Фридрих Незнанский

Оборотень

9 ИЮНЯ

23.00. Москва

В свободное время Шерлок Холмс играл на скрипке. Эркюль Пуаро ухаживал за своими роскошными усами, а комиссар Мегрэ курил трубку.

Недавно вернувшаяся к исполнению своих обязанностей начальника Московского уголовного розыска Александра Ивановна Романова, если ей удавалось приехать домой не затемно, занималась стиркой. Не то чтобы она особенно много стирала, просто чрезвычайно редко бывала дома.

А что делать? У нее не было дома ни миссис Хадсон, ни мадам Мегрэ, а заставлять подчиненных бегать по магазинам и носить белье в прачечную она считала ниже своего достоинства. Тем не менее на службе полковник Романова появлялась в неизменно свежей белой блузе под форменным кителем.

Вот и сегодня, пользуясь тем, что день выпал не очень суетный, Александра Ивановна завела старенькую «Эврику» и уже прополаскивала белое белье, пока машина крутила цветное.

Мысли перемежались, бытовые и служебные:

«Три дня без мокрухи, надолго ли… Черт, это что за пятно… чернила, что ли?..»

«Теперь, когда этот… вражий сын — наемный убийца в Москву пожаловал… Нет, ты смотри, никак не отходит…»

Романова отложила неотстиравшуюся блузку в сторону.

«Может быть, в «Белизне» отойдет… где это я приложилась… Его только нам тут не хватало.» Гастролер… А это уже можно развешивать… Не связан ли он с Кандалакшей, тем же поездом ехал… Турецкий думает… Первым делом завтра связаться с ним…»

Течение мыслей прервал телефонный звонок.

— Сволочи, даже постирать спокойно не дадут, — проворчала Александра Ивановна и, вытирая на ходу мокрые руки о фартук, подошла к телефону и сняла трубку. — Романова слушает, — устало сказала она. — Ну подожди, Федор, что с тобой? Что ты, в самом деле… Что, убили? Кого, ты сказал?!

Романова замолчала, вслушиваясь в то, что ей говорил ее первый заместитель, дежуривший сегодня по МУРу Федор Федорович Нелюбин.

— Кого? — переспросила она, и ее лоб прорезала глубокая морщина.

Федор Федорович что-то продолжал говорить, но Романова прервала его:

— Знаешь, Федор, без истерик. Начинаем работать. Короче: что удалось выяснить? Да? Смотри, чтобы оперы следы не затоптали.

Александра Ивановна повесила трубку. Машина перестала крутить белье, но Романовой было уже не до стирки.

— Накаркала. «Три дня без мокрухи»…

Романова вызвала машину. Набрала домашний номер Турецкого.

— Шура! Тут по телевизору…

— Саша, не до телевизора. Срочно ко мне. Извинись перед Ириной. Это, как ты сам понимаешь, не приказ, а просьба. Милиция прокуратуре приказывать не смеет, но тут такие дела…

Она повесила трубку не прощаясь и пошла надевать форму. Через минуту под окном послышался шум мотора подошедшей машины.

ПРОЛОГ

РИГА, 1983

Первый раз его вызвали в деканат из-за дела о «Латышском братстве» 7 марта 1983 года. Он хорошо запомнил это число, потому что факультет готовился к вечеру в честь Женского дня.

Он шел по коридору, недоумевая, зачем это вдруг понадобился — хвостов и прогулов за ним не числилось, значит, опять хотели сплавить на него очередное поручение.

— Юрочка, — сказала ему секретарша, пожилая женщина в постоянно спадающих очках, — вам тут звонил один человек. — И все это почему-то тихо, почти шепотом, и на лице при этом то ли загадочность, то ли испуг. — Я записала для вас телефон, вот он, возьмите, его фамилия Иванов, он просит вас срочно позвонить. Звоните прямо сейчас, отсюда.

Вслед за листком бумаги, на котором был записан номер секретарша подвинула поближе к нему телефон.

Юрий взглянул на ничего не говорящую фамилию и спросил на всякий случай:

— А кто это?

— Звоните, звоните! — секретарша продолжала говорить загадочным полушепотом. — Так и скажите: «Мне товарища Иванова».

— Мы газету еще не кончили, — пожаловался Юрии, набирая номер. — Откуда хоть он?

Секретарша не успела ответить, потому что трубку сразу сняли и мужской голос четко, по-военному произнес:

— Дежурный слушает.

— Мне пожалуйста, товарища Иванова. — Юрий с неудовольствием отметил, как неуверенно, по-граждански звучит его собственный голос.

— Кто его спрашивает?

— Петров. Юрий.

— Петров? — переспросил голос. — Записываю. Товарищ Иванов занят, освободится через час.

Юрий положил трубку и спросил у секретарши, которая следила за каждым его движением с прежним загадочным видом.

— Военкомат, что ли?

— Нет, Юрочка, это не военкомат. Что он вам ответил?

— Сказали, чтобы звонил через час.

— Вы и позвоните. Только обязательно, чтобы не подумали, что вы от них скрываетесь.

Юрий вернулся в актовый зал, где на сцене за занавесом на столе для игры в пинг-понг доканчивали праздничную стенную газету. Газета, конечно, посвящалась факультетским дамам и девам. Над ней трудилось сразу несколько человек — одни подрезали фотографии и приклеивали головы оригиналов к шаржированным рисункам, другие делали подписи цветными фломастерами, но теперь дело приостановилось, потому что все ждали Юрия.

— Юрка, ты такие потрясные стихи сочинил, мы тут обхохотались! — сказала однокурсница, которая давно уже была к нему неравнодушна. — Ты просто гений!

До вызова в деканат веселые четверостишия для каждого шаржа шли у него одно за другим. Но теперь, когда он вернулся, что-то сломалось, и он стал с трудом вымучивать новые строчки. В зале в это время развешивали шары, гирлянды цветов, устанавливали мигающее освещение для дискотеки, передвигали стулья, и весь этот шумный беспорядок мешал ему сосредоточиться.

Он бы все-таки позвонил через час, но газету нужно было немедленно уносить, чтобы всю ее длинную полосу развесить вдоль стены коридора перед залом. Потом кончилась бумага для черновиков, и два последних четверостишия он писал на листке, который дала ему секретарша. Листок у него сразу выхватили, чтобы переписать стихи в газету, которую уже начали сворачивать. Так листок и потерялся.

Юрий пробовал искать его среди других скомканных клочков и обрезков на столе, но и стол надо было срочно убрать, чтобы готовить сцену, и он подумал: «Надо будет этому Иванову — позвонит сам».

Любимая девушка, Инга, поехала сразу после лекции домой, чтобы переодеться для вечера, и Юрий несколько раз выходил из комнаты Студенческого научного общества, оглядывал коридор в надежде ее увидеть.

Все эти танцы-шманцы-обниманцы ему были не очень-то и нужны, Инге, судя по всему, они были тоже необязательны. Эти вечера в полумраке необходимы или тому, кто надеется в облегченных обстоятельствах завязать разговор с объектом своего любовного интереса, или тому, кто умеет быстро отхватить очередное веселое приключение.

Отношения Юрия с Ингой перешли в ту стадию, когда им больше хотелось быть наедине, а не в фокусе пялящихся на них глаз.

Но во время торжественной части Юрию должны были вручать диплом как одному из победителей конкурса студенческих работ. Об этом та же секретарша в деканате предупреждала его несколько дней назад.

Наконец подошла и Инга. Они сразу отправились в зал и удачно сели около прохода, так чтобы Юрию было удобно выходить за дипломом.

Эти торжественные части со времен пионерских линеек навевали на Юрия глубочайшую тоску. Отец называл их обеднями.

— Раньше утро начинали с молитвы Господу во здравие государя, — втолковывал отец Юрию-пионеру, — теперь мы молимся Политбюро ЦК КПСС и Генеральному секретарю. Необходимый ритуал. Он объединяет и дисциплинирует страну.

Они сидели вместе с Ингой, взявшись за руки, слушали дежурную речь секретаря комитета комсомола, вместе со всеми аплодировали, где надо — жаль только, руки приходилось расцеплять для этого. За длинным столом, накрытым красной материей, перед ними возвышался президиум. И Юрий подумал, что им с Ингой все-таки лучше, чем тем, кто в президиуме. Они могли шептаться, держаться за руки, тем же оставалось, превратив свои лица в маски, выставить себя на обозрение залу.

Наконец к трибуне подошел проректор по учебной части. Тяжеловато переваливаясь, он нес список тех, кому собирался вручить дипломы.

Юрий дождался своей фамилии, быстро прошел к трибуне, неловко ответил на пожатие руки проректора, услышал от него:

— Хорошо! И дальше так двигайте! Вроде бы ему кто-то аплодировал, когда он возвращался к Инге. Та продолжала радостно хлопать, даже когда он усаживался.

— Покажи! — Она взяла было диплом и только начала рассматривать, как около него возникла секретарша деканата.

— Юрочка! Еле вас нашла. — У нее опять было загадочное лицо. — Пройдите в деканат, прямо сейчас. Он ненадолго, всего на минуту, — проговорила секретарша Инге и улыбнулась успокаивающе.

С дипломом в руке он шел следом за секретаршей, и она спросила вдруг обеспокоенно:

— Вы никому не говорили о звонке?

— Нет, никому.

— И правильно сделали.

Она пропустила его вперед, несмотря на сопротивление с его стороны, за ее столом сидел то ли студент-старшекурсник, то ли аспирант. Увидев Юрия, он счастливо заулыбался, привстал, а секретарша проговорила:

— Так я вас оставляю, а через полчасика зайду за ключом.

— Садись, Юра, — и старшекурсник-аспирант подвинул ему стул. — Поговорим, пока никто не мешает.

Затем быстро, одним движением достал из внутреннего пиджачного кармана удостоверение в красной обложке, распахнул его на мгновение перед Юрием. Мгновение было настолько коротким, что Юрий не успел даже взглянуть на это удостоверение.

— Капитан государственной безопасности Иванов. — Капитан убрал удостоверение так же быстро, как и достал, и снова посмотрел на Юрия улыбаясь. — А ты неточный человек, Юрий. Тебе было сказано позвонить через час, а ты что же — решил спрятаться на вечере? Или думаешь, у нас праздника нет? А я вот вместо праздника с тобой должен разговаривать.

Капитан продолжал улыбаться, и было непонятно, шутит он или недоволен всерьез.

— Покажи, что ты там принес?

Юрий только тут понял, что держит в руках диплом. Капитан внимательно прочитал его и отложил в сторону.

— Что ж, ты хорошо карьеру начинаешь. Диплом получил, любимая девушка есть. Есть у тебя любимая девушка?

Юрий молча кивнул.

— Отец-мать имеются. Отец — подполковник? и Юрий снова кивнул.

— Подполковник, — подтвердил свои слова капитан Иванов, — повышения ждет. А ты?

Юрий не знал, что отвечать, и потому молчал.

— Что молчишь? Ладно, не буду тебе портить праздничное настроение, иди к своей девушке в зал. Только вот подпиши здесь вызов. Девятого к одиннадцати тридцати явишься в Комитет госбезопасности. Паспорт не забудь, я за тобой спущусь в бюро пропусков. Да, и тебе домашнее задание на праздники — составь список своих знакомых начиная со школьных времен. Добро? Ну, иди, вопросы будем задавать друг другу девятого. А пока иди к девушке. И ей ни слова, понял?

Юрий нерешительно поднялся. Он все-таки хотел спросить: зачем, почему, с какой стати? Ничего такого интересного для КГБ за ним не было, хотя, конечно, как и все, он тоже рассказывал анекдоты. И из армянского радио, и про Василия Ивановича, и про Брежнева.

— Иди-иди, а я тут вашу секретаршу подожду. Только о нашем разговоре — никому. Пусть это будет нашей маленькой тайной.

Капитан Иванов продолжал дружелюбно улыбаться. Таким его Юрий и оставил.

Идя по коридору, он ощутил, что в душе его поселяется глубокая звериная тоска, о которой прежде он и не догадывался. И одиночество. С тех пор тоска эта всегда тлела в его душе, отравляла счастливые моменты жизни. И всегда при нем было его одиночество.

Он подошел к залу и понял, что торжественная часть закончилась. Кое-кто облегченно вставал, другие по-прежнему сидели, потому что через несколько минут начинался праздничный концерт. Но они с Ингой вроде бы договаривались не оставаться на продолжение.

В дверях стояло несколько человек.

— Привет лауреатам! — остановил его замдекана и пожал руку, держащую диплом, где-то около локтя. — Через неделю прочтешь свою работу в сборнике.

Замдекана улыбался, показывая свой золотой зуб. На сборнике студенческих работ он значился составителем.

— Да она уже устарела, я новую сочинил.

— Волоки новую, и ее тиснем, — проговорил, подхихикивая, замдекана.

И Юрий вдруг с удивлением обнаружил, что в мире, который его окружал, ничего не изменилось. И никто, кроме капитана Иванова да секретарши, о происшедшем странном разговоре не догадывался.

— Ловлю вас на слове, — сказал он замдекана разухабисто, — девятого принесу.

К нему уже подходила Инга.

— Пойдем? — спросила она. — Только дай еще раз диплом посмотреть, я же его не разглядела как следует.

Они отошли к окну, постояли минуту-две, пока Инга разглядывала диплом, потом спустились в раздевалку.

— Папу зовут Мечислав Себастьянович, а маму — Нина Васильевна, — проговорила она на улице, — запомнил? Мечислав Себастьянович и Нина Васильевна.

Родители Инги потребовали, чтобы она наконец познакомила их с молодым человеком, из-за которого по два часа в квартире занят телефон, и послушная дочь сегодня исполняла родительский наказ.

* * *

Они с Ингой познакомились в новогоднюю ночь у Яниса. Нельзя сказать, что они и раньше не были знакомы — Инга училась в параллельной группе, и, конечно, они время от времени виделись в коридорах, а то и на общих лекциях. Незадолго перед Новым годом оказалось, что родители Яниса уезжают к родственникам и освобождают квартиру. Сразу кто-то сказал, что не воспользоваться пустой квартирой в новогоднюю ночь аморально, и быстро, сбилась компания из знакомых и полузнакомых, в основном однокурсников.

Рядом за столом они оказались случайно, вероятно потому, что у обоих не было пары.

— Можно я буду за вами ухаживать? — сказала Инга, заметно преодолевая смущение. И положила ему салат.

— А я за вами, — обрадовано ответил Юрий и протянул ей хлеб.

Компания была шумной, развеселой, и Инга выделялась своей незаметностью.

— У нас вчера котята родились, — тихо сказала она Юрию, — четверо.

Зато потом, когда он о чем-то заспорил, она следила за каждым его жестом и словом, и этот ее внимательный взгляд придал его словам особенную убедительность. По крайней мере, так ему казалось.

Сначала болтали о факультетских делах, потом перешли на науку. Но, как водится, мужчины в конце концов остановились на политике. Кто-то недобрым словом помянул латышских стрелков.

Юра немного захмелел и ввязался в спор. Дело в том, что его дед по матери как раз был латышским стрелком.

— Если бы не они, то еще неизвестно, как бы повернулась история. Смольный охранял кто? Латышские стрелки. Мятеж шестого июля в Москве подавил кто? Опять же латышские стрелки.

— Это не наша история, это история русских, — вставил кто-то по-латышски.

— Тоже мне нация! — кипятился Юра. — Кабы не русские, здесь бы была Германия, и все были бы немцами, и говорили бы по-немецки. Только под русскими вы и сохранились!

— Юрка, а ты латыш или русский?

— Я — новая общность советских людей. Мать наполовину полька. Может, она была когда-то латышкой, но на моей памяти по-латышски не говорила. А моя бабка по отцу — донская казачка, дед — латгалец, а это почти русский. Мне и фамилия русская как раз от него досталась.

Когда он замолчал, Инга шепнула:

— Здорово вы все сказали, я думаю точно так же. Юрий давно забыл подробности разговора, но взгляд ее помнил.

Потом танцевали, потом опять пили.

С Ингой многие хотели потанцевать, но она танцевала только с ним, и это было впервые в его жизни. Не успел он об этом подумать, как она сказала:

— А я первый раз в жизни не ночую дома. Меня родители отпустили под честное слово, что я каждый час буду им звонить.

— Я тоже, — сказал он, — но мне можно не звонить. Она и в самом деле каждый час звонила домой.

Юра вышел на балкон проветриться. Янис курил, прислонясь к перилам:

— Смотри, как интересно получается: твой дед был латышским стрелком, мой — латышским кулаком. Оба погибли в лагере, а мы сейчас с тобой вместе. — Помолчав, он добавил: — Пожалуй, ты прав. Не окажись Латвия в составе России, мы бы все говорили только по-немецки. Только я бы предпочел, чтобы эта часть Германии осталась западной.

К двум часам компания хорошо нагрузилась. Опять был какой-то спор о политике, точнее не спор, а гвалт, где каждый, не слушая друг друга, пытался прокричать свое. Кто-то утверждал, что Брежнев в последний год власти был в маразме, кто-то называл Ульманиса предателем, а кто-то, наоборот, патриотом. Янис запел было студенческий гимн, но его никто не подхватил. Несколько человек сидели по углам в отключке, одна пара закрылась в ванной, у них под дверью канючили другие. Длинный тощий Мишка Гринберге без конца повторял одно и то же:

— Порадовались, дайте и людям порадоваться. Кто-то крикнул:

— Выпьем за родную Латвию! Порядочно набравшийся Юра подхватил:

— За Латвию без латышей и евреев!

Мишка Гринберге вскочил было и чуть не полез в драку, но Юра его остановил:

— Да брось, ты меня не так понял, я за интернационализм, понимаешь? «Нет для нас ни черных, ни цветных…»

— Я пойду домой, — сказала тихо Инга.

— Я провожу, — предложил Юрий.

И она, словно это разумелось само собой, кивнула.

На улице хмель начал проходить, на политику больше не тянуло. Юрий взял Ингу за руку, и они пошли по ночному городу, слегка касаясь друг друга плечами. За несколько дней до Нового года подморозило, а теперь снова стало тепло, немного влажно.

Юрий рассказывал что-то о своей студенческой работе, и она слушала так же увлеченно, как там, за столом.

Около большого серого дома на улице Кришьяниса Барона она неожиданно остановилась.

— Я пришла.

— Так быстро, — искренне огорчился он.

Несколько минут они постояли молча, но молчание их не было тягостным.

— Можно я буду называть вас на «ты»? — спросила Инга. И тогда он взял ее за плечи, легко поцеловал в теплые мягкие губы и тотчас же отпустил. Она побежала по лестнице и уже сверху весело крикнула ему:

— До свидания! С Новым годом!

Он пришел домой и сразу набрал ее номер. Она мгновенно сняла трубку, словно сидела у телефона в ожидании звонка. Они проговорили несколько часов, до утра.

С тех пор они встречались каждый день и не могли наговориться… Попрощавшись, Юрий уже через час снова звонил ей. И не было для него большего счастья, чем услышать ее радостное:

— Юра! А я так ждала твоего звонка!

* * *

— Ой, я забыла спросить, зачем тебя в деканат вызывали?

— Ерунда, — отмахнулся Юрий, — спросили, не поеду ли я летом вожатым в лагерь.

Ему и в самом деле недавно это предлагали.

— Мечислав Себастьянович и Нина Васильевна, — шутя напомнила Инга, потому что они уже подошли к ее дому.

Поднимаясь по лестнице, Юрий слегка волновался: как-то его встретят Ингины родители?

Но в дверях случилось неожиданное.

Двери открыл ее отец, и тут же они оба замерли в удивлении. Мечислав Себастьянович оказался знакомым отца Юрия. Зимой по воскресеньям они вместе ездили на рыбалку и несколько раз прихватывали с собой Юрия. Их удивленные и радостные голоса звучали почти одновременно:

— Дядя Слава? Так это вы?

— Так это ты и есть тот самый Юрий? Ну проходи, проходи!

Вообще-то квартира была Юрию знакома, но сейчас он не хотел этого показывать. Дважды вместо утренних лекций, когда родители Инги уезжали на работу, он поднимался сюда, и они целовались до беспамятства.

— Раздевайся, гость дорогой, проходи, — говорил в прихожей Ингин отец. — А мы с мамой гадаем, что же это за Юрий такой? А это, оказывается, Юрка Петров! Вот это сюрприз так сюрприз!

В прихожую вышла улыбающаяся мать Инги, Нина Васильевна.

— Ты подумай! — продолжал удивляться отец. — Я же его знаю… С какого возраста я тебя знаю? — весело спросил Мечислав Себастьянович, протягивая Юрию тапочки.

— Лет так с двенадцати.

— Точно! Восемь лет знаю. Ну! Отцу полковника дали? Приветственную телеграмму слать можно?

— Вот-вот должны. Посредники на зимних учениях вроде остались довольны, и проверяющий из Генштаба хвалил. — Юрий выказал недюжинную осведомленность в вопросе продвижения отца по службе. Он и сам когда-то мечтал стать офицером, да отец отговорил: «У меня выхода не было, а сейчас в этом нет нужды, живи как нормальный человек».

— Ты гостя расспросами не корми, а веди сразу за стол, — вмешалась Нина Васильевна.

Но в это время зазвонил телефон, Мечислав Себастьянович снял трубку. Телефон стоял в прихожей на тумбочке. Они сидели у накрытого стола и ждали, пока Мечислав Себастьянович закончит разговор. Но разговор все тянулся, лицо у Мечислава Себастьяновича было строгим, сосредоточенным. Несколько раз он повторял кому-то:

— Хорошо, девятого я разберусь. Да-а, я сказал, девятого я со всеми разберусь.

— Даже в праздничный вечер не дадут человеку покоя, — вздохнула Нина Васильевна.

Наконец разговор закончился, и Мечислав Себастьянович, все еще с озабоченным выражением лица, подсел к столу.

— Из райкома, дежурный. Глупость какая получилась! — стал объяснять он. — Отпустил сегодня рабочих после обеда. Все равно, начало месяца, загрузка в цехах на двадцать пять процентов.

— И правильно. Так всегда делали — седьмого марта пораньше домой уходили.

— Их всех переловили в облавах — кого в кино, кто в очередях умудрился попасться.

— Мы с Юрой тоже недавно чуть не попались, — вставила Инга. — В кинотеатре. Вместо фильма вошли дружинники и стали проверять документы. Хорошо, у нас студенческие были с собой.

— Маразматическая идея! Загрузили бы цеха работой, люди бы счастливы были. А то комплектующих не шлют, а людей к рабочим местам что — цепью приковывать? Называется — меры по наведению порядка!

— Ну хватит, хватит о работе, а то молодых испугаешь. Вон Юрочка уже нахмурился.

— Нет, я не нахмурился, — начал оправдываться Юрий. — Я так просто. У меня папа тоже все время о службе говорит.

Инга еще в январе, когда разговор зашел о родителях, на вопрос об отце сказала, что он работает инженером на заводе. Юрий так и думал, что он инженерит где-нибудь, на каком-нибудь там заводишке. А теперь оказалось, что и заводишко тот — огромный заводище, и отец ее — не простой инженер, а главный.

* * *

Восьмого марта они с Ингой ездили к знакомым Юрия в Сигулду. Там кое-где лежал тонкий слой снега, они гуляли между сосен, взявшись за руки, подставив лица солнцу и зажмурив глаза. Юрий несколько раз чуть было не начал говорить об идиотском вызове в деканат к капитану госбезопасности Иванову, но вовремя останавливался. Быть может, оттого, что года два назад слышал отцовский разговор с приятелем.

«Никому, никогда, нигде, — говорил отец, — не рассказывай о своих контактах с КГБ. Даже если тебя просто вызовут в КГБ спросить, сколько времени, все равно никому не рассказывай. Сразу подумают, что ты стукач».

А девятого, ровно в одиннадцать тридцать, он протягивал паспорт в окошечко бюро пропусков этого странного ведомства.

Капитан Иванов ждал около дежурного. Лицо дежурного было непроницаемо, он так долго изучал Юрин пропуск и сличал его с паспортом, словно даже в тонком листочке, выданном минуту назад бюро пропусков, увидел важную антигосударственную подделку.

Но тут подал голос капитан Иванов со словами:

— Это ко мне.

Он повел Юрия сначала по лестнице, потом по коридору, в который выходило множество дверей с номерами. Наконец, открыл ключом одну из них.

Комната была узкой, длинной. Кроме письменного стола с телефоном и пишущей машинкой, нескольких стульев и портрета Дзержинского над книжной полкой, в ней ничего не было.

— Обычно у нас допрашиваемый сидит вон там, — и капитан Иванов показал на стул у дальней стены, — но ты подсаживайся ко мне поближе. Как ты думаешь, зачем мы тебя вызвали?

— Понятия не имею. — Юрий постарался сказать это спокойно, но неожиданно почувствовал, что у него перехватило горло.

— Ты все-таки подумай, напряги извилины.

— Нет, не знаю, — ответил Юрий после недолгого молчания.

— Значит, не хочешь вспоминать? Ну хорошо, тогда я тебе слегка помогу. Но только слегка.

Капитан Иванов выдвинул из письменного стола ящик, порылся, достал обычную папку, развязал тесемки и начал читать лист, мелко исписанный шариковой ручкой.

— «Среди гостей находились» Вот, пожалуйста: «Петров Юрий Феликсович». Теперь вспоминаешь?

— Вы про встречу Нового года спрашиваете?

— Про нее, именно про нее, дорогой друг Петров. Так что не таи, рассказывай, о чем вы там разговаривали и до чего договорились.

— Я не помню, о чем мы разговаривали. — Юрий и в самом деле плохо помнил, поэтому слова его звучали искренне. — По-моему, ни о чем таком.

— О чем это о таком? — заинтересовался капитан Иванов.

— Ну о том, что вас бы заинтересовало.

— Во-первых, государственную безопасность интересуют все сферы жизни советских людей. А во-вторых, ты, например, вел вражеские разговоры. Или тебе напомнить, что ты там сказал о латышских стрелках? Ага, вспомнил! Так вот, в результате этих разговоров была создана подпольная националистическая антисоветская группа под названием «Латышское братство». Что, впервые слышишь?

— Впервые.

Капитан Иванов почитал листок, исписанный мелким почерком, и согласился:

— Да, ты ушел раньше. Вместе с Ингой Калиновской. Но, по моим данным, всех присутствовавших на вашей гулянке латышей решили включить в оргкомиссию «Латышского братства». Кстати, ее активисты сегодня ночью из своих квартир перевезены к нам и сейчас дают показания. Так что от твоей искренности перед органами зависит, уйдешь ты от нас сегодня или останешься надолго.

— Но я, честно, ни о какой организации… — начал было Юрий.

В этот момент в дверь коротко стукнули, приоткрыли ее, и остановившийся на пороге человек, тоже молодой, тоже в штатской одежде — в джинсах, в джемпере, поманил капитана Иванова к себе.

Пока они разговаривали в дверях о том, что лучше подарить какому-то Балтвиксу на день рождения — ручку с золотым пером или просто бутылку хорошего коньяка, Юрий, вытянув шею, пытался прочитать, что там на листке про него написано. Прочитать он не сумел — слишком мелки были буквы, да и текст вверх ногами он читать не привык. К тому же он старался это делать незаметно для говорящих в дверях и потому разобрал только подпись — она была поставлена в конце листа более крупно и четко: КОЗОЧКА.

Наконец дверь снова закрылась и капитан Иванов вернулся к столу.

— Ну, Юра, у тебя было время для размышления. Что ты знаешь о листовках?

— О каких листовках?

— Кто клеил листовки в ночь на 23 февраля? Что тебе известно об этой организации?

— Не видел я никаких листовок, отец говорил, что им на КПП в ночь на День Советской Армии какие-то подонки листовку наклеили, но сам я ничего не видел. И ни о какой организации не знаю. Кроме пионерской и комсомольской, никуда не вступал. Да меня бы и не приняли в эту, националистическую организацию — я же русский!

— Да, по паспорту ты русский. Но мать у тебя латышка, и отец наполовину. Так что, Юрис Феликсович, вы латыш.

— Товарищ капитан, у меня же и родители еле-еле по-латышски говорят, а я так и вовсе не понимаю, я ведь до школы у бабы Нюры жил, под Ростовом! Ну зачем мне к этим латышам, вы сами подумайте! У меня отец — подполковник…

— Думать должен ты. Кстати, и о том, что не только свою карьеру губишь, но и отцовскую. Думаешь, дадут ему полковника, когда узнают, что сынок связан с националистами? А про отца своей девушки ты подумал? — Ведь и тот и другой — заслуженные люди! Что ж ты, Юрий, их подводишь!

— Но я, честное слово, ни о чем таком не знаю и не слышал.

— Допустим, я тебе сегодня поверю. А чем ты докажешь, что это так? Допустим, я не пошлю пока в ректорат на тебя бумагу, хотя она у меня вот тут лежит, готовая. — Капитан Иванов постучал ладонью по письменному столу. — Но чем ты подтвердишь свою невиновность?

— Ну как чем… поведением.

— Поведением, поведением, — повторил за ним капитан Иванов скучным голосом. — Список друзей и знакомых принес?

— Какой список? — переспросил Юрий и тут же вспомнил, что да, тогда, седьмого марта, речь шла о каком-то списке.

— Ну вот видишь, органы тебе доверили. А ты даже от какой-то мелочевки уклоняешься. Придется отсылать бумаги. И в ректорат, и отцу в дивизию. И Мечиславу Себастьяновичу, чтоб знал, какого вражину привечает у себя дома.

— Но я же правда ничего такого… — проговорил Юрий убитым голосом.

— Какого — такого? — передразнил капитан Иванов, снял трубку и набрал трехзначный номер. — Товарищ полковник, Иванов на проводе. У меня здесь Петров, этот, студент. — На том конце провода что-то приказали, и капитан Иванов ответил: — Слушаюсь, товарищ полковник! — Он положил трубку и с неудовольствием посмотрел на Юрия: — Из-за твоего упрямства и мне перепало, что я с тобой валандаюсь. Целый час просидели, а ты все «не знаю» да «ничего такого». Раньше надо было думать. А здесь люди признают свои ошибки и заблуждения. И делают чистосердечные признания. А не как ты — хвостом передо мной крутишь и надеешься, будто я поверю, что ты такой чистенький.

На этот раз дверь распахнулась без стука. Капитан Иванов сразу вскочил, потому что в кабинет вошел пожилой человек с полковничьими погонами.

Юрий тоже неожиданно для себя поднялся.

— Садитесь, — недовольно и коротко приказал полковник Иванову. — А вы постойте, — повернулся он к Юрию. — Фамилия?! — выкрикнул он неожиданно резко, словно ударил хлыстом.

— Петров, — тихо выговорил Юрий.

— Имя?! — снова как бы прозвучал удар хлыста. — По нашим оперативным данным, в новогоднюю ночь под видом студенческой пирушки вы занимались созданием антисоветской националистической организации.

— Товарищ полковник, он с девушкой ушел раньше, — вставил, вступаясь за Юрия, капитан Иванов. — Из хорошей семьи — отец заслуженный человек, сам только что диплом получил за студенческую работу, о нем даже ректор хорошо отзывается, сказал: «Хотим оставить его в аспирантуре».

Юрий невольно почувствовал себя виноватым и опустил голову.

— Честное слово! Я больше никогда не буду с этими людьми!

— Ну вот, — сказал полковник мягче, — это уже похоже на чистосердечное раскаяние. Мы же видим, что вы человек не потерянный.

— И отец его девушки тоже человек заслуженный — главный инженер радиозавода.

— Вот как? — сказал полковник еще более мягко. — Может быть, поверим ему на первый раз? Ты представление о нем подготовил?

— Так точно.

— Попридержи пока. Посмотрим, насколько он будет искренен с нами. Согласны помочь органам?

— Я ведь не умею, — неуверенно ответил Юрий.

— То есть как — «не умею»? Или — согласен, или — не согласен. Здесь неопределенности быть не может. Или ты наш друг, или враг. Со всеми вытекающими последствиями.

Юрий молчал.

— Берите бумагу, садитесь поближе к столу и пишите: «В управление КГБ. Заявление. Я, такой-то такой-то, выражаю добровольное согласие на сотрудничество с органами КГБ. Обязуюсь немедленно сообщать всю интересующую органы информацию и не выдавать тайны о сотрудничестве ни под каким видом. Подписывать свои донесения буду псевдонимом. Какой хотите взять себе псевдоним?

— Я ему уже подобрал, товарищ полковник, — с готовностью вставил капитан Иванов. — Шакал.

— Что вас, капитан, все тянет на какие-то животные имена. — Полковник недовольно поморщился. — Юрий парень интеллигентный, а у вас все козлы да шакалы на уме. Вы говорите, его в аспирантуре хотят оставить? Назовите его «Доцент» или, еще лучше, «Профессор». Значит, пишите: «Подписывать свои донесения буду псевдонимом Профессор». Так, поставьте число и давайте лист мне. А задание у вас будет такое: встретьтесь с отцом вашей девушки, подробно поговорите с ним о решениях партии и правительства, самых последних, о дисциплине. Дайте ему выговориться. И все точно — нам нужны правдивые сведения — изложите на бумаге. Капитан Иванов объяснит, как писать отчеты и как выходить на связь.

Юрий шел в университет, и ему казалось, что весь город заглядывает ему в лицо. Больше всего ему хотелось засунуть голову в какую-нибудь щель и истошно, по-звериному завыть.

Когда он проходил мимо кинотеатра, оттуда вывели очередную партию задержанных, по-видимому, для уточнения места работы. Значит, облавы продолжались и те, кто в рабочее время болтался по городу, могли попасться в них. Он тоже мог попасться — ведь лекции в университете еще не кончились.

В те мгновения, когда в кабинете капитана Иванова он писал свое заявление под диктовку полковника, ему казалось, что главное — освободиться от них, выйти на улицу, а там он что-нибудь придумает.

— На связь со мной будешь выходить по понедельникам, вот мой телефон, — сказал капитан Иванов, когда полковник ушел. — Адрес квартиры, где мы будем встречаться, я тебе сообщу позже. Да, и на всякий случай, — проговорил капитан Иванов с неохотой, — у нас тоже бывают предатели. С ними мы поступаем четко. Самое мягкое — даем утечку. Доводим до сведения общественности, — решил он объяснить, — что этот человек — наш сотрудник. А вообще, с нами работает много приличных людей, есть и профессора настоящие, среди интеллигенции много наших, так что ты не скучай.

Вот так. За два часа он стал стукачом. Слово это было страшно и невозможно произнести.

Он четко знал, что, если бы кого-то на их курсе заподозрили в таком, все бы тут же на него посмотрели с презрением. Парни, наверное, втихую бы набили морду. И не один раз. Вход в любую компанию был бы такому закрыт.

В университет он в тот день так и не пошел. Несмотря на опасность быть пойманным в какой-нибудь облаве, он переходил с одной улицы на другую, потом шел по третьей и все пытался найти какой-нибудь выход.

Выхода не было.

— Некоторые пытаются спрятаться, переехать в другой город, — говорил капитан Иванов. — Наивная затея. В любом городе нужно прописаться, есть паспортный стол и есть наша контора. От нас можно уйти только на тот свет. Но и там наверняка есть своя служба безопасности. Вот так-то, парень. Будешь хорошо служить — получишь премию. Хотя уже одно то, что мы спасли тебя от исключения, можешь считать наградой судьбы и актом нашего доверия.

Наконец он пришел домой, лег в своей комнате на диван и, видимо, уснул. Часов в семь вечера он очнулся оттого, что мать несильно трясла его за плечо.

— Инга звонит.

Он почувствовал, что не может разговаривать ни с матерью, ни с Ингой, но все-таки взял трубку.

— Юрик, ты заболел, что ли? — Голос Инги звучал из другой, беззаботной жизни, в которой он теперь не мог быть хотя бы гостем. — У тебя температура?

— Да, голова болит сильно, — ответил он и почувствовал, что и в самом деле голова начинает болеть.

— Юр, слушай, — Инга заговорила тише, — а у нас на курсе у нескольких человек был домашний обыск, их, говорят, ночью забрали, и Яниса тоже забрали. Никто ничего толком не знает, а все только шепчутся и передают друг другу всякую чушь.

— Угу, — отозвался Юрий. Кроме этого «угу» он ничего выговорить не мог.

— Юр, слушай, — Инга заговорила еще тише, — у нас на факультете есть кто-нибудь с фамилией Козочка?

Юрий почувствовал, как страшно заколотило у него в висках, и пробормотал деревянным голосом:

— Не знаю.

— Ладно, ложись, я тебе потом позвоню. — Ей не очень-то понравилась такая манера разговора. Но что он мог сказать ей?

«А может, рассказать все отцу? Он переговорит с ее отцом, и втроем они что-нибудь придумают, он отнесет отчет как бы о разговоре, который будто бы был». На секунду эта мысль, приходившая уже не раз за последние часы, все же показалась спасительной. Но нет, это было невозможно. Так же, как невозможно было и другое — следить за отцом Инги и обо всем там докладывать.

К утру он придумал выход.

На следующий день вместо университета он пришел в кафе в центре города прямо к открытию.

Спиртное продавали только с одиннадцати, но он на глазах у растерявшихся официанток достал чекушку, прихваченную из дома, и выплеснул ее содержимое в стакан.

— Молодой человек, у нас так пить нельзя, — официантки подошли к нему вдвоем.

— А как можно? — закричал он, выпучив глаза.

— Никак нельзя, — сказала более пожилая с явным латышским акцентом.

— Молчать! Латышское отродье! Русскому человеку погулять не дают! — выкрикнул он и опрокинул столик.

Все это было проделано так естественно, что официантки немедленно бросились звонить в милицию. Он же, единственный посетитель в пустом зале, сидел на стуле, а рядом в луже валялись осколки вазочки и лохмотья цветов. Окинув мутным взором помещение, мгновенно захмелевший натощак Юра монотонно, перевирая мелодию, затянул:

Вставай, страна огромная, Вставай на смертный бой! С фашистской силой темною, С латышскою ордой!

Работницы кафе испуганно смотрели на него из-за угла.

Только «ярость благородная» начала «вскипать, как волна», — появилась милиция.

Его привезли в отделение, но он и там продолжал кричать:

— Русского забираете! Да я сейчас позвоню дежурному, с вас погоны полетят! Я же их человек, я из органов, понятно?!

— Такой молодой и такой шумный, — говорил спокойный милиционер-латыш, запирая за ним решетку. — У нас здесь всякие бывают, и из органов тоже бывают, потом проспятся, просят прощения. Нам что, их свои не прощают.

* * *

Его исключали из комсомола и из университета с грохотом.

Долго обсуждали его аморальное поведение на комитете, причем сначала среди других обвинений мелькнула было фраза «оскорбление органов безопасности», но потом она как бы всеми забылась.

На комитет комсомола он сдуру пришел. А на собрание факультета не явился. Лишь написал заявление, что просит рассмотреть дело в его отсутствие.

Инга говорила, что собрание длилось почти два часа. Выступили по очереди все члены комитета. Каждый с удовольствием клеймил пьяницу и хулигана, да к тому же и прогульщика: «В тот момент, когда вся страна напрягает силы для наведения порядка и дисциплины, оторвавшийся от народа псевдопатриот порочит звание советского студента».

Он же, пивший раньше только сухое вино, и то понемногу, всерьез запил.

Некоторое время, когда дома звонил телефон, он боялся подходить — с Ингой отношения расстроились, боялся же он услышать голос капитана Иванова.

Но капитан Иванов больше не звонил. Никогда.

Отец устроил Юрия на станцию обслуживания автомобилей слесарем. Это было единственное место, куда его взяли — начальник смены прежде служил у отца старшиной.

Юрий протрезвел года через четыре, когда начались политические события. Назло всем он вступил в Народный фронт, от которого вскоре отпочковалась небольшая группка, выросшая в Партию национальной гордости. И Юрий был в ней не последним человеком. Отцу так и не дали полковника. Он ушел в отставку, вовремя успел обменять квартиру на Москву, приплатив все, что скопил за время службы. Юрию же досталась небольшая комната.

В январские дни и ночи девяносто первого года он строил баррикады в центре Риги и неожиданно для тех, кто знал его раньше, стал одним из руководителей националистического движения.

У него стали брать интервью, он сам стал писать зажигательные статьи в «Атмоде», зовущие покончить с оккупацией. В Ригу приезжали телевизионщики из Москвы. Это была молодая группа, успевшая приобрести популярность в СССР, но, как тогда показалось, навсегда отлученная от «Останкино». Материал, снятый ими в Риге в январе, дошел до зрителя только в самом конце августа. Интервью с Юрисом Петровсом, сыном советского офицера, внуком латышского стрелка, расстрелянного в сибирском лагере, предперестроечным диссидентом, исключенным из университета, занимал в этом репортаже одно из центральных мест.

В тот же вечер отец резко отчитал его по телефону из Москвы и сказал, что не хочет его больше видеть.

С прошлым было покончено. По крайней мере внешне. И только сидела глубоко в сердце заноза — жизнь-то ведь не удалась. И Юрису Петровсу в отличие от многих других неудачников было кого винить — неизвестного, подавшего на него донос. Вся ненависть и злоба сконцентрировалась для него на слове «КОЗОЧКА».

Часть I

ANTEA

4 ИЮНЯ

Утро

Телефонный звонок зазвонил внезапно и немедленно вплелся в сон. И только через несколько секунд Турецкий сообразил, что телефон звонит наяву. «Хоть бы Ира сняла трубку, — подумал он. — Как вставать неохота».

Действительно, жена, которая уже встала и хлопотала на кухне, сняла трубку, но через несколько секунд подошла к кровати, где безуспешно боролся со сном Турецкий, и сказала:

— Саша, тебя мама. Она вчера звонила тебе весь день, но ты вернулся слишком поздно.

— Ну что там еще… — бормотал старший следователь по особо важным делам, спросонья вставляя ноги в старые шлепанцы и натягивая халат. Он прошлепал к телефону и, прижав трубку к уху, хрипловатым со сна голосом спросил: — Мам, привет. Ну что там у тебя?

— Саша! — раздался в трубке взволнованный голос матери. Турецкий по опыту знал, что этот голос, да еще в сочетании с ранним звонком, не предвещает ничего хорошего. — Саша! Случилась ужасная вещь!

— Ну… — буркнул Турецкий, гадая, не потерялась ли любимая мамина собачка-дворняжка по кличке Сандра.

— «Роника» внезапно прекратила платежи, — сказала мать. — У меня вчера был срок получать там деньги, я приезжаю, везде все заперто, никто ничего не знает… Неужели…

— Мама, я же тебе говорил, — устало проворчал Турецкий, — не отдавай деньги этим мошенникам. Это же все липа…

— Но ведь реклама же была по телевизору! — воскликнула мать, и Турецкий понял, что сейчас она расплачется. — Там же так все объясняли… И потом, Саша, мы с Павлом Петровичем люди уже немолодые, надо же иметь накопления, вдруг что случится… На черный день…

Турецкий, у которого никаких накоплений не было никогда в жизни, а потому эти проблемы его не занимали, смог сказать только:

— Ну, мама, успокойся.

— Как же я могу успокоиться! — волновалась мать. — Я так рассчитывала на «Ронику». Сначала МММ, потом «Тибет», теперь «Роника». Я уж думала, эти не подведут, я же два раза там уже получала… Они платили…

— Ну вот, значит, ты ничего и не потеряла, — ответил Турецкий, переминаясь с ноги на ногу.

Помочь матери реально он ничем не мог. Эта история повторялась уже в третий раз — сначала мать сдала свои небольшие сбережения, тысяч триста пятьдесят (которые год назад были весьма солидной суммой), в АО МММ, рассчитывая в августе деньги взять и отправиться с Павлом Петровичем в Крым. Однако не тут-то было. Правда, в конце сентября она получила деньги в «Тибете», так что отдых в бархатный сезон все же состоялся. Однако на этом все закончилось — «Тибет» вскоре также прекратил платежи. Но пока Елена Петровна продолжала надеяться, что в конце года получит дивиденды от инвестиционного фонда «Державный». Однако и фонд внезапно исчез в неизвестном направлении.

— Нет, Саша, ты только подумай, — говорила Елена Петровна, — какие были рекламы по телевизору, по радио, в газетах… Такие убедительные… И прежде чем вложить ваучеры, мы с Павлом Петровичем туда ходили, нам все объясняли вежливые молодые люди. Знаешь, Саша, при галстуках, солидные такие… А помещение… Они располагались на первом этаже гостиницы «Балчуг-Кемпинский». Это же самая дорогая гостиница. Все было так культурно обставлено. Я никак не могла подумать…

Саша вспомнил, что действительно краем глаза видел как-то по телевизору рекламу этого фонда (если только не путал его с другим, все время мелькали какие-то — «Столичный», «Отечественный»). На экране телевизора возникла карта России, сначала пустая. Затем, как по мановению волшебной палочки, на ней начали возникать заводы и фабрики, а приятный баритон за кадром говорил: «Вы не знаете, куда вложить свой ваучер? Мы сделаем это за вас. Вы станете акционером не одного, а многих прибыльных предприятий своей страны. Чековый инвестиционный фонд «Державный» сделает ваш ваучер золотым. Мы хотим, чтобы каждый гражданин стал настоящим хозяином своей державы». В конце концов на экране появлялись счастливые лица людей и играла торжественно-бравурная музыка. Еще тогда Турецкого поразила эта реклама, настолько она била прямо в лоб, но он тут же о ней забыл. И когда в очередной раз мать спросила сына, куда он собирается вложить свои ваучеры, он безразлично ответил, что понятия не имеет, а Елена Петровна, как всегда, несколько таинственно сообщила ему, что «компетентные люди» посоветовали ей один абсолютно надежный фонд, куда она собирается отнести свой ваучер и Павла Петровича, а может прихватить и три ваучера Сашиной семьи. Турецкий даже нетвердо помнил, отдал ли он тогда свои ваучеры матери или нет, а может быть, Ирина отдала… Он сделал над собой усилие и снова вслушался в то, о чем взволнованно говорила трубка голосом Елены Петровны.

— А ведь, Саша, когда мы с Павлом Петровичем туда приходили, да ты у него сам спроси, мы все подробнейшим образом расспросили — куда уйдут ваучеры, что мы получим. Нам выдали документ, очень красивый сертификат с номером, я сейчас посмотрю, он у меня записан в книжке.

— Мама! Не надо ничего смотреть! — взмолился Турецкий.

— У меня все записано, — продолжала Елена Петровна. — Нам все так подробно объяснили. Ваучеры будут вложены в предприятия, и мы будем получать доходы не от одного какого-то завода, а от нескольких.

Турецкому пришлось сдерживаться, чтобы не высказать прямо, что он думает в этой связи о матери и о ее Павле Петровиче.

— Кто же мог предположить, что так кончится. Мы-то думали, что на десять ваучеров мы сможем безбедно существовать на старости-то лет, будет к пенсии прибавка…

— Что-что? — В первый момент Турецкому показалось, что он ослышался. — Какие десять ваучеров? Откуда?

— Ну как же, Сашенька, — замялась мать. — Наши с Павлом Петровичем, потом твои, Ирины, Ниночки… Ну а потом… — она виновато помолчала, — мы еще подкупали…

— Что?! — не выдержав, заорал Турецкий. — Вы покупали ваучеры? Да вы с ума сошли! Что же вы меня не спросили?

— Ну Саша, — голос матери звучал умоляюще, — ты же всегда так занят… Мы не хотели тебя отягощать нашими заботами.

«Всегда так, — подумал Турецкий. — Сначала они не хотят отягощать, когда несут последние деньги невесть куда, а потом, когда все их липовые банки и фонды лопаются, тогда начинают жаловаться».

— Мама, — только и сказал он, — я очень тебя прошу, теперь ты научена опытом, пожалуйста, ничего никуда не вкладывай. Не слушай никаких компетентных людей. Я тебя умоляю. Ты поняла меня?

— Хорошо, Сашенька, — ответила мать. — Но я думала, что получу в «Ронике» и отдам долг Марье Николаевне… Я у нее заняла на три месяца, думала, долг верну и…

— Сколько ты ей должна? — сквозь зубы спросил Турецкий.

— Ну, там, — снова замялась мать, — не так много. Всего четыреста тысяч, ну и проценты… Я-то рассчитывала в «Ронике», раз «Тибет»…

— Хватит про «Тибет»! — зарычал Турецкий.

В трубке воцарилось молчание. Саша представил, как мама сейчас с обиженным лицом сидит у телефона.

— Мама, — стараясь говорить спокойно, продолжал Турецкий, — Марье Николаевне деньги, безусловно, нужно вернуть. Я постараюсь сегодня же достать необходимую сумму. В самом крайнем случае — завтра. Так что не беспокойся.

— Саша, мы с Павлом Петровичем получим пенсию и постараемся отдать, может быть, в два приема… — пролепетала Елена Петровна.

— Посмотрим, — буркнул Турецкий.

Повесив трубку, он сел на табуретку и закурил. Нужно за день достать примерно полмиллиона. У самого Саши таких денег не было, вряд ли кто из ближайших приятелей по прокуратуре сможет безболезненно выложить в долг такую сумму, зарплата бюджетных работников по-прежнему обеспечивала только элементарный прожиточный минимум.

— Сашка, ну что ты, в самом деле! — с упреком сказала Ирина. — Только встал — и сразу же за сигарету. Хоть бы кофе выпил сначала. Доведешь ты себя.

— Да тут опять такие дела, — неопределенно махнул рукой Турецкий.

— Елена Петровна чем-то тебя расстроила? — заволновалась Ирина.

— Да опять эти ее игры с банками, фондами… Лопнул очередной мыльный пузырь, а она в него вложила пенсию. — Турецкому не хотелось говорить, что мама даже влезла в долги, чтобы обогатить каких-то бессовестных мерзавцев.

Ирина сокрушенно покачала головой.

— Слушай, ну почему им всем это просто так сходит с рук, а? Куда ваша прокуратура смотрит, МУР, ФСБ, наконец? Я, наверно, ничего не понимаю, но у нас преступники преспокойно по улицам ходят, да что ходят — на иномарках разъезжают! Почему? Что, они все за границу сбежали и их теперь найти невозможно?

— Найти-то их можно, — ответил Турецкий, который на протяжении последних нескольких дней только и делал, что обсуждал эту проблему с Меркуловым, — да только нет такого закона, по которому их можно было бы привлечь… Частная контора занималась некоторой деятельностью на свой страх и риск, так сказать, типичные гражданские правовые отношения. Не получилось, ребята, что поделаешь. С каждым может случиться…

— Будь моя воля, я бы их… — в сердцах сказала Ирина.

— Все мы умеем руками махать, — устало ответил Турецкий и уже в дверях ванной повернулся и сказал с напускной иронией: — А мы должны действовать в рамках законности. Мы же не мафиози какие-нибудь.

— Да, — покачала головой Ирина. — Но иногда думаешь: вот бы мне в руки ружье.

— Лучше гаубицу… — добавил Саша через дверь и включил воду.

11.00

Всю дорогу до Прокуратуры РФ Турецкий думал, где бы занять полмиллиона. Можно было, конечно, взять по сто тысяч у пяти разных людей, но тут Александр Борисович вспомнил про Моисеева. Да, благодаря поддержке сыновей, живущих в Израиле, старый прокурор-криминалист стал едва ли не самым состоятельным из людей, с которыми Турецкий ежедневно общался (если не считать, конечно, разного рода подозреваемых и подследственных, но у них он никогда бы не взял и копейки).

Семен Семенович с сочувствием выслушал историю Турецкого и, порывшись в бумажнике, извлек зеленую купюру с портретом президента Франклина в овальной рамочке.

— Вот, Саша, это как раз четыреста пятьдесят тысяч.

— А вы ничего, Семен Семенович… Вы можете… Ведь я раньше чем через месяц, возможно, и не отдам…

— Успокойтесь, раз даю, значит, могу, — грустно улыбнулся Моисеев. — Видите, я человек обеспеченный в отличие от большинства людей моего поколения. Людям вашего возраста легче. Вы вот на маму жалуетесь, а ведь это возрастное. К старости хочется иметь хоть какие-то гарантии, какую-то кроху на черный день. Мало ли что — болезнь, несчастье, беда… На это и расчет у всех этих молодых жуликов — понимают, что старики им последнее понесут. И понесли же! Вот это и называется деловая хватка. Знание человеческой психологии. Бизнес, одним словом.

— Неужели совести совсем нет?

— Какая совесть, Саша, когда речь идет о больших деньгах. Ну вы меня прямо удивляете — сколько лет работаете в правоохранительных органах, а от своей наивности все никак не можете избавиться.

— И все-таки должна быть на них управа! — стиснул кулаки Турецкий.

— Знаете, Саша, если бы передо мной сидел не «важняк» из прокуратуры, я бы еще понял. Но вы же не хуже меня понимаете, что наше законодательство не рассчитано на этих махинаторов. А что не запрещено — разрешено. Даже в Соединенных Штатах многих мафиози удавалось упечь за решетку исключительно за неуплату налогов. Даже там их очень трудно поймать, а ведь у них с финансовыми мошенничествами борются десятилетия, а не три года, как у нас. Найдите, за что их можно задержать. Они ведь не ангелы.

— Найду, — ответил Турецкий.

12.00

— Да что ты, Костя, кислый какой-то. Возьми себя в руки, — говорила Александра Ивановна Романова Меркулову.

Надо признаться, что ее оптимизм также был, мягко говоря, наигранным. Да и откуда бы взяться оптимизму у нее, начальника МУРа, в 1995 году?

— Ладно, — отмахнулся Меркулов, курировавший как замгенерального Следственное управление, то есть расследование всех дел по стране. — Какая разница, кислый я, маринованный или соленый, преступников-то все равно ловить не могу. Права не имею, Шурочка. Да что я, они и не преступники вовсе, а предприниматели. Работают в рамках закона.

— Константин Дмитриевич, а может, их как-нибудь по другой статье, по другому составу преступления оформить? — вмешался Турецкий. — Знаете, как в Штатах…

— Да что ты все «Штаты», «Штаты», — махнул рукой Меркулов и добавил: — Ты не в Чикаго, моя дорогая, — припомнив строчку из «Мистера-Твистера», которого когда-то читал на ночь дочке. — У нас нет никаких оснований, чтобы привлечь финансовых преступников к ответственности, ни-ка-ких! Законодательство на этот счет подготовлено, но не принято. Кое-кто в Думе все эти начинания блокирует. И, возможно, не случайно. А ведь это преступники похуже бандитов с большой дороги! — Меркулов начал волноваться, на щеке проступило красное пятно, которое всегда появлялось, стоило Константину Дмитриевичу потерять душевное равновесие. — Понимаете, идет разбой средь бела дня, а мы — законники даже не имеем возможности вмешаться.

— Костя, да не кипятись ты, — сказала Романова. — Если ты сейчас сляжешь с инфарктом, от этого никому не будет легче, кроме этих самых преступников.

Романова вздохнула. Она была начальником МУРа, и ей не приходилось непосредственно иметь дело с экономическими преступлениями, с расследованием деятельности всех этих пирамид, фальшивых банков и инвестиционных фондов, однако на собственном муровском опыте она знала, как трудно стало доказать вину обвиняемого в финансовых махинациях даже тогда, когда эта вина очевидна всем, в том числе и непосвященным в юриспруденцию гражданам. И даже тогда, когда преступники попадали-таки за решетку, их почему-то очень быстро освобождали на поруки или за денежный выкуп.

— Константин Дмитриевич, — продолжал Турецкий, — все-таки послушайте. Вы подходите, так сказать, глобально — раз законов нет, значит, не получится. Но в каждом конкретном случае можно найти зацепку и все-таки засадить хотя бы одного-двух из этих мерзавцев. Нет; вы вспомните, как они народ облапошивали!

— Вот, кстати, Костя, — поддержала Турецкого Романова, — вспомни про Кандалакшу. Тебе все нужно изменить глобально. А мы будем действовать по фактам. Вот вернется из Кандалакши ваш молодой следователь Золотарев, может быть, разберемся с одной шайкой-лейкой. А там, глядишь, со второй, с третьей…

— Какая ты все-таки наивная, Шура, а еще милиционер… — безнадежно махнул рукой Меркулов.

Люди, знавшие Константина Дмитриевича Меркулова давно, еще до того, как он стал заместителем Генерального прокурора Российской Федерации по следствию, в один голос утверждали, что характер его за последние годы сильно испортился. Тут сказывалось, конечно, и здоровье — то сердце, то давление; давали о себе знать и старые ранения. Да и жизнь была теперь не та — неукротимый оптимизм опытнейшего следователя Меркулова, верившего в высшую справедливость, в то, что в конце концов жизнь все расставит по местам, испарился, уступив место мрачным взглядам на жизнь как на тяжелую и несправедливую штуку, где хорошо устраиваются лишь те, кто умеет.

Если раньше, еще в доперестроечную эпоху, Меркулову казалось, что достаточно сменить правительство и идеологию, и бал в обществе будут править совершенно другие люди, то события последнего десятилетия окончательно убедили его, что есть такой особый сорт людей, которые хорошо живут при любой власти и любой идеологии.

Не добавили оптимизма и последние месяцы, когда Меркулов по поручению Президента возглавлял следственную группу, проводившую расследование деятельности чековых инвестиционных фондов, или, как их сокращенно называли, ЧИФов, очень многие из которых занимались просто-напросто неприкрытым грабежом простых россиян. С началом эпохи ваучеризации их появилось по всей стране сотни, и обещали они чуть ли не золотые горы. Сам Меркулов, получивший, как и все другие российские граждане, свой законный ваучер, так никуда его и не вложил, и три розовые бумажки — собственность его семьи — продолжали лежать в ящике его письменного стола.

Больше всего Меркулова раздражал тот факт, что никаких форм воздействия на ЧИФы, даже на те, которые были основаны явными мошенниками, не было: не существовало еще в стране законов, по которым можно было бы привлечь этих преступников (Меркулов ни минуты не сомневался, что многие из основателей всех этих ЧИФов — «Великодержавный», «Народный», «Экономический прогресс» и т. п. — являются самыми натуральными преступниками-коррупционерами). Никаких видимых преступлений с точки зрения существующих законов они не совершали — частные компании привлекали вклады (в данном случае ваучеры) населения на свой страх и риск, затем разорялись, и концов найти было попросту невозможно. И все же Меркулов не терял надежды поймать хоть кого-нибудь из этих «приватизаторов» за руку.

В глубине души он был совершенно согласен с Турецким и при этом глубоко убежден в том, что все эти легальные грабители, будучи людьми нечистоплотными и лишенными моральных устоев, наверняка совершают и другие деяния, которые уже подпадают под действие существующего уголовного кодекса.

И вот такой повод, похоже, представился. В далекой Кандалакше, небольшом городе за Полярным кругом, выстрелом в спину был убит Степан Иванович Прокофьев, пожилой работник рыбоконсервного завода. Стало известно, что этот правдоискатель «копал» под местную администрацию, которая что-то там мухлевала с приватизацией.

Степана Прокофьева застрелили, когда он возвращался поздно вечером от друзей, где он, кстати, в который уже раз поносил директора завода, а заодно с ним и главбуха, которые, по словам Прокофьева, «обвели простого рабочего вокруг пальца».

Действительно, как удалось выяснить Меркулову через местную прокуратуру, хотя предприятий в городе было не так много, жители Кандалакши непостижимым образом «пролетели» мимо приватизации. Только некоторые стали держателями одной-двух акций, на которые не получали ровно никакой прибыли. Как это водится в нашем государстве, большинство лишь почесали в затылках, побухтели на кухнях и махнули рукой. Въедливый Степан Прокофьев, однако, все никак не успокаивался, а напротив, даже начал своего рода частное расследование того, как и почему контрольный пакет акций захватили директор рыбоконсервного завода Новиков, главбух Дарья Мазуркевич и еще никому не известный гражданин Голуб, проживающий аж в самой Москве. Этот-то гражданин особенно и заинтересовал Степана Прокофьева, который стал ходить по Кандалакше и во всеуслышание заявлять, что этот тип не иначе как функционер Госкомимущества. Степан Прокофьев не остановился на пустых разговорах и выведении жуликов на чистую воду за бутылкой дешевой водки местного розлива, а написал несколько писем — в Госкомимущество, Президенту России, в ФСБ и в Прокуратуру РФ.

Были люди, видевшие эти письма, но вот что интересно — ни одно из них, насколько Константину Дмитриевичу удалось установить, не дошло до адресата.

Это означало очень многое — во-первых, за Прокофьевым следили, во-вторых, его угрозы, казавшиеся смехотворными соседям и друзьям Степана, кому-то вовсе не показались такими уж смешными, а в-третьих, раз не дошло ни одно письмо, значит, чья-то ловкая рука изъяла их из почтового потока.

Выход оставался один — ехать и расследовать все на месте. Но с другой стороны, появление в Кандалакше опытного московского прокурора сразу же насторожит всех тех, кого настораживать как раз не следовало. На совете в кабинете Романовой было решено отправить в Кандалакшу молодого следователя Олега Золотарева, недавно окончившего юрфак. Предполагалось, что он на месте разберется в том, что произошло, и накопает кое-какие улики.

В тот же день Золотарев фирменным поездом «Белый медведь» выехал в Кандалакшу. О том, что задание исходит от самого Меркулова, он не знал, а был спешно включен в группу следователя по особо важным делам Александра Борисовича Турецкого. Через три дня он позвонил в Прокуратуру РФ и сообщил, что ему удалось достать кое-что очень и очень любопытное, что именно — он уточнять не стал, да это было бы и опасно, учитывая, какой проницаемой оказалась в Кандалакше почта. Наверняка телефон, тем более междугородный, там также прослушивается.

Единственное, что сказал Олег, — выезжает в Москву поездом «Белый медведь». Просил встретить.

5 ИЮНЯ

День. Агентство «Глория».

Уходя из милиции, Вячеслав Иванович Грязнов был уверен в том, что делает. Одни восприняли его поступок как бегство, другие как предательство, и только меньшая часть его бывших сослуживцев отнеслась к этому нормально. Но он ушел. И дело было даже не в нищенском жалованье милиционеров и не в желании обеспечить своей семье хотя бы сколько-то сносное существование (хотя и в этом, разумеется, тоже). Слава видел, что милиция трещит по швам и разваливается. Не говоря уже о том, что техническое оснащение этого ведомства находится на уровне пещерного века, само ведомство на глазах гнило изнутри. Никогда за всю историю советской милиции не было зарегистрировано такого количества преступлений, совершенных самими блюстителями порядка.

Потому-то он и решил начать собственное дело и организовал частное сыскное агентство «Глория», что по-русски значит «Слава».

Правда, его будущую деятельность Слава поначалу представлял себе несколько иначе. Открывая «Глорию», он предполагал, что будет заниматься поиском пропавших людей, возможно, даже раскрытием преступлений, убийств, с которыми по каким-то причинам не справилась официальная милиция. Оказалось, однако, что большая часть клиентов приходили к нему с одной-единственной целью — шпионить за ближним своим, или, как принято говорить, заказывать внешнее наблюдение. Мужья следили за женами, жены за мужьями, бизнесмены за компаньонами и конкурентами. Очень часто требовалась помощь просто в качестве охраны — при передаче больших сумм денег, даже просто при деловых переговорах. Бывало, просили помочь в розыске, но не пропавших людей, а пропавших животных.

Постепенно штат «Глории» разрастался, и теперь уже не все дела проходили лично через Грязнова, некоторые задания попроще он отдавал своему заместителю Василию Васильевичу Сивычу. Так, например, сам Вячеслав Иванович старался не вести дел, касающихся слежки. Слишком дурно пахло иногда это самое чужое белье, которое хочешь не хочешь, а приходилось перетрясать. Другое дело розыск пропавших, это и есть та самая реальная помощь людям, о которой мечтал когда-то подполковник Грязнов, разочаровавшись в милицейской службе.

Слава специально оборудовал приемную в своем агентстве не стандартной черной офисной мебелью, а старым деловым гарнитуром карельской березы, который ему удалось заполучить в редакции одного из толстых литературных журналов. В журнал он тоже попал не случайно — ему пришлось распутывать там затянувшуюся склоку между главным редактором и его заместителем, причем вся редакция также разделилась на две враждующие партии. Когда благодаря вмешательству «Глории» конфликт был разрешен и выяснилось, что большинство страшных обвинений, которые предъявляли друг к другу «супостаты», основаны на сущих мелочах или вовсе ни на чем, оказалось, что давно прогоревшему журналу, который жив только тем, что сдает часть своего помещения какой-то коммерческой структуре, платить нечем. Страсти едва не начали разгораться вновь, но тут взгляд Вячеслава Ивановича упал на мебель — кабинет карельской березы в очень хорошем состоянии: большой стол, покрытый зеленым сукном, два глубоких кресла и диван, бюро, массивный шкаф, небольшой столик с выдвижными ящиками. Взамен редакция получила новую финскую мебель из приемной «Глории».

Вообще, после начала работы сыскного агентства Слава в значительной степени пересмотрел свои взгляды на мир, которые, как ему казалось раньше, уже не должны были существенно измениться. Работая в милиции, он, разумеется, сталкивался со многими людьми самых разных профессий, но все же в большинстве своем это были люди, замешанные в преступлениях — убийствах, хищениях в особо крупных размерах, мошенничестве, подкупах. Теперь же Слава встретился со всеми остальными — с теми, кто почти никогда не попадает в руки правоохранительных органов.

Работая в сыскном агентстве, он увидел так называемых добропорядочных граждан и особенно близко познакомился с образованной частью населения — рабочим и колхозникам обычно не приходит в голову обращаться в частный сыск, они, как правило, сами разбираются в своих проблемах.

И оказалось, что добропорядочные граждане, в том числе деятели науки и культуры, которых Грязнов чистосердечно держал за «настоящих интеллигентов», таких же, как и остальная часть человечества, — среди них есть неверные мужья и склочные жены, мелкие пакостники, непутевые дети, а завистников гораздо больше, чем среди среднестатистического члена общества. В общем, руководя агентством «Глория», Грязнов утратил последние остатки уважения к человеку.

При этом, что было особенно неприятно, «культурные» в отличие от, скажем, предпринимателей старались всеми силами обелить себя лично, представить собственное не всегда безупречное поведение по возможности наиболее благовидно. Вспоминалась уборщица из МУРа, которая перешла туда из какого-то научного института. «Хуже нет за учеными убирать, — ворчала она. — Работяга, он возьмет да и бросит окурок под ноги, его и вымести нетрудно. А интеллигент этот обязательно найдет место потруднее — засунет его за батарею, в щель какую, так что намаешься выгребать оттуда».

То же самое и со всем остальным, думал Грязнов. И ведь имени своего никогда не назовут, все стараются, чтобы было шито-крыто.

И тем не менее приходилось соглашаться и на слежку. Тем более что именно за этот род услуг люди платили наиболее охотно. Разумеется, если случалась беда и пропадал кто-то из родственников, они также были готовы пожертвовать всем, но подчас этого «всего» было так мало, что агентство Грязнова работало в этих случаях практически без всякой прибыли, лишь бы окупить расходы, которые также бывали очень значительными.

Однако, не отказываясь от слежки, Слава всегда был рад, когда с заказчиками общался его заместитель Василий Васильевич Сивыч, не так давно перешедший к нему из милиции. Если у него и были какие-то соображения о клиентах, то он старательно их скрывал.

Всю прошлую неделю Грязнов отсутствовал — ездил во Владимир, затем в Иваново — туда уводили следы пропавшего месяц назад подростка. Парня действительно нашли, причем живым, что в таких случаях скорее исключение. Сбежал от родителей. Так что в этом случае все окончилось благополучно. Грязнов открыл сейф, где хранился журнал учета текущих дел, — надо было разобраться, что происходило в его отсутствие. В книге учета заказов никаких данных о клиентах и объектах наблюдения, естественно, не было. Каждое дело обозначалось при помощи шифра. Но сюда заносились сведения о расходах, о перемещениях агентов и тому подобные вещи, по которым можно было понять многое.

Вот хотя бы это, С-58, — ясно, что слежка. Причем идет уже довольно давно. С подключением разного рода подслушивающих устройств вроде сверхчувствительных микрофонов с направленным действием. Сначала ее вели в Москве, затем агент выехал в Ульяновск и только вчера вернулся. Грязнова немного удивило то, что применялись «клопы», которые пристегиваются на одежду, причем не один, а целых три, ведь хороший «клоп» — штука недешевая, а проще говоря, очень дорогая. Придется клиенту раскошелиться аж на три игрушки.

В этот момент размышления Грязнова прервал охранник, сообщивший по селектору, что его хочет видеть дама.

— Проси, — коротко сказал Грязнов.

Дверь открылась, и в приемную агентства вошла женщина в модном кожаном костюме.

«Объект слежки С-58 — женщина, — промелькнуло в голове у Славы. — Три «клопа» понадобились потому, что она часто меняет верхнюю одежду».

Дама меж тем молча остановилась, рассматривая его в упор. Она была одета исключительно модно и дорого, правда, очень шаблонно. Грязнов внутренне поморщился — по опыту он знал, что такие обычно заказывают слежку. И он не ошибся.

Дама явно нервничала, хотя и неплохо скрывала это. Грязнов предложил посетительнице сесть. Все еще не говоря ни слова, обладательница кожаного костюма села в предложенное кресло. Теперь их с Грязновым разделяла внушительная поверхность стола, покрытого зеленым сукном.

— Руководитель сыскного агентства «Глория» Вячеслав Иванович Грязнов, — заученно сказал Грязнов, протягивая посетительнице свою визитную карточку, и, не дожидаясь ответа, спросил: — Чем могу быть полезен?

— Видите ли, — замялась дама, — дело у меня довольно личного свойства…

Она замолчала, но Грязнов не пришел ей на помощь, молча ожидая продолжения.

— Дело в том… — Женщина принадлежала к особам, весьма уверенным в себе, однако даже ей оказалось непросто прямо и без обиняков заявить, что она хочет организовать слежку. Грязнова интересовал лишь вопрос — кого она хочет выследить? Всего лишь неверного мужа или все же тут что-то более оригинальное? — В последнее время, собственно, даже… достаточно давно… я стала замечать, что мой муж…

«Еще одна», — устало подумал Грязнов и теперь слушал уже вполуха. Подобных историй с тех пор, как существует «Глория», он уже наелся.

— Мой муж стал вести себя странно, я бы даже сказала — подозрительно, — продолжала женщина. — Он иногда куда-то исчезает, при этом ничего мне не говорит или отделывается одним словом — дела, и все тут. А если я начинаю настаивать, выспрашивать — раздражается. Вы даже не можете себе представить, что он мне однажды сказал! Обозвал меня так, что я и повторить-то не решусь.

Дама явно недооценивала Грязнова — он прекрасно мог себе представить и кое-что похлеще. А эта фифа, как бы там ее ни назвал муж, заслуживает еще и не таких определений. Усилием воли он заставил себя вновь прислушаться к тому, о чем с таким возмущением говорила потенциальная клиентка.

— В конце концов я поняла — у него появилась женщина. Я и раньше догадывалась. Мужики, конечно, они и есть мужики, но тут… Его как будто подменили. Он… — ее голос задрожал, — стал совсем другим… Не знаю, в чем тут дело… — И тут же, как будто отвечая на свой вопрос, женщина воскликнула: — Это она! Я уверена, она добивается, чтобы он ушел из семьи. Стоило ему наконец пойти в гору, как тут же находятся такие. А когда он был без работы да без прописки, он никому не был нужен, только мне. Это ведь мой отец его прописал, устроил квартиру, представил кому надо…

— Итак, — решил прервать этот поток Грязнов, — вы решили обратиться в сыскное агентство.

— Да, — кивнула женщина. — Я хочу узнать, кто она.

В том, что «она» существует, клиентка ни секунды не сомневалась.

— А вы не боитесь, что, проводя наблюдение, мы можем установить какие-то другие факты, о которых вам не хотелось бы узнавать, — какие-то деловые контакты, которые ваш муж хотел бы держать в секрете, иные связи…

— В секрете от меня? — в голосе клиентки прозвучало неподдельное изумление. — Какие у него могут быть секреты от МЕНЯ? Он же мне всем обязан. Понимаете?

— Это в данном случае не имеет никакого значения, — прервал ее Грязнов. — Вы хотите, чтобы было установлено наблюдение. Вы понимаете, что это дорогое удовольствие? В нашем агентстве есть возможность использования самой современной техники такого рода, но она закупается за границей, так что сами понимаете… А никаким иным способом мы не сможем установить характер их разговоров.

— Нет, — покачала головой дама, — это мне совершенно ни к чему. Я и так понимаю, о чем они там могут говорить. Не нужно этой вашей аппаратуры. Мне нужно знать одно — кто она, где он с ней встречается, когда. Чтобы я могла внезапно появиться в самый неподходящий момент, вы понимаете меня?

— Понимаю, — кивнул Грязнов. — Обойдемся без импортной аппаратуры. Тем не менее для наблюдения требуется автомобиль и по крайней мере два человека — водитель и агент-наблюдатель. При этом, насколько я понимаю, в подобных случаях наблюдение разумно вести в течение того времени, когда наблюдаемый находится вне дома.

— Ну уж, когда мы выходим вместе, ничего не надо, — возразила женщина. — Я-то за ним послежу не хуже вашего агента. Кстати, зачем их двое, разве водитель один не справится?

— Нет, не справится, — твердо заявил Грязнов. — Есть определенные правила. По которым, кстати, вы должны предъявить паспорт или другой документ, удостоверяющий вашу личность. В противном случае мы не сможем взяться за выполнение вашей просьбы.

Женщина заметно занервничала. Грязнов уже знал по опыту, что людям гораздо легче решиться на слежку за ближним своим, когда они уверены, что об этом никто не узнает. И вдруг — паспорт!

— Но… — замялась клиентка.

— Как хотите, — равнодушно ответил Грязнов. — Таково непременное условие. Конфиденциальность, как я уже говорил, наше агентство гарантирует. Вашего имени, фамилии не будет знать никто, в том числе и агент, осуществляющий наблюдение. Объект получит номер, — Слава заглянул в журнал, — номер Б-17. Вы должны его запомнить и ни в коем случае не записывать. Приходя сюда, назовете номер и покажете карточку, которую мы вам дадим, — этого достаточно. Как только вы ее предъявите, вам выдадут пакет, где будут содержаться данные, полученные при наблюдении. Ваша же фамилия будет храниться только в компьютере, причем доступ к этим данным закрыт. Чтобы их получить, необходимо пройти защиту в несколько слоев. Пароль меняется раз в несколько дней, и знаю его только я или, если меня нет, мой заместитель. Таковы наши условия. Теперь об оплате. Прокат машины, расход бензина, почасовая оплата сотрудников. Долларов сто в день как минимум, по курсу, разумеется. Но может быть и больше.

На лице женщины отразилось облегчение — сразу было видно, что сотня баксов за день представляется ей вполне приемлемой оплатой.

— Я согласна, — ответила она чуть ли не с вызовом. — Вот мой паспорт.

Через полчаса дама покинула сыскное агентство «Глория», унося в дорогой сумочке небольшую карточку, размером с календарик, на которой никто посторонний не увидел бы ничего, кроме закатанной в пластик картинки с изображением котенка, вылезающего из ботинка. На самом же деле карточка несла магнитный код Б-17.

Когда посетительница ушла, Слава Грязнов провел рукой по лицу, как будто хотел снять невидимую маску. В кабинет вошел один из сотрудников «Глории». Он положил на стол Грязнова запечатанный пакет и коротко прокомментировал:

— Вот материалы по С-58.

— Спасибо, — коротко ответил Грязнов и убрал пакет в сейф.

20.00

Ирина не так уж часто смотрела телевизор — сидеть перед экраном сложа руки у нее просто не было времени. Но вот стоя у плиты или у раковины, она частенько включала его, чтобы было не так скучно. После рождения дочери старый черно-белый «Рекорд» был вынесен на кухню, и у Ирины появилась привычка включать его, когда она варит обед или моет посуду. Конечно, она предпочитала концерты классической музыки или трансляции из Концертного зала имени Чайковского, но с началом новой эры на телевидении такие передачи вымерли как класс, и хорошо еще, если удавалось найти на одном из пяти каналов какой-нибудь хороший фильм, потому что смотреть мексиканские сериалы она органически не могла.

Однако когда в гости приходила Елена Петровна, Сашина мама, телевизор становился просто палочкой-выручалочкой и для Елены Петровны, и для Ирины, и для самого Саши, если он был дома.

Дело в том, что темы светской беседы у старшего и младшего поколений никак не могли совпасть. Елена Петровна любила поговорить о вложении денег, о процентах, о «Тибете», АО МММ и им подобных. Ирину эти вопросы совершенно не интересовали. Она могла бы с удовольствием порассуждать о музыке, но это не получалось. Как-то она попыталась рассказать Елене Петровне о прекрасном совместном концерте трех величайших теноров современности: Хосе Каррераса, Пласидо Доминго и Лучано Паваротти, но оказалось, что ни одно из этих имен Елене Петровне не говорит ровным счетом ничего, а потому и рассказ потерял всю свою прелесть.

Елена Петровна была готова порассуждать о новом браке Аллы Пугачевой, обсудить семейные дела Валерии, Бари Алибасова или Богдана Титомира, но тут попадала впросак Ирина, которая с трудом представляла даже, как внешне выглядят эти звезды российской эстрады.

Поэтому самым лучшим занятием в те вечера, когда Елена Петровна заезжала повидать внучку, был совместный просмотр передач по телевидению. Тут по крайней мере можно было безболезненно обсуждать происходящее, причем Ирина всегда поражалась, насколько глубоко осведомлена ее свекровь о личной жизни звезд.

Так было и в этот вечер. Саша, как всегда, отсутствовал — у него опять было какое-то сверхсекретное дело, и Ирина ничего не знала даже в самых общих чертах. Елена Петровна позвонила и, сообщив, что «ужасно соскучилась по девочке», приехала с тортом «Ленинградский» в руках. Это несколько упрощало жизнь — значит, можно было ограничиться мирным чаепитием.

К тому же оказалось, что у Елены Петровны сломался телевизор, а сегодня как раз передают очередную серию «Санта-Барбары», сериала, который свекровь смотрит уже третий год, гордясь тем, что не пропустила ни одной серии.

Пока Елена Петровна наслаждалась новыми перипетиями из жизни Мейсона и всей компании, Ирина заваривала чай, накладывала варенье из трехлитровой банки, резала торт. После сериала началась одна из самых популярных на канале «3x3» передач «С открытым забралом». Ее вела знаменитая тележурналистка Алена Ветлугина.

На этот раз в студию был приглашен молодой человек, лицо которого показалось Ирине знакомым, хотя она никак не могла вспомнить, где могла его видеть.

— Похмелья не будет! — громко сказала Нина.

— Что, деточка? — удивилась бабушка.

— Так этот дядя говорил, — пролепетал ребенок.

— Действительно! — воскликнула Елена Петровна. — До чего же дети наблюдательны. Он же снимался в рекламе! Какой красивый молодой человек Такой мужественный. Мне всегда нравились именно такие мужчины.

Ирина неслышно хмыкнула, вспомнив лысого кругленького Павла Петровича Сатина, нынешнего мужа свекрови. Он очень мало походил на красивого молодого человека, сидевшего сейчас за столом рядом с Аленой.

Ветлугина сообщила зрителям, что сегодня в гостях студии Максим Сомов, директор рекламного агентства «Пика» и одновременно режиссер, актер и сценарист множества популярных рекламных клипов.

— Какая все-таки Ветлугина элегантная женщина, — с восхищением сказала Елена Петровна. — Всегда так со вкусом одета. Просто приятно посмотреть. И умница.

— Да, — поддержала свекровь Ирина, довольная, что на сей раз ее мнение совпало с мнением Сашиной мамы. — Я помню ее в «Ракурсе». Она настоящий профессионал.

Ирина действительно старалась смотреть все передачи, которые делала на телевидении Ветлугина. Ведь именно она организовала когда-то, еще в горбачевские времена, «Ракурс», единственную программу, которая не боялась говорить людям правду до конца. Потом эту передачу прикрыли, а Алену уволили с работы, так что она даже пару месяцев проработала на телевидении в более прогрессивной Риге. Потом она вернулась и начала ряд других передач. При этом Ирину поражала ее легкость и какая-то удивительная творческая щедрость — передача пошла, зрители полюбили ее, значит, можно отдать ее в руки какому-нибудь другому ведущему, а самой заняться чем-то иным. Она экспериментировала в самых разных сферах — были телеигра и ток-шоу с приглашением разных интересных людей, актуальные интервью и опросы на улицах. И все получалось легко, живо, интересно и в то же время серьезно.

Если проводить музыкальные параллели, то Ирине иногда хотелось сравнить Алену с Моцартом, хотя, конечно, до его гениальности она и недотягивала, но чем-то действительно напоминала его легкостью и щедростью таланта.

Елена Петровна же видела в ней прежде всего женщину, которая всегда хорошо одета.

— И мальчик этот рекламный прямо красавец, — продолжала Елена Петровна. — Посмотри, Ириша, какая у него рубашка. Вот бы Саше такую…

Ирина почувствовала в этих словах скрытый упрек и внимательно вгляделась в костюм рекламного мальчика. Рубашка у него была широкая, красная с золотом, и небольшой черный галстук Ирина не могла даже представить, чтобы Турецкий согласился надеть нечто подобное, а потому промолчала.

На экране тем временем стали мелькать отрывки известных рекламных роликов. Причем подобраны они были очень удачно — стройная женщина ныряет в лазурно-голубую воду, и тут же из воды появляется довольно разевающий пасть крокодил. «Райское наслаждение», — тянет голос за кадром.

Затем снова появилась Алена и ее сегодняшний гость.

— Реклама вот уже несколько лет как появилась на наших экранах, — сказала Ветлугина. — Мы ее поначалу ругали, потом свыклись. Многие рекламные ролики действительно стали произведениями искусства, такие, как рекламы банка «Империал». Сколько крылатых фраз успели нам дать рекламы: «Ваша киска купила бы вискас»…

— «Ждем-с», — добавил рекламный мальчик, разводя руками.

— Да, «Мы сидим, а денежки идут», — поддержала Алена. — И вот сегодня у нас в гостях человек, который делает рекламу. Скажите, Максим, — обратилась она к гостю, — как случилось, что вы вдруг стали заниматься рекламой?

— Ну, — Максим улыбнулся — я закончил школу и не знал, чем заняться, куда податься. Ждал чего-то сверхъестественного. Думал, вот что-то произойдет и я найду себя… И нашел.

— Это большая редкость, — покачала головой Ветлугина. — Вы подаете плохой пример…

— Наверно… Но я вовсе не хочу подавать никаких примеров. Просто со мной случилось именно так. Я ходил по улицам, и меня заметил один режиссер, который как раз тогда ставил рекламный клип о системе магазинов «Олвэйз». Он подошел ко мне прямо на улице и пригласил на пробу. Мне было как раз нечего делать, я никуда не торопился, вот и пошел с ним на студию. Я понравился — клип записали.

— И, как говорится, утром проснулся знаменитым, — добавила Алена.

На экране возник магазин фирмы «Олвэйз» — длинные полки, заставленные импортной аппаратурой. Молодой человек весь в черном ходил между полками и брал, брал, брал — видеомагнитофон и видеокамеру, музыкальный центр и телевизор… «Как? Вы берете все?» — спросил удивленный баритон за кадром. «Просто не могу удержаться! — отвечал Максим с восторгом в глазах. — Здесь есть все, о чем я мечтал».

Он повернул голову так, чтобы зрители оценили его мужественный и в то же время изысканный профиль, и улыбнулся самой обворожительной улыбкой. «Мы дали ему все, о чем он мечтал», — снова сказал баритон. На этом клип кончился.

— А потом меня стали приглашать, — продолжал Максим. Теперь стало видно, что он несколько возмужал со времен своего первого ролика и в лице появилась какая-то уверенность. — Я много снимался. Зарабатывал, получил возможность нормально одеться…

— Вот парень, — заметила Елена Петровна. — В таком возрасте, а уже неплохо зарабатывает.

И опять Ирине почудился в ее словах скрытый упрек, теперь уже в сторону Саши. Ему-то уже к сорока, а все на своей бюджетной зарплате — на жизнь кое-как хватает, но и только-то. Ирина хотела возразить, что такой вот Максим ее совершенно не устроил бы в качестве мужа, но опять промолчала.

Максим тем временем рассказывал о своей головокружительной карьере — как он из вчерашнего школьника без профессии, без каких-то ярко выраженных талантов, без особых интересов превратился в рекламщика. Благодаря совершенно случайной встрече он вдруг, как говорится, нашел себя, пошел в гору, заработал достаточно денег, чтобы открыть собственное рекламное бюро. Это казалось легко и просто, как в сказке.

— Что-то мне не верится, что все было так гладко, — задумчиво сказала Ирина. Она была знакома с закулисным миром музыки и знала, что далеко не всегда достаточно иметь талант и выдающиеся способности, чтобы продвинуться. Нередко случалось, что посредственности становились знаменитыми, а настоящие таланты так и прозябали непризнанными. Так что в случайную встречу на улице, которая внезапно перевернула судьбу, верилось не очень.

— Ну почему же, Ириша, — сказала Елена Петровна. — А сколько у нас было артистов, которые вот так начинали — кто-то увидел, заметил…

Сашина мама была неисправимая идеалистка, оттого, кстати, и попадала в лапы к разного рода финансовым махинаторам.

Интервью тем временем снова прервали рекламой — на этот раз это была уже продукция самой компании «Пика». Рекламировали американские куриные сосиски. Ирина их однажды купила и на своем опыте убедилась, что это порядочная гадость. На экране же Максим собственной персоной выходил из ванной в махровом халате, вытирая голову пушистым полотенцем. Блестящие мокрые волосы, капли воды на загорелом худощавом лице с немного выдающимися скулами — он был очарователен. Максим входил на кухню, как будто сошедшую с рекламных плакатов итальянских фирм, варил кофе и разогревал в микроволновой печи пару сосисок с зеленым горошком. «День начинается с хорошего, — сказал голос за кадром, — значит, он и пройдет хорошо». И камера показала Максима на одной из центральных московских улиц. Он шел с кейсом в руках, одетый с тщательной небрежностью, и улыбался своим мыслям. Тут весь экран заняла упаковка куриных сосисок, а поверх нее появилась надпись: «Начни свой день с сосисок «Чикен-уорлд».

Эта реклама была знакома любому россиянину, даже тому, который включает телевизор раз в месяц — на канале «3x3» ее крутили по нескольку раз на день.

В этот момент в студии раздался звонок Алена подняла трубку.

— Да, мы вас слушаем. Представьтесь, пожалуйста. Раздался треск, сквозь который пробивался женский голос:

— Смирнова Ольга Григорьевна. Я пенсионерка, живу в Москве. Я хотела задать вопрос гостю. Я очень люблю мексиканские сериалы, а ваша реклама прерывает их все время в самых интересных местах. Вы не боитесь вызвать отрицательную реакцию?

Она сделала небольшую паузу, и Алена воспользовалась этим, чтобы отключить микрофон. Она по опыту знала, что, если дать человеку возможность, он будет говорить часами.

— Вы поняли вопрос, Максим? — с улыбкой спросила она.

В ответ Максим поднял брови и, томно прикрыв глаза, пожал плечами.

— Мы делаем рекламу, и наша задача не в том, чтобы нравиться или нет, а чтобы люди узнали и запомнили тот товар, который мы рекламируем. Известно, что люди предпочитают покупать то, о чем они что-то знают, что-то слышали… Мы просто стараемся, чтобы вид товара ассоциировался с чем-то приятным, интересным, красивым.

— Да, он умрет не от скромности, — заметила Ирина. Этот самодовольный рекламщик начинал раздражать ее все больше и больше, и было обидно, что Алена Ветлугина, такая замечательная женщина, умная, красивая, талантливая, интеллигентная, смотрит на него с симпатией. — Ой, надо уже Нинку укладывать, — сказала Ирина и встала, предоставив свекрови смотреть передачу одной.

Когда она снова заглянула на кухню, передача уже кончалась. Ветлугина благодарила рекламного красавца за то, что тот пришел в студию, а сам красавец церемонно поцеловал ей руку. Алена с улыбкой смотрела на него.

— Ну, Максим, у вас такая современная профессия, а вы так старомодны, — заметила Алена.

— Почему современная? — улыбнувшись одними уголками рта, ответил Максим. — Без рекламы в том или ином виде общество не может существовать. Я уверен, что реклама существовала даже у древних египтян.

— Самая древняя профессия, — почему-то сказала Ирина.

— Ты знаешь, Ирочка, — вдруг сделала не менее неожиданное заявление Елена Петровна, — мне кажется, он к ней неравнодушен.

Эта идея так поразила Ирину, что она рассмеялась.

— Зря смеешься, — обиделась свекровь. — У меня на это наметанный глаз. И кроме того, Ветлугина очень интересная женщина. Она мне очень нравится. Вот только, — Елена Петровна пожала плечами, — не могу понять эти клички: почему Алена, почему не Елена? Это как-то несолидно.

Нина уже крепко спала. Женщины еще с полчаса поговорили ни о чем, а затем Елена Петровна удалилась. Ирина вздохнула спокойно.

Когда свекровь ушла, Ирина в который раз задумалась, насколько разными людьми могут быть мать и сын. Даже как-то не до конца верилось, что Сашу Турецкого, такого искреннего, порывистого, иногда даже слишком решительного, воспитала эта недалекая светская дама.

22.00

Когда передача закончилась и свет в студии погас, Алена отложила лист с синопсисом передачи и посмотрела на Максима.

— Ну ты молодец, я даже не ожидала. Думаю, зрительницы тебя оценили. Завалят нас теперь письмами с просьбой прислать твой адрес.

— А ты чего, будешь ревновать, что ли? — развязно спросил Максим.

Сейчас он был совсем не похож на того рекламного красавца, которого только что видели зрители. Он держался проще, не так напыщенно, но в то же время это была не совсем та интеллигентная простота без липшей позы, а некая простонародная грубоватость. Она совсем не подходила тому образу, который старательно строил Максим, и потому на публике ему приходилось держаться даже слегка надменно, чтобы скрыть недостаток воспитания и культуры. Если бы зрители увидели его сейчас, они еще больше удивились бы, как этому мальчишке удалось стать главой довольно заметной рекламной фирмы. И тем не менее это было так.

— Тебя? — холодно пожала плечами Алена. — Не стоит быть слишком самонадеянным, друг мой.

А вот Алена Ветлугина не разочаровала бы зрителей. Она была столь же подтянута, остроумна, интеллигентна, как и на экране, разве что ее юмор был чуть более острым, а в манере общаться появились деловитость и сухость, которые напрочь отсутствовали у Ветлугиной-ведущей суперпопулярной передачи «С открытым забралом».

Однако в целом Алена была на экране почти такой же, как в жизни или, скажем, в кругу друзей. В этом, как она сама догадалась уже давно, и состоит талант телеведущего — быть перед камерой самим собой. Между прочим, это очень трудно и удается мало кому.

— Ну что, малыш, — она снова посмотрела на Максима.

— Может быть, отметим? — Максим подошел к Алене ближе и положил руку ей на плечо. Она спокойно убрала ее.

— Пожалуйста, без этого.

Если бы сейчас эту сцену могла наблюдать Ирина Турецкая, она бы, наверно, с удивлением обнаружила, что Елена Петровна была права.

— Мне придется еще задержаться, — сказала Алена. — Если хочешь, можно спуститься вниз и выпить кофе.

Максим кивнул.

Они вместе вышли из студии и оказались в одном из длинных, похожих на тоннель коридоров Телецентра, по которому, как по проходу внутри муравейника, бесконечно двигался людской поток. В «Останкине» на Ветлугину если и обращали внимание, то только случайные люди — здесь привыкли ко всяким знаменитостям, а тем более к знаменитым телеведущим. А вот по магазинам Алена старалась не ходить уже много лет — не могла выносить, когда на нее пялятся все, начиная от продавцов и кончая слоняющимися у гастронома начинающими алкоголиками. (Зрелые алкоголики если и смотрели телевизор, то их мутный взор с трудом различал пол ведущих).

Несмотря на то что в подавляющем большинстве учреждений Москвы рабочий день давно закончился, в «Останкине» он продолжался — жизнь здесь затихает только на считанные ночные часы. Народу в лифте было еще довольно много, работало и кафе на первом этаже. Алена заказала по чашке кофе по-восточному, по рюмке коньяка «Бурбон» и по бутерброду с икрой — уже много лет ее ужин был более чем легким, в ее возрасте приходится думать о фигуре.

— Ну, за успех, — сказала она, улыбнувшись своей знаменитой белозубой улыбкой, которая вот уже почти десять лет очаровывает миллионы телезрителей всех тех уголков бывшего Союза, где по-прежнему принимают канал «3x3».

Кстати, те, кто был знаком с ней раньше, знали, что в молодости улыбка Лены Ветлугиной была не столь безупречной. Но она очень давно поняла, что, заботясь о популярности, нельзя пренебрегать никакой мелочью, а зубы — это наша визитная карточка. Именно поэтому Алена потратила свой первый крупный гонорар на металлокерамику, о которой в те годы знали далеко не все.

— Главное, мы сделали первый ход, — говорила Алена. — Я хочу, чтобы твоя «Пика» стала ведущей рекламной фирмой на нашем канале. Надо всем показать, что она уже ею стала. И теперь у тебя появляются реальные шансы участвовать в приватизации канала и получить свою долю акций. Будет и второй ход.

— Убираем Асиновского? — понимающе кивнул Максим.

Он смотрел на Алену из-за длинной, падающей на глаза пряди, и Алена не могла снова не отметить про себя, до чего же он все-таки хорош собой. Но лучше, когда молчит. Впрочем, к делу это не относилось.

— Так как насчет того человека? — вдруг спросила Алена. Она умела, когда было нужно, почти мгновенно отбрасывать всякие посторонние мысли. — Ну, того? Нельзя больше откладывать…

— Все на мази, — приосанился Максим. — Один из моих ребят через своих знакомых вышел на этого парня. И вроде как получил добро.

Ветлугина усмехнулась и покачала головой, карие глаза смотрели цепко и в то же время немного насмешливо.

— Кого ты мне сватаешь, Максим?.. Только не надо дурочку гнать, будто этот твой… Володя, верно? — Максим изумленно кивнул. Судя по выражению лица молодого человека, ей и выражений-то таких знать не полагалось. Алена с удовольствием это подметила и продолжала: — Будто твой Володя сам с ним за бутылку сторговывался. Не верю. Вот если он ходил в компанию, где, по слухам, временами бывает один из ста пятнадцати возможных посредников легендарного Скунса, я тебе, может быть, с натяжкой еще и поверю…

— Хм, — сказал Максим. Ветлугина попала в самую точку. — Хм-м-мда.

— Значит, заказ все же прошел. Теперь ответ будет либо в переулке… — она засмеялась, — либо… О нейтральной территории договорился?

— Договорился, — с видом раненого достоинства ответил Максим. — У Жени Лубенцова.

В то, что Евгений Николаевич Лубенцов, серьезный и самостоятельный бобр вдвое старше Максима, был ему «Женей», Алене поверить было не легче, чем в Володину выпивку на брудершафт с киллером по прозвищу Скунс. Однако уточнять детали Алена не стала. Тем более что респектабельный миллионер, чьи ранние шаги в бизнесе были подернуты флером таинственности, в качестве посредника был кандидатурой едва ли не идеальной…

— Очки зарабатывает, — вздохнула она. — Хорошо бы еще наш сизокрылый и впрямь прилетел…

— Гарантировать тут… сама понимаешь, — развел руками Максим. — Специфика…

— Да уж, — серьезно кивнула Ветлугина. — Киллер — человек интересной профессии.

— Знаешь… — вдруг заметил Максим. — Я слышал, этот Скунс… в общем, с порядочным прибамбахом. Если что не по нем, караул поздно будет кричать…

— Назвался груздем… — пожала плечами Алена. — У нас тоже специфика…

В это время Алена увидела, как в дальнем конце зала появилась высокая коренастая фигура. Это был начальник рекламного отдела, выделившегося два года назад в самостоятельную фирму, Константин Асиновский.

— Поздно засиживается на работе, — заметила Ветлугина, и ее лицо приняло такое выражение, какого ни один телезритель не смог бы вообразить и никогда не поверил бы, что лицо Ветлугиной вообще может стать таким — подбородок заострился, глаза сузились.

— Ты так его ненавидишь? — улыбнулся Максим, и в его красивых, чуть раскосых глазах мелькнула ирония.

— А как я могу относиться к человеку, который фактически грабит наш канал, — очень серьезно ответила Алена, — который получает львиную долю доходов от рекламы, а? Если бы тебя кто-нибудь постоянно грабил, как бы ты к нему относился? — Она помолчала. — А я ведь помню его на трибуне во время открытых партийных собраний, куда сгоняли всех нас, грешных беспартийных. Ты бы его слышал! От него мутило…

Асиновский, оглядев зал, внезапно направился прямо к столику, за которым сидели Ветлугина и Максим. Этого, признаться, Алена не ожидала. Плотный высокий человек шел прямо к ней, и вид у него был угрожающий и в то же время внушительный.

— Добрый вечер, Елена Николаевна, — сказал он Ветлугиной, а Максиму только кивнул.

— Добрый вечер, — очень сухо ответила Ветлугина.

— Елена Николаевна, — Асиновский подошел ближе и теперь нависал над ней, как готовая обрушиться скала, — у меня есть кое-какие замечания по поводу вашей последней передачи.

— Какую именно передачу вы имеете в виду? — поинтересовалась Ветлугина.

Всем своим видом она выражала крайнее нежелание поддерживать беседу и вообще разговаривать о чем бы то ни было с этим человеком.

— Ту, которая только что была показана в прямом эфире, — спокойно, как будто не замечая настроения собеседницы, ответил Асиновский.

Алена выжидательно молчала.

— Меня, по правде говоря, удивило несколько моментов, — сказал Асиновский. — Вам, как журналисту со стажем, разумеется, известно, что такое журналистская этика…

— Константин Андреевич, вы, кажется, перепутали ситуации, — ответила Ветлугина. — Вы сейчас не на партийном собрании. Может быть, вы переутомились на работе?

Асиновский спокойно проглотил этот открытый выпад и продолжал:

— Вы ведь не хуже меня знаете, Елена Николаевна, что такое скрытая реклама. Равно как и то, что на телевидении она недопустима. Мне же показалось, что ваша сегодняшняя передача носила фактически рекламный характер. Вы рекомендовали всем некую фирму «Пика».

Только теперь Асиновский вскользь взглянул на Максима.

— Мне придется поднять этот вопрос. Вот будет собрание по поводу приватизации канала. Вы сами его организовали, Елена Николаевна. Я выступлю.

— Вы ошиблись, Константин Андреевич, — ледяным голосом ответила Ветлугина. — Это была передача о рекламе и ее месте на телевидении. Вам ли объяснять, что телевидение во всем мире живет рекламой. Это только у нас львиную долю доходов присваивают некие фирмы непонятно на каких основаниях. — Асиновский молчал, а Ветлугина продолжала: — Телезрителям интересно узнать, кто занимается рекламой, как она делается.

— Я вас понял, — ответил Асиновский, и в его голосе зазвучали открыто враждебные ноты. — Имейте в виду, я вас предупредил.

И, не дожидаясь ответа, он резко повернулся и вышел из кафетерия.

— Мерзавец, — тихо сказала Алена. — Он, наверно, решил, что ты мне заплатил большие деньги и я тебя пригласила в передачу.

— В обход его, — добавил Максим.

— Да, уж он то за такое интервью стряс бы с тебя кругленькую сумму, не беспокойся. Этот человек ничего не делает просто так.

— А сколько он берет? — поинтересовался Максим, продолжая смотреть на двери, за которыми исчез всесильный распределитель рекламы.

— A бic його знае! — вдруг с украинским акцентом ответила Алена и уже серьезно добавила: — Разное говорят. Десятки тысяч долларов за размещение рекламы на сериалах, в передачах. Понимаешь, канал получает официальную плату за рекламу, ну, скажем, двадцать тысяч, а он в карман кладет еще двести. Мы ведем «С открытым забралом», «Счастливый билет», да все эти программы, выкладываемся, чтобы хорошо получилось, а он за это получает.

— Размещение-то зависит от него, — задумчиво сказал Максим.

— А фирмам наплевать, кому они платят, им главное, чтобы их рекламу туалетной бумаги поставили между эпизодами какой-нибудь «Кассандры» или какую там муть они сейчас крутят. И надо добиться, чтобы платили нам, каналу, телевизионщикам, а не Асиновскому. И вот я хочу тебя, твою «Пику» противопоставить этим фирмачам. Всем показать, что есть такие ребята, принципиальные, которые не будут работать с Асиновскими.

Ветлугина эмоционально взмахнула руками.

— Ну да, а как же борзые щенки? — улыбнулся Максим, и в его лице появилось что-то крысиное. — Я имею в виду нашего питерского друга.

— А ты что, рассматриваешь это как форму оплаты? — Алена даже опешила. — Я думала, мы помогаем друг другу.

— Ну конечно, — поспешил согласиться Максим. — Это я так. Я с тобой полностью согласен. А Асиновский скоро свое получит.

6 ИЮНЯ

Утро

Петя Бояркин когда-то пошел в милицию, насмотревшись фильмов о «знатоках», начитавшись книг о доблестной милиции. Однако, столкнувшись с буднями — тоскливыми ночными дежурствами по отделению, хождением по вызову старушек-пенсионерок, которые были готовы жаловаться на все подряд, со срочными вызовами, которые на поверку оказывались шутками подвыпившей компании, понял, что романтики в работе участкового инспектора в общем и целом не больше, чем в работе какого-нибудь завскладом или механизатора сельского хозяйства.

Поэтому, когда его начальник майор Сивыч решил перейти в агентство «Глория», Петя увязался за ним. Он уже ощущал себя если не Шерлоком Холмсом, то по крайней мере доктором Ватсоном. Увы, и здесь работа оказалась не такой захватывающей — ни тебе пестрой ленты, ни собаки Баскервилей. Вот и сейчас он получил задание следить за каким-то невзрачным мужиком. Кто наниматель — знать он не мог, задание было сформулировано так — отслеживать внеслужебные контакты. Обычно это значило: посадил на крючок кто-то из своих — жена, может, родители, может, партнер по какому-то левому бизнесу. Значит, опять тупое сидение часами в машине, закрывшись газетой. Радовало только одно — в «Глории» платили за эту тягомотину в несколько раз больше, чем Петя получал бы, останься он в милиции.

С утра пораньше агент частного сыска, бывший старший лейтенант милиции Бояркин занял наблюдательную позицию напротив двенадцатиэтажного дома, не выпуская из поля зрения первый подъезд. Для наблюдения позиция была крайне неудобной — по противоположной стороне улицы тянулся парк Сокольники, домов там не было, и одиноко стоявшие синие «Жигули» были как на ладони. Конечно, они вряд ли сразу привлекут внимание жильцов, но, если придется стоять здесь два-три дня или больше, это наверняка вызовет любопытство, а то и подозрения, тем более что в машине все время кто-то сидит. Можно было, конечно, проехать к дому, но проезд был узким и к тому же был забит автомобилями настолько, что пробираться вдоль дома машина могла, только заехав на тротуар. Тут уж никак не удастся незаметно тронуться следом за объектом.

В конце концов решили так — водитель вместе с машиной проедет дальше и встанет сбоку, так что из дома номер четырнадцать его будет не видно, а Пете придется прогуливаться вокруг, сидеть на скамейке у входа в подъезд, прохаживаться вдоль парка, и все это стараясь не привлекать внимания.

Июнь в этом году начался жаркий: накануне Петя захватил с собой куртку, но она так и провалялась впустую на заднем сиденье. Сегодня же он наконец поверил прогнозу, обещавшему явно летний день, пошел в одной рубашке. И ошибся. Утро было зябкое и неприятное, дул пронизывающий ветер. Вылезая из теплых «Жигулей», Петя проклинал все на свете. К счастью, долго ждать не пришлось: объект Б-17 выходил из дома примерно в одно и то же время. Бояркин узнал его сразу — среднего роста, лет тридцати с небольшим, полноватый мужчина в темном широком плаще неторопливо подошел к припаркованной у подъезда «девятке», которая при приближении хозяина громко пискнула.

Бояркину хватило одного беглого взгляда, чтобы убедиться — он. Стараясь не прибавлять шагу, он двинулся в сторону синей «шестерки». Б-17 тем временем сел за руль своих «Жигулей», завел машину и стал медленно и осторожно выезжать на проезжую часть. Он не обратил внимания на то, что вслед за ним на Сокольнический вал выехали синие «Жигули» и также свернули налево.

— Он, — коротко сказал Бояркин водителю Паше. — Мордатый, харя отъетая. Такие раньше были или мясники, или секретари райкома ВЛКСМ.

— Ну ты скажешь! — ухмыльнулся водитель, совсем молодой парень, который ВЛКСМ уже толком-то и не застал. Мысль ему показалась забавной, и он некоторое время размышлял про себя. При съезде с Рижской эстакады он неожиданно рассмеялся:

— Петь, ты же из милиции, что ж про, коллег забываешь?

— Что-что? — не понял Бояркин.

— Гаишники!

— Какие гаишники?

— Гаишники, вот уж у кого хари отъетые!

Скоро они свернули на проспект Мира, где движение значительно замедлилось из-за обилия машин и светофоров. Паша, несмотря на свою молодость, был уже шофером со стажем, в том числе и в сыске. Он уверенно следовал за «девяткой» объекта Б-17, не приближаясь к ней вплотную, так что всякий раз, подъезжая к очередному светофору, Б-17 оказывался через машину перед Пашиной «шестеркой».

— На работу едет, — констатировал Бояркин через некоторое время. — По прямой. Там будет полегче.

Бояркин знал по опыту — проще всего проводить наблюдение вблизи крупных учреждений. Здесь машин стоит — не протолкнуться, и все время кто-то въезжает, кто-то уезжает.

Так оно и оказалось. Б-17 оставил машину на свободном месте, а Паша припарковался в соседнем ряду. Он выключил мотор и вынул из «бардачка» последний номер «СПИД-Инфо» с голой Еленой Кореневой на обложке. Петя Бояркин хоть и не был поклонником этого издания, но сейчас остро завидовал водителю просто потому, что тот может сидеть и спокойно что-то читать, глазеть по сторонам, напевать под нос, может даже выйти из машины и проверять накачку колес или перекладывать инструменты в багажнике. Ничего этого не позволялось наблюдателю. По инструкции он имел право делать только одно — сидеть и наблюдать за зданием, откуда может появиться объект, при этом следить не только за какой-то определенной дверью или, скажем, аркой, но одновременно и за прилегающей территорией — ведь объект может внезапно выйти через другой ход. И только в случае самой крайней необходимости Петя имел право покинуть пост, и то на самое короткое время. Можно подумать, что те, кто составлял инструкции, забыли о том, что наблюдатель тоже человек и у него, между прочим, есть физиология — он хочет то есть, то пить, то спать, да и туалетами наблюдательная машина не укомплектована.

Потянулись долгие часы ожидания. Паша, начитавшись, заснул, откинув сиденье назад, как в самолете. Бояркин продолжал смотреть на тяжелую дверь, которая ни на минуту не оставалась в покое — люди входили, выходили… Очень хотелось есть, но Петя знал, что есть нельзя, а то непременно потянет в сон. Единственное, что он себе позволял во время наблюдения, это выпить крепкого кофе из термоса и закусить самым маленьким бутербродом. Невольно вспоминались дежурства по отделению — там можно было и перекусить нормально, и, пока никто не видит, поклевать носом. Одновременно крутилась тревожная мысль — а вдруг ушел через другой вход, это же такой домина, входов-выходов уйма.

Но вот тяжелая дверь учреждения в очередной раз открылась, и Бояркин немедленно растолкал водителя. — Паша, хватит дрыхнуть, идет.

Паша немедленно привел спинку сиденья в нормальное положение и протер глаза — сна как не было. В этом было Пашино счастье — он мог в любых условиях заснуть на десять-пятнадцать минут, а затем чувствовал себя снова бодрым и отдохнувшим. Объект Б-17 тем временем уже подошел к своей «девятке». Он медленно выехал со стоянки и направился к центру.

Бояркин был уверен, что едут они за ним зря — наверняка объект просто решил перекусить (ему-то инструкция не запрещает) или отправился по магазинам. Какие любовницы среди дня! Хотя бывает и такое — некоторые используют обеденный перерыв именно в таких целях.

Внезапно объект свернул с Бульварного кольца во двор жилого дома. Значит, все-таки не по магазинам и не перекусить! Паша, проехав еще несколько метров, поставил машину вплотную к тротуару. Вообще-то стоять здесь не положено, но в случае чего Бояркин мог предъявить гаишнику удостоверение агента сыска — у «Глории» на этот счет были с ГАИ свои договоренности.

Бояркин вышел из машины и медленным шагом спокойно направился к двору, где исчезла белая «девятка». Он чуть не вздрогнул, когда носом к носу столкнулся с Б-17 и едва успел сделать шаг в сторону, чтобы и вправду с ним не столкнуться.

Вблизи Б-17 выглядел точно так же, как и на фотографиях, которые Бояркин предварительно изучил. Он таким и представлял себе объект — круглое, сытое и какое-то неулыбчивое лицо, небольшие стального цвета глаза. Но в жизни объект производил еще более неприятное впечатление — лицо было непроницаемым, глаза смотрели холодно и недружелюбно. Он был действительно похож на бюрократа с карикатуры, но одновременно и на расчетливого, холодного дельца. К счастью, на Бояркина объект не обратил никакого внимания, а быстро направился к троллейбусной остановке. Бояркин, обернувшись на водителя и убедившись, что Паша также заметил объект, прошел во двор и увидел там запертую «девятку». Дело принимало интересный оборот. Объект уехал из учреждения на машине, а теперь собирается пересаживаться на троллейбус.

Бояркин вернулся к машине, объект перешел на другую сторону Бульварного кольца, значит, им надо развернуться, что здесь можно было сделать, только нарушив правила. Мимо метро «Кропоткинская» медленно полз полупустой троллейбус. Паша как раз сумел совершить маневр и догнать неуклюжую машину прежде, чем она подошла к следующей остановке.

Объект вышел из троллейбуса у Петровских ворот.

14.00. Прокуратура РФ

Весь день Турецкий был как на иголках. Открывал папки с делами и тут же снова их захлопывал, нервно курил, стоя у окна, и сам не заметил, как прикончил вторую пачку «Магны». А ведь дал себе слово курить не больше чем полпачки в день. Александр Борисович поражался сам себе — давно с ним такого не случалось, очень давно. Прямо как стажер какой-то. Он и не думал, что будет так волноваться из-за Кандалакши. Но уж очень хотелось прижать хоть кого-то из этих «приватизаторов».

Турецкий уже не раз корил Романову, Меркулова, Нелюбина и прежде всего самого себя за то, что решил послать в Заполярье Олега Золотарева. Ну что может зеленый еще мальчишка против матерых жуликов, а возможно, и убийц. Да ничего! Хотя, судя по тому как взволнованно Олежка говорил по телефону (несмотря на отчаянный треск в трубке, было слышно, что молодой следователь очень волнуется), Александр Борисович понял — ему удалось-таки кое-чего накопать, и, кажется, что-то вполне существенное.

Пока Олег находился в Кандалакше, Турецкий сделал запрос относительно директора рыбоконсервного комбината В. Л. Новикова и главбуха Д. Мазуркевич. Ответы оказались ожиданными и пустыми — ранее не судимы, подозревались в совершении хищений, но ОБХСС ничего не обнаружил. «Плохо искали, — подумал Турецкий. — Или не хотели искать». Но раньше дело касалось всего лишь «левой» торговли консервами — продукцией комбината. В те годы это казалось серьезным преступлением, а ведь присваивали-то они себе лишь небольшую часть продукции. А теперь могут прикарманить и сам комбинат. Неплохо. «Только бы Олежка не засыпался», — думал Турецкий, нервно затягиваясь. Хотя ведь он уже в поезде. Самое опасное позади… И все же Турецкого не оставляло непонятное чувство тревоги.

