Иосиф Гольман

Хранитель Реки

Явление Бакенщика

(вместо пролога)

Место: Сибирь, 3,5 тыс. км от Москвы.

Время: точка отсчета.

Он любил свою лодку.

Тяжелая. Длинная. Почерневшая от времени. Не «казанка» какая-нибудь дюралевая. Да с таким же придурошным мотором, жрущим бензин, как волк лосенка, и мало того, оставляющим паскудные радужные разводы на и без того скудеющих водах его Реки.

Нет, мотор на его лодке, построенной еще дедом, – в одну человечью силу. А движитель – весла с правильно выгнутыми лопастями; дед и топором мог то, что сейчас принято выделывать на сложных станках для объемной обработки. Ну, и парус иногда шел в ход. Хотя по нынешним временам – на малой воде, с обилием узостей и водной растительности – парус становился все более редкой приметой здешних мест.

Бакенщик бросил в лодку бухту тонкого каната с закрепленной на конце «кошкой», аккуратно положил трехметровый шест – незаменимая вещь при движении по заросшим ерикам. Раньше, при деде, шест был пятиметровый, сейчас таких глубин почти нет. Последним – после бушлата, топорика и палатки – лег небольшой сверток с едой.

Вечерело. Солнце уже почти закатилось за западные склоны невысоких сопок. Сразу же стало холоднее.

– На ночь вернешься или утром? – спросила Галина.

Она всегда его провожала. И тогда, когда он был настоящим бакенщиком, и сейчас, когда он, непонятно зачем, каждый вечер отправляется по привычному маршруту.

– Не знаю пока, – ответил Бакенщик.

Действительно не знал. Как получится. Переночевать в лесу, на речном берегу, для него так же естественно и привычно, как для его друга, питерского ученого Валентина Сергеевича, – в какой-нибудь трехзвездной гостинице. (Впрочем, про себя поправился Бакенщик, Валентин Сергеевич и в лесу легко переночует. В очень разных порой обстоятельствах – сам однажды был свидетелем и даже участником событий.) Хотя, возможно, Бакенщик сегодня же вернется домой. Если ничто не задержит.

– Может, ружье возьмешь? – напомнила жена.

– Нет, – односложно ответил Бакенщик. Охотиться он не собирался, воевать – тоже.

– Ну, с богом! – перекрестила его Галина.

– Ты как в поход меня провожаешь, – улыбнулся Бакенщик. – Двадцать лет подряд.

Жена ничего не ответила, только чуть посуровела лицом. Приподняв и подоткнув подол длинного платья, помогла столкнуть лодку на воду. Бакенщик легко взобрался на свое плавсредство, не преминув бросить взгляд на голые стройные ноги Галины. Эта картина, как и всегда, ему понравилась. Может, и в самом деле не станет ночевать в дальней точке маршрута, а вернется домой.

В конце концов, с вредными привычками надо бороться. А обслуживание неработающих или даже несуществующих бакенов – разве не вредная привычка?

Двадцать лет это было его службой, малой службой, как он ее называл. Малой – но, тем не менее, данной ему судьбой. А три последних года – просто вредная привычка. Ровно столько времени прошло с той поры, когда по Реке прошел последний теплоходик.

Кто что говорит про судьбу Реки, кто-то – что подорвали ее полноводие ирригационные каналы, кто-то – что во всем виновата ГЭС и даже глобальное потепление. Бакенщик прочитал всю доступную литературу, но так и не выработал собственного мнения по этой проблеме. А потому даже когда теплоходики вымерли, решил просто продолжать службу.

Свою большую службу Бакенщик тоже справлял исправно, однако сейчас думать о ней не хотелось.

А что касается Реки – всякое может быть. Он прекрасно помнил, как ученые мужи хоронили Каспий. И отступает, и высыхает, жуткие снимки кораблей, оказавшихся на земле, за километры от побережья, спасти может только поворот северных рек…

И вдруг – на тебе! С поворотом не срослось по причине того, что государство, всегда готовое покорять несознательную природу, вдруг как-то разом гикнулось, – а природа осталась. И более того: Каспий пошел в обратную сторону, разрушая дамбы и подтапливая поселки. Другие ученые (а может, те же самые) тут же предположили, что это просто циклический процесс, и даже не предложили направить часть стока Волги в Байкал. Хотя могли бы – идея, как говорится, богатая.

Может, и с его Рекой тоже – циклический процесс? И когда вода вернется – куда же без бакенов? Но что-то плохо в это верится. Да, сохранили Бакенщику его мизерную зарплату. Раньше – за обслуживание хозяйства, теперь – за его консервацию. Но что-то подсказывает, что зажигать старые бакены уже не придется. А новые – с солнечными батареями и автоматикой (Бакенщик не поленился съездить в свое время на курсы повышения квалификации) – на его Реке не появятся вовсе. Выходит, его малая служба все-таки себя изжила и нужно искать другую малую службу. Потому что без малой службы не может быть и большой. По крайней мере – для него.

Бакенщик привычно греб, экономно и неторопливо, но лодка ходко шла по темной воде. «Молодец, дед», – тепло вспомнил предка гребец. Не зря за его продукцией очередь на два года вперед вставала. Как сейчас за модными авто – Бакенщик в курсе всех основных новостей, хотя большинство основных новостей его просто не интересуют.

Вот если б в новостях сказали, что будет с его Рекой…

Он как раз проплывал место, где бакен оказался прямо на топком, заросшем осокой и ивами, берегу. Зажигай, не зажигай такой маяк, а посадка на мель гарантирована.

Да, каждая заводь ему здесь ведома, каждый валун на берегах, каждая скала и даже пещера, коих здесь тоже немерено. В некоторых – остатки древней наскальной живописи. Собственно, из-за них и стал наезжать в эти края Валентин Сергеевич. Уж потом только, когда экспедиции кончились, его приезды стали просто отпусками, даже избу себе приобрел, неподалеку от их с Галиной жилища.

А вот в этой заводи он, Бакенщик, два часа промучился, освобождая от сети лосенка. Было бы там чуть глубже, утонул бы будущий сохатый. А если б он припоздал к событиям, истек бы лосенок кровью, потому что браконьеры увешали свою сеть острыми крючками.

Галина после той истории слышала какие-то угрозы в его адрес – изрезанная в клочья сеть стоила, по местным меркам, немало. Уж точно дороже жизни лосенка. Вот и напоминала про ружье. Но сам Бакенщик знал, что ружье ему не понадобится. Не будет в него никто стрелять. Он не смог бы объяснить причины своей уверенности, но точно чувствовал.

Он притормозил лодку и осмотрел очередной красно-желтый бакен. Жив-здоров, даже в покраске не нуждается. Ничего ему не будет. И, скорее всего, доживет до конца геолого-исторического цикла. В отличие от Бакенщика, живущего в других временных интервалах.

До конца маршрута осталось немного, потом – развернется и все же домой. Километры против течения на сработанном дедом изделии его нимало не смущали.

И вдруг – огонек на берегу. Никого вроде не должно здесь быть. Местные в турпоходы не ходят, браконьеры не палят костров, а какому-нибудь джиперу сюда точно не подъехать – берега заболочены.

Можно было, конечно, и мимо проплыть, но не таков Бакенщик. На Реке его интересовало все.

Он легким движением весел направил лодку к огню.

– Ау, хозяева! – негромко крикнул Бакенщик, когда острый нос лодки вспорол прибрежные заросли и подошел к довольно высокому для этого участка реки берегу. Только знающий человек мог здесь обосноваться. Совсем интересно стало.

А вот и лодка хозяина, привязана к иве. Похожа на его собственную, как две капли воды. Оно и понятно, одним топором сделана. И одними руками.

Вот теперь все ясно.

– Валентин Сергеевич! – во весь голос позвал Бакенщик. Питерец глуховат, город всем слух портит.

– Здесь я, здесь! – весело ответил старый друг. – Привязывай свою пирогу и вылезай.

– Так вот для чего мы тебе лодку в Святово перегоняли! – сообразил Бакенщик. Он был очень рад встрече.

– Ага, – просто ответил Валентин Сергеевич. – Захотелось вдруг на реку сразу. И чтоб в ночь, и чтоб костер, и чтоб ты на огонек приехал.

– А если б я дома остался? – улыбнулся гость.

– А это возможно? – в ответ улыбнулся хозяин. – У меня все ходы записаны!

Это действительно было так. Хозяин стоянки не только подгадал место и время встречи, но и уху успел сварить, предварительно наловив, почистив и порезав содержимое. Котелок с наваристой тройной ухой уже вот-вот был готов уступить костровой жар старому заслуженному чайнику.

– Ну, за встречу!

Чокнулись двумя металлическими стопками: Бакенщик терпеть не мог пластика в качестве посуды – и гостеприимный хозяин это помнил. Потом сидели и вспоминали прошедшие годы – Валентин Сергеевич приезжал сюда лишь немногим лет меньше, чем Бакенщик обихаживал свои бакены.

– Как Галина поживает? – поинтересовался питерец.

– Как всегда, – ответил Бакенщик. Не в смысле, что не о чем говорить, а что оба и так знают.

– Ну и хорошо, – подытожил собеседник. – А то я что-то разлюбил перемены. Стареть, наверное, начал.

– Мы все начали стареть, – согласился Бакенщик. Это обстоятельство его не пугало. Но настораживало: в главном деле непонятно было ни сделанное, ни оставшееся. А потому старость могла стать неприятной помехой.

– А помнишь, как ты меня на капище за Святово водил? – ухмыльнулся Валентин Сергеевич.

– Еще бы не помнить, – улыбнулся Бакенщик.

– Я в этом году GPS с собой привез. Точность – до десяти метров при ясном небе. Не хочешь повторить маршрут?

– Не хочу, – не вдаваясь в детали, ответил друг.

– Да я на самом деле тоже не хочу! – засмеялся ученый. – Так, маленькая проверка.

Маршрут в Святовы капища действительно повторять не хотелось.

Это случилось лет десять назад, когда задора у друзей было явно больше, чем разума. У Валентина Сергеевича только-только кончилась официальная часть командировки: они изучили и, как говорится, «описали» довольно значительную пещеру – и по размерам, и по культурологическому значению.

В этой пещере много тысячелетий назад жили их предки. По крайней мере, предки Бакенщика – точно: его семья вроде бы никогда не переезжала из этих мест, не считая его собственной, не вполне удачной, учебы на Северо-Западе.

Ученых интересовало всё: что ели – кости сохранились в изобилии, во что одевались, как охотились и как умирали. Рисунки на стенах, выполненные самодельными красками и разным «ковырятельным» инструментом, очень помогали в решении поставленных задач.

Вот тогда-то Бакенщик и упомянул Святово капище, на которое в свое время, лет десять тому назад, случайно попал.

На гору его тогда загнал невиданный дотоле в здешних краях ливень: пока не выбрался на плоскую вершину, навстречу неслись мощные потоки, тащившие за собой не только глину и сучья, но даже довольно приличные камни. А как вышел наверх – хляби разомкнулись, дождь прекратился, выглянуло солнышко. Это было так странно, что даже не сразу полез в пещеру, которая плавно уходила вниз от единственной на плоской вершине скалы.

До того ни одной пещеры не пропускал – так тянуло его любопытство.

Отдохнул, перекусил маленько и все же двинул вниз, хотя уже понимал, что это святое место, капище. Здесь их много было, от старых людей осталось, предков. Недаром стоявшая внизу, на берегу реки деревенька в два с половиной вросших по окна в землю дома (она же последняя из обитаемых) называлась Святово.

Бакенщик еще от деда слышал, что капища не для любопытных предками сотворены и не для любопытства должны быть посещаемы. Однако здраво рассудил, что раз он – прямой наследник их создателей, то ему можно.

И правда, обычно было можно. Кстати, пещеру, исследованную командой Валентина Сергеевича, тоже нашел он, потенциально – дальний родич людей, много поколений проживших в этом суровом доме.

В той пещере – на горе, у скалы – тоже было полно рисунков. Правда, не было костей и перьев. А что в ней было еще, Бакенщик так и не узнал и теперь уже никогда не узнает. Потому что единственное воспоминание от того посещения – голова вдруг закружилась, стены пещеры завертелись вокруг него в бешеном танце (никогда раньше сибирский здоровяк не испытывал ничего подобного). И еще он помнит, как с высоты своего роста (пещера вовсе не была низкой) шмякнулся он прямо на ее темный, почти черный пол.

Следующее его воспоминание уже совсем иного плана. Он сидит на все той же плоской вершине, все у той же черной скалы. Голова уже почти не кружится. Никаких черных полов и серых стен нет и в помине. А вокруг – то, что и должно быть: ярко-зеленая трава, ярко-синее небо и уж совсем невообразимо яркая радуга, расчертившая полнеба после ужасающего ливня.

Вот и все.

Как он выполз из пещеры, почему он в ней плохо себя почувствовал, история умалчивает. Никакого желания повторить подвиг и вновь в нее залезть Бакенщик тогда не испытал.

Да и потом не испытывал. Но уговорил речистый питерец. Услыхав как-то от друга, что есть такая, точно никем не исследованная, пещера, достал-таки его своим научным мозгоклюйством. Дал Бакенщик слабину, хотя точно понимал, что поступает неправильно, согласился.

Единственное условие его было – поход вдвоем, без свидетелей. Валентин Сергеевич, разумеется, не возражал. Взяли компас, о GPS тогда и речи не было, одноствольное ружье двенадцатого калибра, все для ночевки, блокноты и казенный фотоаппарат «Зенит-Е», большой дефицит по тогдашнему времени.

До Святова дошли без сучка, без задоринки. Там переночевали и с утра, при отличной погоде, отправились в путь.

Ориентиры Бакенщик помнил точно, память его никогда не подводила. А вот в тот раз – впервые в жизни – подвела. Не обнаружил он здоровенной сломанной лиственницы рядом с изгибом ручья. Куда делась? Лесной пожар? Но где следы этого пожара? Потом не оказалось валуна с первым глубоко выцарапанным на нем рисунком. Куда делся? Валуну и лесной пожар не страшен. Скатиться некуда, на поляне стоял. А поляна вот она, в целости и сохранности, только подзаросла за десять лет.

Не понравилось это все Бакенщику. Предложил он своему другу вернуться, даже не побоялся слабаком показаться. Но не таков питерец. Настоящий ученый. Потребовал направление, достал компас и попер по азимуту, как трелевочный трактор, почти не сворачивая.

Долго шли. Хоть дорожка и не торная, но пройти должны были много. Дойти должны были точно. И чего уж там – не один раз. Однако не дошли. Зато вышли на ту самую, первую, заросшую полянку.

Голова пошла кругом. Чтобы, идя по азимуту, вернуться на прежнее место, нужно, как древним мореплавателям, обогнуть земной шар. И прошли они, конечно, немало, но явно меньше сорока тысяч километров.

– Пошли обратно, – еще раз предложил Бакенщик. Ему не было страшно, но в капище уже идти не хотелось.

– Ну уж нет! – Валентин скорее был готов помереть, чем отказаться от своих научных планов.

Чтобы с гарантией избежать повторения, решили идти не по компасу, а вдоль светлого чистого ручья, который хоть и петлял, но тек в нужную сторону.

На этот раз дело пошло веселей, на заросшую полянку они снова не попали. Впрочем, и к капищу не попали. Бакенщик готов был поклясться, что направление взято верное, но время шло, а цель не приближалась. Мужики начали уставать, однако теперь и Бакенщика заело. Он решил добраться до цели во что бы то ни стало.

А дорожка, чтоб легкой не казаться, явно пошла вверх. Может, уже их гора началась? На последний рывок сил точно хватит. А если нет – пора готовить ночлег.

И вдруг Бакенщика подкосило.

– Стой, – тихо сказал он.

– Чего ты? – недовольно остановился друг.

– Мы же вверх идем.

– Несомненно, – подтвердил питерец. – И что?

– И ручей – вверх, – устало сказал Бакенщик.

Что-то вроде этого он и ожидал.

Тут ученый-практик оказался на высоте. Он не стал оспаривать очевидное.

– Останавливаемся, – принял решение Валентин.

Быстро сделали шалаш. Натаскали дров. Много дров, много больше, чем должен был съесть ночной костерок. Хотели вскипятить воды для чая, но отказались от этой идеи.

Более того, даже смотреть старались куда угодно, но только не в сторону злополучного ручья. Его еще десять минут назад симпатичное журчание теперь казалось зловещим.

До полуночи просидели в шалаше – точнее, под прикрытием нескольких мощных хвойных лап, открытых лишь в сторону огня. Напряженно следили за минутной стрелкой.

– Полночь прошла – Кощей не явился, – наконец облегченно заметил Валентин.

– Может, у них на час назначено, – Бакенщик не ожидал легких решений.

– Типун тебе на язык! – прокомментировал гипотезу питерец и начал возиться с ружьем.

– Можно подумать, у тебя серебряные пули, – ухмыльнулся Бакенщик. Все же прогулка в капище была не его идеей.

До трех часов ночи было спокойно. Уже даже задремывать начали – до этого спать не хотелось. А потом со стороны ручья послышались странные звуки. Как будто голоса, только слова неразличимы.

– Что это? – пробормотал ученый.

– Выступление твоего рецензента. – Это была больная тема: Валентин Сергеевич вот-вот должен был защищать кандидатскую.

Бакенщику не было страшно. Что сделано, то сделано. Больше, чем заслужили, их не накажут. Вот еще бы понять, сколько заслужили…

Голоса действительно слышались со стороны ручья, только выше по течению. «Тьфу ты», – сморщился Бакенщик. Выше по течению, если бы ручей тек с горы. Как объяснить сложившуюся ситуацию, слов пока не придумали.

– Дети! – вдруг воскликнул Валентин, мгновенно опуская ружье. Конечно, они слышали о большом пионерском турслете. Но, черт возьми, это же на сто пятьдесят километров южнее! И там обустроено все дай боже, даже у них из экспедиции четырех рабочих изъяли – мероприятие, говорят, республиканского масштаба.

– Нет, – тихо сказал Бакенщик. – Не дети.

Голоса точно были высокими, визгливыми даже, но не детскими точно. Скорее они могли принадлежать злобным ссорящимся гномам. Но для этого нужно было предположить, что такие бывают.

– Слов не разобрать, – Валентина потихоньку начала бить дрожь.

– И не старайся.

– Что же делать, спокойный ты наш? – внезапно разозлился питерец.

– Ждать, – философски заметил Бакенщик.

Еще через минуту голоса стали вполне различимыми. Теперь стало предельно ясно, что они не принадлежали ни детям (потому что дети не гуляют ночью по склонам с текущими вверх ручьями), ни взрослым (потому что взрослые не разговаривают как пластинки, если их проигрывать с удвоенной скоростью).

– Карлики! – вдруг доперло до питерца. – Карлики!

Взрослые с голосами детей.

Бакенщик даже отвечать не стал. Очень скоро все ответы они и так получат.

А пришедших от ручья стало не только слышно, но и видно. Нет, ни фигур, ни лиц никто не разглядел. Но по тропе, пробитой, видимо, животными, в их сторону двигалось нечто, представлявшее собой светящиеся шары, точнее, шарики, расположенные в ряд на высоте примерно полутора метров. И именно от них исходил этот раздраженный и озлобленный якобы детский лепет. И это нечто – теперь уже несомненно – целенаправленно двигалось в их сторону, ворча и негодуя.

Вот теперь Бакенщику стало страшно. И все же страх его не затопил. Такие встречи были ожидаемой частью его непонятного Служения, и он был готов не сломиться – по крайней мере, душевно – под натиском этого нечто.

Валентин же, потерявший голову от разом охватившей его паники, просто схватил ружье и выстрелил в их сторону. Огоньки дернулись, их ряд потерял стройность, но только на считаные секунды, а потом так же размеренно направились дальше, к застывшим в ужасе людям.

– Всё! – заорал ученый и, не сдаваясь неведомому врагу, метнул в него бесценным «Зенитом». – Нам конец!

– Я так не думаю, – с трудом расцепил онемевшие губы Бакенщик. – Обойдется!

И действительно, обошлось. Огоньки поболтались около людей еще несколько минут, гнусные голоса усилились до максимума, а потом все как-то пошло на спад. И звуки утихли, и огни, вновь потеряв стройность, стали потихоньку меркнуть, а главное – удаляться от их шалаша.

Через пятнадцать минут все стихло. Не осталось никаких других источников света, кроме звезд, луны, ее отблеска в ручье и, конечно, огня костра. Вот где пригодились заготовленные дровишки! Приятели их теперь точно не жалели, пламенем как будто пытаясь ускорить приближение рассвета.

А потом пришел рассвет. Солнце встало, стало тепло, не осталось никакого желания искать запретное – теперь это было ясно – капище. И даже ручей теперь тек так, как ему и положено, то есть сверху вниз.

Дорогу до лагеря друзья нашли быстро и дошли до него часа за четыре. Короче, вернулись без потерь, если не считать бесследно исчезнувшего фотоаппарата.

– Гады эльфы, – прокомментировал это событие питерец. Но беззлобно: гораздо хуже, если бы они унесли его самого или его друга.

Вот такой эпизод вспомнили друзья, перед тем как выпить по следующей, предпоследней – они никогда не напивались допьяна – стопке.

– А чего ты вдруг про капище вспомнил? – полюбопытствовал Бакенщик.

– Ты же всегда чутьем ситуацию измеряешь? – вопросом на вопрос ответил Валентин Сергеевич.

– Бывает, – улыбнулся собеседник.

– Так что тебе твое чутье сейчас подсказывает? Не пора на Онегу перебираться? Вам же с Галиной там понравилось.

Бакенщик посерьезнел. Задумался.

– И с дитем твоим что-то надо решать. Ты же не Маугли воспитываешь, – гнул свое питерец.

– Да уж, не Маугли, – усмехнулся Бакенщик. И добавил: – Надеюсь, скоро переедем.

– И я на это надеюсь, – засмеялся Валентин. – Я, кстати, в Святово на автодоме приехал. Шесть метров в длину. Со всеми удобствами.

– Зачем они тебе? – вяло полюбопытствовал Бакенщик. Он как-то ощутимо напрягся, когда разговор зашел о переезде. – Раньше вроде без удобств обходился.

– Здесь ключевые слова – шесть метров, – рассмеялся друг. – Твое домашнее хозяйство меньше. Так что все влезет. Уразумел?

– Уразумел, – ответил Бакенщик.

И, враз решившись, спросил:

– Когда едем?

– Через две недели, чтоб неделя на дорогу осталась.

– Хорошо, – сказал Бакенщик.

И больше ничего не сказал.

Глава 1

Картину купили!

Место: Москва, Измайловский вернисаж.

Время: полтора года после точки отсчета.

Январь был как январь. Весь в традициях приближающегося глобального потепления. Не столько холодный, сколько промозглый. С воронами, каркавшими над безлистными и бесснежными ветками деревьев, и с пожухлой грязно-зеленой прошлогодней травой, бесстыдно вылезавшей из-под почти отсутствовавших сугробов.

Зато в воздухе снег имелся в достаточном количестве. Правда, опять-таки ничем не связанный с лыжами, санками и Дедом Морозом. Порывистый ветер разбрасывал его в виде крупы, поначалу невидимой и неосязаемой – и лишь когда это оседало на пухлых и пока еще теплых щеках Ефима Аркадьевича, оно, как и положено настоящему снегу, таяло, а уж потом недобрый ветерок переводил влагу в прежнее состояние, выращивая микрососульки на клочковатой микробороде Береславского.

– Господи, и что же я здесь делаю-то? – мрачно пробормотал хозяин небольшого рекламного агентства и еще двух-трех тоже маленьких, но устойчивых, бизнесов, тщетно пытаясь освободить лицо от льдышек.

Впрочем, вопрос был риторическим. Ефим Аркадьевич прекрасно знал, что он здесь делал: то же самое, что и остальные обитатели этого весьма специфического места.

Он торговал картинами.

Вокруг него стояли еще десятки, если не сотни людей – и все они тоже торговали картинами. «Аллея Живописцев» – так это называлось, в отличие от гораздо большего пространства, занятого продавцами «антиквариата», – находилась на самом верху довольно большой горы, и картины там были везде: на дощатых плоских стендах, на стенах крошечных, тоже деревянных, павильончиков, наконец, просто на тощем снегу, подпертые сзади палочками.

Здесь дружно ненавидели ветер, потому что после каждого особо сильного порыва произведения изобразительного искусства дружно падали лицом вниз, сопровождаемые грохотом повреждаемых рам и стонами хозяев.

Подумав о ветре, Береславский подозрительно посмотрел на самое уязвимое место своей торговой точки. Мольберт стоял, опираясь на все три ноги и примотанный к доскам стенда веревками: отдельно снизу и сверху. Сама картина, изображавшая лиловые пионы среди буйной июльской зелени, была дополнительно надежно привязана к мольберту. Выглядело все довольно прочно, но Береславский не обольщался: за сегодняшний день мольберт падал дважды, и один раз грохнулись пионы. Правда, рама была разбита еще раньше и, соответственно, снята: холст же, как его натянули на подрамник перед работой, так и сейчас красовался на мольберте, будто автор, художница со смешной фамилией Муха, только-только закончила свой труд.

Ефим прикрыл глаза, вспоминая, как это было. Стоял настоящий июльский зной, и Береславский, еще не ведавший о сегодняшнем январе, не отказался бы уменьшить жару. Холст стоял на том же мольберте, мольберт – соответственно, на крошечном садовом участке тещи Ефима Аркадьевича. Ну, а уж перед мольбертом стояла Муха, средних лет женщина, внешне ничем не примечательная – видно, по особому соглашению с тем, кого нельзя упоминать всуе, давно променявшая женское начало на творческое.

Вот она закрыла глаза, помолилась (она всегда так поступала перед началом работы) и, плотоядно облизнувшись, в первый раз ударила по полотну кистью с краской.

Муха именно так и писала: не возила кистью и не шмякала, а ударяла. Глаза ее горели, волосы развевались, дорогущие – в масштабах ее доходов – краски стремительно покидали тюбики, переходя на будущий шедевр.

Вскоре кисть показалась художнице недостаточно экспрессивным инструментом, и в ход пошел мастихин – специальная лопаточка, позволяющая класть краски гуще.

Ефим смотрел на раскочегарившуюся Муху, шевелившую, как ему казалось, даже не двумя, а шестью лапками сразу, и мысленно подсчитывал барыши.

О, это был явно чудесный бизнес! Картину, купленную за полторы-две тысячи рублей, можно было продать за десять тысяч! Или даже за двадцать. Или (тут дыхание слегка перехватывало) если не продастся быстро, то потом, когда Муха станет активно продаваться на аукционе «Сотбис», – за все сто тысяч! И, может быть, даже не рублей… Тут алчный Ефим Аркадьевич волевым усилием себя останавливал, соглашаясь для начала продать только что созданный шедевр за первоначально намеченную «десятку».

Так вот, Муха за позапрошлое лето написала ему шедевров двадцать. Они и впрямь Ефиму Аркадьевичу все нравились: мазок сочный, мощный, коровинский такой.

Но, к сожалению, пока правы те, кто с разной степенью вежливости объяснял рекламному профессору Береславскому, почему не стоит тратить время и деньги на такой сомнительный бизнес.

И пусть Ефим Аркадьевич, как всегда, верит только собственному мнению (потому что оно и есть верное), но факт остается фактом. На улице – минус, снег летит прямо в профессорское лицо, чертов ветрище, того и гляди, снова завалит мольберт, покупателей как не было, так и нет. А он здесь, на вернисаже, уже чуть больше года…

Мало кто в это верит, кроме тех, кто знает Ефима Аркадьевича долго. Но все выходные – и 31 декабря не было исключением, вдруг покупатель решит что-нибудь приобрести к празднику! – микробуржуй и профессор Береславский проводит на своем новом рабочем месте, торгуя живописью. Торгует то в джинсах с майкой, то в телогрейке с ватными штанами. Торгует и в дождь, и в солнце, и в ветер, и в снег – столь же беззаветно, сколь и безрезультатно.

От всего этого ударение в слове «живопись» ему хочется поставить на последнем слоге, как у героев знаменитой троицы из фильма Гайдая, также занимавшихся чем-то подобным.

Честно говоря, будь это не его идея с арт-галереей – давно бы прикрыл начинание, списав убытки (кстати, не так они и велики). Но проблема в том и состоит, что это была именно его идея! И именно он отстаивал эту идею со всей своей убежденностью – перед скептиками, нытиками и просто мало верующими (а убежденность Береславского дорогого стоит!).

Ефим Аркадьевич в очередной раз печально и безнадежно вздохнул, потом снял очки и попытался их протереть. При отовсюду летевшей снежной крупе это оказалось таким же бесполезным занятием, как и все его стояние.

«Ничего! – вдруг подумалось ему. – Сегодня не пришли – придут завтра. Не может же не везти вечно». Мысль немудреная, а повеселел профессор. Даже теплее стало.

– Аркадьич, а как насчет в футбольчик сгонять?

Это его сосед, Пашка, молодой детина лет под тридцать. Сын известного живописца, сам живописец. Мешает ему, как и многим детям великих, тень отца. А еще больше мешают водка с пивом.

Но Береславский не психоаналитик и уж точно не борец за всемирную нравственность. А потому тут же, на импровизированном крохотном поле, за вполне графичными, по зимнему времени, деревьями, на слегка заснеженной пожухлой травке, побегали в футбол – с такими же, как и сами, неудачливыми на сегодня продавцами объектов изобразительного искусства.

Впрочем, играть в футбол Ефиму Аркадьевичу не так уж понравилось. Азарт-то прежний остался, а дыхалка – как раз на уровне его «полтинника». Плюс (точнее, минус) – сидячая и оручая работа. С таким анамнезом – лучше в шахматы. Береславский так и делал с другим любителем, акварелистом Виктором. Но зимой за шахматами сначала отмерзали пальцы, потом – мозги. Футбол в этом плане, как зимний вид спорта, гораздо логичнее – согрелись-то уж точно. Особенно когда потом с Пашкой накатили по пятьдесят грамм (Пашка, правда, побольше, но Береславский – ровно пятьдесят: специальная пластиковая рюмочка у него на вернисаже всегда при себе), жизнь и вовсе засверкала всеми своими приятными сторонами.

Несомненно, его галерея расцветет. Пусть не за год. («Не за три», – поправил себя Береславский. Год – это он на вернисаже стоит. А первые картины приобрел уже три года назад, одновременно с зарождением идеи: у него идея и действия, как правило, далеко во времени не расходятся.) Но расцветет обязательно. Ну, даже если и не расцветет – что ж, Ефим Аркадьевич умеет быть самокритичным, – то это ж такой кайф: ходить по мастерским и рассматривать, что там эти психи наваяли, а сильно задевшее – покупать.

Самое близкое к вышеописанному (Ефим бесконечно был в этом убежден) – процесс кладоискательства. Выкопал яму – а там пусто. Ничего, выкопаем следующую! В следующей – огромный кованый сундук, но пустой. Ничего, будет и полный!

В общем, такой бизнес не всегда кормит, но адреналином обеспечивает гарантированно.

И что-то еще радовало Ефима Аркадьевича, он пока не мог понять что. Наконец понял. Ветер утих. И более того, на юго-востоке, на беспросветном до этого небе, появился ярко-синий клочок, а от него осветились скромным солнцем прежде унылые вернисажные «улицы».

Ну, праздник так праздник! Ефим спросил у соседа Петра – очень неплохого графика, – не хочет ли тот прогуляться до кормильной будки. Тот ответил, что уже поел, и Береславский отправился за едой в одиночку.

Еда, полученная им, стоит отдельного описания.

Котлета. Не беда, что фабричная, но явно из мяса. И горячая, зараза!

Гречневая каша, тоже горячая.

Кетчуп, красный, вкусный, много.

Чай горячий с лимоном и сахаром.

Пряник тульский со сгущенным молоком.

Продавала и грела все вышеуказанное в крошечной, тоже деревянной будке-кухне Марина, очень милая и веселая девушка-гастарбайтер из Молдавии. Единственное, что из всего названного Береславский не любил, так это одноразовую посуду. Но что вспоминать такие мелочи, когда свежий воздух и обеденное время вызвали аппетит, мощный даже по меркам Ефима Аркадьевича!

Конечно, лучше бы было, как приучен с детсада, принять пищу коллективно, но народ уже поел. Так что рекламный профессор не без труда залез в нутро своей личной будочки и, угнездив на крохотном деревянном выступе тарелку и стакан, предался чревоугодию.

Это было так классно, что не сразу расслышал голоса с «улицы»:

– Так вещь продается или нет?!

А и услышав, не поверил. Наверное, у Пети спрашивают. Или у Пашки.

– Зачем выставлять, если не продаете? – раздраженно повторил женский голос.

У Ефима упало сердце – похоже, это был Его Покупатель! А снаружи обиженную даму уже успокаивал Петя (они все друг другу старались помочь).

– Сейчас хозяин подойдет, – горячо убеждал он женщину. – А у вас вкус отличный, сразу заметили настоящую живопись! – походя, польстил Петя. Заход был стандартный, но так же стандартно и срабатывал.

Ефим уже высвобождал немалое тело из своего дощатого схрона. Оставленные на «столе» котлета и чай теперь его совершенно не волновали – ведь у него был собственный настоящий покупатель!

И не беда, что таких «собственных» за прошедший год подходило с десяток-другой (Мухины картины привлекали-таки внимание), но сегодняшний просто не мог уйти, не купив! Потому что если и он уйдет, то получается, что Ефимова идея неправильная. А это, как известно, невозможно изначально.

– Это настоящая Муха! – запыхавшись, выпалил Береславский. Многоопытный Петя неодобрительно шевельнул бровями, но Ефим и сам понял, что заход неудачный.

Да и дама не одобрила. Ей было сильно за пятьдесят, хорошо одетая, в длинной норковой шубе. И без спутника. Таких посетительниц, делавших подарки самим себе, довольно много гуляло в антикварных рядах и гораздо меньше добиралось до живописных. Для зимнего сонного времени потенциально очень хороша.

– Что еще за муха? – скривилась женщина. – Я с вашим сленгом не знакома.

– Фамилия – Муха, – поправился Береславский.

– Я должна вскрикнуть от восторга? – усмехнулась дама. – Можно подумать, вы сказали «Шишкин».

Ефим благоразумно промолчал. На его личный вкус, Муха была куда лучшим живописцем, чем уважаемый и во всех смыслах дорогой Иван Иванович, виртуозно дублировавший окружающий мир, но, как считал Береславский, попутно изымавший из него душу.

В беседу вступил очень вовремя подошедший на помощь коллегам Пашка.

– Муха – инвестиционный художник, – веско сказал он. – Ее покупают не только за качество живописи, но и чтобы деньги вкладывать.

«Мощно задвинул», – оценил Береславский. Главное, все правда. Или почти все: Муху покупал почти исключительно Береславский, но, действительно, с целью сделать на ней деньги.

Дама на секунду задумалась.

– Вообще-то я для дачи покупаю. Перепродавать не собираюсь.

– Но ведь все равно приятно, когда купленное вами вчера за рубль сегодня стоит десять. – Пашка незаметно перевел акт покупки дамой Мухиной картины из потенциального в свершившийся.

– Ну да, невредно, – согласилась дама.

– А дети ваши уже настоящей ценностью будут обладать, – поддержал Ефим затронутую тему. И снова натолкнулся на не одобрившие сентенцию Петины брови. Профессионалы, Пашка и Петя, уже сталкивались с ситуациями, когда упоминание детей было не ко двору. И вообще, в отличие от малоопытного Ефима Аркадьевича, они твердо знали, что ничего «своего» говорить не надо: надо только слушать покупателя, чтобы потом верно донести до него его же мысли.

Но дама, похоже, приняла решение. Потом Ефим не раз убеждался, что покупатель картин принимает решение, как правило, сразу – и задача продавца состоит не в том, чтобы «продавить» продажу, а в том, чтобы помочь клиенту убедиться в правильности выбора. Настоящий же продавец живописи еще и обязан проверить, действительно ли покупателю нравится это произведение искусства, потому что произведение искусства должно жить в атмосфере любви, а лучше – обожания.

Ефим Аркадьевич был настоящим продавцом живописи. Поэтому он, рискуя вызвать еще более серьезное неодобрение коллег и наступая на горло собственной коммерческой песне, все-таки выпалил:

– Это очень хорошая картина. И я действительно очень люблю Муху. Как художницу, – поправился он, вспомнив ее как человеко-особь. – Но за год пока ни одно полотно не продалось. Так что насчет инвестиций я бы не горячился.

С Петей едва не случился инфаркт. Пашка мысленно тоже покрутил пальцем у виска, но не особенно удивился. Его великий папаша вообще не продавал картину, если считал, что она не подходит данному покупателю, ни за какие деньги. Да и от Аркадьича вполне можно было ожидать чего-нибудь нестандартного: человек ездит на джипе, а стоит всю зиму в телогрейке у убогого стендика.

– Забавно, – в первый раз за беседу улыбнулась дама. – Я ее покупаю. Сколько?

– Десять тысяч, – сказал Ефим Аркадьевич.

Она достала большой, почти мужской бумажник и вынула оттуда две красные купюры по пять тысяч рублей.

Береславский их осторожно принял.

Не то чтобы ему не приходилось держать в руках такие бумажки – даже для его невеликого бизнеса не бог весть какие деньги. Но это были деньги за Муху, купленную за полторы тысячи! За первую Муху, проданную им, а может, и Мухой тоже. По крайней мере, за такие «бабки»…

И тут его счастью легко мог настать конец.

– А что ж она без рамы-то? – заметила покупательница.

Ефим рта не успел раскрыть, чтоб объяснить, что рама разбилась, когда ветер стряхнул картину с мольберта, как Петр уже выправил ситуацию.

– У меня ее рама, – мгновенно соврал он и состроил Береславскому такую рожу, что тот не осмелился выдать правду.

И Петя действительно принес раму. Подошла идеально, благо размер подрамника, купленного в магазине, был стандартным, пятьдесят на семьдесят сантиметров.

Остальное бегом (а Ефим Аркадьевич, несмотря на комплекцию, очень даже умел бегать, особенно когда дело касалось денег) выполнил Береславский: вырезал из бутылки от минералки восемь пластиковых прямоугольничков и лежавшим в кармане степлером присобачил их одним концом к раме, другим – к подрамнику, по две держалки на сторону. Картина оказалась надежно зафиксированной.

«Увидь это Наташка, – подумал про жену Береславский, – упала бы в обморок». Все их знакомые знали историю: сама жена, ожидая сочувствия, и рассказывала, что перед свадьбой Ефим Аркадьевич письменно уведомил любимую, что никогда и ни при каких обстоятельствах ничего дома делать не будет. «Я думала, это шутка», – печально смеялась Наташка, демонстрируя гостям свою любимую маленькую дрель, также подаренную супругом.

Но незнакомая дама приняла его подвиг как само самой разумеющийся.

Картину упаковали в большой черный пластиковый мешок, загнутые края залепили скотчем, чтоб не проник снег – про то, что «Пионы» простояли на мольберте ползимы, все как-то забыли, – и первая проданная Ефимом Аркадьевичем картина покинула его, еще не вполне рожденную, галерею.

– Все, – вздохнул Ефим Аркадьевич.

И неожиданно расстроился, даже сам удивился. А потом понял, что это чувство теперь будет сопровождать его постоянно. Потому что настоящий торговец картинами действительно любит то, чем торгует, и обречен перманентно по капле выдавливать из себя – только не раба, как упоминал классик, а обычную, общечеловеческую, пусть и с арт-уклоном «жабу».

– А с продажи? – напрямую спросил Пашка. Принятое после футбола уже успело улетучиться.

«Эх, молодость!» – позавидовал Ефим Аркадьевич, хотя сам всегда (и в молодости, и сейчас) принимал ровно по пятьдесят, за исключением отдельных, статистически незначимых, случаев.

С продажи – это святое. Пашка, как самый молодой, и сгонял. Купили хорошую водку, сразу литровку, потому что подошли прочие озябшие, и стеклянную банку с огурцами.

В сопровождении хрустящего маринованного огурца пошло замечательно.

– Ты все же маху дал, – попенял коллеге Петр.

– Когда инвестиционную ценность подверг сомнению? – улыбнулся рекламный профессор.

– Это само собой. Но еще когда цену называл. Сказал бы двенадцать – она бы заплатила.

– Она бы и двадцать заплатила, – неожиданно серьезно ответил Береславский. В этой жизни он тоже кое-что понимал. – Просто еще не время.

– Ты думаешь, Муха за двадцать будет уходить? – тоже серьезно спросил Пашка.

– Я думаю, она за сто будет уходить, – ответил Ефим. – Но я в этом еще чертовски мало понимаю.

Один из подошедших на раздачу хихикнул, услышав цифру. Те же, кто знал Береславского дольше, примолкли озадаченные. Потому что те, кто знал Береславского дольше – а еще лучше, совсем долго, – всегда относились к его соображениям внимательно. В отличие от тех, кто его знал мало.

Тем временем день угасал. Едва проглянувшее солнышко уже скрывалось за освободившийся от туч горизонт. Еще полчаса-час – и вернисаж закроется до следующих выходных.

А по узкой дорожке по направлению к Ефимову стенду уже пятился задом их любимый «Патрол» с Наташкой за рулем. Взрыкнул последний раз дизелем и встал. Наташка спрыгнула с высокой подножки, подошла к мужу.

– Ну, не наигрался еще? – говорит укоряюще, а глаза улыбаются. Когда муж наиграется, ей будет совсем печально. Так что хорошо, что не наигрался.

– А я «Муху» продал, – между делом, не акцентируя, сообщает он. – За десятку.

– За десять тысяч? – по-настоящему удивляется супруга. За десять тысяч можно купить много больше, нежели кусок тряпки, испачканный их старой знакомой, которая к тому же немного не в себе.

– За десять тысяч, – спокойно повторяет Береславский. – Правда, пока не долларов.

– Ну, ты гений! – целует его жена. И это искренне.

Когда, в прежней жизни, он защищал диссертацию и придумывал изобретения, ей все его достижения были неочевидны. Раз ценят, в научных журналах публикуют – значит, наверное, молодец, пусть даже ей самой непонятно. Но кусок льняного полотна, вымазанный неряшливой и вздорной Танькой Мухой, – за десять тысяч! Это круто.

– Поможешь картинки загрузить? – спрашивает он.

Поможет ли она благоверному загрузить развешанные картинки? Вот ведь гад! А то не знает ответа! Конечно, поможет. Точнее, сама их и загрузит. Потому что не любит благоверный физический труд, а любит – умственный. И Наташка готова согласиться с тем, что последнее у благоверного получается неплохо. Очень даже неплохо. Настолько неплохо, что она сама готова потаскать картины.

И, в общем-то, даже не обидно. По крайней мере, по двум причинам. Первая: если бы картины были реально тяжелыми, таскать их Наташке все же бы не пришлось. Их бы таскал Ефим, как в молодости, либо нанятые грузчики, как нынче. И вторая: Наташка ни на грош не верила в эту его очередную затею. Как и во многие другие раньше. Но ведь первая «Муха»-то улетела!

К Ефиму подошел какой-то неизвестный ему мужчина неопределенного возраста, но здоровенный и «календарно» не старый. В руке он держал довольно большой пакет.

Береславский таких не любил. Он вообще не любил пьяниц. Особенно молодых и совсем еще недавно здоровых. Просто ему слишком часто доводилось наблюдать, как люди за свое здоровье вынуждены были сражаться, а нездоровье – переносить, иногда стоически. А здесь – такое тупое разбазаривание природных ресурсов.

Ефим ровно за то же не любил родное правительство, активно толкающее на продажу нефть и газ вместо того, чтобы реформами развивать собственную экономику. Но правительство далеко, а этот чмырь – рядом. И если совсем не отдать налоги правительству нельзя, то на просьбу помочь с выпивкой он уже был готов ответить отказом.

Но мужик попросил не выпивку.

– Картинами торгуем? – хрипло спросил он.

– Да, – не желая вступать в беседу, кратко ответил Береславский.

– Я тоже художник.

«Был», – про себя подумал Ефим.

– Купи картину, – не обратил внимания на молчание собеседника детина.

«Все понятно», – со скукой подумал Береславский. А вслух сказал:

– Я не покупаю. Я продаю.

– Эту – купишь, – хрипло рассмеялся мужик. – Гарантирую.

Вот теперь понятно. На рынке еще водились остатки прошлого рэкета. А этого Береславский не любил.

– Ты меня заставишь? – тихо спросил он. Те, кто его знал долго, обязательно бы среагировали на тон. По крайней мере, Наташка, услышав, быстро пошла в их сторону. Своего мужа она видела разным.

А детина не среагировал.

– Точно купишь, – убежденно сказал он, придвигаясь еще ближе, чуть не вплотную.

– Прайвеси, – безразлично сказал Ефим. Типа предупредил.

– Чиво-о? – не понял мужик.

– Вам лучше уйти, – объяснила подоспевшая Наташка. – Определенно, лучше уйти!

Сама она старалась встать между мужем и его предполагаемой целью. Скандалы ей были точно не нужны. Всегда можно разойтись тихо, миром. Если, конечно, не быть таким упертым, как ее муж, когда ему почему-то казалось, что его унижают.

– Вы меня не так поняли, – враз протрезвел мужик. – Посмотрите хоть картину!

Наташка, разряжая ситуацию, помогла ему достать полотно на подрамнике.

На улице уже стемнело, поэтому подошли к открытым задним дверям «Патрола», в салоне которого горели лампы.

– Ого! – вырвалось у Наташки. Не надо было быть экспертом, чтобы понять, что и работа очень старая, и мастер отменный.

– Тысяча рублей! – объявил цену алкаш.

– Где украл? – спросил Ефим.

– Чес-слово, бабкина! – перекрестился тот. – Убей бог!

– Бабкина, – усмехнулся Ефим и перевернул полотно.

Конечно, его сердце коллекционера заныло. Вот так клады и находят. Но скупать краденое он точно не собирался. Западло, так сказать.

К его удивлению, на обратной стороне холста никаких музейных клейм не было. И вообще никаких следов, кроме подписи автора. Хоть и в тусклом свете, но Береславский смотрел внимательно. Предположить же, что клейма аккуратно сведены пьяницей, было невозможно.

– Говорю, бабкина! – нетерпеливо подтвердил тот. – 1883 год. Тысяча рублей!

– Но если она такая старая, то почему тысяча рублей? – спросил Ефим.

– А кто мне больше даст? – резонно спросил алкаш. – Еще и наваляют.

– Может, купим? – спросила Наташка. – Раз не краденая.

– Краденая, не краденая… Я ж не эксперт, – раздраженно ответил супруг. Он – редкий случай! – явно не знал, что делать.

Вот он, клад! Да и клейм действительно не видно. Но купить за тысячу – все равно нечестно. А с другой стороны, честно ли купить Муху за полторы и продать за десять? Но это бизнес! Плюс – год выходных на вернисаже.

– Так берем или не берем? – Наталья легко передавала полномочия по принятию важных решений Ефиму. У него голова большая – пусть думает.

– Берем, – наконец решился Береславский. И отдал алкашу две красные бумажки, полученные за первую проданную «Муху».

Это был идеальный вариант. Больше за непонятно что он все равно бы не заплатил. К тому же это в десять раз больше цены, предложенной хозяином. Если же картина окажется краденой, то уж десятку за возврат уворованного сокровища ему, скорее всего, вернут. Наконец, еще одно соображение – он отдал за картину деньги, полученные от первой продажи его галереи. Так что нормально вытанцовывается.

Ефим, конечно, понимал, что его рассуждения небезупречны, но лучше так, чем их полное отсутствие.

– Мужик, ты ваще! – удаляясь, с восторгом оценил его щедрость продавец.

– Похоже на то, – согласился Береславский. Он снял минусовые очки и, придвинув полотно к глазам, стал внимательно его изучать.

– Ну и что там? – даже Наташка заволновалась.

– Там – Шишкин, – наконец ответил супруг.

– Вот здорово! – возрадовалась она. – Настоящий?

– Похоже на то, – снова согласился Береславский.

Как все интересно закольцевалось. «Можно подумать, вы сказали «Шишкин»», – сострила его первая покупательница. И вот вам пожалуйста – Шишкин. Приобретенный на деньги его первой покупательницы. Не слишком любимый Береславским, но на сегодня уж точно более дорогой, чем все его любимые авторы. Раз этак в тысячу. Или в десять тысяч…

Нет, забавное дело – быть галеристом. Ох, забавное!

Глава 2

Вадик Оглоблин борется с бедностью

Место: Москва.

Время: почти два года после точки отсчета.

Зачем родители назвали меня Вадиком, не знает никто. Одну только буквочку добавить – и будет уже логически выверено: Владимир – владеет миром, Владислав – похоже, славой, я не большой знаток в словоковырянии, но Вадик – это какой-то нонсенс, прости господи.

Да-а, не люблю я свое имя.

Ленка говорит, что это очень плохо. Что там, на высшем уровне, все наши нелюбови учитываются и вредят обеим сторонам: и тому, кого не любят, и тому, кто не любит. В моем, тяжелом, случае я, получается, страдаю с обеих сторон. Но что тут поделать, если родители вместе с имечком заложили в меня и любовь к занятиям, сроду в семье потомственных инженеров отсутствовавшим. Я не имею в виду то, чем собираюсь заняться примерно через час. А имею в виду то, ради чего, как выражается Ленка, меня создала природа.

Кстати, когда она так выражается, мне всегда становится весело. Потому что как только она это скажет, мне тут же хочется ее раздеть и сделать то, ради чего меня создала природа. Ленка отбивается, вопит, что я дурак и с такой степенью серьезности вряд ли добьюсь всемирной славы, но, честно говоря, в подобные моменты – к черту всемирную славу! Хотя она бы сегодня как раз не помешала.

Я с треском закрываю дверцу старенького «Саратова» и, приученный Ленкой к постоянному самоанализу, хорошо понимаю, почему с треском. Во-первых, потому, что без треска дверца не закрывается, уж больно древен холодильник, подаренный нам сердобольной соседкой. А во-вторых, потому, что в его чреве нет ни хрена съедобного.

А вдруг я чего-нибудь не заметил?

Снова открываю дверцу и снова с треском захлопываю. Чего можно не заметить в таком небольшом пространстве? Тут и самоанализ не нужен: я просто хочу жрать. А оставшееся, одно-единственное куриное яйцо я оставлю Ленке. Кстати, какая жалость, что яйцо куриное, а не, скажем, страусиное. Интересно, чисто теоретически, какие яйца были у летающих динозавров? Я имею в виду яйца, из которых эти твари вылуплялись. Сколько дней можно было бы одно такое лопать? Наверное, за сто обычных сошло бы или даже за тысячу.

Однако надо спускаться с небес, тем более доисторических, на землю.

Я на ходу дожевываю сильно немолодую, но все равно вкусную, если снять зеленые пятнышки, булку и иду в комнату. Ленка сладко сопит на нашем супружеском ложе, сбитом из ящиков. Ей еще спать полчаса, не меньше, поэтому хоть и вижу ее вылезшую из-под одеяла ногу, хоть и знаю, что еще осталось под одеялом – но сдерживаю себя и не делаю того, ради чего меня создала природа.

Такое двойное за одно утро проявление благородства сильно утомило Вадика Оглоблина (фамилия у меня тоже ничего. Соответствует), потому я быстро натянул джинсы, надел рубашку, постиранную и выглаженную Ленкой, и пошел доставать еду любимой.

Знала бы моя почти супруга, каким способом я собираюсь это сделать, точно бы убила. Вроде и маленькая она у меня, субтильная, можно сказать, но принципами не поступается, а они у нее есть.

Вот и хорошо, что не знает. Как там, в умных книгах – многия знания умножают печали?

Гордый собой, уже почти вышел, как Ленка подала голос:

– Вадь, ты куда?

– В мастерскую. Спи, тебе рано.

Ленка до ночи рисовала чужой проект, денег за который еще ждать и ждать.

– Придумал, что сделать?

– Придумал.

Мы с ней явно имеем в виду разное, но мудрость про многие знания никто не отменял.

– Ни пуха, Ваденька! – напутствует меня Ленка.

– К черту! – отвечаю я ей. Хотя в жизни никогда ее туда по-серьезному не пошлю. Более того, если б даже он сам за ней пришел, ей-богу, я б с ним сразился. Потому что без Ленки мне все равно никак…

Витек был точен. Его колымажка на углу уже стояла, минут на пять раньше условленного.

– Слушай, может, отменим? – спросил он меня.

Вот же чмо! Сам просил, в конце концов, это мы за него мстим, а не за меня.

Может, и отменили бы. Мне тоже что-то не по себе. Но кушать хочется больше, чем отменять.

– Поехали, – скомандовал я голосом Джеймса Бонда. Назвался груздем – полезай в кузов.

– Поехали, – голосом другого киногероя – пойманного волком зайца из «Ну, погоди» – отозвался мой друган или, теперь правильнее, подельник.

Нет, так не пойдет.

– Ты с техникой справишься? – спросил я Витька.

– Конечно, – сразу повеселел он.

– Тогда вылезай.

Я уселся за руль, Витек сел справа и закопался в «дипломате». На репетиции с его «дипломатом» трудился я, а друг был водителем – он же хозяин автомобиля. Впрочем, и так сойдет.

За рулем я всегда успокаиваюсь. Как наколочу бабок, куплю себе такую же. «Ягуар», конечно, лучше, но и «Рено» неплохо.

Ехали мы минут тридцать – за город утром без проблем, это навстречу была пробка.

– Проверил, они на месте?

– Да, – нехотя ответил Витек.

Они и в самом деле были на месте. Белый с синей раскраской автомобиль ДПС умело спрятался среди деревьев, съехав с дороги.

Ситуация была хрестоматийной: по встречным полосам еле шевелилась бессмысленная и беспощадная пробирающаяся в мегаполис пробка. Даже мне было видно, как умельцы на джипах перли по пыльным обочинам, заставляя отплевывать грязь законопослушных. Лови – не хочу.

Собственно, так оно и есть. Не хотят. Западло в пробку лазить, или, не дай бог, реверсивной полосой трафик налаживать. Гораздо лучше стоять на пустой стороне, да еще после знака «40», установленного на ровном и чистом месте – по случаю то ли давно прошедшего ремонта, то ли проживания главы местной администрации.

– Впере-е-ед! – бодро заорал я (а то мой партнер что-то совсем приуныл) и втопил педаль газа.

Мент ошарашенно посмотрел в нашу сторону. Ему даже радар не понадобился, сразу замахал своей волшебной палочкой.

Я тут же тормознул, свернул на проплешину обочины и понуро пошел к блюстителю – до него оставалось еще метров пятнадцать.

А харя нормальная. Красная. Глазки-щелочки. Типичный дорожный тать.

Какое счастье, что никто не может залезть мне в голову, а то бы я получил год условно, как тот блогер, оскорбивший милицию как единую социальную группу! Хотя, с другой стороны, то, что я собираюсь сделать, тоже не совсем хрустально-безоблачно.

– Нарушаем, товарищ водитель, – деловито констатировал тать. – Знак видели?

– Да видел, – удрученно пробормотал я. – Вас вот не увидел. Дорога ж свободная.

– Мало ли что свободная?

Он уже закончил с документами и оценивающе меня осматривал. А что, я – вполне привлекательная особь. Не из «Запорожца» инвалидного вылез и не из «мерса» с блатными номерами, из которого, кроме водителя, могут вылезти и неприятности. То, что надо, короче.

– Лучше б пробку регулировали, – буркнул я. – Вон по обочинам как шпарят.

Это зря. Можно и нарваться. Но нужна была спортивная злость, а то, откровенно говоря, чувствовал я себя неважно.

– Что-что? – сузил он глаза, и без того прищуренные по-ленински. – Что ты сказал?

– Не ты, а вы, – сказал я ему, но в бутылку не лезу, и так мужчина подзавелся. – Называйте сумму… – Градус дискуссии следовало понизить. И добавил: – …штрафа.

На всякий случай, а то сейчас разные новации в моде: 99,9 процента берет взятки, а 0,1 процента сажает тех, кто их дает. Я не хочу попасть в эти 0,1 процента, потому и добавил про штраф.

Мужик пристально меня разглядывал. Неужто засомневался?

– С хамством – дороже, – наконец говорит он.

И в самом деле, кто ж в тебе, Вадик Оглоблин, засомневается? Ни фига ты не похож на офицера службы собственной безопасности. Да и вообще – на любого офицера.

– Садись в машину, – приказал мент.

– Да заплачу я, только быстрее, – уже извиняющимся тоном пробормотал я. – Опаздываем чертовски.

Мне совсем не хотелось лезть внутрь патрульной машины. Как говорится, звук – хорошо, а с картинкой – лучше.

– Триста хватит? – перевел я разговор в чисто конкретную плоскость. Ясно было, что в кутузку этот товарищ меня не потащит.

– Пятьсот, – кратко бросил он. – За хамство.

А сам уже уставился в сторону Москвы в поисках следующей жертвы. Ко мне интерес потерян, я – материал отработанный.

Главный тать из машины не вылезал, только окошко открыл, чтоб лучше слышать. Сдается мне, он не слишком доверял щелочкоглазому.

– Ладно. – Я вытаскиваю из кармана сотки, так и было задумано, – и начинаю их пересчитывать.

На лицах обоих ментов – недовольные гримасы. Они уже пожалели, что я не сел в кабину. А может, мне показалось. Нет, равнодушные лица. Подумаешь, чувак на улице взятку пересчитывает.

Я отдал деньги, щелочкоглазый возвращает права.

– Все, пока, – сказал я, повернулся к машине с Витьком, но не удержался и спросил: – А где же «счастливого пути, товарищ водитель»?

– Вот козел! – забурчал главный тать из раскрытого окошка их рэкетирской тележки.

Ну, козел – так козел.

Уже не оборачиваясь, сел в «Рено», пристегнулся и, сопровождаемый явно неприветливыми взглядами, проехал метров сто, после чего свернул направо и остановился.

Витек справился, без вопросов. Даже успел все перекинуть на переносной проигрыватель – девайс с экраном в пять дюймов. Прямо как в кино: вот я подхожу, вот они меня ошкуривают, вот возвращаюсь. И звук чистенький такой. И смотрится на одном дыхании. Потому что – жизнь. Может, во мне Феллини пропадает? А Витек был бы оператором.

Я тяжело вздохнул и, не снимая микрофона, вернулся к форменным грабителям.

– Чего тебе еще? – недовольно осведомился краснорожая «шестерка»: он уже начал процесс отъе-ма денег у следующего водителя – владельца «Ауди»-«сотки». По-моему, я начал его серьезно злить.

– Отпусти его, – сказал я. – Дело есть. А времени нет.

Да, чувак тертый, не первый год кормится на асфальте. Сразу все понял, отпустил счастливого водителя «аудюхи». А мы сели в их тачку. Я – впереди, младший мент – сзади.

Не тратя времени на разговоры, включил девайс.

Кино не понравилось. Но и в ноги не кинулись, с предложением простить.

– Ты кто? – спросил главный, позевывая. Но вот это ненатурально, встревожился мужчинка, чего там.

– А как ты думаешь? – ухмыльнулся я.

– Не похож ты на того, о ком я думаю, – честно сказал мент.

– А был бы похож, ходил бы нищим.

Ну вроде все объяснил. Типа все ж таки при исполнении, но можно договориться.

– Так есть предложения или нет? – посуровел я, расстроившись из-за их молчания.

– А если нет? – спросил старший. Теперь – ковыряя зубочисткой нездоровые зубы.

– «Палки» тоже нужны, – ничем особо не рискуя, сказал я. Типа заведенные и раскрытые уголовные дела.

Красномордый напряженно сопел сзади.

– Спрошу, сколько, а ты мне взятку запишешь, – невесело усмехнулся главный мент. – Микрофон-то поди не снял.

– Не успел, – честно сознался я. – Но в машину-то я к вам сел.

– Так сколько? – не выдержал сзади младший компаньон.

Это другое дело.

– Верните пятьсот, – сказал я. – Они меченые.

Это была правда: я на каждую поставил крестик.

Старший с заметным облегчением вернул мне мои же пять сотенных. Быстро, однако, он изъял их у напарника!

– И еще тридцать, – небрежно бросил я.

– Ты что, охренел? – изумился мой бизнес-партнер. – Мы ж только вышли!

– Не волнует.

Почему я должен входить в их положение? Они в мое входили?

– Тогда жди, – сказал главный. – Подвезем через пару часов.

Это в мои планы не вписывалось.

Через пару часов могут подъехать такие звездюли – если у них «крыша» в том месте, которое я столь нагло представляю, – что мало не покажется.

