и мимо нас шустро прокатилась знакомая серебристая машинка.

– Не понял? – Милый удивленно взглянул на меня. – В ней же никого не было!

– О господи! – ахнула я. – Неужели Тутанхамона не повязали и он сбежал?!

Зяма поглядел на меня, как на ненормальную, но я не стала терять время на объяснения. Презрев колотье в боках, я опрометью припустила в Хофбург.

Напрасно я беспокоилась: наш златолицый враг никуда не делся. Он по-прежнему пребывал в тоннеле у шлагбаума, к которому его прижал разъяренный Кулебякин. Судя по колебаниям полосатого бруса, капитан размеренно колотил Солнцеподобного о шлагбаум, в прямом и переносном смысле выбивая из него признательные показания. Стоящий рядом охранник так же размеренно открывал и закрывал рот, но в происходящее не вмешивался – не иначе не мог определить, кто тут наиглавнейший нарушитель закона и порядка.

Вытряхнув Тутанхамона, как половик, Кулебякин сбросил его на руки охраннику, повернулся и пошел нам навстречу.

– Что?! – в один голос спросили мы с Зямой.

Денис, не ответив, протолкался между нами, доплелся до газона, уронил себя на травку и обхватил голову руками.

– Что с Дюхой? – дрогнувшим голосом спросил Зяма.

– Он не знает, где она, – глухо ответил Кулебякин. – Этот идиот думал, что нам нужна машина и собирался вернуть за выкуп именно ее! А Инку он похитил случайно – принял ее, придурок, за меня!

– Как это он перепутал? – резонно, но не своевременно удивился Зяма.

– Было темно, а Инка высоченная, как иной мужик, да и одета, с точки зрения нашего турецкоподданного, совсем не по-женски: куртка, джинсы, кроссовки.

– И еще она надела твою приметную белую кепку с олимпийскими блямбами! – вспомнил Зяма. – И свои длинные волосы под нее спрятала!

– Короче, когда похититель понял, что украл не меня, было поздно – он уже привез Инку в свою деревню. И запер ее там в каком-то бараке!

– И? – мужаясь, пискнула я.

Похоже было, что сейчас Денис скажет: «И барак сгорел дотла» или «И барак черти унесли».

– И она оттуда сбежала! – сказал он.

– Фу-у-у! – дружно выдохнули мы с Зямой.

– Так что ж убиваешься? – с облегчением засмеялась я. – Сбежала – значит, найдется!

– Так он уже искал! – Денис кивнул в сторону Тутанхамона, плененного охраной, и сплюнул на газон.

Неслышно подошедшая Моника о чем-то спросила меня по-немецки.

– Нихт ферштеен, – машинально ответила я.

– Моничка спрашивает, почему ваш друг так горюет, – перевел Маня.

– Наш друг боится, что потерял свою невесту, – удрученно сказала я, и он перевел мои слова для Моники.

Она неожиданно разразилась длинной фразой, и Маня, отвернувшись от меня, включился в оживленный разговор. Я уловила пару знакомых имен – Катя и Инна. Они повторялись неоднократно, и это меня сильно заинтересовало. Забыв о своем желании держаться подальше от рокового блондина Муни, я потянула его за рукав, заставила обернуться к Моне и Мане и с подозрением спросила:

– О чем это они говорят?

Денис поднял голову и тоже прислушался, а через минуту вскочил на ноги и заключил в объятия взвизгнувшую Монику.

– И этот человек называл ветреным меня?! – искренне возмутился Зяма. – Мы ведь еще даже не уверены, что Дюха совсем пропала!

– Похоже, она уже нашлась, – улыбаясь, сказал нам Маня. – Моничка видела ее сегодня утром на дороге и запомнила, в каком именно месте.

– А почему сразу не сказала?! – рассердился любящий брат Кузнецовой.

Маня пожал плечами, усмехнулся и понизил голос до шепота:

– Видите ли, Моничка не равнодушна к Муне и всеми силами борется за свою любовь. А ваша подруга внушала ей серьезные опасения. Моничка же не знала, что наша Катя… то есть ваша Инна выходит замуж за Дэна. Наша Моня думала, что у Инны роман с Муней!