15.00. У Петровских ворот

Когда объект вышел из троллейбуса, водитель машины наблюдения резко затормозил, не доезжая до остановки. Петя Бояркин дождался, пока Б-17 отойдет на некоторое расстояние, а затем выбрался из машины. Народу на улице было не много и не мало — в самый раз, чтобы можно было идти, особенно не скрываясь, но и не плотная толпа, в которой можно и потерять объект наблюдения.

Мордатый, как про себя окрестил его Бояркин, шел быстрым шагом, и теперь Петя лишь издали видел, как среди прохожих впереди мелькает его затылок.

«Куда его черт понес?» — мрачно думал Бояркин, стараясь не упускать его из виду. Было очевидно, что объект спешит не к любовнице, но куда? Его поведение казалось очень странным, даже подозрительным. Бояркин сделал рывок вперед и тут же был вынужден резко затормозить — мордатый оказался прямо перед ним. Он стоял на перекрестке, но улицу переходить не торопился. «Ждет, что ли, кого?» — мелькнуло в голове у Бояркина, и в этот же самый момент, как будто в подтверждение его мыслей, рядом затормозил автомобиль. Самая неприметнейшая старенькая «копейка». Бояркин ринулся к телефону-автомату, который, на счастье, оказался тут же на углу. Он начал лихорадочно крутить диск, набирая первые попавшиеся цифры, и продолжал боковым зрением наблюдать за происходящим.

Б-17 оглянулся по сторонам.

В этот момент на другом конце провода сняли трубку. К своему глубокому удивлению, без всякого жетона Бояркин куда-то дозвонился.

— Мариванна? — крикнул он.

— Щас подойдет, — ответил мужской голос.

Тем временем Б-17, не заметив ничего подозрительного, сел в машину. «Ушел», — растерянно подумал Петя, соображая, сколько времени ему понадобится, чтобы вернуться к своей «шестерке». Нет, ни за что не успеть. «Всыпят мне по первое число», — мрачно подумал он.

— Але… — раздался в трубке дребезжащий старушечий голос.

— Извините, — сказал Бояркин и повесил трубку, с тоской смотря, как голубая «копейка» трогается с места.

Однако, на его счастье, машина проехала всего квартал, завернула в переулок и остановилась. Ни водитель, ни пассажир не выходили. Петя рискнул подойти поближе, на ходу приводя в готовность скрытую портативную камеру. Поведение объекта было в высшей степени подозрительным, и, хотя Петя получил задание отслеживать связи Б-17 с женщинами, тем не менее он не мог удержаться.

С самым невозмутимым видом случайного прохожего он прошел мимо припаркованной машины, нажав на крошечную кнопку скрытой в обшлаге рукава камеры. Камера была также японская, она имела очень широкий панорамный охват, делала четкие снимки как в сумерках, так и на ярком солнечном свете и снимала на сверхмелкозернистую пленку, так что даже самые незначительные объекты при большом увеличении оставались четкими. Коллеги шутили, что если с крыши высотного дома снять этой камерой человека, который внизу сидит и читает газету, то при достаточном увеличении можно восстановить полный текст газетной статьи.

Это было, конечно, преувеличение, но не такое уж и большое.

Понятно, что эксплуатация камеры, даже разовая, обходилась в копеечку, и пользоваться ею полагалось лишь при крайней необходимости. Петя вовсе не был уверен, что сейчас как раз и был такой случай, но просто не мог удержаться.

Пройдя мимо подозрительной «копейки», он завернул за угол и вошел в угловой подъезд, быстро сообразив, что из окна с лестничной площадки между этажами он сможет наблюдать за дальнейшими перемещениями объекта. Стекло, правда, оказалось давно не мытым, но и через него Петя кое-как различал, что Б-17 и водитель «копейки» просто сидят рядом и, по-видимому, о чем-то говорят. «Сейчас бы прицельный микрофон», — с тоской подумал Бояркин, но микрофоном с направленным действием агентство «Глория» его не снабдило. Затем что-то мелькнуло перед лобовым стеклом машины, и Пете показалось, что водитель передал объекту какой-то желтый пакет или конверт. В общем, очень обычный — пол-Москвы пользуется такими. В «Глории», например, в таких выдают клиентам фотографии их неверных супругов.

После того как передача произошла, объект просидел в машине еще некоторое время, а затем вышел. «Копейка» немедленно тронулась с места и через пару секунд исчезла за ближайшим поворотом.

Бояркин кубарем скатился вниз. Он успел как раз вовремя. Мордатый перешел на другую сторону улицы и поднял руку.

«Машину ловит, — понял Бояркин. — Поехал назад».

Конечно, было бы очень кстати, если бы сейчас тут появился Паша на своей «шестерке» и вызвался бы довезти мордатого туда, куда ему нужно, но Павел…

Если бы не опыт работы в сыске, Петя бы, наверно, выдал себя, когда из-за поворота плавно вырулила синяя «шестерка», за рулем которой преспокойно сидел Пашка. Б-17 снова голоснул. Пашка проехал еще метр, как будто раздумывая, брать или не брать, а затем медленно затормозил и не спеша опустил окно.

Мордатый что-то сказал ему, и Паша кивнул. После этого объект не спеша обошел машину наблюдения и сел рядом с водителем.

«Чисто сработано, — восхищенно подумал Бояркин. — Фирма веников не вяжет».

Его даже не очень расстроил тот факт, что самому-то придется добираться обратно на троллейбусе.

23.00

Алексей засунул в багажное отделение полупустой ярко-красный рюкзак. Путешествовал он по возможности налегке. Вот и теперь в рюкзаке лежали два спортивных костюма, несколько рубашек и маек, зонт на случай дождя, фотоаппарат, радиола «Шарп», умеющая ловить российское УКВ, и маленький проигрыватель для лазерных дисков.

До отхода поезда оставался еще час.

Поезд назывался «Белый медведь» и шел из Мурманска в Москву с остановкой в Питере.

Фирменный «Медведь» несколько деградировал с застойных времен, но билеты на него по-прежнему пользовались немалым спросом. Алексею их доставили к поворотному пункту ежеутренней пробежки.

«Медведь» стоял в Питере ровно два часа. Если бы дело происходило в разгар дня, при нынешней несусветной жаре остававшиеся в нем пассажиры, всего вероятнее, обратились бы в пепел. Но к вечеру плавившийся асфальт затвердел, раскаленные крыши перестали вишнево светиться, и внутри поезда воцарилась вполне человеческая температура.

Хмурая, неприветливая проводница взяла у Алексея билет так, словно это была дохлая крыса.

— Белье с чаем — десять тыщ! — буркнула она враждебно.

— Ага, — сказал Алексей.

— Че ты мне агакаешъ? Бум брать или не бум?

— Обойдусь, — сказал Алексей и пошел по проходу. — Без вашего серого, мокрого, мерзкого, пробитого бандитскими пулями… И без кипятка, в котором поганый веник болтали…

Проводница, уже ему в спину, весьма нелестно отозвалась о некоторых, которые ночью спят себе в тепленькой постельке, тогда как она и другие честные труженики грузят в поте лица уголь, а теперь, значит, эти некоторые еще и хамят.

— Я, — вполголоса проворчал Алексей, — тебя на эту работу, между прочим, не загонял.

— Здравствуйте, — входя в купе, вежливо сказал он и огляделся.

Красивая черноглазая женщина кормила младенца, стыдливо прикрывая клетчатым носовым платочком нежную грудь. Подобной стыдливости Алексей не понимал никогда. Муж женщины сидел рядом и разгадывал кроссворд, близко поднося газету к глазам в толстенных очках. Обитатель второй верхней полки отсутствовал, только висела на плечиках яркая спортивная куртка. Алексей выгрузил из рюкзака съестное и спрятал его в ящик под полкой, затем стянул с ног видавшие виды кроссовки и растянулся на полке. До отправления оставалось пятнадцать минут.

— Древнегреческий философ, родоначальник май… май-евтики, н-да. Шесть букв, последняя «т», — изрек муж.

— Эсхил? — безмятежно предположила жена. — Эзоп?

Ей ли, занятой делом космической важности, было забивать себе голову такими мелочами, как древнегреческие философы.

— Сама ты… Эзопа Эсхиловна, — засмеялся муж. — Шесть букв, последняя «т».

— Тихо ты, товарищ отдыхает, — шикнула жена.

— Сократ, — сказал Алексей, открыл глаза и подмигнул.

Пятнадцать минут приятного ничегонеделания кончились, как и все хорошее, на удивление быстро. Поезд дернулся, заскрежетал и пополз.

Четвертый пассажир так и не появился.

— Странно, — удивилась жена. — Вроде парень-то такой аккуратный, сказал, юристом работает…

Когда миновали Колпино, муж Эзопы Эсхиловны пошел к проводнице.

— А шут его знает! — даже не повернувшись к нему, буркнула та. Принюхавшись, он предположил, что всклокоченное подобие женщины успело приложиться к бутылке.

— Можа, друзей каких завел, в карты с ними дуется, а можа, в вагоне-ресторане застрял. Молодой, шо с него взять!

Разогнавшийся поезд мягко катился по рельсам навстречу густеющим сумеркам. Поезд вез в Москву пятьсот пассажиров. Четыреста девяносто девять из них были, в общем, мирными законопослушными гражданами: моряками, учителями, полярниками, деятелями коммерции, бизнесменами, мелкими рэкетирами. Пятьсот первый отстал от поезда в Питере. А пятисотый был наемным убийцей. Или попросту киллером.

У него была отличная репутация за рубежом, отечественная мафия панически боялась его и считала за честь, если он снисходил до контракта. Не так давно питерское Доверенное Лицо передало ему приглашение из Москвы. Причем приглашение это было совсем удивительного свойства и поступило оно с телевидения, с того самого суперпопулярного канала «3x3».

— Мазлтов! — прокомментировало Доверенное Лицо. — Разгул демократии. Чтоб я так жил!

Киллер на предложение согласился. Тем более что у него были в Москве и другие дела. И вот он сидит в поезде и рассматривает вечерние пейзажи.

Звали наемного убийцу Алексеем, фамилия была Снегирев.

21.50

Минут через двадцать после отправления «Белого медведя» по Московскому вокзалу метался в поисках междугороднего телефона молодой человек, совершенно ошалевший от отчаяния и несправедливости. Телефон находился у самого выхода из главного зала, в чем и можно было удостовериться по многочисленным указателям. Однако паренек дошел до той стадии душевного помрачения, когда человек, как студент на экзамене, помнит только имена мамы и папы и к логическому мышлению делается решительно неспособен. Когда доброжелатели наконец указали пареньку верное направление, он сперва устремился под колпачок радиосправки и лишь потом заметил на расстоянии вытянутой руки пять одинаковых ниш, перекрытых стеклянными, сантиметровой толщины дверцами. В одной из кабинок аппарат был сломан, перед каждой из четырех остальных переминалось по очереди. Народ с любопытством посматривал на взмокшего юношу. Пятнами пота на легкой курточке к исходу жаркого дня никого было не удивить, но сумасшедшие глаза на молодом симпатичном лице говорили сами за себя. И вызывали сочувствие.

— Граждане!.. — чуть не плача взмолился отставший от поезда пассажир. — Ради Бога, дайте я позвоню! Честное слово, я быстренько…

Первой в очереди к ближайшему автомату стояла девица в облезлой джинсовой юбке, с волосами, перехваченными на затылке ярко-малиновым ботиночным шнурком. Она молча пожала плечами и отодвинулась, пропуская парня вперед. Тот кивнул виновато и благодарно и встал, в позицию «На старт, внимание!», плотоядно глядя в спину женщине, говорившей в это время по телефону. Женщина громко выясняла у абонента на другом конце провода, почему так трещит в трубке. Когда она наконец пообещала перезвонить (вероятно, затем, чтобы тогда-то уж окончательно выяснить этот жизненно важный вопрос), отставший пассажир, спохватившись, торопливо полез в карман за жетонами. Там их, естественно, не оказалось. Надпись на стеклянной двери советовала покупать их «в проходе за рестораном». Лукавые руки, вооруженные импровизированными скребками, уже подправили надпись, ампутировав некоторые абсолютно липшие буквы.

— Вам жетончиков?.. — подоспел расторопный мужичок с длинными волосами, перехваченными аптечной резинкой. В обоих кулаках у него мелодично позвякивало. — Сколько?

Парень схватил у него десять штук, пугливо оглянулся на даму, выплывавшую из телефонной кабинки, и выдернул из кармана кошелек. Считать деньги было некогда, и он сунул кошелек в руки девице с ботиночным шнурком:

— Пожалуйста, рассчитайтесь с гражданином…

Она кивнула. Парень прыгнул в освободившуюся нишу, как голодный тигр на добычу. Можно было предположить, что в данный момент он толком не помнил собственного адреса, но нужный номер горел перед его мысленным взором, почти зримо проецируясь на черный кафель стены, как те письмена из библейской истории. Загорелая рука с лихорадочной быстротой запорхала над кнопками. Секунды, пока в недрах телефонной сети происходило соединение, показались ему вечностью. Потом пошли длинные гудки. Один, второй, третий… Господи, если Ты есть, сделай так, чтобы Турецкий был дома. Чтобы он скорее снял трубку и…

— Александр Борисович!!! — отдалось под сводами зала. — Да, да! Это я, Олег… Я в Ленинграде… то есть да… вы понимаете… Мне проводница сказала… Я еще переспросил для верности, потому что в расписании… Ну вот, а поезд… Да, «Белый»… Нет, нет, я никому, вы же мне… Ну, как не волноваться, Александр Борисович, ведь я… вы же сами… Что? Нет, слава Богу, при мне…

Он непроизвольно коснулся левого бока. Под курточкой обрисовалась характерная выпуклость, и любознательная очередь дружно поняла, что речь шла о пистолете.

— Третий вагон, второе купе… как войдете, левая верхняя… На багажном чердаке, который над коридором… Нет, внизу ничего нет… Вы знаете, очень приличные, семья с ребенком и военный моряк… Да, с самого Мурманска… Моряк до Питера… Сказали, никуда не уйдут, я потому с собой и не… Следующий раз надо, будет наручником… Спасибо, Александр Борисович… Спасибо большое…

Парень повесил трубку и, оживая, оглядел очередь прояснившимися глазами. И стало заметно, что он был совсем молоденький, легко краснеющий и белобрысый, но лет через пять обещал стать матерым и мужественным красавцем мужчиной.

—..Можете передать по факсу, — терпеливо внушал кому-то мужчина у соседнего аппарата. — Записывайте: код восемьсот двенадцать… во-семь-сот…

Девица протянула отставшему пассажиру кошелек, и тот со смущенной улыбкой сунул его в карман. Ладони были мокрыми и горячими. Девица выставила его из ниши и хладнокровно принялась набирать номер.

— Лена? — спросила она, когда трубка откликнулась человеческим голосом. — Леночка, ну как, у тебя ничего не изменилось? Значит, завтра часиков в двенадцать я буду… А как же! Все везу! И дискету, и распечатку… Даешь Израиль! — Девица засмеялась. — Ну все, пока, тут очередь ждет.

Несчастный страж правопорядка отошел на два шага в сторону, прислонился спиной к стене и тихо опустился на корточки, оставив на полированном камне влажную полосу пота. Вполне вероятно, по возвращении Александр Борисович спустит с него шкуру. И правильно сделает. Но не далее как в Твери во второе купе третьего вагона заглянет кто надо, и кейс с документами все-таки прибудет по назначению. И с чертовой проводницей, так безапелляционно указавшей ему время отправления на полчаса позже настоящего, надо полагать, разберутся.

— Молодой человек! Вам, может, валидольчику дать? — участливо спросила толстая тетка, передвигавшая с собой вдоль очереди целую гору сумок.

Олежка Золотарев снова покраснел, поблагодарил и вежливо отказался.

23.30

Тот вечер не предвещал никаких новых ЧП. Мама благополучно расплатилась с Марьей Николаевной, до слез благодарила Сашу и клятвенно обещала больше не попадаться на удочку никаких новых финансовых мошенников, какими бы привлекательными ни были их посулы. Мама обещала, хотя Турецкий вовсе не был уверен, что она сдержит свое обещание — очень уж сильна была в ней выработанная годами мудрость — нужно иметь что-то про запас.

День прошел как будто спокойно — тревожные предчувствия не оправдались. Завтра утром прибудет Олег Золотарев из Кандалакши, и Турецкий очень надеялся, что новый член его бригады привезет важные документы. В том, что убили Степана Прокофьева на почве приватизации, он ни минуты не сомневался. И теперь им владело какое-то даже мстительное удовлетворение — пусть хоть кто-то из этих мошенников сядет. Пусть не те, кто облапошил несчастную Елену Петровну, а другие, все равно. Жалко было, конечно, неизвестного Степана Прокофьева — погиб человек только-то за то, что не махнул рукой, как другие. Но такой уж в России закон — не высовывайся, а то прихлопнут.

Саша посмотрел на маленькую Ниночку. Дочурка прилипла к экрану телевизора, где нестареющие Хрюша и Степашка вели свой смешной и забавный диалог. Он снова погрузился в свои мысли, а когда вновь посмотрел на экран, ни Хрюши, ни Степашки там уже не было. Вместо этого какой-то высокий шатен в кожаной куртке с падающими на правый глаз волосами проникновенно смотрел на зрителей и с придыханием произносил: «Похмелья не будет. Водка — высший класс. Выпьем!» Он картинным жестом поднимал бутылку с яркой этикеткой, на которой был изображен рычащий лев, и добавлял восторженным полушепотом: «Лео!» Внезапно он пропал, а на его месте появился живой лев.

— Папа! Папа! — воскликнула Нина. — Смотри, какая киска большая! А почему дядя пропал?

— Он выпил из той бутылочки и превратился вот в такую зверюгу, — ответил Саша.

В комнате появилась Ирина, которая уже накрыла ужин.

— Мама, — вдруг серьезно спросила ее Нина, — а что такое тампакс?

Ирина сердито посмотрела на мужа:

— Ну о чем ты говоришь с ребенком!

— Я тут вовсе ни при чем! — возмутился Турецкий. — Его тут по телевизору рекламируют. «Спокойной ночи» кончилось, и пошла реклама. Так что претензии не ко мне.

Ирина только покачала головой:

— После детской передачи могли бы дать что-нибудь другое. Ну ладно, давайте ужинать.

В этот момент отчаянно зазвонил телефон, причем по характеру зуммера было очевидно, что звонят из другого города. «Кандалакша!» — пронеслось в голове Турецкого, но он тут же одернул себя — Олег уже, наверно, выезжает из Питера, это не может быть он. И тем не менее он внезапно вновь ощутил тревогу — что-то случилось.

— Ну вот, поужинали, — мрачно произнесла Ирина. Они с Ниной молча наблюдали, как папа снял трубку и немедленно подскочил на месте как ужаленный. Видимо, стряслось что-то действительно из ряда вон выходящее — Ирина, как ей казалось, еще никогда не видела Сашу в таком состоянии. Разговор длился совсем недолго, но, когда Турецкий положил трубку, на нем не было лица. Не отходя от телефона, он первым делом принялся звонить, как поняла Ирина, домой Шуре Романовой.

— Что? Мало одной бригады, мало! — кричал Турецкий. — Карелина давайте! Что, как в отпуске? Когда? Хорошо, пусть без него, но две бригады, две! Через четыре часа должны быть в Бологом! Как это не успеют? Должны успеть! — Он на несколько мгновений замолчал, слушая, что ему говорит Романова, затем снова закричал: — Шура, это невозможно! Мы должны перехватить их в Бологом, мало ли что может случиться до Твери! Что?! Почему час? Это ударные бригады или нет? Хорошо. Ладно. Я понял. Черт знает что! — снова воскликнул Турецкий, уже положив трубку: — Они будут на Петровке, 38, только через час. Тоже мне, ОМОН называется!..

Последние слова он уже бормотал почти про себя, впопыхах собираясь убегать. Ирина молча наблюдала, как муж надевает тяжелые непромокаемые ботинки, брезентовую куртку, кладет в карман брюк пистолет.

— Саша, ты надолго? — только и спросила она.

— Не знаю, Ириша, не знаю, наверно, до утра, возможно, приду только завтра днем или вечером. Похоже, все-таки пронюхали, мерзавцы…

И с этими словами он выскочил за дверь, которая с глухим стуком закрылась за его спиной.

В НОЧЬ НА 7 ИЮНЯ

Когда Турецкий на своей белой «тройке» подкатил к МУРу, в его обширном дворе уже стояли наготове две милицейские «Волги» и пикапчик, в которых сидели две группы захвата. Командира одной из них Турецкий знал — это был рослый, мускулистый сибиряк Игорь Черных, который уже не раз участвовал в горячих операциях. Вместе со своим корешем Мишей Завгородним они действовали слаженно, как часы, и Турецкий не мог не вздохнуть спокойно, когда увидел, что Романова действительно сделала все, что могла, — прислала поднятую по тревоге оперативную группу, которую в МУРе считали едва ли не лучшей. Хотя Турецкий помнил, что в личном общении Черных показался ему каким-то недалеким и даже хамоватым, но культурный уровень, возможно, и не самое главное для шефа группы захвата.

Командиром второй опергруппы был куда менее опытный Артур Волошин. Черных и Завгородний относились к нему с заметным превосходством.

Турецкому, конечно, было бы спокойнее, если бы на месте оказался майор Карелин, командир одного из отрядов ОМОНа, но тот, по словам Романовой, находился в краткосрочном отпуске в деревне где-то на Валдае. И хотя это вроде как и по дороге, добраться до него не было никакой возможности — в деревне телефон имелся только в сельсовете.

Они, ни слова не говоря, заняли места в машинах, еще минута — и колонна из трех автомобилей, снабженных сиренами и мигалками, вылетела по ночной Москве на Тверскую, пронеслась по Ленинградскому проспекту и скрылась за Кольцевой дорогой по направлению к Химкам.

Ночь

В поездах Алексей всегда спал особенно чутко. Отмечал каждую остановку, слышал, как меняли локомотив, как открывались и закрывались все двери. В Бологом «Белый медведь» остановился в самый глухой час, когда большинство пассажиров, кроме наиболее выносливых пьяниц, тихо-мирно угомонились по полкам. Киллеру не понадобилось окончательно просыпаться, чтобы определить: в вагон снаружи вошло четверо. Все молодые мужчины, без багажа. О чем-то вполголоса переговорив с проводницей, мужчины вошли к ней в купе.

«Зайцы», лениво решил Алексей. Ну, заяц, погоди. И шут с ними. Поезд снова дернулся, натужно застонал и стал набирать скорость. Ощупав на всякий случай лежавшую под головой сумочку, наемный убийца вновь начал погружаться в сон. Перед тем как поезд сбавил ход у перрона, ему как раз снилось нечто очень хорошее. Теплое итальянское море и уютный маленький островок, который ему однажды чуть было не подарили…

Придушенный женский вскрик, прозвучавший в соседнем купе, мгновенно выбросил его на поверхность. Женщина за стенкой больше не пыталась кричать, только в ужасе всхлипывала. Потом раздался повелительный мужской голос: некто весьма решительным тоном приказывал обитателям купе живенько выкладывать на столик ценные вещи.

Выругавшись про себя, киллер соскользнул с полки и ощупью натянул на ноги кроссовки. Потом растолкал спавшего на верхней полке соседа. Когда тот зашевелился, Алексей вполголоса сказал ему:

— Просыпайся и буди жену. В поезде воры, сейчас будут здесь.

Жена, оказывается, уже не спала.

— Сеня!.. — дрожащим голосом окликнула она снизу.

— Так, — сказал Алексей. — Только без паники. Вставайте, Эзопа Эсхиловна, берите дите и полезайте к мужу наверх. И чтобы мне ни звука.

— Мы… Но… Но как же?..

Она неловко выпутывалась из простыни, одергивая халатик. Сеня возился наверху, разыскивая запропастившиеся очки.

— Я сказал, без паники, — тихо повторил Алексей. — Главное, не дергайтесь. И ничего не бойтесь.

Она, конечно, боялась. Не столько за себя, сколько за малыша. Она попыталась взобраться на верхнюю полку, не выпуская ребенка из рук. Алексей взял молодую женщину за талию, поднял и передал мужу.

— Но вы… — начал тот.

— Цыц! — укладываясь на место, страшным шепотом приказал Алексей. — Я в спецназе служил!

У Сени возникли неуместные возражения. Он принадлежал к той разновидности настоящих мужчин, которые в обыденной жизни суперменскими достоинствами вроде не блещут. Но перед лицом опасности, угрожающей подруге и отпрыску, эти самые достоинства у них проявляются в удивительной полноте. Не будучи, к великому сожалению, подкреплены достаточной физической формой. Эзопа Эсхиловна, в гораздо большей степени наделенная здравым смыслом, еле слышно урезонивала супруга. Она успела понять, кто был главный в этом купе. Ребенок сладко почивал: дурацкие затеи взрослых его ни в малейшей степени не касались.

Растянувшись на своей полке, наемный убийца хорошо видел, как в дверную щель (оставленную ради какого-никакого проветривания) проник хитроумно изогнутый металлический прут. Прут без особого труда справился с защелкой, не дававшей откатить дверь в сторону. Щель начала расширяться. В мутном свете, падавшем из коридора, на пороге обрисовался рослый, широкоплечий мужской силуэт.

Дальше события развивались несколько не так, как рассчитывал Алексей.

Он полагал, что грабитель включит в купе освещение и предложит очумевшим спросонья обитателям выворачивать карманы и кошельки — по тому же сценарию, как только что у соседей. Ну, там, попытается извлечь сумочку из под головы у якобы спящего лоха… Ничуть не бывало. Молодой человек сразу потянулся к спортивной куртке отсутствующего пассажира и принялся сноровисто шарить в карманах. Потом вытянулся, заглядывая на верхнюю свободную полку. Все это Алексею очень не понравилось. Подельники тем временем стояли на стреме, негромко переговариваясь в коридоре.

— Ку-ку!.. — не вставая, ехидно сказал грабителю Алексей.

Широкоплечий вздрогнул от неожиданности, но отреагировал сразу: в руке у него щелкнул, фиксируя лезвие, выкидной нож.

Он, наверное, по опыту знал, как действует вид оружия на нормального мирного обывателя. Зрелище отточенной стали попросту гипнотизирует его, парализуя волю к сопротивлению. Тихое двойное «ах», раздавшееся сверху, послужило блестящим подтверждением правила. Грабитель на мгновение отвлекся, бросив взгляд в ту сторону. Для него само собой разумелось, что третий пассажир точно так же приклеился к полке, холодея от ужаса и начисто утрачивая ехидство…

То, что случилось в следующую секунду, специалисту по поножовщине и в страшном сне привидеться не могло. У него ведь расчет был на интеллигентов вроде Сени, которые вооруженному налетчику в лучшем случае решительно скажут: «Вы не имеете права!»

Где ж ему было вообразить, что инертное тело вдруг взовьется тугой пружиной и нога, вяло свисавшая к полу, прицельно выстрелит вверх, так что носок пыльной кроссовки с силой штыкового удара раздробит ему горло, вогнав кадык в позвоночник!.. Случившееся было поистине удивительно, но удивиться громила уже не успел. Уронив никчемный нож, он спиной вперед вывалился в коридор и умер, обмякнув на красном засаленном половике. Алексей вылетел следом и захлопнул за собой дверь. Он не позаботился подобрать нож Обойдемся уж как-нибудь и без ножа…

* * *

Больше всего в российской глубинке Турецкого раздражали дороги, причем глубинка эта самая начиналась в некоторых направлениях почти прямо за Кольцевой дорогой вокруг Москвы. Стоило пересечь черту города, и сносные по нашим меркам дороги уступали место тряским ухабистым трехполоскам, которые иностранный автомобилист счел бы пересеченной местностью, для которой предназначены джипы, а еще лучше лендроверы.

Трассе Москва — Санкт-Петербург в этом отношении повезло больше, поскольку на ней располагался международный аэропорт, и по крайней мере до поворота на «Шереметьево» покрытие шоссе поддерживалось в удовлетворительном состоянии. Поэтому Турецкий не разделял скептицизма Романовой относительно того, что до Бологого они не успеют никак. Ночью, да еще с включенными синими мигалками триста пятьдесят — триста семьдесят километров — это же детские игрушки.

Однако еще до поворота на «Шереметьево» его пыл несколько поугас. Огромные плакаты извещали о том, что на 24-м километре трассы ведутся ремонтные работы, а посему желающие могут объехать аварийный участок по Рижскому или Волоколамскому шоссе.

— Да, — сказал Турецкий вслух, — так до Бологого и впрямь не доедешь.

— Александр Борисыч, — подал голос Артур Волошин, — придется ехать в Тверь. Хороши мы будем, если опоздаем и поезд уйдет. Ведь не факт, что тогда сможем перехватить их и в Твери.

Турецкий посмотрел на часы. Со времени выхода «Белого медведя» из Питера прошло уже почти два часа — пока Олег искал телефон, пока шли все переговоры, пока собрали ОМОН, и теперь еще этот объезд.

— Надо бы вертолетами укомплектовывать, — заметил Артур.

— Я, что ли, буду укомплектовывать? — спросил Турецкий. — У меня и на пропеллер не хватит.

Наконец обе «Волги» и пикап выехали обратно на трассу и теперь понеслись вперед с максимально возможной скоростью.

Турецкий не был на этой дороге несколько месяцев и теперь с удивлением замечал, что по обеим сторонам поднимаются строящиеся особняки, некоторые из которых были настолько внушительными — с эркерами, колоннами, балконами, балюстрадами, башенками и шпилями, что напоминали не жилье современного москвича, пусть даже очень богатого, а какие-то фантастические замки.

Чуть позже

Дальше события разворачивались быстро. Когда неведомая сила вышвырнула специалиста по поножовщине в коридор и распластала умирающим на ковре, его подельники инстинктивно отскочили в разные стороны. Их секундное замешательство дало киллеру вполне достаточно времени, чтобы полностью сориентироваться. Двое справа, один слева, но этот левый уже тянется рукой за пазуху. Так-так. Очень неплохо. Сейчас двое справа тоже сообразят, что вот-вот начнется пальба, и невольно пригнутся, чтобы не попасть под огонь… Интересно, у него с глушителем? Или без?..

Это все чепуха, будто высокие удары ногами хороши только на спортивном ковре да еще в фильмах с Ван Даммом, а в реальной драке проку от них как от козла молока. Сермяжная правда состоит в том, что непрофессионалам, надумавшим учиться простейшей самозащите, незачем осваивать поперечный шпагат. Однако ноги у человека, как правило, гораздо сильнее рук, а если к тому же левая еще и побаливает…

Майданщик, потянувшийся за оружием, так и не успел нащупать за пазухой кобуры. Разве что — выругать себя за непредусмотрительность, за то, что не удосужился переложить пистолет за брючный ремень или попросту взять его в руку. Мягкая с виду кроссовка шарахнула его снизу по локтю, показавшись обухом топора. А может, даже и острием. Во всяком случае, рука отлетела вверх, как кукольная, и внимательный глаз непременно подметил бы, что здоровые руки под таким утлом в локте не сгибаются. Мгновение спустя грабителя накрыла Боль, вполне достойная, чтобы писать ее с большой буквы, и владельцу пистолета разом стало ни до чего.

Алексей уже разворачивался в противоположную сторону. Двое, зажатые в тесноте коридора, только помешали бы друг другу, пытаясь напасть на него одновременно. Они и не попытались. У них хватило соображения понять, что вместо карася клюнула щука. И вообще происходит что-то не то.

Элементарное благоразумие подсказывало: против лома нет приема, а значит, бросай все дела и срочно уноси ноги. Взбунтовавшийся пассажир, однако, никак не хотел отпускать их без прощального танго. Тот, что оказался ближе, встал в стойку и вознамерился дать достойный отпор. Киллер поймал мелькнувшую руку, и короткий прием из арсенала айкидо заставил парня сначала жутко взвыть на весь вагон, потом потерять сознание и скорчиться на полу.

Из-за дверей слышались голоса разбуженных пассажиров. Четвертый грабитель, с искаженным от страха лицом, кинулся в тамбур. Но не добежал. Нечто вроде того самого лома врезалось ему между лопаток, швырнув лицом в холодный титан и безнадежно изуродовав позвоночник.

Тихо выругавшись, наемный убийца подергал дверь служебного купе. Там, как он совершенно точно знал, пряталась проводница, впустившая в поезд воров. Дверь, черт ее дери, была заперта, и в ответ на требовательный стук изнутри не раздалось ни звука. Ну конечно. Алексей быстро обшарил поверженные тела и нашел то, что искал: ключи, какими обычно пользуются проводники. Отмычка повернулась в замке, дверь отъехала в сторону. Все тот же прут нырнул в щель, отыскивая защелку. Умения управляться с запорами наемному убийце было не занимать. Проводница попыталась помешать, но получила безжалостный удар по рукам и с визгом отскочила прочь от двери.

Из других купе уже выглядывали наиболее смелые пассажиры, в основном, естественно, женщины. Не обращая на них внимания, Алексей распахнул дверь во всю ширину, смазал по зубам попытавшуюся выскочить проводницу и отобрал у нее вагонный ключ — «выдру». Крепко захмелевшая баба тут же расколошматила пустую бутылку, изготовив так называемую розочку. И забилась в угол полки, выставив перед собой стеклянные зазубрины и отчаянно матерясь. Материлась она также, как делала все остальное: однообразно и примитивно. Наемный убийца одно за другим приволок все четыре тела — два полуживых и два мертвых, — и побросал к ней в купе. Потом запер дверь.

В коридоре понемногу собирался народ. Когда стало ясно, что опасность миновала, всем притворявшимся спящими разом сделалось не до сна.

— Не найдется полиэтиленового мешочка? — обратился Алексей к пожилой тетке в цветастом халате, заворожено рассматривавшей кровь на полу. И что, спрашивается, такого интересного в пятнах, красовавшихся перед вторым купе? Киллер задумался и понял, что уразуметь это ему не дано.

В коридоре было не протолкнуться, но просьбу передали по цепочке, и мешочек вскорости появился. Алексей загрузил в него выкидной нож и пистолет, валявшиеся на ковре, и повесил вещдоки на ручку запертого отсека.

— Вы их… всех туда затолкали? — поинтересовалась тетка. Она крепко держала в пухлых руках небольшую, но явно тяжелую сумочку, с которой, по-видимому, не расставалась никогда и ни при каких обстоятельствах. Что, интересно бы знать, транспортируют в таких сумочках немолодые приличные дамы? Семейный бюджет металлическими деньгами?..

— Затолкал, — сказал Алексей. Уточнять количество трупов у него не было никакого желания.

— А что они там… так плачут? — не отставала настырная тетка. — Вы их…

Он кивнул.

— Немножко помял. Вы считаете, они не заслуживают? Тетка так не считала. Наоборот, подобных деятелей она бы пачками расстреливала. Киллер сочувственно покачал головой. Тетки вы мои, тетки. Хорошо рассуждать о расстрелах, сидя дома за чаем. Когда же перед тобой дверь, а за дверью жалобно стонут не абстрактные, а вполне конкретные жулики из плоти и крови…

Женщине из первого купе, где успели побывать эти бедняжки, сделалось плохо с сердцем.

— Врача! — пролетело по вагону.

Врача не нашлось, зато во всеоружии прибежало шесть человек, по состоянию здоровья таскавших с собой валидол и нитроглицерин. Хитрая все же штука эти сердечные заболевания, подумалось киллеру. Могут на ровном месте прихлопнуть, да так, что никакая реанимация не откачает. А тут, поди ж ты, и выспаться не дают, и переживаний не оберешься, а оно себе, родненькое, как часы.

Потом в коридоре запахло хорошо заваренным кофе. Какой-то командированный вытащил термос, приготовленный на завтрашнее утро, и предложил вагонному спасителю подкрепиться. Атмосфера начала разряжаться, экологические ниши заполнялись. В дальнем конце коридора появился моряк, облаченный в адидасовский спортивный костюм.

Костюм был неброский, но даже при скудном освещении чувствовалось — настоящий, не какая-нибудь дешевая подделка родом из Гонконга или Южной Кореи. У моряка оказался замечательно подвешен язык, и скоро его окружили благодарные слушатели. Жестикулируя погашенной трубкой, он интересно и со знанием дела повествовал о приемах рукопашного боя. Блюдя достойную скромность, на личности он не переходил, но было совершенно очевидно: зайди грабители в его купе, они получили бы еще более решительный и достойный отпор. Равно как и в любом другом купе, разумеется.

Ну разумеется.

— Нет, правда, о чем наше правительство думает? — сказал Сеня. — Все власть делит? А мы, значит, как хочешь, так и крутись?..

Он занял позицию на откидном сиденье неподалеку от Алексея и уходить явно не собирался. Группа поддержки.

— У нас не государство, а темный ящик, — вздохнула цветастая тетка. — Барахтаемся в темноте, о стенки гремим, а весь мир слушает и думает: и что это у них такое там происходит?..

Видимо, царапанье и всхлипы, доносившиеся из-за двери, внушали ей ассоциации.

Алексей пил кофе с чьими-то бутербродами, равнодушно принимал комплименты и вполуха выслушивал рассуждения мужчин, в каждом из которых с неизбежностью проснулся знаток. Наемный убийца думал больше о том, как бы незаметно свинтить на ближайшей остановке. Иначе не приключилось бы пейзажа, достойного кисти Айвазовского. Двери между вагонами, однако, оказались задраены так, что не помогла даже конфискованная «выдра», с администрацией поезда не наблюдалось никакой связи. Чего, впрочем, только следовало ожидать.

На полпути до Твери у запертой проводницы иссяк запас матерных выражений, а из убогих мозгов повылетел хмель. Она наконец поняла, что ее посадили под замок в обществе двух трупов, и с ней сделалась истерика. Русский народ жалостлив: кое-кто внес предложение выпустить беспутную дурищу. Алексей прекрасных сантиментов лишен был начисто. Он поднялся на ноги и запретил. Своей властью. Сомневаться в этой власти никому как-то не захотелось.

5.03. Тверь

Когда поезд прополз мимо практически пустого перрона (кому нужен питерский поезд, когда есть электрички?) и с усталыми вздохами остановился, Алексей слез с откидного сиденья и отправился к себе в купе.

— Черт, все равно придется сойти, — объяснил он активистам из народа, сторожившим проводницу. — Сейчас менты явятся, поволокут ведь протоколы писать. Того гляди, самого еще в каталажку засадят…

— Они такие! — подтвердила тетка в цветастом халате. — Когда надо, не дозовешься, а вы вот за них дело сделали, так вам еще вроде и отмываться.

Киллер хорошо знал цену этому сочувствию: когда человек вроде бы полностью на твоей стороне, но в случае чего не задумываясь отойдет в сторонку, пожмет плечами и заявит: ваши проблемы. ВЫ дело сделали, большое спасибо. ВАМ, жалость какая, теперь отмываться придется.

— Вы не волнуйтесь, Алексей Алексеевич, — негромко, но твердо проговорил Сеня. — У вас, извините за каламбур, целый вагон свидетелей. Мы все подтвердим.

Киллер не волновался. Орган, которым волнуются, ему давным-давно ампутировали.

Внутри купе тихо скулили изувеченные и, сорвав голос, подвывала в истерике женщина. Опасаться, что кто-нибудь из них сумеет открыть вросшее в раму окошко, не приходилось.

Двое, вызвавшиеся сбегать за милицией, уже откупоривали дверь рабочего тамбура. Внезапно она распахнулась сама, да так, блин, энергично, что мужиков едва не приплющило к стенке. С перрона, секунду назад совершенно безлюдного, внутрь вагона рванулись рослые подтянутые ребята в серо-белесых пятнистых комбинезонах, высоких шнурованных ботинках и с автоматами наперевес. Эк их, дряней, привалило. Все равны, как на подбор. С ними…

— Спокойно! — раскатился властный молодой голос. — Проверка!

— Ничего себе проверочка, — сказал Сеня. Если киллер что-нибудь понимал, при виде наконец-то появившихся представителей власти Сеня испытывал вполне понятное облегчение, смешанное со столь же понятным испугом от некоторого драматизма их появления. И еще где-то на самом дне болталась подленькая мыслишка: как хорошо, что я-то тут, собственно, ни при чем. Сеня сам стеснялся недостойного чувства и оттого вел себя несколько вызывающе. Двухметровый омоновец грозно зыркнул на него, но до ответа не снизошел.

Алексей Снегирев, которого внезапное вторжение застигло у порога купе, замер вместе со всеми. Втихую слинять, похоже, уже не удастся. Затеряться в толпе пассажиров — тем более. Изнанка популярности. Сейчас на него начнут указывать пальцами и пенять ни в чем не повинным омоновцам, где ж, мол, их черт раньше носил, пока тут всякие бандюги… с ума сойти… если бы не товарищ…

— Где вы, милиция, раньше были с вашей проверкой? — возмущенно поинтересовалась тетка в халате. — Нас всех после Бологого чуть жулики не поукокошили! Хорошо, нашелся товарищ, укоротил…

Рослый богатырь (это был Игорь Черных) мельком посмотрел на говорливую тетку, одной рукой отодвинул стоявшего в дверях Алексея, шагнул внутрь купе и… тоже устремился прямо к полке исчезнувшего пассажира. А потом, опершись ногой на нижний диван, заглянул в багажное отделение.

— Александр Борисович! — радостно позвал он, снова высунувшись в коридор. — Здесь! Лежит, цел вроде!..

«Александр Борисович», — мысленно повторил про себя киллер. С ними дядька Черномор. Прямо как в анекдоте про женские ножки: чем дальше, тем интереснее. Алексей сложил руки на груди, вздохнул и прислонился к стене. Турецкий уже пробирался по коридору. Определив в нем начальника, взволнованные пассажиры ловили его за руки, требовали немедленно разобраться.

— Разберемся, — обещал Александр Борисович. — Обязательно разберемся. Погодите минуточку.

В результате он заметил Алексея, только оказавшись с ним нос к носу: киллер, понимая, что от судьбы не уйдешь, даже не пробовал спрятаться и стоял на прежнем месте, возле двери.

— Приветик! — ухмыляясь, сказал он Турецкому.

Старший следователь по особо важным делам Прокуратуры РФ вообще-то владел собой очень неплохо, но тут не сумел скрыть изумления. В голове у него замелькали предположения одно другого неприятней.

— Ты!.. — сказал он наконец.

— Ага, я, — подтвердил киллер.

Внутри купе Эзопа Эсхиловна опасливо отодвинулась подальше от светловолосого великана в серо-пятнистом комбинезоне, который, встав ножищами сорок пятого размера уже на обе нижние полки, мощно извлекал из багажного отделения большую дорожную сумку. Хлопьями сыпалась пыль. Спустив сумку на пол, омоновец выудил из глубины задвинутый сумкой «дипломат» с пятизначным цифровым замком.

— Держите, Александр Борисович.

— Спасибо, Игорь, — отвернулся от Алексея Турецкий. Цифровой замок послушно щелкнул. Саша поднял крышку, и наемный убийца успел заметить внутри бумаги. Честно говоря, он ожидал, что в кейсе, за которым велась столь роскошно обставленная охота, окажутся как минимум доллары. Тысячными купюрами. Впрочем, бывают такие бумаги, что интересующиеся люди куда как охотно выкладывают за них и доллары, и жизни людей. Что мы, вообще говоря, только что наблюдали.

Турецкий закрыл «дипломат» и запер его. Было похоже, что государственные тайны остались в неприкосновенности.

— Александр Борисович, здесь убитые, — позвал сзади рыжий, как подосиновик, лейтенант. Проворные ребята уже откупорили купе проводницы и ошалело созерцали открывшуюся картину.

По коридору прошелестел общий вздох. Только тут все как-то вдруг осознали, что непосредственных свидетелей сражения, в общем, и не было. Разве Сеня с Эзопой Эсхиловной, видевшие, как вылетал в коридор мальчик с ножом. Первые высунувшиеся успели застать лишь процесс складирования поверженных оппонентов. Опять же и комментариев киллер не делал, предоставив обсуждать события моряку и другим.

Побитые, наказанные грабители — это одно. Убитые — совершенно другой коленкор.

Турецкий переменился в лице и побежал смотреть, Алексей же заметил, как придвинулись к нему двое ближайших здоровяков с автоматами. Тот самый Игорь и еще один, чуть поменьше ростом, но тоже шкаф килограммов под сто десять хорошо тренированных мышц. Значит, не вовсе уж мимо ушей пропускали замечания насчет «товарища», который «укоротил». Звали второго, кажется, Миша.

Турецкий возвратился в глубокой задумчивости. Итак, нездоровая активность в третьем вагоне ему все же не померещилась.

— Ты?.. — спросил он киллера, ткнув пальцем через плечо.

— Ага, я, — снова подтвердил Алексей. Только на сей раз без ухмылки. Говорил он тихо. Он вообще редко повышал голос.

— Он, он! — послышался хор голосов. — Ему орден дать надо! Вы хоть понимаете, что с нами без него было бы?

Какое-то мгновение Турецкий пристально смотрел Снегиреву в глаза. Аккуратнейший Олежка Золотарев, отставший от поезда явно с подачи злокозненной проводницы. Поездные грабители, выбравшие именно этот вагон… были ли они на самом деле грабителями? И, наконец, опаснейший в России наемный убийца, почему-то оказавшийся в том же самом купе… В общем, «ночью на кладбище бандиты отняли полмиллиона денег и пять золотых колец у случайно проходившей там пенсионерки». Не многовато ли совпадений?..

И как следовало квалифицировать расправу, учиненную Снегиревым? Как героические действия по защите чести и достоинства граждан? Или как преступную разборку между конкурирующими сторонами?..

Саша вздохнул и сказал человеку, полгода назад спасшему ему жизнь:

— Придется задержать. До выяснения.

А про себя подумал: «Что-то ведь будет. Если этот человек начнет сейчас воевать в вагоне, полном людей…»

Киллер воевать не стал. Он свел руки и медленно поднял их перед собой, протягивая Турецкому. Он сдавался.

Красивого кадра все же не получилось. Миша с Игорем в долю секунды сграбастали задержанного, шарахнули его мордой к стене («Ноги шире!» — и по лодыжке, по лодыжке окантовкой рубчатого ботинка!), заломили за спину руки. Пассажиры обалдело смотрели, как Игорь снимает с пояса наручники.

Когда они клацнули на запястьях, киллер вдруг судорожно дернулся всем телом. Он не собирался сопротивляться, но с жутко пробудившейся памятью оказалось нелегко совладать даже ему. Тринадцать лет назад, в далекой отсюда стране, он точно так же корчился в наручниках. Да еще с пулей, пробившей левое легкое. Тогда ему первым делом сломали обе руки. Для начала.

Все произошло очень быстро. Игорь с Мишей истолковали его судорогу как попытку побега и профессионально пресекли ее, повалив задержанного на колени и для доходчивости наградив парой крепких ударов по почкам. Турецкий, не ожидавший подобной распорядительности, запоздало открыл рот, чтобы вмешаться, но его опередили.

— Ах вы подонки! Что делаете! Хорошего человека мордуете!.. — взвилась тетка в халате и с размаху огрела Мишу своим небольшим, но тяжеленьким ридикюлем по стриженой голове, сбив на пол берет. Миша обернулся, и тетка невесомым перышком отлетела на руки моряку.

— Прекратить! — обретя наконец голос, рявкнул Турецкий. Почему-то он испытывал жгучий стыд. Подобного с ним давно уже не бывало. Игорь с Мишей вздернули Алексея на ноги. Турецкий подошел к нему и спросил как можно участливее: — Ты до Москвы ехал? Как ты попал в это купе?

Киллер молча посмотрел сквозь него и отвернулся.

— Тебя спрашивают! — сказал Игорь и концом дубинки ткнул его в ребра.

— Я сказал, прекратить! — с металлом в голосе повторил Саша.

Игорь и Миша переглянулись, не очень въезжая, чего бы это ради важняку так миндальничать с задержанным, мужиком явно особо опасным, да притом еще вредным, как горчичник.

Посланный Турецким омоновец, порывшись в купе, вынес наружу кожаную поясную сумочку и красный рюкзак. Задержанного повели на выход, но дорогу неожиданно преградил Сеня. Его, конечно, легко сдунули бы в сторонку, но постеснялись ребенка на руках у Эзопы Эсхиловны, стоявшей около мужа.

— Это безобразие и произвол! — глядя на Турецкого, звенящим голосом произнес Сеня. — Вы арестовали человека, который заслуживает награды! Он спас меня, мою жену и ребенка! Вам это так не сойдет! Я…

— Оставь, Сеня, — неожиданно сказал киллер. — Люди при исполнении. Понимать надо.

Он говорил медленно и устало, каким-то погасшим голосом. У Сениной супруги задрожали губы. Она видела по его лицу, что ему было обидно, больно и плохо. Пусть даже он и не подает виду. Мужчину еще можно надуть, скроив бесстрастную физиономию, женщину — никогда. Эзопа Эсхиловна шагнула навстречу, обняла его за шею и решительно расцеловала.

— Держитесь, — шепнула она. — Мы вас не бросим.

Алексей только моргнул ресницами, благодаря за невыполнимое обещание. Ребенок ощутил волнение матери и разразился отчаянным плачем. Этот звук провожал Снегирева до самого выхода из тамбура.

Проводницу, а также покалеченных и убиенных уже загрузили в пикап. Киллера провели по перрону и хотели всунуть туда же, но Турецкий распорядился:

— Ко мне в машину.

В вагоне тем временем записывали свидетелей. Пассажиры возмущались и дружно требовали начальника, так что Саше пришлось на некоторое время вернуться. Игорь и Миша не упустили момента. Им очень не нравился арестант. Он не предпринимал никаких действий и не пробовал оскорбить их словесно: просто молчал, но получалось это у него как-то так, что они чувствовали себя мелкими сошками. Это задевало, и привыкшие к безнаказанности двадцатилетние ребята решили сбить с него спесь. Уложили фейсом на капот и как следует, от широкой души затянули на запястьях вороненое орудие пытки. Да еще поставили на фиксатор. Ибо уловили, что не нравившемуся им арестанту очень не нравились наручники.

— Для чего? — не одобрил их действия рыжий Артур. Он сам сдался. И не брыкается.

— Тебя не спросили! — огрызнулся Игорь. — Покантуйся с наше, сам допрешь, для чего!

Они с Мишей втайне надеялись, что задержанный выкинет какой-нибудь фортель, но ответной реакции не последовало. То есть вообще ничего. Снегирев не дернулся, даже не издал ни звука. Потом вернулся Турецкий, и эксперимент пришлось прекратить.

Вещи задержанного загрузили в багажник. Алексей, надежно зажатый с обеих сторон Мишей и Игорем, поместился на заднем сиденье. Турецкий снова сел на переднее. Ему хотелось обернуться и посмотреть на Снегирева, но что-то мешало. В конце концов, наклонившись к водителю якобы затем, чтобы взглянуть на барахливший датчик бензина, Саша увидел Алексея в зеркале заднего вида.

Наемный убийца сидел спокойно и совершенно расслабленно, даже закрыл глаза. Турецкий вдруг понял, что точно так же он будет молчать и потом, у него в кабинете. Попросту не произнесет ни единого слова. И что, спрашивается, дальше? Орден за обезвреживание опасных преступников? Вышка за всех тех мафиози, которых он перемочил на деньги других мафиози? За тех, в частности, четверых деятелей, которым холодным ноябрьским вечером он не дал увезти Иру от дома?..

Другим людям было все-таки легче: в подобных случаях у них начинались какие-то приступы, они хватались за таблетки и капли и по крайней мере таким образом выходили из тягостной ситуации. К Турецкому это не относилось. Он дорого дал бы за то, чтобы Господь позволил переиграть минувшие сутки. За то, чтобы Он посадил в поезд не Снегирева, а кого-то другого. Господи, ну что Тебе стоит?..

— Поехали, — сказал Саша, пристегивая ремень.

Машина тронулась с места.

5.30

Три машины, две серые «Волги» и зеленый пикап, быстро ехали по трассе, обозначенной на картах автомобильных дорог номером Е95 Москва — Выборг. И хотя этот номер неизменно писали на зеленом фоне, тем самым обозначая, что данная дорога приравнена к автостраде, ничего общего с хайвэями просвещенного Запада в ней, разумеется, не было. Большую часть так называемой трассы составляла родимая российская трехполоска с центральной полосой для маневрирования.

Сейчас шоссе было практически свободно, и машины, включив синие мигалки, неслись вперед по центральному ряду. Люди, управлявшие автомобилями, свое дело знали назубок. Поэтому время от времени машины на всякий случай менялись местами. То одна, то другая «Волга» возглавляла маленькую кавалькаду, а иногда вперед вырывался пикап.

Довольно долго все шло хорошо. Никто не нападал из придорожных кустов, не бушевали арестованные. После Твери населенные пункты следовали один за другим без перерыва. Мелькнуло на белом фоне название Эммаус.

«Назовут же…» — подумал Турецкий.

За библейским поселком плотное кольцо окружавших Тверь деревень кончилось. По одну сторону шоссе стеной встал красный сосновый бор, а по другую замелькал густой подболоченный кустарник. Тут-то произошло неожиданное. «Волга» Турецкого, только что занявшая позицию в хвосте каравана, вслед за пикапом, — эта самая «Волга» вдруг бестолково завиляла по дороге из стороны в сторону и выскочила на встречную полосу. Скорость была порядочная. Достигнув обочины, тяжелая машина катапультировалась с насыпи на мягкую подушку торфяника и там замерла.

Вторая «Волга» и пикап потеряли несколько драгоценных секунд, пока похолодевшие водители разворачивали их и, взяв короткий разгон, с визгом тормозили у места события. К тому времени, когда выкатившиеся наружу омоновцы прочавкали ботинками по болоту и окружили машину, там все было уже кончено.

Глазам группы захвата предстала картина весьма живописная.

Все четыре дверцы и крышка багажника были распахнуты настежь. Внутри и вокруг царил полный разгром. Игорь свисал с сиденья головой вниз. Миша страдальчески ползал на четвереньках возле заднего колеса. Обоих выворачивала наизнанку неукротимая рвота, извергавшая из желудков все съеденное как минимум за неделю. Водитель тихо стонал за рулем, прижав ладони к лицу. Как потом выяснилось, черт попутал его дернуться за пистолетом.

Турецкий сидел на корточках возле распахнутой дверцы и одной рукой пытался собрать разлетевшиеся бумаги в злополучный кейс, презрительно выпотрошенный, как в таких случаях пишут, ударом тяжелого тупого предмета. Вторую руку он при всем желании не мог пустить в ход, потому что она была пристегнута к двери. Наручниками.

И нигде никаких признаков арестованного. Равно как и его рюкзака, ехавшего в багажнике. Исчез. Растаял в воздухе. Твою мать.

— Александр Борисович! — ахнул рыжий Артур, поспешивший на помощь старшему следователю по особо важным делам.

Он потянулся отпереть наручники и слегка отпрянул, увидев при свете фар, что они были густо измазаны в чем-то мокром, красном и липком.

Турецкий поднял голову. Правый глаз у него уже закрывался и заплывал, суля чудовищный фуфел.

— Александр Борисович! Вы в порядке?..

Саша отозвался не сразу. Он по-прежнему видел перед собой жуткие руки. Сплошь окровавленные, в лохмотьях содранной кожи. И еще глаза. С неестественно расширенными зрачками. Сквозь которые отчетливо просматривалась космическая пустота.

Каким образом киллер выкрутился из кандалов, составляло тайну, покрытую мраком. Саша помнил: руки у Снегирева были изрядно крупнее, чем у него самого. Волк, попавший в капкан, отгрыз себе лапу. Или он, как средневековые ниндзя, умел вынимать любую кость из сустава?..

Ясно было одно: автор двух трупов и охотник за кейсом благополучно утек. А прокуратура в лице своего старшего следователя столь же благополучно села в галошу.

Утешало одно — кейс он не смог взять с собой. Расколотил, раскидал бумаги. И только.

Артур толково и коротко распоряжался, по всем правилам начиная охоту за беглецом.

— Отставить, — прекратил его усилия отцепленный от машины Турецкий.

Он мог бы добавить: ловить в лесу человека, сделавшего то, что он сделал две минуты назад у него на глазах, было практически бесполезно. А если омоновцы, на свое несчастье, умудрятся все же засечь его и обложить, не оставив выхода, — хорошим это не кончится. Ибо припертый к стенке Снегирев встанет уже насмерть. А об этом Турецкому не хотелось даже и думать.

Артур возражать начальству не стал. Он послал кого-то на шоссе, и скоро у обочины, вытягивая из болотины злополучную «Волгу», деловито запыхтел остановленный ребятами могучий «КамАЗ» с симпатичной лошадкой, нарисованной на боку.

7 ИЮНЯ

6.00

Ползая на четвереньках по кочкам, между которыми проступала торфяная вода (давно пора было бы высохнуть и сгореть на чертовой жаре, как положено порядочному болоту!), Турецкий про себя клял всех на свете — Олега Золотарева, который дал провести себя на мякине, проводницу, бандитов из Кандалакши, жлобов Игоря и Мишу… а всех пуще — чумового сукиного сына с седым ежиком и ехидной ухмылкой, так легко превращавшейся в зверский оскал.

— Гад!.. — сипел сквозь зубы Турецкий, имея в виду неизвестно кого, а скорее всего — всех разом. Один глаз у старшего следователя прокуратуры страны порывался слипнуться и закрыться навеки. Больше всего Сашу бесило даже не то, что Снегирев прицепил его наручниками к дверце машины, даже не то, что он так издевательски нагло ушел… А то, что, не взяв кейс с документами, он разбросал бумаги, драгоценные клочки, без которых не упечь за решетку тех, по ком, несомненно, плакали серьезные статьи из Уголовного кодекса. Локтем, скотина. Руки-то у него…

Снегирев, по которому плакали статьи еще более серьезные, действовал, точно потревоженная стихия. Грязевой, черт его побери, поток Как он там называется? Сель. Который лучше не трогать вообще. И уж тем более действиями доблестного ОМОНа…

Турецкий мало о чем мог сейчас думать, кроме хренова киллера и хреновых документов, но все же проследил краем глаза за тем, как Игоря Черных и его кореша Мишу тащили к шоссе. Оба корчились и беспомощно обвисали в заботливых руках сослуживцев. Слышались жалобные стоны, время от времени мускулистых здоровяков начинало корежить, на траву капала зеленая желчь. Им явно попало больше всех, причем намного. Арестант попался злопамятный.

— Кейс-то… твою мать!.. — в очередной раз проворчал Турецкий. — Не возьму, так затопчу…

Черных и Завгородний его сейчас не интересовали. Живы — и ладно. Дойдет и до них, но пока главное — документы.

С документами получилось, как во время того пожара в библиотеке: тысяча книг сгорели в огне, еще три тысячи потонули в воде, вылитой пожарными на огонь… Улетели бумаги недалеко, но кое-что успело намокнуть, еще кое-что порвалось под сапогами, а может быть, и оказалось безвозвратно втоптано в мох… Турецкий заставил недовольных омоновцев ползать вместе с ним на карачках, перебирая каждую травинку. Куча мокрой мятой бумаги вываливалась из уцелевшей половинки кейса. Кто-то сбегал в пикап и принес пластиковый мешок. Мрачно запихнув в него компромат и продолжая костерить на чем свет всех и вся, и Снегирева в особенности, важняк направился к машине, которая ждала его на шоссе.

Скоро деревня Эммаус осталась далеко позади, но чудное название это Турецкий запомнил на всю жизнь.

6.30

Иногда Алексей Снегирев проявлял невероятную, ни в какие ворота не пролезавшую наглость. И на ней, что самое интересное, выезжал.

Вот так и теперь. Нормальному человеку полагалось бы приобрести стойкую аллергию ко всем и всяческим дорогам и постараться как можно дольше не подходить близко ни к одной. Киллер вышел обратно на шоссе примерно через полчаса после побега. К этому времени на руках у него, скрывая повязки, угнездились темные нитяные перчатки, а в лесу, под торфяной кочкой, остались для будущих археологов два шприц-тюбика. По счастью, на черных джинсах кровь была почти не видна, так что особо и отчищать не пришлось.

Киллер выбрался на шоссе, по которому его только что везли под конвоем, возле указателя «Т/б Спутник 0,1» и принялся голосовать.

Шестая по счету машина осветила его фарами и остановилась. Он рысцой подбежал, заглянул внутрь и весьма удивился.

Как всем известно, в нынешние благословенные времена водители предпочитают голосующих на обочине просто не замечать. И правильно делают. А если едут в одиночку, то даже и днем. И даже в городе. Не говоря уже про глухой ночной час на загородном шоссе.

Водитель рыжих потрепанных «Жигулей» был в машине один. Против света его трудно было разглядеть, но вот протянулась рука, щелкнула, раскрываясь, дверца, Алексей заглянул внутрь и по инерции спросил молодую девушку, сидевшую за рулем:

— До города довезете?..

— Залезай! — кивнула она.

Он решил загодя утрясти все вопросы и потянулся к поясной сумочке:

— Сколько?..

— Да ну тебя! — обиделась девушка. — Ему говорят залезай, а он ушами хлопает. Так ты, блин, едешь или здесь остаешься?..

Киллер стащил с плеч лямки рюкзака. Шевелить руками было по-прежнему больно, но, благодаря промедолу, по крайней мере терпимо. Девушка выбралась из машины и открыла багажник:

— Укладывай.

В багажнике валялся перемазанный землей огородный инвентарь. Девушка расстелила старый клетчатый плащ, чтобы не испачкать красивый красный рюкзак. Киллер слегка потряс ее тем, что приподнял импровизированную подстилку и устроил рюкзак прямо на лопатах и сложных приспособлениях для прополки, именуемых в народе «моргаловыкалывателями». А плащ набросил сверху, подвернув уголки.

— Ну ты даешь! — только и сказала она.

Когда они забрались в машину и раздолбанные «Жигули» покатили вперед, Алексей не удержался и все-таки спросил ее:

— И не страшно вам незнакомого мужчину среди ночи в машину сажать?..

Она только хмыкнула:

— У меня коричневый пояс по тэквондо. Когда был еще зеленый, подошли ко мне двое. С ножичком. И что? Обоих за одно место в отделение оттащила.

— Здорово! — с уважением сказал Алексей. — Это вы там кирпичи ногой разбиваете?

— И ногой, и рукой. — Девушка отвернулась от дороги, протягивая действительно крепкую твердую ладошку в велосипедной перчатке: — Меня Варей зовут.

Алексей обождал, пока после рукопожатия в глазах улягутся искры, и представился Славиком. Это вполне соответствовало паспорту, который он загодя переложил в сумочку из рюкзака.

Была и другая вещь, которую он оттуда извлек. Портативный проигрыватель для лазерных компакт-дисков, казавшийся еще миниатюрней в его пальцах, ставших толстыми и неуклюжими. Варя с любопытством косилась, как он заправлял внутрь блестящую радужную пластинку, прилаживал крохотные наушники и нажимал пуск.

— Что слушаем-то? — поинтересовалась она.

— «Сплошь в синяках»…

— Класс! — обрадовалась Варя. — Дай одним ухом послушать!

Ему было не жалко. Так они и ехали дальше: у каждого по наушничку в ухе. У нее в правом, у него в левом. Электроорган выдавал торжественные аккорды. На колеса наматывалось шоссе, и Алексей даже заподозрил, что, возможно, рановато похоронил предстоявшую вечером встречу. Это было хорошо. Уговор дороже денег. А впрочем, не говори «гоп»…

По раскаленным пескам и по тонкому льду,

Битый и мятый, уставший чего-нибудь ждать,

Словно по минному полю, по жизни иду,

Нету тропинки, и неба почти не видать.

Где я прошел, те дорожки давно заросли

Мертвой полынью, забвения горькой травой.

Белые крылья мелькают в далекой дали.

Черные крылья — над самой моей головой.

Кто я такой — у кого бы ответа спросить?

Кто я такой и откуда? Зачем я живу?

Где же то зеркало, что без прикрас отразить сможет судьбу, вещий сон показав наяву?

С каждой зимою все больше жестоких потерь,

Только растет и растет неоплаченный счет.

Белые крылья все дальше относит метель.

Черные крылья почти задевают плечо.

Жизнь не пустышка, пока тебя кто-нибудь ждет.

Если ты нужен кому-то — не бойся беды.

Знай: увенчает зарю лебединый полет,

Вспыхнет окно огоньком путеводной звезды.

Как я хочу, чтобы сбылся обещанный сон!

Ляжет прямая дорога, светла и чиста.

Белые крылья скрывает седой горизонт.

Черные крылья все ниже, все ниже свистят…

* * *

Когда обозначились признаки скорого появления гаишного пункта, Алексей попросил Варю остановиться:

— Там небось опять террористов чеченских каких-нибудь ловят, проверяют кого ни попадя… Знаешь, лучше ты меня высади. Привяжутся, начнут трясти, откуда да кого в машине везешь…

Варя хмыкнула:

— Тоже мне, лицо кавказской национальности. Из тебя террорист, как..

Он пошевелил руками:

— Как из дерьма масло: мазать можно, есть нельзя. Ты все-таки смотри… почти приехали, я дальше как-нибудь сам. Высадишь?

— Не боись, прорвемся! — азартно пообещала Варя. Киллер нимало не сомневался — расскажи он ей о своем ремесле, она отреагировала бы чем-нибудь вроде восторженного «Ну ва-а-ще!» и принялась бы заинтересованно добиваться подробностей.

Бдительные обитатели КПП действительно проверяли всех подряд. Когда они притормозили видавшие виды рыжие «Жигули», двое в машине прикалывались вовсю: слушали лазерный проигрыватель, дружно хохотали неизвестно над чем и чуть не плясали на сиденьях, отбивая по полу ритм. Девушка едва ли двадцати лет от роду, то и дело восторженно восклицавшая «Америка!..», и взрослый парень в коже, черных джинсах и темных перчатках. Оба с готовностью подали в окно паспорта.

— Молотов, Вячеслав Михайлович, — прочитал патрульный и удивился: — Серьезно, что ли?..

— Не родственник! — весело доложил парень, стаскивая пижонские зеркальные очки. — Даже не однофамилец!..

Всем стало смешно и интересно, паспорт отправился по рукам. Подошел пожилой гаишник, заглянул в машину и авторитетно заявил, что на «того» Молотова пассажир «жигуленка» был ничуть не похож.

Соскучившиеся за ночь патрульные сообща обсудили сходство паспортной фотографии с историческим первоисточником, а также с сидевшим в машине оригиналом, откозыряли и вернули документ владельцу. Припоминать словесное описание, которым успели снабдить пост на Ленинградском шоссе, было попросту неуместно. Камуфляжным ребятам с «Калашниковыми» только показалось слегка подозрительным, что согласно документам между двоими в автомобиле трудно было усмотреть какое-либо родство.

Варя снова вытащила из уха наушник и радостно пояснила:

— А это мой шурин! Погреб на садовом участке копать помогал.

Примитивная дымовая завеса, как это ни странно, сработала. Правосудию не помог даже бьющий в глаза факт наличия отсутствия в Варином паспорте штампа о замужестве. Впрочем, кто сейчас регистрируется. Патрульные, имевшие очень смутное понятие о том, кто такой шурин, вернули документы и откозыряли.

— Это что же выходит, — задумчиво сказал Алексей, когда они отъехали на безопасное расстояние, — это я, значит, получаюсь братом твоей ЖЕНЫ?..

— Во улет!.. — восторженно взвыла обладательница коричневого пояса. Смеялась она так, что киллер слегка испугался за безопасность движения.

Они расстались у метро «Речной вокзал». Алексей попробовал снова заикнуться о деньгах («Ну хоть за бензин…») и был цветисто послан в болото.

Метро еще не работало. Снегирев сел на ступеньку и начал думать о том, где бы прокантоваться до вечера. Приличные люди ходят на деловые встречи свежими и отдохнувшими. По крайней мере, чисто выбритыми. И умытыми.

Москва была велика, но места, поочередно приходившие ему в голову, отпадали в том же порядке. К местному Доверенному Лицу идти не хотелось. По отношению к столичному криминалитету киллер с некоторых пор занимал позицию вызывающе презрительную, и было за что. Посему не стоило смущать умы зловредной мыслью о подстреленном волке, на которого может отныне тявкать каждая шавка.

К Саньке, то есть, пардон, Антону Андреевичу? К Дрозду в его холостяцкую однокомнатную?.. Слуга покорный. Наемные убийцы — личности, По определению, беспринципные. Но уж не настолько. Друзей, хотя бы и бывших, Снегирев не подставлял никогда.

Потом его посетила удивительно светлая мысль.

Один случайный знакомый, американец-стихоплет, некогда рассказывал ему, будто все лучшие свои стихи сочинил в невыспавшемся состоянии. Американец даже выстроил теорию: когда зверски хочется спать, открывается подсознание, а оттуда чего только не выскочит. Киллер тогда выслушал его, вежливо удивился и сразу забыл. Тем более что стихи были беспросветно психоделические. Американец читал их, картинно бросая на пол листки.

А вот теперь было похоже, что доля истины в его рассуждениях все же имелась.

Алексей дождался открытия метро, купил горсть жетонов и поехал по эскалатору вниз. Те из москвичей, которым не надо рано утром на службу, встанут еще не скоро. Однако погулять можно было и около «Фрунзенской».

8.30

Звонок в дверь прозвучал совершенно неожиданно. Ира, заправлявшая на кухне электрическую кофеварку, даже вздрогнула. Потом с некоторой опаской подошла к двери. Обычно она считала, что события прошлого года, когда ее чуть было не похитили от самого дома, прочно отошли в область воспоминаний. Однако такой вот звонок заставляет со всей остротой ощутить: ТЫ В ДОМЕ ОДНА. И дверь, кстати, хотя и с глазком, но до сих пор не железная. И совсем уже запредельное: хорошо, что, по крайней мере, дочка у бабушки…

— Кто там? — спросила она как можно решительнее. Саша успел ее научить, что прямо напротив двери становиться не следовало. Поэтому в глазок она не смотрела.

— Ирина Генриховна?.. — послышался с лестницы голос, сразу пробудивший смутные ассоциации. — Вы меня, наверное, не припоминаете?

Ира все-таки нарушила технику безопасности и прильнула к глазку. Господи!.. Это был он. Ее прошлогодний спаситель. Он стоял посередине площадки — с рюкзаком за спиной и какой-то коробкой из серого картона в руках. На коробке лежали три длинные розовато-желтые розы в кудрявой целлофановой упаковке.

Этого человека Ира видела всего один раз, месяцы назад и притом в течение каких-то пяти минут. Она даже не знала, как его звать. Саша вроде бы знал, но все ее расспросы пресек сразу и самым решительным образом. Наверное, не имел права рассказывать.

Ира еще додумывала эту мысль, а руки, вне зависимости от головы, торопливо стаскивали цепочку и крутили замок.

— Вы извините, что я без предупреждения, — сказал мужчина, когда дверь отворилась. — Я так, проездом… Ну, и набрался нахальства… Я вас, наверное, разбудил?

— Да что вы! Проходите, проходите! — обрадованно заторопилась Ира, извлекая из корзины гостевые шлепанцы. — Я как раз кофе варю. Вы кофе-то пьете? Или вам с дороги покушать что-нибудь приготовить?

— Я тут нечаянным образом торт прикупил, — смиренно проговорил гость. — Вот, держите. И цветочки… Вы уверены, что я вас от государственных дел не отрываю?

Он как будто извинялся перед ней за вторжение. Ире вдруг стало смешно.

— Прошлый раз, — сказала она, — вы были так заняты защитой моей попранной чести, что не удосужились даже представиться. Как вас зовут?

— Алексеем.

Он уже устроил под вешалкой ярко-красный рюкзак и повесил на крючок кожаную куртку, плохо вязавшуюся с погодой. И переобулся в домашние шлепанцы, но перчаток с рук почему-то не снял.

— Проходите, — повторила Ира. — Ничего, что на кухню?

— В нормальных домах, по моим наблюдениям, вся жизнь происходит на кухне, — идя за нею по крохотному коридорчику, сказал Алексей.

Он сел на указанную Ирой табуретку и с видимым наслаждением прислонился спиной к белому боку уютно ворчавшего холодильника. Ира поймала себя на том, что удивительно легко и просто разговаривает с этим едва знакомым ей человеком. И, еще удивительнее, он вовсе не кажется ей незнакомцем. Нет ощущения, что она одна в доме наедине с чужаком. Ничего подобного: свой человек. С которым она, наоборот, НЕ ОДНА. То есть внешне Алексей, конечно, в подметки Турецкому не годился. Но веяло от него абсолютной надежностью, по которой любая женщина инстинктивно тоскует всю свою жизнь. Может быть, весь секрет состоял в том, что осенью прошлого года Ира видела его, так сказать, в деле. И дело это было таково, что… хм-хм, как бы выразиться…

Отчего-то смутившись, она занялась стоявшей на хлебнице кофеваркой (опять забрались муравьи, постным маслом, что ли, помазать?), а когда минуту спустя обернулась к своему гостю, то обнаружила, что он мирно спал, уронив голову на грудь. Окажись рядом с Ирой Турецкий или Дроздов, они объяснили бы ей, что человек с его подготовкой отключается подобным образом, только когда чувствует себя в полной безопасности.

Алексей ощутил ее взгляд и мгновенно открыл глаза:

— Извините… Я прямо с поезда, а ночь, сами понимаете…

— Такая, что вы на ходу засыпаете, — сказала Ира. — Может, приляжете? У вас со временем как?

Он помолчал, потом на что-то решился:

— Если честно, Ирина Генриховна, я к вам шел с вымогательской мыслью… попроситься… так сказать… посидеть где-нибудь в уголке. Вечером у меня важная встреча, а податься до тех пор решительно некуда. Я понимаю, что с моей стороны это нагло до невозможности. Если мое присутствие вам не очень… или каким-то образом обременит… я ни в коем случае…

Тут Ира поняла, что следовало брать власть в свои руки. Мужчины!.. Какой гнусный лжец первым сказал, будто эти создания решительны и беспардонны?.. Советско-лихтенштейнская кофеварка выплюнула последнюю порцию кипятка и разразилась протяжными вздохами, но Ира оставила ее без внимания.

— Вот что, — сказала она. — Идите-ка в ванную, ополоснитесь. Сейчас полотенце дам. Я пока хоть яичницу приготовлю. Покушаете — и на диван. Поняли?

— Дайте кофейку, — попросил Алексей.

Ира налила, и он очень осторожно взял у нее высокую узкую кружку. Он почему-то упорно не желал избавиться от перчаток, дурацки выглядевших в сочетании с тенниской.

Ира сказала себе, что это не ее дело, и тут же обратила внимание, что пальцами он старался шевелить как можно меньше, а чуть повыше перчаток под бледной, незагорелой кожей… батюшки! — наливались багровые синяки. Любопытство составляет порок — или скорее достоинство? — всех женщин на свете. Ира присмотрелась и скоро заметила край бинта. Господи, спаси и помилуй! Сплошь пропитанный запекшейся кровью!

— Слушайте! — выпалила она. — Да что у вас с руками?!.. Он ответил равнодушно и безо всякой охоты:

— Немножко попортил.

— Я уж вижу, какое немножко. Снимайте перчатки! Он снял. Глаза у Иры полезли на лоб.

— Боже, — сказала она и побежала в комнату за перекисью водорода. Женщины в таких случаях соображают удивительно быстро.

Когда она во всеоружии вернулась на кухню, то увидела, что ее гость снова уснул, откинувшись к холодильнику. Руки в набухших от крови повязках неподвижно лежали на столе, на бежевой облупленной клеенке. Кушайте меня с маслом…

9.00. МУР

— Да ты успокойся, Сашок, у тебя такой вид, как будто ты привидение увидел, — говорила Романова, наливая Турецкому сто граммов коньяка «Белый аист» из своего НЗ.

— Знаешь, я бы предпочел увидеть привидение, — заметил Турецкий, отпивая из стакана. — Эти руки со снятой кожей… — Турецкий поежился. — Как он…

— Ну это, Сашок, ты брось, заливаешь, — сказала Романова, выслушав чудовищную по своему неправдоподобию историю, которую рассказал Турецкий. — Любочка, — позвала она секретаршу, — сделай, пожалуйста, два кофе, нет, пожалуй, три, тебе, Сашок, сейчас двойная доза понадобится.

— Я бы сам не поверил, — буркнул Турецкий, — если бы это случилось не со мной.

— Если бы не с тобой, ни за что бы не поверила, — кивнула Романова. — Может, ребята наручники слишком слабо надели, так и то… снять их невозможно…

— Иначе как с собственной кожей, — заметил Турецкий.

— Да хоть с кожей, хоть без кожи.

Вошла Любочка с подносом, на котором дымились три чашки кофе. К счастью, она успела поставить поднос на стол и только потом взглянула на Турецкого.

— Александр Борисович! — всплеснула руками Любочка. — Да кто же вас так!

Действительно, под глазом Турецкого всеми цветами радуги расцветал огромный фуфел.

— А что, очень заметно? — спросил Саша, дотрагиваясь до глаза, и только теперь заметил, что ему вообще-то очень больно.

— Я сейчас зеркальце принесу.

Любочка на секунду исчезла и вернулась с круглым карманным зеркальцем, которое всегда носила в сумочке.

Турецкий со вздохом взял зеркальце — оттуда на него смотрел незнакомый лилово-фиолетовый глаз. Остальные части лица оказались более знакомыми — Турецкий узнал его. Только теперь оно было необычно бледным — настолько, что этого не могли скрыть полосы грязи и кровоподтеки.

— Хорош, нечего сказать, — заметил Турецкий. — Шура, а ты что же молчишь? Я-то себя не вижу!

— Я же и говорю — на привидение похож.

— Да какое привидение! Как я в прокуратуре покажусь? Вот идет важняк Турецкий, видать, по пьянке подрался с кем-то. У тебя хоть пудра-то есть? — спросил он у Романовой.

— Да уж я лет двадцать как не мажусь, — ответила Александра Ивановна. — Сейчас спрошу у Любы.

— Александр Борисович, у меня есть крем-пудра и маск-карандаш, — радостно щебетала секретарша Романовой Любочка, которой вообще нравились симпатичные мужчины. — Вы сейчас умойтесь, я вам так все замажу, никто не заметит. Ну разве что самую малость.

Дверь кабинета открылась, и на пороге возник Константин Дмитриевич Меркулов, который, заметив на столе три чашки кофе, в изумлении уставился на Романову.

— Слушай, Шура, ты у нас прямо экстрасенс! Или тебе в прокуратуре сообщили, что я еду?

— Никто мне не сообщал, — с достоинством ответила Романова. — Просто я сказала Любочке, чтобы она принесла три чашки. Спроси у Любы, она не даст соврать. Да тут гадалкой быть не надо, — добавила она уже куда более мрачно. — Знала, что ты примчишься, когда такие дела закрутились.

Меркулов уже был в курсе того, что посланный в Кандалакшу Золотарев в Питере отстал от поезда, что в Твери на Турецкого напали, но детали были ему еще неизвестны. А это-то и было самое сверхъестественное.

— Короче, Константин Дмитриевич, — сказал Турецкий, — вот то, что удалось спасти. — И он вывалил на стол груду промокших, заляпанных грязью и кровью бумажек. Документы из Кандалакши. Тот самый компромат. Хотя, вы знаете, — добавил он, усмехнувшись, — по-моему, здесь практически все.

— Что у тебя с лицом, Саша? — внезапно спросил Меркулов. — А с руками?

— А, это… — Турецкий поспешил спрятать свежие синяки на запястье. — Да тут так вышло…

— Ты что, кого-то к себе наручниками приковывал? — удивился Меркулов. — Ну-ка выкладывай, что у вас там произошло.

Когда Турецкий закончил, Романова, которая слышала эту историю уже во второй раз, не смогла удержаться:

— Нет, ты подумай, Костя, что происходит! Я скоро до ручки дойду, честное слово!

— Да… — задумчиво отозвался Меркулов, отхлебывая кофе. — Все это выглядит не вдохновляюще. Значит, засекли они в Кандалакше Золотарева. Но, возможно, слишком поздно. И не успели взять прямо там, на месте.

— Действительно, — кивнула Романова, — организовали бы хулиганское нападение — это же азы.

— Да, азы… — мрачно усмехнулся Меркулов. — Они там люди, видно, более продвинутые. Сумели организовать так, чтобы Золотарев отстал от поезда. Рассчитали, что в Бологое мы не успеваем, разве что в Тверь. Времени предостаточно. В Питере в купе Золотарева садится Снегирев. Вот только почему он не вышел в Бологом? Этого я не понимаю.

— А ночное ограбление? — вставила Романова.

— С этим тоже не вполне ясно. Конкуренты? Но на черта им компромат из Кандалакши? Как-то тут все закрутилось…

Все замолчали. Тот факт, что во всей этой истории замешан был вражий сын Снегирев, представлял эпопею с приватизацией в Кандалакше в совершенно ином свете.

И как знать, не переступил ли явно полусумасшедший Снегирев последнюю грань порядочности и здравого смысла, за которой…

— А вдруг он случайно там оказался, — сказал Турецкий, сам не очень веря в свои слова.

— Случайно, говоришь? — Шура вынула пачку «Явы» и вытащила сигарету, но закуривать не стала. — Случайно сел в тот же поезд, в тот же вагон, в то же купе. И Золотарев отстал случайно? Просто совпадение. Просто он решил в Москву смотаться, мавзолей посмотреть.

— Ну, Шура, это в данном случае не так важно, — пробормотал Меркулов, который продолжал думать о трагических событиях, развернувшихся вокруг небольшого рыбоконсервного завода за Полярным кругом. — Если он к этому делу не причастен, так сказать…

— Конечно, если он к этому делу не причастен, вам в прокуратуре, может быть, и все равно, а мы тут в МУРе не соскучимся! — воскликнула Романова, которая слишком хорошо помнила события, происходившие в Москве, когда Снегирев посещал первопрестольную в прошлый раз, — чего стоит одна сброшенная в реку машина с четырьмя трупами внутри. А уж питерские коллеги могли бы повествовать о подвигах неуловимого киллера не один час. Однако их догадки в любом случае так и оставались догадками — Алексей Снегирев не имел обыкновения оставлять за собой улик.

— Ну об этом, сколько бы мы ни думали, пока ничего не придумаем, — заметил Меркулов. — Скорее всего, нас ждет еще одно заказное убийство.

— Или их ряд, — мрачно предрекла Романова.

— Или их ряд, — согласился с Романовой Меркулов. — Но вернемся к Кандалакше. Саша, ты успел просмотреть документы? Судя по тому, сколько усилий было потрачено на то, чтобы их у нас изъять, они должны представлять немалый, очень немалый интерес.

В этот момент в кабинет снова заглянула секретарша Романовой Любочка:

— Александра Иванна, извините, там Турецкого жена спрашивает. Что ей сказать?

— Сашок, ты что, домой так и не позвонил? — спросила Шура. — Ирина же волнуется. Давай успокой ее, только по-быстрому.

Турецкий выскочил в приемную и схватил дожидавшуюся его трубку.

— Ириша! — выпалил он. — Я жив, со мной все в порядке, но тут такие дела… это не по телефону.

— А я уж не знаю, что и думать, — сокрушенно сказала Ира.

— Не беспокойся, вечером я буду.

— Саша, а к нам тут… — начала было Ирина, но вдруг замолчала, как будто спохватившись. Турецкий же бросил трубку, даже не задумавшись о том, что именно происходит дома. Он вернулся в кабинет муровской начальницы, где Романова и Меркулов уже рассматривали какой-то документ.

— Так, смотри, Сашок, какая картина интересная, — оглянулся на Турецкого Константин Дмитриевич. — Контрольным пакетом акций завода владеют директор В. Л. Новиков, главбух Д. В. Мазуркевич, а также некий гражданин Голуб Лев Борисович, прописанный в Москве.

— Это не противоречит закону, — возразил Турецкий. — Узнал человек о приватизации этого заводика, приехал в Кандалакшу с ваучерами своих родственников и знакомых, накупил акций, и вот результат. Объявления о приватизации предприятий печатались в «Труде», так что это было известно по всей стране.

— Да, — кивнул Меркулов, — только вот местные жители почему-то об этом почти не знали, даже те, кто на заводе работает. В «Труде», разумеется, было объявление — в длинном ряду названий других предприятий. А вот в местные газеты оно почему-то не попало, и, как свидетельствуют местные жители, все говорили — вот-вот будет, а потом вдруг — раз — вы опоздали. А главное, в Кандалакше широко развернул кампанию местный ЧИФ «Заполярье». Этот был и в местных газетах, и по радио, и даже по кабельному телевидению, его рекламы прерывали боевики в самых ответственных местах и призывали всех нести деньги в «Заполярье».

— И они понесли? — покачала головой Романова. — Вот этого я не могу понять. Ведь ясно, что если кто-то предлагает сто процентов за квартал, то это либо мошенники, либо преступники. Что у нас может давать такую прибыль?

— А ты будто, Шура, сама не знаешь? — пожал плечами Меркулов. — Наркобизнес, может быть, проституция. Ну уж не наш же АЗЛК и даже не «Кристалл».

— Я о том же, Костя.

Турецкий вспомнил недавний разговор с собственной матерью и промолчал.

— Интересно другое, — продолжал Меркулов, — среди членов правления этого ЧИФа мы находим знакомого уже нам Голуба Л. Б. Совпадение? Вряд ли. ЧИФ этот, кстати, не просуществовал и года и внезапно исчез. Буквально испарился. Несчастные вкладчики даже его следов не нашли. Короче, вот такая картина. А Степан Прокофьев решил играть роль то ли Шерлока Холмса, то ли Перри Мейсона и разведать все самостоятельно. Кстати, ходил к директору завода и к главбуху. Голуба найти ему не удалось. Чем все кончилось, мы знаем.

Романова молча курила, смотря в окно. Говорить было нечего. Раньше в таких случаях в милиции сказали бы: вместо того чтобы обратиться в правоохранительные органы, дать сигнал, потерпевший самостоятельно решил заняться следствием, не имея ни опыта, ни средств самообороны, и вот к чему это привело. Теперь же она не имела права на такие высказывания. Потому что хорошо знала — никакое обращение в правоохранительные органы не поможет. Мошенники действуют в соответствии с законом. Они совершенно открыто, используя телевидение и радио, одурачивают народ, а государство спокойно наблюдает за тем, как идет этот неприкрытый грабеж среди бела дня… Шура с силой вдавила сигарету в видавшую виды стеклянную пепельницу.

— А Снегирева надо найти, — продолжал Меркулов. — Надо выяснить, с кем он связан, кто ему заказал это дело. Да и в Москву, боюсь, он прибыл не случайно. Хорошо бы за ним установить наблюдение, но, боюсь, это не очень просто…

— Наблюдение? За Скунсом? — Турецкий махнул рукой. — Не хотел бы я быть этим горе-наблюдателем. — Он потер запястье, которое еще саднило. Странное дело, он хотя и испытывал сейчас досаду на Снегирева, но вовсе не такую, как если бы на его месте был другой человек, который так бы сумел поставить на место и самого Турецкого, и обе группы захвата. — Хотя я бы много дал, чтобы узнать, что там у него на уме.

— Не понимаю, Саша, как ты можешь восхищаться наемным убийцей? — покачал головой Меркулов.

9.30

Квартира Турецких имела одно неоспоримое преимущество — обширную «гэванну», как на Руси именуют совмещенный санузел. Там поместилось даже то, что Ира про себя считала главным предметом роскоши в своем доме, — импортная стиральная машина. Белоснежный красавец «Индезит» интеллектуально нагревал и даже кипятил воду, по тридцати программам стирал, полоскал, отжимал. Его под Новый год приволок на квартиру Сашин приятель Дроздов со своим другом, представившимся Антоном. Денег машина стоила сумасшедших. Оставалось только прикидывать возможные размеры Сашиных заначек. Или предполагать иные источники финансирования…

Ира вытащила из барабана отмытые от крови и практически сухие снегиревские джинсы, задумалась, стоило ли их гладить. Она хотела спросить об этом Алексея, но, войдя в комнату, увидела, что гость лежит на диване носом к стене, свернувшись калачиком под пестрым клетчатым пледом. Пахло дегтем: в доме отыскалась баночка мази Вишневского, изготовленной тысячу лет назад, еще до всякого «Проктер энд Гэмбл», чуть ли не на подлинном перуанском бальзаме.

Осторожно, стараясь не шуметь, Ирина хотела прикрыть дверь, но неожиданный звук, раздавшийся за спиной, заставил молодую женщину обернуться. Алексей скрипел зубами, перевернувшись на спину, руки дергались на груди.

Ира подошла к нему и тронула за плечо:

— Алеша, что с вами?..

Он мгновенно открыл глаза. Глаза были затравленные, сумасшедшие. Потом он узнал ее и прошептал:

— Извините… Я что, закричал?..

— Нет, — сказала Ира. — Все в порядке. Вы отдыхайте. Алексей послушно отвернулся обратно к стене и снова затих.

Вообще-то страшные сны мучили его нечасто, но все же бывало. Как правило, ужасы выплывали из прошлого. И потому каждый раз, проснувшись, он начинал перебирать любимые воспоминания. Они помогали отогнать подальше кошмар и, бывало, оставались с ним, даже когда он вновь засыпал.

Вот и теперь черная мерзкая рожа доктора Раймонда Лепето и его забрызганный кровью белый халат постепенно куда-то уплыли, сменившись свирепой, с нависшими бровями физиономией дяди Романа, сторожа в детском доме. Эта физиономия была одним из немногих светлых пятен, возникавших в памяти Алексея Снегирева, когда он вспоминал о своем детстве.

* * *

Когда Ире Турецкой приходилось с кем-то знакомиться и на дежурный вопрос о профессии отвечать «Пианистка», ее собеседники обычно впадали в состояние легкого шока. Потом начинались охи и ахи. При этом все почему-то дружно воображали, будто если в доме имеется пианистка, так она сутками восседает за белоснежным «Стейнвеем», творя великие интерпретации. А все остальные члены семейства ходят на цыпочках. В мягких тапочках. По одной половице. Вначале Ира пробовала разубеждать. Потом махнула рукой.

Она чистила картошку, начиная готовить обед. Вчера вечером Сашу выдернул из-за стола какой-то чумовой звонок. К тому, что мужу звонили в любое время суток, Ира успела привыкнуть. Потом Саша сам вцепился в телефон и наконец отбыл куда-то, прикрыв курткой кобуру с пистолетом. Вот к этому она привыкнуть никак не могла. Всегда страшно переживала.

Ей удалось дозвониться до него только утром. Сказал, что жив-здоров и все в порядке, вот только голос был расстроенный и усталый. Он не сказал, когда придет, но Ира по опыту знала: задержится.

Она вздохнула. Свою семейную жизнь она никак не могла назвать рутинной или скучной.

И еще этот неожиданный гость…

Когда Ира размачивала слипшиеся бинты, он попросил ее: «Супруг ваш если выйдет на связь, вы уж сделайте милость, не говорите ему, что я здесь. Хорошо? У нас с ним сейчас разногласия, зачем беспокоить занятого человека… А к тому времени, когда он появится, я уже уйду».

Жизнь с Турецким давно отучила ее чему-либо удивляться. В том числе и более чем странным взаимоотношениям мужа с людьми даже менее понятными, чем этот Алексей Снегирев. Ира только поинтересовалась: «Потом-то хоть можно будет ему про вас рассказать?» Алексей улыбнулся: «Потом — сколько угодно…»

Чтобы он мог вымыться под душем, она дала ему резиновые перчатки.

…Ира ощутила спиной его присутствие, обернулась и увидела своего гостя. Он стоял босиком, в майке и спортивных штанах, и смотрел на нее, прислонившись плечом к косяку. Он держал руки перед грудью: наверное, кровь болезненно приливала, если опустить. Похоже, он стоял так уже некоторое время. Ира не слышала, как он подошел, хотя пол в коридорчике обычно немилосердно скрипел.

Она почему-то смутилась, почувствовала себя забеганной, неприбранной и лохматой и принялась счищать с пальцев налипшие картофельные очистки:

— Я, конечно, по первому разряду вас принимаю. В бриллиантах и выходном платье. Вы садитесь, Алеша. Что вам приготовить?

Его одежда, выглаженная и чистая, аккуратной стопочкой лежала на подоконнике. Он устроился на ставшей родной табуретке у холодильника и сказал:

— Вы не поверите, Ирина Генриховна, я гастрономический извращенец. Я очень люблю вареную картошку. Безо всякого мяса, соли, сметаны и так далее. Просто картошку в водичке.

— Скромничаете! — с укоризной ответила Ира, но ковшик на плиту все же поставила.

Наемный убийца молча смотрел, как она режет картошку («Вам половинками или помельче?»), как достает баночку и сыплет в воду сушеные пряности («Ой! Вы же сказали, вам без… Ничего, да?»), и думал про себя, что зрелище женщины, спокойно хлопочущей по хозяйству, есть самое прекрасное, что только дано на этом свете лицезреть мужчине.

У него ничего этого никогда не было. И вряд ли когда-нибудь будет. Купи он себе хоть три дома, там все равно не будет уютной маленькой кухни, по которой в халате и домашних тапочках сновала бы милая домашняя женщина. Его женщина. Киллер знал, что думать об этом бесполезно, толку не будет, только захочется завыть на луну.

11.00. Бобровское шоссе

Коля, или, как его называли друзья, Кол Шакутин сидел за рулем своей уже видавшей виды «Таврии» и проклинал все на свете. Бывшую жену Марину, которую когда-то не устраивала его аспирантская стипендия, отца, слишком рано умершего, последнюю жену отца Лену, которая теперь стала Аленой и процветает на телевидении, партнеров, соседей, «Унибанк», дающий ссуды под безумно высокие проценты, и, наконец, самого себя. Сидел бы в своей академии, защищал бы диссертацию, так нет, решил зарабатывать, красивой жизни захотелось, я бы в «новые русские» пошел, пусть меня научат… Блин! Кол едва удержался, чтобы не ударить по рулю. И хорошо, что удержался — кулак у него был тяжелый, а ремонт машины давно уже стал не по карману.

Ему хотелось завыть, хотелось кричать от отчаяния. Если сегодня он не соберет тридцать пять тысяч долларов, то все — можно прощаться с жизнью или, по крайней мере, с квартирой. Черт с ней, с квартирой, но она не стоит этих денег, вот в чем беда. Надо было расставаться с ней раньше, потому что долг растет, как снежный ком.

Снова и снова Кол вспоминал, как попал в это чертово колесо, из которого не оказалось выхода. Все началось с шоколада… Да нет, значительно раньше. И за шоколад-то этот он уцепился как за соломинку, надеясь выплыть. Только соломинка оказалась гирей, которую вешают на шею, чтобы скорее утоп.

А может, все началось в тот день, когда оказалось, что надо иметь лицензию на продажу товара? А за бумажку, разрешавшую официально торговать спиртным, нужно было дать на лапу одному из муниципальных чиновников такую кругленькую сумму, что Кол даже обомлел. Десять тысяч. Баксов, конечно. У Кола тогда и тысячи-то свободной не было.

Вспоминая те времена, Шакутин почесал в затылке. А может, вот тогда-то и стоило занять, зато потом бы не оказался в этой луже.

Нет, подумал он с досадой, все так и было бы. Не пошел бизнес. А почему не пошел, черт его знает.

Все началось с того, что Кол бросил аспирантуру, хотя до защиты оставался один шаг. Казалось, что в современном мире это уже никому не нужно. Подумаешь, механизатор сельского хозяйства, разработавший принципиально новую систему обслуживания коровников. Впереди вставали радужные перспективы мелкого и среднего бизнеса. Работать не на кого-то, а на себя! Расширять дело и в конце концов… Сейчас Кол уже и не вспоминал о прежних мечтаниях. Чушь, бред. А ведь все казалось таким простым. Стоит только начать… Был бы жив отец, возможно, он и удержал бы его, но отец умер еще до перестройки. Скончался скоропостижно, когда Кол был в армии — после окончания Тимирязевской академии его забрали на два года лейтенантом на Балхаш, тогда как раз всех заметали.

Отца Кол слушался, хотя так и не смирился с тем, что после смерти матери тот так скоро привел в дом новую жену, тогда еще совсем молоденькую журналисточку. Да и стоило ли — Ленка все на радио пропадала, несколько раз ее во Францию посылали, ее и дома-то не было. Но после смерти отца огромную профессорскую квартиру его они разменяли — Лена получила двухкомнатную на Ленинском проспекте, а Кол большую трехкомнатную на Малой Бронной.

— Черт, — сквозь зубы процедил Кол, вспоминая об утраченной жилплощади — и об отцовской, и о своей.

Как-то так получилось, что в результате он, родившийся в просторной квартире на Чистопрудном бульваре, остался с двухкомнатной хрущевкой на первом этаже, да еще в Матвеевском, далеко не самом престижном районе Москвы.

— Это все бабы, сволочи, — снова процедил Кол.

Да, сначала свой кусок урвала Ленка Ветлугина, вторая жена отца. Тогда-то Колу, который приехал в краткосрочный отпуск на похороны, все было до лампочки. Тем более Ленка нашла ему тоже нормальное жилье. Но потом появилась Марина, жившая вместе с родителями в маленькой квартирке в подмосковном Красногорске.

Кол и сам теперь не понимал, чего он так тогда в нее влюбился.

— Окрутила, сука! — шептал он сейчас сквозь зубы. — Ей не я был нужен, а прописка.

Это было не совсем верно. Марина Якушева не то чтобы выходила замуж по расчету. Если бы Кол ей не нравился, она бы никогда не пошла за него. С другой стороны, если бы у него не было роскошной трехкомнатной квартиры в центре Москвы, она бы, наверно, тоже не так спешила, и неизвестно, состоялась бы свадьба вообще или нет.

И все-таки в Маринином выборе квартира сыграла решающую роль. Недаром она потом так настаивала на разделе площади при разводе. И получила, кстати, квартиру куда лучше, чем Кол.

Как бы там ни было, но через месяц после знакомства они подали заявление в загс, а еще через два месяца поженились, и Кол прописал жену на Малой Бронной. Он, со своей стороны, настаивал на одном — чтобы жена сменила фамилию. Он был убежден, что женщина, оставляющая после брака свою фамилию, выходит замуж не всерьез, что семья для нее никогда не будет главным. Оставляя свою девичью фамилию, она объявляет мужу, себе и всему свету, что она осталась самой собой независимо от того, замужем она или нет. Слишком ярко стоял у него перед глазами пример Ленки Ветлугиной, которая вела себя всегда совершенно независимо, даже не упоминала нигде о своем замужестве, что не помешало ей потом получить площадь да еще кое-какие ценные вещи в наследство.

Марина не возражала и после свадьбы превратилась из Якушевой в Шакутину.

Потом родился Федька, тут-то и начались неприятности. Кол учился в аспирантуре, Марина сидела дома, денег катастрофически не хватало. Жена все время жаловалась, что не может купить ребенку то того, то другого. Деньги обесценивались. Кол работал у себя на кафедре, но все это были такие гроши…

Набирало силу кооперативное движение, и эти ребята в вареных джинсах (которые сейчас носят только последние пропойцы) казались невероятными богачами. Марина завидовала им и их женам, а Кол перестал понимать, зачем столько лет учился, когда полуграмотный неуч, сидящий в коммерческой палатке, зарабатывает в пять раз больше.

Думал-думал, да и ушел из аспирантуры и с кафедры.

Бросил все, и вот результат. Зарабатывает — едва-едва хватает только на жизнь, и все это каторжным трудом. С утра до вечера колесить на машине, пристраивать товар, договариваться, созваниваться. Сидел бы спокойно в конторе с девяти до шести практически за те же деньги, зато стрессов никаких. А Марина еще удивляется, с чего он начал пить. Последнее время только так и удавалось на время расслабляться.

Кол тяжело вздохнул.

Последней неудачей, окончательно подкосившей Кола, оказался шоколад эстонской фирмы «Калев». Шоколад, кстати, очень качественный, который отдавали совсем недорого. Недорого настолько, что для того, чтобы его купить, Кол решил взять краткосрочную ссуду в банке, ни много ни мало двадцать тысяч долларов. На следующий же день он получил несколько тонн шоколада — пачки были упакованы по пятьсот штук в картонную тару. Для их хранения пришлось снять склад, аренда которого тоже каждый день вставала в копеечку. Но расходы на хранение Кол сначала не учитывал, считая, что через три-четыре дня, максимум через неделю он сможет полностью очистить склад. Не было сомнений, что шоколад прекрасно разойдется оптом — почти по половине цены от розницы.

И тут наступила эта удушающая жара. Кто мог подумать, что лето начнется так рано. Асфальт буквально плавился под ногами, улицы Москвы по субботам и воскресеньям совершенно обезлюдели, а машин было так мало, что вспоминались семидесятые годы.

И никто не хотел связываться с шоколадом!

— Да брось ты, старик, у меня палатка металлическая, он же весь потечет, — добродушно говорил его старый друг-палаточник Палыч. — Шоколад ты в мне в декабре давай. Это зимний продукт.

Другие ничего не объясняли, а просто говорили «нет».

Плата за хранение росла. Шоколад становился все менее и менее дешевым. В конце концов Кол сел на свою «Таврию» и начал возить проклятый «Калев» по всей Москве и Московской области, предлагая любыми партиями, и средними, и очень маленькими, чуть ли не в розницу. Легко ли продать поштучно несколько тонн шоколада? И сколько времени это займет? И во сколько обойдется тогда каждая плитка, учитывая стоимость хранения и все растущие проценты по ссуде? Такие задачи не изучают ни в школе, ни в вузе, и оказалось, что просчитать эту математику заранее Кол не смог.

Он решил отдать ссуду, перезаняв деньги под более низкие проценты, с банковскими справиться не получалось. Кто-то посоветовал некоего Негреева, по слухам, связанного с очаковской группировкой. Негреев деньги дал, но предупредил, что с долгами не шутит. Просит отдавать аккуратно и в срок.

И этот срок сегодня.

Стоит ли говорить, что отдавать Колу нечем. Он может уплатить проценты. А согласится ли Негреев на проценты? Или придется продавать квартиру, палатку и машину? И что тогда?

Кол в отчаянии сжал кулаки. Выхода не было.

Связавшись с очаковскими ребятами, он думал, что выбирает из двух зол меньшее, все-таки люди, а не бездушный банк, который хладнокровно оттяпает у тебя квартиру. Или он просчитался? Хуже всего то, что теперь не спасет и продажа двухкомнатной хрущевки в Матвеевском. Пока он будет искать покупателя да оформлять, пройдет еще несколько дней и долг вырастет еще больше. Он вспоминал бесстрастное лицо Негреева. Удастся ли его уговорить подождать хоть немного? Кол начинал в этом все больше и больше сомневаться.

Сзади послышался шум, в зеркало заднего вида Кол увидел, что прямо за его «Таврией» припарковалась «тоёта». «Это ко мне», — понял он.

Из «тоёты» не спеша выбрался внушительного вида малый в дорогом костюме и с толстой золотой цепочкой на запястье. Он внимательно посмотрел на «Таврию», как будто сверяясь с собственной памятью, затем едва заметно утвердительно кивнул и направился прямиком к машине Шакутина. Еще один такой же детина остался сидеть в автомобиле.

«А может, выкручусь как-нибудь», — успел подумать Кол, выходя наружу.

— Виталий, — представился подошедший. — Я от Негреева.

— Николай, — ответил Кол, протягивая руку.

— Бабки с собой? — спросил Виталий, игнорируя протянутую руку.

— Понимаешь, тут такие дела, — Кол вдруг начал заикаться. — Не получилось. Ну подождите еще неделю, я перекручусь и отдам. Я… — Он не знал, что добавить еще. Виталий молчал, пристально глядя на него, и от этого молчания Шакутину стало совсем не по себе. — Я, понимаешь, с шоколадом связался, а его никто брать не хочет… И вот… такие дела, понимаешь. — Он помолчал, думая, что бы сказать еще. — Еще за склад платить приходится.

— Это твои проблемы, — спокойно ответил Виталий.

— Но… — начал Кол и осекся.

— В общем, так, слушай сюда, — с олимпийским спокойствием сказал Виталий, и каждое его слово падало увесисто, как булыжник. — Чтобы завтра бабки были. В это же время на этом месте.

— Но… — попытался возразить Шакутин.

— Я спрашиваю, понял? — В голосе Виталия прозвучала угроза.

— Понял, — покорно ответил Кол и, набравшись храбрости, сказал: — Может, лучше вечером? За два дня вернее соберу…

— Ладно, — смилостивился Виталий, — даю тебе тридцать шесть часов.

Кол продолжал стоять у своей старенькой «Таврии», смотря, как дюжий Виталий спокойно садится в «тоёту». На самом деле он не видел ни Виталия и ничего другого вокруг.

16.00. Кремлевская набережная

Турецкий медленно продвигался в ряду машин, ползущих по набережной мимо Кремля. С тех пор как Манежную перекопали, движение по центру Москвы замедлилось донельзя. В такие минуты Турецкий давал себе зарок завтра отправиться на работу на метро, но каждое утро вновь садился за руль своей «тройки».

Смотря на медленно продвигавшуюся перед ним темно-зеленую БМВ, где на заднем сиденье взасос целовалась влюбленная парочка, Турецкий думал о событиях предыдущей ночи. К счастью, двое из ночных «грабителей» остались в живых, но пока они в таком состоянии, что допрашивать их начнут только завтра-послезавтра Затем его мысли перескочили на Снегирева. Значит, деятели из Кандалакши наняли Скунса… Значит, дело даже серьезнее, чем он думал. Турецкий знал, что фуфлом Снегирев не занимается, да и просто так путешествовать не любитель. «Скоро о нем еще услышим», — подумал Турецкий и нажал на клаксон — водитель БМВ что-то зазевался, и в образовавшееся перед ним пустое пространство стали юркать более проворные машины из соседних рядов.

Скоро машины и вовсе остановились. В последнее время транспортные пробки стали в Москве обычным явлением. Как бы ты ни торопился, ничего от тебя не зависит.

Машина Турецкого была плотно зажата со всех четырех сторон. Саша сидел за рулем и хмуро разглядывал свое правое запястье. Когда-то давно он из любопытства примерил наручники и, помнится, тотчас уразумел, что легкомысленные фразы типа «защелкнул на преступнике стальные браслеты», которыми пестрит любой детектив, так же далеки от истины, как кружок юных космонавтов от настоящего космического полета.

Если кто-нибудь думает, что наручники — это только несвобода со всеми отсюда вытекающими, он ошибается. Хотя и несвобода сама по себе тоже штука такая, что люди от нее одной помирают.

Смыкается, потрескивая, зубчатка, и ты ощущаешь леденящее душу пожатие. Возьми два граненых карандаша, расположи по бокам запястья и хорошенько сожми. Получишь некоторое представление. Весьма, надо сказать, отдаленное. И дело тут даже не в силе, с которой застегивают браслет. Само прикосновение прямоугольной стальной грани к человеческой плоти убивает физически и морально. Потому что прикосновение это НЕЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ.

Когда связывают веревками, это все же не так. Веревки могут дать слабину. Перетереться. Намокнуть от пота. Потому что они все же ближе к природному естеству. Здесь ничего подобного не дождешься. Судьбы свершился приговор. Беспечная обезьяна угодила в железный капкан. Роботы захватили власть и ловят людей.

И все это отлично ощущается где-то на уровне спинного мозга. Там, где в человеке сидит та самая обезьяна, не умеющая объясняться словами. Или еще глубже.

Прошлый раз Турецкий надевал наручники на себя сам. И, конечно, не слишком мазохиствовал. Тем не менее на запястье, в точности как и теперь, сразу возникли красные полосы. Чуть попозже полосы расплылись, потемнели и превратились в полновесные синяки. Саша был более чем далек от медицины и ни за что не взялся бы объяснить, почему так.

Еще он помнил, что выкручиваться из кандалов не стал даже и пробовать. Хотя надевал их именно с этой целью…

Подъезжая к знакомому дому на Фрунзенской набережной и заворачивая во двор, Саша вдруг вспомнил, что именно здесь, на этом самом месте, Снегирев спас Ирину, о том, что было бы, не окажись он поблизости, не хотелось даже думать. «А ведь ему в Москве и жить-то негде», — вдруг подумалось Турецкому. Не будет же он с такими ранами шататься по вокзалам. Или, может быть, пойдет в гостиницу? Это не очень удачно с точки зрения конспирации… «Дроздов!» — вспомнил Саша про своего бывшего одноклассника, который когда-то служил в войсках спецназа вместе со Снегиревым. Только после всего Дроздов попал в президентскую охрану, а Алешка подался в киллеры. «А я должен его ловить», — мрачно подумал Турецкий, останавливая машину у своего подъезда.

Он в три прыжка очутился на своей лестничной клетке, открыл ключом дверь и вбежал в прихожую. Из кухни, вытирая руки о фартук, немедленно появилась Ирина.

— Саша! — ахнула она. Грим, достойный школьной самодеятельности, ее, конечно, не обманул. — Господи, Саша, кто это тебя так?..

— Погоди, — торопливо чмокая ее в щеку, отмахнулся Турецкий. — Сейчас…

И бросился в комнату к телефону. Домашний номер Дроздова он, к счастью, помнил наизусть.

— Вадим! — начал он срывающимся от волнения голосом. — Там у тебя случайно Скунс не сидит?.. Хм, да, вот представь себе, он самый… в Москве… Откуда сведения? Потом расскажу, это не по телефону… Нет-нет, совершенно точно… Значит, не видел и понятия не имеешь, куда бы он мог податься…

— А на кой он тебе-то? — поинтересовался Дроздов. — Непосредственное начальство надоело?.. Или рэкетиры наехали?

Воцарилось молчание. Турецкий поймал себя на том, что вслушивается: не хихикает ли там, за надежным плечом Дроздова, вражий сын Снегирев. Ну то есть Снегиреву сейчас точно не до хихиканья. Зато Дроздов…

— Если увидишь его, передай, зашел бы, — сказал наконец Вадим. — А то я тут как вышел в отставку, одичал чего-то…

— Если увижу… — хмыкнул Турецкий. — Маловероятно пока… хотя… Ладно, если что, непременно передам…

Он положил трубку И какое-то время стоял молча. Значит, не у Дроздова… Или у Дроздова, но тот, паршивец, молчать будет как партизан… Черт, куда он мог подеваться, этот полупсих с изуродованными руками… А впрочем, у него небось в каждом углу по крысиной норе…

За спиной у Турецкого тихо шевельнулась Ирина.

— Саша… — всхлипнула она, и Турецкий, обернувшись, в самом деле увидел у нее на глазах слезы. Она потянулась к нему, стала гладить синяк, стирая с него наложенный Любочкой макияж. Турецкий обнял ее и зарылся носом в пепельные волосы, чувствуя, как исчезает давящий груз нерешенных проблем и усталость сумасшедшей ночной гонки. Сейчас имело значение только то, что у него есть дом и в нем два самых родных существа. Ниночка и Ирина… Ниночка и Иринка, Иришка…

— Мужики… — прерывисто раздавалось между тем возле его уха. — Господи, что за мужики такие пошли ненормальные… Один фонарем на всю квартиру сияет… Другой с руками неизвестно что сотворил…

Размякшего, настроившегося было на лирику Турецкого словно окатили холодной водой. Мгновенно напрягшись, он ухватил Иру за плечи:

— Что? Ты о чем?..

Она смотрела на него чистыми мокрыми глазами:

— Ну как же… Тут у нас приятель твой был… Алеша… Полдня просидел…

Турецкий понял, как чувствовали себя сказочные персонажи, которых Кощей со злодейской постепенностью превращал в каменных истуканов.

— Кто?.. — переспросил он. Губы слушались плохо.