– Так не пойдет, – спокойно сказал я. – Либо немедленно, либо по закону.

– Немедленно больше двадцати не наберем, – сказал главный. И приказал напарнику: – Давай свою заначку.

– Это ж на холодильник, – заныл тот.

– Будет тебе холодильник, – недобро пошутил начальник. В первый раз за беседу.

Порывшись в тайных карманах, он вытащил пачку денег: в основном сотки и пятисотенные, хотя попадались и тысячные бумажки.

Главный нехотя достал свои. Сложив в одну пачку, начал пересчитывать. Когда дошел до пятнадцати тысяч, я ловко выхватил все деньги.

– Ладно, верю, – сказал я.

Наткнулся на ненавидящий взгляд – в пачке было явно больше двадцати тысяч, хотя и меньше тридцати, изначально обозначенных.

Но мне плевать на его любовь или ненависть. Я открыл дверцу и вышел, спиной ощущая желание обоих разорвать меня на куски немедленно. А уже потом стрелять по этим кусочкам из всех видов табельного оружия.

Сел в «Рено» и уже по-настоящему дал газу. Возвращаться мимо тех же гаишников не хотелось, а потому дали изрядного крюка. Повторить операцию, как предполагалось вначале, так и не решился: лишь теперь почувствовал всю степень мандража. Буквально ноги затряслись, даже останавливаться пришлось на несколько минут.

Ну ничего, привыкну.

Деньги поделили поровну, вышло по тринадцать тысяч с гаком. Не хило.

– А тебя точно те двое вчера ошкурили? – спросил я Витька напоследок.

– Уже и не знаю, – честно сказал Витек.

Он перетрусил еще больше моего, хотя просто сидел в машине. Тут уж ничего не поделаешь – конституция у моего дружка такая. А те или не те – какая, в конечном счете, разница?

Вышел я недалеко от дома, Витек пересел за руль.

Ленка, царица моего сердца, недолюбливает моего старого другана. Ну и не будем мозолить ей глаза его видом.

Шел домой, мысленно тратя деньги: по-настоящему, в реальности, я это сделаю вместе с моей женщиной.

Первым делом – жрачка. При этой идее даже желудок свело. Но тратить сейчас не буду, очень уж хочется бросить к ее ногам как можно больше.

После жрачки – ей платье. То, на которое она чуть не каждый день ходит смотреть в один и тот же модный магазин. Считается, что молодежный и недорогой. Хотя понятие «недорогой» – очень относительное понятие.

Ленка думает, я не знаю. Но я настоящий следопыт, и мне немаловажно, куда моя женщина ходит столь постоянно и целеустремленно. Вот и выследил, без труда оставшись незамеченным.

Далее – ювелирный. У нас ведь колец так и нет. А хочется.

Далее…

Стоп, сказал я себе. Сдаем назад.

Жрачка – раз. Ленкина тряпка – два. И кино – максимум три. Более удовольствий на эту сумму не предвидится. Ну да ничего. Ментов у нас много. Технология, похоже, действует.

И последнее: откуда бабки? Если объяснить прямо, то с высокой степенью вероятности они полетят мне в рожу. А значит, пусть будет так: Вадик Оглоблин успешно продал то, ради чего его создала природа. Причем я вовсе не имею в виду одну забавную штуку, которая так нужна нам обоим…

Глава 3

Охотники за Ван Эмденом

Место: Германия.

Время: два года после точки отсчета.

Огромный паром компании «Хансе» явно сбрасывал скорость. Теперь она уже не была конкурентным преимуществом (новенький, построенный в Италии, многопалубный сине-белый красавец преодолевал расстояние от Финляндии до Германии всего за сутки – в полтора раза быстрее, чем его старшие, красно-белые собратья). Ведь порт прибытия – гавань Травемюнде – можно было разглядеть невооруженным глазом. Правда, не с того места, где стоял Жорж.

Однако уходить не хотелось – вид с девятой палубы был действительно впечатляющим. Две широко раздвинутых, по самым бортам судна, трубы – все пространство между ними было заставлено грузовиками и отдельно стоящими контейнерами – ничуть не скрывали бескрайнего серого моря, ограниченного лишь линией горизонта.

Красивее, чем здесь, было, пожалуй, лишь на верхней палубе, по сути вертолетной площадке, но там даже в штиль ветрюга ужасный – скорость движения парома была весьма серьезной. Не то что кепку срывало, а просто тяжело на месте стоять, если за какую-нибудь железяку не уцепиться.

Поэтому большую часть пути Жорж провел тут, а не наверху. Хотя и здесь тоже чертовски красиво.

Жорж ухмыльнулся: счастье от созерцания бескрайних просторов может оценить лишь тот, кто значительное время провел в помещении ограниченных размеров.

Но не будем о грустном.

По правому борту судна (стало быть, слева от Жоржа) стал виден входной маяк травемюндского фарватера. Лоцманский красный катерок, до этого момента бесстрашно скакавший по волнам сбоку от судна, прибавил ходу и ушел вперед – канал не море, дальше они пойдут в кильватер.

Жорж неторопливо прошел к большому иллюминатору правого борта. Даже не иллюминатору, а практически сплошной стеклянной стене комнаты-библиотеки. С левого борта особо рассматривать было нечего – лес и заросли. А с правого – должен был показаться городок.

«Интересно жизнь устроена», – подумал Жорж. В эти места советскому человеку попасть было сложно. Не так сложно, как в ФРГ (ГДР все же числилась в коммунистическом лагере), но все равно заграница. К тому же у многих среди все-таки попавших в Восточную Германию – слишком у многих, чего скрывать – появлялось нездоровое желание покинуть этот самый коммунистический лагерь методом улепетывания в Германию Западную. Недаром посередине Берлина в одночасье воздвигли стену – а то, глядишь, пол-Германии бы совсем опустело.

Но как же все переплетено! Дед Жоржа в Травемюнде бывал не раз. Правда, не по морю прибывал, а по воздуху и в багаже вез больше тонны бомб. Потому что дед был штурманом полка тяжелых бомбардировщиков «Ил-4», а в Травемюнде базировался весь цвет подводного флота Третьего рейха.

Мимо поплыли дома маленького, чистенького – промытого и частыми дождями, и напрямую тряпками со специальным уличным шампунем – городка. Только у входного маяка высилось какое-то здоровенное высотное здание, а так – типичный средневековый пейзаж из разноцветных домиков с высокими крышами. Вот промелькнул внизу знакомый ресторанчик, прямо у воды, рядом с яхтенным причалом. Жорж вспомнил, как он тогда вздрогнул: сидел, никого не трогал, ел жареную швабскую картошку с колбасками, опять-таки жареными, запивал пивом. Потом глянул в окно, а за ним, точнее, над ним – с десяток этажей гигантского океанского лайнера! Канальчик-то, хоть и маленький, а глубокий.

Ну вот, еще немного – и можно будет выезжать: лайнер уже проскочил улицу-канал и втягивался в большое расширение гавани. Скоро он, не торопясь, развернется и ошвартуется на свое место, рядом с таким же бело-голубым красавцем, который вот-вот отойдет на Хельсинки.

Жорж с сожалением отвернулся от окна и пошел в каюту за вещами.

– Ну, что, Евгения Николаевна, двинулись на выход? – спросил он у попутчицы.

– Конечно, конечно, – немедленно ответила та, что-то быстро пряча в сумку.

«Опять бабки пересчитывала», – ухмыльнулся Жорж. Он прекрасно знал привычки и мелкие слабости своей младшей компаньонши.

Немелкие слабости у глубокоуважаемой Евгении Николаевны тоже были. Но без нее не обойтись: образование, имевшееся у Жоржа, ни в коей мере не соответствовало требованиям той сферы бизнеса, которой он занялся. А бросать бизнес с доходностью от тысячи процентов годовых Георгий Иванович Велесов совершенно не намеревался.

И дело было не только в процентах. Прежняя работа тоже давала неплохие проценты, даже очень неплохие. Но семь лет вынужденного перерыва сильно подорвали тягу к восстановлению первоначального дела. Семь – это с условно-досрочным освобождением, после двух третей срока, а так, если б от звонка до звонка, было бы все десять.

Нет, в одну и ту же воду, даже сразу после того, как откинулся с зоны, Жорж возвращаться не планировал. Там сейчас другие вкалывают. Более молодые, более резвые, более жестокие. И тогда, конечно, нравы были недетские, но сейчас Жоржу хотелось чего-нибудь поспокойнее. Так что пусть веселый порошок по ночным клубам развозит новое поколение. А он пойдет другим путем. Прививать тягу к прекрасному тем, у кого на это прекрасное имеются соответствующие деньги.

– Все, пошли, – наконец сказал Велесов и направился с сумкой к выходу.

У большого, с человеческий рост, зеркала машинально тормознул, поправил рукой прическу, полюбовался своим ухоженным отображением – никак не дать сорока (и это после мордовских вынужденных каникул), но уловил в том же зеркале понимающую усмешку компаньонши. Вот же старая кошелка! Ее-то какое дело?

Да, не все и не всегда его звали Жоржем. Некоторые – самые милые его сердцу – могли иной раз и Жоржеттой назвать. Весь срок в лагере трясся, чтоб не узнали. Но здесь же не лагерь! Здесь Европа. Здесь что ни мэр, то Жоржетта. Так чего ж ты лыбишься, старая ехидна?

В коридорах уже было людно. По направлению к грузовым палубам стекался народ. Туристы – с чемоданами: администрация не несла ответственности за ценные вещи, оставленные в автомобилях, и хоть бывалые путешественники знали, что на паромах ничего не пропадает, но основная масса тащила важный груз в каюту. А вот драйверы с большегрузов шли пустые, и их было куда меньше: многие из них вылезли к своим «манам», «дафам» да «фрейтлайнерам» заранее, чтобы еще раз осмотреть и ощупать любимых монстров.

Жорж быстро нашел темно-синий «Фольксваген» и сел за руль. Справа угнездилась старуха Шипилова.

Вскоре ворота поднялись, палубный матрос дал отмашку, и машины несколькими колоннами начали вытягиваться из чрева гигантского судна на причал. Впереди маячил желтый автолоцман – за ним и следовали автомобили с парома.

Все, кроме вэна Жоржа, потому что ему недвусмысленно показали – нужно отъехать в сторону.

У Жоржа заныло сердце. Что еще такое? Все же в порядке было.

Он открыл окно и через силу улыбнулся подошедшим мужчинам в форме.

– Вы из России? – вежливо спросил первый.

– Да, – односложно ответил водитель.

– Запрещенные к ввозу товары есть? – спросил второй. – Деньги более трех тысяч евро на человека, оружие, наркотики? – При последнем слове Жорж слегка побледнел, что не укрылось от опытного глаза.

– Ничего нет. Нас уже проверяли на границе с финнами, – недовольно бросил он.

– Теперь еще раз проверим, – улыбнулся первый.

И действительно проверили. Перерыли буквально все. Минут пятнадцать трясли чемодан и сумки. У жадной старухи оказалось-таки больше трех тысяч у.е. наличности, однако на двоих было меньше шести тысяч, и таможенники, не найдя наркоты, не стали придираться. Проверили грин-карту – страховой полис для езды по Европе – и отпустили с миром.

Опасности не было никакой, ничего запрещенного не везли, – но у Жоржа, с его-то анамнезом, еще долго тряслись колени. Старуха на правом кресле мстительно улыбалась, хотя она теоретически должна была бы быть благодарной компаньону – вполне могли лишить ее незадекларированных денежек. Но Евгения Николаевна – не из тех людей, кто долго помнит добро. Евгения Николаевна по большому счету и не любит ничего и никого, кроме трех-четырех странных и многими забытых людей. Вот за ними она бы не только в Европу – она бы и в Антарктиду поехала.

Жоржу глубоко наплевать на предметы ее необъяснимой страсти: и на Пьера Алешински, и на Карела Аппеля (не зря они свое объединение «Коброй» назвали), и на совсем уже безумного Жана Дюбюффе – особенно после того, как, по настоянию Шипиловой, внимательно он разглядел их «творчество» – уж не сравнить с его любимыми Поленовым и Саврасовым. Но говорить об этом Евгении Николаевне не следует. Потому что она или немедленно умрет от разрыва сердца сама, или разорвет сердце Жоржу, причем не фигурально, а напрямую – вырвав из груди крепкими сильными пальцами бывшей живописки. Или живописательницы?

Нет, даже пытаться шутить с Шипиловой он не станет. Если, не дай бог, с ней что-то случится – его миссия станет невыполнимой. И никакого утешения нет в том факте, что и ее миссия без него тоже осуществиться не сможет. Вот так их две миссии неразрывно связаны. Потому и приходится терпеть, как космонавтам в годичном полете. Страсть как хочется грохнуть напарника, а нельзя.

Вначале на их пути был городок с вообще непроизносимым названием – странные немцы частенько придумывали слова, занимающие на странице всю строку. И стоял городок довольно далеко от автобана, пришлось включать навигатор и чесать по узеньким, еле пара машин разъедется, дорожкам. Да еще и практически без обочин – вековые липы и дубы стояли вплотную к асфальтовому полотну.

«Не дай бог нам таких дорог, – подумалось Жоржу. – На каждом втором стволе цветы появятся».

Сам он за рулем «на грудь» не принимал. Да и порошок, на котором неплохо поднялся в девяностые, тоже не пробовал. Как говорится – просто бизнес. Но если дорогой кокаин убивал золотую молодежь, не нанося прямого вреда дилеру, не считая, конечно, украденных из жизни семи лет, то пьянь на дорогах угрожала непосредственно ему, Жоржу. А это уже совсем другое дело.

Первая цель не удовлетворила ни Евгению Николаевну, ни Жоржа.

Картин было семь, разного размера и, похоже, действительно старых (в этом Шипилова толк знала), но какие-то они были легковесные, игривые. Везде разнополые пастушки́ и пасту́шки, явно нерусского вида. И что самое неприятное – на трех из семи виднелись постройки, тоже никак не ассоциировавшиеся с российской действительностью конца девятнадцатого века. И хотя отдавали их по более чем пристойной цене – пять тысяч евро за все, – Жорж был вынужден отказаться.

Галантно раскланявшись с хозяином картин, несостоявшиеся покупатели уселись в свой мультивэн и поехали по адресу номер два, отстоявшему от предыдущего пункта на довольно значительное расстояние – почти семьсот километров, – которое они преодолевали почти весь следующий световой день.

И вот там их ждала такая удача, что от визита по последнему, третьему объявлению они решили просто отказаться. Во-первых, другой конец Германии, Фрейбург, почти самый юг, еще почти тысячу километров переться. А во-вторых, им так сказочно повезло, что не было никакого резона снова пытать счастья.

Но – по порядку.

Городочек был совсем маленьким, тысячи на три жителей. Скорее деревня, чем город, хотя, как и каждая германская деревня, очень цивильная и благоустроенная – со своей маленькой кирхой, маленьким рестораном, маленьким супермаркетом, маленьким отелем (что было очень кстати, потому как близился вечер).

Подательница объявления жила в небольшом каменном доме – впрочем, в городке все дома были каменные – и была, пожалуй, постарше мадам Шипиловой.

Они приехали в восьмом часу вечера, уже зная, что столь поздний визит, по здешним меркам, явно выбивается из рамок приличий.

К счастью, Евгения Николаевна на блестящем литературном немецком сумела убедить хозяйку, что они не тати ночные, а знаменитые русские искусствоведы, всю жизнь изучающие творчество германских художников второй половины позапрошлого века. Жорж хоть и не любил Шипилову, но вынужден был признать ее способности: будь он один, его бы точно не пустили в квартиру к одинокой старушке. Да и пустили бы – как бы он с ней объяснялся? Кроме русского и «фени», Велесов никаким языком не владел.

Старушка церемонно представилась гостям, кокетливо тряхнув седыми, слегка подсиненными прядями. Имени Жорж не уловил, а потому про себя именовал ее Генриеттой Карловной.

За чаем с ежевичным вареньем – из изящных, мейсенского фарфора чашек – она не торопясь рассказала, что картины подарил ей покойный супруг. На свадьбу.

Даже и не супруг, а семья супруга. Потому что полотна переходили в этой семье по наследству никак не менее четырех-пяти поколений. По этой же причине она с ними расстается: наследников у старой фрау не было и, по понятным резонам, уже не предвиделось, а лечение, хоть государство и помогает, не бесплатное. Но самое главное – Генриетта Карловна хочет напоследок посетить место гибели ее бесценного супруга.

– И куда поедете? – непонятно зачем спросил Велесов через Шипилову.

– Есть такой город в России – Ржев, – ответила старая фрау, слегка помучившись с произношением.

– Так ваш муж погиб подо Ржевом? – изумилась Шипилова.

– Да. Пал смертью храбрых в штыковой атаке, – торжественно сказала фрау. – В сорок втором году. А я так и осталась вдовой. Сначала молодой, теперь вот сами видите какой, – опять слегка пококетничала Генриетта Карловна.

– Ну, вы еще очень даже ничего, – попытался сделать комплимент будущему бизнес-партнеру Велесов. Однако Шипилова даже переводить не стала.

– Мой отец тоже там погиб, – вдруг сказала она. – И тоже в сорок втором.

Сказала по-немецки, но даже не знавший языка Велесов понял.

Фрау пересела поближе к Шипиловой, взяла ее за руку.

– Мой Ханс был бухгалтером. Замечательным бухгалтером. В двадцать пять лет – младший компаньон аудиторской конторы, представляете? Ему прочили большое будущее. А кем был ваш папа?

– Художником. Учился в Суриковском, на втором курсе. Ушел добровольцем.

– Сам пошел? – изумилась фрау.

– Да, – ответила Евгения Николаевна. – Добровольцев было очень много. Для нас это была Отечественная война. А Ржев – отдельная в ней строка. Даже стихотворение такое было: «Я убит подо Ржевом».

– Ужасная вещь – война, – после некоторой паузы вздохнула фрау. – Ханса лишила жизни, меня – детей. Тоже, в конечном счете, жизни – даже картины фамильные передать некому. Вы выросли без отца. В общем, все мы – жертвы.

Жорж, услышав по-немецки знакомое слово «картины», встрепенулся. Эта «встреча на Эльбе» начала его утомлять. Какое ему дело до того, что было полвека назад? Его гораздо более интересовала сегодняшняя и завтрашняя жизнь.

Но дошли и до картин. Эта встреча искупила все предыдущие затраты – и денег, и времени.

Ровно то, что надо.

Пять полотен. На всех – сосновый лес. Рука мастера, даже вглядываться излишне. Две картины – просто с изображением сосен, среднего формата – горизонтальные, примерно пятьдесят на семьдесят сантиметров, хотя наверняка цифры будут «некруглые» (в то время модульных подрамников не существовало, каждый сколачивал себе сам, и холст сам натягивал, и, как правило, грунтовал, не доверяя эту работу торговцам художественными товарами, поскольку у каждого профессионального художника были свои секреты грунтовки). Одна, того же размера, но вертикальная – сосновый лес, освещаемый закатным солнцем: деревья прямо-таки бронзовеют своими голыми высокими стволами. Очень благородно все это выглядело.

Две последние картины добили арт-дилерское сердце Велесова вконец, даже на мгновение решил оставить работы себе. Но только на мгновение. Если чувства начинают мешать бизнесу, то следует с чем-то завязывать: либо с чувствами, либо с бизнесом. Жоржу несравнимо проще было завязать с чувствами.

Шипилову же найденное сокровище никак не зацепило. «Конечно, – ухмыльнулся про себя Жорж. – Ван Эмден (автор покупаемых работ) или даже Шишкин – это ж не Алешински с его каракулями. А значит, Шипиловой безразличен».

Жорж, кстати, ничего не имел против Алешински и прочих любителей каракуль – они продаются иногда дороже хороших, на взгляд Велесова, мастеров. Но в глубине души Жорж считал, что их слава и их цены – плод целенаправленных усилий специалистов от искусства. Примерно таких, как он сам, только направивших свои вышеуказанные усилия несколько в ином – чуть более приличном и менее опасном – русле.

Их бизнес от этого удачливее и спокойнее велесовского. Но выбирать не приходится: когда сегодняшние промоутеры современных пачкунов заканчивали на папины деньги Кембриджи и Оксфорды, Велесов проходил собственные университеты. Навыки, конечно, получил добротные, но недостаточные для раскрутки авторов, каждую черточку картин которых нужно уметь объяснить доверчивым клиентам. И здесь – Велесов вынужден согласится – без Кембриджа не обойтись, иначе никто не заплатит миллион долларов за случайно разбрызганную по холсту краску.

Впрочем, Жорж не расстраивался. Его бизнес тоже, мягко говоря, неубыточный. И, на его взгляд, даже более честный.

Да, самое главное! Две последние картины – очень крупные. Одна – горизонтальная, одна – вертикальная. Размер – не меньше, чем восемьдесят на сто. Все те же сосны. Все то же солнце. Но добавилась живность. Фауна, иначе говоря.

На горизонтальной – вдалеке от зрителя, с правого бока полотна, мастерски выписанная, без деталей, но с полным ощущением мощи и силы, небольшая фигура лося. А на вертикальной – медведица и медвежонок на упавшем стволе. Тоже не как главные персонажи, чуть в стороне и небольшие.

Велесов, как их увидел, чуть дар речи не потерял. Уж что-что, а конфеты «Мишка косолапый» пробовал каждый нынешний российский миллионер. Как говорится, вкус, знакомый с детства. А вкус детства стоит реальных денег…

Шипилова тем временем внимательно всматривалась в полотна. Несомненно, работы старые: изображение явно темнее, чем задумывал автор. Красочная поверхность покрылась сеточкой мелких трещин – кракелюром.

– А где подпись художника? – спросила она старую фрау.

– Ван Эмден часто не ставил подпись, – спокойно ответила она. – Но сомнений в авторстве нет никаких. Он был наполовину немец, наполовину голландец. Жил и работал в Амстердаме. Не знаю, как их дороги сошлись, но художник был очень дружен с дедушкой моего мужа. Эти работы он создал здесь, будучи в гостях, писал на их семейной ферме. Сохранилась переписка между художником и дедом Ханса, правда, только письма Ван Эмдена. И об отсутствующих подписях на полотнах там говорится: Герхард, дед Ханса, был тоже крайне аккуратным человеком. Ван Эмден в письме обещал поставить автограф в один из будущих приездов. Но не выполнил обещания, хотя и не по своей воле: в 1893 году заболел чахоткой, три года безуспешно лечился в горном санатории в Швейцарии и в 1896-м – скончался. Все письма я тоже могу отдать, мне они без картин ни к чему, – щедро предложила старая дама.

– Это было бы очень кстати, – согласился Велесов, не желавший оставлять никаких следов к картинам. – А фотографии работ у вас есть?

– Нет, к сожалению, – ответила фрау. – Для объявления их снимал сотрудник газеты.

А Шипилова уже исследовала обратную сторону полотен. Холст почернел от времени, запылился. Прибит к дереву подрамника он был небольшими гвоздями с широкими шляпками – степлеров тогда не существовало. Кроме гвоздей, еще было дополнительное крепление проволокой, характерное для западноевропейских мастеров.

Цена на работы была немалой. Дама попросила десять тысяч евро, в среднем по две тысячи за полотно. Велесов для приличия спросил, возможен ли торг, и, услышав отрицательный ответ, отдал требуемую сумму наличными, которые заблаговременно обменял на дорожный чек.

Он очень устал и был так доволен нежданной удачей, что легко отдал бы и вдвое большие деньги.

– Когда вы заберете картины? – спросила Генриетта Карловна.

– Сейчас, – ответил Жорж. Никогда не следует переносить удачу на завтра, если ее можно схавать сегодня.

– Может, завтра утром? – спросила уставшая Шипилова. – Отель здесь есть, переночуем и заберем.

Жорж скривился, но, взглянув на утомленное лицо Евгении Николаевны, был вынужден согласиться – такого «инструмента» ему больше не найти.

За окном стемнело. Когда они, покинув гостеприимный дом, вышли на улицу, в ноздри пахнул чистый свежий воздух. Почти деревенский, не считая легкого выхлопа от проехавшей мимо машины.

«Искусствоведы» мгновенно добрались до крошечного, сложенного из темно-коричневого крупного кирпича отеля, в котором, как оказалось позже, было всего восемь комнат. Но это было позже, так как пока что отель был… закрыт! Пара окон горела – то есть постояльцы в нем существовали, – однако входная дверь была замкнута цифровым замком, и ни на стук, ни на звонок, ни одна живая душа не отозвалась.

Вот так номер!

Ехать куда-то еще, удаляясь от завтрашней цели, не хотелось. Да и усталость давала о себе знать.

На поднятый ими легкий шум завернул случайный прохожий. К счастью, как оказалось, в маленькой деревне случайных прохожих не бывает. Он, конечно, знал хозяйку отеля, позвонил ей с мобильного, и та прибыла буквально через десять минут. На велосипеде.

Пока хозяйка ходила в отдельно расположенную подсобку за бельем для путешественников, Велесов и Шипилова сидели за деревянным столом во дворе. Нежились в удобных креслах, попивая сладкое сливовое вино, любезно предложенное им.

В воздухе пахло цветами и недавно прошедшим дождем. Вечерний полумрак то тут, то там стремительно рассекали летучие мыши.

И вдруг Жорж увидел то, что ему еще не приходилось наблюдать вживую. На конек невысокой крыши, прямо под мощный фонарь, из темноты бесшумно, как в мультфильме, опустилась сова. Глаза круглые, овальное большое тело, крючковатый нос. Села – и замерла.

Велесов, не отрываясь, наблюдал за ней и все же прозевал момент взлета. Стремительного, но такого же бесшумного. Что-то поймала в воздухе и неторопливо удалилась с добычей в сторону леса.

«Прямо как я», – самодовольно подвел итог Велесов.

А тут и хозяйка появилась, держа в руках ворох чистейшего постельного белья и полотенец.

Что ж, сегодня они заработали отдых.

Глава 4

Ефима Аркадьевича посещает гениальная мысль

Место: Москва.

Время: почти три года после точки отсчета.

Ефим Аркадьевич проснулся вовремя, но решил не обращать на это внимания и снова слегка вздремнул.

А вот теперь он опаздывал уже прилично… И ладно бы просто на работу – начальство, как известно, не опаздывает. Но на пол-одиннадцатого была назначена встреча с серьезным потенциальным заказчиком, и это уже нехорошо.

Одним движением, не легким, но экономно-точным, Береславский запихнул нижнюю часть туловища в обширные штаны, вторым и третьим – верхнюю соответственно в рубаху и пиджак. Следующим движением, как он думал, будет закрытие входной двери с обратной стороны. Но не тут-то было.

Наташка прискакала из кухни и заверещала как резаная:

– Ты что, совсем плохой? Ты в этой рубахе третий день ходишь! А штаны? Ты посмотри на штаны!

Она так трещала, что Ефим Аркадьевич и в самом деле посмотрел на штаны. Ничего нового. Штаны как штаны. И всегда останутся штанами.

Последнюю фразу, как выяснилось, он, видно, по причине сверхстремительного пробуждения, пробормотал вслух. И она не осталась незамеченной.

– Штаны-то нормальные! Это ты ненормальный! Как во что-то влезешь, так по полгода. У тебя ж полный шкаф одежды, сам выбирал!

Вот это было уже лишнее. Ефим Аркадьевич терпеть не мог несправедливости в любых ее проявлениях.

– Я? – задохнулся он от гнева. – Сам?

Наташка подняла глаза и увидела, что ситуацию пора топить любовью. Подошла, обняла супруга за лобастую башку, нежно прижала к себе.

– Ну, почти сам, – почти честно сказала она. – Ну переоденься, пожалуйста! Ну что тебе стоит?

– А что тебе стоит с вечера повесить что считаешь нужным? Мне ж без разницы, в чем ходить! – Вулкан еще шипел, но вылетали уже не пламя и куски лавы, а пепел и зола.

– Я кино смотрела, ты же знаешь. Сериал был. – Наташка целенаправленно подставлялась под мужнину иронию, так как это разом превращало ее из семейного вампира в семейную жертву.

Ефим давно раскусил маленькие женские хитрости, но удержаться не смог:

– Ну и как, Катя его дождалась?

– Варя, милый. Ее зовут Варя. А Алексей ее ждет с гастролей.

– А Алексей дождался?

– Нет, она на гастролях сошлась с Петром.

– Какой ужас! – искренне развеселился супруг. – И что Алексей? Повесился? Или вернулся к Маше?

Это Наташке и было нужно. Теперь можно было спокойно обидеться и на фоне вышеозначенной обиды заставить супруга сменить непотребные одежды на более подобающие.

Она отвернулась и молча стала копошиться в шкафу.

Ефим, не любивший оставлять за спиной надутую супругу – хоть и понимал глубинную суть происходящего, – решил мириться.

– Ладно, переоденусь, – сказал он. – Только быстрее, а то у нас заказчик через полчаса подваливает.

– С червяками который? – спросила жена, не переставая перебирать тряпки. Она была в курсе рабочих будней их рекламного агентства – частенько забегала, особенно после того, как стала помогать благоверному в его бессмысленной, как ей до последнего воскресенья казалось, возне с картинами.

– Ну да, – подтвердил Ефим Аркадьевич, с пыхтением снимая брюки. Он выбился из утреннего ритма, и малейшая физическая нагрузка, с детства им нелюбимая, раздражала.

А Наташка уже демонстрировала результаты своих изысканий.

– Брюки – вот!

На диван шлепнулись дорогие штаны. Следом полетела модная рубаха, не требовавшая галстука – на «ошейник» Ефим Аркадьевич мог согласиться, только имея перед супругой уж очень серьезные провинности.

– Носки осталось найти приличные.

В поисках носков жена наклонилась к нижнему отделению. Ее и без того симпатичная фигура стала от этого еще более привлекательной.

– Эти нормальные, но один с дыркой. А эти непарные. Давно надо бы здесь разобраться, – упредила Наташка возможные упреки отчаянно торопившегося мужа.

Теперь она тоже заспешила, чуть не с головой уйдя в носочно-чулочное отделение шкафа.

Хотя слово «тоже» слегка устарело, ибо Ефим Аркадьевич уже пристально вглядывался в обнаженные ноги супруги. И не только ноги – от неудобной позы Наташкин короткий халатик здорово распахнулся.

– Эти пойдут? – обернулась она к мужу, держа в руке носки и еще не разогнувшись. – А как же червяки?

Это была ее следующая фраза. Она же на некоторое время – последняя.

– …Ты – псих, – отдышавшись, наконец сказала жена. – Каким был, таким и остался. Всегда невовремя.

– Отказала бы, – засмеялся Береславский, почему-то вспомнив их первую, теперь такую давнюю, встречу. – Сколько бы нервов сэкономила.

– Это точно, – теперь уже рассмеялась Наташка, не торопясь натягивая на еще вполне стройные ноги колготки. – Иди уже, труженик! Ты только что сильно опаздывал.

– Я уже снова сильно опаздываю, – сказал Ефим Аркадьевич и, как всегда, забыв на прощанье поцеловать супругу, покинул квартиру.

– Вот гад, – сказала Наташка вслед любимому. Ей так всегда хотелось внешних, «сериальных», проявлений любви, над которыми столь злостно измывался ее благоверный!

Впрочем, это был ее гад. Собственный. Один – и на всю жизнь.

А Ефим Аркадьевич уже выезжал из подземного гаража (выросло наконец благосостояние советских трудящихся), направляя нос длинного авто к работе.

Настроение сразу упало.

Не то чтобы работа была противна, вовсе нет. Агентство «Беор» со всеми его обитателями, начиная от друга-совладельца-директора Сашки Орлова, были вполне симпатичны Ефимову сердцу. Но напрягали две вещи.

Первая – не по важности, а по простоте объяснения – материальная. Малый бизнес, каковым, несомненно, являлся «Беор», перестал быть прибыльным.

То есть прибыль даже не упала, но и не выросла, оставшись в прежних пределах. Выросли только обороты, причем в разы, и, соответственно, бизнес-риски: раньше месячное само существование «Беора» стоило в баксах тысяч пять, сегодня – во много раз больше. А стало быть, если прежних резервов Сашки и Ефима хватило бы на полгода кризисной работы их предприятия, то нынешних, даже слегка возросших – на неполных два месяца.

Что говорить, его теперешнюю действительно хорошую квартиру, хоть и в спальном районе, на сегодняшние доходы он бы купить не смог. Цены-то как подскочили! Получается странный фокус: в бизнесе чуть ли не с его российской реинкарнации, а денег на новую квартиру нет так же, как и в Ефимов инженерно-советский период. Чудеса просто…

Конечно, Ефим не валил все на текущую действительность. У многих коммерсантов дела шли хорошо. Но в основном у тех, кто работал для конечных покупателей, то есть для частных лиц, у них-то в последнее время деньги очень даже имелись. Отлично развивались дела и у государственных мужей всех рангов, у которых деньги отродясь не переводились.

Что же касается небольшого, но реального производственного предпринимательства, то здесь все обстояло неважно.

Нефть позволила поднять зарплаты бюджетникам. Чтоб соревноваться с ними, начали расти зарплаты в частном секторе. При этом производительность труда отставала от роста зарплат в разы. Заколдованный круг, который умные люди давно назвали «голландской болезнью», или «проклятьем ресурсов»: если есть источник с нефтью (углем, асбестом, гуано, тюльпанами…) и его достаточно для хорошей жизни страны, то это предвещает колоссальные несчастья в будущем: ведь у правителей нет никаких стимулов к реформам и обновлению – им и так хорошо. Кстати, голландская болезнь, вовсе не тюльпанная, как многие думают. Проклятье Голландии заключалось в полезном ископаемом, содержавшем удобрения, которое было настолько востребовано в средневековой Европе, что народ за пару поколений жирования на халявном ресурсе растерял навыки, нарабатываемые веками. И веками же потом восстанавливаемые.

Но и это не все. Была еще проблемка, в которой Ефиму Аркадьевичу – даже себе самому – признаваться не хотелось. Даже две проблемки. Хотя корень – один.

Ленив стал Ефим Аркадьевич. И, по большому счету, сыт. Есть одна машина – второй не надо. Есть одна квартира – зачем вторая? Есть один миллион в резерве (пусть даже рублей) – неохота корячиться за второй. Короче, не бизнесмен он по сути. А так, случайно примкнувший, по причине тотальной бедности начала девяностых.

Вторая же проблемка заключалась в том, что леность господина Береславского имела свои, крайне специфические, оттенки. Скажем, ухлестнуть за приглянувшейся женщиной не лень никогда. («Или почти никогда», – не вполне радостно, зато честно, додумал Ефим Аркадьевич: в последние лет пять он не всякий раз доводит дело до логического конца, порой ограничивается игривыми мыслями. А раньше было не так: как говорится, в любую погоду, в любую сторону. Как Российские железные дороги. «Хороший слоган, – мысленно одобрил сам себя рекламист Береславский. – Сравнить РЖД с сексуально озабоченным представителем мужского пола».)

Или переть каждый выходной на вернисаж в Измайлово (тоже, кстати, в любую погоду) не лень. Или прогнать на машине от Москвы до Владивостока с такими же, как он, не наигравшимися в детстве придурками – опять вполне приемлемо. А вот ехать сейчас на встречу с клиентом, надувать щеки и придумывать креатив про опарышей неохота.

Это нехорошо, потому как Сашка Орлов пашет по-прежнему. И деньги пополам – пусть и небольшие – тоже делятся по-прежнему.

И вдруг пришла светлая мысль: если кормит то, что не очень нравится, а то, что очень нравится, не кормит, надо сделать что? Правильно! Надо сделать так, чтобы то, что нравится, кормило!

«Какая гениальная мысль!» – польстил себе Ефим Аркадьевич Береславский. Но шутки шутками, а настроение поднялось. Недаром психологи советуют вербализировать проблему. И даже визуализировать, если проблема позволяет. Но здесь и вербализации достаточно.

Надо просто много и дорого продавать картин.

Какая гениальная мысль!

Глава 5

Бакенщик осматривается

Место: Прионежье.

Время: один год до точки отсчета.

Невелика деревня Вяльма. Зато имеет многовековую историю – по крайней мере, шестисотлетнюю. И – самое главное – стоит почти на самом берегу великого Онежского… язык не поворачивается называть эту мощную северную водную гладь озером.

Кстати, иногда эта «гладь» легко переворачивает корабли. А поднятый волнами ветер (Бакенщику всегда казалось, что процесс обстоит именно так, а не наоборот), как солому, сдувает с домов металлические листы и черепицу.

– Ну, как тебе? – интересуется Бакенщик у своей молчаливой Галины.

– Мне нравится, – отвечает коренная сибирячка, с жадностью вдыхая свежий, вкусный, напоенный озерной влагой и лесными ароматами чистый воздух.

– Ну и слава богу, – облегченно выдыхает муж. Потому что, если б не нравилось, все равно пришлось бы здесь жить. Ему места своего земного существования выбирать не приходится, а значит, и его жене. Впрочем, Галина знала, на что шла, двадцать лет назад сказав «да».

Они стояли на самой высокой точке поселка, вершинке небольшого холма, метрах в двухстах от ближайшего дома деревни. И в пятистах – от самого удаленного: деревня никак не могла считаться большой. Но вот в красоте ей мог отказать только слепой.

Со всех сторон окруженная лесом, она отстояла от Онеги всего на какой-нибудь километр – суровое дыхание этого «почти моря» угадывалось ежесекундно. В Онежское озеро впадала и река, протекавшая с краю Вяльмы: небольшая, живописно обрамленная огромными гранитными валунами, обтекая которые вода стремительно ускорялась и обрастала заметными белыми бурунами.

Невелика речка, а переходить вброд опасно. Особенно после сильных ливней, когда она в одночасье вздувается и налившихся сил хватает даже на то, чтобы валуны тонные передвигать.

Поэтому деревенские пересекают речку по мосту. Мост деревянный, возраст его тоже немереный. Чтоб машина не провалилась сквозь вековой настил, сверху положены широкие и толстые доски. Особо осторожные водители переезжают мост с открытой водительской дверцей, изо всех сил стараясь не промахнуться мимо настеленных вдоль колеи досок. Впрочем, трагедий не произошло ни разу. По крайней мере – с трезвыми шоферами. К тому же появившиеся жители начали укреплять мостовое хозяйство. И не только досками: опора, ближайшая к самой деревне, уже и армирована, и залита бетоном.

Перемены начались недавно, но начались.

Семьдесят большевистских лет деревня медленно умирала. Хотели власти, в силу бесперспективности, совсем ее убить – даже имя леспромхозовскому поселку, разбитому неподалеку, тоже на озерном берегу, дали такое же. Однако бесперспективной оказалась сама власть – в отличие от нее, деревня не умерла.

Большинство вяльмичей, так они себя именуют, конечно, давно разъехались по стране. Особенно после того, как заботливое начальство прикрыло школу, работавшую в селе лет двести. Тем не менее в последние десять лет, после возвращения в страну хотя бы какого-то здравого смысла, народ потихоньку начал возвращаться к родным пенатам. Были, конечно, и случайные дачники, но коренных вяльмичей вернулось больше.

Сначала подправили свои непроданные, почти развалившиеся дома те, кто уехал недалеко: в Вытегру, Медвежьегорск, Петрозаводск. Потом подтянулись бывшие вяльмичи из Питера, тоже не сильно удаленного: Онегу только вокруг объехать – и чеши по трассе, за несколько часов вполне можно добраться. И сейчас деревня была жилой не только летом, но и, малой пока частью, зимой.

– Ну что, остаемся тут? – спросил Бакенщик жену.

– Давай, – легко согласилась она.

Лучше бы, конечно, на Реке, но что поделать, если Реки становится все меньше. Даст бог, процесс не будет необратимым, может, их дитя еще вернется в родные места, а пока они осядут здесь. Да и неплохо тут.

Галина еще раз осмотрелась вокруг. Солнце садилось, освещая окрестности мягким, неслепящим светом. Дома вяльмичей (большие, если не сказать огромные: строили северяне в старину добротно) утопали в зелени деревьев. А справа, на самом высоком месте речного берега, стояла церковь.

Точно такие же собраны во всемирно известном музее в Кижах – туда ежегодно устремляются со всего света десятки тысяч туристов. Не зря устремляются: построенные без единого гвоздя, храмы простояли века, радуя глаз всех, кто их видит.

Храм в Вяльмах тоже ведет свою историю с шестнадцатого века. Тоже был сработан только топором. И тоже за прошедшие столетия стал серебряным – сейчас просто пылающим под последними лучами солнца. Единственное отличие вяльминского храма от тех, что украшают заповедник в Кижах, – это не музейный экспонат, а обыкновенная деревенская церковь. Здесь крестят младенцев, венчают молодых, отпевают усопших. В общем, не только памятник архитектуры. К счастью.

– Красиво, – тихо сказала Галина. – А тебя-то все устраивает?

– Похоже на то, – задумчиво сказал Бакенщик. – По крайней мере, вода большая.

– Да уж, воды хватает, – улыбнулась жена. – А они точно тебя берут?

– Хоть с завтрашнего дня, – улыбнулся Бакенщик. – Правда, бакены вручную здесь не зажигают. Так что буду работником гидрографической службы.

– Наконец-то, – улыбнулась Галина. – Мой муж – гидрограф.

Именно такая запись должна была появиться в дипломе одного юного студента, если бы вышеупомянутого молодого человека не выперли за полную академическую неуспеваемость. И ведь не объяснишь никому – ну, может, кроме Галины, старосты группы и его девушки, и то с оговорками и экивоками, – почему полный энергии и явно неглупый студент вдруг так подкачал с оценками на выпускных экзаменах.

Как расскажешь их действительно заботливому декану, что нечто необъяснимое, но всепоглощающее требует от него максимально быстрого возвращения на малую родину?

Самое интересное, что декан что-то понял! Выслушав сбивчивый рассказ, не содержащий никакого, как любят говорить журналисты, фактажа, вошел все-таки в положение: оформил справку и даже каким-то чудом договорился с военкомом об отсрочке призыва (потом эта проблема решилась сама по себе, так как бакенщиков на службу не брали по броне).

Короче, на Реку Бакенщик приехал вовремя. Правда, тогда еще Бакенщиком был его отец. Он и вызвал сына. Вначале предупредил жесткой телеграммой, а уточнил все заказным письмом. Вызвал на замену себе.

Сын недоумевал: отец был как старый кедр. Да, за шестьдесят, но могуч и крепок. К чему такая паника?

Бакенщик помнит, как они сели с ним вдвоем на берегу Реки. Он думал, отец сейчас ему все объяснит. Все-все, на что только намекалось раньше, еще до его отъезда на учебу. Хотя даже от намеков мурашки по коже бежали.

И отец объяснил. Но так, что непонятностей осталось куда больше, чем знаний.

Что их, таких, как отец и теперь вот сын, по всей земле – несколько десятков. Что каждому сыну об этом, в нужное время, рассказывает его отец. Что после рождения первенца уже никого рожать нельзя. И что работать можно только у большой Воды. Река или море – без разницы. Но обязательно, чтобы была большая Вода и вековой лес.

И еще: два-три раза за жизнь будет его ждать великая опасность, связанная с его странными обязательствами. Опасность будет исходить от людей, но как бы в то же время и не людей.

В этом месте рассказа недавний студент в очередной раз споткнулся. Что, уже инопланетяне в дело пошли? Сформулировал он вопрос помягче, но смысл передал точно.

– Нет, сынок, – мягко, будто не заметив иронии, ответил отец. – Это не инопланетяне. Живут они здесь. Рядом с нами.

После чего, как ни в чем не бывало, продолжил свой невероятный и мало что проясняющий рассказ.

Причем самое главное – зачем и кому нужно их Служение – отец так и не рассказал. Видно, потому, что сам не знал. Сказал, нужно работать и ждать.

– А может, все это… – сын хотел сказать «ерунда», но вовремя поправился, – ошибка? Прапрадеду привиделось что-то, и потом дальше пошло?

Отец улыбнулся печально-понимающе:

– Если что сегодня ночью увидишь – не пугайся. Это за сомнения твои. Уйдут сомнения – уйдут и страхи. Надо просто работать и ждать.

Улыбнулся, правда недоверчиво, и недоучившийся студент. Еще оставалась у него надежда, что все рассосется, вернется он на Северо-Запад, без труда добьется диплома, после чего заживет как все. Вот только малопонятное Служение все ставило с ног на голову. К тому же, даже если все правда, зачем ему сменять отца сейчас? Дед до восьмидесяти прожил, возясь с бакенами. С перерывом на войну. «Стоп, – остановил себя парень. – Когда дед ушел на войну, бакенщиком стал отец. И после войны дед к бакенам уже не вернулся. Так, помогал изредка. А сам лодки стал рубить, большим мастером оказался. Получается, обратного хода нет?»

И все равно во все эти чудеса не верилось. Юноша, выросший в лесу и на Реке, разумеется, никогда не был материалистом. Но тут уже такая сугубая мистика, что народной сказкой отдает.

Сомнения развеялись в первую же ночь. Именно тогда он, впервые в жизни, услышал жуткие детские голоса, которые при ближайшем изучении оказались совсем не детскими. И увидел мерцающие шары, издающие эти звуки. Он чуть с ума не сошел, с минуты на минуту ожидая самого страшного. Нестерпимо хотелось, как в детстве, убежать к отцу, ткнуться лицом в его широкую грудь. Раз тот все знает, почему не поможет сыну, не защитит?

Но отец так и не пришел.

А сын – в отца: раз не пришел, значит, это только его испытание. Значит, надо пересилить себя и выдержать все, что предназначено.

Он физически ощущал леденящий холод, когда визгливые звуки и светящиеся разноцветные шары легко проникли сквозь огромные бревна их рубленной еще прадедом избы.

Он физически ощущал близкое присутствие смерти, но не поддался ей.

Потому что, сам того не ведая, уже был Бакенщиком: отец в ту же ночь скоропостижно умер от обширного инфаркта миокарда, так ничего больше и не объяснив сыну.

Глава 6

Был – кент, стал – мент

Место: Москва.

Время: два года после точки отсчета.

Уже четыре эпизода было за нашими спинами. Преступных эпизода, как наверняка бы написали менты-следаки, если бы менты-гаишники нас сдали. Но, как я и предвидел – ох и умный парень Вадик! – никто нас ни разу не сдал. Хоть поджилки при каждом «разгоне» тряслись не меньше, чем в первом криминальном опыте.

Кстати, это и не «разгон» вовсе, а обычное мошенничество: сам себя щедро провел по более легкой статье. Мы же с Витьком форму милицейскую не надевали и документами поддельными перед носом оборотней в погонах не размахивали. В общем, детская шалость.

Так очень хотелось бы думать дипломированному живописцу, освоившему новую, гораздо более прибыльную профессию.

Но поджилки-то тряслись! И дипломированный живописец отдавал себе отчет в том, что любая веревочка вьется пусть и долго, но не бесконечно…

Впрочем, пока что реальной опасности действительно не случилось. Да и при провале максимум, на что пойдут взяточники-дэпээсники, – набьют фальшивым операм из якобы службы собственной безопасности их наглые морды. А это всегда можно перетерпеть с учетом получаемых «предпринимателями» гонораров.

Вон последний случай – вообще просто волшебно!

Позавчера я снял мздоимцев не на трассе, а в чудесном заранее облюбованном укромном местечке. Быстро, безопасно и очень доходно.

Идея, правда, была не моя: о дорожных татях возмущенно рассказала собственная любимая.

А дело было так.

Ленку, в качестве бонуса к деньгам за курсовую, неожиданно позвали в шикарный загородный спа-отель. Почти что секретный, двадцать километров от Москвы и еще пять – от шоссе.

Конечно, Ленку туда не «позвали», а «позвала» ее постоянная клиентка, Вера. Я эту Веру тоже хорошо знаю: неплохая, хоть и взбалмошная девица, лет на пять постарше нас. Ее муж, типичный папик, открыл женушке арт-галерею, чтоб та не скучала и лишний раз не искала лекарств от скуки. Но папик никогда не достиг бы финансовых высот, если бы не был практичным и рациональным мужчиной. Короче, параллельно с покупкой и обустройством помещения для галереи он загнал Верку на платное отделение художественного вуза.

Девице галерейный бизнес понравился – статус, встречи, новые платья, тем более о прибылях папик пока не спрашивал. А вот учиться надоело быстро – чудесная ситуация для нас с Ленкой.

Ленка сначала ехать не хотела, боялась каких-нибудь осложнений – вдруг у отчаянной Верки там какая-нибудь романтическая встреча запланирована? Моей любимой подобных встреч решительно не хотелось.

Поэтому я сам же ее и уговорил. Мне, даже с новыми доходами, ее таким спа-развлечением пока не побаловать. В верности же подруги я не сомневался.

В общем, поехала Ленка нежиться и оздоравливаться. Вернулась потрясенная. Рассказывала взахлеб.

Мраморные бассейны, теплые мраморные полы. Три вида саун, два – бань. Немерено – хитроумных тренажеров. А еще умелые и вышколенные массажистки, косметички, рефлексотерапевты, тренеры.

И все это – на них двоих. Попозже, к вечеру, приехали еще три дамы. Но уже было ясно, что такого столпотворения, как в соседнем к нашему дому фитнес-центре, об абонементе какового давно и пока безуспешно мечтала любимая, ждать не приходится.

Верка-то ко всему давно привыкла, Лену же увиденное потрясло. Ее тело, пройдя заботливые руки спа-специалистов, буквально родилось заново. Она уезжала совершенно счастливой. И даже то, что следующий приезд в рай случится неизвестно когда – да и случится ли? – совсем ее не волновало: моя девчонка обладает чудесной способностью радоваться тому, что имеет, не огорчаясь от недоступности всего прочего.

Единственно, что слегка подпортило настроение, – общение с гаишниками на лесной дорожке при выезде к трассе. Состоялось оно, в Ленкином подробном пересказе, при следующих обстоятельствах.

Лесная дорожка была отменного качества, но узкая. Посередине, повторяя все ее извивы, тянулась яркая белая сплошная.

Когда ехали туда, рассекали лихо: Веркина маленькая «Ауди-ТТ» ловко закладывала виражи, как приклеенная к асфальту. А вот обратно удовольствие попортил белый «жигуль»-«классика»: тащился со скоростью сорок километров в час и явно не собирался ускоряться. Причем, гаденыш, выехал с обочины прямо перед ними, не мог полминуты подождать!

Верка не выдержала и на чуть более длинном, чем предыдущие, отрезке прямой дала по газам. Верткая «аудюха» буквально обскакала отечественную самобеглую коляску, успев до поворота перестроиться в свой ряд.

– Йес! – сказала Верка.

И, как оказалось, поторопилась.

Потому что чертов «жигуль» наконец ускорился, а из его правого, пассажирского, окна высунулась знакомая полосатая палка.

– Вот черти! – беззлобно выругалась Верка, останавливаясь и доставая права. Задержание в момент тяжелого нарушения правил дорожного движения ее никак не напрягло.

Милиционер не спеша подошел к приоткрытому окну «аудюхи», лениво козырнул и представился:

– Старший лейтенант Козлов. Ваши права, гражданочка.

Вера протянула ему документы.

– Не насовсем хоть? – навела она первые мосты.

– Нет, – спокойно ответил тот. – Месяца на четыре. Выезд на встречную полосу движения.

– Да ладно, – захихикала девица. – Заменим месяцы на минуты.

– Ну, пошли в машину, оформим протокол, – не сказал ни да, ни нет милиционер.

«Жигуль» стоял метрах в десяти позади них, его водитель сидел в салоне.

– Да ладно вам! – опять захихикала Верка. – Оформим протокол на месте. Не вылезая.

Мент внимательно посмотрел на девицу. Ее вид, похоже, удовлетворил стража дорожного порядка, но ему явно не нравился второй пассажир «аудюхи», то есть возможный свидетель.

Верка дыхнула на кусок окна и пальцем вывела знак вопроса.

Осторожный, видать, тертый, милиционер не произнес ни слова. Но и не возмутился такому явному случаю подкупа должностного лица.

Тогда Верка взяла инициативу в свои руки. Еще разок дыхнув на стекло, она вывела: «300».

Тут старший лейтенант Козлов нарушил молчание.

– Нолик добавьте, – сказал он возмущенно.

Но и Верке палец в рот не клади. Достав из сумочки две тысячные бумажки, она спокойно протянула деньги гаишнику. Типа, сейчас еще достану.

И тот, не так, правда, спокойно, как Вера, их взял, машинально протянув в ответ документы.

– Ну, я поехала, – улыбнулась девица, помахала ручкой, закрыла окошко и тронулась.

Служивый остался стоять на месте, слегка ошарашенный, но в целом скорее довольный сделкой, чем расстроенный.

Чего не скажешь о моей подруге. В общем, запало это Ленке в память, здорово попортив впечатление от чудного спа-отеля. Потому и рассказывала с такими подробностями о грабеже-провокации.

Я внимательно выслушал, расспросил подробно о месте инцидента, потом обнял и поцеловал Ленку.

– Ничего, судьба его накажет, – наконец важно сказал я.

Приятно все-таки чувствовать себя в роли судьбы.

На следующий же день мы с Витьком поехали восстанавливать справедливость. Я надеялся, что с хлебного места возле спа-отеля вымогатели просто так не уйдут. И оказался прав.

«Жигули», скорее всего, были те же, менты – кто его знает. Хотя метод они не поменяли. Так же дремотно потянулись перед нашей «реношкой» по узкой дороге.

И я охотно их обогнал. Потом охотно пошел беседовать в машину. Потом отъехал, слегка (теперь для меня три тысячи были именно «слегка») обезденеженный. Потом, в соответствии с отлаженной схемой – Витек и здесь с аппаратурой не подкачал, – подъехал снова и уехал уже с чудесной суммой в тридцать две тысячи рублей.

Менты и больше бы отдали, если б имели. Все было против них: не из того ведомства, не в своем районе. Плюс наглый, вошедший в роль, живописец, то бишь я. Нет, наверняка отдали бы и больше, лишь бы не сменить твердое сиденье старого «ВАЗа» на еще менее комфортные нары.

Вот теперь у Ленки и платье появилось, о котором она мечтала. И нутро холодильника давно уже заполнилось приятными продуктами. А будущее манило еще более серьезными материальными достижениями.

Ленка ничего не заподозрила. Она ни минуты не сомневалась в таланте своего Вадика, и то, что наконец нашлись люди, покупавшие его труд по достойным ценам, ее нисколько не удивило. Правда, я все же чуть не прокололся. Ее удивило, что я не сделал фото отданных в чужие руки акварелей и картин. Обычно я, как и все великие художники, трепетно отношусь к своим творениям.

Но промелькнул этот факт по краю сознания и забылся, прикрытый радостными событиями и еще более радостными ожиданиями.

А я, кстати, особо и не задумывался над происходящим. Я всегда живу текущим моментом. Писать, конечно, не бросил. Наоборот, купил материалы дорогие: холст, подрамники, краски. Но что-то пока не шло. Может, сказывается напряженность от «операций», может, еще что. И это единственное, что напрягает внезапно разбогатевшего художника.

Впрочем, еще одна вещь меня недавно напрягла.

Верно говорят: деньги льнут к деньгам.

Вывел меня Витек на своего давнего знакомца – седоватого, прилично одетого хлыща среднего возраста. Я сначала обрадовался: хлыщ представился заказчиком. Перевернул мне полмастерской, разглядывая живопись.

Вот тут-то мое сердце – еще недавно нищего живописца – вообще отчаянно забилось. Если найти «своего» коллекционера, да еще хорошо обеспеченного, можно перестать играть в «кошки-мышки» с гаишниками. Кистью-то зарабатывать куда интереснее. И безопаснее.

Единственно, что смутило: не похож был хлыщ на коллекционера. Я все же их в мастерских повидал.

Более всего хлыщ запал на простенькие, «под академию» заточенные, пейзажи, даже взглядом не удостоив мои художественные поиски и новации. Хотя, с другой стороны, не такие эти холсты и простенькие. Я писал их в расчете на любителей классической живописи. Пусть не революционные, пусть славы не сделают. Но профессионалы знают: чтоб такие полотна быстро, за три-четыре дня, клепать, нужно всего-то ничего: шесть лет детской художественной школы, потом четыре – художественного училища (с полуторасотлетней историей, между прочим) и, наконец, художественный вуз.

Сколько там получилось? Пятнадцать лет постоянных рукопашных упражнений. А как иначе? Если хочешь достичь чего-то нового в любом виде искусства, нужно постичь старый инструментарий. Даже если потом решишь его отринуть.

В общем, на уличных вернисажах такой «классики» не увидишь. Там обычно «гладенько, гаденько», срисовано с фотографии. А то и раскрашено по фото, благо струйные плоттеры могут нынче печатать по холсту практически любого размера и вида.

Хлыщ аж засопел от возбуждения, разглядывая мою «технику».

Ничего сразу не купил, но уже на следующий день – отличный знак – привел с собой старую злую тетку.

Вот та фишку секла четко. Искусствовед, причем из настоящих, глубоко знающих и глубоко чувствующих. Мгновенно оценила мою «школу» и руку в пейзажах. Удовлетворенно кивнула хлыщу.

А когда ее глаза зажглись на, как я их называю, «экспрессиях», совсем обрадовался Вадик Оглоблин. Тут уже не только деньгами, тут искусством пахнет. И славой. Нашел же Воллар Сезанна, почему бы хлыщу не прославиться, открыв миру Оглоблина?

Но радость быстро померкла.

– Неплохо, молодой человек, – буркнула на прощанье старуха. И это было все, что мне вообще за время встречи сказали. Ни покупок, ни денег, ни славы.

Я уже успел сильно огорчиться, как Витек перезвонил и сообщил, что у хлыща есть конкретное предложение.

Встретились мы в роскошном загородном ресторане. Даже еженедельно «разгоняя» по паре-тройке милицейских экипажей, я бы не смог захаживать сюда с Ленкой.

Поели, попили, снова – почти без разговоров. А потом хлыщ женственным движением поправил прическу и вполне по-мужски сделал мне предложение.

В двух словах: Вадик Оглоблин делает подписи на готовых картинах. Понятно – не собственные. Старыми пигментами по старым картинам. С мелкой возней с верхним красочным или лаковым слоем. Иногда кое-что дописывает или переписывает, благо профессиональные навыки позволяют. Только и всего. А платят ему даже дороже, намного дороже, чем если бы эти полотна были целиком его «производства».

Дополнительных условий два. Первое – полный молчок в ответ на любые вопросы. Второе – при невыполнении первого – перо в бок. В мой то есть бок. Или пулю в башку. Уж как получится.

А то, что приведенный хлыщом здоровяк с поганой рожей никогда не был искусствоведом, я понял сразу, без объяснений.

На «подумать» мне дали два дня, обет молчания начинался сразу.

Честно скажу, раздумывал я мучительно. Даже Ленка заметила, начала выпытывать, что такое случилось. Да разве скажешь? Еще только Ленку подставишь: выражение лица приведенной хлыщом «торпеды» я запомнил навсегда.

Раздумья, если кратко, были таковы.

С одной стороны, денег станет много, много больше, чем с уже надоевшими «кошками-мышками» на дорогах. Вероятность засыпаться невелика: я отдавал себе отчет в том, что установить «авторство» в предлагаемом варианте будет почти невозможно, разве что поймают с поличным. Правда и то, что в случае неудачи здесь битьем морды не обойдется.

Но не это меня останавливало. А, пожалуй, все-таки другое.

«Разгоняя» продажных ментов, оборотней в погонах, я не испытывал никаких угрызений совести, ровно никаких. Наоборот, даже что-то робингудское было в наших с Витьком лихих налетах. А вот предложенное хлыщом занятие не нравилось уже серьезно.

Да, Вадик Оглоблин может написать за деньги то, что не считает художественным откровением. Но и позором его такая работа тоже не станет. Простое ремесло, причем высокого уровня. Но тачать фальшаки, фуфел производить – это не по нему. Слишком уж он серьезно относится к этому затертому до дыр слову «искусство». Относился бы иначе, не тратил бы пятнадцать лет жизни на обучение и всю оставшуюся – на поиски.

Короче, когда хлыщ внезапно встретился мне у моего подъезда – и снова со своим здоровяком, – я твердо ответил «нет».

– Ну, нет так нет, – спокойно согласился хлыщ. И хоть вызверился взглядом здоровяк, но с поводка спущен не был.

Разошлись, как говорится, на встречных курсах. Однако какая-то тревога в бесшабашной голове художника-разбойника – хорошо сказал, надо запомнить! – все же засела.

Даже не тревога, а какое-то тревожное ожидание. И это было очень некстати, особенно с учетом того, что совсем скоро нам с напарником предстояла очередная операция по отъему неправедно нажитых средств, да еще с таким шоколадным раскладом!

На этот раз чудо-вариант нашел Витек, почти такой же, как у спа-отеля. «Форменные» грабители устроили постоянную засаду в ста метрах за «кирпичом», который невозможно было разглядеть из-за разросшихся веток. Нет, возможно, конечно. Но гораздо сложнее, чем, если бы дело происходило зимой, когда нет листьев. Поэтому чуть не каждый второй водитель, проезжавший по тихой улочке в промышленном районе, становился добычей мздоимцев.

Поскольку опасения меня не покидали, я подошел к делу серьезно. Лично проверил полученную от Витька инфу, проехав улочку в правильном направлении.

Точно, стоят, красавцы. В боевой раскраске, но спрятавшись за разросшиеся кусты.

Тем хуже для них.

Когда мы с Витьком подъезжали к улочке с «запретной» стороны, я уже больше боялся, как бы менты не смотались пообедать или еще куда-нибудь – деньги у меня снова неожиданно заканчивались.

Менты не смотались.

Ну и хорошо. Время как-то враз ускорилось, побежало быстрее.

Вот мент выбегает из машины. Выставляет вперед жезл.

Торможу. Проверяю в кармане документы и за лацканом пиджака – микрофон.

Витька, паразит, уткнулся носом в аппаратуру. Мог бы хоть «ни пуха» пожелать – сам-то на дело, как в первый раз обосрался, так и не ходит, я отдуваюсь. А деньги делим поровну.

Ну да ладно. Не время сейчас отвлекаться.

Я выхожу из машины, сажусь в «жигуль», на переднее сиденье, рядом со старшим ментом. Второй, который выбегал меня тормозить, садится сзади. Обычный расклад, но я опять волнуюсь.

– Ваша машина? – спрашивает, разглядывая мои права, тот, что за рулем. Спокойный, средних лет, капитан. Командир.

– Нет. Друга, – честно отвечаю я. – Он в машине сидит. Выпивши немного.

Последнее – враки. Но не могу же я им сказать, что мы пошли на «разгон», а мой приятель – немного бздун, поэтому главную роль в преступном эпизоде выполняю я, Вадим Оглоблин?

– А в ОСАГО вы вписаны? – уточняет капитан. Задний, лейтенант, напряженно сопит.

– Нет.

А чего скрывать? Пусть накапывают на меня компромат. Чем больше проступок – тем больше взятка. И, соответственно, последующие отступные.

– Нарушение, – констатирует тот.

– Есть немного, – соглашаюсь я.

– Действительно, немного, – хмыкает капитан. – По сравнению с проездом на запрещающий знак.

– Какой знак? – неубедительно удивляюсь я.

– Знаете, какой.

Капитан своим спокойствием давит мне на нервы. Что-то не хочется предлагать ему деньги. Вдруг честный? Но тогда в результате моей хитрой махинации я окажусь оштрафованным, без прав и без денег. Да уж, умен и хитер Вадик Оглоблин!

– А можно как-нибудь послабее наказать? – заныл я. – Художники много не зарабатывают.

– А если мало зарабатываешь – правила соблюдай, – холодно заметил капитан.

Вот это уже кое-что. Некое, слабо, правда, выраженное приглашение к переговорам.

– Ну, раз уж не соблюл, – перевожу разговор в привычное русло, – оштрафуйте на месте, только не сильно.

– Мы штрафовать на месте не имеем права.

Вот же чертов капитан! Похоже, я действительно влип как минимум на штраф.

– Может, все-таки как-нибудь разойдемся? – Теперь мое нытье вполне естественное, без какого-либо наигрыша.

– Вы что, мне взятку предлагаете? – усмехается тот.

Ну, попал! Неужели лишит прав?

… Фу, ты, черт! Отлегло…

Капитан, не снимая с лица усмешку, претворяет в жизнь метод, описанный моей Ленкой, правда, модернизированный. А именно: пальцем пишет по пластику «торпедо» четыре больших невидимых цифры: 1500.

– Я дам вам полторы тысячи, не вопрос! – радуюсь я.

Пусть и не сразу, но события переходят в привычное русло. Нет, все-таки этот бизнес надо бросать. Так никаких нервов не хватит.

Осторожный капитан молчит.

Я вытаскиваю три пятисотки, сую ему в руки.

В этот момент задний мент перестает сопеть, и мои собственные руки оказываются зажатыми в стальные тиски. Сначала – фигурально, а через короткое время – натурально. В первый раз в жизни я оказываюсь в наручниках. И это очень, очень неприятно! «Господи, что же делать?» – думаю я. Как оказалось, вслух, потому что капитан ехидно советует:

– Прежде всего, взяток не давать, молодой человек. Обыщи его, Петь, – это он – уже своему плечистому сослуживцу.

Вот теперь я влип насовсем. Потому что микрофон обнаруживают сразу. Как будто знают, что он у меня за лацканом…

Мое сердце пронизывает страшная догадка. Нет, этого не может быть! Мы с Витьком знаем друг друга много лет! И потом он же соучастник! Я слегка успокаиваюсь, если так можно сказать о моем потном состоянии.

– Да, молодой человек, – теперь капитан серьезен. – Похоже, вы не просто нарушитель ПДД и даже не просто взяткодатель. Вы – шантажист! Петя, обыщи их машину и приведи второго.

Через минуту и Витька, и его хитрый кейс оказываются в милицейском «жигуле», а капитан вовсю строчит протокол задержания – он мне уже об этом объявил.

– Я тут ни при чем, – бормочет на заднем сиденье Витек. Руки ему, в отличие от меня, не сковывают.

Мы вдруг – через зеркало заднего вида – встречаемся с ним взглядами. И все становится ясно.

«При чем» тут Витек. Очень даже «при чем». Но ему-то это зачем? Неужели нас выследили? Или просто ментам «палка» нужна по взяткодателям? Нет, нас выследили! Витька прижали, и он подсунул мне «шоколадное» дело. И сидеть мне теперь – не пересидеть… О господи!

– Подпишите протокол, – говорит мне капитан, но бумагу не отдает.

– Где? – безразлично спрашиваю я.

Сломался Вадик Оглоблин. Не прирожденный я оказался бандит. Буду теперь в тюрьме лозунги писать. Бедная Ленка, она же ждать меня станет! Какая же я сволочь!

– Вот здесь, – показывает мне капитан, но бумагу опять не отдает.

– Так давайте, – слабо прошу я.

– Если подпишете – тюрьма, – улыбается он.

– А если не подпишу? У меня что, есть выбор?

– Если не подпишете, то у вас есть выбор, – серьезно говорит капитан.

– Какой?

Я уже готов нашу комнату продать, лишь бы не идти в тюрьму. Я очень боюсь тюрьмы!

– Первый – все равно сидеть. Вы не подписываете, мы подпишем, как свидетели. И Виктор Быков подпишет.

– Как свидетель? – уточняю я. Мог бы и не уточнять, и так все ясно.

– Как свидетель, – соглашается капитан.

– А второй?

– Вы принимаете предложение вон того господина, – показывает капитан куда-то на улицу. Там я вижу напомаженного хлыща. Только без здоровяка. Роль которого – даже с большим успехом – сыграли подсадные менты.

– Я согласен, – говорю я.

Черт с ним, с искусством! Все, что угодно, лишь бы не тюрьма. А там посмотрим.

С меня снимают наручники. Витек подходит к хлыщу и, не особо таясь, берет у него пакет. Наверное, на всех трех иуд.

А пакет-то объемистый. Значит, художник Вадим Оглоблин чего-то в этом мире стоит. Хотя зачем себя обманывать: как художник Вадим Оглоблин в этом мире теперь не стоит ничего. Ноль. Зеро.

Глава 7

Береславский меняет профессию

Место: Москва.

Время: почти три года после точки отсчета.

Как ни хотелось Береславскому отвертеться от полезной трудовой деятельности, а пришлось засесть в кабинете надолго. И план рекламной кампании продумывать, и умные слова перед «червивым» клиентом говорить – про маркетинг, бизнес-миссию и социально-ответственный креатив.

Так задвинул, что сам себе бы на месте заказчика вдвое заплатил. Как будто это не они с арт-директором до прихода клиента изгалялись над его драгоценными опарышами (клиент, кстати, поставлял их половине аквариумистов бывшего СССР):

«Пользуйтесь нашими червями, пока они не попользовались вами».

«Наша продукция – самая червивая в стране».

«Черви для тебя! Ведь ты этого достоин…»

«О, червь! Ты – жор!» – специально для чокнутых рыболовов.

И, наконец, апофеоз Ефимового копирайтерского поноса:

«Сочный опарыш – мечта аквариумиста!»

Самого чуть не стошнило, когда представил себе сочного опарыша.

Хозяин «червивого» бизнеса был, кстати, парень неглупый и с хорошей самоиронией. А чего бы не веселиться, когда, по его признанию, товар из выгребной ямы приносил ему сто тысяч баксов в месяц. Да за такие деньги не то что опарышей разводить, глистов можно дрессировать!

На самом деле Ефим и сотрудники «Беора» все делают добротно. Вместе с заказчиком уже определили основные целевые группы реципиентов – потенциальных покупателей товара и, соответственно, получателей рекламной продукции. С креативным директором продумали концепцию. Теперь он – по следам приличной части творчества копирайтера – раздаст задание дизайнерам, и все получится более чем симпатично. И проспекты, и буклет, и варианты упаковки, и даже макеты модулей для специализированной прессы – есть, оказывается, и такая. После чего этот коммуникационный инструментарий различными каналами поедет к потенциальным покупателям, информировать их о товаре. Или капать покупателям на мозги. Или даже манипулировать их сознанием – кому какая формулировка нравится…

Нет, все сработали достойно – и заказчик доволен, и самим не стыдно.

Единственный во всем этом минус – что-то эти опарыши стали Ефиму Аркадьевичу надоедать. А также колготки, ставшие на тридцать процентов прочнее, телевизоры, которые на сорок процентов ярче, и шампуни, делающие волосы на восемьдесят процентов сильнее (формулировка, наповал убивавшая бывшего физика-экспериментатора Береславского).

Друг и компаньон его Сашка Орлов, конечно, видел губительные последствия таких мозговых атак, но без странных идей Береславского «Беору» пришлось бы тяжко. И лекарство, в общем-то, было известно: заслать рекламного профессора куда подальше, в прямом смысле этого выражения. Глядишь – успокоится.

Но только не этим летом. Прошлой осенью купили очередной печатный станок, еще не погасив полностью лизинг по предыдущему, с нового года им подняли цены на аренду помещения. А как выросли зарплаты – без какого-либо роста умения и трудолюбия – даже говорить не хочется.

Вот почему Орлов вошел в кабинет к отдыхавшему от червяков компаньону без радостной улыбки на лице. Вывалил на стол ворох бухгалтерской документации и пару листов с итогами финансового анализа прошедшего месяца.

– Отстань, а? – вяло попросил рекламный профессор. – Ты же знаешь, засыпаю я от твоих циферок. Выдай, сколько положено, и все. Можно подумать, я тебя буду проверять.

О, как раз этого-то подумать точно нельзя! Не опускается его рекламно-царское величество до таких никчемных занятий, как финансовый анализ работы собственного предприятия.

– С тебя шесть штук баксов, – сказал Сашка.

– Что-о?

«Проняло», – удовлетворенно подумал Орлов. Его компаньон не был жадным. Он просто ужасно любил прибыль и терпеть не мог убытки.

Но вслух Сашка сказал:

– А ты как думал? Лето. Заказов почти нет. А фирма деньги кушает. До нуля нужно вложить двенадцать тысяч баксов.

– А занять?

Орлов помотал головой:

– Чего-то у всех тухло. Придется самим скидываться.

Ну не любил этого Береславский! Пока их, денег, не было – да и черт с ними. Но вынимать из загашника, тем более когда все столь тщательно и сладострастно распланировано…

Уже на следующей неделе ему везут чудо-фотоаппарат. Матрица – 22 мегапикселя. А какая чувствительность! А быстродействие! А оптика! Как раз за указанные выше двенадцать тысяч. А теперь придется брать его в кредит.

Нет, убытки – это отвратительно.

Ефим так их переживал, что Сашка, как правило, не морочил ему голову подобными неприятными «мелочами». Перехватывал по дружественным фирмам и приходил потом уже с прибылями. Но теперь, похоже, положение серьезнее. Может, даже придется часть персонала сократить.

Хотя с Береславским это тоже не вариант. Орлов уже знает, какая бодяга начнется: один – с нами с основания фирмы, у другой – маленький ребенок. Третья, конечно, дура и грымза, но куда ж она с таким характером от них пойдет… Короче, проще все-таки поискать денег до осени, там должно полегчать. А пока просто уменьшить себе и Ефиму зарплату. Ну, этак, скажем, до нуля.

Орлов обнародовал новую идею, вызвав горячее одобрение в массах: все же Береславский не любил откладывать приобретения, делаемые в интересах себя любимого. Уменьшение зарплаты его волновало меньше: кроме «Беора», у профессора были и иные источники дохода, основанные на личном труде вне рекламной отрасли. Он, например, преподавал, писал статьи о путешествиях, а однажды за большие (действительно большие) деньги написал книгу для одного политического деятеля. О его политической доктрине.

Доктрина оказалась хорошей. А деятель – плохим, отдал только половину обещанного. Правда, половина тоже была немаленькая: именно на нее Ефим Аркадьевич купил себе дизельный джип размером с немаленькую бытовку. Когда Береславский приволок ее из салона, такой был надутый! Сверкал ярче своего авто. Приехал на дачу, начал хвастаться дочке крутостью джипа. Дочка, будущий копирайтер, тоже тот еще цветочек, обошла это дредноут вокруг и сомнительно похвалила: «Папуль, теперь у тебя самая крутая в Москве маршрутка». Было смешно.

А вот сейчас как-то невесело. Орлов действительно начал переживать за судьбу предприятия. Халявные нефтяные деньги расползлись по стране и душили реальный бизнес.

– Ладно, не дергайся, – успокоил его друг. – Сколько уж нас хоронили. Сейчас придумаю чего-нибудь.

Рекламный профессор и уважаемый человек, Ефим Аркадьевич Береславский так и не научился произносить слово «сейчас» так, как оно пишется. В его исполнении оно звучало «щщщасс».

А что, действительно успокоил. Были времена и похлеще. Когда смерть угрожала не только бизнесу. Ничего, выпутались.

– Надо бы тысяч триста рублей, – подумав, сказал Орлов.

– Это для полного счастья? – уточнил Береславский.

– Нет. Для полного – пятьсот.

– Хорошо, – одобрил Ефим Аркадьевич. – Сделаю.

Орлов ушел, успокоенный. Он, конечно, не дурак и к тому же знал компаньона больше четверти века. Не было у Береславского пол-«лимона». И идей пока не было. Но если «пацан сказал»…

«Надо будет его в отпуск сплавить потом, – уже деловито подумал Орлов. – А то заскучает и помрет».

Насчет денег Сашка уже не волновался. Неважно, каким способом, хотя, скорее всего, некриминальным, они упадут в бюджет «Беора». И по опыту прежних лет – в обозримом будущем.

А Береславский как раз задумался. Нет, он еще меньше, чем Сашка, сомневался в итоге поиска денег. Хотя и по тем же причинам – «пацан сказал». Просто теперь надо было понять, откуда деньги к нему придут.

Тупой вариант: продать квартиру, оставшуюся от отца жены. Всем хорош, но уж очень тупой.

Нет, Наташка возражать точно не будет. Однако это дело не одной недели, в то время как деньги нужны сегодня. Да и продавать квартиру, которая стоит «лимонов» семь-восемь, из-за пятисот тысяч, точно не резон.

Можно, конечно, обзвонить старых клиентов и поклянчить быстрые заказы с авансированием. Это уже, как говорится, «теплее». Но просить заказ в данный момент не было настроя, на этот процесс надо серьезно и тщательно душевно собираться. К тому же лето – не лучшее время для получения заказов со стопроцентным авансированием. Вот осенью он легко бы это провернул.

Отлично! Как же он сразу не придумал? Ефим Аркадьевич чуть не подпрыгнул в своем кресле. Сейчас он просто займет денег, а осенью заработает и отдаст долг. Великолепная идея!

…К четвертому звонку рекламный профессор чуть сник. Народ бы занял, не вопрос. Но один был в Ницце, причем на яхте. Второй – на рафтинге в Южно-Африканской республике. А третий – вообще гарантированный товарищ, банкир, не раз выручавший Ефима в схожих ситуациях, – находился в Тибете, куда уже третий год ездил, как предполагал Береславский, замаливать грехи начала перестройки. Чудо, что вообще они сумели ответить на его звонок: первый болтался рядом с берегом, а двое других еще не успели покинуть места с некоторой цивилизацией.

Вот это да! Денег как не было, так и нет. «Давай, «пацан», думай, думай…»

И, конечно же, он бы чего-нибудь да придумал. Не впервой. Но решение пришло без его помощи, как это часто бывало в жизни. Недаром Ефим Аркадьевич еще со времен своей физико-математической юности страшно ценил народную физико-математическую мудрость: правильно поставленная задача наполовину решена. Так что сама собой решилась лишь вторая половина проблемы.

Вечный секретарь Марина, бывшая староста его учебной группы, вызвала шефа по селектору.

– Звонит Николай Агуреев. Будешь разговаривать или ты вышел?

Всей своей интонацией Маринка пыталась вогнать в его тупую голову, что Ефим Аркадьевич – вышел. Потому что однажды после такого же звонка Агуреева ее дорогой шеф – на настоящем корабле – уплыл очень далеко, так далеко, что вполне мог и не вернуться.

И хотя Маринка всегда очень сильно сомневалась относительно мыслительных (и особенно моральных) качеств своего непутевого начальника, но уж зла-то ему точно не желала. Старый друг лучше новых двух. Просто если раньше, тридцать лет назад, она могла как-то реально способствовать вытаскиванию этого разгильдяя из всяких непонятных историй, то сегодняшние его «кунштюки» остаются вне ее поля действий.

Вот только и остается намекать, чтоб не брал трубку, когда звонят такие, как Агуреев.

Реакция же Ефима Аркадьевича была ровно обратной.

Агуреев – это деньги. Профессор почему-то сразу уверился в этом радостном предположении. Кроме того, Агуреев – это приключения. Оказавшись в их центре, Береславский не раз готов был променять интересную жизнь на самую-рассамую скучную. Но только до тех пор, пока ситуация не рассасывалась в их пользу. После чего снова хотелось приключений. Потому как скучная жизнь – это вообще не жизнь. И наконец – важность следующей сентенции прямо противоположна номеру перечисления – Агуреев реально был его другом. Поэтому даже если бы толстопузый и хитрожопый рязанец разом обанкротился, или ограбил Центральный банк, или, не приведи господь, затеял государственный переворот – Ефим Аркадьевич все равно бы был для него «в офисе», а не, как хотела Маринка, «вышел».

– Привет рекламистам, – забасил в трубку товарищ. Ефим легко представил себе его хитрую толстощекую рожу.

– Привет олигархам, – по-пионерски ответил Береславский.

– Почем там у вас опиум для народа? – поинтересовался рязанец.

– Не дороже ваших ипотечных облигаций, – справедливо заметил Ефим, не любивший нападок на свое ремесло. А сам напряженно думал, что бы такое предложить богатенькому Буратино. Может, любимую Береславским Муху? Чем черт не шутит? Сто против одного, что рязанец не прогадает: цена художника зависит не только от таланта, но, чаще всего, и от усилий продюсера. А Ефим собирался активно продвигать свою любимую художницу.

Но про картины неожиданно заговорил не Береславский, а его собеседник.

– Мы тут живопись прикупить собрались, – взял Агуреев быка даже не за рога, а за что-то гораздо более чувствительное. По крайней мере, у впечатлительного рекламиста аж дыхание сперло (вот где деньги зарыты!). – А я слышал, ты как раз картинками занялся. Не мог бы помочь?

– Легко, – сказал мгновенно осчастливленный рекламист (или теперь уже галерист?). – Только я не картинками занялся, а картинами, талантливых современных художников.

Несмотря на пренебрежительное отношение Коли к его нынешней страсти, Ефим был полностью счастлив.

Но радость оказалась недолгой.

– Шишкина хочу прикупить, – безмятежно продолжил банкир. – Ивана Иваныча. Шесть штук.

– Чего? – переспросил Ефим Аркадьевич.

– Ну, картин, – безмятежно поправился герой Афгана, бывший капитан-артиллерист, а ныне мини-олигарх Николай Агуреев.

– А чем я тебе могу помочь? – теперь уже не так радостно спросил Береславский. – Шишкин же – не современный художник.

– Во-во! – заржал рязанец. – Истину глаголешь. Ценность, проверенная временем. И диверсификация активов опять же.

– Так я-то зачем нужен? – Ефим уже почти успокоился. Не здесь, так в следующем витке поисков ему обязательно повезет. – Я не эксперт и даже не искусствовед.

– Это точно, – обидно согласился собеседник. – Но мне нужен именно ты.

– Зачем?

– Картины, что я беру («Вот черт! Как про колбасу!» – ухмыльнулся про себя Ефим), нашел мне дилер, некто Велесов. Одну – на первоклассном аукционе, пять прочих – на каком-то мелком, французском.

– Сомневаешься в подлинности?

– А как я могу сомневаться или не сомневаться? Эксперты говорят – все подлинные.

– Так в чем же дело?

– Харя мне этого Велесова не нравится, вот в чем, – честно признался бывший артиллерист. – А еще статья, по которой тот сидел.

– За фальшаки? – не сильно удивился рекламист.

– За наркоту, – кратко ответил собеседник.

– Интересный расклад, – это удивило даже много повидавшего Ефима. – В принципе, фуфел возможен. Говорят, Айвазовский за всю свою жизнь написал восемь тысяч картин. Из них десять тысяч сейчас находятся в американских музеях…

– Спасибо, утешил, – вежливо поблагодарил звонивший.

– Не за что. Короче, весь вопрос в экспертах.

– С экспертами… – начал было банкир, но оборвал сам себя. – В общем, это не по телефону.

– А если есть сомнения, зачем связываться? – все равно не понимал Береславский. – Ведь полно надежных предложений.

– Работа с большого аукциона, одна-единственная, стоила мне полтора «лимона» гринов. А эти пять – по утверждению искусствоведов, не худшего качества – отдают за миллион евро. То бишь в пять раз дешевле. Причем уже с учетом интересов дилера – он говорит, что купил все это счастье в Европе за триста тыщ евро. Ферштейн?

– Ферштейн-ферштейн… – задумался рекламист. Что-то в этом раскладе ему не нравилось. – А чего этот твой арт-дилер не толканет все дороже? – наконец спросил он. – Без тебя. Если это не фуфел…

– Объясняет логично. Таких денег у него нет, и никогда не было. Дорогую картинку купил на мои, там все чисто. А когда дешевые выкупал с французского аукциона – затемнил, взял у кого-то в долг, под мое обещание выкупить после экспертной оценки. Теперь его жмут проценты – денежки-то он, похоже, не в банке брал. А любой новый покупатель – это затяжка времени.

– Ты уже денег ему давал за эти полотна?

– Немного. Сто тысяч баксов. Под протокол о намерениях.

– Сто тысяч баксов – за неведомое? У вас, богатых, свои причуды.

– Согласен, актив рисковый. Но возможный выигрыш стоит такого риска. К тому же сто тыщ – возвратные, если картины окажутся «не те».

– Короче, и хочется, и колется. Так, дядя Коля?

– Именно так.

– А про фраера и жадность помнишь?

– Кого ты учишь, мальчишка! – заржал герой Афгана. – А то ты сам зебру не трахнешь за десять годовых доходов!

– За мои десять – точно не трахну, – абсолютно искренне сказал Береславский. Тьфу-тьфу, конечно, но до такого экстрима у них в «Беоре» пока не дошло.

– Короче, Фим, – теперь Николай был совершенно серьезен. – Мне нужна твоя помощь. Просто так отказаться от предложения я не могу. Жаба душит. А принять что-то мешает. Разберись с этим, а?

– Я же сказал тебе, я не эксперт.

– Значит, заплатишь экспертам, которых сам найдешь. Старым или новым – кому захочешь и сколько захочешь. Да, и съездишь в Европу, разнюхаешь все около этого аукциона. Независимо от результата ты тоже получишь свои сто штук.

– Сколько это в рублях? – уточнил Ефим.

– Два с половиной миллиона, патриот ты наш…

– Годится, – сказал Береславский. – Хотя прошлое твое приглашение прогуляться по Европе запомнилось надолго.

– Раз помнишь, значит, было ништяк. Плохое забывается быстро, – не стал вдаваться в детали той, действительно не безмятежной поездки Агуреев. – Так ты согласен или нет?

– Может, лучше профессионала нанять? – Ефим старался быть объективным.

– У меня нет второго друга в этой области, – ответил тот. – А здесь весь вопрос в доверии.

– А как насчет аванса? – О главном вопросе дня Береславский чуть не забыл.

– Курьер везет тебе «лимон». Полчаса как выехал, – заржал Агуреев.

– Сволочь ты рязанская! – неубедительно возмутился Ефим Аркадьевич.

– А ты – арбатская, – подытожил содержательную беседу друг-работодатель.

Ну вот. Отсчет пошел.

И, несомненно, это было куда веселее «червивого» творчества.

Глава 8

Надежда Бакенщика

Место: Сибирь, 3,5 тыс. км от Москвы.

Время: точка отсчета.

На хутор к Бакенщику решили плыть утром – и заря не заставила себя ждать: за разговорами (и не только: охлажденная в речной воде «беленькая» под тройную уху шла отлично) остаток ночи пролетел незаметно.

Вот и солнышко начало вставать над противоположным берегом Реки.

– А я ведь дитя твое долгожданное так еще и не видел, – упрекнул старинного дружка Валентин Сергеевич.

Понимал Бакенщик, что никакую тайну навечно не утаишь, но как вести себя в этой ситуации, пока не знал. Ладно, как-нибудь само рассосется. Валя – друг настоящий. И не болтун.

Валентин принял ответное молчание друга как нежелание поддерживать разговор. В общем-то, правильно принял, но все равно слегка обиделся, хотя давно уже привык к неким странностям Бакенщика. А с другой стороны, как могут бакенщики быть не странными? Да еще на Реке, по которой давно не ходят пароходы. Короче, не сильно обиделся Валентин Сергеевич. Тем более что ребенка ему все равно скоро покажут.

«Как бы там не болезнь какая скрывалась», – вдруг подумалось ему. Похоже, это было самым реальным предположением.

Детки не получались у двоих любящих друг друга людей без малого двадцать лет. И вдруг – вышло. Но молодость-то не вернешь, а каждый годок после тридцати пяти увеличивает риск послеродовых проблем. И для мамы, и для дитяти. Конечно, в Европе на это внимания не обращают, компенсируя возраст мам мониторингом и медицинскими инновациями. Но откуда ж на хуторе Бакенщика медицинские инновации?

Что ж, если его печальное предположение справедливо и друг не хочет показывать ребенка-инвалида, это по-человечески объяснимо. Хотя все равно обидно: друг-то – настоящий. И с медицинскими связями в Питере. Как ни обидно, но пока что факт остается фактом: некоторые неизлечимые в провинции болезни в столицах достаточно успешно лечатся. А даже если и не лечатся, то дружеское участие и сопереживание ни в какой беде лишним не будет.

Над водой уже заклубился утренний туман. Да такой густой, что привязанных у берега лодок стало не видать. Все разом отсырело. И, несмотря на многолетние привычки, стало зябко, тем более костер, который прекратили подкармливать полешками, явно начал чахнуть. Быстро свернули палатку питерца, упаковали вещи в непромокаемые мешки, закопали саперной лопаткой невеликую горку оставленного после себя мусора. Вот теперь все чисто, «Гринпис» может спать спокойно.

От берега отвалили две длинные, еле заметные в тумане тени.

Валентин Сергеевич вольготно устроился на корме, используя вместо руля и весел новомодную штуку – небольшой электромотор с совсем уж крошечным винтом на конце длинного вала. Впрочем, мощности моторчика, с учетом отличных ходовых качеств «судна», вполне хватало, чтобы не спеша продвигаться против течения.

Бакенщик же безо всяких технических примочек просто греб редкими, с виду не сильными, гребками, но лодка ни на метр не отставала от питерца. И эта ежедневно повторяющаяся физическая нагрузка вовсе не мешала ему думать.

А думать было о чем.

Легко ли Служить, не понимая, в чем сокровенный смысл этого Служения? Не раз и не два появлялись у Бакенщика сомнения в самой идее этой странной службы.

Ведь отец толком так ничего и не рассказал. Да, что-то передал ему дед, а тому – прадед. Но разве мало примеров, когда не два и даже не десять, а сотни и тысячи человек одновременно совершают нечто нелогичное, если не сказать – безумное?

Сомнения – вот что отравляло жизнь Бакенщика. До такой степени, что уже задумываться начал, не зря ли он потратил свои лучшие годы.

Нет, на Реке ему по-любому было хорошо, пока бакены горели. Но одно дело – просто жить у любимой реки, а другое дело – Служить на Реке. Человеческая жизнь оправданна только тогда, когда для ее описания используются заглавные буквы.

Последние события уменьшили, если вовсе не свели на нет, сомнения Бакенщика. Он действительно Служит. Но ясности в важнейших вопросах, кому и зачем, не прибавилось ни на йоту.

Когда же это началось?

Наверное, два с половиной года назад. Питерец в прошлом и позапрошлом сезонах летом не приезжал, работал в экспедициях на Дальнем Востоке. Значит, точно два с половиной года прошло.

Это была их последняя попытка зачать ребенка. Ездили сначала в Омск, потом – в Новосибирск. Собирались в Москву, но после того, как симпатичный, явно сочувствовавший им доктор объяснил суть жениных проблем, надежд практически не осталось.

…А они так радовались тогда!

На третий год жизни на Реке нежданное половодье смыло их первую, доставшуюся в качестве служебного жилья, избенку. (В отцовские древние хоромы Бакенщик тогда еще не переехал: тяжело было ходить по половицам, по которым совсем недавно ступали и его мать, и отец, – слишком рано и слишком неожиданно они покинули своего единственного сына.)

Весна была удивительно быстрая. А еще в верховьях взрывали лед, чтоб уберечь мосты. Вот казенная хата и поплыла, вместе со всеми вещами. Бакенщик бросился на лодке догонять. Жену брать не хотел. Тогда она просто сиганула в ледяную воду, пришлось вытаскивать отчаянную на борт. Основное имущество спасли, да и Галинина простуда показалась тогда несильной. Отлежалась пару дней и пошла – дел-то по весне немало. А вон как все тягостно оказалось…

Бакенщик нашел статью об искусственном оплодотворении, когда семя мужа зачинает жизнь в яйцеклетке жены не в ее организме, а «ин витро» – в пробирке, грубо говоря. Однако сочувствующий доктор в их случае и этот путь не рекомендовал. Мучений много, а результат – крайне сомнительный. Порекомендовал же взять ребенка из роддома. Брошенного.

Долго над этим думали. Очень сомневались. Галина боялась за дурную наследственность, а Бакенщик – за непонятность ситуации. Ведь его собственное Служение он должен был передать первенцу. Будет ли его первенцем ребенок чужих, неведомых родителей?

В общем, ничего не придумали толком, отложили решение на потом. А время летит быстро, и чем старше люди, тем быстрее летит. Так что это «потом» само собой стало каким-то уж очень отдаленным, практически нереальным.

И вдруг все закрутилось в каком-то бешеном ритме.

Сразу по прибытии из Новосибирска – раздеться толком не успели – обнаружили на столе два запечатанных длинненьких конверта.

В принципе, это их не удивило. Точнее, не так. Не странный метод доставки почты их удивил. Раньше избы вообще не запирались, сейчас – запираются, но ключ лежит под ковриком у входа, кому надо – найдет. Вот кто-то, проплывая мимо, и забросил конверты. Удивило другое: писем ниоткуда не ждали. И Галина осталась без родни, и он. Может, потому так друг за друга и держатся?

А письма оказались из туристического агентства. Его заметный красный логотип был на каждом конверте. И выпали из конвертов две путевки. Да не куда-нибудь, а в город Иерусалим, о котором знали, конечно, но уж очень он был далеко от их сибирской Реки. Во всех смыслах далеко.

Бакенщик сначала даже звонить не хотел по указанным телефонам. Хоть и были именно их фамилии вписаны, но ясно ведь, что ошибка. Не только сами ничего не заказывали, но даже и во всяких викторинах телевизионных не играли, и на призывы заполнить какие-нибудь сомнительные анкетки тоже никогда не откликались.

Тем не менее позвонил. Галина настояла. Отчего-то ей вдруг до дрожи захотелось в этот далекий и неведомый Иерусалим, и хотение было явно связано с так и не свершившимся чудом ее деторождения. По телефону агентства ответили, что все нормально, можно выезжать в указанные даты. На крик Бакенщика (связь с переговорного пункта была неважной), кто заплатил, со смехом, после паузы для уточнений, ответили: да вы же сами и заплатили, Иван Григорьевич!

Действительно смешно. Кстати, он уже и от имени своего почти отвык. Некому особо по имени называть.

А вот, оказывается, поехал Иван Григорьевич в столицу нашей Родины и путевку оплатил, хоть не помнит про это ничего – ни про турфирму, ни про путевки. К тому же есть еще одно немаловажное обстоятельство: Иван Григорьевич Кузнецов посещал Москву только раз в жизни, и то проездом: когда возвращался с Северо-Запада в Сибирь. То бишь два десятилетия тому назад, в другую эпоху и в другой стране.

Бакенщик любил жизненную ясность, но здесь даже обрадовался: нет, не зря отец велел ему осесть на Реке! Что-то, значит, есть реальное в их семейном, столь странном, жизненном призвании. А Галина просто обрадовалась. Даже вникать не хотела, что да откуда. Ей вдруг показалось, что поездка в Святой город, видевший множество удивительных чудес, вполне могла бы привести к совсем небольшому (но так ей нужному) чуду. И ее вовсе не удивило, что под путевками в конвертах лежали и авиационные билеты. Омск – Москва – Иерусалим. И, соответственно, обратно.

Полет запомнился мало. Суматоха при пересечении границ, внимательные израильские пограничники – особенно на обратном пути, когда вылетали из «Бен-Гуриона».

А вот светлокаменный, будто висящий в жарком мареве (это после сибирской-то зимы!) Иерусалим сибиряков потряс. Они не пропустили ни одной экскурсии, ни одного слова их замечательного гида. Четыре дня без устали – по древним камням странного, такого волшебного, такого простого и такого непонятного города.

Пятый день – день отдыха. Хотели снова убежать в Старый город, набрать подарочков для немногочисленных знакомых, но не пошли. Никто ничего не говорил. Просто не пошли, и всё. Провели весь день в номере. Много спали.

Проснулись одновременно, ближе к вечеру. Освежились в душе (Бакенщик не доверял кондиционерам и выключил их сразу по заселении) и так же, не сговариваясь, вышли на балкон.

Солнце уже начало спускаться, золотя купола храмов и отсверкивая на белых камнях. Гостиница не была высокой, но все же многие плоские крыши оказались внизу. И было тихо-тихо.

Галина робко взглянула на мужа: может, сейчас и есть время для чуда? И Бакенщик проникся тем же ощущением. Может, и есть.

Он осторожно взял жену на руки – Галка больше не юная худенькая девчонка, да и сам стал не то что раньше, но бережно взять ее на руки сил пока хватает. Отнес на их широкую – метра два, не меньше – кровать. Сам снял с нее юбку. А больше на ней после душа ничего не было.

Галина легла на спину, закрыла глаза и сжала кулаки на счастье. Потом вдруг сказала:

– Нет!

– Что нет, Галка? – даже слегка обиделся Бакенщик, уже почти всё успевший.

– Надо подушку подложить, – почему шепотом сказала она. – Так лучше. Быстрее доберутся.

Бакенщик не возражал. Хоть десять подушек, лишь бы быстрее добрались.

Он обнял жену, прижался к ней всем телом. Галина тихо застонала и теперь уже до самого конца не открывала глаз.

Потом тихо лежали вместе, по-прежнему обнявшись. Тело Галки все еще было нагим, но желания у Бакенщика теперь были совсем другими – чтобы все-таки то, что с такой любовью из него вышло, дошло до того, что с такой любовью этого ждало.

У Галки заблестели глаза.

– Может, получится? – спросила она.

– Будем надеяться, – тихо сказал Бакенщик.

Не получилось.

Следующая неделя у них была на Красном море, в Эйлате. А потом, еще через неделю, уже в Омске, где чуток задержались у старинных приятелей, проснувшись утром, вдруг поняла: нет, не беременная, чудес не бывает.

Все утро тихо проплакала. Потом рассказала мужу.

Такое ожиданное, но не свершившееся чудо больно ударило по ним. Захотелось домой, в белый стылый покой зимнего приречного хутора. Простились с хозяевами и пошли на вокзал.

Через несколько часов вышли на перрон их поселка. Оттуда – всего двадцать с небольшим километров, правда, без дороги. Но Река и зимой, и летом – дорога, либо для лодки, либо для саней. Осталось только договориться с одним из немногочисленных ныне хозяев лошадок.

Мороз после теплого вагона пощипывал изрядно. Зашли на секунду в здание вокзальчика, погреться. Чуть постояли – и снова на выход, в ту же дверь, что вошли.

Но что это?

На деревянной, занесенной снегом, скамье у входной двери – странный маленький сверток. Только что проходили мимо – его не было. Копошащийся сверток. И даже (когда Бакенщик к нему наклонился) слегка попискивающий.

Галка сразу все поняла. Схватила на руки. Прижала к груди. Глаза стали сумасшедшие – попробуй, отними!

Но Бакенщик, хоть и шокированный, умел держать себя в руках. Он огляделся по сторонам. Сейчас подскочит дурная мамашка, начнет искать малыша.

Нет, никого не было.

Бакенщик снова зашел в крошечное здание вокзала.

И там никого.

Уже понимая ненадобность этого, вышел через другую дверь на маленькую привокзальную площадь. Там вообще не было ни единой души – несколько сошедших пассажиров успели уехать или уйти.

– Здесь женщина три минуты назад не появлялась? – спросил у сонной буфетчицы.

– Здесь теперь до «горбунка» никто не появится, – незлобиво сказала она. «Горбунок» привозил по узкоколейке рабочих с леспромхозовских делянок.

Бакенщик не стал рассказывать ей про найденный сверток. «Значит, не удержал себя в руках», – отвлеченно подумал он о себе в третьем лице. И значит, эта глупость все-таки будет сделана.

– Пошли уже, – торопила его Галина, бережно неся драгоценную, почти невесомую ношу. – К вечеру совсем приморозит.

Но Бакенщик не дал себя уговорить, пока не зашел в расположенный там же отдел внутренних дел, такой же крошечный, как вокзальчик, да и как сам поселок.

– У вас нет заявлений о пропаже детей? – в лоб спросил он тоже сонного немолодого лейтенанта.

Тот хоть не близко, но Ивана Григорьевича знал.

– Вы что там, на реке, совсем одичали? – улыбнулся он. – Когда это у нас дети пропадали?

– Младенец, – уточнил Бакенщик. – Грудничок. Месяца два.

– Ты всерьез, что ли, Григорьич? – удивился лейтенант. – Сейчас Катьке позвоню, узнаю.

Его жена (очень удобно) была единственной паспортисткой поселка.

– Кать, у нас младенцы не пропадали? – спросил лейтенант без разгона.

И отставил трубку от уха, потому что оттуда такое рвануло!

– Опять нажрались с Михалычем? – вопила трубка. – Тебе еще дров три телеги колоть! Воду таскать! А вам бы все ханку жрать!

– Кать, это не я, это Бакенщик интересуется.

– Бакенщик? – на том конце провода затихли. – Не ври. Дай ему трубку.

– Иван Григорьич, скажи ей, – взмолился лейтенант, явно опасавшийся своей боевой подруги.

– Это Кузнецов, – сказал Бакенщик. – Детки в поселке все на своих местах? Груднички, я имею в виду.

– Да нет у нас в поселке грудничков, – уже без ора грустно сказала фамильная милиционерка. – С полгода уже никто не рожал. Садик закрыли, скоро и школу небось закроют – все равно ходить некому.

– Понятно, – нейтрально сказал Бакенщик, чтобы закончить разговор. – А кто, кроме нас, с поезда сошел? – поинтересовался он у лейтенанта.

– А сам не видел? – удивился дежурный. – Витька Нефедов со своей бабой и бригадир леспромхозный – не со своей.

– И все? – усомнился Бакенщик.

– И все, – отчеканил мент. – У меня ж техника!

Он самодовольно показал на довольно большой черно-белый монитор, экран которого был поделен поровну. Левая половина показывала перрон, правая – привокзальную площадь. И там, и там – пусто, не считая Галки со свертком.

– А это чудо твое с записью или только показывает? – спросил Кузнецов.

– Вообще-то с записью, – честно сказал милиционер. – Нас учили, как включать. Но я забыл.

– Понятно, – улыбнулся Бакенщик.

Может, вот такое и есть оно, чудо? Чего не бывает на свете!

– А что твоя в руках держит? – теперь поинтересовался дежурный, впрочем, безо всяких подозрений.

– Куклу везем. В Святове заказывали. Внучка к ним летом приедет.

– Предусмотрительные, – снова ухмыльнулся милиционер. – До лета еще пилить и пилить.

– Да уж, – закончил беседу Бакенщик, попрощался и вышел к явно нервничавшей жене.

В итоге пошли к одному из хозяев лошадей, к старику Зауру. Его дом был совсем покосившимся, но в нем было тепло и удивительно по-летнему пахло травами.

Почему к Зауру? Только значительно позже Бакенщик вспомнил, что про Заура ему говорил отец. Мол, будет нужда, иди к Зауру. Так за эти годы ни разу и не зашел – нужды не было. Да и какая нужда может заставить степенного серьезного человека идти в гости к городскому сумасшедшему?

Заур встретил их без удивления. Как будто через день заглядывали. Совсем старик, раза в два старше Бакенщика.

– Значит, началось, – вот все, что сказал.

Что началось, зачем началось, а также когда и чем кончится, предоставил догадываться самим. Зато угостил травяным чаем и медом. Вот в этом Бакенщик хорошо разбирался – хороший мед был у старика.

– Боимся ребенка заморозить, – прервал затянувшуюся паузу Бакенщик.

– Не бойтесь, – буркнул дед. – Это дитя не замерзнет.

– Какое это? – спросил Бакенщик.

Ответа не дождался. Только чая ему подлили горячего.

– Чем же его кормить? – заволновалась Галина: на дедовой «кухне» ничего детского не наблюдалось.

– Грудью, – односложно ответил Заур.

– Как это? – удивилась она.

– Разденься и корми, – буркнул старик. – На меня не смотри. Я уже не мужик.

Галка очумело посмотрела на мужа. А чем он ей мог помочь?

Она подошла к рукомойнику, ополоснула пальцы, залезла себе под кофту. Выдохнула:

– О-ох!

Через некоторое время младенец удовлетворенно зачмокал у ее груди.

Бакенщик почему-то не удивился. Он вообще теперь мало чему удивлялся. Единственно, может, тому, что младенец оказался девочкой. Интересно, слово «первенец» может относиться к девочке?

Утром Заур запряг маленькую, местной породы, лошадь. Набросал в сани соломы и сена, дал два огромных, небось еще его деда, тулупа.

– Ну, давайте, – своеобразно попрощался он с гостями. Сам лезть в сани дед явно не собирался.

Жена с младенцем уже сидела в санях, но Бакенщик на минуту задержался. Подошел к старику близко. Совсем вплотную.

– Будь ты человеком! Объясни, что происходит?

Как с валуном поговорил замшелым. Никакого эффекта.

– Когда отец умирал, сказал, в случае чего идти к тебе.

Валун ответил:

– Ну, ты и пришел.

– А дальше что?!

– Не знаю. Дальше уже без меня будет. Умру я на той неделе, а первенца у меня нет.

Бакенщик, ошарашенный, стоял перед стариком.

– Лошадь себе оставь. Там на них не ездят, – закончил свою речь Заур.

Бакенщик поднял лицо, посмотрел на Заура. Глаза старика улыбались. Не смеялись, а именно улыбались, довольно и весело.

«Началось», – вспомнил Иван Григорьевич.

…А две длинные, узкие, как индейские пироги, лодки плыли тем временем по измелевшей и подзаросшей Реке. У дома Бакенщика встали, высунув носы на пологий песчаный берег.

Мужики выскочили на сушу, еще немного продернули лодки из воды и крепко принайтовили их нейлоновым шнуром к торчавшей из земли коряжине.

– Все, приплыли, – сказал Бакенщик гостю. – Пошли в дом.

– Пошли, – весело согласился Валентин Сергеевич, держа в одной руке свой рюкзак, а в другой – сумку с подарками.

Галина вышла на порог. Обычно она очень тепло относилась к питерцу, но в этот раз повела себя как-то странно: встала практически на пути мужчин и, кроме радушного приветствия, Валентин Сергеевич от нее ничего не услышал.

– Может, на улице позавтракаем? – предложила хозяйка.

Да, так гостей здесь раньше не встречали.

– Мать, он в курсе про ребенка, – усмехнувшись, сказал Бакенщик.

Галина застыла, не зная, что сказать.

– Да уж, – с обидой сказал питерец. – Полностью в курсе. Даже не знаю кто, мальчик или девочка.

– Девочка, – впервые улыбнулась Галина. – Чудесная девочка.

– Вот черт! – расстроился Валентин Сергеевич. – Я почему-то уверен был в мальчике. Ты же все о первенце мечтал. Вон автомат даже привез, чтоб от врагов отбивался, – и он достал из сумки детское подобие «калашникова». – Сами виноваты. Предупредили бы по-людски – привез бы куклу.

– Да ладно тебе, – обнял его за плечи Бакенщик. – Галина, проводи гостя в избу.

Галина открыла до того прикрытую дверь, но по ее лицу питерец понял, что женщина все равно недовольна его вторжением. Впрочем, ему все равно. Если его помощь не нужна, то и ладно. А если нужна, то наплевать на Галинино нежелание делиться семейными тайнами.

Он вошел в теплый коридор, затем, сняв сапоги, – в большую, с четырьмя окнами на реку и одним на рощу, «залу».

Ребенка нигде не было.

«Так и есть», – подумал питерец. В два с половиной года здоровое дитя должно было бегать самостоятельно.

И тут же с радостью понял, что ошибся – дитя, несомненно, было здоровым. Оно прибежало из светелки с такой скоростью и шумом, что аж страшно стало. Вернее, не прибежало, а прискакало: в голубом платьице в белый горошек, но на боевом коне, состряпанном любящим папашей из нетолстого ивового ствола. В коротеньких тонких косичках – два любовно завязанных мамой белых банта.

О коне стоит сказать отдельно. Конь был без копыт, зато с матерчатой головой, на которой самыми заметными частями были картонные уши и глаза из пуговиц – тоже явно Галинина работа.

– Потише, доченька, – нежно сказала Галина. – Опять коленки сшибешь.

– Я аккуратно, – очень тщательно выговаривая буквы, даже с «р» у нее не было проблем, не согласилась девчонка. И тут же увидела незнакомого человека.

Остановилась, замолчала. И даже стала как будто меньше.

«Дикарка», – подумал питерец. Щеки с румянцем, крепкая, тугая вся – но общаться не с кем, а потому дикарка.

– Здравствуй, девочка! – сказал он, присев на корточки, чтобы уменьшить разницу в росте. – Меня зовут дядя Валя. А тебя как?

Девочка растерянно переводила взгляд с папы на маму и ничего не отвечала.

– Стесняется детеныш? – спросил он у взрослых. – Ничего, на новом месте разойдется, там детей много.

Он был искренне счастлив, что у ребенка его лучших друзей никаких заметных патологий не наблюдается.

– Да нет, не стесняется, – сказал Бакенщик. – Просто ждет указаний.

– От кого? – не понял гость.

– От меня с мамой, – улыбнулся хозяин. – Так, дочка? – он погладил ее по белокурой нежной головке.

– Так, – подтвердила девочка и на всякий случай спряталась за мамину юбку.

В отличие от мужа Галина не улыбалась. Ей было страшно и тревожно, как всякий раз, когда что-то из внешнего мира касалось ее маленькой дочки: будь то приезд (точнее, «приплыв») участкового педиатра – он вполне мог заметить возрастное несоответствие, – либо визит с ребенком в паспортный стол для официальной фиксации ее появления на белый свет.

Там, как и в случае с педиатром, все прошло отлично – Галина с Бакенщиком приехали в поселок через два года после нежданного обретения дочери, девчонку обернули в одеяло, и та вполне сошла за годовалую.

А про странные вопросы Бакенщика никто и не вспомнил. (Хотя он потом еще раз наводил справки про утерянных детей, для очистки совести. И даже не боялся читать ответ, уже точно зная, что этот ребенок – только его и Галины.)

– Ладно, девушки, – неожиданно решился Бакенщик. – От мира не спрячешься. И Валентин не чужой.

– Можно говорить все, что хочу? – очень по-взрослому спросила девчонка.

– Можно, – подтвердил отец.

А мать лишь поджала губы – похоже, ей бояться теперь всю оставшуюся жизнь, уж слишком тяжело далась ей эта замечательная девчурка.

– Ну и слава богу, – разрядил ситуацию гость. – Говори все, что сочтешь нужным. А то твои родители – как секретные сотрудники: даже то, что ты девчонка, и того не сказали. Ты хоть знаешь, что за игрушку я тебе привез?

Валентин протянул девочке автомат. Вряд ли она с ним станет играть в войнушку, но эта штука умела издавать шумы, а при нажатии на курок на срезе ствола появлялась еще и «цветомузыка». Вполне могло развлечь малышку, всю свою жизнь проведшую в тайге.

– Знаю, – сказала кроха. – Автомат Калашникова. Похож на «АК» под старый патрон.

– Какой патрон? – машинально переспросил очумевший питерец.

– 7,62 миллиметра, – уточнила девочка. – Большой. В модели «АКС-74У» – уже 5,45.

Валентин Сергеевич с мольбой посмотрел на друга. Это ведь шутка? Домашняя, так сказать, заготовка?

Друг даже не улыбнулся. Ты, мол, хотел узнать семейные тайны, так чего нервничаешь?

– Детка, ты любишь оружие? – снова обратился он к девчонке.

– Нет, – решительно качнула она головой, аж банты воздух рассекли. – Оружие не люблю. Я мороженое люблю.

– А откуда ж про «АКМ» узнала?

– По телику дядя говорил.

– Когда?

– Не знаю. Я еще маленькая была.

На этом она сочла себя выполнившей все церемониальные обязанности и снова с топотом поскакала на своем коне из комнаты.

– Вот так, Валентин Сергеевич, мы и живем, – улыбнулся Бакенщик.

– Она только про оружие знает? – с надеждой спросил питерец.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Иван Григорьевич. – А то ты не понял! Она про все знает. Все, что услышит. Все, что прочтет.

– Прочтет? – не понял Валентин.

– Она все книжки дома перечитала, даже энциклопедию, – махнул рукой вокруг себя Бакенщик. Большую часть стен занимали самодельные дощатые (и никогда не пустовавшие) книжные полки. – Из-за компьютера не вылазит. Я не успеваю ей диски покупать.

– Охренеть, – только и сказал гость.

Галина весь разговор промолчала.

Вечером они вышли из дома. Закат красиво раскрасил воду слегка раздавшейся на равнинном повороте Реки.

Сели на нагретый за день валун, наслаждаясь видом и чистым лесным воздухом.

– Да-а, – наконец протянул питерец. – Удивил ты меня дочуркой, ничего не скажешь.

– Потому и просим ее при чужих помалкивать, – объяснил Бакенщик. – Боимся, не доведут до добра эти способности.

– Есть такая опасность, – согласился Валентин Сергеевич. – А с другой стороны, если Бог дал талант, грех зарывать его в землю.

Еще пару минут друзья помолчали. А потом питерец подытожил:

– Необычная, конечно, девчонка, но славная. Я очень рад за вас.

– Моя надежда, – подтвердил Бакенщик.

– И на что надеешься? – спросил друг. – В смысле, что думаешь о ее будущем? – Все-таки его слегка задели все эти странные тайны.

– Я имел в виду, Надежда – с большой буквы, – отшутился Бакенщик. – Зовут ее так, Надежда.

– У тебя все – с большой буквы, – не обиделся друг, все же кое во что посвященный, – и Река, и Служба. И вот теперь – Надежда.

Глава 9

Береславский пошел по следу

Место: Москва.

Время: почти три года после точки отсчета.

Курьер Агуреева действительно привез миллион. Десять пачек по сто тысячерублевок в каждой. Веселенькие, сине-зеленые, с ярославскими пейзажами бумажки – твердые, свежие, чистые, еще типографией пахнут. Все пачки обвязаны банковской лентой. Красота, да и только.

Береславский разделил денежки на две части. А потом вторую половину – еще на две. Все кучки прикрыл бумажными листами. После чего вызвал по селектору Орлова.

– Садись, – сказал он компаньону. Того слегка передернуло – как и всякий бывший зэк, не любил он этого слова, предпочитая более мягкое «присаживайтесь».

– Чего звал? – невежливо спросил Сашка. – У меня отчет квартальный горит.

Настроение у Орлова было явно неважное, и Ефим знал почему. Его компаньон, несмотря на весь жизненный опыт, так и не утративший веру в человечество, только что поучаствовал в конкурсе на небольшой госзаказ. Причем верил в победу, как семиклассница – в любовь: конкурсная цена была три с половиной миллиона рублей, а «беоровские» типографы дали Орлову цифру в восемьсот тысяч, нижний порог цены, которая бы их устроила. Орлов даже успел похвастаться предстоящей победой перед Береславским, настолько был уверен в выигрыше.

Вышло же все, как и предполагал менее наивный Ефим Аркадьевич, то есть слегка иначе. «Беор» просто не был допущен к конкурсу. По чисто формальным признакам: не так якобы оформили бумажку, которую и оформлять-то было необязательно.

Вообще из восьми желающих к конкурсу допустили только двоих. Причем народ пошел настолько нахальный, что, по данным Интернета, у обоих допущенных участников, несмотря на разные названия, были одни и те же телефоны и физический адрес.

Береславский только поржал над такой Сашкиной промашкой, но Орлов расстроился всерьез и до сих пор еще не пришел в нормальное состояние духа.

– Ну, чего звал? – нетерпеливо повторил директор «Беора».

– Торопишься – так иди, – равнодушно сказал Береславский, невзначай снимая бумажку с большей кучки денег.

Орлов застыл как вкопанный.

– Откуда? – спросил он, не сводя глаз с пачек.

Береславский не спешил с ответом, наслаждаясь произведенным эффектом. Он вообще обожал производить эффекты.

– Я ж обещал найти деньги, – наконец снизошел он. – Забирай. Здесь пол-«лимона».

– Круто! – наконец вынужден был признать Сашка. Безусловно, он верил в таланты друга, но скорость «сбычи мечт» впечатляла.

– А вот еще кусочек, – жестом фокусника Ефим снял бумажку с кучки поменьше. – Это тебе. Лично.

– Откуда? И с какой стати мне? – Орлов потихоньку начинал волноваться. Во что опять ввязался этот старый дурак? Такие деньги просто так с неба не падают.

– Потому что эти, – Береславский открыл последнюю кучку, – мне.

Вот теперь директор «Беора» встревожился всерьез.

– Что мы за это должны? – спросил он.

– Мы – ничего, – высокомерно ответил идеолог агентства. – Разве ты что-то смыслишь в искусстве?

– Ты хочешь сказать, Мухины картины на миллион продал? – криво усмехнулся Сашка.

– Пока нет, – вынужден был признать очевидное гениальный махинатор. – Пока востребованы только мои искусствоведческие таланты.

Орлов сделал вид, что все понял (а что еще оставалось делать?), и удалился к своему горящему отчету, а Ефим впервые задумался над тем, как ему теперь эти денежки отрабатывать. Над тем, чтобы сознаться в собственной некомпетентности и вернуть их назад, он даже не задумывался.

Значит, так, собрался с духом Ефим Аркадьевич. Что мы имеем с гуся? Имеем одну работу Шишкина Ивана Ивановича с серьезного аукциона, где тщательно изучают то, что продают. Это отнюдь не гарантия подлинности, но весьма высокая степень ее вероятности. Более того (и тут начинаются чудеса выбранной Береславским новой профессии), даже фуфел, пройдя серьезный аукцион и «подперевшись» этим фактом, отчасти уже перестает быть фуфелом. Что-то типа финансовой прачечной, пройдя через которую самые что ни на есть криминальные наркодоллары или фунты становятся вполне безобидными денежными средствами.

Вот почему Береславский решил не концентрироваться на дорогой картине, сосредоточившись на дешевых – если, конечно, так можно назвать покупку стоимостью в один миллион евро.

Картины были куплены на одном из сотен небольших французских аукционов, как правило, не утруждающих себя проверкой подлинности проходящих через них объектов искусства.

Ефим без труда нашел итоги того аукциона в Сети, благо данные были дублированы и на английском.

Вот они, пять работ. Фото лицевой стороны. Мелкие, в совсем плохом разрешении и почему-то черно-белые. Отдельно, крупно – фото подписи. И наконец, тоже крупные, фотографии тыльной части.

Об авторстве написано обтекаемо: «Предположительно – русский художник второй половины XIX века И.И. Шишкин». В провенансе, описании прошлого работ – «Картины несколько поколений хранились в семье Румянцевых, русских эмигрантов первой волны». Все пять выставлены одним лотом с эстимейтом, ожидаемой ценой продажи, от трехсот до пятисот тысяч евро.

Прямо скажем, не выдающаяся цена для настоящего Шишкина, отметил Береславский. Хорошие «шишкины» – форматные, высокого художественного качества и сохранности – вполне могут стоить миллионы долларов каждый. Но… И вот здесь появляется много разных «но».

Должен быть первоклассный аукцион, привлекающий на свои предпродажные выставки крупных коллекционеров или их агентов. Должен быть «железный» провенанс и добротные экспертизы – материаловедческие, искусствоведческие и тому подобные, ведь первоклассные аукционы, хотя тоже не все и не всегда, несут ответственность за продажу сомнительных арт-объектов. Вплоть до обратного их выкупа. Должны быть именно русские коллекционеры, так как огромные цены на русских художников – следствие отечественного патриотизма. Работы того же периода и художественного качества, но написанные западноевропейским автором, будут стоить на порядок дешевле.

Ага, оказывается, экспертизы все-таки были.

Материаловедческая – совсем недавняя. Так-так-так: «Использованы пигменты, имевшие хождение в XIX столетии… Материал холста соответствует датировке работ… Следов искусственного старения красочного материала не отмечено». И даже «следов реставрации, дописки и материалов, применяемых во второй половине XX века, не обнаружено». Вот это уже кое-что. По крайней мере, не «новодел» какой-нибудь.

Искусствоведческая экспертиза тоже имелась, и даже… на русском языке. Ефим, склонившись к монитору (качество документа было не очень), быстро пробежался по тексту, отпечатанному на старой пишущей машинке году этак в тридцатом. Прошлого, разумеется, века.

Автор – некто Вера Ивановна Чайковская, жившая на тот момент в южном французском городе Ним, – нашла убедительные причины считать эти произведения принадлежащими кисти Ивана Ивановича: по некоторым характерным признакам письма, а также по тому, что на полотнах с несомненным авторством Шишкина были изображены весьма похожие пейзажи.

Ну, что ж. Можно подвести первые итоги. Если это и фальшаки, то скроенные очень аккуратно и многодельно. Но вполне может быть и так, что хитрому рязанцу снова крупно повезло: вкусный кусок, выброшенный нуждающимся наследником на мелкий, зато быстрый аукцион, просто-напросто не был замечен серьезными людьми. Тем более что лот был поставлен в последние дни подачи материалов, да еще в середине лета, когда все нормальные человеки (хотя коллекционеров к таковым отнести сложно) проводят дни не только у компьютеров.

Теперь, вооружившись первичными знаниями, Ефим Аркадьевич жаждал встречи с Георгием Ивановичем Велесовым, удачливым арт-дилером, ловко выкупившим шишкинские шедевры за совсем небольшие для этих работ деньги. Аукционная статистика и это сообщила любопытному Ефиму: картины ушли по нижней границе эстимейта, то есть за триста тысяч евро. Неплохо заработает этот Велесов, перепродав их рязанцу за миллион, какие бы он проценты ни платил за те средства, на которые совершил аукционную покупку. Да и рязанец останется не внакладе, прикупив «товару» в пять раз дешевле рынка.