– С чего это ваша Моня так думала? – удивилась я.

– Ну… Просто эту ночь Муня провел не с ней, – смущаясь, объяснил Маня.

– Ой! – виновато сказала я и прихлопнула открытый рот ладошкой.

Последовавший разговор с Зямой мне не хочется вспоминать.

Мехти с его пикапом куда-то пропал, даже не истребовав с нас обещанные сто евро – не иначе решил, что иметь дело с такими психами себе дороже. Едва вернувшуюся серебристую машинку вообще угнали, и пришлось нам ехать на «Фольксвагене» вшестером.

Мне было очень некомфортно: пришлось делить заднее сиденье с Зямой, Денисом и Муней, а они все парни крупные, так что я получила в свое распоряжение даже меньше четвертушки дивана. При этом ревнивец Зяма никак не мог допустить моего соседства с Муней, поэтому они с Денисом взяли меня в клещи. Муню же запихали в угол, и мстительный Зяма при каждом удобном случае толкал его то локтем, то коленом. В общем, я с огромным нетерпением ждала нашего прибытия на место и выхода на оперативный простор.

Моника, с удобством устроившаяся на переднем сиденье, измотала всем нервы классической игрой в «помню – не помню». Ее девичья память сохранила колоритный образ Кузнецовой, замотанной в разноцветные тряпки и приплясывающей на обочине шоссе вблизи дорожного указателя, однако она никак не могла вспомнить, что именно было написано на знаке. В результате мы тормозили у каждого встречного столба. Уверена, что никогда прежде дорожные указатели Австрии не подвергались такой тщательной ревизии!

И ведь мы не просто изучали надписи на табличках! Мы останавливались и выпускали из машины нашего эксперта-криминалиста Кулебякина. Он рысью пробегал по окрестностям в поисках следов недавнего пребывания Кузнецовой, ничего такого не находил и возвращался в машину, где первым делом теснил, как поршень, соседей по диванчику, успевших распространиться на свободное место. Через час после нашего стремительного старта из Хофбурга мои бока болели так, словно их намяли в уличной потасовке.

Короткими переездами от столба к столбу мы медленно удалялись от Вены. Помимо боли в намятых боках, меня все сильнее мучило подозрение, что Кузнецова не сумела наследить в достаточной степени, чтобы это стало заметно. Однако я совершенно напрасно сомневалась в остроте глаз и профессиональной компетенции нашего следопыта!

– Он сделал это! – вскричал Зяма, наблюдавший за очередной вылазкой Кулебякина.

Денис сошел с обочины в подлесок, склонился над трухлявым пнем, точно заботливая мать над колыбелью младенца, и что-то такое с этим пнем делал – то ли пылинки с него сдувал, то ли ворсинки с него снимал.

Всей толпой мы вывалились из машины и затопали в подлесок, но Кулебякин страшным голосом заорал:

– Назад! – И я так проворно попятилась, что чуть было не попала под машину.

– Что там? Что ты нашел? – вытягивая шею, как голодный жираф под особо рослым баобабом, крикнул Зяма.

– Много чего, – ответил Денис, заворачивая в бумажку какую-то ниточку.

Ее Моничка уверенно опознала как фрагмент бахромы с Инкиного платка. Помимо ниточки, на самом пеньке и вблизи него обнаружились следы Инкиных ног, рук и даже зада, отпечаток которого в древесной трухе Кулебякин осмотрел с особой нежностью.

– Туда! – постановил наконец наш командир, широким жестом указав направление в глубь леса.

– Рота, за мной! – воодушевленный Зяма первым вломился в ольшаник.

Я не знаю, сколько человек в нормальной роте, но уверена, что мы шумели за целый полк. Мы кричали: «Инка, ау!», «Кузнецова, где ты?», «Дюха, мы идем к тебе!» и просто «Эге-гей!» Лесные звери разбегались от нашего ауканья и эгегейства, как от пожара: я лично видела стремглав бегущего зайца, а Моня едва не наступила на змею. После этого громкость производимого нами шума увеличилось как минимум вдвое: мы с Моничкой так завизжали, что с дуба, благополучно пережившего зимние ветра, осыпались последние прошлогодние листья, а ворона с ближайшего дерева не просто улетела – ушла в зенит, как ракета «земля-воздух».

Крича, вопя, шурша и топая, мы сначала поднялись на вершину поросшего лесом холма, а потом спустились с него к ручью и там увидели умилительную картину.

На мшистом стволе поваленного дерева сидела, свесив ножки над журчащей водицей, наша дорогая и любимая Индия Борисовна Кузнецова. На плечах у нее была персидская шаль, на голове веночек из желтых одуванчиков, на щеке царапина, на подбородке синяк. В одной руке прелестная дева держала колючую ветку шиповника, а другой обрывала и метала в рот сморщенные бурые ягоды.

– Привет! – спокойно сказала она, когда мы вывалились из кустов и закачались над обрывом – помятые и недоверчиво помаргивающие, как весенние медведи. – Вы поесть не принесли?

– Поесть? Нет, – растерянно ответил Кулебякин и помог любимой девушке спрыгнуть с бревна. – У меня только попить…

Зяма, растроганно шмыгая носом, открыл сестричке свои братские объятия, но Кузнецова проскользнула у него под локтем и с ходу вступила в контакт с Маней: двинула его кулаком в живот, а потом еще саданула ребром ладони по затылку!

Конечно, когда мы общими усилиями смогли убедить нашу боевую подругу в том, что длинноволосый брюнет Маня вовсе не тот хвостатый гад, который принес ей столько неприятностей, Инка извинилась за свою хулиганскую выходку. Но мне показалось, что желание бить морды у нее не прошло. Кузнецова чувствовала себя глубоко оскорбленной тем, что в прославленной Вене на ее долю выпало столько страданий, и жаждала посильно отравить радость жизни всем окружающим. Она так капризничала и вредничала, что Денис не придумал ничего лучшего, как применить проверенное веками и народами простое средство. Он аккуратно перелил в глотку любимой девушки содержимое своей фляжки, и обратный путь в столицу Австрийской Республики мы проделали в условиях ужасающей и беспрецедентной тесноты: на коленках всех четырех пассажиров заднего диванчика возлежала безмятежно похрапывающая Кузнецова.

13. Индия

– Итак, давайте все-все проясним, – предложила Трошкина, ерзая на стуле, как отличница, изнывающая от желания показать полноту своих знаний.

– Да, хорошо бы прояснить, – без энтузиазма согласилась я, держась за голову, в которой прочно установилась беспросветная облачность.

– Выпей чаю, милая. – Денис заботливо подвинул ко мне чашку.

– Вечерний чай в кругу семьи! Какая прелесть! – с умилением сказал Зяма и хорошенько приложился к пиву.

Мы сидели в полутемном ресторане отеля, игнорируя взгляды официантов, которым мы мешали сервировать столы к завтраку. Был девятый час вечера, кухня давно закрылась, но чаю мне все-таки дали. Зяма принес себе и Алке напитки из бара, а Денис вообще ничего не пил. По-моему, он был пьян от счастья.

– Конечно, все хорошо, что хорошо кончается, но хотелось бы понять весь сюжет, – не унималась любознательная Трошкина. – Вот, к примеру, Маня, Муня и Моня – они у нас кто?

– Кто у тебя Маня, мы уже уяснили, – очень язвительно сказал Зяма.

Алка сердито покраснела, но не успокоилась:

– Маня, Муня и Моня – обаятельные мошенники, так?

– Втянувшие нашу Инку в свою преступную деятельность, – вздохнул Денис. – Впрочем, мы им это простим – за содействие, оказанное правоохранительным органам в ходе поимки настоящего преступника.

– А настоящий у нас кто, мы уже знаем? – спросила я, морщась и массируя виски.

– Знаем, – кивнул Денис. – Селим Джафар-оглы, двадцатитрехлетний рабочий-строитель, турок, проживающий в Австрии.

– О! – сообразила я. – Вот почему в тумане кричал муэдзин и шныряли женщины в длинных платьях и головных платках! Он привез меня в какое-то турецкое поселение!

Кулебякин кивнул.

– А чего это турки взъелись на нашу Дюху? – удивился Зяма. – Дюха! Что плохого ты сделала австрийским туркам, признавайся? По примеру пращуров-казаков написала хамское письмо турецкому султану?

– Инночка ни в чем не виновата. – Денис покачал головой и ласково погладил мою руку. – Это все злой рок.

– В Турции говорят – «кисмет»! – влезла с репликой чересчур умная Трошкина.

– Вот, читайте. – Кулебякин достал из кармана многократно сложенную газетку, развернул ее и положил на стол. – Мне это дали коллеги в полиции.

– Читать, говоришь? Ну спасибо! – ехидно молвил Зяма. – Извини, но тут по-немецки написано, и я лично ничего не понимаю.

– А я понимаю! – похвасталась Алка. – Кое-что… Посмотри на фото, Зямка! Неужели ты ее не узнаешь?

– Клянусь тебе, Аллочка, эта милая девушка мне совершенно незнакома! – изучая девицу на снимке, с сожалением сказал Зяма.

Приглянувшаяся ему барышня была весьма недурна: как говорится, высока, стройна, бела. И ноги у блондинки были такие длинные, что верхний край чулочной резинки заканчивался на уровне крыши автомобильчика, у которого она остановилась.

– Ты не туда смотришь, дорогой, – ехидно сказала Трошкина. – Забудь про милую девушку, посмотри лучше на машину!

– Так это же наша тачка! – присмотревшись, с претензией вскричал Зяма. – Та самая, которая в угоне! Ничего себе! Девица модельной внешности ворует малолитражки?!

– Давайте я переведу вам статью, – предложил Денис. – Она называется: «Швейцарский турок обманул доверчивых земляков на 1 миллиард 630 миллионов евро».

– Мне уже интересно, – пробормотала я.

– Слушайте дальше: «По обвинению в мошенничестве в международный розыск объявлен 44-летний житель Германии по прозвищу Турок. Он обманул тысячи мелких вкладчиков в Германии и Австрии на общую сумму 2,4 миллиарда франков, что составляет 1 миллиард 630 миллионов евро».

– Я не совсем поняла, как он это сделал? – спросила я.

Денис посмотрел на меня с легким подозрением – наверное, подумал, что я подхватила от Мани и Муни бациллу нездоровой предприимчивости, – но все-таки объяснил:

– Грамотно он это сделал. Выпустил кучу липовых акций и продал их простофилям.

– Вот это, я понимаю, размах! – воскликнул мой братец, обращаясь к Трошкиной. – Не то что у твоего жалкого Мани!

Алка тихо зарычала, и Денис повысил голос:

– «Мошенник убедил 18 000 человек, преимущественно турецких рабочих-нелегалов, в том, что он построил первый турецкий автомобиль. Прототип малолитражки под маркой Bebek, что по-турецки означает «Малышка», был представлен на Женевском автосалоне позапрошлого года. Однако завода, на котором производились бы автомобили, никогда не существовало».

Мы с вами, друзья мои, катались на уникальной машине – единственном в мире «Бебеке»!

– Ты про нашу серебристую малолитражку? – Зяма наморщил лоб. – А я думал, эта марка как-нибудь на «с» называется. Помните, на капоте была такая буковка на полочке?

– Это не буковка, деревня, это полумесяц! – высокомерно объяснила любимому всезнайка Трошкина. – Священный мусульманский символ!

– Как-как называется эта машинка – «Бебек»?! – Я подпрыгнула на стуле.

– «Бебек», что означает «малышка», – со вздохом подтвердил Кулебякин. – Вымогая у меня стотысячный выкуп, Джафар-оглы говорил по-немецки – «кляйне». И я, конечно, решил, что малышка – это ты, милая!

– Бебек! Ну, конечно, бебек! – не обращая внимания на его слова, повторяла я. – Я услышала «бибика» и решила, что дяди-Мишин мальчик лепечет по-русски, как младенец! А он настойчиво предлагал мне арендовать «Бебек»!

– Ах, так вот, значит, почему этот самый Селим потребовал такой большой выкуп! – Зяму тоже осенило. – А я-то думал, что это за цены у них тут такие безумные – сто тысяч евро за возврат подержанной малолитражки!

– Для следствия эта машина – улика, – веско сказал Денис. – А для Турка – инструмент весьма прибыльного мошенничества, которое еще могло быть продолжено в какой-нибудь другой стране.

– В Лихтенштейне, например, – задумчиво пробормотала я. – Черт! Похоже, и тут меня использовали «втемную»: ушлый немецкий мальчик предоставил мне опасное право перегнать прототип в другую страну.

– Это понятно, – кивнула умница Трошкина. – Я другого не понимаю: почему Джафар-оглы требовал выкуп именно с тебя, Денис? Ты-то какое отношение имеешь к «Бебеку»?

– Никакого! – Денис криво ухмыльнулся. – Если не считать того, что я турок.

– В смысле, сын турецкоподданного? – Зяма запоздало заинтересовался происхождением друга.

– В смысле, тупой идиот! – покаялся Кулебякин. – Однако моя добрая и тактичная невеста предпочитает выражение «глупый турок»…

– Я несколько раз назвала тебя турком, когда мы были в трактире, – вспомнила я.

– А Джафар-оглы твои слова услышал и решил, что Турок – это кличка, а я – тот самый скрывающийся от правосудия негодяй, который обманул лично его и еще 17 999 доверчивых простаков, – подхватил Денис. – И почему бы ему было не подумать именно так, если наша компания разъезжала не на чем-нибудь, а на единственном в мире «Бебеке»?

– Где-то сейчас наш милый «Бебек»? – взгрустнула чувствительная Трошкина.

– Найдется, – заверил ее Кулебякин. – Его сейчас австрийская полиция по всем дорогам днем с огнем ищет.

– Кстати, об австрийской полиции и ее поисках! – заволновалась Алка. – А Кузнецова у нас еще в розыске или как?

– Я как, в розыске? – Я вопросительно взглянула на милого.

– Как сказать. – Он отвел глаза. – Как пропавшая гражданка России Индия Борисовна Кулебякина ты уже нашлась, а вот как никому не неизвестная русская красавица блондинка, участница банды мошенников – еще нет…

– Предлагаю сдать австрийской полиции Маню и Муню! – кровожадно ощерился Зяма. – На допросе они во всем признаются и снимут обвинения с моей невинной сестрицы!

– Мы же обещали их не сдавать! – напомнил благородный капитан Кулебякин.

– Обещали не сдавать – значит, не сдадим! – хитро улыбнулась Трошкина. – Что вы там говорили о брюнетистом парике? Думаю, самое время прикупить такой для Инки. Ведь полиция ищет блондинку, я правильно понимаю?

– А я стану брюнеткой и в таком виде спокойно улечу домой! – обрадовалась я. – Между прочим, на фото в загранпаспорте у меня как раз темные волосы. Как удачно!

– Вот и замечательно! – Алка – знатная любительница хеппи-эндов – улыбнулась и застенчиво зевнула. – Раз уж все так хорошо разъяснилось, пойдемте спать? Нам завтра рано вставать – самолет в половине двенадцатого, но ведь с утра еще парик поискать придется…

– Красивый все-таки город – Вена! – задержавшись у окна в моем номере, сказал Денис Кулебякин получасом позже.

– А ты говорил – «герровая Австрия, герровая Австрия!» – сонным голосом укорила я милого. – И что же тебе понравилось тут больше всего?

Я была уверена, что мой милицейский мачо не заметил ни одной культурной достопримечательности, но Кулебякин меня здорово удивил.

– Больше всего мне понравилась конная статуя императора Иосифа на площади его же имени в величественном дворцовом комплексе Хофбург! – даже не задумавшись, отчеканил он и с поистине имперским размахом дернул шнурок, закрывающий занавески.

Пятница

14. Индия

На паспортном контроле моя обновленная брюнетистая внешность нездорового интереса не вызвала. Меня без проблем пропустили на посадку, и это привело моего братца в такой восторг, что он тут же позвонил с победным рапортом папуле, не посчитавшись с расходами на международную телефонную связь.

– Узнай у Дюшеньки, что ей приготовить покушать, – попросил любящий отец.

– Папочка, что угодно, лишь бы побольше! – крикнула я, сунувшись к трубке.

После этого можно было не сомневаться, что в отчем доме нас будет ждать пир горой.

В самолете я сидела между Денисом и Трошкиной, а прямо передо мной оказалось место Карины Денисянц. Мысль о том, что я целых три часа буду массировать ее жирную спину своими длинными коленками, добавила мне радости.

Денисянчиха, впрочем, тоже нашла повод для крокодильей улыбки:

– Что случилось с твоим личиком, Инночка? Тебя били? – спросила она с плохо скрытым злорадством.

– Нет, я получила маленькую травму на распродаже, – небрежно ответила я. – Представь, набрала кучу тряпок выше головы и шла вслепую, вот и ударилась.

Физиономия Карины, охочей до дешевых нарядов, вытянулась от огорчения. А Трошкина, похоже, решила ее добить и спросила:

– А как прошла ваша поездка, Кариночка? Что-то лица у ваших подопечных нерадостные.

– Нет-нет, у нас все было замечательно! – неискренне запротестовала Денисянчиха. – Разве что переводчица попалась слабенькая, а так все хорошо.

– В чем же была слаба переводчица? – включился в светскую беседу Денис Кулебякин.

– В переводах, в чем же еще! – Заподозрив, что над ней тайно потешаются, Карина занервничала. – Эта Алиса Шиллер оказалась Алией – бывшей нашей откуда-то из Средней Азии. Когда выяснилось, что она ни немецкого, ни русского в совершенстве не знает, мне пришлось переводить самой.

– А ты сама-то много языков знаешь в совершенстве, не считая родного армянского? – невинно поинтересовалась Трошкина.

Карина пошла пятнами, а я ахнула и тряхнула сидящего рядом Дениса:

– Надо немедленно позвонить в полицию!

– Боже! Зачем?! – Денисянчиха явно испугалась.

– Извини, нам нужно посекретничать! – сказала я ей и зашепталась с Денисом.

– Срочно позвони своим коллегам из венской полиции! – прошипела я. – Кажется, я знаю, кто угонщик нашего «Бебека»! Это добрый дядечка Мехти!

Денис вопросительно выгнул брови.

– И он сделал это не один раз! – уверенно прошуршала я. – Помнишь, когда мы ночевали в трактире, наша машинка сама собой перекочевала со стоянки в соседний квартал? Сто пудов, это ее Мехти туда отогнал! Я думаю, у него были свои ключи, именно поэтому он так легко увел у вас машинку в Хофбурге. И в трактире Мехти ошивался не зря. Он следил за «Бебеком»! Точно, я догадалась: Турку надо было, чтобы машина ушла из Австрии в другую страну, но самостоятельно перегонять криминальную тачку он опасался, вот и предоставил это другому человеку – так получилось, что мне! Я же не скрывала, что нанимаю машину как раз для поездки в Лихтенштейн. И вот мальчик Крамера пригнал мне «Бебек», а Мехти приглядывал за машинкой дальше.

– Минутку! – Серые глаза Кулебякина блеснули: он явно включил мозги. – Уж не намекаешь ли ты, что Мехти и есть Турок?

– Либо сам Турок, либо его подручный, – кивнула я. – Скорее второе, потому что на вид ему больше сорока четырех лет. Короче, звони в полицию!

– Я, конечно, позвоню, а что скажу? – задумался милый. – Мы понятия не имеем, где искать этого самого Мехти!

– Почему не имеем? Очень даже имеем! Его надо искать в городе Вене на улице Грюнзингештрассе, двадцать шесть! – победно улыбнулась я. – Посоветуй коллегам поинтересоваться биографией хозяина дома, и если выяснится, что он родился в Казахстане и жил в Таджикистане, то неуловимый дядя Миша и будет тот самый Мехти!

Кулебякин надолго замолчал, забыв опустить брови, а беззастенчиво подслушивавшая Трошкина с восхищением сказала:

– Кузнецова, теперь я окончательно уверовала в реинкарнацию!

– Реинкарнация-то тут при чем?! – Я сотворила себе такие же брови, как у Дениса.

– При том, что ты – новое воплощение мисс Марпл! – сказала Алка.

– А пора бы уже стать миссис! – отмерев, пробурчал Кулебякин.

Но эту реплику не по существу вопроса я предпочла проигнорировать.

Суббота

15. Индия

Завтракала я поздно и очень плотно. Вчерашний праздничный ужин папуля приготовил с небывалым размахом, так что даже наш дружный квартет оголодавших путешественников не смог истребить всю вкусную еду. Оставлять ее надолго было нельзя – свиные рулетики с винной ягодой по-бургундски на стратегические продовольственные запасы длительного хранения не тянули, так что с утра папуля снова начал скликать бравых едоков по трем этажам. С восьмого на зов сошли Денис с Барклаем, с пятого прискакала Трошкина, ну и мы с Зямой подтянулись.

Окончательно победив бургундское свинство, все разошлись кто куда: капитан Кулебякин – на дежурство в свое управление, Барклай – домой, спать на коврике, Зяма – к себе, тоже спать, а мы с Трошкиной устроились в моей комнате с чаем и конфетами.

Забравшись с ногами на диван, я с закрытыми глазами смаковала цветочный чай и наслаждалась покоем, о котором тщетно мечтала целую неделю. И вдруг Трошкина испортила мне все удовольствие вопросом:

– Интересно, как там без нас наша Австрия?

Я открыла один глаз и с укором посмотрела на подружку. Алка сидела за столом, подперев голову ладошкой и с нежностью взирая на шоколадные бомбошки в красно-золотой обертке с портретом Моцарта. Нарисованный композитор отвечал ей отеческой улыбкой.

– Очень интересно? – ворчливо уточнила я. – Очень-очень? Тогда включи компьютер и пошарь в Интернете. Там твоя Австрия как на ладони.

Алка оживилась, запустила мой «Мак» и пошла барахтаться в мировой Сети, откуда периодически выныривала с краткими донесениями:

– Слушай, что пишут: «Порядка семидесяти тысяч евро составила на данный момент сумма ущерба, который причинила клиентам австрийских банков деятельность группы преступников, с банкоматами в банковских фойе!»

– А Зяма говорил, у Мани и Муни нет размаха! – прокомментировала я.

– Надеюсь, их не поймают, – вздохнула Трошкина.

И, заметив мой насмешливый взгляд, покраснела.

Подружка успела рассказать о том, как согрешила против морали и нравственности в деревенском трактире, но мне не показалось, что она глубоко раскаивается. Скорее, наоборот: когда Зяма неразумно проболтался, что тоже коротал ту ночь не один, а с Моникой, Алка стала думать, что поступила правильно. Измена за измену! Тем не менее она пока не хотела признаться, что роль роковой женщины ей где-то даже понравилась, потому и поторопилась продолжить политинформацию:

– «За последнее время на улицах Вены и других городов Австрии, а также на автомагистралях участились случаи мошенничества в отношении иностранных туристов. Представляясь полицейскими, мошенники предъявляют поддельные удостоверения и требуют у туристов кошельки под предлогом поиска наркотиков, а также наличные деньги – якобы для проверки их подлинности».

– Требуют и получают, – со знанием дела кивнула я.

– А вот и главная новость дня! – оживилась Алка. – «В Лихтенштейне задержан мошенник по прозвищу Турок, обманувший тысячи своих соотечественников в Европе. Преступника выдал его сообщник, проживавший в австрийской столице».

– А кто выдал полиции этого сообщника, не сообщают! – обиделась я. – Замалчивают имена настоящих героев!

– Не переживай, про нас тут тоже есть, – успокоила меня подружка. – Слушай: «По слухам, венская полиция скрывает факт участившихся нападений злоумышленников на иностранных туристок, в одиночку осматривающих достопримечательности австрийской столицы. По непроверенным данным, только на прошлой неделе жертвами хулиганов и грабителей в Вене стали несколько россиянок».

– Это кто такое пишет? – Я широко открыла глаза и даже не поленилась слезть с дивана.

– Не поверишь! Это пишет в рубрике «Новости «Земного шара» на сайте своей турфирмы наша старая знакомая – Карина Денисянц! – ответила Алка, пройдя по ссылке. – Вот досада, и не придерешься: чистую правду пишет!

– Минуточку! – Я задумчиво подергала локон. – Откуда же она узнала эту правду?

Мы с Алкой уставились друг на друга, напряженно моргая и шевеля губами. Первой заговорила подружка:

– Вот проныра эта Каринка! Завела своего человека даже в венской полиции!

– Нет, полиция тут ни при чем, – возразила я. – Я думаю, Карина все сделала сама, буквально своими руками!

– Что сделала? – Трошкина снова захлопала ресницами.

– Ну что! Напала на тех двух российских туристок в Вене!

– Так ведь те две туристки – это мы с тобой! – напомнила Алка.

– Вот именно! Это мы с тобой прилюдно высмеивали Денисянчиху с ее сказками про опасность неорганизованных путешествий, чем и нажили себе опасного врага.

– Ты думаешь, это Карина меня ударила, а тебя чуть было не убила? – Трошкина нахмурилась.

Я молча сходила в ванную, вытащила из кучи одежды, ожидающей стирки, свои многострадальные джинсы и извлекла из заднего кармана забытый там за ненадобностью поляроидный снимок.

– Смотри сюда. Видишь, за моим плечом взметнулся, как пиратский флаг, чей-то чернявый хвост? – Я потыкала пальцем в зловещее темное пятно. – Как думаешь, кто это битых два часа шел за мной по пятам с самой Марияхильфештрассе?

– Маня? Или турецкий мститель Селим Джафар-оглы?

– Гляди, тут за волосами виден размазанный желтый блик – не иначе это золотая сережка в ухе блеснула, – показала я. – Маня никаких украшений в ушах не носит, я специально смотрела. А Селим как?

– Он носит золото только с позавчерашнего дня, – проказливо хихикнула Трошкина.

– Ну вот. Конечно, я могу ошибаться, но внутренний голос подсказывает мне, что злоумышленником, напавшим на нас с тобой, была Карина, желавшая во что бы то ни стало наказать нас и заодно спасти свою репутацию!

– Согласен, – подтвердил внутренний голос.

– Увы, это недоказуемо, – сказала Алка с откровенным сожалением.

– Не знаю, не знаю. – Я аккуратно разгладила карточку и спрятала ее в ящик письменного стола. – Ты забываешь, что у нас есть знакомый эксперт-криминалист! Я отдам эту фотографию Денису, и он всеми возможными способами постарается установить, кто на ней изображен.

– И если станет ясно, что это Карина, то тогда… – начала Трошкина, пристально глядя на меня и пытаясь читать по моему лицу.

– Тогда мы ей устроим! – пообещала я. – Око за око, зуб за зуб! Посмотрим, как ей понравится самой загреметь, например, с Эйфелевой башни!

– Или получить контузию под стеной собора Парижской Богоматери!

Алка обрадовалась грядущему торжеству справедливости и без промедления полезла в Интернет узнавать расценки на турпутевки во Францию.

Примечания

1

О связанной с этим детективной истории читайте в романе Е. Логуновой «Дефиле озорных толстушек».

Content

Елена Логунова
Руссо туристо, облико морале

Понедельник

1. Инка

2. Алла

3 Катя?

4

5. Катя

6

7. Катя

Вторник

1. Алла

2. Катя

3

4. Катя

5

6 Так Катя или не Катя?

7. Алла

8

9. Алла

Среда

1. Не Катя

2. Алла

3

4. Алла

5

6. Алла

7. Не Катя

8

9. Не Катя

10. Алла

11. Не Катя

12

Четверг

1. Инка

2. Алла

3

4. Алла

5. Инна

6. Алла

7. Индия

8. Алла

9. Индия

10. Алла

11

12. Алла

13. Индия

Пятница

14. Индия

Суббота

15. Индия

Примечания