— Да ты же помнишь его, — искренне изумилась Ирина. — Тогда, в ноябре… на меня какие-то типы напали, он… Худой такой, волосы ежиком, ну, вспомнил? — Турецкий механически кивнул, а Ира взволнованно продолжала: — Пришел рано утром, сказал, только с поезда, вечером какие-то дела, устал, а податься некуда… Побриться там… Сел на кухне, сразу уснул… Ну я и…

Красочный рассказ о большой стирке, квалифицированной перевязке и роскошном тортище в холодильнике погиб не родившись. Ира испуганно осеклась, заметив, как позеленели те части лица ее мужа, которые еще сохраняли цвет, близкий к естественному.

— Я тебе что говорил?.. — свирепо зарычал Турецкий, несильно, но чувствительно тряся ее за плечи. — Без предварительного звонка к двери не подходить!.. В глазок не смотреть!.. Чужих в дом не пускать!.. Особенно всяких с удостоверениями!..

— Сказал тоже, чужого, — вдруг обиделась Ира и начала выкручиваться из его рук. — Ты уж мне тогда списочек напиши, кого пускать, кого нет, и помечай в нем, с кем у тебя на сегодняшний день разногласия. Может, ты со Славой Грязновым завтра поссоришься…

Он профессионально отреагировал на несвойственное ей слово.

— Разногласия?..

— Вот именно, разногласия. Он меня еще попросил тебя не беспокоить, если вдруг позвонишь. Порядочный человек.

До Турецкого постепенно доходило, какую шуточку сыграл с ним вражий сын Снегирев. Ну конечно. Зачем ему подставлять того же Дроздова? Взял да и приперся по знакомому адресу на Фрунзенскую. Уж кто-кто, а он отлично знал, что хозяина дома не застанет…

При мысли о том, ЧТО мог бы сотворить «порядочный человек», если бы того захотел, у Турецкого ослабли коленки.

— Саш, ты бы сел, — напуганная выражением его лица, сказала Ирина. Наверное, по его виду можно было предположить внезапную боль, ибо она встревоженно спросила: — Опять плечо?..

Турецкий сел прямо на клетчатый плед, аккуратно сложенный на диване. Вот взять бы да и выложить ей, что на самом деле представлял собой ее благородный спаситель. Заступник обиженных женщин, твою мать. А сам связался с приватизаторами из Кандалакши!

Снегирев внезапно показался ему чудовищем, способным на любую гадость и мерзость. Одновременно в глубине сознания звучал более здравый (а здравый ли?..) голос, утверждавший: Ирину Алексей не тронет никогда и ни при каких обстоятельствах. В этом Саша был необъяснимым образом убежден. Не тронет, и все.

Вот что начинается, когда в чисто служебные дела впутывают семью.

— Так… — чувствуя себя выпотрошенным, проговорил Турецкий. — Ну и куда он дальше пошел, твой?..

— Не знаю, — пожала плечами Ирина. — Он мне не докладывал. Взял рюкзак и пошел…

Из кухни вкусно пахло супом с фрикадельками. Добравшись до ванной, Турецкий обнаружил на краю раковины резиновые перчатки. Ирина правильно оценила реакцию мужа и не стала ничего объяснять, но Турецкий все понял сам. При мысли о том, что Снегирев не так давно стоял прямо вот тут, за прозрачной пластиковой занавеской, регулировал температуру воды, потом намыливался его, Турецкого, мылом и поворачивался под тугими теплыми струями, приятно бьющими сверху…

Нет, такой наглости и откровенной насмешки над собой он все же не ожидал.

— А спинку потереть он тебя не просил?.. — вырвалось у него.

— Не смешно! — сказала Ирина. Он хмуро заметил:

— Ты его еще пожалей.

Она промолчала, но на лице у нее было написано: «И пожалею!» Она даже не стала спрашивать, почему, собственно, Снегирева не следовало жалеть.

Женщины.

Горячий, вкусный суп, впрочем, без остатка растопил возникший ледок. Когда дело дошло до чая и Ирина хитровато предложила ему кусочек торта, Турецкий неожиданно для себя громко расхохотался.

Торт оказался свежим и вкусным. Однако потом, устроившись на диване, Саша вернулся мыслями на грешную землю.

«Итак, по крайней мере одним вопросом меньше, — размышлял он, решив извлечь из дурацкой ситуации максимальную пользу. — Нам известно, куда Снегирев направился в Москве и где провел утро. Известно также, что он брился и приводил в порядок себя и одежду. Значит, не соврал Ирке про важную встречу. Но вот с кем?.. Госкомимущество? ФСБ? Ох, чует сердечко, не обошлось тут без высоких структур, чтоб им ни дна ни покрышки…»

19.30. Улица Жуковского

Было около половины восьмого, когда наемный убийца вышел из метро «Тургеневская» и пошел бродить по торговому городку, раскинувшемуся на широкой площадке. Ввиду жары и светлого летнего времени ларьки (в Москве их почему-то называли палатками) еще функционировали, не торопясь закрываться на ночь. Киллер с интересом обозрел яркие томики на трех книжных прилавках, впал в легкую задумчивость перед галантерейной витринкой (бирюза, несомненно, Ире Турецкой очень пошла бы… при ее-то пепельных волосах да к светлому платью…) и мужественно преодолел искушение, охватившее его при виде мороженого. Мороженое, особенно «Ятио», он съел бы с большим удовольствием, но ради этого пришлось бы извлекать руки из карманов, и в конце концов конспирация победила прихоть желудка.

Соседний ларек надрывался душераздирающими звуками. Подойдя, Алексей пробежал глазами по стопкам лазерных дисков и, конечно, немедленно обнаружил еще одно искушение: новый компакт любимых «Синяков».

— Покажите, пожалуйста, — попросил он продавца. — Во-он там, в дальней от вас кучке, пятый сверху…

Продавец открыл плоскую коробочку, вынул диск (кто его знает, покупателя этого, еще схватит да убежит…) и протянул пустой футляр Снегиреву. Убедившись, что песни были действительно новые, киллер радостно выложил сорок две тысячи и спрятал приобретение во внутренний карман куртки. Ларечнику, насмотревшемуся на музыкальных фанатов, в голову не придет особо выделять человека в перчатках. Почище видал.

Время шло, и подозрительность Снегирева, ожидавшего ловушки, несколько улеглась. Он не зря потратил время, выписывая сложные вензеля между киосками. Возле метро его никто не «встречал».

Алексей прошел лабиринтом переулков и направился внутрь заросшего зеленью двора. Про себя он считал телевизионщиков довольно странным народом и не особенно удивился бы, заметив возле нужного ему подъезда громоздкий серебристый фургон с радужной эмблемой на борту и толстыми кишками кабелей, убегающими по стенке прямо в окно третьего этажа. Что ж, в этом случае он просто повернулся бы и ушел, предоставив журналистке пугливо гадать о возможных последствиях.

Решительных действий не понадобилось. Перед подъездом все было чисто. Правда, дверь производила впечатление сама по себе. Она была вызывающе монументальна. Сразу видно, что в доме живут богатые люди.

Без трех минут восемь дверь отворилась и наружу вышел молодой человек. Рослый, подтянутый, он производил впечатление несокрушимой физической мощи. Киллер узнал парня прежде, чем тот успел завершить первый шаг по асфальту, и окончательно убедился: ловушки здесь не было.

Он обогнул кусты персидской сирени, кем-то заботливо поливаемой и только поэтому не загнувшейся от жары, и предстал перед охранником:

— Привет дроздовцам… Здорово, Утюг!

Полгода назад Утюг состоял в команде полковника Дроздова. С тех пор команду успели расформировать, а спецназовцев во главе с командиром самым бесславным образом выпереть из могучих рядов. Они и разбрелись, бедолаги, по разным охранам.

— Здорово, — отозвался Утюг и хотел пожать ему руку, но увидел перчатки, и рука повисла в воздухе. — Пойдемте, — сказал он Алексею. — Вас ждут.

Внутри подъезда была смонтирована стеклянная будочка, в которой, по-видимому, протекала теперь определенная часть жизни Утюга. Лестница оказалась широкой, с «легкими» ступенями, какие бывают только в старых домах и обкомовских общежитиях. Дверь в квартиру ничем не уступала наружной, отличаясь разве ярким пластиковым ковриком, скрадывавшим бронированную мощь.

Киллера действительно ждали. Дверь отворилась навстречу. Алексей шагнул через порог, и часы на руке пискнули: ровно восемь часов.

Семикомнатная квартира даже по первому впечатлению являла собой яркий пример того, что может сотворить из бывшей коммуналки добрый хозяин. На смену коридорищу, по скрипучим половицам которого в таинственном сумраке некогда катались на трехколесных велосипедах будущие поколения, пришел уютный холл, озарявшийся мягким светом ламп, запрятанных под широкую панель на потолке. Налево за двустворчатой арочной дверью отполированный мрамор холла сменялся благородным темно-серым паласом, ненавязчиво уравнивавшим в правах и домашние тапочки, и лаковые штиблеты. В одной из дальних комнат звенели чашки, и тренированный нюх Алексея уловил запах яблочного пирога. За другой дверью, напротив входной, помещалась стражницкая. Там, как и договаривались, никого не было, а дверь стояла настежь распахнутая. Охрана наслаждалась неожиданным выходным, службу справлял один Утюг.

— Ну? — спросил киллер с ухмылкой. — Где заказчики?

Из комнаты, в которой звенела посуда, выглянула в коридор молодая женщина. Нужно было быть медведем, живущим в глухом темном лесу, чтобы с первого взгляда не признать Алену Ветлугину. Густые каштановые волосы, коротко подстриженные и оттого порывающиеся встать дыбом, но не вульгарно, а с каким-то трогательным достоинством. Тонкое, неуловимо восточное лицо, очки в нитевидной оправе, чуть-чуть, очень естественно, увеличивающие глаза. Хрупкая фигура, нежно-голубое платье из легкой плотной материи…

Если киллер что-нибудь понимал, она очень ждала его и боялась, что в последний момент он передумает и не придет. Многое, видно, зависело от его появления здесь. А вот прибыл, и всероссийская Аленушка смотрела на него так, словно в живом уголке детского сада вместо ящерки обнаружился крокодил.

При этом она, естественно, вовсе не собиралась показывать свой страх, или отвращение, или сложную смесь того и другого с профессиональным любопытством. Наоборот, сейчас примется всячески подчеркивать, что ей важней всего ЧЕЛОВЕК.

Алексей широко улыбнулся и спросил ее:

— Киллера вызывали, Елена Николаевна?.. Журналистка вполне владела собой.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я очень рада, что вы сочли возможным принять мое приглашение.

За ее спиной из комнаты появилось двое мужчин. Один был сорокапятилетний хозяин квартиры, радушно предоставивший свой дом в качестве нейтральной территории для столь знаменательной встречи. Евгений Николаевич Лубенцов, предприниматель, вылупившийся из недр теневой экономики, растил троих детей. Которые, даст Бог, выучатся в музыкальных школах и ни сном ни духом знать не будут о сомнительных фактах из биографии папеньки.

— Рад приветствовать, — вежливо поклонился он Снегиреву. — Очень рад.

То есть нынешней фамилии и даже имени Алексея здесь не ведал никто, если не считать Утюга. Просто Евгений Николаевич — естественно, через кучу посредников — пригласил посетить свой дом человека, больше известного как Скунс, и Скунс пришел. Его замашки также были известны. Если ему понравится в гостях, он, вполне возможно, однажды повторит какому-нибудь Доверенному Лицу свои знаменитые слова о защите объекта предлагаемого контракта. А если не понравится или, Господи спаси и помилуй, возникнут какие-нибудь подозрения…

В общем, жена и дети на всякий случай нынче отсутствовали.

Еще Евгений Николаевич силился угадать, был ли это настоящий Скунс или к нему все же подослали легионера, дешевку. Алексей отлично видел, что показался бизнесмену бапиллистым, недостаточно грозным и в целом, так сказать, не вполне достойным собственной славы. Пусть помучится, полезно.

Второй мужчина был молод, гораздо моложе и предпринимателя, и Алены. Природа неизвестно за какие заслуги наградила его мужественно-красивым лицом и великолепной фигурой, которую он, по-видимому, еще и оттачивал с помощью сауны, спортзалов и тренажеров. На бесподобном торсе божественно сидел фирменный джинсовый костюм. Крепкую шею, как в рекламе «Олд Спайс», охватывал «матросский» платок. В общем, не подлежало никакому сомнению: окажись здесь режиссер, надумавший снимать фильм про киллера с репутацией Скунса, из всех присутствующих на главную роль претендовал бы именно он.

Юноша ослепительно улыбнулся. Алексей ответил коротким кивком. Почему-то эти цукаты из мужества внушали ему инстинктивное омерзение. Возможно, совершенно незаслуженное.

— Проходите, пожалуйста, — сказала киллеру журналистка. И обратилась к юноше: — Максим, у тебя все готово?

Алексей вошел следом за Ветлугиной в комнату.

Ее оформление, видимо, выражало представления Лубенцова о ретро. Во всяком случае, контраст с модерновым коридором был разительный. Красивый, приглушенного блеска паркет, бархатные шторы на окнах, круглый стол с обширной клетчатой скатертью, два уютных кресла по разные стороны, низко спущенная лампа под оранжевым абажуром. Чувствовалось, что стол недавно передвигали. Лампа бросала яркий свет на половину скатерти и одно из кресел.

Второе стояло так, Что сидевший в нем человек должен был комфортно тонуть в полутьме.

Что ж, представления Лубенцова о ретро Алексея определенно устраивали.

Два оператора настраивали съемочную аппаратуру.

А на скатерти красовался и благоухал знаменитый Аленин пирог. Тот самый пирог, который, по ее шутливому выражению, вынуждал собеседников поднимать забрало хотя бы ради того, чтобы откушать кусочек. В каждой ее передаче пирог был новый, за несколько лет Алена ни разу не повторилась. Шестая часть суши дружно гадала, что она испечет к следующему разу. Домохозяйки, по слухам, заваливали Ветлугину письмами, требуя рецепты, разворотливое издательство собиралось выпустить кухонную книгу. Был на столе и не менее фирменный чайный прибор с двумя белоснежными чашками и пузатым чайником, дышавшим из-под ватной куклы живым ароматным теплом. На спинке кресла, предназначенного Ветлугиной, сидела еще одна неизменная принадлежность передачи — роскошная ангорская кошка. Оператор любил показывать, как она посверкивает глазами откуда-нибудь из угла, пока хозяйка потрошит очередного любителя пирогов.

Алексей про себя удивился тому, что она так оформила встречу у Лубенцова. Имидж, решил он, никуда тут не денешься. Вслух он только сказал:

— После вас, мадам… — и, не пожалев пульсировавших рук, пододвинул Ветлугиной кресло. Кресло, по виду — времен очаковских и покоренья Крыма, неожиданно легко побежало на незримых колесиках. Алексей поместился напротив и положил ногу на ногу: — Я вас внимательно слушаю, Елена Николаевна.

— Называйте меня Аленой, — улыбнулась она.

22.00. Квартира на Фрунзенской набережной

— Александр Борисович? Добрый вечер. — Голос Олега Золотарева звучал совсем потерянно.

— Ну наконец-то! Без приключений?

— Я «Юностью» приехал, только что. Какие будут распоряжения?

— Какие уж тут распоряжения, жив, и слава Богу. Спасибо, Олежек. Компромату твоему цены нет.

— Да ведь я же…

— Ладно, ты, главное, не волнуйся. Что-нибудь из документов при тебе есть?

— Да, на Голуба фоторобот у меня в кармане.

— Ты из дома сейчас? — Угу.

— Вот и сиди до утра, я за тобой полдевятого заеду, адрес напомни.

— Строителей, 6—24.

— Хорошо. Только никуда не вылезай, жди меня. Пистон тебе я завтра официально вставлю, но это так, для проформы. Главное, что ты жив остался. Не отстань ты от поезда… Ну, в общем, ты на таких бобров нарвался, что тут без вариантов было бы.

— А завтра…

— Вот завтра и обсудим, отдыхай. Пока.

23.00. Улица Жуковского

Когда длинный и необычайно утомительный разговор наконец завершился и за Аленой и ее спутником закрылась дверь, Лубенцов подошел к Алексею и вежливо поинтересовался:

— Я так понял, вы собираетесь встретиться с Еленой Николаевной снова. Значит, задержитесь в столице на несколько дней?

Киллер посмотрел на бизнесмена и понял, что сомнения в его подлинности того больше не мучили. Он поинтересовался:

— А что?

— Не хочу показаться назойливым, — осторожно проговорил хозяин квартиры. — Просто… час уже поздний… словом, я с удовольствием предоставил бы вам кров. Не знаю уж, насколько комфортабельный, зато от чистого сердца…

Джентльменские отношения со Скунсом, при упоминании о котором давились куском как старые, так и новые бугры криминального мира, были сами по себе капиталом хоть куда.

— Ну если от чистого сердца… — усмехнулся Алексей. Ему нравилось, как держался с ним Лубенцов: вполне почтительно, но и не лебезил. — Вы разрешите, я от вас позвоню?

— Пожалуйста, пожалуйста, — обрадовался Евгений Николаевич. — Витюша! — Это относилось к вернувшемуся Утюгу. — Проводи к телефону…

Алексей отмахнулся и вытащил из кармана свой собственный, портативный. Действуя мизинцем, надавил на несколько крохотных кнопок. Лубенцов деликатно вышел из коридора в одну из комнат, но Алексей не слишком секретничал.

— Александр Борисович? Сколько лет, сколько зим!.. — хмыкнул он, когда в динамике отозвался недовольный голос только что проснувшегося человека. — У меня такой ма-аленький вопросик, так что долго не задержу. Ты как, ловишь меня еще или успокоился?.. Ага, так я могу как белый человек сесть в поезд и поехать домой? Не потащат меня с вокзала твои уголовники? Не потащат? Честное ленинское? Ну, спасибо большое, утешил. Супруге кланяйся…

Он мстительно нажал пальцем отбой, оборвав зубовный скрежет, доносившийся из телефона. Бессонница Турецкому была обеспечена.

* * *

Час спустя, облачившись в тонкий спортивный костюм, Алексей сидел в потрясающе уютном кресле перед раскрытым окном отведенной ему комнаты. С выключенным светом, конечно. Суицидальным наклонностям он в целом не был подвержен. Комната, к его удовольствию, оказалась обставлена примерно в том же стиле, что и гостиная. Без броского шика, зато все в ней было основательное, настоящее. Как говорится, просто и со вкусом. Уж если кровать, то три на три метра, и при всем желании ничего себе на ней не отлежишь.

Рюкзак стоял возле стены, на подоконнике возлежал плейер.

А шуток у жизни полно, и особенно — грязных.

Лишь память порой от беды заслоняет крылом,

И мне вспоминается кубик из красной пластмассы,

Неведомо как и откуда попавший к нам в дом.

Дробились в таинственных гранях слои отражений,

И будничный мир обретал красоту миража.

Там все подчинялось закону случайных движений,

Там солнечный блик по-иному на стенке дрожал…

Там все было в точности так, как хотелось мальчишке:

Там Правда и Честь друг за друга стояли горой,

И новый финал получали печальные книжки,

Когда обнимался с друзьями спасенный герой.

Не нужен трамплин для полета безгрешному детству,

И я без труда от обид и тревог улетал.

Смотрел я в глубины прозрачного красного плекса,

Как юный волшебник в магический смотрит кристалл.

Давно в волосах седина и на шкуре заплаты,

И сердце успело дубовой корой обрасти,

Но выдвинешь ящик стола — и опять, как когда-то,

К вселенным добра и чудес возникают мосты.

И кажется: вдруг мою жизнь, повернувшую косо,

На том берегу прочитает такой же малец

И детской рукой, утираясь и шмыгая носом,

Припишет к несбывшейся сказке хороший конец…

Репортерша Алексею понравилась. Удивило только, что она таскала с собой пистолет. Ведь не для красоты же. Не от него же, в самом деле, собиралась отстреливаться?..

8 ИЮНЯ

8.00. Квартира на Ленинском проспекте

Алена открыла глаза, повинуясь своим внутренним часам. Она уже давно привыкла обходиться без будильника и при этом всегда вставала точно тогда, когда нужно. Первое, о чем она подумала, была приватизация. И только потом она вспомнила, что рядом с ней лежит Максим.

«Вот что значит стареем, — с невеселой иронией подумала она. — Сначала вспоминаю о делах. И только потом — про личную жизнь».

Страсти на канале «3x3» разгорались с каждым днем. Теперь все только и говорили, что о возможных вариантах приватизации.

Канал телевидения можно приватизировать, как и все остальное. Это несложно. Основной вопрос в том — как именно приватизировать, в чью пользу? Было ясно, что Асиновский и иже с ним будут биться до конца, чтобы сохранять контроль над каналом. Причем вовсе не контроль над передачами. Что и кто там показывает — этот вопрос давно перестал быть таким уж животрепещущим, по крайней мере для деловых людей. Куда важнее финансовый контроль. Другими словами, КТО будет прикарманивать доход. Елена Николаевна Ветлугина считала, что доход должны получать все, кто работает на канале, а часть прибыли должна идти на финансирование некоммерческих передач. Однако было немало охотников провести приватизацию так, чтобы не потерять, а, возможно, и увеличить собственные доходы.

Сначала еще была некоторая надежда на представителя Госкомимущества, который должен наблюдать за ходом приватизации. Но когда он появился, Алена поняла, что надежды на него мало. Это был сравнительно молодой, но уже начавший матереть чиновник со смешной фамилией Придорога. Он не произвел на Алену большого впечатления. Он несколько раз встречался с Ветлугиной, с Асиновским, приходил на общее собрание, задавал разные вопросы. Но толку от его деятельности не было никакого. В общем, у Алены сложилось впечатление, что он приставлен к ним вроде как для мебели.

Он, разводя руками, сразу сказал Ветлугиной, которая с места в карьер принялась ему что-то доказывать, что Госкомимущество реально ничем не владеет. Его задача — надзирать за ходом приватизации, и только. Распределять государственную собственность он, Придорога, не имеет права, он может лишь следить за тем, чтобы другие делили ее в соответствии с законом. Следовательно, должен выслушать мнение всех заинтересованных сторон.

Никто не знал толком, как зовут этого типа по имени-отчеству, и если о нем заходила речь, его просто называли «Придорога» или «наш приватизатор». Только один раз он обратил на себя внимание — когда Алена записывала это злополучное интервью с сумасшедшим рижанином из партии Национальной гордости. Интервью шло тяжело, этот Юрис Петровс нервничал, злился, а в довершение всего приватизатор Придорога, под конец случайно заглянувший в студию, где шла съемка, вдруг так резко повернулся, что чуть не сбил с ног оператора и чуть не свернул камеру.

«Раз для мебели, лучше бы уж спокойно стоял у стеночки», — шутили на канале.

Но главная загвоздка состояла не в Госкомимуществе, а в рекламщиках. От них шли основные деньги, но если официально телевидению они платили копейки, то, образно говоря, у тех, кем реклама размещается, а конкретно у Асиновского, оседали рубли. В то же время рекламщикам было, в сущности, все равно, кому платить — руководству канала или компании «Телекоммерс», которую возглавлял Асиновский. С ним иметь дело было привычнее, цены были известны, подходы к нему тоже.

Поэтому Ветлугина старалась привлечь к себе рекламщиков, и первой фирмой стала «Пика» Максима Сомова. Рекламы его фирмы были, возможно, и не самого высокого художественного уровня, но ведь не все же могут дотянуть до банка «Империал». Во многих случаях это просто невозможно, например если фирма заказывает тебе рекламу нового сорта туалетной бумаги.

К тому же Максим нравился, ей чисто внешне. Он казался мужественным и романтическим одновременно, правда, иногда он вдруг открывал рот и выдавал что-нибудь такое, что сразу разрушало этот образ. Но Алена, которой Максим казался хорошеньким мальчиком, почти ребенком, думала, что все это наносное, которое пройдет, когда он повзрослеет. А так было очень приятно пойти с ним в кафе, посидеть, помолчать. Он был такой непосредственный.

Кончилось тем, что вчера, проводив Алену домой от Лубенцова, Максим остался до утра. Это была не такая уж неожиданность, но все же, приглашая молодого рекламщика на чашку кофе, Алена вовсе не имела в виду ничего, что выходило бы за рамки этой самой чашки. Ко всему прочему Максим был моложе ее больше чем на десять лет.

Инициатива исходила от Максима, и Алена, которой он вовсе не был неприятен, была даже польщена, что на нее обратил внимание такой молодой и красивый мужчина. Конечно, она сама популярнейшая тележурналистка и могла бы рассчитывать на внимание многих мужчин, но Максим также был не из самых неизвестных. Сколько женщин, сидя перед экранами в самых разных уголках страны, вздыхали: «Какой красивый парень. Достаются же такие кому-то».

И действительно, Максим был красив, как Аполлон. И без одежды даже лучше, чем в самом прекрасном костюме от Версачи. Когда он молча смотрел на нее, ласково улыбался или в изнеможении закрывал глаза, у Алены возникала иллюзия, что она лежит в постели с идеальным человеком, с таким, которого она когда-то искала и так и не смогла найти.

Стоило, правда, Максиму заговорить, и эта иллюзия пропадала.

— Ну ты пышка, так бы тебя и съел, — вдруг начинал он, но Алена только прижимала палец к его губам:

— Тсс, молчи. Не говори ничего.

Утром, когда Алена, завернувшись в большое махровое полотенце, варила на кухне кофе, а Максим курил, сидя на угловом кухонном диване, он вдруг спросил:

— Ну и как там у тебя в Ульяновске? Удалось чего-нибудь надыбать?

— Да так, кое-что. Меньше, чем хотелось бы, — отмахнулась Алена.

Слово «Ульяновск» наводило на воспоминания об этом несчастном интервью с латышом. Крепкий орешек попался. Запретил показ, потребовал пленки. Алена летала в Ригу, пыталась его уговорить, обещала даже достать кое-какие документы в Ульяновске, куда свезли все старые гэбэшные архивы. Но Максиму знать об этом вовсе не обязательно.

— Помнишь, он про какую-то Козочку говорил? — не унимался Максим.

— А у тебя, я вижу, ушки на макушке! — засмеялась Алена.

— Нет, правда, — не отставал Максим, — ты ведь в Ульяновск ездила Козочку искать?

— Ничего подобного! — отмахнулась Алена. — Ездила отдохнуть. Имею же я право на краткосрочный отпуск.

— Ты говорила, там какой-то тип к тебе клеился, — припомнил Максим.

— Да, в ресторане гостиницы. — Алена снова засмеялась. — Прямо не знала, как от него отвязаться. Назвался чуть ли не начальником местного ФСК, это у провинциалов отработанный прием. Любят напустить на себя таинственность. Хотят заинтересовать. Раньше все были каскадеры или альпинисты, теперь следователи по особо важным делам пошли, в крайнем случае, крупные предприниматели.

— Ну и что ты ему сказала? — спросил Максим. — Ты бы назвалась тоже какой-нибудь Мата Хари.

Он встал с дивана и, подойдя к Алене, обнял ее.

— Кто же мне поверит? — засмеялась она, но не оттолкнула его. — Меня-то все знают как облупленную.

— А может быть, он действительно начальник ФСК, а ты пропустила свое счастье. Ты ведь в архивы пыталась пробраться? Вот и повод.

— Да какие архивы! — Алена начинала сердиться, когда Максим лез не в свое дело. — И вообще, он назвался альпинистом.

— И что, он тоже, этот ульяновский альпинист, он тоже узнал тебя, как я? — спросил Максим.

— О чем ты говоришь! — Алена отстранила его. — И вообще, настало утро. Теперь по чашке кофе и за дела. У меня сегодня трудный день.

— У меня тоже, — отозвался Максим.

9.00. Улица Строителей

Утром Турецкий, как и обещал, заехал за Олегом Золотаревым. Олежка смотрел в окно, и ему не верилось, что он снова на знакомых, таких родных московских улицах.

— Олег, ты пойми, наша служба действительно «опасна и трудна», — говорил тем временем шеф. — Слава Богу, что ты отстал от поезда… Ты как, в Бога веришь? — Олег мотнул головой. — Я тоже не верю, к сожалению. Но на всякий случай зашел бы ты в церковь, свечку поставил. Кому в таких делах положено? Николаю Угоднику, наверно. А то в другой раз такого фарта не жди.

Олег Золотарев все равно ощущал себя виноватым и поэтому больше молчал. Турецкий тоже помолчал, что-то обдумывая. На Калужской заставе он опять заговорил:

— Что было в поезде, ты в общих чертах знаешь. Сегодня пойдешь к Нелюбину, он собирается допрашивать побитых. Если они будут в состоянии отвечать.

10.38

Нынешний день вовсе не обещал стать каким-то особенным. Остановившись у родного светофора, Вика посмотрела на дешевенькие непромокаемые часы. Тридцать восемь минут она считала для себя неплохим результатом. Спортсмены, конечно, умерли бы от презрения. Вика спортсменкой не была, просто из тридцати своих лет вот уже пятнадцать она по мере сил убегала от сидячего образа жизни. С тех самых пор, как еще школьницей поняла, что лично ей иначе нельзя. Бегала она обычно во второй половине дня, но жара поневоле заставила переключиться на утро.

Вика вошла в магазин и увидела стоявшего перед прилавком мужчину.

«Господи», — подумала она.

Ему было под сорок, и Вике следовало бы слетать за аппаратом для фотоохоты, чтобы повесить трофей над кроватью, снабдив надписью: «МММ. Мужчина Моей Мечты».

Мужчина был высокий, подтянутый, с гордой осанкой олимпийского чемпиона и красиво посаженной головой. Лицо. Глаза благородного хищника. Взгляд… Когда-то, достаточно давно, Вика сказала своей маме, что, по ее мнению, страстные поцелуи, которые так любят киношники, — штука достаточно тошнотворная. Мама, чему-то мечтательно улыбнувшись, ответила примерно следующее: «Вот это и есть любовь — когда не противно…»

С тех пор Вика два или три раза встречала мужчин, насчет которых ей было внутренне ясно с первого взгляда: вот с этим было бы НЕ ПРОТИВНО. К сожалению, у другой стороны подобной ясности не наблюдалось.

Вика еще раз посмотрела на воплощение своего идеала и в который раз тоскливо подумала, что на личной жизни пора ставить жирный косой крест. Наверняка ведь, подлец, давно и прочно женат. На какой-нибудь фифе, которая мертвой хваткой вцепилась в него еще в начале первого курса. Вика сама видела, как толковых ребят на лету расхватывали такие вот непроходимые дуры. Ну а тех, кто порывался списать у нее курсовую, она за потенциальных женихов не считала. Потому, наверное, и пребывала до сих пор в ангельском чине.

Мужчина стоял перед холодильным прилавком, сцепив за спиной красивые крупные руки, и задумчиво разглядывал слезящийся срез аппетитной розовой шинки. Вика как раз додумывала мысль о том, что вот и с этим человеком они разойдутся, как два корабля в ночи, даже не сказав друг другу ни слова. Кому интересна девка тридцати лет от роду, безбожно толстая и в очках, когда кругом семнадцатилетних цыпочек невпроворот… с ногами от подмышки… И в это самое время надменный олимпийский чемпион вдруг повернулся к ней и вежливо осведомился:

— Извините, девушка, вы эту колбасу пробовали? Как она, ничего? Есть можно?

— Н-ничего, — чуть не поперхнувшись, ответила Вика. — Вполне. Только эта, наверное, жирноватая. Бывает попостней и более сочная.

— Я, понимаете, раньше редко по магазинам ходил, — зачем-то пояснил мужчина. — Теперь вот пришлось, ну и стою дурак дураком.

«Развелся! — подумала Вика. — Ну да, держи карман шире. До сих пор его, наверное, специальный диетолог по часам с ложки кормил…»

Она так и спросила:

— Вы спортом занимались, наверное?..

— Спортом? — улыбнулся мужчина.

Он хотел еще что-то сказать, но не сказал. Вика увидела, как внезапно остановились у него глаза, он резко вздохнул, и она успела понять, что он силился напряжением воли отогнать дурноту. А потом стало некогда думать, потому что он начал валиться. Каким-то образом Вика вовремя сграбастала его поперек тела и, хотя удержать не смогла — слишком тяжелый, — падение на каменный пол все же смягчила. Мужчина растянулся в неудобной, беспомощной позе. Не врут, видно, люди, что под сорок лет мужики становятся подвержены всяким напастям. Вот так падают и помирают прямо на улице.

У него, по счастью, все же пульсировала на шее артерия. Вика воспрянула духом и легонько похлопала его по щеке. Потом еще раз, сильнее. Никакой реакции.

— Человеку плохо! — закричала она, обращаясь к продавщицам и брезгливо отодвинувшимся покупателям. — Вызовите «скорую»!

— «Скорую» ему, — фыркнула одна из женщин, вручая толстощекой внучке финское мороженое в конусе из запотевшей фольги. — Нажрутся с утра… Безобразие! А дети на них смотри!

— Он не пьяный! — возмутилась Вика. — Он сейчас со мной разговаривал! Он болен, наверное!

— Ты-то помолчала бы, шалашовка, — пристыдила ее блюстительница детских нравов. — На заводе надо работать, а не перед мужиками попой крутить!

Ей, вероятно, не понравились Викины облегающие спортивные штаны. В таких, ясное дело, только чужих мужей соблазнять. В ее родной деревне перед войной приличные девушки таких не носили. И не стриглись так. И вообще так себя не вели.

Вика с ожесточенным упорством продолжала тормошить мужчину и испытала величайшее облегчение, когда он наконец открыл глаза, потом зашевелился и сел. Ей уже казалось, что этого никогда не случится. Действительно, придут и поволокут его на улицу либо вообще в вытрезвитель. А там, как известно, всякое приключается.

— Вы в порядке?.. — спросила Вика и подала ему руку. — Встать можете?

Он мрачно посмотрел на ее руку, ничего не ответил и встал сам — одним мощным, гибким движением. Словно доказывал что-то себе самому, а заодно и всем окружающим. И вид у него при этом был такой, что Вика со всей неотвратимостью поняла, что сейчас будет. А будет следующее: она еще и окажется виновата в том, что он здесь завалился. В том, что она пыталась помочь. В том, что вообще видела его в таком состоянии.

Так оно и случилось. Он молча повернулся к ней спиной и рванул за дверь упругим стремительным шагом. Бабушка с внучкой, успевшей перемазаться глазурью мороженого, шарахнулась с дороги. И все, что она при этом подумала о некоторых, досталось, естественно, опять-таки Вике.

Вот и делай после этого людям добро.

Вика вышла из магазина как оплеванная и с величайшим отвращением к томатному соку, который собиралась там покупать. Да чтобы она сюда еще хоть раз! Да повесьте. Да ни ногой!.. Вика рефлекторно выбралась на проезжую часть, где пролегала ее привычная трасса. Но не побежала, как обычно, в бодром темпе последние двести метров до дома, а поплелась, глядя под ноги. Потом сняла очки, чтобы вытереть неизвестно отчего навернувшиеся слезы.

И едва не налетела на него.

— Извините меня, ради всего святого, — сказал он негромко. — Я вел себя как последний хам.

Вот тут Вика расплакалась как следует. Она злилась на себя и яростно терла глаза капюшоном красно-линялого китайского спортивного балахона, но слезы продолжали катиться.

— Я вас очень подвел, — идя рядом с Викой, продолжал мужчина. — Вы меня так выручили. А я вас, можно сказать, предал. Вы понимаете, я сам себя готов был проглотить.

Вика покосилась на него, невольно скривилась в улыбке и шмыгнула носом. Потом спросила:

— Что с вами было? Я уж испугалась — с сердцем что-нибудь…

Он покачал головой.

— Не сердце. Я, понимаете, в охране служил. Во вневедомственной. Ну и доохранялся… Теперь последствия. Сижу один дома, злой, как цепная собака, пенсию получаю… гавкаю на людей…

— Ничего, — сказала Вика. — Все живы остались.

— Я вас о колбасе расспрашивал, — сказал мужчина. — Я тут рядом, на Амурской живу…

Вика внутренне напряглась. Так-так. Приехали.

—..Вот я и подумал, может, вы меня немножко проводите… Расскажете про колбасу… а заодно проследите, чтобы я снова не завалился… Меня зовут Вадим…

14.00. Следственный изолятор

Допрос покалеченных Скунсом майданщиков Романова поручила Федору Федоровичу Нелюбину. Это был опытный муровский оперативник, пусть и не хватавший звезд с небес, но аккуратный и исполнительный.

Допрос оставшихся в живых налетчиков он проводил по всем правилам — колол каждого в отдельности. Увидев распластанное на койке тело, он сразу же пошел в атаку. Таков был его принцип — брать на испуг.

— Ну, гражданин хороший, Как-вас-там, пока-в-несознанке, как говорится, приношу благодарность от имени и по поручению. По наколкам вижу — пайку хавал, так что разбираешься. Ломится вам, голубчики, сто сорок шестая, сам понимаешь. А там — как сторгуемся. Вашими стараниями мы такого фрукта взяли, что… Ну в общем, как раньше говорили, «из двух котлов фраеров черти человека сварганили». Да сам небось понял, чего объяснять-то. Короче, вот тебе на тумбочке: бумага, ручка, через час жду чистосердечного признания, как говорится… — Нелюбин нажал кнопку и вызвал милиционера, дежурившего в палате.

— Позовешь меня, когда напишет. А не сможет — пиши под его диктовку. Только смотри, пусть расписаться не забудет.

Через пятнадцать минут все было готово. Нелюбин пробежал глазами написанное:

— Ну что ж, начало в порядке: «Я, Зевакин Виктор Иванович, он же Сахарок, он же Длинный…» Это мы проверим. А дальше полное фуфло, ты уж извини. Про то, как «случайно познакомились в буфете станции Бологое», ты будешь моей бабушке рассказывать. Соображаешь? Мы уже много чего знаем! А не соображаешь — я тебя в другую камеру переведу. Знаешь к кому? Есть тут один, вашими трудами повязали. Он с тобой по-свойски покалякает… Короче, полчаса даю, и чтоб как на духу!

* * *

Аналогичная процедура была проделана со вторым задержанным, и к шестнадцати часам были получены абсолютно идентичные показания.

Работу накануне заказывал в Питере некий Лева, по внешности русский, на бывшего зека вроде не похож. Цивильный такой фраер, в костюмчике. Предлагалось портфель с документами оставить в камере хранения Ярославского вокзала. Номер камеры 4928. И питерская, и московская цепочка поисков Левы выглядела бесперспективно. Установили, правда, слежку в камерах хранения, но с самого начала было ясно, что это вряд ли что даст.

23.00. Боровское шоссе

Денег не было.

За сутки с лишним они не свалились с потолка и не сгустились из воздуха. Наоборот, их даже несколько убыло. На фоне всего остального долга убыток был, конечно, исчезающе мал, но для Кола в его нынешнем положении это была соломинка, сломавшая спину верблюду. Сегодня утром, выезжая со двора, он продолжал мысленно искать спасения из лабиринта и оттого не притормозил, как обычно, возле густых кустов акации, перекрывавших обзор. И в результате вывернул в проезд прямо под колеса «Москвичу», накатившему слева. Помял ему дверцу. Сам, конечно, тоже получил по крылу и разбил фару, но кого это теперь волновало?..

Когда машину потряс глухой и несильный, в общем, удар, Кол явственно ощутил руку Судьбы и понял, что обречен. Трепыхание утратило смысл. Пора тихо идти на дно.

Шакутин безропотно выслушал возмущенные вопли москвичевладельца, который, несомненно, был прав, потом устало расстегнул лежавшую на заднем сиденье сумку и по-прежнему безмолвно отсчитал за давно прогнившую дверцу триста тысяч рублей. Потерпевшая сторона, продолжая раздраженно ворчать, забралась в свой «Москвич» и уехала. Мужик, наверное, считал, что ему всерьез испортили день.

Нам бы ваши заботы…

Кол с тоской подумал о временах, когда подобные мелочи «непоправимо» портили ему кровь.

Бросив машину, он поднялся обратно в квартиру, с каким-то мазохистским удовольствием вспоминая, что возвращаться с дороги вроде бы плохая примета. Налил себе водки, поднял тост неизвестно за что, подумал о том, что гаишники непременно начнут проверять машину с помятым крылом, и выпил.

Пока он возвращался к многострадальной «Таврии», алкоголь уверенным теплом разбежался по жилам. Подумаешь, Виталий, сказал он себе. Будто не видали жлобов. Вчера, само собой, струхнул, было дело, ну так то было вчера.

ГАИ точно морозом побило: Шакутин весь день мотался по городу, но автоинспекция скользила по зачуханной и свежеподбитой «Таврии» со следами чужой краски на правом крыле совершенно безразличными взглядами.

Денег не было. В точности так же, как и вчера. Разница состояла в том, что сегодня Кол воспринимал отказ за отказом с его самого удивлявшим спокойствием. «Борт такой-то, как у вас дела? — Все в порядке, падаю…»

К тому времени, когда настал вечер и Шакутин, мысленно махнув рукой на еще остававшиеся варианты, заторможено повернул в сторону Кольцевой, ему было уже глубоко на все наплевать. Он устал. Устал дергаться. И пришел к выводу, что терять было нечего. Ну действительно. Разобьют они ему машину… Зачем разбивать, если он ее и так отдаст с удовольствием? В квартире дверь подожгут?.. Тоже себе самим сплошные убытки. Забирайте, сволочи. Все забирайте.

И так далее, и тому подобное. В общем, подъезжая к условленному месту, Кол был близок к тому состоянию, когда человека напугать также трудно, как и удивить.

По крайней мере, ему самому так казалось…

Солнце закатилось, догорали розовые отсветы в небе, зато над дорогой вспыхнули оранжевые фонари. Шакутин остановил машину, заглушил двигатель и стал ждать. К сожалению, вмазать ему сейчас было нечего, а уж до чего кстати пришлось бы…

Симпатичный девичий голос, лившийся из приемника, настроенного на «Европу-плюс», воспевал радости секса по телефону: «Я хочу летать, я хочу плакать и кричать от восторга… Твое прикосновение! Я ощущаю его, я так в нем нуждаюсь…»

Кол заслушался и поначалу не заметил подкатившей сзади «тоёты». Он даже вздрогнул, когда перед открытым окошком возникло мощное запястье, охваченное золотой цепью.

— Бабки с собой? — послышался лишенный каких-либо эмоций голос Виталия.

— А то! — с некоторой даже бравадой ответил Кол и потянул с заднего сиденья сумку.

Выйдя наружу, он увидел, что позади знакомой «тоёты» была припаркована еще какая-то машина, кажется, «ауди». Внутри обеих просматривались массивные тени.

Шакутин передал сумку в «тоёту», сам остался с Виталием стоять возле дверцы. Потом Виталия окликнули из машины, он наклонился. Кол с туповатым безразличием смотрел на совсем уже лишенную румянца бледную полоску света на западе.

— Это ты что нам суешь? — выпрямился Виталий.

— Проценты, — по-прежнему безразлично ответил Шакутин, но из таинственной точки чуть ниже пупа по телу начала расползаться холодная изморозь. Это был страх. Животный страх. — Остальное, сказал же, перекручусь и отдам! А это проценты! Ну там, не все… сколько есть, столько и приволок..

Он говорил и сам чувствовал, как легкий ветерок уносит эти слова, ничего не значащие, уже не способные ничего изменить.

— Так, — сказал Виталий и чуть заметно кивнул.

В «тоёте» и «ауди» разом открылись дверцы, наружу вылезли несуетливые люди, и Кол ощутил, как отгораживает его от остального мира незримая стена обреченности. То, что это именно обреченность, он понял как-то сразу и бесповоротно.

— Пошли, — негромко, но тоном приказа распорядился Виталий.

— Куда?.. — опешил Николай.

За его спиной послышались смешки, и кто-то из бандитов подтолкнул неудачливого должника: шагай, мол.

Совсем рядом зажигались в домах огоньки окон, по дороге летели машины со счастливыми людьми, никогда не помышлявшими ни о каком бизнесе, а уже вовсе в двух шагах стояла его, Шакутина, «Таврия»… даже незапертая…

— Сейчас… машину запру, — пробормотал Кол, нашаривая в кармане ключи. Губы почему-то сделались непослушными.

Тут уже смешки за спиной превратились в откровенное ржание.

— Теперь-то чего фуфлом двигаешь?.. — сказали ему. — Заткнись и топай давай.

И Шакутин потопал. Здоровый мужик ненамного меньше того же Виталия, Шакутин покорно потопал вперед, прочь с дороги, в тень Востряковского кладбища.

А ведь у него было целых тридцать шесть часов, чтобы, загоняя несчастную «Таврию», оставить как можно больше километров между собой и…

У бандитов оказались с собой фонари, у Кола, естественно, нет, в сгущающихся сумерках он едва видел, что под ногами, но, наверное, точно также спотыкался бы и среди бела дня. Позади него раздавались какие-то разговоры, он напряженно прислушивался. Сперва он похолодел, услышав слова «мокруха» и «тяжеляк», однако говорили не о нем, а голоса были вялые и безразличные, и от одного этого испуг начал превращаться в дурнотный, парализующий ужас.

Шурша между могильными памятниками жухлой от дневного зноя травой, он еще пытался себя убедить, что где-то здесь, на кладбище, либо за ним обосновался Негреев с компанией и этот поход в темноте задуман как предупреждение: сейчас его постращают, ну там пару раз вмажут в торец — и чтоб, падла, через неделю как штык, не то… Ха, да через неделю-то он…

Востряковское кладбище довольно велико, и они шли по нему нескончаемо долго (или это только казалось Колу?). Наконец добрались до того места, где, несмотря на то что кладбище считалось давно закрытым для новых захоронений, кое-кого все же еще хоронили. Здесь бандиты остановились, кто-то отбежал в сторону и вскоре, вернувшись, сунул Колу в руки лопату.

— Копай.

— Что?.. — не понял Шакутин, чувствуя, как возникает на лице гадкая, заискивающая улыбка.

Его окружили со всех сторон, внутри круга появился Виталий. Он брезгливо переступал по засохшей серо-бурой земле, крошившейся и пылившей. Было видно, что пачкать дорогие костюмные брюки ему не хотелось.

— Что копать?.. — обратился к нему Кол, хотя на самом деле отлично понимал что голос противно дрожал.

Виталий тем временем наклонился и стал неторопливо вычерчивать на земле прямоугольник. Он, кажется, вообще все делал основательно и авторитетно. В одном месте линия вышла кривоватая, он стер ее носком туфли и провел новую. Кол следил за ним, пытаясь не выронить черенок лопаты из залитых потом ладоней. Почему-то он держался за этот ставший скользким черенок как за спасительную опору. Сейчас Виталий разогнется и скажет ему: «Понял? Через неделю, если бабок не будет, аккурат сюда и положим…»

Виталий разогнулся, снова критически посмотрел на Кола, что-то прикинул про себя, покачал головой, стер одну из коротких граней прямоугольника и пририсовал новую, накинув сантиметров пятнадцать.

— Копай, — сказал он, выкидывая прут. И принялся тщательно отряхивать брюки.

— Мужики… — идиотски улыбаясь, пробормотал Кол. — Мужики, вы чего?..

— А ничего, — как о самом привычном деле, ответил Виталий. — Тебе срок был поставлен? Был. Еще день дали отсрочки? Дали, как человеку. Теперь копай. Чтоб другим неповадно было. — Я… — начал Кол, но Виталий перебил:

— Ты копай себе. Разговаривай и копай… — и сделал движение руками, показывая, как копают. Снова раздался смех, лучи фонарей заплясали. — Недосуг нам до утра тут торчать…

Если бы при этом он вытащил из кармана пистолет и стал привинчивать глушитель, доведенный до крайности Шакутин, возможно, взял бы лопату наперевес и рванулся в штыковую атаку. Но пистолет не появился, и Кол механически воткнул лопату в плотную землю. ВСЕ ЭТО ПРОИСХОДИЛО НЕ С НИМ. Сейчас это прекратится, Виталий скажет «Ладно, вали», и не останется ничего, кроме уходящего вдаль воспоминания, о котором можно будет даже вспомнить за рюмочкой: ишь ведь, что приключается, какие пенки жизнь выдает…

Но Виталий молчал, и Кол поймал себя на том, что старается втыкать лопату точно По проведенной линии. Вспомнилась фотография из какого-то доисторического «Огонька»: живой песец с лапой в капкане и героиня охотничьего труда с пятью «ы» в непроизносимой северной фамилии, позирующая с ним рядом. Так вот, у того песца взгляд был точно такой же: «Ну давай, давай притворимся, что это просто игра…»

Бандиты травили анекдоты, смеялись, глушили водяру. Ничего, утром отоспятся…

Мысль о том, что лично для него, Николая Шакутина, завтрашнее утро вполне может не состояться, начала вдруг приобретать конкретные очертания.

— Мужики!.. — взмолился он, втыкая в землю лопату. — Ну что вы, в самом-то деле! — Он вытащил из кармана ключи, протянул их на ладони навстречу беспощадным лучам фонарей: — Возьмите машину за проценты, а?.. Сказал же, верну!..

Он поворачивался туда и сюда, но за ключами так и не протянулась ни одна рука. Его как будто не слышали.

— Ты копай, копай, — послышался равнодушный голос невидимого Виталия. — Кому она нужна, твоя помойка?

Периметр могилы постепенно обозначился аккуратной канавкой. Кол посмотрел на свои брюки, до колена запорошенные глинистой пылью, и мимолетно подумал о том, как станет отстирывать их: щеткой ведь тут, пожалуй, не обойдешься… Эта мысль ужаснула его. Он, оказывается, продолжал рассуждать, как полагается живому человеку с какими-то перспективами в жизни. Между тем как он, по всей видимости, безо всяких шуток БЫЛ УЖЕ МЕРТВ…

Лопата в руках стала двигаться еще медленнее прежнего и наконец остановилась вовсе.

— Да ну его, Виталь, — прозвучал недовольный молодой голос. — Кончать пора. Не до утра же возиться…

Кол ждал металлического холодка у затылка, но вместо этого Виталий брезгливо толкнул его носком туфли:

— Вставай, дерьмо, пошли.

Тот с трудом разогнулся, на лице были грязные разводы от пыли и слез. Он не знал, куда его поведут, но даже обрадовался той частью сознания, которая еще была на это способна. Все равно куда, лишь бы прочь с проклятого места.

Или его все-таки решили оставить в живых? В самом-то деле, ну какая им корысть в его смерти?..

Радовался он недолго. Очень скоро перед ним разверзся провал, из которого в полном смысле слова тянуло могилой. Это и была могила, заранее выкопанная рабочими для завтрашнего погребения. Кол не успел прийти в ужас: его сильно толкнули в спину, и он, неуклюже взмахнув руками, то ли спрыгнул, то ли свалился на дно. Следом, больно ударив его по колену, полетела лопата.

— Рой, сволочь! — распорядился Виталий. И добавил, обращаясь уже не к нему: — Углубит малость, и хватит… Покойничка сверху поставят, и ладушки…

Кол отбросил лопату, словно ядовитую гадину, готовую его укусить. Сверху бил электрический свет, и он во всех подробностях видел слои глины, перегноя и камней на стенках могилы. ЕГО МОГИЛЫ. Ему внезапно перестало хватать воздуха.

Комья земли, потревоженные движением, сыпались на него градом: его как будто начали уже зарывать.

— Ну мужики!.. — Голос срывался, он уже почти беззвучно шевелил губами: — Мужики… Ну послушайте…

И тут наверху что-то переменилось. Слепящие лучи фонарей сдвинулись в сторону и наверх, освещая какой-то новый объект. Кол поднял голову как раз вовремя, чтобы узреть самое прекрасное, чарующее зрелище, какое только может предстать глазам доведенного до Крайности человека.

На самом краю могилы он увидел заметно растерянного Виталия, а в нескольких шагах — незнакомца, существенно уступавшего телосложением монументальным, как на подбор, бандитам. Но двигался этот человек с такой грациозной, мягко-сдержанной мощью, что разница в габаритах забывалась мгновенно.

Он словно по воздуху подплыл к пятившемуся Виталию, неизвестно каким способом преодолев разделявшее их расстояние. Кол мог бы поручиться только за то, что последний отрезок пути он пролетел в непостижимом прыжке. При этом его тело развернулось каким-то уже вовсе умопомрачительным образом, правая нога невероятно красивым движением взмыла вперед, и подошва пыльной кроссовки аккуратно накрыла физиономию Виталия, на которой, кажется, застыло изумленное выражение.

Виталия унесло в кусты так, словно на него с разгону налетел грузовик.

Незнакомец приземлился, как кот, и мягко вертанулся кругом. Двое бандитов двинулись было к нему, но один, сдуру вынувший нож, даже не успел раскрыть его и буквально в тот же миг с криком схватился за подшибленное запястье. Его крик прозвучал для замершего в яме Кола дивной ангельской музыкой. Второй правильно оценил ситуацию и подобру-поздорову отступил прочь.

— Ну, кому еще по жабрам охота?.. — зарычало неожиданное явление. — Ишь придумали… — И он длинно, заковыристо выругался.

Из темноты снова появился Виталий, и Кол преисполнился к заступнику истинной нежности: невозмутимости у его мучителя куда как поубавилось.

— Да ну тебя, Скунс, — почти жалобно обратился Виталий к каратисту. — Тоже уж…

— Чего не поделили-то? — осведомился человек, поименованный Скунсом. — Развели качалово, — буркнул он недовольно, когда Виталий, потирая щеку, униженно объяснил, что к чему. Потом повернулся к могиле. Он был в вязаной маске: Кол видел только тонкие губы, переносицу и жуткие светлые глаза, способные, вероятно, вогнать в пот кого угодно. Кол, впрочем, смотрел в эти глаза с безумной надеждой. А человек по прозвищу Скунс, встретившись с ним взглядом, опять же каким-то кошачьим движением опустился на корточки и протянул ему руку. — Вылезай.

Кол судорожно вцепился в его ладонь. Ладонь в кожаной перчатке была железная. Вероятно, как и все остальное. Кол вылетел из могилы одним сумасшедшим рывком. То ли сам высигнул, почуяв спасение, то ли его выдернул Скунс.

— Палатка или что там есть у тебя? — негромко и вполне доброжелательно спросил человек в маске. С Колом он разговаривал совершенно не так, как с Виталием. — Да не трясись, — добавил он, видя жалкое состояние Шакутина. — Ты под моей защитой. Все.

Чувствовалось, что это были не пустые слова. Если манера говорить Виталия когда-то напомнила Колу весомо падавшие булыжники, то тут валились гранитные глыбы, припечатывая все, что под них попадало. Бандиты почтительно внимали, стоя в сторонке. Было похоже, что в мире, с которым нелегкая дернула соприкоснуться Кола, Скунса боялись до чертиков.

— Е-есть… п-палатка… — кое-как справившись со скачущей челюстью, пробормотал выходец из могилы. — На Ам-миньевском…

— Ну и отдай ты им, пусть подавятся, — предложил Скунс. — За проценты. А остальное потом. Недели хватит? Лады.

Сказав так, он вытянул руку и громко, несмотря на перчатки, щелкнул пальцами, подзывая Виталия. Тот безропотно подошел. Он был явно удручен бескорыстием Скунса, за сущий бесценок дарившего жизнь должнику, но вслух высказать своего недовольства не смел.

Кол хотел пожаловаться, что только что безуспешно предлагал палатку, и не только, но смог лишь судорожно закивать. В этот момент он понимал одно: жив. Жив! ЖИВ!!!

23.10

Выйдя из Концертного зала имени Чайковского, Ира привычно направилась к метро. Как всегда после выступления (особенно такого, когда более-менее не к чему было придраться), она ощущала необычайную легкость, граничившую с опустошенностью. Всемогущий Рахманинов еще бушевал в голове, но усталость и отгоревшее напряжение брали свое: хотелось тишины, домашнего покоя… чашки сладкого чая и спокойной книжки под маленькой лампочкой над диваном…

Жара, с раннего утра беспощадно раскалявшая город, к вечеру унялась, дышать стало легко. Над Москвой плыло то неуловимое время суток, когда уже зажигаются уличные фонари, но с неба еще не ушел свет, а верхние этажи зданий и облачка, замершие в стратосфере, мерцают нереальным призрачным светом. Нечто подобное Ира когда-то видела на старом рисунке. Художник, фамилии которого она, конечно, не помнила, сделал всего несколько мазков по темно-синему картону удивительно точно подобранной серебристо-пепельной краской. Или пастелью?.. Не важно. Важно то, что изображенный на рисунке собор то ли отступал в сумерки, постепенно в них растворяясь, то ли, наоборот, на глазах проявлялся из темноты, вбирая отраженный небесными сферами свет еще не вставшего солнца…

Удивительное время это, впрочем, всегда длилось недолго. Когда она доберется до «Фрунзенской», в небе останется, самое большее, светлая полоска на западе. Кончатся романтические сумерки, вступит в свои права прозаичная и недобрая ночь…

— Здравствуйте, Ирина Генриховна, — произнес негромкий голос у нее за спиной.

Ира обернулась, успев внутренне похолодеть. Испуг, впрочем, длился мгновение. Перед нею с улыбкой на устах стоял Алексей Снегирев. И в руках у него топорщился букет из нескольких крупных садовых ромашек.

— Алеша!.. — радостно изумилась Ирина. — Вот уж не ждала! Какими судьбами? Как руки-то ваши?..

Он передал ей цветы и храбро пошевелил пальцами:

— А что с ними сделается… Заживают… вашими все молитвами… Вы куда сейчас, Ирина Генриховна? На метро, наверное? — Она кивнула, и он нерешительно попросил: Вы не позволите мне… слегка вас проводить?

Ирина рассмеялась и взяла его под руку:

— И он еще спрашивает! Алеша, вы никогда не были трусливой женщиной, боящейся каждого шороха…

— Должен вам заметить, — сказал Алексей, — что и мужчина, когда с женщиной, раздувается в два раза и из диванного кота превращается в тигра. Знаете что… Ирина Генриховна, коли так, а может, мы с вами немножко пешочком пройдемся? До «Горьковской»?..

У Иры вдруг встрепенулась и заиграла авантюрная жилка. Ее потянуло на подвиги.

— А вот и пройдемся! — заявила она, разворачиваясь сама и разворачивая его. Только не к «Горьковской», а почти в противоположную сторону, к саду «Аквариум». — Знаете, меня муж чуть не съел, когда я ему про вас рассказала.

— Так, может, не стоит? — улыбнулся Снегирев. — Вдруг возьмет да и съест?

Прогулка принимала катастрофические размеры: кутить так кутить.

— Стоит! — распорядилась она голосом конституционного судьи. Она знала с самого начала, за кого идет замуж. За человека с тяжелой и, чего уж там, опасной работой. Последний трофей, например, синяк в пол-лица, назло бальзамам и кремам не выказывал ни малейшего намерения проходить, даже как будто делался ярче, переливаясь роскошными красками… Ира видела свой священный долг в том, чтобы обеспечивать этому человеку надежный тыл. Помимо прочего, сие еще значило — Саше и на службе нервы мотают, надо ли доставлять ему липшие переживания?.. Умом Ира понимала, что, вернувшись, скорее всего, застанет Турецкого бегающим по потолку, а уж при словах «Меня Алеша Снегирев провожал» его состояние приблизится к шоковому.

Тем не менее в данный момент ей хотелось поступить вопреки долгу, привычкам и в особенности здравому смыслу. И что-то подсказывало, что Турецкому это будет в некотором роде даже полезно. Она его, между прочим, никогда не спрашивала, тер ли он кому-то там спинку. Почему не спрашивала? Совершенно верно: потому, что боялась услышать правдивый ответ…

Ира шла рядом с человеком, который был совершенно не похож на Турецкого, держалась за его локоть, слушала неторопливый рассказ о красотах благословенной Мальорки и ловила себя на давно забытом ощущении, мучительно-сладко всплывавшем из глубины памяти.

ОНА ГУЛЯЛА.

Просто гуляла по вечернему городу.

Не бежала куда-то в привычной спешке и суете по важному делу. Не торопилась домой. Господи! ОНА ПРОСТО ГУЛЯЛА. Дышала вечерним воздухом, в котором начинал чувствоваться какой-то намек на прохладу. Несла в руке не авоську с картошкой, а букетик цветов. Любовалась пепельным светом, медленно гаснувшим на шпилях высотных домов…

Они вышли на Тверской бульвар. Было удивительно хорошо. Ире хотелось, чтобы вечер длился еще, хотя вслух она, конечно, никогда бы этого не сказала. У «Кропоткинской» на миг остановились, смотря, как на месте бывшего бассейна «Москва» поднимаются массивные бетонные блоки. Затем свернули на Остоженку.

— Я вас, наверное, бессовестно задержал, — сказал он, когда входили под арку во двор. — И супруг изволновался, поди…

— Напротив: доставили несказанное удовольствие, — серьезно ответила Ира. — Я уже и забыла, когда последний раз так гуляла. У меня ведь, сами понимаете… Кюхе, киндер, кирхе… Знаете что? Вы, может, зайдете? С Сашей помиритесь. Я поспособствую… Как это, помнится, говорили? Произведу челночную дипломатию.

— Спасибо, — поблагодарил Алексей. — Лучше я все-таки воздержусь. Как-нибудь в другой раз…

* * *

Интуиция Иру не подвела: Турецкий действительно бегал по потолку и постепенно утрачивал способность к мыслительной деятельности. В голове громоздились предположения одно хуже другого. Услышав из прихожей шум лифта, он выскочил на площадку и сгреб в объятия появившуюся жену.

— Ирка… ну что же ты так… — забормотал он, отходя от пережитого волнения. — Я уж прямо не знал, что и думать… Звонить собирался…

Мир, только что катившийся в бездну, снова становился пригоден для обитания. Саша в одну секунду позабыл трехтомные упреки и предостережения, которые собирался обрушить на благополучно вернувшуюся половину.

— Ну и зря волновался, — с невинными глазами ответила Ира. — Меня Алеша Снегирев до самого лифта довел. Саш, а Саш!.. Сними, пожалуйста, вазочку со шкафа, я цветы поставлю…

Было слышно, как внизу хлопнула, закрываясь, дверь подъезда.

23.55. Квартира на Беговой

Несмотря на поздний час, Марина стирала в ванной, когда раздался звонок в дверь. «Кого это черт несет на ночь глядя?»— недовольно подумала она, хотя и догадывалась, что черт принес ее бывшего муженька. Он в последнее время стал что-то частенько наведываться без предварительного звонка. И всегда это происходило однотипно — он является поздно вечером небритый, злой, нетрезвый. Марина и так не очень-то привечала бывшего мужа, а в таком состоянии решительно не желала его видеть.

Звонок повторился. Звонили долго и настойчиво.

— Кто там? — подойдя к двери, спросила Марина.

— Да я это, я, — раздался знакомый шакутинский голос. — Открывай!

Марина знала по опыту, что, если она откажется его впустить, он не уйдет, а будет трезвонить, пока не разбудит Федьку. Ему-то все равно, что ребенок проснется, что ему завтра в школу в первую смену. Хорош отец, нечего сказать. А то еще начнет колотить в дверь, соседей перепугает.

Пришлось открыть.

На пороге стоял сильно подвыпивший и очень грязный Кол.

— Ты что, валялся? — с отвращением спросила Марина. — Ты же весь в грязи.

Кол решительно двинулся вперед.

— Ну чего тебе надо? — продолжая загораживать проход, спросила Марина, машинально вытирая руки о передник.

— А ничего, — мрачно заметил Шакутин и, оттеснив бывшую жену к стене, прошел в прихожую прямо в заляпанных глиной ботинках, оставляя на паркете серые с бурым следы. В руках он держал пластиковый пакет.

В прихожей Кол молча снял куртку и повесил ее на вешалку, затем, как был, в измазанных глиной ботинках, отправился на кухню, продолжая держать пакет в руках. Марина молчала. Сейчас одного неосторожного слова будет достаточно, чтобы начался скандал. Было видно, что Кол находится во взрывоопасном настроении.

Придя на кухню, Шакутин плюхнулся на табуретку, затем все так же молча вынул из пакета початую бутылку лимонной водки.

— Ну? — наконец не выдержала Марина.

— Чего — ну? — обернулся на нее Кол. — Лучше рюмки подай.

— Что, больше выпить негде? — холодно спросила бывшая жена.

— Значит, негде, — отозвался Шакутин. — Ну, рюмки-то где? Хоть мне принеси.

Пока Марина ходила за рюмкой, он открыл холодильник, достал оттуда котлеты и картофельное пюре и свалил все это на сковородку.

— Уже нашел? — спросила Марина с нескрываемой злобой. — А ты спросил, чем мы с Федькой будем завтракать? Забыл, что уже два месяца на ребенка ни копейки не давал?

— Да ладно, — отмахнулся Кол, зажигая огонь под сковородкой. — Все будет. Будет вам и белка, будет и свисток.

— Хватит паясничать! — прикрикнула на него Марина, которой хотелось сейчас одного — чтобы этот человек немедленно ушел из ее дома.

— Хорошо, не буду паясничать, — равнодушно пожал плечами Кол. Игнорируя принесенную рюмку, он налил водки в стакан, выпил и ложкой стал есть прямо со сковородки, хотя пюре еще не успело разогреться. — Просто я приехал сюда жить.

— Что? — не поверила своим ушам Марина. — Как это — жить?

— А вот так — проживать, — ответил Кол, — с вами под одной крышей.

Этого Марина уже не могла перенести. При разводе два года назад она получила эту квартиру на Беговой, а Кол уехал в свою хрущевку. И вот теперь он надумал невесть что. Жить с ним вместе Марина не согласилась бы ни одной минуты.

— У тебя есть своя квартира, вот и живи там, — холодно сказала она.

— А если у меня ее не будет? — поинтересовался Шакутин. — Я вот решил ее продать.

— Это не мое дело, — ответила Марина. — Ты мне здесь не нужен. Посмотри на себя. Пьяный валялся где-то.

— Я не валялся, я могилу рыл, — спокойно ответил Кол, снова налив и выпив.

— Какую еще могилу? Что ты несешь?

— Какую могилу? Свою.

Кол пьянел на глазах. Он хотел снова повернуться к плите, но сделал неловкое движение и уронил на пол стоявший на кухонном столе заварочный чайник.

— Ну нет! — воскликнула Марина. — Ты еще будешь здесь дебоши устраивать! Хватит с меня! Уходи, а не то я вызову милицию. Слышишь?

— Милицию? И хорошо! — преспокойно ответил Шакутин. — Нашла чем пугать. Я им все так и выложу. Зачем рыл, кому рыл и так далее. Под чьим руководством… А вообще, — он повернулся к бывшей жене, — надо Федьку прятать. Завтра же утром увези его куда-нибудь. С самого утра, слышишь? Куда хочешь. Так, чтобы и я не знал. Вдруг пытать будут.

— Что за чушь, — сказала Марина, но уже иным тоном. Она поняла, что за бессвязными словами бывшего мужа действительно стоит какая-то реальность, и реальность страшная. — Расскажи хоть по-человечески, а то пришел тут, наследил…

— Щас расскажу, только поем, — отозвался Кол.

Он налил себе еще водки и, поставив перед собой сковородку, стал рассказывать все как было, начиная от шоколада и кончая могилой на Востряковском кладбище.

Марина слушала его молча. Конечно, ее волновала судьба Кола, но еще больше ее волновала судьба Федьки и своя собственная. Итак, бандиты согласились взять проценты натурой — в виде палатки на Аминьевском шоссе, которая принадлежала Колу. Завтра утром он сдает им ключи. Но в конце недели ему придется отдать весь долг, и для этого он должен расстаться с квартирой. А это уже касалось Марины лично, потому что жить Шакутину было негде и он, безусловно, начнет являться сюда. Этого Марине очень не хотелось, хотя умом она и понимала, что с бывшим и давно нелюбимым мужем стряслась беда.

Она мучительно соображала, какой можно было бы найти выход.

— Слушай, Коля, а Ветлугина?

— А что — Ветлугина? — не понял Кол.

— Может, она тебя пустит?

— С какой стати?

— С такой. Она же получила часть отцовской квартиры. А по справедливости-то она вся твоя. И вещи прикарманила. Помнишь, ты говорил про бриллианты какие-то. Они одни небось на всю сумму тянут. — По мере того как Марина говорила, ей самой начинало казаться, что Кол имеет полное право взять и вселиться к своей бывшей мачехе. Уж очень ей не хотелось, чтобы он толокся здесь, у нее. Она прекрасно представляла себе, как это будет выглядеть: он станет являться каждый день на бровях, денег она от него не увидит, зато еды на него не напасешься, придется продуктов покупать в три раза больше. И ведь на свои деньги.

И о бриллиантах она вспомнила не случайно. Это была основная претензия Кола к бывшей мачехе. Когда они делили отцовское наследство, Ленка забрала длинное жемчужное ожерелье и небольшие, но очень дорогие серьги и подвеску с бриллиантами. Она утверждала, что покойный профессор Шакутин, Колин отец, подарил их ей на свадьбу. Остальные, менее ценные украшения она отдала Колу. Он так до конца и не поверил ей, хотя проверить, как там было на самом деле, не мог. Самой мачехе он ничего не сказал, но в разговорах с Мариной не раз упоминал об уплывших в чужие руки фамильных украшениях — они принадлежали еще бабушке Георгия Николаевича Шакутина.

И теперь упоминание об украшениях упало на благодатную почву. Николай выпил еще и задумался. Лоб перерезала хмурая складка, и Марина поняла, что попала в самую точку. Она решила ковать железо, пока горячо, и сказала:

— Что-то мне не верится, чтобы Георгий Николаевич так взял и подарил ей фамильные драгоценности. Причем, обрати внимание, самые дорогие.

Следует заметить, что все остальное, то, что осталось у Кола, — подвеску с рубином, золотое кольцо, серьги с топазами и кое-что еще — Кол давно уже спустил. Но об этом он сейчас не думал. Он помнил одно — фамильные драгоценности ЕГО семьи прикарманила эта проныра. Мало ей оказалось квартиры. О том, что ему самому досталась когда-то большая часть, которой он тоже распорядился, Кол не вспоминал.

— А не захочет отдавать, пусть отдаст деньгами, у нее небось куры не клюют. Вон как она всегда одета — как на картинке. — В голосе Марины прозвучала чисто женская зависть, хотя сама она никогда бы не смогла одеваться так, как Ветлугина, не потому, что ей не хватает денег, а потому, что нет вкуса.

— Думаешь, стоит попробовать? — все еще не решался на такой отчаянный поступок Кол.

— Конечно! — с жаром поддержала его Марина. — Ты вспомни, кто у нее в «Открытом забрале» только не перебывал! И политики, и банкиры, и черт в ступе. Скоро самого Президента пригласит. И неужели уж у нее нет денег! Что-то не верится. Кроме того, — добавила она уже другим тоном, — ты у нее ведь в долг возьмешь, перекрутишься и отдашь. Правильно? А фамильные драгоценности…

— Точно! — Кол ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула чугунная сковородка. — Обобрала меня, пусть теперь расплачивается.

Он поспешно вылез из-за стола, едва удержал равновесие, схватился руками за висевшую на стене хлебницу и чуть не оторвал ее. Большими шагами, как человек, решившийся на отчаянное действие, Кол рванулся в прихожую, сметая все на своем пути. С минуту он боролся с курткой, которая никак не хотела надеваться, затем, что-то вспомнив, ринулся обратно на кухню, схватил со стола бутылку, где еще оставалось грамм сто, на ходу заткнул ее и сунул в карман. Затем уже на пороге чуть опять не растянулся и свалил с вешалки шелковый Маринин пиджак, затем наконец оказался на лестничной клетке и, выкрикнув: «Я ей покажу», исчез за закрывшейся дверью.

Щелкнув замком, Марина облегченно вздохнула, закрыв глаза. Стихийное бедствие кончилось. Правда, и на кухне, и в прихожей оставались его следы, но главное — все позади. Как ей ловко удалось его спровадить. Пусть теперь идет к Ветлугиной. Марина спокойно взяла тряпку, чтобы убрать с паркета мазки серой с красным глины. «Могилу рыл», — вспомнила она.

Марина бросила тряпку и, несмотря на поздний час, стала звонить маме в Красногорск.

— Завтра рано утром привезу к тебе Федьку. Все расскажу. Это срочно, — взволнованно сказала она.

9 ИЮНЯ

00.45. Квартира на Ленинском проспекте

Максим приехал к Алене поздно с роскошным букетом белых лилий, в белом костюме и соломенной шляпе. Он выглядел так, будто сошел с картинки ретро. Алена была тронута. Всякая женщина любит, когда ей дарят цветы, даже если она знаменитая тележурналистка и, казалось бы, должна привыкнуть к знакам внимания.

Алена поставила лилии в высокую вазу венецианского стекла, включила тихую музыку и вынула из бара бутылку киндзмараули, своего любимого вина.

— Я так сегодня устала, — сказала она, улыбаясь. — Смонтировали мы сегодня нашего Скунса. По-моему, получилось хорошо. Это надо отметить.

— Ну разве я не молодец? — гордо сказал Максим. — Какого я тебе кадра нашел.

— Ты просто прелесть, — ответила Алена.

Она разлила вино в высокие хрустальные бокалы. Подняла свой.

— За успех! — сказала она.

— Да, за успех нашего безнадежного предприятия, — подхватил Максим.

И тут раздался длинный настойчивый звонок в дверь.

— Ты кого-то пригласила? — недовольно спросил Максим.

— Да нет, я никого не жду.

Алена встала и прошла в прихожую. Звонок снова повторился, еще более долгий и настойчивый.

— Кто? — спросила Алена.

— Я! — ответил пьяный голос, показавшийся Алене очень знакомым.

Хозяйка посмотрела в глазок.

На лестничной площадке стоял мужчина, в котором она после некоторой заминки узнала своего бывшего пасынка Колю.

— Николай! — рявкнул Шакутин. — Что, не узнаешь родственника? Открывай, разговор есть.

— Одну минуту, — холодно сказала Алена и на всякий случай добавила: — Мне надо одеться. — Она вернулась в комнату. — Максим, — обратилась она к гостю, — выйди на минуту. Это Шакутин, сын моего мужа, по-моему, в дым пьяный. Не знаю, что ему надо.

— Я сейчас с ним разберусь! — сжал кулаки Максим, раздосадованный, что так хорошо начавшийся вечер грозит быть испорченным. — Что он себе позволяет!

— Успокойся, — остановила его Алена. — Я с ним разберусь сама. Выйди лучше в другую комнату. Я попробую его выставить.

Тем временем Шакутин, которому надоело ждать у закрытой двери, снова нажал кнопку звонка и уже не отпускал ее. Когда Алена подошла к двери, он уже был готов начать колотить в нее ногами.

Кол был взвинчен до предела. По дороге, пока он ехал с Беговой на Ленинский проспект, он все накручивал себя, вспоминая все обиды, реальные и воображаемые, которые нанесла ему когда-то молодая жена отца. И еще эта могила… Было от чего сойти с ума. И то, что Алена открыла не сразу, подлило масла в огонь. Он был готов даже взломать дверь, если бы она не была стальной. К счастью, Алена наконец открыла, и Кол ввалился в прихожую.

— Коля, что с тобой? — спросила Алена.

— Что со мной? — пьяным голосом передразнил ее Кол. — Черт со мной! Вишь, какие мы внимательные. Коля, что с тобой? А если бы я сдох, мною бы даже и не поинтересовались наши волшебницы экрана. Короче, Склифосовский, разговор есть.

— Коля, — железным голосом сказала Алена, — выпей воды и успокойся. А лучше отправляйся домой, выспись и приходи завтра. Тогда и поговорим. А сейчас, боюсь, разговора не получится.

— А завтра я не могу, — развязным тоном продолжал Кол, — завтра я как раз занят.

— А я работала весь день и устала как собака. — Алена и действительно казалась уставшей.

На миг Кол было одумался, но на мозг накатила новая хмельная волна, в которой отчетливо прослеживалась только одна мысль: «Фамильные драгоценности».

— Фамильные драгоценности! — выкрикнул он и угрожающе пошел на Алену.

Та, хотя была меньше его почти в два раза по всем параметрам, тем не менее не сдвинулась с места ни на шаг. Алена принадлежала к той редкой породе женщин, нечастой даже в среде журналисток, которые ничего не боятся. Она стояла и смотрела Колу прямо в глаза.

Он остановился и опустил взгляд.

— Мне очень нужны деньги, — скороговоркой начал Кол выкладывать все то, что собирался сказать. — Я завтра отдаю палатку, продаю машину, если ее кто-то возьмет, я тут ее побил, продаю квартиру. Я буду жить у тебя, и ты должна отдать мне наши фамильные драгоценности.

— Так, — только и сказала Алена. — Опять двадцать пять. По-моему, Георгий Николаевич сам говорил тебе о том, что подарил эти вещи мне, когда я выходила за него замуж.

— Ты выходила за него по расчету! Из-за квартиры и прописки! — выкрикнул Кол. — Он был тебя старше черт знает на сколько лет!

— Этого мы сейчас обсуждать не будем, — холодно заметила Ветлугина. — И к проблеме украшений это не имеет отношения. Он мне их подарил.

— А я не верю, — начал Кол спокойно, но затем вспомнил могилу на Востряковском кладбище, и ему стало так страшно, что он крикнул: — Ты врешь! Врешь!

Он оттолкнул Алену и ворвался в комнату, где по-прежнему играла Сороковая симфония Моцарта, и увидел на столе бутылку киндзмараули и два хрустальных бокала.

— А, ждешь кого-то! — заорал Кол, и этот факт, хотя и не должен был его задевать, разозлил его настолько, что он уже полностью потерял контроль над собой. — Мой отец умер по твоей вине, а ты теперь мужиков к себе водишь! — Он схватил со стола бокал, залпом осушил его и с силой швырнул на пол. Тонкий хрусталь разлетелся вдребезги.

— Немедленно прекратить! — раздался за спиной у Кола грозный окрик.

Алена умела ставить людей на место. Кол обернулся, и только благодаря этому второй бокал и ваза венецианского стекла уцелели.

— Давай драгоценности! — хрипло сказал Кол.

— Я тебе ничего не дам, — спокойно ответила Алена, раздумывая, стоит ли вызывать милицию или ей удастся справиться самой. — Иди проспись, а завтра мы поговорим.

Слово «завтра» напомнило Колу о том, что завтра он отдает за проценты ключи от своей палатки на Аминьевском. Его снова переполнило хмельное отчаяние.

— Никакого завтра! — зарычал он. — Они мне нужны сейчас.

Он ринулся к массивному дубовому буфету, на верхней полке которого углядел большую палехскую шкатулку, в каких обычно и хранят фамильные драгоценности. Издав звериный рык, Кол прыгнул на табуретку, схватил шкатулку, не удержал равновесия и с грохотом свалился вниз, рассыпав содержимое шкатулки по всей комнате. Тут были и дешевые деревянные бусы, и сравнительно недорогие броши с самоцветами, янтарные ожерелья и многие другие украшения, красивые, но не представляющие никакой сверхъестественной ценности. И где-то среди них находились жемчуг и бриллианты. В комнате было полутемно, и Кол не мог ничего разглядеть. Он встал на колени и пытался сгрести раскатившиеся безделушки руками. Тут вмешалась Алена.

— Николай, — сурово сказала она, — мне бы очень не хотелось сдавать тебя в милицию. Но если ты немедленно не покинешь моего дома, мне придется это сделать. Ты понял меня?

— Понял, понял, — забормотал Кол, продолжая сидеть на полу.

— Я еще раз повторяю…

— Щас, только найду свое, — сказал Кол и схватил лежавшее перед ним янтарное ожерелье и еще несколько мелких предметов.

Внезапно кто-то сильно встряхнул его за шиворот. Уж конечно не Алена, той просто бы не хватило на это сил. Кол обернулся и увидел, что его крепко держит непонятно откуда появившийся пижон в белом костюме. Он показался Колу отдаленно знакомым, но он не мог вспомнить, где видел его, да и охоты вспоминать не было.

— Ну ты, в натуре, — тем временем грубо сказал пижон как-то уж очень по-простецки. Так скорее пристало бы говорить Виталию или кому-нибудь из других подручных Негреева. — Давай мотай отсюда, пока цел. Понял, нет?

Кол поднялся на ноги.

— Твой хахаль, что ли? — спросил он Алену, мотнув головой на красавца.

— А ну глохни, падла, — чуть выставив вперед нижнюю челюсть и сузив глаза, все тем же тоном московской шпаны сказал парень в белом. — Хиляй отсюда. Еще раз в этом доме увижу — мало не покажется.

С этими словами он толкнул Кола в прихожую. Только очутившись у входной двери, Кол немного очухался от неожиданности и пошел на обидчика. Он хотел неожиданным ударом свалить пижона с ног, но тот каким-то немыслимым образом перехватил несущийся на него кулак, и Кол только успел увидеть метнувшийся белоснежный обшлаг рукава. В следующий миг что-то больно ударило его в скулу. А еще через момент он оказался на лестничной площадке, и металлическая с сейфовым замком дверь с оглушительным грохотом захлопнулась.

Кол поднялся и стал колотить в дверь кулаками, затем каблуками ботинок, одновременно изрытая проклятия в адрес Алены, называя ее воровкой, сукой, тварью и так далее. Раздались шаги за соседними дверьми — видимо, Кол перебудил не один этаж. Наконец, продолжая громко материться на весь подъезд, Кол спустился вниз и сел обратно в свою «Таврию», дожидавшуюся у подъезда. Машина с помятым крылом и разбитой фарой всегда кажется несчастной, и теперь, увидев ее, Кол чуть не заплакал от досады.

Он сел за руль, но не стал заводить машину, а просто сидел, смотря в одну точку и ни о чем не думая. Кисти болели от ударов по металлу. Кол сунул руку в карман и нащупал там какие-то округлые камешки. В первый момент он даже не сообразил, что это такое, затем вспомнил. Он выгреб из кармана янтарное ожерелье, брошь, похожие на малахитовые запонки, еще какую-то мелочь и без сожаления выбросил все из окна машины прямо на асфальт.

«Может, свалить куда-нибудь из Москвы, — подумал он, — продать квартиру да и смыться?»

Алена взволнованно смотрела на себя в зеркальную стену ванной. «Неужели совсем спился? — думала она о бывшем пасынке. — Жалко парня. Ведь надежды подавал. Да, свобода не для слабых. Слишком много соблазнов. В старое время жил бы спокойно, занимался своей наукой…»

Она поправила прическу и вошла в комнату. Максим собирал в шкатулку разбросанные по полу украшения. Его костюм, еще полчаса назад выглядевший так, будто его только что сняли с манекена на витрине, теперь был безнадежно испорчен — надорванный рукав, пара оторванных пуговиц и, главное, пятна — несколько кровавых подтеков и множество каких-то серых, похожих на мазки глины. «Да, ведь Кол был такой грязный, — вспомнила Алена. — Наверно, уже валялся где-то».

— Давай я тебе помогу, — сказала она и стала собирать закатившиеся под стол кольца и броши.

Когда все было собрано, она задумчиво стала перебирать содержимое шкатулки. Ее Лицо приняло какое-то рассеянное выражение, какого Максим никогда еще не видел.

— Чего-то не хватает ценного? — спросил он. — Этот подонок там что-то насовал себе в карман.

— Да, но так, ничего ценного, — по-прежнему рассеянно ответила Алена. — Янтарь, я его никогда особенно и не носила, еще какие-то безделушки. Забудем об этом. — Она повернулась к Максиму. — Наверно, тебе лучше уйти.

— Но Алена! — взмолился Максим. — Пожалуйста!

— Нет, нет, — Алена была непреклонна. — Это все ни к чему. И вообще, сегодня мне надо побыть одной. Я действительно устала, а еще…

— Надо было с лестницы спустить этого мерзавца! — сжал кулаки Максим. — Если бы я знал, что он настолько нам все испортит, я бы его…

— Успокойся, — мягко ответила Алена. — Не забывай, что он сын моего мужа, значит, в каком-то смысле и мой сын. Неужели ты думаешь, что, если бы на его месте оказался кто-то другой, я бы не вызвала милицию?

— А если бы я? — спросил Максим.

— Вызвала бы, — усмехнувшись, ответила Алена. — Ты же мне не пасынок. — Она помолчала и добавила: — Жалко его, совсем запутался.

Когда Максим ушел, Алена, не раздеваясь, легла на диван. Вечерняя сцена все не выходила у нее из головы. «Надо бы разыскать его, может быть, действительно ему нужна помощь, — думала она о Николае. — Вот только пройдет завтра передача, и я обязательно его разыщу. А то он неизвестно до чего дойдет».

Дело в том, что после ухода Кола в шкатулке пропала подвеска с бриллиантом.

8.00. Веерная улица

Кол добрался до дома очень поздно. Сон, однако, не шел. События так накрутились одно на другое, что под утро он ненадолго забылся, но с семи утра уже перекладывал совсем непротрезвевшую голову с одного уха на другое. Около восьми зазвонил телефон. Николай отсчитывал звонки, опасаясь снять трубку: «А вдруг они?» Звонков было восемь. Через полминуты телефон снова зазвонил: «Раз… два… три… а вдруг это не они?., четыре… пять… Может, это идет спасенье?., шесть…»

— Слушаю!

— Колька? Не разбудил? А то я тебе вчера целый день названивал: нет и нет… Ты уж извини, что так рано…

— Здорово, Олежка, что там у тебя?

— Слушай, ты мне багажник не одолжишь? На пару дней всего, мать просит кое-что на дачу отвезти.

— Какой багажник? — Николай не сразу понял, о чем речь. — Верхний багажник, что ли?.. Игорек, слушай, забирай ты его совсем, в подарок!.. Что?.. Ну ладно, жду!

Звонил одноклассник, Игорь Золотарев. Николай вспомнил, что сегодня пятница, что он должен сдать палатку, а через неделю выложить такую сумму, которую даже и представить трудно… Плохо еще соображая, он двинулся в туалет, потом на кухню.

Посреди стола стояла початая бутылка «Распутина», валялись куски хлеба, в литровой банке болталась последняя маринованная перчина. Николай сделал пару глотков перечного маринада, налил полстакана водки, выпил и пошел досыпать.

Игорь позвонил в дверь минут через сорок.

— Ну ты даешь! Только что говорили, вроде трезвый был… Чего это ты с утра пораньше?

— А-а! Пропади оно всё пропадом! Нету меня, Игорек! Нету, понимаешь? Я вчера сам себя хоронил!

— Что, глюки пошли?

— Какие там глюки! Сам себе могилу рыл, понимаешь? Игорь, разумеется, не понимал ничего.

— Так как насчет багажника?

— А-а-а… Багажник? Забирай! Надоело все…

Шатаясь, Николай открыл дверь на застекленный балкон. Вдвоем они вытащили оттуда пыльный багажник и притащили его в прихожую, ткнув по дороге стекло серванта.

— Дзынь-ля-ля! Помирать, так с музыкой! — заорал полупьяный Николай.

Игорь опешил, поставил багажник на пол и как-то робко спросил:

— Случилось что?

— Эх, много всего случилось… Ты сейчас куда?

— К матери, кровать прикручу — и в Апрелевку.

— Знаешь, давай я с тобой? А то худо мне.

— Ну чего, поехали. Поможешь заодно.

По дороге Николай бегло пересказал события последних дней. Игорь молчал, только вставлял время от времени:

— Ну, дела!

До родительской квартиры они добрались минут за двадцать. Николай остался возле машины.

Вскоре Игорь спустился вниз, волоча с братом детали двуспальной кровати. Когда все было засунуто и привязано. Игорь обратился к младшему брату.

— Слушай, Шерлокхомец, ты такого разбойника Скунса случайно не знаешь?

— Скунса?! — Олег чуть не сел на месте. — Где ты про него слышал?

— Да вот, в Очакове подвизается. Коляна совсем достали — видишь, какой плохой?

Колян и правда был уже совсем плохой: откуда-то из-под сиденья он достал чекушку, хлебнул пару глотков и заорал:

— Конфетки-бараночки… Шеф, поехали! Москва — Апрелевка, скорый поезд…

Он не замечал, как серьезно слушает брата Олег Золотарев.

20.00

Уже три дня Бояркин продолжал вести наблюдение за объектом Б-17, но больше ничего мало-мальски интересного не происходило. Мордатый сидел у себя в учреждении или ездил по делам, а в семь или чуть раньше возвращался домой на Сокольнический вал, однажды вечером выходил куда-то вместе с женой. Этот факт очень порадовал Бояркина, потому что он получил распоряжение в таком случае снимать наблюдение и ехать домой.

Это случилось вечером на четвертый день наблюдения.

Сначала все шло как обычно — объект вышел из Дома, сел в свою машину и отправился в учреждение, откуда не выходил до шести часов вечера. Все происходило настолько обычно, что Петя даже позволил себе зайти в столовую, каким-то чудом сохранившуюся в соседнем переулке, и как следует пообедать, а потом даже подремал, сидя в машине, попросив Пашу понаблюдать за входными дверьми. Все было спокойно.

В пять минут седьмого объект вышел из учреждения и поехал домой. На некотором расстоянии от его машины следовал на этот раз «Москвич» цвета сафари, — после того как Паша лихо подвез мордатого, его пересадили на другую машину — эту объект мог легко заприметить.

Б-17 поставил машину у подъезда и пошел домой. «Москвич» остановился чуть поодаль у контейнеров для мусора. Водитель Паша лениво потянулся:

— Ну опять проторчим тут до ночи и ни с чем уедем.

— Хорошо бы жена его опять куда-нибудь потащила, — отозвался Бояркин. — Может, ей такое условие поставить…

Ни один, ни другой не испытывали ни малейшего энтузиазма.

— Сколько нам еще с ним маяться? — мрачно спросил Паша. — Сегодня «С открытым забралом» по телевизору пропускаем.

— Сивыч говорил, неделю вроде, — ответил Бояркин. — Если только не продлят заказ. И чего ей приспичило его выслеживать? Тоже мне сокровище…

— Ладно, — ухмыльнулся Паша. — Твоя бы вдруг стала куда-то ходить, а тебе не докладывать, ты бы тоже занервничал.

— Ну уж в «Глорию» не пошел бы, — отозвался Бояркин, — сами бы разобрались.

Они замолчали. Снова потянулось томительное ожидание. Хорошо, что в июне поздно темнеет, и Петя с Пашей по очереди утыкались в «Страшную газету», которую Паша купил, пока стоял на красный свет у Рижского вокзала. Газета раздражала своей тупостью и полным неправдоподобием материалов, но ничего другого не было, и Бояркин читал и про мутантов, про мальчика с собачьей головой и прочую чушь.

Внезапно Паша толкнул его локтем в бок.

— Вышел!

Петя отбросил газету. Действительно, мордатый вышел из подъезда и теперь открывал дверцу своих «Жигулей», явно собираясь куда-то на ночь глядя. Вот это уже было на что-то похоже.

Паша приготовился, и машина наблюдения мягко соскользнула С тротуара через минуту после того, как оттуда съехали «Жигули», за рулем которых сидел Б-17.

Он явно направлялся к центру. Проехав площадь трех вокзалов, он вырулил на Садовое кольцо, откуда затем свернул на Цветной бульвар. На Трубной площади они застряли на светофоре и чуть не потеряли своего объекта, но, по счастью, около «Узбекистана» образовалась плотная пробка. В конце концов Б-17 припарковал свои «Жигули» на углу Дмитриевского переулка и Петровки, как раз напротив Петровского пассажа. Места на еще одну машину не было.

— Что-то не похоже, чтобы он к любовнице собрался. Или она у него продавщица? — заметил Паша, притормаживая. — Догоняй, а я попробую где-нибудь здесь втереться.

— Черт его знает, — недоуменно пожал плечами Бояркин и, выбравшись из «Москвича», поспешил за мордатым.

Объект тем временем направился по Петровке в центр, миновал Большой театр и оказался в небольшом скверике с фонтаном посередине. Бояркин шел следом за ним, стараясь предугадать, куда объект пойдет дальше.

В скверике перед театром Б-17 остановился, нервно огляделся и сел на скамейку, заложив руки в карманы. Со стороны могло показаться, что он просто прогуливался в округе и решил присесть. Но Бояркин-то знал, что объект приехал сюда специально, значит, у него назначена с кем-то встреча. Петя не удивился бы, если бы увидел того типа из «Жигулей» первой модели. Он уже давно убедился, что объект занимается какой-то сомнительной деятельностью, а дура жена, у которой воображение не идет дальше своего носа, вообразила, что если муж что-то скрывает, то, значит, непременно речь идет о любовнице.

Раздумывая об этом, Петя остановился у другой скамейки позади объекта. Прошло несколько минут. Никакого движения не было — Б-17 все так же сидел на скамейке, никто к нему не подходил.

— Молодой человек, — внезапно услышал Петя совсем рядом, — вы не меня ждете?

От неожиданности Петя вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял субъект неопределенного возраста со светлыми волосами, которые торчали на голове ежиком. Он был в яркой футболке, которая как-то не вязалась с тощей гусиной шеей и впалой грудью, на которой болтались модные темные очки на цепочке.

— Молодой человек, — снова повторил странный тип каким-то нелепо высоким голосом, — чудесный вечер, не правда ли? — И он кокетливо повел тощими плечами.

Петя отпрянул, на миг забыв даже об объекте.

— Вы, кажется, ошиблись, — сказал он.

— Вы уверены? — спросил тип. — А то мы могли бы провести этот вечер вместе. — И он придвинулся к Пете поближе.

Тут только Бояркин начал кое-что понимать. Ему вдруг сделалось очень неприятно и захотелось немедленно покинуть этот садик.

— Отойди, — только и сказал он.

Видимо, тип что-то понял, потому что, ни слова не говоря, сразу же отошел. Петя огляделся. Вокруг на скамейках сидели, стояли у фонтана, разглядывали друг друга такие же странные, не поймешь на кого похожие создания. Бояркин занервничал. «Вот тебе и любовница», — подумал он. Если бы не задание, он тут же бы унес отсюда ноги, но слежка есть слежка.

В этот момент к объекту Б-17 подсел очень молоденький хорошенький мальчик. Несколько минут они сидели молча, не обращая друг на друга внимания, затем мальчик что-то спросил у мордатого, кажется, поинтересовался, который час. Объект ответил. Вскоре между ними завязалась беседа, говорили они тихо, и Петя ничего не слышал. Через несколько минут объект поднялся со скамейки, вслед за ним пошел и мальчик.

Еще через минуту Петя Бояркин также покинул садик у Большого театра, решив во что бы то ни стало упросить Вячеслава Ивановича, чтобы его сняли с наблюдения за этим объектом. Такое было выше его сил.

21.00

— Девушка!.. — Облокотившись на прилавок, Алексей Снегирев всунул голову в галантерейный киоск. Продавщица, занятая разговором с подругой, едва покосилась на него, ожидая, чтобы покупатель перешел к делу, и Алексей не замедлил: — Девушка, у меня к вам жгучий вопрос!.. — Теперь на него смотрела не половина одного глаза, а целых четыре, и он продолжал: — Посоветуйте дураку: какие бусы пойдут яркой платиновой блондинке с синими глазами?..

Милым дамам потребовалось некоторое усилие, чтобы хоть отдаленно вообразить себе подобное существо.

— Бирюзовые! — наконец авторитетно заявила подруга.

— А лазуритовые не лучше? — спросил Алексей. — Темненькие такие?

Женщины посмотрели на прилавок, потом друг на друга, и продавщица осведомилась:

— А сколько ей лет? Алексей чуть призадумался.

— Да около тридцати…

— Тогда можно лазуритовые, — кивнула головой продавщица. — Тогда можно.

— Спасибо, девушки, — заулыбался Алексей. — Ну вот так выручили.

Дело происходило на Ленинградском вокзале, где наемный убийца околачивался уже часа полтора. Он покинул гостеприимный кров Лубенцова с более чем достаточным запасом времени и окольными путями отправился на вокзал, зайдя по дороге в общественный туалет — переодеться. Причины не доверять Евгению Николаевичу у него, впрочем, не было.

И вот он ждал поезда, а в кармане у него лежал билет на СВ, только что купленный с рук. Завтра утром он будет уже в Питере.

Покрутившись еще немного на открытом и относительно свежем воздухе, Алексей пошел в зал ожидания. Там уже было не протолкнуться. По каналу «3x3» вот-вот должна была начаться близкая сердцу народному передача «С открытым забралом», и никто из тех, кому вокзальные дела позволяли ее посмотреть, своего шанса упускать не желал. В углу мерцал над головами плохо работающий телевизор; в непосредственной близости от него толпа была плотнее всего. Оседлавший чемоданы народ горячо обсуждал, с кем сегодня познакомит своих почитателей Алена Ветлугина. Естественно, у кого-то нашлись знакомые, близкие к телевидению, и они совершенно точно сказали. «Ну и что, зато мама приятельницы своими ушами слышала по радио в утренней передаче…»

Алексей был единственным на весь густонаселенный вокзал человеком, который действительно знал, кого любимица всей страны станет нынче подкармливать знаменитым своим пирогом. Он мог бы даже побиться об заклад на деньги, каким на сей раз окажется этот не поддающийся прогнозам пирог.

С яблоками.

И выставит его Алена на круглый стол, застланный обширной клетчатой скатертью, под яркую лампу в круглом оранжевом абажуре.

А гостем передачи будет наемный убийца.

Алексей, как и договаривались, просмотрел видеопленку, предназначенную для эфира, и без обиняков заявил, что отражением своего образа в искусстве отнюдь не доволен.

Алена, решив, что он собрался накладывать вето, легла за свое творение костьми. «Я вашу анонимность обеспечила?» — воинственно поинтересовалась она. Мало кто из осведомленных о роде его занятий отваживался так на него нападать, и ему понравилась ее смелость.

Он охотно признал, что да, обеспечила. Герой дня наличествовал на телеэкране в виде темной тени, невнятного расплывчатого силуэта. А в тех считанных случаях, когда силуэт чуть наклонялся вперед и из абстракции начинал превращаться в нечто конкретное, на месте лица возникали крупные разноцветные шашечки. Подвергся обработке и голос. Сложные и оттого незаметные слуху электронные ухищрения сохранили человеческий тембр, но тембр этот стал абсолютно не снегиревским. Видеопленку, где киллер говорил своим голосом и блистал незащищенным лицом, стерли при нем же.

То есть во время просмотра можно было сидеть с киллером на одном диване и ни в коем случае не вычислить его по экранному изображению. Чтобы пробиться сквозь профессионально поставленную дымовую завесу, требовалось знать его как облупленного. А таких людей в России насчитывались единицы.

«Я хоть одно ваше слово изменила? — спрашивала Ветлугина. — Или, может, местами что-нибудь поменяла?.. Ну а остальное — это, простите, творческие вопросы. Я дифирамбы вам петь вовсе не обещала. И свою часть договора не нарушила. А вы, стало быть, на попятный?»

Ладно, пусть думает, что взяла его на «слабо».

Честно говоря, соглашаясь на это интервью, он был не вполне бескорыстен. Он никак не желал забыть московским авторитетам контракт на А. Б. Турецкого, следователя-важняка, который ему чуть было не всучили в прошлом году. Пусть-ка попрыгают, соображая, он это или не он, и если он, то с какой стати и что у него вообще на уме…

Возле телевизора балансировал на шатком скрипучем стуле рослый милиционер и, привставая на цыпочки, что-то настраивал. Изображение окончательно возникло и устаканилось, когда уже звучала музыкальная заставка, и волновавшийся народ облегченно вздохнул.

— Сегодня, — улыбнулась с блеклого экрана Алена Ветлугина, — к нам пришел с открытым забралом поистине удивительный гость…

Алексей поставил рюкзак возле стены и уселся прямо на крышку. Народ вокруг активно смотрел передачу, сопровождая замечаниями каждый пассаж.

— Это что там за букашечки побежали?.. — спрашивала у стоявшего рядом мужчины деревенского вида тетка с обтянутой тканью корзиной.

Тот ответил:

— Это специально делают, чтобы лица не было видно.

— Ну да, — понимающе кивнула тетка. — А то придет и убьет.

Ее логика вызвала смешки среди молодежи. Два приблатненного вида балбеса заспорили между собой, обсуждая, какой марки у киллера был пистолет и держал ли он его при себе в момент интервью.

— А платье-то от Зайцева небось, — вздохнула молодящаяся особа в леггинсах, готовых затрещать на обширном заду.

Средних лет мужчина вдруг оторвал взгляд от экрана, с ужасом посмотрел на часы, подхватил дорожную сумку и опрометью кинулся к выходу на перроны.

Алена Ветлугина как раз задавалась вопросом, кто лучше выглядел перед Богом: «нормальные» наемники, которым все равно кого, лишь бы за деньги, или же «киллеры с идеями», присвоившие право решать, стоит ли жить такому-то человеку.

— …Подплечная, — доказывал один охламон другому. — Мне кент один «Холстерс» примерять давал. Класс.

Его приятель стоял на том, что за поясом все же кайфовее.

— Кисонька-то какая прелесть, — сказала тетка с корзиной. — Моя трехцветная, а я все одно Мурашкой зову.

Нормально, сказал себе Алексей. Он, в общем, предвидел, что народ будет реагировать так, как положено реагировать народу. Философскими вопросами пускай задаются яйцеголовые интеллектуалы. Однако почему-то народ все же охотнее смотрел передачи, в которых над пестрой помойкой жареных фактов просвечивали хрустальные айсберги. Алена Ветлугина это конечно же понимала. И потому все, у кого были телевизоры, смотрели сейчас ее, а не «Вслух про ЭТО» с конкурирующего канала.

В это время на экране добрались до денежного вопроса, и кудрявая девушка подтолкнула локтем своего кавалера:

— Может, нам тебя в киллеры определить? Во денег будет — не обобраться.

— Все, — сказал парень. — Завтра иду записываться. Женщина в леггинсах подозрительно обернулась, а балбесы громко заржали.

Появление на экране врезки из бессмертного фильма со Смоктуновским в роли Деточкина вызвало волну смеха. Так смеются, поняв, что пугали не всерьез, а понарошку.

— Правда, а куда он деньги девает? — спросила тетка с корзиной.

Алексей, нахохлившийся на рюкзаке в двух шагах от нее, подумал о том, что в Новгороде недавно справил семидесятилетие человек, которого окрестная пацанва называла, наверное, уже не дядей, а дедом Романом. Этому человеку начиная с восемьдесят пятого года каждый месяц с регулярностью хронометра приходил денежный перевод. Вместо обратного адреса на каждом стояла печать какого-то ветеранского фонда. Разузнать об этом фонде что-либо определенное не представлялось возможным.

Снегирев отдавал себе отчет: знай дядя Роман, каким путем зарабатывался приварок, намного превосходивший его нищую пенсию, он предпочел бы пойти по миру, чем его получать.

Передача кончилась.

И события вдруг понеслись вскачь, потому что судьба выкинула очередной фортель.

После «Открытого забрала» предполагалась музыкальная заставка, потом спортивное обозрение. Однако едва кончились титры, вместо эстрадного певца на экране сразу возник спортивный обозреватель. Этого симпатичного молодого мужчину тоже знала в лицо если не вся Россия, то половина как минимум.

Однако такого выражения на знакомом лице не видал еще никто и никогда. У парня были добрые глаза, светившиеся из длинных ресниц словно бы постоянной готовностью к веселой улыбке. Теперь в них стоял беспомощный ужас, и люди в зале, вовсю обсуждавшие между собой Аленину передачу, это заметили.

— Друзья… — начал наконец обозреватель, и севший, чужой голос тоже был незнакомым. — Друзья! Соотечественники!..

— Батюшки! Помер! — всплеснула руками тетка с корзиной. Кого она имела в виду, так и осталось неизвестным.

— Буквально только что к нам в студию пришло страшное сообщение… Полчаса назад, как раз в момент передачи «С открытым забралом», в подъезде собственного дома была убита Алена Ветлугина…

Стоявшие в зале замерли на местах, от стены до стены прокатился стон. Можно было не сомневаться, что такой же стон ужаса раздался сейчас в каждом доме, где сидели у телевизоров счастливые и несчастливые семьи. Отшатнулась, выронив дистанционный пульт, Елена Петровна, ахнула Ирина, мрачно выругался Слава Грязнов. Слитный вздох огромной страны пробил стратосферу и ушел в небеса, догоняя отлетевшую душу и кутая ее незримым саваном памяти и любви.

Алексей Снегирев, которого жизнь давным-давно отучила от проявления бурных эмоций, перестал изображать дремлющего, вскинул голову и посмотрел на экран. Там уже висела фотография Ветлугиной, оперативно разысканная телевизионщиками. Алена яростно жестикулировала, сидя на краю заваленного бумагами стола. Ее засняли в момент обсуждения с коллегами какого-то животрепещущего вопроса; невысокая хрупкая женщина излучала такой могучий поток жизненной энергии, что у тетки с корзиной хлынули из глаз слезы.

— Вот был человек… — всхлипывала она. — А теперь нету!..

Фотографии стали меняться. Зрители, привыкшие лицезреть Алену Ветлугину в кадрах тщательно подготовленных передач, впервые видели ее, так сказать, на творческой кухне. Вот она в аппаратной, с чашкой кофе в руке, устало трет лоб ладонью, между пальцами свешиваются очки, держащиеся на одной дужке. Вот, облаченная в джинсики, задумчиво грызет ручку, стоя на коленях среди разложенных прямо на полу листков с фрагментами каких-то сценариев. Вот Алена стремительно входит в дверь, на ходу что-то объясняя скептически настроенному мужчине… Экранный имидж на глазах обрастал плотью и кровью, и мысль о том, что эта самая плоть остывала сейчас в покойницкой какой-то больницы, становилась физически невыносимой.

Кудрявая девушка и молодой человек, собиравшийся в киллеры, стояли, прижавшись друг к другу, точно испуганные дети. Старший из «кентов» вдруг начал молча креститься.

Одна фотография время от времени повторялась. Назавтра она так и провисит на экранах страны все двадцать четыре часа, да и позже появится еще не раз и не два. Алена смотрела на зрителей со смущенной и чуть виноватой улыбкой, обхватив пальцами подбородок. Очки она держала в свободной руке; без них вид у нее был такой трогательно-беззащитный, что сердце сжималось. Хотелось укрыть ее у себя на груди, согреть и утешить. «Поздно…»— отвечал глянцевый снимок. Алена смотрела как бы уже издалека, словно извиняясь за то, что ушла не простившись…

Вокзальная трансляция объявила о посадке на поезд, которым намеревался отбыть Алексей, но он продолжал сидеть.

Минут через двадцать пять фотографии и потрясенные лица Алениных коллег, пытавшихся что-то говорить о покойной, сменились репортажем с места события. Возле подъезда, где все произошло, стояли ошарашенные соседи по дому и сновали, проявляя запоздалую активность, милиционеры из ближайшего отделения. Появилась начальница МУРа Романова, знаменитый майор Карелин. Камера близко показала букетики цветов, уже положенные кем-то прямо на землю.

Оставалось только дивиться оперативности съемочной бригады. К сожалению, телевизионщики схватывали в основном эмоциональную сторону дела, холодным профессионализмом, который в данном случае предпочел бы Алексей, и не пахло. Соседи клялись в любви к несчастной покойнице, но ничего дельного, то есть способного пролить какой-то свет на убийство, не сказал ни один.

Положение отчасти исправил милицейский начальник, возникший на экране некоторое время спустя. Было совершенно очевидно, что весь народ снизу доверху жаждал крови и просто не понял бы (особенно тот, что наверху), не прояви органы правопорядка должной оперативности. И органы проявили.

— Свидетелям, — докладывал народу суровый полковник, — удалось заметить выходившего из подъезда человека в синих джинсах, кожаной куртке и серых кроссовках…

Алексей чуть не вздрогнул. Дело принимало интересненький оборот. Одежда в точности соответствовала его собственной на момент выхода от Лубенцова.

— Заканчивается посадка на поезд Москва — Петербург номер такой-то, — сказала трансляция.

Далее полковник стал перечислять приметы подозреваемого. Алексей с интересом узнал о себе, что он «среднего роста, худощавого телосложения, широкоплечий», на вид около сорока лет, что глаза у него серые, а волосы — «светлые, коротко подстриженные».

Нашлась и особая примета. Предполагаемый убийца ни при каких обстоятельствах не снимал перчаток.

И еще.

Гражданам, случайно обнаружившим подозреваемого, в категорической форме возбранялось предпринимать попытки самостоятельного задержания. Ибо подозреваемый «владеет приемами рукопашного боя» и в схватке опасен.

Исключительно опасен.

Алексею, естественно, показалось, что половина вокзала немедленно повернулась и пристально уставилась на него: это кто тут у нас среднего роста, худощавого телосложения, беленький и сероглазый?..

Так, наверное, чувствует себя человек, выпихнутый без штанов на людное место.

Конечно, это только казалось. Даже если бы знавшие его в лицо добросовестно выдали полное и подробное описание, получившийся словесный портрет подошел бы еще к половине мужского населения Москвы. Посмотрим, какой они сумеют изобразить фоторобот. Свою внешность Алексей когда-то сконструировал сам. Причем в расчете как раз на подобные обстоятельства.

Киллер не шевелился, храня внешнюю невозмутимость. Одежда, описанная полковником, в настоящий момент грела ему зад, упакованная в полиэтиленовый мешочек и убранная внутрь рюкзака. Кроссовки и джинсы на нем теперь были черные, на голове красовалась синенькая бейсболка, прикрывавшая ежик. Что же касается особой приметы, то еще третьего дня он попросил Витю Утюга наведаться в магазин и купить там спортивную куртку, конкретно описав, что именно ему требовалось. Утюг все выполнил в точности, и теперь на плечах у наемного убийцы висело нечто бесформенное из сине-зеленой ткани под романтическим названием «Альпийское очарование». Но главным в ней были рукава, достойные огородного пугала. Как ни вытягивай руки, пальцы все равно не показывались дальше костяшек, за которыми начиналась воспаленная краснота, повязки и прочее безобразие.

Полковник исчез с телеэкрана, и снова возникло беззащитное лицо Аленушки, окантованное траурной рамкой. Вот она-то, Леночка Ветлугина, единственная на всем вокзале, в упор смотрела прямо на Алексея. В этом у него никаких сомнений не было.

Ушедший поезд давно набрал ход и, наверное, уже катился мимо усыпанной огнями Останкинской башни. Наемный убийца утвердительно кивнул Аленушке, слез с насиженного рюкзака, водворил его на законное место и не торопясь направился обратно к метро.

А по дороге порвал и выкинул в урну так и не пригодившийся билет.

Часть II

POSTEA

10 июня

00.30. Улица Жуковского

Когда встревоженный охранник позвал собиравшегося уже спать Лубенцова и Евгений Николаевич, подойдя к монитору, увидел на нем хмурую физиономию своего недавнего гостя, первым его чувством был приступ ужаса.

Обитая в доме, Скунс вел себя скромней мыши, был неизменно корректен, не задавал никаких вопросов и вообще сидел большей частью в своей комнате, изредка отлучаясь на улицу — погулять по своим делам да еще побегать трусцой, что происходило, как правило, в безлюдные предутренние часы.

О его профессии не упоминалось ни словом. Тем не менее Евгений Николаевич все эти дни не мог отделаться от ощущения, будто он взялся гладить тигра, и тигр действительно довольно мурлыкал, но в домашнего Барсика не превращался, и Лубенцов подсознательно чувствовал у горла клыки. А посему, распрощавшись и закрыв за киллером дверь, испытал ни с чем не сравнимое облегчение.

Понятное любопытство подвигло Евгения Николаевича включить телевизор и посмотреть передачу, отснятую у него дома. Последовавшие события вогнали его в состояние, близкое к тому, которое познал несчастный Кол Шакутин, когда ему сунули в руки лопату и предложили копать.

Но чтобы сумасшедший Скунс после всего случившегося пришел обратно к нему…

Лубенцов слыл человеком неробким, и слыл не зря (иначе давно бы сожрали), однако земля определенно поплыла у него под ногами. На этом грешном свете Лубенцову было что терять. Правду, наверное, говорят, что землетрясение, помимо чисто физической опасности, убивает еще и морально. Когда уходит из-под ног надежнейшее из надежных — привычная твердь, человек просто не может этого перенести.