Короче, все в шоколаде.

Если, конечно, Георгий Иванович Велесов просто не сменил преступную профессию и не перешел с торговли наркотой на торговлю фальшаками.

Нет, определенно пора встречаться с этим интересным и обладающим столь многими талантами человеком.

Ефим чувствовал, что у него аж ноздри шевелятся, как у гончей, почуявшей след. Не прогадал хитрый рязанец, поручив эту деликатную работенку своему старому дружку Береславскому. Удручающую нехватку искусствоведческих знаний Ефим Аркадьевич с лихвой покроет гарантированной неподкупностью и начавшим заливать все его немалое тело недетским куражом сыска.

Глава 10

Вадик Оглоблин путешествует по Франции

Место: Перпиньян (Франция).

Время: два года после точки отсчета.

Да, мне по-прежнему не нравится лощеный мужчина по имени Георгий Иванович, но кое-что в моей новой профессии не может не привлекать.

Во-первых, не надо больше трястись перед каждой поездкой к вороватым гаишникам. Во-вторых, уголовщина с кисточкой все же дипломированному живописцу куда приятнее, чем уголовщина с микрофоном и видеокамерой. И наконец, в-третьих, наверное, с совестью у меня что-то совсем неладное. Потому что мое нынешнее занятие, как оказалось, не мешает мне заниматься собственными, вовсе не криминальными картинками, как я того вначале сильно опасался. Как говорится, реальная жизнь не укладывается ни в какие схемы, в том числе моральные.

Впрочем, все это ровным счетом не изменило моего отношения к новому работодателю. Жорж и сегодня кажется мне такой же скотиной, как и в тот момент, когда он только возник в моей биографии.

Хотя на самом деле криминалом за всю мою трехмесячную карьеру я занимался от силы часов восемь.

В небольшую, но красивую, даже с камином, и отлично оборудованную мастерскую мне принесли пять работ очень добротного старого реалиста. Я сразу оценил школу неизвестного мне парня, жившего лет на сто раньше меня. Тогда отношение к ремеслу явно отличалось от нынешнего. Хотя если меня не будут торопить, то, пожалуй, я бы смог сделать не хуже.

Но делать ничего, как оказалось, было не надо. В смысле писать картины. Требовалось всего ничего: поставить в правильном месте несколько штрихов правильного размера, которые в сумме превращались в подпись известного русского реалиста.

Для осуществления этой недолгой задачи мне были предоставлены обширные технические возможности. Шикарный набор старинных красок, лаков, разбавителей, даже кистей – вот ведь какие аккуратные люди! А что, выскочит какой-нибудь волосок из кисти, а анализ покажет, что синтетики в девятнадцатом столетии не водилось. Нет, при всей моей нелюбви к Жоржу, обеспечивает он меня отменно.

Но и я подошел к проблеме ответственно. Отчасти потому, что все привык делать добротно, отчасти потому, что, выбери я другой подход, мое будущее окажется более чем сомнительным.

Так что я не просто потренировался вначале подписывать, но и забацал по памяти небольшой пейзажик, дал ему подсохнуть (благо меня особо не торопили) и уже на нем тренировался предметно.

Чтобы краска подписи попала в «тело» живописи, пришлось использовать некоторые хитрости. Все мои заказы – на высокооборотную микродрель, локальные нагревательные устройства, кое-какую не оставляющую следов спецхимию – Жорж выполнял незамедлительно.

Зато и подписи на картинах получились такие, что, думаю, и сам Иван Иваныч признал бы их подлинными, случись ему проводить экспертизу собственных работ.

Да, самого главного-то не сказал! Все эти манипуляции я производил в городе Перпиньян, на юге Франции, у самой границы с Испанией. Из моих криминальных трех месяцев почти полный месяц я прожил именно здесь. Все расходы – за счет работодателя.

Свободного времени теоретически у меня нет – Жорж строго-настрого запретил покидать мастерскую. Но я ее все-таки покидаю, потому что мой страж – все тот же прежний здоровяк с поганой харей – охранял меня только первую неделю. Потом эти твари решили не тратиться на мою охрану, так как нашли у Вадика Оглоблина самое уязвимое место, мою Ленку, и доступно мне объяснили, что произойдет, если я начну «козлить», как они выразились.

В результате монстр уехал на родину, а я остался во Франции, почти свободный, так как Жорж наведывается нечасто.

Да и вообще, после того, как мавр сделал свое дело, они просто ждут, когда кончится путевка – теоретически я отдыхаю в пансионате «Соль мар». Поэтому половину времени я провожу в мастерской, пишу свои «экспрессии», которые в этом буйстве солнца возникают на полотне буквально сами, почти без моей помощи, а вторую половину – ухожу в прогулки по городу и к морю.

Правда, ни особой французскости, ни тем более испанскости я в городке не вижу. Скорее он похож на арабский поселок, чем на французский. Половина девчонок обмотана платками-хиджабами, и если так дальше пойдет, то и вторая половина вскорости обмотается паранджой.

Впрочем, старушка-Европа, сама себя уделавшая своей политкорректностью, всего-навсего получила то, за что боролась. Но все равно как-то не по себе, когда во французском городке на тихой улочке вообще не слышишь французского. А впрочем, бог с ним, это их проблемы, а не мои. У меня и своих достаточно.

Сегодня ездил на велосипеде (он тоже стоит в мастерской) на загородный пляж. Поплавал в море, повалялся под солнцем. Потом прислонился к валуну и стал мягким карандашом набрасывать силуэты окрестных девчонок. Их там было несколько, некоторые с парнями, некоторые сами по себе. Все в основном молодые, народ постарше предпочитал песчаные пляжи, а здесь была галька. И тусовались тут девчонки почти исключительно европейского происхождения.

Я рисовал их фигуры, обтянутые крошечными плавками попы, мокрые после моря спины и груди. А потом, перед тем, как идти домой, пересмотрел листки и ахнул: на всех рисунках рука машинально изобразила мою Ленку. Валуны были местные. Пароход на горизонте был натуральный. А женская модель – только одна, и та из моего подсознания.

Вот забавная вещь! Надо будет сохранить листки, показать любимой. Ей будет приятно.

Нет, с инстинктами у меня все нормально. Вон идет мимо загорелая темноволосая девчонка лет двадцати. Красный купальничек скорее подчеркивает, чем скрывает. Бросила на меня хитрый взгляд – все ли отметил? Не волнуйся, красавица, тебя не заметить невозможно: ножки стройные, попка выпуклая. Вся в еще не высохших после купания каплях. От нее наверняка пахнет свежестью моря и молодости. И если бы представилась возможность – ну, например, решила бы она меня изнасиловать в тихом месте, – я бы, скорее всего, не смог долго сопротивляться. Но глаза бы закрыл, потому что и с открытыми видел бы перед собой свою Ленку.

Впрочем, эту часть моих рассуждений о любви я Ленке не расскажу. Может среагировать неадекватно, точнее, болезненно для меня.

Я стал собирать разбросанные рядом листки – девчонка еще разок обернулась посмотреть на произведенное впечатление. Я улыбнулся ей, встал и пошел к велосипеду, оставленному в пределах видимости, но поближе к дороге. Затылком ощутил еще один долгий взгляд. Ну что, догонит меня? Впереди была вполне симпатичная рощица. Там бы на меня и напала.

Я уже дошел до велосипеда, но сексуальной атаки так и не последовало. Жаль, ну да ладно. Зато я сохранил верность любимой. Несмотря ни на что, можно сказать.

Я залез на велик и закрутил педалями. И уже через полчаса входил в ставшую почти родной мастерскую.

Сразу зачесались руки что-нибудь сотворить. Они у меня всегда на это чешутся, если есть чем и на чем оставить след. Но тут еще одно чувство пришло: острое желание выпустить из души нечто созревшее. Когда я такое чувствую, никогда не знаю, что появится на холсте или бумаге. Но пока не появится – покоя не будет. Точь-в-точь как женщина с началом родовых схваток. Остановить теоретически можно, но бесперспективно…

Решаю расправиться со «схватками» побыстрее и закрепляю на планшете лист акварельной бумаги. Еще мне понадобится перо, черная тушь, акварельные краски.

Руки начинают действовать. Я примерно представляю, чего хочу, но вряд ли смогу выразить это словами.

Я начинаю рисунок пером.

Нет, не годится.

Беру кисть. Самую плохую – твердую, наверное, из свиной щетины, более ни на что не пригодную. Но сейчас мне нужна именно она. Опять-таки словами бы не сумел объяснить почему.

Макаю кисть в тушь.

Вот так – то, что хотел. Хотя чего именно хотел, пока сам не пойму.

Пять минут – и фигуры очерчены.

Теперь – акварель. Не по-сырому, мягкость мне сейчас не нужна.

Я работаю кистью, мои аккумуляторы щедро отдают энергию.

Рисунок почти закончен. Я смотрю на него. Да, я хотел изобразить именно это. Но не так!

Черт подери, как объяснить самому себе ярость от того, что твои руки не могут выполнить то, что твой мозг не смог приказать!

Во завернул! Сам бы не понял, если б такое где-нибудь прочел. Но холодную ярость я чувствую в полной мере.

И тут озарило!

Я видел на полке морилку. Да, это не краска. Но именно она мне и нужна. Вот что советовал моим рукам мой мозг. С годами, надеюсь, эти две части моего тела начнут понимать друг друга лучше.

Я хватаю коричневую морилку и начинаю орудовать все той же жесткой кистью. Потом еще подрабатываю тушью и совсем немного – акварелью по сухой бумаге.

А вот теперь больше не нужно ничего. Теперь схватки перешли в роды, и ребенок увидел свет. Хороший ли, плохой – он уже родился, и его жизнь далее имеет самостоятельное значение.

С листа бумаги на меня глядит нервно очерченная фигура женщины. Нет, глядит она, конечно, не на меня. Глядит она на своего сыночка, чье беззащитное тельце лежит перед ней. И даже не на него, а сквозь него. Она прикрывает его руками и думает о будущем.

«Что будет?» – так бы можно было это назвать. Хотя можно и никак не называть. Все уже сказано на листе. И подписано моим именем.

Я смотрю на то, что только что наваял, и ничего не понимаю. Ходил на пляж, нежился на солнце, рисовал девичьи попки. Мечтал о том, чтоб кто-нибудь симпатичный меня в рощице изнасиловал. Потом начались роды, и родилось вот это.

Забавно. Непонятно. Но мне нравится. Чертовски нравится. Причем процесс нравится всегда, результат – изредка. Как сегодня.

Я сижу в кресле, смотрю на прикнопленный к стене рисунок и думаю о том, что я все-таки гений. Кроме всего прочего, это единственное объяснение тому факту, что такая красивая, умная и обеспеченная девчонка, как Ленка, полюбила такого придурка, как я. Полюбила вплоть до разрыва с близкими, не одобрившими столь чудовищный мезальянс.

Мне спокойно и хорошо. Я хватаю всей душой это спокойствие, потому что знаю его недолготу. Скоро оно закончится, и все пойдет по новой, пока когда-то – никогда не известно когда – вновь не почувствуешь себя гением.

Так что я тороплюсь вдохнуть это райское и заслуженное спокойствие полной грудью. Как же хорошо жить на свете художником!

Додумать эту розовую мысль не удается, потому что в мастерскую вваливается Жорж и рявкает:

– Собирайся, уезжаем!

Вот же ублюдок! Куда мы уезжаем на ночь глядя? Месяц не торопились, теперь же – тараканьи бега.

А он носится по комнатке, заглядывая во все шкафы.

– Что вы ищете? – вежливо спрашиваю я.

– Тебя забыл спросить, – столь же вежливо отвечает он.

Вот же сучок! Точнее, с учетом его всегдашней напомаженности, сучка.

А он уже тащит к камину найденную в шкафу папку. Там какие-то бумаги. Вываливает их в камин, заодно добавляет бумаг из портфеля. Поливает все жидкостью для розжига угля и чиркает длинной каминной спичкой. Черт с ним, это его дела.

Я собираю вещички, благо все они влезают в одну сумку. Очень жаль оставлять здесь материалы и краски, но, надеюсь, это заберут с собой помощники Жоржа – один такой несколько раз наведывался.

Последними укладываю в сумку свернутые в рулон холсты с моими «экспрессиями».

– Это у тебя что? – спрашивает работодатель, управившись с камином.

– Мои работы, – честно отвечаю я.

– Покажи.

Я разворачиваю холсты. На них – пляж, домишки, жаркая южная жизнь. Это никаким образом не реализм. Но, конечно, и не абстракция – натуру вполне можно признать.

Тут только я сообразил, что этот факт и есть смертный приговор моим работам. Ублюдок вновь аккуратно свернул холсты в рулон, а уж потом засунул его в камин. Чтоб лучше горело, еще разок полил жидкостью.

Это только рукописи не горят. Холсты горят, даже очень. И почти без копоти, благо тяга в камине отменная.

Из пяти работ одну, неудачную, я собирался записать поверху, три мне нравились, а одна была гениальной. Вот же ссссссука! Хочется плакать, как маленькому.

Слава богу, сегодняшнюю картинку он счел за декор мастерской. Благо на ней никаких следов пляжа и местной натуры.

Уходя, я обернулся и вновь посмотрел на нее.

И все равно я гений! Улучив момент, сорвал картинку и быстро спрятал в сумку.

Еще бы, как этой женщине знать, что с нами со всеми будет…

Глава 11

Первый сон Бакенщика. Падение Города

Место: юго-восточное Средиземноморье.

Время: три тысячелетия до точки отсчета.

Бакенщику никогда не снились сны. Ни маленькому, ни взрослому. А если и снились, то, проснувшись, уже не помнил ничего, то есть как будто и не снились. А тут видел все ясно, как в кино.

Нет, с кино сравнение неправильное. Может, с кино будущего, когда не только смотрят на чужую жизнь, но и участвуют в ней. Потому что Бакенщик, несомненно, участвовал. Хоть и не в качестве действующего лица. Был, так сказать, невидимым присутствующим наблюдателем.

А самое главное, что, проснувшись, Бакенщик смог восстановить свой сон практически без потерь.

Собрались они ночью, когда спало свирепое, даже не желтое, а белое от иссушающего жара солнце. И сразу стало прохладно, как всегда в горах.

Впрочем, там, куда пришли эти люди, температура неизменна в любое время суток.

Они по одному входили через тайный ход, запираемый в обычном на первый взгляд подвале поворотной каменной плитой. Правда, и в этот «обычный» подвал не все допускались. Считалось, в помещении хранится золото города, что оправдывало меры предосторожности, включая доверенного стражника в коридоре, охранявшего вход.

На самом деле в условиях осады этот участок дворцовых подземелий хранил куда большую, по сравнению с золотом, ценность – воду.

Но знали секрет всего полтора десятка человек, от которых в городе не было никаких тайн. У них был и «пропуск» – небольшой кусок воловьей кожи с выжженным знаком, открывавший путь в этот коридор. И большой перстень-печатка: вставленный в малозаметное углубление, которое еще надо было найти в неосвещенном подземелье – он приводил в действие поворотную плиту. Это было следствием их происхождения, восходящего к временам, когда первостроители города-крепости только начинали свой труд.

Вот наконец собрались все семнадцать, владевших тогдашним «кодом доступа». Они были на удивление молоды – каждому не более тридцати – тридцати пяти.

Кроме двоих.

Один – мощный, высокий, в молодости очень красивый и сильный человек. Он и сейчас внушал уважение своей статью. Второй – еще старше, совсем старик – до шестидесяти в городе доживали единицы. Этот и выглядел на свой возраст: морщины, седые космы. Даже оружия, без которого в годы осады и дети не ходили, у него не было – ему и собственное тело самостоятельно перемещать было нелегко.

– Все в сборе, – доложил старшим крепкий коренастый человек. Хоть он был и невысокого роста, но даже в неровном свете смоляных факелов угадывалась его недюжинная физическая мощь.

– Хорошо, Агаил, – сказал высокий ветеран. И, уже обращаясь к собравшимся, начал речь. – Все ли вы знаете, почему мы здесь? – спросил он.

– Догадываемся, Игемон, – мрачно ответил кто-то из воинов. Остальные, хоть и промолчали, тоже, похоже, получили весть о том страшном, что случилось четыре часа назад.

– Наш источник отравлен, – продолжил высокий. – На малой площади одновременно умерли две женщины, ребенок и воин. Все они выпили воды из резервуара номер три. И сразу – агония. Мы дали выпить двум старым рабам – они тоже умерли.

– Может, зараза проникла только в тот резервуар? – спросил молодой Палий.

– Когда пришла пора брать воду из двух других, мы сначала дали попробовать рабам. Они умерли той же смертью, – то ли объясняя Палию, то ли продолжая рассказ, сказал Игемон.

Однако задавший вопрос не мог или не хотел поверить в то, что дни защитников крепости сочтены.

– Яд могли забросить рабы, если они добрались до черпаков, – сказал он.

– Не могли, – устало объяснил Игемон. – Они лишь вращают валы, даже не зная, что приводят в движение.

– Но, может, отравлены только резервуары? – Лицо сказавшего, не попавшее в отсвет факелов, скрывалось в черной тени.

– Может, – согласился Игемон. – Это был бы подарок Всевышнего. Но он за что-то обижен на нас. Впрочем, сейчас проверим, только сначала осмотрим печати. Палий, у тебя зоркие глаза.

Молодой воин, взяв у товарища из рук факел, обошел вокруг странного, возвышавшегося примерно на метр от пола и диаметром метра в полтора, цилиндра.

– Замки опечатаны нами, – наконец сказал он.

– Открывай, – приказал Игемон.

Палий коротким мечом, скорее даже широким кинжалом, легко взрезал четыре жгута, свитых из какой-то прочной растительной основы. Они не были замками в полном смысле этого слова. Они лишь свидетельствовали о том, что источник не вскрывался без ведома по крайней мере одного из собравшихся: на всех четырех жгутах стояли печати от перстня-«ключа». Предосторожность явно излишняя, так как без такого ключа войти в помещение было невозможно.

Два воина осторожно сняли плотно пригнанную крышку, сработанную из цельного куска векового дуба. Дубы никогда не росли в этой местности, ее много лет назад привезли издалека.

– Воды много, – сказал Палий, посветив вниз факелом.

– Введите рабыню, – приказал Игемон.

Все потупились. Еще никогда до того в тайное помещение не ступала нога не то что раба, но даже простого горожанина.

Двое вышли и втащили упиравшуюся девушку, почти девчонку лет пятнадцати-семнадцати. Она была рабыней Игемона, но ради любимого города правителю не было жалко никакого движимого или недвижимого имущества.

– Дайте ей воды, – приказал Игемон.

Один из воинов, на секунду заколебавшись, взял прислоненный к стене медный черпак. Он не хотел смерти девчонке – относительно недавно, но задолго до осады, ее купили вместе со старшим братом на ближайшем невольничьем рынке в приморском городе. Их привезли откуда-то с севера. Не будь войны – вполне могла стать наложницей, а то и женой если не самого Игемона, то какого-нибудь знатного горожанина, родить ему красивых и сильных детей, девчонка была очень хороша. Но не судьба. Ее брат попробовал воду из резервуара номер два, а ей вот придется умирать в самом сокровенном месте крепости.

А может, если Всевышний захочет, и не придется: коли вода чиста, город, возможно, будет спасен. После двух с половиной лет осады дела нападавших тоже не особо продвинулись.

Короче, не сильно волновала воина-аристократа судьба отдельно взятой, пусть и красивой северной рабыни. Не самим же пробовать?

Он грубо схватил девушку за косу и силой подтащил ее к полному черпаку:

– Пей!

– Не надо, – тихо произнес стоявший в тени старик.

Тихий голос, еле слышный, а такое ощущение, что всех в спину толкнуло. Дариан молчал уже несколько лет. Дал обет после того, что случилось с юношей-чудотворцем из Маалена. И вдруг заговорил.

Только Игемон как будто не удивился.

– Почему не надо? – спросил он сурово. – Будет лучше, если попробует кто-то из нас?

– Будет так же, – спокойно сказал старик.

– Так надо же узнать, отравлена вода или нет? – чуть не закричал державший рабыню воин.

– Отравлена, – спокойно сказал Дариан. Седые космы почти закрывали пустую орбиту его правого глаза, потерянного в битве еще тогда, когда молодых членов совета и на земле-то не существовало. Зато левый, зрячий, сверкал в свете направленных на него факелов.

– Откуда ты знаешь? – в мгновенно наступившей мертвой тишине спросил Игемон.

– Догадался, – ответил старик.

– Так расскажи всем о своих догадках, – тихо, выговаривая каждое слово, произнес Игемон.

– Сейчас, – согласился старик, явно собираясь с силами. Вокруг него как будто что-то сгустилось: воины даже чуть отступили в сторону. Назревало что-то ужасное.

– Говори, – послышались нетерпеливые голоса воинов.

– Мы ведь с тобой соправители города, не так ли, Игемон? – начал с вопроса старик.

– Думаешь? – усмехнулся тот. Сложно именовать соправителем человека, который уже несколько лет не произнес ни слова. Немой, тот хоть написать что-то может. А этот, после истории с сумасшедшим мальчишкой, просто ни с кем не общается.

– Но Совет не снимал с меня этой обязанности, – напомнил старик.

– Допустим, – нехотя согласился Игемон.

– И Кеоркс о моем состоянии ничего не знает, – продолжил Дариан.

Услышав имя предводителя осаждающих, воины зашевелились, на полшага, а то и шаг приблизившись к обоим соправителям. Игемон же заметно помрачнел.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил он.

– Я хочу сказать, что три месяца назад мы оба получили письмо от Кеоркса. Не только ты, но и я.

– Какое письмо? – не сразу вспомнил Игемон.

– Я приносил тебе его, начальник, – напомнил ему Палий. – Они ночью закинули его через стену пращой, с камнем.

– А я принес письмо Дариану, – сказал коренастый Агаил. – Его нашел ночной стражник.

– Да, было такое, – действительно вспомнил Игемон. – Я не придал ему значения. Обычное предложение о сдаче крепости. Ты же читал письмо.

– В моем письме было не только о сдаче, – усмехнулся старик. И замолчал, собираясь с силами. Сейчас особенно была видна его физическая немощь.

– Говори же, – не выдержал кто-то, невидимый в темноте.

– В моем письме он предлагал отравить мне источник, – наконец сказал Дариан.

Вздох пронесся по рядам.

Все знали, что Дариан – большой специалист по ядам. Именно так, отравив ручей, воины его города в свое время взяли приморскую крепость Ипсис. Она не давала городу торговать с заморскими странами. Конечно, Дариан не сам смешивал снадобья и минералы. Это делал ученый раб с Дальнего Востока. Но после его смерти в покоях Дариана наверняка что-нибудь осталось из смертоносных припасов.

– И ты сделал это? – надменно сказал Игемон, кладя руку на эфес короткого меча.

– Что ты имеешь в виду? – усмехнулся старик, вызвав пока еще робкое возмущение воинов – членов совета.

– Ты бросил яд в источник? – невозмутимо уточнил вопрос Игемон, сделав шаг к старику и не снимая руки с рукояти меча.

– Нет, я не бросал, – спокойно сказал старик. – Хотя ампула с ядом из шкафа в моей комнате исчезла. И я, заметив случившееся, никому об этом не сказал.

Смущение воинов перерастало в отчетливый ропот. Откуда угодно они могли ждать предательства, но не с этой стороны.

– Как долго длится действие яда? – спросил сохранивший остатки спокойствия Палий.

– Пока вода в источнике дважды или трижды не обновится полностью, – ответил Дариан.

– Значит, мы все умрем, – сказал Палий.

Теперь, когда перспектива смерти стала очевидной, он выглядел даже спокойней, чем прежде. Нет, среди собравшихся в подземелье случайных людей не было.

– А кто же отравил источник? – вслух размышлял Игемон. – Если ты просто недоглядел за ядом, хотя и это заслуживает смерти, то кто же из нас бросил яд в воду? Ведь никто, кроме нас, не мог этого сделать. Назови имя, если сможешь.

Вот теперь тишина сгустилась до физической густоты. Казалось, ее можно было потрогать.

– Ты бросил, – уверенно сказал Дариан. По рядам офицеров пронесся стон.

– Ты к тому же и лжец, – усмехнулся Игемон и обнажил меч. – Ведь это так просто – умереть без лжи.

– Так нельзя! – между ними быстро встал Агаил. Его мощная фигура полностью заслонила старика. – Он тебя обвинил!

Игемон, быстро оценив ситуацию, отступил на шаг и спрятал меч. Он мог бы мгновенно убить Агаила – тот не успел еще обнажить оружие, – но тогда его собственная судьба была бы под вопросом.

Сейчас же все проблемы можно было решить законным путем. Незыблемый древний закон повелевал: обвинившим друг друга в страшном преступлении – при отсутствии других свидетелей – сойтись в смертельной схватке, чтобы провидение смогло наказать виновного и спасти невинного.

Воины разошлись по сторонам, освобождая площадку для поединка. Хотя слово «поединок» для данного случая вряд ли было пригодно: дряхлый старик против мощного воина.

– Ты безоружен, – сказал Агаил старику. – Возьми мой меч.

– Я не безоружен, – улыбнулся Дариан.

Зажгли дополнительные факелы. Несколько факелов прикрепили к сводчатым стенам подземелья, остальные держали в поднятых руках. Стало по-настоящему светло.

Противники разошлись на двадцать шагов, как предписывали правила.

– Начали? – спросил Игемон. В такой ситуации он переставал быть начальником: закон был един для всех.

– Да, – выдохнули разом члены Совета.

Игемон не стал мудрить – слишком неопределенной была эта история. Он выхватил меч, испустил свой знаменитый боевой родовой клич и бросился на Дариана. Пробежать двадцать шагов этот внешне неуклюжий человек мог со стремительностью антилопы. Пробежать и всадить в неподвижную мишень широкий меч из мавританской стали.

И двух секунд не прошло, как Игемон достиг не сделавшего ни шага старика. Он не то что не отпрянул, даже не подвинулся. Поэтому туша Игемона упала прямо на Дариана и подмяла его под собой.

Агаил помог старику выбраться. Игемону помогать было бесполезно: тонкий узкий стилет вошел в правый глаз соправителя и вышел со стороны затылка, не оставив жертве никаких шансов.

Стилет часто использовали в рукопашных городских схватках. Удивительно другое: в довольно ярком факельном свете пятнадцать опытнейших, прошедших огонь и воды, офицеров даже не успели увидеть взмаха руки и полета смертоносного оружия!

– Ты был прав, Дариан, – сказал Агаил, его старый воин. – Но нам не все ясно.

– Что вам неясно? – спросил старик.

Теперь он даже стоять без поддержки не мог, как будто истратил на бросок стилета все оставшиеся физические силы. Но не духовные.

– Что вам неясно? – строго переспросил он. – Кто отравил источник?

– И это тоже! – вслух сказал один из воинов, приближенный убитого соправителя. Таким образом он опротестовал решение высшего из всех возможных судов – явление еще недавно невозможное. Но в свете текущих событий возможным становилось все.

– Посмотрите на свои перстни, – велел Дариан.

Все действительно посмотрели, хотя и с некоторым недоумением.

– А теперь посмотрите на печати на жгутах. И на перстень Игемона.

Жгуты были разрезаны, однако печати сохранились. Агаил, сняв перстень с пальца убитого, сличил «оттиск». Сомнений быть не могло: на всех «печатях» хорошо была видна вдавленная в материал узкая, но заметная диагональная полоса. Такая же полоса, но выпуклая, различалась и на перстне бывшего соправителя.

– Сразу, как пропал яд, одна рабыня по моему приказу выкрала этот перстень, – все тут же повернули головы к еще недавно обреченной на ужасную смерть юной рабыне. – Я сам обработал его поверхность и тем же путем вернул «ключ» Игемону.

– Но зачем Игемону было отравлять источник? – спросил один из воинов. – Он и его семья тоже не имеют другой воды.

– В письме, полученном мною, Кеоркс предложил сдать город, отравив источник. За это он обещал жизнь мне, моей семье и двадцати гражданам города, на которых я укажу, – тихо произнес уставший старик. – Думаю, Игемон получил те же предложения.

И все же некоторые офицеры сомневались.

– За последний месяц Игемон участвовал в трех вылазках, – напомнил один из них.

– И чем они кончились? – Это уже не старик, это Агаил своим быстрым умом успел все сопоставить. – Четыре его оруженосца пали, он лично убил троих воинов Кеоркса, а у самого – ни одной царапины. В таком заметном платье ни одна стрела не задела, ни одно копье!

Все замолчали. События произошли гораздо быстрее, чем процесс их осмысления. Когда же смысл произошедшего – и сказанного – полностью вошел в головы присутствующих, то появились новые, вполне закономерные вопросы.

– А ведь ты тоже виноват! – после общего молчания воскликнул один из воинов, обращаясь к единственному оставшемуся в живых правителю. – Когда был украден яд, достаточно было поставить дополнительную стражу у источника.

– Стражу от кого? – усмехнулся Дариан. – От правителя города?

– Но ты же подозревал его! – не унимался офицер. – Ты мог спасти всех.

– Я мог спасти только источник, – странно согласился Дариан.

– Но разве спасти источник не значит спасти всех?

– Нет, – убежденно сказал старик. – Всех может спасти только Всевышний. И только после того, как город расплатится за мальчика из Маалена.

– Но с водой мы могли бы еще обороняться! – поддержал протест другой воин.

– Сколько? – спросил его Дариан.

– Что сколько? – не понял тот.

– Сколько мы смогли бы обороняться? – уточнил вопрос старик.

Ответом ему было тяжелое молчание. Все знали: к Кеорксу пришло подкрепление, у них хорошая еда и вода, одна стенобитная машина уже видна с городских стен. И, наверное, это не единственная подобная машина в его распоряжении.

А самое главное – через пропасть, окружавшую выстроенную на высоченной скале крепость, шаг за шагом двигалась, сооружаемая руками многочисленных рабов, широкая, в двенадцать метров, насыпь. Рано или поздно она доберется до городских стен. Вот тогда и пустят в дело стенобитные машины.

Что будет потом, каждый из них знает. Все успели повоевать. Большинство мужчин погибнет при штурме. И это будут самые счастливые жители города, потому что, в отличие от других, они не увидят, что станет с их детьми и женами.

И снова гнетущая тишина заполнила подземелье.

– Значит, мы все скоро умрем, – наконец подытожил один из воинов.

Сказал без особого ужаса. В общем-то, еще когда Кеоркс только пришел, все уже понимали, что будет в конце. Просто так свойственно человеку: до последнего надеяться на лучшее.

Отравленный колодец ничего не изменил в их жизни, максимум немного ускорил ход событий. Хотя без предательства Игемона все равно было бы лучше. Без грязи на знаменах и смерть отрадней.

И тут неожиданно для окружавших его воинов Дариан возразил.

– Умрем, но не все, – сказал он.

И снова люди замерли, ожидая продолжения.

– Вы знаете про тайну Выхода.

Ответом было молчание. Все, кроме рабыни, знали про тайну Выхода, но вряд ли нашелся хотя бы один, использовавший ее для спасения одной-единственной, собственной жизни.

Выход, который в секретных бумагах города всегда писался с прописной буквы, и в самом деле был выходом, просто выходом из города-крепости. Узким и длинным подземным ходом, сооружение которого много поколений назад стоило жизни сотням рабов-землекопов. Даже не землекопов: ход был пробит кирками через сплошной каменный массив, составлявший толщу скалы. Это была настоящая шахта, а рабы были шахтерами, если бы в то время такое слово существовало.

Именно через него в первые два года осады незаметно выскальзывали особо доверенные офицеры связи. И именно через него пришла ужасная весть, что соседние города, бывшие надежные союзники, получив от Кеоркса очень достойные предложения, не будут оказывать помощь осажденным.

– Через Выход могут уйти максимум десять человек, – непонимающе сказал Агаил. – И то не разом, а растянувшись на сутки. Иначе не выбраться в долину незамеченными. Ты не хуже меня это знаешь.

– Все верно, – признал старик. Он помолчал минуту, уже не понукаемый никем из взволнованных воинов. Они терпеливо ждали, понимая, что еще немного – и тайн больше не останется.

– Хорошо, – наконец решился Дариан. – Сейчас вы услышите все. И, клянусь Всевышним, вам это не понравится. Но другого выхода нет.

В его единственном глазу сверкнула то ли слеза, то ли отблеск факельных огней, которые понемногу уже начали ослабевать.

И старик без паузы продолжил:

– У меня было видение. Все, что сейчас происходит, и то, что произойдет в следующие три дня, – искупление нашего греха. Вы знаете какого. Я не раз говорил об этом… когда еще разговаривал с вами, – после малой паузы добавил он. – Погибнут все горожане. Погибнет город. Останетесь в живых лишь вы – пятнадцать последних. И по одному близкому человеку, которому вы подарите жизнь. Это самая страшная ваша казнь – вы сами выберете того, кому суждено спастись. И, наконец, самое важное. Мне было обещано, – старик даже не стал намекать кем, – что эта жертва станет искупительной.

– Значит, тот парнишка из Маалена действительно был земным воплощением Всевышнего? – спросил один из воинов, Алхид.

– Нет, – ответил Дариан. – Он был проверкой для всех нас.

– И мы ее не прошли, – сказал Алхид.

– И мы ее не прошли, – повторил за ним старик.

Теперь, когда все было сказано, он неожиданно помолодел и даже выглядеть стал сильнее. Все понимали почему: ему предстояла последняя работа. Все понимали, что старик и его бойцы останутся не защищать крепость – это было невозможно, тем более без воды. Они останутся для того, чтобы горожане покинули этот мир без унизительных и страшных мучений.

Осталось только распределить уходящих.

– Вы заберете по близкому человеку и по двое разойдетесь по разным краям. Я скажу куда: в пески пустыни, под зеленые своды влажных лесов, на черные склоны вулкана – всякий из вас получит точное указание. И будете ждать новой проверки, каждое поколение передавая тайну своему первенцу.

– А что делать мне? – тихо спросил Агаил.

У него не было семьи. У него не было друзей.

– Возьмешь ее, – указал старик на рабыню, – и пойдешь в сторону ее родины. Жить будешь рядом с рекой и лесом. Станешь указывать дорогу путешествующим по воде.

– Понял, – склонил голову Агаил в знак согласия.

Всю жизнь он страдал от своего сиротства. А сейчас оказался настоящим счастливчиком, избавленный от страшного креста Выбора.

– Всё, – закончил Дариан. – Уходите. Я выйду позже.

Воины, гремя оружием, молча покинули проклятое место с отравленным источником.

Кеоркс ничего не мог понять.

Еще двенадцать лун назад Игемон сумел дать знать, что принял его великодушное предложение. А ничего не изменилось. Все так же чудовищно метко стреляли лучники с крепостных стен, стремясь попасть стрелой точно в глаз неосторожно приблизившемуся разведчику. Все так же черно-белой молнией вился по ветру длинный узкий вымпел, поднятый правителями города с самого начала осады. И все так же непоколебимо стояли закрытые городские ворота, к которым вела единственная обвивавшая скалу горная дорога.

Ничего не изменилось.

Нет, все-таки изменилось.

Кеоркс непрестанно посылал к стенам все новых и новых разведчиков. Три луны назад их погибло свыше десяти. Две луны назад – семеро. А вчера – только трое.

– Скольких сегодня нашли их стрелы? – спросил он адъютанта.

Тот, отскочив минут на семь для выяснения, быстро вернулся на своей невысокой серой лошади:

– Сегодня убитых нет, великий Кеоркс! Хотя разведчиков было больше обычного.

Внезапно царя осенила догадка.

– Пусть попробуют открыть ворота.

Ворота открылись без затруднений: огромные дубовые бревна, служившие для них запором, были заранее вынуты из своих гнезд.

И вот Кеоркс подъехал к распахнутым вратам.

Никакой засады быть не может – разведчики давно рассеялись по поверженному городу, впрочем, еще не смея начать обычную послезахватную вакханалию. По традиции, его должен встретить Игемон и отдать свой меч.

Кеоркс еще не решил, выполнит он свое обещание или нет. И голову ломать не стоит, небеса сами все подскажут. Может, сделает разбитого полководца наместником. А может, в назидание его согражданам, подвергнет мучительной казни, перед смертью измучив на его глазах детей и близких.

Но Игемона за воротами не было.

И вообще за воротами никого не было.

Понемногу начали возвращаться разведчики.

Вот теперь все стало ясно. Игемон обманул всех, отравив все же напоследок колодец: уже около десятка солдат Кеоркса скончались, попробовав вкусной холодной городской воды.

Кеоркс почувствовал гнев и унижение. Его подло обманули, унизили, выставили на осмеяние потомкам. Ведь он, после без малого трех лет осады, истратив почти всю государственную казну, захватил пустой и отравленный, насквозь мертвый, город.

Трупы лежали везде: мужчины, женщины, дети. Одетые в лучшие одежды, еще красивые, но уже совершенно бесполезные для любого завоевателя.

Воистину дьявольский план: защитники города уничтожали сами себя постепенно, создавая видимость живой крепости.

Уже через три дня войско Кеоркса двинулось в обратный поход.

Среди солдатни шли брожения: после стольких лишений и тягот они не получили ничего. Даже золота в прежде богатом городе не оказалось вовсе. Как будто все унес дьявол. Офицеры тоже были недовольны. Не этого они ждали в конце столь трудной и опасной кампании.

Кеоркс сидел в портшезе, влекомом четырьмя здоровыми черными рабами. Ненавидяще смотрел на удалявшиеся башни покоренного им города. Победа, отнявшая у него лицо. И следовало бы подумать, как дальше жить, без лица.

Он смотрел и смотрел на ненавистный город. Надо было бы отвернуться, но что-то мешало ему это сделать.

Глава 12

Московская камасутра бездомных

Место: Москва.

Время: почти три года после точки отсчета.

Ефим Аркадьевич не привык откладывать дела на потом. Если, конечно, дело его реально интересовало. В противном случае это самое «потом» могло быть сколь угодно длительным по времени.

Но сейчас-то дело его интересовало точно. И потому, что связано было с живописью. И потому, что грел душу уже оприходованный миллион (а в перспективе – еще полтора). И, наконец, потому, что нет куражнее дела, чем личный сыск. Особенно когда тебе за это хорошо платят и «вопросы» ты «решаешь» не с маньяком-террористом, а со вполне приличными деятелями искусства, пусть даже и слегка приторговывавшими много лет назад «дурью». Ну да за это они свои срока уже отбыли.

Примерно так думал Ефим Аркадьевич, созваниваясь по телефону, продиктованному ему рязанцем, с арт-дилером Велесовым.

Сначала Береславский, из-за своей страшной лени, намеревался пригласить Велесова в «Беор». А что, тот наверняка бы приехал, и очень быстро к тому же. Ведь арт-дилеру Велесову положительное заключение Ефима было куда нужнее, чем самому Ефиму: ведь в отличие от продавца картин, гонорар Береславского никак не зависел от результата возможной сделки.

Береславский уже был готов продиктовать адрес и в самом деле весьма предупредительному Георгию Ивановичу, но буквально в последнюю секунду что-то его от этого удержало. Что именно, профессор затруднился бы внятно объяснить, точно не логика.

Однако, поскольку Ефим Аркадьевич привык слепо доверяться своей – и вправду развитой – интуиции, то договорились встретиться на нейтральной территории. У Пушкинской площади, в очень вкусном и недорогом ресторанчике, чтобы заодно и поесть. Дело шло к трем часам, так что лазанья с лососем под молодое вино (из-за пробок Береславский научился ездить на метро) были весьма кстати.

На всякий случай Ефим все же покопался в собственном мозгу: а чего не позвал дядьку в офис «Беора»? Ответ мог быть только один: не хотел втягивать в дело «Беор».

Значит, подсознание все же нашло что-то небезопасное в раскручиваемой теме? Впрочем, успокоил сам себя Ефим Аркадьевич, совсем безопасных тем стоимостью в миллион евро, наверное, вообще не бывает. По крайней мере, в нашей стране.

Ладно, и не такое видели. Уж точно похлеще пусть даже фальшивого Шишкина.

Ефим взял с собой свой старый черный портфель с крошечным ноутбуком и собрался на выход.

Портфель – отдельная история. Лет ему почти столько же, сколько «Беору», ремень дважды меняли, кожзам снизу – весь в катышках. Но менять его Береславский отказывался в жесткой форме. А когда один раз его вещи явочным порядком переложили в новый – чисто кожаный, хорошей фирмы и тоже с двумя отделениями, – Ефим не поленился лично полазить по помойке в поисках предательски выброшенного старого. Слава Всевышнему, потертая драгоценность нашлась.

Второй раз на такой фокус Наташка уж точно бы не решилась, понимая, что перерывать помойки теперь придется ей самой.

Спустившись в метро, Ефим приобрел проездной на пять поездок и сел в не слишком набитый вагон. Сидячих мест уже не было, но стоять в узком тупичке, комфортно облокотившись на никелированный поручень, было удобно. Особенно радостно было представлять улицы, под которыми проносился их состав. Вот пробка на Ткацкой улице, на подъезде к «Семеновской». Вот стадо машин – бампер к бамперу – перед мостом через Яузу близ «Электрозаводской». Вот заторы у светофоров на Спартаковской улице, перед «Бауманской». Чертовски приятно под эти мысли рассекать подземные горизонты!

А на «Курской» вдруг зазвонил телефон – теперь и под землей мобильники кое-где работают.

– Да! – вальяжно ответил Береславский, сдвинув слайдер дорогого смартфона.

– Привет.

– Вера, ты?

– Узнал? – спало напряжение на том конце.

– Конечно! А ты сомневалась?

Этот голос сложно было не узнать.

– Я в Москве.

– Отлично!

Мозги у рекламного профессора заработали быстро.

– Ты где?

– Гостиница «Международная», башня «А». У нас тут переговоры. Еще минут на сорок. Потом два часа свободна.

– Отлично! Я еду к тебе!

Больше ничего сказать не успел: поезд улетел в тоннель, и связь пропала. На «Площади революции» Ефим позвонил Велесову и перенес встречу на три часа. Тот отреагировал спокойно: его офис был рядом с Пушкинской, и перенос встречи планы его особо не нарушал.

Конечно, с Верой и трех часов было мало. Но на подарки судьбы – пусть даже и не очень длинные – роптать довольно глупо.

Вот теперь даже беспробочное подземное движение казалось Береславскому излишне неторопливым. И страшно подумать, как он терял бы драгоценные минуты в наземном трафике! Даже есть расхотелось.

Хорошо, что Вера приехала.

И познакомились они странно, и встречаются всякий раз урывками, по паре часов. Любви, может, и нет, но влечение, как началось тогда, на омском пароходике, – когда Ефим, сам того поначалу не ведая, через всю страну возил некую субстанцию в бампере своей «Нивы», – так и сохранилось.

Видно, и у нее к Ефиму что-то похожее. Не так чтобы жизнь за любовь, но задел ее странный профессор, столь точно изображенный Верой-художницей в виде довольного жизнью, хоть и чуть уставшего, гиппопотама.

Вера приезжала в Москву за два года трижды – ее так и непонятый Ефимом финансовый бизнес, похоже, процветал. Однако им точно было не до ее или его бизнеса. Тут же, рядом, в первом попавшемся отеле, снимали хороший номер – и полный улет души и тела был обеспечен. В последний раз, зимой, она даже шубу снять не успела. Потом смеялись: шуба и блейзер деловой – на месте. А вот низ – еще недавно столь удачно сочетавшийся с деловым блейзером – отсутствовал полностью.

Вера сама и звонила, объявляя свидание состоявшимся, и прерывала встречу (торопилась она всегда). Ефиму оставалось только быстро перекроить свои планы, что, впрочем, давалось ему легко. А муки совести по поводу недоработок в бизнесе волновали его даже меньше, чем моральные неудобства перед Наташкой. Да и с супругой Ефим всегда мог мысленно договориться. В конце концов, такое паручасовое «увольнение» от семейной жизни ничем этой самой семейной жизни не грозит: правила «Не пойман – не вор!», известного также как презумпция невиновности, пока никто не отменил.

Но, впрочем, спеша на свидание с Верой, лучше о Наташке не думать.

Ефим посмотрел на часы. Теперь, когда Вера была совсем близко, ему уже не казалось, что поезд едет быстро.

На «Киевской» совершил муторный двойной переход и оказался на перроне, откуда электрички уходили к «Международной».

Но вот ведь, черти железные, редко уходили! Если по обычным направлениям время ожидания составляло две-три минуты, то теперь разгоряченному не по возрасту профессору пришлось прождать целых одиннадцать (!) минут.

Доехав наконец до «Международной», Ефим быстрым шагом вышел из метро и зашагал в сторону гостиницы. Не останавливаясь, набрал номер, оставшийся в памяти телефона.

– В гостиницу не ходи, подожди у шлагбаума на въезде, – прошептала Вера в трубку и дала отбой – видно, обстановка не позволяла говорить свободно.

Ладно, Ефим Аркадьевич не гордый, может и у шлагбаума подождать. Тем более что кургузый пиджачок и уж очень сильно потертый портфель никак не делали его похожим на человека, способного снять номер в гостинице «Международная».

А вот и Вера! Легкой походкой – не идет, а скользит над землей – она направилась к ожидавшему ее мужчине. Дошла и… скользнула мимо, успев сказать на ходу: «Иди за мной».

А что оставалось делать?

Ефим пошел, наблюдая сзади, как обтекающее тело не слишком длинное платье ладно выделяло все замечательные части фигуры.

Лишь войдя в вестибюль метро, Вера обернулась к своему потенциальному спутнику.

– Привет, Ефим!

– Привет! – Он попытался ее обнять, но женщина легко увернулась.

– Давай отъедем подальше, здесь полно знакомых.

– А чего бояться?

– Я ж теперь замужем, – с явным сожалением сказала Вера.

Ефима кольнула игла ревности.

– Да ладно тебе, – она, как всегда, легко угадывала его самые сокровенные мысли. – Я ведь не ревную тебя к твоей жене.

Логично. Все, что она говорила, всегда было логично. А уж суть житейских вещей она видела так глубоко, что порой пугала неглупого, но простоватого в этом плане Ефима.

– Я удрала с симпозиума. Даже сумку оставила, чтоб незаметно было.

– Не сопрут сумку? – Ефим и теперь мыслил приземленно.

– Вряд ли, – засмеялась Вера. – Там миллионеров мало, все больше миллиардеры.

– Вот они самые и жулики, – убежденно произнес Береславский.

– Это в тебе классовая рознь говорит, – успокоила его подруга.

Впрочем, последнее замечание рекламному профессору не понравилось. Он с юности не любил ситуаций, когда девушка была умнее или богаче его. А здесь – оба прискорбных обстоятельства в одном флаконе.

– Ладно, не злись, – снова прочла все его мысли Вера и ласково взяла за руку: – Я ж к тебе сбежала, а не к какому-нибудь олигарху.

Вот же они какие! Ничего ведь не сделала, только за руку взяла. А теплая волна пробежала по Ефимовой голове. И не только, надо сказать, голове…

– Поехали в центр, снимем номер, – хитро-понимающе сказала Вера и тихонько сжала пальцы Ефима.

– Поехали, – согласился он. И застыл как вкопанный.

А на что он номер снимать будет? И документы, и кредитка остались в «Патроле», а тот – на охраняемой стоянке рядом с работой. Вот же идиот!

Хотя, с другой стороны, он же на встречу с Велесовым ехал. А на метро и ресторан в карманах наверняка наберется.

– Без денег? – засмеялась Вера.

Ефим угрюмо мотнул головой.

– Я тоже, – она легко прижалась к нему. – Ну, хочешь, схожу за сумкой?

Ну уж нет! Это даже хуже, чем назвать бизнес Береславского мелким (каковым он на самом деле и является).

– Хорошо, хорошо, – снова угадывает реакцию обиженного гиппопотама Вера. – Придумаем что-нибудь. Давай пойдем в твой «Патрол». Я тебя там поцелую. И обниму. А если стекла тонированные, может, и еще что-нибудь сумеем.

– Тонированные, – печально выдохнул Ефим Аркадьевич. – Но он на стоянке и в другом конце Москвы.

В отличие от Береславского, Вера стойко перенесла новость:

– Тогда поехали просто погуляем. У нас всего-то – два часа. Точнее, – бросила она взгляд на маленькие, украшенные бриллиантами, часы, – один час сорок пять минут. И я по тебе очень соскучилась.

– А может, в кино? – Мозг обездоленного Ефима пытался найти хоть какое-то решение.

– Там, конечно, темно, – мягко согласилась Вера, взяв расстроенного профессора и за вторую руку. – И ты даже сможешь залезть мне под юбку.

«Я и дальше смогу», – радостно представил себе он.

– Но представляешь, как мы там за полтора часа друг друга измучаем? – вернула его на землю опытная женщина.

– Но нельзя же вот просто так…

– …гулять? – расхохоталась Вера. – Да ладно тебе! Я почти год тебя не видела и неизвестно, сколько еще не увижу. Пойдем по улице, смотри, какая погода! Хоть наговоримся вволю.

– Ну уж нет!

Ефима окончательно переклинило. Может, женщины и по-другому устроены, но его никак не устраивало потерять все полтора оставшихся часа на пешеходные прогулки.

– Фим, я на все согласна, – покорно сказала его подруга. – Но раз вариантов действительно нет…

– Может, в лес уедем? – спросил он. «Отличная идея! Зарослей полно и бесплатно». – Тут пара остановок до парка.

– У меня доклад через пару часов, – вернула мечтателя с небес на землю Вера. – В светлом платье после любви на траве это будет проблемно.

– Тогда давай в сауну! – Мозг бывшего ученого начал выдавать все более реальные варианты.

– Не успеем, Фим. Час с небольшим остался. Где искать эту сауну? Смирись уже, – со смехом сказала она.

Но не таков был наш герой. В мозгу судорожно пролетали пережитые когда-то сцены не домашней любви, но тут же и отметались: очень уж давно это было, сейчас – ни той решительности, ни той сноровки.

– Нет, только не в лифте! – расхохоталась Вера, снова угадав ход мыслей друга и став от смеха еще более красивой. Хотя уж куда более!

– А и не надо в лифте, – вдруг дошло до профессора. – Зачем в лифте, когда есть коридоры?

План и в самом деле был реален. В новых высоких домах никто не ходит по лестницам. Разве что лифты отключат. И ехать никуда далеко не надо, сейчас они везде есть. И опасность минимальна. Главное, на видеокамеру не засняться, чтоб потом в Интернете на порносайтах себя не разглядеть. Как ни пыталась Вера привести настырного друга к порядку, но уговорил-таки речистый!

Подходящий дом нашли быстро, истратив из оставшегося часа не более пятнадцати минут. Не слишком новый, чтоб без чоповцев и навороченной техники, не слишком старый, чтобы коридор был максимально комфортным, если такое (применительно к их нетривиальной задумке) можно сказать о коридоре.

Старенькую консьержку в стеклянной будке прошли без сучка, без задоринки: кто ж, глядя на них (особенно на нее!), мог предположить истинную цель их визита? На лифте поднялись на двенадцатый этаж – а всего этажей было шестнадцать. Из лифтового холла прошли не к квартирам, а через две двери – на лестницу.

Там, прямо на площадке – терпежу уже не было никакого! – озабоченный профессор снял очки, обнял Веру и поцеловал в губы.

– Погоди уж, бедняга! – улыбнулась она ласково и… потащила потерявшего голову Береславского еще на половину лестничного пролета вверх и спросила: – У тебя есть бумажка какая-нибудь?

У него была: так и не дочитанная в метро газета «Аргументы и факты».

Нет, женщины умеют создать уют где угодно: в пещере, в избе, в коридоре на двенадцатом с половиной этаже московской шестнадцатиэтажной панельной башни!

Газетные листы быстро устлали подоконник. Ловкими движениями Вера сняла колготки и трусики.

– Держи, – сунула она невесомый комочек ткани Ефиму в руки. Тот машинально пихнул его в свой бездонный карман.

А Вера, предварительно подняв вверх и без того не длинное платье, оперлась на Ефимовы руки, ловко уселась на застеленный газетами подоконник и раздвинула колени.

– Ты ведь этого хотел? – прошептала она.

Да, он этого хотел! В такие моменты больше вообще ничего другого Береславский не хотел.

– А я тебе проблем не создам? – До него доперло, что средствами предохранения они не запаслись.

– Не создашь, – улыбнулась Вера и прижала его к себе.

Всё. Разом исчезли мысли о проблемах, картинах, олигархах. И даже об идиотах, которые могут, проигнорировав лифт, неожиданно выйти на лестницу.

Наконец осчастливленный Береславский застыл в Вериных объятиях.

– Спасибо тебе, – прошептала она.

– За что? – удивился Ефим.

– За идею, – уже снова улыбалась Вера.

А тут и идиоты появились, предугаданно проигнорировавшие лифт на тринадцатом этаже. Думают, движение – это жизнь. А может, просто лифты были заняты.

И снова сначала среагировала женщина. Мгновенно дозастегнула незастегнутое на кавалере и ловким кошачьим движением покинула подоконник – даже каблуки об пол не цокнули. Еще секунда ушла на то, чтобы одернуть дорогое платье. Так что когда мимо них продефилировала немолодая пара, то не только не заподозрила ужасное, но даже приветливо, по-соседски поздоровалась.

Еще через пять минут Ефим и Вера уже шли по улице.

– Ну ты экстремал! – смеялась Вера, подставляя лицо щедрому солнцу.

– Еще кто из нас экстремал! – смеялся в ответ усталый профессор. И были они такие радостные, что старая тетенька, вышедшая из булочной, даже дважды на них обернулась.

Потом Вера ушла – время ее доклада неумолимо приближалось. И еще она – во избежание ненужных осложнений – попросила Ефима не провожать ее до гостиницы.

Ефим смотрел вслед ее легкой походке, почему-то думая, что Вера не обернется. Но она обернулась. И даже, грубо нарушая конспирацию, помахала ему рукой. После чего снова полетела-заскользила над приплавленным июльским асфальтом.

А Ефим поехал на встречу с Велесовым, на которую тоже понемногу начал опаздывать. По дороге снова купил «Аргументы и факты». Хорошая, черт возьми, газета!

Георгий Иванович уже сидел за столиком в ресторане, когда туда зашел Береславский. Как и планировал, рекламист заказал себе лазанью с лососем, греческий салат и бокал молодого вина. На это денег хватило. Велесов же и вовсе ограничился фруктовым десертом.

Ефим с кайфом поглощал содержимое тарелок, ловя на себе внимательный взгляд собеседника.

– Это очень выгодная сделка, – женственно слизывая с ложечки десерт, внушал Велесов. – Всем выгодная. Я поднимаю три «конца», я ж этого не скрываю. Ваш босс делает аж пять «оборотов». Согласны?

– Несомненно, – не стал спорить рекламист. – В случае если картины подлинные.

– А что, есть сомнения? – лениво спросил Георгий Иванович.

– При анализе очень выгодных сделок сомнения есть всегда, – честно ответил Береславский.

– Ну так проверяйте, – согласился арт-дилер. – Только не очень долго, а то у меня проценты капают. Или заплатите сначала половину, а после завершения проверки – вторую. Кстати, если это не секрет, вам как оплачивается участие в работе? – перегнувшись через стол, вдруг тихо спросил Велесов.

«Вот. Началось», – подумал почему-то Ефим.

– Моя оплата не зависит от результатов сделки, – после паузы ответил он.

– Вы не сочтете за некорректность, если я тоже предложу вам вознаграждение? – спросил арт-дилер и, предупреждая возможную негативную реакцию, торопливо продолжил: – И тоже вне зависимости от результата. Только за ускорение работ по созданию экспертного заключения. А то я очень много теряю на процентах, – сокрушенно пожаловался он.

«Вот он и прорезался», – подумал Ефим. Предложение хитрое, коммерческим подкупом и не назовешь – речь ведь идет о сроках, а не о бизнес-решении. Но если называть вещи своими именами, то только что ему предложили долю. Причем от противоборствующей стороны.

Теперь Береславский уже не сомневался, что дело с «шишкиными» нечисто. Но не скажешь же рязанцу, что, мол, откажись от пяти миллионов прибыли, потому что мне это почему-то кажется нечистым! Значит, надо докопаться до сути. А для начала – слегка подзатянуть процесс. «Если их «шишкин» такой дешевый, то они должны нас пугнуть новыми покупателями».

– А где оригиналы экспертных заключений? – спросил он Велесова.

– Материаловедческих экспертиз – у нас.

– А этой тетеньки из тридцатых годов?

– Да там уже у наследника была только копия. Почти сто лет прошло, откуда оригиналы?

– А наследник где нынче обитает?

– Он когда работы продавал, сразу предупредил, что больше нигде фигурировать не хочет, – вздохнул Велесов.

– Это понятно, – ухмыльнулся Ефим. – Если он вам фуфел втюхал, то ему совсем неохота где-либо еще фигурировать.

– О чем вы, Ефим Аркадьевич? Какой фуфел? – улыбнулся Велесов.

Но как-то неестественно улыбнулся, отметил Береславский. Значит, верным путем идут товарищи.

– Этот парень – мелкий клерк, планктон офисный. Картины всю жизнь висели на стенах, деды – белые офицеры оба, эмигранты первой волны, я его родословную уже проверял-перепроверял. Для меня-то мои триста тысяч дороже будут, чем для вашего босса – миллион. Так что всю подноготную потомка я под лупой изучил – такого качества фальшак этот парняга никак не мог бы слепить.

– А вы, Георгий Иванович, смогли бы? – мягко спросил Ефим.

– Вы что, меня подозреваете? – взвился Велесов.

– Упаси бог, – соврал профессор. – Просто интересно. В принципе.

– Такого качества – трудно, – успокаиваясь, ответил тот. – Не обижайтесь за мою вспышку, но я большими деньгами рискнул за эти полотна.

Официант тем временем принес счет, каждый расплатился за себя.

– А вообще, – прощаясь, сказал Велесов, – я бы с удовольствием с вами посотрудничал. Не только на этой сделке, но и в будущем. В арт-бизнесе рекламой всерьез пока никто не занимается. Мы бы могли вместе большие деньги поднять, я ведь многое про вас знаю.

И опять сказано очень обтекаемо. Хочешь, расцени это как комплимент. Хочешь – как скрытую угрозу. Многое он, видите ли, знает.

– Откуда ж данные-то? – улыбаясь, поддержал тему Береславский.

– Ну, отчасти из Интернета, – тоже улыбаясь, ответил Георгий Иванович. – Отчасти из других источников. Знаете, когда оперируешь цифрами с шестью-семью ноликами, приходится пользоваться самыми разными источниками.

– Понятно, – сказал Ефим. – Так адресок бывшего владельца картин вы мне не дадите?

– Не дам, – сказал Велесов. – Нет его у меня. Но наверняка есть в данных аукциона, если, конечно, они захотят вам их предоставить.

– Понятно, – повторил Ефим. – Ну, спасибо за разговор. Будем думать.

– Да уж, подумайте, пожалуйста, – согласился Велесов. И это была точно угроза.

Не успел Береславский скрыться из глаз, как Георгий Иванович уже набирал номер телефона.

– Глеб Петрович? – уточнил он, когда на другом конце нажали кнопку приема.

Видимо получив ожидаемый ответ, негромко и быстро доложил:

– Помеха реальная, договориться не удалось.

После короткой речи своего собеседника так же коротко ответил:

– Да, сдатчик стал слишком опасен. Остальные – под контролем.

Покорно выслушав еще что-то, явно не слишком приятное, Велесов с облегчением дал отбой. Правда, только после того, как услышал в своей трубке короткие гудки.

А Береславский уже вышел на улицу и шел к метро. Разговор его не то чтобы обрадовал. Но существенно подкрепил имевшиеся сомнения, делая его деятельность (а следовательно, и полученный гонорар) оправданной и полезной для заказчика.

Ну и хорошо. Чем быстрее нарыв вскроют, тем быстрее начнется выздоровление.

А еще хорошо, что Ефим все-таки не приплел в эту историю «Беор». Хотя если за Велесовым – серьезные люди, то найти такие лежащие на поверхности связи будет делом нетрудным.

Ладно. Чересчур насыщенный – даже для любящего активную жизнь Ефима Аркадьевича – день кончался, пора было ехать обратно.

К вечеру народу в метро здорово прибавилось, и теперь подземная езда уже не доставляла Ефиму Аркадьевичу никакого удовольствия – слишком тесно, в прямом смысле слова, он общался с москвичами и гостями столицы. Да тут еще проснулась совесть, и большие Наташкины глаза замаячили в виноватой душе Ефима Аркадьевича.

В результате решил ехать прямо домой, не заезжая на работу и за «Патролом». Жена любила, когда он возвращался пораньше. Можно будет даже по бульвару побродить, пока солнышко не село. «И цветы ей еще куплю. Если денег хватит», – выходя из метро, решил Береславский.

У выхода сразу пошел не в палатку, где все было дорого, а к бабкам, которые продавали собственноручно выращенную продукцию. У одной были мелкие симпатичные ромашки. То, что надо. Дешево и сердито.

Сунул руку в карман за остатками денег – и чуть не вытащил на всеобщее обозрение интимные детали Вериного туалета. Бедняга, как же она без аксессуаров выруливает? Впрочем, еще большим беднягой мог оказаться он сам. Вот был бы фокус, найди все это в его карманах Наташка!

В общем, к дому своему Ефим Аркадьевич подходил уже в правильном состоянии: необходимое, то есть цветы, имелось, а крайне нежелательное – удалено. Кроме того (может, в связи с колготочным испугом), как-то внезапно перестала мучить совесть. А жизнь снова стала казаться прекрасной и удивительной.

Каковой, собственно, она и была.

Глава 13

Случай в Лионе

Место: Лион, Франция.

Время: три года после точки отсчета.

Серж остановил свой новенький синий «Форд Мондео» на крошечной парковке, у каменного парапета набережной. Не то чтобы он сильно проголодался, просто захотелось посидеть на деревянной, увитой плющом, веранде кафешки, нависающей прямо над спешащей к теплому морю рекой.

Он-то сам едет в обратную сторону. Отдохнул классно, накупался вволю. Теперь – в обычную жизнь, с бухгалтерскими проводками, компьютером да калькулятором.

Так что особо торопиться не стоит, лишняя чашечка кофе в приятном месте будет очень кстати.

Нет, не зря говорят: Лион – это город-праздник.

Трижды проезжал его Серж за свою жизнь. Дважды – в детстве и один раз – неделю назад, когда ехал в Марсель. И трижды здесь ярко светило солнце, голубело небо, зеленела листва. Солнечные блики искрились на стеклах окон и металлических крышах, даже на брусчатке аккуратно замощенных мостовых. А по зелено-синей воде широкой в этих местах Роны, как нарисованные, скользили белокрылые яхты, мелкие суденышки и даже длинные, похожие на хищных морских рыб, спортивные многовесельные лодки – видно, тренировалась одна из бесчисленных местных команд гребцов.

Подошел официант. Принял заказ, молча кивнул. Кофе здесь готовить умеют, запах аж от кухни тревожит ноздри.

Серж подставил лицо теплому ветерку и блаженно прикрыл глаза.

Да, разительное отличие от его родного Олерона! А еще говорят, что во Франции нет севера. Очень даже есть!

Олерон – пусть и цивильный – но остров. С хмурым небом и сырым промозглым ветром. С холодным морем летом и ледяным – зимой. С дурацким отливом, который привлекает – как и расположенный здесь же, неподалеку, форт Баярд – толпы туристов: еще бы, даже пристань устроена не по-людски, как поплавок, скользящий по толстенным вертикальным стальным стержням-направляющим. В противном случае пристань то возвышалась бы над катером, то попросту оказывалась бы под водой.

А зыбучие отливные пески? Это уже из детства, которое он провел в городке Монт-Сен-Мишель, тоже на севере Франции, у деда по отцовской линии. Уж сколько про них восторгов высказано! Но Серж однажды попал в такой, еще мальчишкой. Ничего страшного: рядом были опытные взрослые. Однако ужас сохранился навсегда, перейдя вместе с мужающим Сержем в его взрослую жизнь.

Нет, будь такая возможность, удрал бы он со своего родного французского Севера в одно мгновенье. Но такой возможности у него не было.

Серж застал живыми обоих своих дедов. И в старости статные, они по-прежнему любили выпить, особенно подняв тост за неутраченную офицерскую честь. Но эта самая их неутраченная честь – практически единственное, что у них осталось после трех лет гражданской войны и последующего бегства: у одного – через Севастополь и Константинополь, у другого – через Польшу и Германию.

Штабс-капитан и полковник сначала находились на иждивении собственных жен (вот кто не имел возможности долго сетовать на загубленную жизнь: и стирали бывшие барыни до кровавых мозолей на породистых ручках, и шили, и уборщицами трудились, чтоб детей с мужьями прокормить), потом притерпелись, прижились: один стал таксистом, другой пошел по бухгалтерской части. Но своими во Франции так и не стали: не любит этот народ пришлых, даже если изо всех сил старается того не показать.

На этом месте своих невеселых размышлений Серж вдруг улыбнулся. Настолько стараются, что позволили современным пришлым сесть себе даже не на шею, а прямо на голову. Так им и надо.

Официант тем временем принес кофе, и посетитель с удовольствием вдохнул привычный аромат.

Да, как это ни прискорбно, Серж, француз во втором поколении, так и не смог полюбить страну, в которой появился на свет и вырос. Кофе вот любит, а Францию – нет.

Она не очень принимала новоприбывших, а новоприбывшие в ответ не очень любили ее, образовав этакое эмигрантское гетто, пусть даже без четких географических очертаний. Дети белоэмигрантов слишком часто женились на таких же, как они сами. Ассимилироваться пришельцы начали лишь в третьем поколении, и то не все и не полностью. По крайней мере, в семье Сержа родители говорили по-русски, да и Сержем он был только для чужих, для своих – Сережей.

Нет, не за что ему было благодарить ни Францию, ни судьбу. Вторую – особенно. Родись Серж на двадцать лет позже, то есть будь ему сейчас не сорок пять, а двадцать пять, он, со своим знанием русского языка и западной бухгалтерии, вполне мог бы и преуспеть. Он с завистью смотрит на часто теперь мелькающих даже на его французском Севере русских: все с деньгами, на редких во Франции «Мерседесах», с молодыми блондинками-женами и разодетыми, разукрашенными отпрысками.

Получается, что эти дети рабочих и крестьян надули его дважды. В первый раз внедрив в России коммунизм и выкинув из страны его дедов, во второй – выкинув из страны коммунизм и начав распродавать несметные природные богатства Родины – без него, Сержа. Ну разве это не обидно? Конечно, он мог бы попытать счастья в девяностые, даже предложения какие-то были. Но тогда было еще страшно: в Москве убивали бизнесменов чуть не каждый день, а здесь какая-никакая, а стабильность. Теперь же, когда авто на московских улицах стали красивее и дороже, чем на парижских, наверное, было уже поздно: все теплые местечки забиты более наглыми и удачливыми.

Серж вздохнул, допивая крепчайший кофе. Счастливчиком его точно не назовешь.

Хотя, с другой стороны, в последнее время наметились благоприятные перемены – он с удовольствием глянул на свой новенький автомобиль.

А это еще что такое? Около водительской двери его «Форда» нагнулся, словно что-то разглядывая, какой-то здоровый парень. К счастью, не черный – иначе бы Серж сразу заподозрил криминал. Но на всякий случай окликнул:

– Молодой человек, что вы ищете?

Тот мгновенно разогнулся, что-то в его руке блеснуло. Но ничего нехорошего не произошло: парень улыбнулся и прошел дальше вдоль набережной.

Серж вздохнул и попросил счет: надо было ехать. Через километр он по широкой дуге заберется на новый мост через Рону и окажется на трассе, ведущей сначала на Париж, а потом домой, к Атлантическому побережью, на столь опостылевший Север.

Серж расплатился, оставив официанту небольшие – на нижней границе приличий – чаевые, и направился к своей машине. «Какая же она симпатичная!» – в очередной раз порадовался бухгалтер мелкого рыболовецкого предприятия своей неожиданной покупке. Серж сел в удобное водительское кресло, включил зажигание. Заурчал небольшой, но мощный мотор – очень экономичное изобретение сделал в свое время доктор Дизель, – и, включив левый поворотник, вырулил на проезжую часть.

Через десять минут большой город был уже позади.

«Мондео» резво делал свои сто километров в час. Можно и чуть больше, но бухгалтеры, как правило, не любят рисковать без особой нужды. И Серж – не исключение.

Подумал про риск, и мысли вернулись к истории с картинами. Есть там риск или нет?

И русский уговаривал, да и сам, по здравому размышлению, посчитал, что нет. Но разве запросто так, безо всякого риска, получают такие подарки? Под двадцать тысяч тянет его новая машинка.

Хорошо, прокрутим еще раз. Не надо бы, конечно, заморачиваться, коли дело уже сделано, но раз мысли пришли, их надо додумать.

Кто может опровергнуть уверения Сержа, что картины эти провисели на стене в их гостиной многие годы? Кто? Его отец давно похоронен на кладбище в Монт-Сен-Мишель, рядом с дедом. Мама пока жива, но Альцгеймер сделал ее такой, что никаких показаний от нее не добьешься. Родных сестер и братьев у Сержа нет. С единственным двоюродным братом он не виделся лет тридцать, если не больше. Точно больше, они последний раз приезжали в гости к родителям Сержа на его конфирмацию – родители, чтобы поменьше выделяться, давно стали католиками.

Нет, ровным счетом ничего не грозит Сержу. И та случайная встреча с русским – хоть и неприятный он человек, – все же скорее счастливый случай, чем несчастный. Иначе с этими чертовыми закладными на квартиру и счетами за содержание матери в лечебнице долго бы ему не видеть ни новой машины, ни отпуска на Средиземном море.

Ничем ему не грозит эта история.

Аукцион прошел. Картины проданы. Полученные деньги он тут же вернул русскому, за вычетом заработанных двадцати тысяч. Никто к нему с тех пор ни с какими вопросами не обращался. Ну и все, надо забыть.

Тревога отошла на задний план, и Серж снова посмотрел по сторонам – благо дорожная ситуация позволяла. На автостраде, конечно, многого не увидишь, но и то, что видел, было приятным: зелень травы, голубизна неба, а главное – южное солнце. Очень скоро оно станет дефицитным товаром…

Серж взглянул на часы: через час-полтора надо будет поесть на одной из стоянок. Они тут разбросаны равномерно по всей трассе. Как минимум – с туалетом и столами под открытым небом для приема нехитрой дорожной снеди. Как максимум – с заправками, ресторанами, супермаркетами и отелем.

Про отель, кстати, тоже пора подумать, но где-нибудь поближе к Парижу.

В мозгу, по ассоциации с площадками для отдыха, всплыл рассказ сослуживца о грабителях, с недавних пор объявившихся на французских и испанских автострадах. Они прокалывали колесо, пока человек шел в туалет или перекусить, а потом, отследив его со спущенной покрышкой на трассе, тупо грабили, предварительно отняв телефон. В Испании злодеями чаще всего были латиносы, приезжие из стран Латинской Америки. Во Франции – свои, родные сограждане. Их папы и мамы, прибывшие из Алжира или других бывших французских колоний, были счастливы возможности получать за свой честный труд немыслимые по меркам прошлой родины деньги. А вот их деткам размер зарплат за малоквалифицированный труд в мастерских, в кафе или на заводах уже казался оскорбительным. Высокая же квалификация – это, простите, сколько ж лет надо над учебниками потерять! Не зря же юные хулиганы во время «бунтов предместий» прежде всего – и, наверное, с глубоким удовлетворением! – поджигают собственные школы и библиотеки.

Подумал с тревогой, но тут же вспомнил, что сослуживец приводил еще одну важную деталь: налету подвергаются чаще всего машины с нездешними номерами. Это и понятно: ограбленный, испуганный, без телефона да еще и без языка турист вряд ли сможет оказать полиции оперативную помощь в поимке злодеев.

А у него машинка со своими, самыми что ни на есть французскими номерами. Так что и эта напасть, по всей видимости, Сержу не грозит.

И все же мысль засела в мозгу. Тем более что вспомнился парень, склонившийся над колесом его «Форда». Чтобы успокоиться, решил проверить: на секунду выпустил из рук руль. Машину ощутимо повело влево. Серж выправил траекторию движения и повторил нехитрый эксперимент. С тем же результатом!

Вот черт! Может, и совпадение, но неприятное.

Он посмотрел в зеркальце заднего обзора. Шоссе – по крайней мере, сторона, ведущая на север, – было совсем пустынным. Народ в это время только начинал ехать к теплым морям. А обратного потока еще совсем не образовалось. Прямо за ним, довольно близко, ехал мини-вэн с двумя взрослыми на переднем сиденье и с кучей ребятишек – на задних. Следом, на некотором удалении, шел серебристый автомобиль, рабочего типа, грузо-пассажирский, марку Серж не разглядел. Зато разглядел на обоих пассажирах желто-оранжевые пятна дорожных жилетов. Тоже не бандитский вариант.

Да и колесо явно не проколото, а просто подспущено – иначе бы в сторону тянуло гораздо сильней.

Серж глубоко вздохнул. Он-то понимал: это не рассказ сослуживца его напугал, это история с картинами крепко засела в его голове, непривычной для таких комбинаций. И хоть высоким получился приз, но еще долго Серж будет бояться собственной тени.

Доехав до очередного «кармана» в дорожном ограждении, специально сделанном для подобных случаев, он аккуратно остановил машину, включил «аварийку» и вышел на улицу.

Так и есть – переднее левое колесо прилично подсело. Но если бы было прорезано – давно бы спустило в ноль, а так сейчас герметик запустит и насосом подкачает. А может, просто соринка в ниппель попала, такое тоже бывает.

Мимо пронесся семейный мини-вэн. Трое детишек на втором сиденье с интересом посмотрели на Сержа. А вот следующий автомобиль, «Ситроен Берлинго», вроде проехал мимо, но потом замигал правым поворотником и, пристроившись к ограждению, сдал назад.

Серж насторожился. И снова, как выяснилось, напрасно.

Из правой двери вышел парень в светоотражающем жилете. Он улыбнулся Сержу и открыл заднюю дверь фургончика. Там валялись лопаты, какой-то ремонтный хлам и такой же светоотражающий жилет. Его-то парень и вытащил из-под лопат. Тут только Серж вспомнил, что он вышел из машины без дорожного жилета. На трассе такой проступок карался серьезным штрафом.

А парень уже подходил к «Форду».

– Возьмите, – протянул он Сержу жилет.

Это и в самом деле было актуально: мимо них только что пронеслась огромная фура. Такая сшибет – не заметит.

– Спасибо, – поблагодарил Серж. – У меня есть. В багажнике. Я сейчас надену.

– Прокол? – поинтересовался парень.

– Похоже.

– Герметик есть?

– Да, сейчас все сделаю, спасибо.

– Ну, тогда я поеду.

– Да, да, конечно, – еще раз поблагодарил Серж и повернулся к машине, достать жилет и ремонтные причиндалы.

Он даже не успел сделать шаг, как уже получил страшный удар по затылку. Металлический стержень был обернут тряпкой и поверх нее – полиэтиленом. Впрочем, удар это никак не ослабило.

Парень вместе с подоспевшим напарником быстро затолкал бесчувственное тело в металлический кузов их «Ситроена», а сам сел за руль «Форда». Через пять минут «каблук» уже съезжал с трассы. За ним, на некотором отдалении, следовал «Форд Мондео».

Парой они шли недолго. Очень скоро «Форд» был оставлен на краю огромной парковочной площадки перед гипермаркетом «Ашан». «Ситроен» же, не останавливаясь, проехал мимо. Парень, нанесший удар, сел в него уже с другой стороны гипермаркета.

Водитель газанул, серебристый металл сверкнул на солнце.

Больше ни их, ни Сержа никто не видел.

Глава 14

Если в Европу – то на «танке»

Место: Москва.

Время: три года после точки отсчета.

Дальнейшее происходило стремительно и само собой.

Надо было ехать в Европу.

Береславский нюхом чуял, что исследуемые им «шишкины» нечисты, но доказать это можно было, только хорошо разведав тонкости аукциона, на котором их приобрели, а главное – тряхнув чувака, у которого они сто лет провисели на стенах. Якобы.

Чувак же вышеупомянутый тоже обитал в Европе.

И, поскольку поездить там придется достаточно, то лучше всего это было сделать на своей тачке – брать еще кучу баблосов на «рент э кар» с Агуреева, только что отвалившего миллион, было как-то неловко, а с Орлова – глупо.

Нет, все складывается просто отлично! Ефим Аркадьевич аж пухлые ручки потер от удовольствия. Во-первых, он едет не развлекаться, а на работу. А значит, его отпуск сохранится, либо, в крайнем случае, он сможет печально смотреть в глаза Орлову, мысленно намекая, как тяжело он, Береславский, впахивает на благо фирмы. Во-вторых, ему за эту работу заплатят. Уже заплатили. В-третьих, вести джип по дорогам Европы несравнимо веселее, чем придумывать слоганы про червяков – недаром в последнее время в большую голову Ефима Аркадьевича влезла и никак оттуда не вылезала одна забавная мысль. А именно: купить микроавтобус какой-нибудь достойный – типа «Мультивэна» фольксвагеновского или «Виано» мерседесьего – и организовать самое дорогое в истории страны маршрутное такси Москва – Владивосток. С водителем-профессором-искусствоведом во главе. А что? Опыт у него есть. Одну пробежку по данному маршруту уже совершил. И не на чуде заморском, а на родной «Ниве», которая в некотором смысле тоже чудо. Чудаков же, готовых заплатить за подобную поездку, в нашей стране всегда найдется достаточно. Заодно можно почту возить. Тоже самую дорогую в мире.

Ефим озвучил эту идею Орлову, так тот даже анализировать не стал. Чего анализировать маркетинговый бред? Зато дочка, Лариска, будущий копирайтер, отнеслась к небезопасному папиному проекту серьезно и все пыталась взять с него слово, что он этого не сделает никогда. Потому что уж она-то легко себе представляла, с какой скоростью порой сбываются самые странные идеи ее маловменяемого папаши. Тем более что именно Лариска обозвала в свое время свежеприобретенный «Патрол» Ефима Аркадьевича «маршруткой». Знала бы, язык бы себе прикусила.

Ефим позвонил Орлову и объяснил, что едет во Францию. Компаньон даже не стал возражать. А что возразишь, когда под эту дурацкую затею ему только что вывалили на стол миллион рублей в новеньких дензнаках и еще полтора пообещали? Это сколько же надо бумаги на их станках переработать, чтобы такую прорву денег получить? И не в качестве дохода, а в качестве прибыли, поскольку расходная часть в проекте особо не предусматривалась. Не считать же расходной частью повернутые в космос мозги компаньона? Так у него этих идей столько, что десяти умным не израсходовать!

Недаром любимый анекдот Ефима Аркадьевича – про гениального раввина, к которому пришли за советом, как вылечить заболевших кур. Тот помозговал немного и выдал идею – сыпать зерно в начерченный на земле круг. Но куры все равно дохли. Тогда он велел сыпать зерно в квадрат. Но куры дохли. Потом зерно сыпали в ромб… Короче, все куры сдохли окончательно. А раввин ужасно расстроился – ведь у него еще было столько идей!

Так, ладно, с Орловым решили.

Теперь надо сообщить Наташке. А может, ее тоже взять с собой? По Ефимовой, безразмерной и управляемой, совести все же царапнула вчерашняя история с Верой. И потом, он же действительно Наташку любит. А она давно мечтает прокатиться по Европе.

С другой стороны, не выйдет ли история про поездку в Тулу со своим самоваром? Это было бы обидно для любвеобильного Ефима Аркадьевича. Но что же теперь, опасаясь помехи во внезапном флирте, от совместного отпуска с единственной женой отказываться?

Ефим набрал номер телефона благоверной.

– Наташка, ты в Париж хочешь?

– Очень, – ответила тронутая вниманием супруга.

– А в Берлин?

– Тоже! Да ты не спрашивай, с тобой я везде хочу.

– Прекрасно сказано! – оценил Береславский.

– Да ну тебя! – смутилась жена. Игра слов, которой столь профессионально владел супруг, ее всегда напрягала – как ни ответь, он победитель.

– Ну, тогда собирайся.

– Как собирайся? – не поняла Наташка. – Ты что, путевки купил? На когда? И с Орловым договорился?

– Со всеми договорился и все купил. – Береславский начинал терять терпение: вот она, обратная сторона делания дел с женщинами! – Мы выезжаем через час. Если ты, конечно, хочешь ехать со мной. На «патруле».

– Это шутка? – еще на что-то надеясь, спросила жена.

Да, она мечтала о совместном отпуске с любимым. Но собраться за час? И жить в джипе? И ведь наверняка не шутит!

Ефим даже не удостоил Наталью ответом. Он уже завелся, маховик раскручен, и больше часа он ждать точно не будет.

А из трубки уже лился девичий голосок:

– Пап, а я уже не любимая дочка?

– А в чем сомнения?

– Я тоже хочу в Европу!

«Почему бы и нет?» – подумал Ефим Аркадьевич. Визы у всех есть, шенгенские, годовые, по бизнесу, на всякий случай, полученные, сам прокручивал, кстати, через контору все того же хитрого рязанца. Получилось, что Агуреев даже это предусмотрел. А вслух ответил:

– Собирайся. Осталось пятьдесят восемь минут.

– Не проблема, папочка. А все, что я не успею взять с собой, ты мне купишь в Европах. Там сейчас распродажи начинаются.

Да. Это не Наташка. Молодая поросль, при общем замечательном нраве и трудолюбии, кое в чем может уесть и рекламного ветерана Береславского. Ну так ведь сам же и выращивал!

– Ладно, договорились, – закончил Ефим Аркадьевич беседу.

Судя по радостному визгу, Лариска (впрочем, как и ее мама, знавшая Береславского гораздо дольше и глубже) нисколько не усомнилась в том, что еще через пятьдесят восемь, а точнее, уже пятьдесят семь, минут их славная семья бодро выдвинется в западном направлении.

По дороге Ефим заскочил в обменник, поменял часть агуреевских денег на евро, еще часть в сбербанке положил на свою «визу». Ну, вроде готов.

И это не было преувеличением. Осталось забрать из дома знаменитый вечный портфель с маленьким ноутбуком и кофр с зеркальным «Кэноном». Остальное можно купить где угодно, если понадобится. Хотя хорошо знавшие профессора люди знали и то, что, скорее всего, больше ему ничего и не понадобится. Туалетные принадлежности, включая зубную пасту и щетку, теперь выдают даже в трехзвездочных отелях, носки и трусы продаются во всех супермаркетах, а что касается прочей одежды, то она этого путешественника никогда не интересовала.

Конечно, через пятьдесят семь минут после завершения телефонного разговора никуда не выехали. Наташка распсиховалась, что-то ей там такое обязательно надо было найти и взять с собой.

Еще пять минут потеряли на обсуждение средства передвижения. Жена считала странным ехать в Европу на таком «танке» и предлагала свою «Октавию». Ефим же считал, что дизельный «Патрол» – именно то, что надо в длительном путешествии: надежен, экономичен, вместителен. А потом, его дед, в полном соответствии со старым анекдотом, именно так и ездил по Европе, на танке, так чем внук хуже?

В итоге выехали через один час двадцать шесть минут. Но Береславский не злился, разумно посчитав и этот результат неплохим для двух теток.

Охранник у ворот поинтересовался:

– Далеко собрались, Ефим Аркадьевич? – От его зоркого глаза не укрылась вторая запаска, благоразумно закинутая Ефимом на верхний багажник в дополнение к штатной, привинченной к задней двери.

– Белоруссия, Польша, Германия, Франция, – добросовестно перечислил водитель. – Возможно, Испания (уж если придется доехать до юга Франции, то грех не заглянуть в Фигейрос, в музей Дали). А дальше – как получится.

– Неплохо, – с легкой завистью оценил охранник, нисколько не усомнившись в сказанном: известность Ефима Аркадьевича в узких кругах становилась, если так можно выразиться, широкой.

«Патрол», фыркнув дизелем, повернул нос к Кольцевой дороге: через город в этот час Береславский ехать не рискнул.

До Минского шоссе продирались в очень плотном потоке и молча. Ефим – потому что не любил пробок, жена – потому что мучительно вспоминала, что же необходимое она все-таки не взяла с собой, а Лариска – потому что все еще не могла поверить своему счастью, случившемуся столь стремительно.

«Минка» же оказалась на удивление свободной, и джип легко выдал сто двадцать (а вообще он и сто семьдесят может). И даже, несмотря на зависимую подвеску и неразрезные мосты, не особо-то и трясло, чего Ефим все-таки, помня про своих теток, побаивался. Зато можно было не притормаживать перед ямками и неровностями – могучая подвеска хавала их без малейшего вреда для конструкции.

И вдруг все трое одновременно осознали, что они – едут! Лариска заорала «Ура-а-а!», Наташка начала что-то напевать, чего за ней обычно не замечалось, а Ефим Аркадьевич просто тихо, то есть молча, блаженствовал.

Как замечательно сказал – в нужный момент и в нужном месте – молодой и веселый старлей по имени Юра: «Поехали!»

Глава 15

Вадик делает ноги

Место: Москва.

Время: почти три года после точки отсчета.

Итак, в рабстве я нахожусь уже больше года. Справедливости ради надо сказать, что рабство это довольно комфортабельное – и во Франции побывал, чего без «неволи» наверняка бы не случилось, и в таких условиях творю, о коих раньше только мечтал. Не говоря уже о деньгах, которых сегодня хватает на все – я даже запретил Ленке тратить ночи на курсовые и дипломы богатых бездельников. Пусть занимается своим делом: моя любовь становится все более симпатичным архитектором, и свободное время для работы ей просто необходимо.

Короче, рабство мое таково, что многие мои знакомые художники не прочь были бы со мной поменяться.

А я, в свою очередь, хотел бы поменяться с ними. Потому что рабство – оно и есть рабство, и занимаюсь я в этом состоянии тем, чем никогда бы не занялся на свободе. А именно: я активно подделываю картины. Таких дорогих, как подписанные мною во Франции «шишкины», пока, к счастью, больше не попадалось. К счастью – потому что за крупное мошенничество можно по-крупному и пострадать. Однако безвестные западноевропейцы идут нескончаемым ручейком, становясь либо не первой величины русскими живописцами, либо, в худшем случае (если художественный материал совсем не ахти), – «неизвестными русскими мастерами девятнадцатого столетия». Этот криминальный процесс, основанный на патриотизме малограмотных новорусских коллекционеров, на нашем сленге называется «перелицовка».

Впрочем, я занимаюсь не только перелицовкой. За последние полгода через мои руки проходили и иконы, и нонконформисты-«шестидесятники», и даже «соцреалисты», на которые тоже начался настоящий «жор».

«Фирма» моего работодателя быстро реагирует на художественные запросы «денежных мешков», а единственным исполнителем – причем мастером на все руки (эпохи, стили, техники) – являюсь я, Вадик Оглоблин.

Суть процесса такова: мне приносят подборку фотографий «нужного» художника, еще что-то я нахожу в Интернете, после чего создаю пару-тройку, обычно не более, шедевров. Если широко известны какие-то работы, то делаю с них этюды, ставя предшествующие даты. Если, наоборот, есть этюды, то пишу последующую по дате «работу», либо варианты работ. Сбытом занимаются мой работодатель и его босс, которого я никогда в глаза не видел. Вот такой у меня получается расклад.

И я бы, как слабый человек, возможно, с ним смирился – по крайней мере, пока моя Ленка ни о чем не догадывается, – если бы не одно «но». Я нечаянно подслушал разговор моего непосредственного начальника с его боссом. Звонок был во Франции, может, поэтому говорили открыто.

Жорж убеждал криминального генерала, что глупо «отказываться от таких рук». Что «он, мол, все равно ничего не знает и не сможет доказать». И наконец последним аргументом было «все равно через год эту ветку проекта закроем, а пока пусть бабло приносит». Поскольку Жорж и его босс никогда не закроют то, что приносит деньги, то есть проект в целом, то закрываемой «веткой», скорее всего, назначили лично меня. А учитывая суммарную стоимость фуфла, прошедшего через мои умелые руки, я могу предположить, что именно произойдет с отсекаемой «веткой».

Год, упомянутый в их беседе, уже вообще-то прошел. И дальнейшее мое существование зависит только от их жадности и возможности найти такого же рукастого хлопца.

К тому же еще одно обстоятельство наводит на меня тоску. Оно, как и вышеупомянутое, может выстрелить в любой момент и связано все с тем же треклятым «шишкиным».

Вернувшись из Перпиньяна, я, отчасти по глупости, отчасти из удали профессиональной, подделал не только подпись несчастного Ивана Ивановича, но написал с нуля и саму «перелицованную» работу.

Не знаю зачем. Руки, что ли, хотел занять. Или самоутверждался, чтобы доказать самому себе (труд этот точно не был предназначен для показа), что могу в своем ремесле все. Ну, и подействовало на психику наличие старых холстов, красок, реек и т. д. Даже кованые (!) гвоздики для натяжки холстов, с седых времен сохранившиеся, и те были у запасливых работодателей.

Вот я и расстарался, благо еще во Франции нарушил строжайшее указание Жоржа и снял копируемую картину на «цифру». Хотя если уж серьезно, я смог бы восстановить пейзаж по памяти.

Короче, получилось загляденье. Я просто испереживался, что некому похвастаться таким успехом. Не Ленку же вести в «конспиративную» мастерскую, демонстрировать ей глубину моего криминального таланта?

И все же один зритель нашелся – а ведь приводить гостей на подпольное производство было запрещено категорически! Впрочем, это был особый гость. Роджер, а если по-русски – Родион. Мой старший товарищ, благодаря которому я и попал в художественное училище, а потом – в вуз.

Роджер всегда был талантом. Пожалуй, из относительно молодых – Родион все же постарше меня лет на пять-семь – он самый крутой. Причем во всем сразу: и в рисунке, и в композиции, и в колористике. И если мне мои умения дались серьезнейшим трудом (очень не скоро техника стала автоматическим придатком идеи), то у Роджера все получалось просто так, как само собой разумеющееся.

Он же, первым из виденных мною лично, полностью съехал с горы. Так же быстро и круто, как на нее взбирался. Причем без новомодных наркотиков, на обычной русской забаве, водке.

Я встретил Роджера в январе, замерзшего, ободранного какого-то. Можно было просто дать ему денег на водку, но не хотелось. Захотелось вдруг похвастаться достижениями на профессиональном поприще. Тем более он к этому в свое время руку приложил.

И еще захотелось дать ему согреться в тепле.

Так мы оказались в моей секретной мастерской.

Там Роджер с большим интересом посмотрел мои очередные экспрессии – особенно ему понравился портрет Ленки с двумя рюмками. Я вложил в него всё: искажение геометрии – а как еще покажешь «лебединость» Ленкиной шеи? – от Модильяни. Мозаичную структуру – диффузный мазок – от Сёра и Синьяка: мне нужна была «дрожащая» статика изображения, которую дает эта техника. Двуликость – не путать с двуличностью! – моей любимой – от древнерусской школы, когда одно и то же лицо писали одновременно анфас и в профиль, создавая тайну и глубину лика.

Но, конечно, я не просто использовал чужие приемы. Я долго и упорно модернизировал их так, чтоб корни были видны, а верхушки уже росли оригинальные, то есть мои.

В общем, зацепило Роджера. Он ничего особого не сказал, но я-то видел – его зацепило.

Я, довольный, вышел в подсобку, поставить чайник. Потом пошел на улицу – забыл в машине хлеб и сыр.

Да, у меня теперь и машина есть. «Жигули-2104», полностью устраивающая меня своим объемистым кузовом. А Ленке скоро смогу купить «Матиз», она в курсе, что я отреставрировал иконы крупному коллекционеру. Если бы сказал, что так здорово начали продаваться мои собственные работы, могла бы и не поверить, поэтому пришлось врать про реставрацию.

Но вернемся к печальной истории с Роджером.

Печальной – потому что, когда я вернулся в мастерскую, моего старого друга и отчасти учителя в ней уже не было. Чайник в подсобке пыхтел. Портрет Ленки с двумя ликами и двумя рюмками стоял на мольберте нетронутым. А вот копия треклятого «шишкина», прикрытая полупрозрачной «пузырчаткой», да еще и повернутая лицом к стене, пропала!

И это было печально. Очень печально.

Афера с теми «перелицовками» была дорогой, самой дорогой, я думаю, из того, что видел на службе у Жоржа. И если наряду с ними вдруг выплывет еще и подделка – будет тот еще шухер! Подписи-то у них окажутся идентичными!

Мальчик я не маленький и отдавал себе полный отчет в том, что произойдет со мной лично, случись такая накладка в деле их «художественного» синдиката. Так что последние полгода сплю я нервно.

Хотя – с помощью ли Роджера, без помощи – но как только эти свиньи найдут следующую жертву с профессиональными навыками, на мое будущее не поставит даже самый азартный игроман.

И ладно бы только мое будущее. Они ж никогда не поверят мне, что Ленка не в курсе. А значит, опасность будет грозить и ей.

Нет, я принял твердое решение смываться при первой возможности. Денег прикопил, которые мне Жорж выдает довольно щедро. Карты поизучал – я намерен был ехать с моей женщиной в сторону юга. Так легче найти работу и прокормиться и мне, и Ленке. Затаиться года на два, на три. А там, глядишь, ситуация рассосется сама собой. За давностью времени.

Вот таков мой план.

В этот момент зазвонил мобильный.

– Привет, – Ленкин тон не предвещал ничего хорошего.

– Что случилось? – пугнулся я.

– Пока ничего, – обнадежила меня подруга. – Но скоро случится. Ты где сейчас?

– В мастерской.

– В чьей? – зачем-то уточнила она.

– В своей, – не понял ее интереса я.

– И я в ней же, – обыденно сказала Ленка. – Правда, тебя не вижу.

Ну что ж, понятно. Ленка меня в последнее время подозревает. Раньше никогда за ней этого не замечал. А тут – работы давно не показываю. Пишу-то здесь, где все материалы, а перевозить потом в свою комнатенку лень и не с руки. Значит, с тетками валандаюсь. Так, наверное, она думает.

Ладно, раз пошла такая пьянка – будет сегодня день истины.

– Лен, я в мастерской. Приезжай ко мне.

Диктую адрес. Ехать ей две остановки на метро. И еще пешком семь минут. Очень надеюсь, что за такой малый промежуток времени моя работа в синдикате не завершится. А если все пойдет удачно, то еще через час я завершу ее самостоятельно.

Неожиданно принятое решение меня успокоило: я очень устал в бесплодных размышлениях об опасности своего нынешнего ремесла. А тут, может, все разом и решится.

Ленка прибывает стремительно, злая, как фурия. Я такой ее ни разу не видел. Заходит, быстро оглядывается, раскрывает рот и недоуменно умолкает, так ничего и не сказав.

Качество оборудования и материалов впечатлило, наверное. Один медиапроектор с 50-дюймовой «плазмой» чего стоят. Рядом – ноутбук «Вайо», по стеклооптике завязанный с Интернетом. А как же, в моем производстве надо весьма тщательно подбирать и разглядывать материал.

– Это все твое? – спрашивает она. – Откуда?

– Лен, я фальшаки тачаю, – честно и сразу бухаю я.

– Как? – Она смотрит на меня с нескрываемой жалостью.

– Пришлось, – вздыхаю я. – Прижали меня так, что было не отвертеться.

– Чем тебя могли прижать, Вадька? – спрашивает она. Теперь уже безо всякой злости. Теперь она готова спасать своего мужчину любыми средствами. – Ты что, опять в карты играешь?

Ну, вспомнила! Продул я как-то в преферанс сто с лишним долларов – заметную тогда для нас сумму.

– Нет, не играю, – успокаиваю я ее.

– А что же делаешь? – теперь уже с ужасом спрашивает она. А ведь придется рассказывать. Правду – так до конца.

– Лен, я гаишников грабил. С Витьком. А потом он меня сдал этим. Новым.

– Как это? – не понимает моя Ленка, как это можно ограбить гаишников?

– Нарывался на штраф, давал взятку и снимал на скрытую камеру. Они мне платили. Помнишь, твое первое платье? А потом поймали и продали в рабство.

Ленкино лицо кривится. Сейчас заплачет. Она уже ненавидит свое первое дорогое платье.

Я обнимаю ее, глажу по пушистым мягким волосам.

– Ленка, милая, прости меня, идиота! Мне так хотелось сделать тебя счастливой!

Вот теперь она плачет по-настоящему, навзрыд.

Я сграбастываю ее руками, прижимаю к себе, целую в волосы и несу на тахту – она в моей мастерской тоже есть. Там укладываю на спину и успокаиваю любимую самым естественным образом.

– Что же теперь будет, а? – жалобно спрашивает она, даже колготки не натянув – так и болтаются на одной ноге. На лице – непросохшие дорожки слез.

Вот как я ее напугал.

– Вадь, давай сдадимся, а? – заглядывает она мне в лицо.

– Кому? – сначала не понимаю я.

– В милицию. В КГБ. Кому там сдаются в таких случаях? – Теперь она гладит меня, как маленького, по волосам. – Я тебя ждать буду, ты не волнуйся. Поближе перееду и буду ждать.

Ох, какая же я сволочь!

– Нет, Леночка. Сдаваться я не буду. Это очень серьезные люди. У них миллионный бизнес.

– И что? – не понимает мой архитектор.

– Они меня и в тюрьме найдут. Чтоб я молчал. Слишком большие деньги подвисают. А еще я за тебя боюсь. Они ж меня через тебя ловить станут.

– И что же нам делать?

Она не делит нас. Она спрашивает, что нам делать.

А что нам делать? Бежать.

Я объясняю свой план.

Надо удрать на Юг, там пересидеть два-три года, пока буча не уляжется. За это время мои «продукты» либо всплывут, либо все устаканится без потрясений. А там уже будет новая реальность. Не думаю, что они станут мстить мне всю оставшуюся жизнь.

Вот таков мой план.

Его можно было бы осуществить и полгода назад, но тогда я был без накоплений и еще не настолько напуган перспективами, как сейчас.

– Хорошо, – после некоторого раздумья соглашается подруга. – Поедем. Только не на Юг, а на Север.

– Почему? – удивляюсь я.

На Юге гораздо теплее, чем на Севере. И потом, все знают про мою любовь к Югу. Я даже Жоржа стал меньше ненавидеть, когда он вывез меня на Средиземное море.

– Все знают про твою любовь к Югу, – словно читает мои мысли Ленка. – Поэтому надо ехать на Север. У меня тетка в Медвежьегорске. У нее другая фамилия. Да и искать нас на Севере никто не будет.

Вот дает Ленка! Она уже абсолютно спокойна. Решение принято – вперед и с песней. И про Север – мудро, хоть и не люблю я его. Ведь сначала меня будут искать по местам былой славы. А вся она прорисована в Краснодарском крае, откуда я приехал в Москву и куда я поначалу и собрался. И где меня знает большое количество народу, очень большое. Что не есть в данной ситуации хорошо.

– На Север, так на Север, – соглашаюсь я. – Давай сегодня же и уедем. Они в любой момент могут прервать со мной контракт, так что тянуть не стоит.

– Как прервать контракт? – бледнеет она.

– Самым неестественным образом, – тупо шучу я. Вот же идиот, только добавил испуга.

– Тогда едем прямо сейчас! – Она вскакивает, забыв про колготину.

Мы смеемся. Вот же странно устроен человек!

– Я сейчас поеду за билетами, – говорит Ленка, приведя себя в порядок. – Дел у меня никаких важных нет. Диплом в деканате получу позже. – Моя подруга теперь тоже – дипломированный специалист!

– Не нужно билетов, – останавливаю я.

– Почему? – не понимает она.

– Потому что у меня нет паспорта.

– А где он?

– У них.

Ленка мрачнеет.

– Я из-за этого до сих пор тебе предложение не сделал, – говорю я.

– Только из-за этого? – расцветает она.

– Исключительно.

Она смотрит на меня такими глазами, что я огромным усилием воли отказываюсь от повторения наших упражнений на тахте. Черт его знает, когда вздумает прийти этот Жорж или его накачанный помощник? Подставлять Ленку под лишние риски я не имею права. И нелишних я ей нарыл уже достаточно.

– На машине поедем, – говорю я ей. – Машина куплена на Вовку Говорова, доверенность нотариальная на меня и тебя. Я, в общем-то, готовился потихоньку. А где этот твой Медвежьегорск?

– В Прионежье. На северном берегу озера.

– Круто!

Это и в самом деле круто. Я уже хочу на Север. Какие там, наверное, пейзажи! Надо будет набрать красок и холстов у Жоржа, эта тварь не обеднеет, а мне – экономия.

– Ой! Господи!

Я прослеживаю Ленкин взгляд. Она смотрит на мольберт.

– Здорово? – спрашиваю я.

– Очень, – выдыхает она. – Знаешь, все, что ни делается, – к лучшему. Там тебя ничего не будет отвлекать. Будешь только писать, ты же у меня талант.

– А есть мы что будем – грибы и ягоды?

– И их тоже, – смеется она. – Я буду работать. А через три года вернемся в Москву. С картинами.

– И с ребенком, – добавляю я. Ленка краснеет. Странные они все же люди.

Еще через часов пять мы уже едем по Ярославскому шоссе на машине, полной барахла. Подъезжаем к Переславлю-Залесскому.

Настроение не праздничное: час назад позвонила Ленкина соседка, сказала, что приходили два спортивных человека, долго звонили в дверь, а потом настойчиво ею интересовались у соседей.

Быстро они.

Значит, Жорж действительно заходил в мастерскую и прочитал мою записку. Я все же попытался их письменно успокоить: «Ничего не знаю, ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу».

И все же погони не жду. Они не знают про машину. Просто неприятно и неспокойно.

– Смотри, какая красота! – улыбается моя жена.

Теперь так буду ее про себя называть. В лучах заходящего солнца сверкают бесчисленные купола церквей. Здесь их очень много – и отдельно построенных, и в монастырских ансамблях.

– Хочешь, покажу тебе город?

Ленка благодарно улыбается.

Я был здесь на практике, знаю город хорошо, а торопиться нам, по большому счету, некуда.

И еще: я буквально физически ощущаю спавшую с меня каменную глыбу.

Глава 16

Второй сон Бакенщика. Мальчик из Маалена

Место: юго-восточное Средиземноморье.

Время: три тысячелетия до точки отсчета.

Он появился из предрассветной мглы, как будто и в самом деле созданный из ночного воздуха: легкий, тонкий, почти бесплотный. Даже его козочка, ни на шаг не отходящая от своего хозяина и характером более похожая на собаку, и та была весомее, физичнее, что ли. И шерсть белая, довольно длинная и густая. И маленькие, однако вполне осязаемые острые рожки, венчающие тонкую морду.

Нет, коза была вполне похожа на козу, разве что малость тщедушная.

А вот мальчик точно не был похож на обычного мальчика.

И дело не только в том, что он не бегал, не кричал и не кидал камни – тихие мальчики хоть нечасто, но и в те времена попадались. И не в том, что говорил он мало и неохотно (и никогда – пока его о чем-то не спрашивали), малословных в то время тоже было немало.

А в том, что глаза у него были точно нездешние.

Это было сразу заметно.

Глаза здешних тут же выказывали быстрый поиск явной и немедленной выгоды. Или хотя бы живой интерес к тому, что они видели.

Но только не в случае пришедшего с востока мальчика.

Казалось, его глазам не столь уж и важно, на что смотреть. И еще казалось, что смотрят они не наружу, а внутрь.

Но все это стало ясно потом, когда к мальчику стали присматриваться.

Пока что больше смотрели на козу. Ее красивая белая шерсть была заметно длиннее, чем у местных животных. Кроме того, местные козы привыкли дочиста «обкашивать» крутые горные неудобья, но их практически никогда не использовали в качестве вьючных животных. А эта без видимого напряжения тащила на острой спине довольно большую, сшитую из непромокаемой верблюжьей кожи суму мальчика. Сума была из двух отделений, со швом посередине – очень удобно для размещения на спине такого мелкого животного, как коза. Однако местные прежде никогда не видали переметных сум, пошитых не для лошади или верблюда.

Итак, мальчик появился из предрассветного воздуха. Он шел босиком по пыльной дороге. И шел бы, наверное, еще долго, если бы его не окликнула молодая девчонка. Наверное, даже моложе, чем путник с козой.

Девчонка была беднее некуда, если так можно говорить о рабынях. Впрочем, еда у нее имелась – Игемон неплохо кормил своих рабов. По крайней мере, тех, от кого имел или ожидал какую-то выгоду.

Десять или двенадцать таких рабов под присмотром одного вооруженного вольного (а куда больше, отсюда бежать – себе дороже, сгинешь в горах) трудились на крохотном террасном участке, отвоеванном у крутого склона, в поте лица добывая хлеб своему господину, а юная рабыня готовила им еду.

Скоро будет перерыв, рабы перекусят – и снова в поле. Чтобы к полудню, до убивающей все живое жары, окончательно его покинуть и уйти в город – Игемон, как уже говорилось, относился к своей движимой собственности рачительно.

– Эй, парень! – крикнула девчонка. – Куда ты так спешишь? Давай поворачивай со своей козой к нам!

Мальчик замедлил шаг, как будто осмысливая направленное ему послание, после чего пошел еще медленнее и наконец остановился.

Девчонка расхохоталась звонким, почти детским смехом: вот забавный! Наверняка голодный, а раздумывает над приглашением к завтраку, как городской правитель над объявлением войны или мира.

Мальчик в ответ тоже улыбнулся и пошел, как сказали бы через пару-тройку тысячелетий, к полевому стану. Коза как привязанная – хотя никаких веревок не имелось – свернула за ним.

Вольный охранник все видел и слышал, однако подобные мелкие нарушения устава караульной службы не мешали ему в работе, а кроме того, по такой жаре было лень вмешиваться.

Еды на всех хватит. Да и козье молоко для разнообразия тоже было нелишним.

Тем временем к месту трапезы подошли остальные рабы.

– Откуда путь держишь? – поинтересовались они у гостя.

– Из Маалена, – ответил мальчик.

Рабы сочувственно притихли. Маален – не очень хорошее место по нынешним временам. Несколько месяцев назад его захватили войска Кеоркса. Вряд ли там осталось что-то нетронутое, неизнасилованное, необезображенное. А может, и не сочувственным было затишье: подобные гуманистические представления еще не очень приживались в окружающем мире. Просто каждый вспомнил свою судьбу и нашел в ней моменты, общие с судьбой мальчишки. Правда, мальчик пока свободен. Но надолго ли сохранится его свобода?

Надсмотрщик тоже задумался.

Кеоркс – злейший враг и его Города. Два столетия назад роли были иными: многие предки Кеоркса были жестоко убиты вошедшими в Иридарх воинами Города. И вот теперь он стремится отомстить за позор прошедших веков, шаг за шагом выдавливая Город из сферы общих интересов.

Пятнадцать лет назад Иридарх перестал платить дань Городу, хотя к тому времени эта дань была чисто символической – три верблюдицы. Дариан на совете требовал войны, немедленной войны. Совет, подбиваемый Игемоном, соправителем, решил иначе: не платит, ну и не надо, три верблюдицы войны не стоят. Хотя в глубине души многие соглашались с Дарианом: змею надо давить, пока она маленькая.

А теперь вот смирились с захватом Маалена.

И правителей можно понять. Маален не столь ценен для Города: удален от моря, довольно беден, неудобен для обороны, в то время как война со все набиравшем силу войском Кеоркса теперь была бы действительно ужасна. Лицо тоже сохранялось: по неписаному уговору (Кеоркс нарушил его впервые за всю хранимую в памяти историю) Маален никогда никому не принадлежал, поскольку слишком многим нужны были хранимые там знания.

Но об этом – чуть позже. Сначала следует упомянуть, что Дариан и в этот раз снова требовал войны. Он не считал Маален городом, не представлявшим интереса. И снова с ним многие были согласны. Однако опять – молча. Хотя соображения Дариана были очевидны. Он утверждал, что волк, почуяв вкус крови, не остановится никогда. Речь идет уже не о голоде, а о жажде власти. Или жажде убийств, что часто одно и то же.

Маален же, по мнению Дариана, бросать на произвол судьбы было никак нельзя.

Да, там никогда не водилось много золота. Но зато там было Хранилище Знаний. Сколько оно существовало – не знал никто, даже его Главный Хранитель, возможно, столько, сколько существовал Маален. Все человеческие умения, все знания, все, доподлинные и не очень, факты – короче, всё, что доходило до местных мудрецов, – навсегда «консервировалось» придуманными тысячелетия назад знаками. Сначала на глиняных табличках, теперь, все чаще, – на удивительном волокнистом материале, который привозили купцы с севера Африки. И это не было напрасным трудом, как язвили многие.

Знания не всегда приносили золото, но жизнь-то облегчали всегда.

В Маалене не было эпидемий, зато была канализация. В Маалене мылись горячей водой, не сжигая драгоценные дрова – даже зимой воду грело солнце. В Маалене доживали до такой глубокой старости, которую не знали нигде больше. Может быть, потому, что больных лечили здесь не только молитвами. А лекари, желавшие заняться практикой, несколько лет изучали профессию – все по тем же глиняным табличкам и папирусным свиткам, под руковод-ством уже существующих специалистов.

А еще в Маалене не было рабов. Вообще не было.

Горожане предпочитали платить из своих довольно скудных запасов, чем держать рядом с собой большое количество озлобленных и ненавидящих их людей. Это исполняемое последние века правило тоже было записано на глиняных табличках.

Но что теперь говорить о Маалене… Его история кончилась вместе с глиняными табличками, которые, даже не замечая, давили боевые слоны Кеоркса. А в Хранилище Знаний – до того, как его заняла ставка Кеоркса, поскольку в этом здании, единственном во всем городе, была система, которую сегодня принято называть климатической установкой, – теперь насиловали и убивали.

Маален кончился, это ясно. Неясно, что теперь будет с Городом. Пока что Кеоркс общается с Дарианом и Игемоном достаточно почтительно. Но что будет дальше, уже в ближайшие годы – эту тяжелую неопределенность ощущали все, не исключая рабов: случись что, новые хозяева будут хуже старых.

Затянувшееся молчание прервал охранник.

– Ладно, парень, – сказал он. – Что случилось, то случилось. Садись с нами, лепешка для тебя тоже найдется.

Мальчик не стал отказываться, сел за трапезу вместе с остальными.

Теперь его можно было разглядеть почти в упор.

Лет ему было на первый взгляд от десяти до двенадцати. Это если не смотреть в глаза. А если посмотрел – проблема определения возраста их обладателя становилась слабо разрешимой. Хотя сами глаза были обычными: очень белый – а каким еще ему быть? – белок, темно-темно-коричневая, почти черная, радужка. На такой темной радужке даже зрачок не сильно выделялся, особенно теперь, когда так ярко светило солнце.

Разговор не клеился. Мальчишке разговаривать явно не хотелось, рабы утомились, а вольный, как всегда после обеда, чувствовал себя не слишком хорошо: желудок болел, внутри что-то дергалось, а главное – от живота до горла все горело огнем. И такая мука – после каждой еды! Чем он прогневал богов?

В таком состоянии лучше всего полежать в прохладной тени, но где же в чистом поле в этих краях найдешь прохладу?

Мальчик несколько раз бросил на вольного быстрый, но внимательный взгляд. Потом встал, отошел буквально на несколько шагов. За пару минут, осмотрев небогатую здешнюю растительность, сорвал какие-то три былинки. Потом, срезав почву, достал щепотку глины. Добавил считаные капли воды, перемесил все это тонкими, явно сильными пальцами и протянул воину:

– На, пожуй!

– И что будет? – спросил тот недоверчиво, но все же слегка заинтригованно.

– Перестанет жечь, – лаконично объяснил мальчишка.

– С какой стати?

Недоверие брало верх: уж очень не походил ребенок на солидного лекаря из Маалена, которые раньше частенько заезжали в Город на заработки. Но и те сначала осматривали больного, потом думали, потом молились, а уж после всего этого предлагали что-то съесть.

– Долго объяснять.

Мальчик вовсе не старался обидеть взрослого. Просто сказал правду: долго объяснять незнающему то, что, может быть, изучалось годы.

Изжога накатилась с новой силой, и воин превозмог недоверие: взял комочек глины и стал жевать. Вкус оказался не отвратительным, охранник ожидал худшего. Но, самое главное, пока он думал о вкусе снадобья, жуткий огонь, заливавший внутренности, сначала уменьшился, а потом и вовсе исчез.

– Колдовство, – пробормотал старый солдат.

– Вовсе нет, – пожал плечами мальчишка. – Это знает любой ученик фармацевта из Маалена.

– Но я не говорил тебе, что у меня болит, – сказал воин.

– Вы – нет, – не стал спорить мальчик. – Говорило ваше тело. Вы все время сгибаетесь, хотя не несете никакого груза, даже меч лежит в стороне. И все время глотаете слюну. А еще несколько раз трогали живот. И зрачки расширены, хоть солнце светит ярко. Что здесь удивительного?

– А что ты еще можешь лечить? – спросил воин.

У его сына после перелома все время болела нога. Может, и ему станет легче после встречи с этим странным мальчишкой?

– Я не лекарь, – огорченно ответил тот. – Просто мой отец разрешал мне читать любые свитки и таблички.

– Ты умеешь читать? – спросили сразу несколько рабов.

Воин не возмутился их вмешательством в беседу: в Городе к рабам относились лучше, чем в окрестных местах, хотя, конечно, не как к собственным гражданам.

– В Маалене все умели читать, – грустно ответил мальчик.

Еще через пару часов, вместе со своими новыми знакомыми, мальчик со своей козой уже входил в ворота Города.

Кеоркс сидел в полутемном зале мааленского Хранилища Знаний и тупо смотрел в огонь.

Все было замечательно. Даже то, что здесь, в большом зале, в жаркий полдень, царил приятный полумрак, а воздух был таким свежим и прохладным, каким бывает только высоко в горах, и то ранним утром.

Маален был взят почти без потерь. Тоже хорошо, пушечное мясо (как будут говорить правители много позже) еще очень даже понадобится.

Наконец Кеоркс довольно быстро пресек бойню – совсем избежать ее было невозможно, потому что озверевшая от страха собственной смерти солдатня могла освободиться от него, лишь отнимая чужие жизни. Это дало правителю несколько тысяч образованных рабов. Теперь есть кому лечить раненых и ремонтировать стенобитные машины – изнеженные раскосые рабы с Дальнего Востока мрут, как мухи, не выдерживая тягот местной жизни.

Да, все идет просто отлично. Он шаг за шагом выполняет клятву, данную в юности на могиле предков: жестоко отомстить заносчивому, высокомерному Городу, а заодно и всему остальному миру.

И он сделает это.

Недаром его поддерживает странная, неведомая, но от этого не менее могущественная темная сила.

Кеоркс вспомнил ее первое проявление. Сколько ему тогда было? Двенадцать лет? Тринадцать?

Взрослая рабыня его матери (тоже, кстати, из Маалена), всегда с ним почтительная, по приказу госпожи, пыталась научить подростка чтению.

Древние арамейские знаки никак не давались мальчишке, более склонному к упражнениям с мечом, чем со свитком. Да и вообще образованность была не в моде в славном Иридархе. Если надо что-то прочесть, всегда можно позвать грамотного раба, а вот заставить раба мечом завоевывать себе полмира – уже нереально, надо действовать самому. Так что важнее: меч или грамота?

Все это он и сказал женщине. Сказал, по обыкновению, грубо.

А когда та не сумела скрыть презрительной усмешки – мгновенно, как это всегда с ним бывало в подобных случаях, обнажил свой маленький, еще детский, меч и вспорол воспитательнице живот.

Вот это он сделал не хуже взрослых, по-настоящему: никакие лекари не помогли, через три дня, в тяжких муках, его первая учительница покинула этот мир.

Мать была недовольна: грамотная рабыня стоила немалых денег. Да и отец не одобрил – какой смысл в уничтожении того, что тебе и так принадлежит? Они не понимали, да и не могли понять, какая мощная сила буквально вырвала меч из ножен.

Эта сила давно, с самого детства, работает на него. Ей он обязан своими многочисленными победами. Но эту силу надо постоянно подкармливать. И, как давно понял Кеоркс, питается она вовсе не мясом или молоком. И хлебом ее тоже не накормишь, будь хлебный обоз хоть на ста возах. Его непонятная, но от этого не менее сильная союзница питается лишь его ненавистью и страхом его жертв. Поистине самая мощная из известных энергий …

Кеоркс вспомнил их самую первую встречу, задолго до случая с рабыней.

В игре с деревянными шарами он всегда был вторым. Первый – сын друга его отца, даже имя мальчишки не хочется вспоминать.

Игра, конечно, детская. Но Кеоркс никогда бы не достиг сегодняшних вершин, если бы с детства не вел себя как хозяин своей и чужих судеб.

Этот мальчишка не только обыгрывал его, ловко гоняя шары по камням. Он еще был умнее и красивее Кеоркса. Вот уж у кого не было никаких проблем с ненужным арамейским! А как его любили другие мальчишки! Такой не бросит в трудную минуту, не посмеется над неудачей. А еще – в чем бы ни участвовал, станет первым, не особо стараясь и даже, может быть, не желая этого.

Ну, разве можно такое простить? Ведь первым собирался стать – и таковым навсегда остаться – сам Кеоркс.

Совсем же был ребенок, однако сообразил. После игры в шары попросил мальчишку задержаться, показать, как это так ловко ему удается направлять в узкие «ворота» неровный деревянный мяч. Тот – даже имя его не хочет вспоминать Кеоркс – сразу согласился. Он никому не отказывал в помощи, что лишний раз свидетельствует о его ограниченности.

Кеоркс умело подогнал мяч к самому краю обрыва, туда, где по выровненным руками рабов скалам собиралась и скатывалась вниз, в резервуары, осевшая на камни ночная влага. Пока скалы сглаживали и потом полировали, немало рабов отдало богам души, не удержавшись на почти отвесной скале. Так что не надо ничего самому придумывать, достаточно внимательно смотреть вокруг.

Когда мальчишка подошел к шару, чтобы показать, как откатывать его из неудобных положений, Кеоркс, быстро оглядевшись, изо всех сил толкнул его в спину. Соперник улетел в пропасть, даже не успев вскрикнуть. А юный Кеоркс, выдавив из себя настоящие слезы, пошел звать взрослых.

Самое интересное, что спасатели, спустившись вниз, застали упавшего у уреза воды еще живым.

Кеоркс трясся до конца дня, пока наконец его отец, вернувшись с обряда, не пересказал ему последние слова мальчишки. Тот сказал, что сам поскользнулся, играя у обрыва, и просил не ругать ни в чем не виноватого Кеоркса.

Какое счастье – добиться своего! Кеоркса смешило благородство, если оно не помогало достигать поставленных целей. Разве смог бы достичь убиенный им мальчишка – отличный друг, книжник и спортсмен – тех высот (в том числе и для всего своего народа), которых добился Кеоркс? Кстати, до сих пор не умеющий ни читать, ни играть в шары…

Вот тогда-то, как раз в ночь после смерти его первого настоящего соперника, и пришли они.

Кеоркс еще не остыл от напряжения своего первого боя, еще переживал радость победы. А в его темной комнате, в которой даже днем не светило солнце, послышались какие-то странные звуки. Сначала ему показалось, что это детский смех. Даже страшновато стало – может, убитый им мальчишка возвращается с небес, чтобы отомстить? Потом страх прошел: голосов было явно несколько, и звучали они высоковато для подростков. Скорее похоже на смех карликов-горбунов, которые однажды показывали на городской площади фокусы, развлекая горожан. Но с карликами-горбунами он, пожалуй, сам справится. Кеоркс подтянул к себе кинжал и стал ждать.

Карлики так и не появились. Зато появились призрачные, почти прозрачные, разноцветные огни-шары. Они по-прежнему трещали и гудели какими-то сдавленными детскими голосами. Но теперь Кеорксу совсем не было страшно. Ему было ясно, что эти призрачные создания рады вместе с ним, и рады его радостью. Они просто приветствуют его победу, вот и все. Значит, и боги – тоже за него, за Кеоркса.

Эти шары – с их якобы детским лепетом – он видел не часто. Но всякий раз – в ночь после какой-то его удачи, победы. И он счастлив, что на небесах у него есть такие покровители.

Нет, все пока идет отменно. Разве что маленькая мелочь – такое эффектное исчезновение из Маалена сына Хранителя Знаний. На глазах у всех. Над всеми, можно сказать. Вот это было нехорошо – показана сила, неподвластная ему, Кеорксу. К тому же говорят, очень был развитой мальчишка. Вполне мог принести пользу его армии.

Хотя нет. Сила его армии – в мечах и копьях, а не в премудрых знаниях.

Поэтому мальчишку, конечно, необходимо вернуть. Но не для того, чтобы сделать рабом, а для того, чтобы принародно принести в жертву, казнив какой-нибудь особо мучительной казнью. Своим сказать, что это дар знакомым с детства богам Иридарха. А про себя знать, что это жертва – для его собственных богов, до сих пор дарующих ему силу и удачу.

Вот как он поступит.

И очень хорошо, что мальчишка добрался до Города. Его ультиматум в любом случае достигнет цели.

Если откажут – начнется война. Все равно Иридарх сейчас сильнее, хотя, конечно, еще несколько лет подготовки не помешало бы. Если же мальчишку из Маалена выдадут – еще лучше. Город лишний раз будет унижен. А через пять-шесть лет исход войны между ним и Иридархом будет предрешен еще до начала. В пользу Кеоркса, конечно.

Все. Решение принято.

Кеоркс кликнул раба и велел тому привести писаря: все, что им решено, не следует откладывать ни на минуту. Ведь это решили боги.

Глава 17

Если в Европу – то на «танке» (продолжение)

Место: Россия – Белоруссия – Польша.

Время: три года после точки отсчета.

Переночевали, недалеко отъехав от Москвы, прямо в придорожном мотеле, коих развелось на всех трассах уже достаточно. Снаружи – стены из сэндвич-панелей, с простенькой, белого цвета пластиковой отделкой. Небогато, но глаз не режет. Внутри тоже без излишеств, однако все чистенько, пусть даже слово «уют» в данном случае и не применишь. Сэкономили строители разве что на сортире. Его габариты никак не были помехой для стройных Лариски и Натальи, но напрягали не особенно стройного Береславского.

По этому поводу он даже решил утром не бриться. Хотя все присутствующие, включая самого Ефима Аркадьевича, прекрасно понимали, что не бриться он решил не из-за маленьких размеров туалетной комнаты, а из-за гигантских – своей лени.

Ну да и ладно. Решил и решил.

Довольная жизнью компания перемещалась на прилично загруженном «патруле» – в поход дамы, даже за единственный отведенный им час собрались основательно, в отличие от отца-предводителя. Карта и спутниковый навигатор пока не требовались – машина ехала строго на запад со средней скоростью сто километров в час. Ехать было приятно: и трасса не слишком забита, и солнышко подсвечивает дорогу сзади, а не бьет в лицо.

Очень скоро добрались до Белоруссии. На границе, в придорожной будочке, оплатили какой-то невнятный сбор, заодно прикупив «грин-карту» – страховой полис для передвижения по Европе. Ефим на всякий случай оплатил месячную страховку, справедливо предполагая, что в таком деле никогда не угадаешь точные сроки.

По Белоруссии понеслись еще быстрее: деревень здесь было меньше, зато появились обустроенные места для «полевого» отдыха – несколько раскрашенных скамеек со столиками. Ефим, как закоренелый либерал, подозрительно вглядывался в страну, управляемую, как писала западная пресса, «последним диктатором Европы». Но явных следов диктатуры так и не обнаружил.

Страну пролетели слишком быстро. К раннему вечеру уже подъезжали к Бресту.

Ефим терпеть не мог всяких бюрократических заморочек и с ужасом предвкушал все прелести приграничных очередей. (Это, кстати, была одна из подсознательных причин, по которой он осчастливил Наташку участием в поездке, – кто-то же должен заполнять документы и ждать, пока вызовут к очередному окошку!)

Действительность превзошла все ожидания: мимо начала очереди Ефим проскочил, поскольку просто не представлял себе, что такие длинные очереди на свете бывают. А проскочив начало, был вынужден ехать дальше, потому что развернуться на узкой дорожке, с обеих сторон которой бампер к бамперу стояли машины, было уже невозможно. Не пятиться же задом несколько километров!

Чувствовал себя при этом Береславский не очень – сам не любил таких, наглых, лезущих к переездам и светофорам. Но поскольку Ефим Аркадьевич долго себя любимого корить не мог, то быстро выписал себе индульгенцию. Во-первых, он же не нарочно проскочил, а во-вторых, он едет по важному делу, в отличие от сотен машин и машиненок, которые норовили проскочить белорусско-польскую границу в своих мелкоспекулятивных интересах.

Ефим включил фары и мощные «противотуманки», справедливо полагая, что в нашей стране (а Белоруссия, несомненно, – наша страна) – лишняя доза крутизны никогда не повредит. Так оно и вышло: «Патрол» доехал прямо до заграждений и остановился, неловко перекрыв вход на таможенную стоянку.

К нему тут же подошел молодец в форме.

– Что вы сюда подъехали? – как-то странно начал он.

– Мне нужно быстро проехать границу, – честно ответил ему Береславский.

Включив всю свою «светомузыку», он и впрямь почувствовал себя «крутым», как актер, который, надев наполеоновскую треуголку, начинает чувствовать себя Бонапартом.

Служивый буровил Ефима Аркадьевича глазами, стараясь понять, как себя вести. Основных вариантов у него было три: послать на…, то бишь в начало очереди, взять денег и провести без очереди, и, наконец, третий, самый редкий, даже почти исключительный – без очереди провести, но денег не брать. Этот редкий вариант практически никогда не исполнялся без предварительных звонков или внушительной ксивы, вытащенной из потаенного кармана.

Здесь же была полная «непонятка», то есть самый нежелательный вариант для любого, привыкшего жить по стандартным нормам поведения человека – будь то таможенник, зэк в колонии строгого режима или член Политбюро ЦК КПСС.

А Ефим уже полностью вошел в роль.

– Ну что же вы стоите? – мягко спросил он. – Вам разве не звонили?

– Нет, – озадаченно ответил боец таможенного фронта. Или пограничного, в этом Береславский пока еще не разобрался.

– Вот разгильдяи! – искренне огорчился Ефим. – Значит, придется вам действовать самостоятельно. Давайте, помогайте, только побыстрее, пожалуйста.

Секунд десять мужик оценивал ситуацию. Наконец принял решение, самое безопасное в данном случае.

Он отдал в рацию указание, и к джипу подлетел парень помоложе, тоже в форме, но без звездочек. Именно в его сопровождении Береславский за несколько минут прошел все многочисленные окошки, в каждом из которых надо было что-то заполнить, где-то расписаться и какие-то небольшие деньги заплатить.

Проехав в итоге сквозь поднятый шлагбаум, Ефим вдруг понял, что не вспомнит даже последовательности действий. Впрочем, это его не слишком напрягло: второй раз проходить границу в Бресте он еще долго не собирался.

Береславский, проехав несколько сот метров, уже приготовился оказаться на польской стороне – ан не тут-то было. Оказывается, он пока добрался еще только до площадки осмотра – правда, машин в здешней очереди было несравнимо меньше, чем перед первым шлагбаумом.

Но ощущение собственной крутизны уже не позволяло Ефиму Аркадьевичу честно встать в очередь, тем более что всю свою светотехнику он так и не выключал. Подъехав вплотную к шлагбауму, он нагло мигнул фарами, вызывая таможенника. Тот не замедлил выйти.

Психологически Береславскому уже все было понятно: гроза для всей честной публики, эти ребята сами до смерти боялись проблем. Поэтому, когда таможенник вскользь поинтересовался, мол, сколько они заплатили на первом посту, Ефим холодно бросил в ответ: он нигде, никогда и никому за помощь не платит. Это было почти правдой: взяток он давать не умел, посылал в таких случаях Орлова или Маринку.

– Мне обычно помогают сами, – чуть мягче добавил профессор. – Вы ведь тоже мне поможете, правда?

– Конечно, – неискренне улыбнулся таможенник.

Отойдя на пару шагов, он на всякий случай связался по рации с первым коллегой. И, убедившись в серьезности визитера, не только повторил подвиг первого служивого с беготней по всем окошкам и бумажкам, но даже решил проблемы автотуриста на сопредельной территории. Польский пограничник с переносным компьютером на пузе сам подошел к «патрулю» еще на белорусской стороне и быстро оформил все необходимые документы.

Короче, так напугавшую его вначале границу Ефим с семейством – и автомобилем, на который тоже оформлялась куча бумажек, – прошел ровно за тридцать пять минут.

– Пап, я никогда не видела, чтобы ты так быстро бегал! – веселилась Лариска уже на польской стороне.

А Ефим помалкивал, размышляя на тему, что ничего не изменилось в земле российской за прошедшие тридцать лет.

При советской власти он таким же образом пролезал в битком забитые – причем на постоянной основе – московские рестораны.

На входе, протиснувшись сквозь очередь, продирался к двери и грозно стучал по стеклу. Дверь на уверенный стук открывалась всегда, и на пороге появлялся швейцар – всесильный человек в ливрее, который за десять рублей мог провести желающего в зал. Но лишних десяти рублей у студента Береславского никогда не было. Поэтому он использовал другую технологию, сродни той, что так славно сработала несколько минут назад. Он строго смотрел на швейцара и негромко, без аффектации, говорил: «Я – Береславский», после чего нагло пер вперед, при этом крепко держа за руку свою девушку.

Дальнейшие события, как правило, развивались двумя возможными путями. Чаще всего швейцар просто отодвигался, давая молодым людям пройти – пусть и без мзды, зато без непонятных проблем.

Гораздо реже страж ночного веселья задавал представившемуся Береславскому резонный вопрос: «Ну и что?» «Да так, ничего», – скромно отвечал будущий Ефим Аркадьевич, а тогда просто Фимка. И быстро ретировался, чтобы успеть со своей девчонкой попытать счастья в другом кабаке.

По Польше проехали немного: дорога была всего двухполосной – по полосе в каждом направлении – и плотно забитой фурами, а колеи в ней были выбиты такие, что пройденная с утра трасса Москва – Минск уже казалась автобаном.

Ночевать остановились в частном отельчике. Сортир в нем, в отличие от прошлоночного, был вполне солидных размеров. Зато один на весь коридор, в который выходило номеров пятнадцать, и с такими тонкими стенками, что в каждом из этих пятнадцати номеров в любой момент знали, занят туалет или нет, а если занят, то чем занимается обосновавшийся в нем турист.

Примиряла же экономного Береславского с отелем цена – десять евро с человека, включая легкий завтрак. Плюс сосновый лес, который начинался в пяти метрах от задней стены отеля. Так что перед сном еще погуляли и полюбовались на закат, не слишком экспрессивный, мягких желто-красных тонов, но очень симпатичный. Или, как теперь любил говорить Береславский-галерист, визуально привлекательный.

Весь следующий день – пока по плохим и узким дорогам пересекали Польшу – разговаривали про галерею, новое и столь захватившее его увлечение. Точнее, говорил в основном Ефим, как бы вербально обкатывая свои находки и наработки последних двух лет. Это у него была такая постоянная форма оттачивания идей. Единственный ее минус – обязательно требовались слушатели, причем восхищенные.

Вначале Наталья решительно не верила в коммерческое будущее его арт-проекта. Но поскольку видела, что благоверного вся эта возня с картинками по-детски радует, то всячески его поддерживала. Даже год возила творения Мухи и других его «открытий» на вернисаж в Измайлово, где Ефим за 290 долларов США приобрел два с небольшим метра стены для развески картин, став, таким образом, арт-дилером. И где честно отстоял год при любых климатических явлениях.

Художников (кроме Мухи, которую они знали сто лет) Береславский тоже находил своеобразно: приезжал с Натальей в какой-нибудь небольшой городишко, гулял по салонам, если таковые были, заходил в музей, если таковой имелся. Не гнушался Ефим Аркадьевич и уличными вернисажами, на которых картинки – большей частью очень скверные – стояли, подпертые палочками или облокотившись на деревца.

Что удивительно, почти в каждом таком вояже он находил приличных мастеров. Так, в Коломне он разыскал мастерскую, размещавшуюся в старинном – семнадцатого века постройки – доме бывшего слободского атамана. На каждом из двух его этажей работали по пять-шесть живописцев, все непохожие друг на друга. В доме хоть и каменном, но приятно пахло деревней. Свет во всех мастерских был электрический. Тепло – от дровяных печек – тоже было. Не было только туалета, что, впрочем, общающимся с Космосом творцам нисколько не мешало. Летом они ходили в построенную во дворе будку, а зимой, не заморачиваясь излишними пробежками по морозцу, поливали белый снег прямо за углом дома, оставляя на потом только уж самые серьезные дела.

Напротив дома слободского атамана, через улицу, тянулся высокий забор какого-то коломенского военного училища. Ефим, поначалу часто приезжавший в коломенские мастерские, не раз наблюдал маршировавшую строем колонну курсантов. А однажды был свидетелем веселой, хотя и не для всех, истории.

К одному из художников – очень талантливому реалисту Ивану Синицкому – приехал постоянный покупатель. Да не откуда-нибудь, а из Америки. К тому же настоящий миллионер.

Джон Берроуз, выйдя на пенсию, вздумал осчастливить свой городок в штате Айова музеем восточноевропейского современного искусства, заодно осчастливив и нескольких коломенских художников.

Он отобрал картины (их уже тщательно паковали), как вдруг захотел по малой нужде. Задав прямой вопрос и получив столь же прямой ответ, решил, что что-то не понял и переспросил еще раз. Снова услышал то же самое: выйди, мол, за угол и писай на здоровье.

Наконец, убедившись, что русские не шутят, тяжело вздохнул и пошел делать то, что в его маленьком городке в штате Айова считалось довольно тяжким преступлением, за которое могли не только оштрафовать, но даже забрать в участок.

А еще через пять минут влетел обратно, пронесшись, аки вихрь, в полуспущенных брюках по деревянной лестнице на второй этаж.

На вопрос, что случилось, быстро и нечленораздельно выпаливал по-английски, вращая глазами и явно чего-то ужасаясь.

Наконец с огромным трудом – пьяный перевод-чик был совершенно бесполезен – поняли, в чем дело. Оказывается, едва Джон приступил к столь желанному процессу, из-за угла выскочило огромное количество людей в форме и побежало в его сторону. Берроуз сразу смекнул, что, если поймают, от тюрьмы не отвертеться, а потому явил чудеса скорости, эвакуируясь обратно в дом и пытаясь там спрятаться.

С большим трудом Джона удалось убедить, что курсанты коломенского военного училища занимались вовсе не отловом писающих где попало американских туристов, а обычной физической подготовкой.

Береславский поначалу тоже много покупал у коломенских художников. Синицкий был для него дороговат, поэтому свои коммерческие усилия Ефим направил на отца и сына Вукакиных, а также милого дедулю Садовского.

Вукакины писали пейзажи, лирические и правдивые одновременно. Более всего Ефима радовали изображенные ими коломенские улочки. Именно такими они и были: узкими, в окружении одно– или двухэтажных домиков, зимой – аккуратные и все в белом, летом – с оставшимися после дождей лужицами, весной – с недотаявшим снегом и вечной грязью на дороге. Все это было так здорово, так вкусно написано, что Ефим искренне не понимал, почему многочисленные посетители «Беора», да еще обработанные лично им, таким талантливым промоутером, не набрасываются на добротную «пленэрную» живопись, как мухи на мед. В Измайлове, на вернисаже, эти картинки вполне одобряли окружающие художники, но посетители тоже почему-то не приобретали.

Еще в Коломне Ефим закупил пару десятков картин у хитрого старикана Валекова. Было тому уже восемьдесят с лишком, и картины последних лет получались у него не очень. А вот из прежних Береславский кое-что отобрал, волнующее. Например, две баржи, стоявшие одиноко в зимнем, окруженном заснеженным льдом окском затоне. Или веселые поезда на разбегающихся железнодорожных путях – обе картинки датировались началом шестидесятых.

Имя Валекова Ефим нашел в сводном художественном рейтинге одного из наиболее значимых российских союзов художников. Категория – 4Б, что значит: художник известный, состоявшийся и пользующийся рыночным успехом. Может, конечно, где-то он им и пользовался. Но у профессора его картины зависли так же безнадежно, как и вукакинские.

Тем не менее коломенские ознакомительно-закупочные заезды были столь же полезны для будущего галериста Береславского, сколь и бесплодное в коммерческом плане стояние на вернисаже в Измайлове. Он набивал, «насматривал» глаз, набирался опыта общения с пишущим и рисующим народом.

А народ этот, надо сказать, непростой и неоднозначный.

Ефим, привыкший к честности (или, по крайней мере, логической осмысленности) в коммерческих отношениях, был просто шокирован по-детски наивными попытками слупить с него вдвое, а то и вчетверо больше денег, чем за те же работы платили другие покупатели.

Объяснение нашлось быстрое и доступное: не хрена приезжать к художнику на джипе. Приехал как-то раз на Сашки Орлова «Нексии» – и цены тогда еще ему незнакомым Садовским были предложены совершенно другие. Можно сказать, божеские.

Про Садовского стоило сказать несколько слов отдельно.

На этом месте рассуждения Ефима прервал звонок мобильного телефона. Звонила Марина, его вечный секретарь:

– Фим, тебя тут один товарищ домогается.

– Кто, Марин?

– Не представился. Но по голосу похож на того дружочка, с которым я тебя соединяла. По картинам.

– Велесов?

– Да, точно.

– Чего ему было надо?

– Выяснял, где ты есть. Типа ты ему срочно нужен.

– Странно, – удивился Ефим. – Я же ему свой мобильный оставлял. Мог бы мне сам позвонить.

– Вот и мне странно, – сказала Маринка. – Потому и звоню.

– Хорошо.

Ефим так и не понял, в чем фишка. Но в любом случае у Маринки есть чутье на нестандартности. Так что стоит на эту тему подумать на досуге.

– Кто там тебя ищет? – поинтересовалась Наталья.

– Арт-дилер один знакомый.

– Зачем?

– Сам не пойму, – честно ответил Береславский.

И продолжил рассуждать вслух про художника Садовского.

Этот дедок более всего был похож на одуванчик: маленький, тощенький, весь череп покрыт белым, мягким, просвечивающим до кожи старческим пушком.

На стене его мастерской висели большие, типографским методом исполненные плакаты, из которых следовало, что дедушка как минимум трижды имел персональную выставку, да не где-нибудь, а в городе Париже.

С творческой точки зрения – неудивительно. Дед, закончивший рязанское художественное училище и всю жизнь проживший в советском городе Коломне, был даже не скрытым, а явным импрессионистом, умевшим все вокруг – заснеженную околицу, кособокие домишки, поломанные заборы – сделать настоящим живописным праздником. Продавал же он свои работы – по крайней мере, в Коломне, а не в Париже – очень дешево. А самое главное – являл миру и восхищенному Береславскому образец абсолютно счастливого человека.

С утреца он «накатывал» сто граммов «беленькой» – больше было бы уже пьянством, да и работе могло помешать, – брал с собой складной мольбертик и шел на натуру. Возвращался после обеда, как правило, с небольшим, готовым или почти готовым чудным этюдиком, в котором удавалось не только сохранить, но еще и преумножить яркую красоту окружающего старика мира. Вечерком – полная удовольствия неторопливая беседа в мастерской, где можно похвастать перед такими же довольными жизнью людьми удачным утренним этюдом, посудачить об искусстве, о женщинах (правда, по этому вопросу – все меньше) и опять-таки принять под легкую закусь еще грамм по сто, частенько дополнительно приправленных парой кружек хорошего пива.

Ну и чем плоха жизнь? Приятная работа, приятные соседи, приятные слова – пусть и нечастых – покупателей. А деньги… Раз на все на это приятное хватает – значит, денежная проблема тоже отсутствует.

Вот такой живет в Коломне солнечный старик.

Что же касается жульнической сущности и скандальности творческих персонажей, то Ефим очень скоро перестал на это реагировать. В конце концов, эту публику тоже частенько обижали, а то и просто откровенно надували.

У того же Валекова неведомый германский галерист – наш бывший соотечественник отобрал полсотни лучших полотен периода пятидесятых-шестидесятых годов и увез их на Запад, пообещав, конечно, сразу после продажи вернуть деньги. Прошло лет пятнадцать уже, но деньги Валекову так и не поступали.

А сам Ефим – разве не злобная акула капитализма? Нет, упаси бог, он никогда не обманет художника – впрочем, как и любого другого человека. И обязательно выполнит все им обещанное. Но разве с нравственной точки зрения безукоризнен прием, когда Ефим является к художнику с «котлетой» денег и ставит его в ситуацию «или-или»? При этом художников вокруг – до черта, а «котлет» денег – мало.

Нет, не стоит кидаться камнями, коли ты живешь в доме со стеклянными стенками.

Единственное, что поначалу сильно огорчало Береславского: почему у него эти явные шедевры потом так никто и не покупает? Теперь-то понял. Для коммерческого успеха обязательно нужно несколько условий.

Первое – просто время. Вокруг тебя и твоей галереи должно образоваться некое количество состоятельных людей, готовых поверить в высокое качество предлагаемого тобой «продукта». А это процесс небыстрый, особенно если ты не потомственный галерист.

Второе – это «оправа» продаваемого продукта: рекламный принт, выставки, статьи в прессе, презентации. В общем, весь тот привычный пиар-фонтан, который, ровно так же, как свита делает короля, делает живописца известным, а его произведения – желанными и дорогими.

И третье – самое главное, хотя и дошло до сознания Ефима самым последним.

Прежде всего промоутеру нужно найти своего художника. И это самое сложное, потому что по-настоящему свой художник должен соответствовать сразу нескольким важным критериям.

Для начала свой художник просто обязан быть любимым автором галериста. Иначе невозможно тысячу раз подряд с одинаковой искренностью расписывать тысяче потенциальных клиентов все его несомненные достоинства. Однако и это, как говорят математики, лишь необходимое, но недостаточное условие промотируемости автора.

Еще очень нужно, чтобы автор был трудолюбив и плодовит.

Даже не так. Нужно, чтобы у промоутера в каждый момент времени имелся достаточный запас готового к предложению продукта. Это положение понять несложно, так как здесь все – без отличий от любой другой области маркетинга, например, торговли холодильниками или автомобилями. Хочешь оценить накладные расходы, увеличивающие себестоимость единицы продукции, раздели весь маркетинговый бюджет на количество товара.

Допустим, нам предстоит продвинуть художника Садовского. У него в запасе, для продажи, есть всего десяток картин. И никогда не будет больше, потому что пишет он только с натуры, иначе не получит удовольствия. И продает за любую цену любым людям, как только кончается выпивка.

А ведь рекламный бюджет – хоть для десяти картин, хоть для тысячи – все равно не будет меньше определенной величины – допустим, десяти тысяч долларов (хотя бы на принт, на пару недорогих выставок и пару статей). Итого, при «раскрутке» картин Садовского на каждую из выкупленных промоутером картин придется тысяча долларов накладных расходов. А если бы у него в запасе их была тысяча, то накладных пришлось бы по десятке на картину. Правда, только от рекламы. А ведь картины еще надо оформить в багет, складировать, перевозить, выставлять в галереях и т. д.

Но вернемся к правде жизни. В соответствии с ней продавать картины Садовского по цене значительно выше тысячи долларов нереально. Ведь он сам в любой момент готов их отдать за сто баксов. А это и означает, что художник Садовский – стратегически непромотируемый автор. По критерию любимый, может, и проходит, а по критерию плодовитый – нет. Равно как и по неназванному пока третьему критерию – эксклюзивный. Если работы художника Садовского можно купить в разных местах – и к тому же кое-где очень задешево, – просто нет смысла в него вкладываться: ведь он как бизнес-проект никогда не будет только вашим…

Что, уже много критериев? А ведь это только половина, а то и меньшая, необходимых условий для успешного продвижения художника и его произведений.

Еще художник должен быть оригинален, иметь свой стиль. Тогда его раскрутка будет стоить дешевле.

И, наконец, он должен быть умным.

Это-то зачем? – спросит неопытный человек. А затем, что связка «художник – промоутер» – это настоящее совместное предприятие. И настоящие проблемы у совместных предприятий возникают тогда, когда у них появляются деньги.

Так что пусть лучше художник будет жадным, чем глупым. Потому что жадный, но умный – когда увидит, за сколько картину у него покупают и за сколько потом продают – может пусть и со стоном, но придавить свою «жабу». А жадный, но глупый начнет скандалить и в итоге лишится промоутера.

В этом месте своих рассуждений Береславский – а он никогда их ни от кого не скрывал – не раз натыкался на негодующие вопли друзей-художников: так не хрена жадному промоутеру так мало платить художнику! Это ж несправедливо! Делил бы хотя бы поровну! И Ефим Аркадьевич объяснял всю подноготную бизнес-процесса сколь доходчиво, столь и беспощадно.

– Хочешь справедливости? – в лоб спрашивал он. – Нет проблем! Согласен, высшая справедливость – это когда все поровну. Мой талант галериста – на твой талант художника. Мой вложенный час – на твой вложенный час. Мой вложенный рубль – на твой вложенный рубль.

Как правило, возмущенный художник сникал при первых словах про вложенный рубль.

Та же Муха, талантливая, в принципе, тетка, и слышать не хотела не только о каких-то материальных вложениях в собственную раскрутку, но даже о том, чтобы дешево продавать свои картины промоутеру. Ефим сначала возмущался, а потом понял: зря. Ведь любой художник совершенно искренне считает себя непонятым гением с соответствующей стоимостью своих гениальных работ. Так что обижаться на Муху не следовало. А следовало печально поставить на ней клеймо: непромотируемая. Что Ефим, вникнувший наконец в проблему, с большим опозданием и сделал.

Нет, вовсе не зря прошли эти годы, годы становления его арт-бизнеса. Он, конечно, совершил кучу ошибок. Зато теперь он точно знает, что ищет. И пусть пока таких художников, отвечающих всем его критериям сразу, не нашлось – хоть он облазил и Пензу, и Ярославль, и Кострому, и Краснодар, и много других разных мест, – но путь к успеху становится все понятней и все реальней, это Береславский просто нюхом чуял. А нюх Береславского не зря уважали даже куда более удачливые, чем он сам, бизнесмены.

Так за бодрящими душу Ефима Аркадьевича разговорами проскочили без малого тысячу польских километров.

(Правды ради надо повторить, что это все-таки были не столько разговоры, сколько монолог Береславского, которому надо было отточить идеи на безропотных слушателях. Но чтобы быть совсем честными, добавим, что Наталья начала потихоньку привыкать к мысли, что и эта очередная блажь ее благоверного выльется во что-нибудь стоящее. Миллион-то он уже заработал! Лариска же, безгранично верящая в своего увлекающегося папашку, и вовсе ни в чем не сомневалась.)

Поужинать остановились совсем недалеко от польско-германской границы.

Ресторан нашли метрах в двухстах от дороги. На улице – теплынь, внутрь не пошли, устроились на открытой веранде. Наталья с Лариской заказали понемногу, берегли фигуру. Ефим же к своей фигуре был всегда беспощаден и теперь ловил на своих тарелках завистливые взгляды спутниц.

Тепло. Хорошо. Полный стол вкусной еды. По черной ленте асфальта – с приглушенным расстоянием звуком – размеренно ползут машины. Огромное количество небольших, на одну-две тачки, автовозов. Из Польши едут пустые, из Германии – нагруженные. Очень много битых тачек везут.

«Починят – нашим втюхают», – меланхолично подумал Береславский. Он уже наелся. Минут через пять поедут.

А пока – последние мгновения кайфа покоя перед первыми – кайфа движения. Как же классно, что они поехали!

Нет, арт-бизнес – это что-то! И он, Ефим Аркадьевич Береславский, еще скажет в нем свое веское слово, будьте уверены!

Глава 18

У Велесова неприятности

Место: Москва.

Время: три года после точки отсчета.

Велесов внешне спокойно выслушал сообщение своего «оперативника». Ни Оглоблина, ни его сучку нигде разыскать не удалось. По Вадиму вообще никаких следов, по девке – следы поспешного бегства: звонила соседке, у которой есть ключ от комнаты, чтоб та проверила электричество и краны, мол, уехала далеко и надолго.

Оглоблин, тварь, правда, записку успокаивающую оставил. Типа если меня не тронете, от меня проблем не будет. Но гарантированно проблем не бывает только от покойников, это Георгий Иванович знал точно.

– Ладно, Игорь, езжай пока к дому Береславского, попробуй аккуратно выяснить, куда он делся. А насчет Оглоблина я подумаю и потом перезвоню, – сказал он подручному.

Тот с облегчением покинул офис шефа.

Что-то все неприятно складывается.

В первый раз за последние три года Жорж засомневался в том, что его новый бизнес совсем уж безопасен. Теоретически так оно и есть. Огромное количество внезапно разбогатевших лохов вдруг пожелало окружить себя и своих новых жен дорогими предметами искусства. И большим количеством, между прочим. Квартиры-то – немалые, не говоря уж о загородных особняках, которые огромные. Вот и подсовывай им прекрасное, подбрасывай, подкидывай! А они все хавают, хавают, хавают…

Хороший расклад? Замечательный! И случайный мент не остановит, как с веселым порошком когда-то. А если и остановит, то уж точно не отличит какого-нибудь соцреалиста Пименова от очень похожего «Пименова», написанного Оглоблиным.

Нет, задумано все превосходно. А в случае серьезных проколов всегда есть Глеб Петрович. Не зря Жорж с Шипиловой отдают ему 30 процентов всего дохода. Это, конечно, немало. Но когда люди в форме вдруг решили проверить его, Жоржа, налоговые декларации, чтобы остановить это беспричинное любопытство, достаточно оказалось одного телефонного звонка.

Аналогично решилась ситуация с поднадзорностью недавно освобожденного Георгия Ивановича Велесова. Один звонок – и участковый из злобной ментовской твари внезапно, как по мановению волшебной палочки, разом превратился в доброго и участливого человека.

Да, Глеб Петрович – это сила. Что, собственно, и тревожит сейчас Жоржа в максимальной степени. Потому что палочка эта – о двух концах.

Пока Жорж втюхивал лохам всякие «мелочи» тысяч до десяти в американской валюте, все было ништяк. Серьезная экспертиза будет по порядку цены сопоставима – никто ее и не делал. Но уж больно много возни с мелочовкой. Вот отчего возникли идеи с «перелицовкой» западноевропейцев.

Однако когда бизнес-операция измеряется циферкой с шестью ноликами за ней – все в той же нероссийской валюте, – то риски тоже возрастают соответственно.

С «шишкиными» потрясающе повезло. Ван Эмден реально похож на Иван Иваныча. Даже в местах одних и тех же творили, в Германии. Да и комбинация красивая: сначала втюхивался подлинный холст, потом – в пять раз дешевле – перелицованные. И Агуреев вроде бы подходил идеально: морда деревенская, жлобские глазки-щелочки, денег немерено и никакого художественного образования у бывшего вояки – к делу Велесов подготовился основательно, все вынюхал.

Ан нет, таким хитрожопым оказался недообразованный рязанец!

Лучше бы уж с оксфордским выпускником дело иметь – тот, по крайней мере, как их и учат, тупо бы поверил экспертам с серьезными званиями. И уж точно не стал бы подключать еще одного дилетанта-рекламиста – такого же художественно необразованного, тоже мордастого. И хитрого, как двадцать змей сразу.

Нет, изначально не понравился рекламист Велесову. У него на людей нюх отменный. И пахнет от этого рекламного профессора большим подозрением к Георгию Ивановичу и предложенным им работам. А еще пахнет идиотским отвращением к взяткам, или, как любит говорить Велесов, добровольному разделению долей.

И, наконец, самая неприятная особенность этого профессора – куражистая упертость, сквозящая в каждом сверке его дорогих очочков. Этот уже и бесплатно бы все вынюхивал, за идею только, хотя (Велесов абсолютно уверен) хитрожопый рязанец немало заплатил Береславскому за его вредные качества.

Да, большая неприятность – этот чокнутый Ефим Аркадьевич.

У мадам Шипиловой на неприятности фантастический нюх: навела справки о состоянии дел и свалила в творческую командировку в Норвегию, изучать наследие своего любимого Мунка. Голову готов поставить Велесов, что старуха вполне могла потерпеть некоторое время и без этого ненормального экспрессиониста. Но предпочла смыться с поля боя. И, трезво рассуждая, правильно сделала. Денежек уже кусочек сорвала, ни в чем лично не замешана, только консультационная, можно сказать, деятельность. Пересидит в холодном краю нервный месяц – и либо еще за денежками вернется, либо сделает вид, что никогда не имела отношения к происходящему.

И все же самое неприятное – надо звонить Глебу Петровичу. Своими силами Жоржу, похоже, не обойтись.

Второй звонок такого рода за неделю.

Первый – насчет Румянцева.

Потому что крайне не хотелось Велесову, чтоб настырный Ефим Аркадьевич, даже чисто теоретически, имел возможность плотно побеседовать с потомком белоэмигрантов.

Глеб Петрович недовольно хмыкнул, выслушав просьбу, и обещал помочь.

Главное слово здесь – недовольно. Потому что таких людей никак нельзя делать недовольными тобой. А то ведь поможет уже относительно тебя самого.

Нейтрализация Румянцева, кстати, встала Велесову в тридцать тонн баксов. И не поторгуешься с опасным Глебом!

Итого, из первоначально полученной от Агуреева сотни тридцать плюс тридцать ушли Глебу Петровичу, сорок забрала Шипилова. В остатке у Георгия Ивановича – ноль, не считая затрат на приобретение и «перелицовку» Ван Эмдена.

Вот такая неприятная арифметика.

Конечно, в закромах Велесова кое-что после трех лет работы еще есть, но уже ясно, что операцию с «шишкиными» нужно доводить, во-первых, до конца и, во-вторых, – успешно.

Перед тем как созваниваться с Глебом Петровичем, Велесов сделал еще один звонок – секретарше чертова профессора. Надо узнать, куда он делся – вчера его уже не было на месте.

Трепать сотовый Береславского Жорж не хотел: вся эта новомодная техника навечно сохраняет следы переговоров. А с учетом непредсказуемости дальнейших взаимоотношений с профессором оставлять следы в его сотовом было бы и вовсе неразумно.

Старая очкастая мымра, последние сто лет охранявшая покой рекламиста, ничего толкового не сообщила.

– Он на месте?

– Пока нет.

– А когда будет?

– Он мне не докладывает.

– А может, улетел куда?

– Может, и улетел.

Вот и весь разговор.

Мог бы и ее вместе с профессором заказал Глебу Петровичу.

Впрочем, так никаких денег не хватит. Надо выкручиваться самому.

Обзвонил еще пару людей, которые могли быть в курсе планов Береславского. Один из них сказал, что Ефим собирался в Европу по каким-то художественным делам.

Тоже мне, новость, подумал Велесов. Но услышать то, о чем хоть и знал, однако не хотел, чтоб это произошло, все равно было неприятно.

Звякнул Жорж и своему бывшему дружку, который имел доступ к базе прошедших через границу граждан. Хоть и связывала бывших друзей почти любовь, а денежки дружок брал за услуги немалые. Хорошо хоть предоплаты не требовал.

Вот и сейчас быстро перезвонил, сказал, что через аэропорты искомый гражданин Родину не покидал. Значит, он еще здесь, что хорошо.

В дело явно включался фактор времени. Если удастся сорвать куш, то в принципе можно и прикрыть лавочку. По крайней мере, на время. Заплатить долю Глебу Петровичу – это святое, жить-то хочется. Но сэкономить на зловредной старухе. Эта – не Глеб Петрович, исполнителей не подошлет. А взяв «лимон» баксов и прикрыв бизнес, он все равно перестанет нуждаться в старухиных услугах.

Велесов даже повеселел: его доля от таких нехитрых рассуждений вырастала на без малого четыреста тысяч евро. Или более чем на пол-«лимона» баксов.

Что ж, об этом даже думать приятно.

Телефон прервал мечтания арт-дилера.

Звонил Игорь.

– Он уехал во Францию. На машине, – без предисловий доложил подручный.

– Откуда сведения?

– Сам охраннику доложил, около их дома. На «патруле» серебристом уехал. На крыше – багажник, там – вторая «запаска».

– Один в машине?

– Нет, с двумя бабами. Жена и дочка. Через Белоруссию. Номер машины я уже пробил – «В 238 КО», 99-й регион.

Ну что ж, это уже кое-что.

Если, конечно, хитроумный рекламист не разыграл сценку для таких наблюдателей, как его Игорь. Хотя – вряд ли. Чего ему бояться-то, Ефиму Аркадьевичу? Он же с Глебом Петровичем незнаком. Пока…

Не хотелось, но пора было звонить Глебу Петровичу.

Тот, как всегда, на звонок не ответил. Перезвонил сам, через три минуты.

– Ну, что еще у тебя? – Голос недовольный. Как будто не получал три года кучу бабла, палец о палец не ударив.

Впрочем, даже думать неуважительно про таких людей, как Глеб Петрович, не следует. Черт его знает, какие еще новомодные штуки им закуплены и используются. Может, уже и мысли читает?

– Есть информация по Береславскому, – Георгий Иванович торопливо слил нарытое Игорем. – Нельзя ли его подзадержать там? Желательно надолго.

– Не слишком ли много просьб? – мрачно спросил Глеб Петрович.

– Я же только с вами работаю, – оставаясь в рамках, огрызнулся Велесов. – Мне обращаться больше не к кому.

– Ты все сказал?

У Велесова похолодело внизу живота. Но сказал он еще не все.

– Оглоблин сбежал со своей девкой, – договорил Георгий Иванович.

Повисшее тягостное молчание поспешил закрыть многими словами:

– Он точно выступать не будет, я уверен. И ищут его уже мои люди. А человека взамен я почти нашел. Молодой парнишка, но очень подающий надежды. И по мелочи кое-что за неделю прошло, я сам вам подвезу. Не так много, а приятно.

Он бы и дальше нес эту чепуху, лишь бы не висела тяжелая пауза в трубке, но Глеб Петрович первым прервал Велесова:

– Ладно, я все услышал. Ускоряй дело с банкиром. И все пока на этом. Мне надо подумать.

Уф! Как кобру на руках подержал!

Впервые в голове Жоржа явственно промелькнуло, что «отсекаемую ветку проекта» назначает не он, а Глеб Петрович. И этой самой веткой когда-нибудь вполне может стать он. В конце концов, у Глеба Петровича веток много, из-за одной – к тому же наверняка не самой плодоносящей – рисковать он точно не станет.

Нет, надо, кровь из носу, срывать с Агуреева бабки, отдавать Глебу Петровичу его долю и исчезать надолго.

А может, не отдавать долю? Раз все равно исчезаешь?

Эта новая мысль даже в обдумывании была страшноватой. Но очень привлекательной, очень…

Вместе с сэкономленными деньгами Шипиловой – он уже мысленно их «сэкономил» – денег в его кубышке, не считая заработанного ранее, набегало за миллион. С такой суммой где-нибудь на Гоа или в Доминикане можно неплохо прожить не одну, а все десять жизней. С хорошим молодым другом рядом…

Он решительно снял трубку телефона, по памяти набрал номер. Секретарша сразу соединила его с Агуреевым.

– Здравствуйте, Николай Максимович! – решительно начал Велесов.

– Здравствуй, коли не шутишь. – Агурееву точно не светило стать джентльменом.

– Я насчет Шишкина. Вы провели дополнительные экспертизы? – Жорж точно знал, что никто ничего не проводил, и это был хотя и слабый, но козырь.

– А что?

– Как что? Я ж проценты банку плачу! – натурально возмутился Георгий Иванович, почти и сам поверивший в то, что он платит за перелицованного Ван Эмдена проценты. – Я бы хотел скорейшего завершения сделки. Либо вы убеждаетесь в подлинности работ, либо я разговариваю с другим покупателем.

– А есть другой покупатель? – Даже не видя широкой рожи рязанца, можно было представить его ухмылку.

– Есть, не сомневайтесь, – спокойно сказал Велесов. Он тоже умел блефовать, не впервой. – Так что давайте ограничим временные рамки.

– Ваши предложения? – Теперь Агуреев уже не улыбался.

– Одна неделя, – жестко сказал арт-дилер. – И либо да, либо нет. Причем, как вы помните, по «Протоколу о намерениях», «нет» – только по обоснованным сомнениям в подлинности.

– Я помню, – тоже жестко ответил Агуреев. – В неделю уложимся, мой человек уже работает. Либо да, либо нет.

– Очень хорошо, – закончил обоюдоострый разговор Велесов.

Что ж, все было действительно неплохо. Рязанец согласился на неделю. Если Глеб Петрович выполнит свои обещания – а сомневаться в его способностях пока не приходилось, – то Береславский ничем помочь Агурееву не сможет, по крайней мере в столь короткое время. И если в это же короткое время не объявится, причем каким-нибудь неприятным образом, беглый Оглоблин, то новых фактов Агурееву просто неоткуда будет взять. Отступиться же от такого куша жадный рязанец просто физически не сможет. А значит, через неделю миллион евро будет в руках Велесова.

Остальное – что там вскроется через месяц или через год – его уже особо волновать не будет.

Глава 19

От Москвы до Онеги глазами художника

Место: Москва – Переславль – Ярославль – Тутаев – Вологда – Кириллов – Белозерск – Вытегра – Пудож – Вяльма.

Время: три года после точки отсчета.

Переночевали мы с Ленкой в поселке с прикольным названием Львы, совсем чуть-чуть не доехав до Ростова Великого. Решили, что на трассе будет дешевле, чем в туристическом городе, а деньги нам потом еще понадобятся. Ну и место прельстило. Было еще светло, и мы разглядели симпатичные деревянные домики этой то ли турбазы, то ли пансионата. Мест хватало – там все заполняется только по выходным и праздникам.

Устроились быстро и сразу пошли на берег озера Неро – другой стороной территория выходила прямо на него. Даже канальчик небольшой был предусмотрен – для вывода рыбачьих лодок и маленьких яхточек. Постояли на берегу, наблюдая за закатом. Скромный такой закат, не то что на островах Фиджи, где я никогда не был. Но снова зазудели руки, я остался впивать глазами краски, а моя верная подруга побежала в номер за бумагой, планшетом и акварелью.

До темноты успел сделать по-сырому два этюда. Причем оба – большого формата, пятьдесят на семьдесят. Я расчувствовал его совсем недавно и теперь крайне неохотно работаю с другими размерами. Да и бумага чертовски хороша (приучил-таки меня к дорогим материалам мой недавний работодатель): английская, отлично текстурированная и, как написано, совсем без хлорки. Так что и окружающей среде не повредил, и как минимум лет пятьсот сохранности моим шедеврам обеспечено.

А что, я сам ощущаю, как расту, и работать мне хочется все больше и больше. Вон закат догорает, а меня берет досада, что не успею сделать третий лист. Знаю, как надо, руки чешутся прямо физически, а света уже нет. Можно, конечно, попробовать в номере, при лампах накаливания, но очень опасаюсь проскочить мимо верного тона – когда это со мной случается, испытываю физически ощутимое разочарование.

Нет, не буду торопиться, отложу до завтра.

Тем более что два листа я сегодня уже записал в Переславле-Залесском, не удержался и там.

О Переславле – несколько отдельных слов, он того заслуживает. Наверное, даже раньше стоит начать с Сергиева Посада. Здесь уже есть на чем остановиться глазу начиная с Торбеева озера, где в любое время года сидят рыбачки – то с лодок удят, то со льда.

Четырехполосную магистраль – с разделительными полосами и хорошей разметкой – пролетели быстро. От Верхних Двориков пошла долгая двухполоска, безумно красивая – попеременно взлетающая на вершины невысоких холмов и довольно круто падающая вниз.

Безумно красивая – и безумно опасная.

По обеим сторонам живописнейшей трассы один за другим мелькают то маленькие венки из цветов, привязанные к деревьям, то почти архитектурные сооружения, стоящие на собственных фундаментах. Причина их возникновения, независимо от размеров, одна: здесь погибли люди.

Почему погибли – яснее ясного. Нас, невзирая на постоянно мелькающие памятники, то и дело обгоняют смельчаки. На самых разных машинах – от таких же, как у нас с Ленкой, «Жигулей» до навороченных «Мерседесов». Обгоняют, не обращая внимания ни на разметку, ни на знаки, ни – и это главное! – на то, что подлетающих встречных из-за поворота или очередной вершинки может быть не видно.

В этот день, к счастью, смельчакам везло. Мы не увидели ни одной машины всмятку. Разве что грузовик-автовоз сошел в кювет, побив дорогие перевозимые им «Хонды». Но это мелочи. Главное – обошлось без трупов. Все смельчаки сегодня приедут домой, будут рассказывать, как лихо и быстро домчали. Не исключено даже, что близкие будут ими гордиться – крутых ребят вырастили, смелых и рисковых. Но для меня они всегда просто тупые самоубийцы. И одновременно – подлые убийцы. Потому что во встречном столкновении гибнут не только обгонявшие.

В этой связи почему-то вспомнил происхождение слова «удалец». Все, кого спрашивал, считали, что от слова «удаль», которое, в свою очередь, означает смелость, отвагу. На самом же деле – от слова «уд», которое есть древнее обозначение мужского полового органа…

Но не будем о грустном. Потому что настроение у нас с Ленкой – какого давно уже не было. Ленка простила мне мои страшные тайны, причем все и сразу – и теперь мне очень хочется сделать ей что-нибудь приятное. Например, показать Переславль-Залесский. Когда еще представится такой случай? Тем более что мы – в ближайшие года три – никуда не спешим.

Городок этот – очень хитрый.

Скажем, незнающий автопутешественник, скорее всего, просто его не увидит, потому что, следуя дорожному указателю со словом «Ярославль», просто свернет направо, на объездную дорогу. Однако даже если и не свернет, то, кроме красивых куполов церквей и двухэтажных городских домиков, мало что обнаружит. Проскочит милый городок насквозь по центральной улице – и всё.

Но я-то – знающий автопутешественник! Поэтому, немного не доехав до центра городка, мы свернули налево, по улочке перед древними, слегка сглаженными временем, обросшими зеленью, валами. И оказались в среднерусской Венеции – Ленка аж глаза широко раскрыла. Не ожидала увидеть такое.

Еще бы: в нашу улочку с правой стороны неожиданно… втекла довольно широкая речка! Втекла – и так и запетляла посередине.

По берегам – избы. Лодки вместо машин.

Наш «жигуль» тоже мог ехать, но осторожно и только слева, если смотреть по течению. Но недолго. Потому что, попетляв с километр, речка, слегка еще раздавшись вширь, втекала-таки в огромное Плещеево озеро, а автотропа заканчивалась тупиком.

Правда, мало кто разочаруется, оказавшись в таком тупике. Потому что здесь, вплотную к озеру, на крошечном пятачке-полуострове стоит удивительно красивый, сложенный из красного кирпича православный храм.

Увидеть его с трассы невозможно. И вообще, почти ниоткуда невозможно, разве что с другого берега мелкого, но раздольного Плещеева озера. Впрочем, как я помню, оттуда церковь выглядит всего лишь красным пятнышком. Так что все-таки следует, попетляв вдоль бережка, доехать до тупика. А иначе вам храма не увидеть.

Мы и доехали. Оставили возле церкви машину и пошли гулять пешком: сначала около храма, потом – в обратную сторону, вдоль речки. Постояли на гулком железном мостике, посидели на бережку на перевернутой лодке. Здесь я увидел удивительную игру света: от ярчайшего – голубизны неба и золота церковных куполов, до едва видимого – в тенях под сенью склонившихся к воде деревьев и особенно под перевернутыми лодками.

Нет, и свет и цвет здесь были просто улетные! А потому застряли мы в Переславле по полной программе – не изобразив увиденное, я уже уехать не мог. В итоге Ленка выразила восхищение результатом моих экзерсисов, а я понял, что начинается совсем новая жизнь, несравнимо лучше прежней.

Ночь во Львах пролетела замечательно, начавшись и закончившись так, как и полагается у влюбленных друг в друга супругов. А утром мы уже неслись к Ярославлю.

Останавливаться в нем не стали, это было бы слишком надолго. Зато, объехав город и переехав Волгу, на час заскочили в Тутаев.

Здесь уже экскурсоводом была Ленка – она, оказывается, писала по нему курсовую.

Как я понял, Тутаевых получилось как бы два. Один – обычный, современный, довольно безликий город, неподалеку от областного центра. Второй, отделенный от первого широкой рекой – тот самый купеческий Тутаев, который поражал своей роскошью и богатством пару веков назад.

Сразу скажу – теперь не поражает.

Но ни на миг мы не пожалели, что свернули с трассы и двадцать восемь километров прочесали по неширокой дорожке. Потому что в угасании прежней роскоши тоже есть своя прелесть.

Потихоньку осыпающиеся каменные особняки, насквозь заросшая травой брусчатая дорога – спуск к пристани, пустынные, хоть и довольно широкие, «правильно» нарезанные улицы. Что не поддалось времени – так это Волга, проблескивающая сквозь промежутки между домами. Церковь над берегом, добавившая к своей высоте высоту крутого откоса. И ощущение связи времен, которое делает нас всех слегка бессмертными…

Там же прокатились с Ленкой на лодочке. Переезд на другую сторону реки и обратно – шестьдесят рублей. «А просто десять минут покататься?» – спросили мы. «Сто пятьдесят», – мгновенно сообразил ушлый лодочник, видимо каким-то ошибочным образом оценив наши финансовые возможности. Но мы тоже не лыком шиты, рынком обучены. Нам какая разница, как кататься? Короче, не стали вспоминать жестокую песню про лодочника, а просто прокатились на тот берег. За шестьдесят.

Честное слово, это было очень красиво. Зарисовывать ничего в Тутаеве я не стал, но в мозг себе пару картинок заложил накрепко. Потом напишу по памяти.

В Вологду приехали прямо перед сумерками и еще успели осмотреть местные достопримечательности.

Белый вологодский кремль – реально красивый. Башни, соборы, стены – все как надо. Прямо-таки счастье туриста. Разве что обилие всех оттенков белого слегка сбивало с толку автоматику моей дешевой цифровой «мыльницы».

Лично же меня, как художника, поразил концертный зал, сделанный прямо в древних стенах. Очень супрематически смотрелись ряды пустых синих пластиковых кресел, влажных от недавнего дождика, в обрамлении седых стен и башен Кремля. Я просто не мог оторваться от видоискателя.

Из дополнительных радостей нам досталась выставка ландшафтного творчества. Впрочем, это больше по Ленкиной части.

Больше ничего особенного не увидели, так как нам надо было еще найти самую дешевую в городе гостиницу.

На третий день нашего побега мы, как говорится, почувствовали разницу. Даже по пейзажу уже понималось, что мы теперь гораздо севернее, чем были сутки назад. И холоднее стало, и растительность изменилась. А речки сделались мелкими и каменистыми, очень живописными, кстати. Около одной из них я час потратил на этюдик маслом. Не удержался.

Да, самое главное: почти исчезли деревни и машины. Все-таки наша страна такая огромная, что стоит чуть отъехать от крупных городов, как население стремительно разрежается.

Тем временем мы с Ленкой по довольно неплохому шоссе подкатили к городу Кириллову. В нем две с половиной тысячи жителей и делают известный с древних веков лимонад. Это нам объяснила симпатичная девушка из сувенирной лавки.

Моя покупка там была необычной: рожок из коры, невесомый в руке, но гудящий, как сигнал магистрального грузовика.

А дальше начались настоящие открытия.

Конечно, более образованные люди (таких среди нас был один, точнее, одна) много чего знали о Кирилло-Белозерском монастыре. Я же, к стыду своему, срочно латал пробелы в образовании. Потому что такого я еще действительно никогда не видел!

Это просто огромный Кремль. Стены из красного кирпича – с четырехэтажный дом. Крепость, которая, по рассказам моего «экскурсовода», шесть лет оборонялась – и отбилась-таки! – от отступивших от Москвы войск поляков. И жили здесь, в крупнейшем монастыре России, полторы тысячи монахов. Однако обитель, как у нас водится, разорили вовсе не иноземцы, а собственная государыня, решившая, что негоже трудовым ресурсам прозябать по монастырям, и ограничившая число насельников полутора сотнями. Такое их количество явно не соответствовало грандиозному хозяйственному потенциалу здешнего монастыря – вот он постепенно и съежился.

Мой рассказ будет неполным, если не упомянуть, что монастырь чуть не полностью окружен водой. Когда открыты все ворота, то прямо от входа, насквозь, видишь вдали синь озера. Это так красиво, что Ленка увела меня чуть не силой, и то дав слово еще сюда со мной вернуться. Нет, все это нужно смотреть неторопливо, не спеша, наслаждаясь. А спешить мы все-таки начали, потому что ночевать распланировали только в Вытегре, а впереди еще был Белозерск, если верить Ленке, а я ей верю всегда и во всем – самый древний город в здешних краях. Стоит он, соответственно, на берегу Белого озера, которое, конечно, меньше Онежского, но, как и многие местные озера, вполне может сойти за небольшое море.

Сначала выехали из Кириллова не по той дороге – местная дама присоветовала, а я не сделал наоборот. Пришлось возвращаться, но никто и не думал жалеть о небольшом крюке – ну где еще увидишь действующий деревянный подъемный мост? К тому же удалось посмотреть на монастырь через озеро.

Покинув город, как сразу выяснилось, покинули и асфальт. Все. Исчезла привычная черная лента. Но грунтовка оказалась вполне приличного качества. Может, потому, что мы проходили ее в теплое и сухое время года.

Из экзотики еще следует отметить паромную переправу через реку Шексна. Ощущение очень острое: ты по-прежнему сидишь в своей машине, а вместо несущейся навстречу ленты дороги и шума колес – тихий плеск волн, свежий речной ветерок и лучи солнца, пробивающиеся сквозь низкие облака. Каждый бы день на пароме ездил!

Впрочем, для местных это вовсе не экзотика, а привычная часть жизни. Все они стараются пройти паром до 20:00. Потому что до восьми вечера он бесплатный, после – «коммерческий».

Про Белозерск, да простят меня историки и местные жители, ничего особенного не скажу. Не впечатлил. Хотя моя высокообразованная спутница немедленно отыскала резную каменную церковь какого-то мохнатого столетия.

Меня же снова – как в Переславле – поразили огромные насыпные валы вокруг бывшей крепости. Здесь они были гораздо мощнее, чем на прошлой нашей остановке. Местные сказали, что в нашем недавнем прошлом по этим валам ходили часовые, а внизу, в «котловине» под ними, ожидали своей участи сотни – или тысячи? – зэков. Похоже на правду: мы с женой приблизились к печально известному Беломорско-Балтийскому каналу, построенному в прямом смысле слова на костях наших соотечественников. Кстати, канал мы тоже пересекли, и не раз. В Белозерске он идет вдоль Белого озера, прямо по берегу.

Из города выехали опять по грунтовке. Дорога лесная, красивая, особого отличия от твердого покрытия нет. Самое смешное, что на нашем атласе эта трасса обозначена… красным, «федеральным», цветом. Но дорожные атласы издательства им. И. Сусанина нас никак не смутили, ибо привыкли. Так прокатили до лесного поселка с лесным же названием Липин Бор, после которого вдруг попали на отличную трассу! Реально замечательную. Абсолютно ровную, с четкой разметкой и аккуратными обочинами. Правда, машин на ней практически не наблюдалось. Чудны дела твои, дорожное ведомство…

Счастье кончилось за несколько десятков километров до Вытегры, городка, стоящего уже на берегу Онеги, где мы запланировали ночевку. А чтоб окончательно почувствовали разницу – грунтовка здесь тоже не чета прежней: ямы, ухабы, лужи. Я боялся за нашу «четверку», тщательно выбирая наименее опасные пути. Однако машинка не подвела.

Кстати, по дороге сами провели микроспасательную операцию: встретили поддомкраченную «Газель» и подвезли до Вытегры ее водителя вместе с двумя проколотыми колесами – в местных лесах мобильный телефон бесполезен. Гораздо важнее иметь ремонтный набор для шин. Этот же спасенный нами водитель «Газели» рассказал нам, что в Вытегру он приехал несколько дней назад со стороны Питера, через онежский порт Вознесенье. Качество дороги он определил словами, не приспособленными для опубликования даже в моем личном дневнике.

Что касается Вытегры, то гостиница нашлась (в три раза дешевле, чем в Вологде), люди оказались приветливые донельзя – нам с Ленкой едва удалось отбиться от приглашения съесть «калитку» – рыбный пирог размером с тележное колесо. Причем приглашал человек, с которым случайно перекинулись парой фраз у магазина. А самое главное – по одной стороне главной улицы у обычных пятиэтажек припаркованы обычные машины, а по второй – уже стоят кораблики.

Замечательный городок!

Когда мы его на следующий день покидали, я увозил два больших акварельных листа и маленький, еще сырой, этюд маслом.

…И все же карельские грунтовки очень приличные. Мы почти к ним привыкли, хотя по асфальту все равно получше будет. Пейзаж по-прежнему лесной, гигантское Онежское озеро – рядом слева (поскольку мы с Ленкой собираемся объехать его с юга на север, через Пудож – в Медвежьегорск), но почти не показывается из-за деревьев. Зато хватает озер поменьше, причем с обеих сторон дороги.

Пудож – славный городок, весь в зелени и, разумеется, с собственной рекой. Жители, как везде на Севере, радушны и обходительны. И на наш, пока еще московский взгляд – очень неторопливы. Скоро, наверное, и мы станем такими же.

По дороге свернули к Князь-озеру (с тем же успехом могли свернуть к любому другому – их здесь почти как сосен и уж точно больше, чем автомобилей на шоссе).

Двести метров – и мы на берегу.

Деревенька красивая, но местных жителей – четыре человека. Много домов совсем развалены. Однако заметен и обратный процесс: избы с участками покупают люди из окрестных городов, из Петрозаводска и даже из Питера. Так что сомнений, что эти красивые места возродятся, у меня лично нет.

Кстати, мы сами за двадцать минут остановки – на удочку, купленную в Вытегре, и на купленный в Пудоже хлеб – успели поймать пару приличных рыб.

Следующий раз мы покинули трассу уже целенаправленно – в направлении Онеги. По карте это была прибрежная деревня Вяльма. Точнее, на карте их было две, с одним и тем же названием. Мне вдруг нестерпимо захотелось взглянуть на Онегу, которая по-прежнему пряталось где-то слева от нас, за лесом.

Дорожка теперь пошла по-настоящему лесная, а через небольшую усыпанную валунами речушку вел деревянный мост, «усиленный» досками, обозначавшими колею.

Зато все это было вознаграждено с лихвой: в деревне оказалась деревянная церковь семнадцатого века, с серебряными от старости куполами, но по-прежнему собирающая жителей на молитву.

А еще меня потряс дом (конечно же, деревянный) местного жителя Ефима Каташева, 1906 года постройки. В нем и сегодня, в небольшой его части, живут потомки первостроителя. А в остальных помещениях староста деревни, тоже, понятное дело, Каташев, устроил настоящий этнографический музей. Благо трехэтажная «изба» позволяет: по размерам покруче новорусских сооружений – в «складской» части лошадь, чтоб не распрягать после разгрузки, могла разворачиваться с телегой.

Но дело даже не в размерах домов, нормальных для семей, где дети рождались почти каждый год, а климат не располагал к безответственности. Меня поразила продуманность каждой детали, каждой мелочи. Как будто работали специалисты по эргономике, теплоснабжению, сопромату, логистике и еще десятку дисциплин. Да, настоящая крестьянская жизнь, основанная на опыте десятков поколений, вовсе не была примитивной.

У гостеприимного Каташева провели полтора часа. Я рисовал, а Ленка с пристрастием допрашивала мужика о местной архитектуре и интерьерах.

А потом мы – здесь же, в Вяльме – решили спуститься вдоль местной шумливой речки прямо к Онежскому озеру. Как оказалось, это было судьбоносное решение.

Дорога как таковая отсутствовала – мы ехали к озеру по следам, видимым в примятой нашими предшественниками траве. Ехали неплохо и почти уже добрались до места. Осталось буквально метров двести и даже появилось какое-то подобие колеи – тоже заросшей травой, но все же видимой.

Впереди был неглубокий мини-овражек – с последующим, тоже не крутым, подъемчиком. Он меня не пугал – до того наша «четверка» преодолевала и более серьезные препятствия. Но внизу предательски поблескивала лужица, а идти промерять ее глубину было лень. Поэтому я сделал так, как не учат в автошколах: поддал газку, мотор взревел, скорость заметно возросла, и – почти в самом низу ложбинки – под мой ликующий клич мы… мощно вмазались брюхом во что-то очень твердое! Видно, предшественники ехали на чем-то сильно внедорожном, а то и на колесном тракторе. Потому что поросший зеленым мхом и предательски скрытый травой валун, сидевший прямо посередине колеи, торчал над землей сантиметров на пятнадцать, если не больше.

– Ну, что у нас? – тревожно спросила Ленка, тоже выйдя из салона.

– Каюк, – грустно сказал я. Защита картера была снесена напрочь, а из пробитого радиатора заметной струйкой вытекал горячий тосол. – Приехали.

– Значит, ночуем в Вяльме, – не слишком расстроилась моя женщина. Она не из тех, кто будет кричать и ругаться на неудачника.

– Да, – сказал я.

Добросердечный Каташев нам явно не поможет, мы с ним уезжали из деревни одновременно. Там, в Вяльме, и людей-то совсем мало, в основном на выходные приезжают. Хотя я видел, куда он клал ключ от дома-музея: под половицу на крыльце. Значит, ночевать будет где. А машину придется бросить здесь. Одну я Ленку в сгущавшихся сумерках через лес не пущу.

– Может, все же дойдем до озера? – вдруг предложила Ленка. – Раз уж столько проехали.

Вот за это я ее и люблю.

Конечно, мы дошли до озера. Даже подержали в ладонях онежскую водичку. И хотя та оказалась неожиданно теплой, купаться почему-то не тянуло – все вокруг выглядело необычайно суровым. Это нам, наверное, за порчу валуна.

– Ну, что, пойдем в деревню? – спросил я. Фонарик у меня был, но ночью по дикому лесу даже с фонариком не очень приятно шариться.

– Давай, только вещи из машины теплые заберем.

– Очень своевременная мысль, – одобрил я. Да, жена у меня – кладезь мудрости и житейской многоопытности.

Мы дошли до искалеченного мной «Жигуля», включили свет в салоне и достали свитера, резиновые сапоги, телогрейки – как говорится, «у нас с собой было».

Уходя, как и положено, погасили свет. И сразу оказались в полной, кромешной, черной-пречерной темноте, потому что сумерки перешли в ночь как-то уж очень стремительно. А чтобы жизнь медом не казалась, в довершение ко всему пару раз мигнул и погас мой единственный фонарик.

– Все, – сказал я. – Приплыли. Я рук своих не вижу, не то что тропы.

– Не паникуй, – сказала Ленка. – Что-нибудь придумаем.

– Я идиот, – честно признался я. – Не с тем ты связала жизнь.

– Ерунда. С каждым может случиться, – утешила меня Ленка.

Но почему-то – густым басом. Я понял, что схожу с ума. С кем же я разговариваю?

– Что с тобой? – спросил я. – Ты кто?

– Я – Бакенщик, – снова басом ответила… Конечно, не Ленка! Я уже понял, что чернота правее меня еще чернее и гуще, чем чернота в других местах. А главное – она двигалась и… задавала вопросы! – А ты кто?

– Я Вадик Оглоблин, – зачем-то проболтался я, хотя мы с Ленкой договорились без нужды своих фамилий не называть. – У нас машина сломалась.

И зачем-то самокритично добавил:

– Я газанул и на валун наехал.

– Бывает, – снова утешающе пробасила движущаяся темнота.

А потом включился свет большого аккумуляторного фонаря, и мы с Ленкой обнаружили здоровенного мужика с ружьем на плече.

– Пошли за мной, – сказал он. – Я-то тут уже каждую тропку изучил, а вам лучше под ноги посматривать.

Я почему-то доверился ему сразу. Настолько, что вдруг попросил его нигде и никому не называть моей фамилии.

– Банк ограбил, что ли? – добродушно засмеялся наш спаситель.

– Я художник. Фальшаки лепить не захотел. – Моя откровенность не знала границ. – За это нас и ищут.

– Ладно, никому не скажу, – пообещал этот странный Бакенщик. И вдруг обратился к нам с не менее странной просьбой: – Но и вы, ребята, обещайте, что все, что в моем доме увидите, тоже никому не расскажете.

– Обещаем, – поклялись мы.

Путешествие наше становилось все более интересным.

Глава 20

Третий сон Бакенщика. Проверка

Место: юго-восточное Средиземноморье.

Время: три тысячелетия до точки отсчета.

Очень скоро, буквально через месяц, если не меньше, странного мальчишку с белой козой уже знал весь Город.

Он не стал ни чьим рабом. Скорее по везению, чем по сочувствию горожан: первым встреченным им жителем за городскими воротами оказался… Дариан! Соправитель ехал навстречу на лошади по своим делам, но остановился, удивленный больше не мальчиком, а его козочкой: та, по просьбе хозяина, развлекала девчонку-рабыню, легко передвигаясь на двух задних копытцах. Девчонка хохотала, взрослые рабы тоже улыбались. А вольный охранник и не думал останавливать этот цирк – в благодарность за магически исцеленный желудок.

Впрочем, животное интересовало Дариана недолго. Только до тех пор, пока он не узнал, что хозяин козочки – один из немногих, если не единственный спасшийся из захваченного Кеорксом Маалена.

Рассказ парнишки, выслушанный почти двумя десятками приглашенных Дарианом людей, звучал совершенно фантастически. И если слушали его в мертвой тишине – Дариан не допустил бы нарушения порядка под сводчатыми стенами Совета, – то когда мальчик закончил свое краткое повествование, раздались протестующие возгласы.

– Этого не может быть! – громче всех сказал один из заслуженных воинов. – Человек не может летать, как птица! Он просто нас дурачит!

Игемон, соправитель города, не сказал ничего, но смотрел на отрока недобро. Он тоже не вполне поверил его рассказу, однако не только этим определялось его скорее негативное отношение к незваному гостю Города – а именно такой статус получил мальчишка с легкой руки Дариана.

Да и как такому рассказу поверить: когда кольцо врагов уже смыкалось над Дворцом Знаний, его крыша вдруг распахнулась, и мальчишка улетел вверх, да не один, а со своей козой. Чего же все мааленцы так не поулетали? Неужели мааленские мужчины по своей воле согласились быть убитыми, а женщины – изнасилованными и проданными в рабство?

Так что не один и не два члена Совета после всего услышанного изменили свое отношение к мальчишке не в лучшую сторону.

– Объясни им все еще раз, мальчик, – сказал Дариан. Он как будто один не потерял спокойствия и явно стремился передать его Гостю Города. – Ты же не сказал, чей ты сын.

– Я – сын Хранителя Знаний, – сказал мальчишка. Он, похоже, ничего не боялся и ко всему был готов, но теперь на глазах его выступили слезы. Сердца членов Совета слегка смягчились: они догадывались о судьбе самого Хранителя Знаний.

Лишь Игемон обрадовался, найдя в словах ребенка явную ложь.

– У Хранителя Знаний из Маалена не может быть жены! – громко сказал он. – Он был наравне с Верховным жрецом!

– У него и не было жены, – согласился мальчик. – Отец говорил, что я послан ему Богом и он расскажет мне об этом, когда я вырасту.

Это было малопонятно, но не настолько, чтоб не дать пареньку попытаться еще раз объяснить главное: как ему удалось вырваться из захваченного врагами Маалена.

– Когда в город ворвались солдаты Кеоркса, я говорил это, мы с отцом находились во Дворце. Они уже ломились в двери, и отец велел мне улетать.

По рядам слушателей вновь прошел ропот: неужели жалкий мальчишка действительно издевается над ними?

– Ты взмахнул крыльями и полетел? – не выдержал один из почтенных воинов.

– Отец экспериментировал с крыльями, – как ни в чем не бывало, отвечал мальчик. – У него ничего не вышло. Гораздо проще летать на теплом воздухе.

– Как это? – сбавив все же тон, уточнил вопрошавший, уж слишком спокойным и уверенным был рассказ.

– Это несложно, – без особой охоты начал объяснять «докладчик». – Вас же не удивляет плавающая в воде пробка или плавающий корабль? Воздух – та же вода, только менее плотная. И в ней тоже можно плавать. Если быть легче воздуха.

– И как же стать легче воздуха? – Идея задела даже Дариана.

– Легче воздуха – теплый воздух, – ответил мальчик. – А еще лучше – горячий. Из большого костра воздух ведь поднимается наверх, правда?

– Правда, – вынуждены были согласиться оппоненты.

– Отец собирал горячий воздух в баллон, сделанный из тончайшей ткани, пролитой воском. Сначала баллон поднимал сам себя, а потом, когда горячий воздух разворачивал его во всю длину, мог поднять даже взрослого человека. Если, конечно, летать не в самое жаркое время, – подумав, добавил сын Хранителя Знаний.

– А почему нельзя в жаркое? – спросил кто-то.

– Воск расплавляется и стекает с верха баллона. Горячий воздух покидает баллон быстрее, летательная сила уменьшается.

Объяснение было воспринято уже без особых возражений. Впрочем, не всеми

– Почему же Хранитель не улетел сам? – спросил Игемон. Не нравилось ему все это, а что именно – пока сам понять не мог.

– У нас был только один котел на земляном масле с трубой для баллона. – (Все члены Совета знали, что мааленцы умели топить не дефицитными в тех краях дровами, а удивительными черными вязкими сгустками, которые им в большом количестве и недорого приносили кочевники из лежавшей к востоку пустыни, – по прошествии лет их будут называть нефтью.)

– И всего один целый баллон, – тихо сказал мальчик. – Улетели на нем я, Эльга и самые важные свитки из Дворца Знаний.

– И твой отец согласился вместо еще нескольких свитков посадить козу? – недоверчиво усмехнулся Игемон.

– Согласился, – вздохнул мальчик. – Свитки у меня – только со священными молитвами. А про козу сказал: пусть хоть кто-то с тобой останется. И добавил: с молоком не умрешь, пока доберешься до Города.

– А как баллон пробил каменный потолок? – Все же история выходила за рамки, приемлемые для среднего горожанина.

– Мы не пробивали потолок. Купол Дворца Знаний раскрывается на шесть лепестков, это знает каждый житель Маалена. Те, что смотрят на солнце, закрыты, те, что в тени – открыты и пропускают воздух. Ночью крыша закрывается полностью. С канатами и блоками это совсем несложно. Отец недавно придумал схему, когда все делается само, с водяными колесами и резервуарами-сборниками, но не успел сделать.

Все это ребенок говорил размеренно, неторопливо и как-то безжизненно: просто раз спрашивают – надо отвечать.

– И ты пролетел надо всем городом? – тихо спросил Дариан.

– Да, – так же тихо ответил мальчик.

– Они тебя видели?

– Да. Некоторые упали на колени. Некоторые в страхе закрывали лицо руками. Потом им, видно, кто-то что-то объяснил, и солдаты начали стрелять из луков, но мы были уже далеко, их стрелы не долетали.

– Что было потом? – спросил один из членов Совета, пораженный услышанным.

– Потом воздух в баллоне стал остывать, и мы опустились в долине, почти в темноте. Рядом не было никого.

– Представляю, в каком бешенстве был Кеоркс, – улыбнулся старый соправитель Города. – Это же нестираемая пощечина «владыке мира».

– Чему ты рад? – разозлился второй соправитель. – Думаешь, его бешенство не направится против нас, когда он узнает, что мальчишка в Городе?

– Его бешенство в любом случае обратится против нас, – ответил Дариан. – Не следует себя обманывать.

Следующий вопрос он задал уже мальчику:

– А много ли ты знаешь из того, что знал твой отец?

Ответ был сокрушительно неожиданным:

– Я прочитал и запомнил все свитки и дощечки.

– Неужели это возможно? – Даже расположенный к мальчишке соправитель, и тот усомнился.

– Я прочитал и запомнил все, – упрямо повторил мальчик. – Отец говорил, я прочитал и запомнил все к пяти годам. А мне уже – двенадцатый.

– Но их же там тысячи! – изумился Дариан, почему-то и в такое чудо почти поверивший.

– Восемьдесят две тысячи четыреста двенадцать ценных единиц хранения, – сказал мальчик и в первый раз за вечер улыбнулся.

– И все эти знания ты можешь применить? – уже деловито спросил Дариан.

– Нет, конечно, – ответил тот. – Что-то уже умею, а что-то могу только воспроизводить. От написанного к сделанному – путь не всегда короткий.

Больше говорить было не о чем. Все устали. Не физически, а от обилия информации, невероятной, но очевидной.

Для очистки совести Дариан устроил мальчику испытание. Впрочем, он уже предвидел его результаты. Мальчик почти мгновенно пробежал глазами предложенный ему свиток в два локтя длиной, равнодушно вернул его Дариану и монотонно начал:

– «На мощение улицы у обрыва ушло 182 бордюрных камня красного оттенка и 76 – черного, 7839 малых камней красного цвета и 2947 – черного, 5112 бурдюков песка речного; работали 91 день 62 раба и три охранника, во время работ два раба умерли, и одна рабыня родила дочь; на мощение улицы у городских ворот ушло…»

– Довольно, – перебил Дариан размеренную речь мальчика.

Расходились все ошеломленные услышанным и с разными чувствами. Дариан – со всколыхнувшейся надеждой: в отличие от их страшнейшего врага Кеоркса, он верил в силу знаний. Игемон – в тревоге и злости: за этого мальчишку отвечать придется Городу, тут и гадать нечего. Остальные уходили с желанием поскорее вернуться к привычным делам: такие откровения, что им только что пришлось пережить, явно вышибали человека из привычного и комфортного состояния – единения с текущей жизнью.

А жизнь шла тем временем своим чередом: у кого-то – в пышных торжествах, богатых семейств в тысячелетнем Городе хватало, у кого-то – в тяжком труде для своих близких, тяжком, но свободном. У рабов – в еще более тяжком и совсем уж без надежды когда-либо устроить свое бытие благополучнее.

Город был полон запахов: нагретого на солнце камня, кушаний и специй южной кухни. Ну, и еще некоторые запахи явно присутствовали, поскольку, в отличие от Маалена, канализации за тысячу лет существования там так и не создали.

Вот об этой простой, но нужной вещи и беседовал Дариан с мальчиком из Маалена, оторвав того от игры в камни – что-то наподобие возникшей пару тысячелетий позже игры в «расшибалочку» (что интересно – тысячелетия проходят, а дети, в их главных качествах, не меняются).

Мальчик без труда вспомнил и нарисовал схему мааленской канализации (кстати, там и водопровод был, созданный из бамбуковых труб, что привозили с Дальнего Востока по морю). Но труб достаточно большого диаметра даже в Маалене не существовало, их роль выполняли каналы, образованные прямоугольными плитами, зазоры между которыми были герметично закрыты глиной. Вода по всем каналам сразу «спускалась» два раза в день, с горы – в долину, поворотом раздаточной заслонки на водном резервуаре. Отец мальчика, смеясь, говорил, что такой нечастый смыв даже полезен – приучает жителей к режиму. Так или иначе, но на мааленских улицах преобладали все же запахи еды и цветов, а не нечистот.

Члены Совета сначала не одобрили инициативы Дариана – тысячу лет жили без канализации, и ничего, но после объяснений соправителя согласились на неприятный дополнительный налог.

А объяснения, к сожалению, были просты и печальны. Кеоркс рано или поздно нападет на Город. Взять – не возьмет, но осадит надолго. Воды всем хватит, а вот грязь вывозить за крепостную стену, как сейчас, рабам никто не позволит. А от грязи не только запахи, от них еще и болезни – эти знания возникли задолго до появления дипломированных микробиологов.

Закончив про канализацию, спросил Дариан еще об одном, тоже очень волнующем: не знает ли сын Хранителя Знаний о каком-нибудь новом чудо-оружии? До города доходили слухи о замечательных зеркалах, спаливших вражеский флот. И даже о неких трубках, с одной стороны которой засовывали камешек или бронзовый орешек-кругляш, а с другой – набивали чудо-порошок, поджигали его, и камешек летел быстрее стрелы, выпущенной самым лучшим лучником, пробивая все на своем пути. Такие трубки оказались бы спасением перед превосходящими силами Кеоркса.

Ученый мальчишка помочь не смог.

Да, он слышал от отца о зеркалах. Отец сильно сомневался, что такое возможно. Во всяком случае, собственные опыты Хранителя Знаний не подтверждали возможности создания из солнечного света всесильного оружия. Максимум, что ему удавалось сделать таким способом, – поджигать ритуальный костер на городской башне. Горожане были в восторге, но это все-таки скорее была шутка мастера, чем полезная работа.

Про трубки слышал тоже, да и читал. Но все названия материалов были на языке маленьких людей с Дальнего Востока. Отец мог бы легко все это воссоздать, однако искренне считал, что метать стрелы огнем для поражения врагов дозволено только богам. Маален же будет охранен своим извечным нейтралитетом и, опять же, божьим промыслом.

Дариан отпустил ребенка, и тот, мгновенно потеряв свой ученый вид, понесся на улицу играть с такими же сорванцами – он не забыл недавнего горя, но, как и все дети, быстро «переключал» голову.

Да, нового оружия не найдено. Но и Кеоркс его не имеет.

Кеоркс – страшный враг. И сильный. Однако Дариан был уверен, что, если мужество не покинет горожан, они сумеют отстоять свой Город, каким бы тяжелым ни был бой или осада.

Мальчишку быстро узнали и полюбили в Городе. За добрый нрав, за приветливость. Но прежде всего – за быструю и бескорыстную помощь в человеческих болях и страданиях.

Вот тут он был на высоте. Безнадежных, конечно, не исцелял, однако даже таким с помощью каких-то травок и минералов, найденных здесь же, чуть не под ногами, умел унять боль и муку. И не только лечебными смесями – добрым словом, ладонью, улыбкой. Кроме своих удивительных знаний, он просто был хорошим мальчишкой.

Жил он в доме соправителя Дариана. Тот кормил и одевал его так же, как и своих родных детей.

Все шло неплохо, и, может, появился бы в Городе со временем свой собственный Хранитель Знаний, если бы не одно злосчастное утро.

Он прибыл в одиночку, на черном коне в черной попоне. Городские ворота были открыты, но всадник, тоже весь в черном, спешился и несколько раз ударил копьем по покрытой бронзовыми пластинами воротине.

Посланник. И уже было понятно, от кого.

Все, чего хотел Кеоркс, было изложено в коротком письме. Вначале – масса любезностей и учтивости по отношению к правителям Города и горожанам. Потом – всего одна строка в свитке – требование выдать сына Хранителя Знаний из Маалена. Даже козу Кеоркс не забыл. Она шла в той же короткой строке под пунктом два. Потом – опять любезности и учтивости.

Все было ясно и Дариану, и Игемону. Да и любому члену Совета. Кеоркс был унижен мальчишкой, его удивительным полетом, его победой разума над грубой силой. «Аутодафе» предстояло не только сыну Хранителя, но и его козе, и наверняка его летательному аппарату (удивительное здание Дворца Знаний уже было сначала осквернено, затем уничтожено). Великий Кеоркс был унижен и уязвлен настолько, что, если мальчишку не отдадут, он начнет войну с Городом.

Вот таков был расклад перед решающим Советом.

Аргументы Дариана были просты, кратки и полностью повторяли его прежние доводы: волк никогда не сможет насытиться, потому что он – волк. Война, раньше или позже, все равно будет – так лучше вступать в нее, пока Кеоркс еще больше не раздулся от захваченных земель, припасов и рабов. А при осаде мальчик не будет лишним – это показали и строительство канализационных сооружений, и его медицинские способности.

Ни слова не сказал Дариан, что ему жалко отдавать на мучительную смерть невинного ребенка, к которому успел привязаться. Такой аргумент вряд ли услышала бы жестокосердная публика. Да и разве она изменилась за прошедшие тысячелетия?

Потом выступил Игемон. И его аргументы были известны. Война завтра лучше, чем война сегодня. Разве мы знаем планы богов? Может, всемогущий Кеоркс через год заболеет и помрет в одном из своих рейдов. Или обожрется на торжестве. Или будет отравлен лучшим другом (хотя это вряд ли: скорее сам всех отравит). Тем не менее вероятность нейтрализации Кеоркса высшими силами существует. А тогда его иридархские преемники мгновенно забудут про поход на Город – это ведь не маленькая победоносная война, сплочающая нацию под могучим вождем. Да и драчка у них в Иридархе будет нешуточная, наследство после Кеоркса останется немалое.

В общем, ничего нового не сказали соправители.

И ничего нового не решили члены Совета. Все как и в прошлый раз: чем идти на войну, лучше бросить в ее пока не работающие жернова требуемую жертву. В конце концов, мальчишка в их Городе – никому не родной.

Мальчик спокойно выслушал приговор. Даже улыбнулся, только невесело. Отказался от предложенной последней трапезы, взял на руки так и не выросшую козочку и пошел к городским воротам. Шел в полном одиночестве, если не считать следовавшей в отдалении и горько рыдавшей девчонки-рабыни. Ну да кто же будет считать девчонку, да еще рабыню?

Горожане старались не смотреть на него: некоторая неловкость у них все же возникла, особенно у тех, кому сын мааленского Хранителя Знаний помог лично. Но лишь одна мамаша – неделю назад он спас ее младенца, укушенного скорпионом, – вышла к нему на дорогу и попросила прощения.

Он простил – и ушел вслед за всадником, одетым в черное, в быстро сгущавшуюся темноту горных сумерек.

Глава 21

Береславский находит своего «Шишкина»

Место: Германия, Франция.

Время: три года после точки отсчета.

Переехать польско-германскую границу было удивительно легко. И десяти минут не потратили. Гораздо сложнее оказалось найти в Германии ночлег.

Пока было светло, отелей проехали чертову тучу. Но дамы так рано останавливаться не пожелали, им не терпелось как можно быстрее приблизиться к своей обетованной Франции, с ее гламуром, распродажами и теплым морем. В итоге вместе с дневным светом закончились и отели.

Правда, один все-таки увидели – огромный, многоэтажный, весь светящийся в ночи. Дважды пытались свернуть с автобана в его сторону, и всякий раз он оказывался совсем близко: видимый, но недосягаемый, отделенный от путешественников то узенькой лесополосой, то еще одним, идущим параллельно шоссе, съезда на которое с автострады не было. В результате взбешенный Ефим Аркадьевич плюнул в сторону возможного, но недостижимого места ночлега и поехал дальше, по какой-то неглавной дороге, так как на главной найти отель он уже отчаялся.

И здесь путешественников ждало полное разочарование. Знаменитый немецкий «орднунг» в действии. Они проезжали деревню за деревней, городок за городком. А все население упомянутых гнезд цивилизации было поголовно – как по императорскому указу – погружено в сон.

Указатели на немецком языке также не добавляли ясности англоязычному, и то условно, Береславскому.

Покрутившись по мелким дорожкам среди мирно спящих немцев, Ефим снова вырулил на автобан. И снова не обнаружил на площадках отдыха никаких отелей, хотя проехали уже достаточно.

– Пап, может, еще раз с трассы съехать? – осторожно предположила-посоветовала Лариска (ее мама благоразумно молчала). – Только не на деревенскую дорогу, а в город нормальный свернуть. Там-то отели точно есть.

Ефим не любил советов от женщин, но логика в словах дочери была. Тем более и съезд в свете «патрулиных» фар обозначился. Название города было указано на стрелке. Совершенно неизвестное Ефиму – «Аусфахрт». Но мало ли в Германии неизвестных Береславскому городов? Да и какое им дело до названия места, в котором надо провести одну ночь?

Рванули в Аусфахрт. Километра три уже проехали – нет никакого Аусфахрта. На ближайшем перекрестке снова забрались на автобан, который, как считал Ефим Аркадьевич, ведет на юго-запад, то есть в попутном направлении. По нему проехали километров десять – и опять указатель на Аусфахрт! Ну, теперь-то они его найдут!

Ан нет, снова неуловимый Аусфахрт спрятался где-то в ночи.

Когда эта история повторилась в третий раз, в голове у Береславского мелькнуло что-то мистическое. Вспомнилась «Вальпургиева ночь» и почему-то, по ассоциации – «Вечера на хуторе близ Диканьки». А еще бессмертное: «… а вдоль дороги – мертвые с косами стоят!»

– Гады немцы! – в отчаянье прошептал Ефим. Мстят за деда-танкиста, а может – за деда-партизана. Оба они в свое время причинили тевтонам максимальное количество неприятностей.

А сзади вдруг совершенно не вовремя – и совершенно бестактно! – захохотала Лариска.

– Ты чего? – недовольно насупился рекламный профессор.

– Пап, я теперь точно знаю, что такое Аусфахрт, – радостно сообщила дочь, поковырявшись в своем коммуникаторе.

– Ну и что такое? – мрачно спросил отец, в общем-то, уже догадываясь, что услышит в ответ.

– Съезд, сход, выход. Съезд с автобана, короче. Так что город Аусфахрт есть практически в каждом месте Германии.

– Спасибо, умница, – двусмысленно поблагодарил Береславский. – А раньше нельзя было посмотреть?

Но и в самом деле смешно.

Короче, намаялись все достаточно, и, увидев вдруг указатель «Потсдам», Ефим свернул на него. Заодно понял, что ехал все-таки не на юго-запад, а просто на запад, и даже с некоторой примесью севера. Ладно, черт с ним, завтра наверстают упущенное, а пока уже очень хотелось спать.

По левому борту показался отель. Даже не заходя внутрь, было видно, что дорогой. Внутренний голос подсказал Ефиму, что лучше найти следующий: в большом городе их должно было быть много. Публика на заднем сиденье расстроенно засопела, но вслух ничего не сказала, понимала, что папаша и так на взводе.

На следующем отеле сверкала надпись «Холидей Инн», так что, скорее всего, он был в смысле экономии похуже предыдущего.

И вот когда городские кварталы уже стали постепенно заканчиваться, справа от «патруля» вдруг пошел длинный деревянный забор, из-за которого горбами торчали высокие спины «караванов». «То, что надо!» – мысленно возликовал командир экипажа.

Мотель. Дешево и сердито. Это вам не Турция: в Германии даже в однозвездных хостелах имеются все удобства. А стоимость – именно как в хостеле.

Увидев ворота, Ефим решительно свернул к въезду. Правда, у ворот никого не оказалось. Зато была кнопка, нажав на которую, он услышал что-то по-немецки. Ответил почему-то по-русски: типа, переночевать хотим.

Ворота отъехали в сторону. «Действительно, очень экономно», – одобрил Береславский. Даже служивого не задействовали.

Они поставили «Патрол» на стоянку, где уже ночевало довольно много машин. Платить надо было там же: на выходе стояли обычные парковочные автоматы. «И тут эконом-вариант», – снова оценил хозяйственный Ефим Аркадьевич.

Путешественники взяли в руки свои узлы и пошли к невысокому, скупо освещенному дому, возле которого стояла стайка таких же, наверное, бедолаг-ночлежников. В единственном подъезде на свете тоже экономили, а половицы были такие скрипучие, как будто последний ремонт делали еще при императоре Вильгельме.

Короче, все устроило здесь Береславского, не расположенного тратить лишние деньги.

Все, кроме цены. Потому что в чеке сообщалось, что за ночлег за два номера следует заплатить… без малого шестьсот (!!!) евро. Чуть не взвыв от досады (деваться уже было некуда), Береславский достал кредитку.

Утром, едва проснувшись, подошел к окну своего ничем особо не примечательного номера. Выглянул на улицу. Внизу была разбита огромная цветочная клумба. На зеленом фоне красными цветами-гвоздиками нарисована гигантская пятиконечная звезда.

Где-то Ефим уже нечто подобное видел. Он выскочил в коридор, прошелся мимо номеров. Дом был не только старым, но и роскошным, хотя роскошь была, если так можно сказать, покрыта патиной времени.

Еще через пару минут Береславский уже точно знал, что за дешевенький мотель он принял последний дворец династии Гогенцоллернов, известный еще и тем, что именно в нем жили лидеры стран антигитлеровской коалиции, приехавшие на Потсдамскую конференцию, выстраивать отношения в послевоенном мире. А сам он жил, оказывается, совсем рядом с номером дядюшки Джо, Иосифа Сталина, что и объясняло стоимость проживания.

Как ни странно, открытие примирило Ефима Аркадьевича со вчерашней безобразной растратой. Все ж таки – приключение, а за приключения надо платить.

Тут и женщины проснулись.

После завтрака в уютном внутреннем дворике пошли гулять по территории. Такой необъятной, даже с собственным озером, что туристам выдавали велосипеды, чтоб можно было ее объехать. А еще в старинном дворце проходила конференция по автомобилям-гибридам. Сами они – в качестве доступных для разглядывания и обтрагивания экспонатов – стояли там же, во дворе.

Короче, покинули наши путешественники «мотель» только во второй половине дня.

Теперь их путь лежал на юго-юго-запад, автобаны – с неограниченной скоростью движения – плавно переходили один в другой. До ночи миновали Брауншвейг, Геттинген, Кассель, Фульду, Карлсруэ. Именно миновали: стремительные автобаны обходили города стороной, оставляя взору путешественников только длинные и высокие шумозащитные экраны.

За Карлсруэ свернули правее и пересекли французскую границу, благо это было несложно, никаких формальностей вообще. Теперь по таким же автобанам с такими же экранами понеслись по Франции. Разницы – никакой, разве что названия городов другие: Страсбург, Мюлюз, Безансон, Лион, Ним.

– Когда обратно поедем – только по проселочным дорогам, – пообещал Ефим.

– Знаю я тебя, – не поверила супругу Наталья. – Опять будем нестись как оглашенные, без остановок.

Наталья, несомненно, знала, что говорила: следующую ночь, точнее, ее невеликий остаток они провели в крошечной гостиничке в южнофранцузской деревеньке, преодолев более полутора тысяч километров за перегон.

Деревня была выбрана не случайно: в двадцати километрах от нее расположился ничем особо не примечательный городок. Разве что – наличием в нем того самого третьестепенного художественного аукциона, на котором некий неведомый Ефиму гражданин Rumiantseff продал, а плутоватый гражданин Велесов приобрел картины известного русского художника Ивана Ивановича Шишкина.

Утром быстро позавтракали: Береславского уже охватил охотничий азарт. Завтрак туристам подавал сам хозяин гостиницы – хотел посмотреть на безумных русских, приехавших прямо со своей таежной родины. Правда, на вполне цивилизованном транспортном средстве.

Еще через полчаса вся команда была уже в означенном городке.

«Патрол» припарковали на крошечной, мощенной гладким булыжником площади, у края которой нашлись пустые размеченные места.

Городок, несмотря на утро, уже был весь разморен зноем. И насыщен цветочными запахами. Цветы были везде: на земле – в вазонах и газонах, на стенах домов, на фонарных столбах и даже на крышах, благо выше трех этажей здешние строители сооружений не возводили. Пьянящий аромат сводил с ума. «Живут же люди!» – позавидовал местным жителям Ефим, вспомнив московское лето, в котором жарево имелось, а вот такого цветочного рая – нет. Хотя местных жителей как раз видно и не было. Все попрятались от зноя в прохладную естественную тень или искусственную кондиционированную свежесть.

– Значит, так, – уточнил диспозицию Береславский. – Я занимаюсь своими делами, а вы гуляете по магазинам.

– Ура! – воскликнула младшая Береславская, а старшая деликатно уточнила:

– И какие суммы в нашем распоряжении?

– Сто евро хватит? – спросил экономный босс.

Не встретив восторга экипажа, добавил еще две пятидесятки.

– Здесь же кругом скидки, – объяснил он свою скуповатость родственникам.

Это было правдой: объявления о распродажах висели почти на каждой витрине. Чаще даже не объявления, а ласкающие женский взгляд голые цифры, увенчанные знаком процентов: 50 процентов, 70, а то и все 90! Так что Ефим не без основания рассчитывал на как минимум пару часов временного запаса для решения своих дел.

Конторку аукциона пошел искать пешком: проще было пройти городишко насквозь, чем найти еще одну свободную парковку. Адрес аукциона Береславский знал, а карту местности бесплатно получил, зайдя в тоже крошечный отельчик. Короче, дошел быстро.

Офис оказался не шикарным, впрочем, Ефим нечто подобное и ожидал увидеть: всего две комнатушки для персонала и маленький зальчик, очевидно, для предаукционных выставок, хотя здесь вряд ли можно было разместить более двух десятков работ. Скорее всего, это предприятие арт-бизнеса более ориентировалось на Интернет, чем на живой показ картин и живую их продажу.

Симпатичная молоденькая девушка встретила посетителя с искренней радостью. Ефим тоже обрадовался, выяснив, что девчонка – не француженка, а словачка. К тому же изучавшая, пусть и недолго, русский язык. Так что объяснялись без помощи предусмотрительно захваченного Береславским электронного переводчика.

Чтобы поддержать интерес к своей персоне, Ефим некоторое время изображал из себя потенциального покупателя, и девчушка с удовольствием демонстрировала ему свои запасы картинок.

Потом перевел разговор на старых русских мастеров и конкретно на Шишкина. Девочка погрустнела, сказала, что сейчас нет, но если господин оставит свои координаты, то она будет иметь его в виду.

– А вообще-то Шишкин через вас проходил когда-нибудь? – с обидным недоверием спросил потенциальный клиент.

– Конечно, – гордо ответила девушка. – Целых пять картин, совсем недавно.

И, найдя искомое в компьютере, повернула плоский экран к клиенту.

Ефим ахнул.

В принципе, он уже видел эти картинки. Сам же в Сети и нашел, после того как заключил договор с хитрым рязанцем. Только крошечные, в плохоньком, архивном, разрешении и черно-белые. Теперь же они занимали весь большой экран и были в цвете.

Нет, не ахнуть было совершенно невозможно. Потому что одну из этих «шишкинских» работ Ефим Аркадьевич не только уже видел, но даже держал в руках. Да что там держал! Лично и приобрел по весьма сходной цене, обменяв старинный холст на деньги, полученные за первую продажу незабвенной Мухи.

Еле сдержав эмоции, Ефим поблагодарил приветливую словачку и в полном смятении покинул контору аукциона.

Что же это делается? Одна такая же картина, с виду старинная, была продана Румянцевым Велесову. Вторая – фактически идентичная, глаз у Береславского наметан многолетней работой с рекламными макетами – была продана алкашом-художником ему лично на Измайловском вернисаже. Ну, дела!

Ефим со своего мобильного, не дожидаясь появления таксофона, с которого звонить было существенно дешевле, набрал номер Агуреева.

– Да-а, – сразу ответил рязанец. Береславский явственно представил глазки-щелочки Агуреева, заулыбавшегося, услышав голос друга.

– Ты еще не оплатил Велесову полотна? – с места в карьер начал самодеятельный сыщик.

– Послезавтра оплачу, – ответил тот.

– Не надо, – сказал Береславский.

– Почему? – расстроился Агуреев, все-таки надеявшийся на удачное приобретение.

– Потому что я купил точно такого же Шишкина на базаре в Измайлове. Так что лучше купи у меня.

– Тебе бы все смешочки, – разозлился рязанец. – А ты уверен, что мы Шишкина не упустим?

– Ну, если он, как плоттер, их партиями фигачил, то это Шишкин, – ухмыльнулся довольный собой Береславский. Он-то свою работу сделал четко. – Вернусь – покажу тебе мой вариант. И найди восемь отличий. Если сможешь…

– Понятно, – Агуреев, похоже, принял решение. – Ладно, возвращайся скорее, я все же хочу всю эту мутотень до конца расхлебать.

– Ну, дай ты мне хоть пару дней по Франции помотаться! – возмутился Ефим. – Я ж теток своих с собой везу!

– Хорошо. Но только пару. Вернешься – будем этого паскудника наружу выворачивать.

– Договорились.

Ефиму не было жалко Велесова. Он считал, что жульничество в делах не есть хороший бизнес. И если человек из-за денег готов поставить на кон совесть, репутацию, а то и жизнь, то это его личное дело. Сам он так никогда бы не поступил, но у нас же свободная страна…

Береславский быстро дошел до машины, включил дизель и на всю мощь кондиционер: жара постепенно становилась нестерпимой. А еще через полтора часа к «патрулю» подошли увешанные пакетами женщины. Видно, скидки действительно были хорошими, так как пакеты заняли половину огромного багажника.

– Ну что, вперед, к морю? – спросил босс.

– А там есть магазины? – вопросом ответила дочка.

– Магазины есть везде, – с грустью ответил рекламный профессор, ставя селектор трансмиссии на «drive». Дизель подал свой басовитый голос, и «патруль» неспешно тронулся с места.

А еще через минуту так же неспешно снялся с «якоря» серебристый «Ситроен Берлинго»: самая, пожалуй, неприметная машиненка во Франции – таких работяг здесь даже не тысячи, а, наверное, миллионы. И тоже подался на юг.

Глава 22

Глеб Петрович и его схемка

Место: Москва.

Время: три года после точки отсчета.

Хороший зеленый чай, правильно выращенный и правильно заваренный, Глеб Петрович полюбил давно, еще с тех времен, когда работал на государство. Правда, пить его тогда приходилось не из фарфоровых невесомых чашек, а из пиалок, простых, керамических, покрытых грубой глазурью. Да и слух Глеба Петровича во время тех чаепитий услаждался не классической музыкой, как сейчас, а лексически разнообразной речью коллег, а то и посвистом пуль да осколков эрпэгэшных гранат.

Всякий раз, как Глеб Петрович хоть мельком вспоминает былое, он благодарит судьбу за свое нынешнее положение. И благодарить есть за что.

Глеб Петрович окинул взглядом просторный кабинет. Не роскошный, конечно, но обжитой, наполненный целым рядом приятных, удобных и недешевых штучек. Последнее приобретение – огромное кожаное кресло, стоящее отдельно, у дальней стены кабинета. Под черной, хорошей выделки кожей прятался хитроумный механизм из сотен, даже тысяч механических деталей, управляемый компьютерными мозгами. Стоило Глебу Петровичу сесть в его обширное чрево и выбрать на пульте желаемый режим, как его не раз простуженное, переломанное и простреленное тело немедленно услаждалось одной из многочисленных массажных программ.

Конечно, он мог бы и к живому человеку обратиться. Или вообще нанять кого-то для постоянного физического релакса и ублажения – денег хватило бы на целый взвод массажисток. Но, к сожалению, не все решают деньги. Специфика нынешней деятельности Глеба Петровича такова, что он предпочитает даже секретаршу не нанимать. Чем меньше народа в курсе его манипуляций, тем больше шансов встретить спокойную старость. В этом обстоятельстве его нынешняя работенка очень схожа с прежней.

Ну да ладно.

Глеб Петрович отвлекся от мыслей и взглянул на бумажку с не очень аккуратно набросанной схемкой. Квадратики и кружочки соединялись разнонаправленными стрелками. Подписи к квадратикам и кружочкам были лаконичными, явно сокращенными или зашифрованными, а может, и то, и другое вместе. Один кружочек с надписью «Р-в» был грубо зачеркнут черным фломастером. Еще три кружочка – «В.О.» «Л.О.» и «Б-й» – сопровождались большими красными вопросительными знаками. К большинству кружочков тянулись стрелки от квадратика с надписью «В-в». Для тех, кто в курсе, все просто. «Румянцев» вычеркнут. Вадим Оглоблин и его гражданская жена – не Оглоблина соответственно, а Овалова – находятся в розыске. Вопросительный же знак рядом с Береславским означал сразу два момента: во-первых, этого господина надо срочно найти, а во-вторых – решить, что с ним делать.

Глеб Петрович задумался.

Бизнес его был чудовищно высокорентабелен, но неспокоен. Глеб Петрович курировал не более десятка тем, управляясь с хозяйством с помощью четырех помощников и многочисленных старых связей. Ну и денег, разумеется. С каждой темы ему текли деньги. За что? Ответ на этот вопрос понятен всякому, кто хоть недолго пожил в постсоветской России. За «крышу», покровительство, хорошее отношение – называйте это как угодно, но в постсоветской России оно реально стоит денег. Особенно тогда, когда тема, выражаясь корректно, не вполне отвечает действующему законодательству.

А что, Глеб Петрович давно уже не мальчик в розовых очках, мечтавший бороться с врагами любимой Родины. К тому же изготовление высокохудожественных фальшаков (не высокохудожественные не покупали бы) или поставка в столицу браконьерской черной икры – это все-таки не организация наркотрафика и тем более не агентство по приему заказов на убийства. Так что Глеб Петрович вовсе не самый ужасный из всех ужасных.

Хотя и его бизнес детским не назовешь – он мельком взглянул на перечеркнутый кружочек с буквами «Р-в». Но что поделать – такова жизнь. Терять из-за какого-то слюнтяйства все, что налажено таким трудом, Глеб Петрович не собирался.

Он снова пригубил чай. Только ничего не понимающие люди портят его сахаром или заваривают в кипятке. А Глеб Петрович понимает, потому напиток и столь чудесен.

И снова – быстрый взгляд на схему. Что-то много проколов у Велесова. Подозрительно много. Стареет, что ли? Вроде только на крупные дела вышел – и на тебе. Это следует не спеша обдумать. Деньги – дело хорошее, но лишних приключений искать не следует.

В этот момент зазвонил телефон. Глеб Петрович безразлично посмотрел на стоявший на столе аппарат – ему никогда не звонили через коммутатор – и безошибочно достал из кармана один из трех своих мобильников.

– Оглоблина подружка нашлась, – донеслось из мембраны.

– Где она?

– Уже у нас. На третьей точке.

– Хорошо, – безразлично произнес Глеб Петрович и дал отбой. Даже по надежному каналу не следует болтать лишнего.

Новость была не просто хорошей, а очень хорошей. Он снова подтянул к себе схемку и зачеркнул вопросительный знак напротив кружочка с надписью «Л.О.». Потом, подумав, сделал то же самое с оглоблинским вопросительным знаком: в том, что подружка его сдаст, Глеб Петрович не сомневался.

Что ж, небольшой отдых казался теперь вполне заслуженным. Глеб Петрович удобно пристроился в массажном кресле и включил свою любимую – релаксирующую – программу. Упрятанные под идеально выделанную кожу многочисленные механизмы утробно заурчали, зашевелились и задвигались. Это, конечно, не руки умелой массажистки, зато безъязыкое кресло, случись что-то непредвиденное, точно не сдаст своего хозяина за небольшую мзду или от страха. Так что уж лучше кресло, чем массажистка.

Глеб Петрович закрыл глаза, расслабился… телефон зазвонил снова. Он чертыхнулся, поставил массажный механизм на паузу и ловко выудил из нагрудного кармана уже другой аппарат.

– Да, – не называя себя, вошел в беседу.

– Мы нашли рекламиста.

– Где?

– Франция, Монпелье.

«Ушлый этот парень», – почему-то подумалось Глебу Петровичу. Но уж точно не более ушлый, чем его ребята.

– Что с ним делать? – спросила трубка.

– Он мне уже не нужен, – принял решение Глеб Петрович.

– Понятно, – ответил невидимый голос, слегка озадаченный. Вторая подряд ликвидация в чужой стране действительно была неожиданной. Но Глеб Петрович не собирался миндальничать, когда на кону такие деньги.

Он выключил телефон, встал с кресла, подошел к столу. Черным фломастером перечеркнул кружочек с буквами «Б-й». Затем еще немного подумал и тем же черным фломастером поставил три жирных вопросительных знака рядом с квадратиком «В-в».

Что-то деньги с этой темы понемногу становятся слишком геморройными. Ну да ничего, все пока идет в рамках. Глеб Петрович одним глотком допил из чашки чай, вновь сел в кресло и снял механизм с паузы. Следующие пятнадцать минут он намеревался провести в заслуженном покое.

Глава 23

«Болдинская осень» Вадика Оглоблина

Место: Прионежье, деревня Вяльма.

Время: три года после точки отсчета.

Я отодвинулся от планшета с закрепленным на нем листом бумаги. Всё. Точка. Акварель тем и хороша, что ее нельзя доделывать и переделывать. Либо получилось, либо нет!

Здесь же определенно получилось.

И хотя прямо передо мной, через пологий поросший травой откос, виднелся чудный пейзаж – вилась замысловатыми петлями неширокая, с валунами, торчащими из потока, речка и тянулся на заднем плане светлый березовый лес – на лист пролилось совершенно иное изображение. Две девчонки, две красотки, заняли всю площадь рисунка, красивые вовсе не правильными чертами лиц, а чем-то таким, что только в глазах и отображается. Девчонки не были похожи друг на друга, но обе неуловимо напоминали Ленку.

Потому и красотки.

– А почему у них руки синие? – спросила меня незаметно подошедшая Надюшка, дочь наших хозяев.

– Сам не знаю, – честно ответил я. – Так вышло. Но ведь красивые, правда?

– Очень, – согласилась моя юная зрительница. – Шеи, как у Модильяни. А колористика, как у немецких экспрессионистов.

…Опять она застала меня врасплох. Я так и не смог привыкнуть к малолетней крохе с высшим художественным образованием. Да и не привыкну, наверное, – уж слишком не согласуется ее мелкодевчачий внешний вид с глубинными познаниями. Кстати, это глубокая тайна наших хозяев. Мы с Ленкой поклялись, что никогда ее не нарушим. Правда, держать слово необыкновенно легко: я ж ни с кем, кроме них и Ленки, не общаюсь. Но все равно, когда я впервые столкнулся с внутренним миром Надюхи, у меня мурашки по коже пробежали. А она только смеется и бантиками потряхивает.

Надюшка побежала к дому, а я задумался о своей совершившей столь крутой вираж жизни.

…Уже вторая неделя прошла, как мы поселились в большой «служебной» избе Бакенщика. Так он сам себя называет, так и мы его между собой именуем. Служебная изба ничем не отличается от других изб деревни, разве что принадлежит не частному лицу, а озерной гидрографической службе – там трудится наш хозяин.

Дом, впрочем, как и все местные строения, огромный. Мы впятером – у Бакенщика есть жена Галина и, как уже было сказано, дочурка Надежда – буквально теряемся в его просторах и встречаемся обычно к вечеру, когда наши приветливые хозяева зовут к ужину. Это не означает, что остальное время мы ходим голодными – еду здесь не прячут. Просто все вместе мы собираемся только к вечеру.

А вот день проходит у всех по-разному.

Хозяин с утра отправляется на большой моторной лодке – которую, впрочем, чаще предпочитает двигать веслами (говорит, чтобы не разучиться) – на Онегу, что-то там осматривать и контролировать. Приплывает днем и сразу занимается хозяйством: дом даже сейчас выглядит слегка заброшенным, несмотря на то что Бакенщик уже многое привел в порядок.

Ленка помогает Галине в огороде и по дому. А также уже дважды ходила в поселок – в отличие от меня, она с первого сентября перестанет быть безработной, заняв место учительницы рисования в поселковой школе. При этом наш режим маскировки не нарушится: она замещает местную учительницу, которая по каким-то причинам взяла отпуск как минимум на полгода. Вот они между собой и договорились: деньги – Ленке, а непрерывный стаж – той женщине.

Единственное условие со стороны директора – предъявить диплом об окончании вуза. Именно поэтому Ленки сейчас нет рядом; она, уговорив меня после долгих дебатов, поехала за дипломом в Москву.

Уговорить – уговорила: с точки зрения чистой логики маловероятно, что в огромном городе ее встретят люди Велесова (домой заходить Ленке я категорически запретил). Но вот сосет меня чувство тревоги. И пока Ленкина легкая фигурка не появится на вяльминском мосту – а я хожу туда, начиная с третьего дня, к каждому автобусу, – буду чувствовать себя неспокойно.

Ну, а сам я, безработный, пашу так, как ни одному работающему не снилось: начинаю с раннего утра, заканчиваю при последних лучах солнца. При искусственном освещении не тружусь. И дело не только в том, что можно ошибиться с цветом. Просто здесь все настолько настоящее, настолько естественное, что ничего искусственного не хочется.

В отличие от Ленки, иную работу я даже не искал. И не потому, что боюсь оставлять документальные следы. Просто я лишь сейчас понял, насколько соскучился по главной деятельности своей жизни.

Пишу как сумасшедший. Привезенные холсты уже кончились. Я переключился на акварель, благо бумаги и красок мы захватили с собой немало. И если честно, отсутствие холстов было одной из главных причин, по которым я отпустил Ленку в Москву за дипломом. Мне стыдно об этом даже думать, но это так. Когда речь заходит о живописи, я теряю нормальные человеческие качества.

Как ни странно, Бакенщик меня, бездельника в общечеловеческом понимании, поддержал. В первый же совместный вечер посмотрел на мои творения и веско так заявил: «Это твой путь. Не сворачивай с него». Я и не собираюсь сворачивать. Зачем, если в моей жизни на сегодня только два светлых пятна – Ленка и живопись?

Галина, жена Бакенщика, – женщина гораздо менее романтическая. Она смотрит на Ленку с нескрываемой жалостью, понимая, что все тяготы предстоящей семейной жизни лягут именно на ее плечи. Мне тоже жалко Ленку, но я отдаю себе отчет, что при любой возможности выбора между общественно полезной деятельностью и живописью я всегда выберу живопись.

Я лишь сейчас понял, что и в криминальные свои истории влез только из желания усидеть на двух стульях сразу: чтоб и искусством заниматься, и денег заработать. Поскольку знаю по своему опыту и опыту многих коллег, что деньги на одном искусстве заработать крайне сложно.

Да, конечно, всем известно про бешеные гонорары отдельных живописцев. Но сколь ничтожно их количество по сравнению с сонмами ищущих и страждущих! К тому же слава и деньги при жизни зачастую приходят не к лучшим. Это потом столетия все расставляют по местам. Но я-то хотел быть лучшим и богатым одновременно! Сейчас, похоже, я стал мудрее и готов быть просто лучшим.

Подумал и сам себя похвалил: до чего здорово сформулировал! Жаль, Ленки нет рядом, поделиться не с кем.

– А почему ты смотришь на реку, а рисуешь девчонок?

Это Надюха вернулась. С огромным, разрезанным вдоль бубликом, сверху густо обсыпанным маком и смазанным по разрезу сливочным маслом с вареньем. Впрочем, в данном случае – не в коня корм. Девчонка как была худющая, так, видно, и останется, судя по мамашиной конституции.

– А ты разве всегда думаешь только о том, что видишь?

Эх, это мне надо работать педагогом! Сейчас я разовью ее и без того недюжинные таланты.

– Не всегда, – через мгновение отреагировала та. – Вот я ем бублик, а думаю о мороженом. Твоя Ленка мне обещала.

– Вот видишь, – одобрил я ход ее мыслей. – Оказывается, можно смотреть на одно, а думать о другом. А еще, разные вещи могут иметь одну и ту же форму.

– Это как? – заинтересовалась Надюха, даже жевать перестала.

– Ну, вот твой бублик – это еда. А спасательный круг на лодке твоего папы – той же формы, но совсем несъедобный.

– А-а, поняла, – обрадовалась Надюха.

– Ну, если поняла, то сама придумай что-нибудь еще, той же формы, но не бублик и не спасательный круг. – Нет, я точно смог бы работать учителем!

Надюха, сосредоточенно жуя, думала секунд пять, после чего четко произнесла:

– Адронный коллайдер. Той же формы, тороидальное тело вращения – но не бублик.

…Нет, я все же не готов быть учителем этой девочки. Она каждый раз застает меня врасплох – уж слишком у нее обычный вид, типичная девчушка-веселушка. И только расслабишься – бабах по башке адронным коллайдером!

– Пошли Ленку встречать, она мороженое везет, – перевела разговор в практическую плоскость моя собеседница.

Господи, как же я мог забыть! Сначала с акварелью увлекся, потом эта ходячая википедия прибежала!

– Во сколько автобус? – на всякий случай спросил я.

– Ожидаемое время прибытия – семнадцать тридцать восемь, – ответил ребенок.

– Среднестатистическое? – уточнил я.

– Если считать статистикой среднее из пяти значений, – недовольно нахмурилась девчонка.

Понятное дело, статистика – это когда тысячи или, на худой конец, сотни тестовых значений, но нам и так сойдет. Я бросил свой планшет с подсохшей акварелью – тут, на берегу, его точно никто без спроса не возьмет, а дождя не ожидается, – взял Надюху на руки и пошел к остановке встречать супругу. Однако вскоре пересадил детеныша на шею – так было гораздо удобнее.

В итоге не опоздали: шел я довольно резво, понукаемый оседлавшей меня и громко поющей наездницей.

Вон и автобус показался на горизонте, маленький «пазик». А большие здесь не нужны по причине отсутствия народонаселения. Впрочем, мне не нужно народонаселение. Мне нужен только один пассажир этого транспортного средства. Всего один. И он наверняка внутри пыхтящего автобуса, потому что сегодня – последний день моего ожидания, а Ленка – девушка очень точная.

Автобус подкатил к остановке, с него – непривычно для нашей пустыни – сошли сразу несколько человек. Среди них выделялся один мужчина, одетый во все черное, даже шляпа черная. Явно не местный. Местные вообще шляп не носят, не то что черных.

Все сошедшие сразу двинулись в сторону поселка, к деревне не пошел ни один.

Вскоре на остановке остались только мы с Надюшкой. А я все смотрел на пустой автобус, еще на что-то надеясь – может, пошутить решила, пригнулась, спряталась в автобусе?

Нет, шутки кончились. «Пазик» с пневматическим всхлипом закрыл дверь и неспешно тронулся к развороту.

Ленка не приехала. И не позвонила.

А Надюха перестала вспоминать про свое мороженое.

Что-то случилось. Ленка – точный человек. Это значит – что-то случилось.

– Может, просто задержалась? – попытался я найти успокоения у Надюхи.

– Ты сам знаешь, что нет, – грустно сказала она.

Мы развернулись и уже без песен побрели к деревне.

Глава 24

Сальвадор Дали, Горж дю Тарн, Ла-Мален и кривая дорожка D-16

Место: Испания, Франция.

Время: три года после точки отсчета.

Обратно – после отыскания криминальных следов велесовских «шишкиных» – все же поехали не сразу, заскочив на сутки в близлежащую Испанию. Грех было не заскочить: недалеко от границы находился городок Фигейрос, а в нем – театр-музей Сальвадора Дали. Именно так, театр-музей.

Ну и как же российскому галеристу не заехать в такое место? Вот и заехали. Собирались остановиться на пару часов, а провели в музее практически весь день.

Ефим Аркадьевич читал, что Дали всегда славился нестандартными поступками. Так, например, один очень уважаемый человек упрашивал его насчет личной встречи, ну, хотя бы на три минутки. Сальвадор согласился и обязал того прибыть к воротам замка ровно к девяти утра. И действительно, ровно в девять протрубили фанфары, ворота открылись – и Дали на лошади собственной персоной (правда, абсолютно голый) выехал навстречу посетителю. Как и обещал, сделал трехминутный круг вокруг ошарашенного гостя, после чего скрылся в стенах замка. А может, это очередная легенда про человека, который всю свою жизнь сделал легендой.

Ефим до посещения Фигейроса так, собственно, и воспринимал этого художника – не столько как талантливого мастера изобразительного искусства, сколько как коллегу, рекламиста и пиармена самого крутого розлива. Личная встреча с искусством Дали сильно поменяла взгляды Береславского. Пройдя, и не раз, по залам музея, он поразился трудолюбию, упорству и разносторонности дарования этого, казалось бы, всем известного художника. У Ефима Аркадьевича сложилось ощущение, что там поработала целая банда суперталантливых трудоголиков. Десятки блестящих – кропотливых и многодельных – графических листов перемежались скульптурными изысками, живопись соседствовала с ювелирными украшениями, фрески и архитектура музея также по большей части были делом рук эксцентричного мастера.

А еще Дали очень постарался затруднить жизнь искусствоведам, привыкшим распихивать художников по аккуратно расчерченным таблицам с накрепко прикрепленными ярлычками. Начав с дадаизма и став в итоге символом сюрреализма, Дали мог и фантасмагорию создать, и фотографически точно отобразить реальность. Недаром он прошел целый курс, обучаясь выписывать складки ткани…

Выйдя к вечеру из музея, с гудящей головой, но весьма довольный, Ефим жалел только об одном: что неистовый Сальвадор уже давно почил в бозе. А как замечательно было бы пообщаться с этим стариканом, родство душ с которым господин Береславский ощущал просто-таки физически.

Переночевав там же, в Фигейросе, утром следующего дня тронулись в обратный путь. Но не по А7, а по новой дороге, которая вела на север Франции через, как писали путеводители, самое глубокое в Европе ущелье Горж дю Тарн (горж – ущелье, Тарн – название реки, протекающей по его дну). Опять же, по самому высокому в Европе мосту.

Мост Ефим Аркадьевич увидел и даже сфотографировал. Но проехать – не проехал, и вовсе не из-за имевшей место боязни высоты, а потому, что смотрел на мост снизу, то есть со дна этого самого ущелья.

Произошло это следующим образом. В очередном встреченном по дороге кафе Лариска взяла туристическую карту местности и нашла на ней поселок Ла-Мален. Почему именно это название выбрала дочь, история умалчивает. Но, сдуру пообещав ей посетить внезапно обнаруженное местечко, профессор, в силу не лучших качеств своей натуры, уже не мог взять свои слова обратно. Вот почему его «Патрол», добравшись до заветного ущелья, не пробежал по высочайшему в Европе мосту, а поехал по серпантину вниз, в долину.

Не рады уже были все. И Лариска, которой был абсолютно безразличен этот неведомый Ла-Мален, и Наталья, и сам Береславский, ненавидевший высоту и серпантины. Но слово было сказано, значит, дело должно было быть сделано.

Впрочем, очень скоро путешественники перестали жалеть о своем решении. Потому что вокруг стало не просто красиво, а непостижимо красиво. Раньше они наблюдали преимущественно плоскую Европу, теперь же земля вокруг встала дыбом. В жизни мало что есть красивее гор! Ничего, что они раза в четыре ниже Джомолунгмы. И двух километров бездны вполне хватало, чтобы понять, что ощущают птицы. Справа от них вилось и петляло – широченное и глубоченное – ущелье Дю Тарн. Крутые склоны поросли лесом, хотя имелись и голые, от того особо внушительные, гигантские скалы, а внизу текла быстрая река.

На одной из обзорных площадок путешественники увидели тот самый супер-пупер-мост. Он парил в стороне, слева и высоко над ними, частично скрываясь в вечерней дымке и отблескивая на солнце видимыми частями. Ясно было, что проделать обратный путь, чтобы по нему проехать, уже не удастся – через пару часов надо будет задуматься о ночлеге.

– Ладно, – махнул рукой предводитель. – Надо же что-то оставить для следующей поездки.

Члены экипажа благоразумно промолчали, ничего не сказав о настырности и упертости некоторых.

«Патрол» спустился на дно ущелья и ехал теперь параллельно реке, если, конечно, слово «параллельно» пригодно для постоянно петляющего горного потока. Путешественники проскочили уже несколько городков с отелями, но до Ла-Малена пока не добрались. Мотельчики встречались и прямо на берегу реки, в основном простенькие, куда приезжали байдарочники и каноисты – здесь был настоящий рай для любителей водного туризма. Но Ла-Мален должен быть достигнут, а значит, ехать путешественникам предстояло еще не так мало.

– Может, мы не самым коротким путем едем? – намекнула Наталья. Ее супруг почему-то не разозлился, а кротко поменял в GPS-навигаторе установку с «шоссе» на самый короткий путь «по любым дорогам». А что, «Патрол» в реале может пройти по любым дорогам. Да и без дорог тоже.

Девушка из навигатора певуче предложила им проехать еще два километра по извилистому нависшему над рекой шоссе, после чего свернуть вправо.

– Отлично, – заявил предводитель. – Значит, и в самом деле есть короткая дорога.

Он был рад свернуть, потому что шоссе становилось совсем узким. А в некоторых местах дорога вообще шла в коротких тоннельчиках, прорубленных в сползавших к реке горных отрогах. Две машины в тоннельчик не помещались, поэтому приходилось пропускать встречных.

К тому же Ефима доставали местные водилы, обслуживавшие туристов. Те, естественно, сплавлялись по течению вниз, а вверх байдарки доставляли им маленькие грузовички со специальными ложементами. Так вот, эти грузовички гоняли так, что у Ефима дух захватывало. Аборигены, в отличие от москвича, вполне свыклись и с серпантином, и с узостью трассы, и проносились в считаных сантиметрах от левого зеркала его «Патрола».

Но наконец указанные два километра кончились. Вот только мостик, ведший направо через реку, явно был пешеходным.

Ефим остановился, взглядом ища следующий.

Следующего не было.

Береславский тяжело вздохнул и вылез из машины. Мостик был вряд ли более чем на двадцать сантиметров шире его джипа. Конечно, проще было бы ехать в Ла-Мален пусть и по узкой, но дороге. Однако слово сказано…

Наталья вышла из машины и, идя перед «Патролом», помогла Ефиму въехать на мост. За ним дорожка казалась вроде ничего, но уж больно круто вела вверх, на скальный берег ущелья, противоположный тому, по которому они ехали до этого.

– Ничего, дизель сдюжит, – успокаивая скорее себя, чем родственников, сообщил Ефим.

Однако еще через сотню метров успокаивать уже точно надо было самого себя. Дорога, на карте обозначенная как D-16, сузилась до одной полосы (не дай бог встречных) и практически потеряла твердое покрытие. А самое главное – шла таким ядреным серпантином, что пятиметровый «Ниссан» с ходу просто не мог по нему завернуть. Приходилось делать это в два, а то и в три приема, в промежутках пятясь задом по направлению к пропасти.

Девиц он в такие моменты жестко высаживал из машины, чтобы они корректировали ее перемещения.

– Я не на краю еще? – спрашивал вспотевший и разгоряченный водитель.

– Нет, – радостно кричала Лариска. – Еще сантиметров двадцать до края!

Да уж, парктроник в такой ситуации бесполезен. А горячий пот, заливавший лицо Ефима Аркадьевича, вмиг становился холодным. Нет, эта дорога никак не напоминала привычные европейские магистрали.

«Предупреждать надо», – злобно подумал о составителях карт Береславский и осекся: он же видел, что дорога D-16 была нанесена узкой черной линией, то есть оценивалась как малоудобная. А в навигаторе так он вообще своей рукой вставил «любые дороги». А раз любые – значит, и такие, по одной из которых он едет.

Еще через пяток опасных поворотов – когда в темнеющую бездну уже просто страшно было смотреть – пошли такие обязательные приметы горных дорог, как ловушки, точнее, улавливатели. Немудреное, но эффективное приспособление: спускающаяся сверху машина в случае отказа тормозов не падает в пропасть и не бьет в стену, а гасит скорость, поднимаясь по гравию в крутой, вырубленный в скале тупик.

Впрочем, «Патрол» пока шел вверх, а не вниз. Что же касается встречных машин, то Ефим Аркадьевич опасался даже думать о них, очень надеясь, что других идиотов, решивших освоить «трассу» D-16, кроме них, не найдется.

Постепенно втянувшись в процесс, он преодолевал поворот за поворотом, а когда долез до вершины, то остановился в недоумении. Потому что вершины не было. Они выбрались на большое – глазами не охватить – высокогорное плато. Здесь и лес был, правда, невысокий, и поля обработанные. «Значит, и люди есть!» – обрадовался утомленный Ефим Аркадьевич.

Постояв пять минут с открытым капотом и невыключенным двигателем – «Патрол»-таки слегка нагрелся от этих французских горок, – Ефим двинулся дальше по указанному навигатором пути.

– Обратно другую дорогу найдем, – сообщил он своим друзьям-товарищам. И, чтоб не подумали, что босс струсил, добавил: – Мы же никогда не разворачиваемся.

Хотя развернуться вскоре пришлось. Да еще при каких необычайных обстоятельствах!

Но – по порядку.

Сначала Ефим увидел в зеркале заднего обзора небольшую машинку. Даже не разглядел какую, заходящее солнце засвечивало зеркало. Сперва даже обрадовался – значит, не он единственный идиот, принявший D-16 за проезжую дорогу. Машинка их легко догоняла, и Береславский даже успел удивиться этому, потому что уже видел, что за ними несется не «бимер» какой-нибудь, а трудяга-«каблук», микрогрузовичок на базе легковушки.

Однако через пару минут он уже ничему не удивлялся. Потому что увидел в левом зеркале, как водитель «каблука» зачем-то высунул руку, потом – вспышки, и через секунду это же зеркало разлетелось вдребезги.

Объяснений не требовалось.

– На пол! Быстро! – заорал он женщинам. Те, привыкшие во всем доверять своему лидеру, даже не поняв, что происходит, мгновенно сползли вниз.

Новых вспышек Ефим не видел, зато услышал характерный веселый посвист. «Если пуля свистит, значит, не в тебя!» – успел он подумать, а руки и ноги уже сами совершали необходимые манипуляции.

«Патрол» круто свернул с шоссе на целину и, скача по неровностям, как катер, стал выписывать петли. Преследователи повторить его маневр не смогли: двигатель-то у них стоял явно крутой, но дорожный просвет не позволял таких экзерсисов. Они потеряли несколько драгоценных секунд, разворачиваясь на узкой дороге, и – не меньше двух минут, когда Ефим срезал большую петлю, вновь съехав на каменистую целину.

В итоге преследователи снова настигли свою жертву, только когда джип уже подобрался к съезду на серпантин, который совсем недавно с таким трудом прошел.

В сгущавшихся сумерках вспышки были заметнее. Теперь разлетелось сначала заднее, а потом и лобовое стекло «Ниссана».

В салоне засвистел ветер.

– Все целы? – крикнул Ефим.

– Да, – пискнула в ответ Лариска.

– Держитесь за кресла! – проорал Береславский, вгоняя громадный «Патрол» на первый – длинный, узкий и крутой – спуск.

Шансов уйти от явно форсированного авто преследователей на равнине не было.

В горах, на самом деле – тоже: невысокая маневренность «каблука» все же была лучше, чем у здоровенного джипа.

Но у перепуганного до полусмерти Береславского голова и руки в таких ситуациях работали отдельно от запаниковавшего мозга. На крутом спуске к мощи трехлитрового дизеля добавлялась сила земного тяготения. К тому же бандиты прекратили стрелять: невозможно стрелку-водителю в такой ситуации делать два дела сразу: слева – скальная стена, справа – полуторакилометровая пропасть, не особо постреляешь. Бандит сконцентрировался на вождении, стараясь ни на метр не отставать от несущегося джипа и здраво рассудив, что маленькая машина все равно легче преодолеет все эти опасные повороты.

На это и был расчет рекламиста. И на сумерки, которые постепенно перешли-таки в темноту.

На такой скорости вписаться в поворот было нереально. Ефим и не собирался пробовать. Он еще добавил газа, выключил фары и включил задние противотуманные фонари. Теперь преследователи, и так не обеспеченные хорошим обзором из-за туши джипа, стали видеть еще меньше.

Еще мгновение – и буквально за секунду до нижней точки первого спуска Ефим обозначил торможение. Именно так: не затормозил, а лишь обозначил, легким касанием педали включив тормозные огни. Зато поздно предупрежденный «каблук» начал тормозить экстренно. В итоге «патруль» улетел – постепенно теряя инерцию и, соответственно, скорость – вперед, прямо в гравийный автоулавливатель. А машина бандитов, проскрипев тормозами, развернулась на пятачке поворота на сто восемьдесят градусов, пролетела боком несколько метров, легла на правую дверь и, почти уже загасив инерцию, все же не удержалась на дорожном полотне.

Машина скатилась вниз, с каждой секундой увеличивая скорость. Ее уже не было видно, но путь отслеживался по снопам искр, вылетавших при соприкосновении железа со скальной породой. А еще по грохоту, ставшему слышным после того, как Ефим заглушил дизель.

Через пару секунд стало так тихо, как бывает только в лесу и в горах.

– Фим, что это было? – тихо спросила Наталья.

– Пока не знаю, – ответил рекламист, тщетно пытаясь удержать дрожь вспотевших ладоней. – Но постараюсь узнать.

Через несколько минут «Ниссан» уже осторожно карабкался вверх, на плато, с которого он только что пытался умчаться.

Наверху ничто не напоминало о только что произошедшей трагедии.

И это хорошо. Ефиму Аркадьевичу Береславскому слава не нужна. По крайней мере, в данном случае.

Минут через двадцать заметили огоньки. Оказалось – поселок, если так можно сказать про отдельно стоящий дом, крошечную церковь и совсем маленькое кладбище. Когда-то это была вотчина маленького феодала. Ныне – жилище пары пенсионного возраста англичан.

Предусмотрительно оставив обстрелянную машину подальше, Ефим пошел выяснять дорогу, поскольку навигатор после D-16 его слегка напрягал, да и в Ла-Мален ему уже не хотелось.

Береславский спросил, есть ли хорошая дорога вниз. Англичанин ответил, что есть, и найти ее просто, поскольку она всего одна. Ефим расстроился и усомнился, что дорогу D-16 можно назвать хорошей. Теперь эмоции проявил англичанин. «Никто не ездит по D-16», – сказал он. Объяснил, что она вообще практически не используется с тех пор, как построили новое шоссе, то есть последние двадцать лет. Разве что пешие туристы ходят с рюкзаками.

«Вот же чертов навигатор!» – подумал Ефим. Но мысли его уже переключились на другое: отъехать от места сражения подальше, заменить стекла и зеркало (мол, камнями побило) в какой-нибудь сельской мастерской, проверить, нет ли подозрительных пулевых дырок на задних дверях машины.

Предавать огласке случившееся он ни в коем случае не собирался. Разве что поделиться с Агуреевым, пославшим его в командировку. Но и звонок другу он использует лишь после того, как все следы будут полностью стерты.

…Громко рокотал – стекла-то нет! – дизель, бил в лицо вечерний, начавший заметно свежеть воздух. На заднем сиденье, завернувшись в плед, угнездились его женщины. В сохранившихся зеркалах отсвечивал последними лучами закат.

«Еще повоюем», – подвел итог Ефим Аркадьевич. Хотя воевать ему в данный момент хотелось меньше всего.

Глава 25

Человек в черном костюме и черной шляпе

Место: Прионежье, поселок Вяльма, деревня Вяльма.

Время: три года после точки отсчета.

Поселок назывался, как и деревня, Вяльма. Совпадение это не было случайным: деревню хотели уничтожить так же, как уничтожили сотни и тысячи других русских деревень. Процесс назывался укрупнением перспективных и ликвидацией неперспективных мест проживания.

С ликвидацией почти получилось, с укрупнением – не очень. Так и не стал вновь построенный рыбацкий поселок Вяльма, в отличие от стародавней деревни с тем же названием, тем местом, куда однажды посетившим его хочется возвращаться и возвращаться.

Но человек в черном костюме и черной шляпе ничего не знал о таких обычных для многострадальной России вещах. Более того, ему вовсе не было интересно ни будущее, ни прошлое того кусочка планеты, куда его забросила судьба. Он был занят и очень сосредоточен.

Почему его послали именно в этот поселок? Кто ответит? Никто. Но раз послали, значит надо. Ведь тот, кто его послал, похоже, вообще никогда не ошибается.

И странный приезжий немедленно занялся наблюдениями.

Уже к первому вечеру он мог с уверенностью сказать, что отсмотрел всех детей дошкольного возраста, обитающих в поселке. Благо их, детей, было не так уж и много. Ничего особенного этот своеобразный кастинг не выявил. Хотя, с другой стороны, легко искать, когда знаешь, что ищешь. Здесь же все было как в детской загадке: пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. Точнее, во второй ее части, с первой-то как раз все было нормально: послали его в Вяльму, он и приехал в Вяльму.

Человек еще и еще раз просматривал на мониторе ноутбука украдкой сделанные фотографии детей. Работу он успел проделать немалую.

Может, та светловолосая девочка, похожая на принцессу? Но ее еле перевели из первого класса во второй. Родители не взволновались, так как кроме крепленого вина их вообще мало что волновало. А может, этот крепкий пацан? Глазки умные, смотрят зорко. На лбу – заметное родимое пятно. Ничем другим парень не отличается, но с остальными еще хуже, даже и таких мелких зацепок, как родимое пятно, не наблюдается.

Или этот заморыш. Меньше всех в классе, но обожает смотреть на Луну в телескоп, купленный ему отцом, мелким здешним предпринимателем. Да, на заморыша надо взглянуть внимательнее, на безрыбье и рак – рыба.

И не спросишь ведь ни у кого. Да и что спрашивать: не феномен ли ваш ребенок? Конечно, феномен! Для каждого родителя любой его ребенок – феномен.

Впрочем, это тоже всего лишь догадки. Человек в черном никогда не имел детей и не собирался иметь их в будущем. Его задача – в некотором смысле обратная. Хотя даже думать о своей задаче он опасался.

Не надо думать. Пусть думает тот, кто послал его в это богом и чертом забытое место. А его дело – четко выполнять порученную работу.

Эх, если бы еще он знал какую…

Снова и снова бродил он по трем недлинным вяльминским улицам, ловя на себе любопытные взгляды. Чтобы они не переросли в нечто большее, распаковал заранее припасенные удочки, просидел у пристани три часа, отдавая выловленную мелочь жирным ленивым котам.

Нет, явно не вытанцовывалась его, казалось бы, нехитрая работенка.

Вернувшись в убогий номер местной гостинички, еще раз открыл ноутбук. Шестнадцать детей на полусотне цифровых снимков – и ни одной мало-мальски стоящей зацепки.

Оставаться в поселке дальше становилось уже опасно. Чего доброго, учитывая интерес к детям, сочтут педофилом. Вот уж чего не надо!

Человек в черном тяжело вздохнул и закрыл компьютер.

Придется, невзирая на риск, прошерстить подрастающее поколение Вяльмы еще раз. Перспектива вернуться ни с чем к пославшему его сюда пугала исполнителя гораздо больше любой другой.

Он вновь вышел на улицу.

Утро уже переходило в полдень, было солнечно и ясно, разве что немного холодновато – с Онеги тянул влажный прохладный ветерок. Поросшие травой поселковые улицы пустовали: взрослые ушли на работу, а детей было слишком мало, чтобы заполнить свободное пространство.

Приезжий решил рискнуть и зашел в небольшой домик, основное отличие которого от прочих заключалось в бело-сине-красном государственном флаге, вывешенном перед единственным входом.

Там обратился к женщине средних лет, по виду секретарше или делопроизволителю.

– Я из областного спорткомитета, – бодро начал человек в черном. – Хотим создавать детские футбольные команды в карельских городках. Где можно найти списки детей до десяти лет?

– Футбольные команды? – искренне удивилась дама. – А сколько малышей надо в команду?

– Одиннадцать, – удивился ответно гость.

– Значит, у нас и на две команды не наберется, – засмеялась местная жительница. – Вместе с девчонками. И в обеих Вяльмах.

– Как «в обеих»? – ошарашенно спросил незнакомец. – Есть еще одна Вяльма?

– Конечно, – улыбнулась собеседница. – И лет на четыреста постарше поселка будет. Отсюда в трех километрах, тоже на берегу. Она было обезлюдела совсем, а сейчас опять отстраивается. Люди собираются понемногу. Мы ведь тоже старовяльминские, даст бог, вернемся на родину.

А гость в черном уже не слушал словоохотливую даму. Вот это фокус! Его о двух населенных пунктах с одним и тем же названием никто не предупредил. И что он не посмотрел на карту? Теперь он был почти уверен, что в поселке цель его поисков отсутствует. А присутствует – в еще не осмотренной им одноименной деревушке.

Наскоро закончив беседу и поблагодарив словоохотливую представительницу местной власти, человек в черном покинул поселковый совет и, не спрашивая дороги (заблудиться было сложно), направился к деревне.

Перейдя вяльминский мост, сошел с малоезженой грунтовки и пошел в обход деревеньки, краем леса, внимательно осматривая пространство перед собой.

Еще через пятнадцать минут он уже занял удобный наблюдательный пост на поросшей кустами вершинке, с которой просматривались практически все старовяльминские дома. Просматривались через небольшую, но очень мощную подзорную трубу. Она была изготовлена не менее двухсот лет назад, однако до сих пор работала исправно. С ее помощью неторопливый незнакомец до вечера обнаружил троих детей нужного возраста: двух мальчиков и девчонку.

Один мальчик сразу перестал его интересовать: мощная оптика приблизила его круглые, добрые, но характерно тускловатые глаза, по которым любой человек легко определяет хромосомный дефект, названный по имени его первого исследователя – англичанина Дауна.

Девчонка требовательного незнакомца тоже не впечатлила: все те долгие часы, что он лежал в засаде, она носилась взад-вперед по деревне, что-то напевая и весело подпрыгивая на бегу так, что короткие косички с белыми бантами взмахивали, подобно крыльям бабочки.

А вот третий ребенок, пацан лет девяти, очень и очень привлекал внимание. Все то время, что мальчик с синдромом Дауна пронежился на солнышке, а девчонка с бантами проскакала и пропела, он провел за книгой, медленно перелистывая страницы. Очень, очень хорошо!

Человек в черном был почти уверен, что нашел главную цель своей поездки. А может быть, и главную цель своей жизни, которая очень ему нравилась. Жизни сытой, достаточно спокойной и благополучной, обремененной лишь одним или двумя поручениями за все сорок предпенсионных лет – поди плохо по нынешним временам! Тем более что всякие катаклизмы и экономические кризисы никак не влияют на его могущественного работодателя.

Нет, все складывается очень хорошо.

Работодатель не мог ошибиться с Вяльмой – кто ж знал, что их на маленьком пятачке прионежской земли окажется целых две? А исполнитель не мог ошибиться с ребенком. Этот маленький книжник – именно то, что он ищет.

Наблюдатель так увлекся своими приятными рассуждениями, что почти прозевал прибытие еще одного действующего лица. По реке со стороны озера приплыла лодка, а в ней – крепкий бородатый мужик с двуствольным ружьем за могучими плечами.

– Папа, папа! – закричала никчемная девчонка с бантами, бросившись ему навстречу.

В принципе, эта картинка мало волновала наблюдателя, разве что появление на сцене огнестрельного оружия следовало внести в «оперативную память». На всякий случай – скорее потому, что так учили, а не потому, что необходимо, – он включил прибор, усиливающий звуки, навел его мембрану на место действия, а наушник вставил в ухо. И даже громкость убавил, потому что девчонка действительно была шумная.

– Папа, ты мне привез? – требовала ответа девчонка.

«Сейчас достанет конфет, а то и мороженого», – подумал с недовольством человек в черном. Мужик прибыл со стороны озера, а там, на круизных судах можно разжиться подарками куда более цивильными, чем в крошечном поселковом магазине.

И точно, мужик подхватил свое чадо на руки и довольным голосом ответил:

– Привез, дочка.

Он сунул могучую руку под зеленую непромокаемую плащ-палатку и достал оттуда не очень толстую черную книжку с какой-то серебристой надписью. Значит, будет девчонке сегодня приятный вечерок с новыми сказками.

Впрочем, человек в черном не радовался мелкому детскому счастью. Он вообще не был способен радоваться какой бы то ни было чужой радости.

– А сказки привез, папуль? – звонко поинтересовалась девчонка, радостно тряхнув бантами.

– Конечно, – заулыбался счастливый папаша. – Со сказками, знаешь, как-то проще было.

– Знаю, – ответила кроха, забирая вторую книжку, потолще.

Увиденное почему-то насторожило наблюдателя, и он принялся быстро вертеть винты настройки своей подзорной трубы. Успел буквально в последнее мгновение, первая книжка уже исчезала из поля зрения его оптического агрегата, но и этого мгновения было достаточно. По черному ледерину книжной обложки шла контрастная серебристая – так часто оформляют учебную литературу – надпись: «Неэвклидова геометрия».

Все встало на свои места. Точнее, перевернулось. Но затем все-таки встало на свои места.

Все поселковые дети – в отход. Деревенский улыбающийся даун – в отход. Читающий мальчик – в отход. А вот крошка с бантами, изучающая науку, в которой даже параллельные прямые сходятся, – то, что надо. То, за чем его послали. И то, что он обязан увезти с собой.

Невзирая ни на каких бородатых папаш с двуствольными ружьями.

Ну, что ж. Главная цель достигнута, точнее, найдена. А значит, и главное задание того, кто послал сюда человека в черном, тоже будет выполнено.

Глава 26

Мойша и Глеб Петрович

Место: Москва.

Время: три года после точки отсчета.

Чем дольше Семен Евсеевич Мильштейн, бессменный глава службы безопасности ФПГ «Четверка» и ближайший друг ее единственного оставшегося в живых основателя Агуреева, рассуждал о перипетиях своего старого знакомого Ефима Аркадьевича Береславского, тем больше ощущал удивление и даже легкое раздражение.

Нет, Семен Евсеевич вовсе не возражал против того, что неуклюжий и, мягко говоря, не бесстрашный Ефим Аркадьевич вновь без потерь выбрался из весьма чреватых приключений. Чего тут возражать? Мильштейн очень тепло относился к Береславскому, хотя бы потому, что «друг моего друга – мой друг». А Ефим был другом и Дашки Лесной – жены Агуреева и в некотором роде воспитанницы Мильштейна.

Раздражало Семена Евсеевича совсем другое.

Он сам лишь чудом остался в живых после буйных девяностых, а особенно после памятного для всех членов «Четверки» круиза вокруг Европы на борту их собственного лайнера. Конечно, благодаря не чуду, а точному расчету, смелости и многочисленным навыкам, по большей части полученным еще в Афгане, где боец-десантник по кличке Мойша проходил службу под командованием своего лучшего друга Сашки Болховитинова, или Князя, в будущем – основателя ФПГ «Четверка».

Ефим же Аркадьевич ни в каком Афгане не служил и никакими спецнавыками – кроме разве что в области химии взрывчатых материалов – не обладал. Тем не менее, несмотря на свою негеройскую внешность и «внутренность», раз за разом выходил целым и здоровым из вполне взрослых приключений.

Определенно, в этом была какая-то загадка. И Мойша, как честный и вдумчивый человек, уже был готов признать, что в постоянном везении Ефима Аркадьевича кроется нечто ему, Мойше, непонятное, но от этого не менее реальное.

Впрочем, главное, что толстяк опять остался жив-здоров – и это, безусловно, замечательно. А его, Мильштейна, ближайшая задача – понять, кого на этот раз задел улыбчивый рекламист, и сделать так, чтобы у этого «задетого» более не возникало желания обижать специалиста, нанятого «Четверкой». Не говоря уж о том, что нанятым специалистом был Береславский, немало сделавший и для Агуреева, и для Мойши.

Исходных данных имелось немного, но достаточно для инициирования следственных действий.

Береславский был командирован во Францию поковыряться в следах аукциона, на котором господин Велесов приобрел картины якобы Шишкина. Теперь уже понятно, что именно якобы. И понимание это возникло как раз вследствие командировки Береславского. Значит, первая – и основная – версия: Ефиму пытались помешать разобраться в авторстве картин. Версия настолько основная, что для экономии сил и времени с прочими Мильштейн решил пока не связываться. Очень маловероятно, чтоб профессиональные убийцы ни с того ни с сего напали на российского туриста.

Итак, на подозрении – господин Велесов. Его связи отслежены, насколько позволяли время и возможности. Связи не ахти какие. В «загашнике» у Георгия Ивановича имелись всего три дуболома, опасные при встрече в какой-нибудь подворотне, но явно неспособные к активной и эффективной работе за рубежом, плюс осторожная бабушка Евгения Николаевна Шипилова, любительница и исследовательница творчества западноевропейских экспрессионистов. С помощью их творческого наследия она, конечно, вполне могла свести с ума воспитанного на соцреализме гражданина, но не более того: открыть пальбу из пистолета или метнуть десантный нож в неприятеля бабуля, безусловно, была бы не в состоянии.

Вывод из этого краткого исследования – один-единственный: Георгий Иванович, не обойдясь собственными силами, обратился к кому-то за помощью. И, сдается Мильштейну, что обратился тот не в случайную артель, специализирующуюся на зарубежных убийствах, а, скорее всего, к собственному хозяину. Потому как предположить, что недавно «откинувшийся» господин Велесов – хозяин собственного «дела», многоопытный Мойша никак не мог, интуиция не позволяла.

Целых три дня потратил Мильштейн на поиски потенциального велесовского хозяина и двенадцать тысяч американских долларов, изъятых из казны ФПГ «Четверка» (надо сказать, по личному распоряжению Агуреева, подобные просьбы Мойши удовлетворялись немедленно, а деньги списывались по графе «непредвиденные расходы»). В итоге получил имя, отчество и фамилию:

Глеб Петрович Саранцев. А также – краткую биографию владельца данных и его «творческие» возможности.

Да, этот – годился. И придумает, и реализует. Несмотря на полное отсутствие официальной «крыши», вполне способен к ведению боевых действий на суше, на море, в городе Мухосранске и городе Париже. Не зря их там всему этому в советское время учили.

Короче, волк-одиночка с большими материальными ресурсами, старыми связями и высокопрофессиональными навыками.

Несомненно, Семен Евсеевич Мильштейн испытывал определенное уважение к своему внезапно объявившемуся противнику. Но не более того.

Раз Глеб Петрович работает против его друзей – и работает по максимальной степени ущерба, – то и ответ он получит аналогичный. В таких случаях у Мойши никогда тормозов не было, и сейчас нет.

С учетом опасности противника и его полной «автономности» Семен Евсеевич тоже решил действовать сам, благо навыки не утратил.

Что же касается Велесова, то Мильштейн оставил его на потом, справедливо признав гламурного «искусствоведа» практически безвредным в случае нейтрализации его высокопрофессионального хозяина.

Приняв решение, Семен Евсеевич, как обычно, не стал ничего откладывать и передоверять. Лично, слегка загримировавшись на случай последующих «фотороботов», отследил стандартные маршруты бывшего чекиста. И сам же вышел на окончательное решение.

Дело не в снизившейся квалификации старого волка Саранцева, а в высочайшей квалификации старого волка Мильштейна. Ну и, конечно, в том, что Мойша уже нападал, а Глеб Петрович о своем новом враге еще даже не догадывался: он же работал не против «Четверки», а всего-навсего – действительно по просьбе своего вассала Велесова – против наглого и навязчивого рекламиста Береславского.

Последняя, она же первая очная, встреча бывших коллег произошла рано утром, когда привыкший к порядку и физической культуре Саранцев вышел из своей скромной квартирки на пробежку.

Пожилой субтильный человечек, сгорбленный временем и остеохондрозом, ничем не мог привлечь его внимания. На ногах старичка – суконные боты «прощай, молодость», на плечах – пальтишко, модное в советские семидесятые.

Место встречи Мойша выбрал по-умному: широкий тротуар вдоль набережной Москвы-реки. В такое время и в такую погоду по нему никто не ходит, разве что редкие бегуны пробегают, типа Глеба Петровича. А то, что мимо едет множество машин, Семена Евсеевича не смущало. Никто не остановится, даже если поймет, что происходит.

Вот и бегун наш показался. В дорогих спортивных штанах и свитере. На шее – шерстяной шарфик. Не спеша, пробежал мимо. Но что-то кольнуло старого волка. Интуиция, отработанная десятилетиями, и на этот раз не подвела. Оглянулся-таки на старичка Саранцев.

Поэтому пулю из замечательного (а может, и лучшего в мире) пистолета «зиг-зауэр» Глеб Петрович получил не в затылок, а в лоб.

Контрольного выстрела, когда стрелял Мойша, не требовалось. Кстати, он и руки при выстреле не поднимал, и вроде бы даже не целился, буквально физически ощущая прямую, связывающую срез его ствола с центром мишени – неважно, бумажной или живой.

В итоге Глеб Петрович, подброшенный мощной пулей, упал не на живот, а почти на спину. Если бы не кровинки на лбу, ни дать ни взять – обширный инфаркт. Впрочем, кровь заметна только при близком рассмотрении.

В отличие от практически отсутствующего затылка. Но это обнаружат, лишь когда тело перевернут.

А старичок, не спеша, продолжил движение. Вот он на мгновение прислонился к гранитному парапету – в воду полетел быстро свинченный самодельный, но добротно выполненный глушитель.

Вот перешел широкую дорогу и скрылся в арке большого «сталинского» дома. Арка тоже широкая: в ней даже контейнер мусорный уместился – туда полетело аккуратно свернутое пальтишко. И старичок оказался довольно спортивным, только маленьким, мужчиной лет пятидесяти. В линялых спортивных штанах, в вязаной шапочке и со стареньким велосипедом, прикованным тросиком с замком к металлическому пруту решетки. Хотя кому такое старье, кроме его хозяина, нужно?

Так и укатил мужичок, даже ствол не сбросив.

Потому что жалко. Трофей еще с Афгана остался, с памятной охоты на самолет, регулярно пересекавший пакистанскую границу с американскими инспекторами.

Вон как все запуталось, теперь в Афганистане дети тех американцев воюют с детьми тех, им же подведомственных, моджахедов. А чекисты продолжают свои войнушки уже в России и между собой.

Но такие сложности и условности сейчас мало волновали мерно крутившего педали Мильштейна.

Дело сделано, очередная угроза интересам «Четверки» отведена, жизнь продолжается.

Глава 27

Ефим Аркадьевич находит Роджера и едет в Вяльму

Место: Москва.

Время: три года после точки отсчета.

Никак не изменился за прошедшие месяцы Измайловский вернисаж. Те же деревянные ряды, те же лица, в общем, приятные сердцу и глазу Ефима Аркадьевича Береславского, тоже в недавнем прошлом обитателя этих мест. Хотя больше и не собирается рекламист и галерист Береславский сюда в качестве торговца живописью возвращаться. В одну воду дважды не войдешь. Тактика его в продаже объектов искусства теперь сильно поменялась. А стратегия изменилась вообще радикально.

Оно и понятно. Если в картине как субъекте рынка 99 процентов стоимости сосредоточено в ее «имидже», – то есть в том, что зрители об этом произведении искусства и его авторе думают, – то, значит, рекламисту Береславскому и следует сосредоточиться на том, чтобы в правильном направлении управлять этими самыми мыслями.

Что он и пытается делать.

Создает своим художникам «оправу» – многочисленный принт-арсенал: листовки, буклеты, проспекты, каталоги. Ведь, как известно, короля играет свита. Люди, перелистывающие хорошо изданный каталог Мухи, уже не удивятся приличному ценнику на ее произведения. А это и значит правильно задать направление мыслей зрителям и потенциальным приобретателям объектов искусства.

Но, конечно, единым принтом сыт не будешь. У Береславского в запасе немало и иных средств возвеличивания своих авторов. Та же Муха, улыбаясь, смотрит теперь не только с листовок, но и с мобильного стенда, развернутого перед небольшой экспозицией ее работ в галерее Ефима Аркадьевича. А еще – поскольку цены на Мухины картины уже не всем ценителям по зубам – хитрый рекламист наклепал по 20 принт-копий лучших ее работ.

Копии сделаны мастерски: на настоящем льняном холсте, с применением самых современных технологий печати. Все вживую Мухой подписанные, каждая – с сертификатом соответствия и со своим порядковым, от 1 до 20, номером. Выглядят как настоящие – сами печатники порой путаются, а стоят в двадцать раз меньше. Убивает Ефим Аркадьевич при этом, как всегда, сразу двух зайцев: зарабатывает на продаже копий и промотирует художницу. Есть еще и третий заяц в запасе расчетливого рекламиста: художники тоже потихоньку потянулись к нему, печатать рекламные материалы и промокопии. И тоже не без прибыли для «Беора».

Много на этих самоотверженных тружениках кисти не заработать, но Береславский точно знает: лучше немного, чем ничего.

Даже журнал начал по этому поводу издавать, «Коллекционер» называется. Тоже подходящее оружие в обойме практикующего продюсера.

Единственное, что не заладилось, – так и не нашел пока себе Ефим Аркадьевич своего, настоящего, глубоко притягательного и во всех отношениях промотируемого автора. Ни Муха, ни остальные художники, с которыми он имеет дело, пока таковыми не являются, поскольку не отвечают сформулированному головастым рекламистом ряду условий успеха: эксклюзивности (работа только с Ефимом), наличию в распоряжении промоутера «склада» картин, умеренности материальных запросов художника в первые годы «раскрутки», наличию собственного, глубоко индивидуального художественного почерка, своего рода «фирменного стиля», в который выгодно вкладываться, потому что он потом долгие годы будет на тебя работать.

И, как известно, есть еще одно условие, нужное для успеха. Продюсер, промоутер должен найти такого художника, творчество которого окрыляло бы, – тогда куда легче переживать первые, самые трудные годы и куда проще сглаживать неминуемые конфликты и трения между промоутером и промотируемым.

Несомненно, ни Муха, ни остальные авторы Береславского всеми перечисленными достоинствами в комплексе не обладали.

Но сегодня Ефим Аркадьевич пришел на вернисаж вовсе не в поисках «своего» автора. Потому что автор, мастерски подделывающий Ивана Ивановича Шишкина, вряд ли заинтересовал бы его как продюсера. Другое дело – порученная Агуреевым работенка.

По большому счету, Береславский уже выполнил поручение. И друг-заказчик уже не потратит миллион евро на приобретение фуфелов (зато честно выдаст остаток от обещанных ста тысяч долларов – в этом Ефим Аркадьевич нисколько не сомневался).

Но – такой уж характер! – привык Ефим Аркадьевич все, за что берется, доводить до конца. А потому, несмотря на предостережения Семена Евсеевича Мильштейна, безбашенного Мойши, известного ему с достопамятных опасных времен, с утра бродит по рядам, «заряжает» друзей и знакомых на поиски того самого товарища, который втюхал ему «шишкина» в славный зимний денек, когда была продана первая «Муха».

Вспомнил о Мильштейне и слегка вздрогнул. Несомненно, Семен Евсеевич был дружественной стороной. Но эти немигающие зрачки, эта опасная усмешка… нет, лучше подальше от таких друзей!

Хотя совсем недавно, на чертовом серпантине D-16, Ефим Аркадьевич вовсе бы не отказался от чуда, в результате которого в его «патруле» материализовался бы этот седенький худенький мужичок.

Так вот, Мильштейн прямым текстом сообщил: задача выполнена, денежки будут выданы, всем спасибо. Другими словами, отойди в сторону, не путайся под ногами. Наверное, правильнее всего было бы так и сделать. Однако Ефим Аркадьевич не из тех, кто всегда выбирает правильные пути.

Вот и сейчас он пошел к киоску подзаправиться, а заодно и выслушать одного из своих добровольных информаторов.

Подзабытый вкус чудесных горячих котлет оказался прекрасен не только зимой, но и летом. Только сопровождались они теперь, по случаю августовской жары, не горячим чаем, а ледяным лимонадом – такое тоже имелось в замечательном общепитовском киоске.

– Короче, Аркадьич, Петя говорит, это был Роджер, – наконец выдал главное осведомитель, допивая вкусно пахнущий кофе.

– А чего ж он мне не сказал? – обиделся Береславский. – Столько выходных рядом отстояли! И ведь в лоб спрашивал человека – нет, молчал, как партизан.

– А кому нужны неприятности? – разумно спросил собеседник. – Ты приехал сюда на своем джипе, развлекся и уехал. А ему здесь жить.

…И крыть нечем. Все верно. Впрочем, Береславского уже занимало другое.

– А где я этого Роджера теперь найду? – спросил профессор.

– Держи. – На замызганный деревянный столик легла сложенная вчетверо бумажка.

– Адрес? – обрадовался Ефим.

– И телефон, – добавил информатор.

– Что я тебе должен, Вить? – поинтересовался Береславский.

– Хорошее человеческое отношение, – хохотнул тот.

На том и расстались. Хотя порой две или даже три тысячи рублей за сложенную бумажку получается куда более дешевле, чем хорошее человеческое отношение. Но в данном случае имел место рынок продавца, а не покупателя.

Роджер оказался дома, и с ним было легко. Он как раз не требовал хорошего отношения, а жадно следил глазами за рукой Ефима Аркадьевича, которая не спеша вытащила из внутреннего кармана развернутую тысячную бумажку.

– Мало, – хрипло сказал Роджер.

– Достаточно, – Береславский не был жмотом, но любил справедливость. – Сколько ты с меня тогда взял за фальшак?

– Это не фальшак, – попытался сопротивляться собеседник. – Это стилизация.

– Тебе есть разница, сидеть за фальшак или за стилизацию? – наехал рекламист.

– Зачем сидеть? – сменил тон Роджер. – Давайте тысячу. Что я должен сделать?

– Кто автор моего «шишкина»? – Ефим положил банкноту на стол.

Роджер молчал, жадно глядя на деньги.

Береславский решил не рисковать и добавил сразу две бумажки.

– Либо договариваемся, либо я тебя наказываю, – для убедительности добавил Ефим.

– Договариваемся, – не мешкая, согласился Роджер, сгребая со стола деньги. – Вадик Оглоблин. Хороший художник.

Еще через пятнадцать минут Ефим Аркадьевич обладал всей известной Роджеру информацией: от адреса мастерской до имени и места учебы боевой подруги молодого художника.

На прощанье алкаш все-таки приятно удивил циничного промоутера, попросив не обижать Вадика ввиду его несомненного художественного дарования. Это так растрогало Береславского, что он чуть не добавил еще тысячу к гонорару Роджера. Но не добавил и, небрежно попрощавшись, ушел.

Что ж, диспозиция была ясна.

Ефим Аркадьевич, так и не наученный ни долгим жизненным опытом, ни совсем недавними покатушками по озорному серпантину D-16, как старый боевой конь, услыхавший пение полковой трубы, уже исполнился решимости ввязаться в очередную заварушку.

Справедливости ради, надо отметить, что на этот раз ничего опасного от заварушки Береславский не ждал: неприятный мужчина по фамилии Мильштейн открытым текстом сообщил, что главная причина проблем устранена.

Тем более симпатичной показалась Ефиму Аркадьевичу идея довести дело до конца, изобличить неведомых аферистов вчистую, приятно удивив тем самым не только хитрожопого Агуреева, но и несколько пугающего Мильштейна.

И еще одна причинка не откладывать поиски вертелась в мозгу галериста-рекламиста. Очень уж ловок и умел оказался этот Вадик Оглоблин! Ефим Аркадьевич успел установить, что на принадлежавшем ему холсте подделана была не только подпись Ивана Ивановича, но и собственно работа! А такое мастерство уже дорогого стоит. Тем более что при возможном заключении контракта с художником в запасе у Береславского имеется пара сильных аргументов.

Нет, определенно следовало седлать коней и отправляться в поход. Оставалось только понять, куда.

По месту прописки Оглоблина не оказалось. В мастерскую Вадик уже тоже долгонько не заглядывал. Причем как в его собственную, так и в ту, которую посетил в свое время яростно желавший опохмелиться Роджер и откуда он упер фуфел, впоследствии проданный Ефиму Аркадьевичу.

На безрезультатные поиски у Береславского ушел почти весь день.

Удача улыбнулась лишь к вечеру: в указанном ему Роджером художественном вузе он нашел и адрес, и мобильный телефон гражданской жены Оглоблина Елены Оваловой.

Симпатичная сотрудница кадрового отдела не только выдала запрашиваемое, но и поделилась небезынтересной информацией:

– Надо же, за последние дни Ленку уже второй интересный мужчина разыскивает!

– А первый кто? – ревниво поинтересовался Ефим Аркадьевич.

– Крепкий такой товарищ, – мечтательно зажмурилась девица. – Очень накачанный.

Эта новость не обрадовала впечатлительного Береславского, но, поразмыслив немного, он пришел к выводу, что бояться все-таки нечего: если Семен Евсеевич сказал, что причина тревог устранена, значит, устранена. А накачанный или не накачанный мужчина искал Овалову – уже не настолько важно.

– Ой, а вот и Ленка! – округлились глаза у мечтательной кадровички. – А тут тебя все ищут!

– Кто меня ищет? – Вид у вошедшей девушки был уставший и встревоженный.

– Вот, товарищ, – кадровичка указала на Ефима.

– Профессор Береславский, – вежливо представился Ефим Аркадьевич.

– Профессор, – тихо повторила девушка, внимательно вчитываясь в содержание представительной визитки. Она явно успокаивалась.

«А зря, – про себя подумал Береславский. – Такие бывают на свете профессоры, что уж лучше с маньяком повстречаться». Но вслух по ряду причин ничего говорить не стал.

– Чем я могу помочь? – спросила Овалова.

– Я ищу одного очень талантливого художника, – задушевно начал Ефим Аркадьевич, стараясь вновь не напугать девушку.

– Зачем он вам? – настороженно спросила та, явно догадываясь, о ком идет речь.

– Дело в том, что я промотирую неизвестных художников, – быстро сказал он. – Делаю неизвестных известными.

– Я знаю, что такое промотировать, – усмехнулась девушка. – Только не уверена, что он сейчас хочет известности. Вы ведь про Оглоблина думаете?

– Совершенно верно. Я думаю про Вадима, вашего друга, – согласился рекламист. – И думаю, что он согласится. Все же его нынешняя деятельность не слишком перспективна, нужно переходить на творческую работу.

– Что вы имеете в виду? – побледнев, спросила Овалова.

– Обязательно объясню, – улыбнулся профессор и, показав глазами на прислушивающуюся кадровичку, предложил: – Может, поговорим где-нибудь в кафешке? Много времени я у вас не отниму.

– Хорошо, – после секундного раздумья согласилась девушка и обратилась к сотруднице кадрового отдела, видимо своей давней знакомой:

– Татьяна, я за дипломом зашла, на работу устраиваюсь.

– Ты же еще три дня назад звонила, мы все подготовили. Куда ты делась?

– Долго рассказывать, – отмахнулась та. – Потом как-нибудь.

– Ладно, – обиженно замкнулась кадровичка и передала ей объемистый конверт.

Овалова расписалась везде, где надо – и еще через пятнадцать минут они с профессором Береславским уже сидели в прикольной забегаловке, необычной прежде всего тем, что она была вегетарианского толка.

– Давайте открытым текстом, – предложил Ефим Аркадьевич, вгрызаясь в бурую фальшивую котлету из фальшивого зайца. – Я выкладываю все, и вы выкладываете все.

– Давайте, – без энтузиазма согласилась девушка, деликатно отъев край негусто смазанного сметаной блинчика.

– Ваш друг Вадим Оглоблин, – начал Береславский, – замечательный художник.

– Знаю, – хмуро сказала Лена.

– Он отлично тачает фальшаки.

– С чего вы взяли? – У едва успокоившейся девушки от такой прямоты выпала из руки вилка.

– Я купил одну его работу, – успокаивающе сказал Ефим Аркадьевич. (Чего, мол, нервничать? Эка невидаль, фальшаки.) – Подделку под Ивана Шишкина.

– Он вам ее продал? – Руки девушки предательски дрожали. – Вы можете доказать?

– Могу, конечно. Но зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем доказывать? Он же мне не как мастер по фуфелам нужен. Я хочу промотировать замечательного художника Оглоблина. С его собственными, а не скопированными работами.

– Вы меня напугали, – тихо сказала девушка. – Он же не по своей воле их делал.

– Извините, – смутился Береславский. – И не волнуйтесь. Меня несколько дней назад тоже сильно напугали. Думаю, у нас с вами общие враги. И еще думаю, что время работает не на них.

– В каком смысле? – уже с надеждой спросила Лена.

– Есть у меня информация, что этот бизнес долго не проживет.

Береславский, похоже, уже понял расклад. Если Оглоблин писал фальшаки не по своей воле, то, скорее всего, по воле Велесова. Неужели и в него, Береславского, стреляли по воле этой сволочи? Впрочем, кто бы ни играл на стороне злодеев, если Мильштейн сказал, что причина устранена – значит, устранена.

Так он и поведал девчонке:

– И у меня из-за этих гадов были проблемы. Так что ничего страшного. Предлагаю перевернуть страницу и начать новую жизнь.

– А вы думаете, они не будут его искать? – теперь уже с серьезной надеждой спросила Овалова.

Она явно начинала видеть в Ефиме Аркадьевиче союзника. И даже более того – пропуск в эту самую, только что упомянутую вслух, новую жизнь.

– Думаю, не будут, – вновь вспомнив Мойшу, уверенно сказал Береславский. – Поехали к Вадиму, начнем серьезный разговор.

– Может, лучше, завтра? – устало сказала девушка, посмотрев в окно: там явно начинало смеркаться.

– Почему завтра? – не понял увлеченный Ефим. – Время-то детское!

– Потому что он сейчас в деревне живет.

– Ну, так поехали в деревню! – Ефим Аркадьевич не терпел промедлений, если дело пошло в правильном направлении.

– А деревня эта – возле Онежского озера, – наконец решилась Овалова. – Тысячу километров пилить. – Теперь она полностью доверяла Береславскому.

Ефим Аркадьевич с минуту переваривал новость. Но запал был силен, и он предложил выезжать немедленно – все равно эту тысячу километров надо проехать! Соответственно, чем раньше маршрут начнут, тем быстрее закончат.

Теперь уже думала Лена. И тоже не более минуты.

– Ладно, поехали, – сказала она. – Но там сначала поезд, потом – два автобуса.

– Нет уж, – не согласился рекламист. – Сначала и до конца будет мой «Патрол».

– Хорошо, – легко согласилась девушка.

Она доела свой блинчик, аккуратно вытерла ротик салфеткой – она вообще делала все интеллигентно и аккуратно, – после чего путешественники вышли из кафешки и прошли до заслуженного вездехода Береславского.

Ефим сел за руль и выслушал нехитрую исповедь девчонки: от появления у ее нищего любимого денег до пленения ее самой какими-то странными и опасными людьми. И такого же странного – без каких-либо объяснений – последующего освобождения. («Понятно, – подумал Ефим. – Мильштейн устранил главную проблему, потому девчонку и освободили». Да, не хотел бы он, Ефим, стать когда-нибудь главной проблемой Мильштейна.)

Так, за разговорами, беспробочно миновали пол-Москвы. Но уезжать путешественникам было пока еще рано: следовало завершить кое-какие дела в столице – побывать в «Беоре» и заехать к Ефиму домой. Тем не менее путешествие фактически началось.

Глава 28

Своя игра Жоржа Велесова

Место: Москва.

Время: три года после точки отсчета.

Как же быстро все в этой жизни меняется!

Только что Велесов холодел от страха перед всесильным и безжалостным Глебом Петровичем. Только что трясся в предвкушении провала аферы с «шишкиными».

Только что до него опаснейшим образом докапывался толстый паскудный рекламист, а прикормленный и обласканный Георгием Ивановичем молодой пачкун Оглоблин, столь замечательно изобразивший из себя академика Шишкина, подло бежал в неизвестные края, прихватив свою девку.

Все это действительно было только что.

Но было, да сплыло.

Сейчас Георгий Иванович Велесов находился в полнейшем шоколаде. И перспективы у него – самые светлые.

Однако по порядку.

Перво-наперво – ситуация с мастерски исполненными Оглоблиным фуфелами. Казалось бы, ужасная ситуация: похоже, секрет фирмы вылез наружу. По крайней мере, Агуреев во время очередного разговора в грубой и презрительной форме отказался выплачивать оставшиеся суммы и, более того, потребовал вернуть ранее выплаченный задаток – сто «штук» «грина». Одно это уже могло стать фатальным для легкоуязвимого бизнеса Георгия Ивановича да и для его легкоуязвимого здоровья тоже.

Не успел Велесов пережить этот ужас, как нахлынул следующий.

Жорж позвонил своему страшному покровителю. А что оставалось делать? Кроме того, судя по реакции Агуреева, покровитель сам не сдюжил с хитрожопым Береславским – с чего бы иначе у шефа «Четверки» появилась крамольная информация о подделках? Звонил Велесов своему боссу с полным замиранием сердца, даже валидольчик предварительно пришлось принять. А ответил вовсе не Глеб Петрович. Точнее, ответила какая-то заплаканная дама, может, родственница, может, последняя любовь. Сообщила, что нет больше дорогого Глеба Петровича. Умер, так сказать, в расцвете лет: какой-то, скорее всего обкуренный, безумец выстрелил в ветерана во время его ежеутренней пробежки. И Глеб Петрович уже похоронен на Николо-Архангельском кладбище.

Поохал-посочувствовал «друг детства», как он даме представился, и трубочку побыстрее положил. Черт его знает, не станут ли потом заинтересованные лица вычислять звонивших покойному?

Положивши трубочку, вытер испарину со лба.

Как ни странно, после сообщения о внезапной смерти страшного босса и покровителя в одном флаконе Велесову стало даже спокойнее.

Да, требуется возвернуть задаток Агурееву. Или не возвращать, но нырнуть на дно так, чтобы не смогли найти сотрудники службы безопасности. Однако даже эти две возможности не напрягали Велесова так, как весьма серьезная вероятность стать отсеченной «веткой» во множестве проектов ныне убиенного чекиста. Агуреев его точно не станет отсекать, Велесов в людях разбираться научился.

Хотя, с другой стороны, кто ж тогда «разобрался» с Глебом Петровичем, если не агуреевские парни? Не профессор же, с трудом собственное тело влекущий? Хотя Ефим Аркадьевич, надо отдать ему должное, оказался непрост, и недооценивать его, если не дай бог, еще придется свидеться, Велесов уже не станет.

Итак, буквально в одночасье Велесов лишился перспектив получения крупных сумм от Агуреева, защиты Глеба Петровича и своего рукастого мазилы Оглоблина, приобретя требования к возврату долга от такого серьезного товарища, как Агуреев. Все вроде плохо, даже ужасно.

Однако человек предполагает, а судьба располагает.

Оставшись без единственного клиента на фальшаки, Велесов по известным ему каналам просунул освободившееся предложение. Но, с учетом своего кризисного положения, просил уже не по двести тысяч евро за картину, а по тридцать тысяч долларов.

И… продал все пять за два дня!

Ему плевать, что при этом думали покупатели. Дураков нет, Шишкин по этим ценам только при невероятном везении может быть настоящим. Но ведь фальшивые деньги тоже имеют стоимость. И довольно высокую: при безупречном качестве – до пятидесяти процентов от номинала настоящих!

Так что Георгий Иванович был, несомненно, доволен сделками.

Получив бабки, немедленно отдал долг Агурееву – очень уж ему не хотелось повторить судьбу бывшего босса.

С беглой старухой Шипиловой Жорж делиться и не собирался – он собирался работать без помощи Евгении Николаевны.

Нет, определенно все вытанцовывалось замечательно.

Да, он, Георгий Иванович Велесов, – бизнесмен невысокого полета. Но где большие деньги, там большие риски. А рисковать уже неохота, по крайней мере, по-крупному.

Отсюда – вывод. Георгий Иванович и в дальнейшем будет тихонько подторговывать недорогими «шишкиными», «саврасовыми», «коровиными» да «левитанами». Он же видел, что вытворяет своей сумасшедшей кистью Вадик! Даже, может, не по тридцать тысяч долларов, как в последний раз, а по двадцать, а то и по десять, если клиент готов взять оптом. Какая разница, коли в результате это все равно превысит тысячу процентов годовых!

Зато никакой волокиты с покупкой «европейцев», подготовкой легенд, провенанса, точных соответствий, документов и так далее. Его задача – только доставка вековой давности материалов и управление ловкими руками чертова Оглоблина.

Остальные проблемы возлягут на плечи промежуточных покупателей его товара – двух-трех готовых на все арт-дилеров. Их имена Велесову известны. Это они теперь будут искать по-настоящему богатых лохов, они будут не спать ночами и спасаться в случае неудач. Они же, правда, и загребут миллионные барыши в долларах и евро.

Но Велесов после всего произошедшего решил, как в свое время Ленин: лучше меньше, да лучше.

Да, всем хорош план. Единственное, что осталось сделать: найти и заново приручить беглого мазилу. Но и эта задача решаема: покойный Глеб Петрович успел, к счастью, проинформировать своего вассала о пойманной девке Оглоблина. И пусть она сейчас вырвалась из клетки, но место ее постоянного обитания Велесову известно – девушка непредусмотрительно сохранила билетики. Так что никогда ранее не бывал Георгий Иванович на берегах Онежского озера в неведомой ему деревушке Вяльма, а теперь побывает. И приедет он туда не один, а со своим верным помощником Игорем, преданным шефу всей душой и телом.

Самокритичный Велесов был вынужден дать невысокую оценку душе своего сотрудника. Но мускулистое тело все оправдывало: и на работе, и на отдыхе. К тому же после последней операции Игорь получил свою пачечку «зеленых», так что опасаться нелояльности к работодателю и любовнику пока тоже не приходилось.

Нет, все определенно отлично складывается. Оно бы и дальше так!

Георгий Иванович трижды суеверно сплюнул через левое плечо и, приняв решение, стал набирать номер Игоря.

Глава 29

Ефим Аркадьевич спешит в Прионежье

Место: Москва, Прионежье.

Время: три года после точки отсчета.

Когда Береславский что-то решал, то отрезок времени между принятием решения и началом активных действий, как правило, не превышал нескольких секунд. В этот раз Ефим Аркадьевич даже слегка припозднился: заезжал на работу, в «Беор», взять немного денег. Теперь он имел на это полное моральное право: босс «Четверки» Агуреев прислал обещанное и довел-таки сумму выплат до оговоренных ста тысяч долларов.

По этой же причине Орлов не слишком выступал по поводу внеочередного отпуска компаньона, пусть даже и связанного с его очередной глупостью – поисками талантов в области современного художественного творчества. Хотя, с другой стороны (Орлов, как в рассуждениях, так и в поступках всегда был честным человеком), получил же Ефим за свои не менее странные действия целую кучу настоящих баксов! Так что уверенность директора «Беора» в том, что поездка компаньона – очередная блажь, не была стопроцентной.

Короче, уехал Береславский из работающего офиса хоть и без благословения, но и без обид. Кроме денег, взял фотосумку: места предстояло повидать не просто красивые, а уникально красивые.

Затем был заезд домой. Из политических соображений: все же уезжал Ефим Аркадьевич с молодой красивой женщиной. И вопрос этот надо было разрешить максимально тактично. Он даже позвал Наташку с собой, хотя точно знал, что у той вся предстоящая неделя уже была расписана.

Нельзя сказать, что жене сильно понравилась идея отпустить не слишком надежного благоверного путешествовать вместе с симпатичной теткой. Однако он же не зря правильно сформатировал проблему: и с собой позвал, и не тайком все организовал. Так что, нерадостно вздохнув, Наташка тоже отпустила супруга с миром.

Вот теперь поехали по-настоящему. Жаль только вечер уже начинался. И пусть темнело по летнему времени поздно, следовало сразу подумать о ночлеге.

В охотку прокатили почти до Ярославля. Дорога уже освободилась от грузовиков, красное солнце из-за спины чудесно подсвечивало серое полотно шоссе. Ефим выключил климат-контроль и приоткрыл люк. В салон сразу ворвался свежий, уже по-вечернему прохладный, воздух.

Можно было и дальше ехать, но Ефим не видел смысла сильно напрягаться. Кроме того, совсем недавно ему пришлось так напрячься – особенно с чертовым шоссе D-16, – что теперь хотелось покоя и расслабухи. Тем более что назавтра опять ожидалось чудесное: Ефим Аркадьевич всем своим обширным нутром чуял, что не зря он едет в такую даль к этому художнику. А чутью своему Береславский за пятьдесят лет жизни привык доверять.

В общем, остановились они в маленьком мотельчике, коих по нынешним временам было по всей трассе в достатке, – то ли в городе, то ли в поселке Семибратово. Там Ефим Аркадьевич, как настоящий джентльмен, оплатил два одноместных номера – для себя и для дамы.

Спать легли сразу после легкого ужина. А в беспутной голове профессора даже и мысли не возникло попробовать поискать у спутницы отклика на предложение к совместному приятному отдыху.

Точнее, мысль все-таки проскочила, куда ж Береславский без этого? Но этим все и ограничилось: во-первых, смущала разница в возрасте, во-вторых, не следовало начинать длительные и плодотворные отношения с талантливым художником с наглого приставания к его жене. Окончательно же подвел итог проблеме сам Ефим Аркадьевич, решив, что отказался он от бессовестных идей исключительно из чувства верности своей супруге Наташке. Это вообще было суперблагородно. С каковой мыслью господин Береславский, полминутки поворочавшись на узкой кровати, и заснул.

Проснулись путешественники рано, попили чайку и быстро тронулись в путь. Теперь солнышко светило прямо в правый глаз водителя, но окружающий мир был таким светлым, чистым и свежим, что Ефима в нем устраивало абсолютно все, включая контражурное освещение.

Устраивало настолько, что усидел Ефим Аркадьевич за рулем без малого сутки – так ему хотелось побыстрее проскочить расстояние до главного, он уверен, события в его недавно начавшейся художественной жизни.

Останавливались только три или четыре раза: по физиологическим надобностям да штраф заплатить за превышение скорости.

Гаишников Береславский никогда сильно не любил, полагая, что эта служба сегодня никоим образом не помогает обитателям автодорог, работает исключительно на себя саму и – что гораздо более неприятно – в значительной мере дискредитирует в глазах населения саму идею государственного регулирования жизни граждан.

Но здесь алчность дорожных татей в погонах была кстати: они не отнимали драгоценного времени, сразу называя требуемую сумму и мгновенно ее склевывая.

В итоге за окнами «патруля» последовательно пронеслись Ярославль, Вологда, Кириллов, Белозерск, Вытегра, Пудож. Ефим только слюнки пускал, глядя на фантастические виды за окном и дав себе слово на обратном пути проехать этот маршрут раза в три медленнее. Кстати, возможно, был и более краткий путь, но Береславский решил не рисковать: Лена отлично помнила дорогу, а то, что они с мужем-художником прошли на «жигулиной» «четверке», наверняка можно было пройти на ефимовом «патруле». Вот такие нехитрые рассуждения. Зато правильные.

Короче, к следующему восходу их джип, весь обляпанный грязью и сбитыми на лету насекомыми, уже подъезжал к деревянному вяльминскому мосту.

И только тут до Оваловой дошло, что приезд московского профессора может совсем не понравиться их с Вадиком гостеприимным хозяевам: сама-то она попривыкла к феноменальной Надюшке, однако не зря же ее так прячут родители от любопытных взоров.

– Тут есть одна проблема, – замялась она.

– В чем дело? – нахмурился Ефим.

– Мы живем на съемной квартире, вместе с хозяевами.

– Ну и что? – по-прежнему недопонимал Береславский. Он находился почти у цели и любые заминки теперь особенно раздражали.

– Мне бы надо предупредить их о вас, – наконец сформулировала девушка.

– Предупреждайте, – холодно ответил Береславский. – В принципе, мне не трудно и в машине переночевать.

– Не обижайтесь, пожалуйста, – Ленке действительно не хотелось обижать человека, с которым у нее были связаны многие надежды, – я сейчас постараюсь все выяснить и уладить.

– Хорошо, – унял эмоции и Ефим Аркадьевич: ссориться по пустякам с женой того, кто мог стать Главным Художником Его Жизни, он тоже не собирался.

Они уже подъехали к нужному дому, крайнему к реке, которая буквально через километр втекала в Онегу. Самого озера за деревьями и утренним сумраком видно не было. А вот слышно – да, было: ночной ветер, видимо, поднял волны. Хотя, может быть, шум прибоя в реальности и не слышался, а лишь угадывался обостренным восприятием путников, доехавших наконец до своей цели.

Лена открыла дверь и вылезла из не слишком комфортного нутра «патруля», который тем не менее за время путешествия стал ей почти родным.

Запоздало загавкала небольшая черная собака.

– Не узнал, Шарик?

Маленький черный шерстяной комок – и впрямь шарик! – из которого только глаза проблескивали, почти невидимый в предутреннем полумраке, мгновенно сменил гнев на радость. А лай, соответственно, – на веселый визг.

Не прошло и секунды (как будто никто и не спал в доме), как входная дверь со скрипом отворилась, и оттуда выскользнули еще две тени – большая и маленькая.

– Ленка, Ленка! – отчаянно вопила маленькая тень. – Наша Ленка приехала!

А большая тень ничего не произнесла, только стала шире – руки раскинула – и заключила в объятия вернувшуюся путешественницу. К ним немедленно примкнула маленькая, так тихо они на крыльце минутку и простояли.

Потом дверь еще раз отворилась, выпустив наружу немножко желтого света, и снова закрылась, спрятав всех в чреве дома.

Ефим опустил спинку кресла назад, надул маленькую резиновую подушку под голову и приготовился слегка подремать. Он имел на это право: «патруль» стоял на почти берегу Онеги, а в десятке метров от него находился тот, кто, возможно, станет средоточием творческих и финансовых усилий Ефима Аркадьевича на ближайшие месяцы, а то и годы.

А в доме продолжались и множились радостные восклицания.

– Господи, Ленка, где ты была! Я чуть не умер от страха! Собирался уже в Москву ехать.

– А чего ж сразу не поехал? – Ленке вдруг стало чуть-чуть обидно.

– Бакенщик с Галиной в Петрозаводске. У них там куча дел скопилась: медобследование, пенсионные дела. А на мне Надюха осталась. Так что пока не вернулись, я уехать не мог.

– Это другое дело, – согласилась молодая супруга. И еще раз поцеловала любимого. А потом еще раз. И еще.

Короче, не сразу она вспомнила о водителе.

– Ребята, нужно посоветоваться, – наконец сказала Ленка.

Ребята были все внимание.

– Там, в машине, Ефим Аркадьевич, – с ходу начала она. – Береславский фамилия.

Лицо супруга сразу закаменело.

– А какое он к тебе имеет отношение? – спросил Вадим.

– Ко мне – никакого, – ответила Ленка. И так посмотрела на Оглоблина, что дополнительные пояснения не потребовались. – Он к тебе имеет отношение. Он продюсер. