Александр Новиков

Башня

Пролог

Четырехсотметровая колонна из голубого, как газовое пламя, стекла, сверкала под лучами майского солнца. Ее было видно за десятки километров от города. В любую погоду. Днем, ночью и в сумерки. Полковник подумал, что она вполне могла бы служить маяком для приходящих в город судов, но в эпоху спутниковой навигации маяки сделались не нужны.

К комплексу «Промгаз-сити» Полковника привез его телохранитель, Зоран. Он был категорически против, чтобы Полковник посещал Башню, – опасно. Но Полковник настоял. Он сказал: так надо, друже Зоран, – и Зоран понял: так надо. Серб подвез Полковника к комплексу «Промгаза» и уехал, а Полковник остался. Он немного прогулялся по набережной, выкурил сигарету напротив «Авроры» и двинулся к входу для экскурсантов. Экскурсия на Башню стоила почти триста евро. Поэтому желающих было немного. Тем не менее билет нужно было заказывать за день. Полковник справедливо полагал, что это условие – предварительный заказ – выдвинуто службой безопасности «Промгаза» с целью проверки экскурсантов. Разумеется, формальной, по учетам «гестапо».

В холле у него проверили паспорт, после чего предложили сдать в камеру хранения все имеющиеся у него электронные устройства: телефоны, компьютеры, фото– и видеотехнику, часы. Он знал, что так и будет, но для виду повозмущался: телефон, мол, черт с ним, но фотоаппарат!.. Сотрудница СБ объяснила ему, что таковы требования безопасности и что национальная корпорация «Промгаз» дарит каждому экскурсанту разовую фотокамеру, которая позволит сделать пятьдесят шесть полноценных снимков, а кроме того во время экскурсии группу будет сопровождать профессиональный фотограф, у которого можно заказать высокохудожественный фотопортрет на фоне панорамы города. Это входит в стоимость билета. Полковник пробурчал: о'кей, – и выложил из карманов всю электронную «требуху».

Потом ему предложили пройти через рамку универсального детектора. При этом детектор тревожно запищал. Сотрудники СБ предложили Полковнику еще раз проверить свои карманы… Он возмутился, но карманы проверил. Нашел собачий маячок.

– Тьфу, блин, – сказал Полковник, – забыл я про него.

– Его тоже придется сдать в камеру хранения.

– Да это же совсем пустяк.

– Придется сдать.

– Да вы что – охренели? Это ж собаке на ошейник…

– Таковы требования. Вопросам обеспечения безопасности в нашей корпорации уделяется первостепенное значение.

– Тьфу!

В сопровождении сотрудницы СБ Полковник вернулся в камеру хранения, сдал маячок. Потом его сфотографировали и через минуту выдали беджик – металлический, красного цвета, с его фотографией и словом «Экскурсант». После этого Полковника провели в накопитель, где уже толпились два десятка человек с такими же беджиками. Спустя еще семь минут, когда подтянулись остальные экскурсанты, появилась экскурсовод – тощая дама со злым лицом. Неестественно улыбнувшись, она сказала:

– Господа, мы начинаем нашу экскурсию.

Под присмотром двух секьюрити наконец-то проследовали на территорию комплекса. До Башни было около трехсот метров – их проехали по движущейся в стеклянном туннеле ленте. Играла бравурная музычка, экскурсанты озирались. У подножия Башни стоял лифт – если уместно назвать лифтом двухэтажное сооружение, внешне напоминающее ограненный драгоценный камень. Они вошли внутрь, экскурсовод нажала на кнопку небольшого пульта, дверь бесшумно закрылась.

– Итак, господа, сейчас мы начнем подъем на самый высокий небоскреб Европы.

Экскурсовод нажала на другую кнопку, лифт плавно двинулся наверх. В первый момент показалось, что это земля поехала вниз. Кто-то сказал: ах! На дисплее с эмблемой «Промгаза» стали меняться цифры. В одном окошке показывали метры, в другом этажи.

– Наш подъем будет происходить по наружной стене небоскреба – по спирали, закрученной по часовой стрелке. При подъеме по специально проложенным путям лифт совершает полный оборот вокруг здания, который завершается на высоте триста девяносто шесть метров, то есть на крыше. Однако мы с вами на крышу не поднимемся. Наш подъем завершится на шестьдесят девятом этаже, то есть на отметке триста три метра.

Чей-то недовольный голос произнес: мы за что бабло платим? Экскурсовод не ответила, лифт поднимался.

– Сейчас мы находимся в салоне лифта «Диамант», построенного компанией «Лерч энд Бэйтс» по заказу национальной корпорации «Промгаз». Таких лифтов на нашем небоскребе два. Эти лифты уникальны. Стоимость каждого составляет два миллиона евро. Лифты движутся каждый по своему пути – в противофазе. Каждый из них обладает оригинальным интерьером и, как корабль, имеет собственное имя. Мы с вами поднимаемся на «Голубом диаманте». Каждый из лифтов вмещает на двух своих уровнях до сорока человек – двадцать восемь на первом и двенадцать на втором, ВИП-уровне.

Тот же недовольный голос спросил: там, наверно, золотые унитазы? Экскурсовод снова проигнорировала.

– Лифты герметичны, оборудованы автономными системами жизнеобеспечения. Керамические колодки экстренного торможения управляются собственным интеллектом. При любой нештатной ситуации, вероятность которой, впрочем, равна нулю, лифт доставит своих пассажиров по назначению – вверх, вниз или на любую из трех промежуточных станций.

«Голубой диамант» успел подняться уже метров на двадцать – выше верхушек деревьев, которые в изобилии были высажены на территории комплекса, и выше мачт «Авроры».

– Спиральный рельсовый путь, по которому движется «Голубой диамант», тоже уникален. Поскольку он расположен снаружи здания, то, естественно, подвергается воздействию внешних факторов. В первую очередь речь идет о перепадах температуры, которые могут вызвать изменения точнейшей геометрии пути. Компьютерная система круглосуточно отслеживает эти явления и корректирует их посредством гидравлических демпферов. Стоимость двух спиральных путей составляет более четырех миллионов евро. На шестьдесят девятый этаж лифт поднимет вас за пять минут. Это сделано для того, чтобы вы, господа, могли в полной мере насладиться красотой открывающихся видов. Время подъема на крышу небоскреба составляет около семи минут.

Лифт поднялся уже на пятьдесят метров. Отсюда открывался изумительный вид – внизу лежали тысячи крыш, ярко блестела Нева. По второму ярусу моста Петра Великого потоком текли машины.

– Высота главного здания комплекса «Промгаз-сити» составляет, как я уже говорила, триста девяносто шесть метров, на которых разместились девяносто этажей. На самом деле этажей несколько больше, так как сложная конструкция небоскреба включает и так называемые технические этажи. Они служат для размещения инженерного, противопожарного, лифтового и прочего оборудования. Ведь для сооружений такого масштаба требуется очень солидное и очень дорогое техническое обеспечение. Например, единая противопожарная система нашего небоскреба стоит более восьмидесяти миллионов евро, а ее ежемесячное обслуживание обходится в миллион евро. Но национальная корпорация «Промгаз» никогда не экономила на безопасности.

В десяти метрах от кабины лифта медленно пролетел маленький, размером с журавля самолетик. Экскурсанты загалдели: птичка, глазастая птичка! Как будто услышав их, слегка повернулась телекамера в подбрюшье самолетика. Экскурсовод сказала:

– Вот, кстати, наглядное подтверждение моих слов: в арсенале средств, обеспечивающих безопасность Башни, имеется даже своя авиация. Она включает в себя беспилотные разведывательные аппараты типа «Скаут» – один из них вы только что видели – и аппараты типа «Джедай».

– А это еще что такое? – спросил недовольный.

– Это беспилотный геликоптер. Террористы называют его «Карлсон с пулеметом».

Полковник криво улыбнулся – он сам побывал под огнем «Джедая». А недовольный господин уважительно произнес:

– А-а!

– Кстати, господа. Стоимость одного «Скаута» составляет восемьдесят тысяч евро, а «Джедай» стоит более ста пятидесяти тысяч.

Дисплей показывал, что «Голубой диамант» поднялся уже на высоту восемьдесят метров. И довернулся примерно на пятую часть окружности. Теперь Нева была видна вплоть до Финского залива, да и сам залив уже просвечивал между высотками Васильевского острова. Над северной частью города было дымно – горели брошенные многоэтажки. Экскурсанты слушали экскурсовода плохо. Они гомонили: а вон смотри!.. А вон там – видишь?!

– Кроме двух наружных панорамных лифтов, на одном из которых мы сейчас поднимаемся, в нашем здании есть еще пятьдесят четыре лифта. Два из них – сверхскоростные. На верхний этаж здания они доставят своих пассажиров всего за сорок секунд. При этом до скорости шестнадцать метров в секунду эти суперлифты разгоняются всего за десять секунд. А вот скорость спуска значительно ниже, около десяти метров в секунду – на более высоких скоростях у пассажиров возникают неприятные ощущения в ушах. В двух лифтах, о которых я рассказала, есть только две кнопки – «Земля» и «Небо». Промежуточных остановок они не делают. Кстати, стоимость этих лифтов более трехсот тысяч евро за каждого. Разумеется, они предназначены только для руководства корпорации… Что же касается остальных пятидесяти двух лифтов, то они выполняют более скромные задачи. Часть из них «подбрасывает» сотрудников и посетителей до тридцать шестого этажа, где можно пересесть на лифт, следующий выше. Кроме того, есть несколько лифтов технического назначения…

Движение лифта вдруг замедлилось. Это стало заметно не сразу – «Голубой диамант» двигался очень плавно… Движение замедлилось, и дама-экскурсовод посмотрела на дисплей с указателем высоты. Полковник тоже повернул голову. Увидел, что лифт находится на высоте сто восемнадцать метров.

– Господа, – сказала экскурсовод, – прошу минутку внимания, господа.

Господа замолчали. Лифт проехал еще метра три и остановился. Одна из женщин-экскурсанток спросила:

– Почему мы остановились?

Женщина была уже немолода, лет сорока с хвостиком, но одета модно – в стиле «путана». В ее голосе прозвучали истерические нотки.

– Это плановая остановка, – хладнокровно ответила экскурсовод. – Я прошу вас обратить внимание на высотомер. Он показывает высоту сто двадцать два с половиной метра… Кто-нибудь знает, что это за высота?

Никто, разумеется, не знал.

– Сто двадцать два с половиной метра – высота собора Петропавловской крепости. Совсем недавно это была самая высокая точка Санкт-Петербурга!.. Еще совсем недавно. А теперь? Я прошу обратить внимание, господа, что высота этого собора менее одной трети высоты нашей Башни! Менее одной трети… Менее одной трети, господа.

Она осмотрела стайку экскурсантов взглядом победительницы.

– А где этот типа собор? – спросил кто-то. Видимо, из приезжих. Экскурсовод показала, где стоит «типа собор» и нажала кнопку. «Голубой диамант» поехал дальше. То есть выше.

Лифт поднялся на шестьдесят девятый этаж. На высоту более трехсот метров. Там была березовая роща и речка, щебетали птицы. Полковник уже видел эту рощу. На экране телевизора. Тогда она была наполнена «избранными». Полковник вспомнил и слова Ворона: все суки собрались… Эх, накрыть бы весь гадючник одним ударом. Именно эта фраза Ворона и послужила толчом ко всем последующим событиям.

Группу провели на обзорную галерею, к телескопам.

– В вашем распоряжении, господа, сорок минут. Сейчас вы сможете ощутить себя Гулливером в стране лилипутов.

Господа бросились к телескопам. Им не терпелось ощутить себя Гулливерами. В стране лилипутов.

Полковник не спешил. Он прошелся по галерее. Вид действительно открывался фантастический. Внизу лежал огромный город, освещенный ярким солнцем. Город был разрезан на части широкой рекой, прорезан многочисленными речками и каналами. По их водам скользили крошечные кораблики, над ними повисли мосты. По набережным и широким проспектам бежали игрушечные автомобильчики… Страна лилипутов?

Полковник подошел к свободному телескопу, склонился над прибором. Экскурсант, который пользовался телескопом до Полковника, тоже, видимо, хотел ощутить себя Гулливером – он разглядывал Ангела, венчающего шпиль Петропавловского собора. Поэтому и Полковник первым делом увидел Ангела. Ангел летел в небесной глубине и нес в руке крест. Полковник долго рассматривал Ангела, потом переключился на город. Даже при беглом осмотре в глаза бросались два обстоятельства: большое количество сгоревших зданий на северных окраинах и сильно сократившееся количество зеленых пятен. Полковник подумал, что если бы экскурсию проводили ночью, то перемены были бы еще наглядней – практически темный город с «пятачком» ярко освещенного центра.

Полковник вздохнул и перевел телескоп дальше – на запад, на залив. Вода в Финском заливе была серого, зеленого и синего цветов. Полковник хорошо видел дамбу и Кронштадт. Над Кронштадтом висела туча, из тучи шел дождь. Электронно-оптический телескоп с двухсоткратным увеличением даже на таком расстоянии позволял рассмотреть многие детали.

Полковник перевел взгляд еще дальше, за дамбу. По фарватеру двигались суда. Везли лес, сталь, удобрения.

Изредка мелькали паруса. На воде были рассыпаны старые форты. Полковник пошарил «глазом» и нашел то, что искал, – три стоящие рядом баржи. Эти баржи стояли на якоре и были причалены друг к другу. Полковник прочитал надпись на борту одной из барж: «Не подходить – работают водолазы». Баржи выглядели заброшенными, безлюдными, но Полковник точно знал, что это не так – на баржах находится один из многочисленных филиалов Federal Bureau of Prisons.[1] Именно ради «визита» на эти баржи Полковник срочно создавал группу «Нерпа».

– До конца обзорной части экскурсии осталось пять минут, – произнесла экскурсовод за спиной Полковника. Полковник без сожаления оторвался от телескопа – все, что он увидел с помощью электронно-оптического «глаза», было, разумеется, красиво… но это была красота декорации.

Полковник осмотрелся: экскурсовод, скучающая охрана – двое тех, что поднимались с ними на лифте, и трое, что обслуживали этаж, всего пятеро – и экскурсанты числом двадцать пять человек… А что, если заказать коллективную экскурсию? Корпоративную? От корпорации «Гёзы». Двадцать пять бойцов – сила. Двадцать пять бойцов могут запросто нейтрализовать охрану на этаже и…

– Время, господа, истекло, – произнес голос экскурсовода. – Пора спуститься с небес на землю.

Верно, подумал Полковник, пора спуститься на землю… Пока спускались, набежала тучка, начался дождь. Крупные капли змеились по стеклу «Голубого диаманта», срывались и улетали, как маленькие авиабомбы.

На земле Полковник получил свою электронику и покинул территорию комплекса национальной корпорации «Промгаз». Спустя десять минут он уже ехал в скромном «Форд-фьюжн», за рулем которого сидел Зоран.

– Долье[2] лучше, Павел, – сказал серб.

– Лучше, – согласился Полковник.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРЕЗЕНТАЦИЯ

Садилось солнце, и тени сделались длинные-длинные. Иван и Герман Петрович сидели на скамейке под навесом у двери караулки. Между ними лежал дворянский щенок по имени Жилец, сонно щурился. Синее апрельское небо было чистым и прозрачным. Но с севера надвигалась плотная темная туча. Петрович посмотрел на тучу и сказал:

– Ага! Снеговая туча-то. Снегу, блин немазаный, подкинет неслабо.

– Да ну, – отозвался Иван, – с какого такого перепугу?

– А вот увидишь, – бросил Петрович. Он поправил наброшенный на плечи бушлат, тщательно затушил окурок. Потом швырнул его в «пепельницу» – старое смятое ведро без дужки – и ушел в караулку. Иван остался сидеть на улице. Он посмотрел на тучу и подумал, что она приближается.

Когда почти стемнело, действительно пошел снег. Иван включил прожектора, освещающие территорию и периметр. В ярком свете прожекторов снежинки – крупные, как тополиный пух, – опускались медленно и бесшумно. Сначала снежинки падали редко, потом снег пошел гуще. А потом повалил так, что ничего, кроме вертикально падающего снега, не было видно. Показалось, что вернулась зима.

– Вот, – сказал Петрович, – видишь?

– Вижу, – ответил Иван. Оба – Иван и Петрович – накинули бушлаты и вышли на улицу. За ними вышел и Жилец. Снег шел так густо, что свет прожекторов увязал в нем. Щенок тревожно повизгивал и жался к ногам Ивана.

Снегопад длился всего полчаса. Потом резко прекратился. В прозрачном воздухе стали видны огни города и свет автомобильных фар на кольцевой.

Ночь прошла. Без пятнадцати шесть пропел зуммер: пора на обход. Была очередь Петровича, но в последний обход всегда ходил Иван. Впрочем, сам Иван избегал слова «последний». Говорил: «крайний». Он надел бушлат, сунул в нагрудный карман рацию, натянул вязаную шапочку.

– Пойду, – сказал он напарнику, – прогуляюсь.

– Валяй, – буркнул Петрович. Он дремал за столом перед блоком мониторов видеоконтроля. В мертвенном отсвете мониторов его лицо выглядело серым, как будто припорошенным пылью, и старым. Да он и был уже немолод. Иван не знал, сколько лет напарнику, но предполагал, что уже изрядно за пятьдесят. И это казалось странным: на хрена, спрашивается, держать в охране старого мужика с проблемой, когда молодые и здоровые в очередь стоят? Может, у Петровича блат какой есть?.. В паре с Петровичем Иван работал уже два месяца, но почти ничего про напарника не знал. Да, в общем-то, и не хотел знать.

– Валяй, – буркнул Петрович, – прогуляйся. Иван взял из стойки карабин, повесил его на плечо и вышел из караулки. За ним потянулся проснувшийся Жилец, но Иван его не взял, захлопнул дверь прямо перед носом щенка. Жилец тонко, обиженно тявкнул.

Иван остановился на крылечке, сделал глубокий вдох. Холодный и сырой ночной воздух наполнил легкие. Воздух пах весной, талым снегом и – слегка – пропаном. Иван сделал шаг с крыльца, ощутил под ногой мягкую податливость снега. Подумал: апрельский снег… Слепить снеговика, что ли? А что? Взять и слепить снеговика – как в детстве.

Он нагнулся, зачерпнул пригоршню снега – тяжелого, сырого. Иван стиснул снег в ладонях, слепил снежок и бросил вверх. Снежок сверкнул белым боком в луче прожектора и улетел в темное небо.

Иван дошел до ворот и повернул направо, двинулся вдоль колючки, по часовой стрелке. Он шагал по своим следам, оставленным в предыдущий обход. Слева от него тянулась натянутая на столбы колючка, за ней три метра пространства и бетонная стена высотой два с половиной метра. Между колючкой и стеной лежал нетронутый снег. Иван подумал: практически идеальная КСП.

Колючка блестела в свете прожекторов, гудели насосы. Иван шел ступая в следы, уже наполовину затопленные талой водой. Через три минуты он дошел до угла, повернул на восточную сторону периметра, поднялся на мостик, накрывающий трубу, и сразу увидел Башню. Города и кольцевой видно не было – их скрывал туман. А Башня была видна… казалось, что она растет из тумана, как магический кристалл в реторте алхимика, – недавно Иван видел по телевизору какую-то мистическую дребедень. Так там как раз такую фигню показывали – алхимик или, может быть, колдун, вырастил из магического тумана кристалл, носитель Зла…

Иван стоял и смотрел на Башню. Башня, ярко освещенная, уходила в черное небо, вздымалась, вздымалась. Она протыкала небо стеклянным пальцем, грозила ему… Сзади раздался вдруг резкий звук – громкий скользящий шорох. Иван стремительно обернулся – оказалось, с крыши насосной съехал огромный пласт подтаявшего снега.

Как только Иван вошел в караулку, щенок бросился ему в ноги, завилял хвостом.

– Что так долго? – спросил Петрович. Его голос прозвучал резко, энергично.

Иван снял карабин, поставил его в стойку и повернулся к напарнику. Сразу заметил: глаза у Петровича блестят.

– Что так долго? – повторил Петрович.

– Петрович! – произнес Иван. – Как же так, Герман Петрович?

– А что такое?

– Петрович, мы же договаривались.

– И что теперь? – спросил Петрович с вызовом в голосе. – Заложишь?

– Мудак ты, – сказал Иван, отвернулся и двинулся в угол караулки, к вешалке.

– Нет, постой, – произнес напарник. – Давай-ка поговорим.

Иван не ответил, начал расстегивать бушлат.

– Морду воротишь? – произнес Петрович. Иван снова промолчал, а Петрович подошел сзади, схватил за плечо, развернул к себе.

– Ты морду-то не отворачивай, напарник… нехорошо так, напарничек, некрасиво, – говорил Петрович, обдавая Ивана густым алкогольным запахом. – Ты хоть знаешь, почему я пью?

– Не знаю. – Иван стряхнул с плеча руку. – Не знаю и знать не хочу.

– Эх, Ваня! Тебе лет-то сколько?

– Неважно.

– Это, Ваня, важно… это-то как раз очень важно, напарник.

– Тридцать четыре, – сказал Иван нехотя.

– Э-э! Я думал, побольше тебе будет… А ты, оказывается, еще сынок. Я на пятнадцать годочков тебя постарше.

Вот, значит, как, подумал Иван, ему еще, оказывается, и полтинника нет.

– Сынок! – повторил Петрович. – Тебя, бля, еще жизнь не била.

– Это точно, – буркнул Иван. Подошел щенок, требовательно тявкнул. Петрович спросил:

– Вот скажи: ты под проституцию попал?

– Нет.

– Во! А я попал… понял?

– Да.

– Во! Приехала, понимаешь, соплюшка какая-то из Голландии, правнучка хозяина, и все – аллез капут! В два месяца чтоб с вещичками на выход… Понимаешь?

– Да, – произнес Иван.

– Да хер ты чего понимаешь. Сытый голодного не разумеет… Слушай, а дети-то есть у тебя?

– Нет.

– То-то! А у меня сыну, понимаешь, двадцать один год.

– Это повод, чтобы пить на службе?

– Мудак! – сказал Петрович. Он отошел в сторону, опустился на стул. Повторил негромко: – Мудак… Забрали моего Сашку неделю назад.

– Как забрали? – спросил Иван.

– Как-как? Обыкновенно. Пришли утречком и забрали, – глухо произнес Петрович и скривился, как от зубной боли. Ивану показалось, что Петрович весь как-то сморщился, усох.

– Что натворил-то? – спросил Иван.

– Что натворил? Ничего он не натворил… Ничего! С нищими он.

– Вот оно что, – сказал Иван. – Понятно… Нашел приключений на свою жопу.

Петрович вдруг вскочил, схватил Ивана за ворот. Лицо его оказалось перед лицом Ивана и глаза – красные от лопнувших сосудов, совсем рядом.

– Ты! – почти выкрикнул Петрович. – Ты что же говоришь такое, урод? Он – пацан совсем. И – в тюрьме… А ты? Ты же первый должен… Ты же офицер!

– Руки убери, – сказал Иван тихо.

– Ты же, блядь такая… – говорил, брызгая слюной, Петрович.

– Руки! – перебил Иван. – Руки убери!

– Да ты же! – Петрович не слушал Ивана и, кажется, не слышал и себя. – Да ты же, блядь такая, должен…

Иван ударил его в солнечное сплетение – несильно, но Петрович осекся на полуслове, вытаращил глаза и отпустил воротник Ивана. Иван легонько толкнул напарника, и Петрович осел на пол. Затявкал щенок. Он не понимал, что происходит, но интуитивно ощущал, что что-то нехорошее, неправильное.

– Я, – сказал Иван жестко, – никому ничего не должен.

– Сука, – просипел Петрович.

– Я не сука. И никому. Ничего. Не должен. Я все свои долги уже отдал… под Ачхой-Мартаном. Понял, напарник?

– Урод, бля, – просипел Петрович. Он сидел на полу, глотал ртом воздух, смотрел на Ивана снизу вверх – с ненавистью.

А Иван продолжил:

– А теперь этот Ачхой-Мартан, Чечен-аул, по Невскому – вон, посмотри! – рассекает на «мерсюках» и «бомбах». Хозяева! Вот тебе и весь хрен до копейки. А ты говоришь: должен! А я не должен! Никому! Ничего! Я свой долг отдал… Я, вообще, по жизни пиво пью. И не мешайте мне пить мое пиво… а больше я ни хера не знаю. И знать не хочу. И ни хера мне не надо… Ясно?

Иван вышел из караулки, Петрович с ненавистью смотрел ему вслед.

Иван вытащил из кармана пачку сигарет, закурил. Было уже почти светло. Над станцией целеустремленно пролетела куда-то воронья стая.

Иван ехал в сторону города, к кольцевой. Обычно он подбрасывал Петровича до «кольца», но сегодня Петрович в Иванову «Ниву» не сел – уехал на служебной развозке, которая привезла смену. Иван сказал:

– Зря ты, Герман Петрович. Унюхают запах – настучат в абвер. А абвер, сам знаешь, начнет копать…

Петрович отмолчался, Иван пожал плечами: мол, вольному воля. Иван попрощался с Жильцом. Щенок заскулил. Он уже понимал, что Иван уходит на двое суток.

Щенка на станцию принес Иван. Дело было так. Месяца три назад Иван вышел из дому, направился в магазин. В тот вечер он ждал Лизу и хотел купить бутылку приличного вина. Думая о своем, он шел через двор соседнего дома. Там, на останках спортплощадки, двое подростков играли в баскетбол. Вернее, они просто бросали мяч в кольцо. Иван еще удивился: чего это они играют в баскет мячом для регби?.. Мяч взлетел над площадкой, шмякнулся о щит, о кольцо с обрывком сетки и упал на снег… Он как-то странно упал, а подростки рассмеялись. Иван присмотрелся и вдруг увидел, что никакой это не мяч для регби – это щенок. Сначала Иван не поверил себе. Уроды смеялись. «Мяч» попытался ползти, за ним тянулся кровавый след.

Один из подростков сказал:

– Во живучий какой…

У Ивана зашумело в висках… Второй подросток отозвался:

– А ты говорил, что он и трех бросков не выдержит. Вот уже семь, а он живой.

– Не тренди. Не семь, а шесть!

– Нет, семь. Я считал…

Потом, позже, Иван думал: как хорошо, что они убежали. Иначе я мог бы их изувечить…

В тот вечер он так и не дошел до магазина – повез щенка к ветеринару. Ветеринар, сонного вида молодой мужик, сказал: дворняжка… Иван промолчал… Ветеринар сказал: вряд ли выживет… Иван сказал: лечи. Ветеринар пожал плечами и что-то сделал, но, похоже, для проформы. Иван оставил у ветеринара половину зарплаты и отвез щенка домой. Потом приехала Лиза. Она не спускала щенка с рук, баюкала как ребенка. Иван подумал тогда, что если щенок выживет, то, пожалуй, он оставит псинку себе. Но вышло по-другому: утром пришла соседка, Анастасия Михайловна. Пришла и закатила скандал: безобразие! Собака! У меня с детства аллергия на шерсть животных. Анастасия Михайловна действительно выглядела скверно – дышала тяжело, лицо опухло, слезились глаза. Иван отвез ее в больницу, и там приступ сняли. Стало понятно, что оставлять щенка нельзя… На следующий день Иван отвез щенка на станцию. Герман Петрович посмотрел и сказал: не, не жилец. Но щенок, вопреки всем прогнозам, выжил, его стали звать Жильцом. Лиза часто передавала ему «гостинцы» – сосиску или косточку… Среди прочего персонала станции Жилец выделял Ивана. Почему – непонятно. Навряд ли щенок понимал, кто его спас, – ведь когда Иван отобрал его у «детишек», щенок был полумертвым.

…Иван ехал к кольцевой – мимо покрытых остатками ночного снегопада полей, свалок, каких-то сооружений промышленного вида и перелесков в первой весенней зелени. Древняя катушечная магнитола пела голосом Цоя:

Следи за собой, будь осторожен!

Следи за собой!

Чем ближе к городу, тем меньше было снега в поле и на обочинах. А внутри кольцевой снега не было вовсе. Колеса автомобилей поднимали с полотна грязную воду. Дворники размазывали ее по ветровому стеклу. День был серый, неуютный. Цой пел:

Ночью над нами пролетел самолет,

Завтра он упадет в океан,

Погибнут все пассажиры…

Иван сбросил скорость, повернул на развязку.

…Завтра где-то, кто знает где?

Война, эпидемия, снежный буран,

Космоса черные дыры.

Следи за собой, будь осторожен!

Следи за собой!

Иван прокрутился на развязке, миновал пост и выскочил на «кольцо». Он ехал и думал: нехорошо вышло с Петровичем, некрасиво… Но я-то в чем виноват? В том, что не попал под проституцию? Или в том, что его сынок решил поиграть в борьбу? Или, может, я виноват в том, что сам не участвую в этой их борьбе? Ну, извините. Я романтики наелся в Чечне. По уши. Хватит мне уже борьбы. Я, ребята, сам за себя. Я, братики, пиво пью… И не мешайте мне пить мое пиво. Вот так…

Следи за собой, будь осторожен!

Возле Желтого рынка была пробка. Мигали огни аварийки. Перекрывая половину дороги, лежала на боку фура. Видно, она везла картошку – все было усыпано картошкой. Колеса автомобилей уже превратили часть ее в пюре. Объезжая фуру по обочине, Иван разглядел и причину аварии – приличных размеров яму посреди дорожного полотна. Последнее время такие происшествия случались все чаще. Кольцевая, начатая губернатором Якушевым как подарок городу к 300-летию и достроенная во время губернаторства Большой Мамы, быстро разрушалась. То там, то здесь осыпались обочины, образовывались проседания и провалы. А неделю назад в районе Ржевки упал столб освещения. Накрыл легковуху, убил водителя. Конечно, дыры в полотне кое-как латали, но всерьез ремонтировать кольцевую никто не собирался.

Иванову «Ниву» обогнал «Хаммер» службы безопасности «Промгаза». За ним тянулся шлейф поднятой с асфальта мутной взвеси, рубиново горели огни габаритов. На заднице «хама» была эмблема «Промгаза» – голубой язык пламени.

Иван уже проехал мимо Желтого рынка, когда сообразил, что холодильник дома практически пустой. Подумал: надо бы затариться. Однако до ближайшего разворота было километров двенадцать. Да обратно столько же и, соответственно, еще раз столько. При нынешних ценах на топливо – накладно. Он решил: возвращаться не буду. Подъеду к рынку с другой стороны, прогуляюсь пешком через железку. Включил указатель поворота, снизил скорость и повернул на развязку.

На обочине стоял огромный щит со слоганом «Промгаза»: «Промгаз: мечты сбудутся!»

Спустя десять минут Иван вновь оказался у Желтого рынка, но уже с другой стороны. От рынка его отделяла насыпь железной дороги. Иван выбрался из машины – под ногами была грязь. Он закинул на плечо свой рюкзачок, с которым ездил на дежурства, пошел пешком.

Рынок – огромный ангар грязно-желтого цвета с рядами круглых окон-иллюминаторов по периметру – уже работал. Точнее, он работал всегда, без выходных и праздников, не закрываясь ни на день, ни на час. Иван вошел под свод рынка и сразу оказался в ином мире. Рынок был огромен, гулок и погружен в сумерки. В этот час покупателей было мало – так для чего жечь электричество? Официально рынок назывался «Евразия», но все называли его Желтым рынком.

Рынок был похож на небольшой город с центральным проспектом и большой площадью, с улицами и переулками. Наверх террасами уходили две галереи, опоясывающие все пространство огромного помещения по периметру. На первом этаже торговали в основном продуктами, на галереях – всякой всячиной. Здесь можно было купить почти все – от иголки до мебели, от буханки хлеба до автомобиля. «Лицензионный» диск здесь продавали за полтора евро, а часы «от Картье» за три. Если циферблат с «бриллиантами», то аж за пять. Все товары представляли собой либо неприкрытый контрафакт, либо китайскую дешевку… В этом городе было все: лавки, магазины, кафе, бильярдные, парикмахерские, солярии, игровые салоны, бордели – нелегальные, но отнюдь не тайные, – аптеки, ломбарды, тотализаторы, гадалки и колдуны, стоматологи, тату-салоны, стрип-шоу, шоу трансвеститов, собачьи бои… Здесь можно было в любое время пощекотать нервы азартной игрой, купить проститутку любого пола или наркотики в широком ассортименте. В ночное время жизнь здесь кипела. Смерть тоже собирала урожай. Каждое утро отсюда увозили трупы – кто-то умер от передоза, кто-то от ножа или кастета грабителя, а кто-то сам повесился в туалете, проигравшись в казино…

В девять утра, когда Иван вошел под свод рынка, здесь было малолюдно и относительно тихо. Иван прошелся по центральному «проспекту». Подумал, что рынок, который открыли три года назад, стал желтым не только по наружному цвету, но и по внутреннему содержанию – продавцы почти сплошь китайцы. В жесточайшей борьбе, с резней, стрельбой и взрывами, китайцы вытеснили с рынка кавказцев, представителей Средней Азии и русских… Здесь, на Желтом рынке, открыто продавали свинину. Свиные головы лежали на виду!.. Только кому она по карману – настоящая свинина?

Иван затарился быстро. Он купил несколько «бомж-пакетов», хлеб, две упаковки сосисок, блок сигарет «Оккупация» и три бутылки «Балтики № 3 ОК». Он уже двинулся к выходу, когда вдруг распахнулись главные ворота и вкатился «Хаммер» с включенной мигалкой. Вслед за ним ехал черный полицейский автобус с решетками на стеклах… Ну вот – облава!

По рынку раскатился громкий голос с властными интонациями. В ангаре была очень скверная акустика, но Иван разобрал:

– Всем оставаться на местах. Комитет по борьбе с терроризмом проводит плановое мероприятие. Приготовить документы к проверке. Вынуть руки из карманов, держать на виду. В случае неповиновения офицеры сил антитеррора имеют право применять спецсредства и оружие.

В голосе явно прозвучал прибалтийский акцент, и Иван понял: «эсэсовцы» – эстонский легион… Вот непруха.

В принципе, ни полиции, ни борцов с терроризмом Иван не боялся. Документы в порядке, грехов за ним нет. Но на облавах гребут всех подряд. На месте разбираются редко, обычно набивают автобус и везут в участок. После проверок по учетам – полицейским, «гестаповским» и налоговым – отпускают. Или не отпускают. В любом случае, вся эта канитель займет как минимум часа полтора-два… Оно мне надо, это счастье? Особенно после дежурства, когда хочется одного – принять душ, попить пивка и спать, спать…

– Всем оставаться на местах! – звучал громовой голос. Вслед за первым автобусом в ворота въехал второй, за ним третий.

– Приготовить документы…

Люди останавливались. Иван тоже остановился.

– В случае неповиновения… Свет мигалок резал глаза.

– …имеют право применять спецсредства и оружие. Торговцы выходили из-за прилавков, из павильонов, останавливались в дверях. Они уже привыкли к облавам и знали, как надо себя вести.

Иван подумал: ну, что делать будешь?

Автобусы еще двигались, но из боковых дверей уже выпрыгивали люди в черной форме, в шлемах с прозрачным забралом, с дубинками, с оружием.

Непруха, подумал Иван, непруха. С кавказцами или с хохлами еще можно как-то договориться или откупиться, но с эстами это не катит – немчура, службисты… Непруха!

Рядом с Иваном стоял молодой небритый кавказец. Он тоже смотрел на «эсэсовцев» и бормотал что-то сквозь зубы, потом резко повернулся и быстро пошел прочь. Видимо, у него тоже были основания избегать встречи с «эсэсовцами».

Иван посмотрел ему вслед, увидел, как кавказский человек сунул руку в карман и выбросил что-то. «Что-то» металлически звякнуло о бетонный пол, и Иван догадался: нож. А кавказец юркнул в боковой проход.

«Хам» и автобусы остановились, но двигателей не выключили. Движки рокотали, наполняли воздух смрадом выхлопа.

– Всем оставаться на местах! – в который раз повторил громоподобный голос.

Иван подумал: да вот хрен вам. Рынок огромен. Даже сейчас, в неторговое время, в ангаре находятся многие сотни, возможно – тысячи, покупателей, а также сотни продавцов и обслуживающего персонала. «Отловить» всех невозможно – у «эсэс» не хватит ни людей, ни автобусов. Они похватают тех, кто подвернется под руку, набьют свои автобусы и свалят.… Вывод? Надо, как тот кавказец, уйти «в подполье», нырнуть куда-то и отсидеться.

Иван осмотрелся – слева-сзади был «переулок», который вел на соседнюю «улицу». Справа-сзади была лестница, ведущая на галерею. Иван выбрал галерею. Пятясь, он сделал несколько шагов назад и нырнул в щель между двумя торговыми павильонами, взбежал по стальным, отполированным тысячами ног ступеням… Вот так! Теперь можешь сколько угодно орать в свой матюгальник, горячий эстонский парень.

На галерее было темнее, чем внизу, и малолюдно. Покупателей почти не было, и только продавцы стояли вдоль перил, глазели на происходящее внизу. Удаляясь от места, где эстонские борцы с терроризмом уже «брали в плен» покупателей, Иван быстро прошел метров двадцать по галерее, встал у колонны, поддерживающей галерею второго яруса, и облокотился на перила. Спустя несколько секунд рядом с Иваном остановился человек.

– Опять хватают? – произнес он.

– Хватают, отец, – отозвался Иван, оглянувшись на него – рядом стоял высокий седой старик в берете, поношенном расстегнутом плаще и с сумкой на колесиках.

– Вот пришли эсэсманы на нашу голову, мать их в душу, – сказал старик. Несколько секунд он молчал, глядел вниз. Потом сказал: – Я ведь служил там, в Эстонии. На войну не успел – молод был. Призвался уже после Победы, в конце 45-го. Вот как раз в эту самую Ээсти вабарийк[3] и попал. Хотя, конечно она тогда называлась советской и социалистической… Так вот, там война еще не кончилась, еще в лесах полно было всяких недобитков и банд… Аккурат и выпало чистить леса от этих «братьев».

Иван с интересом посмотрел на старика, сказал негромко:

– Ты бы, отец, поаккуратней, поосторожней. Не нужно об этом с первым встречным.

– А мне бояться нечего, – спокойно сказал старик. – Я правое дело делал.

Иван подумал: я тоже вроде правое дело делал, а теперь оказалось, что как раз наоборот – левое… Он подумал, но говорить этого не стал. А в помещение рынка продолжали въезжать автобусы. Старик произнес:

– Да откуда же их столько нагнали?

Иван ответил:

– А с других городов пригнали, отец… Сегодня же официальное открытие небоскреба «Промгаз».

– Точно! – сказал старик. – Точно – презентация… Сегодня же сверло это стеклянное открывают. Я и забыл.

А из автобусов выходили все новые борцы с террором. Они гребли всех подряд внизу и, что хуже, кое-где уже начали подниматься на галереи.

– Плохо дело-то, отец, – сказал Иван, оглядываясь. – Надо сваливать.

– Э-э, сынок, мне уже поздно сваливать, – ответил старик. – Да и не к лицу мне от них бегать. Никогда я от них не бегал. А ты уйди от греха подальше. Может, пересидишь где.

Иван увидел двух эстонских бойцов, которые подошли к лестнице, и подумал, что старик прав – убегать уже поздно. От эстонцев его отделяло три метра по вертикали – двенадцать ступенек лестницы. Теперь уже нет смысла дергаться. Человек, который пытается скрыться, вызывает у охотников еще больший интерес. Спустя пару секунд Иван услышал стук высоких натовских ботинок. Шесть-семь, максимум десять секунд – и эстонцы будут здесь.

– Тьфу! – сказал Иван и плюнул под ноги. Потом он расстегнул левый нагрудный карман рубашки – в нем лежал паспорт. А эстонцы поднимались. Иван отлично видел подсвеченный снизу лестничный проем и тень первого из них на лестнице. Эстонец поднимался медленно, ноги ставил широко и уверенно. Он напоминал этакого киношного биоробота, киборга, «робокопа» и Терминатора. Возможно, он сознательно копировал этот образ…

Вот над полом второго этажа показалась голова в круглом черном шлеме. Потом – мощные плечи и торс, упакованный в бронежилет. На униформе было полно карманов, всевозможных усиливающих щитков и накладок. И это делало его еще более похожим на киношного киборга. «Терминатор» поднимался. Рука, затянутая в кевларовую перчатку, сжимала резиновую дубинку-тонфу… Он весь – с ног до головы – был в черном, и только лицо белело за блестящим поликарбонатным стеклом забрала. Лицо было молодое, с рыжеватыми усишками и румянцем во все щеку. Про такие лица обычно говорят: кровь с молоком.

«Терминатор» поднялся на галерею, посмотрел направо – налево и подошел к старику.

– Таккументы, – произнес «Терминатор». Из-под забрала голос звучал глухо.

– Таккументы, – сказал старик. – Таккументы… Будут тебе таккументы.

Старик полез во внутренний карман, плащ на нем слегка распахнулся, и Иван увидел орденские планки на груди. И эстонец тоже увидел орденские планки. Он увидел и почти радостно произнес:

– А-а-а, оккупант советский!

Капрал эстонского батальона «Narwa» Антс Краут произнес эти слова с улыбкой… Было ли у него какое-либо предчувствие? Нет, не было у него никакого предчувствия.

Старший охранник управления охраны объектов службы безопасности национальной корпорации «Промгаз» Иван Сергеевич Петров смотрел на планки. И даже разглядел колодку медали «За отвагу»… Было ли у Ивана какое-то предчувствие в тот момент? Нет, в тот момент не было у него никакого предчувствия. Шаман еще молчал.

– А-а-а, оккупант советский! – произнес эстонский «Терминатор». Второй «Терминатор» тоже уже поднялся на галерею. Он повернул голову к своему товарищу и смотрел на старика. Забрало его шлема сильно бликовало, и Ивану не было видно его лица.

Старик очень спокойно и с достоинством ответил:

– Оккупант – это ты. А я – освободитель. Я твоего деда-эсэсовца по лесам гонял. Понял?

Эстонец оскалился: понял, понял… И направил дубинку на старика. На конце дубинки вспыхнула маленькая змеящаяся молния – электроразряд.

Иван почувствовал, как внутри черепа завибрировала какая-то струнка. Казалось даже, что он слышит звук, который издает эта струнка. Ее звук был похож на дребезжание, на горловое тувинское пение.

Старик отшатнулся, а потом вдруг улыбнулся и шире распахнул плащ, демонстрируя награды. И произнес что-то на эстонском. Эст переменился в лице, и Иван догадался, что старик сказал что-то вызывающее или оскорбительное. «Терминатор» что-то ответил – тоже по-эстонски. А потом ткнул старика дубинкой с молнией на конце. Старик упал. Мгновенно и молча. Иван грубо выругался, крикнул: «Ты что творишь, сука?»

Шаман в голове Ивана распевался, и голос его то поднимался вверх-вверх, то падал вниз…

Эстонец неторопливо повернулся к Ивану.

– Тафай сюта, ити, ити, – произнес эст, ухмыльнулся широко, обнажив крепкие белые зубы. Рядом с поверженным стариком этот оскал выглядел как-то особенно цинично.

Иван стиснул зубы и подошел. Остановился в метре. «Терминатор» был выше его на полголовы и значительно мощнее, а бронежилет зрительно усиливал эту мощь. Поверх жилета эстонца была надета разгрузка. Ее карманы были напичканы всякой полицейской дребеденью: рация, фонарь, газовый баллончик, целая гирлянда одноразовых пластиковых наручников, на правом боку – пистолет в открытой кобуре.

Голос шамана в голове вибрировал, гудел, опускался вдоль позвоночника, наполнял тело дремучим чувством опасности.

– Плише тафай, плише, – приказал эстонский «Терминатор». Он говорил почти добродушно, но его слова воспринимались именно как приказ. Иван посмотрел на старика. Старик лежал неподвижно, и его лицо было очень бледным…

– Плише патайти.

Иван стоял неподвижно. «Терминатор» оскалился и занес дубинку. Шаман в голове Ивана ударил в бубен. Иван бросился вперед, нырнул под дубинку эстонца и ударил рукой, метя в просвет под забралом, в горло – единственное место, не защищенное «доспехами». Эстонец резко мотнул головой, закрыл щель и хлестнул Ивана дубинкой по спине. Удар прошел вскользь и на первый взгляд показался пустяковым. А сзади уже приближался второй «Терминатор». У него тоже была дубинка с маленькой молнией на торце. Иван задохнулся матерным криком, прижал противника к перилам. «Терминатор» оказался очень сильным и неожиданно ловким. Он вывернулся, сумел ударить Ивана по плечу. Иван перехватил дубинку и сам сумел нанести несколько ударов кулаком в корпус, закрытый бронежилетом. Они не причинили эстонцу заметного вреда – по крайней мере внешне. Сзади раздался угрожающий крик, Иван понял: это второй. Сейчас они навалятся вдвоем и тогда уже быстро и сурово уработают его. Он вырвал дубинку, крутанулся, присел и выбросил ее навстречу второму, попал в забрало. Эстонский боец откинулся назад. Он явно не ожидал, что ему окажут активное сопротивление. Иван закричал, ударил еще раз. Наотмашь. Эст сделал шаг назад, споткнулся о сумку старика и упал. Иван стремительно развернулся к первому «робокопу». Лишившись дубинки, тот пытался выхватить пистолет. Он неловко лапал кобуру и не мог поймать рукоятку, но было очевидно, что через секунду-другую он все-таки выхватит свой «глок», и тогда расклад будет не в пользу Ивана. Иван бросился вперед, подхватил «Терминатора» под колено. Эст оказался очень тяжелым. Казалось, что его вырезали из дуба… С выдохом: х-хе! – Иван приподнял тело и опрокинул через перила. «Терминатор» беспомощно взмахнул руками и полетел вниз. «Приземлился» на голову. Высота была относительно небольшой, около трех с половиной метров. Добротный шлем с гидравлической амортизирующей системой выдержал.

Иван стоял и смотрел на тело «Терминатора» внизу. Эст лежал неподвижно. Шаман молотил в бубен, внутри Ивана что-то екало, а во рту стоял привкус крови… Потом на галерее кто-то закричал по-эстонски. Наверно, второй «Терминатор». А потом где-то внизу и справа раздался хлопок. Звук был похож на «выстрел» шампанского… Неужели стреляют? – подумал Иван. – Навряд ли. Не могут они стрелять здесь. Хоть народу и не много, все равно есть реальный шанс зацепить кого-нибудь. Нет, не будут они стрелять. Внизу снова хлопнуло, и слева от Ивана вдруг осыпалась витрина… Мама ты моя! В натуре стреляют… Иван сделал шаг назад, пригнулся. Снова бросил взгляд на эстонца… на старика. Оба лежали неподвижно. Иван выругался шепотом и побежал по галерее. Шарахались китайцы, кто-то кричал. По «проспекту» внизу бежали эстонские бойцы, тоже кричали. Что – не понять. Снова прозвучал выстрел… Показалось, что пуля прошла совсем рядом.

В распахнутую дверь ближайшего павильона Иван увидел «иллюминатор». Решил: сюда. В дверях павильона стоял китаец. Иван оттолкнул его, влетел внутрь. На стене висели бейсбольные биты – павильон торговал спорттоварами. Это хорошо, это как раз то, что надо. Он сорвал одну из бит, тяжелую, блестящую от лака, метнулся к иллюминатору.

Стекло – мутное, давно не мытое, рассыпалось с первого удара. Куски полетели вниз. Из дыры, окруженной хищными, острыми, как акульи зубы, осколками, в помещение хлынул холодный воздух. За спиной кричали по-китайски и по-русски. Иван не слушал. Ударами биты он срубил три наиболее опасных, длинных, как ножи, осколка и шагнул к окну. Под ногами хрустело. Внизу была разгрузочная площадка – поддоны, контейнеры. Иван отшвырнул биту прочь и прыгнул. Приземлился на поддон с коробками – захрустело, зазвенело, спрыгнул на бетон, сразу побежал. Сзади закричали. Иван выскочил на парковку для грузовиков. Сбоку раздался сигнал клаксона… Оглянулся, увидел накатывающуюся морду грузовика… отпрянул в сторону, а когда кабина водителя оказалась рядом, вскочил на подножку мусоровоза. Водила – круглолицый, похожий на татрина, вытаращил глаза, заорал:

– Чево? Чево?

– Гони! – крикнул в ответ Иван.

– Чево, сука?

Грохнул выстрел, вдребезги разлетелось наружное зеркало. Водила удивленно произнес: во, бля! – и утопил газ. Мусоровоз рванулся и запрыгал по колдобинам. Иван думал: только бы не сорваться.

* * *

Домой Иван пришел только через два с лишним часа – город был буквально наводнен полицией и «миротворцами», добираться пришлось сложным маршрутом. Он вошел в квартиру, задвинул засов и опустился на пол у двери. Мгновенно ощутил, как болит плечо, по которому ударил «Терминатор», сморщился. Пощупал ключицу – вроде цела. Достал из кармана пачку сигарет, губами прихватил фильтр, вытащил сигарету. Щелкнул зажигалкой и вдруг заметил, что держит во рту половинку сигареты с разлохмаченным концом. Несколько секунд Иван с недоумением рассматривал «огрызок», потом перевел взгляд на пачку. В боку пачки зияла дыра, из нее сыпался табак. Пуля! – сообразил Иван. Он сунул руку в карман, нашел дырку и просунул в нее мизинец. Подумал: да-а… Щелкнул зажигалкой, поднес огонек к лохматому концу располовиненной сигареты, прикурил. И вот тут пришел «отходняк» – задергалось веко.

Он докурил сигарету, обжег пальцы и выругался. Подумал: А я-то чего полез? Мое ли дело? Дед, конечно, молодец… Но ведь ему уже терять нечего. Ему уже годочков восемьдесят, поди. Да с гаком. В общем, столько не живут. Ему не сегодня, так завтра помирать… А я-то? Я-то чего полез? Дурак!

Иван посмотрел на свой палец, который торчал из дырки в кармане, подумал: если бы пуля прошла сантиметров на десять правее – конец! С пулей в ноге далеко не убежишь. Да вообще никуда не убежишь. Где поймал дуру, там и сядешь. Или ляжешь… И горячие эстонские парни тут же и добьют. Это в лучшем случае. В худшем… лучше и не думать, что будет в этом самом «худшем».

Он вытащил еще одну разорванную сигарету, закурил. Сказал себе: забудь, Ваня. Забудь к чертовой матери. Считай, что ничего не было. Ты не был на рынке. Ты спал. Дома. Прямо с дежурства поехал домой, выпил водки и лег спать. Все – больше ничего не знаю… Опознать меня некому. Старик, вероятно, умер. Но даже если и не умер, он не станет меня опознавать – не тот человек. Китайцы? Не, китайцы в такие дела не суются… Эстонец? Этот – да, этот вполне может опознать. Остается только надеяться, что он так головой трахнулся, что себя опознать не сможет. Камеры видеоконтроля? Мог я попасть под «глаз» камеры? Теоретически мог. Но в действительности их там негусто, да и темновато было на галерее… Да, есть еще водила мусоровоза. Но чтоб опознать, нужно сначала найти. Давай-ка прикинем, где я мог оставить след?.. Машина? Машину я «припарковал» за железкой. Там она может простоять и сутки, и двое, и трое. Никто не заинтересуется. Там такое место, что – сам по радио слышал – наркоман один умер в своей машине, так не меньше недели мертвый за рулем просидел, прежде чем на него обратили внимание… Где еще я мог засветиться? Да пожалуй что и нигде. Документы показать эсту я не успе… Стоп! Стоп, паспорт!

От мысли про паспорт Иван обомлел. Он действительно не успел показать капралу свои «таккументы». Но расстегнуть карман, в котором всегда носил паспорт и «права», успел. А после этого бегал, дрался с «Терминатором», прыгнул со второго этажа. И если при этом выронил паспорт или права, то… Иван быстро сунул руку под куртку, стиснул карман. Документы были на месте.

– Дуракам везет, – пробормотал Иван. На всякий случай он проверил содержимое всех карманов – убедился, что ничего не обронил во время «шоу» на рынке.

Иван поднялся, отворил дверь туалета и выбросил окурок в унитаз. Сказал себе: сейчас я выпью водки. Сниму мандраж. Я выпью и лягу спать. А когда проснусь, будет уже вечер и придет Лиза.

Иван подошел к старой мебельной стенке, открыл бар, достал початую бутылку водки, достал из серванта высокий бокал, налил граммов сто. С бокалом в руке он прошел в кухню, распахнул дверцу холодильника. На верхней полке лежал кусок сыра. Он взял этот сыр, поднес бокал к губам… С улицы раздался звук сирены. Иван замер, потом стремительно метнулся к окну, сквозь щель в шторах посмотрел на улицу. По противоположной стороне проспекта промчался, поднимая пыль, полицейский автомобиль с мигалкой, скрылся за поворотом. Иван перевел дух и выпил водку – залпом, до дна. Потом откусил кусок сыра и опустился на табурет. Он прислонился к холодному боку холодильника. Холодильник вздрогнул, как от испуга, и загудел. Иван сидел, механически жевал безвкусный сыр и думал: все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо… Я совершил ошибку. Глупую. Не сдержался и совершил ошибку. Но что случилось, то случилось, и изменить это невозможно. Главное, что удалось уйти. Впредь я буду сдержанней. А сейчас я пойду спать и просплю до самого вечера.

Иван поднялся и прошел в комнату. Только теперь сообразил, что все еще носит на спине рюкзак. Он снял рюкзак, поставил его около дивана. А потом не раздеваясь рухнул лицом в подушку. Спал нехорошо, беспокойно.

Он проснулся. За окном светило весеннее солнце, на березе, покрытой нежной зеленью, чирикали воробьи. Иван посмотрел на часы. Оказалось, что проспал чуть больше часа, но спать больше не хотелось. Он сел на диване, опустил ноги на пол и достал сигарету. Повертел ее в руках, сунул обратно.

Иван взял пульт, включил телевизор и попал на новости. Модный диктор-трансвестит рассказывал:

– Эпидемию в Конго, в результате которой погибли уже более ста человек, главным образом детей и подростков, удалось локализовать, говорится в сообщении ВОЗ. До сих пор ученые не знают, чем вызвана эпидемия. Симптомами неизвестной болезни, названной учеными «лихорадка Х», являются высокая температура, рвота, потеря ориентации в пространстве и времени, бред, галлюцинации и, в отдельных случаях, вспышки неконтролируемой агрессии. После двух—четырех суток болезни наступает, как правило, летальный исход. Немногие выздоровевшие ничего не помнят о своей болезни…

…В результате столкновения двух супертанкеров в Оманском заливе в море вылилось около восьми тысяч тонн сырой нефти…

…Албания. Весь день и всю ночь продолжались ожесточенные бои в пригородах Тираны. Наблюдатели отмечают массовый исход жителей из столицы…

…В этом сезоне стало модным отдыхать в заливе Новый Орлеан, образовавшемся на месте города Новый Орлеан, штат Луизиана. Отели, построенные на обломках зданий, разрушенных ураганом Меллвилл, всегда полны. Особой удачей считается оказаться здесь во время очередного урагана…

…Шоу-звезда Дита фон Тиз награждена высшей наградой американской гильдии искусств за вклад в развитие порноискусства. На церемонии награждения ей был вручен Золотой Фаллос. В свойственной ей оригинальной манере звезда заявила, что прямо в гримерной «опробует его в деле». Публика наградила Диту аплодисментами…

А теперь вернемся к местным новостям. Итак, сегодня в Петербурге пройдет торжественное открытие штаб-квартиры национальной корпорации «Промгаз». Сотни ВИП-персон уже прибыли в город…

Иван вышел в кухню, включил чайник. А когда вернулся, увидел на экране телевизора лицо эстонского «Терминатора». Иван остолбенел, а бесполый голос диктора за кадром говорил:

– …При проведении антитеррористической операции был убит капрал батальона «Нарва» Антс Краут. Это гнусное преступление совершил террорист, фотографию которого вы сейчас увидите на своих экранах.

Секундой позже Иван увидел свое лицо. В первый момент он не понял, что видит себя, – обычный человек редко видит себя со стороны. И уж тем более с экрана телевизора… Иван впился взглядом в экран маленькой «соньки». На экране был он! Несомненно, он! Причем снят так, как будто камера смотрела в упор.

– Преступника зафиксировала камера, вмонтированная в шлем погибшего капрала, – произнес диктор-ша.

Камера в шлеме! Ты даже не подумал о том, что там вмонтирована камера. А обязан был подумать об этом, обязан!

– За информацию о местонахождении преступника руководитель Северо-Западного управления антитеррористического комитета «Кобра» объявил вознаграждение в размере десяти тысяч евро.

Вот так – «гестапо» объявило вознаграждение… это значит, что теперь тебя непременно сдадут. Даже за одну тысячу сдадут. А за десять? За десять сдадут с потрохами.

– Запомните это лицо, – произнес диктор-ша.

Иван подумал: тварь! Вот ведь тварь какая: запомните это лицо… А фотография качественная. На удивление качественная. Даже не знал, что при таком дерьмовом освещении можно получить такое качественное изображение… Теперь ее будут показывать весь день. В каждом выпуске новостей по Северо-Западу. То есть каждые полчаса. И кто-нибудь – соседи по подъезду, «товарищи» по работе или еще кто-то – увидит. И, несомненно, узнает. И наберет номер, указанный на экране.

– Комитет по борьбе с терроризмом гарантирует позвонившему полную анонимность.

Вот суки! Полную анонимность они гарантируют, понимаешь… Конечно, если его опознает порядочный человек, то не сдаст. Вот только мало их осталось, порядочных. А десять тысяч евро – приличная сумма. Очень приличная сумма. Фактически, это его зарплата за четыре года. А его зарплате люди завидуют. Многие вообще любой работе были бы рады. Да где ж ее взять – работу? А тут тебе предлагают заработать одним телефонным звонком сумму, которую служащий «Промгаза» поднимает за четыре года… Сдадут. Сдадут обязательно. Без угрызений и сожалений. Может быть, чья-то рука уже набирает номер: алло, это «Кобра»? – Да, это «Кобра». Говорите. – Я знаю человека, который изображен на фото… Ну, того, который на рынке… Короче, я знаю этого террориста.

А «террорист» – это приговор. Пожизненный. Террорист – это рудники или обслуживание радиоактивных могильников. Или спецтюрьмы в Белом море. По-любому это смертный приговор. Только приведение в исполнение отсрочено, растянуто на годы.

В телевизоре начался рекламный блок. Ксения Собак рекламировала новинку – надувную куклу с ее лицом. Ксения подмигивала и говорила: у нее не только фэйс точная копия моего. Но и все остальное… Ты понимаешь?

Иван щелкнул пультом, экран погас. Закурил… Так, нужно уходить. Нужно быстро отсюда уходить. Прямо сейчас. Немедленно… Спокойно! Спокойно, не паникуй. Тот, кто поддается панике, совершает ошибки. И обязательно проигрывает. Лучше давай-ка проанализируем ситуацию. Итак, с того момента, когда случилось, прошло примерно три с половиной часа. Какое-то время потребовалось, чтобы разобраться что, кто и как. Может, полчаса. А может, пять минут. Ведь чего тут разбираться-то? Достаточно просмотреть запись, сделанную камерой этого капрала, и получить массу информации: фото, приблизительный рост, во что одет. Хорошо еще, что я оставил машину на той стороне железки. Ведь если бы я поставил ее на стоянке, то они смогли бы отследить номер машины. В этом случае меня бы уже допрашивали в «гестапо»… Но пока ты на свободе, не все потеряно – думай!.. Итак, они «зацепились» за мое фото примерно три часа тому назад. Плюс-минус… Какое-то время ушло на доклады начальству, приблизительную оценку ситуации, и вообще в таких случаях неизбежна некоторая неразбериха. Потом, после докладов и согласований, они передали фото на телевидение. Там тоже провели какие-то свои согласования. И только после этого мою морду показали всему Северо-Западу. Сколько народу увидело этот сюжет? Десять тысяч человек? Сто тысяч? Триста? Ну и что? Ты не Петросян, не Галкин и не Ксюша Собак, чтобы тебя все знали… Но уходить все равно нужно.

Иван встал, подошел к окну и выглянул на улицу. Кажется, все как всегда…

Он запустил руку за батарею, пошарил там и выудил старую, потертую барсетку. Дунул на нее – вспорхнуло облачко пыли. Иван присел к журнальному столику, вжикнул молнией. Вытащил заклеенный скотчем конверт, маленькую открытую кобуру с торчащей наружу деревянной рукояткой и плоскую коробочку. Он достал из кармана складной нож, открыл короткий клинок и вскрыл конверт. Там лежала нетолстая пачечка денег – доллары, евро, рубли. Не глядя, он разделил пачку пополам, сунул в нагрудные карманы рубашки. Туда же, в нагрудный карман, положил плоскую коробочку. Он расстегнул ремешок кобуры, вытащил короткий двуствольный «дерринджер». Большим пальцем нажал на рычаг затвора. Блок стволов откинулся, обнажив донышки патронов. Иван подумал: в сущности – хлопушка. Годится разве что отбиться от шпаны. Но другого нет… Он захлопнул стволы, сунул пистолет в карман куртки. Кобуру сунул в другой карман.

Иван обвел взглядом комнату. В этой квартире он прожил семь лет – мать подарила, когда он ушел со службы. К тому времени мать уже давно выставила отца и жила со своим новым трахалем – брутальным красавцем моложе ее на двенадцать лет. А тут вернулся Иван. Жить ему было негде, и он, конечно, поселился у родной мамы. Вскоре стало понятно, что он мешает матери наслаждаться жизнью. Да и ему самому было противно слушать стоны матери каждую ночь – молодой трахаль честно отрабатывал свой кусок сытой жизни… В общем, мать расщедрилась и купила Ивану эту квартиру. Всем – Ивану, матери, трахалю – было понятно, что мать купила не квартиру для сына, а комфорт для себя. Иван быстро переехал в эту однокомнатную конуру на Гражданке. И ему здесь понравилось. С тех пор утекло много воды и район потихоньку превращался в гетто…

Иван поднялся – пора. Он повесил на плечо рюкзак, вышел в прихожую и прильнул к глазку. Несколько секунд рассматривал лестничную клетку, потом долго вслушивался. Кажется, все спокойно… Он вышел из квартиры, аккуратно прикрыл дверь и вытащил из кармана ключи. Потом подумал: зачем, собственно? Навряд ли он сможет когда-нибудь вернуться сюда… А если сможет, то это произойдет не очень скоро. Иван усмехнулся и пошел по лестнице вниз.

Он вышел из подъезда, остановился. Шаман в голове молчал. Был солнечный и ветреный день. Ветер гнал пыль, прошлогодние листья и мусор. Делая вид, что прикуривает, Иван осмотрелся. В помойке рылись бомжи, на них тявкали две собачонки. Собачонки эти крутятся здесь постоянно и считают бачки своими. У ларька сидели на корточках трое понятного типа мужиков, пили пиво, гоняли по кругу самокрутку. Ветер доносил запах конопли… В стороне, возле «Волги» без колес, стоял Боря-в-Авторитете, смотрел по сторонам. В-Авторитете увидел Ивана, подошел:

– Здорово, Иван. Я в авторитете.

– Я знаю, Боря, – ответил Иван. – Уважуха.

Он пожал Боре руку и угостил его сигаретой.

Боря расцвел:

– Будут какие наезды – ты только скажи, брат. Я всех завалю на глушняк… У меня, брат, – Боря значительно подмигнул, – тэтэха есть.

Иван понимающе кивнул, сказал:

– Спасибо, Боря. Тэтэха – это круто. Уважуха. Если будут проблемы – обращусь к тебе.

Когда-то Боря действительно был крутым пацаном. Потом загремел по вымогалову, получил пятерку. Отсидел, вернулся. Пока сидел, тут многое переменилось, а Боря этого не понял. Он опирался на старые понятия, а его избили подростки. Били бейсбольными битами. Били так, что у Бори раскололся череп. Вот после этого он и стал Боря-в-Авторитете. Иван дал ему закурить и пошел прочь.

– Ты только скажи мне, брат! – кричал Боря вслед. – Ты слышишь, брат? Не забудь.

Иван уходил, сжимая в руке рукоятку пистолетика.

– Я в авторитете, брат… я в большом авторитете! – кричал Боря.

Иван прошел около километра, свернул во двор и присел на скамейку… Ну вот, уйти тебе, кажется, удалось… А что дальше? Куда теперь? К матери? Но к ней к первой придут. Как только меня установят – а теперь непременно установят, это всего лишь вопрос времени, – так к ней и нагрянут. К матери нельзя. К Лизе? Нет. Нет, ни в коем случае… А кто еще? К кому можно обратиться за помощью?.. Иван вытащил из кармана телефон, открыл «записную книжку», начал «листать». Саня Иванов? К черту. Саня – мужик неплохой, но трепло и бухает крепко… Колян? Колян тоже бухает… Мухин? Когда-то был надежным парнем. Абсолютно. Да ушел в бизнес. У него теперь разговоры только про бабло. А если человек все меряет баблом, то… В общем, нельзя к нему… Серега Слон? Слоняра – человек. Слоняра всегда поможет. Да только он осел в своей Сорта-вале, до него еще доехать надо… А больше и нет никого. Ни дальних, ни ближних.

Иван положил телефон в карман. И вдруг пронзительно четко осознал, что ему действительно не к кому обратиться за помощью. Это было страшное открытие.

Он сидел на скамейке, курил. Был солнечный день. Ветер гнал легкие перышки облаков по небу, а по асфальту мусор, маршрутки и маленькие пылевые смерчи… Иван осмотрелся. Сушилось белье на веревках. Громко кричали смуглые дети в песочнице. За ними присматривала толстая усатая женщина в ярком хи-джабе. Она сидела на качелях, покачивалась. Качели скрипели.

Ивану стало тошно… тошно, тошно. Он прикрыл глаза, как делал это в детстве, когда хотел спрятаться, отгородиться от внешнего мира. Но, как и в детстве, отгородиться не удалось. Мир присутствовал в виде звуков. Сигналили маршрутки на проспекте Науки, кричали на своем языке дети в песочнице, скрипели качели под толстым задом тетки в хиджабе, звонил телефон… хлопнула дверь подъезда, залаяла собака, завизжали тормоза на проспекте… и звонил телефон… Иван понял, что телефон звонит у него. Он открыл глаза, несколько секунд размышлял: ответить или нет? – и вытащил аппарат из кармана. Он посмотрел на дисплей: конфликтный номер. Ну что – ответить? Телефон надрывался, Иван нажал кнопку и поднес аппарат к уху.

– Иван, – произнес голос Петровича в трубке, – Иван, тебя по телевизору показывают.

– Я знаю.

– …твою мать!

Иван промолчал.

– Ты где сейчас? – спросил Петрович.

Иван опять промолчал. Петрович кашлянул и сказал:

– Если ты дома – уходи. Слышишь меня, Ваня? Немедленно уходи, слышишь?

– Слышу. Спасибо за совет.

Петрович в трубке помолчал, потом спросил:

– У тебе есть место, где можно зарыться?

– А тебе-то что, Герман Петрович?

– Значит, нет… Могу помочь.

– Спасибо, сам справлюсь.

– Чудила! Я же помощь предлагаю… от чистого сердца. Иван молчал, прикидывая, что движет Петровичем:

желание заработать десять тысяч евро или он действительно хочет помочь?

– Ну? – напомнил о себе Петрович.

– Что предлагаешь? – отозвался Иван.

– Спрятаться. Есть у меня нора, где можно отсидеться.

Иван принял решение, спросил:

– Где и когда?

– Во-первых, если ты сейчас дома…

– Я не дома.

– Хорошо… Помнишь, куда ты меня подбросил однажды?

– Да, конечно.

– Давай там же через час… успеешь?

– Нет, не успею, – ответил Иван, прикинув, что ему хватит минут сорок.

– А сколько времени тебе надо?

– Часа два.

– Хорошо, – сказал Петрович, – через два часа жду.

Местом, «куда ты меня подбросил однажды», было кафе на Большом Сампсониевском проспекте недалеко от метро «Выборгская». Иван поехал туда на маршрутке. Доживающую последние дни, разваливающуюся «Газель» вел водитель-таджик. В салоне звучала тягучая восточная мелодия, таджик подпевал. По полу каталась пустая бутылка из-под пива. Когда водитель разгонялся, бутылка катилась назад, когда тормозил, устремлялась вперед, дребезжа, разматывая за собой мокрый след.

Иван сел в самом конце салона, натянул пониже кепку, сделал вид, что дремлет. Маршрутка ехала по Гражданке, за окном лежали грязные улицы. На углу Тихорецкого и Науки стоял наполовину разрушенный дом. В прошлом году «миротворцы» заблокировали здесь группу «террористов». «Террористы» сдаваться не захотели. Тогда к дому подогнали танк. Танк один раз саданул из пушки, и вся правая часть дома превратилась в руины. Убирать их, конечно, не стали.

На этой маршрутке можно было доехать прямо до места встречи, но Иван вышел за два квартала, пошел пешком. На месте был за час с лишним до назначенного времени.

Около метро стоял полицейский автобус. Иван купил таксофонную карту и подошел к таксофону. Ему предстояло сделать очень трудный звонок. Он закурил и несколько минут маялся у таксофона, думал, что сказать. Подошла девушка в длинном плаще, спросила сигарету. Он дал. Она прикурила, сказала: хочешь? Недорого… Он ответил: нет. Она распахнула плащ, сказала:

посмотри… Под плащом ничего, кроме чулок, не было… Он шагнул в открытую кабинку таксофона, вставил карту и набрал номер. Женский голос произнес: добрый день, кредитный отдел. Менеджер Юлия. Чем я могу вам помочь?.. Этот голос Иван знал, всегда здоровался: привет, Юля. Это Иван. Очень поможешь, если позовешь Лизу… Сегодня Иван намеренно, насколько возможно, изменил голос, сухо произнес: с Морозовой соедините. – Минуту… В трубке зазвучала бравурная музычка, а через десять секунд он услышал голос Лизы. Быстро произнес: ничего не говори. Только слушай. У меня небольшие проблемы. Я их решу. Но для этого требуется время. Приходить ко мне нельзя, звонить тоже… Она попыталась перебить: Иван!.. Он приказал: молчи, Лиза, молчи. Сейчас мне придется уехать. Ненадолго. Не очень надолго. Если тебе будут задавать вопросы обо мне – ты ничего не знаешь. Как только смогу – позвоню… Он повесил трубку и вышел из кабинки. Обматерил себя. Подумал: урод – ведь ни одного ласкового слова не сказал ей.

Девица в плаще уже предлагала себя двум нетрезвым мужикам. Мужички вроде бы проявили интерес, но подошел полицейский, взял девицу за локоть и увел в полицейский автобус.

В кафе Иван не пошел, устроился в заброшенном ларьке метрах в восьмидесяти от заведения. В стенке ларька были пулевые отверстия. Иван подумал: интересно, кто же здесь смерть принял?.. Он закурил и достал из рюкзака бутылку пива. Открыл, сделал глоток… За грязным, разбитым стеклом был солнечный день. Холодный, неуютный, с ветром и с пылью. Там ходили люди, летали птицы и бродили собаки… Террористу не было места среди них.

Герман Петрович – всклокоченный, небритый – появился за три минуты до срока. Он заглянул в кафешку, не нашел там Ивана и вышел на улицу, стал ходить взад-вперед перед входом. Он явно нервничал, часто поглядывал на часы. Иван выжидал. Через четверть часа Петрович все-таки позвонил.

– Ты где? – спросил он Ивана, когда тот отозвался.

– Далеко.

– То есть как?

– Вот так… я решил уехать.

– Вот чего, – протянул Петрович. – Ну… ну, в общем, правильно. А сумеешь выскочить из города? Сейчас везде полно полиции.

– Уже выскочил. Спасибо тебе за все, Герман Петрович. Удачи.

– И тебе удачи, Иван Сергеич.

Иван выключил телефон. Петрович тоже сложил свою «раскладушку», развел руками. Несколько секунд он стоял посреди улицы, потом побрел в сторону Невы. Иван, наблюдавший за напарником из глубины ларька, вздохнул с облегчением. Если бы предложение Петровича было западней, то Петрович, конечно, стал бы названивать в полицию. Но он не стал никуда звонить.

Минут пять Иван шел следом за Петровичем. На набережной нагнал, взял под локоть.

– Иван! – обернулся Петрович. – Ты…

– Я, Герман Петрович, я.

– Так как же… Ты что – не доверяешь мне?

– Извини, Петрович, но береженого, как говорится…

– Понятно, – Петрович почесал всклокоченную голову. Потом спросил: – Ну что – идем?

– Веди в свою нору.

Они двинулись на Петроградскую сторону. Шли пешком и врозь – Петрович впереди, Иван сзади. На Гренадерском мосту тоже стояла машина полиции. У Петровича проверили документы, у Ивана – нет. Минут двадцать они шлепали в глубь острова. Наконец на Большой Монетной Герман Петрович остановился, подождал Ивана и сказал: пришли. Вон там наша с тобой нора. Он показал пальцем на торец высоченного старинного дома. Стена была совершенно глухой – сплошное кирпичное полотно. И только под самой крышей виднелось маленькое окошко. На него и показывал Петрович.

– Гнездо, – сказал Иван.

– Что? – спросил Петрович.

– Гнездо это, говорю, а не нора.

Пешком – старинный лифт, узкий, тесный, похожий на двуспальный гроб, конечно, не работал – поднялись на шестой этаж. А этажи здесь были такие, что в пересчете на «хрущевский стандарт» получалось никак не ниже одиннадцатого, но более реально – двенадцатого. Петрович дважды останавливался передохнуть. На четвертом этаже столкнулись с мужчиной. Он был в домашних тапочках и в синем с серебристыми вставками спортивном костюме, стоял у окна, курил, пепел стряхивал в консервную банку… Петрович поздоровался: добрый день.

«Спортивный костюм» кивнул:

– Добрый, – посмотрел мельком и отвернулся.

Когда поднялись на пролет выше, Иван оглянулся – «спортивный костюм» смотрел вслед. Иван насторожился: чего это он смотрит? И тут же оборвал сам себя: ну смотрит и смотрит. Что с того? Теперь все друг за другом смотрят. А как же? Квартиры нынче бомбят – только треск идет. Вот он и смотрит… А у тебя, если будешь таким мнительным, скоро крыша поедет.

Последний пролет лестницы был винтовым, как в замке. И упирался в одну-единственную дверь. Сюда уже и лифт не доходил.

– Наконец-то пришли, – сказал Петрович. Он отпер дверь большим ригельным ключом. Когда вошли в крошечную прихожую, Петрович сразу опустился на плюшевую банкетку, сказал: точно – гнездо… Иван, не разуваясь, заглянул в туалет, кухню без окна и в единственную комнату. Обстановка везде была более чем спартанской – скудная и старая мебель, старый телевизор, вытертый ковер на полу и в углу – засохшая пальма.

– Чья это хата? – спросил Иван.

– Сейчас – наша. Брат мой здесь прописан с сыном.

– А сами-то они где?

– Племяш в Швеции. Он программист, работает там уже четвертый год. А брат трубу тянет к китайцам. Тоже уже год дома не был. Но недели через три приедет в отпуск. Так что еще три недели никто тебе тут не помешает.

– Понятно, – Иван снял рюкзак, поставил на пол.

Петрович прошел в кухоньку, открыл дверцу холодильника. Иван обратил внимание, что холодильник не включен. Петрович достал из темного нутра холодильника бутылку водки, спросил: выпьем, Иван Сергеич?

Иван ответил вопросом:

– А зачем, Петрович, ты водку в холодильнике держишь? Он же выключен.

Петрович растерянно пожал плечами, сказал:

– А хрен его знает… привычка. Ну, выпьем?

На этот раз плечами пожал Иван. Пить не хотелось, но и отказываться было неловко… Он неопределенно пожал плечами, а Петрович расценил это как согласие. Он взял с полки два граненых стакана. Иван подумал, что уже давно не видел граненых стаканов.

– А вот с закусью у меня напряженка, – произнес Петрович.

Иван отозвался:

– У меня есть кое-что, – вышел, вернулся с рюкзаком. Рассупонил его и вытащил хлеб. Петрович налил граммов по сто водки. Чокнулись.

Петрович сказал:

– Будь.

Иван ответил:

– И ты тоже.

Выпили, закусили, отламывая хлеб руками.

– Видишь, как оно получается, – произнес Петрович.

– Как?

– Да я про брата и племянничка. Брательник мой трубу тянет, чтобы качать газ туда. – Петрович махнул рукой. – Мы с тобой эту трубу обслуживаем. А племяш – это мозги… Кстати, он там работает в конторе, которая строит здесь хранилища для ядовитых отходов.

– И что? – спросил Иван. Он не особо слушал Петровича. Он был все еще очень напряжен.

– А ничего, – сердито ответил Петрович. – Наглядно все, как в учебнике: от нас качают нефть-газ-мозги. А к нам привозят ядовитые отходы. Сотрудничество!

– Ага, – невпопад произнес Иван. Он достал из рюкзака два «бомж-пакета» с картофельным пюре и пачку сосисок.

Петрович сказал:

– Живем, – и стал возиться с кастрюлями.

Иван вытащил из кармана сигареты, спросил: курить можно?

– Лучше у окна, – отозвался Петрович. – Здесь, сам видишь, с вентиляцией хреново.

Иван кивнул, вышел в комнату и распахнул створку маленького окна. Влетел ветерок, обдал прохладой горячее лицо. Иван закурил, подумал, что весь дым все равно в комнату. Он высунулся в окно.

Мужчину в синем спортивном костюме, который курил на лестнице, звали Николай Николаевич Проценко. Двадцать восемь лет из своих пятидесяти трех Проценко прослужил в милиции, последние годы был участковым инспектором. На участке его звали Коля-Коля или Коля-Сука. Проценко дослужился до майора заработал несколько никудышных «цацек» и цирроз печени. По профессиональной привычке Николай Николаевич посмотрел, куда прошли два незнакомых мужика, аккуратно затушил сигарету и пошел к себе.

– Коля? – окликнула жена из глубины квартиры, когда Проценко вернулся с перекура. – Коля, это ты?

– А кто же еще? – буркнул Николай Николаевич.

– Я просто думала…

– Чтобы думать, мозги нужны, курица… думала, видишь, она!

Проценко прошел в комнату, сел в кресло и взял в руки телевизионный пульт.

Иван высунулся в окно. За окном было небо и птицы. И – Башня вдали, на мысу, у слияния Невы и Охты. Четырехсотметровая, закрученная в спираль пятигранная колонна небоскреба «Промгаз» вздымалась над городом. Тонированное в синий цвет стекло сияло под апрельским солнцем. В зависимости от того, под каким углом падали на Башню солнечные лучи, стекло меняло оттенок – от акварельно-небесного до густо-кобальтового. Иван прищурил глаза и даже разглядел лифт – серебристая «бусинка» скользила по наружной поверхности Башни, поднимаясь вверх по спирали. Внизу, у подножия Башни, на синей невской воде застыла «Аврора». Рядом с Башней крейсер казался детской игрушкой, моделью.

– Прошу к столу, – позвал Петрович. Иван вернулся в кухню. На столе стояли тарелки с дымящейся лапшой и сосисками. В кухне было жарко, и Петрович снял рубаху, остался в майке. Он сидел за столом и разливал водку.

– Я, пожалуй, не буду, – сказал Иван.

– Как хочешь. А я выпью. – Петрович выпил, вилкой отделил кусок сосиски, но есть не стал, а сказал Ивану: – Я в этих стенах вырос. В школу ходил на Кировском проспекте, в баню – на улице Братьев Васильевых.

– Ностальгируешь?

– Да как тебе сказать? По квартире этой, скорее, нет… Скорее, я ностальгирую по тем временам. В целом. Вот, например, скоро первое мая. Раньше был праздник. Демонстрация трудящихся и все такое… И вот ведь какой парадокс, Иван Сергеич: в советские времена я на эти демострации не ходил.

– Почему?

– Да как сказать? Показуха… Так вот, тогда не ходил, а теперь жалею. Понимаешь?

– Кажется, да…

– Вот то-то, что «кажется».

– Я ведь тоже помню эти демонстрации, – сказал Иван. – Меня отец с собой брал. Он на заводе работал. И меня брал. Помню, на плечах меня, маленького, носил. Я как-то раз шарик воздушный упустил… Он улетел. Я плакал.

– Во! – обрадовался Петрович. – Помнишь! – А потом помрачнел: – А я своего Сашку на демонстрации не носил. Он ведь в девяностом первом родился. А тут и Союза не стало… так-то.

Петрович взял бутылку и вопросительно посмотрел на Ивана: будешь? Иван отрицательно мотнул головой. Петрович налил себе, залпом выпил. Выдохнул и произнес:

– Вот так… Все шарики улетели.

Ивану показалось, что Петрович сейчас заплачет.

– Петрович! – произнес Иван. – Петрович, старые времена всегда кажутся лучше.

Некоторое время Герман Петрович молчал. Только играли желваки на скулах.

– Это верно… Но только отчасти. Мне ведь лет-то уже немало. Я, можно сказать, старый, битый и циничный. Так вот: я, старый и циничный, отдаю себе отчет что они действительно были лучше. При всей показухе советской, при всей бестолковщине, ханжестве и нигилизме… Все-таки они были лучше.

– Чем же? – спросил Иван.

– Чем? Глобальный вопрос. Отвечать на него можно долго. Скажу коротко: не все тогда измерялось баблом… Ладно, Ваня, давай-ка выпьем.

Выпили. Петрович – полстакана, Иван – глоток.

– Ладно, – сказал Петрович, – хватит философии.

Давай по существу.

– Давай.

– Да ты ешь, ешь. Ты на меня не смотри.

Иван взялся за еду.

– Значит, так, – сказал Петрович. – Неделю посидишь здесь. За это время что-нибудь придумаем.

– А что?

– Будем делать тебе ксиву.

– Это реально?

– Да… есть у меня некоторые каналы.

– С чипом?

– С чипом трудно, но… я постараюсь, – произнес Петрович. По тому, как он это произнес, Иван понял, что особо рассчитывать на документ с электронным чипом не стоит.

Николай Николаевич Проценко сидел перед телевизором, щелкал пультом. Смотреть было нечего – ни тебе боев без правил, ни голых девок. Одна трепотня про открытие этого стеклянного члена, зарастай он говнищем. Проценко щелкал пультом и после очередного щелчка попал на местные новости… Новости Проценко никогда не смотрел – хер ли там смотреть? – всегда щелкал дальше, но тут он увидел на экране знакомое лицо. Он добавил звук. Дикторша плела про террориста, который завалил чухонца на рынке у китаезов.

Проценко смотрел на фото и думал: а ведь где-то я этого мужика видел… За долгие годы работы в милиции у Николая Николаевича выработалась хорошая память на лица. Знакомая харя, думал Николай Николаевич Проценко, майор милицейский, сукой буду – знакомая харя. Где-то я его видел.

– За информацию о преступнике комитет «Кобра» объявил вознаграждение в размере десяти тысяч евро.

Ё-о-ож твою! Десять косарей евриков! Проценко вскочил, толкнул столик. Упала, покатилась пустая бутылка… Видел! Сукой буду – видел!.. Недавно. Где, бля, где? Думай, Никола. Думай, бля. Ты же не все мозги пропил. Думай, вспоминай… Видел. Совсем недавно.

Где? Где? Где? Вспоминай, бля, вспоминай.

Петрович выпил еще и сказал:

– Вечером пойду договариваться про паспорт.

– А сколько это будет стоить? – спросил Иван.

– Нисколько.

– Это как? – удивился Иван.

Петрович усмехнулся:

– Неважно… А сейчас, извини, но мне нужно поспать. Разбуди часа через три – лады?

– Лады, – кивнул Иван. Петрович вышел из кухни. Слышно было, как скрипнули пружины дивана. Спустя несколько минут из комнаты донесся храп. Иван подождал еще немного и тоже ушел из душной кухни. Он сел в кресло под окном и незаметно для себя тоже задремал.

– Вспомнил! Вспомнил, мать твою! А как же! Я знал, знал, что вспомню.

Жена спросила:

– Чего вспомнил-то, Коля?

Николай Николаевич понял, что произнес последние слова вслух… он так обрадовался, что даже не стал «воспитывать» жену. Он сказал:

– Ничего. Марш в ванную, зассыха. Включи там воду и сиди, пока я не позову.

Жена шустро прошастала в ванную. Вскоре оттуда донесся шум душа. Проценко хлебнул пива и взял трубку. Он быстро набрал три цифры – телефон дежурного антитеррористического комитета «Кобра». После двух длинных гудков мужской голос ответил:

– Оперативный дежурный северо-западного управления комитета «Кобра».

Николай Николаевич четко и грамотно – в ментуре служили, это вам не хрен собачий! – обрисовал ситуацию.

С того момента, как по ТВ сообщили об убийстве эстонского капрала на рынке, оперативному дежурному поступило четырнадцать сообщений. Так бывает всегда, когда объявляют о вознаграждении. Причем чем выше вознаграждение, тем больше звонков… Проверять эти сообщения было некому – все силы были брошены на обеспечение безопасности мероприятий, связанных с открытием Башни. Поэтому информацию дежурный передавал в штаб легиона «Estland». Это ведь ихнего капрала на рынке завалили? Ихнего, с батальона «Narwa». Вот пусть чухонцы сами и разбираются… Десять из четырнадцати поступивших сообщений эстонцы уже проверили. Девять оказались «пустыми», а в одном адресе группа напоролась на самодельный фугас. Был тяжело ранен капрал легиона. Еще двое получили легкие ранения.

Дежурный опросил заявителя по стандартной форме, но тот хитрил, юлил, остерегался, что его обманут с вознаграждением. Они все боятся, что их обманут. Кроме того ловкача, который заманил чухонскую группу на мину. Дежурный сказал заявителю: ждите, к вам приедет группа. По возможности организуйте наблюдение за адресом.

Николай Николаевич выругался: вот пидорасы! – потом достал из секретера лист бумаги, сел к столу и написал заявление на имя начальника северо-западного управления «Кобры». В заявлении он подробно изложил обстоятельства своей встречи с террористами и заодно обстоятельства своего обращения к оперативному дежурному… Заявление Проценко написал для страховки – чтобы не обманули с выплатой вознаграждения.

Он написал свой донос и сел в прихожей под дверью – чтобы не упустить террориста, если тот вздумает покинуть убежище… В ванной шумел душ, мешал «слушать» лестницу. Николай Николаевич вспомнил, что жена – тварь такая! – все еще сидит в ванной. Он матюгнулся и «освободил» жену из заточения. Потом снова сел под дверью. Беспокоила мысль: а вдруг они уже ушли?

Иван проснулся под вечер. Определил это не глядя на часы. Просто понял: уже вечер. И значит, проспал он никак не меньше пяти-шести часов. Это было вполне объяснимо – нервное напряжение, помноженное на алкоголь, – но не могло послужить оправданием. Иван бросил взгляд на диван и увидел, что Петровича там нет. Сделалось тревожно… Но уже через несколько секунд Петрович выглянул из кухни. В одной руке руке он держал тарелку, в другой – полотенце. Понятно: посуду моет. И это простое бытовое обстоятельство как-то мгновенно успокоило Ивана.

– Привет, – сказал Герман Петрович. Он выглядел хмуро, похмельно.

– Добрый вечер, – ответил Иван.

– Чай пить будешь? Чайник только что вскипел.

– Спасибо.

Чай пили молча. Потом Петрович сказал:

– Ну, пойду я.

– Куда? – спросил Иван.

– Куда же? Решать вопрос с документами.

– Спасибо, Герман Петрович.

– Рано благодаришь. Еще, может, ничего и не получится.

– По-любому спасибо, Петрович. Ты, видно, не понимаешь…

Петрович перебил:

– Дурак ты, напарник. Как в сказке: Иван-дурак… Считай, что я не тебе, я Сашке своему помогаю. Понятно?

Иван смутился. Он встал, вышел из кухни… Очень захотелось сказать Петровичу что-то теплое, но он не знал что. Иван распахнул створку окна, вытащил из кармана сигареты. Вечерело, и воздух за окном уже стал другим, вечерним. Это было еще почти незаметно глазу, но уже ощущалось. Иван прикурил, выдохнул облачко дыма. Ветер унес дым в сторону. Иван посмотрел вниз. Внизу лежало ломаное пространство цинковых крыш. Нагромождение крыш. Они были утыканы антеннами, какими-то будками, пробиты печными трубами. Большей частью крыши были серыми – цинковыми. Заплатками выделялись среди них покрытые охрой, суриком. Попалась одна, покрытая свежим оцинкованным листом. В последних лучах солнечного света горела, как новенькая монета. Разные по высоте, крутизне, насыщенности элементами, крыши являли собой пестрый пейзаж. Этот пейзаж был рассечен ущельями улиц и переулков. В нем темнели квадратные дыры дворов-колодцев. Там уже были сумерки и кое-где загорались окна.

Иван курил и смотрел вниз, когда во двор въехал автобус. Это был обычный «голден игл» – именно этот китайский «орел» заклевал русскую «Газель». Скорее всего, Иван не обратил бы на него внимания. Автобус как автобус. Тысячи этих «иглов» катаются сейчас по России… Иван, пожалуй, не обратил бы внимания на этот автобус, но в черепе кашлянул и подал голос шаман. Иван мгновенно напрягся и вдруг увидел внизу мужчину в синем с серебристыми вставками спортивном костюме. И даже не мужчину, а только его руку в синем с серебристой полосой – человек стоял под козырьком около подъезда и жестом показывал: ко мне, ко мне.

Автобус остановился в трех метрах от «спортивного костюма», открылась передняя дверь. Из проема двери показалась рука в черном и пальцем поманила «спортивный костюм»: а ну-ка, иди-ка сюда. «Спортивный костюм» почти бегом бросился к автобусу, нырнул в дверь. Дверь закрылась.

Все стало понятно. Скрежетал, распевался шаман в голове. За спиной бубнил что-то Петрович.

Иван прислонился горячим лбом к оконному стеклу. Стекло было холодным.

Петрович бубнил: и куда же это я очки засунул?

Иван стиснул зубы.

А Петрович бубнил:

– Вот вечно так. Сунешь куда-то – потом ходишь-ищешь.

– Петрович! – позвал Иван.

– Иван, ты не видел моих очков?

– Петрович, к нам гости.

– Что? Какие гости? – спросил Петрович рассеянно.

– С рогами и с хвостом, – произнес Иван и повернулся к Герману Петровичу. Петрович стоял посреди комнаты, смотрел на Ивана поверх очков.

– Уверен? – спросил Петрович.

– Да… Они уже внизу, у подъезда.

– Да вот же они, – сказал Петрович и снял очки с кончика носа. – Вот всегда так – ищешь-ищешь, а оно совсем рядом, – пробормотал Петрович.

Иван подумал: тормоз. Ничего не понял. Очки какие-то для него важнее… Без перехода, без паузы Петрович произнес:

– Уходить тебе надо, Ваня. Немедленно.

Почти зло Иван спросил:

– Как? На помеле через окно?

– Нет. – Петрович дунул на стекло очков, сдувая какую-то невидимую взгляду пылинку. – Черным ходом. Через кухню можно пройти на черный ход… там дверь есть.

Иван действительно видел в кухне какую-то дверь. Правильнее сказать – дверцу. Она была низкой, узкой, находилась в самом углу. Тогда Иван подумал, что это какой-нибудь чулан или, как в его «хрущобе», за дверцей скрываются водопроводные трубы, так называемый «стояк»… А тут: черный ход.

– Ты что, серьезно? – спросил Иван.

– Нет, блин, шучу. – Петрович надел очки, посмотрел очень спокойно и сосредоточенно.

– Извини, – сказал Иван. – Извини, Герман Петрович.

– Хватай куртку, рюкзак – пойдем.

– А соседи знают про этот ход черный? – спросил Иван, надевая куртку.

– Нет. Из нашего подъезда больше ни у кого выхода туда нет. Да и вообще – им уже сто лет никто не пользуется. Он заколочен… Быстрей давай.

В кухне Иван подошел к дверце и отодвинул язычок засова. Распахнул дверцу. Открылся узкий – чуть больше ширины плеч – коридорчик длиной около полутора метров. На дощатом полу стояло ведро для мусора и швабра, вдоль стены – пыльные трехлитровые банки. Стены были оклеены газетами… Коридорчик заканчивался тупиком. Глухой стеной. Иван растерянно обернулся к Петровичу.

– Досками зашито, – сказал Петрович. – Ногой ударишь – рассыплется к чертовой матери.

Иван перешагнул через ведро, примерился и нанес удар ногой. «Обои» с треском лопнули, обнажив темную неструганную доску. Иван ударил еще раз. На этот раз – сильно. Доска вылетела и открылся проем. Из него потянуло затхлостью нежилого помещения. Иван ударил еще раз и еще. Одна за другой вылетали доски. С каждым ударом проем увеличивался все больше. Иван достал из кармана ключи от «Нивы». На кольце висел маленький, размером с указательный палец, фонарик. Иван направил луч в проем. Белый узкий луч выхватил из темноты лестничную площадку, покрытую пылью и осыпавшейся штукатуркой, деревянные балясины и ступени, уходящие вниз… Шаман в Ивановой голове подвывал уныло, монотонно.

– Давай, давай, – подтолкнул Ивана Петрович. Иван вылез в пролом. Петрович сказал: – Слушай внимательно: справа в углу – лестница. Над ней – люк. – Иван обернулся, посветил направо и действительно увидел скобы, замурованные в стену. Он посветил наверх, нашел люк. – Это ход на чердак. Залезешь – двигай в дальний конец. Там есть выход на крышу. С нее по пожарной лестнице спустишься на соседнюю крышу… мы там в детстве в пиратов играли… спустишься, короче…

– Погоди, – перебил Иван. – А ты сам?

– Сам… сам с усам! Короче, спустишься…

– Погоди, погоди… А как же ты сам?

– Никогда не перебивай старших, сынок. У меня еще дела тут есть.

– Э-э, нет! Так не пойдет… Мы, Петрович, должны уйти вместе.

– Дурак ты, Иван Сергеич. Я-то выкручусь. Я на том рынке не был и никого не… Спросят – скажу: да, заходил напарник. Ванька Петров. Приперся с бутылкой. Бухнули. А больше ничего не знаю. Отвалите от меня… И вообще – я, Ваня, стреляный воробей, их всех разведу на айн-цвай-драй. Давай, пошел, дурилка!

Иван нашел руку Петровича. Стиснул крепко, заглянул в глаза.

– Герман Петрович, – начал было Иван.

– Па-ашел, чертяка такой! – преувеличенно бодро воскликнул Герман Петрович.

Иван поставил ногу на нижнюю скобу. Покачался – крепко ли держит? – и быстро полез наверх. Уже под самым люком вдруг обожгла мысль: а что, если люк изнутри закрыт на замок или завален чем-то?.. Люк распахнулся легко. Сверху на лицо посыпалась какая-то труха. Иван вылез на чердак. Он выглянул в люк, чтобы сказать несколько слов Петровичу, но того уже не было.

Герман Петрович вернулся в кухню, аккуратно запер дверцу на шпингалет. Перед ней поставил швабру, мусорное ведро и несколько пустых бутылок. Конечно, эта примитивная маскировка будет раскрыта быстро, но все-таки даст Ивану дополнительные секунды, а может – минуты.

Герман Петрович прошел в комнату, распахнул створку старого двухстворчатого шкафа и отодвинул в сторону висевшие на плечиках вещи. В углу стоял длинный матерчатый сверток, перехваченный тонким ремешком. Герман Петрович взял сверток, расстегнул ремешок и размотал полосатую штору. Внутри оказалась охотничья двустволка ИЖ-58. После «Владимирской бойни» власти решили изъять имеющееся у населения оружие. Официально зарегистрированный «автомат» МЦ-21-12 пришлось сдать, а старое ижевское ружьишко – «левое», незарегистрированное – брат Анатолий сохранил. Правда, теперь за это можно было реально схватить «от пяти».

Герман Петрович взял ружье в руки. На правой стороне поцарапанного орехового приклада был по-промысловому прибит отрезок кожаного патронташа на четыре гнезда. Во всех сидели патроны – пулевые. Да в патронниках два. Эти – картечные. Герман Петрович подумал: куда мне столько? Перезарядиться все равно не дадут… Несколько секунд он размышлял, потом «переломил» стволы, вытащил патроны, снаряженные картечью, вставил пулевые… Вот и все, к встрече «гостей» готов.

Чердак был просторен и высок. Последние солнечные лучи проникали через маленькие окошки под самой крышей. Они освещали геометрическое нагромождение балок, стропил, печных труб. Несколько секунд Иван стоял, всматривался и вслушивался. На чердаке было тихо, лишь где-то ворковали голуби. Иван двинулся в дальний конец чердака.

Каждую секунду Герман Петрович ожидал стука в дверь. Или даже того, что дверь распахнется безо всякого стука от удара кувалды или под воздействием какого-нибудь хитрого приспособления. Но ничего не происходило. Он даже подумал: а вдруг Иван ошибся? Герман Петрович подошел к окну, осторожно выглянул. И сразу увидел человека на крыше дома напротив. И отблеск оптики… Нет, не ошибся Ванька. Непонятно, конечно, почему не начинают, но раньше или позже – и к бабке не ходи! – начнут. Эх, знать бы заранее, так хоть в чистое переоделся бы… А теперь уж поздно – «этот поезд в огне».

Сильно – очень сильно! – хотелось выпить. Несколько секунд Герман Петрович боролся с собой, потом выругался и прошел в кухню, не выпуская из рук ружья. Он достал из холодильника водку, с полки взял стакан. На обратном пути остановился в прихожей, у двери, прислушался – все было тихо. Герман Петрович бесшумно отодвинул засов и вернулся в комнату. Он развернул кресло «лицом» к входной двери и сел. С облегчением выдохнул.

– Ни в чем себе не отказывай, Гера, – сказал негромко. Налил водки в стакан. Получилось граммов сто пятьдесят. Герман Петрович сказал: – Ну, на дорожку.

Он выпил водку залпом, выдохнул, потом поставил пустой стакан на пол, закурил и стал ждать. Приклад ружья разместился под мышкой, стволы смотрели на входную дверь.

Внутри автобуса рыжий эстонец допрашивал заявителя:

– А ты уверен, что не ошибся?

На маленьком столике лежала фотография Ивана. Точно такая, какую показывали по ТВ. Эстонец постукивал по фото пальцем. Крепкий ноготь был аккуратно и коротко подстрижен. Этот вопрос: «А ты уверен?» – эстонец задавал уже в третий раз.

Николаю Николаевичу очень не нравился тон этого сопляка с непонятным званием – ну что это такое – нашивки на рукаве вместо нормальных погон? – но деваться было некуда. Проценко в третий раз терпеливо ответил, что уверен и что он, майор Проценко (майор – с нажимом, чтобы этот молокосос понимал, с кем, сука, разговаривает), тридцать лет прослужил в системе ГУВД… в полиции, значит… и что память на лица у него от природы хорошая, а служба развила эту способность, приучила запоминать приметы.

Внезапно запиликала, замигала зеленым огоньком рация, лежавшая на столе. Лейтенант Ланно взял рацию в руки, нажал тангенту и сказал что-то, чего Проценко, разумеется, не понял. Рация ответила – наблюдатель с крыши сообщил, что засек движение в квартире. Рыжий снова нажал тангенту, буркнул: о`кей…

Потом он сказал Проценко:

– Хорошо… очень хорошо. Сейчас поднимемся к ним.

– А как с премией? – спросил Проценко.

– Та будет тебе премия.

– Хотелось бы сейчас все оформить… во избежание, так сказать, недоразумений.

– У нас неторасумений не бывает… Ну, – эстонец встал, – пошли к соседу твоему.

Проценко тоже поднялся, спросил:

– А я-то зачем?

– Ты – сосет. Ты в тверь позвонишь, тебе откроют.

– Э, мы так не договаривались… Да и вообще, он меня не знает. Не откроет он мне.

– Пошли, пошли, – эстонец похлопал Николая Николаевича по плечу. Рука у него была тяжелой. – Иначе тенек не получишь.

Проценко вздохнул – из-за «тенек» он все и затеял.

…Долго они что-то. Чего тянут?

Приклад уютно пригрелся под мышкой, стволы смотрели на дверь. В патронниках сидели патроны с самодельными пулями – раньше их точил умелец один на заводе «Красный Октябрь». Помнится, в девяносто пятом Толян такой пулей насквозь прошил кабана. По лопаткам!.. А ведь эти эстонские уроды не сильно от кабанов отличаются… верно? Разве что в бронежилетах.

Муторно на душе… муторно. Выпить бы еще. Так нет больше. И хорошо, что нет. Не с руки сейчас пить. Конечно, до двери всего метра четыре – тут не промахнешься, но лучше все-таки не пить… А хочется. Но долго, долго… долго они не идут. Ничего, я мужик терпеливый. Подожду… А там как карта ляжет. Пробьет, интересно, пуля броник? По идее, должна… Мне хотя бы одного взять. Чтобы перед Богом не с пустыми руками-то…

Восемь бойцов легиона «Estland» и отставной майор МВД Проценко поодиночке проникли в подъезд, поднялись на пятый этаж. Среди вооруженных, «упакованных» в бронежилеты мужчин Проценко ощущал себя беззащитным и голым. Они собрались на площадке пятого этажа, рядом с лифтовой. Эстонцы сбились в тесный круг – голова к голове, что-то одновременно прошептали… Проценко понял, что это какой-то ритуал. В этот момент он окончательно понял, в какую скверную ситуацию попал, и стало ему сильно не по себе.

Эстонцы надели сферы и стали похожи на пришельцев.

Рыжий похлопал Проценко по плечу и сказал: ну, майор, пойдем. Трое остались на площадке пятого этажа, пятеро и Проценко поднялись наверх. На узкой винтовой лестнице было тесно от крупных мужских тел. Проценко стоял первым, сзади его подпирали двое.

– Давай, майор, – сказал рыжий в затылок. Проценко медлил. Его мгновенно пробило обильным потом. – Давай, давай, – эст слегка подтолкнул Николая Николаевича стволом пистолета-пулемета. Проценко положил палец на красную кнопку звонка.

Звонок прозвучал неожиданно… Хотя Герман Петрович и ждал его, звонок все равно прозвучал как-то неожиданно. Петрович уронил пепел с сигареты и произнес:

– Входите, открыто.

Дверь начала отворяться. Петровичу показалось, что она открывается медленно-медленно. Так, как это показывают в кино при замедленной съемке. Ну, например, так показывают животных на канале «Animal Planet». Петрович вспомнил даже, что как-то смотрел на этом канале фильм, где показывали охоту кобры. Бросок кобры показывали в реальном времени и замедленно… Потом Петрович вспомнил, что где-то читал, что никакая это не замедленная съемка, а как раз наоборот – ускоренная. А эффект «замедленной съемки» возникает при воспроизведении ускоренной записи с нормальной скоростью в двадцать четыре кадра. Петрович вспомнил это и удивился: о чем я думаю? Господи! О чем я думаю за несколько секунд до того, как меня убьют? Ведь глупо же думать об этом. Люди же нормальные перед смертью вспоминают свою жизнь. Сам про это читал. И успевают вспомнить все за две-три секунды… как бы прожить ее заново успевают. А я – про замедленную съемку и про какую-то коб… Дверь распахнулась!

Дверь распахнулась, и на пороге появился мужчина в спортивном костюме… Петрович ожидал, что в квартиру ворвутся плечистые амбалы в черном, но на пороге показался мужичок в синем спортивном костюме. У него было испуганное лицо и лысина… Герман Петрович все понял и усмехнулся. Предателей он ненавидел – именно из-за предательства был арестован Сашка.

Проценко увидел направленные в грудь стволы. Он в ужасе раскрыл рот.

Петрович нажал на спуск. Правый ствол полыхнул огнем. Пуля попала в грудь бывшему майору милиции. Она на куски разбила грудину, в клочья разорвала прокуренное легкое, пробила лопатку. Пуля проскользнула между двумя эстонскими бойцами, которые стояли за спиной Проценко, не причинив им вреда, ударилась в противоположную стену и обрушила целый пласт штукатурки. Проценко – уже фактически мертвый, произнес: ах! – и начал валиться назад. Рыжий выругался по-русски, оттолкнул тело в сторону и вскинул ствол пистолета-пулемета… Петрович оказался быстрее. Он нажал на спуск… Самодельная пуля – стальной сердечник, медная «юбка» – была в полтора раза легче штатной, свинцовой. За счет этого она набирала очень высокую скорость. Пуля вырвалась из левого ствола, пролетела три с половиной метра и ударила эстонского офицера в грудь, в металлокерамическую пластину, усиливающую бронежилет. Пуля не смогла пробить пластину, но удар ее был настолько силен, что сердце бравого лейтенанта остановилось… Второй эстонец дал короткую, в три выстрела, очередь в дверь квартиры. Две девятимиллиметровые пули попали в Германа Петровича. Одна в левый бок, вторая в левое плечо.

Дымились ружейные стволы, катился по лестнице грохот выстрелов, летели в пролет стреляные гильзы пистолета-пулемета.

Петрович попытался подняться с кресла, и это ему почти удалось. Но эстонский капрал дал вторую очередь. Еще две пули попали в грудь Германа Петровича, опрокинули назад в кресло.

Герман Петрович подумал: вот она, моя жизнь… И умер.

Иван в это время спускался на крышу соседнего дома по пожарной лестнице. От квартиры, где убили Петровича, его отделяло шестьдесят метров и толстые стены. Выстрелы, которые прогремели в квартире, здесь были не слышны… Иван благополучно перебрался на крышу, проник на чердак. Он спустился в чердачный «трюм» по кривенько сколоченной лесенке, присел у печной трубы. Несколько секунд он сидел, прислушиваясь, но было тихо. Даже шаман, сволочь, молчал… Тогда Иван включил фонарь, стал искать выход. Нашел быстро, но дверь оказалась заперта снаружи. Пришлось ломать.

Он спустился вниз по узкой, грязной лестнице, вышел на улицу. Здесь уже были сумерки, фонари, естественно, не горели. Иван быстро двинулся прочь. Метров через пятьдесят он повернул в переулок, а потом нырнул в подворотню.

* * *

Начало официальной церемонии задерживалось – ждали президента. Стада высокопоставленных гостей тусовались на трех специально отведенных этажах. Время шло. Первоначальный эффект от новизны впечатлений прошел, а президент опаздывал уже на полтора часа. В ресторанах на шестьдесят седьмом и шестьдесят восьмом этажах кучковалась публика попроще – политики, банкиры и бизнесмены из так называемого «Золотого списка», то есть те, которые не вошли в «Платиновый список».

Избранная публика – «платиновая» – томилась на шестьдесят девятом этаже небоскреба «Промгаз-сити».

На шестьдесят девятом была березовая роща – самая настоящая березовая роща. Этаж фактически занимал высоту и объем двух этажей. Здесь росли настоящие деревья и кустарники, порхали птицы, бегали ручные белки и протекал ручей – рукотворное чудо в небе, на высоте трехсот с лишним метров. По роще иногда пробегал ветерок, шевелил кроны. А за огромными блестящими стеклами парили чайки и нарезали круги «глазастые птички». В толпе скользили официанты с шампанским и сотрудники службы безопасности «Промгаза» в смокингах. Часто вспыхивали фотовспышки.

Некоторые из приглашенных уже испытывали раздражение – деловые люди не привыкли тратить время так бездарно. Особенно раздражало отсутствие связи – сотовые телефоны, равно как и другую электронику, пришлось оставить в камере хранения или передать секретарям, водителям, охранникам. Таково было требование службы безопасности корпорации «Промгаз». Предполагалось, что электронные приборы в руках террористов могут стать инструментом для диверсий. Прецеденты были. На авиазаводе в Тулузе самодельный приборчик, вмонтированный, кстати, в корпус телефона, почти месяц сбивал юстировку приборов. История попала в прессу, и один журналист сравнил этот приборчик с топором, который Негоро подложил под компас корабля… Другой случай был гораздо более серьезным – аналог «топора Негоро» вызвал перебои в работе системы охраны тюрьмы особого назначения, что привело к групповому побегу террористов. Об этом пресса не узнала… Были и другие случаи. Поэтому СБ «Промгаза» установила жесткое правило: вся электроника изымается на входе в комплекс. Исключение составляли кардиостимуляторы – не вырезать же их из-под кожи. Некоторые из высокопоставленных приглашенных пытались возмущаться. Офицеры СБ были вежливы, но непреклонны. Особой привилегией пользовался один-единственный человек – Анатолий Борисович Рубайтис. После второго покушения, в котором ему вновь повезло – остался жив, он мог передвигаться только в инвалидной коляске. Осколок гранаты попал в позвоночник, и вся нижняя часть тела была парализована. Разумеется, коляска Рубайтиса была оборудована компьютером и различными электронными датчиками… Но его пропустили без досмотра.

На опушке рощи стоял огромный – четыре на семь метров – экран. На нем уже второй раз крутили документальный фильм, посвященный истории «Промгазсити». Закадровый голос известного (народного) артиста торжественно и проникновенно вещал:

– «Промгаз-сити» – уникальный, амбициозный, пафосный проект, воплощенный в жизнь энергией национальной корпорации «Промгаз». «Промгаз-сити» – это не только торжество современной архитектурной мысли, взметнувшейся в заоблачные – во всех смыслах! – высоты, но и неоспоримое свидетельство правильности того курса, которым движется наша национальная корпорация и наша страна. Осуществление таких грандиозных проектов – признак здоровой, быстроразвивающейся экономики… Напомним, что всего пять лет назад на месте «Промгаз-сити» стоял полуразвалившийся судостроительный заводишко. – На экране возникла черно-серая картинка: заводские корпуса с пустыми проемами окон… болтающаяся на одной створке половинка ворот, тощая собачонка у проходной… пустая водочная бутылка на столе под выцветшим вымпелом «Победитель соцсоревнования». – Так было всего пять лет назад! – продолжил диктор. – Вспомните: пять лет назад в обществе кипели жаркие споры: быть или не быть на берегах Невы и Охты комплексу «Промгаза»? Совковые ретрограды утверждали, что высотное здание испортит облик города. Экстремисты пытались сорвать строительство центра. Кликуши предрекали неуспех строительства… И вот он, наш «неуспех»! – Под музыку Глиэра камера показала Санкт-Петербург сверху, с большой высоты. Потом она стремительно спикировала вниз, скользнув мимо золоченого ангела на шпиле Петропавловского собора. Ангел изумленно вытаращил глаза. Бухнула пушка с Нарышкина бастиона. Камера зависла над невской водой. Вода искрилась под лучами яркого солнца. Ветер уносил прочь белое облачко порохового дыма. Камера быстро заскользила над водой, над руслом широкой и мощной реки в гранитных берегах. Панорамный экран позволял показать это очень эффектно… Башня уже присутствовала в кадре, но пока в виде нечеткого, не в фокусе, сверкающего силуэта где-то вдали. Камера скользнула под Троицким мостом, справа мелькнула решетка Летнего сада. Камера нырнула под Литейный мост, слева показались краснокирпичные стены модного отеля «Кресты». Движение камеры убыстрилось. Она стремительно проскочила пространство до того места, где Нева круто изгибается к югу, обогнала идущий вверх по течению крейсер «Аврора» и… во всем великолепии встала на экране Башня. Ослепительным голубым пламенем горели ее зеркальные стекла. Ее грани, выверенные компьютером, были совершенны… Из скрытых в зелени рощи динамиков неслась ликующая музыка. И голос диктора тоже ликовал: – Вот она, Башня «Промгаз-сити»! Башня с большой буквы, господа! Новая визитная карточка нашей национальной корпорации, нашего города, нашей страны! – Камера крупно показала одинокую чайку, парящую на фоне Башни. Диктор продолжил чуть менее пафосно: – Высота центральной Башни составляет триста девяносто шесть метров. На сегодняшний день она является самым высоким зданием в Европе. Основанием Башни служит бетонная плита объемом четырнадцать с половиной тысяч кубометров – самая большая в мире. Она занесена в книгу рекордов Гиннесса.

Люди, собравшиеся на шестьдесят девятом этаже, слушали информацию невнимательно или не слушали вовсе. Они относились к высшим слоям общества – политики, стальные, нефтяные и газовые магнаты, банкиры. Среди них терлись несколько модных в этом сезоне звезд шоу-бизнеса. Всем им было категорически наплевать на метры вертикали и кубометры объема. Их – избранных – было не так уж много, всего около шестисот человек. Все были знакомы если не лично, то заочно. Их лица практически не сходили с экранов ТВ, мелькали на страницах деловых и глянцевых журналов. А «Форбс» ежегодно считал их миллиарды… Им было плевать на метры и кубометры, но они не могли пропустить открытие Башни – главное светское-экономическое-политическое событие сезона. На котором должен присутствовать Сам!

«Платиновая» публика скучала. Скуку немного развеяли два события. Первое было плановым – на открытие Башни прибыл на своей новой яхте Абрамович. Огромная, длиной сто шестьдесят метров, «Eclipse» пришвартовалась у подножия Башни рядом с «Авророй». Ради прохода яхты специально развели мосты. Сверху было хорошо видно, что крейсер со всеми своими орудиями, трубами и мачтами по всем параметрам уступает яхте. Да и само название яхты[4] давало повод покаламбурить. БАБ подошел к Ходору и сказал: ну что, Миша? Затмил тебя Рома-то… Миша ответил на это: а вот хрена лысого! Конечно, у Ромки на яхте и вертолеты, и даже подводная лодка. Но – новодел! А у меня, блядь, настоящая «Аврора»! Она же, блядь, по Зимнему долбила! – Так она же не твоя, Мишенька, сказал БАБ, похахатывая. Ты же ее в аренду у флотских взял. – Сегодня – верно – не моя, а завтра я ее у адмиралов с потрохами выкуплю. Продадут – куда денутся?.. БАБ перевел разговор Шрёдеру. Друг Герхард долго хохотал и хлопал Ходора по спине.

Вторым событием, немного повеселившим «платиновую» публику, стала драка между двумя соперничающими музыкальными группами – девушки из группы «Силикон» сцепились с девушками из группы «Суки». «Суки» порвали «силиконовых», и снова стало скучно.

– Полная стоимость комплекса «Промгаз-сити» составила один миллиард семьсот пятьдесят миллионов долларов! – с ликованием в голосе рассказывал диктор… Вдруг экран погас… Стихла музыка… У лифтового ствола произошло какое-то движение. Директор-распорядитель торжественно объявил:

– Господа!.. Президент Российской Федерации. Выпятив грудь, почти по-строевому печатая шаг, из лифта вышел президент РФ. На лацкане пиджака президент нес значок с изображением березовой веточки – символом Великой Березовой революции. «Платиновая» публика зааплодировала.

* * *

Конечно, эстонские легионеры довольно скоро обнаружили «потайной ход», которым ушел террорист. Молодые и азартные хотели немедленно ринуться в погоню, но капрал, заместитель погибшего лейтенанта, запретил. Он решил, что нужно дождаться, пока приедет «К-9».[5] Спорить с ним не стали – два свежих трупа были наглядным примером того, какова цена риска. Да и о тех ребятах, что подорвались на фугасе, все отлично помнили… Позже спецы из аналитического отдела признают решение капрала ошибочным. Они, спецы, обратили внимание на то обстоятельство, что «отход скрывшегося террориста остался прикрывать террорист-смертник». И это обстоятельство навело аналитиков на мысль, что «скрывшийся террорист может быть важной фигурой в руководстве одной из террористических организаций. Предположительно, группы „Гёзы“». Капралу вкатили выговор. Среди своих он возмущался: задницы штабные. Видели бы они этого «террориста-смертника» – обычный русский пьяница со старой охотничьей двустволкой!.. Тем не менее на карьере капрала был поставлен крест.

Кинологи с собаками приехали только через сорок минут. За это время «террорист» успел перебраться на Выборгскую сторону.

* * *

«Боинг-767» компании «British Airwais» накренился и пошел на снижение. Он вошел в плотный слой облачности, накрывший почти всю Скандинавию и Балтийское море, вспорол его острым крылом и пронзил насквозь. Уолтер Флойд приник к иллюминатору. Внизу раскинулось серое море, а вдали уже показался огромный город и широкая, рассекающая город река. В заливе были рассыпаны рукотворные каменные острова – форты. Мистер Флойд, преуспевающий адвокат из Лондона, прилетал в Санкт-Петербург уже в четвертый раз. Последний раз был в октябре прошлого года. Флойд подумал, что непременно надо будет побывать здесь летом, в белые ночи. Он прочитал в Сети, что белые ночи в Санкт-Петербурге – это фантастика.

Через одиннадцать минут «Боинг» приземлился в аэропорту «Пулково-2». Мистер Флойд без проблем прошел таможенный и паспортный контроль – для граждан Евросоюза контроль проходил по упрощенной процедуре.

В Санкт-Петербург Уолтер Флойд прилетел по личным делам, но формальным предлогом была встреча с клиентом, предпринимателем из карельского города Сортавала. Поэтому завтра адвокату предстояла поездка на север, в Карелию. Ну а нынешнюю ночь Флойду предстояло провести в гостинице. Номер в пятизвездном отеле «Rasputin» был заказан заранее. Уолтер Флойд, холостяк тридцати трех лет, вспомнил, как в прошлый свой прилет провел ночь с двумя девицами. Он улыбнулся и подумал: нет, не сегодня. Вот когда полечу обратно, можно будет задержаться на денек-другой, покувыркаться с местными девками. Девки тут, что и говорить, лучшие в Европе. А прайс у них более чем приемлемый. Ночь с шестнадцатилетней русской красавицей стоит столько же, сколько полчаса со старой шлюхой с Репербана… В Сети Флойд видел предложения, в которых фигурировали десяти-, восьми– и даже пятилетние дети, но у Уолтера Флойда были – во-первых – определенные моральные запреты. А во-вторых, он не понимал, в чем же здесь кайф – его не возбуждало неоформившееся детское тело… (Флойд иногда думал: не ошибся ли он с очередностью? Может быть, «во-вторых» важнее, чем «во-первых»?) Так или иначе, но здесь, в России, можно все. Законы здесь не действуют. Поэтому сюда ездят оттягиваться извращенцы всех мастей со всей Европы и из Штатов тоже.

В зале прибытия Флойда встретил водитель – отель, разумеется, прислал за клиентом автомобиль. Спустя пять минут «Шевроле» уже мчался по шоссе в сторону города. Флойд сидел на заднем сиденье, смотрел в окно. Вдоль дороги стояли посты миротворческих сил, мелькали рекламные щиты. Водитель попытался завязать разговор на английском. Флойд ответил, что предпочитает общение на русском. Он начал изучать русский язык совсем недавно, его словарный запас очень невелик, и есть проблемы с произношением. Тем более для него важно иметь практику.

Водитель обрадованно закивал и сказал, что готов помочь. За деньги, подумал Флойд, за настоящие английские фунты, они тут все готовы «помочь»… Водитель говорил: русский язык, мистер Флойд, очень трудный… Да, кивнул Флойд, очень трудный. Он вспомнил, как кричал раненый на осеннем болоте под Сортавалой. Кочка, на которой его нашел Флойд, была красной от клюквы и от крови. Раненый лежал на боку и кричал на Флойда… На тот момент Флойд изучал русский всего полтора месяца и, конечно, ничего не понял. Он только предположил, что этот русский проклинает его… Позже выяснилось, что так оно и было.

Проехали мимо строящейся мечети. Флойд подумал, что полгода назад строительство только начиналось, а теперь вон – уже и минареты поднимаются… В «Таймс» Флойд прочитал, что эта мечеть могла бы стать самой большой в Европе, но в Москве приступили к строительству еще более грандиозного сооружения. И все-таки здешний комплекс – с парком, фонтанами и зданием исламского культурного центра, займет площадь в сорок с лишним акров.[6] Для того чтобы приступить к строительству, пришлось снести православную часовню (Флойд попробовал выговорить это чудовищное слово и, разумеется, не смог) и два жилых дома. Это вызвало экстремистские выступления со стороны русских националистов, и власти вынуждены были применить силу… Бойцы батальона «Степан Бандера» разогнали митинг. Говорили, что митингующих попросту расстреляли и передавили бульдозерами.

Флойд подумал: а мне-то какое до этого дело? Он вытащил из кармана телефон, вызвал Андрея. Андрей отозвался сразу: хай, Уолтер.

– Здравствуй, Андрей, – ответил Уолтер по-русски. – Я есть уже в Петербург.

– Отлично. Давно прилетел?

Флойд не знал значения слова «давно», но предположил, что это синоним вопроса «как?» или «когда?». Он подумал и ответил:

– Хорошо. Сегодня прилетел самолет.

– Отлично. Когда ты хочешь приступить?

Флойд не понял, что такое «приступить», и сказал об этом. Андрей спросил по-другому:

– Когда ты хочешь начать?

На этот раз Флойд понял, сказал: завтра.

– О`кей, – сказал Андрей, – завтра я приеду за тобой. Ты все там же – в отеле «Распутин»?

– Я жить в «Распутин», – подтвердил Флойд.

– Хорошо. В полдень тебя устроит?

– Я не понял.

– В двенадцать часов я приеду… хорошо?

– Хорошо, очень хорошо.

– Тогда до завтра.

– До завтра.

Флойд сложил и убрал телефон. Через сорок минут он был уже в номере отеля. Флойд дал на чай портье, запер за ним дверь и подошел к высокому окну. В его номере было три окна. Одно выходило на Неву, на старинную крепость, с которой, как прочитал Флойд в путеводителе, и начался три века назад этот город.

Уолтеру Д. Флойду было тридцать три года. Он был из тех, про кого говорят: человек, который сам себя сделал. И это действительно было так. В двадцать восемь у Уолтера уже была своя собственная адвокатская контора в Лондоне. А еще у него была хорошая репутация – а это, поверьте, дорогого стоит – и, соответственно, хорошая клиентура. Что в свою очередь приносит хороший доход… Покойный отец Уолтера считал, что главное в жизни мужчины – работа. Если ты будешь много и честно трудиться, то станешь достойным и уважаемым членом общества, говорил он сыну. Уолтер тоже считал, что нужно хорошо работать. Вот только «хорошо» он понимал иначе, чем его папаша. «Хорошо» по Уолтеру Флойду было синонимом слова «эффективно», что означало «прибыльно». Уолтер был твердо убежден, что работа – это всего лишь средство, возможность заработать, а заработанные деньги инвестировать в самый интересный и значительный проект из всех, что существуют во Вселенной. Он называется «Мистер Уолтер Д. Флойд»… В этот проект стоит вкладывать, стоит. Тем более что жизнь предлагает такой широкий выбор удовольствий, что ради этого не грех приложить усилия. И если для этого нужно прогнуться перед какими-то козлами, то я готов прогнуться перед козлами. Если для этого нужно лгать и клеветать, выгораживать преступника и топить невиновного, я буду лгать, выгораживать и топить. Если понадобится предать друга, мать или брата – я предам друга, мать и брата… Потому что проект «Мистер Уолтер Д. Флойд» – уникальный проект, а эгоизм – единственно разумное поведение человека. Все прочее – от лукавого. И когда кто-то (очередной козел!) начинает гнать про нравственность, долг, любовь к ближнему или прочую такую же хренотень, я уже все про него знаю. Он либо зомбированный официальной пропагандой дурак, либо сам оболванивает дураков… Свободный, сильный и умный человек в эту лажу не верит. Он верит в себя. И точно знает, что он имеет право брать от жизни все. Но!.. Для этого нужны деньги и определенные личные качества… Уолтер Флойд научился зарабатывать деньги. И развил в себе незаурядные личные качества. Он практически не употреблял спиртного и наркотиков, не курил, дважды в неделю посещал спортзал, один раз – бассейн и тир. Ежедневно пробегал не менее трех миль, а в выходной шесть. Он любил свое тело и именно поэтому не только холил его в сауне и на массажном столе, но и нагружал, нагружал, нагружал. В свои тридцать три года Уолтер был вынослив, подвижен и ловок, как матерый коммандос из знаменитой САС.[7]

Уолтер Флойд любил себя, секс, путешествия и охоту. Он побывал во многих странах, охотился на всех континентах, за исключением Антарктиды. Совсем недавно его мечтой была охота на мамонта. Он уже решил, что непременно осуществит мечту, сколько бы это ни стоило. Однако обещанный японцами клон реликта (узкоглазые специально купили у русских найденного на Ямале мамонтенка по имени Люба) оказался нежизнеспособным уродом, похожим на гигантскую свинью. Это было серьезным разочарованием. Однако вскоре Уолтер открыл для себя Россию и теперь стал ездить только сюда… И черт с ним, с мамонтом. Вот когда клонируют – посмотрим.

Вечером пятого апреля 2013 года Уолтер Флойд стоял у окна дорогого петербургского отеля и смотрел на Неву. Река мощно катила свои серые воды, а на противоположном берегу стояла старинная крепость. В прошлый приезд Уолтер побывал в крепости. Он любил такие места, любил мрачноватую ауру замков, монастырей, тюрем. Однако поход в Петропавловскую крепость его разочаровал – в ее равелинах разместились казино да кабаки со стриптизом. Там крутилась обычная международная сволота, сильно разбавленная сволотой кавказского происхождения… Какая тут, к черту, аура?

Уолтер перешел к другому окну. Номер был угловым, и это окно смотрело на восток. Уолтер Флойд отодвинул в сторону белоснежную шелковую маркизу. И увидел Башню. Башня была сильно похожа на лондонский «огурец», только втрое выше. Флойд подумал что гигантомания есть следствие комплекса неполноценности и напоминает стремление коротышки обуться в обувь на высоком каблуке… Впрочем, дело, видимо, как всегда, в деньгах. Кто-то – скорее всего местные власти (такие же козлы, как и у нас), были круто заинтересованы в том, чтобы этот член стоял здесь. Вот он и стоит… Бог с ними, Уолтер, не забивай себе голову. Твое ли это дело, Уолтер?

В дверь номера постучали:

– Ваш ужин, сэр.

* * *

Репортажи о презентации новой штаб-квартиры корпорации «Промгаз» в Санкт-Петербурге дали все российские и почти все зарубежные телеканалы. А принадлежащий корпорации телеканал «Промгаз медиа» организовал многочасовой телемарафон с прямой трансляцией. Шоу наблюдали несколько миллионов телезрителей.

…В ста шестидесяти километрах от Петербурга, на острове в северной части Ладожского озера, в старом доме сидели двое мужчин. На подоконнике стоял раскрытый автомобильный телевизор, светился десятидюймовый экран. Один из мужчин смотрел телевизор, второй чистил пистолет на столе, застеленном клеенкой. Шторы в неуютной комнате были плотно задернуты, потрескивали дрова в железной печурке.

Мужчина, который смотрел телевизор, произнес:

– Смотри-ка, Алексей, – твой брак показывают. Тот, что чистил пистолет, поднял голову. На экране «соньки» был Рубайтис. Он сидел в своей коляске и отвечал на вопрос шоумена, одного из трех ведущих шоу. Несколько секунд тот, кого назвали Алексеем, рассматривал Рубайтиса, потом сказал:

– Верно, оплошали… Но я тебе так скажу, Игорь Дмитрич: везучий он сильно. Фантастически везучий. Ведь гранату я положил аккурат в окно. В салоне в тот момент четверо было. Трое – насмерть, а этот вурдалак опять уцелел… Заговоренный он, что ли?

– Не бери в голову, Алексей, – отозвался первый.

– Да я и не беру, – ответил Алексей. Он быстро собрал АПС, вставил в рукоятку магазин и передернул затвор. Потом сунул пистолет в кожаную кобуру, поднялся с табурета и буркнул: – Выйду, покурю…

Ворон вышел на улицу. Он сел на ступеньку крыльца, вставил в тонкие губы сигарету, чиркнул колесиком «зиппо». Закурил и выдохнул дым. Уже смеркалось, вода и небо смыкались вдали и было невозможно определить, где кончается вода и начинаются небеса. Ворон подумал: рано Ладога стала вскрываться. Еще лет пять назад озеро в это время было во льду. А нынче вон – только отдельные льдины кое-где плавают… Тогда господа ученые спорили: есть потепление или нет его? Теперь вся эта наука говорит, что никто не мог предположить, что климат начнет меняться так быстро.

Из сумерек вышла крупная серая овчарка, вильнула хвостом и остановилась рядом. Ворон положил руку на загривок пса, потрепал.

Спустя минуту раздался звук открываемой двери, и на крыльцо вышел Седой. В правой руке Седого был коммуникатор. Ворон поднял голову.

– Через полчаса нужно быть на «точке», – сказал Седой. Ворон поднялся. Посмотрел вопросительно. Седой произнес: – Нужно принять Полковника.

Ворон бросил взгляд на часы и недовольно произнес:

– Не успеть… Любит Полковник сюрпризы.

– Давай не будем обсуждать действия Полковника, Алексей.

– Так точно. Не будем… Я возьму Братишку?

– Бери. Но посвящать его в подробности не надо. А теперь слушай инструкцию…

Через пять минут из бухты вышел катер, ходко пошел на север. Огней на катере не было, и вскоре он растворился в сумерках. Только звук двигателя разносился над водой.

Катер вернулся через полтора часа. Седой ждал его прибытия на причале в бухте. Катер обошел вокруг острова, посигналил фонариком. Седой – тоже фонариком – ответил. Только после этого катер вошел в бухту.

На малом ходу он подошел к причалу, заскрипели кранцы – старые автомобильные покрышки. На причал один за другим перебрались трое. Первым был Зоран – телохранитель Полковника. Было уже совсем темно, но Седой узнал его по манере косалапить. Зоран приблизился, спросил негромко:

– Как дела, друже Седой?

– Отлично, друже Зоран, – так же негромко ответил Седой. Мужчины обменялись рукопожатием. Левую руку Зоран держал в кармане куртки. Седой знал, что рука серба сжимает рукоятку пистолета.

Следом на доски причала выбрался Полковник. Он был в широком брезентовом дождевике с огромным капюшоном, в руке держал небольшой кейс. Полковник подошел, стиснул руку Седого, спросил:

– Как?

– Нормально. Хозяйство, я полагаю, посмотрим завтра, при свете дня?

– Завтра так завтра… А я вам человека привез, – Полковник кивнул на катер. – Распорядись, чтобы его накормили и устроили на отдых.

– Сделаем, – кивнул в ответ Седой. И спросил: – Слышал, Саша?

С катера мужской голос ответил:

– Организуем.

Седой произнес:

– Прошу вас, – и сделал приглашающий жест рукой.

Четверо мужчин двинулись по причалу к берегу. Первым шагал Зоран. Скрипели доски причала, плескалась мелкая волнишка.

Поднялись к домику, Ворон распахнул дверь. Разумеется, первым в помещение вошел Зоран.

Когда Полковник скинул свой капюшон, Седой ахнул:

– Павел Петрович! Да ты ли это?

– Я, Игорь Дмитрич, я… сильно изменился?

– Не то слово! Другое лицо… как же это?

– Обыкновенно, Игорь Дмитрич – пластическая хирургия… Есть основания полагать, что у «гестапо» появилось мое фото.

– Понятно, – произнес Седой. Он несколько раз кивнул. Потом добавил: – А глаза-то все те же.

Трое сели к столу, Зоран присел на кровать напротив двери. Ворон потянулся выключить телевизор, но Полковник остановил: пусть работает. Полюбуемся на национальную элиту.

На канале как раз было время новостей и показывали прибытие президента.

Седой спросил: чайку с дороги? Полковник ответил: с удовольствием.

Глядя на экран телевизора, Ворон произнес:

– Все суки собрались… Эх, накрыть бы весь гадючник одним ударом.

Полковник внимательно посмотрел на него:

– Заманчиво, товарищ Ворон. Вот только как это сделать?

Ворон ответил:

– А как одиннадцатого сентября в Нью-Йорке.

– Э-э! Теперь этот номер не пройдет – не дадут. Теперь все стали ученые. – На экране тем временем показалась «Eclipse». Полковник кивнул на экран и добавил: – Вон, у начальника Чукотки даже на яхте противоракетная система стоит.

– Да я так, мечтаю, – отозвался Ворон. Он поставил на стол кружки, сахар. Потом подошел к одноконфорочной газовой плитке и включил ее. Вспыхнуло пламя.

Полковник покосился на синие язычки пламени, усмехнулся и произнес:

– Промгаз: мечты сбудутся!

Ворон поставил на огонь старый эмалированный чайник.

– Ладно, – сказал Полковник, – про мечты потом, а сейчас расскажите, какие у вас новости.

Седой ответил:

– Да какие у нас новости? Сидим тут на камнях посреди озера без дела, как нерпа… Но – черт! – я все никак не могу привыкнуть к вашему новому лицу, Пал Петрович.

– Ничего… Зоран тоже сначала не мог. Потом привык.

Зоран покосился на Полковника, но ничего не сказал. Серб вообще был на редкость молчалив. Полковник рассказал Седому, что все родные Зорана мртви – погибли в Косово.

– Как нерпа, говоришь, на камнях? Без дела?.. Будет вам дело. Я ведь за этим и приехал.

Седой и Ворон переглянулись. На экране телевизора в очередной раз показывали, как девица из группы «Суки» зубами рвала бюстгальтер на «силиконовой» девушке… «Платиновая» публика подбадривала ее криками и аплодировала.

Вскипел чайник. Ворон налил всем чай. Размешивая в кружке сахарный песок, Полковник говорил:

– Будет вам дело… серьезное дело. Когда месяц назад я поставил вам задачу найти подходящий остров, я ведь имел в виду совершенно конкретную цель. Этот остров интересен нам не только как партизанская база, где можно прятать людей и долечивать раненых – таких мест по Северо-Западу немало… Остров интересен мне именно потому, что он расположен на большом водоеме. Фактически в море. – Полковник сделал глоток чаю и продолжил: – Нам нужно подготовить группу «морских» «Гёзов».

Ворон спросил:

– Задачи, которые будет решать группа?

Полковник внимательно посмотрел на Ворона и сказал:

– Диверсии в портах, военно-морских базах. Захват судов и сооружений в море. Пример – крупный танкер.

Полковник посмотрел на Седого… на Ворона. Он определенно ждал вопросов, но Седой и Ворон молчали.

– Для этого необходимо создать группу из десяти– двенадцати хорошо подготовленных бойцов. Очень хорошо подготовленных бойцов. Способных решать задачи высокого уровня сложности… Думаю, что командиром группы должен стать товарищ Ворон.

Ворон быстро вскинул глаза:

– Товарищ полковник, такие задачи, как правило, решают боевые пловцы. Конечно, погружаться с аквалангом приходилось, но… у меня нет опыта проведения подобных операций.

– Это не главное, – перебил Полковник. – Вы, Алексей Василич, – профессиональный диверсант. Опыт у вас огромный. Что касается специфики подводной работы, то такой специалист есть. Вот он как раз из настоящих «дельфинов».[8] В самые ближайшие дни прибудет сюда… В ближайшие же дни прибудут еще четверо, которые войдут в группу. Таким образом, пять человек уже есть. Это полгруппы. Кстати, можем назвать ее «Нерпа». Возражения есть? – Возражений не последовало. Полковник отхлебнул чаю, сказал: – Все люди должны быть не старше тридцати пяти, надежные, проверенные в деле… Есть у вас кандидаты в «нерпы»?

Седой ответил:

– Четверо есть… Как раз сейчас двое отправились в тренировочный рейд. Третий – Братишка – встречал вас вместе с Вороном. Плюс Плохиш.

– Плохиш? – с сомнением произнес Полковник. – Насчет Плохиша не уверен. Ладно, подумаем… Так или иначе мы набрали уже восемь человек. Вместе с товарищем Вороном – девять.

Седой сказал:

– Я могу стать десятым.

– Извини, Игорь Дмитрич… Извини, но мы с тобой не проходим по возрасту. Для работы, которой будут заниматься «нерпы», нужны молодые и здоровые.

Седой развел руками. Полковник сказал:

– Ты, Игорь Дмитрич, будешь натаскивать их по спецдисциплинам.

Седой кивнул, а Полковник спросил:

– Когда должны вернуться ваши двое?

– Теоретически завтра утром. Но думаю, что придут только к вечеру.

– Ничего, дождусь. С каждым из кандидатов в группу я буду общаться лично.

Седой тоже задал вопрос:

– А сроки, Пал Петрович? В какой срок нужно подготовить группу?

– Максимум три месяца.

Ворон сказал:

– Это нереально. При подготовке американских «тюленей» только базовый курс продолжается шестнадцать недель. А потом начинается основной – еще девятнадцать. В сумме это составит тридцать пять недель, около восьми месяцев… Три месяца – нереально.

– Нереально, – согласился Полковник. – Нереально… Но вам придется управиться за три месяца.

На экране телевизора президент РФ заверял европейское сообщество в том, что с политикой энергетического эгоизма покончено раз и навсегда. Ему аплодировали… Но пожиже, чем «сукам», которые порвали «силиконовых».

* * *

Над Северо-Западом России висела глухая ночь.

Полковник открыл ноутбук, приложил указательный палец к окошку на панели. На черном мониторе вспыхнул красная строка: «Введите код доступа». Полковник набрал пароль. Монитор осветил новое лицо Полковника.

Павлу Петровичу Сухову шел пятьдесят шестой год. Пять лет назад он вышел в отставку. В звании полковника Главного разведывательного управления ГШ ВС РФ. Всю жизнь он планировал и осуществлял специальные операции за границей. И даже во сне не мог представить себе, что настанет время, когда придется делать то же самое дома… Но оно настало. И вот уже два с лишним года Полковник жил на нелегальном положении. И даже с «чужим» лицом.

Как и почему это произошло, полковник Сухов – аналитик, разведчик и просто умный русский мужик – понимал очень хорошо. Давно уже хотел написать несколько статей, чтобы помочь разобраться другим – оболваненным массированной пропагандой, но все не хватало времени.

В ночь с пятого на шестое апреля 2013 года Полковник включил ноутбук и начал набрасывать черновик статьи:

Оккупация. Как это случилось?

…Многим кажется, что это началось с трогательной березовой веточки, зажатой в волосатой лапе Бориса Б., но это не так. Ибо вначале было слово. И это слово было – ВТО. А точнее, Всемирная торговая организация. Понятно? Всемирная и Торговая.

До веточки в руке Бори Б. было еще далеко.

Россия вступила в ВТО 1 февраля 2009 года.

Меньше чем за год тарифы на газ и электричество выросли на четверть. На восемнадцать—двадцать процентов выросли цены на продукты.

В феврале 2010-го произошло публичное самосожжение учителя в Пензе.

В том же феврале – марш безработных в Санкт-Петербурге. Его разогнали с помощью ОМОНа.

Один за другим останавливались заводы. К лету уровень безработицы в стране вырос до восемнадцати процентов в городах и до пятидесяти в деревне.

Первого апреля цена литра 92-го впервые перевалила отметку 1 евро.

За год в полтора раза увеличилось количество самоубийств. Критическим стал уровень уличной преступности.

В мае вспыхнули «массовые беспорядки» в Тольятти. Часть сотрудников милиции отказалась принимать участие в «наведении порядка» – среди «экстремистов» были их соседи, вчерашние одноклассники, отцы, матери и бабушки. Эти сотрудники были немедленно уволены, а в Тольятти перекинули карательный легион «Кавказ». Легион численностью в 1300 штыков приступил к наведению порядка…

Теперь уже до веточки в руке Бори Б. осталось не так долго.

Безработица. Инфляция. Преступность. Наркомания.

Но если в крупных городах ситуация более-менее поддавалась контролю, то в провинции властвовали «работники ножа и топора»… Как в Гражданскую войну, грабили поезда. Отделы милиции превратились в банды. Провинция пустела на глазах.

Все отлично понимали, что в ближайшее время никакой «Кавказ» не сможет справиться с массовыми протестами. И тогда в Россию пришел «Ужас»… Думаю, что стоит сделать нелирическое отступление и рассказать про «Ужас».

…Первое применение «Ужаса» прошло в лагере общего режима под Смоленском. Но об этом знали немногие. Поэтому считается, что премьера состоялась в октябре 2010 в Санкт-Петербурге. Во время демонстрации против строительства Башни. Вернее, за ограничение высотности, потому что Башня уже строилась и уже достигла высоты восьмидесяти метров. Колонна демонстрантов двигалась к Башне со стороны Суворовского проспекта. В голове несли флаг Санкт-Петербурга. Организаторов демонстрации сильно удивляло, что их никто не задерживает. По колонне прокатился слух, что с целью воспрепятствования демонстрации власти решили развести мост Петра Великого, он же Большеохтинский… Это даже добавило демонстрантам бодрости: если готовы мост развести, значит, боятся. Однако, когда колонна вышла к мосту, он не был разведен. У моста стояли автомобили ГИБДД. Инспектора направляли все движение в объезд, но колонну пропустили. Колонна, в которой было четыре тысячи человек… четыре тысячи мужчин, женщин, детей и стариков… четыре тысячи ленинградцев-петербуржцев – интеллигенты, пенсионеры, студенты… Колонна вступила на мост. Мост был совершенно пуст. Только на противоположном его конце, на правом берегу Невы, стояли три автомобиля. Два черных полицейских «скотогона» с водометами, третий – обыкновенный серый «Форд» без каких-либо опознавательных знаков. Только на крыше у него стоял похожий на прожектор предмет. Его и приняли за прожектор. Никто не знал, что это и есть «Ужас»… Был холодный и пасмурный октябрьский день. Над мостом парила «глазастая птичка» – тогда они были в новинку, а мост тогда был еще одноярусным, и «птичке» сверху все было видно. Колонна двигалась по мосту. Когда демонстранты преодолели три четверти моста, из полицейского автомобиля вышел мужчина в черной форме, в маске и с мегафоном в руках. Он выдвинулся метров на пять вперед, поднял мегафон и предложил прекратить несанкционированную демонстрацию. Иначе против нарушителей общественного порядка будет применено спецсредство. Двое организаторов демонстрации тоже вышли вперед и попытались вступить в переговоры с человеком в маске… Но человек в маске не стал вступать в переговоры. У него была иная задача. Он вновь поднял мегафон к закрытому маской лицу, сказал, что он предупредил участников несанкционированного шествия о возможности применения спецсредства. Если через десять секунд участники не начнут расходиться, спецсредство будет применено. Ответственность за последствия несут организаторы… Первые ряды колонны остановились, задние продолжали двигаться. Каркас Башни возвышался над мостом, упирался в низкие облака. Ветер трепал флаг Санкт-Петербурга.

Человек в маске повернулся и пошел к машине… А через несколько секунд начался Ужас. Нет, сначала это было чувство некоторого беспокойства, которое начали испытывать некоторые – немногие – в первых рядах колонны. Большинство же не испытывало ничего.

Кроме недоумения.

Никто еще ничего не понимал. Прошло три секунды, и вдруг вскрикнула женщина. Еще одна всхлипнула. Пожилой мужчина судорожно вцепился в рукав соседки слева. Женщина посмотрела на него удивленно… Колонна, казавшаяся со стороны единым телом, таковым в действительности не являлась. Она состояла из четырех тысяч индивидуумов. Каждый со своим характером, темпераментом, психическим складом. Со своей волей, степенью внушаемости и тревожности… В хвосте колонны, который только еще втягивался на мост, тоже начали ощущать беспокойство, а в голове люди испытывали настоящую тревогу. Никто не понимал, да и не мог понять, что происходит. Тревога перерастала в желание покинуть это место, уйти отсюда. Истерично закричала женщина. Бледный мужчина закатил глаза, упал, забился.

– Мы погибнем! – закричал кто-то. – Мы все погибнем.

Теперь уже все в колонне испытывали страх. С каждой секундой он становился сильнее, перерастал в панику, в ужас. Голова колонны начала распадаться, рассыпаться. Кричали все. Несколько человек бились в эпилептическом припадке. Люди бросились бежать. Они сбивали друг друга, давили упавших. Обезумевшие люди прыгали в Неву, тонули.

Происходящее фиксировали три камеры. Одна была в полицейской машине, вторая стояла на шестнадцатом этаже Башни, а третья висела в подбрюшье у «птички».

Через несколько минут мост был почти пуст. Асфальт моста был усеян сумками, зонтами, транспарантами. Среди брошенных вещей продолжали биться в припадке эпилептики…

В течение двух ближайших суток трое участников демонстрации покончили с собой, двенадцать попали в психбольницы. Власти даже не пытались скрыть факт применения загадочного «спецсредства». Напротив – благодаря грамотно организованной информационной кампании об этом узнала вся страна. История мгновенно начала обрастать слухами. Говорили, что с ума сошли все участники демонстрации. Говорили, что почти все покончили с собой и так далее… В желтой прессе «спецсредству» дали название «Ужас». В действительности прибор имел другое, куда более скромное и прозаическое название – «Генератор биоволны». Однако название «Ужас» прижилось – вероятно, потому, что весьма точно передавало эффект от его применения. И даже разработчики «спецсредства» стали называть свое детище именно так.

До конца две тысячи десятого «Ужас» применяли еще трижды. Всякий раз пресса смаковала подробности, запугивала, запугивала, и вскоре несанкционированные митинги и демонстрации в стране пошли на убыль.

В ноябре 10-го был опубликован специальный доклад Госдепа США о правах человека в мире. Обычно ежегодный доклад представляют публике весной. Поэтому специальный, внеплановый доклад стал сенсацией. Общественности его представили госсекретарь Кондолиза Прайс и ее помощники Каролина Хамилтон и Барри Лоукрон. Сто сорок страниц доклада были посвящены ситуации в России. Из них следовало, что хуже, чем в России, не бывает… Это была отмашка. С нее началась кампания, которая завершилась той самой веточкой в руке Бори Б.

Ежедневно в СМИ «свободного мира» стали появляться десятки статей и передач о России. Об угрозе гуманитарной катастрофы в этой стране.

А в ноябре-декабре 2010 года в стране одна за другой произошли три крупные техногенные катастрофы. Первой стало столкновение двух поездов под Нижним Новгородом. Грузовой состав, перевозивший химические удобрения, врезался в пассажирский поезд. Погибли около двухсот человек. Спустя два дня случилась авария на Балаковской АЭС. И хотя обошлось без жертв, шума было много. В самом начале марта произошел пожар на нефтеперерабатывающем комбинате в городе Кириши. Пожар было видно из космоса… Комбинат еще пылал, когда в «Таймс» появилась статья о непредсказуемости развития ситуации в России. В те рождественские дни в связи с положением в России было созвано экстренное заседание Совета Большой Европы. Европейская общественность била в набат, требовала принять экстренные меры в отношении России и обеспечить безопасность Европы и мира. Истерия нагнеталась. Американцы в это время бомбили Венесуэлу. Истерия достигла пика, когда в новогоднюю ночь произошел взрыв на артскладах ВМФ под Мурманском. Взрыв нескольких тысяч тонн снарядов, ракет, торпед зафиксировали все сейсмические станции… После этого ООН выступила с заявлением «О положении в России». Один из пунктов этого документа рекомендовал ввести на территорию России ограниченный контингент миротворческих сил ООН для контроля за особо важными потенциально опасными объектами. Государственная Дума РФ отмалчивалась более двух суток. А потом разразилась многословным документом, который при большом количестве замечаний… фактически одобрил вторжение.

Четвертого января 2011 года началась Оккупация.

«Миротворческие» силы вторглись в Россию с нескольких направлений. Все соседи России любезно предоставили территорию своих стран для интервенции. Исключение составили Белоруссия, Финляндия, Китай. Зато через страны Прибалтики, через Грузию и Украину «миротворцы» хлынули потоком.

Однако отнюдь не везде вторжение проходило гладко. В Калининградской области батальон морской пехоты вступил в боестолкновение с «миротворцами» из Польши и Литвы. Министр обороны Литвы закатила истерику, когда «элитный» литовский спецназ был отрезан от своих и позорно сдался русским ванькам. В ЛВО два экипажа вертолетного полка вышли из повиновения и атаковали колонну эстонских «миротворцев». Прежде чем натовские «фантомы» растерзали оба вертолета, они успели сжечь всю колонну. Министр обороны РФ Сундуков рассылал грозные приказы, предписывающие не вступать в столкновения с «миротворцами». При этом министр подчеркивал, что задача вооруженных сил – «обеспечивать нерушимость границ государства, его территориальную целостность и суверенитет». На третий день оккупации прямо на службе застрелился заместитель министра. В народе, однако, ходили слухи, что он не застрелился, а был убит, когда шел убивать министра-предателя. В войсках пили. Дисциплина, и так не ахти какая, стремилась к нулю. Дезертирство среди солдат срочной службы стало повальным. Уходили с оружием, сбивались в банды, беспредел творили страшный.

Народ – отнюдь не по классику – не безмолвствовал. Возмущался народ. В очередях за гуманитаркой. Ее в те дни раздавали щедро… Возмущался народ, а гуманитарку брал. В реальный протест возмущение почти никогда не выплескивалось. В крупных городах властвовали «Кавказы» и «Ужасы» – не забалуешь. А провинция уже давно жила своей собственной жизнью, в которой царили полная безнадега, нищета, скотство и пьяное отупение…

В основном Оккупацию провели за месяц. Случалось, что где-то вспыхивали стихийные очаги сопротивления, но эстонские культуртрегеры, щирые украинские хлопци и суровые воины ислама сопротивление безжалостно давили. Их лютый энтузиазм приводил в смятение ценителей общечеловеческих ценностей. Но он же освобождал их от грязной работы… Да и откуда старой дряблой Европе набраться этой самой лютости?

Все произошло быстро. Ошеломляюще быстро. Неправдоподобно быстро. Этакий блицкриг.

Во всех субъектах федерации вдруг объявились комиссары Совета Европы… Сопротивления как такового еще не было, но уже пошли аресты «террористов» и «лиц, подозреваемых в террористической деятельности или в пособничестве таковой».

Вот тогда-то в руку Борису Б. сунули зеленую веточку и сказали: помаши, Боренька, веточкой. А мы поддержим. Авторитетом мирового сообщества. Танками. Ужасом…

За стенкой вскрикнул во сне Зоран, быстро заговорил по-сербски. Полковник устало откинулся на спинку стула, помассировал глаза и посмотрел на часы. Была половина пятого… Полковник поставил точку, выключил комп.

Глухая ночь висела над Северо-Западом, глухая.

* * *

Уйти ему удалось… но вот идти было некуда. Он зашел в какой-то дом на набережной. Поднялся на последний этаж, на чердак. Потревожил голубей. Подсвечивая себе подсевшим фонариком, осмотрелся. В углу увидел чье-то лежбище – матрац, кресло, пара ящиков, грязная куртка, кастрюля, консервные банки, свечной огарок. Вторгаться на чужую территорию не хотелось, но, судя по пыли и помету, покрывавшему «мебель», здесь давно никто не жил. Иван решил: пересижу тут до утра и уйду… И тут вдруг загрохотало, загремело, озарились слуховые окошки. Иван замер. Уже через секунду понял: фейерверк! Фейерверк в честь официального открытия небоскреба «Промгаз-сити». Он подошел к слуховому окошку. Оно было как раз на высоте глаз. Небо над Башней сверкало, вспыхивало всеми цветами спектра, переливалось.

Буйство огненных цветов продолжалось около получаса и завершилось весьма эффектно – над башней вспыхнул огромный голубоватый язык пламени – символ компании «Промгаз». Он держался в небе невероятно долго и казался почти настоящим. Он светился неживым газовым светом, заливал все вокруг…

Все стихло, стало темно.

Иван присел на ящик в углу. Вытащил сигарету. Собрался прикурить, и – обожгла мысль: как там Петрович? Иван вспомнил слова Петровича: я – стреляный воробей, разведу их на раз-два… Нет! Нет, не так он сказал. Он сказал: разведу их на айн-цвай-драй… Иван представил себе лицо Германа Петровича – лицо немолодого, пьющего мужчины. Представил его взгляд с прищуром – взгляд повидавшего человека. Вспомнил слова: а вот увидишь!.. Слова эти были про тучу, про снег, но теперь в них был какой-то иной смысл… А вот увидишь!.. И он увидел… И вдруг ощутил горечь. Оттого, что относился к Петровичу… неправильно. Не то чтобы плохо или надменно, а… неправильно. А Петрович его фактически спас. И сейчас Петровича допрашивают «гестаповцы». А он уже и так неблагонадежен. Потому что сынок у него в «Гёзах». И если ему пришьют укрывательство, то пятерочку он огребет… Остается только надеяться, что Петрович разведет их «на айн-цвай-драй».

Ай, Петрович, Петрович…

На чердаке Иван просидел до пяти часов. А потом спустился вниз и двинулся на север, к кольцевой. Он решил, что рванет в Карелию, к Слону… Больше было просто не к кому.

Когда Иван дошел до Кольцевой, небо посветлело, край его сделался синим, потом голубым. Со всех сторон лежал скучный, серый, однообразный пейзаж, но разглядеть детали было невозможно. В полумраке высились градирни, похожие на средневековые крепостные башни или увеличенные в тысячи раз шахматные ладьи.

В том месте, где он вышел к кольцевой, дорога пересекалась с небольшой речушкой. Иван не знал, как она называется. Он поднялся на мост. Мимо проехал автопоезд – полотно моста загудело, завибрировало под весом стального монстра. Иван ощущал вибрацию через подошвы ботинок.

Над горизонтом показался край солнца. Первые лучи упали на равнину. Пейзаж мгновенно преобразился. Иван осмотрелся и понял, что это не пейзаж. Это – пространство… Хаотично организованное индустриальное пространство. На нем стояли вразброс какие-то ангары, заборы, склады, лежали подъездные пути, канавы. Дымили трубы. Кое-где протекали ручьи и речушки, росли отдельные деревья или небольшие перелески. А вдали виднелся настоящий лес. За горизонт уходила высоковольтная линия. На земле параллельно ей блестели рельсы железной дороги. По ней катил состав – длинная цепочка ярких цистерн. Две или три минуты Иван стоял, рассматривал пространство. Потом решил: надо идти. Пока еще есть хоть какой-то запас времени, надо идти… Он прикинул: разумнее всего пойти к железной дороге. Если повезет, удастся сесть на какой-нибудь проходящий товарняк. А не повезет – придется идти пешком. Иван прикинул: наиболее короткий путь – напрямик, но он же и наиболее опасный – в любой момент могут появиться «глазастые птички». Сами по себе эти «пернатые» не представляют опасности, но вслед за ними может появиться «Джедай»… Иван решил, что пойдет буквой «Г». Сначала к лесу, а потом лесом к железке. Так будет длиннее, но и безопаснее. Он наметил ориентир – высокую полосатую трубу – спустился с дорожной насыпи, нырнул под мост. Теперь грузовики неслись над его головой. Он пошел вдоль берега речки. Вода в ней казалась маслянистой, мертвой распространяла неприятный «химический» запах. А над водой плыл то ли туман, то ли испарения. Рыбы в этой речке не могло быть. Впрочем, в ней не могло быть ничего, кроме каких-нибудь пиявок и бактерий. На берегу речки лежала дохлая крыса. Иван подумал: опухоль. Раковая опухоль на теле земли.

Иван обернулся и посмотрел назад. За спиной остался город. Солнце освещало его дома и, конечно, Башню. Башня сверкала, слепила и подавляла. Иван плюнул под ноги и зашагал к лесу. Он был уверен, что видит родной и чужой уже город в последний раз, что никогда больше он не вернется сюда.

По пространству Иван шел около двух часов. Скорость передвижения ограничивала невероятная загаженность – тут и там путь преграждали совершенно невообразимые свалки, остатки каких-то сооружений непонятного назначения, канавы, груды ржавого железа, битого кирпича и бетонных обломков. Откуда здесь все это? Иван не знал, но так или иначе это нужно было преодолевать или огибать.

Спустя два часа Иван достиг края леса. Он углубился в лес, сел на пенек под березой и снял рюкзак. После долгой ходьбы стало жарко, хотелось пить, но у него не было ни капли воды. Он выкурил сигарету, посидел минут пять, прислонившись к стволу, отдыхая, потом двинулся дальше. Вскоре нашел яму, наполненную водой. На поверхности плавал мелкий лесной сор. Иван нагнулся, руками расчистил «окно». Вода казалась черной. Он зачерпнул пригоршню, умыл лицо. Вода пахла лесом – прошлогодней опавшей листвой, хвоей и еще чем-то, что невозможно передать, а можно только почувствовать… Вода пахла так, что захватывало дух.

– Не пей, Иванушка, – сказал Иван сам себе, – козленочком станешь.

Он зачерпнул еще пригоршню воды и выпил ее.

Через час он вышел к железной дороге. На черных жирных шпалах лежали белые рельсы, блестели, убегали вдаль по линии «север—юг». Иван подумал: если мне повезет, то состав пойдет на север… в Карелию… к Слону.

Ему повезло – грузовой состав действительно шел на север, вез лес и щебенку в Финляндию. Ушлые финны уже давно сообразили, что нет никакой нужды увечить собственную природу – взрывать на щебенку финские скалы или пилить финский лес. Все это можно привозить из России.

Помощник машиниста издалека заметил шест с грязно-желтой тряпкой наверху. Он торчал посреди полотна как перст, тряпка слегка колыхалась на ветру.

– Что за черт? – произнес помощник, обращаясь к машинисту.

– Тормози, – процедил машинист сквозь зубы. Он водил поезда уже больше двадцати лет, насмотрелся всякого. Не задавая никаких вопросов, помощник кивнул.

Зашипел сжатый воздух, залязгали сцепки. Тяжелогруженый состав начал снижать ход. Локомотив остановился, не доехав полторы сотни метров до шеста с тряпкой.

Помощник сказал:

– Ну, я пойду… посмотрю, че это там за фигня такая.

– Сиди, дура, – отозвался машинист. – А если там заминировано?

– А? – произнес помощник растерянно.

– Хрен на! Сейчас доложим диспетчеру. Пусть вызывают саперов. А наше дело телячье – привязали и стой.

Помощник снова кивнул.

Саперов ждали почти два часа. Еще час они «колдовали» на дороге, но ничего не нашли. Составу дали зеленый свет. Локомотив прогудел, тронулся, увлекая за собой цепочку вагонов. Происшествие списали на обычное хулиганство.

На задней полуплатформе ехал «террорист». Он устроился вполне комфортно – руками выгреб яму в мелкой, как горох, щебенке и теперь лежал в ней, смотрел в небо.

Над ним проплывали облака.

* * *

Андрей приехал, как и обещал, к полудню. Он был на русском армейском джипе с рекламой своей фирмы на борту. Флойд поморщился, проворчал: зачем реклама?

– А что? – спросил Андрей.

– Ни к чему мне твоя реклама, – поморщился адвокат. Он говорил по-английски.

– Ерунда, – ответил Андрей тоже по-английски. – У меня легальный бизнес – никаких проблем.

Флойд ничего на это не ответил, промолчал. С одной стороны, Андрей безусловно прав… но с другой…

А Андрей покосился на адвоката с иронией и сказал:

– Какие проблемы, Уолтер? Россия, кажется, колония Евросоюза… так? А в колониях законы не действуют… Или я не прав?

Флойд улыбнулся. Андрей был ему симпатичен – свободный, раскованный, без комплексов и с чувством юмора. Отлично говорит по-английски… Флойду казалось, что они похожи.

– Отчасти ты, пожалуй, прав, – отозвался Флойд. Потом спросил: – Ты мое снаряжение привез?

– Конечно. – Андрей кивнул в сторону багажного отсека – Все там.

Флойд не поленился – проверил. Андрей со скептической улыбкой смотрел, как он перебирает содержимое баула.

– Ну что? – спросил он, когда англичанин закончил проверку и вжикнул молнией сумки. – Все в порядке?

– Да, – ответил Флойд. – И знаешь что?

– Что?

– Давай говорить по-русски.

– А давай.

– Как называется этот джип?

– Этот джип, мистер Флойд, называется «козел».

– Что такое «козел»?

Андрей перевел, Флойд рассмеялся.

Когда выехали за город, Флойд сам сел за руль. Конечно, управлять «козлом» после «Лендровера» было тяжеловато, но он быстро приноровился. И даже получал удовольствие от управления этим рычащим чудищем… Андрей расположился на пассажирском сиденье, достал плоскую фляжку… По машине разошелся запах водки. Флойд покосился на Андрея с неудовольствием. А Андрей подмигнул, налил водки в металлический колпачок-стаканчик и спросил адвоката: хочешь?

Флойд ответил: нет.

– А зря, – весело произнес Андрей. Он опрокинул содержимое стаканчика в рот, выдохнул и добавил: – Эх, хороша.

– Как ты ее пьешь? – недовольно спросил Флойд.

– С высоким патриотическим чувством, мистер, – ответил Андрей. Он достал пластмассовую коробку, открыл ее и показал Флойду содержимое – бутерброды с икрой: – Будешь?

Флойд ответил:

– Нет.

Андрей сказал:

– А я буду.

Он взял бутерброд с красной икрой, обильно намазанной поверх желтого масла, откусил кусок.

– Как ты это ешь? – поморщился Флойд. – Это же сплошной холестерин.

– А холестерин я выплевываю, – беспечно отозвался Андрей. Флойд не понял, но покачал головой. Андрей съел бутерброд, потер руки и сказал: – Размялись, однако… И, как у нас говорят, между первой и второй перерывчик небольшой.

Флойд только головой покачал. «Козел» ехал на север, в Карелию, в Сортавалу.

* * *

Мерно стучали колеса, изрядно пригревало солнце.

Над головой плыли легкие, похожие на перышки облака. Иван лежал в каменной яме, подложив под голову рюкзак. Незаметно для себя он задремал. А когда проснулся, состав стоял. Откуда-то доносилась музыка, слышались нетрезвые голоса. Некоторое время Иван прислушивался. Хотел получить какую-нибудь информацию о своем местонахождении. Но ничего не получил. Три нетрезвых голоса крыли какого-то Дауда Максудовича, который – «сука, чурка гребаная» – опять нагрел при расчете. Да еще пел Витас.

Иван выбрался из своей «берлоги». Все тело болело.

Иван подумал: да, не перина… Он глянул в щель в борту платформы. Оказалось, что состав стоит на запасных путях маленькой – всего несколько строений – станции, с обеих сторон лес, а на шпалах, сложенных в штабель у стрелки, сидят три нетрезвых мужичка. Перед ними расстелена газета, а на газете – пластиковая бутылка и пластиковые же стаканчики, котелок, да какая-то закуска. В стороне стоит «Урал» с коляской. Дешевый китайский приемник поет голосом Витаса шлягер «Девушка из Шанхая».

Идиллия, однако, подумал Иван. Он посмотрел на часы – восемь вечера. Значит, ехали около пяти часов. За это время поезд мог проехать и сорок километров, и двести… Некоторое время Иван размышлял: что делать? Потом решил пойти на разведку. Он слез с противоположной стороны состава, критически осмотрел себя: мятый, грязный… Провел рукой по лицу – щетина.

В общем, все «на уровне». Не хватает только перегара, но трое на штабеле этого не заметят.

Иван пролез под вагоном, направился к мужикам. Его увидели, замолчали… реалии последних лет приучили настороженно относиться к чужим.

– Здорово, мужики, – сказал Иван. Вразнобой ответили: здорово… Иван потер щетину. – Подскажите, мужики, куда попал-то я?

– А ты что? Ты откуда?

– Да я это… по пьяни чего-то не пойму, куда забурился. Слова «по пьяни» были мужикам близки и понятны.

Послужили паролем: свой.

– Эва! – сказал один. – Сам-то откуда приехал?

– А поп его маму знает. Бухали с корешами три дня… А может, больше. Не помню сейчас… А где это я?

– Кузнечное в пяти верстах. Догоняешь?

– Кузнечное?

– Ну.

– А где это?

– Да-а! Это ты, братан, сильно, видать, поквасил с корешами… Кузнечное, говорю, рядом. В пяти верстах. До Приозерска – двадцать. Ну, догнал?

Вот оно что, сообразил Иван, я недалеко от Приозерска… Все очень удачно получается. Пока.

Самый разговорчивый из мужиков спросил:

– Башка-то трещит?

– Ага, – ответил Иван, – трещит.

– Ну присядь. Плеснем пару капель.

– Спасибо, мужики.

– Рыжий, налей человеку.

Рыжий налил граммов пятьдесят. Подвинул котелок и сказал:

– Спирт у нас… чистый. Но если разводить, то получается говно. Так что лучше запей холодным чаем.

Иван кивнул, взял стаканчик, выпил махом. Сразу запил остывшим чаем из котелка.

– Закуси, – рыжий протянул кусок хлеба с луком.

Руки у Рыжего были грязные, с обломанными ногтями и черной каемкой под ними – руки человека, который зарабатывает на жизнь тяжелым трудом. Скорее всего, вкалывает на железной дороге. Иван благодарно кивнул, взял хлеб. Под внимательным взглядом трех пар глаз начал жевать.

– Сам-то откуда? – спросил разговорчивый.

Иван ответил с набитым ртом:

– Из Питкяранты.

– Э-э, куда тебя занесло! Это ж, считай, сто пятьдесят верст будет.

– Ага, – кивнул Иван. Про себя прикинул: значит, до Сортавалы километров сто плюс-минус. – Ага, занесли, понимаешь, черти.

Он прожевал бутерброд, вытащил из кармана сигареты, протянул пачку мужикам. Задымили.

– А как же домой добираться думаешь? – спросил Рыжий.

– Не знаю, – ответил Иван. – Может, вы чего подскажете?

– Э-э, брат. Что ж тут подскажешь? Тут трамвай, понимаешь, не ходит.

– Понимаю… а ежели поезд? – Иван кивнул на состав, на котором приехал.

– Не, не угадал… этот товарняк к чухонцам идет.

– Вот я попал, – произнес Иван, присаживаясь на корточки. – А может, подбросите? – Теперь Иван кивнул на мотоцикл.

Рыжий посмотрел на Ивана скептически.

– Я заплачу, – произнес Иван. – Деньги есть.

Он похлопал себя по карману. Рыжий почесал в затылке. Иван вытащил бумажник, раскрыл его, демонстрируя наличность. Рыжий улыбнулся и сказал:

– До Сортавалы подброшу. А дальше не могу – извини.

– Идет, – сказал Иван. Все складывалось на удивление хорошо.

Через полчаса он сидел в коляске мотоцикла. «Урал» катил по грунтовке.

* * *

До Сортавалы осталось километров двадцать, когда Флойд остановил машину и толкнул локтем задремавшего Андрея.

– Андрей, – сказал Флойд, – просыпайся. Тот сразу открыл глаза: что случилось?

– Ничего. Я пойду в лес.

– Погоди. А как же культурная программа? – удивился Андрей.

– Какая, к черту, культурная программа?

– Какая-какая? Традиционная: финская сауна, русская водка, русские девки. У меня все на мази… в смысле, все готово.

– Это потом, – поморщился Флойд. – Сейчас – на охоту.

Андрей помассировал ладонями лицо, потом внимательно посмотрел на англичанина. Сказал:

– Вот уж действительно: охота пуще неволи.

Флойд вытащил из внутреннего кармана куртки бумажник. Подумал: весь мир давно перешел на электронные деньги и только в России по старинке предпочитают наличные. Он отсчитал аванс, протянул Андрею… Андрей пересчитал, сказал: о’кей.

Флойд залез в багажный отсек, вжикнул молнией баула и достал из него камуфлированный рюкзак.

– Ни пуха ни пера, – сказал Андрей. Флойд уже знал, что на это пожелание положено отвечать: к черту… Флойд ответил: к черту! – пожал Андрею руку и двинулся в сторону леса.

Андрей посмотрел ему вслед, сплюнул и пробормотал:

– Вот ведь сволочь какая.

* * *

Движок «Урала» фыркнул раз, другой и замолчал. Мотоцикл по инерции скатился с горки, остановился в ложбинке под скалой. Сразу сделалось очень тихо.

– Что случилось? – спросил Иван.

Рыжий бодро ответил:

– Ща, командир. Ты не ссы. Ща все будет… я свою технику знаю, враз все налажу.

Рыжий слез с мотоцикла, Иван выбрался из коляски. Ноги затекли, да и вообще тело отзывалось болью. Особенно болела спина и плечо – по ним «прогулялась» дубинка эстонского «терминатора». Иван сделал несколько шагов в сторону – отлить. Когда вернулся, увидел, что Рыжий достает из кармана пластиковую бутылку.

– Э-э, Валера! Ты чего это?

– Давай-ка, Игореха, по каплюхе для сугрева.

– Куда тебе? Ты же и так кривой.

– Да не ссы. Я свою технику…

Рыжий достал складной стаканчик, налил спирту – эх, разбавить нечем! – выпил… задохнулся, на глазах выступили слезы.

– У-ух, вражина, – произнес он, когда к нему вернулась способность говорить. – Я, блин, свою технику, как два пальца. – Он протянул Ивану бутылку: – Будешь?

Иван взял бутылку, завернул пробку и сунул ее в карман.

– Ты чего? – оскорбился рыжий.

– А ничего. Нам же ехать надо. Доедем до Сортавалы – верну… Давай заводи свою шарманку.

Рыжий «заводил шарманку» минут двадцать. Потом сказал:

– Во блин! В бога, в душу, в мать! Непруха, брат.

– Что случилось?

– Да у нас же бензин кончился.

Иван выругался. Потом спросил:

– И что теперь?

– А ничего… теперь, брат, только пехом.

– А может, перехватим у кого пару литров?

– У кого? Здесь, брат, и днем-то почти не ездят. Сам видел – дорога почти пустая. А уж ночью и подавно. И уж никто не остановится. Кому же хочется головы лишиться?

Иван присел на борт коляски, достал сигареты и протянул пачку Рыжему. Закурили. С той стороны, откуда они приехали, донесся звук мотора.

– О! – сказал Иван, прислушиваясь. – Кажись, едет кто-то.

Звук приближался. Иван сказал:

– Сейчас попробуем раздобыть бензин.

– Да хрен там! – вяло отозвался Рыжий. – Никто здесь не остановится – проверено.

– А я попробую.

Навороченный УАЗ обдал светом фар, проехал мимо. На борту была размещена реклама. Иван успел прочитать только слово «Hunting».

– А я говорил, – буркнул Рыжий.

Иван выплюнул сигарету, спросил:

– Сколько еще осталось до Сортавалы?

– Километров шесть-семь.

Уолтер Флойд шел по карельскому лесу. Если бы сейчас его увидели его клиенты или сотрудники, то навряд ли они узнали бы адвоката. На нем был камуфляж от фирмы «Deerhunter» с бесшумным внешним слоем из микрофлиса, высокие шнурованные ботинки фирмы «Ваtes». На поясе висела кожаная кобура с пистолетом «парабеллум» и эсэсовский кинжал в ножнах. За спиной Флойда был экспедиционный ранец, а в правой руке – охотничий арбалет… Уолтер Флойд шел легко и бесшумно. Он направлялся на юго-восток, к берегу Ладожского озера. Согласно показаниям навигатора джипиэс, до берега было около двух километров.

Мистер Флойд чувствовал себя очень хорошо. На охоте он всегда чувствовал себя хорошо… На русской охоте особенно хорошо.

Иван шагал вдоль дороги. Дорога петляла между скал, ныряла вверх-вниз. Идти было трудно, но он шел. Шесть-семь километров – не расстояние. За полтора-два… ну пусть за два с половиной часа он все-таки доберется до Сортавалы, а там – Слон. Слоняра там. А уж Слон-то поможет, Слон обязательно поможет… Иван миновал еще один поворот, за деревьями справа мелькнула водная гладь – Ладога. Он прошел еще метров сто и увидел упавший на землю указатель. Подошел ближе и прочитал: «Сортавала 17 км». Он остановился и смачно выругался.

Было очевидно, что семнадцать километров ему не осилить. По крайней мере одним броском. Значит, необходим отдых. Иван двинулся прочь от дороги, в сторону озера. Вскоре нашел место для привала.

Добычу Флойд нашел довольно быстро. Оленей было двое. Они сидели у костра на берегу небольшого лесного озера, что-то варили в котелке. Надо полагать, рыбаки. Флойд… вернее, уже не Флойд, а Hunter[9] – под этим неоригинальным ником Флойд был известен в Сети, на сайте свободных охотников, – достал бинокль и внимательно рассмотрел оленей.

Олени ему понравились – молодые и трезвые. Второе обстоятельство здесь, в России, имеет особую ценность – здесь в любой день нетрезв каждый третий. А пьяный олень – не очень интересный олень. Хотя, конечно, и трезвые иногда ни на что не годятся.

…Охотник вспомнил свою первую охоту в России. Началось все с того, что он наткнулся на страничку Андрея в Сети. И подумал: а что, если?.. Он написал Андрею, тот ответил. Довольно прозрачно намекнул на «экзотическую» охоту. А Флойд уже кое-что слышал об «экзотических» охотах в России. На некоторых сайтах мелькала такая информация. Разумеется, анонимно… В большинстве случаев речь шла не об охоте как таковой, а об элементарном убийстве. Сопляки с прозвищами типа «Мясник Билл», «Людоед Пью», «Большой Нож» или «Свирепый Кастет» рассказывали, как они развлекались в России. Как правило, они ехали туда в качестве туристов. А уж там покупали нож или топорик и отправлялись на «подвиги». Редко в одиночку, чаще – стаей нападали на бомжей, на случайных прохожих, резали, рубили или просто забивали ногами и кастетами до смерти. «Подвиги» фиксировали на камеру, выкладывали в Сети… Флойд такую «охоту» не признавал, «мясников» презирал. В известном смысле это напоминало ему школьную забаву – «happy slapping».[10] А были еще и так называемые «факельщики». Они обливали жертву бензином и поджигали… В августе прошлого года Флойд прилетел в Санкт-Петербург, встретился с Андреем. Потолковали, Андрей объяснил условия, и уже на другой день Флойд вышел на свою первую охоту. В тот раз все началось так же – он выследил двух оленей. Это были молодые, крепкие, да еще и вооруженные охотничьими ружьями мужчины. С ними была собака. Флойд «сделал» всех, включая собаку. И сам чуть не погиб – один из оленей, которого Флойд посчитал убитым, оказался живым и выстрелил во Флойда. Промазал, хотя бил картечью с пяти метров. Флойд вкатил в него три пули из «парабеллума»… Впечатление та, первая охота оставила сильнейшее. Такого крутого драйва Флойд не испытывал даже когда охотился на тигра.

Через восьмикратный цейссовский бинокль с фтористыми стеклами Охотник рассмотрел оленей очень подробно. Он видел даже щетину на небритых лицах оленей. Один из них был курносый и совсем молодой – лет двадцать на вид. Второй – постарше, лет тридцати, с раскосыми восточными глазами. Охотник видел, как ходит вверх-вниз кадык старшего, когда, закидывая назад голову, он пьет пиво из бутылки. Жаль, что они без оружия, подумал Охотник. Было бы интересней, если бы как в тот, первый раз… Тем не менее Охотник решил взять этих оленей. Он убрал бинокль в наружный карман и двинулся в сторону костра. Вскоре подошел на расстояние около шестидесяти ярдов[11] – вполне подходящая дистанция для выстрела из профессионального блочного арбалета. Олени сидели у костра и ни о чем не подозревали. Одним движением рычага Охотник взвел тетиву арбалета и положил тридцатипятиграммовый фибергласовый болт[12] на направляющую. Закаленный наконечник болта хищно ощерился тремя стальными лезвиями. Извлечь такую стрелу из тела невозможно – можно только вырезать. А проникает она глубоко – острый наконечник легко раздвигает ребра, входит в тело более чем на полфута.[13] Флойд вспомнил кабана, которого он добыл, когда еще только начинал охотиться с арбалетом. Болт вошел кабану в подбрюшье по самое оперение. Зверь сел на задние ноги и закричал… Тогда Флойд еще не знал, что такое охота на двуногого зверя.

Охотник не пользовался новомодными «интеллектуальными» прицелами – что это за стрельба, когда за тебя почти все делает компьютер? Он предпочитал обычный электронно-коллиматорный прицел с лазерным дальномером. С ним без всяких тебе «интеллектов» можно весьма качественно стрелять в сумерках и по быстро движущейся цели. Охотник включил прицел, поднял арбалет к плечу. Он физически ощущал напряжение высокомодульного композитного лука. Несколько секунд Охотник решал, кто из оленей станет первым. Решил: курносый… Красная точка прицельной марки легла на плечо курносого парня. Повернув голову к своему товарищу, он, улыбаясь, что-то говорил. Охотник не собирался убивать сразу. С первой охоты утекло много воды. Тогда он очень быстро перебил людей и собаку… это слишком просто. С первой охоты утекло много крови, Охотник стал опытным, у него выработался свой стиль. Он понял, что гораздо интереснее поиграть с оленем. А для этого нужно поднять его. Когда оленей двое, это очень просто.

Охотник прикинул: ветра практически нет. Это значит, что стрела гарантированно попадет туда, куда нужно – в тире на дистанции пятьдесят ярдов он вгонял болт в кружок размером с золотой соверен… Охотник затаил дыхание, указательный палец плавно нажал на спуск. С еле слышным упругим шорохом распрямились плечи лука. Со скоростью триста десять футов в секунду болт начал свой короткий полет. Он бесшумно преодолел шестьдесят ярдов сумерек, пробил стеганый ватник под ключицей, пронзил человеческую плоть и глубоко вошел в сосну за спиной оленя. Олень вскрикнул, а Охотник удовлетворенно усмехнулся – прекрасный выстрел. Олень инстинктивно попытался вскочить, но, разумеется, не смог – болт пригвоздил его к сосне. Второй олень, вытаращив глаза, пялился на оперение болта.

Охотник стремительно взвел тетиву и положил новый болт. Ему требовалось не больше шести секунд, чтобы перезарядить арбалет, – результат длительных тренировок.

Место для привала Иван выбрал под скалой – она образовывала естественный козырек и создавала укрытие на случай дождя. В углублении под скалой еще сохранялись остатки снега. Видно, что здесь уже останавливались и до Ивана, – чернело кострище, вокруг него стояли несколько чурбаков. Небо затянуло низкими плотными облаками, как-то очень быстро опустились сумерки. Иван прикинул: с дороги это место не видно, можно развести костерок. Он собрал дровишки, чиркнул зажигалкой – вспыхнула береста, язычки огня побежали по сложенным в шалашик тонким сосновым веткам. Иван снял рюкзак и присел на чурбак. Пламя набирало силу, разрасталось, поднималось вверх, захватывало все больше пищи. Через две минуты костер уже давал тепло. И сразу стало как-то веселее… Иван закурил, спросил сам себя: что, Ваня, весело тебе? – Ага. – А вот веселиться-то у тебя нет никаких оснований. Положение у тебя, в сущности, говенное, дорогой товарищ. До сих пор тебе везло. Как нынче говорят, тупо везло. В данном случае абсолютно правильное определение: тупо… Тебе повезло на рынке… Повезло?! Как раз на рынке-то и начались все проблемы! Из-за этого деда-ветерана я вляпался по уши в говно… Не надо! Не надо валить на деда. Дед не заставлял тебя вписываться в схватку с «Терминатором». Сам влез, и не надо теперь искать виноватых… Ладно, давай думать, как жить дальше.

Итак, задача номер один: добраться до Сортавалы, до Слона. А это семнадцать километров. Как минимум, три с половиной часа пешего хода. Реально никак не меньше четырех, а учитывая необходимость привалов, нужно рассчитывать на все пять… А чтобы хорошо идти, нужны силы. Иван расстегнул клапан своего «рабочего» рюкзака. После одного случая, когда дежурство растянулось почти на двое суток, он стал носить с собой НЗ – пачку печенья, плитку шоколада, пару пакетиков чая, сигареты и спички. Он вытащил жестяную банку, в которой хранил НЗ, снял крышку, достал печенье.

Раненый закричал от боли, и второй олень наконец-то понял, что находится в опасности. Охотник ждал, какие шаги он предпримет. Олени ведут себя по-разному. Кто-то пытается убежать, кто-то – спрятаться, а бывают такие, кого просто парализует от страха. Это очень скучно. Идеальным вариантом была бы дуэль. То есть ситуация, когда олень достанет припрятанный ствол (Андрей говорил, что тут у многих есть оружие, – браконьерят потихонечку) и вступит в перестрелку… Однако в реальной жизни такого пока не происходило.

Охотник терпеливо ждал. Второй олень повел себя неразумно – он встал на колени рядом с раненым и попытался вырвать стрелу… Идиот! Охотник прицелился в раненого. На этот раз в сердце. Негромко хлопнула тетива, болт сорвался с направляющей. Через секунду он пробил грудину раненого, разорвал аорту, пробил лопатку и вонзился в сосну. Первый олень судорожно дернулся и замолчал. Второй не сразу понял, что произошло. А когда увидел оперение болта рядом со своей рукой, замер. Потом стремительно метнулся в темноту… Начал что-то понимать, подумал Охотник.

Он вновь зарядил арбалет и двинулся в сторону костра. Он шел легко и почти бесшумно. Взведенный арбалет нес вертикально, упирая приклад в согнутую в локте правую руку. Охотник шагал к костру, немного забирая в сторону. Спустя полторы минуты он был в семи метрах от костра. Он хорошо видел обоих оленей – курносого, насмерть прибитого к сосне, и второго – еще живого, но уже фактически мертвого. Он стоял в нескольких метрах от костра, прячась в тени, сжимал в руке маленький топорик и, кажется, готовился к схватке. Охотник одобрительно подумал: молодец… Молодец, но глупо. Твой топорик тебе не поможет. Смерть уже пришла за тобой… Несколько секунд Охотник наблюдал, как озирается мужественный, но глупый олень. Если бы он попытался убежать, то шанс – пусть и небольшой – у него был бы. А теперь… Охотник негромко окликнул: «Эй!..»

Олень замер, а Охотник повторил:

– Эй, ты, мужик!

Олень медленно повернул голову и наконец-то увидел убийцу.

– Беги! – приказал ему Охотник по-русски. – Беги. Это есть твой шанс.

Эту фразу он выучил одной из первых. Произнес ее относительно чисто… И по-английски добавил: хотя шансов у тебя нет.

Олень оскалил зубы, зло произнес:

– Ах ты, сука!

Слово «сука» Охотник понял.

– Беги! – уверенно повторил Охотник. Олень сделал шаг навстречу… сказал что-то. Охотник не понял, но догадался, что это никак не просьба о пощаде. Нетрудно догадаться. Олень сделал еще пару шагов. Теперь он был в свете костра, в азиатских глазах его читалась такая отчаянная решимость, что Охотник невольно остановился.

– Беги, – в третий раз произнес он, указывая арбалетом в сторону озера. Олень снова что-то произнес и замахнулся топориком. Охотник выругался по-русски и нажал на спуск. Стрела попала в горло, олень мгновенно уронил голову – наконечник перебил позвонки. Топорик вывалился из руки, упал на гранит, высек искру. Олень упал.

Охотник перешагнул через мертвеца, присел рядом с молодым, прибитым болтами к сосне, некоторое время сидел, смотрел на языки огня. Думал: ну вот и открыл сезон… Он улыбнулся и потрепал мертвеца по щеке.

Иван сидел у костра, жевал безвкусное печенье. Показалось, что кто-то кричит… Иван насторожился, прислушался, но ничего не услышал. Он подумал: кричали или показалось? А черт его знает. Может, кричали. А может, нет… Он сжевал все печенье, сунул руку в карман за сигаретами и вытащил бутылку со спиртом, которую реквизировал у Рыжего и забыл отдать. Подумал: Валера сейчас меня «ласковым матерным словом», поди, вспоминает… Он бросил бутылку в рюкзак, подумал: чайку бы сейчас. Чай есть, вода, то есть снег, есть, чайника нет… Взгляд упал на банку, в которой хранился НЗ. Вот и «чайник». Иван достал складной нож «Сталкер», прорезал два отверстия в боковинах банки и пропустил через них прутик. Потом зачерпнул в расщелине серого ноздреватого снега с хвоинками и пристроил «чайник» над костром.

Глядя, как языки огня лижут дно импровизированного котелка, со злой иронией подумал: ну что, Ваня, – жизнь, кажется, налаживается?

Охотник достал из кармана камуфляжа плоскую флягу, отвинтил колпачок и сделал маленький глоток виски: поздравляю с открытием нового сезона. Надеюсь, он будет удачным.

Он завернул колпачок фляги, убрал ее в карман. Теперь настало время подумать о ночлеге. Охотник поднялся с бревна и двинулся в сторону озера. Он шел неторопливо, наслаждался красотой этого замечательного края. Он ощущал себя сильным и свободным, молодым хищником, от одного присутствия которого трепещет все живое в лесу… Он вспомнил, как Андрей спросил: а как же культурная программа?.. Извини, дружище, у меня своя программа. Моралистам она покажется дикой, но именно она дает мне ощущение полноты жизни.

Охотник поднялся на вершину скалы. Отсюда открылся великолепный вид на Ладогу. Несколько минут Охотник любовался широким водным пространством и островами. Потом перевел взгляд на север… и увидел костер. Он достал бинокль, навел его на огонек вдали. Разглядел одинокого оленя у костра. Кажется, он тоже что-то варил на костре. Вполне возможно, что, как и те двое, он варит рыбный суп. Андрей называет такой суп «уха».

Охотник засек направление, убрал бинокль и спустился со скалы. До костра было около семисот ярдов.

Иван снял котелок с огня, поставил его на чурбан и бросил в кипящую воду два пакетика с чаем. Подумал: может, замастрячить пунш по рецепту Слона? А пунш Слон делал так: прогревал кружку и наливал полкружки очень крепкого чаю. Желательно с лимоном. И доливал доверху водкой… Пить это атомное пойло было почти невозможно. Сначала. А потом – ничего, многим даже нравилось. Иван достал из рюкзака бутылку со спиртом… и услышал тихий голос шамана в голове.

Охотник подошел на расстояние выстрела и рассматривал оленя. Собственно, он рассматривал не столько самого оленя, сколько его «бивак» – высматривал оружие. Но оружия и у этого оленя не было… Охотник снял с плеча арбалет. Пошел мелкий дождь.

Иван замер, а голос шамана сделался громче.

Охотник взвел арбалет.

Голос шамана быстро набирал силу, вибрировал, вибрировал… Иван бросил бутылку в рюкзак и застегнул его.

Охотник положил стрелу на направляющую, упер приклад арбалета в плечо. Он хорошо видел затылок оленя в прицеле… Жаль, что у этого оленя нет оружия. Но ничего, может, он не все инстинкты пропил, может, он хотя бы бегать умеет. Сейчас я его «пошевелю» и погоню в сторону озера. Охотник перенес прицел на рюкзак оленя.

Склонившись над рюкзаком, Иван незаметно осматривался, прислушивался. В лесу было очень тихо, не шевелился ни один лист. Еле слышно шуршал мелкий дождик. Надо уходить, думал Иван. Немедленно надо уходить отсюда. Он не понимал, что происходит и откуда исходит угроза. Иван взялся за лямки рюкзака… в это момент рюкзак сильно рвануло из рук. Иван ничего не понял, он инстинктивно прижал рюкзак к себе и только после этого разглядел пробившую рюкзак стрелу – с одной стороны наконечник, с другой наполовину ушедшее внутрь рюкзака оперение… Иван метнулся прочь от костра – в полумрак, в котором он не так виден. Он все делал автоматически, на уровне инстинкта… Шаман булькал горлом, скрежетал.

Охотник довольно усмехнулся: проворный малый и соображает быстро. Как будто почувствовал что… Охотник быстро перезарядил арбалет, двинулся вперед.

Иван скатился по склону, вскочил и побежал в сторону озера. Беги, олень, беги – ты бежишь туда, куда гонит тебя хищник.

Охотник нес взведенный арбалет «стволом» вверх, упирая приклад в локтевой сгиб. Композитный углеродный лук позволял часами держать арбалет взведенным без «усталости». Охотник отлично слышал оленя – тот хрустел ветками так, что нельзя не услышать. По звуку было понятно, что олень движется в сторону озера. Так все и было задумано: олень инстинктивно убегал в направлении, противоположном тому, откуда прилетела стрела… Беги, олень, беги. На берегу тебе деться некуда.

Иван остановился, укрылся за стволом раздвоенной сосны. Он тяжело дышал – так, как будто пробежал не триста метров, а километр. Колотилось сердце. И… было не по себе.

Только спустя секунд двадцать Иван заставил себя выглянуть в развилку между стволов. Лес казался пустым, безжизненным… Иван вглядывался и вслушивался в сумерки, но все было тихо. Если бы не стрела, торчащая из рюкзака, то можно было бы подумать, что это – бред, игра расшалившихся нервов. Иван посмотрел на рюкзак и потрогал пальцем наконечник. И больно уколол палец. Нет, это не бред. Не сон. И не галлюцинация. Это – реальность. Странная, сюрреалистическая, но все же реальность. Иван подумал: нужно уходить. Немедленно. Неважно куда. Просто – уходить отсюда. Он надел рюкзак на плечи… И тут подал голос шаман. А через несколько секунд в дерево ударила стрела. Она вонзилась рядом с головой Ивана, завибрировала.

Охотник шел за оленем. Он мог бы снять оленя чисто, одним выстрелом, но не стал этого делать. Пока поиграем, решил Охотник. Я выгоню его на берег. И там возьму.

Стрела камертонно – в унисон с голосом шамана – вибрировала. Иван снова побежал. Он прорвался сквозь густой ельник, выскочил на берег. Здесь, на каменистом, почти лишенном растительности берегу, он был как на ладони. И бежать некуда – дальше только вода… Иван присел за камнем, с тоской посмотрел назад, на лес… Шаман в голове бушевал, заходился… Сейчас выстрелит, подумал Иван. Спустя секунду стрела ударила в камень, высекла искры.

Иван уже не контролировал себя. Он вскочил, бросился бежать вдоль берега. Ему доводилось бывать под огнем. И это тоже было страшно. Страшно, но не так, как сейчас. Там все было понятно: война. Враги. И эти враги хотят тебя убить. Страшно, но понятно… А здесь творилось что-то невообразимое, что-то на грани чертовщины. И все происходило в полной тишине… если не считать стенаний шамана в голове. Все это было похоже на кошмарный сон. Но самое страшное заключалось в том, что это не было сном.

Иван пробежал около двухсот метров и уперся в скальную гряду. Шестиметровой отвесной стеной она перегородила путь к отступлению. Одно «крыло» уходило, насколько видит глаз, на берег, другое – в озеро. Бежать к лесу? Нельзя. Там – смерть… К озеру?

Иван бросил взгляд на озеро, на синюю воду с белыми пятнами льдин. Отделенный от берега широким проливом, лежал на воде небольшой островок – груда камней и низкая сосенка. До него было около двухсот метров ледяной ладожской воды. Иван принял решение и вошел в воду… Она обожгла ноги. Он вошел по грудь, вода перехватила дыхание. Иван стиснул зубы и поплыл.

Охотник с интересом смотрел на плывущего оленя. Думал: на сколько же тебя хватит? Температура воды около нуля. По Цельсию, разумеется… В ней еще льдины плавают! В такой воде человек может находиться три-четыре минуты. Максимум. Потом наступает переохлаждение. И – неизбежно – смерть. Охотник присел на камень и стал наблюдать за оленем. Было очевидно, что олень плывет к островку. Охотник заключил сам с собой пари, что не доплывет…

Тысячи ледяных игл впивались в тело. Доставали до костей. Иван плыл. Спустя минуту он уже почти ничего не чувствовал и даже не слышал шамана. Плыл. Намокшая одежда сковывала движения и тянула вниз. Спустя две минуты он не понимал, работает еще сердце или уже остановилось. Он плыл, он отталкивал мелкие льдины, стремился к островку – нагромождению каменных глыб, выступающих из воды. Он рвался изо всех сил, но спасительный островок почти не приближался. Мокрая одежда тянула вниз. Он понял, что не доплывет… Осознал это вдруг – четко и даже как-то равнодушно. Подумал о себе как о постороннем: не доплыть. Ему не доплыть… Осталось каких-то пятьдесят метров, но ему не доплыть. Вдруг стало тепло. Захотелось лечь на спину и закрыть глаза. И лежать в этой ласковой воде… под этим ласковым дождем… Он приказал себе: плыви. Плыви, сволочь. Плыви, слабак… И он плыл дальше.

…Он уже глотал воду, когда уткнулся лицом в камень. Он ухватился за мокрый и скользкий гранит и вытащил, выбросил себя из воды, лег на камни.

Охотник на берегу удивленно покачал головой: доплыл… Ай да олень! Но все равно долго не проживет – без теплой сухой одежды он обречен. Охотник представил себя на месте оленя, и его аж передернуло… Охотник покачал головой, поднялся и пошел прочь… Прощай, олень.

Иван лег на камни. В первый момент они показались теплыми… Сил не было вовсе. И мыслей. Сил не было даже на то, чтобы оглянуться, бросить взгляд на берег.

Он не знал, сколько пролежал без движения. Может быть, три минуты, может – тридцать. Он приказал себе: вставай…

– Зачем?

– Вставай, иначе погибнешь…

С каким-то равнодушием он подумал: вставай не вставай, все равно погибнешь.

Превозмогая себя, Иван поднялся, снял рюкзак… Вдруг вспомнил, что в рюкзаке есть спирт. Негнущимися пальцами расстегнул клапан, вытащил бутылку. Сделал глоток, и его сразу вырвало смесью ладожской воды, печенья и спирта… Он приказал себе: пей! – и стал глотать спирт. Его колотило. Он стискивал зубами пластиковое горлышко, заталкивал в себя спирт, не ощущая ни крепости, ни отвратительного вкуса… Через пару минут (показалось, через час) он почувствовал идущее изнутри тепло. Через пять появилась способность соображать. Он хорошо понимал, что это тепло обманчиво. Нужен огонь. Непременно нужен огонь. Нужно снять с себя мокрое и развести огонь.

Он стащил с себя мокрую одежду, стал собирать плавник. Его было мало, но все же Иван собрал кучу разнокалиберных дровишек.

Сырой плавник не хотел загораться. Иван плеснул на него спиртом и все-таки запалил костерок. Огонь охватил дрова синеватыми щупальцами. Иван вытянул над огнем руки… Подумал: смешно, наверно, выглядит со стороны: голый мужик у костра на груде камней посреди Ладожского озера… Р-р-робинзон, бля!

Подумал – и пьяновато рассмеялся.

* * *

Катер шел в километре от берега, слегка покачивался на длинной волне. Черный, без ходовых огней, он был практически невидим. На штурвале стоял Ворон.

– Костер на берегу! – сказал вдруг Братишка.

– Где? – спросил Ворон.

– Думаю, что как раз там, где нам и надо, – аккурат, где сельга[14] в залив выходит, – ответил Братишка.

Ворон стал всматриваться, но ничего не увидел:

– Да где? Нет там ни хрена.

– Чуть левее смотрите – там остров.

– Верно, – отозвался Ворон, – теперь вижу – костер. – И одобрительно добавил: – Глазастый… А принеси-ка, Саша, бинокль.

Братишка нырнул в рубку и вернулся с биноклем, поднес его к глазам, покрутил колесико настройки. Спустя полминуты удивленно произнес:

– Да он там у костра… голый.

– Кто голый? – спросил Ворон.

– А черт тут разберешь… Похоже, Сайгон это.

– А Носик?

– А Носика не видать.

– Во дают, – буркнул Ворон. – Чего их на остров занесло? И где, интересно, курносый?

Ворон переложил штурвал вправо, катер послушно изменил курс, двинулся к острову. Ситуация Ворону не нравилась.

Костер разгорелся, начал давать реальное тепло. Иван впитывал его каждой клеточкой тела. Он пребывал в эйфории от выпитого спирта, своего спасения и – главное – от костра. Он наслаждался теплом и не отдавал себе отчет, что положение у него дрянь, – ров на этом острове практически нет. Их не хватит даже на то, чтобы высушить одежду. Еды у него тоже нет – не считать же едой одну-единственную шоколадку. Да и спирту осталось всего на несколько глотков.

Шли на запасном двигателе, на самых малых. Пятисильный «меркюри» работал почти бесшумно, шепотом. Когда подошли метров на триста, Ворон и вовсе заглушил двигатель. В полной тишине катер продолжал двигаться по инерции.

– Это не Сайгон, – произнес Братишка, опуская бинокль.

– Носик, что ли?

– Нет. Не Носик это.

– А кто?

– Не знаю. Мужик голый.

– Дай-ка бинокль, – Ворон протянул руку, Братишка вложил в нее бинокль. Ворон покрутил барабанчик настройки, всмотрелся и тихо чертыхнулся.

– Что будем делать? – спросил Братишка.

– Думать.

Иван не догадывался, что из сгустившихся сумерек за ним наблюдают две пары глаз. Он сидел, привалившись спиной к камню, и смотрел на огонь. Это было очень приятно – смотреть на огонь. Иван был уверен, что нет на свете ничего приятнее, чем смотреть на огонь и впитывать его тепло. Особенно если спина твоя надежно защищена каменной глыбой… А потом он услышал звук лодочного мотора и механически отметил: звук мотора. Лодка плывет… Он просто отметил этот факт и тут же забыл про него – плывет лодка и пусть себе плывет. Но спустя минуту звук приблизился, и он осознал, что лодка плывет к острову.

Обитый стальной полосой форштевень катера стукнулся о камень, с бака спрыгнул крепкий молодой мужчина в штормовке. Второй – постарше, остался стоять у штурвала.

– Господину Робинзону привет, – довольно развязно произнес пришелец.

– Здравствуйте, – ответил Иван. Он стоял у костра. Из одежды на нем была рубаха, повязанная вокруг пояса. В левой руке за спиной Иван сжимал свой пистолет. Впрочем, он не был уверен, что «дерринджер» сможет стрелять после того как побывал в воде.

Человек, который стоял за штурвалом, кивнул головой.

Иван прислушивался к себе, но шаман молчал.

– Проблемы? – спросил молодой.

– Есть маленько, – отозвался Иван.

– Маленько? – скептически спросил молодой. – Ну, если это называется «маленько», то я, в натуре, папа римский.

На это нужно было что-то отвечать. Иван улыбнулся через силу, сказал:

– Да я того… рыбачил. Приплыл сюда, на островок. А лодку не привязал… унесло ветром. Пытался догнать… вплавь… но не смог. Ветер был сильный, – Иван говорил и сам понимал, что звучит все это как-то неубедительно. Молодой, однако, внимательно слушал и даже кивал. Иван закончил свой рассказ вопросом – На берег перевезете?

– На берег-то? – Молодой обернулся к тому, что стоял на штурвале. – Перевезем Робинзона на берег, Василь Иваныч?

В действительности Ворона звали Алексеем Васильевичем, но, во-первых, использовать настоящее имя при посторонних было нежелательно, а во-вторых, настоящего имени-отчества Ворона Братишка не знал.

– Чего ж не перевезти? – отозвался Ворон. – Перевезем. – И – Ивану: – А вы что же – один здесь?

– Один.

– Одного-то без проблем перевезем.

– Вот спасибо… Я сейчас соберусь.

Иван быстро собрал одежду, подхватил рюкзак. Возбужденный, нетрезвый, он не замечал, что на него смотрят тяжело, с недоверием… Он залез на борт катера, прошел по палубе вдоль рубки, спрыгнул в кокпит и поставил рюкзак на банку.

– Спасибо, – сказал Иван. Он протянул руку, представился: – Меня зовут Иван.

Молодой оттолкнул катер, запрыгнул на нос. Катер закачался.

– Очень приятно, – ответил Ворон. – Василий Иваныч. – Он пожал протянутую руку и добавил: – Вы в рубку забирайтесь. Будем вас горячим чаем поить.

Молодой распахнул низенькую дверь, Иван, пригнувшись, скользнул внутрь рубки. Неярко светил аккумуляторный фонарь, освещал более чем скромный интерьер: два узких дивана буквой «Г», откидной столик, полка. Иван сел на диван. За дверью рубки негромко затарахтел мотор, катер начал разворачиваться. Вслед за Иваном вошел «Василий Иваныч» – Ворон. Сказал:

– Сейчас напоим вас горячим чаем. А то захвораете.

– Спасибо… мне бы какую одежонку.

– Вот с этим проблема. Тут, знаете ли, не бутик, – доброжелательно улыбнувшись, сказал Ворон. – Но кое-что найдем.

Он поднял крышку дивана-рундука, подал Ивану серое байковое одеяло. Иван завернулся в него. Одеяло кололось, но это было даже приятно. Откуда-то появился термос и металлическая кружка. Ворон налил в кружку темный горячий чай, по рубке распространился ароматный запах.

Иван посмотрел в маленький, размером с тарелку, иллюминатор, спросил:

– Куда мы сейчас плывем?

– А вам куда надо?

– Мне? Мне бы в Сортавалу… Можно в Сортавалу? Я заплачу.

– В Сортавалу-то? Можно. Чего ж нельзя? Вы пейте чай, пейте.

– Спасибо, – Иван взял кружку в руки. В рубку вошел и присел на краешек дивана молодой. Ворон спросил: – Так что с вами случилось?

Иван сделал глоток. Чай был крепкий и почти несладкий.

– Я рыбачил… Приплыл с берега на этот островок. А лодку унесло ветром. Ветер сильный был.

– Понятно, – кивнул головой Ворон. – Когда это было?

– Час назад… Или два.

– Ага, понятно, – Ворон снова кивнул головой. Потом сказал: – Давай, Петруха.

Братишка белозубо улыбнулся Ивану и ударил его в солнечное сплетение. Иван поперхнулся горячим чаем, потемнело в глазах. Братишка ударил ребром ладони по шее, и Иван потерял сознание.

– Свяжи его, Саша, – сказал Ворон. – И давай-ка тщательно посмотрим его шмотки – нет ли там какого сюрприза?

Иван открыл глаза. Тарахтел двигатель, катер слегка покачивался на волне. Иван лежал на полу рубки, а на диване сидел тот мужчина, что постарше. Молодого не было. Видимо, стоял на штурвале.

Иван попытался сесть и понял, что руки связаны за спиной.

– Ну как самочувствие, господин Робинзон? Самочувствие было хуже некуда – Ивана мутило.

Болело, кажется, все тело.

– Вы что же делаете? – буркнул Иван.

Ворон не ответил. А напротив, задал встречный вопрос:

– Откуда ты взялся, герой?

– Я говорил: на рыбалку приехал… Лодку унесло ветром.

– Не было! – сказал, глядя в глаза Ивану, Ворон. – Не было сегодня сильного ветра. Но даже если был, то был юго-восточный. Знаешь, что это значит?

– Что?

– А то, что унесенную ветром лодку непременно прибило бы к берегу. Мы осмотрели залив – нет там никакой лодки.

Несколько секунд Иван молчал. Потом спросил:

– И что?

– А то, что ты темнишь… А мы не очень любим тех, кто нам врет. И уж тем более не верим им.

– Да кто вы такие? Кто дал вам право людей вязать?

– Что касается права: право нам никто не давал – мы сами взяли. А кто мы такие, ты, я думаю, знаешь… Потому что кажется мне, что ты, дружок, не случайно здесь нарисовался.

Иван все-таки сел, прислонился к стене. Сразу увидел: на диване разложены его вещи. Отдельно на столике – документы, деньги, «дерринджер».

– Ну, – произнес Ворон. Его голос и интонации изменились. В них появилась скрытая угроза. – Сам расскажешь, или тебе помочь?

– Что рассказывать-то?

– Кто ты такой и как оказался здесь… Лысый прислал?

– Я не знаю никакого лысого.

– А мне говорили, что полковник Лысенко лично встречается с агентами, которые идут на внедрение.

Иван молчал.

– Молчишь, дружок? – голос Ворона вновь изменился. Теперь он просто источал угрозу. – Ты же отлично понимаешь, что мы запросто тебя разговорим. А может, просто выбросить тебя за борт? Ночь, до берега три километра. Никто не увидит, никто ничего не узнает. И даже труп твой никто никогда не найдет… Родные есть?

– Нет, – выдавил Иван.

– Это мы легко проверим… Ну, будешь отвечать?

– Я вам все сказал.

Не вставая с места, Ворон выбросил вперед ногу, ударил Ивана в живот. Ни закрыться, ни увернуться Иван не мог. Он скорчился от боли. Ворон распахнул дверцу и позвал:

– Саша.

В каюту заглянул молодой.

– Молчит, – сказал Ворон. – Не хочу я с ним возиться, время тратить… Давай-ка зафиксируй штурвал и помоги мне. Выбросим его за борт.

Братишка все понял. Он оскалился, произнес:

– От це дило!

Иван уже плохо соображал, понимал только, что его спасители обернулись врагами и сейчас его выбросят за борт. Он зарычал, бросился вперед, целя головой в живот Ворону. Ворон выставил колено. Иван налетел на колено, как на бревно. Толчком ладони Ворон отправил его назад. Братишка покачал головой, произнес: вот чума! – и пролез внутрь. Он протянул руку, чтобы схватить Ивана за плечо – Иван впился в руку зубами. Братишка вскрикнул, матерно выругался и ударил Ивана под ребра… С другой стороны добавил Ворон.

Подхватив под мышки, матерясь, Братишка вытащил Ивана в кокпит. Следом из каюты выбрался Ворон. Было темно, над водой стелился туман, катер заметно покачивался с борта на борт.

– Руку мне прокусил! – громко пожаловался Братишка.

– Ничего, до свадьбы заживет, – ответил Ворон.

Вдвоем Братишка и Ворон подняли слабо сопротивляющегося Ивана на ноги, подтащили к борту. Положили животом на планшир, схватили за связанные руки, за ноги, приподняли и перекинули через борт. Прямо перед глазами Ивана оказалась черная вода. Она быстро бежала вдоль борта, пенилась.

– Даю, сука, последний шанс! – прокричал Ворон над головой. – Колись, тварь: кто послал? Кто дал задание? Какое? Ну!

Иван молчал. Его окунули в воду. Непроизвольно он закричал. Рот мгновенно наполнился водой, а душа – ужасом.

Через три секунды его выдернули из-под воды. Братишка закричал прямо в ухо:

– Сука! Тварь! Быстро колись: какое задание тебе дали?

– Ни… ка… кого, – с трудом выдавил Иван. – Я из города сбежа… Его снова окунули в воду. На этот раз держали дольше… а может быть, ему так показалось. Его вынимали из воды, выкрикивали в ухо вопросы и снова окунали. Он почти потерял сознание, когда Ворон сказал:

– Ну, ладно, хватит. Придем на базу, будем решать, что с ним делать. – После паузы добавил: – С характером мужик-то.

Братишка отозвался:

– Он мне руку чуть не отгрыз, падла!

– Возьми в каюте аптечку.

Ивана вновь поместили в каюту и даже помогли закутаться в одеяло. Ворон собственноручно напоил его чаем. Руки, однако, не освободил.

Голый, избитый и обессилевший, Иван сидел на полу в углу крошечной каюты и плыл в неизвестность.

* * *

Спустя час катер подошел к острову. Обогнул его против часовой стрелки и встал напротив входа в бухту. Ворон посигналил фонариком. Из глубины бухты посигналили в ответ. В полной темноте, «на ощупь», катер осторожно вошел в бухту. Она имела форму подковы. Поросшие лесом концы подковы были высокими, скалистыми, а середина – низкой, галечной. К деревянному причалу, стоявшему на мощных бревнах, приткнулся гидроцикл. Наверху светилось окно.

Как только катер пришвартовался, мужской голос с берега окликнул:

– Кого черт принес?

Братишка ответил:

– Последний романтик Братишка и сопровождающие его лица… Принес не черт, а как раз наоборот – ангел трепетный.

Из темноты появился человек. Он был одет в камуфляж, под рукой стволом вниз нес короткий автомат с диском.

Братишка выпрыгнул на доски причала, закрепил на столбе носовой конец, потом кормовой. Тем временем из катера выбрался Ворон. Он подхватил рюкзак и связанную в узел одежду Ивана. Бросил Братишке: присмотри тут, – поскрипывая досками, пошел на берег, а Братишка остался. К нему подошел человек с автоматом – это был ППШ с обрезанным прикладом, присел на борт и спросил сигарету. Закурили.

– Не встретили?

– Нет, – скупо ответил Братишка.

– Понятно. А с рукой чего?

Вспыхивали огоньки сигарет, дым растворялся в воздухе бестелесными фантомами. Братишка отбросил щелчком сигарету. Он упала в воду и погасла. Братишка покосился на свою перевязанную руку и повернул голову к собеседнику:

– Ты, Плохиш, не много ли вопросов задаешь?

– Да я…

– А мне кажется – много… Был у нас тут один такой любознательный. Тоже все вопросы задавал. Ему раз объяснили, другой, а он не унимается. А потом знаешь, что с ним случилось?

– Ну?

– Хомут гну… Старшой приказал поставить его на якорь.

– На якорь? А это как?

– А это просто. К ноге привязали железяку и столкнули со скалы… Таков обычай нашего племени.

Плохиш выплюнул сигарету под ноги, поднялся и растер ее подошвой.

– Да ладно, – сказал он. – Я же просто спросил.

– Все, что тебе нужно знать, тебе скажут… Понял?

– Понял, – буркнул Плохиш и пошел к берегу. Братишка проводил его взглядом. Потом перевел глаза на строения на берегу, на освещенное окно.

Полковник и Седой сидели за столом, разглядывали документы Ивана и слушали Ворона:

– В общем, в точку встречи Сайгон и Носик не пришли. Это не есть здорово, но еще не караул. Крайний срок для них – завтра, шесть ноль-ноль… Настораживает вот что: этого деятеля, – Ворон кивнул на документы, – мы нашли на островке в двухстах метрах от точки рандеву. Он был голый. Одежда – мокрая. Переправлялся, похоже, вплавь. Врет, что рыбак, что приплыл на лодке. А лодку, дескать, унесло ветром.

– А могло унести? – спросил Полковник.

– Маловероятно, – сказал Ворон. – Весь день дул юго-восточный ветер… Мы наблюдали за ним почти час. Он нас не видел. Одновременно мы контролировали берег, но никого не засекли. Мы подошли, сняли его. Он был нетрезв и возбужден. К этому антуражу следует добавить рюкзачок, стрелой пробитый. Как говорится, картина маслом… Сначала просил доставить его на берег, потом попросил отвезти в Сортавалу.

Предлагал деньги… Я принял решение провести экспресс-допрос.

– И? – спросил Седой.

– Результат не получен.

– Как он держался? – спросил Седой.

– Хорошо держался… Братишке руку прокусил едва не до кости.

– Он понял, к кому попал? – спросил Полковник.

– Похоже, нет, – ответил Ворон. – У меня сложилось впечатление, что нет.

Полковник задумчиво повертел в руках стрелу, извлеченную из рюкзака.

– А по поводу вот этой штуки что говорит?

– Не спрашивали, – сказал Ворон. – Но можно предположить, что в наших краях снова объявился Охотник… Если же он агент «гестапо», то это, скорее всего, маскировка.

– Странная маскировка, – сказал Седой. – Не находите?

Ворон пожал плечами. А Полковник спросил:

– Маяков на нем, разумеется, не обнаружили?

Ворон сказал:

– Нет. Проверили качественно, прощупали швы на одежде и рюкзаке, распотрошили обувь, вскрыли часы и фонарик… нет ничего.

Полковник произнес:

– Странно все это… А вы сами что думаете?

– Думаю, что к нам он попал случайно.

– Обоснуйте.

– Не похож он на агента.

Седой хмыкнул и сказал:

– А Училка? Училка – скромная учительница литературы – была похожа на внедренного агента?

– Нет, не была похожа.

– А она сдала три группы – восемь человек.

Ворон ответил:

– И все равно: на операцию по внедрению это не похоже.

Полковник спросил:

– Почему?

– Потому, что в обстоятельствах, при которых объявился наш робинзон, действительно слишком много странного. Если бы это была разработка «гестапо», то, полагаю, они сумели бы предложить иную, более правдоподобную легенду.

Полковник сказал:

– По-всякому бывает. Меня учили, что иной раз нелепость ситуации может оказаться весьма убедительной. Потому что любой здравомыслящий человек именно так и будет рассуждать: это слишком непохоже на операцию противника – профессионалы, дескать, так не работают.

Ворон пожал плечами:

– Совершенно точно я могу сказать только одно: он не рыбак.

– Почему?

– Потому что его одежда, обувь и прочая «экипировка» совершенно не соответствуют рыбалке.

– Но если не рыбак, то кто он? – спросил Полковник. Ни Седой, ни Ворон не ответили. Полковник сказал: – Ладно, сам хочу на него посмотреть.

Ивану было жарко, очень жарко. Сердце колотилось о грудную клетку, рвалось вон. От внутреннего жара запеклись губы, кожа сделалась шершавой.

Скрипнула дверь каюты. Внутрь, пригнувшись, скользнул мужчина, направил в лицо фонарь. У Ивана не было сил заслониться от света. Он просто прикрыл веки. Мужчина сел напротив, несколько секунд рассматривал Ивана, потом показал медаль и спросил:

– Это ваша?