Скунс, впрочем, чаще всего и делал именно то, чего от нормального человека ни в коем разе не ждали. И, вероятно, благодаря этому был до сих пор еще жив.

— Пустите в дом, Евгений Николаевич? — глядя в глазок камеры, совершенно спокойно поинтересовался наемный убийца.

Хозяин проглотил застрявший в горле противный горький комок и послал охранника вниз с наказом препроводить.

Войдя в квартиру, Скунс сразу проследовал в «свою» комнату, где еще не успели даже переменить белье на постели, сгрузил на пол рюкзак и пригласил Лубенцова для конфиденциального разговора:

— Можно вас на минуточку?

Евгений Николаевич затворил за собой дверь, и киллер сказал ему.

— Я не убивал Ветлугину.

— У меня нет повода не верить вашему слову, — не раздумывая отвечал Лубенцов. Скунс такого повода действительно никому и никогда не давал. И бизнесмен искренне постарался, чтобы в его ответе не прозвучало даже тени насмешки.

Когда имеешь дело с подобными типами, начинаешь руководствоваться не разумом, а инстинктом, и ему очень не хотелось смотреть Скунсу в глаза. Однако бледные пепельные зрачки поймали его взгляд, и киллер сказал:

— Я позволил себе злоупотребить вашим гостеприимством, Евгений Николаевич, потому что крепко надеюсь определить душегуба и оторвать ему голову. Вы же понимаете, спускать такой наезд я никому не собираюсь. — Помолчал и добавил: — Я уверен, ни вы, ни ваши люди ни в коей мере не причастны к тому, что одежда убийцы нечаянным образом совпала с той, в которой я от вас выходил. Я также уверен, что и впредь тайна моего у вас пребывания ни вами, ни кем-либо из ваших людей обнародована не будет.

— Конечно, — просто сказал Лубенцов. Киллер наклонил голову:

— Большое спасибо.

Евгений Николаевич вышел.

В сером полярном тумане двигался айсберг, и за много миль веяло от него тяжелым морозом антарктических ледников. Вся деловая Москва знала, что оба магазина компьютерной фирмы «Василек» можно было оставлять на ночь незапертыми. Причина сидела, поджав босые ноги, в мягком кресле на квартире у Лубенцова и бесцветными невыразительными глазами смотрела на стену, обтянутую немецкими моющимися обоями.

* * *

Утюг лично клялся ему, что ребята в охране были надежнее «Альфы». Половина родные дроздовские, остальных сам подбирал по солиднейшим рекомендациям.

Алексей Утюгу верил, но тогда получалось, что телевизионщики привели за собой хвост. «Останкино», по его убеждению, представляло собой пруд с крокодилами. Была, видать, у Аленушки причина таскать с собой пистолет. Только вот пустить его в ход ей не удалось. Так и осталась лежать на лестничных ступенях с рукой, засунутой в сумочку…

В Шерлока Холмса киллер играть не любил, однако чем только ему не приходилось заниматься. Он отклеил повязки, выставив руки подышать воздухом, и решил подойти к делу с другой стороны. Бог с ним пока, КТО ПОСЛАЛ. Лучше взвесим известные детали убийства и поразмыслим о том, что нам ближе: КТО МОГ.

Кто мог закосить под Скунса настолько, чтобы ударить пятившуюся Алену ребром руки в лоб, уложив ее почти так же, как сам он в прошлом году одну воровку, кравшую у сирот? Дело нельзя было назвать нашумевшим. Убийцу не нашли. Но те, кто умел определять почерк, ЗНАЛИ. И теперь косили «под Скунса». Очень правдоподобно. С той маленькой разницей, что Алексею удар понадобился всего один, а душегуб Ветлугину еще добивал.

Кто мог знать, каким образом погибла Нечипоренко, но при этом не догадываться о причинах, побуждавших Скунса повсюду гулять в перчатках?

Выводы напрашивались неутешительные…

5.00

Светало, когда Александр Борисович, снова подъезжая к дому на Фрунзенской набережной, мысленно перебирал события прошедшей ночи.

Наверно, еще никогда в жизни он не был так шокирован увиденным, даже когда был стажером, даже во время расследования своих первых дел. Казалось бы, следователь со стажем, перевидавший всякое, уже загрубел настолько, что его ничем не прошибешь, но тут…

Турецкий заглушил мотор и на миг зажмурил глаза. Перед его внутренним взором тут же возникло залитое кровью знакомое лицо. В это было трудно поверить. Не прошло и часа с того момента, когда он, сидя перед телевизором, напряженно вслушивался в каждое слово, долетавшее с экрана, и вот он здесь в подъезде видит ее — любимую всеми Аленушку.

Так получилось, что Турецкий приехал на место происшествия последним — Романова, Меркулов, Моисеев и другие криминалисты и сыскари были уже там. Почти одновременно с Романовой прибыл майор Карелин, который распорядился немедленно оцепить все подходы к дому, понимая, что после сообщения по телевидению к дому Ветлугиной ринутся толпы почитателей и просто любопытных. Затопчут все к черту.

Но затаптывать оказалось нечего, потому что следов убийца не оставил — ни отпечатков пальцев, ни капель крови, ни лоскутов одежды. Действовал профессионал — это было ясно с первого взгляда.

Опрос соседей также ничего не дал — никто не видел посторонних ни во дворе, ни в подъезде, ни в лифте. То, что убийцу не смутил кодовый замок на входной двери, никто даже не принимал во внимание — эти замки, как известно, только от честного человека.

Ветлугину нашла на лестнице соседка, которая целый день не выходила из дома, но к вечеру решила спуститься вниз и взять газету, чтобы было что почитать на сон грядущий. Теперь она не скоро уснет. Какой эта женщина испытала шок, Турецкий мог только предполагать, ведь и он сам, уже обо всем зная, уже будучи предупрежденным, тем не менее не мог не вздрогнуть всем телом, когда увидел ее, когда понял, что с ней сделали.

К счастью, соседке понадобилось не более десяти минут, чтобы прийти в себя, подняться в свою квартиру и позвонить в милицию. Не прошло и двадцати минут, как все были подняты на ноги.

Когда к дому на Ленинском проспекте подоспел Александр Борисович, в квартире Ветлугиной Меркулов и Романова допрашивали какого-то парня, который оказался у Алены в момент убийства. Турецкий же вместе с Олегом Золотаревым начали опрашивать соседей, пока оперативники под началом майора Карелина сантиметр за сантиметром осматривали лестницу, подъезд, двор.

В квартирах рядом никто не спал, все уже знали о случившемся и реально старались вспомнить, видели ли они или слышали что-нибудь подозрительное. Причем это был тот редкий случай, когда люди действительно пытались помочь следствию, а не старались отделаться дежурным «ничего не видел, ничего не знаю».

Так, все без исключения соседи вспомнили, что за день до убийства поздно вечером к Ветлугиной пытался прорваться какой-то мужчина — высокий, сравнительно молодой, сильно нетрезвый. Он стучал в дверь, чего-то требовал, угрожал. Чего именно он хотел, никто из соседей сказать не мог — что-то говорил о наследстве, но никто толком ничего не понял.

Турецкий подошел к двери в квартиру Ветлугиной. Она была не заперта. Турецкий взялся за ручку, на миг застыл, затем решительно распахнул дверь и оказался в прихожей. Из комнаты, где шел допрос, слышались голоса.

— Значит, киллер — это единственное, что вам приходит в голову? — звучал голос Романовой. Александра Ивановна говорила сухо, и Турецкий по ее тону понял, что допрашиваемый ей неприятен. Мало кто умел разбираться в интонациях Романовой, обычному человеку ее голос скорее всего показался бы просто по-милицейски бесстрастным, но Турецкий знал муровскую начальницу не один год.

— Я этого не могу знать, вы же понимаете, — раздался голос, — я могу только предполагать. Этот Скунс очень опасный тип, совершенно звериная внешность, ну на экране-то его не было видно, но вообще… Я пытался отговорить Алену от этого интервью. — Голос сыпал словами, как горохом, и Турецкий понял, что говоривший уже не раз наложил в штаны.

Турецкий сделал было шаг по направлению к комнате, где проходил допрос, но остановился как вкопанный. В темном коридоре он заметил какое-то еле уловимое движение. Рука метнулась к внутреннему карману. Турецкий напрягся, готовый к любой неожиданности. «Что, если убийца притаился здесь, — мелькнуло в голове, — и, пока допрашивают его сообщника, рассчитывает уйти?»

Он повернулся в сторону темного коридора, готовый один на один сразиться с прячущимся в темноте преступником. Оттуда снова донесся шорох Турецкий почувствовал пальцами холод металла. Еще миг — и… из темноты вышла белая ангорская кошечка. Та самая, которую вся страна знала почти так же хорошо, как и Алену.

Кошечка посмотрела на Турецкого грустными глазами. Казалось, она все понимает и теперь спрашивает его, как же жить дальше.

— Кис-кис, — тихо позвал Александр Борисович, но кошечка прошла мимо него и шмыгнула в комнату.

— Значит, это все, что вы можете сказать? — послышался голос Меркулова.

— Да вроде…

Послышался звук отодвигаемого стула.

— Нам придется задержать вас, — сказала Романова, и Турецкому почудились металлические нотки. — Ненадолго… если все будет в порядке.

— Константин Дмитриевич! — Турецкий приоткрыл дверь. Лицом к нему сидел Меркулов, рядом с ним Романова, чуть дальше Моисеев. У стены расположился омоновец с автоматом наперевес. Допрашиваемый сидел дальше в глубине комнаты, и Турецкий не смог его как следует рассмотреть.

Через минуту Меркулов вышел. Турецкий кратко доложил о том, что показывают соседи.

— Какой-то тип в ночь с восьмого на девятое ломился к Ветлугиной, как будто что-то говорил о наследстве, — добавил он. — Но это все, что мне удалось установить. Константин Дмитриевич, спросите этого, — он кивнул головой на гостиную, — может быть, он в курсе. Его личность, кстати, установили?

— Максим Сомов. Рекламщик, — кратко ответил Меркулов.

В этот момент вбежал запыхавшийся Олег Золотарев:

— Александр Борисович, там ребята чего-то нашли во дворе. Украшения какие-то, что ли.

Турёцкий поспешил вниз во двор, где дотошным ребятам удалось разыскать в щели асфальта несколько кусочков янтаря, а под лестницей, ведущей в подвал, нашлась малахитовая брошь. Еще один кусочек янтаря обнаружили в траве. Украшения были явно женские, и по тому, как они были разбросаны, можно было предположить, что это произошло во время отчаянной борьбы. «Он бросился на Алену еще во дворе, она отчаянно сопротивлялась, — размышлял Турецкий. — Разлетевшиеся в разные стороны украшения как будто это подтверждают. Она ринулась в подъезд, он за ней, и там… Нет, тут все как-то не сходится одно с другим. Почему он начал, как простой насильник или маньяк, а затем вдруг превратился в убийцу-профессионала? Почему нет никаких других следов борьбы, кроме разорванного янтарного ожерелья и отброшенной в сторону броши? Почему, оказывая убийце сопротивление, Алена не закричала, не стала звать на помощь, а молча и очень тихо бросилась в подъезд? Может быть, потому, что убийца был СВОЙ?»

Турецкий снова поднялся наверх в квартиру Ветлугиной. Он знал, что ни Романова, ни Меркулов вроде бы не собирались подобру-поздорову отпускать сейчас подозрительного субъекта, который ждал Алену дома.

Ждал дома или встретил чуть раньше во дворе?

Турецкий подоспел, когда его под конвоем выводили из квартиры. И прежде чем дверь захлопнулась, из-под нее выскочил белый комок.

«Кошка. Как же я забыл про кошку? — подумал Турецкий. — Нельзя же ее запереть в пустой квартире».

Кошечка, перепуганная всем происходящим, бросилась к Максиму. Он единственный из всех чужаков, внезапно заполнивших ее когда-то такой уютный дом, был знакомым. Но Максим в отчаянии от всего случившегося, а особенно оттого, что его задержали и везут куда-то, должно быть в тюрьму, только пнул кошку ногой, и она, жалобно мяукнув, бросилась вверх по лестнице.

«Соседи подберут», — решил Турецкий и в следующую же минуту забыл про зверюшку.

После того как гражданина Сомова отправили, начался подробнейший осмотр квартиры Ветлугиной. Помогал группе старейший прокурор-криминалист Семен Семенович Моисеев.

В общем, ничего, что могло бы пролить свет на причины гибели всероссийской Аленушки, у нее в квартире не обнаружили. Нашлась, правда, палехская шкатулка, полная ювелирных изделий. Некоторые показались Турецкому весьма ценными.

— Да, Саша, вы совершенно правы, — говорил Семен Семенович, когда, водрузив на нос очки, рассматривал бриллиантовые серьги. — Это старинная работа, и бриллианты очень высокого качества. Да, — он на миг задумался, — а подвески там нет? Обычно такие изделия было принято изготавливать в комплекте.

— Нет, вроде нет подвески, — ответил Турецкий.

— Ну, возможно, и не было, — покачал головой Моисеев, — или потерялась давно. Ну что ж, — он снова взглянул на серьги, — по крайней мере, теперь мы точно знаем, что целью было не ограбление. Оставлены очень дорогие вещи.

Осмотр квартиры и двора занял несколько часов, так что Турецкий возвращался домой уже под утро. Он чувствовал себя утомленным, даже разбитым, и дело было не в бессонной ночи — к этому Александр Борисович давно привык, как и большинство работников следственных органов. Вся ситуация, это чудовищное, жестокое убийство хрупкой, прекрасной и мудрой женщины не укладывались в голове. Турецкий вспомнил, что, когда он впервые увидел Алену в какой-то передаче, кажется, это был еще «Ракурс», который запрещали, потом снова разрешали, потом он некоторое время выходил даже в Риге, Алена напомнила ему грациозную лань, такая она была, да и осталась до конца своей жизни — тонкая, легкая, интеллигентная. Он не мог представить себе, каким надо быть чудовищем, чтобы поднять на нее руку. Ну ладно выстрелить, хотя и это ужасно. Но чтобы так!

Когда он открыл дверь, Ирина бросилась к нему. А Турецкий-то думал, что она спит. Но Ирина, которая, как и все остальные граждане России, любила Алену и ее «Открытое забрало», также включила сегодня телевизор и слышала выступление высокого чина из милиции. Она сразу поняла, по какому поводу вызвали мужа.

— Ну что? — только и спросила она.

— Ничего, — коротко ответил Турецкий. — Пока ничего определенного.

Утро

Трагическую новость, о которой многие узнали еще накануне вечером, наутро сообщили по всем каналам телевидения и всем радиостанциям.

Люди передавали друг другу печальную весть, делились мнениями, сочиняли версии о возможных причинах убийства.

Всего лишь ночь назад россияне по всей стране включили телевизоры, чтобы увидеть очередной выпуск передачи «С открытым забралом». А ведь ее смотрели все — крупные государственные деятели и доярки, функционеры многочисленных партий и движений и омоновцы, новые русские, академики, младшие научные сотрудники, полубезработная интеллигенция, рабочие оживающих заводов, пенсионеры, их дети и внуки. Лицо Алены Ветлугиной Россия знала и любила. Отчаянно смелая красавица, глядя своими огромными умными глазами то на зрителя, то на очередного собеседника, вновь и вновь бросалась с открытым забралом против ненавистных мафиози, продавшихся государственных воротил, тупых самодовольных генералов, фашистов, гордящихся своей свастикой, новой депутатской поросли, которая, как грибы после хороших летних дождей, стала выходить наружу из невидимого криминального мира.

Нельзя сказать, что ее любила вся Россия, точнее другое — ее любили по всей России. Так же, как по всей России были люди, тайно ее ненавидевшие. Но даже и они включали телевизор перед каждой ее передачей. Даже и они, порой матерясь про себя, обязательно досматривали их до конца. И их тоже потрясла весть о ее гибели.

Мысль о том, что никогда больше не будет этих передач, что никогда не будет и самой Алены с ее глубоким пристальным взглядом, ужаснула каждого.

Уже через час по всем телевизионным и радиосетям России были сняты развлекательные передачи. Об этом не было никакого приказа или постановления сверху. Ведь Алена Ветлугина не была ни депутатом, ни крупным кремлевским чиновником. В штатном расписании телевизионной компании напротив ее фамилии значилось скромно «ведущая передач». Но в то утро без особого приказа редакторы и такие же ведущие, как она, работавшие по всей стране на центральных и региональных телестудиях и радиостанциях, посчитали кощунством нести в эфир разудалую музыку в тот момент, когда на их телезрителей и слушателей опрокинулось неожиданное горе.

10.00. Прокуратура РФ

Утром в кабинете зампрокурора федерации по следствию Меркулова собрались все те, кому предстояло провести срочные следственные действия по делу об умышленном убийстве Ветлугиной.

Оперативное совещание было назначено на десять утра. Вид у всех был усталый и помятый, никто не спал в эту ночь. Турецкому удалось на пару часов забыться тяжелым сном, но отдыха он не дал, потому что и во сне мысль продолжала лихорадочно работать.

Романова мрачно курила, Меркулов с посеревшим лицом сосал валидол, сидя за своим столом, — со вчерашнего дня начало сдавать сердце, на Моисеева и вовсе было страшно смотреть, так он осунулся.

— Значит, так, — наконец начал Константин Дмитриевич. — Что произошло, вы знаете…

— Полюбуйся, тут про нас почти открытым текстом, — протянула Романова двухполосный спецвыпуск одной из газет.

Турецкий пробежал глазами изложение обстоятельств убийства, биографию покойной и остановился на «аналитическом материале» Александра Зинкина под аршинным заголовком «ПОКРОВИТЕЛИ»:

«Нет сил в который раз начинать свой материал рассуждениями о том, что профессия журналиста стала смертельно опасной. В конце концов, повторение этого непреложного факта — столь же пошлая и приевшаяся истина, как то, что, обучаясь в академиях, курсант Паша М. из всех военных дисциплин имел «отлично» только по мародерству…

Вспоминается старый грустный анекдот:

Бегает по Красной площади человек и кричит: «А я знаю, кто в правительстве дурак!» Те, кому положено, отлавливают незадачливого демократа и выясняют, кто же, по его мнению, дурак. Оказывается, Никсон и Аденауэр. Патриота отпускают, но он опять кричит: «А я знаю, на кого вы подумали!»

Я тоже знаю, кто дурак, кто вор и кто убийца. И знаю, на кого вы подумали. Многие знают, но большинство не в силах и официально не вправе предпринять что-нибудь против тов. Вора и г-на Убийцы. Есть, впрочем, некто, кому это положено по должности, кто свою немалую зарплату ровно за это и получает. Зовут его И. О. Генпрокурора. Эту фамилию не то что к русским, и к русскоязычным с трудом можно отнести. Но вот загадка — духовную оппозицию он устраивает. А те всегда знают, кто чей агент. Раз молчат, значит, г-н И. О. с жидомасонами не связан, он свой, он агент воров и убийц…

У меня перед глазами стоит честный обличитель герой Папанова, кричавший собственному зятю: «Твой дом — тюрьма!» Станет ли когда-нибудь Россия нашим домом, простым домом со столько раз оболганным мещанским уютом? Станет ли их домом — тюрьма?..»

— Ну, что скажешь про этого щелкопера?

— А чего тут говорить? Написано немножко коряво, а в остальном все ясно — велено ловить Иуд Обманщиковичей.

— Ознакомился? — спросил Меркулов. — Резюмирую кратко: мы должны действовать. Поднимем все службы, всю технику. Мы вместе с Александрой Ивановной еще с вечера перекрыли все выезды на шоссе, вокзалы, аэропорты, каждый сомнительный человек тщательно проверяется. Но, как вы понимаете, на контроле будем и мы сами…

Как бы в подтверждение этих слов на столе у Меркулова зазвонил телефон, который в обычных обстоятельствах всегда молчал и даже в самых чрезвычайных ситуациях звонил считанные разы.

Меркулов снял трубку и невольно, возможно сам не догадываясь об этом, вытянулся в положение «смирно», прижав трубку к уху. Глядя на него, подтянулись и все остальные, сидевшие за длинным столом, а также те, кто сидел вдоль стен.

Все понимали, что Меркулов разговаривает сейчас с первым лицом в государстве.

— Да, — отвечал Меркулов, — со вчерашнего вечера задействованы все силы.

По-видимому, Первое лицо проявляло недовольство и нетерпение, потому что Меркулов повторил снова:

— Все силы задействованы. Пока прорабатываем версии. Да, будет выполнено.

— В прежние времена взяли бы десяток первых попавшихся и через час они дали бы показания, какие надо, — негромко проговорил полковник Нелюбин.

Он хотел сказать что-то еще, но Романова оборвала его:

— Разговорчики в строю! Чтобы я такого больше не слышала!

Меркулов, который все это время молчал, видимо приходя в себя от только что полученной несправедливой выволочки, которой наградило его Первое государственное лицо, заговорил снова:

— Разговор мой сейчас слышали все. Думаю, вам все ясно. Распределяем пофамильно персональную ответственность по всем пунктам дела — и вперед!

Когда люди стали расходиться, Меркулов кивнул Турецкому, чтобы он задержался. Остались и Александра Ивановна с Моисеевым.

— Ну что, Костик, получил по заслугам? — невесело усмехнулась она.

— Да, влипли мы. Ну, какие у вас есть идеи?

— Асиновский, Максим Сомов, Шакутин, ну и этот Скунс ваш, — коротко сказала Романова.

— Кто такой Шакутин? — спросил Турецкий.

— Пасынок Ветлугиной, мелкий лавочник, ну предприниматель, — ответила Романова, — тот, который приходил к ней накануне и требовал денег, раздела квартиры, наследства. Разыскивается. По домашнему адресу его не обнаружили, у бывшей жены тоже. С ней уже разговаривали. Говорит, что ничего не знает.

— Погоди, Шура, — поднял голову Турецкий, — Шакутин… Шакутин… Что-то такое знакомое… Это не тот парень, который на кладбище встречался со Скунсом? Его еще могилу рыть заставляли очаковские молодцы. Олег Золотарев рассказывал.

— Да вроде он самый. Видишь, как все сходится. Одна шайка-лейка. В общем, Константин Дмитриевич правильно наметил основные моменты. — Александра Ивановна замолчала. — Скверно все, — вдруг сказала она. — А хуже всего то, что спокойно работать нам не дадут. Общественность, вишь ты, требует.

— Да в Думе вроде уже собираются какую-то новую комиссию организовать, чтобы помогала расследованию, — заметил Турецкий, который успел что-то такое услышать по радио, когда брился.

— Помогать, — ядовито повторила Романова. — Будут крутиться под ногами, так что мы шагу сделать не сумеем. В общем, перспективы самые мрачные, таково мое мнение.

— Тем не менее, — сказал Меркулов, — надо работать. Вкратце версии сводились к следующему. Подозреваемым номер один оказался Асиновский, крупный функционер с телевидения, державший в руках размещение рекламы на канале «3x3», с которым в ходе приватизации канала и столкнулась Алена Ветлугина. Они не раз конфликтовали публично на собраниях и в присутствии третьих лиц, а за несколько дней до убийства Алена пригласила на свою передачу «С открытым забралом» рекламщика, дав понять, что есть среди производителей рекламных роликов такие, кто не будет работать с Асиновским. После чего тот скандалил с Ветлугиной в кафе. Не скандалил, а «крупно» разговаривал, причем угрожал Алене. Этот разговор слышали многие, а присутствовавший при нем Сомов подробно его пересказал. Тут действительно было над чем задуматься.

Немалые подозрения вызывал бывший пасынок Ветлугиной Николай Шакутин, который попал в руки очаковской мафии и находился на последней стадии отчаяния. Вспомнив о том, что Ветлугина получила от его отца какие-то драгоценности, он пришел к ней с требованием, чтобы она их ему немедленно отдала.

— Шура, а на кой ему ляд ее убивать? — спросил Турецкий. — С мертвой-то он уж точно ничего не получит.

— Ну, во-первых, в такой ситуации убивают в озлоблении, из мести, в состоянии аффекта, — ответила Александра Ивановна, — да и, кроме того, Сомов показывает, что Шакутин взял некоторое количество вещей, и среди них некоторые очень ценные. Он был свидетелем этой сцены, поскольку находился в тот вечер у Ветлугиной.

— Смотри-ка ты, какой шустрый! — не смог сдержать своего раздражения Турецкий, у которого перед глазами так и стояла картина: Максим пинает бросившуюся к нему за помощью белую кошечку. — За что ни возьмись, везде единственный свидетель — этот пижон. И в день убийства он опять-таки оказывается практически на месте преступления. Вот это, по-моему, действительно очень подозрительно.

— Ясно, однако, что убивал не он, — заметил Меркулов.

— Так ведь и не Асиновский же! — воскликнул Александр Борисович. — Или вы думаете, он сам поджидал Ветлугину в подъезде и устроил это побоище? Ясно же, что действовал наемный убийца! Профессионал. А этот самый Шакутин на исполнителя тоже не тянет, а нанимать ему, как я понял, не на что…

Воцарилось молчание, потому что все думали одно и то же.

Снегирев. Скунс.

Об этом говорили по радио и с экрана телевизора. Об этом кричали на улицах. Да и как могло быть иначе, когда интервью с наемным убийцей закончилось сообщением о наемном убийстве.

Турецкий даже поймал себя на мысли о том, что, если бы Алена Ветлугина хотела сделать интервью с наемным убийцей так, чтобы потрясти всю страну, она не могла бы придумать более эффектного финала.

Кому же убивать, как не наемному убийце.

Но был один важный пункт — за что?

От всех на свете киллеров этот отличался тем, что Турецкий знал его ЛИЧНО. А потому не понимал, ЗА ЧТО Скунс стал бы убивать Ветлугину. За острые же вопросы и резкие замечания в лицо? Это Скунсу было как с гуся вода. Или он все-таки мог смертельно обидеться? До того, что взял и убил, как когда-то проворовавшуюся заведующую детским домом Нечипоренко, которая объедала своих подопечных. Почерк был очень похож.

К тому же он связался с очаковскими. Это уж последнее дело. Сомнений в том, что история со «спасением» была просто спектаклем, призванным окончательно запугать должника, у Александра Борисовича не оставалось. Известный в преступном мире приемчик. Низко же пал Скунс. Или у него крыша поехала?

И все же вопреки объективным фактам Турецкому казалось, что нельзя считать Снегирева основным подозреваемым. Но как заставить поверить в это всех остальных, общественность, правительственную комиссию? Вчера вечером по телевизору уже были сообщены приметы Скунса, значит, в глазах всего света подозреваемый номер один — он. И какой это идиот придумал? Надо выяснить, по чьей инициативе сразу после убийства всей стране подкинули эту нелепую версию. И кто мог так описать его приметы? Скунс ведь по «Останкину» не разгуливал…

Разумеется, версия удобная. Она решала сразу же множество неприятных проблем. Во всех остальных случаях было очевидно, что подозреваемый — только заказчик убийства, но никак не исполнитель. Даже этот пасынок Шакутин вряд ли мог бы так сработать. Впрочем, не исключено, что ему помогли очаковские. Но тут опять же все возвращается к Снегиреву. Он же связался с Негреевым… И тогда исполнителем опять-таки может оказаться он.

Размышления Турецкого прервал тихий голос Моисеева.

— Значит, как я понял, из квартиры Ветлугиной пропали какие-то драгоценности и украшения. Известно ли, какие именно?

— Сомов не знает, что именно, но считает вероятным, что могли пропасть и ценности. Вещи взял бывший пасынок Ветлугиной.

— Я же говорил, Саша, — обращаясь к Турецкому, сказал Моисеев. — Должна быть подвеска. Надо сообщить во все комиссионные магазины, скупающие ювелирные изделия.

— Константин Дмитриевич! Шура! — закричал Турецкий. — Этот янтарь, который ребята вчера нашли во дворе, потом брошка… Это и есть пропавшие вещи.

— Шакутин уже находится во всероссийском розыске, — ответила Романова. — Не исключено, что скрылся гад. Не от нас, так от очаковских. Этого, я думаю, быстро обнаружат. А что касается вражьего сына, то он у нас подозреваемый номер один, вместе с Асиновским. Уж очень все гладко сошлось…

Турецкий возразил было, что Снегиреву вроде не за что убивать Ветлугину.

— Он же наемный убийца, Саша, — в сердцах сказала Романова. — Какой-нибудь Асиновский заказывает, а он исполняет. Я же не настаиваю на том, что он убил по своему почину. Заплатили хорошо, вот и вся их логика.

Александр Борисович хотел было что-то возразить, но тут в приемной послышался шум, затем высокий голос пожилой секретарши Меркулова, которая убеждала кого-то в том, что Константин Дмитриевич занят. Через секунду в дверях появилась и сама секретарша:

— Константин Дмитриевич, там какой-то член правительственной комиссии. Требует, чтобы его впустили. У него… — она на миг запнулась, — депутатский мандат.

Меркулов тяжело вздохнул и сказал:

— Пусть войдет.

Женщина посторонилась, и в кабинет вошел высокий представительный мужчина с благообразной сединой. Ни Турецкий, ни Меркулов его не узнали, а вот если бы на их месте оказалась сейчас мать Александра Борисовича, Елена Петровна, дни и ночи проводящая перед экраном телевизора, она бы сразу поняла, что перед ней депутат Государственной Думы Аристов, известный своими речами в пользу прогресса, демократии, ратующий за правовое государство и за гражданские свободы, за снижение налогов и увеличение пенсий и пособий, за уменьшение пропасти между богатыми и бедными и за свободу рынка. Он был членом разнообразных комиссий, где проводил ту же «позитивную», как он сам ее называл, линию.

Но на этот раз Виктор Николаевич был настроен решительно. Он пришел в прокуратуру не сотрудничать, а ставить ультиматум. Не помогать следствию, предоставив своих сотрудников, транспорт или связь, а требовать, чтобы преступник был найден в течение трех дней, пусть недели.

— Аристов Виктор Николаевич, — сухо представился он, — член вновь образованной комиссии по расследованию обстоятельств убийства Елены Николаевны Ветлугиной.

Он пожал руки всем присутствующим, и, когда очередь дошла до Турецкого, тот вдруг понял, что этот благообразный господин противен ему до глубины души.

— Так вот, — заявил Аристов, сев в предложенное ему кресло. Обращался он главным образом к зампрокурора Меркулову, главному в этой компании, — это убийство — вещь совершенно неслыханная, оно бросает тень не только на наши правоохранительные органы, на нашу страну в целом, ведь Ветлугину хорошо знали и за рубежом. Это скандал на весь мир, — заявил он, — поэтому мы должны, в первую очередь вы должны приложить все усилия, чтобы найти убийцу.

— Тут наши намерения сходятся, Виктор Николаевич, — устало заметил Меркулов.

— Разумеется, разумеется, — кивнул Аристов. — Теперь я хотел бы узнать, какие меры приняты к розыску и поимке преступника. Что удалось выяснить?

— Вы кого-то конкретно имеете в виду? — спросила Романова грозным голосом. Чувствовалось, что Александра Ивановна готова броситься в атаку.

— Разумеется, — развел руками член правительственной комиссии. — Как я понял, личность преступника уже установлена. И что милиция просто не может его найти. Возможно, — Аристов недовольно покачал головой, как будто укорял кого-то, — он уже давно покинул столицу. Мне сказали, что у него какая-то такая оригинальная кличка — Скунс. — Депутат позволил себе слегка улыбнуться.

— У нас нет никаких данных о том, что Ветлугину убил именно Скунс, — сухо отрезала Романова.

— А кто же тогда? — Лицо депутата приняло недовольное выражение. — Я думал, что этот вопрос решен.

— К сожалению, к нашему и вашему большому сожалению, этот вопрос вовсе не решен, — ответил Константин Дмитриевич.

— Но сообщение по телевидению… Я думал, что Скунс уже находится в розыске, — недоуменно заметил Аристов.

— Да, есть постановление о его задержании, подписанное лично мной, — сказала Романова, — но это вовсе не означает, что мы безоговорочно считаем его убийцей. Кроме того, — добавила она, — если Скунс был только исполнителем, то было бы неплохо узнать, кто являлся заказчиком убийства.

Такие сложные соображения, видимо, не приходили в голову члену высокой комиссии. Он оглядел собравшихся и твердым голосом повторил:

— Общественность не интересуют теоретические рассуждения, так мы можем очень далеко зайти. Нам нужно установить убийцу. Я переговорил по этому поводу с Президентом, — слово «Президент» Виктор Николаевич проговорил с особым ударением, рассчитывая произвести определенный эффект, — и он сообщил мне о своем решении уволить всех нас, если преступник не будет найден в течение недели. — Заметив, что никто не прореагировал так, как того ожидал Аристов, он добавил: — Это решение самого Президента.

— Да ладно нас Президентами пугать, пуганые, — махнула рукой Романова. — Мы будем работать, а не плясать под чью-то дудку.

Член правительственной комиссии побледнел от гнева.

— Прекрасно, — заметил он. — Я как раз того и хотел — чтобы вы начали работать. И, надеюсь, Скунс скоро будет найден.

Когда дверь за членом правительственной комиссии закрылась, Романова мрачно сказала:

— Да, теперь каждый член начнет нам названивать и нас контролировать.

— Мой отец, хирург, делал в сороковом году на Урале операцию Кагановичу, аппендицит вырезал, — сказал Моисеев, — так его несколько раз отрывали от операционного стола, чтобы он по правительственной связи доложил о ходе операции и отчитался, почему так долго ее делает. Так что относитесь ко всему спокойно — времена меняются, а дурость, увы, остается.

— И какие бы мы дела до этого ни раскрыли, — в тон Моисееву проговорил Меркулов, — если мы не раскроем этого, полетим все, и нас возьмут разве что улицы подметать. Это и тебя, Сашок, касается, — Меркулов повернулся к Турецкому, — на тебе, кроме прочего, разработка личности убитой: окружение, производственные и личные связи. Дело я беру под свой личный контроль.

* * *

Турецкий вышел из кабинета Меркулова с тяжелым чувством. Итак, он ведет дело Ветлугиной. За что хвататься, с чего начать? Он по опыту знал, что такая растерянность часто наступает, когда берешься за новое дело, а тут еще эта правительственная комиссия… Навстречу Саше по коридору, приветливо здороваясь с сотрудниками, шагал не кто иной, как омоновский лидер майор Борис Германович Карелин.

Турецкий знал Бориса Карелина не первый год и видел его в самых разных видах: от цивильного костюма и простой формы до камуфляжа с бронежилетом и маской. И должен был признать, что вне зависимости от внешнего оформления тот выглядел одинаково грозно. Карающий меч правосудия. Причем высокопарное сие выражение подходило к Борису Германовичу на все сто процентов и без малейшей тени насмешки.

Карелин был примерно одних лет с Турецким, поменьше его ростом и издали выглядел — мужик как мужик, но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что плечищи-то у него будь здоров, и в любом, самом незначительном жесте таинственным образом сквозила страшная сила. Да еще и помноженная на незаурядное боевое умение. Саша в этом до некоторой степени понимал и потому не удивлялся ни эффектным силовым задержаниям, лично осуществленным Борисом Карелиным, ни тому, что на тренировках по рукопашному бою двухметровые подчиненные разлетались от невысокого майора, как тряпочные, и только успевали потирать ушибленные места да крякать от невольного восхищения.

— Здравствуй, Александр Борисович! — сказал Карелин и крепко, по-дружески пожал Турецкому руку.

— Здравия, Борис Германович, — отозвался Турецкий. И улыбнулся: — Тебе, случаем, не икалось? А то мы тут тебя вспоминали…

11.00

Тамара Сергеевна Кандаурова, бывший старший кассир касс предварительной продажи билетов Рижского вокзала, сидела перед стареньким «Рекордом» у себя в однокомнатной квартире. С экрана на нее смотрело обведенное траурной рамкой лицо Алены Ветлугиной. Время от времени внизу возникала бегущая строка: «Если вы располагаете сведениями, которые могут помочь следствию, звоните по телефону…»

Тамара Сергеевна вздохнула и пошла на кухню ставить чайник. В этот момент за стеной послышался голос соседки — Татьяны Мальчевской, которая, как это частенько случалось в последнее время, ругалась с мужем. Отчетливо слышались слова:

— Какого черта! Подумаешь, событие! В Грозном вон, по сто человек в день убивали, мирных жителей! И ни одна сволочь ни слова не сказала. А тут одну шлюху кокнули — и всенародный траур! Туда ей и дорога, твоей возлюбленной!

Кирилл что-то отвечал, но Тамара Сергеевна не разобрала слов — в отличие от своей супруги он говорил вполголоса. Тамаре Сергеевне стало горько. Она, как и тысячи советских людей, воспринимала гибель Алены как личное горе. А эта «буржуйка» радуется.

Она вообще недолюбливала Татьяну, за то что та была «гордячкой» и «буржуйкой» (более точных выражений Тамара Сергеевна не умела подобрать). И действительно, встречаясь на лестнице, в лифте, на собрании кооператива со своими соседями, которые в большинстве своем были простыми работниками железной дороги, та никогда не упускала случая показать, что она журналист, интеллигентная женщина и несоизмеримо выше остальных по своему культурному и образовательному уровню. И хотя в газете «Гудок» действительно частенько появлялись заметки за подписью «Т. Мальчевская», соседи по дому ее не любили и вовсе не трепетали от восторга, когда она, высоко подняв голову, проходила по двору.

Муж ее, Кирилл, напротив, был в общении человеком простым, хотя его-то помимо «Гудка» печатали и в «Литературной газете», и в «Московских новостях». В доме знали их обоих, и многие мужики не могли понять, чего он так носится с этой стервой. Тамара Сергеевна придерживалась того же мнения.

Еще раз неодобрительно качнув головой, пенсионерка налила чаю, положила три ложки сахару и стала задумчиво размешивать его, позвякивая ложкой. И тут ей в голову пришла мысль, вернее, не пришла, а ударила молнией. Оставив чашку на столе, Тамара Сергеевна торопливо прошла в комнату и кинулась искать ручку. Перерывала ящики буфета, сумочку, карманы. В последнее время писать ей совсем не приходилось, разве что заполнять квитанции об оплате за квартиру, свет и телефон. Наконец удалось найти огрызок карандаша. Тамара Сергеевна взяла газету и, когда по экрану снова поползли слова: «Если вы располагаете…», стала поспешно записывать указанный номер телефона. Она разволновалась и, опасаясь, как бы не вышло ошибки в цифрах, на всякий случай перепроверила номер, когда он вновь появился на экране. Память кассира ее не подвела — цифры, да и многое другое Тамара Сергеевна прекрасно запоминала до сих пор, хотя дело уже шло к семидесяти.

Уже двадцать пять лет она жила в этом девятиэтажном панельном доме. С самого дня переезда Кандауровы (муж Тамары Сергеевны тогда был еще жив) заметили странную особенность — стены дома пропускали не только почти все звуки, но и запахи. Каждое утро старушка просыпалась вместе со своим соседом справа и слышала его будильник не хуже, а частенько и лучше, чем тот, кого он был призван будить. Затем, лежа в постели, она слушала утренние новости, потому что справа утром первым делом включали приемник.

Кроме того, Тамара Сергеевна всегда знала, кто из соседей что готовит, причем без всякого волшебного горшочка из сказки Андерсена. Сверху, например, жила грузинка, и оттуда всегда вкусно тянуло пряностями и бараниной.

У Мальчевских же вечно варили сосиски или жарили яичницу — ясное дело, ни то, ни другое особенного запаха не давало, но уж разговору вокруг каждой сосиски было на полчаса.

За стеной завыла кофемолка. Это был признак примирения. Старушка знала, после ругани эти всегда кофе пьют и разговаривают совсем тихо, так что и не услышишь. В кухню вполз приятный кофейный аромат.

Мальчевские и не подозревали о том, что часть их жизни, во всяком случае та, которая проходит на кухне, видна, вернее, слышна их соседке, как будто между их квартирами нет стены. Сама Тамара Сергеевна телевизор на кухне не включала, ни с кем не разговаривала, да и телефон стоял у нее в комнате. Мальчевские же были людьми шумными, любили говорить много и громко, причем именно на кухне, так что вся их жизнь проходила у Тамары Сергеевны как на ладони, и она знала о них то, что не знали и многие близкие друзья. Поэтому отношение Татьяны Мальчевской к Ветлугиной было ей известно более чем хорошо. И она, разумеется, прекрасно помнила о том, что говорилось на кухне у Мальчевских буквально за пару дней до убийства, 6 июня — бывший работник железнодорожных касс, Тамара Сергеевна не могла ошибиться в дате.

Мальчевские так занимали пенсионерку еще и потому, что она уже давно жила одна и, надо признаться, они очень скрашивали ее существование, ведь ее жизнь была очень однообразной, и один день как две капли воды походил на другой. Первая половина дня уходила на магазины, причем это были походы не столько за покупками, сколько своего рода экскурсии — где? что? почем? Затем хозяйство, приготовление пищи и, наконец, телевизор.

Тамара Сергеевна смотрела все подряд: новости, экономические обозрения, встречи с ведущими политиками, мексиканские сериалы. Были, конечно, и любимые передачи: «В мире животных», «Смехопанорама». Алену Ветлугину она обожала, но скорее по старой памяти, за телеигру «Счастливый билет» и ток-шоу «Беседа», а не за нынешнюю передачу «С открытым забралом», в которой многое было Тамаре Сергеевне не вполне понятно. Но главное — она видела Ветлугину своими собственными глазами, и не где-нибудь, а в собственном лифте! Такое не забывается, и всякий раз, когда всероссийская Аленушка появлялась на телеэкране, Тамара Сергеевна качала головой, вспоминая о ней почти как о лично знакомой.

И вот надо же — убили…

Пенсионерка допила чай, аккуратно с содой вымыла чашку и поставила ее на сушилку, а затем прошла в комнату и, подсев к телефону, набрала заветный номер. Однако ее ждало разочарование — на ее взволнованное «Алё» ответил равнодушный голос:

«Работает автоответчик. Сообщите информацию, которой вы располагаете, после включения звукового сигнала». Секунду в трубке ничего не было слышно, а затем раздался неприятный писк. Тамара Сергеевна растерялась и положила трубку.

Чтобы как-то успокоиться, она переоделась, взяла сумку и отправилась в булочную.

В булочной было немноголюдно, пахло свежим хлебом — редкая удача, когда есть и белый, и черный, да еще горячий! Тамара Сергеевна повернула направо к хлебному отделу и вдруг сообразила, что что-то не так. Вместо того чтобы работать, молодая продавщица из хлебного возбужденно кричала через зал пожилой, стоявшей за прилавком кондитерского:

— Дожили! Что ж это на свете творится? Куда же милиция смотрит? Надо охранять таких людей!

— Да, да, — кивала головой пожилая продавщица. — И надо же, в своем подъезде…

— Вот именно! — надрывалась молодая. — И что вы думаете, они кого-нибудь найдут? Разве они кого находят? А тут наверняка большие шишки замешаны! — Она замолчала, и стоявшая перед ней очередь шевельнулась в надежде, что та начнет наконец работать, но надежды не оправдались. — А как я ее любила! Как теперь без нее? Я и телевизор включать не буду!

— На ней дело не кончится, — зловеще отозвалась продавщица кондитерского. — Кто следующим будет?

Покупатели молча переминались с ноги на ногу, вздыхали, смотрели на часы. Наконец какой-то парень в спецовке (явно забежал за хлебом с работы) не выдержал:

— Работать-то будем?

Продавщица повернулась к говорившему и несколько секунд разглядывала его с нескрываемым изумлением, смешанным с неприязнью.

— Работать? Да ты что, телевизор, что ли, не смотришь? Ты что, не знаешь, что Ветлугину убили?

— Почему, знаю, — пробурчал парень. — Но у меня времени нет тут стоять.

Возмущенная продавщица закричала через зал:

— Слышишь? Времени у него нет, а?! Тут таких людей убивают, а у него нет времени! Вот из-за таких, как он, такое и происходит! Бандит! Тюрьма по тебе плачет!

Пожилая продавщица попыталась урезонить товарку:

— Неля, да отпусти ты их. Не кричи.

— Как это — не кричи! Такое творится, а он стоит радуется!

— Я вовсе не радуюсь, — ответил парень. — Я хлеба хочу купить.

Но Неля уже не могла остановиться.

— Надо бы узнать, кто ты такой, и хорошенько проверить, где ты был и что делал вчера вечером. Не твой ли дружок интервью ей давал, а потом и убил? Этот с коротким ежиком в серых кроссовках. Я-то все думаю, не заходил ли он в нашу булочную? Что-то очень знакомое!

Видя, что дело принимает серьезный оборот и Неля становится неуправляемой, пожилая продавщица закрыла свой отдел, зашла за хлебный прилавок и тихо спросила женщину, стоявшую первой:

— Что вы хотели?

— Два батона и половинку круглого.

Под истерические крики Нели она продолжала отпускать хлеб.

— Спокойно, гражданочка, — пытался успокоить молодую продавщицу добродушный дядька с усами. — Разберутся, кому надо.

Это вызвало новый взрыв возмущения:

— Разберутся! Да кому разбираться-то? Куда наша милиция годится! Вы что же думаете, киллер этот — он переодетый милиционер и был!

В этот момент подошла очередь Тамары Сергеевны, она взяла батон и четвертинку черного и поспешила домой. Ей хотелось помочь следствию: в глубине души она была полностью согласна с Нелей — милиция у нас ни к черту. Хорошо еще, что на свете есть бдительные люди, к которым Тамара Сергеевна без всяких колебаний причисляла и себя.

На обратном пути из булочной Тамара Сергеевна вынула из почтового ящика газету. Несмотря на то что жить приходилось на маленькую пенсию, все же она умудрялась каждые полгода скапливать деньги на подписку, правда, в последние полгода она ограничилась «Московским комсомольцем» и «Аргументами и фактами», на большее не хватало денег. Но совсем отказаться от прессы Тамара Сергеевна не могла по той же причине, по какой ежедневно готовила себе обед из трех блюд. «Чтобы не одичать», — объясняла она.

Тамара Сергеевна надела очки и принялась просматривать «МК». Номер, разумеется, был почти полностью посвящен убийству Ветлугиной — в глаза Тамаре Сергеевне бросился все тот же призыв: «Если вы располагаете сведениями, которые могли бы пролить свет на обстоятельства гибели Алены Ветлугиной, сообщите…» Номер телефона был другой.

Тамара Сергеевна, держа газету в руках, пересела на другой стул — у телефона, и набрала номер. На этот раз ей ответил живой человеческий голос. Тамара Сергеевна начала взахлеб говорить. Ее внимательно выслушали, вежливо поблагодарили, затем спросили имя, фамилию, адрес и номер телефона. Тамара Сергеевна, немного сбиваясь от волнения, назвала все, что требовалось. Ее еще раз поблагодарили, и в трубке раздались короткие гудки.

Пенсионерка еще некоторое время сидела у телефона, затем с трудом встала, как будто только что проделала тяжелую физическую работу.

12.00

В отличие от милиции сыскное агентство не обязано дежурить по выходным. Это было еще одно преимущество работы, не говоря уже о заработках. В выходные работали только те, кто находился на задании. В эти дни такая участь выпала Василию Васильевичу Сивычу, которому еще вчера пришлось выехать в отдаленный Рузский район в поисках старушки, которая неделю назад ушла из дома и не вернулась.

Каково же было изумление Грязнова, когда зазвонил телефон, а в трубке раздался хорошо знакомый голос Василия Васильевича.

— Вячеслав Иванович, — объяснил он, — я вернулся раньше срока. Ну, во-первых, в Рузе мы, кажется, ничего не найдем. До сестры ее я еще вчера добрался, она ничего не знает. Но я не о том, Вячеслав Иванович, тут такое дело… — Сивыч очень волновался, это было заметно, даже несмотря на плохую слышимость. — У нас в агентстве своя этика… но… Помните, я вел дело С-58?

— Да, — подтвердил Грязнов, — прекрасно помню. Вы еще выезжали куда-то.

— В Ульяновск, — сказал Сивыч. — Так вот, следил-то я за Ветлугиной!

— Как — за Ветлугиной?! — Такого оборота дел Грязнов не ожидал.

— Именно! — голос Василия Васильевича стал звучать еще глуше.

— Василь Василич! Не пропадай! Громче говори, — сказал Грязнов. — Значит, объект С-58 — Алена Ветлугина? И в Ульяновск ты из-за нее ездил?

— Из-за нее, — вздохнул на другом конце провода Сивыч.

— А заказ кто принимал?

— Я же и принимал. Мужчина заказывал, я его хорошо запомнил. И фамилия интересная. Голуб. А звать не помню как, то ли Лев Борисович, то ли Семен Львович…

— В общем, так, — сказал Грязнов, — подъезжай в агентство. Я тоже выезжаю. Просмотрим все, что осталось от этого дела. Ты ему все выдал?

— Да, вроде.

— Может быть, что-то осталось. Этика этикой, а покрывать преступников мы не обязаны.

12.30. Кабинет криминалистики Прокуратуры РФ

— Вот я вам долг принес, Семен Семенович, — Турецкий положил на стол стодолларовую бумажку. — Большое спасибо, что выручили.

— Да что вы, Саша, я всегда только рад, — ответил Моисеев, но никакой особой радости на его лице не отразилось.

Он, как и вся страна, был потрясен убийством Алены Ветлугиной, хотя, казалось бы, работники правоохранительных органов как никто другой должны давно привыкнуть к разгулу преступности в стране. Но можно ли к этому привыкнуть?

Оба некоторое время молчали. Да и что было говорить, когда уже все слова сказаны, произнесены, напечатаны и все и так ясно без слов.

— Ну и что вы с Меркуловым думаете предпринять? — наконец спросил Моисеев.

— А черт его знает! — в сердцах воскликнул Турецкий. — Очень чисто сработано. Действовал профессионал. Таких мы, как правило, не раскрываем. Да еще работать спокойно не дают. Вынь им убийцу да положь, а как его раскрыть, неизвестно. И так в нынешних условиях работать трудно, а теперь давят со всех сторон. Вот из комиссии правительственной уже приходили. Общественность, мол, требует…

— «Кому это выгодно», — подняв вверх указательный палец сказал старый криминалист, — «Кто ее боялся», «Кому она мешала». Вот три важнейших вопроса. Да вы ведь, Саша, и без меня это прекрасно знаете. Конечно, вокруг каждого из нас есть люди, которые нас боятся или которым будет выгодно, если нас не станет, но вокруг такой фигуры, как Ветлугина, яркой женщины, гениального журналиста, которая занималась, заметьте, острыми современными проблемами, таких людей на порядок больше, чем вокруг любого из нас, простых смертных. И если найдется такой человек, кому она мешала и кто ее одновременно боялся, да еще если ее исчезновение явно несло ему выгоду, то такого человека стоит рассмотреть повнимательнее. Вам ведь интересен не столько конкретный исполнитель, а заказчик, то есть настоящий убийца.

— Тот тоже настоящий, — мрачно заметил Турецкий, снова вспомнив Снегирева.

— Но без заказчика не было бы и убийства, — ответил Семен Семенович. — А задержать его вы вряд ли сумеете, говорю вам это, Саша, хотя мне самому это очень неприятно. Даже если вы будете на все сто процентов уверены, что это он, доказательством может стать только очная ставка с исполнителем или, по крайней мере, неопровержимые доказательства того, что заказ имел место. Мне кажется, в нынешних условиях ни то, ни другое практически невыполнимо.

— Но мы должны, понимаете, Семен Семенович, должны!

— Это я очень хорошо понимаю, Саша, — ответил Моисеев, — и если бы расследование было поручено мне, я бы тоже не знал, как к нему приступить. Кстати, как у вас с приватизацией?

— Пока всех сдернули на убийство Ветлугиной, — отозвался Турецкий. — Да и там тоже одни вопросы и никаких просветов. Вот еще что, надо бы нам сделать фоторобот этого Скунса. Я буду в основном делать, другие-то его меньше видели. Разве что Дроздов… — Турецкий вспомнил про Ирину, которая знала Снегирева не хуже, чем он сам, но идею пригласить для изготовления фоторобота собственную жену Турецкий всерьез даже не рассматривал.

Когда фоторобот был готов, в кабинет криминалистики заглянул Олег Золотарев.

— Это он и есть? — молодой следователь, затаив дыхание, смотрел на портрет знаменитого киллера.

— Он и есть, — кивнул Турецкий. — Да только что-то не очень похож А тебе задание.

Олежка даже выпрямился. Он был готов идти и выполнять любое самое ответственное и опасное поручение.

— Поедешь сейчас в «Останкино» на траурное собрание. Послушаешь, что там говорят. Вдруг возникнет какая-то новая зацепка.

— Будет сделано, — разочарованно ответил Олег.

15.00

Сперва Олежка Золотарев обратил внимание на походку этого человека.

Олежка шел по длинному подземному переходу и думал о том, что видел в «Останкине», когда ангел-хранитель, оберегавший молодого следователя, в очередной раз куда-то отвлекся. Вот так и случилось, что Олежка опустил глаза и устремил рассеянный взор на чьи-то ноги в черных кроссовках, возникшие впереди.

Сперва он просто обратил внимание. Потом сообразил, что человек скользил сквозь плотную толпу, точно перышко сквозь редкий лесок.

И постепенно до Олежки дошло, что походка обутого в кроссовки отличалась от манеры движения пешеходов справа и слева не меньше, чем игра на скрипке Владимира Спивакова от пиликанья второклассника музыкальной школы. Так, как этот человек, ходят профессиональные танцовщики, да, может, дикие звери. Неторопливо, мягко, расслабленно, но через некоторое время ты безнадежно от него отстаешь.

Олежке стало любопытно, он присмотрелся к обладателю необыкновенной походки и даже прибавил шагу, чтобы не потерять его в запруженном тоннеле.

Когда человек остановился возле книжного прилавка, Золотарев замер перед киоском с электронными причиндалами. Притворился, будто изучает штекеры для видеомагнитофонов, и воспользовался случаем рассмотреть объект поподробнее.

Мужчина был среднего роста, то есть сантиметров на десять меньше самого Олега. И старше его лет, наверное, на пятнадцать. Боковым зрением стажер отметил худое лицо, седой висок под бейсболкой, глубоко посаженные глаза… и ощутил, как в подсознании заработал часовой механизм. Мужчина наклонился, взял с прилавка книжку про Конана-варвара и открыл ее посередине. Перелистав несколько страниц и слегка застряв на одной из них, он сперва вытаращил глаза, потом захохотал. На нем была сине-зеленая курточка от спортивного костюма со слишком длинными рукавами, закрывавшими кисти до пальцев. Кладя книжку на место, он сказал что-то продавцу, тот улыбнулся и весело ответил.

К этому времени часовой механизм отработал, бомба взорвалась, Олежка испытал миг просветления и ощутил гибельный восторг, поняв, что перед ним был собственной персоной киллер по прозвищу Скунс.

Предполагаемый убийца Ветлугиной.

Теперь оставалось «проводить» его до ближайшего телефона-автомата и позвонить по знакомому номеру. Или, того лучше, дождаться первого же омоновского наряда. Перед мысленным взором проплыли аршинные заголовки газет, но здравый смысл победил. Чем кончился предыдущий контакт киллера с ОМОНом, Золотарев помнил отлично. Черных с Завгородним до сих пор валялись в госпитале, то есть даже не валялись, а вообще лежали пластом, и пользовали их там, по слухам, китайскими точками. Жуть. Посему вариант силового задержания, немедленного и эффектного, отпадал. Против Скунса требовалась как минимум засада (хорошо бы во главе с майором Карелиным!..) и снайпер на крыше (а лучше не один!). Олежка стал думать дальше и к моменту подъема на поверхность отменил, как явную глупость, ликующий телефонный звонок. Пока он будет воевать с автоматом, киллер свернет в любую из боковых улочек, и — поминай как звали. И толку от золотаревского сообщения? Подумаешь, видели на Тверской. Это будет только значить, что Скунс по-прежнему в столице и никуда не уехал. Великая информация.

Поразмыслив, стажер решил незаметно следовать за киллером, пока это будет возможно. Глядишь, удастся выяснить что-нибудь интересное. Может, даже проводить его до самого логова…

Знать бы Олежке, что наемный убийца мгновенно запеленговал жгучий интерес к своей скромной персоне, мощно излучавшийся незнакомым беленьким пареньком. Сперва он подумал, что стал жертвой случайного прохожего, посещавшего в детстве кружок юных друзей милиции. Потом присмотрелся и узнал яркую тужурку, ту самую, что аккуратно висела на плечиках в вагонном купе. Так вот ты какой, забытый в Питере пассажир. Господи, и подобного лопушка Турецкий загнал куда-то под Мурманск вывозить чемодан с документами!

Алексей подметил тоскливый взгляд, брошенный мальчиком на патрульную машину, стоявшую у поребрика с выключенной мигалкой, на увешанных наручниками и дубинками стражей порядка и уловил ход его рассуждений. Когда-то в «Крокодиле» времен перестройки он видел на обложке замечательную карикатуру: бандюги катят по дороге на «мерседесе», из которого торчат во все стороны антенны переговорных устройств и крупнокалиберные стволы, а следом чуть не на детских велосипедах поспевает милиция, вооруженная жалкими пугачами.

Ситуация была отчасти похожая: среди бела дня по центру Москвы беспардонно шагал матерый убийца, а за ним на цыпочках пробирался желторотый сосунок. И не решался, болезный, ни весточку о себе подать, ни вызвать подмогу.

Между тем Алексей собирался заняться делом исключительно миролюбивым, а именно перекусить. Необходимости срочно менять планы пока вроде не возникало, и он, перейдя Тверской бульвар, свернул налево к «Макдональдсу». Юный сыщик решительно последовал за ним. Отоварившись чизбургером, жареной картофельной соломкой и молочным коктейлем, киллер поднялся наверх и уселся за столик. Ему было интересно, что будет дальше. Он почти не сомневался, что мальчик вскоре появится. Не решится отпустить с глаз, чтобы позвонить или сказать персоналу: уйдет!!! Так оно и случилось. «Хвост» с бумажным стаканом в руке и полосатыми от волнения щеками скоро возник в зеркале. Это было уже просто смешно. Скунс стал смотреть на его отражение и смотрел до тех пор, пока их глаза не встретились. Тогда он подмигнул пареньку. Тот подскочил от изумления и испуга, и наемный убийца поманил сыщика пальцем. Олежка сделал вид, будто он тут ни при чем, покраснел еще больше и ответил непонимающим взглядом. Алексей утвердительно кивнул и опять поманил его: тебя, мол, тебя. Хватит шлангом прикидываться.

Он искренне потешался, наблюдая за тихой паникой неопытного следователя. Потом мальчик, наконец, поднялся и подошел, раздираемый мучительными сомнениями.

— Садись! — указал ему Скунс на стул против себя. Олежка сел, и Алексей расхохотался: кока-кольный стакан и щеки стажера составляли единый гарнитур, красный с белыми разводами. — Ну как? Вижу, не пришиб тебя Турецкий за тот чемодан.

— Я… вы что-то путаете, — забормотал «хвост».

— Ты картошку бери, — посоветовал Алексей и пододвинул ему бумажную тарелочку. — Бегаешь целый день за преступниками, проголодался небось…

От неожиданности Олежка действительно взял длинный золотистый брусочек и принялся его жевать.

А вдруг чудеса происходят не только в кино и в «Макдональдсе» вот-вот появится Борис Германович Карелин… хотя бы один… даже без ребят из спецгруппы!.. Вот уж кто, не моргнув глазом, скрутит в три погибели бесстыжего Скунса!..

— Задерживать собираешься? — деловито жуя чизбургер, серьезно поинтересовался наемный убийца. И, не дожидаясь Олежкиного ответа, одобрил: — Валяй. Только, ради Аллаха, дай спокойно поесть, а то я тоже с утра на ногах, брюхо к спине липнет…

Он уже определил, что «Макаров» у сыщика висел в подплечной кобуре с вертикальным расположением. Легко определить, где у человека оружие, если человек этот все время о нем думает. Вот будет потеха, если мальчик в самом деле соберется стрелять.

Было заметно, как напрягся Олежка, когда киллер допивал молочный коктейль. Сейчас… вот сейчас… вот прямо сейчас!!!

— Ну не здесь же, — укоризненно сказал ему Скунс, собирая все на поднос и направляясь с ним к мусорному ящику. — Чему тебя только на юрфаке учили? Народ пострадать может, невинные люди. Имущество попортим…

Ситуация складывалась редкая по идиотизму, но сотрудник прокуратуры был вынужден промолчать.

Они торжественно спустились по лестнице и вышли наружу. Олежка видел, конечно, что наемный убийца нисколько не боялся его. В самом деле, чего бояться человеку, который в поезде дал бой четверке вооруженных бандитов и ровно половину отправил прямиком на тот свет, а еще двоих — в тюремную больницу? А потом ушел из наручников… Было очевидно, что бездарная Олежкина слежка за опытным и хитрым Скунсом быстро двигалась к позорному завершению. Если не к трагическому. Будь у юного сыщика время, он сам понял бы свои ошибки и сообразил, как не допускать их в дальнейшем. Беда только, как раз времени-то у него и не оставалось.

Когда имеешь дело с такими, как Скунс, на вторую попытку рассчитывать не следует. И цену за промах приходится платить совсем не такую, как на тренировке, когда с тебя снимает стружку инструктор.

«От нас ушел замечательный товарищ и друг. У него было все впереди…»

И тогда на смену отчаянию и стыду пришла безоглядная ярость. Олег Золотарев принадлежал к тому типу людей, которые, пока ситуация не дошла до критической, и глупостей натворить могут, и на чепухе поскользнуться, и пойти на попятный. Но когда их прижимают к стенке и некуда становится отступать, эти люди забывают всякий страх и проявляют дьявольское упорство.

Вот и Олежка готов был броситься на амбразуру, если Скунс к тому его вынудит. Может, он при этом погибнет. Но и убийца Ветлугиной просто так не уйдет.

А шут его знает, вдруг удастся? — звенела глубоко внутри какая-то жилка. Вдруг?.. Чем черт не шутит?..

«Окровавленный сыщик последним усилием приподнялся на мостовой, и пуля, выпущенная ослабевшей рукой, все же догнала бандита…»

Скунс шел чуть впереди и не оглядывался. Пользуясь этим, Олежка потихоньку начал расстегивать молнию на своей курточке, готовясь бросить руку к оружию. Инструктор говорил, получалось у него это неплохо. По крайней мере, в нормативы укладывался…

Они прошли по Большой Бронной, потом свернули в какой-то двор, и Скунс повернулся к Олежке лицом. Позже, вспоминая этот момент, стажер силился подобрать нужное слово, но слово не приходило. Только то, что выражение «повернулся» не соответствовало совершенно. Когда поворачиваются нормальные люди, ты видишь сперва спину, затем постепенно открывается бок, и наконец на тебя смотрит лицо. Здесь промежуточные составляющие выпали начисто. Сначала Скунс шел впереди, засунув руки в карманы. А потом, прямо посреди очередного шага, вдруг оказался к Олежке лицом. Все. Туши фонарь, сливай бензин.

— И что вы за мной бегаете, сыскари? — проговорил он спокойно и хмуро, глядя в глаза стажеру. — Не убивал я Ветлугину!

— Вы арестованы! — ответил Олежка. Одновременно его рука рванулась под куртку, идя на значительное перекрытие личного рекорда в шесть десятых секунды.

Руки Скунса неторопливо, как бы даже с ленцой, проплыли на перехват, и Олежка узнал, что такое «третий контроль». Не название, конечно. Что толку в названии? Оно беспрепятственно пролетает из одного уха в другое, пока не наполнится смыслом…

Третий контроль — это когда кисть вдруг попадает в тиски, а локоть беспомощно задирается кверху и все вместе скручивается таким образом, что тело сперва взлетает на цыпочки, а потом встает раком еще прежде, чем разум успевает что-либо сообразить. Тело, оно смышленое. Оно понимает, что в случае секундного промедления конечность ему попросту оторвут…

Причем, если исполнение умелое, со стороны кажется, будто один человек то ли поднимает что-то с земли, то ли поправляет ботинок, а другой его вежливо поддерживает за ручку.

Исполнение Скунса было очень умелым.

Олежка ахнул и понял, что умер. Во всяком случае, как минимум одной руки у него уже не было. Вместо нее прямо от позвоночника начиналась овеществленная боль. Эта боль начисто глушила мысль о второй руке и о пистолете в кобуре, таком вроде близком и технически достижимом.

Скунс медленно ослабил хватку, позволив трясущемуся стажеру подняться. Потом совсем выпустил его. И повторил:

— Не убивал я Ветлугину!

Когда обвиняемый выкрикивает нечто подобное, стоя на коленях и с поднятыми руками, вера ему слабая. Когда это же самое спокойно произносит человек, только что имевший стопроцентную возможность открутить тебе голову, все воспринимается по-другому. Тут, по крайней мере, задумаешься.

Умный Олежка, осознав, стоял смирно и резких движений больше не делал. Он понимал, что страшный Скунс только что мог убить или изувечить его, причем так, что он и не пикнул бы. Мог. Но вместо этого отпустил.

Скунс оттянул рукава куртки, и Олежка увидел забинтованные руки. У края бинтов кожа была багровая, воспаленная, вспухшая. И наверняка зверски болезненная. Такая бывает, когда внутри переломы.

— Мог я ее по лбу треснуть так, чтобы череп не выдержал? — мрачно спросил Скунс.

— Гаечным ключом! — воинственно ответил Олежка. — Через тряпку!

Скунс усмехнулся. Усмешка получилась весьма неприятная. Он сказал:

— А добивать ее мне потребовалось бы? Как ты считаешь?

Про себя Олежка считал, что навряд ли. Но промолчал.

— Черт тебя возьми, — сказал Скунс. — Опять всю одежду новую покупать. Ты Турецкому скажи: пускай оборотня поищет.

Повернулся к Олежке спиной и пошел прочь со двора. «Макарова» он у новоиспеченного следователя так и не отобрал.

18.00

Первым делом Олежка рассказал обо всем своему грозному шефу. Он и не рассчитывал, что Турецкий его похвалит за проявленную бдительность и инициативность, но не ожидал и той нахлобучки, которую устроил ему Александр Борисович:

— Ну ты малый рисковый! Ты понимаешь, на что шел?

— Понимаю…

— Ничего ты не понимаешь! Если бы ты ко льву в клетку полез, и то было бы лучше. Он же мог тебя одной левой…

— Мог, — кивнул Золотарев. — Но не стал же. И вообще, по-моему, только вы поймите меня правильно, Александр Борисович, мне кажется, он не убивал Ветлугину…

Не убивал. Турецкий и сам мучительно размышлял о том же. Скунс ведь мог запросто покончить с Олегом тут же на улице — ткнул бы в соответствующую точку, и поди что-нибудь докажи. Инфаркт, и баста. Бывает и у молодых.

А вот не тронул он Олега. Турецкий вспомнил про «финики» — Снегирев, по крайней мере тот, которого он знал, всегда решал вопрос, съел или нет его очередной «клиент» свою корзину фиников. И убирал только тех, кто этого заслужил. Съела ли Ветлугина свои финики? Поди разберись, что там может быть на уме у этого ненормального.

С другой стороны, руки у него болят, чтобы так-то по лбу. И уж точно добивать не потребовалось бы. Скунс даже «знак качества»— дополнительный выстрел в голову — не делает никогда. Потому что при его классе этого просто не нужно, не говоря про добивание.

В общем, черт его разберет…

Зазвонил телефон. Олег поднял трубку.

— Вас Грязнов из «Глории».

18.30. Сыскное агентство «Глория»

— Вишь, Сашок, до чего профессиональная этика доводит, — раздраженно говорил Грязнов, нервно постукивая пальцами по полированной поверхости стола. — Все заказчикам отдаем, копий себе не оставляем. По истечении определенного срока вообще все сведения о том, что был такой заказ, уничтожаем… Так что, видишь, как выходит… Кругом шестнадцать!

— Значит, говоришь, Голуб…

— Голуб Лев Борисович.

Мысли в голове Турецкого бешено скакали. Голуб из Кандалакши… Голуб из ЧИФа «Заполярье»… Левка, организовавший нападение на поезд… И вот он всплывает снова, на этот раз по делу об убийстве Ветлугиной!

— Так, — сказал он, — у меня с собой фоторобот некоего Голуба, который Олег привез из Кандалакши. Позови Сивыча, опознает он его или нет.

Василий Васильевич моментально признал в человеке, глядевшем на него с портрета, того, кто заказывал слежку за тележурналисткой.

— Мне и тогда показалось странным, — Сивыч пожал плечами. — Фамилия вроде еврейская, а на вид — русский Ваня.

— Не исключено, что паспорт поддельный.

— А что вы там нарыли, с Ветлугиной? — спросил Турецкий у Сивыча.

— Ну что? В Москве — так и вовсе ничего. Из дома — на работу, там до поздней ночи — и домой. Больше никуда. Работала, как ломовая лошадь. В Ульяновске два дня была она, — Сивыч тяжело вздохнул, он чувствовал себя ответственным за убийство Аленушки. — Ходила по разным учреждениям, в ФСБ. По-моему, пыталась в архивы попасть. Вечером в ресторане сидела с начальником ФСБ…

— И это вы снимали?

— Снимал… — подтвердил Сивыч. На нем не было лица. Он еще раз вздохнул и, повернувшись к Грязнову, сказал: — Вячеслав Иванович, ты меня прости, но я, наверно, уволюсь. Вот я и заявление уже написал.

Василий Васильевич положил на стол составленное по всем правилам заявление об увольнении по собственному желанию.

— Не смогу я больше работать… Уж ты пойми меня…

11 ИЮНЯ

12.00

— Александр Борисович, — зазвучал звенящий от волнения голос Золотарева, — задержали этого Шакутина. Он сейчас в ДПЗ, во внутренней тюрьме на Петровке, 38.

— Где его задержали? — спросил Турецкий.

— Ошивался вокруг дома Ветлугиной, — ответил Олег.

— Сейчас еду, — коротко сказал Турецкий и поспешил вниз, где у входа его ждала машина.

Кол Шакутин узнал о гибели Алены Ветлугиной одним из последних — ему уже давно было не до телевизора и не до острых общественно-политических передач. Накануне Кол, распрощавшись с Игорем, немного очухавшись, бегал по Москве, высунув язык, и искал покупателя на свою квартиру. Продавать приходилось в спешке, но не хотелось получить за нее совсем гроши. Вчера вечером, набегавшись вконец, Николай завалился с бутылкой к своему институтскому приятелю, тот отмечал день рождения, и телевизор не включали, а ночью поехали на дачу, благо впереди были выходные.

Только в воскресенье Кол, вновь мучимый уже многодневным похмельем, пополз к станции электрички за газетой. Прессы Кол тоже давно не читал, и выходивший в субботу и воскресенье «Московский комсомолец» его интересовал только потому, что там печатали объявления «куплю — продам». В данном случае его интересовали желающие купить квартиру.

Каково же было изумление Кола, когда, подойдя на станции к газетному лотку, он увидел лицо своей бывшей мачехи, которое смотрело на него из черной траурной рамочки. Кол вздрогнул и прочел: «Убита Алена Ветлугина».

Кол машинально расплатился за «Московский комсомолец» и раскрыл его на первой странице, как будто надеялся прочесть что-то другое, будто он мог неправильно понять смысл заголовка. Но нет. Он все понял правильно. Сначала вся редакция «МК» выражала соболезнования и оплакивала утрату, которую понесла вся Россия, затем в «подвале» помещалась, как всегда, острая статья Александра Зинкина.

Кол стоял у перрона с раскрытой газетой в руках и мучительно соображал, что делал он позавчера, то есть в день убийства его бывшей мачехи, и почему он так и не собрался позвонить ей и извиниться за скандал. А ведь собирался… да все откладывал, пока не стало поздно.

Весь вчерашний день Кол мучился одновременно от головной боли, страха перед негреевскими боевиками, от безысходности своего положения, к которым примешивались угрызения совести из-за Алены. Ну не могла же она действительно украсть эти драгоценности. В глубине души Кол не сомневался, что отец подарил их молодой жене.

И теперь, когда он узнал, что Алену убили, на душе стало совсем гадко. Одно дело поссориться с живым человеком, зная, что потом можно извиниться, помириться, все исправить. Теперь было уже ничего не исправить. Алена так и ушла, обиженная им.

«Но кто же мог ее убить и за что», — думал Николай, когда первый шок прошел. И ни на минуту ему не пришло в голову, что он тоже может оказаться среди подозреваемых. Последние два дня он не появлялся дома и потому не знал, что его разыскивает вся милиция, и московская, и областная.

Он сложил газету и сунул ее в карман, вернулся на дачу и поехал в Москву. Там он спустился в метро, и ноги как-то сами собой понесли его на станцию «Ленинский проспект». Кол вышел и направился к дому, где еще вчера жила Алена. Трудно сказать, зачем он это делал, может быть, хотел запоздало извиниться если не перед самой Аленой, то перед ее духом.

Перед домом и под аркой собралась довольно порядочная толпа людей, пришедших почтить память всероссийской Аленушки. Многие плакали, некоторые принесли цветы.

Кол протолкался через толпу и увидел, что дальше дорогу перегородил омоновец в пятнистом камуфляже. Николай не стал рваться вперед, потому что хорошо помнил, что во двор можно попасть через территорию детского садика, куда в свою очередь можно попасть через известный ему пролом в ограде. Не прошло и пяти минут, как Шакутин спокойной неторопливой походкой проходил по двору к подъезду Ветлугиной. Никто не обратил на него внимания.

Кол открыл дверь подъезда и увидел, как белый меховой комок метнулся под лестницу и там замер.

— Мурашка! — воскликнул Кол. — Тебя выбросили! Иди сюда, хорошая моя кошечка.

Мурашка жалобно мяукнула, впервые за много часов услышав от человека ласковые интонации, и пошла к Колу. Он взял кошку на руки — ее густая шубка из белой уже успела стать грязно-серой, а два ее глаза, зеленый и синий, так поражавшие зрителей всего бывшего СССР, смотрели испуганно и одновременно скорбно.

— Не бойся, — сказал Кол, прижимая зверюшку к себе. — Пойдем домой, я тебя накормлю. Хотя и дома-то у меня никакого толком и нет.

В дверях он столкнулся с коротко стриженным мужчиной в форме офицера, который был значительно старше остальных омоновцев. Он взглянул на Кола, и тому показалось, что два его стальных глаза пробуравили его насквозь.

— Кто такой? — спросил мужчина отрывисто, как будто прошил Николая автоматной очередью.

— Да я… вот… тут… — он хотел было соврать, что он живет в этом подъезде, но сообразил это слишком поздно.

Офицер отвернулся от него и позвал кого-то из охраны.

— Задержать для установления личности, — отрывисто бросил он и, больше ни разу даже не оглянувшись на Николая, вышел из подъезда. Больше Кол его не видел, но понял, что ничего хорошего ждать не приходится.

Продолжая держать Мурашку на руках, он вышел из подъезда. К нему немедленно подошли два омоновца с самыми решительными намерениями.

— Пройдемте, — спокойно сказал один, указывая на стоявшую во дворе патрульную машину.

— А… — заикнулся Кол, показывая на кошку.

— Я сказал — пройдемте, — не повышая голоса, повторил парень в камуфляже.

— Девушка! — крикнул Кол, обращаясь к худенькой очень коротко стриженной девчушке в черных брючках и маечке. — Это Мурашка, кошка Алены.

Девушка двинулась было к Колу, но охранник не пустил ее.

— Отдайте кошку! Кошку пропустите! — закричали в толпе.

Омоновец, не говоря ни слова, мотнул головой, и девушка просеменила к Колу и осторожно взяла у него из рук Мурашку. Кошка цеплялась за рубашку Кола, но затем, поняв, что сопротивление бесполезно, подчинилась.

Кол повернулся и пошел к ожидавшей его патрульной машине, где по требованию показал паспорт. Сидевший в машине омоновец крикнул кому-то:

— Передай Романовой, что взяли Шакутина.

Только теперь до Кола стало доходить, что он подозревается в убийстве своей знаменитой мачехи.

13.00. Следственный изолятор

Турецкий всерьез ни одной минуты не считал, что убийцей, в равной степени исполнителем или заказчиком, может быть Николай Шакутин, а уж когда увидел его, с безвольно висящими вдоль тела руками, то и вовсе уверился в том, что на убийство этот парень просто не способен. Кишка тонка.

— Какие у вас были отношения с мачехой? — спросил Турецкий.

Николай долго и путано, перескакивая с одного на другое, рассказал, как Алена, а в те времена начинающая журналистка Лена, впервые появилась у них дома, как он ревновал к ней отца, а ее к отцу, потому что тоже был в нее чуточку влюблен. Как отец внезапно умер, когда Кол служил в армии, как потом разменивали квартиру.

— Да вообще-то отношения были ничего, — закончил он.

На самом деле Турецкого интересовало другое. И даже не скандал, которые Николай учинил на лестнице у Ветлугиной в ночь накануне убийства. Больше всего его занимало происшествие на Востряковском кладбище.

— А вы-то откуда знаете? — удивился Кол.

— Мы все знаем, — начал было Турецкий, но потом все-таки объяснил: — Олег Золотарев теперь работает в моей группе.

— Олежка? — поразился Кол. — Уже? А я его все за мальчишку считал.

Александр Борисович предъявил Николаю фоторобот Скунса, сделанный Моисеевым.

Кол с минуту разглядывал его, затем растерянно почесал в голове:

— А черт его знает, он это или нет… Он же там, на кладбище, в вязаной маске был. Да и темнело… Не разглядишь как следует. Но глаза светлые, жесткие такие. Не, не скажу… — Он бессильно развел руками. — Да они же все, эти крутые, одинаковые. Вон, на омоновцев посмотрите, все на одно лицо.

— Не, не скажите, — улыбнулся Турецкий, мысленно сравнивая Артура Волошина и Мишу Завгороднего.

— Не знаю, — ответил Кол. — А по мне, одного от другого не отличишь. Вот около дома Ветлугиной сколько их было — все такие же.

— Он был в перчатках? — Турецкий решил вернуться к Скунсу.

— Да, — уверенно кивнул Кол, — кожаные такие перчатки, стильные.

— Он их не снимал?

— Нет. — Кол опять отвечал совершенно уверенно.

— Уверен?

— Да. Когда он меня из ямы доставал, был в перчатках. А потом так, знаете, пальцами щелкнул.

Кол попытался продемонстрировать тот жест, которым Скунс подзывал Виталия.

— В перчатках?

— Ну да.

— Хорошо, — сказал Турецкий. — И последний вопрос. Вы брали у Ветлугиной бриллиантовую подвеску?

— Подвеску? — Кол сник. — Не знаю. Я что-то насовал в карманы, но потом выбросил. — Он сунул руку в карман и извлек на свет Божий деревянную бусину. — Вот все, что осталось.

18.00

Турецкий ехал на своей «тройке» по Щелковскому шоссе, и настроение у него было паскудное.

Жизнь, похоже, самым серьезным образом решила дать трещину.

Служебные дела тоже были таковы, что хотелось бросить все и тихо завыть. Высокое начальство (то самое, о котором обычно говорят, глядя в потолок и указывая туда же пальцем), так вот, это начальство, главным образом в лице Виктора Николаевича Аристова, извергало серу с огнем и требовало подать ему убийцу. Хоть какого-нибудь. Объявить на всю страну, что злодей арестован и в данный момент дает признательные показания, — вот что было нужно верхнему эшелону власти. В дальнейшем, если дело благополучно зайдет в тупик или выяснится, что корни его тянутся не вполне туда, куда надо, можно будет все спустить на тормозах. Но результат расследования этого дела в виде ареста должен быть. И как можно скорее. Популярные комментаторы уже успели выступить с горько-ироничными пророчествами, утверждая, что убийство Ветлугиной так и останется навсегда нераскрытым. По их дружному мнению, органы охраны правопорядка вообще не ловили мышей, а властям, которых журналистка периодически заставляла чесаться, так и вообще без нее спокойней…

Словом, требовалось бросить общественному мнению мясистую кость.

Поэтому версия, родившаяся из показаний перепуганного Максима (Господи, как тряслась челюсть у мужественного рекламного красавца!), очень многих устраивала.

На киллера по прозвищу Скунс объявили охоту, и Турецкому — а куда денешься? — пришлось в ней активно участвовать.

Но Турецкий был вдумчивым следователем, а не послушным исполнителем дурацких указаний сверху. Он не мог разучиться думать, а значит, анализировать, сопоставлять факты.

Сомнений не было — Шакутин не врет. По крайней мере в том, что касается разборок на кладбище. А раз так — это был не Скунс. Потому что у того, кто вытаскивал оцепеневшего от ужаса бизнесмена из могилы, руки были здоровые. И не потому, что он твердой рукой поднимал Шакутина, а потому, что щелкнул пальцами. Это было больно. Да и не было такой манеры у настоящего Скунса. В этом Турецкий был уверен. И потом, с такими-то руками да носить кожаные перчатки, не пропускающие воздуха?

И все-таки…

Сидя у Моисеева и с помощью компьютера подгоняя друг к дружке различной конфигурации носы, уши и подбородки, Саша в который раз ловил себя на мысли о том, что вражий сын Снегирев продолжает издеваться над ним. Турецкому приходилось слышать россказни «совершенно точно» из первых рук, что современные подводные лодки якобы не получались на пленке обычного фотоаппарата. Скалы, чайки и хилые полярные деревца выходили, мол, что надо, а вместо подлодки — серое расплывчатое пятно!..

С фотороботом Скунса дело обстояло примерно так же. Встретив Снегирева на улице, Турецкий его, несомненно, узнал бы. А фоторобот, хоть тресни, так и не получился. По отдельности черты лица вроде и совпадали: глаза, скулы, губы, волосы, лоб… Целое, составленное из них, могло принадлежать кому угодно, только не Снегиреву.

Или наоборот — Снегиреву и еще тысяче человек.

Вот тогда и зародилась у Турецкого крамольная мысль о Вадиме Дроздове, своем однокласснике. Дроздов, выросший, можно сказать, в самом Эрмитаже, великолепно рисовал. А уж Снегирева знал как облупленного…

Теперь Саша ехал по Щелковскому, и настроение у него становилось все гаже. Еще и потому, что он, в общем, догадывался: не будет ему Дроздов ничего рисовать. Да еще кабы с лестницы не спустил.

Турецкий свернул на улицу с красивым названием Бирюсинка, проехал по Амурской и припарковался прямо у розового кирпичного крылечка дроздовского подъезда.

Он уже собирался войти, когда внутри парадного раздался металлический лязг, потом испуганный вопль, сразу сменившийся визгливыми матюгами. Наружу, запущенный могучим пинком, вылетел пластмассовый бутылочный ящик.

— Спецназ в действии, — вслух проговорил Турецкий и вежливо посторонился, пропуская ящик мимо себя.

Спецназ и впрямь действовал. Полковник в отставке Вадим Дроздов вышел на крыльцо, брезгливо держа на отлете вытянутую руку. В руке, едва доставая до земли белыми дорогими кроссовками, извивалось костлявое существо. Дроздов держал его за шкирку, собрав в горсть черную майку с редким по мерзости рисунком: полусгнивший скелет, в глазницах которого горели красные огоньки, осклабясь, вышибал кому-то мозги окровавленным топором.

В другой руке Дроздов нес отобранный у юнца аэрозольный баллончик с краской. Заметив Турецкого, Вадим приветливо кивнул ему головой. Старший следователь по особо важным делам отступил еще на шаг в сторону и стал с интересом ждать продолжения.

— Английский хоть вспомнил бы, бездорожье, — проворчал Дроздов, останавливаясь на верхней ступеньке. — Одноклеточное…

Встряхнув баллончик, он надавил на головку. Баллончик зашипел и выплюнул ядовито-зеленое облачко. Дроздов принялся методично обрабатывать юнца, не забыв ни майки, ни штанов, ни кроссовок, ни черного с белыми черепами «бандана», повязанного на голове. Турецкий отметил про себя, что Вадим обходит лицо, стараясь не попасть в глаза. Тем не менее плачущая жертва отчаянно брыкалась, пыталась ударить Дроздова и сыпала такими выражениями, что Турецкий только головой покрутил.

Когда весь гардероб молодого человека приобрел одинаковый химический оттенок, Вадим критически оглядел плоды своего творчества и вопросительно оглянулся на Турецкого.

— Сразу видно художника, — сказал Александр Борисович. — Стремление к единству ансамбля…

Дроздов усмехнулся и легким движением, которого никогда не смог бы повторить неподготовленный человек, отправил балбеса через газон. «Одноклеточное» вскочило на ноги и убежало, уже с безопасного расстояния пообещав «сраному омоновцу» вернуться и непременно его «заземлить».

— Пачкуны! — досадливо сказал бывший полковник, выкидывая баллончик в урну возле крыльца. Они с Турецким вошли в подъезд, и Саша увидел на кремовой, только что выкрашенной стене коряво написанное слово «Mitalika». — Мало того что стену изгадили, так еще и с ошибкой, — буркнул Дроздов. — Развелось шпаны! — уже в лифте пожаловался он Турецкому. — От армии отмазываются, балбесничают как могут.

— …Этот, Аристов, здесь живет, через двор, остальные кто где. Папенька у него депутат в Думе, одна надежда — скоро переезжают куда-то в центр, может, и дружки сюда перестанут таскаться…

Турецкий так и подскочил, услышав фамилию. М-да. Ну и сынуля.

— А вожак их, Бугор, так просто преступник. И не малолетний уже. Запудрил пацанам головы. Авторитет, драть таких некому. Видел бы ты его, Саша! Вот так и поймешь, почему некоторые не хотят детей заводить…

Дроздовская однокомнатная помещалась на шестом этаже. Вадим открыл замок, и Турецкий чуть не наступил на кошку, сидевшую прямо за дверью.

— Ого! — удивился Турецкий. — Ну ты даешь! Домашнюю скотину завел!

— Это моя Фенечка, красавица, — улыбнулся Дроздов, подхватывая кошку на руки и направляясь на кухню. — Представляешь, на улице подобрал. Думал, обычная помоечная, потом в справочник посмотрел — оказывается, шиншилла…

Турецкий вполуха слушал, и тут его внимание привлекло кое-что еще. Возле плиты на пестром кафеле красовалась присоска-крючок и на ней — несколько суконок для горячей посуды. А в сушилке над раковиной торчала круглая форма для кекса, в которой, по-видимому, недавно что-то пекли. Насколько он помнил, так далеко кулинарные достижения Дроздова не простирались.

— Так, так, — только и сказал Турецкий.

— Пошли, — сказал Вадим, втыкая вилку в розетку. — Я тебе кое-что покажу.

Они перебрались в комнату, и Турецкий увидел карандашный набросок, прикнопленный к чертежной доске. На него немного смущенно смотрела полноватая молодая женщина лет под тридцать, коротко стриженная и в очках. «Мымра», — немедленно квалифицировал Турецкий.

— С такими, — сказал он уважительно, — люди в Ленинке знакомятся.

Он ждал взволнованного рассказа, но Вадим только хмыкнул:

— Она меня в магазине подобрала, когда я там бормотолога изображал.

Слухи о злоключениях Дроздова до Саши уже доходили. Когда расформировали прежний состав президентской охраны, ее командир угодил в ссылку даже не почетную, а скорее опасную. Так в прошлом веке отправляли на Кавказ неугодных: авось нарвется где-нибудь на горскую пулю. Дроздов поехал в Таджикистан с одной из бесчисленных комиссий и там благополучно поймал предназначенную ему пулю, прилетевшую из-за границы. Догнал, в общем, Афган. В московском госпитале полковника быстро поставили на ноги, но пуля, задевшая крупный сосуд, что-то стронула в организме. Требовалось обследование на сложной дорогой аппаратуре и, вероятно, нешуточная операция. В прежние времена с этим не возникло бы ни малейшей загвоздки, и Дроздов, надо полагать, уже теперь гонял бы своих орлов по учебному центру и лично метал ножи, прислонив к дощатой стеночке кого-нибудь из подчиненных. Однако волшебные двери начали закрываться перед ним одна за другой, в спецбольнице лечили насморки и геморрои борцы с чужими привилегиями, а полковник, окончательно списанный по ранению, регулярно выслушивал казенное: «Пока места нет».

— А ты, господин следователь, ко мне ведь не чаи гонять заявился, — сказал вдруг Вадим. Присмотрелся к физиономии Турецкого, на которой желтоватыми разводами еще проступали следы былого великолепия, и с усмешкой добавил: — Мне тут ребята порассказали…

— Было дело, — сказал Турецкий.

Зачем-то откнопив с доски портрет девушки, Дроздов убрал его в папку. Турецкий заметил в той же папке угол серовато-синего картонного листа, но рисунок рассмотреть не успел.

Дроздов сходил на кухню за чайником и бросил в две чашки по пакетику «Пикника». Нарезал кекс (вероятно, тот самый) и потребовал:

— Давай рассказывай, как ты его арестовывал.

— А то он у тебя не был? — хмуро поинтересовался Турецкий. — И не рассказывал?

Дроздов вызывающе распрямил метровые плечи.

— Был. И рассказывал. Слушай, ты что, действительно в это веришь? Будто он Ветлугину грохнул?

Турецкий ответил, глядя в свою чашку:

— Он киллер, Вадим. Ты об этом задумывался? Наемный убийца. И, по-моему, наполовину свихнувшийся! Я все помню, не беспокойся. И как он мою Ирку спасал, тоже помню. Но какая жидкость ударит ему в голову в следующий раз, я лично не поручусь. А ты поручишься?

— Поручусь, — спокойно ответил Дроздов. И тут Турецкого прорвало.

— А ты знаешь, черный полковник, что твой Скунс на Востряковском кладбище отмочил?.. Если уж он разводками из-за паршивой палатки брезговать перестал, так почему бы и журналистку не шваркнуть?

— Очень интересно, — невозмутимо кивнул Дроздов.

— Пиночет!.. — злобно сказал Турецкий. — Диктатор недорезанный! Бытовой сталинист!.. Вот такие, как ты, все время твердой руки жаждут!..

Дроздов улыбнулся.

Турецкий замолчал и принялся с отвращением глотать чай, уже понимая, что не только не получит снегиревского портрета, но даже не станет обращаться с просьбой к Вадиму. Потому что ясно было, что отставной полковник не возьмется за карандаш и под пытками.

12 ИЮНЯ

11.00. «Останкино»

Траурное собрание в «Останкине» было назначено на 11 часов. Подъезжая к студии, Турецкий увидел необычайное скопление людей, выстроившихся в многокилометровую очередь, чтобы войти в холл Телецентра и хотя бы на мгновение, последнее в жизни, остановиться около всероссийской Аленушки.

Другие стояли вдоль тротуаров в ожидании, когда мимо них поедет похоронный кортеж. По всей Москве продавали, а часто и раздавали даром портреты Алены Ветлугиной, размноженные многочисленными энтузиастами.

В холле висел такой же портрет, увеличенный во всю стену. Под ним стоял гроб как бы выраставший из цветов, уложенных на сцене многими слоями, — букеты несли и несли.

У гроба в почетном карауле находились люди, многие из которых тоже были известны в стране, — актеры, писатели, ученые, телевизионщики. Они часто менялись, передавая друг другу траурные повязки. В разных концах холла стояли камеры — похороны снимало не только российское телевидение, но и операторы многих стран.

— Я, когда это услышала, даже не поверила, — говорила пожилая женщина рядом с Турецким своей подруге. — У меня в сумочке ее шоколадка лежала, она вечером накануне мне ее сунула, уходя. Я теперь внукам запретила к ней прикасаться — пусть останется на память.

— Вон, этот-то тоже у гроба встал, смотри, — показывала ее подруга. — А ведь сколько раз ее уволить грозился, сколько она от него слез намотала! И на прошлой неделе, помнишь, они столкнулись.

Турецкий, слегка обернувшись, незаметно как бы сфотографировал в памяти лицо говорившей. Она могла понадобиться. Для прояснения картины.

— Да, на Руси умереть надо, чтоб тебя в святые произвели, — сказал кто-то третий.

— Смотри, смотри, впускать прекратили. Так, амбалы пошли. Наверно, Президент приехал. Я говорил, он приедет, а ты не верил. — Это сказал уже другой.

В холле началось движение, которое одни могли принять за беспорядочное перемещение толпящихся, прижатых друг к другу тел, другие — за нормальный поверхностный досмотр людских масс службой безопасности Президента.

Траурный митинг открыли, и в холл вошел сам Президент. Грузно переваливаясь, с уже привычно одутловатым лицом (одни злорадно говорили, что это от постоянного перепоя, другие утверждали, что одутловатость — следствие аллергии на лекарства), он встал около трибуны и начал речь, время от времени заглядывая в бумагу.

Речь была приготовлена заранее, но в середине Президент прервал ее чтение и, медленно подбирая слова, сказал то, что, видимо, говорил в первое утро по телефону Меркулову.

— И мне придется рассмотреть служебное соответствие отдельных высокопоставленных лиц, отвечающих за порядок в Москве. Эти люди должны ответить перед народом России и перед Президентом. — Тут он сделал долгую паузу, потому что по смыслу сымпровизированной фразы получалось, что за преступления и за все дурное, что делалось в стране, должны отвечать не преступники, а те, кто, не щадя сил и жизней своих, все еще отваживался с ними бороться. — Я возьму это дело под свой личный контроль. — Президент не стал заканчивать фразу, которая по своей логике имела столь парадоксальное продолжение. — И я лично распоряжусь, чтобы люди, отвечающие за порядок в Москве, не забыли поставить свои подписи под своими заявлениями об отставке.

— Ого! — удивился кто-то.

Да и сам Турецкий вспомнил слова Меркулова: «Станем все подметать улицы».

Собрание продолжалось долго. И когда стали говорить прощальные речи телевизионщики, Турецкий убедился, что Алену любили здесь искренне, пожалуй, даже боготворили.

— Девочка ты моя золотая! — вытирая слезы ладонью, повторяла рядом с Турецким женщина, у которой на память осталась шоколадка.

Турецкий понял, что сегодня разговора с сотрудниками Ветлугиной не получится. Часть поедет на кладбище, остальные разойдутся по комнатам и, заперев двери, устроят поминки здесь. И хотя в этих полупьяных компаниях как раз и всплывут самые важные версии, ему их услышать не дано.

Он уехал из «Останкина» примерно за полчаса до выезда похоронного кортежа. Вдоль улиц густой непрерывной цепью, как десятилетия назад во время встреч знатных иностранных гостей, стояли москвичи. Только тогда их привозили с работ на автобусах по приказу райкомов, а сейчас они вышли сами, с траурными портретами Алены Ветлугиной в руках.

Дежурная часть ГУВД Москвы.

Несколько человек одновременно сидели на телефонах и регистрировали сообщения добровольных помощников. Большинство из них сразу же отбрасывались как бредовые. Звонили сумасшедшие, имевшие контакты с инопланетянами, которые признавались им, что уже не раз похищали Ветлугину, доморощенные экстрасенсы, клявшиеся, что предсказали это убийство давно — от недели до года; бдительные пенсионеры, видевшие подозрительных граждан в самых разных районах Москвы, и тому подобная публика. То, что могло представлять какой-то интерес, немедленно отправлялось на стол самой Романовой.

Александра Ивановна только вздыхала, пробегая глазами каждую очередную сводку, — не разучился еще наш россиянин стучать! О ком только не сообщалось — практически обо всех сотрудниках канала «3x3», об Алениных друзьях и знакомых, соседях и сослуживцах. Дружно отозвались соседи дома на Ленинском проспекте, где она жила, не заставили себя ждать и сотрудники «Останкина». Часто случается, что соседи, которых мы едва узнаем на лестнице в лицо, вскользь бросая «Добрый день» или «Здравствуйте», знают о нас гораздо больше, чем мы можем предположить, а уборщица или вахтерша из учреждения, само существование которой находится где-то за гранью нашего сознания, думает о нас, интересуется нашей жизнью и тщательно собирает и сопоставляет попадающие к ней крупицы фактов. А уж когда речь идет о такой знаменитости, как Ветлугина, «разведывательные способности» любопытных утраиваются. Так что не приходится удивляться тому, что многие люди, с которыми сама Алена не была знакома, ее знали очень даже хорошо. Не раз в сводках мелькали фамилии Шакутин, Сомов, Асиновский, а вот еще одна — Мальчевская. Увидев ее, Романова задумалась: где-то она уже встречалась. Она подчеркнула сообщение Т. С. Кандауровой красным карандашом, как делала с теми очень немногочисленными сообщениями, на которые рекомендовала Турецкому обратить особое внимание.

16.00. Квартира на Флотской

Подъезжая к девятиэтажному кооперативному дому на Флотской, где жила бдительная пенсионерка Т. С. Кандаурова, Турецкий только покачал головой, отметив, каким старым, даже обветшавшим выглядит дом, построенный всего-то лет двадцать — двадцать пять назад. Насколько лучше выглядел сталинский дом на Фрунзенской набережной, где жил он сам, а ведь его дом куда старше.

Тамара Сергеевна была предупреждена о приходе следователя, и потому, когда в прихожей раздался звонок, она немедленно поспешила к двери, но, прежде чем открыть, долго рассматривала Турецкого в глазок, а потом приоткрыла дверь на цепочку.

— Старший следователь по особо важным делам Прокуратуры Российской Федерации Александр Борисович Турецкий, — представился незнакомец и протянул удостоверение.

Вид документа успокоил пенсионерку, и Турецкий оказался в небольшой прихожей.

— Проходите в комнату, — пригласила его Тамара Сергеевна и, опережая вопрос Турецкого, подала ему тапочки.

Войдя в комнату, Александр Борисович огляделся. Обстановка была не то чтобы бедная, а очень старомодная, как будто он внезапна перенесся лет на двадцать пять назад, в собственное детство. В углу — телевизор на ножках, дешевая стенка из ДСП, на которой был расставлен гэдээровский перламутровый сервиз — основное богатство Тамары Сергеевны.

— Да вы присаживайтесь, — хлопотала пенсионерка, — я сейчас чайку поставлю.

— Не надо беспокоиться, — сказал Турецкий, которому не хотелось чайку, но он по опыту знал, что отделаться от этого чрезвычайно трудно. Куда бы он ни пришел, его непременно пытались напоить чаем, ну, в крайнем случае кофе. «А вот в Америке полицейских и следователей чаем не поят», — подумал он и стал вспоминать виденные им зарубежные детективы. В этот момент вернулась Тамара Сергеевна.

— Чай сейчас будет, — торжественно заявила она, как будто Турецкий пришел сюда именно за этим.

— Я пришел по поводу вашего звонка. — Он решил сразу же направить разговор в нужное русло. — Вы располагаете сведениями относительно убийства Ветлугиной?

— Да, — кивнула пенсионерка, — я знаю, кто ее убил.

— И кто же? — без всякого интереса спросил Турецкий.

— Мальчевская Татьяна Михайловна, моя соседка, — торжественно произнесла пенсионерка.

«И что Романова меня сюда прислала? — недоуменно подумал Турецкий. — Сюда надо не меня, а психиатра звать. Налицо навязчивая идея в форме мании преследования».

Тамара Сергеевна заметила, что следователь ей не очень поверил, и потому стала излагать основания для своих подозрений:

— Во-первых, мужик ейный, Кирилл Георгиевич, он тихий, не такой, как она, завсегда и поздоровается, а эта шмыгнет мимо, нос кверху. Фу-ты ну-ты, подумаешь, а как на кухне собачиться, так тут она мастер, и по матушке может — Тамара Сергеевна перевела дух и посмотрела в тусклые глаза Турецкого, в которых не отражалось ничего, кроме скуки.

— Ну а конкретно? — лениво спросил он. Он бы ушел немедленно, если бы Романова настоятельно не порекомендовала ему как следует прозондировать эту линию.

Пенсионерка смекнула, что рассказывает не то, и начала с другого конца:

— Мальчевские — соседи мои, а Кирилл Георгиевич раньше по молодости лет с Ветлугиной любовь крутил, да, видать, серьезно. Не знаю, что там было и как, но уж наверно он любил ее побольше, чем эту Таньку свою. А она все никак ему этого простить не может, чуть чего, так прямо в крик. Они даже передачи ейные не смотрят — она сама их видеть не хочет и ему не велит — «Встречу» никогда не включали, теперь «С открытым»… этим… «забралом», тоже не смотрят. У них на этот счет строго. И мне сдается, что чем дальше, тем она его все больше пилит. Злобнеет, вот и попрекает его старыми-то грехами. А Алена ей просто бельмо в глазу. А казалось бы, что ей сделала? Я так думаю, — Тамара Сергеевна покачала головой и внимательно взглянула на Турецкого, — ее гложет, что Алена Ветлугина обошла ее по всем статьям. Учились-то, чай, в одном институте, а теперь — эту вся страна знает, а Таньку нашу? Те, кто «Гудок» выписывает? Я уж и сама забыла, когда читала-то его в последний раз. Вот Танька и злится.

— Погодите, а откуда вы все это знаете? — наконец удивился Турецкий.

— Так они же соседи мои, я же вам сказала, — не поняла его вопроса Тамара Сергеевна, — они же в сто двадцать второй живут.

— Ну и что? — снова спросил Турецкий.

— Так у нас слышимость, — ответила пенсионерка. — Особенно на кухне. Вот пойдемте со мной.

Турецкий поднялся и прошел за Тамарой Сергеевной на кухню, буквально блестевшую чистотой.

«Может, тут можно покурить? — подумал Турецкий, нащупывая в кармане пачку сигарет. — Или не стоит?»

— Хватит курить! — раздался вдруг совсем рядом грозный окрик. — Сколько раз говорила. Курить — на лестницу!

Турецкий вздрогнул и обернулся на Тамару Сергеевну. Он не ожидал от нее такой тирады, да и тон был совсем другим: пенсионерка Кандаурова говорила мягче, тише.

— Это она, Татьяна, — шепотом сказала Тамара Сергеевна. — Снова гоняет его.

— Некурящие травятся дымом в три раза больше, чем сами курильщики! — снова раздался раздраженный женский голос.

Турецкий, хотя и был уже предупрежден, снова вздрогнул от неожиданности. Невозможно было поверить, что говорили в соседней квартире, а не прямо здесь, у него за спиной.

У Мальчевских раздалось какое-то шарканье, затем все затихло.

Тамара Сергеевна жестом пригласила Турецкого обратно в комнату.

— Да, — только и смог сказать Александр Борисович. — И что же, они тоже слышат все, что происходит у вас?

— Так у меня ж слушать-то нечего! — махнула рукой Кандаурова. — Если ко мне придет кто, так я не на кухню же веду, а в комнату. Это она, — Тамара Сергеевна сделала красноречивый жест в сторону сто двадцать второй квартиры, — всех на кухню тащит. А у меня что? И телевизор, и радио в комнате.

— Понятно, — кивнул Турецкий. — Значит, они и не очень знают про то, что вы… ну, про слышимость.

— Наверно, не знают, — согласилась Кандаурова, — иначе она небось больше бы помалкивала, а то такое иной раз услышишь…

И Тамара Сергеевна начала рассказывать, стараясь ничего не пропускать. Из ее рассказа выходило, что Мальчевские, несмотря на видимое благополучие, жили плохо. Особенно тяжело стало в последние годы — Кирилл умел зарабатывать только одним — обзорами, очерками, статьями. Когда-то у него вышло несколько популярных книг о науке, о загадках Земли и тому подобных вещах. Когда спрос на такую литературу сошел на нет, к нулю стал приближаться и его заработок, и привыкшие жить в свое удовольствие Мальчевские вдруг оказались в прямом смысле этого слова за чертой бедности. Канули в прошлое командировки в заповедники, на биостанции, на Камчатку, на остров Попова в Японском море и на Карадаг в Крыму, которые помимо удовольствия и впечатлений приносили немалый доход. Кому-то из коллег Кирилла удалось прорваться в зарубежные газеты и журналы, и они зажили лучше прежнего, но таких была горстка. Остальная армия журналистов тихо оседала на финансовое дно.

Временами Мальчевским приходилось не один месяц сидеть на одном лишь жалованье Татьяны в «Гудке», а оно также превратилось в жалкие гроши. Тут-то отношения в их семье, которые никогда не были особенно лучезарными, испортились окончательно. Татьяна обвиняла Кирилла во всех смертных грехах, и постепенно ее ненависть сконцентрировалась на Алене Ветлугиной, возможно, именно потому, что где-то в глубине души Татьяна ей отчаянно завидовала. Но если бы кто-нибудь осмелился произнести такое предположение вслух, Мальчевская бы не только не согласилась с ним, но сочла бы такую мысль оскорблением для себя. Она ненавидела Ветлугину, и ненавидела люто.

А в последнее время стала еще и ревновать, хотя на этот раз у нее не было ровно никаких оснований. Дело в том, что Алена несколько раз звонила Кириллу. Поскольку Тамара Сергеевна слышала большинство скандалов, которые разражались по этому поводу, то с уверенностью сообщила Турецкому, что «тут были не шуры-муры. Она ему по работе чегой-то помогала. Вроде на телевидение его передачу пристраивала». Как понял Турецкий, Кирилл в отчаянии обратился к Алене с просьбой помочь, и она действительно стала предпринимать шаги, чтобы Мальчевский сделал серию передач об экологии. Это вызвало дикую ярость Татьяны, хотя Кирилл очень нуждался в заработке и жена не могла этого не понимать. И тем не менее ревность оказалась сильнее голоса разума. В этой ревности, по-видимому, сосредоточилось все недовольство жизнью, а сдерживать свои эмоции Татьяна не умела никогда. Потому и устраивала мужу всякий раз дикий скандал, стоило ей услышать, что он разговаривает с Этой. Сама она, узнав Аленин голос, просто без разговоров бросала трубку.

— А потом не раз говорила, что она до нее доберется, как, мол, таких… тварей, — на этом слове Тамара Сергеевна понизила голос, — земля носит. Ну, разное-всякое. На это она мастачка. А накануне так и вовсе заявила: «Пристукнул бы ее кто». Так прямо и сказала. Я слышала своими ушами.

— Понятно, — ответил Турецкий. — Ну что ж, большое спасибо за ценную информацию.

— Ну что вы, что вы, — говорила пенсионерка, провожая его к двери. — Я же сразу, как только услышала о том, что Ветлугину убили, сразу так и поняла — Танькиных рук дело. Она ж ее ненавидела. Да есть ли хоть еще один человек, который бы ее ненавидеть стал. Я же с ней в лифте раз ехала. И так всем и сказала: «Она такая простая, ну вот как мы с вами. И на себя похожа, ну точно такая же, как в телевизоре, только глаза усталые. Мы когда подъехали к нашему этажу, она меня вперед пропустила, сама после вышла. Уважает», — взахлеб рассказывала Кандаурова.

— А когда это было? — поинтересовался Турецкий.

— Когда я ее в лифте-то встретила? Ну так, недели две, может, назад. Кирилл Георгиевич один дома был, Таньки-то не было. Ну, потом-то она, конечно, пронюхала про все, вот тогда-то прямо как с цепи сорвалась.

— Значит, недели две назад Ветлугина приходила к Мальчевскому?

— Ну да.

— А позже?

Тамара Сергеевна отрицательно покачала головой:

— Нет, больше не приходила. И до того случая тоже не приходила.

— Вы так уверены? — удивился Турецкий. — Вы ведь могли ее не заметить. Вышли в магазин, были заняты чем-нибудь.

— Я бы не заметила, так другие бы заметили, — резонно ответила Кандаурова. — И потом, на кухню они бы все равно вышли. А уж мне ли ее голосочка не знать.

Все это она проговаривала быстрым полушепотом, поскольку они с Турецким стояли уже у самой двери. А уж Тамаре Сергеевне лучше других было известно, насколько проницаемы стены их дома.

* * *

Выйдя из квартиры Кандауровой, Турецкий с облегчением вздохнул. Эта чистюля, основным развлечением которой стала слежка за соседями, не вызывала в нем ничего, кроме неприязни. Не хотел бы он иметь такую же соседку — уж наверно такая Тамара Сергеевна нашла бы, что послушать и в квартире Турецких. К счастью, стены дома на Фрунзенской набережной не обладали свойствами кооперативной «брежневки», как теперь стали называть такие дома.

Очень хотелось курить. Во время разговора с Кандауровой Турецкий не один раз нащупывал в кармане пачку сигарет, но так и не решился не то что закурить, а даже заикнуться об этом.

Подходя к лифту, Александр Борисович увидел, что внизу, на площадке между этажами, стоит высокий, худощавый, но уже немолодой человек и курит, стряхивая пепел в специально привешенную к перилам консервную банку. Он задумчиво глядел через окно во двор, и Турецкий почему-то сразу догадался, что это и есть Кирилл Мальчевский.

В то, что заказчицей убийства могла быть Татьяна, Турецкий не верил ни одной секунды, но все-таки Романова почему-то выделила звонок Кандауровой. «А ведь он давно и, видно, очень хорошо знал Ветлугину», — подумал Турецкий.

В этот момент перед ним раскрылись двери лифта, но, вместо того чтобы войти в кабину, Александр Борисович стал спускаться по лестнице. Поравнявшись с курившим, он остановился, вынул из пачки сигарету и спросил:

— Огоньку не найдется?

— Пожалуйста, — ответил мужчина и, повернувшись к Турецкому, подал ему коробок спичек.

Теперь Александр Борисович смог разглядеть его лицо. Кирилл Мальчевский оказался бледным и усталым, под глазами ясно виднелись синеватые круги. Волосы, когда-то темно-русые, стали почти седыми.

— Спасибо, — сказал Турецкий, возвращая коробок Некоторое время они курили молча, затем Александр Борисович сказал:

— Я только что от вашей соседки Кандауровой. Я — следователь. Что вы о ней знаете?

— Это которая? — рассеянно спросил Мальчевский. — Старушка из сто двадцать первой? — Он задумался, а затем повторил: — Абсолютно ничего. А что я могу о ней знать? Соседка, и все.

Турецкий хотел что-то сказать, но потом вспомнил о слышимости и вовремя сдержался.

— Вы ведь Кирилл Георгиевич Мальчевский? — вместо этого спросил он и, предъявив изумленному мужчине свое служебное удостоверение, сказал вполголоса: — Может быть, поговорим где-нибудь вне дома?

— Вы, наверно, будете спрашивать об Алене, — сказал Мальчевский и, не дожидаясь ответа, кивнул. — Нетрудно догадаться.

— Я буду ждать вас внизу у подъезда, — сказал Турецкий.

* * *

Мальчевский появился минут через десять — он переоделся, побрился и теперь казался уже не таким унылым и потрепанным жизнью, каким предстал перед Александром Борисовичем на лестнице. Теперь он был больше похож на остроумного, веселого путешественника Кирилла, которого лет пятнадцать назад можно было встретить практически в любой точке бывшего СССР.

— Тут у нас неподалеку есть пельменная, — сказал Кирилл. — Или, если не хотите, можно просто посидеть на скамейке в скверике. А так больше некуда.

Когда они отходили от дома, Турецкий оглянулся — в окне шестого этажа виднелось любопытное лицо. «Кандаурова, — понял он. — В тридцать седьмом ей цены бы не было».

Но нынче был не тридцать седьмой, а девяносто пятый, и проблемы были другие, хотя и не менее сложные.

Александр Борисович вместе с Мальчевским прошли мимо одинаковых блочных домов к небольшому скверику, где сидела молодая мамаша с ребенком.

— Раньше тут целые выводки ходили, — улыбнулся Кирилл, — а теперь детей почти не стало. Хотя с точки зрения экологии куда людям еще размножаться. За последнее столетие население Земли увеличилось в пять раз. Подумайте — в пять! В начале века людей был всего миллиард. Представьте себе на миг, что в вашей квартире вдруг стало бы в пять раз больше жильцов, чем сейчас, как бы вам жилось, а?

Турецкий даже на миг не стал представлять такого ужаса, а вместо этого решил вернуть собеседника к более повседневным вопросам:

— Это вы к тому, что убийство полезно для экологии?

— Да ну что вы, нет! — усмехнулся Кирилл. — Это я так, вообще. Мысли вслух.

— Давайте тогда подумаем о другом Вы ведь хорошо знали Алену Ветлугину. Что вы думаете о мотивах ее убийства?

— Ну я ведь был знаком с ней раньше, а в последнее время мы как-то разошлись, — задумчиво начал Кирилл. — Какие же у меня могут быть гипотезы?

— Гипотезы могут быть любые. Ваша соседка, например, считает, что Ветлугину убила ваша жена.

— Таня?! — Мальчевский был действительно потрясен. — Какая чушь! Бред. И вы…

— Нет, — успокоил его Турецкий, который хотел встряхнуть этого сонного философа и спустить его с небес на землю. — Я в это, разумеется, не верю. Это так, к слову — о возможных гипотезах. Просто ваша соседка, да, да, старушка из сто двадцать первой, слышала, как ваша жена грозилась убить Ветлугину после того, как Елена Николаевна несколько раз звонила вам по телефону.

Мальчевский смотрел на него в полном недоумении.

— Откуда она знает о звонках?

— Слушает. Интересуется. Ну да не об этом речь. Просто о характере ваших прошлых и недавних отношений с Еленой Николаевной мне сообщила ваша соседка. Поэтому я прошу вас, Кирилл Георгиевич, подумайте, может быть, вам что-то придет в голову? А я пока схожу за сигаретами.

Сигареты лежали у Турецкого в кармане — почти полная пачка, но Мальчевскому нужно было дать время собраться с мыслями. Александру Борисовичу удалось его расшевелить, и теперь он действительно начнет соображать, а не отделается туманными глубокомысленными рассуждениями о смысле жизни.

Когда Турецкий вернулся, Кирилл сидел в той же позе, лицо казалось сосредоточенным. Ни слова не говоря, Александр Борисович опустился на скамейку рядом с ним, открыл только что купленную пачку «ЛМ» и предложил Мальчевскому. Тот взял сигарету, затянулся.

— Знаете, — наконец сказал он, — есть одно соображение. Возможно, оно вам покажется бредовым и вы меня поставите на одну доску с нашей соседкой. Признаться, — он повернулся к Турецкому и невесело улыбнулся, — я даже не то что не подозревал, а просто представить себе не мог, что у нас за стеной живет… вот такое. Ну да ладно. Я долгое время почти не виделся с Аленой… с Еленой Николаевной. Разошлись наши пути… Но вот в последнее время дела у меня как-то шли не очень, ну она вызвалась помочь. Решили сделать на телевидении цикл передач, связанных с природой. Это ведь вечная тема. Как-то все это оказалось непросто. Алена хотела, чтобы дали нормальное время, а не, скажем, восемь утра. Я в это не очень вдавался, там у них свои сложности на канале. Осиное гнездо, скажу я вам. И в издательствах, тем более в редакциях никогда не обходится без интриг и разных там «подводных течений», но это все просто детский сад по сравнению с телевидением. Я его, слава Богу, касался немного и больше не желаю, честное слово.

— Так вы думаете, это коллеги с телевидения?

— Нет. Этого я как раз не думаю, — покачал головой Кирилл. — Они кляузники, двурушники, они улыбаются в лицо и говорят гадости за спиной, но они не убийцы. Убийца ведь он или маньяк, или фанатик, что почти одно и то же, либо расчетливый человек, который ради достижения своих целей идет на все.

— Ну, это вы упрощаете, — заметил Турецкий. — А убийства из ревности? Из страха? Ради спасения жизни — своей или чужой? Так что вернемся к Ветлугиной.

— А вы думаете, я хотел уйти от разговора? — спросил Мальчевский. — Вовсе нет. Просто, пока вы ходили, я вспомнил одну действительно странную вещь. Вы ведь знаете, что в последнее время Алена вела «С открытым забралом», и всегда это было что-то очень необычное, острое, злободневное. В этом она, конечно, была мастер. Так вот, незадолго до… до того, как ее не стало, она жаловалась на какого-то деятеля партии Национальной гордости, с которым она делала интервью. Конечно, она, как всегда, задавала прямые и весьма острые вопросы, ну, он ведь заранее знал, что так оно и будет. Но когда материал был готов, этот человек, забыл его имя, позвонил ей по телефону, причем уже из Риги, запретил показ этого интервью и чуть ли не потребовал, чтобы Алена стерла все рабочие материалы. В общем, дикость какая-то.

Алена вылетела в Ригу, то ли уговорить его пыталась, то ли материалы отвезла ему, как он требовал. Я не очень внимательно следил за перипетиями всего этого дела, но знаю, что после Риги Она срочно полетела в Ульяновск. Туда ведь свезли старые архивы КГБ, это я от Алены узнал. И этот рижанин, насколько я понял, соглашался пустить интервью на экран, если Алена найдет в архивах какую-то Козочку. — Уловив удивление на лице Турецкого, Кирилл объяснил: — Это кличка, которой подписал на него донос осведомитель, или осведомительница. Тот роковой донос, который испортил ему всю жизнь. Вот он и озлобился. Мстит теперь всему свету.

— Она нашла Козочку? — спросил Турецкий.

— Насколько мне известно, нет, — ответил Кирилл. — Но разговор шел по телефону, и она старалась ни о чем не говорить прямо. Так, намеки. Да и говорили как-то впопыхах, между прочим…

Мальчевский замолчал.

— Вот так и жизнь проходит, — тихо сказал он, смотря в землю прямо перед собой. — Все некогда, все заняты чем то, все никак не найти время, чтобы увидеться, и вот поздно… нет человека. Опоздал. Опять опоздал.

Он снова замолчал. Молчал и Турецкий. Только теперь он понял, что для сидевшего рядом с ним на скамейке человека гибель Алены Ветлугиной была действительно личной трагедией. Для Кирилла Мальчевского она была не любимой ведущей, не образом с телеэкрана, а любимым человеком.

— Так вот почему я об этом вспомнил, — глухо продолжал Кирилл. — Судя по тому, что мне говорила Алена, а она, знаете, умела двумя-тремя яркими штрихами очень точно обрисовать человека, этот латышский деятель стал настоящим фанатиком, причем в таком самом мрачном смысле. Фанатиков я никогда не понимал, ни мусульманских фундаменталистов, ни ирландских боевиков, ни кого другого. Мы же не знаем, что там у них в головах. Объявили ее врагом латышского народа, например.

— Это действительно так? — нахмурился Турецкий.

— Нет, это я просто выдвигаю гипотезу. Вы же сами просили, — заметил Мальчевский и, помолчав, добавил: — Впрочем, нет. Бред какой-то, не берите в голову… Но почему-то он потребовал все материалы уничтожить. Аленину позицию он и раньше знал — зачем вообще соглашался на интервью? Не понимаю… А когда все было снято, уперся рогом, и ни в какую. Пришлось ей материал снять и вести «Забрало» в прямом эфире с этим рекламщиком. Тоже скользкий тип, — Кирилл поморщился.

— Что-нибудь еще приходит в голову? — спросил Александр Борисович.

— Да вроде все. — Мальчевский пожал плечами.

— Ну тогда больше не буду вас задерживать, — сказал Александр Борисович, но, прежде чем расстаться с Кириллом, не удержался и сказал: — И еще одно, Кирилл Георгиевич. Это, правда, к делу совершенно не относится. Постарайтесь ни о чем серьезном не говорить на кухне.

18.00

Овощные ларьки, в которых Вика Обычно отоваривалась помидорами, апельсинами и картошкой, дружно закрылись на приемку товара, и возле единственного торговца, волчком вертевшегося среди разложенных ящиков, собралась очередь. Вот уже добрых двадцать минут Вика стояла в ней за каким-то здоровенным белобрысым прибалтом и втихомолку проектировала памятник человеку, первым изрекшему. «Нет в жизни счастья!»

Счастья в жизни действительно не было.

Последние десять лет… Десять не десять, но за пять Вика поручилась бы, — в общем, последние несколько лет мама постоянно вздыхала по поводу отсутствия у дочери женихов. А значит, и перспективы для себя понянчиться с внуками. Папа, несомненно, разделял мамины чувства, но вслух бодрился и говорил, что у каждого своя судьба. Викина, надо полагать, состояла в том, чтобы редактировать для издательства «Северо-Запад» скучнейшие семейные романы, переведенные с английского.

Так вот, касаемо внуков.

Как часто бывает с родителями единственной дочери, да еще засидевшейся, мама с папой разумом искренне желали Вике замужества и семейного счастья, но сердцем боялись этого панически. А потому просто обязаны были найти у дочкиного избранника тьму-тьмущую недостатков.

Вика была девушка неглупая и понимала: окажись на месте Вадима кто угодно другой — Петя, Миша, Сережа, — реакция была бы аналогичная. Другое дело, что недостатки у Вадима были специфические.

«Вневедомственная охрана!.. — ужасалась мама. — Это же бывшие уголовники!..»

И Вика вспоминала, что Вадим о своей службе, стоившей ему здоровья, в самом деле рассказывал несколько обтекаемо.

Иногда мама пробовала зайти с другой стороны.

«Зачем тебе инвалид? — вопрошала она. И добавляла, щадя прекрасные Викины чувства: — Я еще понимаю, вы с ним уже были бы знакомы… женаты… и тут несчастье. Конечно, нельзя бросать человека в беде. Но уж и так, как ты, подбирать…»

Далее следовала история жизни каких-нибудь дальних знакомых, у которых дочка вышла замуж за человека физически неполноценного, а тот либо вообще слег («Двадцать лет за ним горшок выносила, а он еще капризничал…»), либо пить взялся, тоже не легче.

…Прибалт наконец вступил в диалог с продавцом, и Вика, собиравшаяся купить гроздь бананов, расправила капроновую авоську и вытащила из поясной сумочки кошелек. Эта сумочка тоже какое-то время являлась дома предметом гонений («Неженственно!..»).

Прибалт покупал два килограмма сладких перцев. Он внимательно следил за показаниями весов, а когда продавец назвал цену, аккуратно пересчитал все на калькуляторе. Разница оказалась почти в полторы тысячи. После этого новоявленный «лесной брат» с сильным эстонским акцентом очень вежливо отчитал продавца, который только пыхтел и свирепо косился на него.

Наконец он удалился в сторону Бирюсинки, время от времени критически заглядывая в пакет. С такого станется вернуться и с прежней убийственной вежливостью, от которой прокисало в коробках пастеризованное молоко, попросить поменять перчик, поскольку на нем обнаружилось темное пятнышко.

— Мне связку бананов, — сказала Вика. — Нет, не эту, а во-он ту…

Продавец, продолжая пыхтеть, с точностью до грамма взвесил бананы и принялся совать Вике под нос калькулятор, предлагая убедиться в правильности подсчета. Очередь раздраженно роптала.

Сегодня у Вадима был день рождения.

Он удосужился сообщить ей об этом только вчера, многозначительно добавив: «Ожидается мужская попойка в узком кругу». «Понятно», — сказала Вика, успев философски подумать, что все ОНИ на самом деле бабники, похабники и выпивохи. «Приходи часиков в семь», — попросил Вадим.

По дороге домой она напряженно размышляла, что бы такое ему подарить. Вмешалась судьба, подсунувшая подвальчик, недавно переоборудованный в магазин «Усатый-Полосатый». Вика сразу вспомнила о дроздовской Фенечке и спустилась вниз по ступенькам. Первым, что бросилось ей в глаза, была «чесалка угловая» для прикрепления к мебели или стене. На бумажке, сопровождавшей устройство, красовался рыжий котяра с таким блаженным выражением мордочки, что хоть покупай и чешись сам.

Вика, естественно, тут же схватила незаменимую кошачью принадлежность. Потом, раззадорившись, добавила к ней баночку «Китекэта» и пятикилограммовый пакет «Кэт-сана».

Надо ли говорить, что заготовленные Викой подарки мама решительно забраковала, сочтя их непристойными, и даже пришла к выводу, что нежелательное знакомство успело тлетворно повлиять на дочь. А уж когда Вика начала собираться на «мужскую попойку», ее провожали красноречивым молчанием, заранее скорбя об утраченной добродетели.

— В стране траур, а они пьянствуют… — проворчал ей в спину отец.

19.00

Поднимаясь на шестой этаж, Вика волновалась неизвестно почему. Наверное, все дело было в том, что она очень редко ссорилась с родителями. В мелочах она обычно уступала, а по крупным поводам до столкновений дело покамест не доходило.

Малоприятный разговор дома наслоился на не очень понятную перспективу «мужской попойки» и придал ей какую-то сомнительную окраску. «Ладно, — сказала себе Вика, — если что, я сразу уйду…»

Выходя из лифта, Вика услышала, как открылась дверь и навстречу ей легким спортивным шагом сбежал… высоченный белобрысый прибалт. Тот самый.

— Здравствуйте еще раз! — вежливо сказал он, забирая у нее сумку. — Вы ведь Вика? Проходите, пожалуйста. — Теперь он говорил по-русски, как коренной москвич, чудовищный акцент пропал без следа.

Вика явилась на «попойку» без опоздания (она вообще никуда и никогда не опаздывала), но, войдя в квартиру, обнаружила, что гости уже собрались. И что это были за гости!..

Почти десяток мужчин цветущего возраста, почти все такие же огромные, мощные и, черт возьми, красивые, как сам именинник, чисто физически заполнили восемнадцать метров комнаты, прихожую и коридор. Вика почувствовала себя сугубо мирным штатским человеком, неожиданно угодившим на парад танковой армии.

Вика решила, что все это были, по-видимому, прежние сослуживцы Дроздова. Ну ничего себе вневедомственная охрана. Сказали бы уж — отряд космонавтов. Или на худой конец, олимпийская сборная по вольной борьбе…

Из кухни появился Вадим, подпоясанный зелененьким фартуком.

— Вика! — обрадовался он. — Ребята, знакомиться! — И первым представил ей прибалта: — Это наш эстонский националист…

— Эйно, — поклонился «националист» и осторожно подержал ее руку в своей.

— А это потомок монгольских завоевателей…

Парень с физиономией и фигурой былинного русского богатыря расплылся в улыбке:

— Ваня… Иванов.

— А это, — вытолкнули вперед коротко стриженного квадратного парня, — чемпион по плаванию среди утюгов…

Снова поднялся хохот, и Вика поняла, что каждый прикол для дроздовских друзей был исполнен скрытого смысла. Так сказать, семейные шутки.

— Витя, — смутился «чемпион по плаванию».

— Наш бизнесмен и акула капитала. — Вадим взял за плечо красивого мужчину, примерно ровесника себе, то есть лет на пятнадцать постарше только что представленных. Бизнесмен пожал Вике руку:

— Антон.

У нее была неплохая зрительная память, и она вспомнила:

— Ой, а по-моему, я вас недавно по телевизору видела… «Компьютерные вести»? Нет?.. — И смутилась. — Вы вроде про «пентиум» еще говорили…

— Был грех, — сознался Антон.

— Так вы правда Меньшов?.. Антон Андреевич? Серьезно? Не может быть! — поразилась Вика. — А я ваш четыреста восемьдесят шестой в апреле купила!..

Антон сдержанно улыбнулся.

— Если памперсы не решат все ваши проблемы, то компьютеры фирмы «Василек»— уж точно, — торжественно подтвердил Дроздов. — Акула капитала. Воротила экономический.

Каким образом среди своеобразной компании оказался президент процветающей фирмы и почему он чувствовал себя в ней как рыба в воде, Вика задумается только потом.

Следующего гостя пришлось извлекать из-за спин. Изящный, тонкий в кости, он попросту терялся среди «танковой армии».

— Царь царей Ассаргадон! — провозгласил Вадим Дроздов. — Светоч апокрифической медицины.

— Сергей… — раскланялся «царь царей».

По мнению Вики, прозвище подходило молодому человеку как нельзя лучше. Было в его внешности восточного гипнотизера нечто, можно сказать, древнее. Наследнику тысячелетий не хватало только завитой кольцами бороды, парчи и золотых украшений, а так все было на месте.

Тут Вика заметила на диване подарки, почетное место среди которых занимала большая и, наверное, фантастически дорогая коробка с красками и художественными кистями. Кто мог ее подарить? Наверное, только Меньшов. Вике стало стыдно за дурацкий «Кэт-сан» (права была мама!), но все же она раскрыла свою сумку и смущенно произнесла:

— Вадим, я тебя поздравляю…

При виде трогательных кошачьих принадлежностей вневедомственная охрана застонала от восторга. Молодые ребята сейчас же распотрошили пластиковый пакет с «чесалкой угловой», сперва поскребли именинника, потом почесались сами и наконец принесли Фенечку, чтобы доходчиво объяснить кошке всю выгоду нового приспособления. По рукам уже шел пакет с «Кэт-саном». Ребята разбирали английскую надпись и слезно жаловались, что о них самих никто подобной заботы не проявлял.

— За стол! — распорядился Вадим.

Богатыри потянулись в комнату, на запах закусок. Из кухни раздались жалобные стенания, и выскочил еще один гость, по виду ровесник старшему поколению присутствовавших — Дроздову и Антону Андреевичу. Он шлепал босиком, игнорируя домашние тапочки. Обе руки у него были засунуты в широкогорлую стеклянную банку с мутным темным раствором: он держал ее на весу на растопыренных пальцах.

— Ассаргадон, задушу! — возмутился он, обращаясь к светочу целительства. — Все за стол, а я с твоей вонючей банкой сиди?.. Здравствуйте, Вика!

— Это Алексей, — просто представил его Дроздов. «Царь царей» посмотрел на часы, кивнул и увел Алексея обратно на кухню.

Сколько раз Вика бывала в гостях, столько же повторялось одно и то же: до застолья она исправно помогала хозяйке резать, мазать, накладывать и расставлять, а потом мыла посуду. Не было такого «гостевого» платья, с которого в результате не пришлось бы выводить жирные пятна. Просто прийти в дом и усесться казалось Вике делом неслыханным и вызывало угрызения совести, тем более в данном случае, ибо женщин, кроме нее самой, в квартире не было.

Нельзя сказать, чтобы стол так уж ломился от неслыханных яств; чувствовалось, что хозяину и гостям гораздо важнее было просто собраться вместе и посмотреть друг на друга, а выпивка и еда подразумевались уже во-вторых. «Мужская попойка» вообще оказалась представлена пятью банками томатного сока и парой бутылок «Синопской», кем-то привезенных из Питера и должным образом выдержанных в холодильнике. Для Вики выставили кагор.

Она почувствовала себя допущенной в странную большую семью, крепко связанную чем-то очень значительным. Она не знала, где сесть, чтобы не нарушить гармонию. Ее безапелляционно усадили в конце стола, напротив Дроздова. Рядом на табуретках поместились вернувшиеся из кухни Ассаргадон с Алексеем (этот последний так и не дал себе труда обуться), остальные со смехом и прибаутками устраивались на диване и в креслах. Фенечка разгуливала взад и вперед по спинке дивана, мурлыкала, щекотала стриженые затылки пышным, как плюмаж, хвостом.

Потом все разом поднялись. Вика ожидала веселых здравиц в честь новорожденного, но вместо этого последовало нечто вроде ритуала, печального и торжественного. Мужчины просто стояли молча, сосредоточенно наклонив головы.

— За Алену, — сказал кто-то. Не чокаясь, выпили.

Дальше праздничный обед пошел более-менее обычным порядком. С той только разницей, что не Вика за кем-то ухаживала, предлагая и передавая еду. Здесь ухаживали за ней. Это было ново и необыкновенно приятно. В какой-то момент с неизбежностью судьбы появилась гитара, Антон Меньшов взял ее в руки, опустил голову.

Давай я тебя согрею

И кровь оботру со лба.

Послушай, очнись скорее,

Затихла вдали стрельба.

Дождем закипают лужи,

Разбит на двери замок,

И пулю сожрал на ужин

Включавший электроток

Все вышло даже красиво,

Еще помогла гроза,

Все наши остались живы,

— Послушай, открой глаза!

Сейчас подоспеют крылья,

Ведь им не помеха дождь.

Мы так за тобой спешили,

Мы знали, что ты нас ждешь.

Мы скоро взлетаем, слышишь?

Винты в вышине гудят.

Послушай, очнись, дружище,

Не то подведешь ребят.

Держись! Не твоей породе

Да в пластиковый мешок

Ты видишь — солнце восходит,

Все кончилось хорошо.

Ты завтра напишешь маме,

Я сам отнесу конверт…

Послушай, останься с нами!

И так довольно потерь.

Еще впереди дорога

Длиною в целую жизнь

— Родной, потерпи немного!

Держись, братишка. Держись…

Стихи были вполне самопальные, но мужчины пели негромко и так, что было ясно: песня эта значила для них очень много.

Вика покинула дроздовскую квартиру ровно в десять часов, успев со всеми потанцевать, перейти на «ты» и исполниться настоящей мужской дружбы. Отпускать ее не хотели, пришлось сослаться на родительское постановление.

— Скажи, что тебя проводят, — начал обуваться эстонец Эйно, когда она позвонила домой доложить, что выходит, и в трубке послышался голос чуть не плачущей мамы. Мама считала, что в десять вечера по улице не ходит никто, кроме шпаны.

Эйно благополучно довел ее до самого дома.

— Я все хотела спросить… с ним все хорошо? — сказала она, поднимая руку к звонку. — Про которого песня?

— Обязательно! — с типично эстонской невозмутимостью ответил «националист». — А то как же иначе.

Никаких доводов у Вики не было, но почему-то она ему не поверила.

13 ИЮНЯ

20.00. Прокуратура РФ

Придя утром в прокуратуру, Александр Борисович первым делом взялся за газеты. В субботу был только экстренный выпуск «МК», и ощущение складывалось такое, будто вся пресса безнадежно опоздала, ведь со дня убийства Алены прошло уже три дня и каждый из них казался вечностью.

И все-таки следовало узнать, что думают журналисты, тем более что времени на размышление у них было много.

Первая газета, которая попалась в руки Турецкому, была «Завтра». Не то чтобы он отличал ее перед другими газетами. Просто библиотека прокуратуры выписывала центральные газеты всех направлений, а эта как раз лежала сверху.

Через всю первую страницу шла шапка: «ДемокраДы убили демократическую Аленушку».

Портрет в траурной рамке был небольшой, текст был набран крупным кеглем, видимо, его было не так много, но сотрудники газеты решили разместить его на всем оставшемся под портретом месте.

Статья рассказывала о судьбе русской девушки из провинции, которая, поддавшись гипнозу антинародных, псевдодемократических лозунгов кучки людей, мечтавших захватить власть в России, чтобы немедленно начать распродавать богатства страны, была ими зомбирована. В течение нескольких лет талантливая русская девушка вела передачи, рецепты которых готовились мастерами заокеанской кухни. Когда же народный характер девушки стал выходить из-под гипноза демокраДов и она сделала несколько передач, вскрывающих их вороватую сущность, их ненависть ко всему русскому, они поступили с ней так же, как и с великой Советской державой, — уничтожили ее».

Никаких конкретных наводок при чтении этой статьи Турецкий не получил, но заметил, что написана она умелой и вовсе не бездарной рукой и на общественное мнение, безусловно, повлияет. Те, кто постоянно читает эту газету, еще раз убедятся, насколько опасны и вредны для России демократические идеи и насколько омерзительны сами демократы, если даже посягают на жизнь красивой и талантливой русской девушки из провинции, к тому же и знаменитой.

«Московский комсомолец» подробно описывал ритуал прощания в Телецентре и сами похороны. Материал назывался «Ваганьково — кладбище нашей совести». Прощальные речи коллег-журналистов, литераторов, депутатов звучали довольно пессимистично:

«Символично, что при входе в последний дом Алены стоит привратник, сказавший когда-то: «Досадно мне, что слово «честь» забыто». Неужели Ваганьковское кладбище — единственное место, где будет пребывать наша честь, наша совесть…»

«За последние годы мы поняли, что журналистика может все: вскрывать заговоры, разоблачать коррупцию, бороться за достойные условия существования для рядового человека. Но, к сожалению, и ОНИ поняли, что могут все: взорвать в родной редакции Диму Холодова, зверски убить Алену Ветлугину, как раз в тот момент, когда все видят ее на экране…»

«Увы, нет надежды на то, что эта смерть будет последней…»

«Даже если нам станет известно имя исполнителя, то фамилии тех, кто направил его руку, еще долго будут в тени, хотя фотографии этих людей уже не раз опубликованы. Почти каждый день мы видим их изображения на экранах телевизора, на газетных страницах и не догадываемся, что они и есть настоящие преступники».

Написано было хлестко; как всегда, по очередному ушату грязи досталось и Президенту, и мэру Москвы, и Госкомимуществу. Авторы не сообщали новых фактов, все это давно было известно и кочевало из одной газеты в другую, так что клевету в этих текстах усмотреть было трудно, в суд обруганным начальникам обращаться было бесполезно. Читатель же мог сделать определенный вывод: имена виновников трагедии напрашивались сами собой, правда, все эти статьи в равной степени могли быть откликом на смерть Ветлугиной, на кражу картин в Эрмитаже или на взрыв боеприпасов на складах Уральского военного округа.

Другую версию выдавала газета «Частная жизнь». Она утверждала, что Алену Ветлугину убил тот самый маньяк, о котором газета уже не раз писала. Этот маньяк поклялся истребить в Москве всех гомосексуалистов. Прикидываясь одним из них, он заманивает голубых в укромные места города и там убивает их с особой жестокостью. Алену Ветлугину он, по мнению газеты, убил за то, что в одной из недавних своих передач она заступалась за голубых. Перебить всех гомосексуалистов в Москве трудно, но возможно. И тогда маньяк примется за лесбиянок. Сколько же женщин в этом случае в Москве пострадает?

Статья, игривая и глуповатая одновременно, как ни странно, действительно соответствовала одной из разрабатываемых версий. Турецкий знал, что специальная муровская группа уже принялась за проверку всех состоящих на учете мужчин, которых можно было заподозрить в наклонностях, приписываемых маньяку.

Более разумными показались Турецкому публикации в «Известиях». Там, так же как и в других газетах, портрет Ветлугиной в траурной рамке был помещен на первую полосу. Газета давала сразу несколько аналитических статей, и Турецкий, как всегда, удивился скорости, с которой работали их авторы.

Статьи анализировали разные версии, были не забыты и те, которые выдавали «Завтра», «Частная жизнь», «Московский комсомолец». Но главный упор делался на приватизацию внутри телевидения, а также на работу рекламных агентств, высасывающих из «Останкина» сотни миллионов долларов.

Публикации понравились Турецкому еще и потому, что в них не было истерики, зато содержались кое-какие выкладки: сколько, в какой месяц и за что получали рекламные агентства, сколько стоит официально минута рекламного эфира и сколько может стоить косвенная реклама, когда рекламодатель официально не платит ни гроша, но дает несколько сотен или тысяч долларов в карман тому, кто запускает ее в эфир. Отдельно шел материал, рассказывающий о возможных махинациях с приватизацией телевидения. Если бы приватизация была провернута так, как этого добивались несколько человек, то эти несколько сделались бы не беднее ближневосточных шейхов.

«Коммерсантъ», как и положено, почти целиком сосредоточился на коммерческих комментариях:

«По словам Генерального директора канала «3x3», коррупция у них не превышает среднероссийских показателей…

Согласно официальному отчету Счетной палаты Российской Федерации о результатах проверки финансово-хозяйственной деятельности канала «3x3» за 1994 г. и в первом квартале 1995 г., самая дорогая из программ собственного производства не оценивается выше 24 миллиардов рублей, но руководство канала предпочитает выпускать на экран передачи, закупленные у двух частных телекомпаний по существенно более высоким ценам. Любопытно, что одну из них возглавляет зять замминистра финансов (как раз тесть и распоряжается финансированием закупок государственным телеканалом материалов частных студий из бюджетных денег налогоплательщиков!). В другой компании из пяти членов совета директоров трое работают на канале «3x3», а еще один имеет собственную фирму, готовящую рекламные ролики. При этом один выпуск «Орел или решка» или «Поем и пляшем» обходится в среднем в 35–40 тысяч долларов, а выпуск телеигры «Светский салон» — даже в 62 тысячи долларов. Неудивительно, что прибыль первой компании оценивается специалистами в 320–330 %, а другой — не менее 400 %. Государство недополучает в виде налогов многомиллиардные суммы…

…Как известно, Счетная палата могла (и должна была!) передать материалы своего расследования в прокуратуру еще месяц назад. Этого, однако, не случилось».

Деньги на телевидении и вокруг него крутились столь значительные, что Турецкий, наткнувшись на первую цифру, не поверил, подумал, что это опечатка. Но расчеты, которые приводили авторы, заставляли относиться к цифрам серьезно. И опять Александр Борисович не мог не позавидовать газетчикам, которые берут информацию из таких источников, которые недоступны ни прокуратуре, ни даже ФСК. Хотя бы потому, что информация эта выдается по дружбе или симпатии. А следователю, на котором висит сразу несколько дел, при опросе свидетелей некогда думать ни о том, ни о другом.

Он вздохнул, вспомнив о жалкой сотне долларов, которую с таким трудом наскреб, чтобы отдать долг Моисееву, и, отложив газеты, задумался.

«Кому это выгодно. Кто ее боялся. Кому она мешала, — думал Турецкий. — Многим. Средства массовой информации и лично люди, знакомые с ситуацией на канале «3x3», все время называли одно и то же имя — Константин Асиновский. Уж кому-кому, а ему Алена Ветлугина мешала, и даже очень». Турецкий понимал, что такого прожженного дельца, как Асиновский, голыми руками не возьмешь. И все-таки поговорить с ним было совершенно необходимо. Да и вообще посмотреть, что за люди окружали Ветлугину на телевидении.

Турецкий снял трубку и попросил, чтобы за ним немедленно прислали машину. В этом было одно из немногочисленных преимуществ группы, которой было поручено расследование убийства Ветлугиной. По крайней мере, транспорт давали без задержек и по первому требованию.

Через три минуты Александр Борисович спустился вниз и сел в служебную машину, которая повезла его в «Останкино».

10.30. Телецентр в Останкине

Здесь все было уже иначе, по-будничному. Получив в бюро пропусков разовый пропуск, Турецкий обратил внимание на смешную надпись вверху выданного ему листочка: «Государственное предприятие «Телевизионный технический центр им. 50-летия Октября».

Турецкий прошел через кордон бдительных милиционеров, на которых его громкая фамилия не произвела, кажется, никакого впечатления. Они тут повидали и не таких знаменитостей.

В холле уже вовсю работали маленькие магазинчики, в удачно вписавшихся кафе сидела нарядная публика. По-видимому, телевизионщики любили красиво отдыхать. Турецкий решил, что и дальше пойдут роскошные коридоры, зеркальные стены и фикусы, как в центральном холле, но ничего подобного не увидел. Когда он поднялся в одном из многочисленных лифтов на нужный этаж, то обнаружил длинные, узкие, слегка обшарпанные коридоры, по которым сновали люди с усталыми лицами, то и дело исчезающие за многочисленными дверьми. Люди эти слабо сочетались с теми шикарными посетителями кафе, которых Турецкий видел внизу.

Останкинский телецентр напомнил Александру Борисовичу большой муравейник, по коридорам которого безостановочно ползут вечно занятые труженики-муравьи. Телезрители, привыкшие к слову «Останкино», ассоциировали его прежде всего с огромной телебашней, самым высоким сооружением в Европе. На самом же деле «Останкино» — это целый комплекс гигантских сооружений, где одновременно трудятся десятки тысяч людей. Из них лишь небольшая горстка, менее процента, попадает на телеэкраны, даже считая изредка влезающих в кадр операторов. Большинство тех, кто работает над телепрограммами, кто технически осуществляет телетрансляцию, — люди, в лицо никому не знакомые, но и они принадлежат к совершенно особой породе людей, которая называется словом «телевизионщики».

Он мог бы долго ходить по коридорам этажа в поисках нужной двери, но спросил у проходящего мимо мужчины, и тот подвел его прямо к редакции канала «3x3».

Редакционная комната, как и рабочие комнаты многих московских учреждений, была забита столами, на каждом лежали стопы бумаг, бланков. Кто-то говорил по телефону, кто-то работал у компьютера, а кто-то печатал на древней пишущей машинке. Потом вбежала девушка с криком:

— Где Куценко? Куценко не видели? Сейчас эфир начнется!

Один из печатавших пожал плечами и невозмутимо ответил:

— В дикторской, где же еще?

— Нету его в дикторской!

На Турецкого внимания никто не обратил, — вероятно, сюда постоянно заходят какие-нибудь незнакомые люди. Но когда он стал оглядывать помещение, пытаясь угадать, здесь ли было рабочее место Алены Ветлугиной, девица, довольно хорошенькая, сидевшая в углу напротив двери, оторвалась от бумаг и спросила:

— Вы на запись? Вас кто-то вызывал?

Турецкий не стал показывать удостоверения, а просто представился.

Слова «следователь по особо важным делам» произвели должное впечатление. Теперь она глянула на него с интересом.

— Да, главный мне говорил. Но его сейчас вызвали к начальству. Вы скажите, что вам нужно, и я все сделаю. Меня зовут Лора, я здесь координатор.

Во взгляде помимо готовности помочь проскальзывало и некоторое кокетство.

Она поднялась с места, и перед ошеломленным Турецким возникла ее стройная высокая фигура в коротенькой трикотажной юбочке, открывавшей немыслимой длины ноги, практически с того самого места, где они начинались. Собственно, юбочка так плотно обтягивала то, что находилось выше, что была просто данью остаткам приличий. Эта дива могла бы просто щеголять в своих блестящих лайкрой колготках.

Лора сделала несколько шагов к свободному телефону, и ее бюст пятого размера мерно заколыхался.

— Координатор? — переспросил Турецкий, искренне изображая удивление. На миг он чуть не забыл, зачем именно явился в Телецентр. Не затем ли, чтобы встретить здесь ЕЕ? — Что он думает, этот ваш главный? Я бы вас в кадр на все время вещания поставил. Надо же заботиться о зрителе, чтоб и ему было приятно смотреть.

Этот комплимент Турецкий проговорил с таким воодушевлением, что кто-то даже оторвался от своих дел и секунду задумчиво глядел на Лору. А та только повела плечами в знак того, что «вы и я это понимаем, а вот до некоторых пока никак не доходит».

Турецкий не был легкомысленным, по крайней мере, сам он себя таковым не считал, просто некоторые женщины вдруг поражали его, как разряд молнии, на миг заставляя забыть обо всем. И он ничего не мог с собой поделать. Хотя проходило несколько дней, и он обычно уже просто не мог понять, что заставило его обратить внимание на ту или на эту, когда у него дома живет лучшая женщина на свете.

С годами это стало случаться реже, и всякий раз, когда кончался очередной роман, Турецкий давал себе страшную клятву, что это было в последний раз, но рано или поздно перед ним снова возникала вот такая вот дива, и он снова терял голову.

Так было и сейчас.

— Так что вам нужно? — вернул его к действительности мелодичный голосок Лоры. — Побеседовать с кем-нибудь?

— Для начала я хотел бы взглянуть на рабочее место Ветлугиной, если оно здесь, затем поговорить с людьми, кто ее хорошо знал, с кем она работала в последний день, не было ли угроз, подозрительных контактов или каких-то предостережений.

— Ужас, просто ужас, — проговорила дама в длинной юбке, не отрываясь от работы. Турецкий, вглядевшись, узнал ее — это у нее осталась Аленина шоколадка.

— Место у нее здесь тоже было, — сказала Лора. — Вон под столом ее туфли стоят, а все ее бумаги в столе. Главный приказал все убрать в ящики.

Они подошли к письменному столу, поверхность которого была почти пуста, не то что у соседних. Лора выдвинула верхний ящик и с недоумением уставилась на него, а затем перевела непонимающий взгляд на Турецкого. Ящик оказался совершенно пустым, если не считать скопившийся в углах мелкий сор. Девушка выдвинула второй ящик, затем третий — они тоже были пусты.

— Ничего не понимаю! — сказала Лора. — Я же своими руками все сюда складывала. Еле впихнула. Эй, кому понадобились Аленины бумаги? — спросила она обиженно. — И косметика у нее тут была.

Как бы не веря собственным глазам, она снова выдвинула верхний ящик.

— Я же вчера последняя уходила! Здесь все было забито.

— Лариса, а помещение закрывается, ключ сдается? — спросил Турецкий.

— Я сама и закрывала вчера. И ключ сама дежурному сдала, там моя подпись в журнале.

— А утром что происходит?

— Утром первой уборщица приходит, у нее свои ключи от всех комнат, она по столам никогда не шарит, у нас ведь тут чего только не остается.

— Ну что ж, — мрачно сказал Турецкий. — Будем считать, что рабочее место осмотрели. — Он обернулся на Лору. — Если бумаги кому-то понадобились, в этом здании искать их придется долго. На всякий случай, подумайте, кто за ними мог охотиться.

Лора дернула плечиком, как бы говоря: «Откуда я знаю?», но тут же предложила:

— Я вниз позвоню охранникам, спрошу, может, кого заметили с большой сумкой? Вдруг их выкрал кто-нибудь из чужих?

— Лариса! — подняла голову от бумаг пожилая дама в длинной юбке. — Сами подумайте, там внизу снует такое количество людей — и с сумками, и без сумок, кто их упомнит! И потом, если и нужны, так ведь одна-две бумажки, а не ворох плюс косметика. В мусорных корзинах надо искать или в туалетах, а не на выходе. В словах дамы был свой резон.

— Лариса, у вас тут нет какого-нибудь закутка, где можно говорить с людьми, так сказать, тет-а-тет?

— Вот, за шкафами у нас выгородка — там можно разговаривать. И никто вас не услышит.

— Я хочу опросить тех, кто работал с Ветлугиной, представить всю вашу кухню…

— Кухня у нас большая, — вставила пожилая дама. — Хотите чаю? — Она показала на стул около своего стола и отгребла часть бумаг к противоположному краю. — Присаживайтесь.

Турецкий сел. Дама ушла за выгородку, видимо, чай готовили там.

В комнату вошел молодой человек, лицо которого показалось Турецкому явно знакомым.

— Где ты был? Пирогова за тобой бегала, — спросила Лора.

— В студии, блок новостей читал. Ты не видела меня сегодня? — Молодой человек, хотя при ближайшем рассмотрении он оказался не так уж и молод, лет тридцати пяти, кивнул на выключенный телевизор, стоявший в зале у окна. — По-моему, я сегодня читал с блеском Такую выдал интонацию в одном куске…

— К нам следователь пришел, — перебила его Лора и показала глазами на Турецкого. — Между прочим, по особо важным делам. Он ведет дело Ветлугиной.

— Понятно, — сказал Куценко.

Турецкий уразумел, почему его лицо ему так знакомо. Это же был диктор, который читал утренний блок новостей. Только на экране он выглядел красавцем с крупным, мужественным лицом. Турецкий, как и остальные телезрители, был уверен, что обладатель такого лица непременно должен оказаться могучим, широкоплечим гигантом. Сейчас же перед ним стоял то ли мальчуган, то ли мужчина, и лицо его казалось скорее капризным, чем мужественным. Каких только чудес не делают осветители с операторами!

— Александр Борисович хочет поговорить с сотрудниками, — объяснила Лора.

— Правильно, это необходимо, — кивнул утренний диктор. — Я сейчас как раз свободен.

Тут зазвонил телефон, и Лора сняла трубку.

— Тебя, — она передала трубку Куценко.

Тот, послушав с полминуты, сказал недовольно:

— Сейчас приду. Простите, я на пять минут отлучусь по профсоюзным делам, — объяснил он Турецкому. — Если будут еще звонить, скажи, что иду, — он кивнул Лоре и вышел.

— А мы будем пить чай, — пожилая дама принесла несколько чашек с блюдцами. — Эй, народ, присоединяйтесь! — Она сходила еще раз за выгородку и вернулась с чайником. Человек в очках, который до этого момента как будто и не замечал Турецкого, оторвался от дел и подсел к соседнему столу.

— Не испугаетесь наших бутербродов? — спросила дама, разворачивая свои, с черным хлебом. — Лично я ем только с черным.

— Слышали? Все Аленины бумаги исчезли, — сказала, обращаясь ко всем, Лора. — Я вчера вечером сама их там видела, а сегодня — нет.

— Что тебе вечером там понадобилось? — поинтересовалась дама.

— Сигаретку взяла у Алены из пачки. Какая теперь разница!

— Вот следователь по особо важным делам и разгадает, куда делись бумаги, — проговорил человек в очках. — Я же сразу сказал: все концы надо искать у нас в конторе.

— Не знаю, — задумчиво сказала дама. — Видели наемного убийцу, которого она показывала? Она же его в таком свете выставила! Уголовный мир этого не прощает.

— Да бандиты сами приплачивают газетчикам, чтобы те о них написали, — возразил человек в очках.

— Но не выставляли их глупыми и смешными. Александр Борисович, да вы что мнетесь, кушайте! — призвала она снова.

— Я, пока вас искал, видел тут такие симпатичные кафе, — проговорил Турецкий, удивленный скромностью бутербродов.

— Мы их тоже видим. Это — для белой кости, для арендаторов и рекламщиков. А мы — рабочие лошади, в своих комнатах питаемся. Что из дома принесем — то и пища. Я редактор передач, да и он тоже, — дама показала на человека в очках. — Наши заработки на уровне низкооплачиваемых рабочих, хотя я МГУ кончала, а он — ВГИК.

— Ну, не у всех так плохо, — заспорил человек в очках. — У Алены заработки были другие.

— Ой, Алена, Алена! — дама печально вздохнула. — Ну почему жизнь убивает лучших! Алена — она и птица другого полета, что уж тут считать.

— Мне девчонки говорили, она недавно дом в Крыму купила, где-то в Феодосии. Говорят, шикарный такой, весь из итальянского мрамора, даже туалеты.

— Лариса! — укоризненно сказала дама. — Опять эти дикие слухи. У нее действительно был в Феодосии дом, но дом родительский. Алена им деньги постоянно посылала, уговаривала перебираться в Москву.

— Из Феодосии в Москву! — воскликнула Лора. — Я бы ни за что не поехала, там такая красота, море. И дом, наверно, шикарный!

— Не знаю, не видела, — сухо отозвалась дама.

Дом в Феодосии был для Турецкого неожиданностью и требовал дальнейшей проработки. Конечно, он мог бы прервать беседу, увести ту же Лору или милую даму за перегородку и допросить по всей форме, вытрясти из них все полезное. Но он решил подождать с допросами и действовать методами газетчиков — через симпатию и доверие.

— У вас много было особо важных дел? — спросила Лариса.

— Немало.

— А таких, как сейчас, с Аленой?

— Были и такие, но бывали и покруче.

— Я читал, у вас очень низкий процент раскрываемости, — проговорил человек в очках. — Просто позорно низкий.

— Это правда.

— Найдете убийцу Алены? — не отставал человек в очках.

— Это просто какой-то кошмар, — сказала дама. — Сидим тут, пьем чай и спокойно разговариваем. А Алена — она ведь только что здесь была! Мне и сейчас кажется, что откроется дверь и она войдет.

Дверь открылась, и вошел Куценко.

— А вот и я, — сказал он. — Я созрел для беседы.

Турецкий успел уже забыть о нем, тем более что шикарный дом в Феодосии заставил его призадуматься. Дом в Крыму мог стать поводом для расправы, например, для какого-нибудь родственника, особенно если потерпевшая делила с ним права наследования.

— Ну что ж, — Турецкий поднялся и посмотрел на Куценко, — пойдемте.

За выгородкой стоял круглый стол с чайной посудой, электросамоваром, а рядом с ним два потертых стула.

— Хорошо, что вы застали меня, — проговорил Куценко, едва они сели. — Я знаю Алену со дня прихода на Ти-Ви, извините, — поправился он, — знал. Так что многое смогу рассказать.

— Рассказывайте, — предложил Турецкий.

— Я не знаю, что вам нужно. Давайте — ваш вопрос, мой ответ.

— Вопросы обычные в таких случаях… У нее были на студии враги?

— Конечно! Ее очень многие не любили. Она же шла, как танк по цветам. — Куценко заметил слегка непонимающий взгляд Турецкого и пустился в объяснения: — Возьмите хотя бы меня. Если вы смотрите утренние передачи, то знаете, что и талант у меня не меньше, и голос богаче. Но когда мы пришли на Ти-Ви, она отодвинула меня, как неодушевленный предмет. Я так и остался утренним диктором. А у нее — как же — полет, высота. У меня, между прочим, тоже могли быть и высота, и полет. Еще какой полет!

— Вы хотите сказать, что, делая карьеру, Алена мало думала о судьбе своих коллег, которым по разным причинам везло меньше? — уточнил Турецкий. — То есть карьеру она делала за счет своих сотрудников, так?

— Именно так. Шла, как танк. Теперь уж грех говорить, но что было, то было.

— И возможно, среди них есть человек, который, возненавидев ее, решился на убийство?

— Нет, этого я не говорил, — испугался Куценко. — Я, по крайней мере, таких не знаю. А то, что она выдвинулась на волне всеобщей критики, — это факт. Я говорил об этом даже на профсоюзном собрании. Вы же сами помните, как тогда было: кто громче всех кричал, критиковал, разрушал, тот и поднимался наверх. Вы слышали ее передачи?

— Я их видел. Не все, конечно.

— Их нужно не только видеть, их нужно слушать. У нее провинциальное произношение. Она даже гласные не научилась как следует говорить.

— Вернемся к недругам, — предложил Турецкий. — Кому, по вашему мнению, она мешала?

— Трудно сказать. Ну, крутился вокруг нее этот Максим Сомов. Темная личность, между нами говоря. Это, возможно, пустые разговоры, но многие уверяли, что он с ней спал. Он на десять лет моложе ее, в кадре вы его видели. Так ясное дело, простите за каламбур, он спал и видел, как бы ее из этого кадра вытеснить. Он ведь делает рекламу, а реклама — это о-очень большие деньги! Скажу вам, что меня туда так и не подпустили, хотя я хотел, очень хотел.

— А Асиновский? — подсказал Александр Борисович.

— Ну, Асиновский, — как-то неохотно кивнул Куценко. — Но он хитрая бестия. На самом деле с ним можно было договориться, но Алена так повела дело, что, можно сказать, сама превратила его в своего врага. Можно ведь было иначе, полюбовно… Но уж так сложилось…

— Значит, Асиновский и Сомов, — уточнил Турецкий. — Почему именно они?

— Повторяю: тут замешаны очень большие деньги. Асиновский — размещение рекламы. Все знали, что Ветлугина со своей концепцией приватизации канала ему очень сильно мешает. Если бы все пошло так, как хотела Ветлугина, «Телекоммерс» Асиновского стал бы просто никому не нужен. Он превратился бы в ничто, в ноль. Она думала, что Максим ей опора. Не знаю, не знаю… Он тоже был не прочь урвать свой кусок. Сколько стоит реклама, представляете?

— Представляю.

— А что такое скрытая реклама, тоже представляете? Допустим, вы, как бы невзначай, сказали доброе слово о некой фирме. И фирма вместо формальностей просто дает вам тысяч пять долларов. Теперь представьте, что это с вами делают часто.

— Вам тоже клали в карман? Хотя бы раз?

— Я бы не отказался, если бы положили. Только я им ни к чему. Для этого надо быть ведущим рейтинговой передачи. А Максим крутился тут, предлагал разные темы, подсовывал факты — в том числе и Алене в ее передачи. И ему, я уверен, клали в карман, и не раз. Надеюсь, вы не будете сообщать источник информации, — забеспокоился Куценко, видя, что Турецкий записывает его показания. — Грех говорить, конечно, но я ее никогда не любил, так же как и она меня. Но убивать друг друга мы не собирались. Хотя вам много чего обо мне наговорят.

Когда следователь оформил протокол допроса свидетеля, они вышли обратно в общую комнату, Куценко снова куда-то вызвали, опять по профсоюзным делам.

— Не знаю, чего он вам там наговорил, но советую к его словам относиться с большой осторожностью, — проговорила дама в длинной юбке. — Это редкостная бездарь и еще более редкостная сволочь. Я сейчас ухожу, а с Лорой вы можете еще побеседовать.

— С удовольствием, — сказала Лора и пошла впереди Турецкого.

Турецкому было приятно смотреть на ее длинные стройные ноги в блестящей лайкре, на аккуратную попочку, обтянутую трикотажной юбкой.

— О чем мы с вами будем разговаривать? — спросила Лора, глядя на него довольно откровенно. — У меня еще никогда не было знакомых следователей.

— Ну уж, ну уж, — Турецкий с трудом отвел глаза от ее ног. — Это у меня давно не было такой привлекательной собеседницы. Значит, так, Лариса, у меня к вам просьба. Мне надо посмотреть последнюю передачу Ветлугиной, ту, с киллером. Но это еще не все. Хорошо было бы получить материалы интервью с рижским националистом. Передачи, которая готовилась, но не пошла в эфир. Как вы думаете, записи этого интервью могли где-нибудь сохраниться?

— Думаю, да. Она хоть и увезла все в Ригу, но рабочие материалы наверняка остались. Что вам еще угодно, господин комиссар? — улыбнулась Лора, как показалось Турецкому, уж чересчур откровенно.

«Чертовщина какая! — подумал он. — Не в постель же напрашивается».

— Еще меня интересуют друзья и враги.

— Мои? — улыбнулась Лора.

— Нет, Ветлугиной.

— Ну есть тут у нее дружок Максим. Его у нас зовут «рекламный мальчик», неофициально, конечно, Я помню, как он появился. За год-два сделал головокружительную карьеру. Враг тоже есть — Асиновский. А больше я не знаю… Нет, наверно.

Турецкий опять поймал себя на том, что смотрит на ее ноги.

— Откуда такой загар? — неожиданно для самого себя сказал он.

— Вам нравится? — с удовольствием сказала Лора и, вытянув ноги так, чтобы Турецкому было их удобнее разглядывать, окинула их придирчивым взглядом. — Ничего, — наконец согласилась она. — Я недавно из Сочи. Некоторые боятся туда ехать, а я вот съездила. И хорошо. У меня там подруга. Хотите, дам адрес?

— Спасибо. Боюсь, не пригодится, — улыбнулся Турецкий.

Он с усилием постарался стряхнуть с себя минутное очарование. Нужно было все же вернуться к делу.

— Как по-вашему, были на студии причины, из-за которых кто-то решился бы…

Лицо Ларисы также стало серьезным.

— Причины? У нас тут всегда грызня идет. Это как в театре — одни актеры играют в каждом спектакле, а другим и в массовке не остается ролей. Куценко вам, наверно, наговорил тут с три короба, а то, что она из жалости несколько раз не давала его уволить, это он забывает. А сейчас у нас все помешались на этой приватизации. Из Госкомимущества мужик пытается немного порядок навести, да куда там ему.

— Что за мужик? — машинально спросил Турецкий.

— Придорога. Фамилия такая, — ответила Лора. — Да я как-то с ним не особенно контачу. Максим к нему чего-то подкатывался. Ну этот-то со всеми лучший друг.

— Ну и как вы думаете, могла она кому-нибудь поперек дороги встать?

— Да как вам сказать? Могла, конечно. И у нас могла, и в передачах. Да взять вот хоть этого сумасшедшего из Риги. То ли русский, то ли латыш, а на деле фашист просто. Говорят, чуть ли не во время передачи грозился Алену убить. А потом прислал из Риги телеграмму и запретил давать интервью в эфир. Мне-то ее и передали, как координатору. У меня еще тогда этот Придорога сидел, брал списки сотрудников канала, кто тут у нас в штате да кто вне штата.

— А так разве можно? Запрещать?

— Что? Запрещать? Можно. Алена обычно так договаривалась: если кто против, она в эфир не дает. Как и с киллером.

— И много находилось таких протестующих?

— Не очень много, но бывали. Чаще всего они просто ничего не понимали, как раз в этом-то у Алены и был талант, это все говорили — он сидит в кадре напротив нее, пирог ест, чай пьет и думает, что выглядит как король, а все смеются, потому что видят, кто он такой на самом деле. Так, как Алена их раскрывала, никто раскрыть не умеет. Да вы же сами знаете — ее за это премией Союза журналистов России наградили. Ну как, я вам хорошо рассказала? — неожиданно спросила Лора после секундной паузы.

— Очень хорошо.

— Видите, какая я молодец!

— Я бы вас прямо с сегодняшнего дня сделал ведущей передач.

— Да-а-а, — Лора сделала смешную гримаску, как бы передразнивая кого-то. — Только они не хотят, а я так просилась!

— Кто не хочет? — полушутливо спросил Турецкий. — Давайте я пойду и его попрошу.

— Все не хотят. Да ну их, я скоро, наверно, уйду отсюда. Платят мало, работы навалом. Кончу какие-нибудь курсы и уйду в фирму. Есть еще вопросы?

— Вопросов нет, — сказал Турецкий и улыбнулся. — А жаль. Потому что смотреть на вас — одно удовольствие. Однако записать в протокол ваши ценные мысли все же следует.

— А я первый раз разговариваю с живым следователем. И вы тоже ничего, настоящий мужчина и совсем не старый. Вы мне оставите свой телефон? Так ведь полагается! Если я что-нибудь вспомню или узнаю…

Турецкий протянул Лоре свою визитную карточку, где значились его должность и служебный телефон, а затем составил протокол — показания Лоры уместились на одной страничке.

Когда они выходили в общую комнату, у Турецкого появилось чувство, словно занимались они за выгородкой не допросом, а чем-то похожим на флирт, и присутствующие лишь притворяются, что не догадываются об этом.

Лора принялась звонить в фильмотеку насчет записи последней передачи с киллером, но телефон был все время занят, и она отправилась туда сама. Турецкий пошел представляться местному руководству.

Лора догнала его в конце коридора и схватила за руку. На лице появилось какое-то странное выражение.

— Запись с киллером исчезла! — Она посмотрела на Турецкого. В глазах ее был не испуг, а ужас. — Это невероятно! Такого у нас никогда не бывало!

— Вы все-таки проверьте, Лариса, прежде чем паниковать, — сказал Турецкий, изо всех сил стараясь сохранить в голосе спокойствие, хотя мысленно уже сделал стойку.

— Я все проверила: по журналу есть, а на полке — нет.

— А материалы интервью с рижанином?

— Ой! — спохватилась Лора. — Их я и забыла посмотреть. Как увидела, что этой пленки нет, все из головы вылетело.

— Только не надо нервничать, — сказал Турецкий. — Лучше покажите мне, где тут размещается ваше начальство. И еще меня интересует Асиновский.

12.00

Турецкий поднялся на следующий этаж и вскоре оказался перед дверью, где было написано небольшими бронзовыми буквами: «Компания «Телекоммерс». Директор-распорядитель К. Асиновский».

Турецкий постучал.

— Войдите, — раздался уверенный голос.

Александр Борисович открыл дверь и оказался в прекрасно обставленном кабинете, который после по-спартански голых коридорных стен казался невероятно элегантным. За большим письменным столом, сцепив пальцы рук, сидел плотный мужчина в черной футболке. «А ведь лет десять назад парился бы в пиджаке и галстуке, — глядя на него, подумал Турецкий, который уже знал, что в доперестроечное время Асиновский был местным партийным боссом. — Теперь ходит попросту и демонстрирует свою демократичность, а жесты остались прежними». Турецкий внимательно разглядывал сцепленные пальцы, покоившиеся на полированной поверхности стола.

— Старший следователь по особо важным делам Прокуратуры Российской Федерации Турецкий, — отрекомендовался Александр Борисович, — старший советник юстиции.

— Я вас слушаю, — сказал Асиновский.

На его лице не дрогнул ни один мускул, он даже не пошевелился. И в то же время Турецкого не оставляло ощущение, что Асиновский волнуется. Его холодный тон мог бы провести молодого стажера, но Александр Борисович уже столько раз беседовал с обвиняемыми и подозреваемыми, занимающими высокие посты в государстве, что хорошо изучил их натуру.

Он сел в кресло напротив Асиновского и сказал:

— Константин Андреевич, мне поручено расследование обстоятельств убийства тележурналистки Елены Николаевны Ветлугиной. И вот я пришел к вам. Хотелось бы вас кое о чем порасспросить. Вы же хорошо знали Елену Николаевну и, кажется, в последнее время не очень с ней ладили.

Некоторое время Асиновский молчал, затем расцепил сомкнутые пальцы и, сделав сосредоточенное лицо, задумчиво сказал:

— Да, мы не ладили, вас информировали правильно. — Он вздохнул и выдержал многозначительную паузу. — Я скорблю по поводу этой утраты, которую понесло наше телевидение и все мы лично… Елена Николаевна была выдающимся журналистом. Я работаю с ней давно, на моих глазах начинался «Ракурс», потом «С открытым забралом» и все другие передачи. Я всегда восхищался ее энергичностью, жаром, с которым она бралась за каждое дело, за каждую идею…

Турецкий терпеливо ждал, когда Асиновский закончит торжественную часть и перейдет к делу.

— Но вот то, что касается ее роли в приватизации канала «3x3», тут, на мой взгляд, Лена допустила немало ошибок, прежде всего ошибок человеческого плана, — продолжал говорить директор-распорядитель компании «Телекоммерс». — Не надо было так будоражить народ. У нас тут чуть ли не гражданская война начиналась, всех разбили на, так сказать, белых и черных…

— Простите, что значит «начиналась»? — поинтересовался Турецкий. — Верно ли я вас понял, что после гибели Ветлугиной войны уже не будет? То есть нет Елены Николаевны, и острые углы сами собой распрямились?

Асиновский никак не ожидал такого выпада и растерялся.

Он начал что-то объяснять, выражаясь все более и более округло. Из его слов выходило, что, в сущности, где-то по большому счету они с Ветлугиной были даже заодно, в том смысле, что оба думали прежде всего о людях, стремились, чтобы в результате приватизации улучшилась работа канала. Только вот Елена Николаевна не всегда правильно понимала его, Асиновского, позицию и подчас толковала ее в несколько искаженном свете…

Асиновский говорил хорошо. Гладко, округло и бессодержательно. Чувствовался опыт оратора с партсобраний. Дождавшись паузы, Турецкий спросил:

— Константин Андреевич, правильно ли я понимаю, что устранение Ветлугиной было выгодно лично вам? Попробую сформулировать конкретнее: верно ли, что одной из целей, которые преследовала Ветлугина, было распределение прибыли от рекламы между всеми сотрудниками канала, в то время как сейчас большую часть забирает ваш «Телекоммерс», другими словами — вы сами?

Ни один мускул не дрогнул на лице директора-распорядителя, он только разжал и снова сжал пальцы, продолжая хранить молчание.

— Нет, неверно, — наконец сказал он.

— Вот как?! — спокойно заметил Александр Борисович. — А у меня другие сведения.

— Давайте говорить прямо, — Асиновский поднялся из-за стола и стал расхаживать по комнате. — Вы обвиняете меня в том, что я…

— Я вас пока ни в чем не обвиняю, — поправил его Турецкий. — Обвинять можно, только имея доказательства. Я ими не располагаю. Я могу вас, если хотите, подозревать, но обвинять не имею права.

— Хорошо, — кивнул Асиновский, — вы меня подозреваете в том, что я… — он старался аккуратно подбирать слова, — имел отношение к убийству Ветлугиной.

— Допустим, — подтвердил Турецкий.

Имя Асиновского упоминали все средства массовой информации, писавшие об убийстве Ветлугиной. Сейчас, смотря на респектабельного, богатого, уверенного в себе человека, трудно было представить себе, что он входит в контакт с криминальными структурами, подкупает убийцу… Однако речь шла о деньгах, и об очень больших деньгах, о десятках и сотнях тысяч долларов. Убивают и за гораздо меньшие суммы. А если бы Алене удалось добиться закрытия «Телекоммерса», что бы осталось Асиновскому? Зарплата среднего телевизионщика? Две-три акции? Хотя Алена, кажется, хотела вовсе лишить Асиновского права участвовать в приватизации канала, поскольку он уже давно выделился в самостоятельную фирму.

Было известно также, что за несколько дней до убийства Ветлугиной у нее с Асиновским произошел очень неприятный разговор, после которого Алена характеризовала Константина Андреевича разными весьма нелестными словами типа «пиявка», «кровосос» и тому подобными.

Если выражать понятие «выгода» исключительно в денежном выражении, то на свете, пожалуй, не было другого человека, кому преждевременный уход «всероссийской Аленушки» был бы настолько на руку. Ведь она одна на канале могла и умела противиться бешеному натиску Асиновского. Остальных он мог без труда убедить в своей правоте, уговорить, запугать, подкупить, а то и просто обвести вокруг пальца.

Поэтому-то в списке подозреваемых Асиновский значился под номером один.

И вот перед ним этот представительный мужчина с благородной сединой, который, хотя и надел «демократичную» футболку, сохраняет то особое выражение лица, по которому его безошибочно можно причислить к сильным мира сего. Неужели убийца — он?

Асиновский также, хоть и менее явно, изучал Турецкого. Имя этого «важняка», работавшего под началом великого Меркулова, было ему понаслышке давно известно, а вот лично столкнуться пришлось впервые («И слава Богу», — подумал Асиновский).

Константин Андреевич понимал, что на месте следователя он и сам бы мыслил примерно так же. Значит, надо найти такие аргументы, которые убедили бы самого Асиновского, если бы он был сейчас следователем.

— Гибель Елены Николаевны, которую, повторяю, я очень ценил и уважал, несмотря на все наши разногласия, вовсе не была мне так «выгодна» — я употребляю слово, которым пользовались вы, Александр Борисович. Я должен признаться, что предпринял некоторые шаги, о которых не хотел бы распространяться, но которые сделали бы удар не столь ощутимым, если бы события все же пошли по неблагоприятному для меня сценарию.

— По сценарию Ветлугиной? — уточнил Турецкий. Асиновский кивнул.

— Тогда придется все-таки ознакомиться с вашими шагами, — стараясь подражать витиеватой речи директора-распорядителя, ответил Турецкий. — Ведь, если не ошибаюсь, вы хотите сказать, что Ветлугина вам мешала не настолько, чтобы вы решились ее убрать. — Турецкий внутренне поморщился — все-таки закончил как-то слишком прямолинейно. Не получалось у него говорить обо всем обиняками. — Так что выкладывайте, Константин Андреевич.

Асиновский встал и начал прохаживаться по кабинету, по-прежнему сплетая и расплетая пальцы. Затем, по-видимому приняв какое-то решение, он на миг остановился, подошел к стоявшему у стены кожаному дивану и сел, положив ногу на ногу.

— Дело в том, Александр Борисович, — сказал Асиновский, — что я прожил долгую жизнь и на телевидении появился куда раньше, чем Елена Николаевна. И кое-что давно понял — например, что никогда нельзя идти напролом. Как, увы, наша Алена предпочитала делать:

Коль любить, так без рассудку,

Коль грозить, так не на шутку,

Коль простить, так всей душой,

Коли пир, так пир горой!

— Он улыбнулся. — Чисто русский характер. Причем, знаете, не в личной жизни, что было бы понятно, а в делах. Когда дело касалось работы, ситуации на канале, вот тут Алена становилась прямо настоящей валькирией.

Турецкий напряг память и припомнил, что валькирии были, кажется, вовсе не русскими, но промолчал, дав Асиновскому возможность дальше демонстрировать свое красноречие.

— А ведь жизнь, опыт — они подсказывают нам, что, если не получается прямо, обойди стороной, придумай обходной маневр, сообрази. Да разве я удержался бы на телевидении, разве достиг бы того, чем я являюсь, если бы все время бился лбом о стену? — Асиновский развел руками.

— Но Алена Ветлугина, насколько я понимаю, добилась всего на телевидении и стала тем, чем она стала, именно потому, что шла напролом и билась лбом о стену, — заметил Турецкий, а про себя добавил: «И поднялась значительно выше». И тут же подумал: «Где сейчас Ветлугина?..»

— Ну, — снова развел руками Асиновский, — мы говорим о совершенно разных вещах. Как бы там ни было, — продолжал он, — в споре со мной она не могла выиграть. Просто не могла. Она шла напролом, а я искал обходные пути. Вот она постановила, что я не имею права участвовать в приватизации канала. Почему? Она боялась, что я, получив даже незначительное количество акций, буду активно участвовать в управлении каналом. Соображение совершенно верное. Ибо даже держатель одной-единственной акции имеет право приходить на собрание акционеров и выступать там. А у меня была бы не одна, это вы понимаете.

— Понимаю, — кивнул Турецкий.

— А вот то, что я могу стать акционером через других лиц, Елена Николаевна недоучла. Я мог заключить договор с определенными людьми, которым она доверяла, что они, по возможности, станут обладателями как можно большей доли акций, а затем передадут их мне. На каких условиях, было не совсем понятно, все зависело от того, каковы будут условия приватизации — будет ли это акционерное общество закрытого или открытого типа и так далее. Но в любом случае контрольный пакет мне был обеспечен.

Асиновский замолчал и потер нос.

— Вы понимаете теперь — Елена Николаевна мне абсолютно не мешала.

— Вы могли бы назвать этих лиц? — спросил Турецкий.

— Это совершенно необходимо? — быстро спросил Асиновский.

— Константин Андреевич, — улыбнулся Турецкий. — Вы не хуже меня понимаете, что нечто подобное можно и придумать. Тем более что после гибели Ветлугиной вы знали, что я рано или поздно приду к вам и буду задавать неприятные вопросы. Так ведь? Так что мне нужны доказательства.

— Как-как? — поднял брови Асиновский. — Как вы сказали? После смерти Ветлугиной я понял, что вы ко мне придете? — Тон его настолько изменился, что Турецкий опешил. — Не ожидал, Александр Борисович, не ожидал, — говорил он уже покровительственно. — Вы, разумеется, правы в том, что эта смерть мне скорее на руку. Но я ведь человек. И скорблю по-человечески о тяжелой потере для нашего телевидения, для всей страны. Это раз. Я деловой человек и как деловой человек не люблю, когда стреляют в других деловых людей, даже если мне это на руку. Рано или поздно могут выстрелить и в меня самого. Согласитесь — это малоутешительная перспектива. И я очень, подчеркиваю, очень заинтересован, чтобы вы и ваши люди наконец начали раскрывать заказные убийства. — Турецкий невольно почувствовал, что его как мальчишку вызвали на ковер к начальству и распекают. Ему стало не по себе. — Не мне вас учить вашей работе, но послушайте, что же вы, как меня информировали, один из самых опытных практикующих сейчас следственных работников, мне здесь говорите! То есть не то что говорите — как вы строите свои версии! Вы что, думаете, что имеете дело с дебилами урками? Потенциальный убийца СНАЧАЛА убил и лишь ПОСЛЕ убийства подумал, что на него могут пасть подозрения? Так, извините, бывает только… э-э… Как это у вас называется? Бытовуха? Вот вы только что сказали, что вас информировали о стычке между нами, случившейся незадолго до гибели Алены. Итак, ваша версия: недоумок Асиновский в пьяном угаре скандалит с Ветлугиной при всем честном народе в кафе, потом… э-э… чпокает ее, а «осознав содеянное», изобретает себе версию защиты, не подкрепленную фактами? Ну уж, извините… — Асиновский сделал эффектную паузу и уже гораздо тише сказал: — Боюсь, поймите, действительно БОЮСЬ, что вам и в этот раз не докопаться до правды.

Турецкий сидел как оплеванный. Нет, как облитый помоями. С головы до ног. Но держался он хорошо. Понимая, что беседа подошла к естественному завершению, он взялся за перо, чтобы внести суть сказанного свидетелем в протокол.

— Ну что же, спасибо за науку. Будем стараться. — На лице Турецкого, играла холодная улыбка. Он попытался поправить положение иронией. — С учетом ваших ценных замечаний.

— Э, ладно, какие уж там «ценные замечания». Я понимаю, что вы просто оговорились. Но это была симптоматичная оговорка. Поймите, я действительно не хочу быть убитым, я хочу перестать бояться. Очень прошу вас, постарайтесь найти убийцу. Это нужно всем нам. И от слов своих не отказываюсь. Пожалуйста, вносите все в протокол.

Когда оформление закончилось, Асиновский сказал:

— И вот еще, кстати. Насколько я понимаю, Александр Борисович, в правовом государстве, которое мы строим, — он говорил без всякой тени иронии, — гражданин не должен никому доказывать, что он невиновен, напротив, дело правоохранительных органов, то есть в данном случае ваше, доказывать, что я виновен. Поэтому, боюсь, я не смогу назвать вам имена тех людей, кто согласился со мной сотрудничать. А с другими версиями — милости прошу. Звоните, заходите. Рад буду оказать вам посильную помощь.

«Артист! Переиграл, по всем статьям, переиграл, — думал Турецкий по дороге из Телецентра обратно в прокуратуру. — А ведь он действительно боится. Разоблачения? Или наемного убийцы?» Турецкий зрительно прогонял в голове всю сцену, как на видеомагнитофоне. И раз и другой. Сначала без звука, только выражение лица. «Прожженный мошенник, наглец и лжец». Было и еще кое-что — Асиновский отлично владел фразеологией, любой, какая была в настоящее время в ходу: при советской власти он бы поминал моральный кодекс строителя коммунизма, теперь заговорил о демократии и правовом государстве.

Асиновский его не убедил. И хотя рассказ о предпринимаемых в связи с приватизацией «шагах» выглядел довольно правдоподобно, Турецкий по-прежнему мысленно держал его одним из первых в списке подозреваемых. Хотя, пожалуй, уже не первым, а лишь одним из первых.

И еще Турецкого занимала мысль — кто же из близкого окружения Ветлугиной, из тех, с кем она работала, чьи права отстаивала, оказался этой продажной шкурой? Ведь их несколько… Дама в длинной юбке, Лора, мужчина в очках, Куценко? Последний, безусловно, мог. «Да, — подумалось Турецкому, — вот она, так называемая четвертая власть — средства массовой информации. Люди, призванные лечить социальные язвы… Врач, исцелися сам».

13.25. Сыскное агентство «Глория»

— Этого не может быть!

Грязнов ожидал этой реакции, а потому спокойно сказал:

— Вот пакет. В нем снимки. Я бы предпочел, чтобы вы изучали их не здесь. Вы можете пройти в соседнее помещение, там никого нет.

Грязнов давно уже оборудовал специальную комнату, где клиенты могли бы знакомиться с добытыми материалами — наблюдать их реакцию ему было не только неинтересно, но в ряде случаев просто неприятно. Как, например, в данной ситуации. Вячеслав Иванович искренне жалел своего молодого агента Петра Бояркина, которому пришлось добывать эти снимки.

— За вредность молоко выдавать положено, — сказал Петя в завершение отчета Грязнову.

— Бесполезно, молоко не поможет, попробуй мясо, — попытался отшутиться тогда Грязнов, а про себя прикинул, как бы сам реагировал на Петином месте на такой поворот событий, и всего его передернуло.

Клиентка вышла в другую комнату, а Грязнов тем временем положил пакет с надписью «Б-17» в сейф. В пакете не было ни снимков, ни бумаг, только две совсем крохотные пленки. Снимки, которые в соседнем помещении просматривала сейчас клиентка, были отпечатаны со второй из отснятых Бояркиным пленок. Первый контакт явно не относился к тем, которые интересовали заказчицу, и Грязнову следовало бы немедленно уничтожить пленку. Как, собственно, и вторую, после выполнения заказа.

Из соседнего помещения послышались негодующие возгласы, затем стало тихо. Наконец дверь открылась, и дама вновь появилась в приемной. В глазах стояли слезы, но на лице застыло выражение вовсе не скорбное, а в высшей степени злобное.

— Мерзавец! — воскликнула она. — Значит, вот оно что. — Дама швырнула пакет со снимками на стол.

— Увы, — развел руками Грязнов, — вы узнали то, что хотели. Возможно, не стоило затевать этого дела с самого начала.

К сожалению, так случалось нередко. Люди организовывали наблюдение за своими родными, а когда оказывалось, что их подозрения были не напрасны (а подчас правда оказывалась куда хуже, чем то, что они предполагали), клиенты кусали локти и твердили, что не хотят ничего знать. Напротив, в тех — надо сказать, весьма немногочисленных — случаях, когда наблюдение ничего не обнаруживало, заказчики бывали очень довольны, несмотря на потраченные впустую деньги.

Но клиентка Б-17 явно не относилась к подобным альтруистам.

— Как это не стоило! Теперь этот мерзавец у меня в руках! Мама меня предупреждала, что я ему нужна только как дочка своего отца. Я ей не верила, а как она была права. Тысячу раз права! Мама ведь говорила…

— Наблюдение можно снимать? — прервал ее Грязнов, которому было совершенно неинтересно, что говорила мама этой дамы. — Я так понимаю, вы все поняли.

— Да, — кивнула головой заказчица. — То есть нет! Наблюдение не снимать.

— Но ведь вы же уже все узнали, — удивился Грязнов. — Ничего другого не будет.

— Это я понимаю, — нетерпеливо махнула рукой женщина. — Мне больше не нужно ничего. Я теперь и так все понимаю. И что это за отлучки, и что за звонки, и куда деньги деваются. Все встало на свои места. Этого, — она постучала пальцем по пакету со снимками, — больше не надо. Я хочу поймать его с поличным.

— Так, — только и сказал Грязнов.

— Ваши агенты должны мне позвонить, я буду наготове. Сразу беру такси и еду. И застаю его, мерзавца.

— У вас крепкие нервы, — заметил Грязнов.

— А что делать? — ответила клиентка. — Приходится. За все приходится бороться. Так что я продлеваю наблюдение.

— Пройдите в кассу, — сухо отозвался Грязнов.

Дама вышла, решительно сжимая в руках пластиковую карточку с котенком, вылезающим из ботинка.

16.00. Прокуратура

День выдался душный, влажный, и, возвращаясь в прокуратуру, Турецкий по дороге взмок.

Мысли в голове бешено крутились. Итак, Асиновский подготовился к предстоящей приватизации, все учел, все продумал. И Ветлугина все равно проиграла. И не только потому, что имела дело с таким прожженным жуликом, как Асиновский, но прежде всего потому, что ее окружали такие, как Куценко. В том, что ведущий утренних передач был одним из «пятой колонны» Асиновского, Турецкий уже не сомневался.

Помимо всего прочего это значило, что необходимости устранять Ветлугину физически у Асиновского, в сущности, не было. Он бы с ней справился и так. Были ли у него еще какие-нибудь причины, помимо приватизации? Вот это еще предстояло выяснить.

Не успел Турецкий войти в кабинет, как позвонил Меркулов.

— У нас появилось что-то новенькое, зайди ко мне.

— У меня тоже, — сказал Турецкий. — Иду.

Когда Турецкий вошел к Меркулову, тот наливал себе минеральную воду из прозрачной пластиковой бутылки.

— Налить? — спросил Константин Дмитриевич. — Я один уже полбутылки выдул. Ну и погода сегодня, не надо ни кофе, ни коньяка. Хорошо бы холодного арбуза. Ну, выкладывай, что там в Телецентре.

Турецкий рассказал об исчезновении бумаг и пленки с интервью.

Меркулов нахмурился.

— Очень может быть, что кто-то пытается отвлечь нас от истинного следа, хотя, как знать, возможно, это и есть истинный след. Что еще?

— Оказывается, у Ветлугиной в Феодосии есть дом. Собственно, дом ее родителей — они еще живы, но уже очень старые, Ветлугина как будто не раз пыталась перевезти их в Москву.

— А что у нее с оформлением наследства, не знаешь?

— Пока нет. В «Останкине» об этом не известно. Там все больше заняты сейчас приватизацией.

— Вот как раз об этом-то я и хотел с тобой поговорить, — Константин Дмитриевич отпил из стакана. — Ты знаешь, кто заказывал в Славином агентстве слежку за Ветлугиной?

— Голуб Лев Борисович, по-видимому, тот же, кто приватизировал, наряду с директором и главбухом, рыбоконсервный завод в Кандалакше. Это какое-то подставное лицо. Работает на кого-то.

— Так вот, такого человека в Москве нет. Мы прочесали, считай, по всей матушке России. Нашли — один, восьмидесяти двух лет, проживает в Биробиджане, другой, пяти лет, напротив, в Петербурге. Ну, это я преувеличиваю, есть еще с полутора десятков этих голубей, но ни один нам не подошел. Вывод напрашивается сам — в «Глории», равно как и в Кандалакше, он действовал по поддельному паспорту. Так что найти его будет не так уж просто. — Меркулов задумался и повторил: — Совсем, совсем не просто.

— А зацепок никаких?

— Ну, фоторобот. Заодно получили из Кандалакши словесный портрет. Обычный мужчина. На еврея не похож. Очень возможно, что это специальный расчет. Что русский, мол, если и будет жить по чужому паспорту, так все-таки национальность не станет менять. Хохол, в крайнем случае. Но уж не еврей и не чеченец. Аристов позвонил, уверяет, что и на этот раз действовал Скунс.

— Чушь какая!

— Ясно, что не он, — пожал плечами Меркулов, — а то как бы все красиво сошлось. И убийство Степана Прокофьева на него бы повесили. Оно ведь до сих пор не раскрыто, как ты помнишь. Одним махом семерых убивахом. Аристову только это и нужно.

Турецкий внезапно ощутил какую-то странную пустоту в груди. А ведь действительно, как все красиво сходится. Совсем, скажут, свихнулся. Связался с очаковскими, выполнил задание по ликвидации в Кандалакше, а затем «случайно» оказался в поезде вместе с Золотаревым.

Правда, Шакутин по фотороботу Скунса не признал, но фоторобот никуда не годится. Но узнал же его Олежка Золотарев!

Турецкий вернулся к себе в кабинет.

Голуб Лев Борисович… Кто же скрывается под этим именем. Киллер Скунс? Какой-то подручный Асиновского? Внезапно Турецкий со всей ясностью понял: дела об убийстве никому не ведомого Степана Прокофьева и знаменитой тележурналистки переплетаются. Их связывало одно и то же не выясненное пока лицо, известное под именем Голуб.

Голуб проводил приватизацию в Кандалакше, Голуб же заказывал в «Глории» слежку за Ветлугиной. Он нанял «майданщиков», а значит, именно благодаря ему Золотарева «забыли» в Питере. Другими словами, он был своего рода организатором. Но при ком? Очевидно, Голуб действовал по чьей-то указке, был подставным лицом, по крайней мере в большинстве случаев. Значит ли это, что те, кто стоял за кулисами приватизации рыбоконсервного завода, создавал ЧИФ «Заполярье» и убрал Степана Прокофьева, приложили руку и к гибели Аленушки?

Между прочим, связывало оба эти дела слово ПРИВАТИЗАЦИЯ.

Убийства на почве приватизации?

Это уж точно не Скунс. Даже если он свихнулся, даже если у него окончательно поехала крыша и он вместе с очаковскими пугает по кладбищам несостоятельных должников. До приватизации ему нет дела.

Если он только не стал подручным Голуба, который сам является подручным кое-кого повыше.

Запахло очень высокими структурами… Не потому ли член Государственной Думы Аристов так старается свалить все на Скунса?

В этот самый момент на столе зазвонил телефон.

— Александр Борисович, это вы? Никак не могу до вас дозвониться. Это Лариса. У меня очень ценные сведения.

— Что именно?

— Это не телефонный разговор.

— Понятно.

— Александр Борисович, приезжайте ко мне, ладно?

— Из какой хоть области?

— Ну не по телефону же, Александр Борисович! Я с работы…

— Хорошо, диктуйте адрес, — сказал он и стал записывать: — Улица Кастанаевская, дом 54.

— От метро «Пионерская»… — щебетала Лора. — Ах нет, вы же поедете на машине. Тогда завернете по-старому Рублевскому до автобусного круга. Там знак висит «только прямо», но вы не обращайте внимания, поворачивайте, так все делают. Увидите аптеку, дальше булочная, а прямо за ней — моя пятиэтажка.

— Если часа через два заеду, это нормально?

18.30. Кастанаевская, 54

Ровно через два часа тридцать минут Турецкий подъехал к дому, где жила Лора.

По дороге он выходил только раз — на Кутузовском проспекте у гостиницы «Украина», где купил букет цветов. Он так и не мог понять, едет ли он на сугубо деловую встречу или Лора предлагает ему нечто другое. От покупки водки или коньяка он отказался и остановился на промежуточном варианте — на цветах. Даже если дверь откроет Лорин муж, что вполне может случиться, и встреча продлится всего пять минут, цветы не помешают.

Однако дверь открыл вовсе не грозный муж, а сама Лора. Она переоделась и встретила Турецкого в белых крохотных шортиках и легкой блузке, под которой колыхалась тяжелая грудь.

— Как вы точны, господин комиссар! — нараспев произнесла она.

А когда Турецкий протянул ей пять белых гвоздик, обрадовалась:

— Это чудо! Я обожаю белые гвоздики!

Квартира оказалась двухкомнатная, с небольшой прихожей и кухонькой.

Лора провела Турецкого в гостиную. Через открытую дверь было видно, что соседнее помещение было не чем иным, как альковом — большую его часть занимала просторная кровать.

— Вы пить что будете? Водку или «Монастырскую избу»?

— Я же за рулем. Можно, пожалуй, немного вина.

— Неужели вы ментов своих же боитесь?

— Они совсем не мои. У нас разные ведомства, они — ГАИ, мы — прокуратура.

— Все равно они должны вас бояться!

Турецкого совершенно не вдохновляла эта тема, и он решил свести разговор к тому, за чем приехал:

— Ну так какой у вас для меня сюрприз?

— Даже два! — кокетливо заявила Лора и сделала немного неуклюжее, но все равно очень красивое танцевальное па. — Но сначала выпьем немного водки.

Она усадила Турецкого на мягкий диван. Перед диваном помещался низкий столик, на нем — два прибора.

— Я же знаю, что вы со службы, — решительно заявила Лора, — а раз со службы, значит, надо что-нибудь съесть. А раз съесть, значит, и немножко выпить. Вы как говорите — служба или работа?

— Да, пожалуй, работа.

— Отлично, тогда несу цыпленка и салат.

— Лариса, не мучайте меня, что вы там для меня припасли?

— Сейчас, сейчас, какой вы нетерпеливый. Давайте я у вас пиджак возьму и повешу. И как можно париться в костюме по такой жаре!

Она исчезла с его пиджаком, а через секунду была уже на кухне, откуда доносились приятные запахи.

Турецкий вдруг как-то размяк, как будто вместе с пиджаком она унесла его броню, и решил, что, в конце концов, будь что будет. Он тоже человек и имеет право отдохнуть один раз в жизни.

Вернулась она быстро, с блюдом, в центре которого красовались две увесистые куриные ноги, а вокруг были разложены листья салата и резаный помидор.

— Сама не ела, вас ждала. — Лора оглядела столик и, увидев, что Турецкий так и не открыл бутылку, сказала с укоризной: — Александр Борисович, что же вы за мной не поухаживали! Водочку-то откройте, — и она показала на бутылку «Абсолют-курант».

Турецкий свинтил пробку и налил девушке и себе по половине рюмки.

Она положила ему на тарелку ножку Буша, салат.

— За ваши удачи, — начала было Лора, но Турецкий ее перебил:

— Позвольте уж мне. — Он поднялся. — Мужчины обычно говорят «За прекрасных дам», а я скажу «За прекрасную даму!» — Он посмотрел ей в глаза и быстро выпил.

— Как здорово! — захлопала в ладоши Лора. — Так красиво про меня еще не говорили. А водка правда вкусная? С черносмородиновым ароматом. Я ее больше всего люблю. И пьется легко.

— С вами, Лора, даже молоко покажется опьяняющим напитком, — вдруг выпалил Турецкий. — А это — просто божественное питье.

— Я вам еще налью, совсем чуть-чуть, и тогда все вам расскажу. Кстати, запивайте тоником.

— И что же? — снова по-деловому спросил Турецкий и тут же почувствовал, как грубо прозвучал его голос, разрушая тонкое кружево из слов и взглядов, которое как бы плавало вокруг.

— Так вот, — торжественно сказала Лора. — Выпили? Хорошо. Значит, так. Кто украл бумаги — неизвестно. А что касается пленок, то интервью с киллером нашлось — его забирал к себе главный. Причем оба варианта — тот, который шел в эфир, он был урезанный, как вы понимаете. И полный вариант тоже здесь!

Хорошо, что Турецкий запил водку тоником, а то бы он наверняка поперхнулся.

— А вот с рижанином хуже, — продолжала Лора. — Пленка эта была. Рабочие материалы. Остальное Алена увезла в Ригу. Ее брал один техник, у него барышня как раз работает в архиве. Так вот, они просто боготворили Алену. И он брал пленку посмотреть и переписать, но потом поставил обратно.

— Точно поставил?

— Ну конечно. Теперь, когда Алены не стало, он хотел сохранить у себя все, что можно найти, понимаете? Только вы не рассказывайте об этом, потому что они ее брали, не записывая в журнал.

— Так, — сказал Турецкий. — Но затем пленка пропала.

— Ну да. И как это могло случиться, никто не знает. Дежурные в архиве в один голос утверждают, что замок и печати целые.

— А когда же я смогу получить записи передачи с киллером? — спросил Турецкий.

— Завтра. И мы с вами снова сможем увидеться, — нежно проворковала Лора, касаясь его руки.

Они выпили еще раз — теперь за удачу. Потом Лора вскочила.

— Я включу музыку.

Красиво изогнувшись, она дотянулась до кассетника, нажала на клавишу, а Турецкий, любуясь, смотрел на нее, и ему совершенно не хотелось уходить.

— Александр Борисович, я вас приглашаю. — Она царственно протянула ему длинную изящную руку.

Он с готовностью поднялся, слегка обнял ее, она прижалась к нему своей роскошной грудью.

Сделав несколько шагов, он спросил, подавляя хрипоту в голосе:

— Значит, завтра я смогу посмотреть оба варианта интервью?

Она молча кивнула, и ее волосы коснулись его лица.

Еще сидя на диване, Турецкий несколько раз гасил мысль о том, что под блузкой у нее вроде бы ничего нет. И теперь у него внезапно появилось необоримое желание это проверить. Он медленно положил руку на горячую грудь. Лора не придвинулась ближе. Они так и продолжали свой медленный танец, пока музыка не кончилась. А когда она смолкла, еще некоторое время стояли, слегка покачиваясь.

— Сейчас я принесу кофе, — прошептала Лора. — Или лучше чай?

— Ничего не надо, — прошептал Турецкий. — Мне нужна только ты.

И он стал медленно расстегивать блузку, под которой колыхалась упругая грудь.

— Подожди, — прошептала она, — задерну занавески…

23.15. Квартира на Фрунзенской набережной

Турецкий вернулся домой чуть позже одиннадцати. Ирина вышла в прихожую и сразу потянула носом.

— Немного выпили на посошок с Меркуловым, — начал было Турецкий, — а так все нормально.

— Кроме того, что Меркулов звонил тебе весь вечер. Следователь называется! Соврать и то не умеет! Научитесь обманывать, господин следователь, если уж вам так нравится проводить время неизвестно где и неизвестно с кем.

— Да что ты, Ириша! Я весь день лямку тянул, как вол. Одна мечта была — доползти до дома.

— Так я тебе и поверила, Турецкий, — проговорила Ира, и, хотя в ее голосе чувствовалась ирония, он понял, что она смягчилась.

В комнате на пианино стояла ваза с букетом великолепных роз. Алые и белые, они едва умещались в большом хрустальном сосуде. Несколько часов назад, покупая возле гостиницы «Украина» цветы для Лоры, Турецкий видел похожие розы, но, разглядев цену, вздрогнул. Одна из них стоила дороже, чем несколько гвоздик.

— Что вы хотите, мужчина, это штучный товар из Голландии, — пояснила продавщица. — В основном и покупают их по одной.

Здесь же таких роз было десятка полтора. Турецкий прикинул, сколько они должны стоить. Получалась сумма, несравнимая с его зарплатой.

— Откуда такая роскошь? — ошеломленно спросил он.

— Запамятовал? У меня же сегодня был благотворительный концерт в детском доме. Об этом даже по радио сообщали с утра.

— И что? Бедные сироты подарили тебе это?

— Представляешь? Я села, играю свою популярную программу и вдруг чувствую, в зале что-то не то, не так как-то. Зал небольшой, какой у них там, в детском доме, может быть зал. Я вполоборота покосилась во время паузы, смотрю — сидит Алексей.

— Какой Алексей? — не сразу сообразил Турецкий.

— Ну как же — Алеша. Который приходил ко мне с этими жуткими руками.

— Так, — единственное, что смог выговорить Турецкий.

— Я ему говорю: вы все еще в Москве?

— А он? — мрачно спросил Турецкий.

— «Да, говорит, Ирина Генриховна. Вот, задержали дела». И преподнес мне эти розы. Прекрасные, правда?

— Богатый у тебя поклонник… — проворчал Турецкий. — Его что, сироты взяли на содержание?

— Хватит ерничать! Детишки там просто необыкновенные. Так чувствуют звук, тепло! Я сама чуть не расплакалась. Откуда я знаю, как он там оказался. Может быть, услышал по радио и пришел. А я, ты знаешь, как только его увидела, так даже заиграла иначе. У меня такой подъем начался.

— Все ясно, — процедил сквозь зубы Турецкий.

Он уже забыл про Лору. Злоба, досада на Снегирева захлестнула его с головой. Мало того, что он остался в Москве, так нет чтобы залечь на дно — по концертам разгуливает, цветы носит чужим женам! И вдруг Турецкий понял, что к раздражению на Скунса добавилось новое, доселе не очень знакомое ему, но очень неприятное чувство. Ревность.

14 ИЮНЯ

10.00. Квартира на Бирюсинке

После ранения у Дроздова стала часто болеть голова, причем чем дальше, тем чаще, и он завел возле кровати баночку с водой и анальгин. Как и полагается старой развалине, которой давно на кладбище прогулы ставят. Когда ребята навещали его, он со стыдливой поспешностью прятал то и другое.

Вчера, отгадывая кроссворд, он вытащил из шкафа словарь Даля, открыл томик посередине и через пять минут начисто позабыл, за каким словом полез. Кончилось же тем, что он взял книгу в постель и долго читал все подряд, статью за статьей.

Ночью после этого его разбудила головная боль. Разбудила не полностью, ровно настолько, чтобы повернуться на правый бок и потянуться к таблеткам. Обычно в таких случаях он открывал один глаз и лампу не зажигал: для медицинской процедуры вполне хватало отсветов фонаря, горевшего внизу во дворе.

Сегодня фонарь почему-то не горел. То ли сам испортился, то ли разбили «одноклеточные», в очередной раз навестившие своего приятеля Аристова. Мрак стоял, как в могиле, не просматривались даже привычные очертания мебели. Вадим пошарил впотьмах, но только уронил анальгин на пол. Было слышно, как таблетки брякнули о плотный целлофан упаковки. Пришлось просыпаться окончательно и включать лампу возле кровати. Тумблер щелкнул, но лампочка не зажглась. Вадим поискал глазами зеленоватый дисплей электрических часов, не обнаружил его и сообразил, что произошла очередная авария.

Серьезная, наверное: судя по темнотище, вышибло весь район…

Он ощупью нашел анальгин, проглотил лекарство и перевернулся на другой бок — досматривать сны.

Первое время, выйдя в отставку, он упорно заводил будильник и вскакивал рано поутру. Потом приобрел вредную привычку подолгу читать на сон грядущий, стал просыпаться Бог знает когда. Покатился, в общем, по наклонной плоскости. Осталось только бросить каждодневные тренировки, тем более что благовидный предлог и придумывать было не надо: врачи единодушно предписывали ему полный покой…

Проснувшись во второй раз, Вадим снова открыл глаза в том же кромешном мраке, что и раньше. Видимо, времени прошло совсем немного, но почему-то он чувствовал себя вполне выспавшимся и отдохнувшим. Он сладко потянулся и устроил руки под головой, закрыв глаза.

Сон, однако, не шел. Вадим просто лежал в темноте и прислушивался. По ночам дом населяли совсем не те звуки, что днем. У соседей снизу были большие настенные часы с боем; по ночам он всегда слышал их звон, днем — почти никогда. Надежная старинная техника, естественно, не обращала внимания на такую глупость, как аварии с электричеством. Дроздов решил хотя бы так выяснить, который все-таки час, и терпеливо принялся ждать.

Но вместо боя часов услышал нечто совершенно иное.

Где-то вовсю работало радио, транслируя детскую передачу. За стеной гремела в раковине посуда. Соседка снизу бранила мужа, выпроваживая его за картошкой. Тут уже разлетелись в разные стороны последние остатки сна, и до Вадима начало медленно доходить, что непонятное тепло, осязавшееся на плече, было теплом солнечного луча.

И тогда ему стало страшно. По-настоящему, до озноба и пота. Он резко откинул махровую простыню, под которой спал, и зачем-то перевернулся на кровати ногами к подушке, как будто от этого что-то должно было измениться. Потом справился с собой, спустил ноги на пол и долго сидел так, временами судорожно моргая. С открытыми и закрытыми глазами было одинаково темно.

— Приехали, — выговорил он вслух. Голос противно дрожал.

Наконец он заставил себя протянуть руку к сложенной на кресле одежде и начал ощупью одеваться. В непроницаемой темноте мяукнула Фенечка, подбежала к нему, он почувствовал, как она вспрыгнула на кровать. Наверное, почувствовала что-то и хотела помочь. Вадим сгреб кошку на руки, застонал и уткнулся лицом в теплый живой мех…

Надо было что-то делать, и он, разыскав выключенный на ночь телефон, подсоединил его к розетке. Вилка на шнуре, естественно, закатилась куда-то, еле нашел, отследив ощупью провод. Домашний номер Саньки, то есть Антона Меньшова, Вадим помнил наизусть. Трубку долго не брали.

— Я вас слушаю, — послышался в конце концов незнакомый старческий голос, и он понял, что попал не туда.

— Извините, — сказал Вадим и нажал на отбой, почувствовав себя отрезанным от всего мира. Он так и будет беспомощно звонить в пустоту, никто не откликнется и не поможет. Ему стоило большого труда снова нажать на кнопки.

— Але!.. — раздраженно гавкнула трубка, когда он набрал номер во второй раз. Голос был совсем другой — молодой, женский, но все равно незнакомый. Вадим понял, что снова ошибся, однако, хватаясь за соломинку, на всякий случай спросил:

— Это квартира Меньшовых?..

— Это зоопарк! — прозвучало в ответ, и трубку бросили.

«Спокойно, полковник, — сказал себе Дроздов. — Без паники. Бывало и хуже». На всякий случай он зажмурился — так почему-то было легче сосредоточиться. Санькин номер числился в электронной памяти телефона шестым по списку. Пальцы Вадима снова поползли по кнопкам. В левом нижнем углу находится звездочка. Должно пискнуть два раза. Так. Пискнуло. Дальше девятка. Так. Теперь ноль, он посередине в нижнем ряду. Так Теперь шесть… Стоп, ноль шесть. Так. По идее, должен высветиться номер. Теперь опять звездочка…

Трубку взяла Санькина младшенькая — Танюшка.

— Дядя Вадим!.. — обрадовалась она. — А папы с мамой дома нет!..

Дроздов понял, почему ангелов рисуют в виде маленьких ребятишек.

— Солнышко, — тщательно следя за голосом, сказал он приемной дочке Меньшова. — Сделай доброе дело, позвони папе на службу…

11.00

Утром Турецкий уже успел смотаться в «Останкино», где получил сразу две кассеты — одну с полным вариантом интервью, а вторую — с сокращенным для показа по телевидению. Очень хотелось немедленно ехать в любое место, где есть видеомагнитофон, и все внимательно посмотреть. Но в Телецентре его предупредили, что студийные записи можно смотреть только на специальной аппаратуре, поскольку в профессиональных видеозаписях используется другая кодировка.

Поэтому Турецкий решил сначала сделать еще одно важное дело — заехать в рекламное агентство «Пика».

* * *

Подъезжая к причудливой башне из зеркального небесно-голубого стекла, недавно выросшей на Юго-Западе, Турецкий не мог не подумать о том, что никогда в жизни еще не видел более нелепого строения. Однако красивое оно или нет, это было очень престижное место — немало фирм, в том числе и иностранных, снимали здесь помещения для своих офисов. Сюда переехало из Кунцева и рекламное агентство «Пика», детище Максима Сомова, который с некоторых пор начал очень интересовать Турецкого.

Он, как утверждали все в один голос, был очень дружен в последнее время с Ветлугиной, она как будто очень рассчитывала на него в борьбе с Асиновским. Максим в ее глазах превращался чуть ли не в рекламщика нового типа, честного, который, размещая рекламу, не будет искать обходные пути, действуя через всякие «Телекоммерсы», а станет прямо договариваться с руководством канала. При этом те, кто знал Максима немного лучше, только с сомнением качали головой — в их представлении он был вовсе не так уж хорош, как, видимо, казался Алене.

Оставив машину у входа, Турецкий предъявил на вахте свое удостоверение, которое открывало ему все или почти все двери. Скоростной лифт плавно взмыл вверх, так что немного заложило уши, и в следующий момент Александр Борисович оказался на двадцать третьем этаже. Еще в лифте ему в голову пришла остроумная мысль, достойная Шерлока Холмса, — представиться Максиму не следователем по особо важным делам, а представителем фирмы, которая хочет заказать рекламу. «Хорошо бы еще внешность изменить», — подумал он. Однако подобные методы ни в прокуратуре, ни в уголовном розыске не были приняты и сотрудникам не рекомендовались, хотя, думал Турецкий, в данном случае, возможно, и стоило бы отойти от принятых канонов. «Преступники могут все, — размышлял он. — А мы связаны миллионом условностей».

Пройдя по коридору, он оказался перед дверью в приемную «Пики». Его вежливо пригласили войти, и он оказался перед девушкой, которая, видимо, была секретаршей Максима.

Турецкий с изумлением огляделся. Стены вокруг были увешаны рекламными плакатами, на которых непременно красовался Максим собственной персоной. Теперь Александр Борисович его окончательно узнал — ну конечно, эту смазливую физиономию он не раз видел на экране телевизора.

Секретарша тем временем пригласила Турецкого присесть в низкое кожаное кресло и, выбравшись из-за компьютера, спросила:

— Вам чай, кофе?

— Пожалуй, кофе.

— Максим скоро освободится.

Только теперь Александр Борисович смог ее рассмотреть как следует. Девушка производила престранное впечатление: худенькая, маленькая, в обтягивающих трикотажных брюках и свитере — этот костюм был более всего похож на гимнастическое трико, — она казалась человечком из мультфильма, лишенным пола, если бы не едва заметная грудь. К тому же она была очень коротко стрижена — как если бы ее недели три назад обрили наголо и волосы еще только начали отрастать, и только сзади была оставлена длинная прядь — это свидетельствовало о том, что перед Турецким не больная, перенесшая брюшной тиф, а девушка с модной стрижкой. В довершение всего, когда секретарша Максима повернулась, Александр Борисович заметил у нее на шее под правым ухом небольшую цветную татуировку в виде цветка, на котором сидит маленький черный жучок.

«Больно же шею колоть», — почему-то подумалось Турецкому, который прекрасно понимал, что безболезненных татуировок не бывает. Ему было невдомек, что такого рода татуировку можно купить в любой палатке по сходной цене.

— Ну вот и кофе. — Девушка-мультяшка поставила перед ним небольшую белую чашечку костного фарфора, полную ароматного темного кофе. Затем принесла изящную старинную сахарницу. — У Максима там какой-то фирмач, — сказала она Александру Борисовичу, как будто была с ним давным-давно знакома, — давно уже сидит. Так что вы уж подождите. А хотите, я вам покажу наши последние ролики? — И видя, что посетитель колеблется, добавила доверительно: — Классные, честное слово. Особенно вот этот, про кондомы.

— Про что? — не понял Турецкий.

— Да ну вас! — махнула рукой девушка. Она подошла к шкафу, достала оттуда видеокассету и включила «Панасоник». — Вот последний продукт.

Турецкий и не догадывался, что рекламный ролик можно назвать словом «продукт», но стал послушно созерцать экран. Сначала пошла заставка — по экрану плавали рыбки, затем появилась рыба-меч, потом она превратилась в заостренную пику. Их стало несколько, и вот пики подняли прямоугольник «Пика». Надпись расширилась, заняла все пространство и начала пульсировать и переливаться всеми цветами радуги. «Быстро, талантливо, оригинально, — сказал бархатный голос. — Мы создадим лучшую рекламу вашему товару».

Затем на экране возникла обычная московская улица. Ослепительное весеннее утро, в лужах дерутся и чирикают воробьи, на реке — величественный ледоход. Торжество пробуждения жизни, яростная раздольная музыка. Точно молодой бог весны, появляется мужественно-красивый молодой человек. Это Максим. На нем джинсы, свитер крупной вязки и кожаная куртка, небрежно распахнутая навстречу солнцу и ветру. Он стремительно шагает по набережной — сильный, подтянутый, целеустремленный, на губах играет мечтательная полуулыбка. Красивая девушка провожает его восхищенным взглядом. В это время порыв ветра подбрасывает полу его куртки, и наземь (на единственный сухой пятачок гранита, блестящего от талого ледка и воды) шлепается из кармана пакетик. Это упаковка презервативов «Ножны рыцаря». У девушки весело и чуть-чуть смущенно округляются глаза. Молодой человек гибким спортивным движением приседает поднять пакетик, красиво оглядывается, почти касаясь камня одним коленом. Его взгляд встречается со взглядом девушки, он улыбается и подмигивает ей. Мгновение спустя она широко улыбается в ответ. «Тот, кто пользуется презервативами «Ножны рыцаря», наверное, та-а-акой парень!..» — написано у нее на лице. Ее современная одежда вдруг превращается в наряд средневековой красавицы, в руках неведомо откуда возникает букетик подснежников. Она смотрит на присевшего Максима и видит перед собой прекрасного рыцаря в сверкающих латах. Опустившись на одно колено, он с улыбкой протягивает ей на ладонях меч в ножнах.

Молодой человек удаляется, девушка смотрит ему вслед. На обоих вновь вполне современные костюмы, но букетик подснежников так и остался в руках у девушки.

Ролик настолько потряс Турецкого, что тот был готов признать, что товар рекламировался действительно оригинально и, возможно, даже по-своему талантливо.

Немного придя в себя, он сказал девушке:

— А знаете, как прореагировала моя дочь, посмотрев по телевизору рекламу «Тампакса»? Как раз в гостях была бабушка, моя мама. Она подбегает к ней и говорит: «А я знаю, зачем нужен тампакс!..» Бабушка в ужасе спрашивает: «Ну и зачем?..» — «А чтобы взять его в кулак, а сверху что-то налить — и оно не прольется!»

— Между прочим, эту рекламу тоже «Пика» делала, — с гордостью заметила она.

В этот момент дверь открылась и из соседнего помещения вышел высокий представительный джентльмен с широкой белозубой улыбкой, сразу выдававшей в нем иностранца.

— До свидания, — четко артикулируя каждый звук, сказал фирмач. — Я буду приходить завтра и иметь готовый контракт.

— Да, мистер Маккэй, буду вас с нетерпением ждать, — улыбнулся вышедший вслед за посетителем Максим.

Когда после обмена улыбками иностранец исчез, Максим скривился и, обращаясь к секретарше, сказал:

— Катюха, кофейку, что ли, сваргань. Затем он обратил взор на Турецкого.

— Я вас слушаю, — произнес он без тени той учтивости, с какой провожал мистера Маккэя. Видимо, Александр Борисович не производил впечатления выгодного клиента.

— У меня к вам разговор, — ответил Турецкий и, обернувшись на девушку-мультяшку, добавил: — Конфиденциальный.

— Прошу, — заученным жестом пригласил его Максим. Войдя в его кабинет, Александр Борисович с интересом огляделся. За письменным столом находилось гигантское окно почти во всю стену. И перед ним как на ладони лежала Москва, гигантский кипящий мегаполис. Сотни машин бежали по проспекту Вернадского, где-то далеко внизу маленьким пряничным домиком казалась Тропаревская церковь, куда спешили крошечные прихожане. Такие же крошечные люди сновали у метро «Юго-Западная», ходили по рынку, садились в автобусы, куда-то спешили… А дальше один за другим высились многоэтажные жилые дома. Гигантская Москва конца двадцатого века. И где-то тут сейчас ходит неизвестный преступник. Нет, не тот, который убивал, этот, возможно, где-то скрывается, а другой, настоящий. Заказчик.

— Я вас слушаю, — прервал его размышления голос Максима.

— Да вот, засмотрелся на вид из вашего окна, — объяснил Турецкий. — Очень внушительно.

Он обернулся, и взгляд его упал на коллекцию японских деревьев «бонсай». Размерами они были похожи на те, которые росли внизу, на двадцать три этажа ниже. И это создавало очень странный эффект, как будто все, что он видел внизу было находящимся тут же за стеклом карликовым миром.

Максим, заметив реакцию посетителя, улыбнулся и, не дожидаясь, пока Турецкий представится, заговорил:

— Катя показала вам наш последний продукт? Заказчики были очень довольны как креативной стороной, так и материальной. Сейчас материально многие фирмы дают качественную продукцию, не хуже нас, но наша сила именно в креативности. А креативность — это восемьдесят процентов успеха.

Турецкий почувствовал себя дряхлым и окончательно отставшим от жизни. В первый раз это чувство посетило его, когда он увидел в газете объявление «Продается импортная трехкнопочная мышь», и только всезнающий Моисеев (который был гораздо старше Турецкого) разъяснил, что речь идет о какой-то важной принадлежности компьютера.

Вот и сейчас, слушая рассуждения Максима о креативности, Турецкий не до конца понимал, в чем же все-таки состоит сильная сторона агентства «Пика».

— Конечно, бывают сложные случаи. — Максим говорил, с удовольствием прислушиваясь к собственным словам. — Например, не так давно к нам обратилась фирма, которой надо было продать много тонн куриных сосисок. Надо было придумать такой ролик, чтобы все начали их покупать, а при этом мы не имеем права говорить то, чего нет. Профессиональная этика не позволяет.

Слушая Максима, Турецкий думал, что все складывается так, как хотелось, и не пришлось ни приклеивать бороду, ни переодеваться женщиной. Вот он уже десять минут разговаривает с Максимом, а тот так и не знает, что говорит со следователем.

— А потом вы размещаете свои ролики на телевидении? — спросил Александр Борисович.

— Да, — кивнул Максим, — по желанию клиента мы можем заняться размещением. Очень многие нам эту сторону также поручают. Берем мы немного, сравнительно, конечно, меньше других, а размещаем в самых популярных программах — непосредственно перед или после них. У нас с телевидением налаженные контакты, связи.

— А на канале «3x3»?

— Без проблем.

— Как же вам удается обходить Асиновского? — засмеялся Турецкий. — Я-то думал, что он все держит в своих руках.

— Ну мы не то чтобы его обходим, — заметил Максим. — Мы с ним сотрудничаем. У «Пики» с Асиновским прекрасные отношения. Мы работаем вместе…

— Вместе делим прибыль, вместе собирались обвести вокруг пальца Ветлугину, — закончил за него Александр Борисович, Его тон вдруг сделался жестким. — Это очень интересно.

Максим на миг застыл на месте, затем повернулся к Турецкому и произнес дрогнувшим голосом:

— Я вас не понимаю.

«Наложил в штаны, — презрительно подумал Турецкий. — Тоже мне делец. Да ты не только подонок, а еще и трус».

— Старший следователь по особо важным делам Прокуратуры РФ Александр Борисович Турецкий, — представился он и предъявил удостоверение. — Я веду дело об убийстве Ветлугиной. С Асиновским я уже беседовал и представляю себе, какую игру вы вели на телевидении. В частности, в том, что касается приватизации канала. Интересную вы игру затеяли — «и нашим, и вашим». Главное, чтобы не прогадать ни в коем случае, кто бы ни победил, Ветлугина ли, Асиновский, вы всегда с победителем. Удобная позиция, господин Сомов. А вы ведь еще такой молодой…

«И уже такая сволочь», — хотел он добавить, но сдержался.

— Я не делал ничего, что выходило бы за рамки закона, — высоким голосом сказал Максим и стал похож на горластого петушка.

«И вовсе он не красивый, — подумал Турецкий. — Глаза-то лживые… К старости это лицо просто страшным станет. Как у Дориана Грея».

— Вы меня не пугайте! — все тем же испуганно-угрожающим голосом продолжал Максим. — К убийству Ветлугиной я не имею никакого отношения. И не шейте мне этого!

— Да успокойтесь, никто вас пока не обвиняет, — устало сказал Турецкий. — Я хотел спросить вас совершенно о другом. Вы не знаете такого Голуба Льва Борисовича?

— На телевидении?

— Нет, думаю, что нет. Вот его фоторобот.

Максим с минуту всматривался в портрет. Затем решительно покачал головой:

— Никогда его не видел.

— А не упоминала ли о таком человеке Ветлугина?

— Нет. Я почти уверен.

— Вы ведь были с ней хорошо знакомы? — спросил Турецкий, смотря Максиму прямо в глаза.

— Ну, — тот отвел взгляд, — так, до некоторой степени… «Прежде чем трижды пропоет петух», — почему-то вспомнилось Турецкому.

— Так вот, не говорила ли вам Елена Николаевна, что за ней следят? Возможно, она это замечала?

Максим наморщил лоб, но ничего подобного вспомнить не смог.

— А что, за ней следили? — в свою очередь спросил он.

— Да, через частный сыск.

— Надо же… — Максим только недоуменно покачал головой. — И что же, они подслушивали все наши разговоры? Собаки!

В критическую минуту он продолжал думать только о себе.

13.00. Кабинет криминалистики

Моисеев уже собрался идти на обед, как вдруг зазвонил внутренний телефон:

— Семен Семеныч? Турецкий. Пленки наконец у меня; как там оборудование, готово?

— Заходи.

— Да у меня одно на другое наехало, не знаю, за что хвататься. Вот еще Меркулов только что позвонил, что из Кандалакши привезли предположительно пальчики Голуба. Так что и вам придется по картотеке порыскать. Может быть, ваша лаборантка Света пока протокол съемки оформит, на машинке напечатает, а то саму съемку смотреть, потом эфирную версию — часа три, наверное, уйдет. А я после пяти уже на готовенькое явлюсь. Успеет она просмотреть и записать текст в протоколе?

Семен Семенович недовольно крякнул и проворчал:

— Саша, если вы думаете, что Света тут прохлаждается, то вы ошибаетесь. Ну да ладно, куда от вас денешься, сейчас пришлю ее за пленками.

* * *

К 17.00 на столе у Турецкого лежал протокол ознакомления с видеозаписью. Света напечатала текст очень старательно: за основу была взята исходная пленка; все, что выпало при монтаже, было в протоколе выделено курсивом, монтажные вставки из эфирной версии тоже попали в протокол. Ремарки, комментирующие видеоряд, были вполне толковыми.

(Крупным планом лицо Ветлугиной; улыбается в объектив).

Ветлугина [далее — В]: Сегодня к нам пришел с открытым забралом поистине удивительный гость…

(Кадр из иностранного фильма. За столом сидят мужчина и девочка-подросток. «Леон, ты вообще-то чем занимаешься?» Мужчине не хочется отвечать, он отводит глаза и отворачивается, но потом говорит правду; «Я киллер»).

В: Итак, вы — киллер. Наемный убийца.

Киллер [далее — К]: Да.

(Гость сидит лицом к зрителю, но лицо не в фокусе.)

В: Ваша профессия подразумевает, что вы убиваете за деньги и ради денег…

К: Ну… Не всегда корысти ради… Иногда бывает, что и бесплатно…

В (цепко): Например?

К: Да что далеко ходить. Ехал к вам в Москву, в поезде среди ночи объявились грабители, порядок пришлось наводить…

В: Порядок наводить? То есть?..

К (жестко): Да.

В: Господи! За чемодан с барахлом?..

К: Милая Алена, представьте себе ситуацию. Вы спите на нижней полке в купе. Под вами в ящике ваш, как вы изволили изящно выразиться, чемодан с барахлом. Между вами и стенкой — ваш маленький ребенок. И вот ночью вы просыпаетесь оттого, что кто-то открыл дверь купе, которую, кстати, вы запирали на все запоры Потом этот кто-то приподнимает вашу полку вместе с вами и вашим ребенком, чтобы посмотреть, нет ли у вас чего интересного в ящике. Вы открываете рот, и вам показывают ножичек. Выкидной, скажем, он еще потешно так щелкает. Или, хм, предмет, подозрительно напоминающий пистолет. Представили? Вот вам и чемодан с барахлом.

В (скептически улыбаясь): Ну уж, насчет маленького ребенка… Вы не спекулируете? Это называется «запрещенный прием»…

К: Я таких умных слов не знаю. Я про мою соседку в купе. Я там не один ехал.

В: Трудно все же представить, чтобы человека… вот так просто…

К: А я и не говорил, что просто. Скажите, Алена, к вам когда-нибудь приставали? С нехорошими намерениями?

В: Не раз.

К: Значит, знаете, что даже кричать начать очень трудно. Тем более бить морду. Опять же и уметь надо… Вот вы, например, вместо пистолета лучше телохранителей себе заведите. Они и умеют, и в случае чего комплексовать не будут, человека там, не человека…

(На экране — кадры из гонконгского боевика: два квалифицированных каратиста бешено молотят друг друга на фоне горящего дома. Другие персонажи палят из всех видов оружия. Дым, огонь, крики, брызгами разлетается кровь.)

В: Хотите чаю?

К: Не откажусь.

(Алена наливает из фирменного чайника и передает ему чашку. Руки в перчатках осторожно берут чашку, потом тарелочку с куском пирога.)

К: Замечательный пирог, Елена Николаевна.

В: Спасибо на добром слове, но мы с вами чуточку отвлеклись. Значит, обычно заказчик платит вам деньги, и вы… исполняете. Я правильно понимаю?

К: Нет, неправильно.

В: А как же тогда?..

К: Во-первых, все идет через посредников. Заказчик меня ни в коем случае не знает, зато я обычно знаю, кто собирается меня нанимать. Это моя безопасность. Дальше я обязательно смотрю досье, где про мой объект сообщаются разные интересные факты. Вообще-то про большинство людей, могущих быть втянутыми в сферу моих профессиональных интересов, я и так многое знаю, но лишних подробностей… К тому же могут быть варианты…

В (с тенью сарказма): Значит, вы собираете информацию: привычки, распорядок, после чего приступаете к…

К: Я же сказал, могут быть варианты.

В: Какие, например?

К: Обычно возникают два стандартных вопроса. Первый — это вопрос профессионального уровня. Вы же понимаете, я не пойду убивать торговца газетами, который перехватил бойкое место у конкурента. Пускай своего рэкетира зовет, который дань с него собирает…

В: А второй вопрос?

К: Обычно он касается оплаты. Если, скажем, мелкого клерка выгнали с работы и он хочет, чтобы я разделался с завкадрами, а сам уже позабыл, какая у него зарплата, потому что ее с января не платили…

В: Таким горе-заказчикам самим есть резон вас опасаться.

К: Вот именно. Но если, к примеру, окажется, что этот клерк — молодая девчонка, а завкадрами тащил ее на диван в своем кабинете, я… хм… может, даже бесплатно…

(Опять кадр из фильма. Чарльз Бронсон, затянутый в черную кожу, с громадной дымящейся винтовкой в руке, показывает окровавленному мафиози фотографию очаровательной девушки: «Теперь понял, гнида, за что?..»)

В: Так вы, значит, берете на себя роль судьи или даже Господа Бога и сами определяете, следует человеку жить или нет?..

К: Иногда.

В: И часто вы отказываетесь от… работы?

К: Иногда.

В: Бывают ли ваше согласие или отказ как-то связаны с размерами… гонорара?

К: Нет.

В: Но в случае согласия вы деньги за работу берете?

К: Беру.

В: Значит, денежный мотив в вашей деятельности все же присутствует…

К: А у кого он отсутствует?

В: Да, корысть всем нам, грешным, свойственна. А от чего зависит уровень оплаты? У вас прейскурант есть какой-то: трудоспособный мужчина — столько-то, пенсионерка — столько-то, первоклассник — столько-то… Маленькие дети, наверное, особенно дешевы?

К: На детей заказов не поступало. А причина в том, что все, кто на меня выходит, знают: такому заказчику надо параллельно оформлять на себя заказ в бюро ритуальных услуг.

В: А вы знаете, что по древнему закону теперь ни в коем случае не можете меня убивать? Совместная трапеза…

К: Знаю. Только мы живем не в древние времена. К сожалению.

В: Я должна бояться?..

К: Знаете, видел я раз приставленную к вам безопасность…

В: У меня нет «приставленной безопасности».

К: Ну и хорошо, что та была не ваша. Один курил, другой разговаривал по телефону. Будете заводить, так серьезных людей.

В: Все я вам никак не задам ритуального вопроса: как вы дошли до жизни такой?..

(Киллер молчит, думает, что ответить.)

В: Знаете, я, пока готовилась к нашей встрече, кое-что прочитала. Одни пишут о повышенном Пороге чувствительности к чужим страданиям, другие — о желании заработать не важно какими путями, третьи — о знаниях и умениях, полученных в Афганистане и «горячих точках»… Опять же популярный мотив благородного истребителя злодеев, до которых у правосудия руки коротки добраться… Что вы для себя определите — может быть, какой-то другой вариант?..

К: Однажды меня очень крепко обидели…

В: И тогда вы начали мстить? Кому-либо конкретно или обществу в целом?

К: Нет, просто понял, что никому ничем не обязан. Видите ли, я в молодости полагал, что у меня есть некий долг перед государством и другими людьми. Однако долг — дело обоюдное. Когда я выяснил, что соблюдаю его безо всякой взаимности…

В: Вы взялись за пистолет.

(Киллер молча пьет чай. Видно, что отвечать он не намерен.)

В (участливо): Какого же свойства была ваша обида?

К: Вы были комсомолкой, Алена?

В: (с улыбкой): Была.

К: Вот вам дали комсомольское поручение. Вы его с душой, можно сказать, выполняли. А вас ровно за это самое выгнали из комсомола и посадили в тюрьму. Это аналогия.

В (задумчиво): Я встречала людей, которые вытерпели большие несправедливости, но не озлобились.

К: Да я вроде каким был, таким и остался…

В: Только стали наемным убийцей, а так никакой разницы.

(Киллер молчит. Камера показывает красавицу кошку, замершую в углу на комоде. Один глаз у нее зеленый, другой голубой.)

В: Не скажете ли, кем вы работали до того, как с вами случилась та несправедливость?

К: Да у меня другой специальности как бы и не было…

(Опять кадры из фильма. Итальянская полиция ведет в тюрьму мафиози. Тот даже радуется: ушел от вендетты. Но среди уличной толпы стоят последние уцелевшие представители враждебного клана, и бабушка говорит маленькой внучке: «Запомни, солнышко, этого человека. Он выйдет всего через пятнадцать лет». Девчонка провожает его прицельным взглядом…)

В: Это как понимать? Сразу же после армии? Афганистан?

К: А как хотите, так и понимайте.

В: По-моему, вы на меня рассердились.

К: Знаете, милая Алена, кого вы мне отчасти напоминаете?.. Когда я учился в школе, был у нас один парень, хотел стать журналистом. А начал с того, что всем с ногами лез в душу, резал правду-матку и ставил диагнозы. Такая общественная совесть.

В: Где сейчас тот мальчик, вам известно?

К: Насколько мне известно, в банке работает. Я к тому, Аленушка, что в моей шкуре вы не были.

В: У меня передача называется не «Обмен комплиментами», а «С открытым забралом». Я просто хочу понять психологические корни, которые вами движут.

К: Пока я для вас отброс общества, откуда-только-такие-берутся.

В: Отброс не отброс, но уж во всяком случае феномен, права на существование категорически не имеющий. А вы сами себя кем считаете?

(Кошка соскакивает с комода и вспрыгивает киллеру на колени. Он гладит ее.)

В: Моя Мурашка считает вас хорошим человеком, внушающим доверие.

К: Мало кто себя хорошим человеком не считает… Люди всегда себя оправдывают. Кто угодно виноват, только не я.

В: И вы тоже? Оправдываете?

К: Наверное.

В: Да, работа у вас не из легких: и физические нагрузки, надо полагать, велики, и умственные, знаете, как в старом романсе:

Я все думал, думал, думал —

Убивать, не убивать?

А когда разложили все по полочкам, начинается раздача пуль и пряников. Просто благородный разбойник Робин Гуд. Или наш отечественный Емельян Пугачев.

К: Не скажите, у Пугачева политические амбиции имелись. Я куда скромней, мне чужого не надо. Богу Богово, а кесарю, как говорится, кесарево. Но в целом Пугачев человек был, кажется, хороший, справедливый. Не случайно в народной памяти о нем ничего порочащего не осталось, а вот про заячий тулупчик — помнят. Так что за сравнение с народным героем спасибо.

(В голосе киллера появилась лукавая смешинка.)

В: Ну что касается памяти народной — тут дела обстоят не вполне однозначно. Без Пушкина народ, может, Пугачева и совсем забыл бы, народу больше нравится его коллега Степка Разин. Меня всегда удивляло, с каким ухарством поют об этом удальце-молодце: «И за борт ее бросает в набежавшую волну!» Как вы к такому подвигу относитесь?

К: Без восторга. Но будьте справедливы — аналогия неуместная: поступок Степана Тимофеевича заказным убийством трудно назвать.

В (примирительно): Я понимаю, ни о чем конкретном вы говорить здесь не можете. Но… Не могли бы вы коротко рассказать о каком-нибудь памятном для вас деле?

К: Отчего же не рассказать…

В (полушутливо поеживаясь): Я заранее боюсь…

К (пожимает плечами): Дело ваше.

В (по-прежнему шутливым тоном): Итак, вы взяли пистолет…

К: Дался вам мой пистолет… У вас свой в сумочке есть. Только не уверен, что вы через этот стол в меня попадете. И была охота тяжесть таскать…

В: Каким образом?..

К: Да я же видел, как вы сумочку в руки брали.

В: Не могу отделаться от мысли, что вы посмотрите передачу, и она вам не понравится…

(Алена снимает очки и виновато улыбается.)

К (очень спокойно): Действительно, вдруг не понравится.

В (надевая очки и дружески улыбаясь): Итак, памятное для вас дело…

К: Было связано с похищением маленького ребенка.

В: Как!.. Неужели вы?.. Я понимаю, работа такая, но…

К (помолчав): Алена, помните древний такой анекдот? У одного делали обыск, нашли на чердаке самогонный аппарат, начали шить за самогоноварение. Как так? А вот так: аппарат-то имеется. Тогда он говорит, мол, судите меня еще за изнасилование. Ах, вы и этим?.. Да ни Боже мой, только ведь аппарат тоже имеется…

В: Чем же кончилось?

К: Да ничем. Живет у родителей.

В: Вы отпустили ребенка за выкуп?

К (усмехаясь): Алена, вы раба стереотипов. Меня наняли не для похищения, а совсем даже наоборот.

В: А говорите, умных слов не знаете. Честно, вы меня по-хорошему разочаровали. Я-то готовилась из вас каждое слово тянуть… Нельзя ли хоть чуть поподробнее?

К: Нет. Это не мои тайны.

(На экране — кадры из фильма «Палач»: перед строем полицейских машин разворачивается автобус, из него навстречу полисменам гурьбой бегут спасенные дети. Последним под прицел множества пистолетов выходит благородный Палач. Он несет на руках маленькую девочку. Потом ставит ее наземь и поднимает руки, сдаваясь.)

В: Значит, удачное сочетание всех ваших принципов. И гонорара, конечно…

К: Гонорара я не взял.

В: Красивый жест!

(Киллер молча пожимает плечами.)

В: Я полагаю, вы все же не всегда бываете столь бескорыстны.

К: Не всегда, но бываю.

В: Не приведете ли пример?..

К: Заодно сделаю подарок питерским сыщикам. В прошлом году там случилось убийство одной дамы, Нечипоренко ее фамилия. До сих пор не раскрытое, как я полагаю… Так это было и бесплатно, и даже не по заказу.

В: Господи, чем провинилась бедная женщина?..

К: Воровала продукты. Из детского дома.

В: Но неужели за…

К: Я сам детдомовец.

В: Но разве… хотя бы предупредить для начала…

К: А о чем еще предупреждать человека, способного украсть у сирот?

В: Ну, знаете ли… Правовое государство вроде бы строим… Все же как-то считается, что решать это должен закон…

К: Он и решил. Погрозил ей пальчиком.

В: А как вы узнали о ее злодеяниях?

К: Ее по телевизору во всей красе показали.

В: А вам не пришло в голову, что она могла быть народной артисткой, которую на эту работу наняли?

К: Кому такая глупость в голову придет?

В: Мало ли зачем. Это ведь питерская программа была? (Киллер кивает.) Помните, там был один сочинитель новостей: то он в новогоднюю ночь козу на Дворцовую площадь приведет, то собственное несостоявшееся убийство чуть ли не сам скрытой камерой снимает. Зачем это нужно? Может, чтобы в Думу попасть, может, еще для чего…

К: С Нечипоренко никаких маскарадов не было: я ее глаза перед смертью видел.

В: Интересно знать, что можно будет увидеть в моих глазах, когда к сердцу приставят нож… (Алена задумалась.) Мы с вами вернулись к тому, с чего начали. Из ваших рассказов я делаю вывод, что вы себя считаете своеобразным чистильщиком общества, хотя и не вполне бескорыстным. Вы сами выносите приговоры и сами их исполняете…

К: Я про себя такими умными словами не думаю.

В: Итак, вы вершите справедливость. Но ведь и так называемые правоохранительные органы созданы именно для этого. У них, впрочем, имеется такой сдерживающий центр, как ПРАВО. Если вина не доказана, не то что расстрелять нельзя, даже штраф не возьмешь.

К: Да, иногда им сочувствую: вроде все ясно, а доказательств никаких. И ничего сделать не могут.

В: Или доказательства есть, а делать что-либо хлопотно. Вот вы только что признались, что женщину в Питере просто так укокошили.

К: Телевизионное интервью — это еще не доказательство. А вообще-то я следов не оставляю.

В: Но вернемся к проблеме беспомощного государства. Если наверху уверены, что такой-то человек очень нехороший, а сами с ним сделать ничего не могут, то логично обратиться к вам: «Вот наши соображения по поводу вины — или, лучше сказать, домыслы? Вот кошелек с деньгами. Ждем отчета о проделанной работе». Госзаказ, так сказать. Бывало такое?

К: No comments. Как пишут сейчас в газетах: «Представитель Тра-та-та отказался подтвердить или опровергнуть…»

В: Ну что ж, это тоже своеобразный ответ. Может быть, еще чаю?

К: Нет, спасибо.

В: Скажите, а вы хотели бы, чтобы по улицам разгуливало много таких же, как вы?

К (подумав): Да нет, конечно. Это что же начнется…

В: Значит, вам можно выносить приговоры, а другим людям нельзя? Я-то, мол, да, а вот другие — как знать, что там у них на уме?

К: Я вам только одно скажу: не приведи Бог другим людям мою биографию…

В (слегка заводясь): А вам не кажется, что «нормальные» наемники, ну, которым все равно, кого грохнуть, лишь бы за деньги… вам не кажется, что они в некотором смысле лучше киллера с принципами? Они, по крайней мере, функцию Господа Бога на себя не берут…

К (внешне безразлично): До чего сейчас любят Господа Бога по любому поводу склонять…

В: Но не вы ли сказали «Богу — Богово, а кесарю — кесарево» и при этом от роли кесаря отказались… Значит, себе оставили Богово.

К: Ну, это просто к слову пришлось, вы же прекрасно понимаете…

В: Вы уходите от ответа. Как же насчет принципов? Насчет деления мира на грешников и праведников?

К (усмехаясь): От ответа я навряд ли уйду… А насчет принципов вы правы, наверное…

В: Но вы не жалеете ни об одном своем выстреле?

К: Нет.

В: А вы не боитесь однажды все-таки сделать ошибку?

К: Да уж постараюсь не сделать…

В: Но если вдруг?

(Киллер не отвечает. Микрофон ловит мурлыканье Мурашки, обосновавшейся у него на коленях.)

В: Поправьте меня, но мне кажется, что вы и собственной жизнью… не особенно дорожите…

К: Интересный вопрос…

В: Скажите, у вас есть семья? Личная жизнь?

К: Нет.

В: Вы состоятельный человек?

К: Не жалуюсь.

В (заговорщицки, с лукавой подначкой): Рискованная профессия, зато красивая жизнь…

(Киллер молчит, гладит кошку.)

В: Внешне вас в шикарной жизни не заподозришь, но я понимаю, профессия такая, не до саморекламы. Однако все же напрашивается очередной нескромный вопрос… Заработки у вас неординарные, так ведь и траты, наверное, тоже…

(Смоктуновский переправляет в окошечко кассы гигантскую по тем временам сумму. «Вы в самом деле хотите перевести все эти деньги детскому дому?..» — изумленно спрашивает кассирша…)

К (медленно): Знаете поговорку — счастье не в деньгах, а в их количестве? Если мне надо что-нибудь сделать, я это просто делаю, а не раздумываю, сколько стоит.

В: Например?..

(Киллер отрицательно качает головой.)

В: Что ж, проехали. Ничего, скоро кончаем… Вы помните, в начале девяностых годов печатали разные интервью с наемными убийцами?

К: Как же, помню… Очень было смешно…

В: Вот именно. Как мне говорили, сама специфика вашей… деятельности подразумевает осторожность в контактах. Тем более со средствами массовой информации. Те интервью, насколько я теперь понимаю, были в основном блефом. Вот и меня наверняка станут спрашивать: а ты уверена, что «твой» киллер был настоящий?

К (смеется): Ну, тут уж должно быть как у Берии: все на доверии…

В: Знаете, вы мне напомнили забавный такой эпизод. Была у меня когда-то, еще в школе, учительница французского, совсем старушка. Она мне рассказывала, как ей довелось однажды, чуть не до революции, водить по Москве заезжего парижанина. Сели они в кафе, стали заказывать. Меню на русском, она ему переводит. Дошли до десерта, она спрашивает, по-французски, конечно: «Вы безе любите?» Сказала и вспомнила, что «безе» по-французски и пирожное, и поцелуй. Он ее ошибку понял, но, как истинный француз, галантно ответил: «Могу продемонстрировать…» Хорошо, что это происходило не в наши дни… Что ж, спасибо вам за интервью…

(Киллер разводит руками: всегда, мол, пожалуйста. Стоп-кадр. На его фоне проходит список убийств в Питере и Москве, совершенных в самое последнее время и квалифицированных как заказные. Почти при каждом в скобках пометочка: НЕРАСКРЫТО…)

16.00

Вика шла на свидание… Да, именно так. С некоторых пор слово «свидание» перестало быть для нее пустым звуком, чем-то таким, что случается только с другими людьми, а с ней самой — никогда.

В общем, Вика шла на свидание, и настроение у нее было праздничное. Ей казалось, будто со времени «мужской попойки» Вадим как-то иначе стал относиться к ней. И что, спрашивается, такого произошло? Всего делов — посидели с его друзьями за столом, песни послушали. Потанцевали. С хорошими ребятами ее познакомил… Что, собственно, изменилось?

— Московское время — шестнадцать часов, — сказало радио, работавшее в одной из палаток.

Вадим задерживался, и это было не очень понятно. До сих пор он не опаздывал никогда. Вика тоже. Девушек, которым было вроде бы «по штату положено» опаздывать на свидания, она про себя презирала. Кое-кто из подруг за это считал ее инфантильной.

Когда прошло еще пятнадцать минут, Вика забеспокоилась. Со времени их знакомства у Вадима, кажется, больше не повторялось приступов вроде того, что уложил его тогда в магазине. Она спрашивала его о здоровье, но он только отшучивался. Но что если?.. Вдруг его по дороге?..

Вика не стала звонить из автомата, а сразу решительно зашагала в сторону Амурской. Лишь мимолетно подумала, что подруги, посмеивавшиеся над ее жизненными принципами, на ее месте, наверное, отправились бы домой и заняли глухую оборону, отключив телефон.

* * *

У подъезда, где жил Дроздов, стоял металлически-серый БМВ. Вика узнала его: это был автомобиль Антона Меньшова. Вид машины ее почему-то встревожил. Такого, чтобы Вадим уселся с заглянувшим приятелем и начисто позабыл о назначенной встрече, случиться не могло. Оставалось предположить худшее…

Дверь ей открыл Антон, и она по его лицу мгновенно поняла: стряслось нечто скверное, совсем скверное. Фенечка пришибленно жалась у него под ногами, в квартире пахло больницей.

— Что?.. — даже не поздоровавшись, выдохнула Вика. И без спросу бросилась мимо Антона в комнату.

Вадим лежал на диване, прикрыв локтем глаза и откинув в сторону правую руку, перетянутую жгутом. Рядом на табуретке сидел Ассаргадон. Вика увидела, как блестящее жало шприца прокололо вспухшую вену. Ассаргадон распустил жгут, осторожно повел поршень и стал медленно выдавливать из шприца в вену нечто коричневое, маслянистое. Дроздов пошевелил пальцами, потом убрал локоть с лица.

— Вика?.. — спросил он неуверенно.

Тут она сразу все поняла. И почему-то вдруг успокоилась. С ней так бывало всегда, когда кончалась неизвестность и доходило до дела.

— Конечно, я, — сказала она.

Провела рукой по его взъерошенным волосам, наклонилась и поцеловала в лоб, потом в щеку. Она ни разу прежде не целовала его. Свободная рука Вадима неловко обхватила ее. Он сказал:

— Вика… Вот видишь, как…

— Лежи смирно, командир! — прикрикнул Ассаргадон. — Ну-ка, посмотри на меня!

Вика увидела, как он поводил перед глазами Вадима длинными смуглыми пальцами, потом, не дождавшись реакции, закусил губы, повернулся к Меньшову и обреченно покачал головой.

У залитого солнцем окна стояла чертежная доска, которую Дроздов использовал вместо мольберта. Рядом на секретере лежали вынутые для опробования краски и кисти из подаренного набора.

* * *

Скверные новости распространяются быстро, и вечером у Дроздова опять собрался народ. Ребята отлично понимали, что толку от них никакого, кроме моральной поддержки, и старались вести себя так, словно ничего особенного не произошло. Сходили в магазин, притащили пельменей, наварили на всех.

Поздно вечером, когда Вику уже выпроводили домой, явился Алексей Снегирев.

— Вот… отмочил я фокус, — сказал ему Вадим. Он сидел, нахохлившись, в кресле возле окна.

— Да уж, ловко устроился, хрен твою, — фыркнул в ответ состоящий в федеральном розыске наемный убийца. — Теперь Турецкий с допросом припрется, а ты как стеклышко: ничего не знаю, не видел…

На кухне Меньшов держал с Ассаргадоном военный совет. Алексей остановился в дверях, по привычке подпер плечом косяк и стал молча слушать.

— …Теперь только у ван дер Мерва, иначе кранты, — скорбно покачивая головой, тихо говорил молодой врач. — Причем хорошо бы на спецсамолете…

Произнеся это, он добавил звучную фразу на языке, которого не понимали ни Алексей, ни Меньшов. Ясно было только, что Ассаргадон выругался — зло, цветисто и длинно. Он был айсором.

Что же касается упомянутого Ассаргадоном доктора ван дер Мерва, то это был очень знаменитый хирург по сосудам, живший в Южной Африке. Юджин ван дер Мерв делал уникальные операции, но стоили они фантастически дорого. Древнеассирийский же мат относился к тому обстоятельству, что еще месяц назад Вадима Дроздова полностью привело бы в порядок достаточно простое вмешательство силами московского госпиталя. Того самого, в котором для полковника хронически не было места.

Антон вытащил из кармана калькулятор, вздохнул, спрятал его обратно и положил перед собой кожаную записную книжку. Щелкнул паркеровской ручкой, собираясь писать, но ничего не написал и, не открыв, убрал книжку в карман. И сказал Ассаргадону:

— Готовь, я все сделаю.

Отправка Вадима Дроздова в Южную Африку, да еще на спецсамолете, пробьет огромную брешь в финансовых делах его фирмы.

— Отставить, — сказал от двери Алексей. Врач поднял глаза, бизнесмен повернулся движением тренированного диверсанта. Алексей подошел к ним и уселся за стол. Он посмотрел сразу на обоих и поинтересовался: — У Вадьки с той плюшкой в очках как, серьезно?

— Ты ее тут не застал, — проворчал Антон. — А то бы не задавал дурацких вопросов.

— Ну так и оформляй паспорта на обоих, — скучным голосом распорядился наемный убийца. — А ты, нехристь, звони своему африканеру, заводи международную дружбу.

23.00. Салтыковка

— Объект наблюдения Б-17 приближается к собственной даче в поселке Салтыковское.

— Я поняла вас.

В трубке раздались короткие гудки. Бояркин с облегчением вздохнул. Наконец-то покончено с этим отвратительным делом. Как он ни умолял сначала Сивыча, а потом Грязнова снять его с этого объекта и поставить на другой, какой угодно, пусть даже все ночи напролет придется дежурить, они не пошли навстречу. Пришлось Пете вести наблюдение до конца. Пока, наконец, сегодня Б-17 не отправился на дачу в компании какого-то парня, лица которого Бояркин не смог толком рассмотреть, но был уверен, что это не тот, кого мордатый цеплял в скверике у Большого театра. Теперь Петя уже знал, что этот скверик называется «Плешка» и пользуется в Москве известностью совершенно определенного рода.

Теперь, когда Б-17 приезжал сюда в поисках случайного партнера, Петя уже не торчал у фонтана и не присаживался на скамейку — тогда точно начнут приставать. Он старался оставаться вне пределов «Плешки», тем более что он точно знал, что объект никуда отсюда не денется, а через некоторое время вернется к своей машине — не один. Вместе поедут куда-нибудь, обычно неподалеку, и через полчаса, сорок минут (рекордом был час) объект вернется к машине и спокойно отправится домой.

Пете Бояркину это успело уже смертельно надоесть. Но ситуаций, которых требовала клиентка, не подворачивалось. Все происходило настолько быстро, что, пока она успела бы добраться по нужному адресу, муж был бы уже на полпути домой.

И вот, наконец, удача. Объект встретился с молодым человеком у Рижского вокзала, парень вышел из метро в низко надвинутой шляпе и с высоко поднятым воротником, так что лица видно не было. Они явно договорились обо всем заранее. Бояркин вместе с водителем Пашей отследили машину объекта до того момента, когда та свернула к дачному поселку, где, как было известно, находилась его дача. Благодаря техническому прогрессу Пете не надо было добираться до ближайшего телефона-автомата. Петя прямо из машины позвонил клиентке. Они с Павлом переглянулись и в один голос, не сговариваясь, облегченно сказали:

— Уф-ф-ф… — Теперь их миссия была окончена.

Петю мало интересовало то, как развивались события дальше. Он нимало не сочувствовал ни самому мордатому, ни его противной жене, которую он не раз видел во время наблюдения. Эти двое стоили друг друга.

Они с Пашей отправились обратно в Москву и разошлись по домам, стараясь как можно быстрее выбросить из головы все подробности этого малоприятного задания.

Светлана тем временем выбежала из дома, поймала первого попавшегося частника, который за большие деньги согласился срочно везти ее в дачный поселок. Не прошло и часа с тех пор, как она получила звонок от «шпиона» (Петя Бояркин наверняка бы невероятно оскорбился, если бы узнал, как называла его про себя эта дамочка), а она уже пробиралась по тихой улочке к хорошо знакомому двухэтажному дому.

«И ведь эта дача тоже моя, — со злостью думала она. — Как он смел! Мерзавец! Пидарас!» Как будто преступление мужа становилось еще циничнее оттого, что для встречи с мужчинами он использовал подаренную ЕЕ отцом дачу.

Достав ключ, она тихо открыла калитку. Из дома не доносилось ни звука, только в одной из комнат тихо играла музыка.

Дрожа от волнения, Светлана прошла по тропинке к дому.

Вторая ступенька лестницы, ведущей на крыльцо, предательски скрипнула, и Светлана на миг замерла. Но нет, никто не заметил ее прихода. «Слишком заняты», — злобно подумала она, решительно открыла входную дверь («Хоть бы крючок изнутри накинули!») и оказалась в темной прихожей. Вокруг носился тонкий аромат дорогого мужского одеколона. «Все на мои денежки», — разъярилась Светлана и теперь уже, даже не стараясь особенно скрываться, пошла к комнате, где, как она вычислила, играла музыка.

Любовники заметили ее присутствие, только когда разъяренная женщина уже стояла на пороге комнаты. И дело не только в том, что они были так поглощены друг другом, просто для разрядки возникшей в первые же минуты неловкости хозяин дома выставил приготовленную заранее бутылку коньяка «Камю», причем не фальсифицированного, откуда-нибудь из Польши, а привезенного прямо из Парижа. Он хранил эту бутылку на какой-то особо торжественный случай, предвкушая, как греет в ладони широкий коньячный бокал, потом подносит его ко рту… А сам осушил двести граммов в два приема, ничего и не распробовав.

Аркадий робел. И хотя он не первый год тайком встречался с мальчишками, которых цеплял на «Плешке» и в других подобных местах, такого настоящего любовного свидания, да еще с таким потрясающе красивым парнем, у него не было давно, очень давно. Потому что с тех пор, как Аркадий женился на Светлане, он твердо решил завязать. По большому счету — не получилось. Против своей природы не попрешь. Тем более Светлана своими массивными формами его совершенно не вдохновляла. Но никаких постоянных связей он себе очень давно не позволял. И тут на его пути вдруг возник Он. Искушение было слишком большим. Да и сколько можно приносить себя в жертву Светлане и ее папе, которого она поминала по нескольку раз на день.

В голове стучал то ли выпитый коньяк, то ли кровь. Аркадий не стал выключать свет совсем — оставил ночник, чтобы видеть рядом с собой это прекрасное тело. О том, нравится ли партнеру созерцать его собственные жирноватые бока, он не задумывался.

И внезапно все хорошее кончилось.

— Мерзавец! Подонок! Пидарас!

Аркадий не сразу понял, что это за визгливый голос, на миг ему даже показалось, что это ему мерещится. Прошло несколько секунд, прежде чем он сообразил, что происходит. За это время Света уже прошла в комнату, включила верхний свет и теперь, как была, в куртке, брюках и с сумочкой в руках, с ненавистью смотрела на мужчин.

На самом деле она была потрясена лишь чуть меньше, чем ее супруг. Ибо она никак не ожидала увидеть с ним такого красавца. «Адонис», — почему-то промелькнуло у нее в голове. Она ожидала увидеть какого-нибудь женоподобного заморыша с порочным лицом, в крайнем случае такого же обычного мужика, как и ее благоверный.

Но не такого.

И ей вдруг стало до слез обидно, отчего это вот такие красивые, мужественные, прекрасные достаются мерзавцам вроде ее Аркадия, подленьким карьеристам, чей основной талант состоит в умении предугадать малейшее желание начальства.

— Одевайтесь! — буркнула Светлана, подошла к столу, где по-прежнему стояла полупустая бутылка «Камю» и ваза с фруктами. Она тяжело опустилась на стул, плеснула в бокал коньяка и одним залпом выпила.

— Подонок, — бормотала она. — После всего, что я для тебя сделала…

Мужчины молча одевались. Света старалась не смотреть на них, на своего она бы и сто лет не смотрела, но этот, который оказался с ним… Она снова взглянула на него — какое-то знакомое лицо… Безусловно, она где-то его видела.

— Хватит пялиться! — вдруг услышала она окрик.

До Светы даже не сразу дошло, что этот окрик обращен к ней и что кричит ее собственный муж.

Оправившись от шока, Аркадий вдруг стал соображать удивительно четко и логично, что было всегда ему свойственно. Что может сделать ему эта истеричная баба? Нажалуется отцу? Помощь престарелого полковника КГБ, много лет назад вышедшего в отставку, была ему давно не нужна. Выгонит из дома? Не выгонит, ведь сама-то она вообще ничего не имеет и не умеет. Будет грозить тем, что расскажет обо всем на работе, начальству, американским фирмачам? Времена нынче не те. Американцам так это и вовсе до лампочки. И он решил перейти в наступление.

— Я предлагаю вот что, — сухо и холодно, как он говорил только с подчиненными и зависящими от него людьми, сказал Аркадий. — Вот что. Ты сейчас повернешься и уйдешь отсюда. Тебя сюда, кажется, никто не приглашал.

Светлана даже опешила от такой наглости. Она ожидала, что муж будет униженно просить прощения, умолять, упрашивать, что-то объяснять. В худшем случае — просто виновато молчать. Но он и не думал раскаиваться!

В ней снова поднялась утихшая было злоба.

— Да ты!.. — закричала она, поднимаясь со стула. — Пидарас проклятый! Да ты теперь у меня попляшешь, будешь на задних лапках ходить. Имей в виду, еще раз такое повторится, и ты вылетишь со всех своих теплых мест.

— Вот как? — спросил Аркадий. — Как же, интересно, это случится?

— Да папа… — начала Светлана, но Аркадий грубо оборвал ее:

— Хватит про папу! Хватит. — И уже спокойно добавил: — Твой папа давно никому не нужен. Поняла? А вместе с ним и ты. Кстати, для папы, — усмехнулся Аркадий, — это, возможно, и не будет неожиданностью. Если он, конечно, наводил справки о своем будущем зяте.

— Что? Так ты еще тогда… И в КГБ знали…

Светлана перевела взгляд на красавца, который медленно застегивал рубашку. Она как будто рассчитывала на какое-то сочувствие с его стороны. Поймав взгляд Светы, он только равнодушно пожал плечами.

Этого она уже не могла выдержать. Она плюхнулась обратно на стул, осушила залпом еще один бокал «Камю» и безудержно разрыдалась. Было ужасно думать, что она оказалась никому не нужна, даже своему собственному мужу, не говоря уже о красавце, который стоял рядом с ним. И папа мог знать об этом… «Несправедливо. Несправедливо, — причитала про себя Светлана.

— Ладно, Света, хватит, — раздался у нее над головой голос Аркадия. — Успокойся и поезжай домой.

Он говорил обычным ровным голосом, каким разговаривал с ней всегда, и от этого она зарыдала еще горше. Значит, он всегда ее только терпит, а думает, мечтает — вот о таком, как этот.

— Хватит, Света, — снова сказал Аркадий. — Ну посмотри, на кого ты похожа.

Действительно, на кого она сейчас похожа! Эта мысль, как обычно, произвела успокаивающее действие. Все еще продолжая шмыгать носом, Светлана открыла сумочку и вынула оттуда носовой платок и зеркальце. И в самом деле, лицо от слез покрылось красными пятнами, веки распухли — совсем чучело. Света вынула пудреницу, но никак не могла найти помаду, хотя всегда носила ее с собой, чтобы подкрашивать губы в течение дня.

Помада не находилась, а вместо этого на пол упала яркая пластиковая карточка, на которой хорошенький серый котенок вылезал из ботинка.

В первый миг Света не обратила на нее внимания, но в следующий же миг, внутренне похолодев, нагнулась, чтобы как можно быстрее поднять карточку с пола и водворить обратно в сумочку.

Но было поздно.

— Сука! — закричал Аркадий. — Мразь! За штучки своего папаши взялась? Гэбэшная дочка! Шпионить за мной вздумала! Ненавижу! Всех вас ненавижу!

С несвойственным ему проворством Аркадий подскочил к столу и поднял с пола пластиковую карточку. Светлана в ужасе следила за ним. Она еще никогда не видела мужа в таком состоянии. С перекошенным от злобы лицом он схватил карточку и теперь размахивал ею перед Светиным носом. Нотки сочувствия, которые лишь несколько минут назад еще звучали в его голосе, теперь исчезли. Осталась только злоба и ненависть. Именно ненависть.

— Что это такое? Отвечай! — кричал Аркадий.

Света молчала. Слезы на ее глазах просохли, но она не могла заставить себя произнести ни слова, как будто на нее вдруг нашло оцепенение.

— Отвечай, или будет хуже! — бесновался Аркадий и вдруг со всего размаху влепил ей пощечину.

От неожиданности Света пришла в себя.

— Ты что, с ума сошел? — взвизгнула она. — Пидарас проклятый! Да моей ноги тут с вами не будет.

Она поспешно поднялась со стула, выпила еще полбокала коньяку, собрала косметику, разбросанную по столу.

— Поговорим дома, — с угрозой сказала она.

— Вот именно, — сказал Аркадий и с хрустом переломил пластиковую карточку пополам. — И смотри, если такое повторится — убью.

В течение всей этой сцены молодой красавец не проронил ни звука.

Когда Света, размазывая по щекам черные от потекшей туши слезы, пробиралась к станции, а потом тряслась в последней электричке, она не думала ни о чем. Отчаяние захватило ее настолько, что в голове не было никаких мыслей.

И только открывая бронированную дверь собственной квартиры, она вдруг подумала: «Откуда же Аркадий узнал, что эта карточка — магнитный пароль из сыскного агентства?»

23.50. Дача в Салтыковке

Когда дверь за Светланой захлопнулась, Аркадий злобно выругался.

— Все испортила, сука.

— Да брось ты, не бери в голову, — томно ответил Максим и потянулся.

Аркадий повернулся к нему, с минуту молча разглядывал молодое сильное тело, как будто сошедшее с картины великого мастера, и улыбнулся. Гнев его прошел, ему на смену опять вернулось чувство неги. Нет, все-таки он устроит себе праздник, как и собирался.

Уже обнимая Максима, он, прежде чем все мысли окончательно улетели у него из головы, подумал: «А может быть, это и к лучшему, что она узнала. По крайней мере перестанет воображать, что у меня есть другая женщина. Надо бы припугнуть ее как следует…»

После этого всякие мысли исчезли.

Когда через некоторое время Аркадий лежал на спине, с наслаждением втягивая сигаретный дым, к действительности его вернул голос Максима:

— Что это за карточка-то?

— Карточка? — рассеянно спросил Аркадий.

— Ну да, которая у нее вывалилась.

— А, эта… — Аркадий вдруг рассердился, насколько мог сейчас сердиться. — Да так. — Он не знал, как бы получше уйти от ответа. Меньше всего ему хотелось сейчас обсуждать эти вопросы.

Максим молчал, но Аркадий чувствовал, что он по-прежнему ждет.

— Ну, это такая штука, вроде пластиковых денег, знаешь, кредитные карточки, — начал Аркадий, — только от какой-то нашей фирмы. Сколько раз я ей говорил, нечего иметь дело с этими мошенниками. Надувательство одно, — неуверенно врал он. — Так ведь не слушает. Дура, одно слово.

— Кредитная карточка? — переспросил Максим.

— Ну да, — поспешил подтвердить Аркадий свою неуклюжую выдумку. — Да что о ней говорить, стоит ли. Хватит. Не хочу о ней думать. Она меня не вдохновляет.

— Хватит так хватит, — отозвался Максим и повернулся к Аркадию.

* * *

Аркадий еще пару раз с беспокойством вспоминал о неуместном вторжении жены и о пластиковой карточке. Но Максим больше ни о чем не спрашивал и, по-видимому, совсем забыл про досадный инцидент. Они пили коньяк, говорили вперемешку о делах и о пустяках. Аркадий один раз нарочно упомянул о жене, но Максим и не думал поддержать эту тему, а только сказал:

— Договорились же, хватит о ней. Меня она тоже не вдохновляет.

«Ну, кажется, не обратил внимания», — с облегчением думал Аркадий.

Он был бы неприятно поражен, если бы догадался о том, что его любовник не только отлично заметил всю сцену с карточкой, но и обратил самое пристальное внимание на неуклюжие попытки Аркадия уйти от ответа. И теперь, попивая коньяк и рассуждая о разных малозначительных вещах, он неотступно думал о том, что произошло, стараясь дословно вспомнить разыгравшуюся перед ним сцену.

Он прекрасно помнил, что, когда в комнате внезапно появилась жена, Аркадий растерялся и испугался, в этом Максим был готов поклясться. Он собирался оправдываться, упрашивать… И тут эта карточка. Ее появление сразу же все изменило — Аркадий вдруг бросился в атаку, а жена, секунду назад настроенная по-боевому, вдруг пошла на попятный. «Шпионить вздумала, — вспоминал Максим. — Кажется, он именно так сказал».

Аркадий о чем-то говорил, и Максим охотно смеялся его двусмысленным шуткам, а сам продолжал методично соображать.

«Магнитная карточка типа «пластиковых денег», что это может быть за штука? Что-нибудь вроде номерка, который дают на вешалке? Только эту выдают в сыскном агентстве. Похоже, очень похоже на то… Но он-то откуда узнал, что это такое? Значит, сам там бывал».

Придя к этому интересному выводу, Максим улыбнулся и посмотрел Аркадию прямо в глаза. Тот неправильно понял его взгляд и, потянувшись, обнял любовника за плечи.

— Может быть, кофе? — слегка отстраняясь от Аркадия, сказал Максим.

Ему уже начали приедаться эти объятия и слюнявая нежность, тем более когда она исходила от этого мужичка с уже весьма округлившимся брюшком, с жирными боками и двойным подбородком. Закрыв глаза, Максим вспомнил Алену. Она вдохновляла его куда больше.

— А что у тебя было с Ветлугиной?

Максим вздрогнул. На миг ему показалось, что Аркадий смог прочесть его мысли. Он обернулся и всмотрелся в обращенные к нему глаза, в которых явственно читалась обычная старая, как мир, ревность.

— Да ничего, — неопределенно ответил Максим.

— Не ври, — вдруг жестко сказал Аркадий. — Ты любил ее.

— Да нет же, — оправдывался Максим. — У нас были чисто деловые отношения.

— Ну ладно. — Глаза Аркадия потухли, но Максим вовсе не был уверен, что тот поверил ему. — Пойду сварю кофе.

Когда хозяин дома вышел на кухню, Максим презрительно скривил губы. Он вдруг понял, что Аркадий все время ревновал его к Ветлугиной и даже теперь, когда ее уже не стало, не может успокоиться. «Он у меня на крючке», — подумал Максим с удовольствием и одновременно с долей презрения, поскольку презирал всех, кто казался ему слабее себя, а влюбленный, по определению, зависит от предмета своей любви.

И все-таки хотелось посадить его на крючок понадежней, чем любовь и ревность. Это всего лишь чувства, они сегодня есть, завтра нет. А от Аркадия можно получить очень многое. Максим кое-что знал, еще о большем догадывался… Он был хоть и необразован (за что над ним всегда подсмеивалась Алена), но далеко не глуп и очень сообразителен.

Он одним из первых понял, что невзрачный чиновник может гораздо больше, чем какой-нибудь воротила вроде Асиновского. Его преимущество заключается еще и в том, что он не на виду. Главное, чтобы он ЗАХОТЕЛ помогать Максиму и его фирме. Добиться этого оказалось несложно, хотя и не очень приятно — через постель. Но ради дела можно и потерпеть. Конечно, с Ветлугиной было куда приятнее, но и тут Максим не был уверен, состоялся бы вообще тот роман, если бы Алена не была тем, чем была. Максим предпочитал сочетать приятное с полезным. Хотя здесь на даче в Салтыковке превалировало «полезное». Какая уж тут приятность.

Максим давно вынашивал мысль — как бы взять над Аркадием контроль. Чтобы тот делал для Максима не просто то, что захочет. Чтобы Максим не ПРОСИЛ, а ТРЕБОВАЛ. Надо, чтобы Аркадий его не только любил, но и боялся. Это идеальное сочетание. Или просто боялся. Тогда можно избавиться и от этих малоприятных объятий.

Максим чувствовал — настало время действовать. Немного решительности — и Аркадий у него в руках.

Прислушиваясь к тому, как Аркадий возится на кухне, Максим беззвучно соскользнул с постели и подошел к дивану, на котором лежала одежда — его собственная, небрежно брошенная, и аккуратно сложенный костюм Аркадия. Он ехал прямо с работы и потому был в костюме. Максим осторожно приподнял брюки и скользнул рукой во внутренний карман пиджака. Он нащупал книжечку служебного удостоверения, ручку, еще какой-то документ, а затем нашел то, что искал. Пластиковая карточка размером с календарь. Максим быстро вынул ее и так же быстро вложил в боковой карман собственных брюк. В том, что Аркадий заметит пропажу никак не раньше, чем они расстанутся, Максим не сомневался. Он верил в свою привлекательность.

На кухне воцарилась тишина, и Максим поспешил отойти от дивана с одеждой в противоположный угол комнаты, где стояла видеотройка, и стал рассеянно перебирать стоявшие на полке кассеты. Сейчас, если Аркадий войдет, он подумает, что Максим все это время стоял тут. Однако тревога оказалась ложной — Аркадий вновь чем-то загремел, видимо, готовил к кофе какую-то закуску.

Максим включил видеомагнитофон и задумался, что бы такое поставить. Ни боевики, ни ужасы как-то не привлекали. Комедии тоже смотреть не хотелось. «Эротику бы какую-нибудь», — подумал Максим, с некоторой тоской ожидавший новой волны страсти. Но эротики в коллекции Аркадия не оказалось. «Надо думать, — проворчал Максим. — Там же все бабы».

И тут его внимание привлекла лежавшая в самом низу кассета, никак не подписанная. Максим не без труда вытащил ее — обычная видеокассета «Сони». «Наверно, что-нибудь интересненькое, — решил Максим. — А не подписана, чтобы не смотрели, кому не следует».

Он вставил кассету в щель видеомагнитофона и нажал на кнопку «Play».

С первого же кадра Максим понял, что это вовсе не то, что он думал, — на экране возникли полосы и волны. Но звук был. Максим достаточно долго отирался в Телецентре и был в курсе всего. Поэтому ему хватило нескольких секунд, чтобы понять, что за пленку скрывает Аркадий у себя на даче. Это было неожиданно и очень, даже очень интересно.

Максим нажал на кнопку «Stop», осторожно вынул кассету из магнитофона и прислушался. Аркадий все еще был чем-то занят на кухне. Максим взял первую попавшуюся видеокассету, это оказался «Парк Юрского периода», и поменял местами знаменитый фильм Спилберга и свою неожиданную находку.

Неподписанную обложку «Сони», в которой оказался теперь боевик с динозаврами, Максим убрал на прежнее место — в самый низ. Затем взял еще какой-то фильм и включил видеомагнитофон.

В этот момент на пороге появился Аркадий. Он шел с подносом, на котором возвышалось джезве со свежесваренным кофе, две небольшие изящные чашечки, кувшинчик со сливками и блюдце с теплыми гренками.

— Аркаша, — медовым голосом сказал Максим, — ты просто душка. Кстати, смотрю, у тебя столько фильмов. Одолжи парочку.

— Бери, — кивнул Аркадий и, подойдя ближе, внимательно посмотрел на стопки видеокассет.

Максим сделал вид, что рассматривает названия, затем выбрал две, кажется, «Косильщика лужаек» и «Зловещих мертвецов», потом задумался и взял «Парк Юрского периода».

— Хочу еще раз посмотреть, — сказал он. — Классные там динозаврики.

И с этими словами он на глазах у Аркадия положил кассеты в сумку.

15 ИЮНЯ

7.00

Когда утром зазвонил телефон, Турецкий еще спал. Он вскочил с постели, продолжая спать на ходу, однако, когда услышал в трубке знакомый голос Меркулова, сон как рукой сняло.

— Саша, надо ехать в Феодосию. Сначала мы хотели послать Олега Золотарева, но я решил, что поедешь ты.

— А это нужно? — спросил Турецкий. — Я тут как раз начал новую линию разрабатывать.

— Нужно — не нужно, а сейчас за тобой пришлют машину, — усталым голосом сказал Меркулов. — Через двадцать минут будь готов, как юный пионер.

Положив трубку, Турецкий заметался по квартире в поисках необходимых вещей. Встала Ирина. Услышав о срочной командировке в Крым, она даже слегка обиделась:

— Ты что, заранее предупредить не мог? Я бы все приготовила. — Она помолчала. — А может быть, и вместе бы съездили… Я так давно не была в Крыму…

— Да это как-то мгновенно решилось, — бормотал Турецкий, спешно складывая в сумку чистые носки. — Пять минут назад Меркулов позвонил — и на тебе. Мне эта поездка — как кость в горле. И что, ты думаешь, я буду там у моря сидеть? Я же буду свидетелей допрашивать, да мало ли что. Буду крутиться как белка в колесе.

— Ладно, белка, а бутерброды тебе приготовить? — смирилась Ирина.

— Сделай там что-нибудь, что получится, — Турецкий сказал это рассеянно, потому что пытался вспомнить, где он в последний раз видел свои плавки.

Так и не вспомнив, он решил окончательно забыть о них: вряд ли судьба подарит ему час для морского купания.

— Вот тебе с сыром и с котлетой, — сказала Ира, выглядывая из кухни с пакетом в руках. — Больше ничего нет. Надо было заранее предупреждать.

— Я же говорю, заранее не мог…

Турецкий бросился к окну и увидел, как к его подъезду плавно подкатила черная «Волга».

— Это за мной!

Он сунул пакет с бутербродами в сумку, на ходу поцеловал Ирину и выскочил на лестницу.

— Ни пуха! — услышал он за спиной.

7.40

Из Москвы в Феодосию можно ехать прямым поездом, а можно лететь самолетом до Симферополя и оттуда по крымским дорогам четыре часа трястись на автобусе или три на автомобиле. Турецкий представил пробки, которые были этим летом на подмосковных шоссе, ведущих к аэропортам (сам он уже несколько раз застревал в таких пробках на час и больше), хаос и неразбериху во «Внукове», когда без объяснений снимают один рейс за другим, и уже колебался, не выбрать ли поезд… Но с другой стороны, тридцать шесть часов пути… Безумие какое-то.

Все решилось проще. Когда Турецкий вбежал в кабинет Меркулова, удивляясь про себя, неужели его шеф так и ночует на работе, Константин Дмитриевич с кем-то говорил по телефону.

— Да, через сорок минут будет. Прекрасно. Он повесил трубку и посмотрел на Турецкого:

— Договорился с военными. Через пятьдесят минут в Керчь вылетает транспортный самолет. Тебя берут. Ну что ж, с Богом. Будет нечего делать, хоть выспишься. Сколько лет на юге не отдыхал?

— Да уж не помню, — ответил Александр Борисович, помолчал и вдруг сказал: — Константин Дмитриевич, может, все-таки кого-то другого пошлете… Я тут как раз начал разрабатывать одну версию… Помните, я вам говорил — надо найти осведомителя КГБ по кличке Козочка. Скорее всего, студентка Рижского университета, училась в начале восьмидесятых.

— И что эта Козочка? — спросил Меркулов. — Почему она тебя заинтересовала?

— Да как бы ничего, — объяснил Турецкий, — но она интересовала Ветлугину. Помните, Алена летала в Ульяновск? Так вот, она пыталась проникнуть там в гэбэшные архивы, чтобы узнать имя этой Козочки. При этом за Аленой следили. Слежку проводило агентство нашего Грязнова, поэтому нам стало о нем известно.

— Заказывал слежку наш знакомый Голуб, — кивнул головой Меркулов. — Я в курсе. Так ты что же, думаешь, за Аленой начали следить потому, что она интересовалась Козочкой?

— Нет, — покачал головой Турецкий. — Следили, скорее всего, из-за приватизации. Не удивлюсь, если окажется, что за Голубом стоит Асиновский.

— И тогда окажется, что Асиновский и к рыбоконсервному заводу в Кандалакше имеет отношение?

— Насчет этого не знаю, — развел руками Турецкий. — Голуб мог работать на разных людей. Этакое «профессиональное подставное лицо». Тем более паспорт у него, надо полагать, поддельный, и, возможно, этих паспортов у него не один. Следили из-за приватизации, я уверен. И все-таки линию Козочки мне хотелось бы тоже прощупать.

— Ну вот вернешься — и проверишь.

— Да я уже дал своим орлам задание.

— Вот и отлично.

— А у вас никаких новостей нет?

— Ничего, — ответил Меркулов, и Турецкому показалось, что его любимый шеф стареет буквально на глазах, — никаких, новостей, серьезно меняющих ход расследования, не поступало. Зато поступил еще один запрос из президентских структур. Они требуют немедленного отчета обо всех следственных мероприятиях по делу об убийстве Ветлугиной. На этот раз требование пришло из аналитического центра.

— Делать нечего, — мрачно сказал Турецкий.

— Они там как с цепи сорвались. — Меркулов сокрушенно вздыхал. — Вчера днем им уже послали спецдонесение. И позавчера — три. У них там пооткрывалась за эти годы уйма отделов, центров и канцелярий, как в прежнем Цека, куда-то ведь надо своих детей пристраивать. И как прежде, в соседнем кабинете не знают, чем занимаются рядом. Зато теперь им будет легко работать, у них есть мишень — мы. Такая возможность имитировать деятельность! Один этот Аристов чего стоит! Тут прямо громы и молнии метал на мою голову. Если бы мы сейчас поймали кого угодно и представили ему — вот убийца, он был бы доволен. Ладно, хватит об этом, — остановил сам себя Меркулов. — Ты, Саша, сам знаешь, как поступать. Эта твоя поездка — тоже, скорей всего, демонстрация кипучей следственной деятельности, чтобы там учли, что мы отрабатываем все возникающие версии. Главное — ее дом. Если строение в самом деле богатое, оно могло послужить причиной. Сейчас такие сюжеты стали обычными. Если почувствуешь, что и в самом деле пахнет жареным, не увлекайся, глубоко в одиночку не ныряй, сразу пришлем подмогу. — Он критически взглянул на легкую сумку Турецкого, в которой кроме Ириных бутербродов лежала пара футболок, трусов и носков да зубная паста со щеткой. — Легкомысленным ты курортником будешь выглядеть на фоне нынешних купцов!

13.00. Феодосия

Турецкий никогда бы не подумал, что сможет так быстро добраться до Феодосии. Помогли военные. Узнав, что следователь по особо важным делам занимается расследованием убийства Алены, они сами предложили довезти его из Керчи до родного города Ветлугиной на военном «газике», в результате чего Александр Борисович выиграл еще часа два.

Он оказался в Феодосии в самый разгар жаркого июньского дня. Центральные улицы, застроенные белыми двух — и трехэтажными домами с изящными чугунными балкончиками, были залиты солнцем. И хотя моря не было видно, его присутствие все время ощущалось — что-то такое было в воздухе, что хотелось забыть обо всем, броситься в сине-зеленую волну и уплыть к горизонту.

Турецкий вспомнил, что, когда ребенком он выезжал с матерью и отчимом на море, мама всегда очень волновалась, когда он заплывал слишком далеко, и все говорила:

— Ну, Турецкий, я уж боялась, что ты в Турцию уплывешь.

И Турция почему-то казалась сказочной страной, полной чудес, уплыть в которую очень даже хотелось. Недаром же у него такая фамилия.

Но сейчас было не до моря и не до Турции. Наскоро перекует в обнаружившемся на углу кафе с романтичным названием «Ассоль», Турецкий еще раз обдумал план действий. Собственно, план этот был самым примитивным: отправиться туда, где провела детство и юность всероссийская Аленушка.

Феодосия, как и многие южные города бывшей державы, состояла из нескольких типов застроек. За пределами исторического центра — кварталов, сплошь состоящих из старых, довоенных и дореволюционных домов, шли многоэтажки, в основном трех-пяти-девятиэтажные дома. Затем тянулись кварталы частных домов с палисадниками. Некоторые из них совсем обветшали, особенно за последнее десятилетие, другие, наоборот, становились как бы зеркалом благополучия и процветания своих хозяев.

Пройдя мимо группки женщин, усиленно предлагающих комнаты, Турецкий направился к автобусной остановке. Он с радостью отметил, что все вокруг по-прежнему говорят по-русски, несмотря на строжайшие указы относительно «державной мовы», поступающие из Киева. И тут его внимание привлекла небольшая группка столпившихся около наперсточника.

Прежде наперсточников он встречал лишь в Ташкенте, у входа на Алайский базар. Причем наперсточники того времени и места вели, как ему казалось, настоящую честную игру — играли сами по себе, на свой страх и риск. Нынешние же лихие ловчилы, расселившиеся по всем городам России, играли только на раздевание клиента.

Оглядев компанию, Турецкий мгновенно понял распределение ролей.

Сам наперсточник, парнишка лет двадцати — двадцати двух, сидел на низкой деревянной скамеечке. Перед ним на куске картона, постеленном прямо на пыльную землю, был весь его несложный арсенал — три металлических стаканчика и маленький шарик.

Наперсточник играл на украинские купоны, он вытаскивал свои пятьсот тысяч и предлагал любому из зрителей угадать, под каким стаканчиком находится шарик. Со стороны игра казалась вполне честной. Наперсточник то выигрывал, то проигрывал. Сыпал прибаутками. К нему постоянно подходили зрители. Постояв минуту-две, отходили. На смену им приходили другие.

Вот парень с испитым, сизым, слегка опухшим лицом. На нем лишь майка и шорты. Каждый раз, когда не находится других желающих, он слегка мнется, но в последний момент решается и вытаскивает из кармана шорт очередные купюры. Чаще он выигрывает, но иногда, когда удача от него отворачивается, он раз за разом спускает все. Вот другой — юркий мужичок непонятного возраста. Сам он почти не играет, но зато шума от него больше, чем ото всех остальных вместе взятых, потому что он страстно переживает за каждого игрока и каждому старается помочь. Вот третий — борцовского вида малый. В белой сорочке с галстуком. Этот вступает в игру только тогда, когда подходит кто-нибудь свежий и явно колеблется: играть — не играть. Тут-то он и протягивает свои пятьдесят тысяч, а потом лениво показывает на стаканчик. Выигрыш он забирает так же лениво и спокойно кладет его в карман.

А вот и жертва. Она пока еще и не догадывается о своей судьбе, только останавливается: автобуса нет, время девать некуда. Игра тут же переходит с холостого темпа на рабочий. Веселее и энергичнее звучат реплики наперсточника. Парень с испитым лицом два раза подряд выигрывает, а потом один раз проигрывает, но зато выигрывает малый в белой сорочке, а юркий мужичок переживает за них так страстно, что ему позавидовал бы любой Станиславский. На жертве золотые серьги с маленькими бриллиантами и золотое кольцо. Сама она средних лет, невзрачная: скорее всего, из отдыхающих Местные-то знают, чем кончаются все эти игры.

Наперсточник медленно переставляет свои стаканчики, так что все видят, под которым из них находится шарик.

— Ну, кто угадает, — говорит он, — тому пятьсот тысяч купонов.

Жертва делает нерешительный жест рукой.

— Женщина, вы угадали, вот, держите пятьсот тысяч, — и он протягивает жертве купюру.

От протянутых денег отказаться трудно.

Если она отшатнется в испуге, замашет руками и вскрикнет: «Не нужны мне ваши деньги!», то игра с ней закончена, и она может считать, что спаслась.

Но она протягивает руку за купюрой. И в последний момент наперсточник спрашивает:

— А у вас-то деньги есть, женщина?

Если та ответит: «Нет у меня таких денег», то опять же она спасена. Но жертва, заподозренная в якобы нечестном поступке, гордо отвечает:

— Есть, конечно. Западня захлопывается.

— Покажите, женщина, — недоверчиво говорит наперсточник.

Остальные принимаются ей сочувствовать:

— Ну ты что, парень, совсем уже опупел, женщине не веришь?

Жертва гордо вытаскивает свои пятьдесят тысяч.

— Давайте их мне, — говорит наперсточник, по-прежнему держа свои деньги в открытой ладони. — Не бойтесь, женщина, это будет банк Сейчас вы их назад получите, и выигранные я вам отдам. Не бойтесь, никуда я не убегу, люди вон вокруг стоят.

После некоторой заминки жертва вручает ему свои деньги.

— Ну, теперь открывайте стаканчик, где шарик.

Все так страстно принимаются за нее переживать и пытаются помочь ей, что, когда она нагибается, чтобы показать на нужный стаканчик, у них как бы не выдерживают нервы.

— Этот, этот! — кричит один.

— Нет, вот этот! — яростно отпихивает его другой, а заодно невзначай отпихивает и женщину, а потом сам поднимает пустой стаканчик.

— Ну что ж вы, женщина, — огорчается наперсточник, — вот же был с шариком, а ваш мужчина пустой поднял. — Он прячет деньги в карман, удрученный ее проигрышем.

— Да она сейчас отыграется! Женщина, вы же отыграетесь! — переживают добровольные болельщики.

— Женщина, снимайте кольцо, сейчас миллион выиграете. Вы ногу ставьте на стаканчик, сразу его ногой прижимайте.

Женщина решается сыграть на миллион. Да и окружающие так за тебя переживают!

У ловкого наперсточника руки двигаются с огромной скоростью. Угадать, под каким стаканчиком шарик, почти невозможно.

Турецкий, едва взглянув на местную шайку, сразу понял распределение ролей. Автобус не подходил, и поэтому часть ожидающих невольно стала смотреть на игру.

— Да беги ты, милая, отсюда скорей. Ноги уноси! Они же — банда! — не выдержав, выкрикнула пожилая крепкая тетка из местных.

— Мамаша, не мешайте женщине отыграться! — ответил кто-то из «болельщиков».

«Опять!» — подумал Турецкий, кисло усмехнувшись про себя. Ему так не хотелось вмешиваться. На улице ежедневно происходят сотни и тысячи мелких преступлений. Тысячи мелких пакостников попадаются на пути именно тогда, когда он выполняет более серьезное задание. И вечно желание восстановить житейскую справедливость втягивает его в разные дурацкие ситуации.

Если бы автобус подошел в эту минуту, он бы, может быть, и уехал, хотя потом некоторое время и стыдил бы себя за то, что не выручил наивную жертву. Но автобуса не было, а женщина уже проиграла кольцо. И теперь вся компания подбивала ее поставить золотые сережки против всего, что она проиграла прежде.

После долгих колебаний жертва вынула из ушей сережки и протянула их наперсточнику.

— Ну дуреха! — сказала крепкая тетка.

Турецкий решительно шагнул к компании и в то же мгновение, когда выяснилось, что серьги проиграны тоже, четко, решительно приказал:

— А ну, хватит! Вернуть женщине все!

— Ты чего, мужик! — начал было тот, в белой сорочке.

— Я сказал — быстро все вернуть! — Он полез во внутренний карман за удостоверением следователя по особо важным делам Прокуратуры РФ, забыв на миг о том, что находится за границей, и здесь он в некотором смысле никто.

— Я же — медицинский работник, как вам не стыдно! — всхлипнула жертва за его спиной.

— Пошел ты, козел, отсюда! Следователь сраный, игру ломает! — выкрикнул тот, что в майке, с испитым лицом, также забывший о том, что держава уже распалась.

— Не мешай женщине отыграться! — галдели «болельщики», плотно окружая его и пытаясь отодвинуть от наперсточника.

Тут уж надо было не зевать. Еще мгновение, и разыгрался бы обычный сценарий: наперсточник бросился бы бежать, а вся компания кинулась бы за ним, якобы вдогонку.

Турецкий шагнул к наперсточнику, рванул его на себя и вывернул ему руку за спину. Тот, не удержавшись, тут же взвыл от дикой боли.

— Да он в самом деле мент, — сказал кто-то из «болельщиков» не то чтобы с испугом, но, по крайней мере, с раздумьем в голосе.

— Да что вы смотрите! — закричала тетка из местных. — Зовите милиционера, он тут ходил недавно.

— А что милиция? Милиция с них процент имеет. Их бить надо, всем народом, — вступились парни, недавно подошедшие к остановке.

— Верни женщине все, — негромко, но назидательно, словно учитель двоечнику, сказал Турецкий, поддергивая наперсточника.

Наперсточник решился и свободной болтающейся рукой выгреб из кармана кольцо, серьги, купюры и серебряный портсигар. Жертва, увидев свои вещи, заплакала в голос.

— Сухарь, зачем портсигар-то? Ты ж не у нее выиграл! «Болельщики» уже не скрывали своего знакомства с наперсточником.

— Возьмите, женщина. Ведь вы же сами проиграли, а теперь плачете! — сказал тот, который помогал ей изо всех сил.

Жертва, еще не веря в свое счастье, несмело протянула руку за своими драгоценностями и, не надевая их, спрятала в сумочку.

Турецкий отпустил руку наперсточника и, дав ему легкого пинка, проговорил:

— Чтоб я вас тут больше не видел.

А жертва, вцепившись Турецкому в руку, вдруг стала жалобно упрашивать:

— Проводите меня до дома, я вас очень прошу. Эти негодяи отнимут у меня все, я знаю.

— Ну вот, и дамочку подклеил, — пошутил кто-то из парней.

* * *

Недавняя жертва, а теперь уже вполне оправившаяся и сразу ставшая обаятельной Алла Петровна, оказалась и в самом деле медицинским работником — да к тому же из подмосковных Мытищ.

Так и не дождавшись автобуса, они отправились на Малую Караимскую пешком. Сначала женщина опасливо оглядывалась — не подстерегает ли их где шайка, но скоро осмелела.

— С утра ходила мужу звонить, по междугородному, а тут эти — пятьсот тысяч суют. Ну я и не удержалась. А вы действительно следователь? По какому делу, если не секрет, приехали?

— Не секрет, — ответил Турецкий. — По делу об убийстве Ветлугиной.

— Ой, да! — подмосковная докторша даже на секунду отстранилась от собеседника. — Она же училась у моей тетки, когда тут жила. Моя тетка только недавно вышла на пенсию, а так она литературу преподавала в школе. У нее даже сочинения Аленины сохранились. Мы их как раз на днях читали, даже всплакнули обе. Вот у нее можно и остановиться.

— У меня, в общем, должна быть гостиница, — начал было Турецкий.

— Да она с вас ни копейки не возьмет! Наоборот, как узнает, что вы из-за Алены приехали, за счастье посчитает вам о ней рассказать. Она же ею так гордилась, когда та еще совсем девочкой была. И Алена ей поздравительные открытки присылала — и в Новый год, и к Восьмому марта. И даже письма иногда. У тети все хранится, в отдельном ящике — от заслуженных учеников.

— Уговорили! — рассмеялся Турецкий, а сам подумал, что стоило ему уехать на автобусе, не вступившись за эту подмосковную врачиху, он бы об учительнице и не догадался. И где тут случай, а где закономерность — никто не разберется.

Малая Караимская улица в самом деле оказалась неподалеку от вокзала. Вся она, насколько видел глаз, состояла из невысоких домиков. Дома и ограды вокруг них были сложены из ракушечника, оштукатурены и когда-то побелены. При каждом домике небольшой сад с огородом, дворики увиты виноградом.

— Вот мы и пришли, — сказала Алла Петровна, доставая из сумочки ключ и открывая внутренний замок крепкой деревянной двери, вмурованной в каменную ограду. — И тетя моя как раз в саду. Тетя Тома! Я вам постояльца привела! — крикнула она звонко и весело.

Седая старушечка оторвалась от лейки и, неся на весу руки, перепачканные в земле, улыбаясь пошла к ним навстречу.

— Тетя Тома, это мой спаситель, следователь по особо важным делам из Москвы, Александр Борисович.

— Тамара Игоревна, — по-прежнему улыбаясь, представилась старушечка. — Извините, руки не подаю, в земле. Отчего же это тебя надо было спасать? — обратилась она к племяннице.

— От наперсточников. Они у меня чуть все не выманили — и кольцо, и серьги, и деньги. Если бы не Александр Борисович…

— И задал бы тебе твой Валера, если бы к нему вернулась без обручального кольца! Так вы у нас комнату хотите снять? — спросила тетя у Турецкого.

— Тетя, Александр Борисович приехал из-за Алены. Он расследует ее дело.

— Из-за Алены! — и старушка сразу переменилась в лице.

Без слов было понятно, как сильно потрясла ее гибель Ветлугиной.

— Вам что-нибудь известно? Убийцу поймали?

— Ищем, — Турецкий с тяжелым вздохом развел руками. — Затем и приехал.

— То есть убийцу пока вы не нашли, но предполагаете, что он может быть из Феодосии?

Старушечка, несмотря на свой вид божьего одуванчика, сохранила четкость учительского мышления.

— Версий несколько, и каждую нужно отработать.

— Пойдемте в дом, — и Тамара Игоревна повела его за собой.

Турецкий остановился в просторной комнате с крашеным полом на первом этаже, здесь приятно пахло солнцем и деревом.

— Сейчас будем пить чай, и я вам принесу Аленины сочинения, а также и письма.

Когда Александр Борисович, приведя себя в порядок, вышел минут через двадцать в гостиную на приглашение к чаю, первое, чему он изумился, было преображение Тамары Игоревны.

Из божьего одуванчика она превратилась в старенькую, но все же типичную школьную учительницу. В очках, в строгой светлой блузке, какие носили еще во времена юности Надежды Константиновны Крупской, в длинной черной юбке, она разливала по чашкам жиденький чай. На круглом столе, застеленном скатертью, вышитой болгарским крестом, стояла плошечка с сушками и миска побольше — со свежей «со слезой» красной черешней.

От всей этой картины на Александра Борисовича дохнуло старинными временами, о которых он и думать забыл.

Тем не менее учительница была не такой уж и простушкой.

— Вы меня, конечно, извините, Александр Борисович, но все же не могли бы вы показать свое удостоверение.

— Да, естественно, — Турецкий понимающе кивнул и достал документы.

Книжечка с надписью «Генеральная прокуратура Российской Федерации» произвела впечатление даже на нее.

— Хорошо, что столь высокие инстанции разбирают это дело, — сказала она. — Извините нашу бедность, к чаю у меня только сушки, но зато черешня из собственного сада.

Черешня и в самом деле была прекрасна.

— И с собой возьмете! — сказала Тамара Игоревна. — Возьмете, возьмете. У вас есть дети?

Турецкому пришлось признаться, что у него есть маленькая дочь. Так что вопрос с черешней был решен.

— Сочинения и письма известных учеников у меня всегда под рукой. — Тамара Игоревна показала на ящик старого буфета. — Мои ученики выпускают наш феодосийский литературный журнал «Окоем», в университете в Симферополе преподают, двое работают в Коктебеле в музее Волошина. Ну да не о них речь.

— Тетя Тома, ты сначала покажи фотографии, — вмешалась Алла Петровна.

Скоро перед Александром Борисовичем были разложены фотографии, и на каждой из них старую учительницу окружали школьники. Девочки были в белых передниках, мальчики тоже в форме…

Тут не выдержала даже Алла Петровна:

— Господи, времена-то какие были!

— А что времена? Не лучше наших. Вспомни, как ты мечтала вылезти из школьного платья! Аленин класс я взяла с шестого, вот они, — сказала она Турецкому. — Узнаете здесь Аленушку?

— Попробую, — браво откликнулся Турецкий, но, сколько ни переводил взгляд с одного девичьего лица на другое, пытаясь идентифицировать их с телевизионным образом, ни на каком остановиться не мог. Наконец он показал на девочку, совершенно на Алену непохожую.

— Да, это она, — подтвердила старая учительница. — Удивительно, что вы ее узнали. Лет до двенадцати это был абсолютно другой тип личности. Я и сама-то стала обращать на нее особенное внимание где-то лет с четырнадцати. Но уж как обратила…

— Тамара Игоревна, скажите, а не было ли у нее каких-то особенных врагов? — решил взять быка за рога Турецкий.

— Как же, враги всегда бывают. Но таких, каких вы имеете в виду, конечно, не было.

— А семья какая?

— Семья обыкновенная: отец — бывший инженер по бурению. Мать — бухгалтер.

— Ты говорила, у нее прадед работал садовником у Айвазовского.

— Верно. Прадед работал садовником у художника Айвазовского. Родители ее живы, да вы и сами до этого уже докопались. У них сейчас сложная ситуация. Их племянник, двоюродный брат Алены, тоже, кстати, мой ученик, требует, чтобы они переписали на него дом.

— Что он за человек? — насторожился Турецкий.

— Пьет. Когда в школе учился, все было нормально. А как вернулся из армии, стал спиваться. Ну ладно, просто бы выпивал, с вами, мужчинами, это случается. А то ведь все с какими-то дурными компаниями. А с домом — понятное дело: стоит на него переписать — он их сразу в богадельню, а сам дом продаст и тут же пропьет. Хотя уж лучше в богадельню, чем с его компаньонами один кров делить. — Алена была их единственная дочь?

— Как ее не стало, они вмиг одряхлели, а так держались молодцом. Она-то их все уговаривала в Москву перебираться или хотя бы в Подмосковье. Да тут ведь дом, хозяйство, жалко как-то бросить. А там — разве они видели бы ее больше? Разве что самую чуть. Я у нее однажды гостила два дня, посмотрела на ее режим дня — скажу вам, работа на износ. С утра до позднего вечера, и все на нервах. Про Левкины планы, своего двоюродного брата, она, скорее всего, и не догадывалась. Он, кстати, недавно в Москву ездил, или собирался съездить, чтобы Алена подписала отказную от наследства. Не знаю, что он ей такое собирался наговорить… Они же, алкоголики, реальность воспринимают неадекватно. Последний год он вообще нигде не работал, а теперь и вовсе — всю свою компанию поселил у Алены в доме.

«Его проверить прежде всего», — подумал Турецкий.

— Вы обещали показать сочинения и письма Алены. — Он решил отработать версию всесторонне.

— Да-да, увлеклась рассказом. Они у меня здесь, — немедленно откликнулась Тамара Игоревна.

И через несколько минут на круглом столе лежали листочки из школьных тетрадок со слегка выцветшими чернилами.

Как и на обратной стороне фотографий, на каждом листочке рукою Тамары Игоревны был написан год. И теперь она подавала их, так сказать, ретроспективно.

«Сочинение ученицы 6 «А» класса Ветлугиной Лены на тему: «О чем я больше всего мечтаю», — прочитал Турецкий на первом. — Больше всего я мечтаю о том, чтобы все люди были счастливы, жили долго и радовали друг друга. Когда я была маленькая, я часто болела и меня заставляли подолгу лежать в кровати. Я чувствовала себя очень одинокой, потому что ко мне никто не приходил, а родители были на работе. И поэтому я мечтаю, чтобы у каждого человека были добрые и веселые друзья, чтобы он никогда не чувствовал себя одиноким в жизни».

— Мне кажется, для шестиклассницы это нормально, — и Турецкий вопросительно посмотрел на Тамару Игоревну.

— Обычно. В этом возрасте девочки чаще хотят облагодетельствовать мир, а мальчиков заботят собственные интересы. Мысль о переустройстве мира к ним приходит позднее.

«Лучше бы и вовсе не приходила», — подумал Турецкий.

— Алена, как я вам уже сказала, стала проявляться как личность через год-полтора. Она писала такие сочинения, что мне порой становилось страшно: неужели в столь невзрослой девочке вмещается так много и скорби, и боли за человечество. Ее сочинениями у нас зачитывались многие педагоги, а в гороно даже несколько раз за них перепадало. Тогда, если помните, от молодых людей требовали жизнерадостности, поверхностного оптимизма, а у нее — такая глубокая вдумчивость в понимании людских характеров.

— Тетя ее возила в Симферополь в педагогический институт.

— Она училась в Симферополе? — удивился Турецкий. Насколько он помнил, всюду значилось, что Ветлугина закончила факультет журналистики МГУ.

— На первом курсе она училась в Симферополе. И если бы ее не сманил тот москвич, он тогда был уже известным журналистом, — верно, помните передачи по телевидению о заповедниках, об экологии, — она бы так педагогический и закончила.

— И осталась бы жива, — вставила подмосковная докторша.

— Я думаю, что у нее была бы другая жизнь, — подтвердила Тамара Игоревна, — хотя тоже незаурядная. Учительницей она была бы, конечно, необыкновенной.

— Кто же ее сманил в Москву? — спросил Турецкий, хотя сам-то уже догадывался кто.

— Как раз вспомнила его фамилию, — обрадовалась Тамара Игоревна. — Мальчевский. Да, Кирилл Мальчевский. Отчество, простите, не помню. Я его видела всего лишь раз. Мужчина видный, к тому же известный журналист, он и увлек девочку. Не знаю, как у них там развивались отношения дальше. Когда я у нее гостила, эта фамилия ни разу не звучала. Но вы, я надеюсь, проверили на всякий случай?

Турецкий вспомнил беседу с гражданкой Кандауровой и кивнул утвердительно:

— Кирилла Георгиевича Мальчевского мы уже проверили. Он здесь ни при чем.

Тамара Игоревна замолчала и неожиданно взглянула на Турецкого и сказала:

— У меня есть для вас еще кое-что.

Она ненадолго отлучилась в другую комнату и скоро вышла с большим заклеенным конвертом.

— Даже не знаю, как вам и сказать. Да и возможно ли, чтобы к этому прикасались посторонние руки. Здесь ее дневник.

Она надорвала конверт и вынула из него другой, чуть поменьше. На нем было написано: «Дневник Алены Ветлугиной. Доверяется Тамаре Игоревне Хорошевой на сохранение. Вскрыть только после моей смерти».

— Какое это время? — напрягся Турецкий.

— Тогда же. Я специально его вложила в другой конверт, потому что эта надпись меня пугала. И видите, она оказалась роковой. Я понятия не имею, что там написано. Девочка перед самым отъездом в Москву пришла ко мне и вручила.

— И с тех пор он так и лежал?

— Алена жила в общежитии и, видимо, не хотела, чтобы чьи-то любопытные пальцы листали ее дневник. Потом, после университета, возможно, уже выросла из него и забыла. Да, он так у меня и лежал. Не знаю, правильно ли я делаю, что даю его вам, — повторила она, — но, быть может, именно это и даст полезную информацию.

— Спасибо, Тамара Игоревна, — сердечно сказал Турецкий. — Я смогу сейчас его почитать в комнате?

— Да-да, для этого я вам его и дала.

Турецкий пошел в комнату, выделенную для него, сел за небольшой столик и быстро перелистал общую тетрадь в белой картонной обложке, исписанную крупным округлым почерком. Это был дневник влюбленной восемнадцатилетней девушки.

Какие только бумаги не приходилось ему читать! И все же при чтении этого дневника он испытывал некоторую неуютность, так же как по-прежнему испытывал дискомфорт, изучая труп, если этот труп был трупом обнаженной женщины.

«Весь вечер мы ходили вдоль моря, и Он читал мне стихи. Он читал их не переставая. Некоторые я узнавала, другие слышала в первый раз, но все они звучали в моей душе как близкая, любимая музыка. Он читал стихи, а я смотрела на него и любовалась им» — так начинался Аленин дневник, и поначалу в нем не было никаких чисел, месяцев, года.

Здесь же, к первой странице, была подклеена записка, написанная другим почерком, но четко, уверенно и как бы размашисто:

«Аленушка! Расставшись с Вами, я не мог уснуть и до рассвета смотрел на небо. Смотрел и думал о Вас. Думал о том, что Ваши глаза, как звезды, осветили мою душу, и теперь этот свет будет всегда со мною. Я благодарю Господа за то, что он дал мне счастье встретить Вас».

Такую бы записку да супруге Мальчевского — то-то было бы шороху в их семье. Мальчевскому было тогда около тридцати, ей — восемнадцать. Ее встреча с ним потрясла, и его, наверное, тоже. Те несколько записок, которые были вклеены в дневник, это подтверждали.

Постепенно у Мальчевского возникла мысль устроить ее в МГУ. Перевести в Москву студентку первого курса провинциального педагогического института, каких в стране сотни, не так-то просто. Но Мальчевский задействовал все свои возможности.

Он был женат, разводиться не собирался и в этом Алену не обманывал. Она знала, на что шла. Тем более что и она, так же как и он, уже не могла представить жизнь без постоянных встреч с ним.

Возможно, несколько лет он помогал ей в Москве. Потом их отношения перешли в более спокойную фазу, стали скорее дружескими. А потом начали угасать.

Турецкий еще немного посидел над дневником, раздумывая, что делать с ним дальше. Можно было, поблагодарив Тамару Игоревну, забрать его в Москву и приобщить к делу. То-то удивился бы Виктор Николаевич Аристов и те в президентских структурах, кто требовал отчетов, — способности Турецкого так глубоко копать. Отыскать девичий дневник, оставленный на сохранение школьной учительнице, не каждому дано. Но пользы для расследования от него не было никакой. Разве что он давал некоторые представления о личности Ветлугиной. А сие президентские структуры вряд ли интересовало, им был важен результат, а не психологический экскурс в любовные отношения восемнадцатилетней провинциальной девы со взрослым столичным мужчиной.

— Еще раз спасибо, Тамара Игоревна. — Турецкий вернулся в гостиную и бережно протянул тетрадь. — Я просмотрел все, что надо. Думаю, его лучше снова так же заклеить и больше не трогать.

— А я надеялась, что вы его возьмете, — проговорила старая учительница задумчиво. — Надо смотреть правде в лицо — я ведь довольно стара. А что же потом? Быть может, отнести его в краеведческий музей? Как вы посоветуете?

— Если честно, Тамара Игоревна, только не сочтите мой совет за кощунство, лучше его уничтожить. Чтобы больше к нему не прикасался никто. — Турецкий поднялся. — Пожалуй, пора наведаться и к ее родителям.

* * *

В отличие от дома Тамары Игоревны калитка у дома Ветлугиных была распахнута. Из дома доносились громкие мужские голоса и смех.

— Гляди, мент утренний идет! — услышал вдруг Турецкий. — И тут достал!

На крыльце сразу появился юркий мужичок, лицо которого полиловело еще больше.

— А ордер у вас есть, чтоб в мой дом входить? — спросил он с некоторым пьяным куражом.

— Ордер, если ты так хочешь, через час будет. Но тогда тебе придется разговаривать со мной в другом месте. А уж когда ты оттуда выйдешь, — Турецкий присвистнул, — я и не знаю.

— Ну-ну, — сказал юркий мужичок и посторонился.

В доме все было заплевано и загажено так, словно здесь не убирались со времен постройки.

Его приветствовала вся веселая компания «болельщиков», не считая спящего на засаленном диванчике самого наперсточника.

«Как же тут старики живут», — подумал Турецкий.

— Ну, достал ты нас, мужик, — беззлобно сказал тот, который утром был в белой сорочке, а теперь раздетый по пояс сидел за замызганным столом.

Турецкому подставили табурет. Он брезгливо покосился на него, но сел.

— Так за каким хреном тебя принесло, гражданин начальник? Игра в наперсток не запрещена, — стал спрашивать малый в майке.

— Подожди, давай человеку нальем, а потом будем обсуждать его проблемы, — перебил юркий, переставил несколько стаканов, нашел какой почище и налил водки.

— Пей, начальник. Мы с тобой по-доброму.

— Так, ребята, а где хозяева дома?

— Какие хозяева? Я хозяин, — ответил юркий.

— Он, он хозяин, — подтвердили остальные.

— Я спрашиваю о настоящих хозяевах. — Турецкий посмотрел в упор на юркого. — Ты ведь Лева?

«Неужели закончится все же примитивной чернухой! — подумал он. — Племянник замочил родственников, чтобы завладеть домом и пропить его».

Подобных бытовух сейчас по стране было множество. Только ими не занималась Прокуратура Российской Федерации.

— А, тебе диды нужны! — обрадовался юркий Лева. — Так они отдыхают в той комнате.

— Проводи, — предложил Турецкий.

— Они, как Аленку убили, совсем ослабели, — сказал Лева и повел его по коридорчику в дальнюю комнату. — Дядька еще ходит, а тетка слегла. А вы что, из Москвы к нам приехали убийцу искать?

— Возможно, — неопределенно ответил Турецкий. — Ты думаешь, не найдем?

— Смотря где искать будете. Если здесь — так и не найдете. Мы как раз с парнями это обсуждали. Тут что искать. Искать в Москве надо.

Если он был всамделишным убийцей, то держался чересчур нахально.

— Эй, диды, тут до вас особо важный следователь из Москвы приехал! — крикнул он и показал на дверь: — Там они.

За дверью послышался какой-то стук, затем показался небритый старик, опиравшийся на толстую палку.

— К нам, что ли? — старик приложил ладонь к уху. — Говорите громче, я плохо слышу.

— Следователь по особо важным делам Турецкий, из Москвы, — почти прокричал Александр Борисович и вынул удостоверение.

Старик смотреть удостоверение не стал.

— Входите, — сказал он и махнул рукой Турецкому.

На кушетке, накрытая вытертым одеялом, лежала старая женщина.

Что-то в ее лице было общее с Аленой.

— Входите, входите, я совсем не встаю, — проговорила она плачущим голосом.

Комната их, особенно по контрасту с предыдущей, показалась Турецкому идеально чистой. Окно было открыто хотя и в заросший, но все же сад.

— Так вы из собесу? — неожиданно спросил старик.

— Я следователь по особо важным делам из Москвы. — Турецкий старался говорить громче.

— Что теперь следовать, раньше надо было следовать, когда жива была. А теперь вас хоть тыщи будут следовать, Аленку не возвернете. — Старик говорил ворчливо.

— Мы из собеса человека ждем, чтоб акт составил на нас, — объяснила мать Алены Ветлугиной.

— Какой акт? — удивился Турецкий.

— Чтобы в богадельню отправили. Куда мы с ним теперь-то? Одна не ходит, другой не слышит. Кто нас теперь кормить будет? Так Аленка посылала… А там хоть супу горячего нальют…

Узнавать что-либо о Ветлугиной здесь было, пожалуй, бесполезно. Но Турецкий на всякий случай спросил:

— У вас какие-нибудь письма недавнего времени от дочери сохранились?

Удивительно, но старик расслышал.

— А, какие там письма, — сказал он, махнув рукой. — Левка все пожег на растопку. Как ее не стало, так совсем распоясался. Вишь, за три дня во что дом превратили. Теперь себя хозяином считает.

— Он вас не обижает, ваш племянник? — спросил Турецкий.

Старик снова не понял, и отвечать взялась мать.

— Ну как сказать «обижает»? С дружками там пьет, бузотерит, но к нам хулиганства не допускает.

— Может, его отсюда вон? Я могу устроить.

— Не надо! — испугалась мать Ветлугиной. — Его выгоните, кто ж кормить нас будет. Раньше Аленка присылала, а теперь, как ее нет… И раньше я посильней была, как-никак по дому ходила, готовила. И себе готовила, и деду. А теперь, как до нас эта весть дошла — я все лежу, у него — руки-крюки, одна теперь надежда — на Левку.

— Подозрения у вас какие-нибудь есть? Кто мог убить дочь? — спросил Турецкий.

— Какие тут у нас подозрения, — отмахнулся старик, — это у вас там в Москве подозрения.

— Лева, ваш племянник, из Москвы когда вернулся, не помните?

Старики принялись обсуждать, когда Лева ездил в Москву.

— Ну по крайней мере, до гибели или после?

— До гибели, задолго до гибели, — наконец проговорил старик. — Он в день, когда ее убили, тут в вытрезвителе сидел. Подрался с парнями, его и посадили.

Крепче алиби не бывает.

— А уж мы как узнали, так… — мать не договорила и залилась слезами.

— Может, собес поможет, — снова проговорил дед.

— Да какой собес! — воскликнул Турецкий. — У нее в Москве квартира осталась.

— Да что нам эта квартира, — махнул рукой Николай Фомич. — Она нас уж звала-звала, ездили мы к ней в гости. Не хочу я там жить, в этой Москве. Дышать нечем, стакана воды даром не выпьешь. Мы со старухой думали и так, и эдак И решили остаться дома.

— Да вы не понимаете, — сказал Турецкий. — Квартира приватизированная. А вы, как родители, ее единственные наследники. Можете ее продать и тут купите себе новый дом, а этот можете Левке отписать, если уж на то пошло.

— Ну разве что… — Николай Фомич еще не очень понимал, о чем говорит столичный следователь.

— В течение полугода после смерти вам надо подать на оформление наследства. Придется приехать в Москву.

— Так там налоги еще…

— Хватит и на налоги. Ее квартира стоит сорок тысяч долларов, это как минимум, — сказал Турецкий и вспомнил о бриллиантовых сережках.

Ветлугины ахнули.

— Вот что, Лева, — сказал Турецкий, когда распрощался со стариками и вышел в соседнюю загаженную комнату. — Я тут у вас в городе побуду кой-какое время, а потом из Москвы начну контролировать. Если что плохое случится со стариками, я тебя под землей найду. Ты меня понял? — Обещание из арсенала угроз, которыми пользуются уголовники, звучало от следователя по особо важным делам хотя и странно, но доходчиво. — Если деду придется в Москву ехать, деньги ты найдешь, понял? А дом, так и быть, уж тебе отпишут. Хотя, по-моему, ты этого не заслужил.

* * *

День уже заканчивался, но Турецкий хотел еще заскочить в городскую прокуратуру и отметить командировку.

Вдвоем с прокурором города, симпатичной украинкой, они позвонили начальнику собеса. Растолковали ему, в каком бедственном положении находятся родители погибшей Алены Ветлугиной, ставшей в последние недели почти что национальной гордостью. Тот обещал лично оформить доверенность на вступление в права наследства на кого-нибудь из своих сотрудников и отвезти в Москву и найти местного богатея поприличнее, кто бы мог оплатить сиделку.

Прокурорша уговаривала задержаться на день, намекала на красивые места отдыха, которые сохранились от партийных времен. Но Турецкий, почувствовав, что за день уже провернул все дела, стремился в Москву.

С помощью той же прокурорши он без проблем взял билет на самолет Симферополь — Москва, вылетавший завтра в два часа. К этому времени он как раз успеет, если выедет из Феодосии утренним автобусом.

На феодосийской части дела можно было ставить точку.

* * *

Темнело. С моря потянул прохладный бриз, и в воздухе запахло солью. Турецкий шел по притихшим феодосийским улочкам, размышляя о том, как хорошо и тихо тут живется после утомительной московской сутолоки. Мир да гладь да Божья благодать. Неудивительно, что старики Ветлугины не желали переселяться отсюда в столицу.

А тихо как! Турецкий остановился и прислушался. Вдалеке отчетливо различил шум прибоя. А ведь к морю он так и не сходил. Зря только Ира старалась искала мужнины плавки. Где-то на горе послышался лай собаки, ей немедленно ответило несколько других собачьих голосов. Откуда-то из увитого виноградом дворика раздался смех. Добрые, хорошие шумы небольшого городка.

И вдруг Турецкий услышал тихий звук, который разом вернул его к действительности. Впереди, в нескольких десятках шагов, там, где за домами темнели развалины старинной крепости Каффа, взвели курок. Если бы Турецкий шел, если бы не вслушивался в ночные звуки, он наверняка не заметил бы этого зловещего щелчка.

Сомнений не было. Впереди была засада. Ждали его. И сейчас Турецкий, стоявший в пятне света от тусклого уличного фонаря, был виден как на ладони. Как всегда бывало с ним в таких случаях, мысль заработала лихорадочно быстро.

«Он выстрелит, когда я войду в тень, — подумал Турецкий. — Если я поверну назад, поймет, что я его услышал, и будет стрелять в спину». Ни то, ни другое не радовало.

Александр Борисович продолжал еще несколько секунд стоять, затем прежней прогулочной походкой сделал несколько шагов вперед и почти вышел из освещенного круга.

Он не видел человека с пистолетом в руках, замершего сейчас в густой тени древних развалин, но безошибочно просчитывал его действия. Вот он поднимает оружие, прицеливается, и…

Турецкий пригнулся, сделал резкий прыжок в сторону, сгруппировался и покатился по земле к спасительной стене дома.

Раздался выстрел, другой, третий. Выстрелы были глухие, как будто где-то неподалеку щелкали бичом. Турецкий прижался к посыпанной галькой дорожке у дома, затем, выждав несколько секунд, резким движением кувыркнулся назад и встал на ноги уже за углом. Здесь он был вне досягаемости для пуль невидимого врага.

Некоторое время, тяжело дыша, Александр Борисович стоял прижавшись к углу дома. Невидимый убийца не появлялся — чтобы преследовать Турецкого, ему пришлось бы неминуемо войти на освещенный фонарем пятачок и выдать себя.

К счастью, Турецкий очень хорошо ориентировался в любом населенном пункте. Он быстро сообразил, каким образом сможет подойти к дому пожилой учительницы по обходным улочкам.

Только теперь, когда опасность миновала, он смог проанализировать случившееся. Кем был этот невидимый убийца? Неужели Левка или кто-то из его друзей-наперсточников? «Нет, не похоже», — решил Турецкий. Но кому еще в Феодосии, да и во всем Крыму понадобилось убирать столичного следователя?

Как бы там ни было, но Турецкий твердо решил возвращаться. Шестое чувство подсказывало ему, что в Феодосии искать нечего. И не только убийцу Ветлугиной, но и того, кто ждал в засаде его, Турецкого, следует искать в Москве.

16 ИЮНЯ

16.00. Москва

Во «Внукове» Турецкого уже ждал служебный автомобиль, который доставил его в прокуратуру.

Первым делом Турецкий отчитался перед Меркуловым обо всем, что «нарыл» в Феодосии. Другими словами, о том, что не нашел ничего, а лишь едва увернулся от прицельной пули.

— Кому-то я сильно стал мешать, Константин Дмитриевич, — улыбнулся он. — Знаете, это меня радует. Значит, я действительно напал на след.

— Хорошо бы еще решить, на какой именно, — мрачно заметил Меркулов, а затем пристально посмотрел на своего младшего товарища и сказал: — Саша, я знаю, говорить об этом бесполезно, но все-таки я прощу тебя, будь осторожным.

— Постараюсь, Константин Дмитриевич, — снова улыбнулся Турецкий.

Через час, просмотрев то, что наработала без него муровская бригада, Турецкий понял, что дело об убийстве Ветлугиной практически не продвинулось. Хотя усилия предпринимались большие. Отработано несколько версий. Пойман маньяк, убивавший голубых. С ним получился прокол — в тот вечер, когда была убита Ветлугина, он вовсю обрабатывал свою новую пассию — официанта из ресторана «Арагви», так что по делу Ветлугиной у него было крепкое алиби. Правда, был ли это тот самый маньяк, или их в Москве действовало одновременно несколько, еще стоило подумать.

Место, где обитает Скунс, выяснить так и не удалось. И тут позвонила Лора.

— Я телепат! — обрадовался Турецкий. — Как раз о тебе думал.

— А я о тебе, — сказала Лора. — Вернулся и не звонишь.

А девушка тут старается. Ну как насчет пленочки про Ригу, еще надо?

— Еще как надо!

— Тогда на том же месте в тот же час. Угу? Скажи мне, что я умница.

— Ты умница, — подтвердил Турецкий.

— Нет. Ты скажи не так. «Ты — моя умница».

— Умница ты моя, — он засмеялся.

— Вот то-то. Учи вас обращаться с девушками. Теперь скажи «целую» и положи трубку.

До конца рабочего дня Турецкого не оставляло какое-то приподнятое настроение. Конечно, вокруг убивают, грабят, лгут, и дело продвигается медленно, но есть ведь в жизни место и для радости. А сейчас радость ассоциировалась с девушкой по имени Лора. И Турецкий решил, что, пожалуй, не поедет сразу домой. Ирина ведь не будет беспокоиться, зная, что муж в командировке.

— Что-то ты какой-то не такой, — сказал ему Меркулов, переговорив с Турецким минут десять. — Вид у тебя, я бы сказал, озорной. Что, все радуешься, что тебя чуть не подстрелили?

В знакомых уже палатках у гостиницы «Украина» Турецкий купил водку, небольшой тортик, какую-то готовую закуску в импортной банке, цветы — на этот раз не гвоздики, а другие, названия которых не знал, и двинулся к Лоре.

— Ого! — сказала Лора, открывая ему дверь. — Вы, как всегда, точны, господин комиссар.

Турецкий скинул весь свой груз — сумку и большой пластиковый мешок с черешней тут же, в прихожей, обнял ее, и они постояли, тесно прижавшись друг к другу.

— Я так без тебя скучала, Саша, — прошептала Лора. — Ты меня больше не покидай. Слышишь?

Лора была на редкость сообразительной девушкой. И уже через четверть часа Турецкий оказался в ванной.

— Это для лица, это — для ног, это — для тела, — говорила она, развешивая полотенца.

Прошел час, прежде чем Турецкий вспомнил про пленку.

— Ой! — проговорила Лора. — Разве я тебе не рассказала? Помнишь, я тебе говорила про одного техника? — Лора приподнялась, и Турецкий с удовольствием рассматривал ее большие упругие груди. Хотелось даже продекламировать что-нибудь из восточной поэзии, но ничего подходящего не приходило в голову. — Так вот, — продолжала Лора, — этот техник переписал себе то интервью с рижанином, которое так и не пошло в эфир. У него дома коллекция Алениных передач, фанат, в общем. И пленку он поставил на место. Точно помнит, что ставил. А она пропала, куда — неизвестно.

— А запись у него дома?

— Вообще дома, но я ему позвоню, и он завтра принесет на работу.

Еще через час Турецкий начал собираться.

— Ты куда? — обиженно спросила Лора. — Ведь ты же еще из командировки не вернулся? Тебя же никто не ждет.

Турецкий и сам уже думал, не остаться ли на ночь. Завтра утром он проводит Лору на метро, сам поедет в прокуратуру. Ирина ничего не заподозрит — шутка ли, вернулся из Крыма на следующий день! Но тут он вспомнил про пакет с черешней и живо представил себе, что станет со спелой ягодой к завтрашнему вечеру. А ведь он вез черешню дочке — покупать такую на московских рынках им с Ириной было не очень по карману, разве что чуть-чуть, а тут целый мешок!

Черешня все и решила. Несмотря на слезные просьбы Лоры, Турецкий принял пущ, оделся и поехал к себе на Фрунзенскую набережную.

Он не стал звонить, чтобы не разбудить Нину, а открыл дверь ключом. Он уже представлял, как сейчас радостно воскликнет Ирина, как бросится к нему, как обрадуется крымской черешне.

Однако квартира встретила его необычной тишиной — не лилась вода в ванной, не шумел на кухне чайник, не работал приглушенно телевизор.

Турецкий на миг застыл, не веря своим глазам, затем прошел по квартире — она была пуста. Ни Ирины, ни Нины не было.

21.30. Тверская

Алексей ехал по кольцевой линии, и в руках у него опять были розы. Длинные темно-красные розы с плоскими тупыми шипами. Он рассеянно смотрел на цветы и не обращал внимания на пассажиров в вагоне, лишь по привычке машинально регистрировал все, что хоть каким-то боком его касалось. Он видел, как посматривала на него пожилая женщина, сидевшая напротив, возле двери. Внимание было благосклонным. А что? Мужчина в вязаной шапочке, спортивном свитере, кроссовках и джинсах, подтянутый, приятно посмотреть на фигуру, не мальчик, взрослый человек, ехал на свидание и вез своей женщине красивые розы. Везет же некоторым. Мог бы, правда, мужчина быть и повеселее, очень уж вид у него какой-то печальный…

Если честно, Алексею хотелось бы волшебным образом оказаться в вагоне одному, и чтобы поезд катился и катился подземным тоннелем, а потом просто сгинул, растворился без следа во времени и пространстве.

Жить?.. А на кой? Жить — это если ты кому-нибудь нужен. Иначе — биологическое существование. Сидение на грядке, пока не придет с косой огородник. В прошлом году, отлеживаясь в закрытой лечебнице у Ассаргадона, он от нечего делать прочел книжку из современных. Шитый белыми нитками боевичок не стоил доброго слова, но в конце его обретали друг друга мужчина и женщина, а маленький мальчик кричал: «Папа! Как долго я тебя ждал!..»

Черт бы их побрал, все эти сказки со счастливым концом! В сказки со счастливым концом Алексей Снегирев не верил уже очень, очень давно. Во всяком случае, лично к нему они не имели ни малейшего отношения.

Алексей смотрел на темные бархатистые лепестки и думал о том, что за последнее время умудрился наделать несусветное количество глупостей. К Вадьке вот приперся на день рождения. Сам подставился и ребятишек подставил…

Насколько легче станет даже близким друзьям, если Алексей Снегирев по прозвищу Скунс действительно растворится в воздухе. Исчезнет. Навсегда канет.

Аленушка Ветлугина смотрела с фотографии, и где-то ведь гулял по свету убивший ее человек. Вот уж кто точно сожрал все свои финики вместе с корзиной. Незачем ему жить. Не заслужил…

Но об этом Алексей станет думать завтра. А пока ему думать не хотелось вообще.

Только стояло перед глазами нежное лицо Иры Турецкой, и в простреленной когда-то груди мучительно ныло.

Ире он твердо решился рассказать о себе все. Причем сегодня же.

Ира вынырнула из бокового служебного подъезда и сразу увидела Алексея. Он прогуливался неподалеку с букетом цветов, увидел ее и пошел ей навстречу.

— Алеша, вы меня совсем избалуете! — принимая розы, шутливо проговорила она.

Они снова шли по бульварам, потом по Остоженке. На сей раз Снегирев все больше молчал, говорила Ирина. Она рассказывала ему про дочку, по которой за эти два дня успела смертельно соскучиться, про самые обыденные и простые дела, временами спохватываясь:

— Да вам это, наверное, не интересно?..

— Вы рассказывайте, Ирина Генриховна, — всякий раз отвечал Алексей, и ей слышалась в его голосе глубоко загнанная тоска. Что-то подсказывало ей: интересоваться тем, что она готовила вчера на обед, мог только человек, для которого все это было приметой мирной домашней жизни. Жизни, ушедшей давно и навсегда. Или вовсе не состоявшейся.

Когда они сидели на уже знакомой, «их» скамейке у «Кропоткинской», Ира вдруг спросила — просто, по-дружески:

— Что-то болтаю я и болтаю, а вы, Алеша, никогда мне о себе не рассказывали. Вы женаты?

Она предвидела ответ, и он действительно медленно покачал головой:

— Нет. Никогда не был.

— А кем работаете?.. Ой! Вам, наверное, нельзя говорить… будем считать, я ни о чем вас не спрашивала…

Пока она торопливо договаривала эти слова, в голове вереницей пронеслось несколько гениальных догадок. Его прошлогодние подвиги, свидетельницей которых она была. В тот ноябрьский вечер он долго разговаривал с Сашей, и дальше у них были какие-то дела. Значит, коллега, только из другой службы. Какой-нибудь крутой агент. Засекреченный. Внедренный. Ибо представить, чтобы такому человеку, приехавшему рано утром на поезде, совсем некуда было…

— Ирина Генриховна, вы смотрели последнюю передачу Ветлугиной? — вдруг спросил Алексей.

— Конечно, смотрела, — пожала плечами Ирина, не понимая, какое отношение к делу имела та трагическая передача.

— Она снимала меня, — глядя ей в глаза, сказал Алексей. Ира отреагировала совсем не так, как он ожидал. Она не отшатнулась, не замерла в ужасе, не кинулась прочь. Она просто ничего не поняла.

— Правда? А у вас хорошо получилось, — сказала она. — Очень здорово вы киллера изобразили. Правда, здорово. Наши все так и считают, что там человек из милиции на самом деле сидел.

Алексей не ожидал, что у него так заколотится сердце. Он-то воображал, будто в своей жизни эту стадию давно миновал.

— А почему в таком случае, — спросил он, — они меня за убийство ославили?.. Мои приметы объявили на всю страну?

Ира нимало не смутилась.

— Надо же им было что-то изобразить, — как об очевидном, сказала она. — Чтобы народ знал: есть зацепки, люди работают…

Святая простота, подумал он. Счастливые люди, которым все ясно.

— Ира, — сказал он тихо, ровным голосом, в первый и последний раз опустив отчество. — Я не притворялся. Я не из органов. Я действительно наемный убийца. Просто так получилось, что у нас с Александром Борисовичем… несколько особые отношения…

Жена старшего следователя Турецкого изумленно посмотрела в его напряженное, одеревеневшее лицо, потом фыркнула, ткнулась носом ему в плечо и беззвучно расхохоталась.

— Извините, — сказала она затем. — Я же знала, что вам нельзя рассказывать…

И тогда он просто начал говорить. Перед ним снова разверзался мерцающий звездами тропический океан, и он плыл в нем, даже не гадая, кто первым появится: акула или дельфины. Алексей рассказывал подробно и беспощадно. Про то, как был диверсантом и как лучший друг, повинуясь приказу, всадил ему пулю в грудь и спустил с четырнадцатого этажа, и как вышло, что теперь ему иногда снятся страшные сны. И про то, что было дальше. Про то, как он распорядился своей жизнью. И чужими смертями. Ира слушала молча. Сперва она косилась на него и недоверчиво улыбалась, потом перестала. О том, что Алену убил не он, Алексей не стал даже и упоминать. Это было излишне. Ира сосредоточенно смотрела перед собой, но вряд ли что-нибудь замечала. И наконец вообще закрыла глаза. Они стояли рядом, и Алексей все время ждал, чтобы она отстранилась, убрала от его руки свой локоть, но Ира не двигалась.

— Вот видите, — глухо проговорил он наконец, — я ничего не соврал ни вам, ни Ветлугиной… Ирина Генриховна.

Она посмотрела на него и вдруг, всхлипнув, снова уткнулась ему в плечо лицом. Но плакать не стала. Алексей очень осторожно обнял ее за плечи. Он знал, что так и не превратился для нее в бешеную собаку, которую следовало усердно ловить и милиции, и каждому честному гражданину. И за это был благодарен.

— Пойдемте, Ирина Генриховна, — выговорил он совсем тихо. — Что ж супруга вашего зря волновать. Его и так начальство живьем ест…

Ира не двинулась с места. Обоим не хотелось уходить, взрослым людям, прекрасно понимавшим, что у них на двоих так и останутся вот эти гаснущие летние сумерки, да тепло случайного прикосновения, да темно-красные розы, понемногу начинавшие увядать.

23.00. Квартира на Фрунзенской набережной

Наконец послышался шум открываемой двери. Турецкий прислушался. За дверью ему почудился какой-то разговор, затем все смолкло. Дверь открылась, в прихожей зажегся свет. Турецкий понял, что пришла Ирина, ведь члены семьи прекрасно узнают друг друга по обычным каждодневным звукам.

Александру Борисовичу, не терявшему хладнокровие в самых неожиданных и опасных ситуациях, на этот раз спокойствие явно изменило. Он вышел из комнаты и сказал:

— Ну что ж, значит, «муж в Тверь, а жена — в дверь»?

Он хотел произнести эти слова шутливо, но прозвучали они серьезно, даже трагически.

Турецкий в этот миг напрочь забыл о том, что сам только недавно выбрался из постели другой женщины и командировка казалась ему очень удачным предлогом. Но ему ни разу не приходило в голову, что командировка может оказаться таким же удобным временем и для Ирины. А стоила бы подумать. Сколько анекдотов начинается стандартным: «Уехал муж в командировку…»

— Ты приехал? — как-то равнодушно спросила Ирина. — Я и не ожидала, что ты вернешься так скоро. У меня сегодня опять концерт, пришлось Нину отвезти к бабушке.

Турецкий молчал. Дело в том, что в руках Ирина держала букет — огромный букет роз. Еще один. Но и прошлый, появившийся еще до его отъезда в Феодосию, стоял на своем месте в полной сохранности, тогда как у Лоры он сам выбросил увядшие трупики гвоздик.

— Что за новое подношение? — мрачно спросил Турецкий. — Опять детский дом?

— Нет, — просто ответила Ирина, — обычный афишный вечер. Но в зале опять сидел Алексей.

— Знаешь, — со злостью сказал Турецкий, — ты бы записала, когда следующий концерт, а?

— Зачем же? — ответила Ирина. — В последнее время ты что-то не очень интересовался моими концертами.

Ирина поставила букет в вазу и водрузила его на пианино — напротив того, старого.

— Ну как Феодосия? Сильно изменилась? — машинально спросила она, разливая по чашкам чай.

— Что? — переспросил Турецкий. — А, Феодосия? Да нет, не очень. Вот я черешни оттуда привез. Палаток коммерческих повсюду наставили. Наперсточники всякие там.

Знала бы Ирина, какую проблему сейчас решал ее муж! Муж ее в эту минуту обдумывал, стоит ли воспользоваться следующим концертом Ирины, чтобы взять там Скунса или, по крайней мере, установить за ним наблюдение.

Конечно, второе появление на концерте, как и первое, не могло быть случайностью. Тоже меломан выискался! Но после той дурацкой ночи, когда он, Турецкий, оказался прикованным наручниками к дверце машины, его знаки внимания к Ирине нельзя было назвать никак, кроме вызывающей наглости. Мало того, что это чужая жена! Мало того, что все службы МУРа и прокуратуры поставлены из-за него на ноги, так он еще является на концерты, дарит чужой жене эти вшивые розы: вот, мол, я туточки, растяпы вы ментовские!

Во время концерта в гуще публики взять его трудно. Он может такого шороху наделать, что потом не расхлебаешь (Турецкий слишком хорошо помнил, что наделал Скунс в поезде). Наблюдение тоже установить будет непросто. Может быть, устроить маскарад? Переодеть человек тридцать омоновцев в цивильную одежду, они во время антракта изобразят толпу зрителей, постепенно оттеснят от Скунса публику и возьмут его в плотное кольцо.

Турецкий представил тридцать этаких Миш Завгородних в цивильном платье, которые рядами входят в Концертный зал имени Чайковского, и ему самому стало смешно. Нет, Скунса на мякине не проведешь.

Ирина молча пила свой чай, о чем-то задумавшись.

Турецкий снова, как в прошлый раз, когда она явилась с букетом, почувствовал ощутимый укол ревности.

— Можешь себе представить, — сказал он, делая вид, что ничего не происходит, — был в Феодосии, а моря так и не видел, не то чтобы купаться. Общался с самыми что ни на есть старушками. Одна, можно сказать, подруга самого Айвазовского!

— Ну ты скажешь! — рассмеялась Ирина, оторвавшись от своих мыслей. — Айвазовский умер в начале века.

— Ну вот тогда она с ним и дружила.

— Ну что ты там накопал, если серьезно?

— Если честно — абсолютно ничего, а если серьезно — у тебя есть тысяч тридцать? — спросил Турецкий, поскольку приобретения в дом Лоры несколько подорвали его бюджет.

— Господи! Неужели все промотал? У меня бумажки по пятьдесят, две остались, последние. А Нине надо бы купить летнее платьице и сандалики.

— Через три дня получка, — успокоил ее Турецкий.

17 ИЮНЯ

Утро

Утром Турецкий снова поехал в «Останкино».

Лора обещала ему устроить неформальную встречу с тем самым техником. «Он тебе все расскажет», — уверяла она.

Была суббота, и к окошку пропусков очередь была небольшая. Когда Турецкий подошел к окошку, выяснилось, что на этот раз пропуск ему не заказан. Это казалось нелепой случайностью, и Турецкий протянул женщине, сидевшей за стеклом, свое служебное удостоверение.

— Я же вам повторяю, на вас пропуск не заказан! — отрезала женщина.

— Но у меня договоренность, — растерялся Турецкий. Обычно удостоверение действовало, как «Сезам, откройся!». Но только не в «Останкине».

— Если на вас нет заказа, я не могу вам выписать пропуск! А без пропуска вас никто не пропустит, будь вы хоть сам… — женщина не уточнила, кто именно.

— Позвоните Ларисе Игнатовой.

— А кто такая Игнатова, откуда я знаю?

— Лариса Игнатова, координатор с канала «3x3». Убедитесь сами, зачем мне выдумывать.

— Что вы мне суете свои документы! Зачем они мне нужны! Я же вам повторяю, на вас пропуск не выписан.

— Ну так позвоните Игнатовой, я вас только об этом и прошу!

— А я вам повторяю, что у нас здесь сотни людей, и я вашей Игнатовой знать не обязана!

Этот разговор был бесконечен. Все кругом нервничали, стоявшие сзади требовали, чтобы Турецкий немедленно освободил место у окошка.

Тут дверь в бюро пропусков открылась и вбежала Лора. Она запыхалась от бега, а ее тяжелая грудь мерно колыхалась под обтягивающим свитерком.

— Ты почему не идешь? — налетела она на Турецкого. — Он должен уже уезжать на съемку!

— На меня пропуск не выписан.

— То есть как? — Лора в недоумении уставилась на него. — Я своей рукой сегодня утром внесла тебя в список.

— Тем не менее, — развел руками Турецкий.

— Бред какой-то… — покачала головой Лора. — Ну ладно. Паспорт у вас с собой? — быстро спросила она Турецкого, который успел прийти в состояние полного отчаяния. Дело в том, что старший следователь по особо важным делам, не боявшийся никого и ничего, пасовал перед тупоголовой российской бюрократией. — Пойдемте быстрее, я скажу, чтобы вас пропустили так.

Наблюдавший эту сцену полноватый мужчина, стоявший за Турецким, сказал:

— Никогда порядка не будет! Ни тут, ни в стране. С нашим менталитетом.

В редакционной комнате было все так же тесно от столов, также работали люди, только на одной из стен, напротив окон, висел большой фотопортрет Алены Ветлугиной.

— Пойдемте, Александр Борисович. — Лора сразу повела его дальше и уже в коридоре добавила: — Саша, только чтобы никому ни полслова! Я ему обещала.

— Я же сказал, — подтвердил Турецкий. — Могила.

В конце коридора у подоконника их ждал молодой человек с длинными русыми волосами, перевязанными сзади лентой. Волосы доходили ему до середины спины.

— Это Глеб, — чинно представила его Лора. — Глеб, это Александр Борисович, следователь по особо важным делам и мой друг. Он ведет дело Алены.

Глеб посмотрел на Турецкого светлыми печальными глазами и кивнул.

— Как вам лучше — вдвоем говорить или я рядом побуду? — спросила Лора.

Турецкий взглянул на Глеба, как бы спрашивая его. Лоре явно не хотелось их оставлять, но разговор, если что сообщать, лучше бы пошел наедине.

— Как хочешь, — ответил Глеб. — Времени все равно почти не осталось. Мне надо на съемку, — объяснил он Турецкому.

— Ты понимаешь, какая чушь. Ему пропуск не давали. А я сама его в список вносила. Дурдом, одним словом. У нас в последнее время прямо чудеса какие-то творятся. Вот и пленки пропадают, — затараторила Лора, а затем, повернувшись к Глебу, сказала: — Ты подтверди Александру Борисовичу, что поставил пленку на место.

— Ну да, поставил. Переписал у себя и поставил. Тут ведь вся штука в том, что дома не переписать. А то звук будет, а изображения нет. Поэтому я переписываю на работе. Переписал и сразу назад поставил.

— А в журнале записи не было? — уточнил Турецкий.

— Да как я буду в журнал записывать? Тогда придется иметь специальное разрешение на получение записи из архива. А его никто не даст. У нас тут ведь и уникальные записи, — он помолчал. — Эта тоже…

— Но по договоренности можно брать…

— В России все делается по договоренности, — улыбнулся Глеб. — Мы с вами сейчас тоже тут по договоренности. Стал бы я официально признаваться. Да меня бы сразу поперли!

— Я вот что хотел спросить — «по договоренности» люди часто берут записи?

— Да, Господи, конечно, берут. Не часто, правда, но бывает. Из Штатов, например, привозят видеокопии новых фильмов, и случается, что там их еще никто не знает, а у нас уже смотрят вовсю. Сами подумайте, как это могло случиться. Я-то этим видеопиратством не занимаюсь, а есть такие специалисты!

Тема была интересная, и, веди Турецкий дело о расхищении эстетического и интеллектуального богатства России, разговор он бы продолжил обязательно. Но он приехал в «Останкино» уточнить другие детали.

— Значит, вы поставили на место запись материалов интервью с рижанином, а потом пленки там не оказалось. Это при том, что никто ее не брал, в журнале записи нет, а на ночь архив запирается и запечатывается?

— Я же говорила, Александр Борисович, так оно и было! — вставила Лора.

— Да, так, — подтвердил Глеб.

— При этом больше ни одна пленка не исчезла? Или пропало что-то еще? Интервью со Скун… с киллером?

К ним подошел среднего роста человек в костюме лет тридцати пяти. Все сразу замолчали. Человек слегка кивнул Ларисе и Глебу, затем попросил огонька, прикурил от зажигалки Глеба и отошел.

— Приватизатор, Придорога, — шепотом пояснила Лора.

Когда приватизатор скрылся, Глеб ответил:

— Нет, больше ни одна пленка не пропала. Я, когда увидел, даже хотел сначала свою копию переписать, а потом раздумал.

— Почему? — удивился Турецкий. — В архиве же она должна быть.

— Все не так просто. — Глеб улыбнулся. — В архиве у каждой пленки лист со многими подписями. Если официально берете пленку даже на две минуты, вы должны поставить дату и расписаться. Это у нас называется «хвост». А теперь представьте, что будет, если сначала пленка исчезла, а потом снова взялась неизвестно откуда, но уже без специальной этой коробки и без хвоста. Тут уж начнут дознаваться, кто да что. И потом, — он помолчал, — не хотелось засвечиваться, что у меня есть эта копия. Не случайно же пленку взяли.

— Пожалуй, — согласился Турецкий. Русый парнишка с косой ему нравился. — Ну и что вы об этом думаете?

— Ничего не думаю. Только сделал это кто-то из своих. Посторонний чтобы в архив проник, да так, чтобы никто не заметил, — это очень сомнительно. А пленки бы этой хватились неизвестно когда, может, и вообще о ней бы не вспомнили. Передачи-то так и не было. И основные материалы Алена в Ригу увезла. Эта копия и так, можно сказать, случайно тут осталась.

— Может быть, сами рижане постарались?

— Кто их знает…

— Да, — только и сказал Турецкий, а про себя подумал, что если это действительно постарались члены партии Национальной гордости, то уж тут остается предполагать одно — их непосредственную связь с нечистой силой. Но нечистую силу, как говорится, к делу не подошьешь. Поэтому лучше, если в самом деле о рассказе Глеба будут знать только они втроем.

— Вот вам копия, — сказал на прощание Глеб. — Посмотрите, а потом лучше отдайте мне. Попробую ее все-таки как-нибудь подбросить в архив. Пусть будет. Ну, я пошел, а то меня уже, наверно, с собаками разыскивают…

— А себе оставили? — А как же.

Простившись с Глебом, Турецкий шел по коридору следом за Лорой и уныло думал о партии Национальной гордости.

— Зайдешь ко мне, Саша? Я кофе сделала и пирожные купила по такому случаю, — предложила Лора.

Хороши они будут, если на виду у всей комнаты станут вдвоем, словно воркующая семейная парочка, попивать кофе с пирожными. Да еще она наверняка раза два назовет его Сашей. А потом Меркулов, ухмыляясь, принесет ему телегу, составленную коллективом сотрудников под диктовку какого-нибудь Куценко, возмущенных тем, как транжирит служебное время следователь по особо важным делам.

Да и очень хотелось как можно скорее посмотреть пленку.

— Дела, Лора. Я и так у вас подзадержался.

— Но вечером, господин комиссар, вы у меня?

— Не знаю, — неопределенно ответил Турецкий. — Посмотрим.

Положа руку на сердце, ехать к Лоре ему не хотелось. Не мог он забыть лицо Ирины, когда она явилась после концерта с букетом в руках.

Вообще-то к своим супружеским изменам Турецкий относился достаточно легко. Когда он ненадолго сбивался с семейной тропы, то рассматривал это как легкое развлечение, небольшую прогулку по соседней территории, и не больше. Правда, когда мимолетные романы заканчивались, он корил себя. Но потом все начиналось снова.

Однажды, еще будучи совсем молодым, он услышал в троллейбусе разговор двух крепких, похожих друг на друга мужиков. Один был молодым, другой — намного старше. Возможно, это были братья — старший и младший, а может быть, даже отец и сын. У молодого, видимо, был какой-то семейный разлад, и старший ему внушал:

— Изменять жене можно и нужно, но если она об этом узнает, то вы, милостивый государь, подлец!

Эти слова — «можно и нужно» — запомнились ему как аксиома. При каждом очередном отвлечении от семейной тропы Александр Борисович утешал себя, вспоминая их. А с другой стороны, ну что уж такого, не собирался же он бросать Ирину.

Но сейчас он думал больше не о себе, а о ней. Впервые за годы их семейной жизни ему вдруг пришло в голову: а вдруг и она тоже вот так развлекается на стороне? Никогда раньше он даже не думал об этом.

Понятное дело, что у молодой красивой пианистки всюду есть поклонники. Иногда Ирина со смехом о них рассказывала. Турецкий тоже с удовольствием смеялся над ними, над их неуклюжими попытками понравиться ей, обратить на себя ее внимание.

В основном это были хилые интеллигенты с морщинистыми лицами или престарелые профессора-музыковеды. Однажды, правда, появился блестящий красавец виолончелист из Латинской Америки, лауреат международных конкурсов. Он промчался по городам России как метеор, на секунду задержался около Ирины, а затем прислал ей к Рождеству поздравительную открытку, прозрачно намекая, что был бы счастлив пригласить ее к себе в страну. В те дни, когда виолончелист давал концерты в Москве, Турецкий замечал несколько неординарное поведение Иры, но не очень волновался — уж слишком короток был срок пребывания международного лауреата в столице России.

«Неординарное поведение» — как помнится, были слова из лекции профессора судебной психиатрии.

Вчера вечером второй раз за годы их супружеской жизни Турецкому померещилось это самое «неординарное поведение». Быть может, блестели иначе глаза, или что-то дрогнуло в ее голосе, когда она произнесла «Алексей». Что-то определенно было не то. И это «что-то» было сейчас коготком судьбы, слегка царапавшим душу.

Только этого не хватало. Одно дело, когда муж делает вылазку на соседнюю территорию, совсем другое — если там прогуливается жена.

Поэтому, разговаривая с Лорой на телевидении, он уже знал точно — сегодня вечером он поедет домой, и никуда больше.

* * *

Очутившись в коридоре Телецентра, Турецкий пошел к лифту. Дорогу он запомнил с первого раза, хотя задача эта была вовсе не так уж проста. Направо, затем прямо, еще раз направо, потом круто налево. Завернув за угол, Турецкий увидел дверь, на которой был изображен треугольник острием вниз. На противоположной красовался такой же треугольник, но острием вверх. Он толкнул первую и оказался в мужском туалете.

Тут, по счастью, никого не было. Турецкий быстрым движением открыл свой «дипломат», вынул оттуда драгоценную кассету, которую ему передал Глеб, и стал запихивать ее во внутренний карман пиджака. Кассета не желала там умещаться, и Александру Борисовичу ничего не оставалось, как заложить кассету сзади за брючный ремень, который он постарался затянуть потуже.

История с исчезновением оригинала кассеты из архива ему очень не понравилась. Так же как и то, что чья-то невидимая рука вычеркнула его фамилию из списка, представленного в бюро пропусков. Это, конечно, могла быть оплошность, случайность. Но интуиция подсказывала Турецкому, что тут была замешана чья-то злая воля.

Турецкий затягивал ремень, когда дверь туалета открылась и вошел мужчина в темном рабочем халате. Александр Борисович спокойно подошел к рукомойнику и, поставив «дипломат» рядом с собой, принялся мыть руки, углом глаза наблюдая в зеркало за вошедшим.

Рабочий сделал свои дела и вышел. Турецкий вытер руки носовым платком и только тут обнаружил, что «дипломат» исчез. На миг он подумал, что все это ему примерещилось. Он встряхнул головой, но «дипломата» не было.

Не теряя ни минуты, Турецкий выскочил в пустой коридор. Откуда-то из соседней двери вышла тетка с грудой папок.

— Вы рабочего не видели, такого, в темном халате? — бросился к ней Александр Борисович.

Та только недоуменно пожала плечами.

«Хорошо, что я успел переложить кассету», — подумалось Турецкому. Ничего особенно важного в «дипломате» не оставалось — деньги и документы он всегда носил при себе. «Сейчас они увидят, что «дипломат» пуст», — сообразил Турецкий.

Он помнил, что сейчас ему надо повернуть направо, и он окажется в глухом отрезке коридора, где почти не было дверей.

В это время в коридоре внезапно погас свет.

Вместо того чтобы идти к лифту, Александр Борисович резко повернул обратно и вошел в первую попавшуюся дверь.

Это оказалось довольно большое помещение. Стоял стол, несколько стульев и большой студийный видеомагнитофон. За столом перед микрофонами сидели люди в наушниках На экране перед ними шла серия очередного мексиканского сериала. Черноокая стройная красавица проникновенно смотрела на мужественного красавца.

— Роберто, неужели ты меня больше не любишь? — воскликнула в микрофон полная дама.

— Я люблю тебя по-прежнему, — с придыханием ответил унылый лысый господин, сидевший от нее слева.

«Дубляж», — понял Турецкий. Он скользнул к столу и бесшумно присел рядом с актерами. Те если и заметили его появление, то никак не отреагировали — они ни на миг не могли оторваться от листков с текстом.

По-видимому, один Турецкий заметил, как дверь сзади бесшумно открылась, в ней возник какой-то темный силуэт. С полминуты этот некто вглядывался в сидящих за столом. Затем дверь также бесшумно закрылась. Александр Борисович не знал, заметили его или нет.

Он огляделся и увидел, что в помещении, где шел дубляж, имелась еще одна дверь в смежную комнату. Не медля ни секунды, Турецкий встал из-за стола и, ступая как можно тише, метнулся к двери. Она оказалась открытой.

«Вернись, я все прощу!» — со стоном в голосе воскликнула полная дама.

Турецкий закрыл дверь и оказался в совершенно темном помещении. Он ощупью стал пробираться вдоль стены, пока не нащупал тумблер выключателя.

Мигнула и вспыхнула под потолком лампа дневного света — Турецкий оказался в небольшой аппаратной, где на стеллажах вдоль стен стояли разнообразные звукозаписывающие приборы. Выхода отсюда не было.

Турецкий выключил свет, прижался к стене справа от двери и стал ждать, спиной и поясницей ощущая очертания злополучной кассеты. Значит, есть на ней что-то такое. Теперь он уже не сомневался, что убийство Ветлугиной каким-то образом связано с тем интервью. Недаром незнакомый противник делает все возможное, чтобы отнять ее у Турецкого.

Ждать пришлось недолго. Его конечно же засекли.

Александр Борисович услышал, как дверь снова открылась, как тихо шикнул на вошедших кто-то из дублеров. Кто-то рванул снаружи дверь, за которой скрывался Турецкий. Он знал, что за дверью они не смогут увидеть ничего, кроме полной темноты, и решил этим воспользоваться.

Как только дверь открылась, он, нагнувшись вниз, резко ударил ребром ботинка туда, где должна находиться голень противника. Это очень болезненный удар, и, если удастся попасть в нужную точку, он может считать, что ушел.

Нога Турецкого скользнула по чему-то твердому, кто-то вскрикнул и тут же разразился трехэтажным матом.

Дублеры повскакали с мест, громко возмущаясь тем, что им мешают работать. Красавец на экране застыл в нелепой позе, но Турецкий ничего этого уже не видел. Он выбежал в коридор, по-прежнему темный, в три прыжка оказался у лестницы, ведущей вниз, и скоро был уже на первом этаже в холле с фикусами и маленькими уютными кафе.

На выходе он увидел собственный «дипломат», который мирно стоял, прислоненный к стене.

Турецкий подхватил его и вышел из Телецентра.

16.00

Турецкий, уложив бумаги и кассету в сейф, собирался запирать его. Очень хотелось посмотреть, что там в этом интервью, но Моисеева, как назло, не было.

В этот момент позвонила Лора.

— Саш, ты скоро? — спросила она слегка капризным тоном. — Я тебя жду. Когда ты выезжаешь?

— Не знаю… — начал Турецкий, но Лора его перебила:

— У меня для тебя сногсшибательные новости. Приедешь — расскажу. Это не телефонный разговор. И еще, купи по дороге кетчуп, ладно?

— Лариса, я не знаю, может быть, сегодня я не смогу, — замялся Турецкий. — Много работы…

Работы действительно было много, и времени на Лору решительно не оставалось. Хотя работы было много и вчера…

— Никаких отговорок, господин комиссар. Девушка ждет вас.

«Кажется, влип», — подумал Турецкий.

Он согласился, но решил заехать на полчаса, не больше. Вручить кетчуп, какие-нибудь цветы подешевле. Других он и купить не мог на остаток от пятидесяти тысяч, которые дала ему Ирина.

Лора встретила его в едва застегнутом халатике. В этом махровом розовом халатике она выглядела очень соблазнительно. Едва Турецкий вошел, она сразу прижалась к нему всем телом и тихо проговорила:

— Сегодня на работе мне так хотелось уединиться с вами, господин комиссар. Я прямо еле сдерживалась!

— Мне тоже, — проговорил Турецкий, уже понимая, что получасом не отделается.

Кетчуп пришелся очень кстати. Лора красиво полила им жареные куриные ноги.

Если у Ирины любимым и потому постоянным блюдом был суп с фрикадельками, то у Лоры, по-видимому, эту роль играли так называемые ножки Буша.

Потом, когда они почти по-семейному ужинали под ту же водку «Абсолют-курант», Лора рассказала о том, что у Глеба украли его кассету. Когда под конец дня он собирался домой, то в ящике стола, куда он ее положил подальше от чужих глаз, кассеты не оказалось. Куда она делась, никто не знает. Тут явно действовал кто-то из своих.

Это сообщение ошарашило Турецкого. И что же она молчала о самом главном! Похоже, Лора просто не понимала всей серьезности ситуации. Была Ветлугина, нет Ветлугиной, она все также весело щебечет.

Турецкий задумался. После того, что приключилось в «Останкине» с ним самим, пропажа кассеты у Глеба уже не казалась чем-то удивительным. Кто-то стремился во что бы то ни стало изъять все копии этого злополучного интервью. Кто? Вывод напрашивался сам собой — тот же, кто требовал, чтобы Ветлугина привезла все материалы ему, а остальные уничтожила. Рижанин Юрис Петровс.

Это было первое, что приходило в голову.

Если это действительно так, то, значит, в Москве, в том числе и в Телецентре, действует целая националистически настроенная латышская группа. Эдакие боевики партии Национальной гордости. В это верилось с трудом. Тем более что одним из боевиков оказывался Голуб. Ведь это именно он заказывал слежку за Ветлугиной.

Или охота за кассетой и слежка никак не связаны?

— Лора, у вас на канале есть латыши? — спросил Турецкий.

— Да ну тебя, ты меня и не слушал! — надула губки Лора, которая последние двадцать минут взахлеб рассказывала о личной жизни своих подруг. Но потом, подумав, ответила: — Да нет, вроде нет ни одного. Да брось ты их, этих латышей. Посмотри лучше на меня.

Она поднялась с постели и закружилась перед Турецким, дразня его своим стройным телом.

Еще получасом позже, когда, стоя в душе, он целовал ее мокрые плечи, она спросила:

— Ты ведь у меня до утра, правда?

Эти слова, как ни странно, вернули Турецкого к действительности. Он вдруг вспомнил, как ТОТ мылся в ЕГО, Турецкого, душе.

Турецкий вышел из-под теплых струй, вытерся и, несмотря на мольбы Лоры, поехал домой.

20.00. Квартира на Фрунзенской набережной

Ирина смотрела в окно на торопливую будничную жизнь улицы. Она казалась ей беспорядочной и странной. Трудно предположить, что весь этот хаотичный поток людей, их суетливые движения подчиняются какой-то определенной цели. Нет, безусловно, каждый торопится в свою сторону, но… неужели все они настолько хорошо знают, чего они хотят, что это позволяет им быть столь уверенными в своих действиях? И ни тени сомнения на лицах, какая-то безумная целеустремленность. Как будто, если они не успеют в свои конторы и офисы, Земля сойдет со своей орбиты.

Ирина вдруг поймала себя на том, что ее не часто посещают такие странные мысли. Очевидно, это с чем-то связано. Но с чем? Она стала искать причину, но поняла, что не настолько хладнокровна, чтобы копаться в своей душе. Ирина только чувствовала, что в последние дни ее не оставляет какое-то томительное ожидание чего-то, того, что она когда-то уже переживала, но это было давно и почти стерлось из памяти. И вот это ощущение вернулось к ней. «В единой горсти бесконечность, и небо — в чашечке цветка», — почему-то вспомнились стихи Блейка. И действительно, весь бесконечный мир, все его огромное небо находились сейчас в ней, в ее душе.

Ирина отошла от окна и сделала несколько шагов по комнате. Ей захотелось подойти к пианино, открыть крышку… Она уже давно не чувствовала такого желания играть. Более того, она вдруг поняла, что на самом деле вот-вот потеряет свою когда-то блестящую технику… Ведь чтобы играть по-настоящему, нужен подъем, нужно чувство…

Ирина взяла первую ноту. О второй она еще не думала, но та напросилась сама, затем третья… Полилась прекрасная мелодия шопеновского ноктюрна. Еще несколько мгновений, и пробудилась вторая рука. Она подхватила аккомпанемент. Ирина не приказывала рукам, они хотели играть сами, они вели ее за собой. Она почти не помнила партитуру, но ее руки, которые направлялись неведомой ей внутренней силой, и не нуждались в подсказке. Они прислушивались не к ее профессиональной памяти, а к ее чувствам, к ее чистому и честному отношению к жизни. Она вспомнила те дни, когда жила в маленькой комнатке в переулке Аксакова, свою пусть наивную, но горячую любовь к бесшабашному Сашке Турецкому. Неужели все это происходило с ней? Неужели весь тот поток чувств когда-то был и ее достоянием? Куда же все ушло? Ирина почувствовала давно забытую легкость, ей казалось, что душа переселилась в нее прежнюю. Подвижность теперь чувствовали и плечи, их мягкие движения делали руки быстрыми и четкими. Гибкость пробудилась в пояснице, туловище сразу выпрямилось и стало пружиной, которая давала импульс рукам. Ирина вдруг почувствовала себя великой пианисткой, она вдруг поняла, что способна извлечь из инструмента настоящий звук, способный проникнуть в самую глубину человеческой души.

Да, мир бесконечен и абсолютен, человеческая же жизнь коротка, а сам человек несовершенен. Но именно в такие мгновения человеческая душа способна прикоснуться к вечности, заставить ее преклониться перед своим творением. «Люди больны любовью», — снова вспомнила Ирина слова Блейка, и ей нравилась эта болезнь, ей нравилось свое несовершенство, своя человеческая неидеальность, ибо только она дарит людям такие минуты счастья, и музыка, величайшее из искусств и плод этой «болезни», — еще одно тому подтверждение.

Ирина играла ноктюрн, и ее душа следовала за всеми оттенками, всеми тонкими нюансами шопеновской мелодии. Непостижимо, как возможно так остро и больно чувствовать, так глубоко проникать в самую суть человеческого существа, и все это было дано Шопену, и все это отражалось сейчас в игре Ирины.

В среднем разделе прозрачность и утонченность сменились плотностью и напряженностью драматического минорного хорала. В верхнем голосе, словно неотступный рок, преследующий человека всегда и повсюду, нескончаемой нитью протянулись настойчивые и угрожающие остинатные мотивы. Они как бы напоминают о том, что человеку не дано покоя на этой земле, ибо судьба всегда стоит за его спиной, она любит, чтобы к ней относились серьезно, и не прощает легкомыслия по отношению к себе.

Но вскоре фактура вновь прояснилась, прекрасная и трепетная мелодия опять заполнила всю ткань музыки, она, как и прежде, захватывала и уносила с собой в далекий возвышенный мир, вход в который доступен только беспокойной и ищущей душе.

* * *

Турецкий услышал музыку еще на лестничной клетке, подходя к квартире. Он не обратил на это внимания, решив, что Ирина, как всегда, просто репетирует. Но когда он вошел в прихожую, то понял, что это не гаммы и не упражнения для развития беглости пальцев. «Неужели Ирина просто играет? — подумал он. — Давно с ней этого не случалось». Он тихо прошел по коридору и застыл на пороге комнаты, прислонясь к дверному косяку. Ирина не заметила его и продолжала играть. Он же смотрел на нее, и ему казалось, что перед ним совершенно чужая женщина. Да, это была совсем не Ирина, во всяком случае, не та Ирина, которую он знал в последние годы. Это была удивительная, одухотворенная, стройная и пластичная, наконец, просто прекрасная женщина! Это была женщина из какого-то другого мира, из какой-то иной, неземной реальности. Саша был поражен, он не мог шевельнуться и смотрел на нее застывшим, восхищенным взором, не в силах поверить, что это не сон. Когда же он наконец пришел в себя и способность мыслить вновь вернулась к нему, он не смог совладать со своей профессиональной привычкой все подчинять беспристрастному анализу. «Что же ее так преобразило?»

Он нахмурился. Приходилось признаться себе: «Не я же ее вдохновляю». Он был в отчаянии — неужели жена всерьез влюбилась в Снегирева? И тут пришло запоздалое раскаяние — а сам-то он чем только что занимался? Откуда пришел? На кого он променял жену? На эту дуру, готовую лезть в койку с первым встречным-поперечным. А вот его Ирина не такая. Как бы ни ревновал ее Турецкий к Снегиреву, как бы ни бесился при виде очередного букета неувядающих роз, он в глубине души знал: Ирина ему верна… Что ж, он постарается ей соответствовать.

Ирина кончила играть и еще несколько секунд сидела неподвижно. Затем она почувствовала, что в комнате кто-то есть, и обернулась. Увидев мужа, она не улыбнулась ему, как обычно. У нее было такое ощущение, как будто ее подслушали.

— Ирка, дорогая, как я тебя люблю! — сказал Турецкий.

Вечер

— Приходят к врачу три пожилые тетки с одинаковыми симптомами: головокружение, слабость, апатия. Он спрашивает первую: «У вас муж кто?» — «Генерал». — «Вам надо поехать на хороший курорт, кушать много фруктов и дышать свежим воздухом». Та уходит, он вторую: «А у вас кто родственники?» — «Да вот сын полковник». — «Кушайте побольше фруктов, дышите свежим воздухом…» Доходит дело до третьей: «А я, милок, при внуке, у меня внук лейтенант». — «Воздух, мамаша, главное — свежий воздух!..»

Вика прыснула и покрепче ухватилась за руку Дроздова. Не то чтобы анекдот показался ей таким уж смешным, просто радовало, что Вадим снова начал шутить. Они шли по Бирюсинке, возвращаясь к его дому после прогулки в наступающих сумерках.

Теперь они с Викой гуляли ближе к вечеру, когда уже никто не спешил по магазинам или с работы. Ходили под руку, и Вику только поражало, до чего быстро Вадим научился отзываться на малейшее движение ее пальцев. Как-то само собой вышло, что чуть ли не на второй раз его уже не надо было предупреждать вслух о бордюрах, равно как и ступеньках и лужах. Он просто двигался, куда она его направляла, двигался с полным доверием и так ловко, что распознать в нем беспомощного слепого было невозможно.

— Кстати, — сказала Вика, — о фруктах…

Она сунула руку в пластиковый мешочек, где лежали купленные возле «Щелковской» спелые, в мелких коричневых точках бананы, но вытащить не успела. Вынырнув из заросшего зеленью прохода во двор, под дальним фонарем замаячила компания молодых парней — человек, наверное, десять.

Вадим их видеть не мог, но голоса различил, и они ему не понравились: Вика ощутила, как напряглась его рука.

— Пошли на ту сторону, — терзаясь нехорошим предчувствием, шепнула она. Дроздов молча кивнул.

Вика свернула к проезжей части, где, к великому сожалению, совсем не было в эту пору машин. Парни загоготали и устремились наперерез.

— Вика, давай-ка ты отсюда, — сказал Дроздов. Она не ответила, только судорожно стиснула пальцами его локоть. Она даже узнала одного из компании — вертлявого, тощего, который жил по соседству. Теперь гадкая улыбочка на его лице имела отчетливо мстительный оттенок, а глаза блестели странно и неестественно.

Рядом с тощим паскудником вразвалочку шагал главарь, облаченный, как и почти все остальные, в короткую кожаную куртку со множеством блестящих причиндалов и косой молнией, расстегнутой ради удобства. Он был среднего роста, почти квадратен в плечах и наверняка физически очень силен. Жирные, коротко остриженные темные волосы, тяжелой лепки лицо, выражение которого подразумевало мышление только на бытовом уровне, быстрые, блестящие птичьи глаза… Исполнилось ему хорошо если двадцать, но все, что следовало узнать в жизни, он уже узнал. Достиг личного потолка.

Вика ощутила на себе его взгляд… Такие, как он, женщин называют в лучшем случае «скважинами». Будь Вика одна, она бы до смерти перепугалась его одного, не то что с компанией. Но главным объектом внимания парней был явно Дроздов, и в Вике проснулась тигрица. Если мужчина, идя с женщиной, становится вдвое храбрее, то женщина, ведущая ребенка или беззащитного человека, — и подавно.

Главарь произнес нечто, в переводе на цензурный язык звучавшее примерно так:

— Далеко собрался, гнида ментовская?

Руки у него были мясистые, короткопалые, с обгрызенными ногтями. Однако выкидное перышко раскрылось в ладони словно бы само собой, одним ловким движением. И сразу метнулось вперед, к шее Дроздова. Это была не психическая атака, нож летел убивать. Так действуют люди, которым кровь не впервой.

Вадим не должен был бы успеть отреагировать, но он успел. Тренированный слух уловил характерный металлический щелчок. Дальше полковник действовал рефлекторно и только потому не умер в первую же секунду. Схватив Вику за плечо, он отшвырнул ее далеко назад. Она уронила мешочек, бананы раскатились по мостовой. Другая ладонь бывшего спецназовца хлестнула вперед — принять по касательной вооруженную руку врага, отвести лезвие прочь и, перехватив кисть, шваркнуть сукиного сына об асфальт головой…

Будь Дроздов зрячим, ущерб ему эта шайка-лейка причинила бы разве только моральный. Теперь, к сожалению, перевес был не на его стороне. Драться ночью Вадим умел хорошо, но вот вслепую… Все-таки он угадал направление и отбил от своей шеи руку с ножом: не попав в горло, острое лезвие чиркнуло по груди, рассекая легкую клетчатую рубашку и тело под ней. Он почувствовал, как потекла кровь. Сзади его ударили куском свинцового шланга, но Вадим опять успел что-то почувствовать, и вместо затылка удар обрушился на плечо…

Глазам приподнявшейся Вики предстало жестокое и жуткое зрелище. Благородного хищника обложили шакалы и рвали его на части. Однако справиться с Дроздовым было не очень-то просто, гораздо труднее, чем они ожидали. Вика увидела, как его опять резанули, потом опрокинули наземь и начали бить ногами, но он схватил кого-то, закричавшего неожиданно тонко, по-заячьи, и поднялся. Вся рубашка у него была залита кровью. Вика вскочила и рванулась на помощь. Ей было все равно, что с нею может случиться, она об этом просто не думала. Драться Вика не умела, а закричать ей даже в голову не пришло. Она просто вцепилась в чью-то мерзкую рожу, зверея и ища ногтями глаза. Она увидела мелькнувший в ее сторону нож главаря, но его рука встретилась с окровавленной ладонью Дроздова, и нож улетел, звякнув в темноте об асфальт. В следующий момент с Вики сшибли очки, она услышала, как они хрустнули под ногами. Потом ее ударили так, что из глаз брызнули искры, и она обнаружила, что сидит на земле в нескольких шагах от дерущихся, просто не чувствуя половины лица, а Дроздова повалили опять.

Вика вскочила и снова бросилась в свалку. Опять посыпались удары, она никогда раньше не знала, что бывает так больно.

Сколько это продолжалось? Наверное, несколько минут, но счет времени Вика потеряла. Ее вновь отшвырнули прочь, и, поднимаясь, она увидела за перекрестком синий блик милицейской мигалки.

— Милиция, сюда!.. Сюда!.. — завопила она и что было сил побежала навстречу спасительному огоньку. — Милиция, помогите!..

Ее не увидели и не услышали. Патрульная машина свернула в другую сторону и скрылась из глаз. Вика поняла, что оставалось надеяться только на себя, повернулась обратно, равнодушно сознавая каким-то краем рассудка: это уже верная смерть. Стиснула кулаки и…

Под фонарем было пусто. Первый же намек на опасность спугнул шакалов, заставил кинуться врассыпную. Ублюдки удрали в темноту, бросив израненную жертву. И возвращаться, кажется, не собирались.

Вика побежала к Дроздову, не чуя под собой ног. Собственное тело в эти мгновения для нее как бы не существовало. Все еще заявит о себе в полный голос, и ушибы, и даже трещина в ребре, но это потом, потом. Дроздов медленно поднимался на колени, тянулся ей навстречу и хрипел:

— Вика! Вика…

* * *

Она никогда впоследствии не могла толком припомнить, как тащила Вадима обратно к нему домой. Именно тащила: его не только исполосовали ножом, он еще и капитально получил несколько раз по голове и еле шел, без конца теряя равновесие. Где-то на полдороге он выпустил ее руку, тяжело осел наземь, его вырвало. Вика помогла ему утереться, он заскрипел зубами, кое-как встал, и они, качаясь, в обнимку двинулись дальше. Кажется, Вика все время что-то говорила ему, но что?..

В случае, если бы шакалы вернулись, она бы совершила убийство.

Только войдя во двор, Вика поверила, что они с Вадимом были действительно спасены. У парадного переминался Монгольский Воин, заглянувший проведать своего командира. Вика моментально узнала его, несмотря на то что очки, вдребезги разбитые об асфальт, она даже не стала искать.

— Ваня!.. — разнесся по двору Викин отчаянный вопль. Монгольский Воин обернулся на крик, увидел и гигантскими прыжками помчался к ним через двор.

— Господи, командир… — простонал он, обнимая Дроздова. Габариты у обоих мужчин были примерно одинаковые, но Ваня без видимого усилия подхватил полковника на руки и чуть не бегом понес его по направлению к подъезду. Передав ему Вадима, Вика едва не свалилась от внезапно накатившего изнеможения и дурноты. Она справилась с собой и побежала следом за Ваней.

* * *

Первым подоспел на своей иномарке Антон Меньшов и с ним — поднятый по тревоге Ассаргадон. Потом примчался Алексей, выдернутый откуда-то звонком сотового телефона. Приехали Варсонофий, «националист» и Утюг… и только тогда Вика расплакалась. Слезы хлынули так внезапно, что она еле успела вскочить с кресла и выбежать в ванную. Плакать при Вадиме было решительно ни к чему. Эйно пошел было за ней, но его удержали.

Отревевшись, Вика посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась опухшему от слез отражению. Полиловевший глаз, на лбу шишка, возле ноздрей — плохо смытая засохшая кровь. Ей, оказывается, еще и нос расквасили. О таких мелочах, как порванное и перепачканное платье и погибшие астигматические очки, уже вовсе не стоило говорить. Вика впервые подумала о том, который вообще час и что скажет мама. Отжав полотенце, она сунулась в комнату, но вспомнила, что телефон вынесли в кухню.

На кухне Вика увидела Алексея. Он стоял к Вике спиной, глубоко засунув руки в карманы. Фенечка, наконец-то переставшая мяукать, сидела прямо на его пыльных кроссовках. Вика протянула руку к телефону, покосилась на Алексея и неожиданно заметила, что его трясет. А также что он впервые не разулся. Он почувствовал ее взгляд и обернулся. Лицо было деревянное, ничего не выражавшее, только глаза показались ей двумя дырами в темноту за окном. Он нагнулся за кошкой и молча вышел, чтобы не мешать ей объясняться с родителями.

Поздно вечером

Объяснение с родителями вышло совершенно ужасным. Трубку сняла мама, по-видимому так и сидевшая у телефона. Наверное, звонок дочери доставил ей величайшее облегчение, но слушать мама ничего не захотела, а в голосе прозвучали ледяные рыдания:

— Немедленно марш домой!..

Последовали короткие гудки. Вика опять набрала номер. На сей раз трубку долго не брали. Потом к телефону подошел папа. Он был менее подвержен всплескам эмоций, но тоже не пожелал выслушивать никаких оправданий и объяснений. Зато Вика узнала, что целенаправленно вгоняет родителей в могилу. Что мама два раза пила валокордин, а ей нет до этого ни малейшего дела. Что она связалась с какой-то уголовной шпаной. И наконец, если она немедленно не прибудет домой…

— Я сейчас не могу! — сказала Вика. — Я у Вадима и… Папа положил трубку. Это означало — или этот тип, или мы. Вика снова всхлипнула, утерлась скомканным полотенцем и пошла обратно в комнату, ощущая странную пустоту.

— В милицию? Ой, да не смеши, — вполголоса говорил в прихожей Монгольскому Воину Варсонофий. — Фамилию Аристов слышал? Ага, тот самый. Депутат думский. В десяти комиссиях заседает.

— Вадька еще виноватым окажется, — все с той же неприятной улыбкой подтвердил стоявший рядом Алексей. — Не дай Бог, если в драке пальчик кому-нибудь поцарапал.

— Ну это ты уже палку перегибаешь, — усомнился Иван. — Герой все-таки…

— А ты не слышал, — спросил подошедший Утюг, — как таким героям говорят в кабинетах: катись колбасой, я тебя туда не посылал?..

Алексей молчал.

Вика села прямо на пол возле дивана, взяла руку Дроздова и прижалась к ней лицом. Вадим погладил ее по щеке, легонько взял двумя пальцами за нос. Вика подняла глаза и увидела, что он улыбнулся. Она чуть снова не разревелась при виде этой улыбки. Потом его ладонь обмякла: это начал действовать укол, сделанный Ассаргадоном.

— Спит! — шепнул ей на ухо беззвучно подошедший эстонец. И рассудительно добавил: — Давай-ка мы тебя домой отвезем.

Вика, полностью потерявшая способность к умственной деятельности, только тупо кивнула. Она погрузилась в меньшовский БМВ как была, в чьей-то объемистой рубахе поверх неприлично порванного платья. Эйно сел за руль. Расстояние было плевое, километра два с половиной, добрались в один миг.

Дверь открыла мама. От нее действительно пахло сердечными лекарствами. Известное дело: в интеллигентных семьях патрончик валидола есть редуцированный вариант скалки, с которой встречают загулявшую девицу люди попроще. При виде дочери, выглядевшей, как после кутежа с дракой, Анастасия Леонидовна выставила перед собой ладони и позвала мужа:

— Андрей! Андрюша!.. За что?!

До Вики не сразу дошло, — мама говорила совсем не о том, ЗА ЧТО могли отколошматить ее и Дроздова уличные подонки. Мама имела в виду совершенно иное: ЗА ЧТО НАМ ПОДОБНОЕ НА СТАРОСТИ ЛЕТ?.. Вика попыталась схватить маму за руки:

— Там компания была, пьяные, на Вадима напали…

Все это напоминало дурной сон. Мама, всегда такая понимающая и очень по-женски разумная, истерически вырвалась:

— Пока я жива на свете, ты с ним больше встречаться не будешь!..

Вика вдруг вспомнила, как много лет назад, студенткой, она собралась было с друзьями в поход на байдарках. Не куда-нибудь на Подкаменную Тунгуску — всего лишь на Истринское водохранилище, однако мама сочла невинное мероприятие смертельно опасным. Вика считала себя взрослым человеком и попробовала настоять на своем, но, как только мама с рыданиями схватилась за валидол, немедленно уступила. Но теперь…

К собственному изумлению, она наблюдала за событиями как бы со стороны.

— Извините за вмешательство, — деликатно подал голос громоздившийся за Викиной спиной «националист». — Вашей дочерью гордиться надо. Она человека спасла.

— А я не хочу, чтобы моя дочь кого-то спасала!.. — выкрикнула мама. — Я не хочу, чтобы она являлась домой в два часа ночи!.. Чтобы бегала к какому-то типу, как… животное, у которого срок наступил!..

Она не владела собой. С ней и раньше бывало подобное, но на сей раз происходило нечто особенное. Оказывается, она умела и визжать, и топать ногами. Вика смотрела на нее с тупым изумлением: неужели это тот самый человек, с которым когда-то обо всем можно было поговорить?.. Ее мама, знаток жизненных ситуаций, случавшихся в других семьях?..

— Вы не правы, — сказал Эйно. — Вы зря так говорите.

— Настенька, побереги себя, — уговаривал папа. — Слава Богу, ничего непоправимого не случилось. Я уверен, Вика одумается…

— Если мы тебе дороги, больше ты к этому алкоголику не пойдешь! — пополам со слезами крикнула мама. — А если нет — до свидания! Живи как хочешь!..

— Командир не алкоголик, — снова вступился Эйно. — Он в Афганистане воевал. Героем вернулся.

— Простите меня, — совсем без голоса сказала Вика. Повернулась и на странно негнущихся ногах пошла по лестнице вниз.

На какой-то миг родители остолбенело умолкли: ничего похожего они от дочки не ждали. Обычно запаха сердечных лекарств с избытком хватало, чтобы заставить ее отменить сколь угодно «твердо» принятое решение.

Потом Анастасия Леонидовна схватилась за ручку двери, чтобы с треском захлопнуть ее. Возможно, к утру придет отрезвление и она ужаснется, но пока хотелось лишь одного: сделать бесстыднице побольнее. Эйно легонько придержал дверь, ровно настолько, чтобы заверить:

— Вам совершенно не о чем беспокоиться… И побежал следом за Викой.

Он поймал ее уже на улице: она вяло уходила куда-то, явно не понимая, куда и зачем. Эйно обнял ее и повел к автомобилю. Впереди их ждал дружный восторг всех дроздовцев и тихий ужас самого Дроздова, когда он проснется наутро.

А пока Эйно Тамм по прозвищу Десять вел машину с немыслимой аккуратностью и всю дорогу, как это принято у эстонцев, молчал.

18 ИЮНЯ

Утро

Старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре Российской Федерации, старший советник юстиции Александр Борисович Турецкий вновь ехал по Щелковскому шоссе, держа курс на холостяцкую берлогу Дроздова. Сегодня, в воскресенье, он с утра был свободен, что вообще-то приключалось нечасто, особенно в последнее время. Однако, как и следовало ожидать, судьба вломилась в реальность настырным телефонным звонком, мгновенно вернувшим Сашу из сна.

— Александр Борисович, доброе утро… — услышал он голос человека, задержать, а то и уничтожить которого его обязывала должность. Что именно сказал Турецкий в ответ, он сам потом не мог толком припомнить. Вероятно, это все-таки было нечто не слишком парламентское, потому что вражий сын Снегирев немедленно перебил: — Положи пистолет, Борисыч, и погоди палить, я с белым флагом. Тут у нас дело знаешь какого рода…

Он говорил серьезно и спокойно, без дурацких подначек. Турецкий стал слушать и постепенно забыл не только о разделявшей их пропасти, но даже и о том, что этот человек с некоторых пор стал его соперником.

— Сейчас буду, — сказал Турецкий. Положил трубку и полез вон из постели. Ирина с трудом приоткрыла слипающиеся глаза, потом встревожено оторвала голову от подушки:

— Саша, что?..

Он чуть не ляпнул: твое, мол, сокровище позвонило, — но вовремя удержался.

— Ничего, ничего, спи, — успокоил он, вытаскивая из шкафа свою прокурорскую форму старшего советника юстиции. — Скоро вернусь.

В воскресное утро машин на московских улицах немного, и через полчаса Турецкий уже припарковался на Амурской, поднялся на лифте и позвонил в квартиру Дроздова.

Ему открыл Алексей Снегирев по прозвищу Скунс, и какое-то мгновение они молча смотрели друг на друга через порог. Потом Саша вошел. Он не стал говорить Скунсу, что тот сподвигнул его на поступок, здорово отдававший должностным преступлением. И так было все ясно.

Снегирев торчал в квартире один. Ребята разошлись по своим делам, Дроздова увезла вызванная Ассаргадоном машина, Вика уехала с ним.

— Один справишься? — спросил киллер.

— А пошел ты, — ответил Турецкий.

Обоим было решительно ни к чему, чтобы их видели вместе.

Вернувшись к автомобилю, Саша проехал несколько перекрестков и без труда отыскал нужный дом.

— Кто там?.. — тотчас откликнулся на звонок в дверь голос женщины, недавно плакавшей и готовой разрыдаться опять.

— Старший следователь по особо важным делам Прокуратуры Российской Федерации, старший советник юстиции Турецкий Александр Борисович! — как можно грозней представился Саша.

Естественно, ему мгновенно открыли. Из прихожей на него с немым ужасом смотрела супружеская чета лет шестидесяти с небольшим: он — лысеющий, седеющий, она — наоборот, без единой сединки.

— Анастасия Леонидовна? Андрей Павлович? — полуутвердительно поинтересовался он, показывая служебное удостоверение.

Они дружно закивали, потрясенные его формой.

— Что случилось?.. — медленно пятясь и ища руку супруга, почему-то шепотом спросила Анастасия Леонидовна. Впрочем, судя по выражению лица, она уже ЗНАЛА. С ее дочерью, Викой, произошло нечто абсолютно ужасное. Нечто такое, после чего остается только тихо проститься с жизнью и лечь в гроб.

Турецкий не стал разочаровывать несчастных родителей.

— Я к вам, — строго сказал он, — по поводу вашей дочери. Вернее, по поводу человека, с которым она последнее время встречается. Может быть, присядем за стол? Вы должны посмотреть некоторые документы.

— Мы сразу заподозрили, что это бандит! — с суровой решимостью заверил его Викин папа.

— Наша дочь не могла натворить ничего дурного!.. — скомкала насквозь мокрый носовой платок Викина мама. — Она просто… слишком добра… чистое создание… знаете, такой книжный ребенок… вбила себе в голову…

Турецкий вытащил из папки толстый конверт.

— Вот это Вадим Дроздов, а это ваш покорный слуга… — начал он с выпускной фотографии школьного класса. Гвоздем программы, которому предстояло появиться в кульминационный момент, был цветной снимок полковника Дроздова при полном параде и со Звездой Героя Советского Союза.

— А ты докатился, кишкоправ, — хмуро сказал Александр Борисович Снегиреву, когда тот вернулся в квартиру Дроздова.

— Ой, правда? — обрадовался Снегирев. — А ты, Турецкий, успешно превращаешься в курьера на побегушках у криминала. — На кухне забормотал, вскипая, электрический чайник, и Саша вспомнил, как в прошлый раз пил чай у Дроздова и раздумывал, как бы попросить его нарисовать портрет Снегирева. — Пошли хлебнем, — мотнул Алексей головой в сторону кухни. И вдруг фыркнул: — Видел бы нас с тобой господин Аристов!.. Ведь инфаркт хватил бы беднягу. И наемного убийцу подсылать не придется…

— Новый способ сбора сведений осваиваем? — немедленно ощетинился Турецкий. — Извини за любопытство, и много тебе за него обещали?..

Скунс равнодушно пожал плечами.

— Да ни Боже мой, — сказал он. — Кто за него железный руль даст, за твоего Аристова?

— «Мой» Аристов! — невольно вырвалось у Турецкого. — Я его сам когда-нибудь придушу. Борец за правовое государство, черт бы его побрал!.. Поборник законности!.. Сынуля с дружками машину угнали, сбили кого-то, и хоть бы хны! Детская шалость, мол, пострадавший сам виноват.

— Может, и сам, — мудро кивнул Снегирев. — Знаешь, оно всяко бывает.

— Еще как бывает, — буркнул Саша. — Выбежал на дорогу и шасть под колеса! Я показания читал…

— Да уж, показания… — помешивая чай, пробормотал Снегирев. — Вот ты скажи, сыч-важняк, ты всерьез веришь, что это я Аленушку прибил? — Турецкий не ответил, и он продолжал: — Да откуси я собственную голову, если веришь. Иначе тут не сидел бы. Вам про меня-то мыслю инициативную небось тот петюнчик подкинул? Который все около нее ошивался?.. — Турецкий опять промолчал, и киллер вздохнул: — Вот сделает ему кто солнечное затмение, опять на меня станете думать? Потому что я про болтовню его догадался?.. А ведь он доиграется, чует мое сердце.

— А ты, ангельская душа, ну ни в чем, ну ни в чем не виновен! — взбеленился Турецкий. — Все-то на тебя, алмазного, наговаривают! Ты, может, и на Востряковском кладбище не был? И карате там не показывал?..

— Я?.. — изумился Снегирев. Он слышал кое-что от Дроздова, но Турецкого следовало раскрутить по полной программе.

— Головка от…! — передразнил Саша. — Я тебя, Скунс, скоро уважать перестану. Уже разводками для очаковских занимаешься. И ручки у тебя, я смотрю, зажили. Как зеленым следователям мозги сахарить, так больной, а как покрасоваться…

И Саша, щелкнув пальцами, попытался воспроизвести небрежно-повелительный жест «Востряковского Скунса». Злость придала вдохновения, получилось почти в точности так, как, описывая своего кладбищенского спасителя, показывал на допросе Шакутин.

Снегирев вдруг необыкновенно развеселился.

— Знаешь, — сказал он, — если я когда-нибудь в мелкие шаромыжники перейду, ты об этом первый узнаешь. Я тебе через Ирину Генриховну передам.

У Турецкого свело челюсти.

— Слушай… — выговорил он. — Ты… Если ты…

— Ой, как страшно, — хихикнул Скунс, прикрываясь забинтованными руками.

Сашу затрясло. Он почувствовал, что готов потерять остатки контроля над собой. Больше всего ему хотелось содрать туфлю с ноги и с хрустом врезать по мерзкой ухмыляющейся роже. Здравая часть рассудка удержала Турецкого от самоубийства. Он ограничился тем, что с размаху выплеснул в раковину недопитый чай, стремительно прошел к выходу из квартиры и хлопнул за собой дверью. Ненавистный голос Скунса догнал его на выходе из подъезда. Снегирев по пояс высунулся в окошко и злорадно заорал на весь двор:

— Так ты, Борисыч, не забудь супруге-то поклониться…

День. Кабинет криминалистики

Турецкий уже пару раз прокручивал «рижское» интервью Ветлугиной и ничего в нем не находил. Было ли из-за чего красть пленку… В конце концов он послал в «Останкино» машину, которая привезла Глеба — одного из двух операторов, снимавших это интервью.

Турецкий в очередной раз стал просматривать все с самого начала.

На экране возник очередной стол с очередным пирогом. Алена Ветлугина представила очередного гостя:

— Добрый вечер, сегодня у нас в гостях иностранец, один из руководителей партии Национальной гордости Латвийской республики Юрис Петровс; я познакомилась с ним на баррикадах в январе 1991 года.

— Здравствуйте, друзья, — промолвил обладатель белозубой открытой улыбки и национальной гордости; именно промолвил — трудно было применить другой глагол к его неторопливому, аккуратному выговору с заметным акцентом.

— Юрис, еще несколько лет назад МЫ с вами были почти что земляками, и вот: границы, визы, посольства, взаимные претензии… Проблемы с русским языком в вашей стране.

— Это недоразумение, которое, к сожалению, любят журналисты. У нас в стране нет проблем с русским языком. Другое дело, что у некоторых временных жителей нашей страны есть проблемы с государственным языком.

— Не могли бы вы пояснить?

— Проще взять для начала какой-нибудь посторонний пример. Скажем, в Бразилии все говорят по-португальски. Точнее, почти все; например, недавно в газетах промелькнуло сообщение, что в джунглях нашли племя людоедов, с которыми трудно найти общий язык. Ничего страшного, пусть живут в джунглях. Если кто-то захочет приехать в столицу, он неизбежно научится говорить по-португальски. Если же мы с вами соберемся в Бразилию, то сначала выучим тот язык, на котором говорят все в этой стране. Так и у нас в Латвии: каждый претендующий на цивилизованное существование должен знать тот язык, на котором говорят все.

— Но ведь еще шесть лет назад, по данным переписи, по-русски свободно говорили 91 процент жителей Латвии, а по-латышски — только 62.

— Я вам очень благодарен: вы употребили замечательное слово — свобода. В Латвийской ССР почти никто не говорил свободно, хотя вы правы, 90 процентов говорили по-русски. И могу вам сказать, как это случилось. У вас лично есть свой дом? Или хотя бы квартира?

— Есть квартира, моя собственная, а дом есть у родителей. Они, правда, иностранцы.

— Как так? Вы так хорошо говорите по-русски, а родители иностранцы? Я думал — вы русская.

— Я и есть русская, и родители русские. Отец бывал в Москве, а мать — домосед. Удивительное дело — из родного города дальше нескольких десятков километров и не уезжала. Родились оба в России, в РСФСР. Где родились, там и живут. А живут они в Феодосии, то есть, по современным понятиям, — за границей. Так что проблемы русских за границей я знаю не по слухам и не из газет.

— Ну что же, это хорошо. Значит, вы меня поймете. Мы, латыши, очень привержены своему дому и незыблемым порядкам в доме. Почти как англичане. Знаете, англичане любят говорить: «Мой дом — моя крепость». Латыши тоже так говорят и всегда говорили. Я думаю, многие из тех, кто нас видит на экране, бывали раньше в Риге. Приезжают к нам обычно на поезде. И вот возле самого вокзала на одном доме написано: MANS NAMS MANA PILS. Я всегда удивлялся: почему большевики не убрали эту идеологически невыдержанную надпись. Но не убрали. Они думали, что на языке дикарей-аборигенов можно писать что угодно: аборигенов не перевоспитаешь, а остальные не поймут.

— А что это значит?

— Это почти как у англичан: «Мой дом — моя крепость». Но вернемся к аналогиям. Вы живете в своей крепости или хотя бы в московской квартире. И вот согласно решению партии и правительства в ваш дом, в вашу московскую квартиру подселяют десяток цыган. Они приходят, распоряжаются вашими вещами, ставят у вас в квартире свои кибитки, и заметьте — в отличие от настоящих цыган не хотят учить ваш язык. Вы не нужны им иначе, чем готовить для них сыр и радиоприемники. А потом проведите у себя перепись населения и узнаете, что девяносто процентов жителей вашего дома говорят по-цыгански, причем и у вас лично не было возможности не выучить этот язык, поскольку их численно больше, а уж они-то точно ни слова на вашем языке выучить не собираются. Так и у нас в Латвии: есть много русских, которые не хотят говорить по-латышски. А мы по-русски научились. А теперь — Mans nams mana pils. To есть хочешь быть частью нашего латышского дома — будь латышом по языку. Учить наш язык мы никому не запрещаем.

Те, кто не хочет учить, конечно, представляют известную проблему. Но только для самих себя. В конце концов, они имеют возможность уехать туда, где не надо знать латышского языка, — в Россию, в Германию, в Америку, в Израиль — пожалуйста, поезжайте, если вас там ждут.

— А как ваша партия относится к возвращению на родину таких уроженцев Латвии, корни которых находятся там? Ведь многие из тех, кто родился в Латвии и чьи предки тоже там родились, сейчас живут в России, на Украине, в других странах.

— О, в этом вопросе у партии нет разногласий с исполнительной властью. У нас сейчас много репатриантов, некоторые даже находятся членами правительства. И вы знаете, у них тоже бывают проблемы с языком, один мой новый друг родился в Перте, в Австралии, и его латышский звучит очень по-деревенски. Но он старается, ходит на курсы…

— Я скорее имела в виду тех, кто сейчас живет в бывших республиках СССР.

— Тут тоже нет проблем. Конечно, если человек не занимался антигосударственной деятельностью, не сотрудничал активно с оккупантами.

— Не состоял в комсомоле?

— Зачем так передергивать? Комсомольцами не были только единицы. Даже в коммунистическую партию вступали не только предатели интересов нации и откровенные мещанские приспособленцы, были просто слепые люди. Пропаганда действовала и у вас, и у нас. Одним словом, если человек был честен, он может в любой стране прийти в посольство Латвии, подать заявление и документы, подтверждающие проживание их предков в Латвийской республике, и это все. Можно получить латвийский паспорт.

— И не обязательно ехать для этого в Латвию?

— Латвийский гражданин может вообще постоянно жить за границей, но он не может иметь другого гражданства. Либо ты русский, украинец, белорус, либо ты латыш.

— Михаил Семенович Гринберг, мой знакомый московский предприниматель, как раз хотел сменить российское гражданство на латвийское. И очень сожалел, что у него ничего не вышло. Сам он родился в Риге, отец с матерью — тоже. Его прадед был ковенским купцом второй гильдии и перебрался в Митаву в конце прошлого века, держал там крупную пивоварню. Предки по матери — из Витебской губернии, но из той ее части, что отошла в восемнадцатом году к независимой Латвии. У деда Михаила Семеновича в тридцатые годы была небольшая обувная фабрика в Риге, так что с приходом, как у вас говорят, оккупантов он несколько пострадал. Так что ваши родители могли ходить в обуви Гринберга, они ведь родились в Латвии?

— Да, у меня и отец и мать настоящие латыши.

— Они сейчас с вами живут?

Видно было, как Петровс весь напрягся.

— Это провокация, я не буду отвечать на такой вопрос.

— Ну, извините, пожалуйста, я никак не предполагала, что подобный вопрос может вас задеть. А о фамилии можно вас спросить — нашим зрителям, скорее всего, будет непонятно, почему у латыша русская фамилия.

— Петров — русская фамилия, Петровс — не русская.

— Извините, нам потом придется компоновать интервью, так что, если позволите, я спрошу еще раз. — Алена выдержала паузу и повторила: — Знаете, многие наши зрители недоумевают: вы латыш, а фамилия у вас русская.

— Это заблуждение. Никому ведь не приходит в голову считать русской фамилию Петерсон. Моя фамилия Петровс — тоже не русская. Это обычная фамилия среди латышей из Латгалии.

— Боюсь, что многие наши зрители толком не знают, что такое Латгалия. Не могли бы вы пояснить?

— Это Восточная Латвия. Латгальцы — те же латыши, но только они раньше попали под славянское иго. Сначала нас душили поляки, потом русские.

— Давайте пока оставим национальный вопрос, поговорим о политике. Как вы пришли в политику?

— Национальный вопрос трудно оставить, поскольку в политику я как раз пришел через национальное движение.

— Но вы росли в обычной советской семье, отец ваш, как я знаю, был подполковником Советской Армии…

— Если бы многие латыши не были офицерами, мы не смогли бы создать свою армию.

— То есть советские военнослужащие латышской национальности так запросто стали военнослужащими в независимой Латвии?

— Не все, конечно, только патриоты. Но я не военный, мне трудно говорить об этом.

— Хорошо; итак, как вы попали в национальное движение?

— Во времена Андропова я был студентом; у нас образовалась группа думающих молодых людей. Мы думали о свободе и однажды на 23 февраля расклеили в городе соответствующие листовки. Однако среди нас нашлись и предатели. Был один агент КГБ, к сожалению, до сих пор мы знаем только его кличку.

— Но ведь архивы КГБ Латвии остались у вас?

— Многое осталось, но многое таинственно исчезло.

— Давайте вернемся к вашей судьбе. Вас посадили в тюрьму?

— Нет. Мне повезло, и — буду откровенен — мне помог отец. Впрочем, его военная карьера после таких событий закончилась. Меня долго таскали в КГБ, допрашивали, но в конце концов ограничились тем, что исключили из университета. Правда, никуда не брали на работу… Сами понимаете — у меня оставалась только одна дорога: из мальчишки-романтика становиться настоящим борцом за свободу.

— А другие члены вашей группы?

— Несколько человек посадили, двое эмигрировали, судьба остальных напоминала мою. Сейчас одни занимаются бизнесом, другие работают в науке. В общем — жизнь продолжается.

— Очень интересно. Знаете, а ведь один ваш сокурсник живет сейчас в Москве. Может быть, мы еще раз встретимся за этим столом втроем, вы вспомните молодость…

— Я не нуждаюсь ни в каких встречах! Прекратите съемку, — почти выкрикнул Петровс, почему-то утратив акцент.

Экран потух, и Турецкий обратился к Глебу:

— И что было дальше?

— Латыш немного пошумел, а Алена пообещала скомпоновать более спокойную пленку, показать ему, может быть, что-то доснять. Он долго отказывался, потом она обещала съездить в Ульяновск, что-то узнать там для него; я к разговору не прислушивался, сматывал кабели, ну и все такое. В Ульяновск она действительно ездила, потом в Ригу. Дня через два после того, как Петровс уехал, они приходили в студию вместе с этим Гринбергом, пленку смотрели. Тот то смеялся, то плевался, а уходя сказал что-то примерно такое: «Большинство этих деятелей как были, так и остались или фашистами, или красными стрелками. Вот только не возьму в толк, в чем разница». Вот, собственно, и все.

— Попробуйте все-таки вспомнить, чего он от нее хотел в Ульяновске?

— Помнить-то я помню, да ерунда какая-то: они про коз говорили.

— Про коз?!

— Ну да, все «козочка» да «козочка». Бред, в общем.

— Понятно, — только и сказал Турецкий. — А кто еще присутствовал при записи?

— Пока запись шла — осветители еще были, двое. А потом — то один заглянет, то другой. У нас же проходной двор. Максим Сомов здесь толокся. Этот рекламный мальчик. До чего противный, — Глеб даже поморщился. Ему, поклоннику таланта Ветлугиной, было особенно неприятно, что она выбрала себе в друзья этого скользкого типа. — Потом Асиновский с приватизатором ждали, когда Алена освободится. Приватизатор — это Придорога. Он еще чуть всю аппаратуру мне не свалил.

Турецкий хотел еще о чем-то спросить Глеба, но тут зазвонил стоявший на столе телефон. Это была Лора.

— Саша! — игриво сказала она. — Что ты делаешь?

— Извините, — ответил Турецкий сухо. — Идет совещание.

— А ты скажи мне, что ты меня любишь, и я повешу трубку. Ну, господин комиссар!

— Извините, — повторил Турецкий и разъединился. Когда через минуту телефон зазвонил снова, Турецкий даже не стал подносить трубку к уху. Он просто приподнял ее и опустил снова.

18.00. Рекламное агентство «Пика»

Никакого желания встречаться еще раз с «петюнчиком», как назвал Максима Снегирев, у Турецкого не было. Он не верил в то, что рекламный мальчик сможет, а главное, захочет помочь следствию. Александр Борисович уже после их первой встречи пришел к выводу, что единственное, чего хочет Сомов, — это выйти сухим из воды. Выглядеть чистеньким мальчиком в то время, как все вокруг барахтаются в дерьме. К сожалению, в таком случае очень трудно не запачкать костюмчик.

Турецкий приехал в «Пику» уже под самый конец дня. Катя собиралась домой — на столе стоял ее кожаный рюкзачок.

— Вы к Максиму? — спросила она, подняв на Турецкого тревожный взгляд. А когда Александр Борисович утвердительно кивнул, сказала: — Вы так его испугали в прошлый раз…

Турецкий только пожал плечами. Он бы хотел испугать этого пройдоху навсегда, да только этого не позволяла профессиональная этика.

Когда Турецкий открыл дверь кабинета, Максим стоял у окна и смотрел вниз на расстилающуюся перед ним Москву. Он не повернул головы на шум открывающейся двери, и, только когда Турецкий сказал: «Максим Евгеньевич, добрый вечер», обернулся на вошедшего. Его красивое лицо исказила гримаса какого-то сильного чувства, не то страха, не то злобы. Правда, через миг оно снова приняло свое обычное приветливое, хотя и чуть насмешливое выражение.

— Добрый вечер, господин следователь, — сказал он тоном героя из американского детектива. — С чем пожаловали?

— Да вот хочу спросить вас кое о чем, — в тон ему ответил Александр Борисович.

— Я уже рассказал все, что знаю, — развел руками Максим. — Но если есть еще вопросы, что ж, с удовольствием на них отвечу.

— Вам известно, зачем Ветлугина летала в Ульяновск?

— В Ульяновск? — недоуменно переспросил Максим, как будто слышал об этой поездке впервые.

— Да, — подтвердил Турецкий и нарочито удивился: — Разве вы не слышали об этом?

— Да, Алена что-то такое говорила, — томно ответил Максим. — Но вы знаете, я не очень следил за ее передвижениями. У меня столько работы в «Пике», что не до чужих дел. Конечно, мы были с ней друзья, но она работала на телевидении, я — в рекламе… Иногда наши интересы пересекались, я давал ей интервью, кстати, выручил ее…

«Скоро он скажет, что вообще был знаком с Ветлугиной только шапочно», — с отвращением подумал Турецкий.

— Но вы слышали, что она летала в Ульяновск?

— Да, что-то слышал.

— Вам известно, что она искала женщину по кличке Козочка?

— Женщину? По кличке Козочка? Понятия не имею! — в глазах Максима промелькнула усмешка, очень не понравившаяся Турецкому.

— Подумайте, — серьезно повторил он.

— Чего тут думать! — Максим, как показалось Александру Борисовичу, едва сдерживался, чтобы не расхохотаться ему в лицо. — Понятия не имею! О чем вы спрашиваете, гражданин следователь? О женщине по кличке Козочка. Это что, уголовница какая-то? На кой черт она Алене?

— Хорошо, — сухо оборвал его веселье Турецкий и спросил вовсе не то, что собирался: — Вы могли бы назвать имена тех на канале «3x3», кто за спиной Ветлугиной сотрудничал с Асиновским. — Он чуть не добавил «И оказался такой же продажной шкурой, как и ты».

— Ну, я не знаю… — снова замялся Максим, — я на телевидении так, сбоку припека… Ну были какие-то мелкие личности…

— Куценко? — подсказал Турецкий.

— Ну, да, кажется, Куценко, — кивнул Максим.

— Хорошо, и последний вопрос. Вы не думаете, что убийство Ветлугиной может быть как-то связано с партией Национальной гордости?

— А вот это может быть, — оживился Максим. — Они же просто фанатики. В этом лично я был уверен с самого начала.

— Но на допросе в ночь убийства вы сказали, что убеждены в том, что убийца — известный киллер, у которого Ветлугина накануне брала интервью?

— Да, я это говорил, — кивнул головой Максим. — И одно не противоречит другому. Националисты могли действовать руками этого Скунса. Наняли его. Это случается.

— Вы ведь присутствовали на записи интервью со Скунсом. — Турецкий утверждал, а не спрашивал.

— Да.

— И у вас сложилось мнение, что он сможет, если получит заказ, спокойно пойти и убить Ветлугину? Кажется ли это вам психологически достоверным?

— Конечно, — кивнул Максим, — отвратительная беспринципная личность. А возможно, и садист, которому нравится процесс убийства. Такие-то и идут в киллеры. По зову души, так сказать.

И он скорчил презрительную гримасу. «А ты куда подался по зову души, подонок?» — подумал Турецкий.

Больше он ни о чем не стал спрашивать Максима Сомова. Теперь он был уже совершенно уверен в том, что сказать правду этот «петюнчик» может только по ошибке. А еще подумалось: «Жаль, Снегирев не слышал своей отменной характеристики».

И все же поход в «Пику» был не окончательно бесполезным. Подтвердились подозрения Турецкого насчет Куценко. Хотя с другой стороны, это бесполезный факт — нельзя же человека отдавать под суд только за то, что он сволочь. Интереснее было другое — реакция Максима на Козочку. Она была какая-то странная. Но в чем состоит эта странность, сам Турецкий до конца не понимал.

Поздний вечер

Веселый аттракцион с некоторых пор поставлен в парке Горького. Всего за сто тысяч вас за ноги привязывают к резиновому канату и бросают с парашютной вышки — вниз головой. За пару метров от земли канат спружинивает. Бугор и его дружки не оставили своим вниманием это новое развлечение, и каждый из них, превозмогая дрожь в поджилках, по разу падал вниз, одновременно раздуваясь от сознания собственного беспримерного мужества.

Они шагали по безлюдному в этот поздний час Крымскому мосту, удаляясь от парка шеренгой, перегородив проезжую часть и вынуждая автомобили сворачивать на противоположную полосу. Они чувствовали себя молодыми хозяевами жизни, сильными, уверенными, зубастыми.

— Э! — сказал вдруг Бугор. — Это что там за педрила канает?

Навстречу, смешно и неуклюже шлепая кедами, двигался любитель бега трусцой. Он был в очках, с небольшой редкой бородкой и длинными волосами, перехваченными повязкой. Мешок с картошкой, из тех, что, стесняясь своей неумелости, предпочитают бегать в темные, глухие часы. На поясе у него болтался в матерчатом кармашке маленький то ли приемничек, то ли плейер. От кармашка вверх тянулся тонкий провод с наушниками.

При виде шумной джинсово-кожаной шеренги бегун сбавил шаг.

— Банзай! — в восторге завопил Глиста, который в иной жизни носил гордую фамилию Аристов.

— Инсульт-привет! — обрадовался Колесо. — Куда бежим? Может, лучше поплаваем?

Все косились на Бугра, и Бугор подтвердил:

— Отхерачим!

Бегуну перегородили дорогу. У этого примороженного не хватило ума даже по-быстрому сделать ноги. А может, просто не надеялся убежать, где уж ему. Он сдуру попытался прорваться, сунулся вдоль перил, но на пути возник Бугор, блеснуло под фонарем лезвие раскрытого пера, и бегун, испуганно всплеснув руками, остановился. Он был среднего роста, в бесформенном, мешковатом спортивном костюме отечественного производства. Сачками таких только ловить.

— Пропустите, пожалуйста, — залепетал он.

— А ты, значит, газет не читаешь? — сказал ему Изюм. — Мост теперь платный. Гони капусту!

Бегун съежился и начал беспомощно озираться.

— Можно и натурой, — захохотал Колесо. — Вертушка у тебя важная.

Бегун переминался с ноги на ногу, тыкался в разные стороны, пытаясь вырваться из кольца, но всюду наталкивался на хохочущие рожи и выставленные кулаки молодых парней, каждый из которых был, пожалуй, крупнее его самого. Кроме разве Глисты. Бугор держался чуть сзади. Он поигрывал кнопарем, то убирая, то выкидывая лезвие. Он знал, как действовало на пугливую жертву отточенное движение руки, приводящей в боевое положение нож. И пользовался моментом, чтобы попрактиковаться.

Колесо первым перешел от слов к делу. Шагнув вперед, он протянул руку к матерчатому чехольчику на поясе у бегуна. Тот шарахнулся, прикрывая ладонью имущество: он, дурак, надеялся его отстоять. Что ж, надеяться не вредно. Колесо, выругавшись, схватил пустоту, зато бегуна сзади пнули ногой. За Вампиром не заржавеет. Удар бросил недотепу вперед, он упал на колени и вскинул руки к лицу, пытаясь поймать свалившиеся очки.

На него налетели с разных сторон, улюлюкая и вопя, и…

* * *

Впоследствии милиции не удалось восстановить не то что подробностей — даже и основных событий сражения. Слишком бессвязные и отрывочные показания дали потерпевшие, вернее, те из них, кто был способен что-то сказать.

Первым заподозрил неладное Изюм. Он подскочил к бегуну, собираясь шарахнуть его в лицо кулаком, и кулак уже несся вперед, когда стоявший на коленях человек поднял голову и Изюм увидел его глаза.

В них не было страха.

Осмыслить это странное явление Изюм не успел. Его кулак отчего-то слегка изменил траекторию, словно сам собой влетев в неизвестно откуда взявшиеся тиски. Запястье вывернулось невероятно болезненным образом, Изюм с воем проскочил за спиной бегуна, уже не понимая ничего, кроме отчаянной боли в руке. В неуправляемом полете он сбил с ног кого-то из приятелей, услышал хруст собственного сустава, развернулся, как балерина, и плашмя грохнулся на спину. Удар затылком об асфальт начисто вышиб сознание. Позже, когда приедет «скорая помощь», ему поставят диагноз: тяжелое сотрясение мозга плюс со всякими смещениями и разрывами перелом правой руки.

Дружки Изюма сначала восприняли его неожиданную аварию как простую случайность. Оступился, споткнулся, с кем не бывает.

Так всегда кажется, когда работает мастер.

Дальше настал черед Колеса. Он вознамерился пнуть бегуна сзади в хребет, но тоже не успел: его нога почему-то проскочила вперед, и он полетел кувырком, обдирая ладони.

Когда слетел с катушек и не сразу вскочил квадратный здоровяк Колесо, умный Аристов, он же Глиста, сообразил: дело пахнет керосином. Не зря все же Аристов-старший заседал в правительственной комиссии, кое-какие мозги в семействе водились. Глиста начал пятиться, одинаково боясь и стремного (как выяснилось) бегуна, и Бугра, по-прежнему наблюдавшего со стороны. Он не успел притвориться, будто берет разбег для лихого наскока. Бегун вдруг взвился с асфальта, и его нога, как копье, вошла Аристову в живот. Когда-то он видел в замедленной съемке, как бьет по мячу тренированный футболист. Его еще поразило, что бутса бразильского форварда наполовину вдвинулась в белый шар, надутый до каменного состояния. И вот теперь нечто похожее произошло с его собственным телом. Вначале ему только показалось, будто кишкам внезапно перестало хватать места внутри и они разом хлынули кверху, стремясь выскочить через рот. Потом мир перестал существовать. Когда Глисту привезут в больницу, его случай не то чтобы обогатит медицину, но в списке повреждений разрыв мочевого пузыря займет даже не самое почетное место.

Бугор великой сообразительностью не блистал никогда. Тем не менее до него вдруг дошло, что его личная кодла терпела полный разгром, причем разгром этот был сокрушительным и жестоким. Бесхребетник, которого они думали играючи обобрать, — этот тип одного за другим калечил здоровенных парней. Кусок свинцового шланга, которым попытался огреть его Колесо, вышиб своему прежнему хозяину передние зубы и, угодив концом в лоб, отправил верзилу в глубочайший нокаут…

Когда число тел, корчившихся на земле, превысило число боеспособных, Бугор понял, что настала пора вступать самому. Он поудобнее перехватил кнопарь и прыгнул вперед.

Бугор все знал про ножи. Перышко, поблескивая, летало из руки в руку, перекатывалось в ладонях, разворачивалось то так, то этак. Не угадаешь, каким будет удар. Бегун поплыл ему навстречу, именно поплыл неким сплошным слитным движением, словно бы не разделявшимся на шаги. А потом, когда оставалось метра три и Бугор уже затевал серию хитрых финтов, способных обмануть хоть кого, — бегун вдруг улыбнулся, и при виде этой улыбки на очаковского бандита снизошло озарение.

Он понял, что погиб.

Еще он понял, что этот очкарик, с виду сущая мешковина, оказался здесь совсем не случайно, и что вся бугровская кодла на самом деле была ему вроде семечек, и что не по зубам он ни ему, Бугру, ни тем более Изюму.

Кое-кто из его дружков лежал совсем неподвижно, другие, подвывая, пытались ползти прочь, еще кто-то улепетывал в сторону парка. Когда бегун оказался совсем близко, Бугор перебросил перо из правой руки в левую и ударил снизу вверх, метя по сонной артерии.

Это был классный удар. Но одновременно с ударом бегун прянул в сторону, его ладонь коснулась запястья Бугра и повела вниз и вперед, неодолимо, потому что Бугор вложил в удар весь вес своего тела, и теперь этот вес падал в вакуум, а когда перед глазами возник близкий асфальт, на его фоне успело сверкнуть знакомое лезвие пера, все еще зажатого у Бугра в кулаке, только смотрело оно теперь ему прямо в ямку между ключиц. Так его позже и оприходовала милиция: налетел, напоролся…

Когда действительно дойдет до показаний, смертельно напуганные молодые люди сильно разойдутся во мнениях, как же конкретно выглядел тот человек. Все по-разному оценят его рост, возраст, фигуру. Общими деталями во всех рассказах будут только очки, длинные волосы под ярко-желтой повязкой, редкая бороденка и еще убого-синее «совковое» хэбэ вроде тех, в каких двадцать лет назад ходили школьники на физкультуру, а теперь копаются на своих участках подмосковные огородники. Между тем уже довольно далеко от места происшествия по улице мощным и легким шагом опытного марафонца бежал человек, ни в коем случае не напоминавший не то что многоликого персонажа коллективного бреда, но даже и настоящего автора различных тяжких телесных повреждений и одного постепенно остывавшего тела. Человек этот был сед, коротко, ежиком, стрижен и облачен в далеко не новый, но по-прежнему яркий и красивый спортивный костюм. Ему предстояло вычертить по улицам очень сложную траекторию и приблизиться к дому Лубенцова со стороны, не дающей ни малейшего повода для досужих сопоставлений. По дороге он переоденется еще дважды: сначала вывернет наизнанку двусторонний костюм, потом снимет нижнюю половину и обмотает ее вокруг пояса, оставшись в спортивных трусах. Лето, братцы, жара!

Счастливо тебе, Вадик Дроздов. Лежи смирно под капельницей у Ассаргадона и не переживай ни о чем. Я за тебя расплатился. Терпи, скоро в Южную Африку полетишь. Встретимся ли еще?

Алексей Снегирев пробежал мимо каких-то палаток, большей частью уже закрытых. Возле двух круглосуточных, смеясь и болтая с девчонками-продавщицами, разгуливала ночная охрана. Молодые парни проводили одинокого бегуна дежурными замечаниями насчет инфаркта. Бежал он красиво, поэтому ничего более остроумного они не придумали.

Если дернуть из Москвы прямо сейчас, еще можно раствориться по-тихому. Завтра — все, обложат флажками. И абзац черному котенку, точно абзац, вопрос времени.

Нет ему места в этом городе, который он никогда не любил, нет места в этой стране, которую он, будучи идиотом, считал по-прежнему своей. И вообще, в жизни ему места нет. Да, кажется, и не было никогда… А если хорошенько подумать — на кой?.. Ради чего?..

Господи, что я тут делаю?..

Ира…

И потом, есть кое-что, ради чего он собирался маленько еще побарахтаться в отторгавшей его жизни. За Вадика он расплатился. За Аленушку — пока нет.

Вот после этого, Господи, забирай. Разрешаю…

Он ведь серьезно поразмыслил, КТО МОГ, потом сходил к Вадику посоветоваться, и вырисовалось несколько рож. Люди были все непростые, таких проверять — кабы самого не проверили, и тут Александр Борисыч Турецкий, зачтется ему доброе дело, в сердцах вывалил киллеру истинно царский подарок.

Можно сказать, сразу имя назвал.

Счастье твое, Саша, что сам ты ни сном ни духом насчет этого человека. Лежит в земле бомба, а сверху песочница, и ты в ней играешь. И лучше тебе совочком-то рядом с собой не копать. Потому что это, Саша, утробище. Потому что он любых твоих омоновцев по стенкам развешает, как я трехсуточников на мосту. Уж тут я знаю, что говорю. И ты мне лучше поверь. Хотя я и сумасшедший…

Снегирев гнал себя во весь опор, бежалось ему потрясающе легко, прямо летел. Уже возле «Тургеневской» он неожиданно улыбнулся, подумав, что визит к обладателю имени, вполне возможно, чохом решит все его жизненные проблемы. Прямо как «Тампакс» в телевизионной рекламе. Впрочем, наемный убийца давно уже ничего не боялся. И никого. В том числе и родимого государства. Правового там, не правового.

Жалко Сашу Турецкого. Ведь не дадут горемыке дело распутать. И так не того человека заставляют ловить, а после сегодняшнего еще хуже насядут. Саша, он под этим самым государством ходит.

А я — только под Богом. Или кто там есть наверху.

Недобрыми звездами щерится тьма,

А над головой собираются тучи.

Я, может, помру или спячу с ума,

Но самого главного ты не получишь.

Ты грозно велик. Я ничтожен и мал.

Такую козявку грешно не примучить.

Ты дунешь и плюнешь — и сдохнет нахал.

Но самого главного ты не получишь.

Неравен наш бой, и конец его прост.

Ты многих сожрал и достойней и лучше.

Я в глотке застряну, как острая кость,

Но самого главного ты не получишь.

Ты мной не подавишься — разве икнешь.

Я слишком давно не надеюсь на случай.

Меня ты раздавишь, как мерзкую вошь.

Но самого главного ты не получишь.

На другой день в рубрике «Срочно в номер» газеты «Московский комсомолец» появилась заметка под названием «Джоггер-убийца»:

«Около часу ночи на Крымском мосту группа молодых людей, нигде не работающих, напала на неизвестного гражданина, бегавшего трусцой. К несчастью для нападавших любитель ночного джоггинга оказался знатоком карате и сумел дать отпор. В результате один из хулиганов скончался на месте, остальные доставлены в больницу с травмами различной степени тяжести. Возбуждено уголовное дело».

19 ИЮНЯ

9.50. Прокуратура

О избиении подростков на Крымском мосту стало известно всей Москве: о нем говорили в утреннем блоке новостей, а Аристов-старший даже выступил по радио. Он клеймил распоясавшихся бандитов, требовал запретить карате и другие восточные единоборства, намекал на бессилие милиции, призывал для борьбы с неизвестным преступником ФСБ, президентскую охрану и чуть ли не миротворческие силы ООН. Во всяком случае, из его слов выходило, что Москва превратилась в самую настоящую горячую точку не хуже Югославии. С раннего утра Аристов уже оборвал все муровские телефоны, требуя немедленно найти того, кто изуродовал его сына. Прозрачно намекая, что это, скорее всего, не кто иной, как Скунс собственной персоной. Киллер мстит ему, Аристову, за то, что тот единственный во всей стране настаивает на его виновности в убийстве Ветлугиной.

Короче, он повернул дело так, что, избив на Крымском мосту Аристова-младшего, Скунс тем самым расписался в своей причастности к убийству Ветлугиной.

По крайней мере сам Аристов рассуждал именно так. И убеждал в том правительственную комиссию и общественное мнение.

На десять было назначено экстренное совещание. Турецкий пришел к Меркулову чуть раньше.

— Слушай, что за дамочка там на телевидении настырная такая? — раздраженно спросил Меркулов вместо приветствия. — Ты ей не давал моего телефона? Где-то его выкопала. Каждые полчаса звонит, требует, чтобы я ей сказал, по какому телефону тебя можно найти. У нее какие-то чрезвычайные новости о Ветлугиной.

— Добровольная помощница, — отмахнулся Турецкий. — Каждый день мне звонит и по большому секрету сообщает, что Ветлугина кофе пила не с сахаром, а с сукразитом, а губы красила темной помадой.

— Так пошли ее…

— Да я уже посылал!

Меркулов, сам перевидавший не одну дюжину добровольных помощников и помощниц, отнесся с пониманием:

— Понятно. Будем разговаривать соответственно. Скоро подошли другие сотрудники. Вбежал взъерошенный Олег Золотарев.

Раздался телефонный звонок. Турецкий поднял трубку.

— Прокуратура.

— Это Романова. Без меня не начинайте, еду.

— Хорошо, Шура, без тебя не начнем, — ответил Турецкий.

— Это ты, что ли, Сашок? Позвони на телевидение, в чем там дело? — И так как Турецкий в ответ молчал, продолжала. — Звонят какие-то полоумные, требуют, чтобы я их срочно соединила с тобой. Я спрашиваю о причине, говорят: сверхважные, сверхсрочные сведения. Но могут сообщить их только Александру Борисовичу Турецкому. Так что звони.

— Спасибо, сейчас позвоню, — отозвался Турецкий, но звонить не стал.

Через пять минут телефон зазвонил снова. Это снова была Александра Ивановна.

— Опять я, — голос Романовой за эти пять минут изменился. Говорила она то ли подчеркнуто сухо, то ли устало. — Ты только не нервничай. И Меркулова подготовь. — Турецкому стало очевидно, что нервничает она сама. — Только что сообщили…

— Что? Кто?

— Убит Максим Сомов.

— ЧТО?!

Это было уже слишком. Немедленно встали в памяти слова Снегирева: «Вот сделает ему кто солнечное затмение, опять на меня станете думать?»

Скунс был прав. На него. На кого же еще думать? Избил малолетних подонков на Крымском мосту, а среди них Аристова этого, чтоб ему… Теперь уже не важно, он — не он, папаша за сыночка отомстит. Повесят все на Снегирева. И точка.

В кабинете было душно. Лениво вращал лопастями вентилятор, гонявший туда-сюда спертый воздух.

* * *

Наконец все собрались, и началось экстренное совещание. При этом все его участники, и Турецкий, и Меркулов, и Романова, и Олег Золотарев, знали, что собрались просто так, для галочки. Потому что по правде надо не сотрясать воздух речами, а действовать, опрашивать, осматривать, думать, наконец.

Как и следовало ожидать, явился собственной персоной Виктор Николаевич Аристов, который вне себя от ярости требовал принести ему голову Скунса. Лучше всего отрезанную и на блюде. Только что слюной не брызгал.

Турецкий, заранее пристроившись у стены, старался не вслушиваться в слова разгневанного папаши.

Александр Борисович думал о том, что сообщила ему Романова. Убит Максим Сомов. Эта новость потрясла его. Но вовсе не потому, что рекламный мальчик был ему симпатичен, напротив, Турецкий редко испытывал к людям такую антипатию. Максима ему не было жаль ни капли.

И все же трудно с легкостью переварить сообщение о гибели человека, с которым ты разговаривал только вчера.

Турецкий был уверен, что это убийство самым прямым образом связано с убийством Ветлугиной. Почему Турецкий так думал, он, наверное, и сам не смог бы толком объяснить, но интуиция следователя со стажем подсказывала, что эти преступления связаны, а если так, то второе непременно прольет свет на первое.

Еще до начала совещания он вкратце выяснил у Романовой подробности. Александр Борисович втайне надеялся, что почерк убийства будет сходным с убийством Алены. Но нет. Оказалось, что Максима просто-напросто шлепнули из пистолета ТТ, когда он поздно вечером возвращался домой. Однако было одно важное обстоятельство — накануне убийства, а возможно, в то же самое время, когда некто поджидал Максима у входа в собственный подъезд, неизвестные проникли к нему в квартиру и одновременно в офис «Пики». Последнее было и вовсе неправдоподобно, поскольку рекламное агентство находилось в высотном здании на Юго-Западе, где день и ночь сидела охрана и проникнуть куда было не так-то просто.

И в квартире, и в офисе все было перевернуто, и в то же время, как следовало из показаний тех, кто знал Максима, бывал у него дома и в офисе, все ценности остались на месте — преступники оставили и деньги, и аппаратуру, и антиквариат. Ясно было одно — у Максима что-то искали. И это что-то было самым прямым образом связано с его убийством. В этом не было никаких сомнений.

Но что именно они искали? Нашли или нет? — на эти вопросы Турецкий не знал ответов.

Но если узнает — это будет одновременно ответом на вопрос КТО? Кто убил Максима Сомова, а возможно, и Алену Ветлугину? То есть кто заказал оба убийства. В том, что неизвестный преступник действовал не своими руками, сомнений не было никаких.

Но чьими? Что же, и в убийстве Максима надо подозревать Скунса? Ну уж здесь извините. Будь Скунс хоть самым суперкиллером, он не мог одновременно находиться в двух разных местах. И если это он покалечил молодого Аристова, то уж кто-то другой ждал Максима в кустах с пистолетом ТТ. И наоборот, если он убил Сомова, То к «нанесению особо тяжких» сынку депутата Государственной Думы он, извините, не имеет отношения.

После совещания Турецкий подошел к Романовой.

— Может, мне своими глазами осмотреть и квартиру, и офис «Пики»? Пока еще не поздно.

Романова отнеслась к идее Турецкого скептически.

— Нет там ничего, Сашок, — она покачала головой. Наши ребята осмотрели каждый сантиметр. — Ничего. Зря только время потеряешь.

— А девушку эту опрашивали? — спросил Турецкий, вспомнив девчушку с наколкой на шее, секретаршу Сомова.

— Ну за кого ты нас принимаешь? — рассердилась Романова. — Ничего не знает, не видела. Вообще не понимает, как они могли туда проникнуть.

И все же Турецкий хотел все выяснить сам.

14.00

Вышедшую на порог девушку Турецкий узнал сразу же — все та же коротенькая стрижка, которая успела отрасти лишь чуть, та же детская фигурка. Но, узнав ее, он не мог не отметить, что она очень изменилась — на хорошеньком детском лице, которое когда-то поразило Турецкого выражением беспечности и чуть ли не бездумности, застыло скорбное выражение. И движения стали другими — такую девушку, которая сейчас открыла ему дверь, Александр Борисович никогда бы не окрестил про себя «мультяшкой». Просто худенькая девчушка, но вполне настоящая.

— Проходите, — пригласила она следователя.

Когда Катюша повернулась, Турецкий с удивлением увидел, что татуировки на шее больше нет.

«Кончилась игра, начинается жизнь», — с грустью подумал он.

Катюша провела Турецкого в комнату и побежала на кухню варить кофе. Александр Борисович огляделся — было видно, что девушка приложила все усилия, чтобы превратить крошечную однокомнатную квартирку в панельном доме в некое подобие модного, со вкусом обставленного жилища.

На стенах висели акварели, окно наискось закрывала одна занавеска из белой ткани с черно-синим рисунком. «Батик», — вспомнил Турецкий нужное слово. Мебели в комнате почти не было, и в первый момент Александр Борисович не мог понять, где же Катюша спит. Она хоть и была близка к бесплотности, все же вряд ли могла висеть посреди комнаты прямо в воздухе. Наконец, он понял, что деревянная панель у стены представляла собой в действительности широкую плоскую лежанку, которая ночью опускалась вниз, а на день поднималась к стене, освобождая пространство.

— Это вы придумали такое остроумное устройство? — спросил Турецкий, когда Катюша принесла кофе и печенье в керамической вазочке неправильной формы.

— Да, — девушка слегка улыбнулась, но улыбка сразу же погасла. — Я все-таки дизайнер. Окончила училище девятьсот пятого года. — И, поймав недоуменный взгляд Турецкого, пояснила: — Училище прикладного искусства. — Она замолчала, а потом прибавила тихо: — А квартиру мне Максим купил.

«Наверно, почти в каждом есть что-то хорошее, и после смерти найдется человек, который помянет тебя добрым словом», — подумал Турецкий.

— Вы вчера приходили к нам в «Пику», — продолжала Катюша, ставя перед Турецким чашку кофе. — Я очень хорошо вас еще с первого раза запомнила. Максим тогда так испугался. Я-то его хорошо знаю, мне это заметно.

— Ему нечего было бояться, — пожал плечами Турецкий. — Преступления, которое попадало бы под Уголовный кодекс, он не совершал, а то, что я назвал подлеца подлецом, ну уж тут не взыщите.

У девушки задергался подбородок.

— Ну не надо так про него, — сказала она. — Не такой уж он был и плохой, как все почему-то считают. Просто слабый, и все. И он так хотел встать на ноги. Ведь вы ничего же о нем не знаете. Он из такой семьи, отец рабочий, спился совсем, мать в регистратуре в поликлинике. У них дома, да вы просто не представляете себе, ничего нет, линолеум протерся, на кухне самодельный стол крашеный, закрытый клеенкой, с которой рисунок стерся двадцать лет назад. Так бы и сейчас жили, если бы не он. Он же из таких низов выбивался…

— А вы?

— А что я? — Катюша пожала плечами. — У моих родителей целый дом в Истре. Знаете, как у нас там красиво! Может, они и не богатые, но я себя бедной никогда не считала. А Максим считал, всегда этим тяготился. Плохо-то не когда ты бедный, а когда думаешь, что ты беднее других.

Турецкий с восхищением посмотрел на девушку.

— Какая вы умная, Катя, — сказал он неожиданно для себя самого.

— Ну, была бы глупая, наши рекламы так не котировались бы, — с достоинством ответила Катюша. — Сюжеты-то я в основном придумывала.

— Ну раз вы такая, — сказал Турецкий, — может быть, у вас есть соображения, кому могло понадобиться убрать Максима? Что эти люди искали у него дома и в офисе?

— Все началось с убийства Ветлугиной, — сказала Катюша. — Знаете, у меня ее кошечка живет. Это случайно получилось. На кухне сидит, теперь мужчин боится. Натерпелась, видно. Ну да я не о том. — Она задумалась. — Нет, все раньше началось, с этой приватизации канала. Максим все сам не свой ходил. Очень боялся мимо пролететь, вот и старался — чтобы и нашим, и вашим. Звонил Ветлугиной, Асиновскому, потом этому противному Придороге из Госкомимущества. И с каждым встречался, в друзья набивался. Он умел людям понравиться, если надо. А как он Придорогу обхаживал! Знаете такого? Должен был наблюдать за приватизацией канала. Настоящий слизняк!

— Но ведь он должен был только наблюдать? — не понял Турецкий. — На телевидении все считали, что он только так, для мебели, приставлен.

— Ну и очень зря они так считали. Придорога — большая сила. Я-то, — Катюша развела руками, — в это не очень вдавалась, но судя по тому, как Максим перед ним лебезил, стелился ковриком, от Придороги очень даже многое зависело. — Она задумалась. — А может быть, он нарочно себя так вел, чтобы в «Останкине» считали, что он ничего не значит. Асиновский был на виду, а Придорога в тени. Так гораздо легче все обстряпать. — Катя вздохнула. — Видите, в какой змеюшник Максим угодил. Думал хороший кусок отхватить… А вот видите, как вышло…

— Значит, Максим поддерживал отношения и с Придорогой…

— Еще как! — Катя поморщилась. — Дела делами, но как Максим с ним разговаривал, просто тошно было слушать. Я-то, сами понимаете, в соседней комнате, мне почти все слышно. Но Максим мне доверял. И я его не подводила.

Катюша снова умолкла.

— Значит, разговаривал?

— Таким голосом, прямо медовым. Можно подумать было, что они старинные друзья, в детский сад вместе ходили и рядом на горшках сидели. Этого я уж вообще не могла понять, — девушка махнула рукой. — Что у них может быть общего?

— Дела, — развел руками Александр Борисович.

— Дела, — вздохнула Катюша. — Но неужели уж надо его называть «дорогушей», «Аркашкой», «Аркашечкой», ходить с ним по ресторанам да напиваться вместе?

— А Максим с ними напивался?

— С этим Придорогой? Еще как! Это вообще был какой-то ужас. Я думаю, он рассчитывал через него получить контрольный пакет акций и обойти не только Ветлугину, это было просто, но и самого Асиновского. Я в этом не очень-то разбираюсь. Но Максим мне как-то сказал: «Ну, Катюха, еще немного, и ТВ — у нас в кармане!»

— Вот так вот! — изумился Турецкий.

— Ну да. Я так думаю, что они с Придорогой задумали стать хозяевами на канале «3x3». И это могло получиться. Но потом все вдруг изменилось.

— Когда это произошло? — спросил Турецкий. Катя задумалась.

— Недавно. Может быть, неделю назад, может, и того меньше.

— Но уже после убийства Ветлугиной.

— После.

— И что же произошло?

— Они перестали встречаться. Вернее, почти перестали. До этого перезванивались каждый день, разговаривали чуть не по часу. Если бы я не знала Максима, я бы даже заподозрила, что у них что-то вроде романа.

— Даже так? — удивился Турецкий.

— Ну, а о чем же я говорила! — воскликнула Катя. — Когда один мужчина говорит другому «Аркаша, солнышко мое», поневоле такие мысли полезут в голову. Я даже думала, неужели из-за этих чертовых акций он способен торговать собой, давайте уж называть все своими именами. Очень за него переживала. И вот вдруг все кончилось. Уже никакого «Аркашечки», только совершенно официальное «Аркадий Петрович». И больше никаких бесед по телефону. Я уж подумала, слава Богу, отстал от Придороги, взялся за ум, а тут такое…

— Скажите, — спросил Турецкий, — в последние дни или, может быть, даже чуть раньше вам не казалось, что Максим чего-то боится? Вы же вот утверждаете, что он меня испугался. Вы ничего такого не замечали? Может быть, он чего-то опасался?

— Знаете, — помолчав, сказала Катюша, которая так и не притронулась к своей кофейной чашке, — я бы не сказала, что он боялся или опасался. Пожалуй, нет. Но он что-то такое затеял, о чем мне не говорил. Вот в этом я уверена. Несколько раз, ну, может быть, раза три, были случаи, что он меня куда-нибудь посылал по пустякам, а сам куда-то звонил, значит, не хотел, чтобы я слушала. Что-то такое было. И настроение у него иногда бывало такое… даже не знаю, как получше сказать. — Катюша развела руками. — Сидим мы, например, спокойно пьем кофе с клиентом, а Максим вдруг начинает улыбаться не поймешь чему. Вы думаете, раз улыбается, значит, у него все хорошо. Нет! У него улыбка какая-то страшная была.

— Понятно, — сказал Турецкий, которому на самом деле ничего не было понятно.

— И еще, — Катюша даже понизила голос, хотя кроме них в квартире никого не было, если не считать притаившейся на кухне Мурашки, — за пару дней до… до того, как его не стало, Максим вдруг попросил меня унести домой… — она запнулась.

— Унести домой что? — Турецкий напрягся, сердце бешено заколотилось. Так, наверно, чувствует себя гончая, когда вдруг находит давно пропавший след.

— Пакет, — сказала девушка, — и просил не открывать, а просто положить, и все.

— И вы не открывали?

— Нет, не открывала.

— Вы редкий человек, — сказал Александр Борисович. — А где сейчас этот пакет? — взволнованно спросил Турецкий.

— У меня.

Катюша открыла стенной шкаф, дверцы которого полностью сливались со стеной, вынула оттуда пакет и подала Турецкому.

— Теперь Максима все равно нет, — сказала Она. — Может быть, это вам поможет.

Александр Борисович взял пакет в руки — это была небольшая плотная картонная коробка, завернутая в полиэтиленовый пакет. Он осмотрел ее со всех сторон — полиэтилен был в нескольких местах скреплен скотчем, и было очевидно, что его не пытались снять.

— А вдруг это бомба, — прошептала Катюша.

— Да, пожалуй, лучше сначала проверить, что это за пакетик, — кивнул головой Турецкий и положил пакет в карман. — До свидания, — улыбнулся он девушке на прощание. — Значит, теперь вы остались без работы…

— Нет, — слабо улыбнулась Катюша. — Будем делать рекламу. «Пику» наследуют родители Максима, я буду выплачивать им проценты, а со временем, может быть, и выкуплю… Вы не думайте, я справлюсь.

Открывая Турецкому дверь, она спросила:

— А этот молодой человек… Ну, которого арестовали во дворе того дома, где жила Алена, он… имеет какое-то отношение к убийству?

— Шакутин? — переспросил Турецкий. — Наверно, вы о нем. Это бывший пасынок Ветлугиной. Запутался в делах, бандиты на него наезжали, и вот он явился просить у мачехи денег. Но как-то уж слишком громко. Его взяли как потенциального подозреваемого. Но как будто должны выпустить со дня на день. Хотя, — Турецкий развел руками, — это, кажется, один из тех случаев, когда человеку лучше оказаться за решеткой. Он задолжал большую сумму очаковской группировке. Эти с него не слезут.

— А где он? — спросила Катюша.

— А что вы так им интересуетесь?

— У меня же его имущество, — улыбнулась девушка и объяснила: — Кошка.

16.00. Кабинет криминалистики

— Нет, никакой бомбы тут, конечно, нет, Саша, — сказал Моисеев, аккуратно разрезая полиэтилен, в который была завернута картонная коробка. — Но что-нибудь интересное здесь наверняка содержится.

— Я думаю, Семен Семенович, — Турецкий взволнованно следил за его неторопливыми точными движениями, — это именно то, что искали у Сомова в квартире и в офисе. И он знал, что будут искать, потому и отдал пакет секретарше.

— Очень может быть… — Старый прокурор-криминалист острым ножом разрезал крышку коробки по периметру и снял ее. Глазам Турецкого и Моисеева предстала видеокассета с надписью «Парк Юрского периода» сбоку. Дальше лежал почтовый конверт и какой-то небольшой предмет, завернутый в салфетку.

— Кассету мы сейчас посмотрим, — сказал Моисеев и развернул салфетку.

С минуту оба безмолвно взирали на блестевший всеми гранями бриллиант, затем Семен Семенович сказал:

— Я же говорил вам, Саша, должна быть и подвеска.

— Но как… — начал Турецкий и осекся.

— Да, — кивнул головой Моисеев, — Шакутина можно выпускать. Единственное, что ему можно инкриминировать, — это хулиганство.

— Я все-таки хочу, чтобы он опознал подвеску, — заметил Турецкий. Мысли его переключились на рекламного красавца. — А Сомов, ну и подонок…

Все было ясно, как день. Когда Кол опрокинул содержимое шкатулки на пол, а потом сгреб несколько дешевых безделушек, Максим бросился помогать Алене. В руки попалась подвеска. Понимая, что ее пропажу в этой ситуации, безусловно, спишут на Шакутина, это подтвердит и сама Алена, и все соседи, он решил взять бриллиант себе. Возможно, он рассуждал и так, что пасынок мог случайно прихватить и дорогую вещь. В любом случае он оставался в тени.

Другими словами, Максим Сомов просто-напросто украл у Алены бриллиантовую подвеску.

Это еще раз подтверждало мнение о Сомове как о последнем подонке и мерзавце, но никак не могло быть причиной его убийства.

— Что в конверте? — спросил Турецкий. — Надеюсь, не покаянное письмо.

Письма в конверте не оказалось. Зато нашлась пластиковая карточка размером с календарик, на которой были изображены взявшиеся за руки детишки.

Александр Борисович недоуменно вертел ее в руках. Это должна быть ценная вещь, иначе зачем бы Максим положил ее в этот пакет. Турецкому эта карточка действительно что-то напоминала, где-то он видел такие. Но где?

— Семен Семенович, — он обернулся на Моисеева, который в этот момент вставлял в видеомагнитофон кассету.

— Сейчас, Саша, давайте разберемся со всем по порядку.

Никто из них и не ожидал увидеть на экране знаменитый фильм Спилберга. Но то, что действительно оказалось на кассете, заставило Турецкого подскочить на месте.

С первого же кадра Турецкий понял, что уже видел эту пленку. Это было полное интервью Алены Ветлугиной с Юрисом Петровсом, копию которого Турецкий уже видел.

Но как она попала к Максиму Сомову?

Мысли Турецкого лихорадочно перескакивали с одного события на другое. Теперь кое-что прояснялось, но сразу же возникали и новые вопросы.

Кто-то в «Останкине» охотился за записью этого интервью. Всего копии было четыре. Первую, основную, Алена увезла в Ригу по требованию Юриса Петровса. Осталась еще одна, которую сдали в архив. Отсюда ее взял Глеб, чтобы скопировать для своей домашней фильмотеки. После этого пленка из архива исчезла. Похититель не мог знать о том, что пленку скопировали, потому что Глеб брал кассету без записи в журнале. Он изъял копию из архива и на этом успокоился. Глеб же в свою очередь еще раз скопировал пленку, сделав четвертую копию. О существовании двух новых кассет неизвестный похититель узнал, скорее всего, в тот день, когда Турецкий приехал за кассетой в «Останкино». Он взял копию № 3 у Глеба из стола и пытался отнять у Турецкого копию № 4. Это ему, к счастью, не удалось.

Хотя Турецкий до сих пор, хоть убейте, не понимал, что там такого, в этом интервью…

Значит, что-то было.

И сейчас перед ним лежала одна из кассет. Либо копия № 2, похищенная из архива, либо копия № 3, украденная у Глеба из стола.

И то и другое запросто мог сделать сам Максим, на телевидении он был свой человек. Но почему эта пленка представляла такой интерес, так что ему даже пришлось ее прятать, было непонятно. А ведь, возможно, и в «Пике», и дома у Сомова искали именно эту кассету…

Возникала другая версия. Шантаж. Максим шантажировал кого-то, кто хотел уничтожить все записи того злополучного интервью. Этот НЕКТО был уверен, что копий не осталось, Максим же довел до его сведения, что есть еще одна. Та, которую он взял у Глеба.

Турецкий стал мысленно прокручивать интервью с Юрисом Петровсом. Нет, как и раньше, у него не появилось ровным счетом никаких идей. Ну, не считать же всерьез, что все это дело рук каких-то спятивших латышских националистов.

А к чему еще тут эта карточка…

Турецкий только сейчас осознал, что все время крутит в руках непонятную пластиковую карточку.

— Как вы думаете, Семен Семенович, а это что? — спросил Турецкий, обращаясь к Моисееву.

— Вы же молодой человек, Саша, а зрительная память у вас уже никуда не годится, — покачал головой Моисеев. — Это же карточка из «Глории», из сыскного агентства Славы Грязнова, вспомнили?

И, едва попрощавшись с Моисеевым, Турецкий пулей вылетел из лаборатории и бросился вниз к ожидавшему его автомобилю.

18.00. Агентство «Глория»

Турецкий примчался в агентство к Грязнову практически перед самым закрытием. Слава уже запер всю документацию в сейфы, у входа разместилась охрана.

— Привет работникам прокуратуры! — сказал он, когда в приемной появился Турецкий. — Ну что, еще что-то надыбал?

Турецкий, ни слова не говоря, положил перед ним пластиковую карточку со взявшимися за руки ребятишками.

— Твое? — коротко спросил он.

С минуту Грязнов осматривал карточку.

— Наше, судя по всему. Сейчас проверим. Я тут, правда, уже все поставил на сигнализацию, ну да ради такого дела… — Пока он возился, снимая с сигнализации сложную компьютерную сеть, Турецкий осматривал антикварную мебель приемной «Глории».

— Да, ты тут неплохо устроился, — сказал он, но зависти никакой не испытывал. Не хотел бы он здесь работать.

— Так, — деловито сказал Грязнов, вставляя карточку в прорезь компьютера, — слежка за объектом С-58. Пароль «Сосна». Проводил Сивыч. Он, кстати, уволился.

— Да я в курсе, — ответил Турецкий. Ему уже не надо было объяснять то, что он понял и так, — это была карточка-заказ слежки за Ветлугиной. — А материалы какие-нибудь сохранились?

— Вряд ли… Все передано заказчику, — угрюмо ответил Вячеслав Иванович. — Мы с Сивычем еще тогда проверяли, сразу после убийства. — Он помолчал. — Заказывал Голуб Лев Борисович, ну, это ты знаешь. Этот Голуб должен был нам ее сдать… Значит, слежку не отменял… Откуда у тебя, кстати, карточка?

— Видимо, использовалась для шантажа, — ответил Турецкий.

Он кратко ввел Грязнова в курс дела.

Теперь он был уверен в том, что Максим Сомов в конце концов опустился до шантажа. Мало было стать предателем, вором, проституткой, он решил податься в шантажисты. Да, этот парень не брезговал никакими средствами, чтобы пробиться в сильные мира сего. И то, что он из очень бедной семьи, его совершенно не оправдывает. Всему есть предел. Турецкому вспомнились старики Ветлугины. В конце концов, Алена тоже была из очень простой, даже бедной семьи. И поднялась наверх. Но с чистыми руками.

А Максим так не смог. Для него, видимо, цель оправдывалась любыми средствами. Он даже, наверно, и сам не сразу понял, когда дорожка под его ногами оказалась совсем скользкой. Шантажисты, как правило, плохо кончают, и не только в мексиканских сериалах. Особенно если объект шантажа — сам далеко не беззубый.

Максиму в жизни все на самом деле давалось слишком легко. Он без труда заводил нужные знакомства, как по мановению волшебной палочки, сделал головокружительную карьеру. Но хотел большего. И тут-то получил. Стал копать под кого-то уж слишком опасного. Возможно, он понял это не сразу. Но очень скоро. И, как и всякий шантажист, опасался держать компромат дома или в офисе, а потому отдал его на хранение в надежные руки.

После того как у Катюши нашелся пакет, всякие сомнения относительно того, что именно искали у Сомова, отпали. Искали именно это — карточку и кассету. Подвеска попала в этот джентльменский набор совершенно по другим причинам.

И оба эти предмета, безусловно, были связаны с убийством Ветлугиной.

Мозг молнией пронзила мысль: Максим догадался, кто убил Ветлугину.

— И кого, ты думаешь, он шантажировал? — спросил Слава. И сам же ответил: — Голуба?

«Голуба? — думал Турецкий. — Какое отношение может Голуб иметь к Ветлугиной, к Риге, к Петровсу?» Еще не давала покоя агентша Козочка…

— Вот только как он на него вышел? — вслух рассуждал Грязнов. — Хотя, — он уселся в кресло карельской березы и закурил, — это новое убийство объясняет уже очень многое. Например, как исчезали кассеты из «Останкина». Сомов был там своим человеком, а там творится такая неразбериха, что что-то взять, унести, даже не самому, а так, попросить по дружбе или за деньги…

Турецкий кивнул. Он вспомнил Куценко. Пообещать вот такому, что его снимут в рекламном ролике, так он не то что кассету из стола, сам стол вынесет.

— А кто, по-твоему, за мной гонялся? — спросил Турецкий. — А кто в Феодосии меня с пистолетом поджидал?

— Это пока второстепенное, — продолжал рассуждать Слава. — Главное пока, не почему, кто и когда, а ЗАЧЕМ? Вот вопрос.

— Вот этого я пока и не понимаю, — Турецкий задумчиво затянулся сигаретой. — Интервью с киллером не пропадало, это была так, ложная тревога. А вот интервью с латышом для кого-то что острый нож. Какое отношение ко всему этому может иметь Голуб?

— Значит, для Голуба оно представляет опасность.

— Но почему? Я смотрел это чертово интервью уже раз сто. Ничего там нет!

— Но что-то должно быть.

— А черт его знает! — в сердцах воскликнул Турецкий. — Я уж только что назад не крутил… Остается считать, что Голуб — агент латышских националистов, которые объявили Ветлугину врагом своего народа. Ну это уж бред какой-то.

— Слушай, а может, Голуб и есть этот латыш? Петровс или как его там?

— Не мели ты ерунды! С тех пор как ты из милиции ушел, что-то ты не поумнел. Голуб-то в Кандалакше приватизацией занимался. Что ж ты думаешь, там тоже был Петровс? Что же он, оборотень, тут в одной шкуре, там в — другой! — Турецкий разозлился, но тем не менее достал из кейса фоторобот Голуба. «Пальчики» он уже передал в МУР, ими там сейчас занимались.

— Вячеслав Иванович! — послышался голос у них за спиной. — Мы с Павлом больше не нужны?

— А, Бояркин? — Грязнов поднял голову. — Да, идите домой. Вы свободны.

Петя уже повернулся, чтобы уйти, но начальник окликнул его:

— Подожди. Посмотри, вот тут фоторобот. Может, что придет в голову.

Петя подошел и внимательно взглянул на безжизненное лицо, какими всегда бывают эти искусственные портреты.

— Вроде где-то я его видал… — наконец сказал он. Турецкий напрягся.

— Где же?

— Не, не помню, — покачал головой Бояркин. — Но вроде видал…

Он посмотрел на Турецкого, потом на своего начальника и только беспомощно пожал плечами.

— Ладно, иди, — махнул рукой Вячеслав Иванович.

— Погоди, — остановил Петю Турецкий. — Ну хоть он у тебя ассоциируется с кем-нибудь?

Бояркин чуть не плакал.

— Нет. А может, я его и не видел, может, только показалось… Пока наблюдение ведешь, столько людей перевидаешь…

— Черт! — Турецкий в сердцах ударил по столу. Голуб как будто просачивался сквозь пальцы.

18.30

Александр Борисович медленно ехал обратно в прокуратуру. Его «тройка» еле ползла в ряду машин. Но он даже и не замечал этого. Он снова и снова прокручивал в памяти злополучное интервью. В нем было зашифровано нечто, что, несомненно, пролило бы свет на причины убийства Ветлугиной. В этом Турецкий не сомневался. Но что это было? Какие вопросы Алены, какие ответы Юриса Петровса могли стать роковыми? Почему велась настоящая охота за копиями этого интервью, причем кто-то, несомненно, хотел их уничтожить все до единой?

Ясно было одно — в этой записи содержалось нечто такое, что чрезвычайно компрометировало кого-то. Будущего убийцу Ветлугиной. Первым эту загадку разгадал Максим Сомов. Он, пока неизвестно каким образом, завладел копией интервью и тем самым получил власть над убийцей Алены. Стал шантажировать его, угрожая раскрытием тайны. Однако тот, кто решился на убийство популярнейшей в стране тележурналистки, не остановился, разумеется, перед убийством куда менее известного рекламного мальчика. Там был всероссийский траур, здесь — строка в криминальной хронике.

Опять одни вопросы, и никаких ответов.

С другой стороны, все-таки что-то прояснилось…

Турецкий попытался вообразить рассудительного Меркулова, который наверняка указал бы на положительные результаты, которых добилось следствие. Ну конечно, какие-то результаты были. Например, теперь Турецкий и Меркулов окончательно убедились, что убийство Ветлугиной никак не связано с передачей о киллере, хотя Аристов и кое-кто в милиции по-прежнему держится за эту удобную для них версию. То, что Ветлугина была убита в то время, когда транслировалась передача о наемном убийце, — всего лишь совпадение. Но оно далеко всех увело. Нет, Турецкий в сердцах махнул рукой, Снегирев здесь ни причем.

К убийству самое прямое отношение имеет запись интервью с Юрисом Петровсом.

Не просто само интервью, а запись этого интервью! Могло произойти нечто, что не попало на кассету. В студию ведь кто только не заходил, как рассказывал Глеб. Максим, Асиновский, Куценко… Придорога чуть не свернул аппаратуру. Но почему тогда такое стремление уничтожить запись? Все опять рассыпалось и не желало складываться в целую картину.

Теперь Голуб. Как будто этот человек не имеет никакого отношения ни к Риге, ни к телевидению, ни даже к самой Ветлугиной. Жулик среднего пошиба, наживающий состояние на приватизации. Что у него может быть общего с Ветлугиной? Возможно, после приватизации рыбоконсервного завода решил отхватить себе кусок на канале «3x3»? Это кажется почти невероятным, но тем не менее факт остается фактом: именно Голуб заказывал слежку за Ветлугиной. Причем произошло это сразу же ПОСЛЕ записи интервью с рижанином.

Версию о том, что Голуб может быть агентом рижских националистов, Турецкий отмел сразу как совершенно абсурдную. Не будет фанатик заниматься такими делами, как организация ЧИФа «Заполярье».

Но как-то Голуб связан с Ригой. Как?

В памяти всплыло имя, которое упомянула в интервью Алена: Гринберг. Да-да, Михаил Семенович Гринберг. Причем она сказала о нем «мой знакомый предприниматель»…

Турецкий даже на миг от досады бросил руль. Надо же так проколоться! Нужно было немедленно разыскать этого Гринберга. Уж этого-то найти, наверно, совсем не сложно.

Только теперь Турецкий заметил, что стоит в пробке уже двадцать минут. От нетерпения он нервно закурил. Сейчас же, сию минуту, как только он переступит порог прокуратуры, нужно немедленно послать запрос на розыск проживающего в Москве предпринимателя Гринберга Михаила Семеновича, уроженца города Риги, год рождения предположительно в промежутке 1955–1965.

Ну конечно! Надо было сделать это давно, через секунду после того, как он вообще услышал это имя. Сколько времени в результате упущено даром! Мысли его лихорадочно скакали. Ведь Глеб сказал, что Гринберг приходил смотреть запись! Значит, он знал ее содержание, знал весь скандал, который разыгрался вокруг нее. Кстати, на телевидении он мог встретиться и с Максимом Сомовым…

Мелькнула шальная мысль — а не Гринберг ли и является этим самым Голубом? Приватизация, акции — это по его предпринимательской части. Говорят, Голуб не похож на еврея. Это не основание. Сколько угодно можно найти белокурых татар, евреев, ничем не напоминающих Сару и Абрама из анекдотов, русских, которых принимают то за грузина, то за дагестанца.

Гринберг — он же Голуб! Это сразу же все ставило на свои места. Он занимался организацией фальшивых ЧИФов, приватизировал в свою пользу мелкие предприятия по стране. В Кандалакше вышла осечка со Степаном Прокофьевым. Пришлось его убрать. Возможно, в Россию Гринберг уехал из Латвии, чтобы замести следы, поскольку здесь еще не знали о его криминальном прошлом. Недаром в Латвии ему не дают гражданства.

Далее, рассуждал Турецкий, приезжает Юрис Петровс — из Риги, где Гринберг, судя по интервью, также родился и вырос. Он был знаком с Петровсом — это совершенно очевидно и по реакции самого Петровса. Ему что-то известно о прошлом Гринберга, что-то очень важное.

Турецкий на миг сосредоточился и вспомнил, что именно на упоминании о Гринберге Петровс потребовал прекратить запись. Да-да, именно так! Конечно, он прекрасно знает Гринберга. Знает, что представляет из себя эта птица. А Алена называет его «мой знакомый предприниматель», тем самым в глазах Петровса становясь как бы его соучастницей. Неудивительно, что он не хочет иметь дело с тележурналисткой, которая сотрудничает с такими, как Гринберг!

Петровс может разоблачить Гринберга перед всем светом. И ОН ЭТО ПРОИЗНОСИТ. Хотя никто, в том числе сама Ветлугина, не догадывается о реальном смысле его слов. Но сам Гринберг, просматривая запись, сразу соображает, в чем дело. Далее Алена летит в Ригу, чтобы решить вопрос об интервью, а Гринберг, возможно, думает, чтобы собрать на него дополнительный компромат. Да, конечно, Гринберг теперь уверен, что Ветлугина копает лично под него. Он устанавливает за ней слежку, чтобы выяснить, как идут ее дела, что ей удалось раскопать. Алена тем временем летит в Ульяновск…

Мысли Турецкого прервал настойчивый гудок сзади. Оказалось, что полоса перед ним давно очистилась, и теперь он, стоя посреди проезжей части, не дает двинуться машинам сзади. Турецкий нажал на газ, и его «тройка» рванулась вперед.

Он спешил в прокуратуру, с тем чтобы сразу же по приезде отдать распоряжение о задержании Михаила Семеновича Гринберга.

19.00

В дверях прокуратуры Турецкий столкнулся с Моисеевым. Старый криминалист как раз уходил домой.

— Какие-то новые факты, Саша? — спросил он, прерывая поспешные извинения Александра Борисовича.

— Гринберг! — воскликнул Турецкий. — Помните, из интервью с рижанином? Гринберг, он же Голуб!

— Вот так? — поднял брови Моисеев. — Пойдемте, вы мне все подробно изложите.

Турецкий пулей влетел в кабинет, бросился к телефону и позвонил в МУР с указанием срочно начать розыск Михаила Семеновича Гринберга, уроженца города Риги.

— Значит, вот вы пришли к какому выводу, — задумчиво говорил Моисеев. — Гринберг…

— Очевидно, что Петровс знал какую-то его тайну…

— Вы хотите сказать, что Гринберг был агентом КГБ в начале восьмидесятых?

— Агентом КГБ? — переспросил Турецкий.

— Ну, конечно, Саша, — улыбнулся Моисеев. — Я как раз хотел вам звонить. Я ведь тоже думал по поводу этого интервью… Ну что уж в нем такого… И почему Ветлугина летала в Ульяновск… Скорее всего, дело обстояло так Петровс запретил показ интервью по телевидению, Алена пыталась его уговорить, и он потребовал, так сказать, оплаты. Не в виде денег, нет. Он требовал у нее, чтобы она выяснила, кто скрывался за кличкой Козочка. Конечно, удобнее всего было бы выяснить биографию этого Петровса, но боюсь, латвийская полиция нам навстречу не пойдет. Но моя гипотеза такова: Петровс пострадал от рук КГБ, причем донос на него написал агент по кличке Козочка. Как Петровсу стало известно это имя, мы не знаем. Это какая-то оплошность в работе ведомства, но они тоже люди и тоже совершают ошибки.

Он всю жизнь мечтал найти эту Козочку, хотя бы узнать, кто она. И вот случай — видная российская тележурналистка…

— Семен Семенович, — перебил его Турецкий, — а мог он решить, что Ветлугина и есть эта самая Козочка?

— Ну о чем вы, Саша? — укоризненно покачал головой Моисеев. — Могла ли Ветлугина в начале восьмидесятых в Риге быть как-то причастной к КГБ?

— Я же не о том, была ли она причастна или нет, — кипятился Турецкий, — а о том, не мог ли так решить Петровс? Семен Семенович, подумайте, Ветлугина бывала в Риге, у нее там были дружеские связи на радио и на телевидении, недаром же «Ракурс» несколько раз выходил в Риге, помните? Она хорошо знакома с Гринбергом, а про него-то Петровс точно знает, что он был связан с КГБ.

— Это вам доподлинно известно? — спросил Моисеев.

— Нет, это предположение. Но, допустим, это так.

— Допустим…

— Петровс делает заключение, что Ветлугина и есть Козочка. Это приходит ему в голову после того, как Алена упоминает Гринберга. Он тут же требует прекратить запись. Запись прекращают, но разговор продолжается. Глеб, молодой человек с телевидения, который при этом присутствовал, вспоминает, что они говорили о Козочке. Это значит, что Петровс прямо и открыто обвиняет Ветлугину в том, что под этой кличкой скрывается не кто иной, как она сама. Алена все отрицает и обещает, вот что самое важное, обещает выяснить, кто такая эта Козочка.

— И для этого летит в Ульяновск, куда свезли архивы КГБ, — кивнул головой Моисеев.

— Именно.

— А Козочка-то на самом деле Гринберг? — улыбнулся Моисеев.

— Я думаю, это все-таки женщина… — недоуменно покачал головой Турецкий. — Может быть, жена Гринберга, подруга… Мать, наконец. Кто-то с ним связанный. Возможно, они работали на пару.

— Не сходится, Саша, — покачал головой Моисеев.

— Что же не сходится, Семен Семенович?

— Сначала Петровс точно знает, что Гринберг связан с КГБ, и донес на него. А с другой стороны, он просит Ветлугину выяснить, кто же на него донес… Нелогично.

— Согласен, нелогично… — Турецкий встал со стула и стал расхаживать по кабинету. — Просто мы еще не все знаем. Вот узнаем все, и все сойдется. А уж трансформация Гринберга из агента КГБ в прихватизатора из ЧИФа «Заполярье» это, вы уж меня извините, вполне логично.

Зазвонил телефон. Турецкий бросился к нему через весь кабинет.

Он поднял трубку и услышал голос Нелюбина, который сегодня был ответственным дежурным по МУРу:

— Александр Борисович, добрый вечер. В общем, нашли мы твоего голубка. Непростая птичка оказалась.

— Гринберг?! Немедленно задержать!

— Уже распорядились, Александр Борисович. Мы тут, что ж ты думаешь, совсем мышей не ловим… Бригада выезжает.

— Бригада? — переспросил Турецкий.

— А то как. Вдруг отстреливаться начнет. У него на счету столько художеств. Дважды судим. Разбойное нападение, ограбление, более мелкие эпизоды.

— А теперь, значит, предприниматель… — сказал Турецкий. — Диктуй адрес, Федор, я выезжаю.

— Ты потом в следственном изоляторе его допросишь, чего тебе мчаться сломя голову.

— Надо, Федя, надо, — ответил Турецкий известной присказкой.

— Значит, так, — не спеша начал Нелюбин, — улица Кантемировская, дом четыре, корпус один… Большие такие дома у платформы «Москворечье», знаешь? Вот там.

«Кооперативные дома», — сообразил Турецкий.

— Так, — продолжал Нелюбин, — Кошелев Анатолий Петрович, 1959 года рождения, родился в Туле. Срок мотал…

— Что? — опешил Турецкий. — Какой Кошелев? Какая Тула?

— Как — какая? — не понял Нелюбин. — Ты же сам…

— Я про Гринберга спрашиваю.

— И про Гринберга есть, — недовольно сказал Нелюбин. — Я думал с главного начать. Ты же пальчики эти еще когда передал.

— Так это…

— Ну Голуб твой сизокрылый.

— Что же ты раньше не сказал, Федор? Еду!

— Вот вам, Саша, и абсолютно логичные построения, — сказал уже в спину убегающему Турецкому Семен Семенович.

20.00

На Кантемировскую Турецкий опоздал. Когда он входил в квартиру Кошелева, там уже вовсю работала милицейская бригада.

Но милиция тоже опоздала.

И не на час. Им все равно было бы не успеть. Потому что гражданин Кошелев Анатолий Петрович, он же Лев Борисович Голуб, он же Владимир Иванович Болю, которого впоследствии опознают во многих регионах страны, скорчившись у себя на кухне, уже успел окоченеть.

Он был убит гораздо раньше. Убит выстрелом в грудь. Судмедэксперт установил, что смерть наступила между 11 и 12 часами.

Все документы из квартиры были изъяты.

Турецкий смотрел на лежащее у кухонного стола тело. Судя по всему, Кошелев не ожидал такой развязки. Он был в длинном махровом халате импортного производства. Дверь убийце открыл сам — никаких следов того, что ее взламывали. Значит, убийца был ему знаком. Тем более принимал он его по-домашнему, в халате.

Однако стол на кухне был чистым. Ни кофейных чашек, ни рюмок, ни тарелки с бутербродами — пришедшего Кошелев не угощал и не собирался угощать.

По-видимому, визит был чисто деловым.

«А может быть, — промелькнуло в голове у Турецкого, — Кошелев и не знал убийцу лично. Его мог рекомендовать кто-то знакомый».

— Ну что? — спросил он судмедэксперта. — Что-нибудь новое?

— Стреляли из оружия иностранного производства, — ответил тот. — Точно установим, из какого, после экспертизы. Но думаю, действовал профессионал. И убитый за секунду до смерти еще ни о чем не подозревал. Так мне кажется.

Турецкий огляделся — никаких следов борьбы или драки. Все вещи аккуратно стоят на своих местах. Этот Кошелев, несмотря на свое прошлое, поддерживал в доме идеальный порядок. Такое редко случается с сидевшими, обычно они любую квартиру за самое короткое время превращают в хлев. Нет, Кошелев не из таких.

— Видите, какая чистота у него, — судмедэксперт, видимо, думал о том же. — Редкий случай. Из уголовников превратился в финансового махинатора.

— Ну, не до конца, — отрицательно покачал головой Турецкий. — А убийство Степана Прокофьева в Кандалакше? Это его рук дело, почти доказано. А разбойное нападение в поезде? Уверен, те двое, что остались в живых, опознают в нем «Леву», который в Питере их нанимал.

Не исключено, что и тот, кто ждал Турецкого в засаде, также действовал по его же указке.

— Скорее, он осуществлял смычку между урками и финансистами, — сказал Александр Борисович. Он подумал и добавил: — Слишком многих знал, наверное.

21.00. Прокуратура РФ

Несмотря на то что рабочий день давно закончился, Константин Дмитриевич Меркулов все еще работал. События следовали друг за другом с головокружительной скоростью — убийство Максима Сомова, содержимое пакета, который он незадолго до убийства передал секретарше, розыск и убийство Голуба — Кошелева, а параллельно с этим — истерические звонки Аристова, требовавшего немедленно отыскать Скунса, которого теперь разъяренный папаша винил чуть ли не во всех преступлениях, совершаемых в Москве и Московской области.

В результате работы оказалось столько, что не хватало часов в сутках.

Меркулов ничуть не удивился, что в девять вечера Турецкий также снова оказался в прокуратуре.

— Ну что там в Москворечье? — спросил он. — Погоди, Сашок, сейчас поставлю чайник. Лидию Петровну я домой отпустил, не держать же ее до полуночи. Сам управляюсь. Кажется, еще какие-то пирожки остались.

— Спасибо, Константин Дмитриевич, поесть все времени нет. Чайку — это вы здорово придумали.

Скоро на стуле у стены запыхтел электрический чайник, Меркулов вынул из стола Лидии Петровны тарелку, на которой сиротливо лежали два засыхающих пирожка, изготовленных Лидочкой Меркуловой.

— В общем и целом так, Константин Дмитриевич. Версия такая: Кошелев, он же Голуб, был связующим звеном между криминальным миром и финансовыми махинаторами, между, так сказать, «грязными» и «чистыми». Ясно же, что уважаемые люди вроде Асиновского не станут сами встречаться со всякими сомнительными элементами, а пользоваться их услугами приходится.

— Асиновского ты осмысленно назвал.

— Нет, так, для примера. Просто такие, как Асиновский, да тот же Сомов, если им понадобятся услуги уголовников, будут договариваться через доверенное лицо. Вот Голуб Кошелев и был таким лицом. От обеих высоких договаривающихся сторон получал комиссионные.

— Хорошо, — задумчиво кивнул Меркулов. — Но как с этим связать ЧИФ «Заполярье»?

— Там он тоже действовал как чье-то доверенное лицо, вернее, как подставное. ЧИФ собирает ваучеры, а потом Голуб — Кошелев на них покупает акции завода. Очень ловко получается. Но вряд ли эту тонкую операцию придумал и осуществил он сам. Тут чувствуется рука опытного дирижера.

— Такого, как Асиновский? — невесело усмехнулся Меркулов.

— Такого, как, например, Асиновский, — кивнул Александр Борисович.

— И тут его убирают, — Меркулов задумчиво застучал пальцами по крышке стола. — Кому-то помешал? Или они почувствовали, что он засыпается?

— Скорее всего, второе, Константин Дмитриевич. Ведь он — самое уязвимое звено. Он знает и тех, и других. Грубо говоря, и исполнителей, и заказчиков. Мы можем сколько угодно строить версии — Асиновский ли или еще каковский стоял за мошенниками из ЧИФа «Заполярье», он ли дал распоряжение убрать Степана Прокофьева и потерять в Питере Олежку Золотарева, но доказать мы этого никогда не сможем. Пусть эти двое из поезда сто раз опознают Кошелева как человека, который их нанимал, мы дальше не продвинемся.

— Да, Кошелев — связующая нить. Порвали ее, и связи нет, — кивнул Меркулов. — Причем сам он этого не ожидал как будто?

— Видимо, нет, — подтвердил Турецкий. — Пришел или человек, которого он знал и которому доверял, либо ему позвонили и предупредили, что придет такой-то. Но он и не предполагал, что это по его душу.

— И это был не тот из «чистых», как ты их обозвал, — продолжал Меркулов. — Эти бы не стали стрелять сами.

— А вот тут я с вами не согласен, Константин Дмитриевич, — покачал головой Турецкий. — Если бы к нему прислали ни с того ни с сего какого-то бандита, он бы быстро смекнул, куда идет дело.

— Этого мы пока все равно не сможем решить…

— Да, вот еще, — поспешно добавил Турецкий, — я думаю, я просто уверен, что Кошелева убрали из-за Максима Сомова. Тот что-то пронюхал, о чем-то догадывался…

— Будем говорить прямо. Ты хочешь сказать, Сашок, что Сомов догадывался, кто заказал убийство Ветлугиной. Заказ передавался через Кошелева, и, чтобы обезопасить себя, убийца-заказчик решил порвать ниточку, связывавшую его с убийцей-исполнителем. Другими словами, убрал того, кто один на всем свете знал и того, и другого.

— Да, это я и имел ввиду.

— Да, задача осложняется.

— Если бы мы взяли его вчера, пока он был жив!

— По отпечаткам пальцев его нашли только сегодня, ответил Меркулов. — И я бы не удивился, если бы это не оказалось совпадением. Откуда ты знаешь, как распространяется информация.

— Опять оборотень из милиции.

— А ты думаешь, последнего уже изобличили?

* * *

Только вернувшись домой, Турецкий вспомнил про Гринберга. Ему ведь передали и адрес и телефон Михаила Семеновича, но из-за убийства Кошелева Турецкому было не до него. А надо ему все-таки позвонить, может быть, он что-то знает про эту Козочку. Хотя версия, что Гринберг мог оказаться Голубом, и все сложные построения вокруг этого теперь казались Турецкому просто смехотворными.

За ужином Ирина спросила:

— Ты такую Ларису с телевидения знаешь?

— Еще бы! — Турецкий сказал это без всякого смущения, лишь с нескрываемым раздражением. — Идет свидетельницей по делу об убийстве Ветлугиной.

— Несколько раз звонила, допытывалась, где тебя искать. Я ей говорю — в прокуратуре, а она мне отвечает, что в прокуратуре тебя нет.

— Я же ездил в «Москворечье».

— Какие-то сверхважные сведения хотела тебе сообщить.

— Будет звонить еще — пошли ее подальше, — посоветовал Турецкий с искренним раздражением. — Еще не хватало, чтоб она домой звонила!

«Только еще этой шалашовки не хватало!» Турецкому теперь было уже не до Лоры с ее настырной любовью. Он курил на кухне, а сам мучительно думал — неужели опять оборотень?!

20 ИЮНЯ

8.00

Турецкого снова разбудил телефонный звонок. На этот раз звонил Петя Бояркин.

— Александр Борисович, вспомнил! — радостно кричал он. — Весь вечер промучился, ночь спать не мог. И вспомнил! Уже под утро. Все ждал, когда вам уже будет удобно звонить.

Турецкий только вздохнул. Ему не хотелось огорчать Петю, но что делать. Голуба нашли уже без его помощи. Вот если бы он вспомнил раньше… Хотя и это ничего бы не дало.

— Он был в «копейке» с мордатым, — выпалил Бояркин.

— Зря беспокоился, Петр, мы его нашли, — ответил Турецкий. — К сожалению, уже мертвого.

— Так, может, его мордатый и того… — ответил Петя после секундной паузы, в течение которой, видимо, переваривал сообщение.

— Какой Мордатый? — рассеянно спросил Александр Борисович, которому надоело стоять босиком у телефона.

— Ну, наш объект. Б-17, — пояснил Бояркин. — С которым мы его и засекли. На пленке это есть.

— Есть контакт Голуба — Кошелева? — наконец дошло до Турецкого, который по утрам иногда туго соображал.

— Ну да, — подтвердил Бояркин. — Но эту пленку даже не печатали. Она, может быть, еще и есть. Если Вячеслав Иванович…

10.00. Агентство «Глория»

— Вот она — профессиональная этика, — говорил Грязнов, когда вернулся из лаборатории, где уже печатали пленку, заснятую больше двух недель назад. — Видишь ли, я ее должен был, обязан уничтожить сразу же по поступлении. Понимаешь, Сашка? Потому что агент, — он указал на Бояркина, — погорячился и стал обращать внимание не на то, на что должен его обращать.

Петя только пожал плечами, как бы говоря: «На моем месте так поступил бы каждый».

— Конечно, обстоятельства были подозрительными, — прокомментировал Грязнов, — но мы агентство частного сыска, а не милиция. Но и у меня рука не поднялась, — усмехнулся Вячеслав Иванович. — Крепко засел во мне бывший мент.

— Но, как видишь, пригодилась пленочка-то, — сказал Турецкий.

— Вот я и говорю — это противоречит уставу нашей «Глории», — развел руками Грязнов. — Это я к тому, что эти данные будут, так сказать, оперативными. И на суде, если, конечно, до него дойдет, использованы быть не могут. Иначе придется закрывать нашу лавочку.

— Я пока позвоню Гринбергу, — вспомнил Турецкий. События вчерашнего вечера отодвинули предпринимателя на задний план.

— Попросите Михаила Семеновича! Что? У себя в офисе? А как туда позвонить? А, можно связаться по сотовому?

Турецкий снова набрал номер.

— Михаил Семенович? С вами говорит старший следователь по особо важным делам Турецкий… Да, из Прокуратуры Российской Федерации. По делу Ветлугиной. Вы могли бы к нам подъехать? Уже говорили? Кто вас допрашивал? Нелюбин? Но, может быть, вы ему не все рассказали? Вы считаете, все? — Турецкий молчал, слушая, что говорит ему на том конце Гринберг. — И тем не менее, Михаил Семенович, хотя бы на полчаса надо бы подъехать. Нас интересует все, что связано с Юрисом Петровсом.

— Ну вот, снимки, — Грязнов разложил на широкой поверхности стола еще теплые отпечатки.

— Вот он, Голуб этот, — указывал Бояркин на первый из снимков. — А это мордатый. Тут его не очень видно. Наш объект Б-17. Он как-то так повернулся.

Голуба — Кошелева действительно было видно очень хорошо, и сходство с фотороботом, сделанным в Кандалакше, не вызывало никакого сомнения. Это был он. Таинственный держатель акций и устроитель ЧИФа «Заполярье». Организатор слежки за Ветлугиной и тот самый Лева, который организовал ограбление поезда.

— Посмотри, — вдруг сказал Слава Грязнов. — Голуб, или как его там, держит в руках конверт. Ты знаешь, Сашка, ты только надо мной не смейся, но я уверен, что это наш конверт, из «Глории». Очень похож.

— Да таких конвертов в Москве… — отмахнулся Турецкий.

— Ну да, — согласился Грязнов. — И все-таки. Очень похож Тем более что Голуб, — он невесело усмехнулся, — не забывай, действительно был нашим клиентом и чуть ли не за день до этого получил такой вот пакет с данными на Ветлугину. Вот он теперь их и передает. Я позвоню Сивычу, уверен, что он его опознает. А ты молоток, Бояркин, — он обернулся на Петю, — тебе бы в сыщики идти, а не просиживать штаны тут у нас.

Он передал Турецкому другие снимки.

— Погоди, — Александр Борисович вдруг почувствовал, как у него в буквальном смысле слова похолодело внутри. — Значит, это, — он указал пальцем на мордатого, — и есть настоящий заказчик слежки за Ветлугиной? Человек, связанный с Голубом — Кошелевым?

Все постепенно вставало на свои места. Голуб, разумеется, и в данном случае был только подставным лицом. Его лично Ветлугина не интересовала. Он просто выполнял работу, которую ему поручил мордатый. И вот передавал полученные данные настоящему заказчику. Значит, мордатый и…

— Как хоть его звали-то, этого Б-17? — спрашивал Грязнов у Бояркина.

— А черт его знает. Он такой противный был, глаза бы мои его не видали.

Грязнов вспомнил даму в дорогом костюме, которая заказывала эту слежку. Ох, как она подставила идиотской ревностью своего благоверного! Бабы, бабы, все-то зло от них… Как ее звали то бишь…

Вячеслав Иванович попытался вспомнить ее имя, но эта дамочка была ему так неприятна, что он, видимо, инстинктивно постарался выкинуть ее из памяти. И вот, смотри ж ты, зря.

Грязнов подошел к компьютеру и, набрав пароль, вышел в файл Б-17. Там значились все данные заказчицы: Придорога Светлана Валерьяновна, 1963 года рождения, проживает: Сокольнический вал, дом 14…

Турецкий даже не стал смотреть на экран. Он уже узнал его.

Рядом с Кошелевым в машине сидел «приватизатор» Аркадий Придорога.

10.30

Олежке Золотареву было скучно и грустно и руку подать решительно некому. Его карьера следователя, не успев толком начаться, бесславно катилась к закату. И ведь жаловаться не на кого, сам во всем виноват. А какой многообещающий был старт!.. Не хухры-мухры — у самого Турецкого под началом! И сразу — важное, ответственное поручение. Которое он и профукал настолько талантливо, что до старости уши будут гореть. «Да, — вздыхал про себя Олежка. — Если б не Скунс!»

— …Раньше, пока только наши автомобили по улицам бегали, я всякие там «Москвичи», «Запорожцы», «Волги» и «Жигули» со спины по звуку определял, — поглаживая заклеенную пластырем щеку, рассказывал между тем длинноволосый молодой парень в толстых очках и разодранном об асфальт спортивном костюме. — Вижу-то не очень, ну и привык… Теперь вот иномарок развелось этих, в упор не поймешь, не то что на слух…

Дело происходило в отделении милиции, куда Олега Золотарева направили для допроса свидетеля по делу, находящемуся в производстве Турецкого.

— Как-то все же выскочил я у них из-под колес, — продолжал рассказывать очкарик. — Знаете, наверное, как тот летчик, которого белый медведь напугал, и он на крыло самолета запрыгнул, два метра с копейками… Рефлексы, да… Ну, бордюр у нас вы видели какой: полметра, машине не одолеть. Вылетел я туда, уже на тротуаре ногу подвернул, падаю, а сам думаю: ну ничего себе, дожили, охоту средь бела дня устраивают на джоггеров… Олег кивнул, слушая вполуха.

— А они, — говорил тем временем очкарик, — из машины выскакивают и всем гамузом на меня!.. Я, извините, офонарел: за что?.. Я их вообще никогда раньше не видел…

Олегу не хотелось слушать побитого интеллигента, потому что он мешал ему думать про Скунса. Ну, ехали на «ауди» добры молодцы из братвы, ну, увидели бегуна, не понравился, решили отторцевать… Поймают их, разогнанных охранником, выскочившим из радиомагазина, не поймают — этому эпизоду постаревший великий сыщик Золотарев главу в своих мемуарах вряд ли посвятит.

— Охранник Ваня, спасибо, вовремя подоспел, — вздохнул потерпевший. — Откуда знаю его? Да я к ним в магазин каждый день захожу после работы. Вот компакт-диск для компьютера недавно купил… Хороший парень… А мог бы не помогать мне, сказал бы, не магазин же бросить, поди придерись… Бывает, что вроде драку устроят, а сами грабить. Всякий ищет причину не вмешиваться… Там рядом еще один деятель машину выводил из-под «ракушки»… так даже головы не повернул.

Что-то в этой последней реплике зацепило Золотарева. Наверное, интонация: так говорят про танк, отказавшийся вытащить из лужи застрявшую легковушку. Олег подумал и сказал:

— Боялся, наверное. Мало ли кто между собой разбирается, начнешь заступаться, сам по лбу получишь.

Длинноволосый от возмущения перестал ощупывать пластырь и прямо-таки подпрыгнул на стуле:

— Да уж, боялся! Я же его знаю, с ним в одном доме живу, только я в первом строении, а он в четвертом…

— И что из этого следует? — поинтересовался Олежка. Далеко в подсознании начал тикать знакомый ему часовой механизм.

— У нас там Клавочка на углу с мороженым стоит, — пожал плечами очкарик. — Они в подвале что-то оборудовали, каждое утро тележки для мороженого оттуда выкатывают. Раз они тележки свои прямо перед его «ракушкой» поставили. Он что — взял и одной левой их разом откатил. Он такой…

Очкарик безуспешно искал нужное слово, Олежка же ощущал, как все громче становится тиканье потревоженной мины.

— Да, в общем, с виду обыкновенный… Только такой спортивный, подтянутый… А присмотришься, плечи — во… И глаза! Знаете, сразу понятно, что он тебя как муху прихлопнет…

Мина взорвалась. Лучше охарактеризовать Скунса было, пожалуй, нельзя. Все-таки Бог действительно присматривал с неба, вознаграждая внимательных и упорных.

Итак, размышлял Золотарев, дружки «младенцев» с Крымского моста или другие им подобные намяли бока безобидному любителю бега трусцой, то ли приняв его за героя недавней разборки — очки, волосы, борода, то ли просто так «Джоггер-убийца» теперь у всего города на устах благодаря усилиям Аристова-старшего. Стоп, а не побоялись бы сами загреметь по больницам? Шут их знает, может, и не побоялись бы, особо если под газом… А может, сознательно колошматили не того, самоутверждались, просто за сходство, «чтоб знал», а виновник торжества в двух шагах от событий выруливал из-под железного тента — и ухом не вел… Вот сука…

Похоже, охота на Скунса вступала в новую фазу.

12.00. Прокуратура РФ

Когда Турецкий бурей ворвался в кабинет заместителя главного прокурора Меркулова, тот что-то записывал, говоря по телефону. Турецкому пришлось сдерживаться, чтобы не вырвать трубку прямо из рук шефа. Сейчас не было ничего важнее того, что он должен сообщить.

— Константа…

Меркулов жестом остановил его. Турецкий сел на стул, но не усидел и секунды, вскочил, подошел к окну, снова сел. Наконец Меркулов положил трубку.

— Ну что у тебя, шило, что ли, в одном месте? — спросил он. — Что за спешка? Пожар?

— Константин Дмитриевич! — наконец крикнул Турецкий. — Слежку за Ветлугиной организовал Придорога. Аркадий Придорога, сотрудник Госкомимущества, который должен был следить за ходом приватизации на канале «3x3».

— Знаю, — спокойно ответил Меркулов. — Вернее, догадываюсь.

Турецкий не ответил, а только молча смотрел на начальника. То, что Меркулов был «великим», давно не вызывало у него никаких сомнений, но не настолько же…

— Мне только что позвонили, ты видел, — сказал Константин Дмитриевич. — Относительно судьбы акций рыбоконсервного. В Кандалакше часть их была оформлена на имя Голуба. Причем эти акции Голуб приобрел совершенно «честным путем» — на ваучеры. Он представил на аукцион несколько сотен ваучеров.

— Настоящих?

— Разумеется. Как ты можешь догадаться, он получил их в результате работы Чекового инвестиционного фонда «Заполярье». Это и были ваучеры жителей Кандалакши, в том числе и работников завода. При этом о том, на какое число назначен аукцион, Кошелев знал, а работники не знали.

— Тут нужно директора и главбуха притянуть.

— Можно было, — мрачно заметил Меркулов, — что теперь докажешь. Кошелева нет в живых. И данные Степана Прокофьева уничтожены.

— Значит, он что-то все-таки собрал…

— Да, он собирал номера ваучеров у всех, кто сдал их в «Заполярье». Ведь всегда найдутся такие, кто записывает номера полученных документов.

Турецкий вспомнил Елену Петровну, собственную мать, и кивнул:

— Только это мартышкин труд.

— Ну, не всегда. Прокофьеву удалось собрать несколько десятков таких номеров. Он думал обратиться в верхи, к нам, например, чтобы мы подняли документы, и выяснили, на какие ваучеры Голуб приобрел акции рыбоконсервного завода. Между прочим, он действовал очень грамотно, но…

— Но чем это кончилось… Так что же, Константин Дмитриевич, за этим тоже стоит Придорога?

— Видимо, да. Я вернусь к судьбе акций Голуба. Поскольку, как мы теперь знаем, такого человека не существует, он должен был как можно скорее переписать акции на свое настоящее имя. Или на кого-то другого. Между прочим, это не так легко выяснить, как ты знаешь. Делал он это через биржу ценных бумаг. Я уже дал задание отследить движение акций рыбоконсервного завода, и вот только сейчас, как раз когда ты ко мне ворвался, получил ответ.

— Ну и что же там? — затаив дыхание, спросил Турецкий.

— Часть акций, надо сказать небольшую, около десяти процентов, он перевел на имя Кошелева, то есть на себя. Остальные на Анастасию Тимофеевну Сухареву, прописанную в Зарайске и, как мы выяснили, постоянно проживающую в Австрии. Между прочим, мать Аркадия Петровича Придороги.

— Но не на самого Придорогу?

— Конечно. Он ведь функционер Госкомимущества, не забывай. Он сам не имеет права участвовать в приватизации предприятий, а должен лишь осуществлять надзор.

— Так, — Турецкий облокотился на стол. — Гарантирую, что на канале «3x3» он давно спелся с Асиновским. И Максим Сомов вокруг него крутился. — Он вспомнил слова Катюши о том, что Максим «напивался» с Придорогой, лебезил перед ним. По ее словам выходило, что их отношения зашли уж дальше некуда.

Что уж тут, кто как пробивается наверх в этой жизни, кто талантом, кто хитростью, а кто торгует собой… Впрочем, это продолжалось до той лишь поры, пока у Максима не появились основания для шантажа. Каким-то образом он завладел карточкой-заказом на слежку за Ветлугиной и кассетой с записью интервью, которые хранил Придорога. Они ведь проводили вместе немало времени, так что Максим мог найти их даже случайно. А сообразительности ему было не занимать. Пожалуй, ее было даже слишком много.

— Значит, Максим Сомов, догадавшись о том, что в действительности представляет собой Придорога, начал его шантажировать, так? — произнес Турецкий вслух.

— И поплатился, — кивнул Меркулов. — Исполнителем мог быть опять же Кошелев. А потом, чувствуя, что ему наступают на пятки, Придорога убрал и своего основного помощника.

— Все вроде сходится, Константин Дмитриевич, — сказал Турецкий. — Но вот одного я не могу понять — Придорога следил за Ветлугиной. Зачем? Неужели она мешала им с Асиновским провести приватизацию канала так, как они хотят? Ведь обвести ее вокруг пальца, как выясняется, ничего не стоило.

— Это действительно не совсем ясно. — Меркулов снял очки и провел рукой по глазам. — Что-то тут есть еще кроме приватизации.

— А история с этой Козочкой? С записью интервью? — напомнил Турецкий. — Никакого отношения к приватизации…

— Пока мы не видим этой связи, — задумчиво ответил Меркулов, — но это не значит, что ее нет.

— Александра Борисовича спрашивают, — прервала их разговор секретарша Меркулова Лидия Петровна. — Что-то по поводу Гринберга.

— Ах да, Гринберг! — вспомнил Турецкий. — Скажите ему, чтобы он шел ко мне в кабинет.

— Да нет, там что-то другое… Он в больнице…

— Что?! — Турецкий подскочил на месте и одним прыжком оказался у стола.

— Александр Борисович, вас беспокоят из Первой Градской. К нам только что поступил Михаил Семенович Гринберг, попавший в автомобильную аварию.

— Как? Как он? Жив? — кричал Турецкий.

— Ничего серьезного. Но он просил вам позвонить.

— Спасибо, — коротко поблагодарил Турецкий и, повесив трубку, стал срочно крутить телефонный диск. — МУР? Шура? Немедленно, сию минуту, забрать из Первой Градской Гринберга. Или поставить охрану. Лучше забрать куда угодно. Ты отвечаешь за его жизнь головой. Гринберг Михаил Семенович. Да.

— Ну вот, и до этого добрались. — Турецкий тяжело опустился на стул.

12.30

Олег Золотарев вышел из метро «Таганская», пересек площадь и повернул вправо, но посмотрел на номера домов, понял свою ошибку и развернулся в противоположную сторону. На Большой Пестовской было немноголюдно. Только домохозяйки, в основном пожилые бабушки, пробирались с авоськами на утреннюю охоту. Наступающая дневная жара быстро выжигала последние остатки прохлады.

От волнения сердце гулко бухало в груди, гоня кровь по жилам.

Это был старый район, с неширокими улицами, с дворами непредсказуемой конфигурации и довольно хаотичной застройкой. Кое-где, словно вставные зубы, вздымались над крышами розовые современные корпуса. Другие здания были каменные и кирпичные, с лепниной и подобием колонн. В третьих, если отскрести штукатурку, можно было обнаружить деревянный остов.

Лет этак десять назад, до начала эры частного предпринимательства, окрестные дома при всем своем стилистическом богатстве производили впечатление довольно серых, пыльных и унылых. Теперь там и сям пестрели яркие вывески, а у бордюра (действительно полуметрового) впритирку одна к другой стояли лоснящиеся иномарки, электронными голосами квакали охранные системы, встречая и провожая хозяев.

Золотарев прошел еще несколько кварталов, и сердце с новой силой бухнуло в ребра: впереди замаячила вывеска магазина, возле которого подвергся нападению хулиганов тот любитель бега трусцой. Немного подальше, на углу, маячила холодильная тележка с облокотившейся на нее продавщицей.

Олежка свернул в магазин, не особенно думая, что ему там понадобилось, и только потом сообразил: он попросту оттягивал решительный миг.

Охранник, похожий на Алешу Поповича с картины Васнецова, сидел на стуле в углу против двери. «Если это тот Ваня, то вправду мог разогнать, — подумал Олег. — Парень серьезный…»

Он не стал с ним заговаривать, покрутился немного и вышел наружу. Следующей его целью была торговка мороженым.

Это была женщина лет тридцати с гаком. Она стояла, облокотившись на свой холодильник, и с отсутствующим видом смотрела куда-то вдаль. Порой Олег видел, как так же застывал взгляд у Турецкого; обычно после этого шеф изрекал какую-нибудь нестандартную мысль. А что, интересно, варилось под аляповатой «химией» у этой мадам?

— Здравствуйте, Клавочка! — дружески улыбаясь, сказал Олег.

Женщина прекратила созерцание и подняла голову.

— Здравствуйте, — сказала она. — Что-то я вас не узнаю…

— Зато я вас сразу, я о вас от друга наслышан, — еще шире заулыбался Олежка. — Друг у меня недавно сюда переехал, вот, пригласил на смотрины. Адрес, как у секретного предприятия! Дом пятьдесят три, да еще четвертое строение. Я ему говорю, без пол-литры фиг найдешь, а он: иди сразу на угол Ульяновской, спроси Клавочку, она все как есть объяснит…

Клавочка тут же растаяла и снабдила его подробнейшими указаниями. Олег поблагодарил ее и отправился в глубь квартала.

Он не помнил, кто сказал: на собственных ошибках учатся дураки, умному хватает чужих. По этой классификации он выходил дураком, но все же не безнадежным. Он делал ошибки, и притом в огромных количествах. Однако повторять их не собирался. Хватит с него и той первой попытки самостоятельно арестовать Скунса. Больше он подобной глупости не совершит. Он просто походит кругом, разведает, где и что, прикинет подходы. А потом доложит Турецкому: «Александр Борисович, я тут нечаянно Скунса засек…» Угодливое воображение сразу принималось рисовать ему реакцию старшего следователя, но Олег такие мысли отсекал безо всякой пощады. Не говори «гоп». Может, появится этот мужик (юный сыщик не сомневался, что тотчас узнает его) и окажется, что со Скунсом у них ничего общего, кроме крутизны. Или, наоборот, вообще никто не появится…

Знать бы Олегу Золотареву, чем в действительности суждено было закончиться его самодеятельности…

* * *

Строение номер четыре было добротным пятиэтажным каменным зданием дореволюционной постройки. Оно пряталось в самой середине квартала, и перед ним росли симпатичные кудрявые клены. Утром летнего дня здесь царила поистине благодать.

К строению номер четыре можно было подобраться несколькими путями. Если идти с Большой Пестовской, как только что сам Олег, приходилось пересекать спортплощадку, а потом по узкой асфальтированной дорожке проникать сквозь обширные густые кусты. От Малой же Пестовской четвертое строение отгораживала циклопическая помойка, обсаженная сиренью, и за ней — очень длинный дом, вернее, несколько, сросшиеся вместе. Хочешь обходи кругом, а не хочешь — вот тебе длинная гулкая подворотня, смахивающая на тоннель. Олег вошел под обшарпанный свод, выглянул в примыкающий двор и увидел, что там происходили раскопки. Двор пересекала траншея: меняли какую-то трубу. Попирая газон, громоздился желтый экскаватор, поодаль стоял розовый вагончик-бытовка. День был вполне рабочий, время дня — тоже, но никаких признаков активности на раскопках не наблюдалось. Юный следователь заглянул в траншею, однако остатков белокаменных теремов и мостовых времен Ивана Грозного в грандиозной канаве не обнаружилось. Оставалось предположить, что в разгар трудового подвига просто кончилось финансирование. Работы, похоже, заглохли не сегодня, на дне валялся всяческий мусор. Как бы то ни было, траншея полностью перекрывала автомобильный подъезд, и Олег взял это на заметку.

В строении номер четыре оказалось всего два подъезда, оба незапертые. Олег вошел сначала в один. Пока он соображал, должны ли были дальние подступы к Скунсову жилищу чем-либо выделяться, на лестнице раздались неторопливые шаги: сверху спускалась пожилая женщина с хозяйственной сумкой. Она подозрительно покосилась на незнакомого молодого человека.

— Здравствуйте, — вежливо сказал ей Олежка. — Извините, пожалуйста, вы мне не подскажете?.. Я к другу приехал, квартиру не знаю, он сказал, встретит, да вот… Он, знаете, примерно вот такого роста… — И стажер в нескольких словах описал бабушке Скунса.

— А-а, так вы к Коле из двадцать третьей идете!.. Это вам в другой подъезд.

На самом деле можно было разворачиваться и прямиком мчаться к ближайшему телефону, но Олег никуда не побежал. В столичном мегаполисе обязательно найдется тьма-тьмущая людей, похожих на Скунса не только комплекцией, но и манерами поведения. Ну, положим, позвонит он сейчас, приедет Турецкий, налетит поднятая по тревоге группа во главе с Артуром Волошиным или даже самим Карелиным, и дальше что? Поймают в двадцать третьей квартире недоумевающего, ни в чем не повинного человека. После чего некоторых не то что к рутинной работе не допустят, — дадут в белы ручки метелку и двор пошлют подметать…

Олега сгубила щенячья старательность, помноженная на дурацкие комплексы из-за прежних огрехов. Вместо того чтобы спокойно разобраться и не повторять былых ошибок, он совершил новую и самую трагическую. Он обогнул строение и вошел во второй подъезд. Внимательно осмотрел разбитые и обгоревшие почтовые ящики, отметил про себя, что двадцать третий отремонтирован, и стал подниматься по лестнице…

Он старался ступать бесшумно и успел решить про себя: если в двери окажется глазок, он к нему и близко не подойдет. На подступах к пятому этажу у него заурчало в животе. Глазка в двери не было. На всякий случай Олег принял независимый вид и проследовал дальше наверх, не бросив липшего взгляда. Чердачную дверь перегораживала стальная решетка, запертая здоровенным висячим замком. Олег потрогал замок, убеждаясь, что он заперт, и двинулся обратно. Он вдруг сообразил, что зря поперся сюда. Надо было сразу же ретироваться после разговора с бабулькой. И не обязательно поднимать всеобщий переполох, а просто сообщить Александру Борисовичу: так, мол, и так, что-то вроде наметилось, но надо проверить… Да и то лучше было бы сделать сразу же, после разговора с потерпевшим. Так нет, отличиться, видите ли, захотел. Доложить этак небрежно: а я вам тут между делом Скунса нашел.

Русский человек, как известно, задним умом крепок. Спускаясь обратно на пятый этаж, Олег уже понимал, что сотворил эпохальную глупость. Оставалось только надеяться, что пронесет. Он крадучись миновал заветную дверь и удалялся на цыпочках, готовый припустить бегом, когда дверь за его спиной отворилась с беззвучной стремительностью ловушки. Юный сыщик успел только уловить некоторое изменение света, ибо дверь частично перекрыла залитое солнцем окно. Олег мгновенно взопрел от ужаса и начал оборачиваться, но предпринять ничего не успел, даже не смог заслониться вскинутыми руками. На сей раз его никто не собирался щадить. Сильный удар в шею мгновенно погасил сознание. Невысокий, очень крепкий светлоглазый мужчина не дал обмякшему телу упасть. Он сгреб Золотарева в охапку и уволок его внутрь квартиры. Дверь снова закрылась, ригели двух замков плавно и бесшумно скользнули в проушины. На лестнице вновь стало совсем тихо, только дрожали в солнечном луче потревоженные пылинки. Хамелеон слопал любопытную муху, втянул не дающий промаха язык и снова затаился на ветке, сливаясь с листьями и древесной корой.

12.45. МУР

Гринберг оказался вальяжным представительным мужчиной, одетым тщательно, хотя и без бьющей в глаза роскоши. Был в нем какой-то неуловимый лоск, свидетельствовавший о том, что этот человек родился и воспитывался не в российской глубинке, и даже не в Москве, а в культурной, почти западной Риге.

Правда, сейчас картину несколько портила повязка на голове и несколько глубоких царапин на лбу.

— Здравствуйте, Александр Борисович, — сказал он, когда Турецкий представился. — Вот видите, ехал к вам, а попал в аварию.

По-русски он говорил абсолютно правильно, без всякого акцента, но не употреблял никаких жаргонных словечек, которыми в последнее время стали грешить многие, в том числе и Турецкий.

— Как это произошло? — спросил Турецкий.

— Я сам до сих пор не понимаю, — пожал плечами Гринберг. — Я вообще-то стараюсь ездить аккуратно, никогда не превышаю скорость. И, слава Богу, пока ничего серьезного не случалось, хотя я, как вы понимаете, целый день в седле, — он снова улыбнулся одними уголками рта. — И вот на Садовом кольце я иду в крайнем левом ряду, потому что мне скоро поворачивать, из встречного ряда вылетает «Волга» и несется прямо на меня. Хорошо, я моментально сориентировался, круто взял вправо, благо там было пусто, и удар сделался скользящим. Но у моей «девятки» снесло обе двери, вы представляете, какой был удар! Меня бросило вперед, вот, — он указал на повязку, — разбил голову.

— А если бы он ударил прямо в кабину, как намеревался, было бы хуже.

— Наверно, — согласился Гринберг, — немного хуже.

— А вы не думаете, что это была не случайная авария, а нападение?

— Я вижу, вы так думаете, — сказал Гринберг. — Мне это в первый момент даже в голову не могло прийти.

— Тем не менее, — развел руками Турецкий. — Авария произошла тогда, когда вы ехали ко мне. Кому-то очень не хочется, чтобы вы рассказывали то, что знаете.

— Но я как будто уже рассказал все, что знаю об Алене Ветлугиной, полковнику Нелюбину, — ответил Гринберг. — Я не знаю ничего, что могло бы помочь следствию. Так мне показалось.

— Но ведь про рижанина Нелюбин вас не спрашивал?

— Про рижанина? — удивился Гринберг. — Я и сам рижанин. В третьем поколении.

— Я имею в виду этого Юриса Петровса, извините, — махнул рукой Турецкий. — Ветлугина брала у него интервью, в ходе записи произошел не совсем понятный инцидент, Петровс запретил показ передачи на экране.

— Петровс, — снова улыбнулся Михаил Семенович. — Странная судьба. Когда мы учились, он был Петров, а я — Гринберге. И мне кажется, я чувствовал себя куда больше латышом, чем он. А теперь я просто Гринберг, а он — Петровс.

— Так вы учились с ним вместе?

— Да, мы сокурсники, — кивнул Гринберг. — Учились вместе до четвертого курса. На четвертом его выгнали из комсомола, а потом и из университета. За «поведение, позорящее советского студента», с такой, кажется, формулировкой. А он был светлая голова, в аспирантуру собирался. Сейчас даже не верится. Мракобес стал какой-то. Но жизнь у него после этого пошла наискосок. Я-то потерял с ним всякую связь, вот Алена напомнила.

— Почему он так на нее разозлился?

— Трудно сказать. Вообще-то просто так. Или решил выместить на ней накопившееся озлобление. На то, что жизнь у него не удалась. Я-то ведь не знал ничего. Оказывается, его КГБ пыталось взять на крючок, он устроил какой-то дебош, только чтобы его не заставляли сделаться осведомителем. У него не было другого способа сорваться с крючка. Знаете, еще неизвестно, какими бы мы с вами стали, если бы нашу жизнь кто-то бы вот так изломал. Тут обозлишься на весь свет. Его можно понять. И, если хотите, простить.

— И все-таки… — снова спросил Турецкий. — Ветлугина что-то ему обещала. Она ведь из-за него ездила в Ульяновск?

— Да, — кивнул Гринберг. — Он, понимаете, помешан на мести. За растоптанную жизнь. России и КГБ он мстит через свою партию, так сказать. Но у него есть еще идея фикс. Найти Козочку.

— Так, — только и сказал Турецкий.

— Вот он и потребовал, чтобы Алена ее разыскала. Иначе, мол, интервью в эфир не пойдет.

— A у вас нет идей, кто это мог быть?

— Кто знает, — Гринберг развел руками. — Я-то ведь, хотя учился с ним вместе, ничего этого не знал, мне Алена рассказала. Оказывается, Юрий чуть не всех наших однокурсниц переписал, вел на них досье, чтобы выяснить — кто она. Женоненавистником настоящим стал, так и не женился. Потом Латвии вернули старые гэбэшные архивы, но там он ничего не нашел. Архивы были неполные.

— И Ветлугина нашла ее в Ульяновске?

— Нет, — покачал головой Гринберг. — Она пыталась. Все глухо. Ее так никуда и не пустили… Правда, уже потом в ресторане гостиницы она разговорилась с одним подозрительным типом, который назвался чуть ли не начальником местного ФСБ. И он ее навел на одну забавную идею. Это единственное, что она мне сказала… Мы с ней говорили буквально за день до ее смерти, — Гринберг вздохнул, — что Петровс, возможно, искал не там, и Козочка — не обязательно женщина. Так могли назвать стукача-мужчину, замеченного в гомосексуальных связях.

— Ну конечно! — Турецкий стукнул себя по лбу.

Он вспомнил поразившую его реакцию Максима Сомова, когда он спросил того, не знает ли Максим женщины по кличке Козочка?

Максим почему-то очень развеселился и пару раз повторил: «Женщину? По кличке Козочка?» Он-то прекрасно знал, что Козочка — мужчина. Кому как не ему соображать насчет гомосексуальных связей.

— Гомосексуалиста ведь очень легко было завербовать, — продолжал тем временем Гринберг. — Была в Уголовном кодексе соответствующая статья. Это был не просто позор, посадить могли.

— Так, — снова сказал Турецкий.

Гомосексуалисты возникали в этом деле не в первый раз, даже если не считать того маньяка, которого, впрочем, уже давно обезвредили.

— А Аркадия Петровича Придорогу вы не знаете? — наобум спросил он.

— Аркадия Придорогу? — удивился Гринберг. — Странно, что вы о нем вспомнили. Учился он с нами, да. Звезд с неба не хватал. Я слышал, очень удачно женился, делает карьеру…

— Как? — Турецкий буквально взвился на месте. — Придорога — ваш однокурсник? Ваш и Юриса Петровса?

— Ну да, — недоуменно ответил Гринберг. — А что?

— Он гомосексуалист, — выпалил Турецкий.

— Вы так думаете? — Гринберг наморщил лоб. — А знаете, может быть… Было в нем что-то такое скользкое… И подруг у него не было. Ни одной. Одна моя знакомая как-то сказала, что он ей противен, потому что она чувствует в нем что-то бабье…

— Как вы считаете, Придорога мог быть стукачом? Гринберг задумался.

— Знаете, — сказал он наконец, — о таких вещах нельзя говорить, если ты не вполне уверен. Я же не знаю этого наверняка…

— А на телевидении, когда вы приходили туда смотреть запись интервью с Петровсом, вы Придорогу не видели? Он ведь много времени проводил на канале.

— Нет, я его не видел, и Алена никогда не упоминала при мне этой фамилии, я бы, разумеется, обратил на это внимание.

— Ну что ж, спасибо, Михаил Семенович, вы нам очень помогли, — сказал Турецкий.

— Так вы считаете, что сегодняшняя авария не случайна? — спросил Гринберг, видя, что Александр Борисович собирается идти.

— Я думаю — не случайна, — чистосердечно ответил Турецкий. — Будьте осторожнее. У вас есть охрана?

Гринберг кивнул.

— Усильте ее. Или поезжайте на время за границу. Пока все не утряслось.

13.00

Алексей Снегирев шел по Большой Пестовской, направляясь к пятьдесят третьему дому. Шагал он быстро, но без видимой спешки. Теперь он точно знал, кто грохнул Аленушку. Последние несколько дней он перебирал все, что помнил и знал про этого человека, и убеждался: ошибки не было. Ну а раздобыть адрес было делом техники.

Тот, к кому он шел, был очень хитер, опытен и опасен. Смертельно опасен. Алексей помнил его репутацию еще по спецлагерю. Дело было, можно сказать, при динозаврах, в восемьдесят первом году. Тем не менее у них уже тогда имелись репутации. У обоих. Да. И взаимная неприязнь. Скунс не знал, сегодня или когда им предстояло окончательно выяснить отношения. Ясно было только, что разборка предстояла на равных.

Его, Скунса, подставили. Грохнули Алену, стараясь работать «под него», передали его приметы на всю Россию-матушку, а потом еще, как в плохой пьесе, сыграли его роль на Востряковском кладбище. Не хватит ли?

Он не знал точно, где располагалось четвертое строение, и решил навести справки. Он прошел лишних полквартала, а дойдя до следующего угла, вновь перешел улицу и направился к холодильной тележке с мороженым. Очень возможно, в дальнейшем продавщице придется давать интервью интеллектуалам в штатском и она вспомнит незнакомого гражданина…

Ну и плевать. К тому времени все бабки будут подбиты.

— Вы не подскажете, где тут пятьдесят третий дом, строение номер четыре? — спросил наемный убийца.

Продавщица посмотрела из-под безвкусной завивки с каким-то странным выражением, насторожившим его, но дорогу все-таки объяснила. Алексей поблагодарил и пошел в указанном направлении. Уже ему в спину женщина вдруг сказала:

— И что все в четвертое сегодня идут? Один за другим, прямо муравьиная дорожка какая-то.

— В самом деле? — остановился Снегирев. — И много народу уже прошло?

Женщина, рассмеявшись, отмахнулась: дескать, пошутила со скуки, неужели не ясно.

— Да всего один мальчик, — сказала она. — Такой беленький, хорошенький. Все краснел, лапочка моя…

Дурное предчувствие показалось Алексею мокрой холодной простыней, внезапно облепившей все тело. Он попытался справиться с ним и сказал себе, что умный мальчик, наверное, явился просто на рекогносцировку и, очень возможно, уже катил прочь на метро. Но мерзкое ощущение не проходило, он сразу вспомнил, как розовощекий сыщик «выслеживал» его на Тверской, и заподозрил, что юный Пинкертон и на сей раз вряд ли упустит возможность поскользнуться на банановой шкурке. Скажем, поднимется по лестнице. Да еще начнет выяснять, дома ли обитатель двадцать третьей квартиры.

И что, если тот действительно окажется дома?..

Вскочив в подъезд, Алексей бесшумными прыжками понесся по лестнице вверх.

Дверь двадцать третьей квартиры очень ему не понравилась. На первый взгляд ничем особенным она не блистала, но высаживать ее без помощи специального инструмента Алексей бы не взялся. Пластаясь по стене, он подобрался к двери и прижался к ней ухом. Слух у него был тренированный, и ему показалось, будто он уловил монотонный голос, глухо звучавший внутри. Слов, однако, разобрать не удалось. Киллер опустился на пол и принюхался к сквозняку. Ему повезло: тянуло не с площадки в квартиру, а наоборот. И ноздрей Алексея коснулся ЗАПАХ. Запах, который запоминается с одного раза на всю жизнь. И от которого потом до гробовой доски волосы поднимаются дыбом.

Мысленно застонав, наемный убийца метнулся вперед, к лестничному окну. Выдернул из кармана неразлучный телефончик, торопливо нажал кнопки, набирая тот из номеров Александры Ивановны Романовой, по которому звонили только в крайних случаях и только свои люди.

— Милиция?.. Большая Пестовская, пятьдесят три, четвертое строение, квартира двадцать три… да… Судя по всему, совершено убийство… Все!

Рама, с девятьсот тринадцатого года обраставшая все новыми слоями краски, поддалась сразу. Выглянув через подоконник, Алексей увидел карниз, лепившийся к стене под окном. Он вел как раз в нужную сторону и был сантиметра три шириной.

13.10. МУР

Александра Ивановна не сразу сообразила, кто с ней говорит и что говорят. И только когда краткий разговор был закончен, оправилась от изумления, вызванного уже тем, что ей позвонили ПО ТОМУ телефону.

Второй мыслью было осознание того, что назван очень знакомый адрес. До боли знакомый. Потому что по Большой Пестовской, пятьдесят три, четвертое строение, квартира двадцать три, проживал не кто иной, как гроза преступников, лучший из омоновских командиров майор Карелин.

Убийство? На квартире у Карелина? Это могло бы показаться розыгрышем, если бы не голос. Голос был странным и очень знакомым. Романова не сразу поняла, где она его слышала.

Потом догадалась — это был голос киллера, который давал интервью Ветлугиной.

Все это пронеслось в голове Александры Ивановны за секунду, не более. И со стороны могло показаться, что она и не раздумывала вовсе, а, положив трубку, сразу же начала набирать другие номера.

Не прошло и пяти минут, как на ноги были подняты все — группа Артура Волошина, Турецкий, Меркулов, ребята из районного отделения.

Вернувшись к реальности, Олежка первым делом ощутил, что случилось непоправимое и он промочил брюки. Это было ужасно. Разум не вполне еще прояснился, Олежка никак не мог взять в толк, что произошло и где он вдруг оказался. Он дернулся, приподнялся и неожиданно понял, что лежит плашмя на гладком линолеуме и не может пошевелиться.

Мокрое полотенце хлестнуло его по лицу, и Олежка открыл глаза.

«Борис Германович!..» — рванулся из груди возглас, полный радостного облегчения. Рванулся — и застрял, остановленный забитым в рот кляпом. Вся нижняя часть лица была замотана липкой лентой, сквозь которую наружу проникало только слабенькое, придушенное мычание. Но ни путы, ни кляп уже не имели значения. Потому что на подмогу подоспел сам майор Карелин, а значит, все будет хорошо.

Почему-то, однако, Карелин, — стоявший над ним в маечке и спортивных штанах, не спешил освобождать Олежку и отдирать с его лица скотч. Тому понадобилось несколько долгих секунд, чтобы в полной мере осознать: майор смотрел на него сверху вниз безо всякого участия. Скорее наоборот.

— Сейчас ты мне кое о чем расскажешь, — проговорил он холодно и спокойно. — Меня интересуют две вещи. Первое: как Турецкий меня вычислил? И второе: кто еще знает?

Карелина сгубила боязнь провала, вызвавшая болезненную подозрительность. Если бы, обнаружив Олега, он открыл дверь и весело поинтересовался, какого рожна тот ошивается у него под дверью, события могли бы принять совершенно другой оборот. Смех, извинения, хлопание себя по лбу и поспешное отбытие пристыженного Золотарева, сделавшего еще одну глупость. Однако Карелин запаниковал, вообразил, что засветился, и в результате наломал дров не хуже неопытного следователя Золотарева. Ибо только теперь, беспомощно растянувшись в собственной луже, на линолеуме кухонного пола майорской квартиры, Золотарев с ясностью внезапного озарения понял, КТО убил журналистку. И кто подставлял Снегирева, разыгрывая спасение из могилы на Востряковском кладбище. И что означали слова настоящего Скунса, сказанные для передачи Турецкому: «Пускай оборотня поищет…»

В сумерках, в темноте, в соответствующей одежде и маске, стоявший над ним коренастый светлоглазый мужчина мог вправду сойти за легендарного киллера.

Гипнотически глядя Олежке в глаза, Карелин сказал:

— Ну как? Надумал по-хорошему?

Олежка, леденея от ужаса, отчаянно замотал головой.

— Значит, надумаешь по-плохому, — с прежним равнодушным спокойствием сказал майор. Он опустился на корточки, и Олежка почувствовал, что с него стаскивают ботинки. — Сам не мог догадаться, больно соплив, — приговаривал «оборотень». — Турецкий, стало быть. Что ж он тебя, сосунка, сюда послал?

Он вытащил из шпика кухонного стола огарок свечи, зажег фитилек, покапал расплавленным парафином на край жестяной крышки и прилепил огарок, сделав нечто вроде подсвечника.

— И ты не воображай: никто сюда за тобой не придет, — доверительно сообщил он Золотареву. — Ну так каким образом он меня вычислил, твой гениальный следователь?

Олег кое-как оторвал голову от пола, чтобы посмотреть на свои ноги, но тут же ощутил прикосновение язычка пламени, и тело, вышедшее из повиновения, вновь начало биться и корчиться. Отчаянный крик раздирал челюсти, но не мог пробиться наружу. Мерзкие соленые капли скатывались по щекам. Олег почувствовал, что задыхается.

Несмотря на ужас и боль, голова молодого юриста продолжала работать достаточно четко. Он понимал, что Карелин его убьет. Сейчас или погодя, но убьет обязательно. Не в живых же оставлять такого опасного свидетеля. А от трупа Карелин избавится с легкостью.

— Ты лучше представь, как твоей маме расскажут, — усмехнулся Карелин. Олег представил.

Остаться в живых у него никакой возможности не было. Защитить Александра Борисовича — тоже. Он мог только одно. Протянуть время. Запираться, пока оставались хоть какие-то силы. Карелин смотрел на него, подкидывая в ладони сероватую горсть соли. Несколько блестящих крупинок скатилось с ладони майора и упало вниз, прямо на закопченные, окровавленные ступни. Олегу показалось, что его ноги начали протыкать раскаленными спицами. Он вздрогнул, рванулся, потом упрямо замотал головой. Он догадывался, что арсенал у майора был богатый.

Карелин опустился на корточки, и Олег понял смысл выражения «душа с телом рассталась». Дикая боль словно бы отодвинулась, превратилась в неподъемную тяжесть, придавившую разум. Олег начал терять сознание.

В это время через коридор из комнаты долетел звонкий дрызг, как будто разлетелось оконное стекло, выбитое прямым попаданием кирпича.

* * *

Сознание, уже уплывавшее в темноту, все-таки зарегистрировало: что-то случилось. Олегов мучитель вскочил как подброшенный. Неужели все-таки происходило то невероятное, на что, балансируя у самого края, вопреки всему продолжает надеяться гибнущая жизнь?.. Олег, впрочем, отлично знал: спасению неоткуда явиться. Чудес ведь не бывает. Сквозь наползавшее беспамятство он слышал какой-то звон. Наверное, это телефон зазвонил. Сейчас Карелин снимет трубку и приветливо скажет: «Здравствуйте, Александр Борисович!» И Турецкий вряд ли когда-нибудь узнает, что, разговаривая с ним, майор одним глазом присматривал за обреченной жертвой, растянутой на кухонном полу.

…Карелин, выскочивший в маленький коридор, возвращался на кухню почему-то пятясь, словно отступая неведомо перед кем. Олежка вдруг понял, что невероятное все же случилось, и, оживая, попытался приподнять голову. Тело плохо повиновалось, перед глазами плыли круги. Но вот Карелин сделал еще шаг назад, и Олег, наконец, разглядел человека, материализовавшегося в квартире явно волшебным путем.

Это был Скунс.

— Ну, привет, кагэбэ, — негромко проговорил Снегирев. — Вот, значит, чем ты теперь у нас занимаешься. Закосить, значит, вздумал под Скунса?.. А кишка не тонка?..

Наверное, у Карелина где-нибудь в пределах досягаемости лежал пистолет. Но что-то мешало майору: грохнет выстрел, поднимет переполох. Труп Снегирева можно будет объяснить без труда. Чего проще: сумасшедший киллер влез в квартиру оперативника, а тот застрелил негодяя. Но вот как прикажете истолковывать еще и труп Золотарева, предварительно замученного до полусмерти?

В это время в прихожей заверещал телефон. Это в милиции захлопали крыльями по поводу убийства у коллеги. Снегирев звонка ожидал, понимая, что там быстро сопоставят названный им адрес с координатами собственного сотрудника. А сопоставив, сейчас же вышлют ребятушек разбираться. Будем надеяться, что уже выслали.

Карелин звонка не ожидал. Он вздрогнул, рука метнулась к полуоткрытому ящику кухонного стола… Скунс, подобравшийся уже достаточно близко, ответил мгновенным ударом ноги, отшвырнув его руку и заставив майора развернуться волчком.

То, что происходило дальше, так же мало походило на роскошные драки из кинобоевиков, как роковые страсти из мыльной оперы на настоящую любовь. Тут не соблюдали никаких правил и разукрашивали друг друга настоящей кровью, а не клубничным сиропом. Олег слышал над собой хрип и рычание. Он вспомнил об изувеченных руках Скунса и снова испытал приступ ужаса, поняв, что наемный убийца проигрывал этот бой. Про Карелина не зря ходили легенды. Олег с трудом разлепил ресницы, перед глазами все вертелось и плыло, но он увидел, как Скунс нечеловеческим образом извернулся, уйдя от лобового столкновения с холодильником, и сразу вскочил на ноги. Рубашка на нем была растерзана в клочья и пропитана кровью, с лицом произошло нечто вовсе непонятное, но уцелевший глаз смотрел зорко и трезво. Он не боялся. И своего последнего слова еще не сказал.

Оборотень, по злой иронии судьбы именовавшийся майором милиции, на какой-то миг потерял равновесие. Однако Скунсу и этого хватило. Его встречного движения Олег попросту не заметил. Просто рядом с ним на пол рухнули сразу два тела. Олег увидел совсем близко от себя лицо своего мучителя и его выпученные глаза. В глазах стоял ужас поражения. Потому что Скунс, наступив коленом на плечо, безжалостно ломал ему руку…

Олег снова пришел в себя, когда со щек и подбородка начали срывать кожу. Сначала он подумал, что кагэбэ изобрел для него новую пытку, но сообразил: от его физиономии отдирают скотч. Олег судорожно вздохнул и хотел закрыть рот, но вывихнутая челюсть не становилась на место. Аккуратный удар вышиб искры из глаз, однако рот сразу закрылся. Мокрое полотенце прошлось по лицу, и Олег открыл глаза.

Около него на коленях стоял Скунс. Левая половина лица у него была сплошь в крови, и там, где полагалось быть глазу, что-то вздрагивало и пульсировало. Однако он улыбался.

— Живой, сынок?.. — нормальным голосом спросил он Олежку.

— А-а-а, — просипел тот в ответ, силясь привести в человеческое положение закинутые за голову руки.

— Все в порядке, — тихо сказал Скунс. — Сейчас ваши приедут, я вызвал.

— Только тут Олег сообразил, как страшно подставился Снегирев, бросившись его выручать. У омоновцев был приказ при виде его немедленно открывать огонь на поражение. Его попросту собирались уничтожить, как бешеную собаку.

— Я… телефон… — выдавил. Олег. Во рту и в горле все было чужое. Он, однако, не сомневался, что Александр Борисович сразу узнает его и наведет полный порядок.

Скунс внезапно насторожился: он расслышал на лестнице стремительно приближавшиеся шаги и понял, что для телефонных звонков времени уже не осталось. И тут раздался голос, напряженно прооравший в мегафон:

— Скунс, сдавайся! Ты окружен! Выходи с поднятыми руками!

Олег шагов не слыхал и от мегафонного вопля испуганно вздрогнул. При этом его босые ноги чиркнули по шершавой стене и послали в измученный мозг такой разряд боли, что Олег отключился сразу и прочно.

— Ах ты!.. — только и сказал Снегирев. Так или иначе, физический контакт с омоновцами не входил в его планы. Быстро оглядевшись, киллер подхватил с кухонного стола вчерашнюю газету («Президент отбыл в Сочи на отдых»).

Самой подходящей краской, в изобилии имевшейся кругом, была кровь, и он пальцем написал во весь газетный лист кровью:

АЛЕНУ УБИЛ КАРЕЛИН.

После чего приспособил газету майору под резинку спортивных штанов.

Снаружи усердно ломали дверь, однако дом оборотня был его крепостью: дверь, назначенная противостоять серьезному натиску, пока держалась. Алексей поднял голову и посмотрел на потолок. Он еще раньше заметил это: люк на чердак. Сам ли соорудил его Карелин, или это была причуда архитектора, давно заделанная и восстановленная майором? Гадать было некогда. Киллер только отметил отсутствие замка: люк перекрывала простая задвижка. Шкаф был монументален, как готический собор. Алексей подпрыгнул, подтянулся на руках и забросил тело наверх. Высоченный потолок едва позволял достать до люка, поднявшись на цыпочки. Смазанная задвижка легко поддалась, крышка обронила несколько чешуек водоэмульсионной краски и пошла вниз. Теперь оставалось выяснить, во-первых, имелся ли сквозной проход по чердаку ко второй лестнице и пробрались ли уже «захватчики» на чердак.

Их не было ни одного. Косые столбы пыльного света озаряли обширный замусоренный чердак, простиравшийся на всю площадь дома. Мостки вели к двум дверям на лестницы: дальней и ближней. Ближняя бухала и содрогалась, на ней возникали выпуклости. Киллер пробежал мимо нее на цыпочках, ни разу не скрипнув досками.

В это время внутри дома с грохотом рухнула дверь двадцать третьей квартиры, и Артур Волошин, ворвавшийся внутрь со страшным криком «Лечь на пол!!!», остолбенел при виде открывшегося ему зрелища. Перед ним в полностью разгромленном интерьере предстало два тела. Одно и без приказа лежало плашмя на полу и смотрело на него мокрыми голубыми глазами, приподнявшись на локте. Артур присмотрелся и не без труда узнал в нем Золотарева. Второе тело не могло бы лечь даже под угрозой немедленного расстрела. Оно висело на газовой трубе, подвешенное за наручники. Это тело принадлежало майору Карелину, и на животе у него красовался газетный лист с кривыми красными буквами:

АЛЕНУ УБИЛ КАРЕЛИН.

14.00

Алексей Снегирев по прозвищу Скунс плелся вдоль стены дома, держа курс на подворотню. Возле входа в нее, конечно, тоже сразу выставили стражника, но совсем неопытного и молодого. Когда со стороны помойки послышались выстрелы и стало ясно, что беглеца вот-вот накроют, солдатик не выдержал и отвлекся с поста, сделал несколько необдуманных шагов вдоль гаражей. Теперь он сидел в тени тополя, обняв автомат и вяло опустив на него щеку, а Скунс уходил.

Ну, то есть никуда он, конечно, особо не уходил. Его прижмут и застрелят, не сейчас, так чуть погодя. И руки поднимать будет бесполезно. Да и не собирался он поднимать руки.

В сказки со счастливым концом Алексей не верил уже очень, очень давно. Он всегда знал, что рано или поздно его обложат, загонят в угол и расстреляют. И было здорово похоже, что произойдет это именно сегодня.

Ира…

Мальчика спасут, и то хлеб. И до свадьбы все у него заживет.

Хромая и оставляя за собой кровавые следы, Снегирев свернул в подворотню.

Турецкий мчался к месту событий.

Он так развернул свою «тройку», что заверещали тормоза, и повел машину под арку возле булочной. Он помнил, что строение номер четыре располагалось позади этого дома. На долю секунды он задумался, в каком направлении следовало объезжать двор, но, глянув налево, рассмотрел длинную траншею, тянувшуюся из-под дома с булочной в глубь двора. А ведь ему говорили, что с Малой двор перекопан. Забыл по дороге. Ладно, теперь оставалось сворачивать только направо, и Саша резко выкрутил руль. «Тройка» жалобно заскрипела железными селезенками: от такой жизни, дескать, недолго и развалиться.

Александра Борисовича Турецкого, старшего следователя по особо важным делам, пока он гнал машину асфальтовым проездом вокруг двора к подворотне, одолевали кое-какие совершенно лишние мысли.

— А-а, блин!.. — вслух вырвалось у него, когда перед носом машины внезапно выросла куча земли и ломаного асфальта. Траншея, оказывается, давала Г-образный загиб и перегораживала сквозной проезд через двор.

В открытое окошко донеслось эхо автоматной очереди, прозвучавшей в соседнем дворе. Саша с лихорадочной быстротой поднял стекло, запер машину и побежал вперед. Взлетев на кучу строительного мусора, он с мрачным удовлетворением убедился, что перехода через рукотворную пропасть, естественно, не было. Как переправлялись на тот берег спешившие по своим делам местные жители, оставалось загадкой. Вероятно, у них были какие-то стандартные маршруты, пролегавшие, к примеру, через зеленую середину двора. Разыскивать их Саше было некогда. При каждом вздохе ему в ребра упиралась кобура с пистолетом. Траншея была метра три в ширину и примерно столько же глубиной. На дне, точно скелеты динозавров, торчали ржавые трубы. Александр Борисович взял короткий разгон по нагромождениям хлама и — эх, была не была! — махнул на ту сторону. Обломок кирпича поехал у него под ногой, Турецкий упал на одно колено, но тут же вскочил и бросился дальше. На бегу он сунул руку за пазуху, и застежка «турникет» послушно разомкнулась от движения большого пальца, передавая ладони рукоять пистолета. Он знал, что в случае чего сумеет выстрелить без промедления. Впереди снова коротко простучал автомат.

Приближался темноватый зев подворотни, до него оставалось едва ли сорок метров. Турецкий несся вперед, постепенно собираясь в один комок нервов и отчетливо понимая, что мчится навстречу кошмару, пережить который будет так же невозможно, как и позабыть.

Он стремительно влетел под обшарпанный каменный свод…

И увидел человека, ввалившегося в подворотню почти одновременно с ним, только с другой стороны. Турецкий мгновенно остановился, точно налетев на стену, ноги сами собой присогнулись в коленях, руки судорожно взвились на уровень глаз, и пальцы левой плотно обхватили напряженную правую, стиснувшую рукоять пистолета…

Потому что прямо на него ковылял Скунс. Алексей Снегирев собственной персоной.

И, Боже, в каком виде!.. Он действительно не шел, а с трудом ковылял, оставляя на раздолбанном асфальте красные кляксы. Синие джинсы на правой ноге набрякли и почернели, от клетчатой рубашки остались полтора рукава. Он опирался о стену локтями, держа на отлете руки в набухших мокрых бинтах…

Окостеневший палец лежал на спусковом крючке. Промахнуться с такого расстояния было невозможно.

— Стоять, гад!.. — зарычал он сквозь зубы.

Снегирев продолжал идти вперед. Левой половины лица не было видно за сплошной полосой крови, но уцелевшая половина кривилась в усмешке, хорошо знакомой Турецкому.

— Стреляй, сыщик, — хрипло проговорил Скунс. — У тебя же приказ. Стреляй, не мучайся.

Откуда ему было знать про приказ?.. Турецкий вдруг вспомнил его ликующий вопль из окна: «Так ты, Борисыч, не забудь супруге-то поклониться!..» Пистолетное дуло смотрело Скунсу прямо в грудь, и палец намертво приварился к спусковому крючку, но Саша вдруг со всей очевидностью понял, что выстрелить не сможет.

Единственный глаз Снегирева, насмешливый и бесцветный, удивленно сощурился: «Макаров» в руках у Турецкого дрогнул и неуверенно пошел вниз.

— Тогда пропусти! — сказал Скунс.

Руки с пистолетом снова дернулись кверху. Поддаться минутному порыву и дать наемному убийце спокойно уйти он тоже не мог. Самое большее, что он мог сделать для Скунса, это арестовать его по всей форме, без членовредительства и стрельбы.

— Стоять! — скомандовал он. — Лицом к стене! Руки за голову.

Скунс, естественно, не послушался. Ни к какой стене он поворачиваться не будет, и никаких наручников на него больше никто не наденет. Хромая и волоча ногу, он шел прямо на сыщика, неотвратимо сокращая расстояние. Три метра. Два… Умевший ловко уворачиваться от пуль, сейчас он был перед Турецким совершенно беззащитен. Но Александр Борисович отлично знал: если дать ему сделать буквально еще шаг и позволить до себя дотянуться…

— Пропусти, — повторил Снегирев. — Или стреляй. Турецкий сделал шаг назад, продолжая целиться ему в грудь. Его указательный палец шевельнулся, начал нажимать на крючок, но не дожал его и снова застыл. Он должен был выстрелить. Вместо этого он воочию представил себе, как пуля проделывает дыру в живом пока еще теле, как Алексея отбрасывает к стене, он сползает наземь, и только глаза, вернее, глаз, все никакие погаснет: Я НЕВИНОВЕН…

Сколько бы еще продолжались нравственные мучения, неизвестно. Потому что в это время на голову Турецкому упал дом или так ему успело показаться в то краткое мгновение, пока сознание еще не покинуло его.

Когда он очнулся, Скунса не было.

Ушел.

Да его особенно и не искали. Потому что обстоятельства успели радикальным образом измениться.

* * *

Ворвавшись в двадцать третью квартиру, омоновцы сразу бросились на кухню и по комнатам, но не обнаружили никаких признаков Скунса. Артур Волошин склонился над Золотаревым. Тот смеялся, стонал от боли и что-то лепетал, указывая рукой в сторону кухни.

— Карелин… убийца, — разобрал наконец Артур. — Это он Ветлугину… и меня бы… Скунс с ним… дрался.»

В это время на кухне двое парней, разомкнув наручники, снимали майора Карелина с газовой трубы и укладывали его на пол:

— Борис Германович, как это он вас?..

Кто «он», спрашивать было излишне: оба бойца ездили перехватывать питерский поезд и присутствовали при тогдашних подвигах Скунса. Но одно дело загнать в госпиталь Игоря Черных с Мишей Завгородним и совсем другое — разделать под орех майора Карелина.

Избит он был действительно зверски. Газету с надписью вытащили и отбросили. Когда подоспел Артур, ребята уже отгребли в сторону осколки оконного стекла и положили на линолеум скрипевшего зубами Карелина.

Дальше все произошло очень быстро. Кагэбэ посмотрел на вошедшего лейтенанта, и что-то в лице честного веснушчатого Артура очень ему не понравилось. Быть может, он понял, что мальчишка остался в живых и успел наболтать. Трудно взять с поличным окопавшегося оборотня, но вот невозможное произошло, и теперь…

Майор вскинулся на локте здоровой руки, подхватил с полу длинный, как нож, прозрачный осколок… и полоснул им себя по сонной артерии. Кровь ударила струей, забрызгав белую дверцу холодильника. Инстинктивно отпрянувшие омоновцы бросились к своему начальнику и попытались остановить этот поток, но Карелин, уже проваливаясь в небытие, успел с удовлетворением понять: ни черта у них не получится.

Снизу, со двора, сквозь выбитое окно долетел отзвук автоматной стрельбы.

— Прекратить огонь!.. — что было мочи заорал Артур Волошин. Он соображал быстро. — Прекратить огонь!..

21 ИЮНЯ

18.00. Квартира на Фрунзенской набережной

Прошел день — и события стали подергиваться дымкой воспоминаний. Что было, то прошло. Ушли в прошлое и всероссийский розыск Снегирева, и убийства Сомова и Кошелева, и раскрытие оборотня — майора Карелина.

Александр Борисович Турецкий сидел на кухне в собственной квартирке на Фрунзенской набережной. Ветерок шевелил шторы на открытых окнах — было жарко, и, несмотря на то что только что пробило шесть, жара не спадала. Ирина с Ниной уехали на весь день за город — надо все-таки отдохнуть от городского шума и копоти.

Александр Борисович сидел за кухонным столом, медленными глотками потягивал холодный чай с лимоном и вспоминал недавние события. «Не того ловили», — было первое, что сказал ему Артур Волошин. Понадобилось по крайней мере несколько минут, чтобы переварить все, что на него свалилось: предательство Карелина, замученный до полусмерти Олег Золотарев…

Что ж, по крайней мере одним оборотнем в милиции стало меньше. Но сколько он уже успел совершить «подвигов», ведь убийство Алены Ветлугиной было только одним из эпизодов его биографии.

Вчера после самоубийства Карелина Турецкому пришлось сразу же вернуться домой — безудержно болела голова. Ох этот Скунс, будь ты неладен! Хоть и больные у него руки, но тяжелые, черти!

Зазвонил телефон.

Александр Борисович отвлекся от размышлений и пошлепал в прихожую.

— Ну как голова, гений сыска? — раздался в трубке знакомый голос Меркулова. — Чем занимаешься?

— Сижу, больным прикидываюсь. Симулирую, в общем, чтобы на работу не ходить, — ответил Турецкий.

— Ладно, симулируй дальше. А мы с Шурой сейчас к тебе заедем. Надо же навестить больного товарища.

— Да ладно — попытался отбрыкаться Турецкий.

— Уже едем, — все тем же бодрым голосом сказал Меркулов и положил трубку.

Продолжая стоять у телефона, Турецкий задумался. Что-то в голосе Меркулова показалось ему странным. Уж слишком он звучал весело и беззаботно. Это было очень не похоже на Константина Дмитриевича, который за последние десять лет вряд ли хоть раз был по-настоящему бодр и весел.

«Хотят поговорить в неформальной обстановке», — понял Александр Борисович.

И, как обычно, оказался прав.

Не прошло и получаса, как на пороге квартиры Турецкого появились один за другим Меркулов, Романова и Слава Грязнов. Замыкал группу, пришедшую «навестить товарища», старый криминалист Моисеев.

После того как Александр Борисович провел гостей в комнату, куда пришлось перетащить с кухни табуретки, после того как разложили большой круглый стол, а хозяин заварил свежий чай и достал из буфета весь оставшийся с прошлого года запас варенья, в комнате внезапно повисла мрачная тишина.

Еще с минуту назад все шутили, подсмеивались друг над другом, бодрились, но теперь от оживления не осталось и следа.

А чему, собственно, радоваться?

Первой нарушила молчание Александра Ивановна.

— Ну что будем делать, друзья мои хорошие?

— Ты, Шура, конкретнее — в отношении чего? — спросил Меркулов.

— Да я как-то сразу обо всем, — ответила Романова. Она подперла голову рукой и, не глядя ни на кого, сказала: — Кому верить, а? Одни подлецы вокруг. Ну если даже такие, кому доверяешь на все сто, оказываются оборотнями… Борька Карелин… До сих пор в голове не укладывается.

— И все-таки он такой один, — попытался утешить Романову Турецкий.

— Один! Да что ты понимаешь! — махнула рукой Шура. — Сколько раз мы с ним в таких передрягах участвовали, сколько он шкурой своей рисковал! Еще вчера утром я бы за него поручилась как за себя саму, понимаешь?

— Хорошо, что он в конце концов себя выдал, — тихо сказал Моисеев. — Это ведь произошло совершенно случайно, как я понял. Ваш молодой сотрудник, Саша, рассуждал совершенно неправильно. И в его поступках не было никакой логики. Случай, и только.

— Вот это-то и плохо, — мрачно заметил Меркулов, — что оборотней мы раскрываем только по чистой случайности.

— Вот потому-то я и создал «Глорию», — заметил Грязнов.

— Ну и занимаешься слежкой за неверными мужьями, — отозвался Меркулов.

— Между прочим, если бы не моя слежка за неверными мужьями, черта с два вы бы вывели на чистую воду Кошелева и Придорогу, — рассердился Грязнов, а затем уже примирительным тоном добавил: — Правда, для этого мне пришлось нарушить устав собственной фирмы.

— Ладно. — Меркулов поставил чашку и хмуро оглядел всех собравшихся. — Мы ведь здесь не собачиться собрались. А думать. О том, что дальше делать.

Этот вопрос сейчас занимал всех, в том числе и Турецкого.

Самое парадоксальное, что картина убийства Ветлугиной уже прояснилась. Но от этого было не легче.

— Давайте я расскажу все так, как это понимаю, а вы меня поправите, если что не так, — предложил Меркулов.

С ним все согласились.

— Итак, какова была расстановка сил на канале «3x3», где работала Алена Ветлугина, — начал Меркулов, — мы все себе представляем. Основные средства телевидению по всему миру дает реклама, здесь же львиную долю прибыли присваивала фирма «Телекоммерс», а точнее, ее руководитель Асиновский. На этой фигуре я не стану специально останавливаться. Скажу честно, в течение некоторого времени для меня это был подозреваемый номер один.

— Для всех остальных тоже, — подал голос Моисеев. — Но мы недоучли, что Асиновский слишком умен и найдет выход из любой ситуации.

— Ветлугина ему действительно не могла помешать, — подхватил Турецкий. — Она была слишком честная, слишком не искушенная в интригах. Она слишком доверяла тому, что говорят. А когда тебя окружают такие, как этот Куценко… — Александр Борисович посмотрел на Романову. — Там тоже свои предатели, Шура.

— Да, после того как Саша поговорил с Асиновским, а затем с Сомовым, я пришел к выводу, что версию Асиновского можно, во всяком случае на некоторое время, отложить. Точно так же как куцые версии двоюродного брата из Феодосии и этого ее пасынка Шакутина.

— Не прибили его очаковские? — спросил Турецкий, который совершенно выпустил Шакутина из своего поля зрения.

— Да нет вроде, — ответила Романова. — Сигналов не поступало. Он вроде квартиру собирался продавать, расплатился, наверно, с долгами. Ох уж мне этот мелкий бизнес…

— Гораздо больше меня интересовал рекламный мальчик. Этот Максим Сомов. Удивительно, как он всегда оказывался единственным свидетелем, как он всюду поспевал. Он наблюдал стычку Ветлугиной с Асиновским, он же выдворял из ее дома Шакутина, один из немногих присутствовал при записи интервью с киллером, наконец, именно он оказался в квартире Ветлугиной в ночь убийства и дал нам полное описание Снегирева.

— Наш пострел везде поспел, — иронически заметил Грязнов. — Бояркин его же застал на даче у Придороги. Он ведь спал со всеми подряд, независимо от пола и возраста. Вот уж действительно, без мыла в жопу влезет.

— Честно говоря, хоть о покойниках и не принято, но я таких подонков редко встречала, — в сердцах сказала Романова. — Просто мразь какая-то. И как всем умел втереться в доверие. Алена ему доверяла, а он с Асиновским строил планы, как ее лучше провести.

— А с Придорогой, я уверен, думал надуть Асиновского, — задумчиво сказал Меркулов.

— И бриллиантик не забудьте, — вставил Моисеев. — У своей же подруги и покровительницы бриллиантовую подвеску украл. Когда понял, что можно свалить на другого. Я же говорил, Саша, должна быть подвеска.

— Вы можете надо мной иронизировать, — заметил Меркулов, — но я какое-то время действительно всерьез подозревал Сомова. Правда, мотивы были не вполне ясны.

— Нет, — покачал головой Турецкий, — у этого петюнчика кишка тонка. Самому на курок нажать! Да ты что! Вот тайком украсть, нашептать на ухо, подставить другого — это пожалуйста. Я сначала был уверен на все сто, что кассету с записью интервью он и унес из архива. Пришел, очаровал всех женщин, те и не заметили, как кассета тю-тю.

— Насчет того, что он не мог выстрелить сам, ты, конечно, совершенно прав, — кивнул Меркулов. — Но он мог НАНЯТЬ. Мы ведь с вами ни минуты не сомневались, что Ветлугину убил профессионал? Другое дело, КТО был этим профессионалом — тут мнения разделились. Как бы там ни было, но Максим Сомов хотел, скорее всего, одурачить всех и вся, получить самый большой куш, стать самым богатым. И ради достижения этой цели действовал неразборчиво. Сначала представился Ветлугиной этаким рекламщиком нового типа — честным, которому не все равно, кому он платит. Затем подъехал к Асиновскому, наверняка выбалтывая ему все Аленины секреты. А когда почувствовал, что Придорога не так прост, как казался, нашел и к нему путь.

— Через постель, — уточнил Вячеслав Иванович.

— Но вот Ветлугина убита. Кем? Как? Сомов ничего не понимает. Он поражен не меньше других, но если другие просто потрясены гибелью Ветлугиной, то он еще и БОИТСЯ. Боится, как бы не подумали на него. Я сначала не понял, что имею дело не просто с подонком, но еще и с редкостным трусом, а так можно было бы версию Сомова закрывать сразу. Знай он, что Ветлугина будет убита, он ни за что не остался бы у нее в квартире. Помните, как трясся, когда его допрашивали.

— В штаны наложил, это точно, — сказала Романова. — Не того допрашивать надо было. Я-то, старая дура, когда примчалась к Алениному дому, еще порадовалась, хорошо ОМОН работает — Карелин уже на месте. Быстрее меня прибыл. А ему просто идти было недалеко. Собака!

— Карелина Сомов, конечно, не знал, — продолжал Меркулов. — И к убийству Алены не имел никакого отношения. Просто со страху ткнул пальцем в первого, кто пришел ему в голову. Лишь бы его самого не заподозрили. Так и возникла эта версия со Скунсом.

— Теперь, слава Богу, на ней точка, — заметил Турецкий. — Я сегодня утром разговаривал с Аристовым. Кажется, даже до него дошло, что ловили не того. Но он, как мне показалось, остался недоволен.

— Да хрен с ним, с Аристовым! — оборвала его Шура. — Можно подумать, что он над нами главный начальник. Ходит тут, проверяет, указывает. Посидел бы в милицейской шкуре с недельку, не так бы запел.

— А пропажа кассет? — напомнил Моисеев. — Тут уже не Сомов?

— Тут не Сомов, — кивнул Меркулов. — Такая вот была расстановка сил, когда на канале «3x3» появилась еще одна фигура — Аркадий Петрович Придорога, сотрудник Госкомимущества. С виду неприметный, безобидный, как говорили на телевидении, приставленный «для мебели».

— А между тем это зловещая фигура! — заметил Моисеев.

— Пидарас обычный, — презрительно сказал Грязнов. — Вы бы послушали, что рассказывает мой сотрудник, который за ним наблюдение вел.

— Одно другому не мешает, — сказал Меркулов. — Аркадий Придорога действительно зловещая фигура. Еще один оборотень, только уже не из нашего ведомства. Он должен был наблюдать за тем, правильно ли проводится приватизация, не имея права участвовать в этой приватизации. Это разумно. Но соблазн-то какой! Ведь никто лучше него и таких, как он, не знает этих новых для нас процессов. Нам бы в голову не пришло организовать ЧИФ, собрать с населения ваучеры, на них купить акции, при этом устроить так, чтобы люди не узнали про аукцион, скажем, задержать выход объявления в газете и перевести акции на разные подставные имена. А ЧИФ закрыть. Обанкротился — и точка. Я специально наводил справки — мать Придороги, живущая в Австрии, но прописанная в Зарайске, имеет акции шести разных предприятий, разбросанных по стране. На мать переводить удобно — Аркадий ее законный наследник, так что никаких случайностей.

Разумеется, все это Придорога проделывал чужими руками. Одним из его самых лучших агентов был Кошелев, он же Голуб, он же Бодю и так далее. Бывший уголовник, дважды судимый, и в то же время человек с высшим образованием, он мог и заседать в ЧИФе, и пойти на мокрое дело, если надо. Как в случае со Степаном Прокофьевым. Мы собрали факты и установили, что убийцей Прокофьева был Кошелев.

Придороге все это было удобно — пока Кошелев где-то за Полярным кругом стреляет в Прокофьева, Придорога обсуждает с американскими фирмами возможности плодотворного взаимодействия. Собирался ехать повышать квалификацию в Гарвардский университет — со стипендией в три тысячи долларов в месяц. Все у Придороги шло хорошо. А вы подумайте, мальчик из Зарайска Московской области, рос без отца, в бедности. И куда выбился.

— Ветлугина тоже выбилась из низов, — запротестовал Турецкий. — Ты, Константин Дмитриевич, всех одной краской не мажь.

— Я не мажу, — покорно согласился Меркулов, — но в данном случае это так Придорога всегда тянулся к «красивой» жизни. Хотел попасть в МГУ, не получилось, решил поехать в культурную, почти западную Ригу. Поступил в университет там. И тут случилась одна неприятность — его поймали на гомосексуальном контакте. Вызвали в КГБ, пригрозили сроком по 121-й статье. Он и испугался. И тогда предложили простой выход — поработать на них. Стать осведомителем. Придорога согласился. Видимо, какой-то остряк придумал ему забавную кличку «Козочка».

— Откуда вы это узнали, Константин Дмитриевич? — удивился Турецкий.

— Я этого не узнавал. Просто я думаю, что было так. Проверить этого мы все равно не можем, — ответил Меркулов и продолжал: — Одной из жертв Козочки — Придороги стал талантливый студент Юрий Петров. Причем его жизнь была испорчена основательно и бесповоротно. Каким-то образом Петрову удалось узнать кличку доносчика, но он, как и все мы, ошибочно считал, что Козочка — непременно женщина. С годами Петров озлобился, стал ненавидеть всех и вся, я тут поговорил с его отцом. Он, между прочим, живет в Москве, подполковник в отставке, с сыном не поддерживает никаких отношений. Он рассказал мне, как все было. Как Юрия не брали на работу никуда, и его с трудом удалось устроить в гараж. И вот Юрия, теперь Юриса, одного из лидеров партии Национальной гордости, приглашают в Москву. Он чувствует себя неуверенно, нервничает, ему в каждом вопросе мерещится подвох, а уж когда Ветлугина упоминает о его сокурснике Михаиле Гринберге, который теперь живет в Москве, у Юриса совсем сдают нервы. Алена, сама того не понимая, наступила ему на больную мозоль. Он требует прекратить запись, Алена повинуется, еще ничего не понимая. И тогда Юрис ставит перед ней задачу — найти ему Козочку или интервью на экранах не будет.

— Вынь да положь! — кивнула Романова. — Он думал, раз журналистка, значит, все может.

— Наверное, так, — согласился Меркулов. — Но во время записи происходит и еще одно происшествие. В студию заглядывает то один, то другой. Среди них Аркадий Придорога. Он входит как раз в тот самым момент, когда обсуждается тема Козочки. Помнишь, Саша, твой оператор рассказывал, что приватизатор вдруг развернулся и так припустил из студии, что чуть не свернул аппаратуру.

— Побоялся, что Юрис его узнает, — сказал Турецкий.

— Именно. И задание, которое получила Ветлугина, ему очень не понравилось. Сейчас времена изменились, лучше оказаться трижды гомосексуалистом, чем агентом КГБ. Особенно тому, что собирается ехать в Гарвард и вплотную начать сотрудничать с американскими фирмами. Такое разоблачение Придороге очень не кстати. Тем более от Ветлугиной — кто знает, вдруг она начнет серию передач о бывших стукачах. От нее ведь всего можно ожидать. На всякий случай он устанавливает за Ветлугиной слежку.

— Которую ведут мои люди, — со вздохом признался Грязнов. — Она ездила в Ульяновск, в архивы; туда ей не удалось пробраться, но в ресторане гостиницы разговаривала с начальником местного отделения ФСБ. Этот контакт был заснят.

— Ветлугина ничего не выяснила, но Придорога этого не знал. Тем более контакт с ФСБ был запечатлен на пленке. Он начинает бить тревогу. Ветлугина определенно встает у него на пути. Мало того что она мешает ему прикарманить канал «3x3», он еще и смертельно боится, что она все про него узнает.

— И узнала бы, я в нее верю, — заметил Моисеев. — Не так, так по-другому выяснила бы.

— Ну вот и Придорога думал так же. И решил на всякий случай ее убрать. Он через Кошелева связался с нашим оборотнем Карелиным, и за определенную мзду…

— Как он мог! До сих пор не могу понять, — процедила сквозь зубы Романова.

— А мне Карелин всегда казался каким-то надменным, — сказал Моисеев. — Казалось, он всех нас считает букашками какими-то, слизняками.

— Ну, с его-то силой…

— Так ведь он и все человечество, наверно, держал за скопище таких вот букашек. Подумаешь, раздавил одну. А тут за это еще заплатят…

— Такой же слизняк? — спросила Романова.

— Какая разница кто, — ответил Моисеев. — Заплатят за этого — он и его прихлопнет.

— Миленький портрет получается, — усмехнулся Турецкий. — Вот тебе, Шура, и «наша гордость майор Карелин».

— Значит, Максима Сомова тоже он? — спросил Грязнов.

— Не думаю, — ответил Меркулов. — Тут справился и один Кошелев. Наш рекламный мальчик первым догадался о том, что из себя в действительности представляет Аркадий Придорога. У него на даче он обнаруживает пропавшую кассету и карточку-заказ из «Глории». О том, что кассета украдена, на телевидении знали все — там сплетни распространяются с головокружительной быстротой. А карточку-заказ он тоже видел — в руках Светланы Придороги, а потому догадался, что это такое. Максим, правда, недооценил Аркадия, а может быть, переоценил свою власть над ним. Как бы там ни было, желая получить слишком многое, он потерял жизнь.

— Тут, по-моему, Аркадий запаниковал, — покачал головой Грязнов. — Кто бы Максиму поверил…

— Не знаю, — покачал головой Моисеев. — Шантажисты обычно преувеличивают свои связи, тот вред, который они могут нанести… Максим, почувствовав, что Придорога у него в руках, возможно, запросил слишком много. Шантажисты вообще обычно плохо кончают.

— И все-таки тут Слава прав, Придогора запаниковал. Стал изымать кассеты с интервью. А на них ведь ничего не было. Разговор про Козочку не записывали. Это его первый просчет. Попытка отнять кассету у Саши — это что-то смехотворное. Он тем самым только еще больше усилил наши подозрения. Становилось очевидным, что убийство Ветлугиной связано с записью интервью с Петровсом. Нападение в Феодосии? Это, конечно, человек Кошелева. Все это были серьезные просчеты Придороги, хотя в Феодосии Кошелев, возможно, действовал сам — решил убрать следователя, который слишком уж интересуется Львом Борисовичем Голубом.

— А ведь Кошелева не он убрал, — задумчиво сказала Романова.

— Тут-то все ясно как день. Кошелева убрал Карелин. Ему, как сотруднику милиции, удалось узнать, что пришли пальчики Голуба из Кандалакши. И как только их обладателя установили, наш майор едет к Кошелеву в Москворечье, тот его впускает. Они спокойно о чем-то разговаривают, после чего Борис Германович стреляет ничего не подозревающему хозяину прямо в лицо. Арест Кошелева был для майора Карелина событием очень неприятным. Ведь Кошелев был единственным, кто знал доподлинно, КТО именно исполнял заказ на Алену.

— А также того, кто заказывал.

— А также его.

— Ладно, Костя, — Романова вдруг со звоном положила на блюдце чайную ложку. — Ты все тут нам очень хорошо рассказал, по полочкам разложил. А теперь ответь — что делать-то будем? Ты же сам понимаешь — доказательств-то у нас НИКАКИХ!

Все угрюмо замолчали, потому что Александра Ивановна высказала сейчас то, о чем каждый думал со вчерашнего дня.

У милиции не было ровным счетом никаких оснований, чтобы задержать Аркадия Петровича Придорогу. Не то чтобы доказать его вину, а даже задержать по подозрению. Если бы можно было оживить Кошелева и Карелина, восстановить линию заказчик — исполнитель… Но они были мертвы, мертвее не бывает.

— Так что же, неужели так и оставим? — спросил Турецкий, хотя и сам прекрасно знал ответ.

— А что ты предлагаешь?

— Не знаю…

— Проще всего подослать киллера. Снегирев как, еще в Москве? Намекнуть ему, что, мол, так и так… Это, кажется, единственное, что в наших силах.

— Ну уж нет, — покачал головой Турецкий.

Он снова задумался над тем вопросом, над которым билась когда-то Алена. Имеем ли мы право поставить себя выше закона? Вот сейчас, когда вина известна, но невозможно ее доказать в суде. И он снова сказал себе — нет, не имеем. Иначе нам никогда, за десять тысяч лет, не построить нормального цивилизованного, правового государства.

И поэтому Придорогу будет носить земля?

Да, поэтому.

Иначе бал будет править майор Карелин.

Эпилог

1 июля

16.30

Ира вышла из метро и не торопясь направилась к дому. Синоптики каждый день предрекали грозу, однако июньская жара, словно в насмешку, отнюдь не собиралась спадать. Тем не менее Ире упорно казалось будто стоит глубокая осень. Так бывает, когда захватывает воображение книга, действие которой разворачивается совсем в другой сезон. Идешь по летней улице и вдруг, словно спросонья, удивляешься, почему не шуршат под ногами желтые листья и по асфальту не плетет ледяные кружева утренний заморозок. Однако никакой такой книжки Ира в последнее время не читала.

Ира шла по Фрунзенской набережной, и под ногами у нее шептали мертвые, как будто осенние, листья, а в прозрачном небе перекликались далекими голосами птицы. Что-то притронулось к ней, дохнуло в сердце несбыточным, поманило за уплывающим миражом… и кончилось. Пора просыпаться.

Ира вошла в подъезд, отперла ключом металлический ящик и привычно сунула руку за почтой. Вместо свернутой газеты ее пальцы натолкнулись на большой конверт из плотной бумаги. К конверту была приклеена гладкая бумажка с ее адресом и фамилией. Ни марок, ни почтовых отметок. Значит, кто-то зашел и просто запихнул в ящик. Что же там внутри: журнал со статейкой или фотографией какого-нибудь концерта? Нотная рукопись, подброшенная доморощенным гением композиции?

Мужа, как всегда, не было. Ира прошла на кухню и аккуратно вскрыла конверт. Там оказался пластиковый мешочек, но вместо журнала или нотной бумаги в него был завернут лист серовато-синего картона.

Рисунок не был завершен, но, если подумать, это его не только не портило, но даже придавало особенное звучание.

В другой руке Ира держала конверт, и, когда рука у нее задрожала, что-то выскользнуло оттуда и легонько брякнуло о линолеум. Она наклонилась и подобрала нитку лазуритовых бус.

Ни письма, ни даже маленькой записки не было. Впрочем, зачем?

Ира вздохнула и стала переодеваться в домашний халат. Потом снова взяла рисунок и пошла с ним к пианино. Открыла крышку, поставила лист на подставку для нот… и стала играть. Она не помнила ни композиторов, ни названий. Она играла музыку, долетевшую к ней через пустые гулкие бездны. Чистую, строгую. Прощальную.

Так, за пианино, и застал ее Саша, явившийся двумя часами позже. Когда он открыл дверь и услышал, что Ира играет, сердце у него екнуло. Опять!.. Потом до него постепенно дошло, что играла она с совершенно иным чувством, чем в тот памятный для него вечер. Ира прощалась.

С чем-то таким, чего, по сути, и не было.

Он на цыпочках заглянул в комнату. Ира обернулась, и он увидел слезы у нее на глазах. Потом он увидел рисунок, стоявший на подставке для нот, и сразу вспомнил уголок серо-синего картона, замеченный им в папке у Дроздова. Саша понял, кто был автором рисунка. И по чьей просьбе сделал его Вадим.

Саша подошел к жене. Ира оторвалась от клавиш, обняла, уткнулась лицом ему в живот и долго не отпускала. Он стал гладить ее по голове, по длинным пепельным волосам. Потом тоже обнял ее.

Шептали под ногами мертвые осенние листья, и птичий клин улетал все дальше, все дальше…

А потом все пошло своим чередом. Ужин, суп с фрикадельками, телевизор.

17.10

Снегирев вошел в вагон, разыскал свои места и на одно водрузил рюкзак, на другом устроился сам. Он смотрел через проход на Саньку и дроздовцев, явившихся его провожать. Пассажиры в основном уже расселись и ждали отправления. Он не знал, увидит ли еще когда-нибудь стоявших на перроне людей, но догадывался, что не у него одного сейчас глухо ныло в груди. Поезд плавно тронулся и поехал. Знакомые лица медленно поплыли назад. Алексей поднял руку, прощаясь. Потом повернулся к окну и стал смотреть на рельсы и привокзальные здания, все быстрее мелькавшие мимо.

Когда показалась Останкинская телебашня, он увидел позади нее клубящиеся грозовые облака.

«Как ты там на небесах, Аленушка?.. — мысленно спросил он погибшую журналистку. — Ты теперь, наверное, знаешь ответы на все вопросы. А я еще не знаю…»

От мелькания за окном у него начинала кружиться голова, поэтому время от времени он закрывал глаз.

«Тебе, наверное, все равно. И вообще ты этого не одобряешь. Но я за тебя расплатился, ты уж не сердись. Ту сволочь теперь в аду черти таскают…»

В пыльное вагонное стекло ударила и растеклась по нему первая капля.

«Вот так-то, Аленушка. Как там у вас на небесах насчет киллеров с идеями и без идей?.. Ты, наверное, давно всех простила. А я не могу…»

Алексей снова закрыл глаз и опустил спинку кресла. Все долги были отданы. Вадик с девчонкой завтра летят в Южную Африку, и там, в тени Столовой горы, их уже ждет потомок буров, свирепый седовласый старше ван дер Мерв. Господи, если Ты есть, сделай так, чтобы у них все было хорошо!..

Ира…

А меня забери, Господи. Что я тут делаю?..

…Бросить все к черту, уехать насовсем из страны? Алексей уже пробовал это и знал, что ничего у него не получится. Не усидит. Они там, в Европах-Америках, борща не жрут. Одни гамбургеры да кока-колу свою поганую, век бы ее не видать. Можно иметь дело с такими людьми?!

Снаружи мелькали сахарные глыбы Зеленограда, и Алексей, посмотрев в окно, снова зажмурился. Надо было срочно отвлечься. Он вытащил из рюкзака верный плейер, заправил в него диск, устроил поудобнее нещадно болевшую ногу и сунул в уши наушники.

Позабыт на мели, отлучен от родного простора,

Он не помнит былого, он имя утратил свое.

Где-то катит валы, где-то плещет холодное море,

Но ничто не проникнет в дремотное небытие.

Океанской волною бездонной печали не взвиться.

Не прокрасться по палубам серой туманной тоске.

Не кричат у форштевня знакомые с бурями птицы:

Только жирные голуби роются в теплом песке.

И лишь изредка, если все небо в мерцающем свете,

Если черными крыльями машет ночная гроза,

Налетает суровый, порывистый северный ветер

И неистово свищет по мачтам, ища паруса.

И кричит кораблю он: «Такое ли с нами бывало!

Неужели тебе не припомнить страшнее беды?

За кормой, за кормой оставались летучие шквалы,

Уступали дорогу угрюмые вечные льды!..»

Но не слышит корабль, зарастающий медленной пылью,

Не тонуть ему в море — он гнить на мели обречен,

И беснуется ветер, и плачет в могучем бессилье,

Словно мертвого друга, хватая его за плечо.

«Оживи! Я штормил, я жестоким бывал, своевольным.

Но еще мы с тобой совершили не все чудеса! Оживи!

Для чего мне теперь океанские волны,

Если некого мчать, если некому дуть в паруса?!.»

Но не слышит корабль. И уходит гроза на рассвете.

И, слабея, стихающий вихрь все же шепчет ему: «Оживи!..

Я оттуда, я с моря, я северный ветер!

Я сниму тебя с мели… сниму… непременно сниму…»

По стеклам неслись сплошные потоки воды. Там, за окнами, вовсю грохотал летний гром и бушевала, заливая дождем половину Московской области, первая гроза после долгой жары.

POST SCRIPTUM

Страна готовилась к новым выборам в Думу. 30 октября Александр Зинкин разразился очередной едкой статьей под названием «Вор должен сидеть в Думе!».

«Прием и регистрация уже закончены, — писал он. — Дверь в приемную комиссию захлопнули с таким треском, что каждому из демократов что-нибудь прищемили. Слишком уж хлопнул г-н Швейцар, хворого Президента потревожил. Тот даже с одра болезни приподнялся и прикрикнул: «А подать сюда Швейцара, зачем демократишкам моим носы поприщемлял!»

Но это так, для отвода глаз. Будь Президенту действительно интересно, он бы спросил, не только кого и за что не пустили, но также — кого и за сколько пустили.

А пустили людей хороших, основательных. Воров, бишь. Раньше наша газета много раз писала: «Вор должен сидеть в тюрьме». Некоторые обижались, на свой счет принимали. Но не ВОРЫ В ЗАКОНЕ, эти посидеть почитают за честь, обижались ВОРЫ ПОД ОХРАНОЙ ЗАКОНА.

Слово «вор» ведь по-русски разные значения имеет. Вот у Даля: «Вор — мошенник, обманщик, изменник; тайный хищник; хитрый, лживый, лукавый человек».

Узнали? Конечно! Каждый день по телевизору таких видим. Большинство уже примелькалось. А вот новенькие: «Партия честных». Честная партия, или для простоты «ЧП». Состав: государственные служащие, предприниматели, юристы. А стоят во главе этого лукавого народа две фигуры, пока еще малоизвестные: г-н Придорога, который только-только покинул стены Госкомимущества, чтобы возглавить на канале «3x3» департамент по зарубежным связям, и г-н Асиновский, «крестный отец» телерекламы.

По биографической справке — люди скромные. Но справка эта от лукавого. Из достоверных источников известно, что первому из них принадлежит недвижимость в Австрии, Италии и США на общую сумму 13,2 миллиона долларов, а второму — на 7,4 миллиона, правда, только в США. Есть еще кое-какие капиталы и в России: у г-на Асиновского — контрольные пакеты акций трех рыбоконсервных заводов и издательский комплекс, а г-н Придорога имеет серьезные интересы в газодобывающей и мукомольной промышленности.

Но это все цветочки. Неожиданно выяснилось, что канал «3x3» в результате приватизации и пререприватизации теперь принадлежит… проживающей в Австрии российской гражданке Сухаревой А. Т. (мать Придороги) и г-ну Троекурову В. И. (зять Асиновского).

Итак, в ближайшие полтора месяца нас ждет реклама «ЧП» по телевидению, а потом полное ЧП в Государственной Думе».

Content

Фридрих Незнанский
Оборотень

9 ИЮНЯ

ПРОЛОГ

Часть I ANTEA

4 ИЮНЯ

5 ИЮНЯ

6 ИЮНЯ

В НОЧЬ НА 7 ИЮНЯ

7 ИЮНЯ

8 ИЮНЯ

9 ИЮНЯ

Часть II POSTEA

10 июня

11 ИЮНЯ

12 ИЮНЯ

13 ИЮНЯ

14 ИЮНЯ

15 ИЮНЯ

16 ИЮНЯ

17 ИЮНЯ

18 ИЮНЯ

19 ИЮНЯ

20 ИЮНЯ

21 ИЮНЯ

Эпилог

1 июля

POST SCRIPTUM