Иван не мог рассмотреть, что же такое ему показывают. Ответил:

– Нет… не мое.

– Откуда у вас медаль? – повторил вопрос незнакомец.

– Оттуда.

– Не хотите отвечать?

Иван промолчал. Полковник вышел из каюты, бросил Седому:

– Доктор ваш когда будет?

– Он здесь.

– Это хорошо… Организуйте «химию».

– Понял, – ответил Седой. – Сделаем.

В каюту вошел мужчина с дипломатом в руках. Глядя на Ивана, спросил:

– Это и есть наш пациент?

Седой кивнул.

– Это он Братишке руку прокусил?

Ворон буркнул:

– Да.

Мужчина присел рядом с Иваном, посмотрел внимательно и спросил:

– Как вы себя чувствуете?

Иван не ответил. Мужчина положил на стол свой дипломат, присел рядом с Иваном, пощупал пульс, потом дотронулся до лба Ивана. Сказал:

– Э-э, дорогие мои… нельзя сейчас с ним работать.

– Это почему? – недовольно произнес Ворон.

– Он болен. Температура у него не ниже тридцати восьми, пульс сумасшедший. От нашего зелья он запросто может того… окочуриться.

– Еще бы, – произнес Ворон. – Он «купался» в Ладоге. А вода-то ледяная.

– Понятно, – сказал Доктор. – По идее, его надо в больницу.

Седой ответил:

– Док, вы же понимаете…

– Понимаю.

Ворон спросил:

– Сколько времени вам нужно, чтобы поставить его на ноги?

– Неделя. Как минимум три-четыре дня. Иначе мы его убьем. Риск, во всяком случае, велик… А у вас срочно?

Седой задумчиво произнес:

– Черт его знает… Знать бы, кто он такой!

Доктор еще раз внимательно посмотрел на Ивана, потом на Седого и Ворона. Сказал:

– Можно вас на минутку?

Втроем Доктор, Седой и Ворон вышли из каюты. Ворон плотно прикрыл дверь.

– Что вы хотели сказать, док? – спросил Седой.

– Тут вот какое дело… если я правильно понял, вам нужно выяснить, кто этот человек. Так?

– Ну, в общем, так.

Доктор потер щетину на щеке и сказал:

– Я не знаю, кто этот человек, но лицо его мне знакомо… Я его где-то видел.

Седой и Ворон быстро переглянулись:

– А где вы его видели, Док?

– Не знаю… не могу сообразить.

– Твою мать! – сказал Ворон.

– Постарайтесь вспомнить, – сказал Седой.

Доктор сел на борт. Было очень тихо. Седой и Ворон молчали. Доктор сосредоточенно тер щетину.

– Нет, – признес он после долгой паузы, – нет, не могу сообразить.

– Хорошо. Попытайтесь вспомнить, когда вы его видели.

– У меня такое впечатление, что недавно.

Ворон снова выругался, а Седой сказал:

– Плохо.

Доктор спросил:

– Что, так серьезно?

– Хотел бы я сам это знать… Поскольку вам все равно придется присутствовать на допросе, объясню: ситуация такая: три дня назад двое наших отправились в учебный рейд по тылам. Вы их обоих знаете – Сайгон и Носик. – Доктор кивнул. – По плану мы должны были подобрать их сегодня утром, но утром они на «точку» не вышли. Ну ничего, обычное дело – не успели или сбились с маршрута. Бывает… Не вышли они и вечером. Зато на точке оказался вот этот господин. Что само по себе вызывает вопросы…

– Понимаю, – кивнул Доктор.

Ворон сказал:

– Это можно было бы списать на случайность, на совпадение… Но теперь выясняется, что вы его где-то видели. Недавно. Тоже совпадение? – Доктор пожал плечами, а Ворон сказал: – Я очень не люблю, когда совпадения нанизываются одно на другое.

Ворон замолчал. Он мог бы добавить, что два этих совпадения произошли в тот самый момент, когда на базе находится Полковник… но, разумеется, не сказал – о том, что на базе Полковник, знали четверо. Доктору знать об этом необязательно. «Кобра» охотилась за Полковником давно, за его голову обещали сто тысяч евро.

Седой сказал Ворону:

– Иди, займись подготовкой к эвакуации.

Доктор спросил:

– Мы что же – эвакуируемся?

– Мы – нет, – отрезал Седой. Он говорил об эвакуации Полковника. Ворон хорошо его понял, кивнул и ушел. Доктору Седой сказал: – А вы, Доктор, приготовьтесь к «химии».

– Вы все-таки хотите допросить его?

– Теперь у меня нет выбора, – ответил Седой.

– Мы его убьем.

– Повторяю: теперь, после того как масса всякого рода «совпадений» стала критической, у нас не осталось выбора, Доктор. Главное, чтобы он успел ответить на наши вопросы… Получится?

– Скорее всего, да.

– Тогда готовьтесь.

– Поднять его наверх?

– Да. Организуйте, пожалуйста, Доктор, но без меня не начинайте… Я подойду минут через десять—пятнадцать.

В пустом помещении без окон – старом финском каземате – Доктор повесил на крюк аккумуляторную «летучую мышь», принес три стула и свой дипломат.

Потом Доктор с Братишкой перенесли Ивана на берег. Несли на старом панцирном матрасе. Иван дышал тяжело, никакого интереса к своей участи не проявлял. Его посадили на стул, притянули ремнем к спинке. Ремень, стягивающий руки, сняли, но надели наручники. На ногу тоже надели наручник с цепью. На другом конце цепи был полуметровый кусок рельса. Братишка спросил, нужен ли он еще. Доктор ответил: нет, – и Братишка ушел, а Доктор достал из дипломата шприц и ампулу десятипроцентного раствора тиопенталнатрия, зарядил шприц. Осталось дождаться Седого и приступать. Доктор вытащил из кармана пачку сигарет и закурил. Мертвенным, неживым светом заливала помещение «летучая мышь», освещала бетонные стены со следами опалубки. Шумно дышал пленный. Доктор сидел, курил, думал: вот ведь хрень какая! Мог ли когда-нибудь – десять, пять, да хотя бы два года назад… мог ли я представить себе, что буду сидеть в старом финском форте на острове в Ладожском озере и хладнокровно готовиться к умерщвлению человека? Не мог. Потому что – бред. Потому что так не бывает. Потому что невозможно. Но оказалось – бывает. Оказалось – возможно… Доктор, бывший хирург из районной больницы, сидел и курил, стряхивал пепел под ноги и смотрел на человека, которого он скоро должен будет умертвить.

Седой подошел к двери и постучал. Открыл Зоран. Он был бос, в джинсах и легком бронежилете, надетом на голое тело. Под мышками Зорана висели два пистолета. Седой подумал вдруг, что никогда не видел, чтобы Зоран улыбался.

Зоран ничего не спросил, заглянул к Полковнику, сказал: Седой, – и пропустил Седого. Седой вошел в каморку, которую занимал Полковник. Полковник сложил в стопку какие-то бумаги, предложил:

– Присаживайся, Игорь Дмитриевич.

– Благодарю, – Седой присел на табурет.

– Что – уже допросили Робинзона?

– Нет, – ответил Седой. – Но ситуация складывается не очень хорошая.

– Слушаю.

Седой быстро и точно обрисовал ситуацию. Завершил словами:

– Думаю, вам следует немедля покинуть остров.

После недолгого размышления Полковник согласился:

– Да, надо уходить. Катер готов?

– Через пару минут будут готовы оба катера и гидроцикл.

– Это еще зачем?

– Выпустим в качестве ложных целей.

– Толково, – одобрил Полковник и повернулся к Зорану: – Собираемся.

Седой проводил Полковника и поднялся в каземат.

Внутри было темно, и только в дальнем конце из-под стальной двери пробивалась полоска света. Подсвечивая себе фонариком, Седой шагал, и его шаги отдавались гулким эхом. Он подошел к двери, стукнул в нее кулаком. Дверь распахнулась. На пороге стоял Доктор.

– Вспомнил! – произнес Доктор возбужденно. – Я вспомнил.

– Что? – спросил Седой.

– Я вспомнил, где я его видел.

– И где же?

– В телевизоре… Вчера в телевизоре.

– Ну-ка, ну-ка, – произнес Седой. – Расскажите по порядку, Доктор.

– Вчера я ездил в Сортавалу. Ну, вы знаете зачем. – Седой кивнул. – Там зашел пообедать в кафешку. А в кафешке телевизор. Так вот – этого героя показывали в новостях. Сказали: террорист, убил эстонского эсэсмана на рынке. За него объявлено вознаграждение в размере десяти тысяч евро.

Седой выругался.

– В чем дело? – спросил Доктор.

– Извините, – ответил Седой.

В каземат вошел Ворон. Седой взял его под руку, отвел в сторону, пересказал слова Доктора.

Ворон тоже выругался и сказал:

– Да, пожалуй, прав Полковник – это операция внедрения.

– А может, как раз наоборот? – возразил Седой.

Доктор за спиной спросил:

– Ну что – начинаем?

Седой резко обернулся:

– Отбой, док…Теперь этот камрад нужен нам живым.

Доктор посмотрел на «камрада» – в свете китайской лампы лицо Ивана выглядело совершенно безжизненным… Впрочем, подумал Доктор, мы тоже выглядим не лучше.

На исходе ночи Ворон и Братишка вновь отправились на встречу с исчезнувшей двойкой. На точку вышли в заданное время. Около получаса дрейфовали неподалеку от берега. А потом глазастый Братишка обратил внимание на ворон, которые кружатся над лесом. Подошли. На разведку пошел Ворон. Спустя час вернулся, принес страшную весть: оба – Сайгон и Носик – убиты.

Иван бредил. В бреду разговаривал с отцом, с Лизой, Германом Петровичем… Он видел Жильца. И Терминатора. И Борю-в-Авторитете. Видел трехлепестковый наконечник стрелы, пробивший рюкзак… И черную, с пеной, воду, бегущую вдоль борта катера – воду, в которой его топили… Много чего видел он в горячечном своем бреду.

Рядом с Иваном почти постоянно кто-то находился – Братишка либо Плохиш, часто заходил Доктор. Двое суток Иван балансировал между жизнью и смертью, на третьи произошел перелом. Иван открыл глаза и увидел над собой серый бетонный потолок. Он смотрел на потолок и узнавал все пятна и трещинки на нем. Он не понимал, откуда это узнавание. Такое, подумал он, бывает во сне. Когда, например, тебе снится, что ты идешь по незнакомому городу, но все узнаёшь и всегда точно знаешь, что увидишь за следующим поворотом… Иван повернул голову налево. На ржавеньком крюке, торчавшем из стены, висел аккумуляторный фонарь с матовой лампой. Больше не было ничего. Он повернул голову направо и встретился взглядом с мужчиной. И этот мужчина тоже был знаком Ивану, но почему-то Иван не мог вспомнить, как его зовут.

Мужчина улыбнулся и произнес:

– Как вы себя чувствуете, Иван Сергеевич?

– Спасибо.

– А морсу хотите клюквенного?

– Хочу.

Доктор напоил Ивана морсом. Спустя пять минут Иван снова спал.

Он проснулся под вечер… В глухом помещении без окон определить время суток невозможно, но он понял, что вечер… В боксе никого не было. Светила лампа. Под лампой стояли два стула, на одном из них лежала раскрытая книга. Негромко гудела походная печка, с самодельной стойки свисала капельница. Иван сел на старой железной кровати. Кровать заскрипела. Он осторожно опустил ноги на бетонный пол. Пол был холодный. Иван взял в руки книгу. Шарль де Костер. «Легенда об Уленшпигеле». Иван встал на ноги и пошел к двери. Почему-то он был уверен, что дверь заперта. Так и оказалось. Иван вернулся на кровать.

Прозвучали шаги, лязгнул засов, в бокс к Ивану вошли двое мужчин, сели на стулья у кровати. Он не сразу их узнал. Сначала только вспомнил, что видел обоих и что с одним связаны какие-то неприятные – крайне неприятные – воспоминания.

– Здравствуйте, Иван Сергеевич, – сказал первый, седой и в очках.

И второй сказал: здравствуйте.

Иван услышал его голос и вспомнил, что это он топил его за бортом катера.

Иван буркнул:

– Здорово.

Второй – Иван вспомнил, что его зовут Василий Иванович, усмехнулся:

– Да ты не бычься, старший лейтенант. Так уж вышло.

– Как?

– А так. Ты оказался не в том месте не в то время.

– Времена не выбирают, – сказал Иван.

Седой сверкнул очками и произнес:

– В них живут… и умирают.[15]

Помолчали. Потом Седой сказал:

– Вы, как я понимаю, на нас некоторым образом сердиты… Это понятно. Но не совсем справедливо.

– Несправедливо?

– Не совсем… Ведь если бы вы сразу сказали, что на вас охотится «Кобра»…

– А с чего вы взяли, что на меня охотится «Кобра»?

– Ну-у… Вы, Иван Сергеич, за дураков нас держите?

– Нет.

– Тогда тем более странно, – сказал Седой. Он не стал говорить, что Ивана «раскрыли» практически случайно.

А Ворон произнес:

– Мы знаем, кто ты такой.

Последние слова можно было трактовать как угодно. Ворон пристально смотрел в глаза Ивана – хотел увидеть реакцию. Иван криво ухмыльнулся. Седой сказал:

– Сейчас мы проводим проверку.

– Проверку? – спросил Иван.

– Проверку обстоятельств, которые привели вас сюда. Не стану утверждать, что наши оперативные возможности очень велики, но… В общем, скажу так: на Северо-Западе есть немало людей, которые нам помогают.

Седой говорил правду. После обнаружения трупов Сайгона и Носика, по инициативе Седого, Полковник принял решение о глубокой оперативной проверке Ивана. Проверка проходила по нескольким направлениям, но положительный результат был получен только в одном месте – на Желтом рынке в Санкт-Петербурге.

Седой сказал:

– Мы провели проверку. Пока – предварительную… С положительным для вас, Иван Сергеевич, результатом.

Ворон вытащил из кармана сигареты, предложил Ивану. Ивану очень хотелось курить, но он отказался. Ворон пожал плечами, щелкнул зажигалкой и закурил. Иван спросил:

– А если бы результат был отрицательный?

– Это было бы очень плохо, – очень серьезно произнес Седой. После паузы добавил – Поймите, Иван Сергеич, мы вынуждены быть жесткими.

– А «мы» – это кто? – спросил Иван.

– А ты до сих пор не понял? – вопросом ответил Ворон. Иван, разумеется, уже догадался.

– «Александр Невский»? – спросил он. – Или «Гёзы»?

Седой сказал:

– Я отвечу на ваш вопрос так: сопротивление. Точка. Ру. Еще вопросы есть?

– Нет, – сказал Иван.

Под формальным предлогом (Доктор сказал: строгий постельный режим) Ивана по-прежнему держали в изоляции, в каземате. И, разумеется, допрашивали. Хотя, конечно, это называлось не допросом, а беседой.

Почти по-товарищески, под чаек с лимоном, Седой и Ворон работали с Иваном:

– Расскажите о себе, Иван Сергеич.

– Так что ж рассказать? Вы и так обо мне все уже знаете.

– Всего не знаем… Да и вообще – интересно, что человек сам о себе расскажет.

Иван попросил сигарету, закурил:

– Значит, так: родился в Ленинграде, в семьдесят восьмом. Мать – актриса, отец – инженер на Кировском… Окончил школу, поступил в Рязанское воздушно-десантное. Закончил в двухтысячном. Попросился в Чечню. ДШБ.[16] Старлей, командир взвода. Был ранен… награж ден. Тогда же чуть не загремел под трибунал. Уволился. А на гражданке… В общем, на гражданке чем только не занимался. Пробовал податься в бизнес – не мое. Полгода пахал телохранителем. Потом разбил «телу» рыло и ушел на вольные хлеба. Болтался, как в проруби говно. Женился. Развелся. Потом – Великая Березовая… Беспредел… Последний год пахал охранником в «Промгазе»… Все.

Иван сделал глоток чаю, спросил:

– Еще вопросы будут?

Вопросы, разумеется, были. Столько, что их задавали до вечера с перерывом на обед и ужин.

Номер части в Чечне? Кто был командиром батальона? А замом?

В каком подразделении «Промгаза» пахал? Кто рекомендовал?

Соседей своих по лестничной клетке знаешь? Назови поименно и опиши.

Что делал на рынке?

Почему ты убил эстонца? Почему вмешался?

А как же ты ушел с рынка, Иван Сергеич? Это же умудриться надо.

Что за человек Герман Петрович? Сын, говоришь, арестован? Проверим.

Адрес на Петроградской?

Иван назвал адрес. И сказал:

– У меня тоже есть вопрос.

Седой ответил:

– Слушаю.

– Я про Петровича… про Германа Петровича… Мне бы хотелось узнать: как он? Что он?.. Не арестован ли?

Седой и Ворон переглянулись. Седой сказал:

– Мы проверим.

Допрос продолжился.

А сосед, говоришь, стуканул в «гестапо»?

А где, говоришь, оставил «Ниву»? А набросай-ка, старший лейтенант, схемку. Наши люди посмотрят.

Где ты остановил поезд? А покажи-ка на карте.

Опиши этих мужиков, с которыми познакомился около Кузнечного. Как их звали, не помнишь?

В каком месте ты расстался с рыжим Валерой? Номер мотоцикла запомнил?

Как получилось, что ты остался жив после встречи с Охотником?

– Повезло, – пожал плечами Иван. – Он промазал.

– Три раза?

Иван пожал плечами.

– Странно… Странно это, Иван Сергеич.

– Что тут странного? Промазал. С каждым может случиться. Что он – не человек?

Седой потер подбородок, потом сказал:

– Он – не человек… Покажи, Василь Иваныч. Ворон кивнул, достал из кармана телефон. Раскрыл и включил. На дисплее появилось фото – мужчина, сидящий у дерева. Из груди мужчины торчали оперения двух стрел. Можно сказать, что он был просто прибит стрелами к стволу.

– Что это? – спросил Иван. По телу пробежал нехороший холодок.

– Ты смотри, смотри.

Ворон щелкал кнопочкой, менялись кадры. Когда он прощелкал всю «пленку», Седой сказал:

– Это наши товарищи. Сайгон и Носик. Они совершали пеший рейд по побережью… Их тела нашли неподалеку от того места, где мы сняли с острова тебя. Наши люди сначала увидели стайку орущих над деревьями ворон. Решили посмотреть… подошли. А там стая одичавших собак уже нацелилась позавтракать телами наших товарищей, отбитых, надо полагать, у этих самых ворон. Псов отогнали выстрелом из ракетницы, подошли – сидит Носик. Носик, блин, курносик… В нескольких метрах от него нашелся и Сайгон. Лицо уже успели поклевать.

Ворон сказал:

– Как видишь, они оба убиты из арбалета. Стрелы совершенно идентичны той, что ты принес в рюкзаке.

Отсюда вывод – их убил Охотник.

Иван спросил:

– Да кто же он такой?

– Убийца, – сказал Седой. – В этих краях объявился в прошлом году. В конце августа. В тот раз убил двоих охотничков из Петрозаводска. Собака с ними была. Так он и собаку… Второй раз он заявил о себе через месяц. Сразу пять трупов после себя оставил. В октябре опять труп. Потом – тихо. И уже решили, что – всё, ушел он из наших мест. А он опять появился.

Ворон сказал:

– Видно, зиму пережидал. Перезимовал – и на охоту. И стрелять, как видишь, не разучился. – Кивком головы Ворон указал на дисплей телефона. Там сидел прибитый болтами к дереву человек. – А в тебя, Иван Сергеич, он, как ты говоришь, стрелял трижды… но ты живой. Как же это получилось?

– Я не знаю… повезло. – Иван подумал: рассказать про шамана? Нельзя, не поверят или примут за сумасшедшего. – Повезло… просто повезло.

Проверка Ивана, которому Седой присвоил рабочий псевдоним Робинзон, продолжалась.

Братишка съездил в Петербург, нашел Иванову «Ниву». С машины был снят аккумулятор и, похоже, слит бензин, но стояла она точно там, где и обозначил ее Иван. Через своего человека в полиции Седой установил по номеру мотоцикла рыжего Валеру – того, что подвозил Ивана. С Валерой грамотно – под водочку и хорошую легенду – потолковали. Он полностью подтвердил рассказ Ивана. Так шаг за шагом подтверждалась легенда Робинзона.

А сам Иван быстро шел на поправку. Доктор удивлялся и докладывал Седому: железный организм… «Постельный режим» Ивану отменили, поселили в одной комнате с Доктором. В этой комнате было окно – узкое, похожее на амбразуру, чем она в действительности когда-то и являлась. Была полка с книгами и приемник. Иван справедливо предполагал, что Доктор приставлен к нему для контроля. Доктор держался нейтрально, называл Ивана «Робинзон» или «Робин», Иван Доктора – «Доктор».

Задумывался ли Иван о своем будущем? Конечно. Как всякий человек, он задумывался о своем будущем. Оно представлялось неопределенным. Иван отлично понимал, что находится на тайной базе Сопротивления, и никаких вопросов ни Доктору, ни Седому не задавал. Понимал: захотят что-то сказать – скажут… Он совершенно верно предположил, что его все еще проверяют. И какие выводы будут сделаны по результатам проверки – неизвестно. Он понимал, что по всем фактам своей биографии как нельзя лучше подходит для Сопротивления, и, возможно, в ближайшее время ему сделают предложение – «предложение, от которого нельзя отказаться». А возможно, они решат, что «казачок засланный», и придушат ночью без лишнего пафоса. Впрочем, могут расстрелять вполне пафосно и при свете дня: на острове они хозяева, бояться им некого.

Иван призадумался: а не покинуть ли это место скромно, по-английски? Понятно, что это не так-то просто. Но если включить соображалку, то, глядишь, что-нибудь и придумается. Иван стал прикидывать, что можно сделать. Это казалось тем более реально, что Доктор начал его «выгуливать». На прогулку он выводил Ивана с наступлением темноты. Иван полагал, что это делается для того, чтобы он поменьше видел и не пересекался с «коллегами». При этом один из «коллег» все время держался неподалеку. Демонстративно не выпускал автомат из рук. Постоянно крутилась рядом овчарка.

И все-таки Иван начал планировать побег… однако сложилось все по-другому.

Однажды вечером, когда Доктор с Иваном дышали воздухом, подошел Седой. Поздоровался, остановился. Дежурно поговорили о погоде, о потеплении. Потом Седой сказал Доктору:

– Мне бы, Доктор, перекинуться с товарищем Робинзоном парой слов.

Доктор отошел. Седой, глядя вслед Доктору, сказал:

– Может, присядем? – Он указал на грубую скамейку под кривой сосенкой. Присели.

– Иван Сергеич, – сказал Седой, – вы давеча спрашивали про Германа Петровича.

– Да… Вы с ним общались?

– Нет. Мы навели справки.

– Как он? – спросил Иван. – Он арестован?

– Нет, – сказал Седой.

– Ну слава богу.

– Он убит.

Несколько секунд Иван ошеломленно молчал, потом произнес:

– Как? Когда?

– В тот самый вечер. При штурме квартиры эстонскими эсэсманами. Он встретил их с оружием в руках. Убил офицера и одного из жильцов. Видимо, того, о котором вы говорили. Потом сам был застрелен… Вот так, Иван Сергеич.

Ивану хотелось закричать… На Седого… На Доктора… На овчарку… И на бойца с обрезом ППШ, что «гулял» поодаль… Вскочить и закричать зло, матерно. Он не вскочил. И не закричал. Он сжал кулак и стиснул зубы.

В этот момент в нем что-то переменилось.

* * *

На пятый день пребывания Ивана на острове Доктор куда-то уехал. Он сказал: меня не будет день-другой. Вы уж, Иван Сергеевич, воздержитесь от самостоятельных прогулок. Это означало: сиди в своей норе и носа не высовывай. Иван пожал плечами: воздержусь… И весь день пролежал на кровати, читал «Легенду об Уленшпигеле». Если Ивану нужно было в туалет, он стучал в стену. Тогда приходил Братишка. Он же приносил поесть. Бубнил при этом: вот ты мне чуть руку не отгрыз, а я тебя кормлю! Вот какой я человек золотой!

У Братишки были приблатненные манеры, но Иван заметил, что это манера поведения, а не внутренняя сущность.

Доктор вернулся в тот же день вечером. Был очень мрачный.

– Что-то случилось, Доктор? – спросил Иван.

– А?.. Ничего не случилось.

– А мне показалось… Доктор перебил:

– Не обращайте внимания.

– Ну, извините.

– Не извиняйтесь. Я, собственно… Впрочем, не стоит. И вообще, время прогулки.

Доктор и Иван вышли из каземата. Был поздний весенний вечер, солнце уже село, но еще догорал закат на западе, а на северо-востоке взошла луна. Нереально крупная, она висела над скалами, над вершинами сосен, заливала все бледным светом. Вода в озере лежала неподвижно. Иван и Доктор остановились на скале.

– Противно, – произнес вдруг Доктор. – Противно, когда видишь – вот негодяй, мразь, насильник… А сделать ничего не можешь.

– А почему не можешь-то? – спросил Иван.

– Мы… – Доктор осекся. Потом попросил: – Дайте и мне сигарету.

Иван дал. Щелкнул зажигалкой. Пламя осветило впалые щеки Доктора. Доктор прикурил, выдохнул дым. Сказал:

– Я вам сейчас скажу то, что, вообще-то, говорить не должен: мы не имеем права проводить операции в радиусе сорока километров от базы… понятно?

– Понятно, – кивнул Иван. – А он, негодяй этот, кто таков?

– Чеченец. Местный, так сказать, феодал. Он уже не первую девушку тут изнасиловал.

– Понятно, – сказал Иван. – Ваша знакомая?

– В каком-то смысле… Бывшая пациентка.

Иван потушил сигарету.

– А что, – спросил он, – наказать этого феодала никак нельзя?

– А как?

– Я не знаю. Но – вы-то! Вы – тайная вооруженная сила. И не можете казнить одного насильника?

Доктор сильно затянулся, произнес с болью:

– Чтоб он шею себе свернул на этом мотоцикле.

– Байкер? – спросил Иван.

– Гоняет на своем «Харлее», как черт. Джигит, блядь!

– Доктор выщелкнул недокуренную сигарету. – И ведь не разобьется никак!.. Вся надежда, что ингуши ему голову отрежут.

– А при чем здесь ингуши?

– Да у него был конфликт с местными ингушами. Они ему обещали голову отрезать.

– Очень интересно, – сказал Иван. – А расскажите-ка, Доктор, поподробнее.

– А чего рассказывать? Чеченец – феодал. Да он не один – целый клан. У них угодья, ферма, лесопилка. Как водится – торговля левой водкой, наркотой… Рабы.

– Рабы? – переспросил Иван.

– Рабы, – подтвердил Доктор. – У них это непременно. Поместье что твоя крепость, с властями все схвачено.

– А что ингуши?

– У ингушей тоже клан – шесть братьев их здесь обосновались. Бизнес большой: кафе, магазины, лесопилка, левая водка и, конечно, наркота…

Иван затянулся, спросил:

– У ингушей тоже рабы?

– А как же? У них у всех – рабы.

– Это точно, – процедил Иван. И замолчал. Стиснул зубы и замолчал.

…Палило горячее вайнахское солнце. Рота ДШБ вошла в аул. Аул был родиной одного из полевых командиров. Как докладывала разведка, этот полевой командир довольно часто здесь появлялся… Последние радиоперехваты позволяли предположить, что он и сейчас может находиться дома. Впрочем, это могло быть дезой. Такое уже не раз бывало. Так или иначе, но было принято решение провести зачистку… Палило солнце. Лейтенант Петров шел по главной улице богатого, почти не тронутого войной села. Аул казался вымершим – не видно ни людей, ни животных. Только псы рычали из-за заборов… И в любой момент могла начаться стрельба.

Для Ивана это была первая реальная боевая операция. Он запомнил ее в мельчайших подробностях – запомнил пот, стекающий по ложбинке позвоночника, пыль и запах нагретого на солнце автомата… и разлитое в воздухе напряжение запомнил.

Ни полевого командира, ни его бойцов в ауле не обнаружили. Командир роты, капитан Кравцов, сказал тогда:

– Похоже, предупредили их.

Иван спросил:

– Почему вы так думаете, товарищ капитан? Покусывая сухими губами травинку, ротный ответил:

– А потому, Ваня, я так думаю, что рабов не вижу… Считай, в каждом доме есть зиндан для рабов, а людей нету. Увели они рабов-то, спрятали.

Действительно, почти в каждом доме были каморки с крепкими дверями, запираемые снаружи на замок. Кое-где – цепи. Были и другие признаки пребывания человека. Вот только самих людей не было.

И все-таки в одном из домов нашли русского старика… Иван навсегда запомнил затравленные глаза этого человека. Хозяин-чеченец, крепкий бородатый дядька лет шестидесяти, сказал про него: работник мой. Пришел ко мне год назад – голодный, больной, без документов. Попросил: возьми, хозяин, на работу меня. Я пожалел, взял. Ему тут хорошо. Он живет вместе с моими собаками, кушает с ними. Ему хорошо… Так, Полкан?

«Полкан» ответил: так, хозяин, – и отвел взгляд.

«Полкана» они забрали с собой. Сперва он молчал, замкнувшись. Ему налили водки. Он выпил и заговорил:

– …Череповецкий я сам-то, мужики. Черепан, по-нашему. Николай меня зовут. Строитель я… Сорок восемь лет. У чечена уже лет семь … или восемь. Сюда сдуру меня занесло. А здесь сперва вроде как наняли на работу, а потом паспорт отобрали, на цепь посадили. Мои уж меня и не ждут, наверно… Да я ведь не один тут такой. Тут и солдатиков наших держат… продают, обменивают… кто сам в плен попал, кого, случается, свои чеченцам продали.

Иван слушал и каменел внутри. У раба спросили:

– Официальное заявление напишешь? Он мотнул головой: нет.

– Почему?

– Бесполезное это дело. Чечен всегда со своими договорится, а от наших откупится. Нет, мужики, ничего я писать не стану. Да и разучился уже писать-то…

Он закурил беломорину, и две слезинки выкатились из бесцветных глаз. В этот момент он сделался так похож на Иванова отца, что сжало у Ивана сердце. И захотелось как-то пожалеть этого совершенно постороннего и, видимо, непутевого мужика – похлопать по спине или пожать руку. Ничего этого Иван не сделал. Он только сказал:

– Ну что ты, батя? Что ты? Ты теперь у своих. Ты теперь, понимаешь, того…

Что стало с этим мужиком, Иван не знал. Но запомнил его на всю жизнь.

– Значит, говоришь, рабы у них? – спросил Иван у Доктора.

– Рабы, – кивнул Доктор.

– Понятно… А что за конфликт у кавказцев между собой вышел?

– Толком и не знаю. Но конфликт был – точно. И абсолютно точно, что ингуши обещали отрезать голову чеченцу.

– А операцию, говоришь, нельзя?

– Не имеем права.

Седой сидел у себя, колдовал над картой – планировал учебную операцию. Когда раздался стук в дверь, он сложил карту. Сказал:

– Входите, не заперто, – обернулся к двери. Вошел Доктор, вслед за ним Робинзон. Седой удивился, но виду не показал, а сказал:

– Прошу. Проходите, присаживайтесь. Прошли, присели.

– Слушаю вас внимательнейше.

Доктор, определенно смущаясь, произнес:

– Тут вот какое дело, Игорь Дмитрич… Тут, понимаете, у Робинзона есть идея по поводу этого чеченского джигита.

– Идея? – прищурился Седой. – Плодотворная дебютная?

– Э-э…

– А откуда, дорогой мой Доктор, наш друг Робинзон вообще знает про этого джигита?

– Это я рассказал.

– Вы рассказали? Понятно. А что еще, Доктор, вы рассказали Робинзону?

Доктор порозовел. Он произнес:

– Дело в том, Игорь Дмитрич, что я, видите ли… Седой перебил:

– Оправдываться будете потом. Сейчас рассказывайте, что за идея.

Иван рассказал. Седой сказал:

– Идея интересная. Но надо посоветоваться с Вороном. Ворона на базе не было – уехал на встречу с членом организации в Петрозаводске. Этот человек уже довольно давно обхаживал одного полицейского. И, кажется, нашел возможность вербануть его. Седой дождался возвращения Ворона, рассказал про «идею» Ивана.

Ворон сказал:

– А что? Мысль неплохая. Считаю, что стоит сделать.

– А кто будет делать? – спросил Седой.

Ворон понял, что имеет в виду Седой. Он подумал и сказал:

– Считаю, что он и должен.

– А если…?

– Риск, конечно, есть, но…

– Ладно, давай оставим до утра.

Всю ночь Доктор не спал, ворочался, а утром собрался идти к Седому. Но, опередив его, Седой пришел сам. Доктор аккурат брился. Когда вошел Седой, он так и замер с намыленной щекой.

– Да вы уж добрейтесь, Доктор, – произнес Седой. Он присел к столу и подмигнул Ивану. Для Ивана это было полной неожиданностью.

Доктор быстро добрился, присел к столу.

– Ну что, орлы? – сказал Седой. – Мы тут потолковали с Вороном. Идея кажется разумной. И осуществимой… Давайте поговорим о деталях. Как, Иван, вы себе это представляете? И что необходимо для реализации?

Иван ответил:

– У меня вопрос.

– Да, слушаю.

– А я буду участвовать в операции?

– А как вы сами считаете?

– Я должен участвовать – моя идея.

– Однако! – сказал Седой. – Ишь ты как: «должен»… Решения здесь принимаю я… Вы участвуете.

Что-то вдруг шевельнулось в душе Ивана Петрова. Он как будто вновь ощутил себя старшим лейтенантом, командиром взвода ДШБ… И скоро идти на задание.

Седой спросил:

– Так что вам нужно для проведения операции?

– Напарник из местных и два-три дня для подготовки.

– Напарником с вами пойдет Братишка – он местный, все и всех тут знает. На подготовку дам вам неделю.

* * *

На следующий день, а точней – ночь, Ворон повез Братишку и Ивана в Сортавалу. Из бухты вышли около пяти часов. Ивану предложили подремать в каюте. Он понял: не хотят, чтобы видел лишнего. Это было нормально, это было правильно. Хотя, с другой стороны чего тут увидишь? Темень, туман, кругом вода, ориентиров нет. Ну да и хрен с ним – Иван лег на диван в каюте и задремал. Сколько времени спал – неизвестно, но когда разбудили, уже светало, а катер шел узким проливом со скалистыми берегами. Тоже, кстати, не ориентир. Весь северный берег Ладоги – сплошные шхеры и лабиринт проливов между сотнями островов.

Ворон высадил их в полусотне метров от берега, пожелал удачи и сразу ушел. В заколенниках добрели до голого каменного мыса. Здесь их ожидал мужчина на «Урале» с коляской и густо заляпанным номером. Братишка поздоровался с ним за руку, о чем-то пошептался. Потом сказал Ивану: поехали. Сели, поехали. Дорога – узкая грунтовка – петляла между скал и валунов. Минут десять катили лесом, потом мотоцикл остановился. Братишка слез, вновь о чем-то пошептался с водителем. Мотоциклист уехал, а Братишка и Иван пошли пешком. Шли тропинкой через сосновый лес. Через четверть часа вышли к узкой дороге.

Братишка сказал:

– Считай, пришли. Эта дорога ведет на фазенду Магомедова. До нее отсюда меньше километра.

Они двинулись вдоль дороги. Вскоре лес кончился, открылось усыпанное камнями поле. Посреди поля стоял довольно большой дом.

– Вот он, замок людоеда, – сказал Братишка.

Дом – двухэтажное краснокирпичное строение под нарядной зеленой крышей, с башенками, балконами и спутниковыми тарелками – был мало похож на замок людоеда. Он выглядел весело и нарядно. Но вокруг дома стояла мощная стена из серых бетонных блоков. В ней были стальные, покрашенные в черный цвет ворота.

До дома было около двухсот метров. Иван вытащил из кармана монокуляр шестикратного увеличения, поднес к глазам. Стали видны детали, недоступные глазу. Над стеной кольцами вилась колючая проволока, створки ворот скалились поверху шипами. Серая бетонная стена – грубая, утилитарная – сильно контрастировала с нарядным домом и делала его похожим на маленькую крепость. Впечатление усиливали разбросанные по полю камни. Это было похоже то ли на надолбы, то ли на зубы дракона… Действительно – замок людоеда!

Иван рассматривал «замок» несколько минут. Ничего представляющего интерес не высмотрел, собрался лезть на сосну и убрал монокуляр в карман… В этот момент со стороны «замка» раздался гул мотоцикла. Иван и Братишка переглянулись. Иван сказал: подождем… Братишка согласно кивнул.

Звук двигателя мотоцикла раздавался ровно и мощно, и даже дилетанту было бы понятно, что это вам не какой-нибудь «Восход», а настоящий зверь, мотомонстр – пожиратель дорог.

Спустя минуту разошлись в стороны половинки ворот, показался большой черный мотоцикл. Блестели на солнце хромированные детали, ярко горела фара. Верхом на монстре сидел широкоплечий мужчина в черной коже и черных очках. «Харлей» выкатился из ворот, замер на секунду, а потом рванулся вперед, как будто выброшенный катапультой. Стремительно набирая скорость, рыча двигателем, черный мотоцикл с черным мотоциклистом мчался по серому полю, усеянному «зубами дракона». Мотоциклист сидел в седле, как влитой. За ним вился серый прах.

Из ворот «фазенды» выехал черный «Гелендваген», покатил по полю вслед за мотоциклом. Ворота закрылись.

– Как, бляха-муха, Терминатор, – сказал Братишка, когда звук мотоцикла стих.

– Терминатор, говоришь? – переспросил Иван. – Ну-ну.

Лесом Братишка вывел Ивана к окраине Сортавалы. Здесь были огороды, стояли какие-то строения – сараи, гаражи. Братишка попросил Ивана подождать в лесу, а сам куда-то ушел. Сказал: пять минут. Его не было минут двадцать. Иван сидел среди камней и свечек можжевельника, ждал. Он уже начал тревожиться, когда Братишка вернулся. Сказал:

– Порядок, пойдем.

Братишка отпер дверь гаража. Бросил:

– Заходи, горемычный.

Иван вошел. Гараж был большой, просторный, сложенный из камней. Посередине стоял тот самый «Урал» с коляской, на котором они ездили утром.

– Добротная постройка, – похвалил Иван.

– Финская, – сказал Братишка, похлопав ладонью по стене. – Финики добротно строили. Когда наши Карелию заняли, или, если вам больше нравится, освободили, финны уходя сжигали что могли… Дерево – стропила, полы – сгорело, а камень не горит. Так вот: финны ушли – стены, или, как минимум, фундаменты – остались. А наши начали освободившиеся земли заселять. Понавезли народу со средней полосы, приказали: стройтесь. А фундаменты уже есть. Стали на них строиться… И стали эти дома гореть. А почему?

– Почему? – спросил Иван, осматриваясь. Свет в гараж проникал через маленькие окошки под крышей, тускло освещал верстак, полки с инструментом, диван в углу.

– А потому – поджигали финны.

– Это как? – удивился Иван. – Финнов, ты говоришь, не осталось.

– Верно. Днем. А ночью финн встал на лыжи, перешел границу, пришел на родное пепелище посмотреть. А там уже дом ненавистного русского коммуниста растет… Финн – хрясь об стену специально принесенную бутылку с керосином и спичкой – чирк. Гори, гори ясно, чтобы не погасло.

– Сильно, – сказал Иван.

– Ну а теперь по закону о реституции-проституции многие дома в Сортавале уже вернулись к прежним владельцам. В смысле, к наследникам прежних владельцев.

– Понятно, – Иван присел на грубо сколоченную табуретку. Братишка лег на диван. Иван спросил: – Гараж чей?

– Мой. И мотоцикл мой.

– Это хорошо… Значит, действуем так: я остаюсь здесь, ты идешь в город. Задача тебе понятна?

– Ага. Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что.

– Не можешь – откажись.

– Это почему же не смогу?

– Тогда не выпендривайся. Повторяю: нам нужны документы, бумажник или что-то в этом роде. В общем, узнаваемый «сувенир». Или ты его достанешь – или… В общем, без «сувенира» операция не имеет смысла.

– Достать-то я достану. Весь вопрос, сколько времени понадобится. Не боишься, что придется здесь дня три просидеть?

– Не боюсь. Иди.

– Я тебя, Робинзон, уж не обессудь, замкну снаружи. Братишка открыл ворота, выкатил мотоцикл. Потом побряцал замками и уехал, а Иван остался – человеку, объявленному в розыск, в городе лучше не появляться. Тем более если город маленький, провинциальный.

Иван запер ворота изнутри, лег на диван и стал смотреть на лучик света, в котором плясали пылинки… Терминатор, говоришь? Ну-ну… видали мы уже Терминаторов.

Часов через десять за воротами раздался звук мотора. Иван вскочил, бесшумно подошел к воротам, выглянул в щель, увидел Братишку. Братишка заглушил двигатель, слез с мотоцикла. Потом отпер замок, распахнул дверь. От Братишки за два метра разило пивом.

– Достал? – спросил Иван.

Братишка привалился плечом к косяку, ответил весело:

– Заяц трепаться не любит!

– Заходи, не маячь в дверях.

Братишка вошел, запустил руку в карман, вытащил черный полиэтиленовый пакет. Он все делал нарочито медленно – понимал, что Ивану не терпится увидеть «сувенир», и сознательно нагнетал… Иван молчал.

– Держи, – смилостивился Братишка.

Иван заглянул внутрь пакета – там лежал сотовый телефон.

– Ай, молодец, – сказал Иван. – Ай, какой же ты, Братишка, молодец.

Телефон неожиданно ожил, начал наигрывать восточную мелодию. Несколько секунд Братишка и Иван смотрели на него. Иван улыбнулся, а Братишка усмехнулся, бросил:

– Ну ты, блин, сияешь, как будто трахнул Синди Кроуфорд.

– На хрен мне Синди Кроуфорд? А ты там не засветился?

– Шутишь, начальник? Чисто взял.

– Это хорошо. А трос привез?

– Пятимиллиметровый. В коляске. Там же баллон с краской.

– Тогда поехали. Нечего кота за хвост тянуть. Мотоцикл они оставили в лесу, в километре от поля, усеянного «зубами дракона», пошли пешком. Еще утром Иван присмотрел подходящее для операции место. Участок дороги на длине около двухсот метров был почти прямой, на нем можно хорошо разогнаться, и мотоциклист – любитель быстрой езды – обязательно это сделает. Иван выбрал две сосны напротив друг друга, сказал:

– То, что доктор прописал. Натягиваем.

Братишка спросил:

– А на какой высоте?

– Детский сад, – сказал Иван почти весело. – Откуда вас таких Седой набрал?

– Образование, ваше благородие, я получал в университете «Кресты». Диплом ношу с собой – на плече. Показать?

– Не надо… От земли метр.

Вдвоем быстро натянули трос.

– А если он уже проехал? – спросил Братишка.

– Значит, будем ждать утра.

– А если утром первым поедет джип? Иван подергал трос, сказал:

– А если? А если?.. Можешь предложить что-то дельное?

– Да мне, вообще-то, по хуссейну. Просто хотелось бы, чтобы первым ехал байкер. Мне кажется, что так будет справедливо.

Иван опрыскал блестящий трос коричневой краской из баллончика. Отошел метров на двадцать, немного присел и осмотрел свою работу. Остался доволен. Вернувшись к Братишке, произнес:

– Даже если первым будет джип, то джигиты все равно догадаются, с какой целью этот трос здесь повесили. Последствия понятны?

– Чего ж не понять? Начнутся разборки… согласно, тэкскзть, закону гор.

– Точно. – Иван еще раз бросил взгляд на трос, потом подошел к сосне справа от дороги и положил «трофейный» телефон между корнями, рядом со свободным концом троса. Удовлетворенно сказал:

– Вот так.

Расположились в старом окопе – метрах в сорока от дороги. Редколесье позволяло довольно хорошо видеть дорогу. Оставалось только ждать. Прошел час. Потом другой. К вечеру изрядно похолодало, от дыхания шел пар. Время тянулось медленно. Единственным развлечением служил «трофейный» телефон – сначала он звонил довольно часто, потом звонки стали реже, а паузы между ними длиннее.

Звук мотора раздался когда уже решили: сегодня «джигит-терминатор» уже не приедет.

– Едет! – громко прошептал Братишка.

– Слышу, – отозвался Иван.

Рокот мотора стал ближе, громче, а через двадцать секунд за деревьями замелькал свет мотоциклетной фары, потом из-за поворота выскочил мотоцикл. На прямой джигит добавил газу. «Харлей» бросился вперед, как волк, атакующий жертву.

Иван и Братишка напряженно ждали, смотрели, как мелькает между стволами свет фары… Спустя несколько секунд раздался звук. Он был похож на удар огромного медиатора по басовой струне.

…Идрис Магомедов увидел трос в последний момент. На скорости восемьдесят километров в час разглядеть над дорогой «струну» толщиной пять миллиметров невозможно, но он все-таки увидел. Однако было уже поздно. «Струна» перерезала горло, рассекла позвонки. Обезглавленное тело по-прежнему сидело в седле, руки сжимали руль. Из перерубленной шеи били фонтаны крови. Мотоцикл ехал вперед, нес своего мертвого наездника. Голова болталась сзади.

На повороте мотоцикл ударился в камень, тело выбросило вперед. А мотоцикл развернуло боком, он упал. Силой инерции его потащило по земле. Летел в стороны сорванный с каменной подкладки мох, скрежетал металл, сыпались искры. Топливный шланг «Харлея» сорвало со штуцера, на мох хлынул бензин. Спустя секунду на мох упала искра.

Иван и Братишка не могли видеть того, что происходило на дороге – по крайней мере в подробностях. Они только услышали «струну» и последовавший за ним скрежет металла по камню… А потом увидели, как полыхнуло над дорогой. Это горящий бензин попал на свечку можжевельника. Пламя мгновенно охватило сухое дерево.

– Амбец джигиту, – пробормотал Братишка. – Уходим?

– Подождем, – ответил Иван. Он сидел, жевал прошлогоднюю былинку, смотрел на дорогу. Он ждал джип – хотелось убедиться, что все рассчитал правильно.

Иван ждал, но джипа все не было. Иван не мог знать, что на джипе, который обычно сопровождал Идриса, прокололи колесо и сейчас меняют его всего в двух километрах от места событий.

Прошло две минуты, а джипа все не было. Прошло еще три.

– Ладно, – сказал Иван, – пойдем посмотрим. Они осторожно подошли, остановились, не выходя на дорогу.

Свеча можжевельника пылала, потрескивала, тлел мох. «Харлей-Дэвидсон» лежал на левом боку. Его наездник сидел, привалившись спиной к камню.

Братишка вытаращил глаза, произнес:

– Е-о-ож твою! Он же без головы… Вот это нумер!

Иван бросил беглый взгляд на безголовый труп, потoм обернулся назад – не появился ли джип? Джипа не было. Да где же они? – раздраженно подумал Иван. Джип сопровождения в обязательном порядке входил в его план.

– А где голова-то? – спросил Братишка, озираясь… И увидел голову. Окровавленная, побитая, она стояла на верхушке муравейника. Братишка судорожно сглотнул.

Через несколько секунд из-за поворота показался свет фар «Гелендвагена». Иван удовлетворенно сказал:

– Ну наконец-то. Давай-ка, Саша, отойдем в сторонку…

Братишка кивнул.

За рулем «Гелендвагена» сидел Адам – старший из семьи Магомедовых. Когда он увидел горящий можжевельник у дороги, нехорошим предчувствием сжало сердце. Адам до упора вдавил педаль газа в пол – джип взревел табуном своих лошадей, рванулся вперед. За несколько секунд он преодолел двести метров и как вкопанный встал напротив пылающего можжевельника. Адам и Мовлади, племянник Адама, распахнули дверцы, выскочили наружу. Мовлади при этом прихватил АКМ.

Адам сразу увидел тело брата… И закричал. Ах, как он закричал!

Мовлади тоже увидел труп, испуганно вздрогнул. Он был молод – восемнадцать всего.

Еще не стемнело, но из-за яркого пламени «свечи» казалось, что уже темно в лесу. Лес зловеще молчал.

Трещал горящий можжевельник, ветер шевелил кроны, сидел, прислонившись к граниту, безголовый труп… По-звериному кричал чеченец.

А всего в трех десятках метров в лесу притаился тот, кто это сделал. Он смотрел на происходящее равнодушно. В нем не было ни злобы, ни злорадства. Он просто сделал то, что должен был сделать. То, что он считал справедливым.

Мовлади передернул затвор «калашникова», и Адам мгновенно отреагировал на этот звук. Еще бы – этот металлический лязг он слышал много лет почти что ежедневно. Правда, последние годы это случалось реже, но характерный этот звук нельзя забыть и ни с чем нельзя перепутать. Адам вырвал автомат из рук племянника, закричал гортанно и дал длинную очередь в сторону леса.

Срезанная пулей ветка упала на голову Ивану.

Адам стрелял пока не кончились патроны. Потом он бросил автомат на землю и двинулся к телу брата… И тогда зазвонил телефон. Оглушенные стрельбой чеченцы не услышали звонка. Но зато увидели мерцание дисплея между корнями сосны. Адам замер. Потом как зачарованный подошел к телефону.

– Все, – шепотом произнес Иван, – теперь можем уходить.

Адам поднял дорогой, в позолоченном корпусе телефон, несколько секунд смотрел на него. Потом нажал на кнопку… и услышал голос Исы Магомедова.

Под утро из ворот поместья чеченских Магомедовых выкатили четыре автомобиля. В них находились одиннадцать мужчин из клана Магомедовых. Первым катил пикап «Ниссан-Наваро». В кузове пикапа стоял на треноге «браунинг» калибром 12,7.

Глава клана ингушских Магомедовых – Иса Магомедов, жил в просторном новом доме на окраине Сортавалы. Четыре автомобиля с выключенными фарами проехали по темным улицам спящего городка. Три из них остановились довольно далеко от дома Магомедова, и только пикап «Наваро» подъехал ближе и встал в пятидесяти метрах от входа. Адам Магомедов залез в кузов пикапа, заправил в лентоприемник конец ленты на сто патронов. Была темная ночь. На небе сверкали тысячи звезд. Девять мужчин с оружием в руках двинулись в сторону дома, охватили его с трех сторон.

Магомедов навел ствол пулемета на белого мраморного льва, который стоял на постаменте у входа в дом. Где-то на улице завыла собака. Адам Магомедов стиснул зубы и нажал на гашетку. Ствол «браунинга» полыхнул огнем, голова льва разлетелась на куски. Адам прошелся по фасаду дома и сосредоточил огонь на двери. Чуть позже с трех сторон заговорили автоматы, ахнул ручной гранатомет. Стрельба продолжалась около минуты. Потом чеченцы вошли в дом и убили всех, кто там находился, включая детей, женщин и двух собак. Старший Магомедов был уже мертв. Его тело нашли в холле первого этажа. Иса Магомедов сжимал в руках «калашников». Ему отрубили голову и поехали к следующему брату…

Когда раздалась пулеметная стрельба, Робинзон и Братишка были уже на борту катера. Катер двигался к выходу из шхеры. Иван сидел на корме и слушал звук перестрелки.

Утром он проспал долго. Когда проснулся, солнце было уже высоко. Навскидку прикинул: около десяти часов, одиннадцатый. Иван сел, сразу увидел записку на столе: «Тов. Р., как проснетесь, загляните, пожалуйста, ко мне. С.». Иван оделся, умылся, побрился, постучал в стенку. Через полминуты пришел Братишка: чего стучишь?

– Мне нужно к Седому. Вызывает.

– Так иди.

– А как же..?

Братишка ощерил стальные зубы, произнес:

– А тебя, брателло, перевели на бесконвойный режим.

– Поздравляю, – сказал Седой, когда Иван вошел в его «кабинет». – Операцию вы провели блестяще. Можно сказать, по учебнику.

Иван не знал, как ответить, поэтому просто пожал плечами.

– Присядьте, – сказал Седой. Иван сел на табуретку. – Иван Сергеич, нам нужно поговорить.

– Я готов.

– Иван Сергеич, я хочу сделать вам серьезное предложение… Вы, наверно, догадываетесь, какое?

– Догадываюсь.

– Очень хорошо… И что же вы мне скажете?

– Прежде я хочу задать вопрос.

– Слушаю вас.

– А почему «Гёзы»?

Седой улыбнулся.

– Да, в общем-то, случайно получилось. Дело было так: когда организация еще только-только формировалась, в одной передачке Березовский высказался о нас следующим образом: шпана, деклассированные элементы, голодранцы… А Полковник в тот момент как раз перечитывал «Легенду об Уленшпигеле». Это одна из его любимых книг. А там, если вы помните, фламандские борцы с испанским владычеством называют себя «гёзы», что означает нищие… Полковник услышал Березовского и сказал: «Прекрасно! Значит – „Гёзы“»!

Иван подумал: каким, однако, причудливым образом пересеклись Шарль де Костер и БАБ.

Седой сказал:

– А ведь вы мне не ответили.

– Извините… Разумеется, да.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ,

ОСОБЕННАЯ[17]

Северная Атлантика, платформа «Голиаф»

Вертолет заложил вираж. Земля осталась позади, внизу раскинулся океан. Он был насыщенного стального цвета. С севера катились длинные-длинные и совершенно одинаковые валы. А за ними, как погонщики за стадом, двигались айсберги. Солнце висело очень низко, касалось нижним краем горизонта. Частный «S-92» рубил лопастями воздух, шел на северо-восток. В комфортабельном, изготовленном по индивидуальному проекту салоне сидели двое – госсекретарь Соединенных Штатов Америки Каролина Хамилтон и Джозеф Апфель, помощник мистера S.D. Помощник, наклонившись к госсекретарю, давал пояснения:

– Именно здесь погиб «Титаник». Причем это произошло сто один год назад – в апреле тысяча девятьсот двенадцатого года.

Мисс Хамилтон кивала и улыбалась. У Апфеля она вызывала ассоциации с предыдущим госсекретарем, сучкой Прайс. Да что там ассоциации? Мало того, что обе тварюшки были темнокожими, так они даже внешне были похожи. Иногда у Апфеля возникала мысль: Каролина – это реинкарнированная и прошедшая омоложение Кондолиза. Каролина, как и Конди, выглядела маленькой ручной обезьянкой – милой, дружелюбной… способной мгновенно броситься вперед, вцепиться в лицо, откусить нос, вырвать кадык… А что? Эта тварь запросто откусит нос, выплюнет его и будет так же мило улыбаться. Помощник не считал себя расистом, но черных недолюбливал, а эту сучку Прайс просто ненавидел. Доброжелатель из Госдепа как-то передал ему слова Кондолизы о нем: «Старый онанист с перхотью». Эта тварь сказала про него «старый онанист». С перхотью!.. Да, у него есть проблемы с перхотью. С детства. Никакие средства не помогали. Самые знаменитые светила не смогли помочь. Но ведь в этом нет его вины. А Конди, сучка такая, сказала о нем: онанист с перхотью… Два года назад ее убили на частной вилле в Майами. Кондолиза погибла от руки своей любовницы. Впрочем, определить пол этого существа было уже затруднительно. Она была немкой, по документам носила охренительное имя Брунгильда, а в лесбийских кругах ее (его?) знали под кличкой Леди Конь. Внешне она выглядела как женщина, при этом роскошная женщина, но на лобке у нее был мужской член с двумя большими яйцами. Апфель просматривал материалы дела и видел фотографии – этот «член» был похож на бледную толстую сардельку. Один из заместителей директора ФБР рассказал Апфелю, что «член» был почти как настоящий. Можно сказать, восхищенно добавил фэбээровец, что это шедевр, квинтэссенция современных достижений биологии и электроники – он самым натуральным образом встает и даже «кончает» синтетической спермой… Так вот, этот самый «шедевр» Леди Конь по самые яйца загнала в рот Кондолизе. Кончила, выпустив порцию «спермы», и задушила ею старую сучку Конди… Обстоятельства смерти госсекретаря Соединенных Штатов сразу же засекретили – уж больно скандальными они оказались. Впрочем, позже кто-то слил часть секретных файлов в Сеть. Этот кто-то и был Джозеф Апфель. Так он отомстил этой суке Кондолизе… Пусть и посмертно.

Джозеф посмотрел на миниатюрный рот Каролины, накрашенный лиловой помадой, и подумал: в эти лиловые губешки я бы тоже засадил сардельку. Как бы ты тогда улыбалась, обезьянка?

– А северные сияния бывают здесь? – спросила госпожа Хамилтон.

– О, да! Бывают. Но не в это время года… Если вы навестите мистера S. D. в ноябре—январе, то вполне вероятно, что вы сможете полюбоваться этим явлением.

– Благодарю вас за приглашение, мистер Апфель.

– Для нас высокая честь, – наклонил лысеющую голову помощник.

Госсекретарь Соединенных Штатов подумала: господи милосердный, да у него же перхоть! Море перхоти!

– А вот, кстати, и наш «Голиаф», – произнес помощник, кивая на иллюминатор. Внизу, на стальной воде, лежала платформа. Сверху она казалась маленькой.

– Она кажется отсюда маленькой, – произнес помощник. – В действительности это целый остров размером больше футбольного поля. А суммарная площадь его палуб составляет более трех гектаров.

– А гектар – это сколько? – спросила Королина. Помощник S. D. подумал: она действительно не знает или издевается? – и невозмутимо произнес:

– Это мера площади, равная десяти тысячам квадратных метров. То есть квадрат со стороной сто метров.

– Понятно, – кивнула госсекретарь и улыбнулась. Вертолет тем временем описал круг, приблизился к платформе. Вот теперь стало понятно, что сооружение действительно огромное.

«Сикорский» завис над площадкой с разметкой в виде буквы «Н» в центре и очень аккуратно сел. Стихли двигатели, лопасти начали замедлять свое вращение.

Подбежали парни из палубной обслуги, закрепили вертушку на палубе.

Апфель предупредительно помог госсекретарю выйти. Она спустилась на стальную палубу, рукой в перстнях сжала у горла ворот шубки и с любопытством осмотрелась по сторонам. Вертолетная площадка находилась на самой «крыше» буровой платформы. До поверхности воды отсюда было не меньше сотни футов. А над платформой на сотни футов вздымались какие-то трубы, стальные фермы и грузовые стрелы. В общем, вокруг было очень много холодной воды и очень много металла. Невероятно много металла. Тысячи тонн металла. Это производило странное ощущение. Каролине однажды довелось побывать на борту авианосца «Рональд Рейган». Там тоже было очень много металла и воды вокруг, но ощущения были иными… В чем разница, понять она не могла.

Каролина повернулась к Апфелю.

– S. D., – произнес помощник Старика, – уже ожидает вас.

Он сделал жест, предлагающий проследовать к небольшой надстройке за пределами вертолетной площадки. В это же время из надстройки вышли двое. Второй человек был определенно из тех, кто носит портфель за боссом, то есть из породы секретарей. А первый сам был боссом. На нем была великолепная шуба из русского бобра (в мехах Каролина разбиралась), а из-под шубы выглядывал смокинг с бабочкой. Госсекретарь подумала, что уже где-то видела этого человека. Она всмотрелась – человек был почти лыс, остатки редких, седых волос прилизаны вдоль черепа. На лице дымчатые очки и усы с проседью… Каролина точно знала, что видела его раньше – память на лица у нее была хорошая, – но вот где?

«Бобер» тем временем увидел помощника S. D., стремительно подошел. Он был явно возбужден и даже не обратил внимания на Каролину. А может быть, не узнал ее. Он подхватил Апфеля под локоть, увлек в сторону, что-то быстро заговорил. Апфель отвечал сдержанно. «Бобер» снял очки. Оказалось, что у него собачьи глаза… Каролина подумала: как же я ошиблась? Какой из него босс? Из человека с собачьими глазами никогда не получится босса – только лакей… Апфель произнес что-то успокаивающее, похлопал лакея по плечу и вновь повернулся к Каролине:

– Мистер S. D. ждет вас, госпожа Хамилтон. Лакей услышал обращение «госпожа Хамилтон», вскинул глаза на Каролину. В них мелькнуло изумление. Каролина поняла: сейчас он подойдет. Напомнит о знакомстве и заведет беседу, которую непременно сведет к какой-то личной проблеме… К черту! К черту!.. Каролина Хамилтон, госсекретарь США, громко и повелительно произнесла:

– Идемте, господин Апфель. У нас очень мало времени. Каролина прошла мимо «бобра», как проходят мимо уличного попрошайки. Она вдруг вспомнила: Канны. Русский режиссер. Зовут Ник Михулков. Тогда его картина с треском провалилась… Интересно, что ему здесь надо?.. Госсекретарь и помощник S. D. скрылись в надстройке. Оказалось, что здесь находится лифт и довольно широкая лестница, ведущая, естественно, вниз. Апфель сказал:

– Это парадный подъезд дворца «Голиаф».

– Дворца? – с иронией спросила Каролина, вспомнив довольно непрезентабельный наружный облик платформы. Апфель тонко улыбнулся. Те немногие, кто побывал здесь, тоже иронизировали. Сначала. А некоторые даже спрашивали: что же это мистер S. D. живет на какой-то нефтяной качалке в море?.. Потом, конечно, им становилось не до иронии.

Апфель и Хамилтон вошли в лифт – просторный, с бархатным диваном, старинным телефоном на круглом одноногом столике в углу и большим зеркалом в резной позолоченной раме. Апфель закрыл дверь, повернул надраенную латунную стрелку на цифру два, нажал кнопку. Лифт издал мелодичный звонок и поехал вниз. Каролина Хамилтон подумала, что сейчас наконец-то познакомится с самим S. D.! С великим Стариком.

Лифт проехал три этажа и остановился. Апфель распахнул двери: прошу вас. Впереди был просторный холл в дубовых панелях. Бра на стенах давали мягкий, рассеянный свет. Каролина ступила на ковровую дорожку. Помощник мистера S. D. и государственный секретарь Соединенных Штатов Америки двинулись по ковру. Он глушил звук каблуков Каролины.

Апфель остановился перед деревянной дверью, произнес:

– Нам сюда.

Они вошли. В приемной сидела дама средних лет, в старомодных очках, печатала на компьютере. Она посмотрела на Каролину поверх очков, кивнула и произнесла:

– Здравствуйте, мисс Хамилтон. Мистер S. D. ждет вас.

Дама выглядела как и положено выглядеть консервативной секретарше. Если бы кто-то сказал мисс Хамилтон, что в ящике стола этой консервативной дамы лежат два пистолета и что она великолепно стреляет с обеих рук, госсекретарь, вероятно, не поверила бы… Разумеется, никто ей этого не сказал.

Апфель распахнул дверь: прошу.

Госсекретарь США вошла в кабинет великого человека.

S. D. сидел в кресле за большим столом, писал что-то. На нем был серого цвета пуловер и светлая сорочка с немодным галстуком в полоску. Он был аскетически худ, сед и не похож на те фотографии, которые Каролина видела. Но более всего Каролину поразило, что он писал ручкой. На столе стоял раскрытый ноутбук, но мистер S. D. писал ручкой.

Великий человек поднял голову и посмотрел на Каролину Хамилтон. Потом снял очки и улыбнулся. Каролина по-прежнему стояла на пороге. S. D. поднялся со своего места и, обогнув стол, пошел навстречу Каролине. Она подумала, что сейчас он поцелует ей руку. Конечно, это не принято, но этот человек как-то странно соответствовал понятию старомодность. И, возможно, галантность. Каролина сделала несколько шагов навстречу мистеру S. D. Они оказались рядом, и теперь стало видно, что Каролина почти одного роста с S. D. Он не сделал ни малейшей попытки поцеловать ей руку, а протянул свою для рукопожатия. Рука была сухой и холодной.

– Рад познакомиться с вами, мисс Хамилтон, – произнес S. D. довольно высоким и неприятным голосом.

– Я тоже весьма рада, – ответила Каролина.

– Прошу вас располагаться, – сказал S. D. и указал рукой на кресла в углу кабинета.

Апфель спросил:

– Я вам нужен, мистер S. D.?

– Нет, Джозеф, вы можете идти. Попросите Риту, чтобы принесла нам чаю. – S. D. повернулся к Хамилтон – Вы будете чай?

Каролина сказала:

– С удовольствием.

Апфель вышел. Хозяин кабинета и гостья опустились в кресла. S.D. вдруг произнес:

– Посредственности.

– Посредственности? – переспросила Каролина.

– Да, посредственности… Все дело в посредственностях. Кто, думаете вы, управляет миром? Посредственности! В этом-то, мисс Хамилтон, все и дело. Так было всегда. Но если в Средневековье цена ошибки какого-нибудь крупного феодала или короля была относительно невелика, то в двадцать первом веке она возросла в тысячи, в десятки тысяч раз… согласны со мной?

– Э-э… согласна.

– Вот потому я и говорю: главная проблема человечества – посредственности во власти… Но где, скажите мне, найти людей, способных мыслить категориями веков, континентов и цивилизаций? – S. D. улыбнулся: – Вопрос риторический, отвечать необязательно… Кстати, это я посоветовал Хиллари назначить вас госсекретарем.

– Благодарю вас, мистер S. D., – выдавила Каролина. Она была поражена, считала, что госпожа президент сама выбрала ее кандидатуру.

– Не стоит, – взмахнул S. D. узкой ладонью. Дверь в кабинет распахнулась, Рита внесла поднос. Пока она его разгружала, Каролина Хамилтон рассматривала кабинет: вдоль одной стены – книжные полки и модель «Титаника», на другой – огромная карта мира. На третьей висели два мужских портрета. Хамилтон узнала только сэра Уинстона Черчилля.

– Благодарю вас, Рита, – сказал S. D., когда секретарша направилась к двери. Рита с достоинством наклонила голову. S. D. взял в руки подстаканник, обхватил его бледными пальцами.

– Ну что ж, – сказал хозяин, – давайте перейдем к делу. – Итак, я хотел познакомиться с вами раньше, но в мои планы вмешался медицинский фактор. Годы, знаете ли. А эта современная медицина… Они только уверяют, что могут все или почти все, а в действительности… Впрочем, это не имеет отношения к делу. Итак, я пригласил вас, чтобы познакомиться и поговорить. Как вы думаете – о чем?

Три дня, что прошли с того момента, как Апфель позвонил и передал Каролине приглашение от S. D., Каролина только об этом и думала: какие вопросы он задаст? Что интересует великого S. D.? Бомбардировка Венесуэлы? Неудачное начало суда над Бин Ладеном? Инцидент в Молуккском проливе? Или эпидемия в Конго?

А может, S. D. интересует ситуация в Стране Басков? Или похищение сотрудников международной миссии на Кавказе?

– Вероятно, вы хотели поговорить об эпидемии в Конго мистер S. D.?

– Нет. Я хочу поговорить с вами, мисс Хамилтон… о России.

Это было неожиданно… совсем неожиданно. О России? А что говорить о России? В России достаточно стабильная и управляемая ситуация, контролируемое правительство. Бог мой, ну почему именно Россия?!

– Я вижу, вы удивлены, – сказал S. D.

– В некотором смысле – да. Мне представляется, что на сегодняшний день у нас есть более острые вопросы, нежели Россия.

– Вот! – S. D. поднял вверх указательный палец. – Вот это-то и есть самое распространенное заблуждение… и очень опасное. Ваша предшественница, госпожа Прайс, о трагической смерти которой мы все, разумеется, сожалеем, специализировалась именно на России. Она хорошо понимала, что недооценивать Россию нельзя… А вы, кажется, специализируетесь на исламском мире?

– Совершенно верно, – подтвердила Каролина. Про себя подумала: ах ты, иезуит: «кажется»… Да ты же изучил мою биографию «от» и «до». Пожалуй, знаешь даже, какого цвета белье я предпочитаю.

– Исламская составляющая, разумеется, невероятно важна… Если вы помните, Бжезинский говорил: кто владеет Евразией, тот владеет миром.

– Да, конечно, – кивнула Каролина.

– И в этом контексте нам невероятно важно иметь правильное представление об исламе, но… Но Евразию невозможно представить себе без России. А Россию уже начали сбрасывать со счетов. Преждевременно, мисс Хамилтон, преждевременно.

Мистер S. D. сделал маленький глоток чая и поставил подстаканник на стол. В течение всей последующей беседы он так и не прикоснется к нему.

Каролина тоже сделала глоток чаю и осторожно заметила:

– Мне представляется, что теперь, когда в Кремле сидит посаженное нами правительство, развалены армия и флот, когда страна превращена фактически в сырьевой придаток… Той России, которая являлась противостоящим нам вектором в глобальной системе сдерживания, больше нет.

– Это правильно, – согласился S. D. – Сейчас Россия похожа на полупарализованного великана. Но – заметьте, мисс Хамилтон! – я сказал «полупарализованного».

– Я позволю себе добавить: и полностью деморализованного.

– Вы так думаете?

– Да. За двадцать пять лет массированного промывания мозгов мы внушили русским комплекс неполноценности и чувство вины за коммунистическое прошлое… не так давно я смотрела результаты психологического тестирования выпускников одной из русских школ.

– Выпускники полной школы?

– Нет, полных школ там почти не осталось. Мы внедрили там так называемое базовое образование – пятилетнее…

– Мне это хорошо известно, – с ноткой раздражения в голосе произнес S. D.

Каролина Хамилтон осеклась, потом продолжила:

– Так вот, почти половина из них тяготится тем, что им пришлось родиться русскими и жить в России. Они оценивают эту ситуацию как «мне не повезло».

– Ну что ж… я выслушал вас. Ваши аргументы, мисс Хамилтон, понятны. А теперь я предлагаю взглянуть на ситуацию в России под иным углом зрения.

– С интересом выслушаю вас.

– Благодарю… Заранее прошу простить меня за то, что иногда мне придется говорить общеизвестные вещи. Однако они необходимы нам для целостности восприятия. Пожалуй, я начну с того, что позволю себе несколько развить уже упомянутое мной высказывание Бжезинского. В современных условиях его тезис о мировом господстве я бы сформулировал так: кто хочет управлять миром, должен контролировать нефть. Всю нефть. Где бы она ни находилась. – Каролина Хамилтон слушала S. D. очень внимательно. – Теперь мы отлично понимаем, что углеводороды не вечны. Их запасы истощаются на глазах. И на всех их элементарно не хватит. А реальность такова, что появляются все новые глобальные угрозы. Например, изменение климата. Если еще пять лет назад ученые дискутировали на тему: а существует ли это явление? – то теперь уже дискутировать бессмысленно. Или – болезни… Какова, кстати, ситуация в Конго?

– Скверная ситуация. Количество умерших достигло двенадцати тысяч человек, и эти чертовы медики не знают, что это такое и что с этим делать. Пока что нам удается скрывать подлинные масштабы проблемы, но долго так продолжаться не может. Утечка неизбежна, и когда она произойдет… Боюсь, будут серьезные проблемы.

Мистер S. D. побарабанил длинными пальцами по подлокотнику кресла, сказал:

– Черт знает что… Однако, даже из этих примеров понятно, что мир меняется стремительно и непредсказуемо. Именно поэтому мы обязаны взять под контроль естественные ресурсы планеты. Для этого необходимо вывести из игры всех противников. В первую очередь – Россию.

– Прошу прощения, мистер S. D., – встряла госсекретарь. – Но мы уже вывели Росс… – Не перебивайте меня, – сварливо произнес мистер S. D. – Не перебивайте меня, мисс Хамилтон. В своей работе «Глобальное сверхобщество и Россия» Александр Зиновьев… Кстати, вы были знакомы с Зиновьевым? – Каролина качнула головой: нет. – Жаль, великий был человек. Как раз из тех немногих, кто способен к глобальному мышлению… Так вот, в этой своей работе Зиновьев пишет. – S. D. взял со стола книгу с закладками, быстро нашел то, что искал, и прочитал вслух: «В антирусском проекте можно выделить три этапа. Первый – низвести русских до уровня народов третьестепенных, отсталых, неспособных на самостоятельное существование в качестве суверенного народа. Второй этап – направить русский народ на путь биологической деградации и вымирания, вплоть до исчезновения в качестве этнически значительного явления. Планируется его сокращение до пятидесяти девяти и даже до тридцати миллионов, а потом и того менее. Разработан богатый арсенал средств – недоедание, разрушение даже примитивной системы гигиены и медицинского обслуживания, сокращение рождаемости, стимулирование детских заболеваний, алкоголизма, наркомании, проституции, гомосексуализма, сектантства, преступности… Суть таких планов – довести русских до такого состояния, чтобы они не смогли удерживать занимаемую ими территорию, которая стала величайшим соблазном для западного мира». – S. D. закрыл книгу, положил ее на место и взглянул на Каролину: – Как видите, Зиновьев очень хорошо понимал суть наших планов.

Каролина заметила:

– Зиновьев понимал, а мы их реально осуществляем. Мы проводили и продолжаем проводить системное разрушение сохранившихся советских социальных, экономических и государственных структур – здравоохранение, образование. На очереди разрушение больших систем жизнеобеспечения. Например, структуры, которую в России называют жэ-кэ-ха.

S. D. сказал:

– Боюсь, что этого недостаточно.

– Недостаточно?

– Недостаточно, мисс Хамилтон. Я вижу, что после того, как нам удалось осуществить Березовую революцию в России, многие посчитали дело окончательно закрытым. Но с Россией, мисс Хамилтон, не все так просто. Я осмелюсь напомнить, что Россия – прямой наследник Советского Союза. И у немалой части населения Советского Союза – России сохранилась память о могущественной Советской империи. Это не те полуграмотные выпускники с образованием пять классов, на которых вы, мисс Хамилтон, ссылаетесь. Это совсем другие люди. Они не приняли новое мироустройство. Фактически они считают, что потерпели поражение в Третьей мировой да и в гражданской тоже.

– России удалось избежать гражданской войны.

– Поверхностное суждение… Я считаю, что гражданская война в России все-таки была. Но это была война нового типа – экономическая гражданская война. Большинство в этой войне проиграло. Победу одержало меньшинство. А суть войны в том, что меньшей частью населения произведен захват необходимых для жизнеобеспечения страны и ее населения ресурсов. Общих ресурсов. Сейчас наступило… хм… перемирие. Если можно так сказать. Но оно крайне неустойчиво. При этом новая власть не принята народом.

– Они поддержали нашего кандидата.

– Бросьте, – поморщился S. D., – бросьте, мисс Хамилтон. Вы же отлично знаете, как это было сделано. В какую сумму вам обошлось избрание этого деятеля?

– Ответ зависит от того, как считать. Если начинать с поддержки оппозиционных движений… – Да не мелочитесь! Поддержка всех этих клоунов – так называемой оппозиции, все эти фонды, марши недовольных – ерунда, мелочь… Сколько всего денег вложили вы в операцию по смене режима?

– Думаю, что от семи до восьми миллиардов, – осторожно ответила госсекретарь.

– Большие деньги.

– Да, немаленькие. Но учитывая масштаб цели…

– А цель не достигнута! Новая власть встречает пассивное сопротивление населения. И не только пассивное – на территории России действуют несколько организованных групп, которые оказывают активное сопротивление.

– Они разрозненны, малочисленны, не имеют единого центра.

– И тем не менее они опасны. Но еще более опасно пассивное сопротивление населения! Следует иметь в виду, что в недрах масс скрыта мощнейшая потенциальная энергия… Поэтому мы должны активизировать процесс окончательного разложения России. Мы должны превратить страну в территорию. Я бы сказал даже: в местность. Державу, империю – в местность. Я буду спокоен только тогда, когда труп России будет расчленен на несколько частей.

Госсекретарь ответила:

– Этот процесс идет. В русский Калининград возвращаются немцы. Курильские острова уже фактически заняты японцами, весь Дальний Восток находится под китайским влиянием.

– Это ничтожно мало. Я имею в виду полное расчленение страны. На отдельные государства. И в каждом мы посадим своего Михулкова…

– Михулкова? – удивленно переспросила Хамилтон.

S. D. рассмеялся и сказал:

– Михулков – русский режиссер. Был у меня незадолго до вас… Знаете, чего хотел?

– Нет.

– Хотел стать русским царем.

– Простите?

– Да, да, мисс Хамилтон, – русским императором… Он почти час рассказывал мне о царской династии. О том, что только при монархии Россия будет двигаться в правильном направлении. При этом довольно ясно давал понять, что он, Никита Михулков, потомственный аристократ, представитель старинного рода Михулковых, готов взять на себя эту тяжелую ношу.

– Он это серьезно?

– Абсолютно. Он считает, что народ России только этого и ждет. Потому что в России сейчас явный и глубокий кризис доверия к власти. Любая власть в глазах русского человека – нелегитимна. И только власть монарха – от Бога…

Хамилтон с нескрываемым интересом спросила:

– И что же вы ответили мистеру Михулкову?

– Ответил, что если власть монарха от Бога, а он, режиссер Михулков, хочет стать царем, то и обращаться ему нужно к Богу… а не ко мне.

Каролина расхохоталась. S. D. тоже довольно улыбнулся и сказал:

– Однако вернемся к теме… Итак, нам необходимо активизировать процесс разложения России. Вы согласны?

– Собственно говоря, мы двадцать лет занимались этим… но осторожно, контролируя динамику. Мы даже несколько тормозили процессы, опасаясь лавинообразного нарастания недовольства. Мы, например, заблокировали попытку нынешней администрации ввести обязательное страхование жилья.

S. D. улыбнулся:

– Это решение, мисс Хамилтон, было принято с моей подачи. – Каролина смутилась – этого нюанса она не знала. – Да, да, мисс Хамилтон, с моей подачи. Два года назад закон об обязательном страховании жилья действительно мог привести к социальным возмущениям. В тот момент российское общество было шокировано законом о реституции. Поэтому закон об обязательном страховании жилья мог послужить детонатором. Да и сейчас может… Тогда я порекомендовал воздержаться от радикальных действий. Потому что от стабильности в России напрямую зависит стабильность Европы. Пока еще властям удается манипулировать населением. Как долго это может продолжаться? Не знаю. Именно поэтому я настаиваю, чтобы мы активизировали действия по разложению и расчленению России. Разбитой на части, управляемой подконтрольными нам марионетками страной управлять будет гораздо проще. Вы согласны со мной?

– В принципе, да, – осторожно ответила Каролина. – Хотя у меня есть некоторые сомнения.

– Какие? – живо спросил Старик.

– Не сгущаете ли вы краски, мистер S. D.? Россия уже сегодня деградирующая страна. Я регулярно получаю отчеты нашей особой группы «Кремль-2»… Россия сегодня – это безработица, охватившая четверть населения, поголовное пьянство, массовая преступность. Отмечены даже случаи каннибализма! Ежесуточно в России регистрируется свыше двухсот суицидов. Наши специалисты даже поместили в русскоязычной Сети сайты-пособия для самоубийц. Два последних года численность населения сокращалась более чем на процент в год. В общем, это обреченная страна, сэр!

– Я тоже получаю «кремлевские» отчеты, мисс Хамилтон. Цифрами владею. И тем не менее должен заметить, что рано считать Россию поверженной. Это страна с необычной историей. Много ли вы знаете стран, которые три столетия жили в условиях вражеского нашествия, а потом нашли в себе силы подняться?

– Я не знаю таких стран.

– Потому что их нет… А Россия есть. Кстати, монгольское иго – величайшее благо для Европы и для европейской цивилизации.

– Простите, сэр?

– Если бы не трехсотлетнее подавление Ордой, то Россия – я в этом убежден – была бы мировым лидером… А ведь Россию терзали не только с Востока, но и с Запада. Россия справилась со всеми врагами – с крестоносцами, поляками, шведами. В девятнадцатом веке именно русские остановили армию Наполеона, а в двадцатом сломали хребет Гитлеру. Поэтому повторю: Россия исключительно опасна. Мы просто обязаны использовать уникальный исторический шанс и уничтожить этот народ и эту страну. Вы согласны со мной?

– Пожалуй, да.

– Вот и хорошо. Если согласны, нам с вами нужно обсудить несколько принципиальных вопросов. Потому что основные решения следует принять уже на октябрьском саммите в Санкт-Петербурге. Времени остается не много.

S. D. и Каролина Хамилтон разговаривали около двух часов. Поработали плодотворно. Подводя итог, мистер S. D. сказал:

– Ну что ж, я весьма рад, что мы нашли общий язык, Каролина. – За все время Старик впервые назвал госсекретаря по имени. – Если у вас есть вопросы, – добавил S. D., – спрашивайте.

Каролина решилась:

– Скажите, пожалуйста, мистер S. D., почему вы живете здесь, посреди океана, на железном острове?

Старик улыбнулся:

– Вот уж не ожидал такого вопроса от вас. Хотя меня довольно часто об этом спрашивают. – S. D. поднялся и предложил: – Давайте подойдем к окну. – Они подошли к большому окну. За окном было небо, океан и вдали, на горизонте – айсберги, похожие на фантастические замки. Около минуты мистер S. D. молчал, глядя в окно. Потом произнес: – Итак, почему я живу на этом железном, как вы сказали, острове? Я мог бы ответить, что у этого «острова» есть масса преимуществ. Например, я мог бы сказать, что здесь, «посреди океана», я надежно защищен от назойливого вторжения пакостной реальности – я ведь старомодный человек, дорогая Каролина… В действительности все гораздо проще. Я вырос на такой платформе. Ну, не совсем на такой, и не совсем вырос, но с платформой в океане у меня связано много воспоминаний. Я с детских лет впитал вот этот вот пейзаж… вы поняли меня?

– Да, – кивнула Каролина Хамилтон.

S. D. понял: ничего она не поняла. Старик принужденно улыбнулся и произнес:

– Старческая сентиментальность, Каролина, всего лишь старческая сентиментальность.

Спустя двадцать минут Каролина Хамилтон покинула платформу «Голиаф». Вертолет взмыл вверх, платформа стала уменьшаться, уменьшаться и вскоре превратилась в точку на стальной воде. «Сикорский» взял курс на запад.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДЕМОНТАЖ

Полковник ехал на консультацию со специалистом. Спец был математиком. Уже после того, как произошло обрушение небоскреба «Федерация» в Москве, выяснилось, что никому не известный кандидат наук Заборовский предупреждал, что в конструкции небоскреба есть слабые места и он может рухнуть… Впрочем, эту тему быстро замяли, про Заборовского забыли.

А Полковник нашел Заборовского. Договорился об «интервью». Математик согласился без энтузиазма.

Встречу со спецом провели на Гражданке, в пятиэтажке, почти целиком заселенной выходцами из Средней Азии. С утра за адресом наблюдали. За полчаса до назначенного времени позвонил человек: математик прибыл. Все чисто, вас ждут. Только после этого подъехали Полковник и Зоран. Первым в дом вошел Зоран, Полковник поднялся в квартиру после того, как телохранитель появился в окне кухни. Дверь открыл хозяин квартиры, представился:

– Виктор, – показал на дверь: вам сюда. Полковник вошел в комнату. Она была маленькой, тесной, заставленной какими-то коробками. Шторы были задернуты, горела керосиновая лампа. За столом сидел мужчина – худой, бородатый, лет шестидесяти на вид. Полковник знал, что он значительно моложе. На столе стояла пепельница, дымилась папироса.

– Здравствуйте, Семен Ильич, – сказал Полковник. Мужчина поднялся. – Полковник подошел ближе и протянул руку. – Очень рад знакомству. Меня зовут Василий Васильевич. Я журналист.

Заборовский посмотрел на Полковника и ответил:

– В таком случае я балерина.

Полковник покачал головой:

– Какой вы колючий человек. А ведь я давно искал встречи с вами.

– Зачем?

– Очень нужна ваша помощь.

– Что за помощь?

– Может быть, мы присядем?

Сели. Полковник сказал:

– Очень нужна консультация специалиста, Семен Ильич.

Семен Ильич взял свою беломорину, затянулся:

– Какого рода?

– Мне рекомендовали вас как крупного специалиста по небоскребам.

– Ерунда. У нас в принципе нет ни крупных, ни средних – никаких нет у нас специалистов по небоскребам.

– Почему?

– Потому, что до недавнего времени и небоскребов-то не было.

– Как же? А сталинские высотки?

– Вот именно – высотки. Но не небоскребы.

– А что – есть разница?

Семен Ильич затушил папиросу, спросил:

– Вам чего нужно?

– Для начала понять разницу между небоскребом и высоткой.

– Я называю высотками здания высотой не более ста двадцати метров. А небоскребы – это то, что выше.

– Почему именно сто двадцать?

– Потому что сто двадцать метров – нижняя граница облачности. Понятно?

– Да.

– Так что вам нужно от меня?

– Семен Ильич, вы, насколько мне известно, всегда были противником строительства небоскреба «Промгаз», – сказал Полковник. Фраза была произнесена с вопросительной интонацией и требовала ответа. Семен Ильич вытащил из пачки «Беломора» новую папиросу, прикурил. Полковник заметил, что пальцы у него дрожат. Подумал: пьет?

– Почему «был»? – спросил Семен Ильич. – Я и сейчас остаюсь противником этой пакости. Считаю, что это не что иное, как архитектурный эксгибиционизм. Петр прорубил окно в Европу, а «Промгаз» выставил в это окно член.

– Образно… Скажите, а как бы вы отнеслись к перспективе демонтажа Башни?

Семен Ильич посмотрел на Полковника черными… пронзительно-черными глазами и сказал твердо:

– Раньше надо было думать. И действовать. А теперь… теперь уже… В общем, это на века.

– На века, – повторил Полковник, – на века… А все-таки?

– Что «все-таки»?

– Демонтаж разный бывает.

Заборовский хмыкнул и не ответил. Плыл сизый папиросный дым, за стенкой работал телевизор. Полковник задал вопрос по-другому:

– Как вы считаете, Семен Ильич, возможно – в принципе – разрушение Башни?

– Разрушение этой кукурузины? – произнес Заборовский, и взгляд его сделался отсутствующим.

Полковник понял, что Семена Ильича нет сейчас в комнате. Подумал: а не совершил ли я ошибку, обратившись к нему? Ну-ка, что я о нем знаю? Заборовский Семен Ильич. Сорок восемь лет. Родился в Ленинграде. Математик. Кандидат наук. Имеет труды по сопромату. Известен как один из противников строительства Башни. Жена и сын погибли три года назад … кстати, надо бы разобраться, при каких обстоятельствах это случилось. Заборовский докурил папиросу и тут же достал из пачки новую.

– Вы очень много курите, – сказал Полковник.

– Что?

– Я говорю: вы много курите.

– Какое это имеет значение? – пожал плечами Заборовский. Он щелкнул зажигалкой и долго смотрел на огонек пламени. Потом закурил, затянулся, выпустил облачко дыма и снова щелкнул зажигалкой. Глядя на огонек пламени, произнес: – Значит, вас интересует разрушение кукурузины?

Полковник тоже посмотрел на пламя зажигалки – голубое, идеально ровное. Сказал:

– Да. Это возможно… в принципе?

Заборовский отпустил рычажок клапана, пламя зажигалки погасло. Он откинулся к стене, сказал:

– То есть вами движет чисто академический интерес?

– Допустим.

– Допустим… допустим, допустим… Ну что ж, попробую ответить.

– По возможности доступно.

– А вы, кстати, кто по образованию?

– Я получил гуманитарное образование.

– Понятно. Я почему-то так и думал. Небоскреб – это же… Это же сложнейшее, черт побери, сооружение. Итак, слушайте «лекцию»… Вообще, нужно иметь в виду, что у нас, собственно, никаких небоскребов не было. При Отце Народов – да, стали строить в Белокаменной высотки. Строили из кирпича на стальном или железобетонном каркасе. Небоскребами я бы их не называл. Потому что даже при приличной высоте – например дом на Котельнической набережной имеет высоту сто семьдесят шесть метров – почти треть этих метров приходится на шпиль. Это образец того, что я называю идеологической архитектурой. Впрочем, в архитектуре это часто бывает… Вообще, должен заметить, что с экономической точки зрения в небоскребах не много смысла. Их строительство очень дорого, а эксплуатация еще дороже. Поясню простым примером: поднять литр воды на десятый этаж здания стоит, условно говоря, рубль. А чтобы поднять тот же литр на пятидесятый этаж, сколько надо потратить?

– Понятия не имею, – признался Полковник.

– Правильный ответ… С точки зрения формальной кажется, что если стоимость подъема на десятый этаж – рубль, то на пятидесятый в пять раз больше – пятерка. Но на самом деле заплатить придется все двадцать пять. И так по многим позициям. Посему строительство небоскреба – голый понт. И даже дороговизна земли в центре большого города далеко не всегда оправдывает строительство трехсот-четырехсотметровой горы… А ведь начиналось все скромно. История небоскребов началась с того момента, как американец Элиша Отис изобрел механизм, предотвращающий свободное падение лифта в случае аварии. Он демонстрировал свое изобретение на выставке в Нью-Йорке таким образом – вставал на открытую платформу в шахте лифта и топором рубил канат… Архитекторы только и ждали, когда появится надежный лифт. Потому что без лифта многоэтажное здание никому не нужно… Итак, в шестидесятых годах девятнадцатого века в Чикаго построили первый небоскреб. Он был аж в девять этажей… Вы улыбаетесь, а ведь с этого все и началось. Автором здания был Уильям де Барон Дженни. Он, кстати, воспитал будущих мэтров высотной архитектуры – Салливана и Ллойда. Уже в тысяча восемьсот семьдесят третьем Салливан в том же Чикаго забабахал шестнадцатиэтажное здание. И – пошло-поехало. В начале двадцатого века строили уже в двадцать, тридцать, сорок… «Вулворт» – пятьдесят два этажа в псевдоготическом стиле! А в 1934 году построили знаменитый Эмпайр-стейт-билдинг. Сто два этажа. Вместе с антенной – четыреста пятьдесят метров! Практически как ваша кукурузина. Верно?

– Верно.

– Вот! Теперь дам общее – самое общее! – представление о том, что есть небоскреб. Вы хоть представляете себе, насколько это сложная хреновина?

– Э-э…

– Вот именно: э-э… При проектировании даже относительно невысокого здания – допустим, метров сто – ГАП сталкивается…

– Простите. Гап – это кто?

– ГАП? ГАП – это главный архитектор проекта… так вот, архитектор сталкивается с массой проблем, каждая из которых сама по себе весьма серьезна. При этом следует иметь в виду, что нередко решение одной проблемы вступает в противоречие с решением другой. Зданию нужно задать пространственную устойчивость при необходимости соблюсти приемлемую массу. Нужно создать жесткость и способность сопротивляться внешнему воздействию стихии. При этом нужно иметь в виду, что высотное здание – это не только архитектура в чистом виде. Это еще и сложнейшая инженерия. То есть, – Заборовский начал загибать пальцы, – водоснабжение, канализация, вентиляция, отопление, мусоропроводы, электрика, схемы управления, лифтовое хозяйство, противопожарное обеспечение, возможность экстренной эвакуации людей… Во – пальцев не хватило, а я еще не все перечислил. Вы можете сказать: эка невидаль – канализация. Вот, понимаешь, сложная инженерия. Отвечу: да, сложная! Это в пятиэтажке ничего хитрого в канализации нет. Но если требуется удалять отходы человеческой жизнедеятельности с высоты, допустим, метров двести, то это уже совсем другое дело… А вентиляция? Вам известно, что в высотных зданиях образуются восходящие потоки?

– Нет.

– Так я вам говорю: в вертикальных шахтах высотных сооружений образуются восходящие потоки. То есть возникает потребность шлюзования… А сейсмическая опасность? А климатическая? Большинство небоскребов построены гораздо южнее – Нью-Йорк, Чикаго, Монреаль лежат на широте чуть выше сорока градусов. Это же широта Черного моря! Мы туда ездили на юга! Да что Нью-Йорк? Даже Лондон находится на широте Киева. Это на тысячу километров южнее Санкт-Петербурга. Вы только подумайте – на широте Петербурга суточный перепад температуры запросто может составлять десять—пятнадцать градусов. И больше… А годовой? Семьдесят! При этом период с минусовым и пограничным температурным режимом составляет полгода… Сейчас, конечно, климат меняется, но до субтропиков нам еще далеко.

Заборовский замолчал, вытряхнул из пачки очередную папиросу. Потом посмотрел на Полковника:

– К чему я это говорю? К тому, что Кукурузину, как и любой другой небоскреб, строили, исходя из экстремальных условий эксплуатации, с большими запасами прочности.

Полковник сказал:

– Тем не менее башни-близнецы в Нью-Йорке были разрушены.

– Э-э, дорогой мой. Близнецы были разрушены в результате воздействия отнюдь не природного характера.

– Это значит, что при проектировании небоскребов вероятность такого рода воздействия не учитывается?

– Почему же? При расчете конструкции близнецов Лесли Робертсон – это главный конструктор – учитывал возможность попадания самолета. Разумеется, никто не рассчитывал на умышленный таран. Предполагалась только роковая случайность. Ну, например, при заходе на посадку пилот заблудился в тумане.

– Вот как? Почему же они обрушились?

– Потому, что когда близнецы проектировались, а это было в шестидесятых годах прошлого века, самым крупным самолетом был «Боинг-707». Он весил сто двадцать тонн, скорость захода на посадку составляла около трехсот километров в час. Тогда никто не мог предположить, что будет «Боинг-767» весом более ста семидесяти пяти, который летит со скоростью восемьсот пятьдесят километров.

– Вы хорошо осведомлены.

– Когда произошла нью-йоркская трагедия, я, как и многие, пытался понять, что произошло.

– Поняли? – живо спросил Полковник.

– Кое-что понял. То, что произошло в Нью-Йорке, принято называть «прогрессирующее обрушение». То есть сначала возникает локальное повреждение, потом под весом верхних этажей начинают разрушаться поврежденные конструкции, а потом рассыпается все здание. Я провел серьезный анализ, построил математическую модель. И многое понял. – Заборовский замолчал, блеснул глазами из-под брежневских бровей. А потом произнес: – Кукурузину можно разрушить. Для этого даже «Боинг» не нужен. Достаточно будет относительно небольшого самолета с тонной тротила на борту.

Гром не грянул, небеса не разверзлись. По комнате плыл сизый папиросный дым. Из-за дыма на Полковника смотрели пронзительные глаза… Глаза человека, который вынес приговор Башне.

Полковник осторожно спросил:

– Вы уверены?

– Могу доказать как дважды два. Впрочем, дилетанту…

– Ну хотя бы на пальцах, Семен Ильич.

– На пальцах? – с сомнением повторил Заборовский. – Ну… ну, попробую… Я уже говорил, что среди главных врагов, которые воздействуют на любое высотное здание, считается ветер. Ветер со скоростью десять– пятнадцать метров в секунду – не такая уж и редкость для наших краев. Порывами – двадцать. И больше. И как считают специалисты, продолжающееся изменение климата принесет дальнейшее усиление ветров… При этом ветер давит на каждый квадратный сантиметр здания. Это же парус площадью тысячи… Да что тысячи – десятки тысяч! – квадратных метров! Это чудовищное давление. Оно стремится согнуть, раскачать, вырвать здание с корнем. Подобно тому, как ветер гнет, ломает, выкорчевывает деревья. Посему необходимо либо тупо наращивать запасы прочности, либо искать инженерные решения… При проектировании кукурузины выбрали второй путь – внутри здания повесили компенсирующий демпфер. Вы знаете, что это такое?

– Значение слова «демпфер» мне, разумеется, знакомо, но…

– Понятно, – устало произнес Семен Ильич. – Гуманитарий… Объясняю на пальцах. С точки зрения физики демпфирование колебаний есть подавление колебаний или же изменение их амплитуды. Впрочем, лучше проиллюстрировать графически… У вас бумага есть?

Полковник повернулся к двери, негромко позвал: Виктор. Через три секунды дверь отворилась, на пороге возник хозяин.

– Нам бы лист бумаги и карандаш.

Хозяин кивнул и исчез. Еще через несколько секунд он принес общую тетрадь в клеточку и китайский карандаш. Заборовский стал быстро набрасывать схему.

– Эту схему, – говорил он, – успешно реализовали на небоскребе Хайбэй-101. Это на Тайване. Высота – полкилометра. Там в принципе нельзя строить такие здания. Почему? Во-первых, потому, что зона тектонических разломов. Раз в десять лет там обязательно трясет не по-детски. И во-вторых, потому, что Хайбэй-101 построили как раз на пути, по которому ходят тайфуны, зарождающиеся в Южно-Китайском море. Бодрящее сочетание? – Полковник кивнул. – Так вот, чтобы не дать разрушиться зданию, проектировщики фирмы «Торнтон-Томазетти инжиниринг» и «Эвергрин консалтинг инжиниринг» предложили немало новаторских решений. Среди них – массивный шар, подвешенный вроде маятника внутри здания… Вот – смотрите. Этот шар диаметром пять с половиной метров и массой около шестисот тонн висит на уровне восемьдесят восьмого этажа и принимает на себя раскачивания башни. То есть качаться – с амплитудой около десяти сантиметров – будет демпфер, а не башня. Спасая таким образом всю конструкцию… Это понятно?

– Признаться, не очень. Каким образом небольшие колебания пятиметрового шара могут воздействовать на огромнейшее сооружение?

– Да, – сказал Заборовский, – тут уж ничего не поделаешь – гуманитарий… Объяснять долго, придется вам поверить мне на слово. – Заборовский оттолкнул тетрадь, вытащил очередную беломорину. – Разумеется, вся эта схема должна быть просчитана и очень хорошо настроена. В случае катастрофических землетрясений-ураганов, каковые, считается, бывают раз в сто лет, амплитуда качания шарика может составить до полутора метров. Но здание при этом выстоит.

– Понятно. Но какое отношение все это имеет к нашей Башне?

– Самое непосредственное. В недрах нашей, как вы выразились, Башни висит аналогичный шарик. Он, конечно, поменьше тайваньского. Массой всего триста шестьдесят тонн и диаметром четыре метра. Но функцию несет ту же. Он подвешен на специальных стальных стропах, снабжен гидравлическими амортизаторами по горизонтальному диаметру. Считается, что этот шарик – панацея от всех бед.

– А он не панацея?

– Нет. При определенных условиях он – напротив – может стать причиной разрушения конструкции.

– Что же это за условия?

– Нужно вызвать резонанс… Если рядом с шаром взорвать относительно небольшой заряд тротила, то все то, что выше шарика, – обрушится.

За окном сверкнуло, ударил гром.

– Вы уверены? – спросил Полковник.

– Абсолютно. Могу подтвердить расчетами… А если еще дополнительно настроить демпфер, то кукурузина рассыпется как карточный домик.

– Настроить демпфер? А как это сделать?

– Элементарно… Я же его и обслуживаю. Полковник подумал: кажется, это судьба… Вслух спросил:

– А «все то, что выше шарика», – это, собственно, что?

– Шар подвешен в камере, расположенной на втором техническом уровне. Это на высоте примерно сто десять метров.

– А то, что ниже шарика, – уцелеет?

– А черт его знает. Скоре всего, уцелеет. Но при любом раскладе оставшийся фрагмент будет завален. Он будет просто похоронен под гигантской горой обломков.

За зашторенным окном непрерывно сверкало и грохотало. Глаза Семена Ильича Заборовского светились.

* * *

После разговора с Заборовским Полковник совершил экскурсию на Башню. Лифт «Голубой диамант» поднял его на высоту триста метров. Облокотившись на хромированную трубу ограждения смотровой галереи, Полковник смотрел сверху на Великий Город… Этот Город был задуман безумным императором, воплощен в камень гениальными архитекторами и крепостными. Уже три столетия стоит он на берегах северной реки. И морочит странным светом белой ночи и скоропостижными сумерками в ноябре. И провоцирует гениальность и безумие.

Полковник смотрел на Город. Он ощущал свою неразрывную связь с этим Городом. Его дед тушил зажигательные бомбы на ленинградских чердаках, а потом лег в общую могилу на Пискаревском… Его отец строил ленинградский метрополитен.

А потом в Великий город пришли нувориши и сказали: построим здесь Башню.

И Башню – кукурузину, зажигалку, член, сверло – построили, не считаясь с мнением горожан. Более того – несогласных убивали прямо у подножия строящейся Башни. Ее воткнули в локтевой сгиб реки, как втыкают шприц с ядом, – учитывая, что на Башне разместили телевизионные антенны, сравнение вполне адекватное. В глазах большинства петербуржцев Башня стала символом всего самого мерзкого, что есть в стране.

В конце апреля две тысячи тринадцатого года Полковник стоял на смотровой галерее Башни и смотрел на Город… на его каналы и мосты. На дворцы и храмы. На кварталы пятиэтажек. Ему казалось, что он ощущает токи Города – течение воды в Неве, вибрацию мостов и шепот ветра…

Экскурсия закончилась, «Голубой диамант» повез восторженную группку богатеньких экскурсантов вниз. Полковник стоял в углу, молчал, думал: на главный вопрос: можно ли в принципе разрушить Башню? – Заборовский дал ответ: да, можно… Но как это осуществить? Заборовский сказал: «Боинг» не нужен, достаточно небольшого самолета с тонной тротила… Допустим, самолет достанем. И что дальше? Кто позволит ему приблизиться к Башне? Его собьют на дальних подступах. Все воздушное пространство над городом находится под плотным контролем. Ни один «случайный» летательный аппарат не может находится не только вблизи Башни, но вообще внутри кольцевой. Он подлежит уничтожению. И если по каким-то причинам этого не сделает авиация, то у Башни есть собственная система ПВО… Как, черт побери, это осуществить?

Неделю Полковник размышлял. Он собрал всю, какую только возможно, информацию об обеспечении безопасности Башни… Информация не радовала.

И тогда Полковник отправился к Дервишу. Когда Полковнику нужно было посоветоваться, он ехал к Дервишу.

* * *

Дервиш – полковник Усольцев, уже три года безвылазно сидел в Богом забытом райцентре под Тверью. Жил в доме, который его отец построил полвека назад. Отец же посадил яблони, и теперь старый дом стоял посреди разросшегося яблоневого сада. Когда приехал Полковник, яблони как раз расцвели.

В своей прошлой жизни полковник Усольцев был резидентом советской, а потом и российской разведки в нескольких странах Африки. В его жизни было столько всего, что хватило бы на три очень крутые биографии. Дервиш сидел в тюрьме. Но и на троне вождя племени тоже сиживал. Трон, кстати, был сделан из человеческих черепов. В Рванде он в одиночку подавил попытку переворота, в Конго уничтожил секту колдунов. Как минимум восемь раз его пытались убить… При этом Дервиш свободно говорил на четырех языках, а однажды послал на х… руководителя правительственной делегации, кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС. Пожалуй, этим поступком Дервиш гордился больше всего… Самое интересное, что ему за это ничего не было. Напротив – тот самый член извинился перед Дервишем за свое некорректное поведение.

Полковник не видел Дервиша уже больше года и отметил про себя, что за этот год Дервиш сдал. Еще отметил, что Дервиш ничего не сказал про его, Полковника новое лицо. Как будто так и надо… Впрочем, Дервиш сам бывал на нелегальном положении – понимает.

– Здравствуй, Павел Петрович, – сказал Дервиш и протянул сухую руку. Рукопожатие его было крепким, но Полковник заметил, что на руке появились пятна старческой пигментации. Год назад не было. Потом Дервиш слегка приобнял ученика, похлопал по спине:

– Ну, здравствуй, Паша.

– Здравствуйте, Евгений Василич.

– Ну, проходи в дом, а я пойду гараж отопру, чтобы Зоран смог машину убрать.

Полковник вошел в дом, а Дервиш двинулся к машине. За ним пошел Дейл – крупный кобель восточно-европейской овчарки. Дервиш шагал, сутулился, прихрамывал, опирался на палку. Хромал он давно – ногу ему сломали в контрразведке одного африканского государства. Полковник смотрел ему вслед из прихожей.

– Рассказывай, – сказал Дервиш, когда сели в гостиной – довольно большой и просторной, но темноватой, со старой тяжеловесной мебелью и фотографиями на стенах. Полковник вжикнул молнией сумки, достал бутылку. Сказал:

– «Васпуракан», Евгений Василич. Настоящий.

– Где же ты достал-то? – с ноткой одобрения в голосе спросил Дервиш.

– Это Зоран достал, – ответил Полковник. Дервиш повернулся к Зорану: Зоран!

Серб смущенно улыбнулся. Он относился к Дервишу с искренней почтительностью.

Дервиш поднялся, принес широкие коньячные бокалы, сам открыл бутылку. По комнате поплыл запах выдержанного армянского коньяка.

Дервиш сказал:

– Да-а, – плеснул в бокалы.

Полковник выпил махом, Зоран только пригубил, а Дервиш впитал в себя благородный напиток цвета старого янтаря. Серб сразу извинился и вышел, Полковник и Дервиш сели к столу, накрытому пестрой скатертью. Дейл лег у ног Дервиша.

– Давно ты у меня не был, Павел.

– Давно, Евгений Василич… как вы тут?

– Да ничего, нормально.

– А ружье зачем?

Полковник кивнул на двустволку. Ружье стояло около двери и явно не в качестве декора – на полочке рядом лежала открытая пачка патронов.

– Ружье-то? А как без него? Криминальной швали здесь хватает… Пока есть какое-никакое здоровье, держу, Паша, оборону. С Дейлом на пару. Без него бы – беда.

– А может, в Петербург вам перебраться?

– А зачем? Тем более что у вас там, как я понял, порядок только в центре?

– Да, – согласился Полковник. – Полиция контролирует только центр и Васильевский остров. Частично – Петроградку… Ну, теперь еще добавился район, прилегающий к штаб-квартире «Промгаза». Остальное – дикая территория.

– Ну, дикой территорией меня не удивишь, – сказал Дервиш. Полковник подумал: еще бы! Дервиш работал там, где людоедство было едва ли не нормой. – Но не поеду я никуда. Незачем… Да и не хочу.

– Ну… смотрите. А с властями как у вас отношения?

– Какие же у меня с этими властями могут быть отношения? Приходили тут двое каких-то сопляков… Пытались, понимаешь, со мной поработать.

– И?

– Огорчил я их до самого края. Больше не придут. Полковник не стал расспрашивать о подробностях.

Знал, что Дервиш способен кого угодно «огорчить до самого края». Для этого ему даже необязательно чтолибо говорить – ему достаточно просто в глаза человеку посмотреть, и у того мурашки вдоль позвоночника… Дервиш плеснул коньяку, сказал:

– Ну? Как там говорили в конторе?

Полковник вздохнул, произнес:

– Между первой и второй наливай еще одну.

– Глыбко.

Выпили. Дервиш сказал:

– Ну, теперь рассказывай, зачем приехал.

– Сейчас, – ответил Полковник. Он достал ноутбук, раскрыл его и приложил указательный палец правой руки к окошку в углу панели. Комп затребовал пароль. Полковник быстро ввел какую-то фразу. Экран осветился, а Дервиш спросил с интересом:

– Это что же – на твой пальчик реагирует?

– Да, сканирует отпечаток пальца.

– Здорово, – одобрил Дервиш.

Полковник пощелкал мышкой, на экране возникла заставка «The Sunday Times» и фотография Башни. Ниже шел заголовок статьи. Дервиш прочитал его по-английски, потом по-русски:

– Самое высокое здание в Европе – символ могущества корпорации «Промгаз». – Несколько секунд Дервиш смотрел на фото, потом сказал: – Мой отец – а у меня отец, ты знаешь, простым слесарем был… так вот, мой отец присказку такую говорил: дай дурню стеклянный хер – и его разобьет.

Полковник вскинулся, изумленно посмотрел на Дервиша:

– А вот это действительно глыбко. И аккурат в тему.

– В каком смысле в тему?

– Вы ведь, наверно, в курсе, что в октябре в Петербурге пройдет европейский саммит?

– Конечно.

– Так вот он пройдет как раз на Башне.

Теперь уже Дервиш посмотрел на Полковника с удивлением:

– У-у, куда ты, Паша, замахнулся. – Несколько секунд Дервиш сидел молча. Потом спросил: – А дотянешься?

– Не знаю.

– А как ты представляешь себе реальное воплощение?

– Вот об этом я и хотел поговорить. Прежде всего я озадачился вопросом: возможно ли разрушение объекта в принципе? Оказалось – возможно.

– Откуда информация? – спросил Дервиш.

– Я нашел специалиста, который владеет темой. Он-то и растолковал мне, что разрушить Башню можно. Более того, для этого потребуется всего тонна-полторы тротила.

– Тонна тротила? – удивленно переспросил Дервиш.

– Может, две… Силовую конструкцию Башни дополняет демпфер – грубо говоря, маятник. Вот он-то и является уязвимой точкой. Если посредством взрыва вызвать резонанс, то объект будет разрушен. Спец проведет дополнительные расчеты и скажет точно, сколько нужно взрывчатки. Он, этот спец, как раз и занимается обслуживанием демпфера.

– То есть он состоит в персонале Башни?

– Да. И это наш главный козырь. Я даже приставил к нему охрану.

– Интересно, – произнес Дервиш. – А как, Павел, ты думаешь доставить эту тонну взрывчатки на Башню? В кармане ее не пронесешь.

– Верно, в кармане не пронесешь. Туда вообще ничего не пронесешь, кроме носового платка. На входе изымают практически все. Я побывал на Башне. Экскурсантом. Попробовал пронести электронный брелок – обнаружили.

– Значит, служба безопасности «Промгаза» не дремлет?

– Это точно. Вы же знаете, кто ее организовывал.

– Знаю, Павел, знаю… Скажи мне, пожалуйста: своих людей в СБ «Промгаза» у тебя, конечно, нет?

Полковник помрачнел:

– Был человек. Раскрыли. При аресте сумел застрелиться… Сейчас нет.

– Жаль… А этот твой спец?

Полковник поморщился:

– Он – технарь. Человек, страшно далекий от наших дел. Был, кстати говоря, одним из противников Башни. Его взяли на работу в «Промгаз» только потому, что он незаурядный математик – сумел предсказать обрушение башни «Федерация». В общем, его надо беречь.

– Понятно. Ну давай думать, каким образом можно доставить на Башню тонну тротила. Теоретически ее можно завезти на объект под видом какого-либо груза. Насколько я понимаю, туда ежедневно привозят огромное количество всякой всячины. Начиная от мебели и техники – компьютеров, факсов-шмаксов – заканчивая скрепками и минералкой в буфеты… Да они, крысы эти офисные, одной бумаги изводят ежедневно сотни пачек.

– И тысячи рулонов туалетной.

– То есть ежедневно туда приходит не один грузовик. И теоретически возможно завезти все. А практически, ты говоришь, к вопросам безопасности подходят серьезно?

– Весьма.

– Значит, без своих людей в службе безопасности Башни осуществить этот план затруднительно.

– Его было бы чертовски трудно осуществить, даже если бы люди были. Но их нет, и потому не просто затруднительно – нереально.

– Другие варианты? – произнес Дервиш.

– В порядке бреда – авиаатака.

– Это после одиннадцатого сентября? – с сомнением в голосе произнес Дервиш. – Собьют к чертовой матери при малейшей угрозе.

– Это верно. У них, кстати, есть собственная система ПВО.

– О как! Откуда информация?

– Она не секретна. Напротив – пресс-служба «Промгаза» на каждом углу трезвонит, как круто у них организована служба безопасности. Так вот, там есть собственная ПВО – пять ракетных батарей, расположенные по периметру на расстоянии полтора-два километра от Башни. Но я вот о чем подумал: собьют того, кто попытается атаковать из-за пределов этого периметра.

– И что?

– А если самолет с тротилом взлетит, уже находясь внутри периметра?

– Подожди, подожди, – сказал Дервиш. – Идея, конечно, интересная. Действительно, атаку ожидают извне… Но откуда же взлетит этот твой ероплан-камикадзе? Ведь аэродромов внутри периметра, как я понимаю, нет?

– Это верно. Хотя мне кажется, что небольшой самолет может взлететь, например, с более-менее широкого проспекта. Впрочем, нужно проконсультироваться с летунами… А внутрь «квадрата» машину можно доставить в разобранном виде. Или под какой-то легендой. Например: для коллекции. Или: снимается кино… Но, конечно, тут возникнет еще немало проблем.

Дервиш сказал:

– Ну, если бы еще и проблем, друг мой ситный, не возникало! – Он умолк и вдруг произнес: – С Невы!

– Что?

– Самый широкий проспект в Петербурге – Нева. Кстати, над ней нет проводов контактной сети, рекламных растяжек и прочей ерунды, которая в изобилии висит над проспектами. Аэроплан, а точнее гидроплан доставляем в город на барже, спускаем на воду и – вперед.

Полковник подумал, что не зря приехал к дервишу. Дервиш – гений по части тайных операций. Полковник налил коньяку в бокалы и уже хотел что-то сказать, но Дервиш опередил.

– Ракета, – сказал Дервиш. – Не ероплан-камикадзе, а ракета.

– Ну, Евгений Василич! Это совсем уж из области фантастики.

– По крайней мере как вариант. Кстати, спец по теме живет в Пушкине. Ракетчик, специалист старой школы, работал у самого Грушина.[18] Я попрошу – поможет. Ракету, если потребуется, соберет в гараже, на колене.

Полковник просиял: нет, не зря я приехал к Дервишу…

– Ну… за успех операции! – сказал он.

– Кстати, как окрестил?

– Да не знаю… никак. Может – «Демонтаж»?

– «Демонтаж»? Определенно слышится нечто французское – маркиз де Монтаж… Ну, за операцию «Демонтаж».

Выпили. Дервиш сказал:

– Ладно, шутки в сторону. Серьезное дело ты задумал, Павел. Ты понимаешь, что если у тебя получится, то это может повлиять на ход мировой истории?

– Да, – ответил Полковник, – я это понимаю.

– Тогда давай работать.

И они сели работать. План операции «Демонтаж» – и даже не план еще, а всего лишь замысел – начал наполняться конкретным содержанием.

Так в заброшенном райцентре Тверской области делалась история.

* * *

В мае Полковник снова прибыл на остров. Погода была скверная, ветреная, Ладога штормила, и когда после полуторачасового плавания ступили на землю, Полковник был бледен и почти без сил – морская болезнь. До вечера он отлеживался. От помощи Доктора отказался, сказал: я полежу маленько – сам оклемаюсь… Ни Седой, ни Ворон его не дергали. Знали, что если такой человек, как Полковник, лежит, значит, ему действительно очень плохо. Да ведь и годы. Да усталость – уже два года он живет на нелегальном положении и мотается по всему Северо-Западу.

К вечеру Полковник оклемался. Поужинал и позвал Седого с Вороном. Пришли, стали пить чай.

– Ну что ж, друзья мои, рассказывайте, что тут у вас случилось за прошедший месяц.

– Да что у нас может случиться? – отозвался Седой. – Живем в лесу, молимся колесу.

– Скромные вы. Как там вендетта между кавказскими кланами?

– Практически прекратилась в связи с полным взаимным истреблением.

– Ну вот. А то: молимся колесу.

– Толку немного, – сказал Ворон. – На место павших «героев» уже пришли другие.

– Понятно, – ответил Полковник. – Тем не менее следует признать, что Робинзон сработал профессионально… Как он, кстати?

Ответил Ворон:

– Очень хорошо. Он полностью восстановился, сейчас в отличной форме… Тренируется как зверь. Дает очень хорошие показатели по всем дисциплинам, особенно в стрельбе. Безусловно, лучший в группе. При этом не просто лучший, а с отрывом от остальных на голову. Строго говоря, его особенно и учить нечему – многое из того, что я ему даю, он знал и умел раньше. Кстати, имеет потрясающее внутреннее чутье на опасность.

– Понятно. А как с интеллектом?

– Тоже хорошо. Умеет быстро анализировать ситуацию, не боится принимать решения.

Седой произнес:

– Позвольте.

– Да, конечно, Игорь Дмитрич.

– Что касается боевой и специальной подготовки – ничего не скажу. Все на высоком уровне. Внутреннее чувство опасности – блеск… Но! Но у меня есть некоторые сомнения относительно его внутреннего мира. Мне кажется, что-то у Робинзона не в порядке. Что-то его беспокоит. Я пытался вызвать его на разговор, но он закрыт.

Полковник поднялся, с кружкой в руке подошел к окну, отдернул штору. По темному небу неслись темные тучи, ветер гнал крутую волну, безжалостно трепал кроны сосен, завывал в трубе. Полковник произнес:

– Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают? – Он обернулся, заметил удивленный взгляд Ворона, улыбнулся и сказал: – Александр Сергеевич Пушкин, «Бесы». – Потом вновь обратился к Седому: – А с чем, Игорь Дмитрич, на ваш взгляд, связано внутреннее напряжение Робинзона?

Седой – психолог по основному образованию – ответил:

– Предполагаю, что может быть связано с тревогой за близких людей, которые остались там.

– Понятно, – Полковник вернулся за стол. – Если это тревога за родных, то это нормально. Что еще скажете про него?

– Определенно обладает высокоразвитой интуицией. Как-то раз сказал мне, что наш остров очень живописен, но обладает нехорошей аурой. Я спросил, что он имеет в виду, но он не смог объяснить… Про то, что здесь когда-то расстреливали, он не знал. Но ведь что-то почувствовал!

– Интересно, – произнес Полковник, – очень интересно.

Седой сказал:

– Есть еще один человек, который вызывает некоторые сомнения.

– Кто?

– Плохиш.

– Плохиш? – удивился Полковник. – А что такое?

Плохиш, бывший сержант морской пехоты, раньше жил в Пыталовском районе Псковской области. Год назад район стал Абренской волостью Латвии, а в дом к Плохишу пришли наследники бывших хозяев. Плохиш выставил их за дверь. Тогда пришли приставы с полицией. Плохиш достал с чердака автомат ППШ с обрезанным прикладом и расстрелял всех. Сам тоже был ранен. Ему помогли члены местной организации – спрятали, а потом организовали переправку Плохиша в монастырь в Карелии, а позже на остров.

– Чудит иногда парень, – отозвался Ворон.

– Конкретней.

– Тройкой в составе Плохиш, Грач, Братишка ходили в учебный рейд. Нарвались на полицию. Обошлось. Документы, слава богу, хорошие теперь. Но когда разошлись, Плохиш заявил: был бы ствол под рукой – перемочил бы всех на хер.

Полковник задумался, через некоторое время спросил:

– Какие соображения есть по этому поводу?

Он обращался в первую очередь к Седому. Седой ответил:

– Я поработал с ним. Никаких отклонений не заметил… Но теперь присмотрюсь потщательней.

– Согласен, – сказал Полковник. – Надо присмотреться к парню. Парень-то боевой, жалко будет такого потерять… Что еще?

– Работа по подготовке группы идет хорошо. Практически все ребята уже имеют какую-никакую подготовку, и все – реальный боевой опыт. Правда, многие никогда не работали с аквалангом, но инструктор у нас толковый – натаскает.

– Отлично, – сказал Полковник. – К концу июля подготовите группу?

– Постараемся.

– Ладно… Что-то еще?

Седой сказал:

– Напрямую к нашим делам не относится, но…

– Что такое, Игорь Дмитрич?

– Опять проявился Охотник, Пал Петрович.

Полковник напрягся.

– Три трупа, – сказал Седой. – Один – детский.

– Твою мать! – выругался Полковник. Седой и Ворон переглянулись: если Полковник ругается, значит, он, как граната, на боевом взводе. Седой продолжил:

– Да не факт, что это все. Может, больше. В прошлый раз кроме Сайгона и Носика он убил еще двоих. Просто нашли не сразу.

Некоторое время все сидели, молчали. Только выл ветер за окном.

– Бесы. – сказал Полковник. – Бесы.

Когда Седой сказал, что Робинзона что-то угнетает, он был прав. Когда предположил, что это беспокойство за близких, он снова был прав. Ивана угнетало, что он не может связаться с Лизой. Нет, разумеется, он мог бы обратиться к Седому и Седой «организовал» бы телефонный звонок или передачу записки Лизе, но… Иван не доверял Седому. По крайней мере доверял не настолько, чтобы «засветить» Лизу. Спасаясь от своей тревоги, Иван с головой уходил в пахоту.

Многое из того, чему Ивана могли здесь научить, он знал и умел. Марш-броски, стрельба, рукопашка, преодоление полосы препятствий, курс выживания – обычная десантная «наука». К ней добавились требования по умению плавать с аквалангом и водить различные плавсредства – катер, водный мотоцикл, надувной парусный катамаран. Из чего Иван сделал вывод, что группу планируют использовать в море. Ему, признаться, было все равно – в море так в море.

Все традиционные дисциплины, за исключением подводного плавания, преподавал Ворон. Седой же вел занятия по конспирации и по боевым психотехникам. Иван, разумеется, и сам знал о том, что существуют спецтехнологии, которые позволяют стимулировать внутренние ресурсы бойца в экстремальных условиях, но его знания носили, скорее, теоретический характер. А Седой этими техниками реально владел. На первых же занятиях он очень доходчиво и просто объяснил, как можно добиться внутренней концентрации. И подтвердил это на деле – после первых же занятий все значительно улучшили свои показатели в стрельбе. Седой учил бойцов расслабляться, восстанавливая силы, и – напротив – быстро настраиваться на работу. Он учил, как можно подавить страх и преодолеть боль. Короче, Седой давал им шанс выжить в экстремальных условиях.

Остров, на котором обосновались «гёзы», когда-то был финским. Самой природой он был создан как естественная крепость – двенадцати-пятнадцатиметровые отвесные стены вырастали прямо из воды – и был дополнительно укреплен руками человека. Финны разместили на нем гарнизон и артиллерийскую батарею для фланговой поддержки линии Маннергейма. Сооружения батареи – орудийные дворики, погреба для хранения боеприпасов и продуктов, электростанция, колодец, танки для солярки и жилые помещения – были соединены галереями и представляли собой целый лабиринт. Все помещения были либо полностью выдолблены в скале, либо утоплены в скалу частично и дополнены толстыми перекрытиями из бетона. Здесь, в подземных казармах, галереях и переходах, было очень удобно отрабатывать тактику боя в лабиринте… В советские времена на острове тоже стояла военная часть. Ее закрыли только в девяностых. От той в/ч осталось несколько наземных построек – невзрачных одноэтажных домиков – и пятна радиации. Радиация в данном случае оказалась кстати – остров объявили зараженным, на скалах нарисовали знаки радиоактивного заражения. Это отпугивало разного рода искателей приключений.

…И еще. Иван почему-то был уверен, что вскоре на осторове должны произойти какие-то события.

* * *

После разговора с Дервишем Полковник намеревался вплотную заняться осуществлением своего замысла, но в мае последовало несколько провалов. Была фактически полностью разгромлена организация в Мурманске, прошли аресты в Петрозаводске и Выборге. В Новгороде погиб связной, а под Петербургом «гестапо» накрыло склад с оружием. Полковник метался по Северо-Западу России, пытаясь свести потери к минимуму.

К теме «Демонтаж» ему удалось вернуться только в самом конце мая.

* * *

Ракетчик оказался пожилым, грузным, близоруким, с нездоровым цветом лица. Ему позвонил Дервиш и попросил «помочь товарищам». Звонок Дервиша произвел на Ракетчика серьезное впечатление. Он сказал:

– Рекомендация самого Евгения Васильевича! Снимаю шляпу.

Шляпы у него не было, была неопрятного вида кепка. Полковник с ходу взял быка за рога:

– Борис Виталич, необходим аппарат, который сможет стартовать с воды – с баржи, например. Задача – поразить стационарную цель, расположенную на расстоянии один—три километра и на высоте порядка ста метров. При этом необходимо, чтобы ракета несла две тонны груза. Это реально?

– Абсолютно.

– Отлично. Где ее взять?

– А вот этого я не знаю. Ракета – не огурец, на рынке не купишь.

– Понятно. Ладно, поставим вопрос по-другому: изготовить ее можно?.. Я имею в виду – кустарно?

Ракетчик вытаращил глаза:

– Вы что – серьезно?

– Вполне.

– Ну знаете… Если бы речь шла о тех петардах, которые арабы пускали по израильтянам, то нет проблем. Таких – куда с добром? – я вам за милую душу наклепаю. Еще и покруче… Но вы говорите про серьезное изделие.

– То есть нереально? – спросил Полковник.

– Конечно, нет.

Полковник вспомнил слова Дервиша: соберет в гараже, на колене… Ракетчик сказал:

– Вы поймите меня правильно. Изделие – уж позвольте буду так называть, мне так привычней… Изделие – это очень сложный организм. Разумеется, в вашем случае его можно предельно упростить. Корпус, например, вообще можно изготовить из трубы подходящего диаметра… А, например, гироскопы? А двигатель? А, в конце-то концов, топливо для двигателя?

– Понял, – сказал Полковник. – Все понял. Извините, Борис Виталич, что отнял ваше время.

– Да бросьте вы, – махнул рукой ракетчик. – Бросьте. Мне – напротив – интересно стало. Был бы двигатель, так мы бы… – Ну, на нет и суда нет, – сказал Полковник. Внешне он был спокоен.

– Самое смешное, – сказал Борис Витальевич, – что двигатель-то есть, но… близок локоть, да не укусишь.

– Простите, – произнес Полковник. – Что это значит? Что значит «есть»?

– А то и значит, что есть. Да не достать оттуда, где лежит-то оно.

– Ну-ка, ну-ка, расскажите, Борис Виталич, поподробней мне об этом.

– В общем, это тема секретная, конечно, но вам… Раз уж сам Евгений Василич… Дело это давнее уже. В середине восьмидесятых наша контора приступила к разработке нового двигателя. Тогда можно было работать – финансирование, кадры, то-сё. Да и понимание важности было… В общем, мы создали новый двигатель. Простой и надежный. Необслуживаемый. Как аккумулятор. То есть представьте себе – двигатель вместе с топливным баком ставится на изделие, и все – никаких дополнительных регулировок, регламентных работ – ни-че-го. Через двадцать лет сняли, поставили другой… Это, уважаемый, дорогого стоит! Так вот, двигатель создали. Испытали. Требовалась небольшая доводка, но тут все рухнуло – ГКЧП, Иуда-Ельцин, развал державы… Денег, конечно, нам уже не дают. Какое там! Вы вспомните то время. Ведь мы же тогда резали ракеты! Движок у нас простоял три года в консервации, а потом пришел приказ и его отправить на уничтожение. Но это же то же самое, что самому себе руку отрубить… Двигателисты в те дни совершенно опущенные ходили. Я ребят отлично понимаю. Да, так вот, – пришел этот приказ. Грузите лепесины бочками, отправляйте в Архангельскую область на завод по уничтожению. А отправлять велено было водным путем. По маршруту: Ладожское озеро – река Свирь – Онега… Вот только у нашего директора – матерый был человечище! – появилось сомнение. Серьезное, обоснованное. А сомнение такого рода: речь идет не об уничтожении двигателя, что само по себе является преступлением перед страной… Речь идет, скорее всего, о том, чтобы передать двигатель нашим «друзьям» из НАТО. Тем более что они уже давно к двигателю интерес проявляли нешуточный. А нам приказали отправить двигатель с полным комплектом документов. Срочно… Так вот, дорогой Василий Васильевич, отправили мы двигатель. Отправили – куда деваться? Вот только до места назначения он не доехал.

Борис Витальевич внимательно посмотрел на Полковника. Полковник осторожно спросил:

– А куда же он делся, Борис Виталич?

– А вот представьте себе – утонул. В Ладожском озере, в шторм, сорвало с палубы, смыло.

– Вот так?

– Именно так.

– И что же – поднять не пробовали? Глубины большие?

– Пробовали. Не нашли… И глубины не то чтобы большие, порядка сорока—пятидесяти метров. Но вот точные координаты неизвестны, потому и не найти… Такая вот хреновина с морковиной.

– Понятно, – разочарованно произнес Полковник. Стало ясно, что вариант с ракетой отпал.

– Но я знаю, где он лежит, – сказал вдруг Ракетчик. Он произнес эти слова негромко и очень буднично.

– Простите? – вскинулся Полковник.

– Я сказал: я знаю, где он лежит.

* * *

Начальник русской службы комитета «Кобра» полковник Лысенко сидел на своем рабочем месте и слушал доклад начальника аналитического отдела. Лысенко считал, что в аналитическом отделе собрались бездельники. Он неоднократно давал понять майору Власову, начальнику отдела, что результаты дают оперативные отделы, а аналитики только штаны протирают. Поэтому отношения у двух офицеров были несколько натянутые.

Власов заканчивал доклад:

– Исходя из вышеизложенного, считаю, что наиболее вероятным районом расположения базы боевиков может быть северная часть Ладожского озера и прилегающий район Приладожья. База вполне может быть замаскирована под турбазу или рыболовецкое хозяйство.

Лысенко покосился на электронную карту Северо-Запада и спросил с откровенной иронией:

– А широту и долготу не подскажете?

– Нет, – сухо отозвался Власов, – не подскажу.

– Вот за это спасибо… В прошлый раз вы дали нам даже конкретный адрес. Мы провели в том монастыре обыск и получили скандал.

– В том монастыре, позволю себе напомнить, обнаружили окровавленные бинты и книгу Шарля де Костера.

– И что? – строго спросил Лысенко.

Власов молча положил на стол начальника текст доклада – три странички бумаги. Лысенко побарабанил пальцами по столу, еще раз бросил взгляд на карту и сказал:

– Там сплошные острова и шхеры. Посылать туда опергруппу считаю нерациональным – там можно целый год шастать. И ничего не найти… А вот направить туда крыло «пернатых» можно – пусть полетают, посмотрят. Может, и найдут какую рыболовецкую артель.

Начальники оперативных отделов переглянулись.

Власов спросил:

– Одно авиакрыло? Но это всего три «скаута»… Этого недостаточно.

– Это три «скаута» плюс «Джедай». Четыре единицы. Больше нам никто не даст… Идите, работайте.

Власов вышел из кабинета.

* * *

– Тебе нужно поменять район охоты, Уолтер, – сказал Андрей.

– Почему? – спросил Охотник.

– А сам не понимаешь? – Андрей покосился на клиента. Флойд сидел за рулем УАЗа, выглядел беспечным. Машина катила в Сортавалу, Флойд предвкушал охоту. Он повернул голову к Андрею:

– Что, я стал популярен в этих краях?

Андрей подумал, что за прошедшие месяцы его русский стал заметно лучше.

– Именно. Ты стал популярен. Слишком популярен. О твоих «подвигах» здесь говорят все.

– А в газетах пишут?

– Послушай, Уолтер, я серьезно.

– Да понимаю я все. Пожалуй, я действительно несколько… увлекся.

– Поэтому я и предлагаю сменить район.

– Жаль. Мне здесь нравится… У тебя есть конкретные предложения?

– В Карелии полно сказочно красивых мест. Неподалеку отсюда, например, находятся горы Петсиваара.

– Горы?

– Горы – это, пожалуй, громко. Но это довольно большой скальный массив. Фантастически красиво, а населенных пунктов мало.

– А олени там водятся?

– Будут тебе олени.

– Тогда я согласен.

* * *

Прошло два месяца с того дня, как Иван оказался на острове. За это время он похудел на пять килограммов, но кое-что, что невозможно взвесить, приобрел… Группа тоже понесла потери – на занятиях по горной подготовке во время подъема сорвался и погиб Саня Турок – скромный и застенчивый парень-сибиряк. Фактически группа потеряла и Плохиша – все чаще в поведении бывшего морпеха стали замечать странности, и Седой принял решение убрать его из группы. В последнее время Плохиша использовали только для несения караульной службы на острове. Плохиш обижался.

Ивана сильно напрягало отсутствие связи с Лизой. И однажды он решился на разговор с Седым. Седой выслушал Ивана и укорил: что же ты, Иван Сергеич, раньше-то мне ничего не мог сказать? – и на следующий день послал Братишку в Петербург. Братишка съездил, встретился с Лизой и передал ей записку от Ивана… Обратно привез сделанную телефоном запись. На записи Лиза выглядела похудевшей, но счастливой. Слегка смущаясь, она сказала в камеру: Ваня, я тебя люблю. Жду всегда. Возвращайся скорее…

От себя Братишка добавил:

– Повезло тебе, Робинзон. Такая, понимаешь, женщина, что…

Он покачал головой, отдал Ивану телефон и отошел, так и не объяснив, какая «такая». А Ивану этого и не требовалось. В тот вечер он раз двадцать прокрутил запись и бродил по острову слегка обалдевший…

* * *

В середине июня Полковник снова нагрянул на остров. Как всегда – внезапно. Выглядел очень усталым. Спросил Ворона:

– Как ваши «нерпы», Алексей Василич, – готовы попробовать себя в деле?

Ворон понял, что вопрос задан не просто так.

– Группа в хорошей кондиции, – ответил Ворон. – Да вот я не готов. – И пояснил: – Неудачно прыгнул вчера, потянул мышцы.

Полковник прищурился, произнес:

– А без вашего участия они что – ничего не могут?

– Почему же не могут? Могут. Конечно, Кремль штурмом не возьмут – не по зубам, но реальную задачу выполнят. Боевые тройки работают вполне на уровне, слаженно. Сейчас отрабатываем взаимодействие.

– Тогда слушайте вводную: послезавтра из Выборга в Москву этапом отправят четверых наших товарищей. Есть возможность отбить. Конвой – пять-шесть человек… Справятся?

– Должны.

– Кто будет командовать группой?

– Робинзон.

– Хорошо. Пригласите товарища Робинзона сюда. Потолкуем.

* * *

Поздним вечером Седой поднял группу. Ничего не объясняя, приказал погрузиться в лодки. С оружием. Около полуночи вышли из бухты, на острове остались только Ворон и Плохиш. Плохиш проводил уходящие лодки тоскливым взглядом. Шли минут сорок. Высадились на каком-то острове. Минуты три двигались вглубь острова, поднимались все выше и выше. Подъем окончился на плоской верхушке горы. Посредине были сложены поленья. Седой подошел, чиркнул спичкой и запалил бересту. «Нерпы» окружили костер. Все молчали – понимали, что происходит что-то особенное. Через минуту пламя охватило поленья. Шел период белых ночей, в полночь было светло почти так же, как днем, и только пламя костра создавало намек на ночь. Седой прошел по кругу, внимательно посмотрел в лицо каждому. Потом сказал:

– Почти два месяца мы работали. Все вместе. И сейчас все вместе мы совершим древний обряд. Я планировал сделать это по завершении учебы. Но жизнь вносит коррективы. – Седой умолк, потом негромко произнес: – Завтра вам предстоит принять боевое крещение. Кто не готов – может отказаться…

Было очень тихо, только пламя гудело. Седой встал в круг бойцов, начал говорить:

– Этому обряду тысячи лет, его совершали наши предки… Посмотрите на огонь. На его завораживающее движение. На его насыщенный цвет… Попытайтесь проникнуть взглядом в глубь пламени, в сердце его, в душу его… Огонь – это символ жизни, символ борьбы, символ очищения. Недаром огонь такого же цвета, как и кровь. И так же горяч… Издревле огонь почитался нашими пращурами. Наши предки приносили жертвы огню… Огонь – вечен. Смотрите на пламя, наслаждайтесь им, его цветом, его бесконечными переменами… Тысячи лет человек смотрит на пламя. Так же, как смотрим на него мы сейчас. И наши глаза – это глаза сотен поколений наших предков – северных охотников, землепашцев и воинов. Все они стоят за нашей спиной. Они – наши отцы и деды – всегда стоят там.

Трещало пламя, искры взлетали в бледное небо, дрожал раскаленный воздух. Вокруг огня стояли девять мужчин с оружием. На многие километры вокруг лежала вода – древнее славянское озеро-море Нево. Спокойно и уверенно звучал голос Седого:

– А за спинами наших дедов стоят прадеды… А за их спинами – предыдущее поколение. И нет им конца. Все они стоят у нас за спиной. Всегда. От нашего рождения и до смерти. Если мы прислушаемся, то сможем услышать их голоса, ощутить их дыхание. Веками, тысячелетиями защищали они нашу землю. И доверили ее нам. Ради этого стоит жить. А если ты знаешь, ради чего стоит жить, то знаешь, ради чего стоит умереть… Вместе с Родиной наши предки передали нам частицу своей скорби и знания. И часть силы своей передали они нам… Это великая сила. Это самая великая сила на земле… Смотрите на огонь – огонь вечный, закаляющий и укрепляющий. Вы видите в пламени лица своих предков – мужественные и строгие. Лица воинов. Лица героев. Стойких в бою, бесстрашных и беспощадных… А теперь закройте глаза и положите руки на плечи друг другу. Замкните круг. Таким образом вы объединяете свою силу с силой предков. Их волю со своей волей. Их судьбу со своею судьбою. Вы делаетесь все сильней и сильней, вы уже сделались сильны невероятно, потому что в вас перетекла сила всех поколений наших предков. Нет такой меры, которой можно было бы измерить эту фантастическую мощь. А вместе с силой вы принимаете ответственность. За нашу землю и друг за друга… Смотрите на огонь! Заряжайтесь его энергией. Смотрите, как поднимаются в небо искры. Они парят на столбе горячего воздуха. Этот столб – порождение пламени и продолжение его. Он поднимается к небесам.

Искры поднимались вверх, растворялись в синеве и превращались в бледные на бледном небе звезды. Иван смотрел на столб горячего воздуха и тоже поднимался вверх… вверх… вверх…

* * *

Иван, Братишка и Грач сидели внутри фургончика «тойота-хайэйс». Когда полтора часа назад его поставили на позицию, он был в тени. Но за полтора часа солнце передвинулось, фургон оказался на солнцепеке. Всего за четверть часа темно-синяя коробка фургона нагрелась так, что внутри стало нечем дышать. Если в тени был тридцать один градус, то в фургоне все сорок. «Нерпы» сидели мокрые и не имели права хотя бы чуть-чуть приоткрыть дверцу… Время тянулось медленно. Они ждали, когда заверещит рация и Доктор скажет: едет! – но рация молчала. Иван поглядывал в щель. Видел сонную товарную станцию – пакгаузы, пути с пустыми вагонами, свору бродячих собак и бредущую вдоль путей пьяную бабку…

– Костя, – позвал Братишка.

– Чего? – отозвался Грач.

– Ты как насчет пивка холодненького?

Грач покосился на Братишку и сказал: тьфу!.. Братишка покачал головой:

– Зря отказываешься, брат. Право слово, зря… Вот представь себе: достаем из холодильника бутылку пива. Она, блин, запотевшая, тяжелая… Холодная! И вот мы берем эту бутылку и срываем с нее крышку. Бутылка говорит: оп! Губами своими говорит она: оп! И – начинают подниматься из темной глубины ее пузырьки…

– Братишка! – позвал Иван.

Братишка даже головы не повернул, ответил:

– Не мешай, командир, не перебивай… Никто, командир, не обещал, что будет легко… из таинственной глубины ее начинают подниматься пузырьки. И – пена. Плотная, благородная пена…

– Братишка, – сказал Иван, – помилосердствуй!

– …пена поднимается в горлышке и…

Запела рация. И все посмотрели на невзрачную серую коробку. Она издавала негромкий звук, на панели мигал светодиод. Иван взял рацию в руки, нажал тангенту: менеджер по связям с общественностью.

Рация ответила голосом Доктора: менеджер отдела отгрузки. Продукцию отгрузил. Встречайте.

Это означало, что автозак выехал из ворот изолятора. Минут через пятнадцать будет на станции.

Серый «Форд» с синими полицейскими номерами и мигалкой на крыше выехал из-за угла пакгауза. Следом катил автозак. Лобовое стекло автозака бликовало. Трое мужчин в чреве фургона почти синхронно щелкнули затворами.

«Форд» остановился у путей, из него вышли трое. Один был в штатском, двое в форме, в бронежилетах и с автоматами. До них было метров тридцать пять.

Братишка взял с пола бутылку с водой, отвернул колпачок и сделал глоток. Грач протянул руку: дай-ка мне… Братишка, не глядя, сунул ему бутылку…

Мужчина в штатском посмотрел на часы, поднес к губам коробочку рации.

– И мне дайте, – попросил Иван. Грач передал ему бутылку. Иван лил в себя теплую воду, не отрывая глаз от щели.

Мужчина в штатском раздраженно говорил что-то в рацию… Лохматый кобель с рваным ухом мочился на стрелку… По путям катил маневровый тепловозик, толкал перед собой вагон…

Иван оторвался от бутылки, вытер рот тыльной стороной руки с зажатым в ней «стечкиным» и сказал:

– Пошли, что ли?

Он нажал кнопку на рации, левой рукой нажал защелку замка задней двери и распахнул ее… Трое у «Форда» обернулись. Братишка и Грач с ходу открыли огонь. Один из конвойных упал сразу, второй сделал несколько неуверенных шагов и тоже рухнул. Человек в штатском стремительно присел, укрылся за капотом «Форда».

Водитель автозака пытался завести дигатель. Но двигатель старого «газона» был с характером, а водила «на измене». Ничего у него не получалось… Третий конвойный сорвал с плеча автомат. Грач дал очередь.

Человек в штатском кричал в рацию: нападение! Нападение на конвой, блядь!

Третий конвойный упал на капот «Форда». Из простреленного горла толчками вытекала кровь…

Водитель автозака запустил наконец двигатель…

В торце вагона, что толкал локомотив, открылась дверь. В проеме появился конвойный с автоматом. Иван догадался, что это и есть «столыпин», который должен был принять арестантов… Конвойный встал на колено и стал стрелять. Через три секунды его снял снайпер. Он сидел в сотне метров от «театра боевых действий», страховал. Конвойный выпал из двери и повис на сцепке. В проеме появился второй. Его расстрелял Братишка.

Из кабины автозака выскочил еще один конвойный с автоматом. Тоже начал стрелять. Во рту он держал пирожок…

Иван ответил выстрелом. Конвойный с простреленным черепом опрокинулся назад… Водитель автозака со скрежетом включил заднюю передачу, начал «пятиться». Из-за пакгауза выехала «Газель», перекрыла дорогу. Из «Газели» выскочили Чингачгук и Тоник, бросились к автозаку.

Человек в штатском вытащил из оперативной кобуры «глок», открыл огонь по Ивану. Видимо, понял, что «рулит» именно Иван. Он дважды выстрелил. Второй выстрел сделал дырку в дверце в десяти сантиметрах от Ивановой головы. Иван соскочил на бетон, кувырком ушел влево-вниз…

Двигаясь задом, автозак врезался в «Газель», остановился. Чингачгук и Тоник с двух сторон подскочили к кабине автозака.

– Руки, сука! – бешено заорал Тоник, наводя на водилу короткий ствол «бизона». – Из кабины!

Иван распластался на потрескавшемся бетоне. Бетон был горячий. Под днищем «Форда» была видна нога мужика в штатском – он стоял на колене. Иван прицелился… нажал на спуск… «Стечкин» выплюнул короткую очередь. Мужик в штатском закричал… вскочил… и тут же рухнул на бетон – с простреленной ногой не убежишь. Иван дал еще одну очередь. В голову.

Затем поднялся и подошел к автозаку. Водителя вытащили из кабины, приставили к голове ствол: как, сука, открывается «коробка»? Перепуганный водила объяснил: чтобы отпереть дверь автозака, нужно ввести код. Но, во-первых, код меняется каждый день и он, водитель, кода не знает. Код знал Серега.

– Кто такой Серега?

– Старшой. Вы его… того…

Водила покосился на труп «старшого». Он по-прежнему держал во рту пирожок…

– А во-вторых, код должен продублировать конвоир, что едет с зэками внутри автозака…

Иван подумал: на ферме в десяти минутах езды от станции ждут Доктор и Пух. У Пуха есть аппарат для газорезки. Так стоит ли мудрить?.. Стоит. Чем быстрее мы вытащим ребят из коробки, тем спокойнее…

В кабине автозака, на «торпеде», висела телефонная трубка. Старая, из серой пластмассы, с витым серым шнуром – таких давно не делают. Иван спросил:

– Внутренняя связь? – Водила кивнул. – Сейчас позвонишь напарнику и спросишь код. Скажешь, что отбились. Серега убит, ты ранен, и тебе нужна помощь… Спроси код.

– Он не откроет. По инструкции… не положено.

Несколько секунд Иван смотрел в глаза водиле, потом снял трубку, сказал в нее: але… В трубке было тихо, но Иван точно знал, что человек на том конце тоже взял трубку. Их разделяла нетолстая стальная перегородка.

Палило солнце, лежали трупы, блестели гильзы.

– Але, – сказал Иван, – ты меня слышишь?

Конвоир в «коробке» молчал.

По спине Ивана тек пот. Он подумал, что с момента, как началось, прошла минута… всего одна минута.

– Я знаю, что ты меня слышишь. Предлагаю освободить людей. Взамен гарантирую сохранение жизни.

В трубке молчали… Водила автозака закричал:

– Ахмед! Это я, Игорь…

Трубка взорвалась истеричным криком:

– Пошел ты на хер, сука! Я сейчас тут всех перемочу – у меня приказ.

Этот крик услышали все, кто собрался у автозака. Иван сжимал трубку. Она, эта трубка, была горячей и весила больше, чем «стечкин», который Иван все еще держал в руке.

– Ахмед, – произнес Иван. – Слушай меня внимательно, Ахмед: если хоть один волос упадет с головы наших товарищей, ты – покойник. Это я тоже гарантирую.

Трубка молчала. Несколько секунд Иван ждал ответа, потом произнес:

– Все, уходим.

Водителя пинками погнали к «Тойоте». Чингачгук сел за руль автозака. Стартер верещал, но заводиться машина не хотела.

Иван подбежал к «Форду», вывернул карманы мертвеца в штатском. Нашел удостоверение оперативника комитета «Кобра» и личный жетон. Заглянул в машину, увидел черную пластиковую папку. Прихватил с собой.

Водителя автозака вновь вернули за руль, заставили завести машину.

Спустя минуту «Тойота», автозак и слегка покореженная «Газель» выехали со станции.

«Столыпинский» вагон все еще катился, тащил на сцепке мертвого конвойного…

Иван ехал в кабине автозака. Он очень боялся услышать выстрелы за стальной переборкой… Он расстегнул папку. Внутри лежали другие папки – потоньше, в желтой пластиковой обложке с красной полосой по диагонали. С надписью: «Секретно» и – ниже – «Личное дело №[19]». Иван взял первую папку, механически прочитал: Андреев Александр Германович. Он раскрыл папку. С фотографии на него смотрел Петрович. Только молодой… Иван ошалело уставился на фото… Потом закрыл папку. Прочитал еще раз: Андреев Александр Германович… Ну конечно. Как же я сразу-то не врубился? А ну-ка, дата рождения? 13.08.1991… Все сходится. Абсолютно все…

– Командир, – позвал Чингачгук. – Ты в порядке?

– А? В порядке, Витя, в порядке.

Иван снял трубку телефона. Позвал:

– Ахмед. – Ахмед молчал. – Ахмед, повторяю условия: если наши люди будут освобождены – ты получаешь жизнь. Если нет – ты умрешь. И умрешь смертью страшной, лютой… Думай. Времени осталось мало.

Через десять минут въехали на территорию фермы.

Здесь уже ждали Доктор и Пух. Доктор сразу спросил:

– Ну, как прошло?

– Нормально, Док.

– Раненые есть?

– Ни одной царапины, Док.

– Фу ты господи… А я волновался, – Доктор сел на ступеньку автозака и улыбнулся.

Пуху Иван сказал:

– Готовь аппарат, Гена.

– А все готово.

Иван снял трубку. Сказал:

– Ахмед, время вышло.

Ахмед молчал и дышал в трубку.

– Ну, ты сам выбрал… Давай, Пух.

Пух зажег горелку, отрегулировал пламя.

– Ноль семь пятьдесят три, – прошептал Ахмед в трубку.

…Щелкнули замки, и отворилась дверь автозака. Появился горбоносый Ахмед. Он был очень бледен, держался неуверенно.

– Оружие! – рявкнул Братишка. Ахмед вытащил пистолет из расстегнутой кобуры, положил на стальной пол.

– Толкни его ногой.

Ахмед толкнул пистолет ногой, ПМ упал на землю, звякнул.

– А теперь прыгай сам.

Ахмед выпрыгнул. Его сразу сбили с ног, прикрепили наручником к скобе-подножке. Братишка отобрал ключи от боксов, поднялся в фургон. А через несколько секунд в проеме появился Сашка Андреев – сын Германа Петровича Андреева. Он стоял и щурился на солнце…

* * *

Жарило солнце, и воздух был зноен. Катер неторопливо двигался по спокойной воде. На штурвале стоял Братишка; Робинзон и Грач сидели в кокпите. Иван свесил руку за борт, опустил в воду. Ладожская вода даже в середине июня была прохладной. Иван сидел и смотрел в безмятежное небо. Тарахтел двигатель, Братишка что-то напевал себе под нос… Грач окликнул:

– Саня!

– Что тебе, пернатый?

– Сань, а ты нам про пиво-то недорассказал…

– Хе-е, братишка! Теперь – беспонтово. Вот как снова окажемся в душегубке – дорасскажу.

Иван улыбнулся. Впервые за два последних месяца Иван был спокоен – сегодня он оплатил главный свой долг. Это вышло, как ему казалось сейчас, случайно, но теперь он с Петровичем расплатился. Навряд ли Герман Петрович ждал от Ивана какого-то возмещения. Петрович сознательно сделал свой выбор, и это не обсуждается. Но Судьба дала Ивану шанс, и он сумел его использовать – все по-честному. И теперь Иван стал спокоен. Грач и Братишка о чем-то разговаривали, но Иван не слушал. Он повернул лицо к солнцу и прикрыл глаза. И сразу увидел лицо Лизы. Глаза – серо-зеленые, всегда как будто слегка удивленные, и волосы цвета спелой пшеницы, и маленький белый шрам над левой бровью – Лиза получила его еще в детстве, когда упала с велосипеда. Он увидел лицо любимой женщины в деталях – сейчас оно было более реальным, чем на записи, которую привез Братишка… Губы Лизы шевельнулись и произнесли: люблю. Жду всегда… И Ивану сделалось необыкновенно хорошо…

– Ого! Похоже, это у нас горит.

…так хорошо, как не было уже очень давно – возможно, никогда…

– Иван! Спишь, что ли? У нас, говорю, похоже, горит. Иван открыл глаза, рывком сел. Братишка указывал рукой направление по курсу. Сначала Иван не увидел ничего, глупо спросил: что? – и вдруг разглядел черную струйку дыма впереди. Определить расстояние до источника дыма было невозможно. Да и утверждать уверенно, что это горит на острове, было нельзя, но…

– Добавь-ка оборотов, Саша, – сказал Иван Братишке. Братишка кивнул, двинул вперед сектор газа. Звук двигателя изменился, катер начал набирать ход. Грач нырнул в рубку, принес бинокль. Он оперся на крышу рубки, поднес бинокль к глазам. Через несколько секунд сказал:

– Да, это у нас.

– Что горит?

– Да разве поймешь? Видно только, что на северном мысу, над бухтой.

– Сколько до острова? – спросил Иван Братишку. Тот поколдовал с навигатором, сказал:

– Шесть километров. Дойдем за пятнадцать минут. Иван встал рядом с Грачом, тоже оперся на крышу рубки. Грач протянул ему бинокль, но Иван качнул головой… Катер шел к острову, разводя усы, оставляя за собой пенный след. С каждой минутой остров делался ближе. Грач сказал:

– Дым-то, кажись, стихает…

Действительно, столб дыма стал, как будто, потоньше и уже не был таким черным.

Иван попросил бинокль, поднес его к глазам… То, что он увидел, повергло в шок – на мысу догорал боевой беспилотный вертолет «Джедай». Раскаленный воздух над скалами дрожал, машина дымилась, и видно было плохо. Но характерный горбатый профиль «Джедая» нельзя было не узнать – «гестаповцы» любили хвастаться своим «летающим пулеметом», частенько показывали его по телевизору… Сквозь марево и дым Иван рассмотрел, что вертолет стоит криво, боком, а одна из его лопастей сломана.

– Ну что там? – крикнул, перекрывая звук мотора, Грач.

– Там горит «Джедай», – крикнул в ответ Робинзон. Если бы он сказал: там горит летающая тарелка, то эффект был бы меньшим.

Они вошли в бухту и подошли к причалу. Из воды торчал нос полузатопленного гидроцикла. Фактически он висел на швартовом конце. На воде расплывалось бензиновое пятно. А на причале сидел Зоран и курил сигару. Под мышкой серба висели неизменные «глоки», на коленях лежала «поливалка» Плохиша. На берегу сморщившейся тушей осела резиновая лодка, неподалеку от нее – человеческое тело. Иван смотрел на тело и пытался понять, кто это, но человек лежал лицом вниз. Наверху все еще дымился «Джедай».

Иван выскочил на причал, подошел к Зорану. Он дважды видел серба, но даже не знал, как его зовут. Иван подошел и спросил:

– Что здесь произошло?

Серб затоптал ногой недокуренную сигару, поднялся, опираясь на обрез, и бросил:

– Пошли за мной.

На причал выбрались Грач и Братишка. Братишка догнал Зорана, схватил за плечо. Серб стремительно развернулся, и все увидели, как изменилось его лицо. Еще минуту назад равнодушное, невыразительное, сейчас оно было искажено болью. Зоран сглотнул комок и сказал:

– Все разговоры – потом. Здесь все кончено… Все убиты. В любой момент здесь будет «гестапо».

Серб повернулся и пошел дальше. Трое мужчин двинулись за ним. Серб остановился. Повернулся и сказал:

– Один пусть останется снаружи для наблюдения – снова может прилететь «Скаут» или «Джедай». Остальные – за мной, нужно забрать хотя бы тела.

Иван посмотрел на Грача, Костя кивнул: понял.

У простреленной надувнушки лежал Ворон. Это Иван понял, когда подошел ближе. В Ворона – в голову и в спину – попало как минимум две пули.

Наверху лежал труп Плохиша. Он был убит выстрелом в голову. Одним-единственным – в висок.

Седой погиб на пороге своего «кабинета». В руке Игорь Дмитриевич сжимал АПС с примкнутым прикладом.

Последним нашли Полковника. Он сидел за столом в «штабном» домике. На столе перед ним стоял включенный ноутбук. Зоран сказал Ивану:

– Ноутбук забери…

Иван взял ноутбук. Серб посмотрел на него очень внимательным и напряженным взглядом, но Иван не обратил внимания.

Все тела погрузили в катер. На берегу наспех подобрали несколько камней, бросили в кокпит. В помещениях разлили бензин и солярку. Братишка прошелся по ним с факелом в руке.

От острова уходили на самом полном. Из окон наземных построек кое-где уже вырывался огонь. Почему-то Ивану больно было смотреть на это. Катер уходил. В кокпите, на кормовом рундуке, сидел Зоран. Слева и справа от него – Полковник и Седой. На сланях, под ногами у серба, лежал труп Плохиша. Серб бесцеремонно поставил на него ногу. Иван посмотрел неодобрительно, но ничего не сказал.

На острове бушевал огонь – сухие постройки горели как спички, а катер, на борту которого живых и мертвых было поровну, уходил.

С мертвыми простились, когда отошли километров на пять. К ногам каждого привязывали камень и опускали за борт. Первым под воду ушел Ворон. Братишка произвел выстрел из ракетницы. Вторым Ладога приняла Седого. Снова выстрелила ракетница. Третьим пришла очередь Плохиша. К ногам Плохиша привязали камень, Братишка перезарядил ракетницу. Серб остановил его: не надо.

– Это почему не надо? – оскалился Братишка.

– Беда случилась из-за него.

Никто ничего не понял, но труп Плохиша ушел под воду без прощального салюта.

Наступила очередь Полковника… И вот здесь Зоран повел себя странно. Он целую минуту стоял напротив тела, потом сказал:

– Прощай, Павел Петрович. Вечна спомен, братушка,[20] – и поцеловал Полковника в губы. Иван и Грач подняли тело и поднесли к борту.

– Стойте, – сказал серб. Они остановились. – Топор у вас есть?

Братишка покосился на Зорана и спросил:

– Зачем тебе топор, брат?

– Нужен, – твердо произнес серб. Братишка нырнул в каюту и принес маленький стальной топорик: такой подойдет?

Зоран сказал:

– Да, – взял топор и ловко отсек указательный палец с правой руки Полковника. Все оторопели. У Ивана мелькнула мысль, что серб сошел с ума.

– Опускайте, – сказал Зоран. Труп Полковника ушел в воду. Разошлись круги, в небо взлетела третья ракета.

Они укрылись в шхерах, встали на якорь под высоким скалистым берегом.

Братишка сказал:

– Надо помянуть… У меня есть.

Сели в каюте, накрыли стол – бутылка спирта, хлеб, тушенка, пластиковые стаканчики. Спирт развели ладожской водой, выпили не чокаясь, закурили, помолчали.

– Теперь-то ты можешь рассказать, что произошло, брат? – спросил Иван.

– Теперь расскажу, – ответил Зоран. Он закурил и начал рассказывать:

– Как вы позавчера ушли, на острове стало праздно.[21] Остались Седой, Ворон да этот урод – Плохиш. И мы с Павлом… Тихо было. С утра сегодня Плохиш этот стоял на часах. Мы с ним даже поболтали, выкурили по сигарете. Если бы я знал, что он натворит, я бы сам его убил… Но я этого не знал. Мы поболтали, я вернулся в конак[22] и лег там… Где-то минут за сорок до того, как пришли вы, я услышал два выстрела, потом еще… Я выглянул в окно. И увидел, что это Плохиш стреляет из своей «поливалки». Он целился вверх, как будто хотел подстрелить птицу… А через секунду я увидел и «птицу». Она парила невысоко, над верхушками сосен. Я закричал Плохишу: «Полако, братушка!»[23] – но было уже поздно… Третьим выстрелом Плохиш попал в «птицу». Она переломилась пополам и упала в озеро. Но вы же знаете, что эти «птицы» все всегда рассказывают своим хозяевам. Если птица прилетела, значит, в компьютере ее хозяина уже записано все, что она видела. Я выскочил в окно и побежал к Плохишу. «Что же ты наделал?» – кричал я ему. А у него глаза белые, бешеные, кричит: «Убил, убил я гадину…»

– Вот так, братушки. – Зоран обжег пальцы об окурок, выбросил его за борт. – Вот так…

А потом, минут через десять всего, прилетел этот геликоптер. Я виноват – я не ждал его так быстро. Потому я не успел эвакуировать Павла – моя вина… «Джедай» прилетел и сразу начал стрелять. В первую очередь он расстрелял лодку и гидроцикл. Это чтобы не дать нам уйти. Задержать, пока не подтянутся «гестаповцы». Я думаю, что этот «Джедай» не стал бы с нами воевать. Но Плохиш начал войну с «Джедаем». После этого «Джедай» получил команду от своего хозяина и начал расстреливать всех, кто попадал в поле его зрения. А зрение у него хорошее. И стреляет он отлично. Он убил Ворона… Он убил Седого. Он убил Павла, выстрелив в окно… А я убил «Джедая». И Плохиша. Но это уже ничего не меняет… Это, братушки, уже ничего не меняет. Простите меня.

Зоран замолчал. Все молчали. Было очень тихо, только волна плескалась о скалы.

Братишка спросил:

– Что же дальше?

Этот вопрос задавал себе каждый, но вслух его произнес только Братишка. После короткой паузы серб ответил:

– Я продолжу борьбу – мне другой дороги давно уже нет. А теперь… теперь на мне вина за Павла. Мне еще искупить надо. А вы… Павел имел право решать за вас. Я – нет… Документы у каждого из вас на руках. Каждый сам вправе решать, как ему жить дальше.

Братишка сказал:

– Э-эх! Лучше служить султану турецкому, чем папе.[24] Я свой выбор давно сделал. Выбираю полумесяц на шапке.[25]

Грач, как всегда немногословный, сказал:

– Мне тоже обратной дороги нет.

Все посмотрели на Ивана. Иван молчал.

– А ты, Иван? – спросил Братишка. Иван молчал. В нагрудном кармане лежал паспорт и водительское удостоверение на новое имя.

– Что думаешь, Робин? – спросил Грач. Документы настоящие, выданы официально, с ними запросто легализоваться. Забыть все то, что было, и начать новую жизнь где-нибудь вдали от Петербурга. С Лизой… Теперь, когда долг перед Петровичем оплачен, я имею такое право… Никто не осудит.

– Что молчишь, друже Иван? – спросил Зоран.

Иван встрепенулся:

– Что?

– Какое решение ты принял? Тебя никто не осудит, брат.

Иван посмотрел в глаза серба – черные, как ночь над Сербией. И в шустрые, блатные глаза Сашки Братишки… И в прозрачные, как апрельские льдинки, глаза Кости Грача… Иван произнес:

– Пепел Клааса стучит в мое сердце, брат.

Зоран улыбнулся. Он сказал:

– Павел сделал правильный выбор… возьми этот ноутбук.

– Зачем?

– Это ноутбук Полковника. Теперь ты – Полковник.

Иван изумленно уставился на серба.

– Погоди, погоди, – сказал Иван. – Что это ты говоришь?

– Я сказал, что теперь ты стал Полковником… Ты не сможешь заменить Павла – он был один такой. Но заменить Полковника ты можешь.

– Я не понимаю тебя, Зоран.

– Павел предвидел возможность своей смерти. Всегда держал этот вариант в голове. Так вот, в случае гибели или ареста Полковника его должен был заменить Седой. Седой убит. В этом случае Полковником должен был стать другой человек – вы его не знаете. Этот человек арестован. Следующим в списке стоял Ворон. Но и Ворон убит… Значит, твоя очередь.

– Но почему?

– Потому, что Павел именно на тебя делал ставку. Он собирался поговорить с тобой, когда ты вернешься с акции… Да не успел.

– Поговорить со мной? – удивился Иван. – О чем?

– Он хотел предложить тебе возглавить проведение операции «Демонтаж».

– А что такое операция «Демонтаж»?

Зоран подвинул ноутбук:

– Все – здесь… А это, – серб достал из карманчика жилетки пакетик с отрубленным пальцем, – ключ.

Он бросил пакетик на стол. И все посмотрели на этот маленький пластиковый пакетик. А он – мутный от крови, страшный, с просвечивающим обрубком – лежал между ноутбуком и стаканчиком разведенного спирта… Диковинный натюрморт!

– Этот ноутбук, – пояснил Зоран, – не может включить никто, кроме Полковника. Даже если кто-то будет знать пароль, то и тогда он не включит этот комп.

Потому что в нем есть датчик, настроенный на папиллярный рисунок Павла… Теперь понятно?

Иван растерянно спросил:

– А пароль? Как же без пароля?

– Об этом не беспокойся, друже Полковник. Я знаю пароль.

* * *

Майор Власов нажал кнопку и остановил картинку. На ней был человек, который стрелял из двух пистолетов в боевой беспилотный геликоптер «Джедай». Это было последнее изображение, которое успел передать «Джедай». Власов подумал: сволочь!.. Это относилось не к стрелку, что сбил вертолет. Это относилось к начальнику Власова полковнику Лысенко.

– Сволочь! – повторил Власов и стукнул кулаком по столу. Его распирало от ненависти к Лысому. К этому тупому уроду, который ничего не понимает в деле. Его уровень – это примитивные оперативные комбинации, засады, прослушка и вербовка. Конечно, какой-то результат все эти мероприятия дают… Но это тактические успехи. Стратегически значимый результат может дать только аналитический подход. И он, майор Власов, блестяще доказал это, вычислив место расположения базы террористов. Если бы Лысый, скотина тупая, хохол гребаный, направил в район несколько оперативных групп и хотя бы два авиакрыла, то результат был бы иной. Принципиально иной!.. А силами одного крыла делать там, конечно, нечего… Ну и сами эти «авиаторы» тоже хороши! Взяли и перестреляли всех… Ну на хрена, спрашивается? И ведь уже не первый случай. Похоже, им просто нравится забавляться со этим своим «летающим пулеметом». Не наигрались, видно, в компютерные стрелялки… Если задать этим «авиаторам» вопрос: зачем устроили бойню? – они ответят: у нас не было иной возможности предотвратить бегство террористов. Козлы!.. А ведь среди погибших, вполне возможно, были руководители «Гёзов». Возможно, сам Полковник… Конечно, мы проанализируем запись и почти наверняка сумеем идентифицировать лица, попавшие в объектив «Скаута» и прицел «Джедая», но мертвый Полковник и плененный Полковник – не одно и то же.

– Сволочь, – в третий раз произнес Власов.

* * *

Они укрылись в монастыре. Настоятель, в прошлом военный, давно помогал «гёзам». В монастыре не единожды укрывали беглых, раненых. Полковник с Зораном не раз отсиживались тут. Потом монастырь попал в поле зрения «гестапо». Около сорока оперативников ворвались в обитель и перевернули здесь все вверх дном. Только чудом можно объяснить то, что они не обнаружили подземный ход, которым ушел Ворон… После этого случая монастырь «законсервировали». Но теперь группа «гёзов» вновь укрылась в монастыре.

В тот же день Зоран куда-то уехал. Взял у Ивана «ключ» от ноутбука Полковника и уехал. Он отсутствовал почти сутки. Когда вернулся, сказал, что освобожденных ребят пристроили в надежном месте и отдал Ивану «ключ», обработанный пластиком.

Была глубокая ночь. Иван выключил комп и устало потер глаза. Он просидел перед компьютером часов шесть, и глаза, конечно, устали… Хотелось курить, но курить в келье, да и вообще на территории обители, было не принято. Настоятель, однако, оказался дядькой понимающим – разрешил дымить в дальнем углу за гаражом и хозблоком. Иван взял сигареты, вышел в коридор, потом – на улицу. По мощенной камнем дорожке прошел к гаражу, сел на сложенных в штабель досках и закурил. Ночь была нежаркой, звездной, ветер шевелил кроны. Иван с удовольствием затянулся. Он сидел, курил, думал: странно все это. Как в сказке: есть Башня, в которой живет огнедышащий Дракон… Есть Герой, который затеял разрушить Башню и погубить Дракона. Дракон, однако, сумел уничтожить Героя. Он прислал к Герою стальную птицу-убийцу… Но указующий перст Героя – Иван пощупал нагрудный карман – там, пластифицированный, упакованный в футляр из-под сигары Зорана, лежал палец Полковника… Так вот, даже после смерти Героя его перст указывает на Башню. И новый Герой – нескромно, старший лейтенант, ай, как нескромно!.. новый Герой принимает сакральное Нечто из рук верного оруженосца павшего Героя. Вот только в сказках в роли сакрального обычно выступает что-то непременно значительное и символическое – меч, перстень, на худой конец – книга… Мне же от Полковника достался банальный ноутбук. Таковы реалии двадцать первого века. Впрочем, можно считать, что ноутбук является аналогом Книги, которая содержит в себе некие Тайные Знания. По сути, так оно и есть – ноутбук содержит план операции «Демонтаж».. Да и по форме ноутбук напоминает книгу – его можно раскрыть и «листать страницы».

Иван услышал шаги – кто-то шел к гаражу со стороны главного корпуса. Через двадцать секунд из-за угла появился Зоран. Он был в джинсах и наброшенном на плечи ватнике. Серб пристально посмотрел на Ивана и сел рядом.

– Тоже не спишь, друже? – спросил Зоран, доставая сигару.

– Изучал записи Полковника.

Зоран щелкнул зажигалкой, прикурил. Выдохнул дым и сказал:

– Если что будет непонятно – спрашивай. Я ведь почти все время был рядом с ним, присутствовал при многих встречах.

– Спасибо, – ответил Иван. – Вопросы действительно есть.

Серб поправил ватник на плечах, сказал:

– Попросил меня настоятель не носить в монастыре оружия. Не ношу… И чувствую себя как голый.

Иван несколько секунд помолчал, потом спросил:

– Слушай, а как там ребята, которых мы освободили?

– С ними все в порядке. Их спрятали в лепрозории.

– Где? – удивился Иван.

– В лепрозории… Место, скажу тебе, жуткое, но надежное. Мы с Павлом сами там отсиживались после того, как ему внешность изменили.

– Но там же есть риск заразиться проказой.

– А здесь ты ничем не рискуешь?

– Ну… это другое дело.

Серб пожал плечами:

– А если бы мы ребят не отбили и они оказались бы в плавучей тюрьме на Белом море – это было бы лучше?

– Думаю, что нет.

– То-то… Я сам в хорватском концлагере провел больше года – знаю, какое это «счастье»! Кстати, вашу группу Полковник задумал специально для налета на тюрьму в Финском заливе. Там содержат около шестидесяти наших… Именно поэтому делался акцент на работу в море. Павел считал, что можно атаковать тюрьму из-под воды, перебить охрану и вывезти людей на катерах. Он планировал провести операцию в конце августа. Но потом его захватила тема «Демонтаж». Ведь если удастся уничтожить Башню вместе со всей верхушкой, то…

Серб не договорил, замолчал. Иван спросил:

– Что – «то»?

Зоран сильно затянулся. Отсвет затяжки осветил сухие губы и щетину красноватым.

– Если получится, то человечество ждут великие потрясения… Гнилая система не выдержит – рухнет вместе с Башней.

* * *

Изучение записей, которые передали сбитые «Скаут» и «Джедай», позволило идентифицировать трех террористов. Один был некто Алексей Ситников. В прошлом – офицер 22-й бригады СпН ГРУ, прозванной «Серые волки», профессиональный диверсант. Находился в розыске в связи с подозрением в причастности к покушению на Анатолия Рубайтиса. Второй убитый на острове тоже находился в розыске в связи с расстрелом, который он провел в Абренской волости Латвии. Но этот, по-видимому, пешка… Наибольший интерес представлял третий человек. Идентифицировать его, строго говоря, не удалось. Но компьютерный анализ показал несомненное сходство убитого с Полковником. Эксперты сделали заключение, что убитый на острове может оказаться Полковником. Экспертиза была проведена методом наложения так называемых реперных точек лица. Вполне вероятно, заявили эксперты, что Полковник сделал пластическую операцию. Она изменила его внешность, но не настолько, чтобы нельзя было это выявить. Короче, экспертам требовался труп… А вот трупа-то и не было.

Тем не менее через сутки после расстрела на острове представитель комитета «Кобра» по связям с общественностью сделал заявление о том, что в результате проведения спецоперации силами антитеррора на Северо-Западе РФ уничтожен террорист, известный под псевдонимом Полковник. К сообщению «подшили» изображение мертвого человека с залитым кровью лицом.

* * *

В дверь кельи постучали. Иван ответил: – Войдите.

Вошел настоятель. Иван поднялся. Он вел себя скромно, как послушник. Здесь, в обители, все «нерпы» находились на положении послушников и назывались послушниками. Иван сразу увидел, что, обычно очень спокойный, сейчас настоятель взволнован.

– Здравствуйте, отец Михаил, – сказал Иван. – Что-то случилось?

– Случилось, – ответил настоятель, – случилось.

В голове Ивана сразу мелькнуло: «гестапо»!.. Где? Здесь? Почему молчит шаман?

Настоятель произнес:

– Теперь этот убийца объявился в наших краях.

– Какой убийца? – спросил Иван, испытывая тайное облегчение.

– На сенокос братья ездили… Нашли убитого стрелой человека.

Охотник, подумал Иван. Спросил:

– Стрелу они извлекли?

– Нет. Они испугались.

– Мне нужно взглянуть на стрелу.

Старый ГАЗ-69 с брезентовым верхом полз по каменистой дороге. За рулем сидел монах. Рядом – Зоран, сзади – Иван. Они тоже были одеты по-монашески.

Монах рассказывал:

– Мы с иноками приехали косить на берег Питкяярви. Испокон там косим. Трава отменная… Косим, значит.

Вдруг инок Герасим кричит: братия! Сюда, братия!.. Что такое? Подходим – в траве человек. Из спины оперение стрелы торчит.

Монах перекрестился и замолчал.

Ехали около получаса. Газик то карабкался вверх по каменным осыпям, то спускался с них. Вокруг было фантастически красиво – ели и скалы, сосны и ручьи, водопады и полевые цветы. Иван ничего этого не замечал. Он думал: неужели Охотник? Неужели это тот самый Охотник?.. И если это действительно он, то почему он перебрался сюда? Ведь это примерно пятьдесят-шестьдесят километров от тех мест, где он обычно охотился… Ладно, посмотрим.

«Козелок» преодолел очередной подъем, и впереди открылось озеро. Спустились, по узкому мостику переехали через речушку и остановились.

– Здесь, – сказал монах и заглушил двигатель. Они выбрались из машины и метров около ста шли по наполовину скошенному лугу. Монах показал рукой: вон там он лежит. Там, где трава не кошена. Я с вами не пойду… Иван уже ощутил запах мертвечины. Он двинулся вперед по смятой траве. Вскоре увидел тело. Труп лежал лицом вниз. На нем был старый плащ, перевязанный кушаком, и черные брюки, заправленные в резиновые сапоги. Из спины торчало оперение. Иван подошел, ногой отшвырнул брошенную монахами косу и присел рядом. Потом достал из кармана полиэтиленовый пакет. Развернул. Внутри лежала разрезанная пополам стрела – та, что он извлек из рюкзака. Он сличил две стрелы. Стрелы были абсолютно одинаковы. Иван понял – да, это Охотник… Это снова Охотник.

Иван многое отдал бы, чтобы встретиться с этой тварью лицом к лицу. Иван посмотрел на труп. Судя по цвету кожи, по запаху, убийство произошло как минимум сутки назад. Может, меньше, а может, больше. Точнее могут сказать только специалисты – сейчас жарко, процессы разложения идут быстро… Где теперь Охотник? Как его искать?

Ответа Иван не знал. Но было чувство, что они еще встретятся.

* * *

Знакомство с «сакральным» ноутбуком Полковника произвело на Ивана сильное впечатление. Особенно это касалось операции «Демонтаж». На первый взгляд – бред, фантастика в стиле голливудских блокбастеров. Но при близком рассмотрении стало ясно, что не такой уж и бред. Иван разбил многоходовку Полковника на отдельные фрагменты и убедился, что каждый отдельный фрагмент выполним. Значит, и вся операция в принципе выполнима… Но терзали сомнения: смогу ли? Иван начал «консультации» с Зораном и узнал, что Полковник уже провел большую подготовительную работу.

– Тебе, друже Полковник, нужно только довести до конца то, что не успел Павел, – сказал Зоран.

– Вот ведь как просто, – ответил Иван. Он уже готов был отказаться: я всего лишь старший лейтенант ВДВ, не по плечу мне это… Он уже готов был отказаться, но произошло еще одно событие: в монастырь приехал посетитель. Иван узнал об этом от Зорана.

Серб вошел в келью и сказал:

– Друже Полковник, с тобой хотят поговорить.

– Кто? – спросил Иван.

Зоран отступил в сторону, и в келью шагнул высокий старик с цепким взглядом. Несколько секунд Иван и гость смотрели друг на друга.

– Войдите, – сказал Иван и сделал приглашающий жест.

Гость вошел, произнес:

– Меня зовут Дервиш. Нам надо поговорить. Зоран плотно затворил дверь.

Иван и Дервиш говорили около часа. Потом Дервиш уехал.

Ночь после этого разговора Иван не спал. Ворочался на жесткой монастырской койке, несколько раз выходил курить. Столкнулся с Зораном, который тоже не спал. Сказал ему:

– Утром едем в Петербург. Будем готовить операцию.

* * *

Выехали рано утром. За руль монастырской «Газели» сел настоятель. Иван, Зоран, Братишка и Грач ехали под видом паломников. Всю последнюю неделю никто из них не брился и теперь вид они имели довольно убедительный. Иван сидел один на заднем сиденье, смотрел в окно, молчал. Для Зорана и Братишки эта поездка была будничной работой, продолжением операции, а для Ивана она была возвращением.

Покидая Петербург два с половиной месяца назад, он думал, что уже никогда не вернется. Возможно, больше никогда не увидит Лизу… Он возвращался. Он возвращался в настолько необычном качестве, что если бы кто-то сказал ему об этом два с половиной месяца назад, он бы не поверил… Впрочем, события последних месяцев были настолько неординарны, что даже сейчас, когда они уже произошли, в них трудно было поверить. Даже ему самому, с которым все это происходило. Он думал: а если бы тогда я проехал мимо Желтого рынка, как бы сложилась моя судьба?.. Не верующий ни в Христа, ни в фатум, он все больше и больше убеждался, что все то, что с ним произошло, произошло отнюдь не случайно. Можно предположить, что он случайно оказался на Желтом рынке в день официального открытия Башни… Но случайной ли была облава на рынке? Случайно ли подошел к нему старик-ветеран? А эстонский «Терминатор» встал на его пути случайно? Случайно ли кончился бензин в мотоцикле рыжего Валеры именно там, где он кончился… Ведь если бы это произошло на два-три километра дальше, то Иван не встретился бы с Охотником. И не попал на тот остров, с которого его сняли «гёзы»… Каждый из этих эпизодов можно трактовать как случайность, но все вместе взятое, то есть сочетание места, времени и последовательности событий, наводило на мысль, что такое не могло быть случайным… Да что там! Теперь Иван был почти уверен, что во всех событиях, построившихся в цепочку от Желтого рынка до отрубленного пальца Полковника, есть внутренняя логика.

«Газель» наматывала километры, с каждым оборотом колес приближаясь к городу, к Башне. Но когда настоятель сказал: вот она, стекляшка окаянная, – Иван сначала не понял, а когда понял, пробрался вперед. За лобовым стеклом, испещренным кляксами разбившихся насекомых, увидел Башню. Башня казалась сверкающей иглой, нацеленной в небеса.

– Сколько до нее? – спросил Иван.

– До города тридцать шесть километров, но по прямой, конечно, поменьше, – ответил настоятель. – Думаю, что верст тридцать.

С каждой минутой Башня становилась ближе. Через три минуты она уже была размером с карандаш, еще через три стало понятно, что это карандаш великана. И он увеличивался, увеличивался и увеличивался… Выскочив на кольцевую, они попали в тень Башни. Это было очень странно – ехать в тени при безоблачном небе… «Газель» с Георгием Победоносцем на борту мчалась в тени огромного сооружения, и казалось, что ей – тени – не будет конца. В салоне «Газели» все молчали.

* * *

На фасаде бизнес-центра «78 RU» электронное табло попеременно показывало время и температуру. В 17:55 температура воздуха составляла почти тридцать два градуса.

Иван сидел в купленной час назад «семерке», курил. Волновался. Седой учил: воин спокоен всегда… А Иван волновался – он ждал Лизу. Он уговаривал Зорана отпустить его одного. Говорил:

– Пойми, Зоран, – это личное… Зоран отвечал:

– У тебя нет личного, Полковник. У тебя нет права на личное, потому что ты – Полковник…

Сошлись на компромиссе: Иван поедет один, Зоран – за ним, на другой машине.

Было очень душно, тело делалось липким от пота, Иван ждал. Небо над заливом потемнело. В воздухе была разлита тяжелая, вязкая духота. На часах появились красные цифры «18:00». Иван выщелкнул за окно окурок. Он ожидал, что из дверей центра немедленно хлынет поток менеджеров, но этого не произошло. Огромная стеклянная вертушка оставалась неподвижной – безработица научила людей дорожить своим местом. Или хотя бы делать вид, что они дорожат своей работой. Задержаться на службе на полчаса-час стало нормой.

Иван сидел, ждал. Время сделалось тягучим, как мед, в небе над заливом клубились тучи.

Первые клерки появились в дверях спустя минут двадцать после окончания рабочего дня. Некоторые направились к автостоянке, но большинство двинулись в сторону проспекта… Иван ждал. В зеркало заднего вида он видел старый «Форд» Зорана, улицу и небо над Финским заливом. Оно наливалось чернотой… Лиза появилась неожиданно. Она вышла из вертушки и остановилась, задумчиво посмотрела на небо. На Лизе было платье в горошек – то самое, что было на ней в день, когда Иван увидел ее впервые. От нежности… от невыразимой нежности сжало сердце. Хотелось закричать: Лиза! Лиза, я здесь! – выскочить из машины, подбежать, прижаться, вдохнуть запах волос… Над заливом сверкнуло, в кронах деревьев прошуршал ветер. Иван стиснул руки на баранке. Лиза открыла сумочку и достала зонтик. Прокатился гром. Еще далекий… Лиза спустилась по ступенькам, двинулась в сторону проспекта, то есть в сторону Ивановой машины. По улице разгоняя пыль, пронесся ветер. Лиза приближалась. Иван поднял тонированное стекло водительской двери, оставив узкую – в два пальца – щель вверху. На капот упала крупная капля. Взорвалась, как маленькая бомба, оставила кляксу… Лиза шла по улице, и ветер облеплял на ней платье. Сердце Ивана колотилось часто-часто.

Над заливом снова сверкнуло. На этот раз ближе. С неба посыпались капли – редкие, но крупные. Они взрывались на пыльном асфальте. Лиза приостановилась, раскрыла зонтик, пошла дальше. С каждым шагом она приближалась… Пятнадцать метров… десять… пять… два. Костяшки на руках, стискивающих руль, побелели.

Лиза поравнялась с машиной… и прошла мимо. Небо над заливом раскололось. Обрушился гром. Лиза вздрогнула и остановилась. Закричали сигнализации припаркованных вдоль улицы машин… Резко усилился дождь. Лиза обернулась, растерянно посмотрела на Иванову «семерку». Потом сделала шаг назад… еще один… и еще. Остановилась напротив водительской дверцы. Заглянула в щель. И – глаза встретились.

Непрерывно сверкало, грохотало, сверху, из черноты неба, обрушивались потоки воды. Желто мигали напуганные автомобили… Иван и Лиза смотрели друг на друга сквозь струи июльского ливня.

В пятидесяти метрах от них, в салоне «Форда» Зоран обхватил руками голову и ругался по-русски и по-сербски.

В ту ночь ливень лил не переставая. Иван и Лиза провели эту ночь в недорогой гостинице на Васильевском.

Они любили друг друга. И пили вино, сидя на широком подоконнике. В полуметре от них с шумом падала стена воды, сверкало и гремело… Они были счастливы.

А внизу, в салоне «Форда», всю ночь просидел серб Зоран Бороевич. Он курил сигару и думал, что жизнь – глубоко трагическое произведение… Но читать ее все-таки стоит.

* * *

На другой день Иван сделал первый шаг по реализации операции «Демонтаж» – он встретился с Ракетчиком. Встречу провели на конспиративной квартире на Лесном проспекте. Ракетчик поздоровался с Зораном, назвав его Михаем, и спросил:

– А где же Василий Васильевич?

– Василий Василич заболел, – ответил Зоран. – Он уполномочил вести дело Олега Петровича.

Зоран показал на Ивана. Иван шагнул вперед, но Борис Витальевич резко мотнул головой, выставил вперед руку:

– Не надо. Не надо мне никаких уполномоченных. Я буду иметь дело только с Василь Василичем.

– Послушайте, – сказал Зоран. – Василий Василич болен… Курировать дело теперь будет Олег Пет…

Ракетчик перебил:

– Я подожду, пока Василь Василич выздровеет. Серб обернулся к Ивану: ну, что будем делать? Иван вытащил из кармана «гильзу» из-под сигары, отвернул колпачок и вытряхнул на ладонь палец. Покрытый пластиком, палец блестел.

– Взгляните, – сказал Иван Ракетчику.

– Что? Что это? – Ракетчик близоруко сощурил глаза за стеклами очков. Рассмотрел, отшатнулся.

– Это то, что осталось от Василия Васильевича, – спокойно произнес Иван. Ракетчик открыл рот. – Василий Василич убит. Его расстрелял американский вертолет-робот. Тело покоится на дне Ладожского озера… Ну, будем работать?

Ракетчик медленно опустился на стул, вытащил из кармана ингалятор, дважды пшикнул в рот.

– Вам плохо? – спросил Иван.

Несколько секунд Ракетчик молчал, дышал как рыба, выброшенная на берег. Потом буркнул:

– Нормально… Как, вы сказали, вас зовут?

Иван ответил:

– Называйте Олег Петрович. Можно просто Олег.

– Давайте работать, Олег Петрович, – тяжело произнес Борис Витальевич. Он убрал ингалятор в карман. Сказал – Вопрос номер один: двигатель. С Василь Василичем мы это обсуждали… Вы в курсе?

– Да. Я знаю, что двигатель лежит на дне Ладоги, – Иван произнес эти слова и осекся. Только что он уже упоминал дно Ладожского озера… В очень суровом контексте. Иван упрямо повторил: – На дне Ладоги. Когда сможем приступить к подъему?

– Капитан судна, с которого «смыло» наш двигатель – мой приятель, Гринев Юрий Палыч. Собственно, только потому и стала возможна ситуация, чтобы «смыло». Я разговаривал с ним недавно. Он готов помочь. Тем паче что у него сейчас собственный буксир. Он, как говорится, наш человек и, вообще, золотой мужик… Но нужен опытный водолоз.

– Водолаз будет здесь через пару дней.

– Это опытный человек? Там глубины около пятидесяти метров.

– Профессионал высшего класса. С профессиональным оборудованием.

– Отлично. Как только ваш профи будет готов – начнем. Даст Бог – поднимем двигатель.

Иван спросил:

– А как обстоят дела с собственно ракетой? Борис Витальевич поправил очки и сказал:

– Мне была поставлена задача: разработать проект изделия для поражения цели, расположенной на дистанции один—три километра и на высоте около ста метров. При этом масса боевой части должна составлять минимум две тонны, старт с воды, с плавсредства… В принципе, я разработал проект носителя, который реально изготовить в сарае. Когда у тебя есть двигатель, то в этом нет ничего особенного. Разумеется, я шел по пути максимального упрощения. Тем не менее я гарантирую, что такое изделие полетит. Но! Я не специалист по системам наведения.

Иван спросил:

– Что из этого следует?

– Как что? Мимо цели можем махануть.

– Во как! А что можно сделать?

– Самое правильное и простое решение – подключить специалиста.

– У вас есть такой человек? Ракетчик отрицательно мотнул головой:

– То-то что нет.

– А где найти?

– Нигде. Их и так-то было немного, а теперь и вовсе не осталось. Старики на погосте, а молодых перекупили. Они все за океаном.

– Понятно, – сказал Иван. – Еще варианты есть?

– Есть. Первый – обеспечить ручное управление.

– Это, простите, как?

– Это, простите, просто – посадить в ракету человека. Он будет вручную управлять рулями.

– Но ведь он же…

– Смертник, – кивнул Ракетчик.

Иван потер щетину, озадаченно произнес:

– Круто солите.

Борис Витальевич согласился:

– Да уж, крутовато будет. Не я, однако ж, придумал, но… Загвоздка в другом: где найти этого самого камикадзе?

Молчавший до этого Зоран сказал:

– Не проблема. Есть такой человек.

– Что за человек? – спросил Иван.

– Я, – сказал серб. Он очень буднично это сказал. Как будто отвечал на вопрос: кто сходит в булочную?

Иван внимательно посмотрел на него, ответил:

– Это ты брось, Зо… Михай.

И Ракетчик разволновался, сказал:

– Что вы, товарищ? Это же черт знает что… Я же – теоретически.

Зоран улыбнулся:

– А я практически.

– Нет-нет, – сказал Борис Витальевич. Он явно не ожидал такого поворота разговора. Когда он занимался расчетами и создавал изделие на бумаге, он, вероятно, даже получал удовольствие от процесса. И от осознания того, что он еще кому-то нужен. И вдруг, совершенно неожиданно, разговор перешел в практическую плоскость. И экзотическое слово «камикадзе» вдруг обернулось живым, из плоти и крови, человеком. – Нет-нет, это невозможно. Да и управлять ракетой без соответствующей подготовки вы просто не сможете.

Зоран сказал:

– Смогу. – Он улыбнулся и добавил: – Мы, смо срби – небеска нација.[26]

– Что? – растерянно спросил Ракетчик.

– Я сказал, что готов приступить к обучению.

– Нет, нет, – снова сказал Ракетчик. – Это нереально. Полет ракеты будет продолжаться двадцать секунд… десять секунд. Человек просто не сумеет сориентироваться. Да еще и перегрузки… Да и тренажеров таких нет. В общем, это невозможно. Извините меня, но я сморозил глупость.

Борис Витальевич отвел глаза. Иван сказал:

– Значит, отпадает… Другие варианты есть?

– Есть! – почти воскликнул Борис Витальевич. – Разумеется, есть… Если вы сумеете поставить на цель маячок, то я гарантирую попадание с отклонением не более метра.

Иван спросил:

– Что собой представляет маячок?

– Маячок-то? Примитивная схема плюс элемент питания – обычная «таблетка». Он подаст сигнал, и наше изделие пойдет на него, как собака на голос хозяина. Я сделаю его за пять минут из любой электронной игрушки. Или из брелка автомобильной сигнализации.

Иван покосился на Зорана. Серб сидел с каменным лицом, смотрел в окно.

– А что? – сказал Иван. – Будем думать над этим предложением.

– Да-да, конечно, – преувеличенно бодро поддержал Ракетчик.

– Теперь давайте обсудим, что конкретно вам нужно для изготовления носителя? Времени у нас не так уж много.

Выяснилось, что для изготовления ракеты необходима чертова уйма чего. Ракетчик составил список на двух страницах, Иван просмотрел его и подумал: похоже, я становлюсь снабженцем.

Но в первую очередь нужно было достать двигатель.

* * *

В отличие от Ракетчика, Заборовский нисколько не удивился, что вместо «Василия Васильевича» пришел совсем другой человек. Похоже, ему было все равно.

– Что еще от меня нужно? – спросил Заборовский. – Те расчеты, что хотел получить ваш… э-э… коллега, я сделал.

– Да, – сказал Иван, – большое спасибо, Семен Ильич. Расчеты мне передали.

– Тогда что же вы хотите?

– Семен Ильич, вы уже помогли нам, помогите еще раз.

– Что еще?

– Если я правильно понял, то вы работаете на Башне.

– Да, поняли правильно.

– Как же вас взяли на работу? Ведь вы выступали против строительства Башни.

– А вам-то какое дело? Что вы нос свой суете?

– Семен Ильич, поймите меня правильно. Если я «сую нос», то, наверно, это мне очень надо.

Заборовский задумался, закурил. Минуту или две он сосредоточенно пускал дым, смотрел на Ивана, но как-то мимо Ивана. Потом сказал:

– Из милости меня, молодой человек, взяли… из милости.

– Понятно. А в какой должности служите?

– А служу я в должности придурка.

– В штатном расписании «Промгаза» есть такая должность?

Заборовский затушил папиросу, вытряхнул из пачки очередную. Посмотрел на Ивана большими, черными, чуть навыкате, глазами.

– Такой должности в штатном расписании «Промгаза» нет. Моя должность называется «инженер отдела эксплуатации»… Занят обслуживанием демпфера. Знаете, что это за хреновина?

– Да, – кивнул Иван. – Это шар, который должен гасить раскачивание Башни.

– Верно. В принципе – верно. Так вот: этот «шарик» – часть сложной системы. Она требует внимания и периодического обслуживания… Работа не пыльная, все компьютеризировано. Но раз в месяц нужно делать профилактику. Вот этим я и занят. У меня даже свой кабинет есть – бетонная яма два на три.

– Ясно… Платят хорошо?

Заборовский сверкнул глазами:

– Что вам нужно?

– Семен Ильич, вы ведь наверняка поняли, чем вызван наш интерес к Башне?

– Нужно быть полным идиотом, чтобы не понять… что нужно от меня?

– Помощь.

– Помогу… что конкретно?

– А вы не задумывались, что если у нас все получится, то вы останетесь без работы?

Заборовский засмеялся. Он очень странно засмеялся – глумливо забулькал горлом, засипел, на глазах выступили слезы… Потом резко оборвал смех, сказал:

– Слушайте меня… У меня была семья – жена и сын. Вообще-то мы с Наташей хотели девочку, но Бог послал Аркадия… Я ведь поздно женился – в науке был весь, некогда. Когда я Наташу встретил, мне было уже за тридцать. А потом у нас долго ничего не получалось с ребенком. Пять лет не получалось. Врачи, клиники, обследования – ничего… Наташу это угнетало – я видел. А для еврея семья, дети значат очень много… Но потом произошло чудо. Мы не могли поверить, но оно произошло, и родился Аркашка… Потом уже я, неверующий, думал: может, он и не появлялся на свет так долго потому, что кто-то там, наверху, уже заранее все знал? Хотя, конечно, глупость… У нас была семья. Понимаете? Настоящая семья. Аркашка рос таким чертенком непоседливым – караул! Но я был тогда самым счастливым отцом на земле. А Наташа как расцвела!.. Все кончилось в октябре две тысячи десятого. Наташа с Аркашкой пошли на марш протеста. На тот самый марш протеста, где против демонстрантов впервые применили «Ужас»… Я не пошел – дома остался. У меня температура была. Теперь я проклинаю себя за это… Они погибли на Большеохтинском мосту, под стеной кукурузины… Кукурузина убила их.

Заборовский достал папиросу, чиркнул зажигалкой. Руки у него дрожали.

Иван молчал… Наверно, нужно было сказать слова соболезнования. Но он понял, что никакие слова Семену Заборовскому не нужны… Заборовский закурил, окутался дымом.

– На эту вашу Башню я хожу, чтобы искупить… или очиститься… или… Черт! Не знаю, как сказать… Боль я свою туда ношу – понятно?

– Думаю, да.

– А говорите: работа… Да я, если бы смог, зубами бы сгрыз кукурузину… Ну, что хотели узнать? Задавайте свой вопрос.

– Вопрос вот какой. Для обрушения Башни воздействовать нужно непосредственно на демпфер?

– Непосредственно на сам шарик необязательно. Но для получения должного эффекта нужно ударить как можно ближе… Да я же указал в расчетах: плюс-минус десять метров. Если выйти за эти пределы, то – без гарантий.

– Понятно. Именно с этим у нас проблема. Для того, чтобы нанести удар точно в центр «мишени», нужно установить маячок. Как пронести в Башню небольшой электронный прибор?

– Никак. Всю электронику оставляют в камере хранения в полукилометре от входа. У каждого сотрудника есть своя ячейка. Для посетителей – отдельная камера.

– Что ж – совсем невозможно пронести?

– Есть полтора десятка топ-менеджеров, на которых действие требований службы безопасности не распространяется. Но это, как вы понимаете, другой мир.

– Понимаю, – сказал Иван. Накануне он обсуждал с Зораном и Братишкой возможность установки маячка. Рассматривались разные варианты. Например, забросить маячок с помощью арбалета. Однако надо иметь в виду, что стрелять придется с дистанции как минимум триста метров. При этом стрела должна «забраться» на высоту сто десять метров… Если даже существуют такие арбалеты, то нужно еще попасть в «мишень». А если удастся попасть и не разбить при этом стекло, то как закрепить маячок на стене? В общем, ерунда получается… Были и другие идеи. Например, использовать для доставки маячка миниатюрный радиоуправляемый самолет или вертолет. Обсуждали долго, но так ни к чему и не пришли.

– Понятно, – сказал Иван.

– А велик этот ваш маячок? – спросил Заборовский.

– Да нет, – ответил Иван. Он достал из кармана брелок автосигнализации. – Примерно вот такой.

Заборовский несколько секунд рассматривал плоскую «таблетку» со скругленными краями. Потом сказал:

– Я пронесу ваш маячок.

– Как вы это сделаете?

Вместо ответа Заборовский расстегнул рубашку.

– Смотрите, – произнес он, показывая на грудь. Под кожей пониже ключицы на левой стороне груди четко прорисовывался некий предмет. Он был круглый, диаметром около четырех сантиметров.

– Что это? – спросил Иван.

– Кардиостимулятор. Обычный кардиостимулятор… Если ваши специалисты сумеют вписать маячок в похожие габариты, то я без проблем пройду с ним через контроль.

– Каким образом?

– Сотрудников и посетителей с кардиостимуляторами охрана пропускает на объект. Посетители обязаны предъявить документ об установке кардиостимулятора. Относительно сотрудников все вообще просто – в компьютере службы безопасности стоят соответствующие пометки… Понятно?

– Да, – сказал Иван. Он все больше и больше убеждался, что все, что происходит, происходит не случайно.

– Мы извлечем стимулятор, на его место вошьем маячок. Проверить невозможно.

– А как же вы без стимулятора?

– Перебьюсь. Он же не всегда нужен. Если аритмии нет, то и стимулятор не нужен. Это раньше они работали постоянно, а теперь стали делать «умные» приборы.

Если сердце работает нормально – стимулятор «спит», экономит энергию.

– Понятно, – сказал Иван. – А как вы его извлечете из тела?

– А зачем его извлекать? – пожал плечами Заборовский.

– Ну как же? Ракета будет наводиться прямо на маячок.

– А-а, вот вы о чем, – Семен Ильич улыбнулся. – Что-нибудь придумаем. Да он и сидит неглубоко, под самой кожей.

* * *

Буксир «Комсомолец» ждал группу «гёзов» и Ракетчика в километре от Петрокрепости. Они «вышли на рыбалку» на двух надувнушках, встретились с буксиром, поднялись на борт. Капитан Гринев оказался высоким сухопарым мужчиной лет шестидесяти с иссеченным морщинами лицом. Он напоминал некий книжный, придуманный образ капитана. Вот только трубку не курил и не носил бородки. Зато буквально источал спокойную уверенность… «Комсомолец» взял курс на север.

Гринев сказал:

– Кают-компании на «Комсомольце», извините, нет. Пожалуйте в кубрик – там просторно и вполне цивильно.

Расположились в кубрике. Во главе стола – капитан Гринев, по правую руку сел Борис Витальевич. Вокруг устроились Иван, Зоран, Братишка и Дельфин – капитан второго ранга Нефедов. Познакомились. При этом Гринев назвал свое настоящее имя, фамилию, отчество. Иван подумал: вот еще одна проблема – люди не имеют ни малейшего представления о конспирации, а с ними придется работать…

Гринев развернул карту, приказал: держите края, – и начал:

– Район, где «смыло» груз… Иван перебил:

– Прошу прощения, товарищ капитан.

– Да?

– Насколько я знаю, Борис Витальевич объяснил вам, в чем цель нашей экспедиции.

– Да, конечно.

– Очень хорошо. А вы отдаете себе отчет, что, принимая участие в этом деле, вы становитесь террористом? Что в случае провала вы проведете остаток своих дней в тюрьме… Что ваши дети… у вас есть дети?

– У меня, молодой человек, уже и внуки есть.

– Понятно… Так вот: вы отдаете себе отчет, что ваши дети и внуки никогда не увидят своего отца и деда?

Гринев помолчал. Потом сказал:

– Как бы в пафос не удариться… Скажу так. Вот именно ради детей и внуков я на это иду. – Он очень спокойно это сказал. С большим внутренним достоинством. – Мне ведь уже шестьдесят второй годочек. Я старше этого, – Гринев постучал тупым концом карандаша по карте, – буксира… Боюсь ли тюрьмы? Да, на нары не хочется. Но страха нет. И чтобы стало совсем все понятно: мой отец покойный здесь, на Ладоге, воевал… Я ответил на ваш вопрос?

– Вполне, – ответил Иван. Он протянул руку над столом, капитан протянул свою. Иван спросил: – А как экипаж, Юрий Палыч?

– Весь экипаж состоит из одного человека – из Васьки… То есть, прошу прощения, из Василия Робертовича Забродина. С мореходки ко мне пришел мальчишкой. Двадцать три года рулевым у меня. За него ручаюсь.

– Понятно.

– Тогда к делу. Груз сбросили примерно вот здесь. Почему – примерно? Потому что специально не засекал. Ни к чему было. Мы вошли в пролив, легли в дрейф. Было это примерно в створе с маяком на мысу… Эх, знал бы, что так будет, взял бы точный пеленг.

«Комсомолец» вошел в широкий, около двенадцати километров, пролив между западным берегом и островом Кархусаари. Ветер с Ладоги развел здесь приличную волну – короткую и злую. Капитан «Комсомольца» сам встал к штурвалу. Он маневрировал на малом ходу, «ловил точку». После непродолжительного маневрирования в проливе Гринев заглушил двигатель. Стало тихо. Катер закачался на волне. Загремела якорная цепь. Капитан сказал:

– Где-то здесь. Не точно. Ошибка может составить плюс-минус три-четыре кабельтовых.[27]

Братишка посмотрел на дисплей эхолота, покачал головой, бросил:

– Почти полста метров.

Николай Нефедов тоже посмотрел, подмигнул и сказал:

– Ништо, Саня. Бывало и покруче.

Нефедов надел шерстяное белье – водичка на глубине в пятьдесят метров отнюдь не горячая, начал облачаться в сухой гидрокостюм. Черная неопреновая «кожа» плотно облепила тело. Братишка помог ему надеть на ноги ласты, а на грудь немецкий аппарат «Драгер». «Драгер» – аппарат замкнутого цикла. Он не дает пузырей, что особо важно для диверсантов. Но в данном случае важно было другое его качество. «Драгер» – комбинированный воздушно-кислородный аппарат, он позволяет длительное время работать даже на глубине в пятьдесят метров. Коля застегнул грузовой пояс, надел на руку компьютер, а в ножны на ноге вложил водолазный нож «Атак». Нож был трофейный. Нефедов добыл его в схватке с американским «тюленем» в норвежском фьорде. На пояс Николай повесил сумку – там был фонарь и стометровый линь с буйком. Нефедов еще раз проверил свое снаряжение, сказал:

– Ну, пойду…

Он перелез через борт, опустил маску и вставил в рот загубник. Спустя три секунды Нефедов ушел под воду. Иван предлагал организовать работу парой, но Дельфин сказал: если бы был второй «Драгер», я был бы за. Но его нет. А идти на глубину в полста метров с обычным аквалангом – заведомая глупость.

Братишка посмотрел на часы. Теперь оставалось только ждать и надеяться, что им повезет.

Николай Нефедов стравил воздух из клапанов сухого гидрокостюма и уверенно пошел вниз. Он погружался по пологой спирали, автоматически выравнивая давление внутри маски. Вода была чистой, видимость сначала составляла порядка восьми метров, но с каждой минутой погружения становилось все темнее. Николай достиг дна, «повисел», регулируя дыхание. Потом включил фонарь, поставил буй и начал круговой поиск. Дно – камень, песок, водорослей немного.

Можно работать.

Хотя предок человека и вышел когда-то из океана, подводный мир для людей гибелен. У многих он вызывает страх, а у некоторых ужас. А вот Николаю Нефедову нигде и никогда не бывало так хорошо, как под водой. Ему было все равно, в каких водах плавать – в густых, как суп, теплых южных морях или в холодной глубине северных. Когда-то, еще в детстве, Нефедов посмотрел культовый советский фильм «Человек-амфибия». После этого для него уже не было вопроса, кем быть. Только «человеком-амфибией». И он стал «человеком-амфибией».… И не просто аквалангистом-любителем, и даже не профессиональным водолазом, а бойцом группы «Дельфин» ГРУ. С тех пор прошло много лет. Нефедов стал капитом второго ранга, заработал два ордена. А приключений хватило бы на три авантюрных романа. «Дельфину» Нефедову довелось сражаться с настоящим дельфином. Это животное по определению лучше человека приспособлено к подводной жизни – оно работает в родной стихии. Под водой оно движется быстрее человека, обходится без каких-либо аппаратов, не боится кессонной болезни. При этом обладает великолепным слухом, зрением и даже эхолокацией… Но и это еще не все. Прежде чем «поступить на службу», животные проходят обучение. Дельфин по кличке Клаус, с которым встретился Нефедов, прошел обучение на базе ВМС США в Сан-Диего. Там его научили приемам подводной борьбы и дали оружие – намордник с прикрепленной к нему отравленной иглой. Если боевой пловец сталкивается с боевым животным один на один – он практически обречен… К тому моменту, когда Николай столкнулся с Клаусом, у Нефедова был уже реальный опыт подводных сражений с человеком – в холодной воде норвежского фьорда Николаю довелось сразиться с американским «фрогменом». Тогда он победил. В схватке с Клаусом у него не было шансов. Он должен был погибнуть в теплых водах возле Дананга, но и здесь он одержал победу… Все это было давно. Сейчас Николай Нефедов плыл в мирных водах Ладожского озера. Расширяя круги, Николай спокойно и методично отработывал площадь предполагаемого нахождения объекта. Он почти не пользовался приборами, определял свое нахождение интуитивно. Это приходит только с огромным опытом, да и то не ко всем… Даже на суше на отработку площади с радиусом четыре кабельтовых – а где четыре, там и пять – требуется время. Под водой на ту же работу времени нужно вдвое больше, а усилий – вчетверо. Нефедов не надеялся на быстрый успех. Во-первых, капитан буксира мог – и очень сильно – ошибиться в определении места. Во-вторых, очень даже может быть, что предметы, которые он сейчас ищет, давно подняли… Вполне вероятно, что ему придется утюжить дно пролива несколько дней. Хорошо, что есть «Драгер». С обычным аквалангом на такой глубине делать нечего – даже профессионал может работать считаные минуты. А если ныряльщик перебрал лимит времени, рассчитанный по «кривой безопасности», то соответственно увеличивается время, необходимое для декомпрессии. Это значит, что на каждые три метра подъема нужно будет делать остановку на две-три минуты. Довольно часто любители дайвинга пренебрегали этим правилом. Из-за усталости, холода или просто по глупости. Результат – газовая эмболия и кессонная болезнь. Или смерть… Нефедов работал, пока не начал садиться аккумулятор фонаря. Потом пошел наверх.

День за днем, день за днем Дельфин отрабатывал дно. Нашел старинный якорек с финским клеймом. Через неделю Иван сказал: все. Будем прекращать… Николай попросил разрешения на еще одно – крайнее – погружение. Он надеялся, что на этот раз он найдет. Было у него такое предчувствие. Иван согласился на еще одно погружение, но предчувствие обмануло – Николай ничего не нашел… Медленно шевеля ластами, Николай пошел наверх. В пятнадцати метрах от поверхности он наткнулся на темное веретенообразное тело буйка. К буйку был прикреплен плотно натянутый тросик. Один конец его уходил вниз, в темную глубину. Второй – наверх.

Через полчаса Братишка позвонил Ивану: похоже, нашли.

После короткого отдыха Нефедов ушел под воду в очередной раз. Он спускался вдоль троса. На дне обнаружил два почти занесенных песком деревянных ящика без маркировки. Один – большой, метра три длиной, второй значительно меньше. Сомнений не было – оно!

Поднимали ящики ночью, по одному, грузовой лебедкой буксира. Начали с большого. Лебедка буксира могла взять полторы тонны. Наматывался на барабан трос, пощелкивал храповик. Пока ящик находился под водой, лебедка справлялась легко. Однако, когда ящик, обитый стальными полосами с рымами по углам, показался над поверхностью, лебедка заскрежетала. Капитан Гринев остановил подъем. Ящик повис над водой на грузовой стреле. И все смотрели на него. А он висел в свете прожектора, слегка покачивался. Скрипели ржавые рымы, из щелей ящика стекала вода.

Заволновался Ракетчик:

– Утопим, утопим. Заводите его быстрее на борт.

Гринев ответил:

– Тяжелый. Лебедка не вытянет. Подождем, пока стечет вода. Может, тогда получится…

Опытный капитан оказался прав – вода стекла, лебедка справилась.

Ящик поместили в трюм, туда сразу же спустились Ракетчик и Братишка с противогазами и инструментом. С ними хотел пойти Иван, но Борис Витальевич остановил:

– Не надо. Как ни крути, а ящик деревянный, негерметичный. Пролежал под водой полтора десятка лет. Изделие, конечно, целиком выполнено из нержавейки, но гарантий все равно никаких. А ну как наши «консервы» испортились – я имею в виду, что произошла протечка гептила?

Была глубокая ночь. Под водой мелькал свет фонаря Нефедова – он готовил подъем второго ящика, крепил трос к гаку лебедки.

Капитан Гринев ждал сигнала к началу подъема.

В стальном чреве буксира, при желтом свете ламп, заключенных в проволочные «намордники», двое мужчин в противогазах вскрывали поднятый со дня моря ящик с ракетным двигателем.

Ракетчик приговаривал:

– Ничего, ничего, все будет хорошо.

Ключом на семнадцать Братишка отвернул двенадцать приржавевших гаек крепления крышки, гвоздодером подцепил ее край… Крышка поддалась со скрипом.

Братишка повернул к Ракетчику голову в противогазе и сказал:

– Чистый сюр. Вскрываем гроб подводного Дракулы.

– Давайте, давайте, – ответил Ракетчик. – Открывайте.

Голоса звучали глухо.

Крышку сняли, открылся мешок из толстого матового полиэтилена. Сквозь него слабо просвечивала конструкция из светлого металла. Братишка посмотрел на Ракетчика, Борис Витальевич кивнул. Финкой Братишка взрезал пленку, раздвинул руками. Внутри было сухо… Даже дилетанту стало понятно, что эти «консервы» вполне съедобны.

Братишка и Ракетчик выбрались на палубу и сели рядышком на скамейку в корме. Братишка снял противогаз и сказал:

– Сюр, однако.

– Что? – спросил Ракетчик.

– Вы противогаз-то снимите, профессор. А то, извините, сюр еще сильнее.

– Ах, да, – ответил Ракетчик и стал снимать противогаз. – А что такое «сюр»? – спросил он, когда освободился от противогаза.

Братишка достал из кармана сигареты, предложил Ракетчику.

– Да я, собственно, уже лет пять… А-а, давайте! – Борис Витальевич махнул рукой. – Такое дело, что сегодня все можно.

Закурили, Ракетчик закашлялся. Потом засмеялся и спросил:

– Так что же такое «сюр»? Сюрреализм?

– А вот все это, – Братишка широко повел рукой. – Ночь… море… звезды над головой… А в трюме гроб подводного Дракулы, поднятый из пучины.

Над бортом показалась упакованная в черный неопрен и маску голова Нефедова.

– Да уж, – согласился Борис Витальевич. – Это действительно чистый сюр.

Внешний осмотр двигателя показал, что он находится в рабочем состоянии и готов к пуску хоть завтра. И все то, что казалось хоть и выполнимым, но все-таки сомнительным, стало казаться реальным.

До саммита оставалось почти четыре месяца.

* * *

На Невском судоремонтном заводе Гринев присмотрел подходящую самоходную баржу. Сказал:

– Ремонта, конечно, требует, но не шибко большого. Она из лихтера переделана в самоходку. Они, лихтера, крепкие… Сколько я их по Ладоге перетаскал!

Баржу купили. Тут же, на Невском заводе, поставили на ремонт. Завод простаивал, любому заказу здесь были рады. Интересы заказчика представлял Братишка. Консультантом у него был, конечно же, Гринев. Братишка вошел в образ, стал носить костюм и галстук и называть Гринева «мой эксперт».

Кроме вполне традиционного ремонта: провести профилактику двигателя и механизмов, подварить, подкрасить, – заказчик хотел провести частичную модернизацию самоходки. Среди предъявленных требований было усиление днища и установка в трюме наклонной направляющей на гидравлическом домкрате по представленным чертежам.

Главный инженер завода просмотрел чертежи, удивился и спросил:

– А что же это такое будет-то?

Не моргнув глазом, Братишка ответил, что на направляющую будет установлен погрузо-разгрузочный транспортер.

Главный инженер удивился еще сильнее. Желая помочь заказчику, он стал объяснять, что все это можно сделать по-другому – проще и технически элегантней. На это Братишка ответил:

– Не ваше, блин, дело – критиковать заказчика… Понятно?

– Позвольте. Я хочу сделать, как луч…

– А вас никто не спрашивает! Если вас что-то не устраивает, мы найдем другой завод.

– Но я…

Директор наступил под столом на ногу главному инженеру, тот мгновенно осекся. Директор сказал Братишке:

– Вы абсолютно правы, Александр Игоревич. Желание заказчика – закон. Давайте обсудим некоторые детали.

В процессе обсуждения директор и главный инженер убедились, что заказчик ничего не понимает в судостроении. Но амбициозен и готов вполне прилично заплатить. Директор спросил:

– Когда вы хотите получить свое судно?

– А сколько времени вам понадобится?

Директор посмотрел на календарь, прикинул что-то про себя.

– Где-то, я думаю, месяца четыре, – сказал он. Братишка тоже посмотрел на календарь.

– Нет, – сказал он. – Четыре месяца – это много.

Посудину мы должны получить не позднее конца сентября.

Директор сказал:

– Это потребует максимального напряжения сил всего коллектива.

– Ну так напрягитесь. За срочность выплатим премию в размере пятнадцать процентов.

Директор и главный инженер переглянулись. Срок, обозначенный клиентом, был вполне реальный, и лишний месяц директор зарядил «на всякий пожарный».

Уже на следующий день подписали договор, и баржа встала на ремонт.

* * *

Для Ракетчика сняли ангар площадью в двести пятьдесят квадратных метров в депрессивной промзоне у кольцевой. Когда-то здесь был автосервис, потом «Цветмет». Потом владельца «Цветмета» убили, и уже месяца два ангар простаивал. Главным достоинством ангара было его изолированное положение. На три четверти помещение было завалено черным ломом. Его купили вместе с ломом весьма недорого. Объекту присвоили наименование «Стапель». Иван прислал Борису Витальевичу трех помощников – они же охрана, – и Ракетчик рьяно взялся за дело. На «Стапель» завезли кровати, газовую плиту, продукты, воду, утварь… В течение пяти дней Борис Витальевич с помощниками вытаскивали из ангара металлолом. А когда завалы разобрали наполовину, открылось чудо – погрузчик «катерпиллер». Выкрашенный в темно-зеленый цвет, огромный, как слон, на мощных рубчатых колесах, погрузчик выглядел грозно, агрессивно. Скорее всего, «катерпиллер» был краденый. Потому его и завалили металлоломом… Эта неожиданная находка случилось как раз тогда, когда на «Стапель» приехали Иван и Зоран. Обычно угрюмый серб, увидев погрузчик, улыбнулся. Подошел и похлопал его по «морде». Сказал:

– Кэт!.. Кэт, модель девять-семь-два. Зверюга. Объем ковша пять с половиной кубов. Я на таком работал. Завалы разбирал… Он на ходу?

– А кто его знает? – отозвался Чингачгук. Серб мигом взлетел в кабину… и через пять секунд двигатель «катерпиллера» зарычал. Вспыхнули фары, начали пульсировать мигалки на кабине. За час Зоран вывез из ангара остатки хлама. Работал сноровисто, можно сказать – виртуозно. Разворачивал огромного зверя «на пятке»… Когда закончил, мужики сказали: спасибо, брат. Без тебя нам бы еще два дня мудохаться.

Впрочем, работы им и без того хватало. После того, как очистили ангар от лома, пришлось ремонтировать проводку, обустраивать жилой отсек и делать массу других дел.

Потом на «Стапель» привезли баллоны для газосварки, инструменты и, наконец, десятиметровый кусок трубы диаметром девятьсот двадцать миллиметров. Огромную трубу сгрузили с КАМАЗа, поставили на «стапель» – собранную из бревен и бруса подставку. Когда в «цех» приехали Иван и Зоран, Ракетчик ходил вокруг трубы, скептически посматривал на нее и усмехался. Иван спросил:

– Вам что-то не нравится, Борис Виталич?

– Да нет. Мне, напротив, все нравится. Просто, понимаете ли, Олег Петрович, я подумал: «в гараже, на колене»… Если бы еще год назад кто-нибудь сказал мне, что я из ржавой трубы буду делать изделие… Нет, не поверил бы!

Труба действительно была слегка ржавой, с неровно обрезанным и слегка смятым торцом, и поверить, что из этого может «вырасти» ракета, было весьма затруднительно. Иван подумал, что для того, чтобы превратить трубу в ракету или, выражаясь языком Ракетчика, в изделие, нужен талант великий. Возможно даже – гений.

– Теперь-то верите? – спросил Иван.

– Сам не понял, – Ракетчик развел руками и засмеялся. Потом сказал: – Собственно говоря, то, что мы сейчас делаем, действительно представляется невозможным… Оно стало возможным только в связи с наличием двигателя и поставленной задачей. Я имею в виду расстояние до цели. Если бы нам нужно было произвести выстрел на дальность хотя бы сто километров, то этой дуре, – Ракетчик постучал по трубе, – было бы не долететь… А на два километра мы и эту трубу зафигачим за милую душу.

Зоран похлопал по трубе ладонью, сказал:

– Рашен тьюб – наш ответ общечеловекам.

А Борис Витальевич сказал:

– Вы вот мне помощников дали – отличные ребята.

А где же мой коллега-то?

– Это кто? – не понял Иван.

– Да как же? Саша… Александр… Отчества, извините, не знаю. А фамилия у него, кажется, Братишко.

Ивану стало весело. Очень весело… Он подумал: действительно, коллеги – профессор, доктор технических наук, лауреат Государственной премии, и Саня Братишка, который «образование получал в Крестах». Вот оно как бывает. Иван сдержал улыбку. Сказал:

– Товарищ Братишко работает на другом направлении. Далеко отсюда.

«Товарищ Братишко» получил задание добыть тротил для боевой части изделия и убыл в родной город Сортавала, где были у него завязки.

– Жаль, – сказал Борис Витальевич, – очень жаль… Ну, увидите – привет от меня передавайте.

– Как только увижу – обязательно, – ответил Иван. – А когда увижу – не знаю.

Он знал, что увидит Братишку если не сегодня, так завтра, но не собирался говорить об этом Ракетчику и не думал передавать приветов. Каждый должен знать только то, что нужно. И ничего сверх того.

* * *

Ночь была душной. В распахнутое окно комнаты лился лунный свет. Иван, по-турецки поджав ноги, сидел на диване, смотрел на Лизу. В лунном свете ее тело казалось почти прозрачным.

– Что ты так смотришь? – спросила она.

– Ты очень красивая, Лиза.

– Брось ты! Обыкновенная.

Рамой нарезанный на полосы лунный свет лежал на полу.

– Ваня, – позвала Лиза. – А ты помнишь, ты щенка спас?

– Жильца-то? Конечно, помню… Как не помнить?

– А не знаешь, как он сейчас?

– Нет, не знаю. Последний раз я видел его утром того дня, когда все произошло. – Иван потянулся, взял со стола сигареты, закурил. – Думаю, по-прежнему живет на станции…

– Я бы хотела его проведать.

За окном тяжело, сонно шевелилась плотная августовская листва.

– Я бы тоже хотел на него посмотреть, – ответил Иван. – Вырос, наверно… Я бы очень этого хотел, но это невозможно, Лиза. В такое время сволочное мы живем, что это невозможно. По крайней мере – пока. Но потом… потом мы обязательно сделаем это.

Сигаретный дым плыл и растворялся в лунном свете.

* * *

Братишка не привез тротила, но нашел два КПВ.

– Я, – сказал он, – надыбал капэвэ. Два штука.

Иван в первый момент не понял, о чем речь, а когда понял, спросил:

– А патроны? Патроны к ним есть?

Зоран, который присутствовал при разговоре, заметил:

– Там, знаете ли, не патроны. Там, знаете ли, черт-те что. Каждая пуля размером с мизинец мой.

Братишка спросил:

– С мизинец? – Он оттопырил мизинец, с прищуром посмотрел на него и сказал мечтательно: – Эх, забубенить бы такой чушкой да какому-нибудь «Хаммеру» в лоб!

– Саня! – сказал Иван. – Я тебя спрашиваю: есть патроны?

Братишка открыл глаза:

– Да хоть жопой ешь! Только бабки плати.

Пулеметы продавал некий отставной подполковник.

Откуда они у него, никто не спрашивал – когда началась Оккупация, армейское «барахлишко» целыми эшелонами пропадало.

– Что за человек? – спросил Иван.

– Ну чего ты спрашиваешь? Если отставной вояка торгует стволами, то кто он? Барыга. У него уже мужики наши, сортавальские, раньше покупали тол – рыбу глушить. Вот тол-то весь и раскупили, а пулеметы даром никому не нужны.

Иван задумался. КПВ – заманчивое приобретение.

Очень заманчивое. Особенно в свете предстоящей операции. Но и риск есть.

– Под «гестапо» не подведет он нас? – спросил Иван.

– Навряд ли. Гарантий, конечно, нет… он сам ссыт кипятком. Ибо замазан.

– Надо бы его проверить. Ты, Саня, прикинь, что можно сделать.

– Лады, – ответил Братишка. – Попробуем дядю на зубок.

* * *

Иван с Зораном вновь приехали на «Стапель», привезли заказанные Ракетчиком комплектующие и питьевую воду – с водой здесь было туго. Для того, чтобы умыться, воду брали в небольшом пруду неподалеку, но пить ее было нельзя… А на «Стапеле» уже кипела работа – шипела горелка, завывала дрель, сыпались искры из-под шлиф-машинки. Да и сама труба уже начала меняться. Она стала короче на полтора метра и покрылась цифрами и меловыми линиями разметки – сплошными и пунктирными. Кое-где в трубе появились проемы, вырезанные газосваркой, были просверлены отверстия.

– Как работается, Борис Виталич? – спросил Иван.

– Отлично, Олег Петрович, – искренне ответил Ракетчик. – Давно уже я не получал такого удовольствия… Да и ребята у вас золотые. Константин – сварщик милостью Божьей, а Денис – слесарь-лекальщик.

Иван подумал: интересно, он догадывается, что его ждет в случае, если вдруг на «Стапеле» появится «гестапо»?.. При таком раскладе – Иван сам инструктировал «помощников» – они обязаны в первую очередь эвакуировать Ракетчика. Любой ценой – ценой жизни своей – они должны спасти его голову. Если же это окажется невозможным, «ребята золотые» обязаны уничтожить Ракетчика. Впрочем, и сами погибнуть – «Стапель» был заминирован. Сорок килограммов тротила гарантированно разнесут все на молекулы.

– Только я вот о чем хотел бы вас попросить, Олег Петрович.

– О чем же? – встрепенулся Иван. Борис Витальевич покосился на Грача, который прошел мимо с двумя упаковками питьевой воды.

– Просьба у меня деликатного свойства.

– Да, я слушаю.

– Видите ли какое дело. Я понимаю, что у вас конспирация и все такое прочее… Но ведь провал не исключен?

– Мы принимаем все меры.

– Это понятно, понятно… но ведь стопроцентной гарантии все равно нет?

– Стопроцентной нет, – вынужден был согласиться Иван.

Ракетчик как будто даже обрадовался, сказал:

– Вот! Именно – вот. Так я к чему? Если вдруг… если вдруг – «гестапо», так я под пытками… в общем, слаб человек. Понимаете?

– Понимаю.

– Так я вот о чем хотел попросить… Дайте ребятам команду: если вдруг… то чтобы они… Я знаю: у них оружие есть… А я ведь сам-то, боюсь, не смогу… Вы скажите им…

Мимо прошел Зоран с коробкой на плече. Иван обнял Бориса Витальевича за плечи, сказал:

– Дорогой вы мой… Дорогой вы мой Борис Витальевич. Не думайте о плохом. Делайте свое дело и ни о чем не думайте. Мы принимаем все меры… Но коли случится беда, то каждый сделает то, что должен сделать.

– Вы думаете? – спросил Ракетчик.

– Я знаю.

* * *

Жара… жара стояла на Северо-Западе. Кое-где уже горели леса, торфяники, брошенные деревни. В Петербурге ощущался запах гари. В этом чудилась скрытая угроза.

Иван свернул всю деятельность, которая не была завязана на операцию «Демонтаж». Собственно, он и не мог ничем другим заниматься – «сакральный» ноутбук Полковника только ввел его в курс дела. Но для того, чтобы реально руководить организацией, этого было мало. Кроме того, активная нелегальная деятельность увеличивает риск провала. А Иван уже заболел операцией. И отдавал себе отчет, что не имеет права на ошибку.

* * *

Работа на «Стапеле» шла ударными темпами. Иван с Зораном едва успевали выполнять заказы Бориса Витальевича. А ему все время что-то требовалось. То какой-то особенный припой, то развертка, то резьбовой переходник. Бегали, добывали шланги, платы и сальники… Зоран обзавелся знакомыми токарями и фрезеровщиками на механическом заводе. Спасибо Борису Витальевичу – он действительно умел работать «на колене». Умел обойтись рулевой тягой от «жигуленка» там, где требовался сложный привод. Из раскуроченного телефона сделал элемент системы наведения. А из медицинского катетера соорудил какой-то клапан-регулятор. Серб сильно зауважал Бориса Витальевича и теперь именовал не иначе, как Главный Конструктор. Или просто Главный.

А сам Борис Витальевич посмеивался, говорил:

– Голь на выдумки хитра.

Однажды Главный попросил купить… рогатку. Зоран поднял вверх палец, торжественно произнес:

– Вот! Инженерная мысль не дремлет… даже рогатке нашел применение Главный Конструктор.

Борис Витальевич почесал в затылке и ответил, что, вообще-то, рогатка нужна не ему, а ребятам. Они из рогатки крыс стреляют… Зоран сконфузился, а Иван долго смеялся.

Работа двигалась. Изделие обрастало элементами снаружи и внутри. Но по-прежнему напоминало обрезок трубы. Иван спрашивал:

– Успеете?

Главный говорил:

– Непременно успеем. А вы сумеете поставить маячок?

– Будет маячок, – отвечал Иван. Про маячок у него спрашивал и Заборовский. При каждой встрече. А встречался Иван с Заборовским довольно часто. Не потому, что в этом была какая-то острая необходимость, а с целью поддержания боевого духа. «Подсадить» Заборовскому маячок Доктор мог хоть завтра, но не спешил это делать. Говорил: успеем. Извлечем сейчас стимулятор, а его прихватит. Что тогда? Сделаем это накануне «часа Х».

События заплетались в тугой узел, в центре которого находился Иван. Он испытывал страшное внутреннее напряжение, и если бы не Лиза… Что бы он делал без Лизы?

Слушая рассказы Зорана про Полковника, Иван задавался вопросом: неужели Полковник жил такой жизнью два года? Это же невозможно.

Серб говорил:

– Это так кажется. Втянешься – и ты будешь.

* * *

Братишка доложил: барыгу-подполковника «на зубок попробовали». «Гестапо» он боится, как черт ладана.

Иван сказал:

– «Гестапо» боится, но пулеметы все-таки продает?

– Жаба душит.

– Понятно, – сказал Иван. – Хорошо, возьмем пулеметы. Сколько стоят-то?

– Пулеметы отдает по тыще евро, плюс полтыщи «маслят» по еврику за штуку – даром!

Иван согласился:

– Да, недорого.

Братишка сказал:

– Можно вообще ни копья не заплатить.

– Нет, этого делать не надо. Заплатим.

– Зря, командир. Он все равно не свое продает.

– Заплатим. Где эти пулеметы?

– Где-то под Сортавалой прячет.

– Тогда лучше привезти на «Комсомольце». Так будет безопасней.

На следующий день, на рассвете, «Комсомолец» направился на север, в Сортавалу. Тремя часами позже туда же выехал Братишка с парой бойцов. Один из них – Пластилин – имел немалый опыт «общения» с КПВ. Еще с Афгана.

Деньги барыга получил вперед еще в Сортавале – боялся, что его кинут. Поехали за товаром. Братишка ехал вместе с барыгой на барыговой «Ниве-Шевроле», за ними бойцы на УАЗе. Пулеметы подполковник хранил в брошенной деревне – таких деревень полно по всему Северо-Западу, да и по всей России. Приехали. Деревня выглядела как все брошенные деревни – заколоченные дома, покосившиеся заборы, заросшие сорняками огороды.

– Здесь, – показал барыга на крайний дом. Когда-то это был добротный дом – рубленый, крепкий, просторный. Теперь дом умирал. Видно, что в нем уже побывали мародеры и унесли все, что можно продать.

Барыга посмотрел на грубо взломанную дверь, сказал:

– Разве это люди? Это, блядь, нелюди… тьфу!

Братишка посмотрел на подполковника, сказал:

– Да, очень некрасиво поступают… Иронии тот не заметил.

Пулеметы хранились в подвале, под слоем опилок. Они были в заводской упаковке – в добротных ящиках, в консервации, патроны – в цинках. Вчетвером едва смогли вытащить тяжеленные ящики. Братишка спросил:

– Как же это вы, господин подполковник, вниз-то их занесли?

– Зять помогал, – ответил барыга, утирая лоб. – Потом попал, сука, пьяный под электричку – ногу ему оттяпало… Помощник, блядь!

– Это он нарочно, – сказал Братишка. – Тебе назло. Подполковник покосился на Братишку, ничего не ответил. Ящики вскрыли, проверили комплектность. Братишка сказал:

– Надо бы отстрелять их, что ли.

– Чиво? Чиво? Они ж со склада – «консервы». Чего их проверять? Да чтобы их только расконсервировать, полдня уйдет. А потом собрать.

Братишка вопросительно посмотрел на Пластилина. Пластилин сказал:

– Собрать – плевое дело. А чтоб консервацию снять, время, конечно, надо… Полдня не полдня, но часа два понадобится.

Барыгу отпустили с миром, а Братишка связался с «Комсомольцем», согласовал с Гриневым место встречи. Спустя три часа они встретились в шхерах восточнее Сортавалы. В сумерках ящики подняли на борт буксира, и «Комсомолец» осторожно двинулся прочь от берега. Здесь, на борту буксира, «консервы» распечатали. Возились долго – пулеметы были законсервированы качественно. Один собрали, поставили на станок.

– Пушка, – сказал Гринев. С длинным стволом, на колесном станке артиллеристского типа, пулемет действительно напоминал небольшое орудие.

А Пластилин сказал: маленький штришок, – и закрепил на правой стороне пулемета оптический прицел. Вынес вердикт: вот теперь все… лепота!

КПВ – крупнокалиберный пулемет Владимирова. Самый мощный пулемет в мире. Пулемет-монстр. Пулемет-легенда. Тот, кто побывал под огнем КПВ и остался в живых, на всю жизнь запомнит «голос» этого зверя… Пуля КПВ весит шестьдесят четыре грамма, вырывается из ствола со скоростью километр в секунду и улетает на девять километров. Эта чудовищная пуля запросто прошивает кирпичные и бетонные стены. На расстоянии в полкилометра бронебойная пуля насквозь бьет броню толщиной в пять сантиметров. При попадании в руку, ногу или голову пуля гарантированно отрывает эту самую руку-ногу-голову… В зенитном варианте счетверенная установка имеет скорострельность две тысячи четыреста выстрелов в минуту. Под таким напором вертолеты просто разваливаются в воздухе на куски… В Советском Союзе пулеметом Владимирова оборудовали бронетранспортеры, катера и танки. Вот какая «пушка» стояла сейчас на палубе «Комсомольца».

Пластилин снарядил ленту, уложил ее в коробку. Братишка поднял коробку, сказал: ого! Коробка с лентой на сорок патронов весила почти десять килограммов.

Пластилин сказал:

– Вот тебе и «ого!» Зато – моща!

Какая это «моща», убедились утром, когда рассвело и Гринев вывел «Комсомолец» из лабиринта шхер. Пластилин попросил капитана:

– Мне бы, Юрьпалч, машинку опробовать.

– Пробуй.

– Да мне мишенька нужна. Может, подойдем к какому острову?

Вскоре подошли к небольшому скалистому островку. Метрах в четырехстах легли в дрейф. Пластилин из-под руки осмотрел остров, высмотрел ржавый бакен. Он болтался на мелкой волнишке между берегом и каменной грядой – видимо, его забросило туда штормом. Пластилин сказал: пойдет, – и снял брезент, которым укрывал пулемет. Он положил брезент на палубу, устроился на нем и снял колпачки с оптического прицела.

– Давненько, – сказал Пластилин, – не брал я в руки шашек.

Он приник к прицелу, замер и нажал на гашетку. Пулемет дернулся, оглушительно громыхнул.[28] Из раструба на конце ствола полыхнула пламя. Раскололся, развалился на части камень справа от бакена. Над островом взметнулись чайки. Гринев, наблюдавший это зрелище в бинокль, озадаченно произнес: вот это да! Братишка почесал в затылке. Пластилин сказал:

– Качает, однако, – и повторил выстрел. Бакен буквально подпрыгнул на месте.

– Порядок, – сказал Пластилин.

– А дай-ка и мне, – попросил Братишка. Он занял место у пулемета, прицелился в тот же бакен и дал очередь выстрелов на десять. Над водой раскатился гром. Бакен колотился в припадке, пули выбивали из камней фонтаны гранитной крошки. На стволе пулемета бушевало пламя, на палубу со звоном сыпались гильзы.

– Могешь, – одобрительно произнес Пластилин. Над островом метались чайки, кричали.

Когда пулеметы прибыли в Петербург и были привезены на «Стапель», Зоран спросил Ивана:

– Как, друже Полковник, ты думаешь использовать эти пулеметы?

– Поставлю на «Комсомольце».

– Оба?

– Не думал еще… Наверно, один. А ты почему спрашиваешь?

– Да есть у меня одна мысль.

– Ну? – заинтересованно спросил Иван.

Серб немного помялся, а потом сказал:

– А давай сделаем танк.

– Какой танк? – не понял Иван.

– По плану Павла основной операции должна сопутствовать акция прикрытия, которая отвлечет внимание… так?

– Ну так… Он, правда, не раскрыл, что имеет в виду.

– Вот я и предлагаю провести демонстративную танковую атаку. А для этого нужен танк.

– Да откуда мы возьмем танк?

– Сделаем. У нас есть «катерпиллер» и КПВ. «Кэт» – это же неубиваемая машина. Он работает в тяжелейших условиях – на разборке завалов. В ковше – у него объем пять с половиной кубов – установим пулемет.

А кабина и так бронированная. В сочетании с КПВ получается танк.

Иван сказал:

– Мысль неплохая. Подумаем. Я как-то читал, что в Штатах, в провинциальном городке, жил мужик, которого сильно достали местные власти. Так он нечто подобное осуществил. Он обварил стальными листами бульдозер, вооружился винтовкой пятидесятого калибра и почти начисто разгромил городок.

– Если бы я мог, – сказал серб, – я бы разрушил все их города.

В его голосе звучала такая ненависть, что Иван поверил.

* * *

В середине августа удалось достать начинку для боевой части изделия – пластит С-4. Пластит организовал Дервиш. Тысячу семьсот килограммов взрывчатки привезли трое мужчин на грузовике. Все трое были уже немолоды, и чувствовалось, что это профессионалы старой школы. Они выгрузили сорок с лишним ящиков пластита и молча уехали.

Учитывая, что С-4 втрое мощнее обычного тротила, вопрос с начинкой боевой части был практически закрыт.

* * *

А в сентябре наступил день, когда Главный Конструктор сказал: готово.

Собранное, покрашенное черной матовой краской изделие стояло на стапеле, растопыривалось оперением стабилизаторов. Змеился по полу кабель, уходил в раскрытый лючок. Там мигали огоньки. Выглядело изделие солидно. Демонстрируя работоспособность, Борис Витальевич пощелкал кнопками ноутбука, пошевелил закрылками. Иван походил вокруг, спросил:

– Что, совсем готово?

– Не совсем. Во-первых, не загружена боевая часть… Это сделаем в последний момент. Во-вторых, не введена программа. В остальном – готовность.

Изделие разобрали – сняли обтекатель, оперение.

Оно снова стало похоже на обрубок. На поверхность нанесли по трафарету маскирующие знаки и надписи: «380 В», «Фильтр № 4», «К гл. сепаратору» и т. п. По легенде, изделие было главным элементом насосной станции. Иван даже изготовил «техническую документацию». На обложке самопальной брошюрки наклеил этикетку: «Насосная станция вихревого типа НСВ-280М/4. Паспорт. Инструкция по эксплуатации». Внутри лежали чистые листы, но сама брошюра была запаяна в полиэтилен. Были изготовлены накладные. Отправитель… получатель… Реквизиты. С адресами и телефонами. При необходимости любой проверяющий мог позвонить в ООО «Развитие плюс» или в ЗАО «Гидросистемы» и убедиться, что первая организация заказывала, а вторая осуществила ремонт и отладку насосной станции НСВ-280М/4… Печати… Копии платежных документов… Изделие упаковали в два места. Осталось перекинуть его на самоходку.

Тридцатого сентября Братишка принимал отремонтированную баржу. Собственно, принимал работу «эксперт» Гринев. Юрий Павлович облазил баржу «от и до», проверил работу механизмов, двигателя. Нашел, что все сделано качественно.

Братишка тут же выплатил директору обещанные премиальные – кэшем, конечно. И предложил отметить это дело. Естественно, за счет судовладельца… А че мы, не папуасы, что ли? В кабачину, бля, в кабачину!

Гульнули так, что дым коромыслом. По ходу пьянки Братишка пожаловался, что в Регистре тянут, суки, бюрократы, с документами. Нельзя ли на пару недель, а еще лучше на месяц, арендовать причал – плачу кэшем!

– Причал?

– Конечно, можно. А как посудину назовете?

– А «Крокодил», бля. Прикольно?

– «Крокодил»? Прикольно.

– Ну, наливай.

Второго октября грузовик «Вольво» с прицепом повез изделие в Шлиссельбург. Там у Угольного причала стояла отремонтированная, пахнущая свежей краской баржа. Десятитонный кран снял «насосную станцию» с «Вольво» и перенес в трюм самоходки. Потом туда же перенесли вторую упаковку – с обтекателем.

Ночью к самоходке подошел «Комсомолец». Пришвартовался, с борта на борт перекидали ящики с пластитом.

На «Стапеле» делать стало нечего. Поэтому коллектив увлекся «танком». После долгих дебатов ковш «катерпиллера» обрезали по длине. К остатку ковша «присобачили» «боевую башню» – похожую на колун конструкцию, сваренную из обрезков все того же ковша и трубы, оставшейся от корпуса изделия. В стенках прорезали бойницы, закрывающиеся заслонками. Дополнительные заслонки поставили на кабину.

Получился какой-то тиранозавр на колесах.

* * *

В Санкт-Петербург пришла осень, и деревья стояли в золоте.

До саммита «Евросоюз + „Промгаз“» осталось меньше месяца. На улицах в разы выросло количество плакатов с символикой «Промгаза». В город начали прибывать дополнительные полицейские силы. Это было заметно невооруженным глазом – по улицам катались полицейские автомобили с иногородними номерами. Надо полагать, что людей в штатском, которые в глаза не бросаются, тоже стало больше. Все чаще мелькали в небе «глазастые птички». Ходили слухи, что в город дополнительно привезли десятки «Ужасов». Увеличенной мощности. Они, якобы, на дистанции в километр мгновенно делают человека безумным. Одни говорили, что этими «Ужасами» будут зачищать окраины, наводненные человеческими отбросами. Другие – что «Ужасы» привезли для того, чтобы создать непреодолимое кольцо вокруг Башни и коридоры для проезда кортежей. Еще говорили, что на территории заброшенной промзоны за кольцевой устроили концлагерь на двадцать тысяч рыл. Там же есть и печи для обжига кирпича. Их переоборудовали в крематорий… Город замер в ожидании.

Полковник объявил «нулевой» режим. Это означало, что прекращается всякая активная деятельность организации. Прекращаются всякие контакты между членами организации. Все ложатся на дно и ждут команды.

* * *

За неделю до саммита Иван собрал участников операции. Впервые – всех вместе. Не было только Заборовского. Его Иван берег как зеницу ока. Встреча состоялась в кафе, которое принадлежало одному из членов организации. Впрочем, в тот вечер заведение было закрыто «по техническим причинам» и никого из обслуги, включая хозяина, не было. Одиннадцать мужчин собрались в кафе, сели у длинного стола. Под столом стояла хозяйственная сумка. В ней было три килограмма тротила. Дистанционный привод лежал в кармане у Зорана.

– Товарищи, – сказал Иван и обвел взглядом всех. В зале было почти темно, горели только несколько маленьких бра на стенах. Лица «гёзов» были в тени, но Иван отчетливо «видел» лицо каждого. – Товарищи… Сегодня я собрал вас для того, чтобы еще раз поговорить о том, что нам предстоит сделать. И еще раз напомнить вам, что многие из нас погибнут. Возможно, все погибнем. Сегодня еще не поздно отказаться от участия в операции. Никто вас не осудит. Никто не упрекнет. Никаких репрессий – я гарантирую – не последует. Единственной мерой, которая будет принята для обеспечения конспирации, – полная изоляция отказавшихся вплоть до начала операции. Я предлагаю каждому задать себе вопрос: готов ли я?.. Готов ли я пойти на смерть? Если вы не чувствуете в себе этой готовности – лучше отказаться. Это во-первых. Есть и во-вторых. Если у нас получится то, что мы задумали, погибнут тысячи человек. Среди них будут людоеды, но будут и ни в чем не повинные люди, у которых есть семьи – матери, дети, жены… Задайте себе вопрос: готов ли я убить тысячи человек? Загляните себе в душу. Если вы не чувствуете силы – лучше отказаться… Вы не обязаны никому ничего объяснять. Тот, кто принял решение, должен просто встать и пройти вон в ту дверь. – Большим пальцем правой руки Иван показал себе за спину. Там, справа от стойки бара, была узкая дверь. Все посмотрели на эту дверь – дверь в Жизнь… Иван продолжил: – Там уже приготовлено помещение, в котором есть все для того, чтобы несколько человек относительно комфортно могли пересидеть неделю… Повторяю: никто не будет считать вас трусом или предателем. Ваше право сделать выбор. Решайте.

Иван замолчал. Одиннадцать мужчин сидели вокруг пустого стола в почти темном помещении. Все молчали. Светился дисплей электронных часов на стене. Было слышно, как журчит вода в трубах. За окном изредка проезжали автомобили, обдавая шторы светом фар… Одиннадцать мужчин сидели и молчали. Каждый думал о своем и все вместе – о смерти.

И о двери, которая ведет в Жизнь.

Прошло пять часов… или пять минут. Иван сказал:

– Ну что ж… Выбор сделан. Я благодарю каждого из нас. Теперь предлагаю еще раз пройтись по плану операции.

Иван развернул на столе большой лист ватмана. Пепельницами прижали углы, поставили маленькие настольные лампы. Стало видно, что на листе изображен район проведения операции – Нева, Охта, мосты, набережные и прилегающие улицы. Вода была закрашена голубым цветом, набережные – серым. На мысу, у слияния Невы с Охтой, ярко-синим пятиугольником выделялась Башня. Схема была упрощенной, но наглядной. Например, мосты на ней были изображены в проекции «вид сбоку», то есть так, как их видят с палубы плывущего по Неве прогулочного трамвайчика.

– Итак, – начал Иван, – через неделю, тридцатого октября, начнется саммит «Евросоюз + „Промгаз“». На саммит соберутся главы почти всех европейских государств. В качестве наблюдателей будут присутствовать представители многих неевропейских государств, а также различных организаций – ООН, ОПЕК, далее – по списку… Учитывая, что на саммит приезжают целыми делегациями, речь идет о многих сотнях человек. Но нас интересуют тридцать—сорок лиц – те, кто реально делает мировую политику. Цели и характер этой политики всем понятны, распыляться не буду. Если мы сумеем разрушить Башню в тот момент, когда все эти господа будут находиться на Башне… Все понятно? – Иван подождал несколько секунд, потом продолжил: – Как вам известно, «гестапо» во взаимодействии с прочими службами проводит очень серьезные мероприятия по обеспечению безопасности саммита. В город стянуты огромные силы – полиция, оперсостав «гестапо» из других регионов. Кроме того, активно работает собственная служба безопасности «Промгаза», которая тоже усилена за счет кадров из других регионов. Кроме того, в Петербург дополнительно переброшены три авиакрыла беспилотной авиции. Они контролируют весь центр города и особенно район Башни. На Неве работает флотилия «Промгаза». Она состоит из четырех патрульных катеров, вооруженных крупнокалиберными пулеметами. Видимо, в арсенале «гестапо» есть и иные силы и средства, но достоверной информацией мы не располагаем… За два дня до начала саммита будет остановлена работа в помещениях штаб-квартиры, всех сотрудников отправят в краткосрочный оплачиваемый отпуск. Территория комплекса «Промгаз-сити» объявлена так называемой красной зоной. Попасть туда можно только по спецпропускам. Доступ будет иметь очень ограниченный круг лиц из числа сотрудников охраны и эксплуатационных служб. Вокруг красной зоны находится желтая зона. На нашей схеме она обозначена желтым пунктиром. Желтая зона распространяется на один-два километра от Башни. На юг она простирается вплоть до моста Александра Невского. Внутри желтой зоны тоже очень сильно ограничено движение, полиция и «гестапо» проводят масштабные зачистки… Кортежи с участниками саммита будут приезжать к Башне по Большеохтинскому мосту. Хотя, надо полагать, часть высокопоставленных гостей может прибыть на вертолете… Все мероприятия саммита будут проходить в помещениях выше шестьдесят третьего этажа. На шестьдесят третьем этаже Башни будет работать пресс-центр. Такова – в самых общих чертах – картинка. Вопросы есть ко мне?

Вопросов не было. Иван продолжил:

– По официально заявленной программе саммит начнется в четырнадцать часов по московскому времени. Мы планируем провести атаку в период с четырнадцати тридцати до пятнадцати часов. Для того, чтобы это сделать, мы должны начать операцию раньше. Некоторые действия, без которых операция невозможна, будут произведены за двое суток до ее начала… Обсуждать их здесь и сейчас не будем. Не потому, что я кому-то не доверяю. Ибо если нет доверия, то операцию нужно немедля отменить. Обсуждать не будем по причине, которая вам понятна: если человек попал в руки «гестапо» живым, то язык ему развяжут. Каким бы железным он ни был. – Иван замолчал, потом позвал: – Доктор. – Доктор поднял голову, посмотрел на Ивана. – Вы помните свои действия, Доктор? – Доктор слегка наклонил голову. – С Титаном все согласовано? – Доктор ответил: – Да. – У вас есть вопросы ко мне? – Доктор ответил: нет. – Вы можете идти, Доктор.

Доктор поднялся, обошел стол, молча пожал каждому руку. И вышел… В темень и в дождь. В чужой и очень опасный мир.

Иван позвал:

– Виктор.

Дельфин ответил:

– Я все помню, Полковник.

– Вопросы есть?

– Нет вопросов. Будем живы – встретимся. Дельфин обошел стол, с каждым обнялся. И вышел.

Зоран запер дверь. Теперь в маленьком зале остались девять человек – те, кому идти убивать Башню. Иван сказал:

– Кажется, каждый уже знает, что и как будем делать. Но… предлагаю пройтись еще раз по сценарию.

Иван поднялся, прошел к дальнему концу стола, ткнул пальцем:

– За сутки до начала мы перегоним «Крокодил» и «Комсомолец» вот сюда, в Уткину заводь. Место у причала арендовано, оплачено. Отчалим в четырнадцать часов пятнадцать минут. Для «танка» выход на операцию начнется еще раньше – в четырнадцать ноль-ноль. Встретимся на отрезке между Володарским и Финляндским железнодорожным. Наше движение должно быть согласованным… Для наглядности проиграем на карте. – Иван вытащил из кармана и положил на схему футляр из-под сигары. – Это наше изделие. А это, – Иван взял со стола перечницу – приземистый и массивный усеченный граненый конус темного стекла, – это наш грозный «Демонтаж». Поставим его на исходный рубеж. – Иван поставил «танк» на схему. – Товарищ Зоран, вы командир «танка» «Демонтаж»?

– Так точно.

– Вот и управляйте.

«Демонтаж» начал движение. Он двигался параллельно Неве в направлении Башни. Иван одновременно перемещал по Неве «изделие».

– Прошу прощения, командир, – сказал Братишка. – Вопрос.

– Что, Саша?

– Могу и я добавить штрих для наглядности?

– Какой штрих?

Братишка встал, подошел к полкам с бутылками. Уверенно взял бутылку водки «Оккупация» – узкую, высокую, голубоватого стекла. Потом вернулся к столу и поставил бутылку на ярко-синий пятиугольник, обозначающий на схеме Башню.… Две секунды было тихо, потом маленький зал взорвался хохотом. Смеялись все. Даже Зоран лег грудью на стол и хохотал.

Случайный припозднившийся прохожий, который проходил мимо кафе, услышал смех и подумал: во гуляют!.. Разве мог он подумать, что это хохочут смертники?

* * *

Иван сказал Зорану, что хочет съездить в монастырь. Зоран ответил, что это очень опасно… А зачем тебе, друже Полковник, в монастырь?

Иван объяснил, зачем, и тогда Зоран пожал ему руку. Сказал:

– Тогда – завтра же. Пойдем на «Комсомольце».

«Комсомолец» шел на север. За кормой буксира реяли чайки, в маленькой рубке были Гринев, Лиза и Иван. Гринев стоял на штурвале, Лиза и Иван – рядом. Зоран – в ватнике, в вязаной шапочке, курил сигару на корме. Юрий Павлович рассказывал:

– Я на воде уже сорок лет. Сорок навигаций – ото льда до льда… Это семейное у нас. Еще прадед мой водил баржи по каналам.

– По каким каналам? – спросила Лиза.

– По Ладожским, барышня… Ладога – она с характером. Заштормит – мало не покажется. Потому еще в восемнадцатом веке начали строить обводный канал по южному берегу. Два канала – Старо– и Новоладожский прорыли. Соединили, значит, Свирь с Невою. На озере – шторм, валы – три метра. А на канале – лепота… По каналам в те годы баржонки еще бурлацкою тягою водили. Потом бурлаков лошади сменили. И до сих пор на берегах кое-где чугунные тумбы стоят – коновязи. Так вот, прадед мой как раз на лошадках грузы возил. Такой, понимаете ли, лошадиный капитан… И дед мой всю жизнь на озере. Но уже на пароходах. А отец мой воевал на Ладоге в составе Третьей морской бригады. Ходил на буксире «Хасан». Тогда ведь как было? Поставят на буксир пару пулеметов или пушчонку – все, канонерка… И хотя великих военно-морских сражений здесь не было, значение Ладоге придавали серьезное. Здесь ведь не только наши и финские флотилии ходили, но и немцы перекинули сюда группу боевых паромов полковника Зибеля. Солидные, доложу я вам, были сооружения. Катамаран – два понтона, соединенные мощной палубой. А на палубе три орудия калибром восемьдесят семь миллиметров и две зенитные двадцатимиллиметровые установки. Два бензиновых двигателя. Скорость – десять узлов. Хорошая скорость для такой посудины. Всего на два узла меньше, чем у нас. Понтоны эти сначала предназначались для форсирования Ла-Манша, а пригодились вот где… Да здесь ведь не только финны и немцы – здесь и итальянский триколор отметился. Иван удивился:

– Как же это?

– А здесь итальянская эскадрилья торпедных катеров базировалась. Четыре катера под командованием капитана третьего ранга Биачини. Но, видно, холодно показалось итальянским морякам среди северных скал. Ничем они тут не отличились и убыли восвояси.

– Общечеловеки, – произнес за спиной голос. Все обернулись. В двери стоял Зоран. Никто не слышал, как он вошел.

Капитан Гринев спросил:

– Почему общечеловеки?

– Потому, что словом и делом пропагандируют общечеловеческие ценности.

– Разве это плохо? – спросила Лиза.

Зоран несколько секунд молчал, потом ответил:

– Я видел эти ценности… В Косово… Видел, как албанские подростки избивали в Косово сербскую женщину на глазах у общечеловеков. Я не мог вмешаться – сидел в наручниках в полицейской машине… Но европейские посматрачи[29] все это видели. И делали вид, что не видят… Потом им все-таки пришлось вмешаться. Они отняли у подростков эту женщину. И один из них сказал: «Pig! Serbian woman – pig».[30] Он был итальянец, борец за общечеловеческие ценности.

Серб отвернулся, пошел на корму. Гринев потер щеку, посмотрел вслед ему и сказал:

– Да, видать, досталось мужику.

Лиза тоже смотрела вслед Зорану, по-детски прикусывала нижнюю губу.

Пейзаж за кормой «Комсомольца» был акварельно-прозрачным, и реяли чайки.

Уже стемнело, когда подошли к северному берегу. Встали на якорь в проливе. Вскоре опустилась ночь.

Эту ночь Иван запомнит навсегда. В эту ночь Иван спросил Лизу:

– Знаешь, зачем мы здесь?

– Нет… а зачем?

– Завтра ты стаешь моей женой. Утром поедем в обитель. Отец Михаил обвенчает нас.

Капитан уступил Ивану с Лизой свою каюту – маленькую, как купе в поезде, а сам ушел в кубрик.

Это была волшебная ночь, особенная ночь.

«Комсомолец» стоял в проливе. Среди скал. Среди абсолютной темноты и тишины… Только звезды светили с небес, да иногда плескалась рыба у борта.

И не верилось, что где-то – не так уж и далеко – есть Город. А в Городе – Башня. А в Башне – Шар. И этот Шар, это Сердце Кащеево, должен Иван поразить стрелою… Но здесь, в этой пронзительной тишине, в которой слышно даже падение листа с березы, казалось, что это неправда, что нет никакого Города. Башни нет… нет никакого Шара. Не верилось в это… не верилось, не верилось… Да и не надо об этом. Не сегодня. Не сейчас.

Это была фантастическая ночь.

Второй такой не будет.

* * *

Горели свечи, и пахло ладаном. Лампады мерцали, тускло светилось темное золото на окладах икон. Иван и Лиза стояли перед алтарем. На голове невесты была, как положено, фата. Лиза ее собственноручно изготовила из шторки, снятой в капитанской каюте. Глаза у Лизы светились. Глухо звучал голос священника. Иван не различал слов. Он ощущал рядом плечо Лизы, и этого было достаточно…

После венчания Гринев пригласил всех на «Комсомолец» – отпраздновать событие.

– Кают-компании, – сказал Юрий Павлович, – у нас, конечно, нет. Но кубрик просторный и вполне цивильный. Найдется у меня и коньяк достойный, армянский.

Предложение было принято, монахи быстро собрались.

Инок Герасим вывел из гаража «Газель», подъехал к воротам и распахнул их… За воротами стоял человек. Он был в камуфляже, с ружьем в руке. Рядом с ним сидела собака – сеттер.

Зоран мгновенно сунул руку под мышку, через секунду вырвал ее уже с пистолетом, взял человека на мушку.

– Не стреляй! – приказал Иван. Собака подняла голову и завыла, а человек медленно подошел к автобусу, уперся лбом в стекло. Глаза у него были дурные.

Когда он смог говорить, его расспросили. Он рассказал: бизнесмен… из Петербурга… приехали с братом на охоту… Разошлись, договорившись встретиться в заданной точке… Джи-пи-эс, рации есть у обоих – не проблема… Спустя часа два услышал выстрелы. Пять раз почти подряд. Понял: брат стреляет. Попробовал связаться по рации – не отвечает, по телефону – не отвечает. Обеспокоился… Да и Джек повел себя странно как-то, нервно… Пошли искать брата. Нашли только через сорок минут… Мертвого. Со стрелой в горле…

* * *

Охотник поднялся на вершину горы, сел на подстилку из мха, припорошенного опавшей листвой, и прислонил арбалет к стволу осины. Осина затрепетала. Охотник осмотрелся. Отсюда открывался такой вид, что захватывало дух, – на много километров скалы и лес, лес и скалы. Осень уже раскрасила массив Петсиваара во все оттенки красного, коричневого, желтого.

Среди этой палитры почти потерялась зелень хвойных…

Изо рта Охотника вырывался парок – запыхался, пока поднимался на гору. Да и не жарко уже – осень, север. Охотник вытащил флягу с родниковой водой, сделал глоток. У родника, где набрал воду, он взял последнего оленя – по-видимому, приезжего охотничка. У него была нехарактерная для местных браконьеров вполне приличная экипировка и помповый «браунинг». Прежде чем убить оленя, Охотник стрелой снял шляпу с его головы. То есть предложил ему «дуэль». Совершенно «по-джентльменски»… Дуэли не получилось – олень был слишком напуган, растерян. Он начал стрелять, но невпопад. Однако один из его суматошных выстрелов все-таки прошел недалеко от плеча Охотника. Это бодрит, будоражит кровь…

Охотник был в прекрасном расположении духа – он закрывал сезон и закрывал его очень удачно. За три неполных дня он добыл пять оленей и одного волка… Правда, Андрей опять начал скулить, что нужно менять места охоты. В общем-то, он прав. Но какой смысл делать это в конце сезона? Ведь это последняя охота… Да и вообще, – кто может помешать хищнику в стране оленей? Кто посмеет?.. Неожиданно Охотник подумал, что если бы Андрей не был нужен, то можно было бы и его… Но он пока нужен.

Облака над головой Охотника разошлись, выглянуло солнце. В солнечном свете окрестность сразу переменилась. Осенние краски – по-северному приглушенные, сдержанные – заиграли ярко.

А спустя минуту пошел снег. Пушистые снежинки беззвучно кружились в прозрачном воздухе. Охотник улыбался.

Сеттер жался к ноге хозяина. Сам хозяин сидел на подножке «Газели», курил, ронял пепел под ноги.

Иван присел рядом, спросил:

– Покажешь мне, где это произошло? Бизнесмен кивнул. Зоран сразу сказал Ивану:

– Ты никуда не пойдешь, друже.

– Я пойду, Зоран.

– Я не пущу тебя. Не имею права.

Иван поднялся, сказал:

– Давай-ка отойдем в сторону, брат…

Они отошли, остановились у хозяйственной постройки – старинной, добротной, сложенной из камня.

– Я должен пойти, – сказал Иван.

– Нет, никуда не пойдешь, брат.

Иван и Зоран стояли около двери постройки. Дверь тоже была основательная – из толстых досок, скрепленных стальными полосами, с массивным засовом.

– Ты не понимаешь, Зоран: это – судьба. Не просто так этот выродок с арбалетом уже третий раз оказывается на моем пути.

– Я, конечно, простой селяк. * Но что такое судьба, я понимаю.

– Третий раз… Думаешь – случайно?

– Думаю, нет, не случайно… Но все равно не пущу. Рисковать не имеем права.

– Понятно, – сказал Иван. – Понятно.

Он приоткрыл дверь постройки, заглянул внутрь.

Там стояли какие-то бочки, ящики… Иван оглянулся назад, на «Газель», встретился взглядом с Лизой. Подумал: как все это некстати… Иван посмотрел на Зорана.

Серб был невозмутим.

– Понятно, – повторил Иван и развел руками… В следующую секунду он «воткнул» кулак в солнечное сплетение серба. Зоран мгновенно «сложился».

– Извини, брат, – сказал Иван.

– Ты… что? – выдохнул Зоран.

– Извини, но так надо, – Иван подхватил тело серба под мышки, затащил в низкую дверь постройки и посадил на ящик. Еще раз сказал: – Извини, – вышел наружу и затворил дверь. Он задвинул засов и спокойным, уверенным шагом подошел к «Газели». Рядом с автобусом стояли Лиза, настоятель, Гринев и инок Герасим. Бизнесмен по-прежнему сидел на ступеньке. Рядом – понурая собака.

Иван подошел, остановился напротив. Все посмотрели на него.

– Его нужно остановить, – произнес Иван. Никто ему не ответил. Только Лиза прикусила губу. Иван спросил у бизнесмена: – Тебя как звать-то?

– Николай.

– Далеко идти, Николай?

– Не знаю… километров пять.

– Проехать можно?

– Полдороги можно.

– Давай-ка, Коля, в машину.

Николай неловко забрался в салон, следом запрыгнула собака. Жестом Иван показал Герасиму: за руль. Герасим кивнул, сел на водительское место. Иван повернулся к Лизе. Посмотрел ей в глаза: я должен. Понимаешь?.. Она глазами же ответила: понимаю… Иди – и да хранит тебя Господь.

Иван прыгнул в автобус. Рыкнув двигателем, выпустив струйку черного дыма, «Газель» выкатилась за ворота обители.

По лесной дороге проехали километра три, уперлись в ручей. Дальше дороги не было. Иван сказал Герасиму: возвращайся в обитель, инок. Дальше мы сами… С явным облегчением монах перекрестился. «Газель» развернулась на полянке у ручья, уехала. Иван, за ним Николай по бревну перешли на другой берег. Пес перебрался вплавь.

– Веди, – сказал Иван. Двинулись по тропинке среди пожухлых папоротников. Пес бежал впереди, иногда оглядывался. Из прорехи в небе показалось солнце, потом пошел снег. Иван шагал, прислушивался к своим ощущениям: не подаст ли голос шаман? Шаман молчал.

Спустя полчаса вышли в долинку между двух гор.

– Вон там, – сказал Николай. Он показал рукой. – Там родник, а метрах в десяти левее Кирюха лежит.

Ему явно не хотелось подходить к телу. Иван вспомнил, что точно так же вел себя монах, когда привез его на сенокос, где обнаружили тело еще одной жертвы, – показал издали рукой, сам не пошел… Пес тоже вел себя нервно. Боятся они мертвецов, что ли?..

– Ружье заряжено? – спросил Иван.

– Что? А, да, заряжено… Картечь – восьмерка.

– Дай-ка мне твое ружьецо, Коля.

Несколько секунд Николай колебался, потом протянул ружье. Иван двинулся вперед. Вскоре увидел родник. Возле родника, на сырой земле, нашел отпечатки обуви. Одна пара сапог или ботинок имела поперечное рифление, вторая – затейливый зигзагообразный рисунок. Следы были четкие, рельефные… Потом Иван увидел шляпу цвета хаки. Тулья была насквозь пробита стрелой. Беглого взгляда на стрелу хватило, чтобы понять: знакомая штука… Иван двинулся дальше. Увидел стреляную гильзу из прозрачного пластика. «Бреннеке магнум». Двенадцатый калибр. Свежая… Еще через два метра нашел пластиковый пыж. Потом еще одну гильзу… И еще одну. Потом Иван наткнулся на тело. Труп в пятнистом камуфляже лежал на боку. Со стрелой, насквозь пробившей горло. Снежинки опускались на лицо покойника и не таяли. Рядом с телом лежало ружье – точно такой же «браунинг», как и тот, что Иван держал сейчас в левой руке. Иван посмотрел на подошвы высоких армейского типа ботинок, что были на ногах убитого. На них было поперечное рифление… Значит, второй след – затейливый зигзаг – оставил Охотник.

Иван опустился на кочку, сорвал травинку. Прикинул: с момента убийства прошло не меньше двух часов. Может, больше. За это время Охотник мог уйти километров на шесть, на восемь. В любую сторону…

Иван сидел на кочке в трех метрах от трупа. Жевал травинку. Думал: куда он пошел? Где его искать?.. Неожиданно подала голос собака, и Иван подумал: собака!.. Он поднялся, подошел к Николаю:

– Слушай, твой пес по следу работать может?

– Ну… так.

– А ну-ка давай попробуем.

Пса подвели к следу Охотника… Он оскалился, шерсть на загривке встала дыбом. Однажды Ивану довелось видеть, как ведет себя учуявший медведя городской пес. Точно так же вел себя сейчас Джек. Иван подумал: господи, да ведь он боится…

– Давай, Джек, – попросил Николай. – Давай, миленький.

Джек обнюхал след, посмотрел на хозяина.

– Давай, Джек, ищи.

Обнюхивая траву, Джек сделал несколько шагов прочь от родника… остановился, неуверенно оглянулся на хозяина.

– Ищи, Джек, ищи.

Пес прошел еще десятка два метров, сел и заскулил. Он выглядел виноватым.

Иван понял: не может… Он выплюнул травинку и сказал:

– Ладно, будем считать, что хотя бы направление он определил правильно. Я пойду, а вы возвращайтесь в обитель.

Николай и Джек ушли. Иван выкурил сигарету. Он вернулся к роднику, подобрал шляпу. Вырвал из шляпы стрелу, нимало не смущаясь, надел шляпу на голову. Потом проверил подсумок – десяток патронов «магнум». Все с картечью. Он снял с покойного ремень с подсумком и ножом, повесил на шею.

Ну, надо идти.

Падал крупный снег, припорашивал опавшую листву. Иван уже час шел по лесу. Сильно пересеченная скалистая местность тормозила движение, требовала больших усилий… Однако гораздо больше напрягало другое – не было ни малейшей уверенности, что он ведет поиск в правильном направлении.

У неширокого – перешагнуть можно – ручейка Иван остановился. Нагнулся зачерпнуть воды… и увидел на снегу след. С зигзагообразным рифлением.

Хищник шел по лесу. В распадке поднял зайца. Походя вогнал в него стрелу… Пресно. После охоты на оленя – пресно. Хищник легко и свободно шел по лесу. Он никого не боялся. А кого, действительно, бояться хищнику?

Только другого, более сильного хищника… И этот хищник уже шел по его следу.

Иван шел по следу. Дважды терял его – снегу мало, тает быстро, местами совсем его нет, – потом опять находил… Только бы не упустить!

Иван увеличил темп. Вскоре в распадке нашел убитого зайца. Стрела пробила зверька насквозь. Иван подошел, пощупал – тушка была еще теплой… Серый окровавленный комок напомнил Ивану о щенке, которым «играли в баскет» подростки. Возможно, подумал Иван, в детстве Охотник тоже мучил щенков…

Опираясь на чужое ружье, Иван стоял над убитым зайцем. Внутри кипело. Иван обмакнул пальцы в лужицу заячьей крови, наискось мазнул по лицу…

Охотник присел отдохнуть. Падал снег. Легкий, пушистый… Жаль, что заканчивается сезон. Очень жаль… Пожалуй, стоит отметить это событие с Андреем. В бане и с девками. Можно даже выпить немножко водки. А под водку неплохо было бы отведать чего-нибудь этакого, национального. Например, пирогов с зайчатиной. Андрей говорил, что очень хороши горячие пироги с зайчатиной под холодную русскую водку. Тем более что заяц-то уже есть. Может, стоит вернуться за ним? Это недалеко, двадцать минут ходу. А если срезать, перевалить через гряду, то всего пять… Да, пожалуй, стоит вернуться. Охотник поднялся, двинулся к скальной гряде.

Через шесть минут Охотник подошел к убитому зайцу… и увидел следы на снегу. Следы оленя. Охотник улыбнулся и облизнул губы.

Иван шел по следу убийцы. Он шел быстро и бесшумно – знал, что Охотник где-то рядом.

Крепкими ногтями с черной полоской грязи царапал кожу своего барабана шаман.

Охотник двинулся по следу оленя. Он понимал, что олень рядом. Знал, что олень вооружен, – на снегу возле заячьей тушки остался отпечаток затыльника ружейного приклада… И еще. Охотник догадывался, что этот олень появился не случайно – этот олень пришел за ним.

Шаман царапал барабан, побрякивал своими погремушками. Иван шел по следу – по следу убийцы, который убивал хладнокровно, для развлечения… Он даже не пытался маскировать свои преступления. Трупы оставлял на виду и не пытался извлечь стрелы… Он отменный стрелок. Никогда не делает промахов. Только дважды жертвам удалось спастись. Один из них – местный подросток. Вторым был Иван. Впрочем, его Охотник сам отпустил. Не то чтобы намеренно, но… так получилось.

Сейчас Иван шел по следу Охотника. А если по справедливости, то не Охотника – Убийцы, Зверя.

Зверь был опытен и хитер. Он не стал преследовать оленя. Он вновь перевалил через гряду и сел в засаде у своего же следа… Через четыре минуты он засек, как слегка колыхнулись лапы ели у подножия горы в двухстах ярдах. Олень идет! Охотник взвел арбалет, положил стрелу… Олень шел уверенно, ходко. Через полторы минуты он выйдет под выстрел.

Иван шагал по камням, по снегу, по ковру из намокших листьев и хвои. Он боялся упустить Зверя. Поэтому все время увеличивал темп… Вдруг шаман ударил в свой бубен так, что в голове зазвенело. Иван замер, а потом упал на бок, в пожухлый папоротник. Спустя четверть секунды в ствол березы на высоте человеческого роста вонзилась стрела.

Зверь увидел, что олень упал на долю секунды раньше, чем стрела вонзилась в ствол. Или одновременно со стрелой… Но это невозможно! Однако Убийца готов был поклястся, что олень упал раньше, чем прилетела стрела.

Убийца целился в ствол дерева. Он четко рассчитал упреждение и выстрелил так, чтобы стрела вонзилась в березу перед глазами оленя. Таким образом Убийца вызывал оленя на «дуэль»… «По-джентльменски». При этом оставаясь невидимым для оленя.

Иван скосил глаз наверх. Сверху сыпались мелкие, как денежки, листья березки. Стрела вонзилась в дерево на уровне головы. Она вибрировала и почти неслышно гудела… А может быть, это шаман разминал прокуренные голосовые связки.

Убийца не видел оленя, но довольно хорошо представлял себе его местонахождение. И знал, что уползти из папоротника незаметно нельзя. Убийца спокойно перезарядил арбалет. Подумал и расстегнул кобуру, извлек «парабеллум», взвел затвор. Тяжесть добротного германского механизма внушала уверенность. Охотник вновь засунул пистолет в кобуру, но застегивать клапан не стал.

Иван еще раз бросил взгляд на стрелу – по древку определил, что она прилетела из зарослей молодого осинника. Иван повернулся на бок, направил ружье в сторону осинника, дважды выстрелил.

Прогремели выстрелы, картечь провизжала в стороне, но Зверь непроизвольно пригнулся, вжал голову в плечи.

Под выстрелы Иван мгновенно перекатился в сторону, укрылся за камнями. Вот так-то лучше. А то лежал, понимаешь, на самом «сквозняке». Того и гляди «надует»… В нормальных обстоятельствах Иван не стал бы предпринимать ничего. Он бы просто дождался – а ждать он умел, – когда Зверь выдаст себя. Но это в нормальных. А сейчас нет времени… В обители жена (слово какое странное – жена!) волнуется. Да и перед Зораном неловко. Некогда мне, понимешь, сопли на кулак наматывать… Нужно спровоцировать Зверя, заставить выстрелить. И – вперед. До осинника всего полста метров. Даже, пожалуй, меньше. Нужно ошеломить его натиском, задавить огнем, не дать перезарядить арбалет. Не выдержит, сломается.

Иван дозарядил пятизарядный магазин «браунинга», шестой патрон загнал в патронник. Потом подобрал с земли ветку, надел на нее шляпу. Он выставил шляпу в просвет между двумя валунами. Спустя две секунды стрела сорвала шляпу, отбросила ее на несколько метров… Ну вот и все. Начали! Завыл шаман. Иван шепнул: теперь-то уж заткнись, – выскочил из-за камней, выстрелил навскидку, передернул цевье и быстро двинулся к осиннику.

Такого оборота Зверь не ожидал… Он взвел арбалет, вытащил стрелу из кассеты на правой стороне арбалета и бросил взгляд на оленя. Олень двигался очень быстро. По крайней мере так показалось Убийце… Он положил стрелу на направляющую, вскинул арбалет к плечу и поймал оленя в прицел. Палец выбрал свободный ход спускового крючка… Вновь прогремел выстрел. Зверь дернулся. Картечь прожгла воздух левее и выше. Задрожали осинки, порхнули листья.

Стрелу Иван услышал. И даже ощутил дуновение возле правого уха. Он, разумеется, не засек, откуда стрелял Убийца, ответил выстрелом наугад. Шаман протяжно выл.

Убийца снова взвел тетиву, выдернул стрелу из кассеты… В висках стучало. В снежном воздухе плыл какой-то вой. Кажется, волчий. Олень стремительно приближался. Зверю показалось, что это он воет… И Убийца не выдержал – он выронил стрелу, отшвырнул арбалет, вырвал из кобуры «парабеллум».

Иван преодолел больше половины расстояния до осинника… Навстречу ударил выстрел – сухой, резкий, похоже – пистолетный. Иван машинально ушел влево. Обругал себя: бойскаут хренов, чуть не напоролся! А ведь обязан был предвидеть, что у него наверняка есть «заначка».

Минуту назад «парабеллум» в руке внушал Зверю чувство уверенности. Теперь этой уверенности не было ни на пенс. А олень, вдруг обернувшийся волком, приближался. И в этом была какая-то почти мистическая неотвратимость… Убийца сделал еще два выстрела – торопливо, наспех.

…Из осинника ударили выстрелы. Пули прошли мимо, а Иван засек вспышку в частоколе тонких стволов.

Он мгновенно, навскидку, выстрелил. Поторопился – заряд срубил две молодые осинки, а одна картечина пробила рукав куртки Зверя, вырвала кусок мяса из предплечья, другая чиркнула по ляжке. Оба ранения были несерьезными, но Зверь испытал мгновенный панический страх… Он повернулся и бросился бежать. Частокол осинок не пускал. Убийца ломился сквозь них, как ломится лось. Каждую секунду он ожидал выстрела, который оборвет его жизнь. Его единственную, его драгоценную жизнь.

Он вырвался из осинника, быстро двинулся прочь.

– Эй! – раздался голос справа. Зверь медленно обернулся. Метрах в пятнадцати стоял и смотрел на Убийцу олень. Точнее, тот, кого еще недавно Убийца считал оленем…

Они стояли и смотрели друг другу в глаза. Было очень тихо, медленно опускались снежинки. Их разделяло пятнадцать метров. И – пропасть. На дне ее маялись души убитых Охотником людей.

Они стояли и смотрели друг другу в глаза. В этот момент Флойд уже не был Охотником. И Хищником не был… Он был обычным серийным убийцей. Разоблаченным серийным убийцей. Замершим в ожидании приговора.

Иван смотрел в глаза британскому адвокату Уолтеру Д. Флойду. И – наполнялся жутью. И отвращением. Он ощущал страх убийцы, его желание жить. А еще глубже, под слоем страха, Иван ощутил другое – страшное, патологическое… Ивану показалось, что он заглянул в морг.

Иван начал поднимать ружье. А Флойд вдруг заговорил – по-английски. Почему-то это нисколько не удивило Ивана. Он просто стоял и слушал. С английским у него было напряженно, но, как ни странно, он многое понял. И сказал:

– Точно… Права человека… Именно поэтому… Окончательный… Обжалованию не подлежит.

И Флойд тоже понял. Он начал пятиться. Вспомнил, что в руке у него пистолет, а в магазине еще есть патроны… Флойд вскинул «парабеллум», но Иван выстрелил быстрее. Сноп картечи опрокинул убийцу на припудренный снежком мох. Он попытался сесть, протянул руку к своему палачу, как будто просил: помоги… Изо рта убийцы хлынула кровь.

Иван опустился на ствол упавшего дерева. И вот тут его начало рвать.

Снегопад прекратился. Иван шел по тропе. Обессиленный, пустой. С правого плеча свисало ружье, с левого – арбалет. Иногда ему казалось, что кто-то идет сзади. Он не оборачивался… Иван прошел уже больше половины пути, когда из-за поворота навстречу ему вышел Зоран.

Серб подошел, остановился. Ничего не спросил, ничего не сказал. А только боднул головой в плечо и забрал ружье.

У ворот обители встретила Лиза. Она выглядела спокойной, только бледна была очень… Иван подошел. Лиза провела кончиками пальцев по его раскрашенному заячьей кровью лицу. А потом прикусила нижнюю губу и беззвучно заплакала. А он гладил ее по голове и говорил:

– Ну что ты? Ну что?..

И сжимало от нежности сердце.

Потом Иван прошел к настоятелю. Поставил в угол арбалет, положил на стол «парабеллум» и паспорт англичанина. Объяснил, где лежит тело. Спросил:

– Вы будете сообщать в полицию, Михаил Андреевич?

– Зачем? – пожал плечами настоятель.

– Вот и я так же считаю – незачем… Есть, правда, один нюанс.

– Какой же?

– У него, по всей видимости, есть сообщник из местных. Ведь он иностранец, и кто-то должен помогать ему здесь. Встречать, провожать… Да хотя бы хранить вот это добро. – Иван кивнул на «парабеллум». – Не таскает же он его в самолете. Поэтому думаю, что у Охотника есть сообщник.

– Логично, – согласился настоятель. – Но кто он? Как его найти?

Иван вытащил из кармана телефон, положил на стол. Сказал:

– Это его телефон. Обратите внимание – дешевая «Нокия». У него все снаряжение – камуфляж, обувь, арбалет – фирменное, дорогое. А вот телефон – дешевый. В нем забит только один номер. Я полагаю, что это номер для связи с сообщником.

Настоятель сверкнул глазами из-под лохматых бровей. Иван сказал:

– Мы бы сделали сами, но сейчас невозможно – нет времени.

Настоятель убрал телефон в ящик стола, произнес:

– Не думайте об этом, Иван Сергеич… Его Бог покарает.

– Понятно… У меня еще одна просьба к вам.

– Слушаю вас внимательно.

– Нельзя ли Лизу… жену мою… приютить где-нибудь? Ненадолго… на неделю.

– Господь с вами! О чем вы говорите? Поселим Елизавету Владимировну в хорошей семье. Пусть живет столько, сколько надо.

Вечером Иван, Гринев и Зоран уехали. Настоятель лично отвез их к месту стоянки «Комсомольца», благословил. А Лиза тайком перекрестилась.

* * *

Андрея Сухарева в Сортавале многие звали Браконьером – он зарабатывал на охоте. Сам не охотился – устраивал охоту для богатых клиентов. Поздним вечером, практически ночью, у Андрея Сухарева запел телефон. Этот аппарат был прдназначен для связи с Флойдом. Андрей ждал звонка Флойда. Он нажал кнопочку и сказал:

– Хай.

Но вместо спокойного и уверенного голоса Уолтера услышал взволнованный, почти детский голос:

– Это кто?

– Вы куда звоните? – спросил Андрей. А сердце уже пробило тревогой: ведь знал, знал, что когда-нибудь влечу в неприятности с этим уродом.

– Я не знаю… Я, понимаете… Тут раненый мужчина. Он, кажется, иностранец… Он сказал: позвоните моему другу, он поможет.

Несколько секунд Андрей молчал. Он лихорадочно думал: что делать, как отвечать?

– А почему он сам не звонит? – спросил наконец Андрей.

– Он не может… он потерял сознание.

– А ты кто?

– Я? Я послушник монастырский… За сеном меня послали в лес.

– Понятно… А этот мужчина что – охотник?

– Я не знаю.

– А ружье или какое другое оружие есть у него?

– Нет, ружья у него нет… Но у него есть большая кобура.

Андрей облегченно вздохнул: значит, этот урод хотя бы от арбалета избавился.

– Понятно, – сказал Андрей. – Ты, друг мой, где находишься сейчас?

– Я в лесу… Возле Змеиного источника. Знаете, где это?

– Знаю… Сейчас приеду. Ты, друг послушник, не звони, пожалуйста, никому. Не надо. А то у этого человека могут быть неприятности. А я в фонд монастыря хороший взнос сделаю… договорились?

– Я не буду звонить никуда. Но вы приезжайте скорей… мне страшно.

Матерясь, поминая мать Уолтера Флойда по-английски и по-русски, Андрей Сухарев быстро собрался. На предплечье левой руки он закрепил ножны с обоюдоострым ножом, надел оперативную сбрую и камуфляжную куртку. Потом достал из оружейного сейфа «Сайгу» двенадцатого калибра, в кобуру под мышкой сунул ИЖ-71. Он принял решение: Флойда – списать. Послушника, видимо, тоже придется списать… на всякий случай.

Сухарев прыгнул в свой УАЗ, выехал со двора.

Спустя двадцать минут он остановился в километре от Змеиного источника, загнал машину в лес, пошел пешком. Все тропы здесь были ему хорошо знакомы. Через четверть часа он вышел к источнику. Разглядел силуэт фургона под скалой. Сухарев вытащил из кобуры пистолет, опустил предохранитель. Он подошел к фургону сзади, пистолет держал в руке. Полминуты он простоял, прислушивался, но ничего не услышал. Это было странно. Низко пригнувшись, он скользнул вдоль борта, заглянул в кабину. Там было пусто. Это очень сильно не понравилось Андрею. Он отпрянул от автомобиля… И в этот момент на ноге сомкнулись челюсти капкана. Сухарев вскрикнул.

Андрея Сухарева нашли через неделю. Труп был уже сильно объеден животными. Опознавали Браконьера по оружию, часам и прочим сохранившимся предметам…

Браконьер был убит выстрелом из арбалета. Видимо, он стал жертвой Охотника… Последней. Но тогда об этом еще не знали.

* * *

«Комсомолец» вернулся в Петербург. До саммита оставалось четыре дня. Город был уже переполнен полицией, «миротворцами» и «гестаповцами» в штатском.

Иван еще раз встретился с каждым участником операции. С каждым поговорил. Все подтвердили свое решение.

За два дня до саммита Доктор «подсадил» Заборовскому маячок. Плоский диск маячка находился под самой кожей. По плану, Илья Семенович должен был сделать обезболивающий укол шприц-тюбиком из армейской аптечки, скальпелем крест-накрест надрезать кожу и извлечь маячок. После чего укрепить его на «шарике», привести в действие и покинуть Башню под предлогом болезни.

Доктор «подсадил» маячок и начал инструктировать Заборовского по медицинским аспектам: как грамотно сделать инъекцию, как заклеить кожу. Вскоре он заметил, что Заборовский его не слушает.

– Илья Семеныч, – постучал Доктор карандашом. – Илья Семеныч, ау!

– Да?

– Вы же меня не слушаете… О чем вы думаете?

– О главном.

– Главное для вас не занести инфекцию в ранку.

Заборовский засмеялся.

Иван еще раз приехал на «Стапель». На «Стапеле» были только Братишка и Грач. Делать им было нечего, поэтому забавлялись отстрелом крыс из рогатки. Стреляли самодельными дротиками, сделанными из гвоздя-сотки, и достигли весьма высоких результатов. Иван подумал: как дети, – но вслух этого не сказал. Пусть развлекаются.

Он еще раз осмотрел «танк». «Башню» покрасили, ствол КПВ, торчащий на метр из «башни», зашили в футляр из досок. На бортах красовалась надпись, сделанная по трафарету, – «СпецДЕМОНТАЖ». Слово «Спец» было нанесено блеклой краской и некрупными буквами.

А вот «ДЕМОНТАЖ» было видно за километр. Конструкция выглядела грозно. Иван заглянул внутрь «башни». Там было довольно просторно, на полу постелено толстое стеганое одеяло, а на нем, раскинув ноги станка, стоял пулемет с заправленной лентой. Две коробки со снаряженными лентами лежали рядом. На крюке висела «поливалка» Плохиша и сумка с гранатами. Под потолком шли привода к заслонкам бойниц.

Иван попил с ребятами чаю, пострелял из рогатки по пятилитровой пластмассовой канистре – ни разу не попал и уехал.

* * *

Двадцать восьмого октября Доктор взял в аренду автомобиль – «Шевроле-Реццо». Считается, что это авто «семейного» класса. Такие машины редко привлекают внимание полиции. Доктор заплатил за неделю вперед.

В тот же день в головную часть ракеты загрузили тысячу семьсот килограммов С-3 и триста килограммов цемента в качестве балласта – Главный сказал: у меня все расчеты сделаны исходя из массы две тонны. Нельзя центровку нарушать. После этого Борис Витальевич ввел в бортовой компьютер ракеты программы.

На палубе «Комсомольца» установили большой деревянный ящик. Внутрь закатили КПВ.

Двадцать девятого октября с утра дали штормовое предупреждение. Синоптики предупреждали, что во второй половине дня ветер усилится до пятнадцати метров в секунду. «Крокодил» и «Комсомолец» совершили переход в Уткину заводь. На штурвале «Крокодила» стоял Гринев, «Комсомольцем» управлял Забродин.

К вечеру ветер усилился до семнадцать метров в секунду, порывами – до двадцати пяти. Западный ветер гнал по Неве крутую волну, нес над водой снеговые заряды.

Около двадцати двух часов на набережной Обводного канала остановилась грузовая «Газель». В кузове машины были ящики, большие банки с краской, лестницы. Водитель включил аварийку и открыл капот. На набережной было темно, пусто, плескалась черная вода в каменном русле канала. Водитель осмотрелся, потом подошел к кузову и трижды стукнул кулаком по борту. Через секунду над бортом показалась голова, обтянутая черным. Водитель сказал: никого. Дельфин вылез из кузова, пятясь, пошел к ограждению канала. Он перелез через ограждение, спрыгнул в воду и исчез. Водитель опустил капот, сел в кабину. Он достал телефон, набрал номер и сказал всего одно слово: порядок. Потом водитель выключил аварийку и быстро уехал.

Дельфин проплыл по Обводному и вышел в Неву. Понял это по навалившемуся сильному течению. Ему предстояло пройти на ластах около одиннадцати километров. Сделать это без помощи течения было бы затруднительно. В молодости Дельфин проходил и большие расстояния, да еще буксируя мешок с пятидесятикилограммовым грузом. Но с тех пор утекло много воды…

Дельфин пересек Неву, двинулся вдоль набережной. Высокий уровень воды был его союзником – позволял идти под самым берегом, что облегчало ориентирование в кромешной темноте.

Через два часа шесть минут Дельфин вынырнул в устье Черной речки. Он очень устал и едва не прошел мимо. Он осторожно выставил голову и двинулся по узкой речке. Вскоре увидел на берегу мигающие огни аварийки.

Спустя восемь минут он сидел в салоне «Газели» и пил горячий глинтвейн.

* * *

Наверно, это была самая длинная ночь в году – ночь перед операцией.

Иван сидел в рубке «Крокодила», слушал радио. По всему городу ветер валил деревья, рвал провода, срывал рекламные растяжки. С неба летел мокрый снег. На Васильевском ветром повалило подъемный кран. Он раздавил вагончик, где жили строители-таджики. В Финском заливе терпел бедствие голландский сухогруз. От набережной Лейтенанта Шмидта оторвало дебаркадер, переоборудованный в плавучий ресторан. Ресторан вместе с подгулявшей публикой несло по Неве.

В час ночи вода поднялась уже на метр шестьдесят шесть, скорость ветра еще увеличилась.

В начале второго в кают-компанию вошел Гринев. Капитан выглядел озабоченным. Он посмотрел на барометр, пощелкал по стеклу коротко подстриженным ногтем. Иван спросил:

– Вас беспокоит погода?

– Да черт-то с ней, с погодой. Бывало и похлеще. Меня беспокоит подъем воды.

– А в чем проблема?

Гринев подошел к штурманскому столу, склонился над картой.

– Проблема в том, что нам предстоит пройти под тремя мостами. Если вода поднимется на два с половиной метра выше ординара, то мы не пройдем.

Иван обомлел. Он думал о чем угодно, но только не об этом.

– А два с половиной – это реально?

– Только что слушал прогноз. Ожидается дальнейшее усиление ветра и подъем воды. По крайней мере до утра она будет подниматься. Ориентировочный уровень подъема два десять – два двадцать.

– Значит, у нас есть сантиметров тридцать—сорок запаса?

– Ничего это не значит, – проворчал Гринев. – Точно рассчитать уровень подъема невозможно.

Иван подошел к окну, отдернул шторку. За покрытым каплями стеклом густо летел снег, ветер срывал пену с верхушек волны, нес по воде. Дальше была темень, и в этой темени кричала пароходная сирена.

К трем часам ночи вода поднялась до отметки метр восемьдесят пять.

В четыре пятнадцать вода достигла отметки два метра. Скорость ветра составляла двадцать метров, порывами до двадцати семи.

Вода продолжала прибывать. Иван сидел в рубке, курил и пил кофе. Он выглядел спокойным, но был бледен. В половине пятого к нему подошел Зоран:

– Сходи поспи, брат.

– Заснешь тут.

Зоран подошел к окну рубки, отдернул штору. За стеклом густо летел мокрый снег. Неслись обезумевшие облака. В прорехах облачности мелькала луна, наполняла картинку нереальным светом. Зоран прислонился лбом к стеклу, произнес:

– Домового ли хоронят? Ведьму ль замуж выдают?

– Что? – удивленно повернулся к нему Иван.

– «Бесы» Пушкина Александра Сергеевича. Павел любил.

– А-а, – протянул Иван.

В шесть часов сорок три минуты вода поднялась на уровень два метра сорок два сантиметра. Все летело к черту…

Иван вышел на покрытую мокрым снегом палубу. Попытался прикурить сигарету, но ничего не вышло. Несколько минут Иван стоял на пронизывающем ветру, потом пошел и разбудил Ракетчика. Спросил:

– Борис Виталич, отсюда долетит наше изделие?

Ракетчик со сна не сразу врубился в вопрос, а потом сел за свой комп. Через несколько минут выдал:

– Долететь-то оно долетит… А кто ж даст? Собьют, Олег Петрович.

Иван некоторое время молчал, потом сказал:

– Я вас попрошу, Борис Виталич: подготовьте программу запуска отсюда.

Ракетчик хотел что-то спросить, но Иван поднялся и вышел.

В половине восьмого ветер начал стихать… Уже светало, уровень воды был на два метра сорок семь сантиметров выше ординара. Иван ушел спать.

Гринев разбудил его в одиннадцать часов. Капитан был в форме, в белой сорочке с гастуком. Первым делом Иван спросил:

– Вода?

– Уходит. Сейчас два тридцать.

– Хорошо. Зоран уже уехал?

– Да.

– Сигнал от Титана есть?

– Пока ничего нет.

Псевдоним Титан был закреплен за Семеном Заборовским.

Титан сидел в своем «кабинете» – клетушке площадью около шести квадратных метров. Окон в помещении не было. Вентиляции практически тоже. В любое время года здесь было нечем дышать… Клетушка вплотную примыкала к технической галерее, которая окружала «шарик» – основной демпфер Башни. В галерее располагались датчики и гидроприводы. Управлялось все это хозяйство из клетушки Титана. Титан сидел в «кабинете» и смотрел на часы. Часы показывали 11:02. Прошло уже две минуты, как Титан должен был выпороть из-под кожи маячок и активировать его.

Титан не сделал ни того ни другого… он точно знал, что торопиться незачем.

«Танк» «Демонтаж» – заправленный, снаряженный, готовый к первому и единственному своему бою – стоял на «Стапеле». Братишка, Зоран и Грач сидели за столом, вяло перебрасывались в карты и ждали команды.

Доктор ждал Титана. Серый «Шевроле-Реццо» Доктора стоял на Партизанской, у Большеохтинского кладбища, в ста пятидесяти метрах от границы желтой зоны. Мимо, по проспекту Энергетиков, вовсю рассекали полицейские автомобили. Однако к тому, что происходит за пределами зоны, полицейские не проявляли никакого интереса. Они и так уже были замучены «усилением» и ждали только одного: поскорей бы этот долбаный саммит закончился… Однажды над проспектом пролетел «Джедай». Видимо, подумал Доктор, из-за сильного ветра у них проблемы с применением «птичек». Потому и гоняют «Джедай».

Доктор ждал Титана, а Титана не было.

Официальное начало саммита было намечено на четырнадцать часов по московскому времени. Однако из-за нелетной погоды задерживалось прибытие некоторых участников саммита. Начало перенесли на пятнадцать часов.

Титан надрезал кожу. Он не стал пользоваться обезболивающим препаратом, что дал ему Доктор. Боль от пореза была ничто по сравнению с той болью, которую Семен носил в себе уже три года… Титан надрезал кожу, раздвинул ее, обнажил маячок. Из разреза потекла кровь. Не обращая на нее внимания, Титан кончиком скальпеля раскрыл корпус маячка, воткнул в гнездо кусок провода – антенна. Нажимая обломком зубочистки на две кнопки, ввел простенький трехзначный код. Вспыхнул, трижды мигнул, подтверждая код, светодиод. С примитивной антенны сорвался первый сигнал.

В рубке «Крокодила» время тянулось медленно.

Ждали сигнала от Титана, но сигнала не было. Ветер заметно ослабел, уровень воды в Неве продолжал понижаться. Снегопад прекратился и посветлело… В рубке работал портативный телевизор. Канал «Промгаз медиа» вел вещание с Башни. Рассказывали, разумеется, только о саммите.

– Есть сигнал от Титана, – обрадованно доложил Главный.

– Наконец-то, – буркнул Гринев. Иван облегченно вздохнул.

По запасному каналу связи позвонил Доктор. Сказал:

– Титана все еще нет. Что делать?

Иван коротко ответил:

– Ждать.

По радио снова передали штормовое предупреждение. По прогнозам во второй половине дня следовало ожидать усиления ветра и повторного подъема воды в Неве.

Гринев выругался.

В двенадцать сорок пять вновь позвонил Доктор:

– Контрольное время истекло час назад. Титана нет. Что делать?

– Ждать!

В тринадцать с минутами мимо «Крокодила» прошел вверх по Неве патрульный катер.

В «Пулково-2» прибыл самолет президента Украины.

В четырнадцать часов патрульный катер проследовал обратно.

Пилот-оператор третьего авиакрыла разведки доложил командиру крыла, что на Партизанской уже два часа стоит автомобиль «Шевроле-Реццо». В нем находится человек.

Начальник доложил о подозрительном автомобиле оперативному дежурному. К дежурному ежечасно стекались десятки таких сигналов. Периметр желтой зоны составлял более десяти километров… Сколько прилегающих улиц выходит на периметр? Сколько там припарковано автомобилей? Только за минувшие сутки с улиц, непосредственно примыкающих к красной зоне, были эвакуированы несколько сот автомобилей. Владельцы пробиты по базам всех существующих учетов. Четверо задержаны по подозрению в причастности к террористической деятельности. С ними работали оперативники… сигналы поступали постоянно, людей для их отработки не хватало. Формально-то людей полно. Но что это за люди? Ушлепки, командированные из провинции, или еще хуже – прикомандированные от полиции. Этим вообще все до саддама и по хуссейну.

Сомнительный «Шевроле» находился за пределами красной зоны, в желтой. Дежурный зафиксировал информацию и передал ее в оперативный отдел. Когда у них появится возможность – проверят.

По радио сообщили, что начало саммита перенесли на шестнадцать часов.

Титан в своей каморке ввел коррективы в программу работы демпфера. Шар-защитник превратился в шар-разрушитель и ждал теперь только толчка извне.

В окна рубки Башня была видна во всей красе. Облака в небе двигались очень быстро. Сплошным серым потоком они наплывали, набегали на Башню, грозя снести, смести, уничтожить ее. Башня стояла неколебимо. Она казалась сверкающим утесом, огненным тотемом на краю океана серых, клубящихся туч…

К Ивану подошел Главный. Он выглядел плохо – запавшие щеки, щетина.

– Когда? – спросил он.

– Скоро, – ответил Иван. – Уже скоро.

Борис Витальевич повернулся, собрался выйти.

Иван окликнул:

– Борис Виталич.

Главный обернулся.

– Борис Виталич, вы бы побрились, что ли…

– А?

– Я говорю: традиция такая – на бой выходить в чистом.

– Да-да, конечно… Извините, я что-то волнуюсь.

Борис Витальевич развел руками.

К оперативному дежурному заглянул начальник 6-го оперативного отдела майор Воронец, сказал:

– Мы пробили этот «Шевроле». Он, оказывается, взят в аренду.

– Ага… А когда?

– Позавчера. Мужик, который его взял, – приезжий, из Брянска. По учетам не проходит.

Автомобиль, взятый в аренду? Позавчера?.. Дежурный сказал:

– Ну проверьте вы его на всякий случай. Я думаю, что это лажа, но… Да, может, он уже уехал.

Воронец кивнул и вышел.

Ветер вновь усилился, и вода в Неве опять стала подниматься. Гринев часто подходил к барометру, стучал по нему пальцем. Вошел Главный – побритый, с влажными после душа волосами, в чистом сером комбинезоне. Он обвел всех взглядом и спросил:

– Чего ждем? Все твари уже там.

Главный кивнул на экран телевизора. Там ослепительно улыбался президент Российской Федерации… Иван мог бы ответить, что Заборовский так и не вышел из Башни. Или, по крайней мере, не вышел на контакт с Доктором. Он не стал это говорить.

Иван бросил взгляд на Башню, потом посмотрел на Главного.

– Через полчаса начнем, – сказал Иван.

Доктор сидел в салоне «Шевроле» уже почти четыре часа. Но ему казалось – сорок. Он сидел и ждал Титана. Человека, которого он никогда не видел, лишь однажды разговаривал с ним по телефону… Доктор считал, что Титан работает в службе безопасности корпорации «Промгаз» и от него зависит успех операции.

В четырнадцать сорок восемь Доктору позвонил Полковник. Сказал:

– Отбой, Док. Уезжайте оттуда, да поскорей…

Доктор облегченно вздохнул, повернул ключ в замке зажигания. Двигатель «Шевроле» заурчал.

Доктор воткнул передачу, поехал.

В ту же секунду с проспекта на Партизанскую повернули два автомобиля. Первый был в полицейской раскраске, второй – серый «Форд» без каких-либо опознавательных знаков… Но Доктор сразу понял, что это за «Форд». Невозможно объяснить, как именно он это понял, но факт – понял… Доктору стало тоскливо.

Ветер нес мокрый снег и рыжие листья. Три автомобиля медленно сближались. В кармане у Доктора лежало удостоверение сотрудника «гестапо» – то самое, что Иван добыл во время налета на автозак. Только теперь там была вклеена фотография Доктора. В случае полицейской проверки с этой ксивой было вполне реально отмазаться. Но если напорешься на сотрудников «гестапо», то шансов практически нет – раскусят на раз-два. Полицейский автомобиль трижды мигнул фарами. Доктор уверенно мигнул в ответ. Расстояние между машинами было около двадцати метров и с каждой секундой сокращалось. Нужно было решать… Доктор воткнул вторую и утопил газ. «Шеви» рванулся вперед. Он стремительно проскочил мимо полицейской машины, но второй автомобиль резво рванул наперерез. Доктор газанул и бросил «Шевроле» вправо. Удар «Форда» пришелся в бок, в левую заднюю дверь. Захрустел сминаемый металл, осыпалось стекло двери, от удара «Шевроле» развернуло градусов на сорок. Отчаянно выворачивая руль, вдавливая в пол педаль газа, Доктор вырвался из «объятий» «Форда», оторвал у него бампер и выскочил на проспект Энергетиков.

Семен Ильич Заборовский знал, что не выйдет из Башни. Потому что никто из обслуживающего персонала не мог выйти из Башни, пока там находятся VIP-персоны. Титан знал об этом заранее… Он сделал свой выбор осознанно.

Титан сидел в своей клетушке и ждал. Он жалел только об одном – о том, что так и не увидит гибель этой гадины.

Старший оперативник 6-го отдела доложил по рации:

– Я – двадцать шестой. Всем – тополь! Серый «Шевроле-Реццо» номер «Роман два-один-два Елена-Татьяна» пытается скрыться, уходит в сторону Якорной. Предположительно, в машине находятся террористы. Провожу преследование. Повторяю: я – двадцать шестой. Всем – тополь!

Код «тополь» означал «Тревога!».

Сообщение «двадцать шестого» приняли в штабе, координирующем работу всех служб. Его приняли в штабе авиаразведки. Его, в конце концов, приняли десятки других экипажей, работающих в желтой зоне.

Доктор выскочил на проспект Энергетиков, повернул налево, в сторону Охты. Сбоку болтался, грохотал пластмассовый бампер «гестаповского» «Форда»… Мелькнула мысль: может, выскочу?.. Доктор топил газ. Спустя несколько секунд он увидел впереди мост через Охту. А за мостом стояли три полицейских автомобиля, блокировали проезд. Доктор выругался, ударил по тормозам. На мокром снегу «Шевроле» занесло, потащило боком. Автомобиль вынесло на тротуар, ударило о столб. Бампер «гестаповского» «Форда» оторвался, улетел в Охту. Доктор выбрался из салона, побежал между каких-то полуразрушенных строений вдоль реки. +Сзади кричали: «Стой! Стой!..» Доктор вбежал в огромное пустое помещение – возможно, раньше здесь был цех или склад. Теперь между бетонными колоннами лежали горы мусора и битого стекла. В проемы окон влетал ветер, нес снег. Снова мелькнула мысль: а может, оторвусь?.. Доктор сорвал с себя пальто, отшвырнул его в сторону и побежал вглубь помещения.

На «Крокодиле» прогревали двигатель.

На «Комсомольце» прогревали двигатель.

«Танк» «Демонтаж» тоже прогревал свой двигатель.

+Доктор пробежал огромный цех насквозь, выскочил на берег Охты. Вода в реке стояла высоко, почти вровень с берегом. Доктор оглянулся – сзади никого не было… Господи, – подумал атеист Доктор, – помоги. Я тебе, миленький, свечку поставлю…

Он вытер рукавом мокрое от снега и пота лицо, побежал дальше. Он бежал среди пейзажа, какой бывает только после бомбежки, – останки строений, битый кирпич, перекрученная арматура, канавы, ямы, фрагмент узкоколейки – шпалы без рельс… Доктор пробежал уже с полкилометра, когда услышал звук двигателя позади. Он обернулся – метрах в десяти над землей, над бетонными развалинами, висел «Джедай». Вертолет смотрел на человека стеклянным глазом… Доктор попятился, споткнулся о вывернутую из земли бетонную плиту, упал. Воздушный убийца подлетел ближе. Он был всего лишь машиной, дистанционно управляемой рукой человека, но в тот момент Доктору показалось, что вертолет смотрит своим стеклянным глазом вполне осмысленно и злобно. Конечно, это было глупо – механизм не может смотреть осмысленно, тем более – злобно, но именно так воспринимал его Доктор… Густо валил снег.

Черный вертолет, похожий на гигантское насекомое, висел в нескольких метрах от хирурга Николая Васильева, протягивал к нему тощий хобот пулемета…

Доктор почувствовал, как в нем закипает ненависть. Ворон учил: ненависть – плохой советчик. Воин всегда должен сохранять хладнокровие… Доктор пошарил рукой и нащупал обломок кирпича. Он взял этот снаряд в руку, поднялся.

– Проничев, – произнес вдруг «Джедай». Доктор замер – на фамилию «Проничев» были выписаны документы, по которым он арендовал «Шевроле». – Проничев, предлагаю вам сдаться. Не делайте глупостей. Бросьте камень, сядьте на землю. Через минуту за вами прибудет опергруппа.

– Да вот хрен тебе! – выкрикнул Доктор и швырнул половинку кирпича. «Джедай» подпрыгнул вверх, и кирпич пролетел мимо, не причинив ему никакого вреда. А под стеклянным глазом вертолета вдруг открылся «рот». Вертолет выплюнул оттуда черный круглый диск. Вращаясь в полете, диск развернулся в широкую четырехугольную сеть с грузиками по периметру. Сеть накрыла человека, закрутилась вокруг, спеленала. Доктор упал, закричал.

Он беспомощно барахтался на земле, пытаясь распутать сеть, но ничего у него не получалось – сеть была «хитрой»… Спустя полторы минуты к Доктору подбежали оперативники в штатском и двое полицейских с собакой. Собака лаяла на Доктора и тревожно косилась на вертолет.

«Джедай» взмыл вверх, ушел в сторону Башни. Ему требовалась дозаправка.

Зоран, Братишка и Грач сдвинули бокалы: за удачу! – и сделали по глотку водки. Дружно грохнули бокалы об пол.

Спустя минуту «Демонтаж» выехал из ворот. Зоран сидел в кабине, Братишка и Грач – в «башне» «танка». «Демонтаж» двинулся в сторону Дальневосточного проспекта. Дальневосточный проложен практически параллельно набережной в шестистах—восьмистах метрах от нее. Серб курил сигару, улыбался и щурился…

Доктора обыскали – убедились, что на нем нет взрывчатки или еще каких сюрпризов. После этого на руках отнесли – спеленутый, сам он идти не мог – к проспекту. Здесь уже стоял автобус комитета «Кобра». Доктора занесли внутрь, «распаковали», раздели догола и вновь «упаковали» в сеть. Голого посадили на стул, зафиксировали ремнями, направили в глаза лампу.

Вошел кто-то, невидимый из-за лампы, остановился напротив, в двух метрах. Несколько секунд человек молчал, рассматривал «добычу», потом произнес:

– Ксива, которую изъяли у тебя, принадлежит убитому офицеру комитета «Кобра»… Вы на что рассчитывали?

У мужчины, которого скрывала лампа, был властный голос. Доктор промолчал.

– Не хочешь отвечать? Бывает… Слушай меня внимательно: тебя засекли возле особо охраняемой зоны. У тебя документы убитого сотрудника, и ты пытался скрыться. Вывод?

Доктор снова промолчал. Человек с властным голосом продолжил:

– Вывод простой: ты – террорист. И мы обязаны узнать, что ты там делал. Потому что тебя не просто засекли возле особо охраняемой зоны – тебя засекли в момент, когда там собрались все главные перцы. Я не думаю, что ты мог замышлять какой-то теракт, – нереально. Но у меня есть начальство. А начальство, оно, знаешь ли, требует… И кстати, вполне вероятно, что у тебя есть сообщники… Расскажешь все сам – сохранишь здоровье. Не захочешь сам – будем тебя ломать. Не думай – никаких таких пыток. Мы просто залезем к тебе в голову. Это почти не больно. Вот только после этого остаток жизни ты будешь видеть кошмары. Такие, что врагу не пожелаешь… Ну?

Доктор молчал. Человек с властным голосом произнес:

– Начинайте.

Доктору сделали укол в вену. На голову надели какой-то шлем с проводами. Через минуту Доктору стало жарко. Лампа, светившая в лицо, превратилась в солнце. Оно было в тысячи раз ярче обычного земного солнца. Доктор мгновенно вспотел. Свое тело, свой мозг он ощущал мягким и податливым, как воск. Еще через минуту властный голос приказал: говори!.. Доктор был совершенно не способен сопротивляться этому голосу… И он заговорил.

От слов, которые он произнес, жарко стало мужчине с властным голосом. Он очень не хотел верить тому, что говорит задержанный, но отлично знал, что это правда. Под действием «кислорода» все говорят правду, только правду.

«Демонтаж» выехал на Дальневосточный проспект. Зоран включил мигалку, над «танком» начали пульсировать желтые сполохи.

Оперативный дежурный Координационного центра получил экстренное сообщение: под воздействием препарата «кислород» задержанный террорист дал информацию о готовящемся теракте. Суть теракта – ракетная атака на штаб-квартиру национальной корпорации «Промгаз» с целью ее разрушения и физического уничтожения участников саммита «Евросоюз + „Промгаз“». Пуск ракеты будет произведен с мобильной платформы. Время начала ракетной атаки неизвестно. В службе безопасности корпорации «Промгаз» имеется внедренный пособник террористов. Террористу известен только его псевдоним – Титан.

«Комсомолец» отдал швартовы, отошел от стенки, помог отойти самоходке. На покрытой снегом палубе «Крокодила» Пластилин и Иван снимали деревянные шиты, закрывающие проем трюма. Ветер гнал по Неве волну, нес длинные полосы серой пены. Впереди, за косой штриховкой снегопада, высилась Башня.

«Демонтаж» катил по Дальневосточному. Сполохи мигалки подсвечивали косо летящий снег. На углу с Народной Зоран связался с «Крокодилом»:

– Вы где, братушки?

Гринев ответил:

– Подходим к Володарскому мосту.

– О'кей, – ответил «Демонтаж», – скоро увидимся. На перекрестке Дальневосточного и Народной стоял полицейский автомобиль. Экипаж проводил «танк» равнодушным взглядом: во хрень какая! Да еще с мигалкой…

Начальник Координационного центра, генерал-майор Отиев выслушал оперативного дежурного… и побледнел.

– Да вы что? – сказал он тихо. – Да вы хоть понимаете…?

Оперативный дежурный кашлянул и произнес:

– Нужно начинать эвакуацию.

– А если это провокация? Вы это исключаете?

– Нет, не исключаю. Но сейчас нужно начинать эвакуацию. Немедленно.

– Блядь! – сказал Отиев и обхватил голову руками. Дежурному было противно смотреть на бабье поведение генерала. Он снова кашлянул в кулак и напомнил:

– В здании находятся более трех тысяч человек.

– Что? – вскинулся Отиев.

– В здании сейчас более трех тысяч человек – участники саммита плюс журналисты и обслуживающий персонал. А возможности лифтов…

Отиев бухнул кулаком по столу.

– Какие журналисты? – произнес он. – Какой персонал? Ты что, полковник? Тут, блядь, одних ВИПов три вагона… Тут, блядь, одних президентов тридцать рыл!

«Крокодил» и «Комсомолец» шли вниз по Неве. Им помогало течение, но препятствовал свирепый встречный ветер. Буксир выгребал против ветра и волны уверенно, а самоходка шла с напрягом.

Стоявший на штурвале Гринев сказал Ивану:

– Пустые идем – осадка маленькая, а парусность – наоборот – огромная. Если бы с грузом шли, то все было бы проще… Ништо, прорвемся. Минут через пятнадцать—двадцать выйдем в точку.

В кабинет оперативного дежурного вошел глава администрации президента Сластенов.

– Ну… что тут у вас случилось? – спросил Сластенов недовольно. Он обращался к Отиеву.

Генерал поднялся, путано доложил.

Сластенов несколько секунд молчал, потом сказал:

– Это все серьезно? – Он посмотрел на генерала… на полковника… опять на генерала. Отиев отвел взгляд. – Там, – Сластенов ткнул пальцем наверх, – президент Российской Федерации. И еще с ним… главы… государств… Вы понимаете?

Оперативный дежурный кашлянул:

– Разрешите.

Сластенов обернулся к нему. Полковник произнес:

– Оперативный дежурный полковник Соколов. Я предлагаю немедленно начать эвакуацию. В здании сейчас находятся около трех тысяч человек – журналисты, обслуж…

– Насрать мне на журналистов и прочую перхоть! – ответил Сластенов. – Эвакуировать будем только Хозяев. Немедленно. Секретно.

– Секретно? – переспросил дежурный. – Это невозможно… Как вы себе это представляете?

Отиев выпучил глаза.

– Это не твое дело! – почти выкрикнул он. Генерал определенно не контролировал себя.

Сластенов сказал:

– Эвакуировать будем с крыши. Вертолетом… Каким запасом времени располагаем?

Дежурный ответил:

– Этого мы не знаем.

– Понятно… Я поднимусь наверх и немедленно приступлю к эвакуации. Ваша задача не допустить утечки до завершения эвакуации… Паника мне не нужна. Понятно?

– Так точно, – ответил Отиев. На него было жалко смотреть.

Сластенов повернулся и пошел к двери. В дверях остановился и, обернувшись, сказал:

– Чем бы все это ни кончилось, вы оба… вы оба у меня… Он не договорил и вышел.

Генерал Отиев бросил:

– Вот сука! – потом обернулся к дежурному: – А ты что стоишь? Давай! Шевели батонами.

«Крокодил» и «Комсомолец» прошли под Володарским мостом – немногим больше четверти пути до расчетной точки. Фермы моста проплывали прямо над головой.

«Демонтаж» выехал на набережную. Случайный прохожий посмотрел на «танк», на спрятанный в «футляр» ствол и сказал: ну чисто броневик.

Солнце превратилось в маленького черного карлика. Он висел над мрачной пустыней и освещал все черным светом… Стало холодно. Пронзительно холодно. Доктор ощутил, как холод проникает до самых костей… Потом он увидел лицо мамы. Он пожаловался: мне холодно, мама. А мама рассмеялась в ответ, отвернулась и ушла… Черный карлик над пустыней начал увеличиваться в размерах, разбухать. Потом он взорвался и превратился в пылающего дракона. Дракон запустил когтистую лапу в мозг Доктора. Это было страшно. Невыносимо… Доктор закричал.

– Все, – сказал врач, наблюдавший за «пациентом», – больше мы из него ничего не выжмем. Готов.

От сих и до самого конца своего он будет бредить. Будет видеть такие сюжеты, что никакому Дали не пригрезятся.

Президент Российской Федерации был вне себя.

– Да вы что – с ума сошли? – произнес он, выслушав Сластенова. – Вы отдаете себе отчет, что там, – президент кивнул на дверь малого конференц-зала, – там находятся двадцать восемь глав государств?

– Да, отдаю. Именно поэтому настаиваю на немедленной эвакуации.

Руководитель администрации президента говорил очень спокойно. Он вообще обладал очень сбалансированной психикой и умел быстро принимать решения в экстремальных обстоятельствах. Как правило – верные решения.

Президент потер лоб. Спросил:

– Что вы предлагаете?

– Эвакуацию… На крыше стоит ваш вертолет. Внизу – запасной. На двух машинах мы вполне снимем всех первых лиц.

– А как же мои… э-э… советники? – неуверенно спросил президент.

Сластенов посмотрел ему в глаза и сказал:

– Господин президент!

– Да, – произнес президент Российской Федерации. – Да, конечно.

Взмахивала лапа дворника, сметала со стекла рубки снег и воду. «Крокодил» и «Комсомолец» шли к Финляндскому железнодорожному мосту вдоль Октябрьской набежной. «Крокодил» – впереди, «Комсомолец» держался сзади и правее. Сильный северо-западный ветер пытался отжать самоходку к правому берегу.

Гринев постоянно подрабатывал штурвалом, вел судно как по нитке.

Иван окликнул капитана:

– Юрьпалыч! Юрьпалыч, взгляните – справа по борту.

Гринев посмотрел направо, увидел на набережной сполохи мигалки – «танк» «Демонтаж». Капитан улыбнулся. А когда перевел взгляд вперед, увидел прямо по курсу черную точку. Она появилась в воздухе над фермами железнодорожного моста, быстро увеличивалась в размерах и вскоре превратилась в гигантское насекомое, а потом в беспилотный геликоптер «Джедай».

«Джедай» дважды облетел вокруг «Крокодила», даже «заглянул» в трюм… И улетел.

Капитан Гринев выругался, что бывало с ним крайне редко.

«Картинку» с «Джедая» принял пилот-оператор третьего авиакрыла. Разглядеть черную ракету в темном трюме он не смог, но доложил командиру крыла о том, что по Неве в сторону Башни движутся грузовое судно и буксир… Командир скривился – минувшей ночью по Неве носило какое-то корыто. Оказалось, плавучий ресторан. На нем свадьба гуляла, да их оторвало ветром. Хорошо – разобрались, а могли бы запросто расстрелять. А теперь какой-то буксир с калошей… Куда их черт несет? Тем не менее командир крыла сообщил оперативному дежурному. Дежурный отдал приказ, на встречу с калошей и буксиром вышли два катера.

«Демонтаж» медленно катил по набережной, когда произошло то, что должно было произойти раньше или позже, – их остановил полицейский патруль.

Полицейский взмахнул полосатой палкой, Зоран сказал в микрофон:

– Полиция, братушки. Приготовьтесь.

Он показал поворот, остановился в трех метрах от полицейского автомобиля.

В «башне» Грач передернул затвор «поливалки», доставшейся в наследство от Плохиша. Братишка приник к узкой щели. Увидел, что на обочине стоят два полицейских автомобиля, рядом – трое в бронежилетах, в касках, с автоматами. Двое подошли. Зоран высунулся из кабины.

– Это че за танк такой? – спросил один из полицейских и постучал носком ботинка по «башне». Внутри «башни» Братишка пробормотал: ты лучше по каске своей постучи.

– Демонтаж, начальник, – отозвался Зоран, вынимая сигару изо рта.

– А че демонтируем?

– Монструозные сооружения.

Молодой полицай посмотрел с сомнением: прикалывается этот цыган, что ли? – и приказал:

– Документы.

Зоран вытащил из нагрудного кармана пачку бумаг, протянул: пожалуйста. Полицай равнодушно заглянул в путевой лист, в наряд на производство работ на несуществующем объекте. Вероятность того, что менты схавают липу, была высока – пятьдесят на пятьдесят… Если полицейский просто просмотрит документы, то – порядок. А если пойдет к машине… С документами в руке полицейский пошел к машине. Это означало, что сейчас он введет в комп номер, который красуется на бампере «танка», и узнает, что под этим номером зарегистрирован старый «Форд», на котором ездит Зоран.

Серб положил сигару на край пепельницы и сказал в переговорник:

– Ну вот и началось, братушки… готовы?

– Готовы, – ответил Братишка. Он нажал на рычаг. Щитки, закрывающие бойницы «башни», как веки, с громким металлическим лязгом открылись. Полицейский, который уже дошел до своей машины, обернулся, посмотрел на «Демонтаж»… Все полицейские посмотрели на «Демонтаж».

Грач выставил в прорезь бойницы ствол ППШ, навел его на группу полицейских. Автомат, изготовленный шестьдесят пять лет тому назад, давным-давно устарел морально, но не утратил своих боевых качеств – уникальных. Грач нажал на спуск. Автомат ожил. Пистолетные пули калибром 7,62 вырывались из ствола со скоростью пятьсот метров в секунду, насквозь прошивали легкие бронежилеты полицейских. Непрерывным потоком сыпались гильзы, утроба «башни» наполнилась гулом и кислым запахом сгоревшего пороха. Трое полицейских погибли мгновенно, даже не успев осознать, что их убивают. Четвертый упал, укрылся за автомобилем. Зоран выставил руку с зажатым в ней «глоком» в опущенное боковое стекло. Выстрелил не целясь. Пуля попала под нижний срез каски, насквозь пробила голову и ударилась в заднюю стенку каски. Срикошетила и пошла вниз, перемалывая позвоночник. Зоран сказал в переговорник:

– Ну вот и началось.

Братишка ответил:

– Я «Хаммер» хочу сделать.

Грач не сказал ничего.

Иван наблюдал за событиями на набережной в бинокль. Он не испытывал никакой жалости к погибшим полицаям – сами судьбу нашли, но сожалел о том, что «танку» пришлось раскрыться так рано… Однако теперь уже ничего не поделаешь и остается только идти вперед.

Иван вызвал «Демонтаж», спросил:

– Как у вас?

– Порядок. Правда, пришлось пошуметь маленько.

– Я видел.

«Крокодил» прошел почти половину маршрута.

– Кто-то идет нам навстречу, – сказал Иван. Он первым увидел катера, которые вынырнули из-под центрального пролета Финляндского моста.

– Похоже, катера «промгазовские», – ответил Гринев. Иван поднял бинокль. За пологом снегопада разглядел низкие стремительные силуэты. На баке каждого – пулемет на тумбе. На рубке эмблема «Промгаза».

Иван сказал:

– Они и есть.

– Наверняка их эта тварь насекомая навела, – отозвался Гринев хмуро, имея в виду «Джедай».

– Точно, – согласился Иван. Пискнула, мигнула огоньком рация. Иван отозвался: – Крокодил Данди слушает.

– Обком ВЛКСМ на связи, – ответил «Комсомолец». – К вам идут два катера.

– Вижу.

– Пожалуй, пора и нам сказать свое слово.

– Рано, – ответил Тван. – Рано, товарищ комсомолец. Свое слово скажет «Демонтаж».

Густо валил снег, стервенел ветер. По вспухшей, вздыбленной Неве навстречу друг другу двигались две «флотилии». С каждой минутой расстояние между ними сокращалось. Катера – скоростные, маневренные, защищенные легкой броней – имели абсолютное преимущество. Но у «Крокодила» и «Комсомольца» был туз в рукаве – «Демонтаж».

Иван вызвал «Демонтаж»:

– Зоран. Зоран, дружище, есть для вас работенка.

Видишь впереди два катера?

– Вижу… Вообще-то, Саня хотел трахнуть «Хаммер». Вооруженный.

– Перебьется катерами.

«Демонтаж» пересек проезжую часть набережной, вылез на тротуар и встал у парапета. Братишка пробормотал:

– Ладно, я мальчонка не капризный. Раз нет «Хаммера», возьму катерами.

Он приник к оптическому прицелу, поймал головной катер. Серый силуэт скользил за снежной пеленой. Дистанция составляла около восьмисот метров.

– Посвящается Наде, – сказал Братишка. Грач приоткрыл рот, зажал уши. Братишка нажал на спуск, дал короткую очередь. Пулемет выплюнул три пули. Они вынесли донышко «футляра», надетого на ствол, прошли над водой, испаряя в полете снежинки. Через секунду две из них ударили в рубку катера «ПГ-патрульный 02». Рубка имела легкую противопульную защиту – броню шесть миллиметров. Пули КПВ пробили ее, как удар штыка пробивает консервную банку. Одна из пуль раздробила грудную клетку рулевого, прошила заднюю стенку рубки и задела сверкающую рынду. Над водой прокатился звон… Мертвый рулевой повис на штурвале, катер начал уваливаться вправо.

На втором катере – «ПГ-патрульный 03» – еще не поняли, что произошло, но выстрелы услышали – их нельзя было не услышать, а через несколько секунд из радиостанции донесся отчаянный мат командира «ноль второго» и его слова:

– Нас обстреляли, катер неуправляем…

На «ноль третьем» все равно еще ничего не поняли – не привыкли они к такому обхождению. Был, правда, случай год назад, когда один катер подожгли, бросив с моста бутылку с «коктейлем Молотова». Да еще как-то раз пьяная салажня пустила пару ракет в сторону флагманского катера… Через секунду очередь с «Демонтажа» прошлась по борту «ноль третьего». Экипаж остался жив, да и катер, как ни странно, особо не пострадал. Рулевой резко положил руль на правый борт, стрелка аксиометра скакнула как сумасшедшая. Катер почти лег бортом на воду, по крутой циркуляции ринулся назад, к мосту.

Братишка дал еще одну очередь. У него не было опыта стрельбы по быстро перемещающейся цели, он опаздывал…

«Патрульный 02» продолжал уваливаться все круче, круче. Командир пытался снять тело рулевого со штурвала, но «на нервах» ничего у него не получалось. Кровь текла из рулевого ручьем.

«Ноль третий» развернулся на сто восемьдесят. Братишка дал очередь вдогонку. Пуля сорвала рупор сирены, вторая срубила флагшток. Потом «ноль третий» скрылся за опорой моста.

Командир «ноль второго» наконец снял мертвое тело со штурвала, но было уже поздно – катер на полном ходу врезался в стенку набережной и сразу затонул.

Борис Витальевич сказал:

– Хорошо их Саша шуганул.

Иван не ответил. Он подумал, что прошли всего половину маршрута.

]Командир «ноль третьего» вызвал флагмана, доложил: подверглись обстрелу. «Ноль второй» полностью выведен из строя. Убит рулевой. Я сам получил пробоины выше ватерлинии. Прошу подкрепления.

– Где вас обстреляли? – спросил флагман.

– В кабельтове выше железнодорожного моста.

– Обстреляли с баржи?

– Нет, с набережной. Там ползает что-то типа броневика. Лупит из автоматической пушки.

– С левого берега? С правого?

– С правого.

– Подкрепление будет… Пока веди наблюдение за этим броневиком, информируй меня.

– Есть вести наблюдение, информировать вас, – ответил командир «ноль третьего» и вытащил сигареты. Пальцы подрагивали.

– Саня, – позвал Зоран в переговорное.

– Аюшки!

– По вашим заявкам – мистер «Хаммер», плиз. Братишка не расслышал – после обстрела катеров в ушах звенело – спросил:

– Чего-чего?

– «Хаммер», говорю, к нам катит.

– Давно ждем-с, – обрадовался Братишка. Он посмотрел в бойницу. Набережная была пустынна. Братишка взял в руки бинокль, через оптику разглядел приземистую тушу «Хаммера» с пулеметом наверху. До американского «молотка» было около километра. Он стоял под пролетом моста. Из люка торчал человек в каске, с биноклем и рассматривал «Демонтаж».

– Эх, приходи, кума, любоваться, – произнес Братишка. Сверху раздался лязг – это Зоран опустил стальной «козырек» кабины.

В Координационном центре обстановка была нервная. Как обычно бывает в таких случаях. Принято считать, что у спецслужб «все под контролем», то есть все варианты террористической угрозы предусмотрены, алгоритм действий неизвестен… Жизнь раз за разом показывает, что не все варианты предусмотрены, а алгоритмы несовершенны.

Прошло уже больше тридцати минут с момента получения первичной информации о возможном теракте, но до сих пор не был вычислен сообщник террористов.

Не было никаких конструктивных мыслей относительно того, где может быть «мобильная платформа» для пуска ракеты. Оперативные группы были направлены на Финляндский и Ладожский вокзалы. Возможно, потому, что слово «платформа» невольно ассоциировалось с железной дорогой. И, конечно, от беспомощности.

Ситуация осложнилась тем, что шакалы-журналисты уже, кажется, пронюхали, что наверху что-то происходит. К счастью, никакой конкретной информацией они не располагали…

+– Зажми-ка, Костя, ушки, – сказал Братишка. Грач зажал ладонями уши и зачем-то закрыл глаза. Братишка прицелился в «Хаммер», в середину радиатора легендарного американского автомонстра. Не менее легендарный советский пулемет-монстр дал длинную очередь. Полетели гильзы. «Футляр» на стволе развалился. В «башне» стало нечем дышать от пороховых газов.

– Открой глаза, птица! – прокричал Братишка. Грач открыл глаза. Остов «хаммера» стоял на спущенных колесах. Из него поднимались языки пламени.

«Крокодил» и «Комсомолец» продолжали двигаться вперед. «Сольный выход» «танка» отвлек от них внимание… Надолго ли?

«Демонтаж» вновь двинулся вперед. Когда «танк» приблизился к расстрелянному «Хаммеру», прилетел «Джедай». Стервятник сделал несколько кругов над «танком».

Было понятно: разведчик.

Грач сказал:

– Гляди, Саня, как нас уважают: помимо наземных сил, – Грач кивнул на пылающий «Хаммер», – еще и авиацию подключили.

– Флота не хватает, – ответил Братишка. И был неправ – флот, в лице катера «ПГ-патрульный 03», ждал притаившись за опорой моста. А в устье Охты, у служебного причала, готовился к выходу флагман – «ПГ патрульный 01». Он был вооружен двадцатидвухмиллиметровой автоматической пушкой.

А по набережной на перехват «танку» уже катили два «Хаммера» плюс два армейских грузовика с бойцами батальона «Кавказ» – они должны были остановить дальнейшее продвижение «Демонтажа». А по Дальневосточному ехали еще два «Хаммера» и автобус с бойцами батальона «Степан Бандера» – они должны были зайти с тыла, отрезать путь к отступлению.

«Демонтаж» катил вперед. «Танк» был обречен, и это понимали все. Собственно, это было понятно еще тогда, когда «танк» существовал только виртуально. Братишка даже как-то обронил фразу: расчетное время жизни танка в бою – сорок пять секунд. Шутка – полторы минуты… Трое мужчин в стальной коробке шли на смерть сознательно и достойно.

Расстрелянный «Хаммер» полыхал, чадил смрадным черным дымом. И было ни черта не видно, что там, за дымом.

«Демонтаж» вкатился под Финляндский мост, проехал мимо расстрелянного «Хаммера». Свод моста отразил рокот дизеля.

– Снова «Хаммеры» впереди, – сообщил Зоран. – У моста Александра Невского. И грузовики. Вероятно, с пехотой.

– Хорошо, – отозвался Братишка. – Будем их бубенить.

От Финляндского железнодорожного моста до моста Александра Невского около полутора километров. «Демонтаж» ехал вперед, навстречу судьбе. Как только «танк» выехал из-под моста, стал виден катер на Неве.

«Демонтаж» не стал воевать с катером. Для того, чтобы с ним воевать, нужно было бы развернуться «мордой» к Неве. И подставить борт под огонь «Хаммеров».

На «хамах» установлены «браунинги» калибром «12,7». Они «броню» борта прошьют как два пальца об асфальт. А вот лоб с двойной толщиной должен выстоять. Теоретически. «Демонтаж» катил вперед.

«Крокодил» и «Комсомолец» вошли под железнодорожный мост. Совсем рядом – рукой можно дотронуться – скользили фермы. На берегу под мостом дымил «Хаммер». До точки пуска осталось полтора километра. Всего полтора километра.

В рубке царила напряженная тишина. Борис Витальевич сидел у штурманского стола, щелкал клавишами ноутбука. В очках, спущенных на кончик носа, в наброшенной поверх комбинезона домашней безрукавке, он был похож на бухгалтера-пенсионера. Гринев стоял на штурвале, молчал, Иван наблюдал, как разворачиваются события на берегу.

«Хаммеры» встали посредине проезжей части. За ними стояли армейские грузовики. Братишка прикидывал, с кого начать… Он ничего не знал о «Джедае», который приближается к «танку» сзади, из «мертвой» зоны.

«Хаммеры» открыли огонь одновременно. Стреляли с небольшим недолетом. Намеренно. Пули вспахали асфальт перед носом «танка», прошлись по поребрикам и не причинили «Демонтажу» никакого вреда. «Хаммеры» вели отвлекающий огонь.

«Джедай» догнал «Демонтаж» и завис сзади. Вертолетом управлял лучший пилот-оператор третьего авиакрыла. Ас. На показательных выступлениях перед членами Совета НАТО он демонстрировал такой класс пилотажа и стрельбы – правда, стрелял из пейнтбольного оружия, – что привел всех наблюдателей в полный восторг… Сейчас пилоту предстояла более простая задача. Он опасался только того, что «Джедай» может зацепить шальным рикошетом… несколько секунд пилот вел свой вертолет за «спиной» «танка». Потом стремительно перестроился вправо и завис напротив узкого окошка кабины. Там, в проеме, была видна голова человека с сигарой в тонких губах. Пилот слегка развернул вертолет, поднялся чуть выше. Он щелкнул клавишей «Прицел». На мониторе появилась сетка прицела… Вспыхнула лазерная метка. Человек с сигарой повернул голову и увидел вертолет. Выражение его лица изменилось… Пилот нажал клавишу «Огонь». Пулемет «Джедая» дал короткую – на три выстрела – очередь. Голова человека дернулась, с сигары рухнул пепел.

«Хаммеры» двинулись в сторону «танка». Братишка начал с правого. Он прицелился в широкий радиатор и дал очередь. Американский «молоток» споткнулся – налетел на русский «молот». Пули КПВ сорвали двигатель с опор, раскололи блок цилиндров. На ноги водитею хлынуло горячее масло. Водитель закричал. Двумя очередями Братишка превратил правый «Хаммер» в груду металла и перенес огонь на левый, но в этот момент «Демонтаж» вильнул и покатился в сторону. В первый момент Братишка подумал, что Зоран объезжает какое-то препятствие на дороге. Но «танк» ехал, забирая вправо, вправо – совсем как катер, который «Демонтаж» обстрелял несколько минут назад… Братишка и Грач переглянулись.

– Зоран, – сказал Братишка в микрофон переговорника. Серб молчал. – Зоран, отзовись.

Серб не отвечал. А «Демонтаж» тем временем пересек наискось проезжую часть, выскочил на тротуар. Тротуар был перекопан. «Танк» попал колесом в траншею и встал.

– Приехали, – сказал Братишка. Грач кивнул. В яме «Демонтаж» стал совершенно беспомощен. Он и так-то был обречен, а теперь стал обречен и беспомощен. Почувствуйте разницу. Двое в «башне» чувствовали ее очень хорошо… Братишка еще раз окликнул Зорана, но серб вновь не ответил. Грач сказал:

– Бесполезно. Убили Зорана общечеловеки. Теперь кивнул Братишка.

– Наверно, – произнес он, – случайная пуля. Было тихо – так, как бывает только после стрельбы.

– Неслучайная, – ответил Грач.

«Крокодил» и «Комсомолец» миновали железнодорожный мост. Главный поднял сосредоточенное лицо от ноутбука, сказал:

– Полагаю, пришла пора привести изделие в стартовое положение.

Иван ответил:

– Действуйте, Борис Виталич.

– Я думал: это сделаете вы.

– Это ваше детище.

Главный нажал одну за другой две клавиши. В трюме «Крокодила» зашумел насос гидравлического домкрата, нос ракеты начал медленно подниматься.

Теперь, когда «танк» на набережной был загнан в ловушку и нейтрализован, на «Патрульном-03» вспомнили про главное задание – то, из-за которого они, собственно, пришли сюда – про калошу с буксиром. Командир «ноль третьего» связался с флагманом:

– Что делать?

«Ноль первый» ответил:

– Ждите меня. Я уже иду.

Несмотря на то что Сластенов постарался подобрать предельно нейтральные формулировки – а он это умел, сообщение об экстренной эвакуации произвело на «хозяев» сильное впечатление. Посыпались вопросы. Умница Сластенов их сразу пресек:

– Дамы и господа!.. Все вопросы потом. На крыше ждет вертолет. Второй – вы можете увидеть его, выглянув в окно, – уже прогревает двигатель внизу.

Президент Польши сказал по-русски:

– Вертолет? В такой ветер? Это безумие, мы все погибнем.

В голосе президента звучали нотки паники. Сластенов твердо ответил:

– У нас первоклассные пилоты. Лучшие в мире. Все будет о'кей. Попрошу всех, дамы и господа, пройти на посадку.

Повторил это по-английски. Дамы и господа потянулись к выходу. Дабы соблюсти секретность, им пришлось подниматься по технической лестнице. Впрочем, невысоко – всего четыре пролета.

При взгляде на Башню снизу кажется, что ее вершина заострена. В действительности она плоская, посредине находится вертолетная площадка, а эффект острия создают специальные экраны.

«Хозяева» поднялись наверх. В центре стоял вертолет, раскрашенный в цвета российского триколора. Его лопасти начали медленно вращаться.

– Сань, а Сань.

– Чего?

– Сань, а кто такая Надя? – спросил Грач.

– Э-э, брат, – Надя! Надя, брат, была контролершей в «Крестах». Ты не представляешь, какая фемина! А бюст!

– А у тебя чего с ней – было?

– Было, – ответил Братишка. По «броне» щелкнула пуля – снайпера постреливали, чтобы держать в напряжении экипаж «танка». – Но только во сне… Ладно, чего делать-то будем?

– Погибать. Но – на свежем воздухе.

– Тоже дело.

– Ага… Давай выкурим напоследок по сигаретке и – вперед.

Нормально перекурить не дали – прилетел «Джедай», начал бубнить:

– Вы окружены, сдавайтесь… Вы окружены, сдава… Да заткнись ты на хер, сука!

Они обнялись. Простились. Первым пошел Грач. Он подхватил «поливалку» и сунул в нагрудные карманы по гранате. Потом поднял тяжеленную крышку люка, чертом выскочил наружу и побежал в сторону домов. Он пробежал уже около полусотни метров, когда снайпер, засевший на железнодорожной насыпи, вкатил ему пулю в ногу. Снайперам была поставлена задача: сохранить для допроса… Поэтому снайпер вкатил пулю в ногу, чуть выше колена. Константин как будто споткнулся на бегу, полетел кувырком. Потом пополз, укрылся за старым тополем и сел прямо на снег. Боль была сумасшедшей – пуля перебила кость. Еще больнее была мысль: ну вот и все. Вот и все… Маму вспомнил. Жалко очень маму. Может быть, единственный человек, которого жалко, – мама… Висело в снежном воздухе насекомое, рассматривало своими стеклянными глазами. Константин поднял «поливалку», но насекомое резко метнулось в сторону, спряталось за углом дома. Грач разочарованно плюнул. Несколько секунд он сидел и смотрел на летящий снег, потом приставил ствол «поливалки» под горло… Прости меня, мама. Прости… Грохнул выстрел. Голова мотнулась, на кору тополя брызнуло красным, серым, розовым…

Братишка проверил, как привязаны шнуры к кольцам гранат, сделал вдох – выдох… Вдох… Выдох… Он плотно прижал к телу АКСУ – не зацепиться бы в узком люке – и выскочил из «башни». На снегу были отчетливо видны следы Грача. Братишка побежал в сторону железнодорожной насыпи. Тот же самый снайпер, что ранил Грача, вкатил пулю в Братишку. В ногу. Выше колена. Он был высококлассный снайпер. С уникальным «чувством выстрела»… Александр упал, стволом автомата сильно рассадил лицо. Он скатился в траншею. Выставил наверх автомат. Дал очередь – наугад, в сторону, откуда прилетела пуля.

Братишка ощупал ногу. Кость вроде бы не задета. Он вытащил из нагрудного кармана армейскую аптечку. Открыл. Выбрал красный шприц-тюбик, вколол прямо сквозь штанину. Потом вколол синий. Знал, что большого смысла в этом нет, но сделал… Над траншеей пролетел «Джедай». Выстрелить Братишка не успел. Он матюгнулся, двинулся по траншее. Подумал, что в «танке» сейчас хорошо: тепло, сухо и пули не кусают… Он уперся в конец траншеи. Выглянул. Рядом сразу ударила пуля. Было понятно, что это так – для острастки. Братишка дал длинную очередь в сторону, откуда стреляли, выскочил из траншеи. Постреливая, двинулся в сторону домов… Ногу он почти не чувствовал, но штанина ниже колена пропиталась кровью. В ботинке хлюпала кровь.

Вскоре он увидел Грача. Костя сидел под деревом на снегу, на коленях лежала «поливалка». Глаза у Кости были открыты, и поэтому в первый момент Братишка подумал, что Грач живой.

– Костя! – закричал Братишка. А потом понял, что Костя мертв. Неистовая волна ненависти поднялась внутри Александра Булавина по прозвищу Братишка. Он подошел к Грачу и закрыл ему глаза. А потом взял автомат из мертвых рук.

Он прислонился к стволу тополя и стал ждать, когда появится «Джедай». Почему-то он решил, что Костю убил «Джедай»… Секунды тянулись очень медленно, и казалось, что этот долбаный «Карлсон» никогда не появится, но он появился. Он высунулся из-за угла дома и Братишка сразу начал стрелять. Уникальный магазин ППШ позволял создать плотный поток огня и не экономить патроны… Он расстрелял весь магазин, но «Джедай» – сука! Карлсон долбаный – снова улетел за угол.

Братишка скрипнул зубами и сел на снег рядом с Костей.

Силы уже начали таять. Уже подкатила слабость, и хотелось одного: лечь, и чтобы никто не мешал. Саша сидел на снегу и смотрел на подбитый танк «Демонтаж», в котором остался мертвый Зоран… На Неву, по которой медленно двигались самоходная баржа и буксир… На мертвого Костю… На Башню… Он подумал: жалко будет, что я не увижу, как она завалится.

Потом за углом дома рвануло, и пошел дым. Братишка подумал: ну что там такое? Он вытащил из нагрудного кармана гранату – старую добрую «феньку». Дернул – короткий плетеный шнур вырвал кольцо. Преодолевая слабость, Братишка дополз до угла… и увидел горящий «Джедай».

Все-таки я его достал, подумал Братишка. Он улыбнулся… И выронил гранату.

Из-под моста Александра Невского выскочил «флагман». Он направлялся прямо к «Крокодилу». С «Комсомольца» вновь запросили разрешение на открытие огня. Иван ответил: через десять секунд… Он вытащил из кармана пульт и вытянул руку в сторону катера. Нажал на кнопку. С коротенькой антенны пульта сорвался сигнал. На месте «ноль первого» ослепительно блеснуло, взметнулся вверх столб воды – сработала мина, прикрепленная к днищу «флагмана» Дельфином. Из водяного столба во все стороны полетели куски рваного железа.

«Крокодил» прошел уже больше половины расстояния между мостами. Башня отсюда казалась ослепительной громадиной, закрывающей полнеба.

С левого борта «Крокодила» спустили надувную шлюпку с сорокасильным двигателем. Шлюпку сильно бросало на волне, било о борт самоходки.

Черный обтекатель изделия поднялся над проемом трюма. Ракетчик в последний раз прогнал предстартовые тесты и сказал:

– Все готово.

«Крокодил» приблизился к мосту Александра Невского.

Гринев сказал:

– Пора, пожалуй. Через минуту пройдем под мостом… Что скажете, Борис Виталич?

Ракетчик ответил:

– Да-да, конечно… Таймер выставлен на восемьдесят секунд. Приступайте, Олег Петрович. – Ракетчик указал Ивану на ноутбук.

– Иван меня зовут, – сказал Иван.

– Я знаю, – слегка улыбнулся Ракетчик. Он повернул к Ивану ноутбук, показал на клавишу «DELETE». Иван подумал: обычно в таких случаях предполагается красная кнопка… Ракетчик повторил: – Приступайте… Завершить операцию – ваша привилегия.

– Нет, – Иван покачал головой. – Нет, не моя – Полковника. Ему и доверим.

– Каким образом?

Иван вытащил гильзу от сигары Зорана, отвернул колпачок… На ладонь выкатился палец Полковника – блестящий, похожий на пластмассовый муляж.

Не было ни обратного отсчета, ни команды «Ключ на старт». Иван просто нажал кнопку «DELETE». Пальцем Полковника. Банальную кнопку «DELETE»… И – ничего не произошло.

Иван посмотрел на Бориса Витальевича. Главный сказал:

– Программа запущена. Теперь уже от нас ничего не зависит. Через восемьдесят секунд – старт.

«Крокодил» подошел к мосту Александра Невского. Трое мужчин спустились в шлюпку, Гринев оставался на штурвале. Иван пустил двигатель. Когда нос «Крокодила» вошел под мост, в шлюпку спустился Гринев. Он отдал носовой конец. «Крокодил» продолжал двигаться вперед, втягиваясь под мост, а шлюпка осталась, заплясала на волне.

Широкая корма сухогруза медленно удалялась. Четверо в резиновой лодчонке смотрели ей вслед.

Смеркалось. Валил снег. Сухогруз шел под мостом. В пустой рубке на штурманском столе стоял раскрытый ноутбук. На мониторе вспыхнуло слово «Пуск». Программа, запущенная рукой мертвого Полковника, работала.

Раздался хлопок, из сопла двигателя с ревом вырвалось пламя. Тело ракеты вздрогнуло. Медленно, как будто с неохотой, она сдвинулась на миллиметр… Струя раскаленного газа била в настил трюма. Ракета сдвинулась еще на миллиметр… еще… И – пошла. Она вырвалась из трюма огненным джинном. Мгновенно осыпались окна рубки, огненный смерч сорвал с палубы все, что не было закреплено намертво. Пламя ревело. Мгновение – и ракета исчезла. Спустя секунду ее огненный хвост был уже в сотне метров от брошенного судна…

Пуск был засечен постом наблюдения на шестидесятом этаже Башни… Но это уже ничего не меняло. Не могло изменить. Старший поста даже успел подать сигнал «Тревога!», но ни одна, даже самая совершенная, система ПРО уже не могла предотвратить атаку.

Черная ракета шла на цель неотвратимо. Ее вели слабенькие сигналы электронного приборчика. Ракета шла на сигнал человеческого сердца – ибо приборчик был расположен в нескольких сантиметрах от человеческого сердца и транслировал его боль… Пронзая снежную круговерть, черная ракета мчалась к Башне над черной водой.

В сумеречном снежном воздухе корпус ракеты был невидим, но огненный шлейф за ней был виден отлично. За полетом ракеты наблюдали тысячи людей… Очень немногие понимали, что происходит. Четверо мужчин в надувной лодчонке посреди вздыбившейся Невы смотрели на полет ракеты, затаив дыхание.

Ее полет продолжался двенадцать секунд… Всего двенадцать секунд… Каких-то двенадцать секунд… Ровно через двенадцать секунд после старта обтекатель ракеты коснулся наружного стекла двухкамерного стеклопакета Башни. В действительности огромное, размером шесть на три метра, в палец толщиной полированное стекло разрушилось за долю секунды до того, как наконечник обтекателя коснулся его. Ракета влетела в оконный проем технического этажа. Технические этажи никогда не показывают туристам, и даже персонал имеет сюда очень ограниченный доступ. Здесь не останавливаются пассажирские лифты, здесь нет цветов и ковровых дорожек, а есть некрашеные бетонные стены, короба с кабелями, электрощиты и другая техническая начинка… Здесь сидел Титан – Семен Ильич Заборовский. За несколько секунд «до» он вдруг понял, что наступил тот час, тот миг, которого он ждал уже несколько лет и четыре последних часа. Невозможно объяснить, как он это понял. Просто понял и – все. Титан всем корпусом повернулся навстречу ракете и раскрыл ей свое сердце.

Ракета ворвалась в наружную галерею технического этажа. Ее «хвост» был еще снаружи, а наконечник обтекателя уже проламывал бетонную стену. Ракета пробила стену, оставив на ней оба ряда оперения и вошла в лифтовую шахту. Она легко перерубила несколько тросов, в клочья разорвала грузовой лифт и пробила противоположную стену шахты. По Башне – на десятки этажей вверх и вниз – прошла дрожь. Усиленный изнутри стальными ребрами обтекатель ракеты деформировался, но чудовищная сила инерции и мощь все еще работающего двигателя продолжала толкать ракету вперед, загоняя ее как гвоздь в доску. Под этим напором разрушался особо прочный бетон, как нитки рвалась арматура. Здание сотрясала дрожь, ракета упорно прорывалась вглубь, вглубь… Уже не работала ни одна схема в электронном «мозгу» ракеты. Уже лопнул по шву расплющенный обтекатель. Из боевой части, как из тюбика, стало выдавливать начинку. Ракета пробила еще одну стену и вышла в «нору» Титана. Она соединилась с человеческим сердцем и ворвалась в демпфер-камеру. Инерционный взрыватель замкнул контакты и…

…удар тысячетонного молота обрушился на Башню. Он обрушился изнутри. Ударил одновременно во все стороны. Он был ужасен. Он в пыль дробил бетон, на молекулы разбивал металл. Вылетели почти все стекла на несколько этажей вверх и вниз от эпицентра взрыва. Наружу выбросило несколько десятков человеческих тел. И тысячи предметов – столов, стульев, скрепок, сейфов, факсов, телефонов и десятки тысяч листов бумаги…

Но Башня стояла. Прошла секунда. Или две. Или час. Люди и скрепки, столы и стулья еще падали вниз. Порхала бумага… А потом все здание мгновенно наполнилось гулом – низким, утробным. Этот звук прокатился по всем вентиляционным и лифтовым шахтам, по колодцам с фидерами. Из каждой полости вырывались облачка пыли. Почти одновременно рассыпались все стекла. И отекли вниз блестящим водопадом.

А потом башня издала странный, похожий на стон, звук и стала оседать. Верхняя – выше уровня взрыва – часть «садилась» на нижнюю. И рассыпалась на великое множество обломков. Это происходило медленно и почему-то казалось, что бесшумно… Во всяком случае так воспринимали это четверо мужчин в лодке посреди Невы.

Башня оседала. Разрушалась. На высоте поражения образовалось пылевое кольцо. Каждый новый этаж давал дополнительный пылевой «выхлоп». Кольцо увеличивалось, клубилось. Внутри него иногда что-то сверкало. Все это безумие – фантастическое и почти прекрасное – подсвечивалось снизу прожекторами.

Вокруг основания Башни стала расти гора обломков. Башня – вернее, останки ее, образовали «муравейник», который увеличивался с каждой секундой, с каждым следующим этажом. Он полностью накрыл территорию комплекса и продолжал расти. Пылевое кольцо превратилось в облако. В него, как в прорву, уходили все новые и новые этажи. В какой-то момент из облака вдруг вылетел лифт. Он мелькнул в свете прожектора, рухнул на второй ярус моста, рассыпался на куски. Внутри лежал мертвый человек.

Обрушение гигантской Башни продолжалось почти полторы минуты. Гора обломков высотой более ста десяти метров сильно расползлась вширь. Она накрыла «Аврору» и завалила подъезд к мосту Петра Великого. Она полностью перекрыла Охту. Река хлынула на берег.

Резиновая шлюпка подошла к «Комсомольцу». Четверо промокших, замерзших мужчин поднялись на борт буксира. Гринев попросил: сухое бы нам и чаю горячего, – и сразу пошел в рубку.

«Комсомолец» развернулся и двинулся вверх по Неве.

Ракетчик и Пластилин спустились в кубрик. Иван остановился на корме. Вибрировала палуба, в лицо летел мокрый снег. Иван смотрел туда, где еще недавно стояла проклятая Башня, а теперь остался только гигантский «муравейник», накрытый пылевой шапкой. В сумерках и за снегопадом он был бы почти невидим, если бы не вертолет… Вертолет кружил над «муравейником» и освещал его прожектором. В свете прожектора клубились тонны пыли. И даже свирепый северо-западный ветер не в силах был снести эту пыль Иван долго стоял на корме, смотрел на останки Башни. Потом запустил руку в карман… извлек палец. Палец Полковника. Несколько секунд он рассматривал его, а потом размахнулся и швырнул в воду.

* * *

Ветер завывал в печной трубе, грозил снести крышу, залепливал окна мокрым снегом. Лиза почти не спала ночью. Хозяева тоже не спали – разве тут уснешь? В хлеву волновалась корова. Под утро стихия стала успокаиваться, выглянула луна. Вся округа была завалена снегом. В лунном свете снег отливал голубым. Лиза уснула.

На рассвете вдруг залаял Валет. А потом постучали в ворота. Хозяин, Валентин Матвеевич, вышел в сени, приник к оконцу. В серой мгле разглядел, что у калитки стоит человек.

– Кого же это, – пробормотал Валентин Петрович, – принесло?

Он вытащил из-под подоконника обрез финского карабина.

– Это Иван приехал, – сказала Лиза. – Мой муж.

Она вышла в сени в одной ночнушке, босиком.

– Иван? – с недоверием произнес хозяин.

– Иван, Иван… Вы Валета успокойте.

Лиза отворила двери. В сени вышла хозяйка, Алевтина Викторовна, перекрестилась. А Лиза набросила на плечи пальто, выскользнула на улицу, босиком побежала по снегу. Лаял на цепи Валет, бросался в сторону калитки. Лиза отодвинула засов, распахнула калитку.

Навстречу ей метнулась большая серая собака.

– Ах! – вскрикнула Лиза, опускаясь в сугроб.

– Жилец! – строго окликнул Иван. А Жилец уже лизал Лизу в лицо, и стало легко на душе и совсем не страшно. Иван поднял Лизу на руки и поцеловал в висок.

* * *

Потрескивали дрова в печке. Хозяева и Иван с Лизой сидели за столом. Посредине стояла ополовиненная бутылка с самогоном. Дымилась горячая картошка, масляно блестели грибочки. Валентин Матвеич налил самогону в маленькие граненые стаканчики, поднял свой и сказал:

– Ну, еще раз за приезд, Иван Сергеич.

Чокнулись, выпили. Даже Лиза пригубила. Валентин Матвеич спросил:

– Слыхал, Иван Сергеич, как оно в Ленинграде-то?

– Слыхал, – сказал Иван.

Информацию о «чудовищном теракте в Санкт-Петербурге» он услышал по радио на борту «Комсомольца». Первые минут двадцать после того, как рухнула Башня, никакой информации не было. С погашенными огнями, как призрак, в сумерках и снежной пелене «Комсомолец» уходил вверх по Неве. Иван сидел в рубке, крутил верньер радиоприемника – музычка, реклама, репортаж с гей-фестиваля… И – ни слова о Башне. Потом взволнованный голос ведущего на «Эхе» сказал:

– Экстренное сообщение! Чудовищный теракт в Санкт-Петербурге. Самолет, захваченный террористами, совершил атаку на штаб-квартиру «Промгаза». Небоскреб полностью разрушен. Погибли тысячи человек…

Потом враз замолчали все радиостанции, и около получаса в эфире была гробовая тишина. А потом прорвало – все радиостанции наперебой сообщали о теракте. О чудовищном теракте. О повторении нью-йоркской трагедии. О гибели тысяч и даже десятков тысяч человек. И о гибели всей европейской верхушки… Информация была невнятной и противоречивой. Сообщали о двух самолетах. И даже о трех. О том, что какая-то женщина видела в небе светящийся крест за несколько минут до трагедии. О том, что президент России спасен… И о том, что президент России погиб, а спасен канцлер Австрии… Нет, погибли все. Это конец!

– Слыхал, – сказал Иван. Он подцепил на зуб вилки крохотный грибочек.

– Ужас какой, – сказала Алевтина Викторовна. – Это сколько ж народу погибло?

Валентин Матвеевич сказал:

– Народу там, мать, нет… Там – менеджеры.

– А менеджер что – не человек? – спросила Алевтина.

– Мышь компьютерная… Да не в них дело. Они – так, побочный продукт. Попали, понимаешь, под раздачу…

Иван поднес грибочек к губам, аккуратно снял его с вилки. От выпитого в голове слегка шумело.

– …под раздачу. А вот те, в кого метили, уцелели.

От близости любимой женщины, от домашнего деревенского уюта – печка, половички, сонный кот на подоконнике – Иван расслабился.

– Главные-то кровососы спаслись, – сказал Валентин Матвеевич.

Иван рассеянно спросил:

– Кто спасся?

– Кто-кто? Да вот все эти президенты да премьеры. И – как будто холодным ветром подуло на Ивана.

– Как, – произнес Иван, – уцелели? Да ведь передали: погибли все… Я сам вчера слышал.

– Это вчера. Вчера много всякой ерунды говорили… А сегодня по телевизору сказали: эвакуировали их. С крыши. Вертолетом. В самый последний момент. Уже Башня эта оседать начала, когда вертолет взлетел…

Иван вспомнил вертолет, который кружил над останками Башни, и все понял.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Примечания

1

Тюремное ведомство США.

2

Долье – внизу (сербск.).

3

Эстонская республика (эстон).

4

Eclipse – затмение (англ.).

5

К-9 – по натовской терминологии – кинологическая служба.

6

Акр – английская единица площади, равна приблизительно 0,4 гектара.

7

САС – специальная авиадесантная служба Великобритании, т. е. армейский спецназ.

8

«Дельфин» – неофициальное название группы боевых пловцов ГРУ.

9

Охотник (англ.).

10

«Избиение для развлечения». Так по-английски называется «забава», которая появилась сначала на Западе, а потом распространилась широко. Смысл в том, что подростки избивают своего сверстника, фиксируют это на камеру сотового телефона, а потом выкладывают в Инете.

11

Ярд – 0,91 м.

12

Болт – арбалетная стрела.

13

Фут – 30,5 см.

14

Сельга – каменная гряда по-карельски.

15

Цитата из стихотворения Александра Кушнера.

16

Десантно-штурмовой батальон.

17

К прочтению необязательная.

18

Грушин Петр Дмитриевич – советский ученый, академик, работы в области летательных аппаратов.

19

Вечна спомен, братушка. По-сербски: Вечная память, брат.

20

Пусто (сербск).

21

Жилое помещение (сербск.).

22

Полегче, брат (сербск.).

23

«Лучше служить султану турецкому, чем папе» – девиз «Гёзов».

24

Серебряный полумесяц на шапке – символ «Гёзов».

25

Мы, сербы, небесная нация (сербск.).

26

Кабельтов – 1/10 морской мили, т. е. 185 метров.

27

КПВ не имеет режима одиночной стрельбы. То, что Пластилин стреляет одиночными, свидетельствует о хороших навыках стрельбы из КПВ.

28

Наблюдатели (сербск.).

29

Свинья! Сербская женщина – свинья! (Англ.)

30

Селянин, сельский житель. В переносном смысле – деревенщина (сербск.).

Content

Александр Новиков
Башня

Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ  ПРЕЗЕНТАЦИЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ, ОСОБЕННАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ  ДЕМОНТАЖ

Примечания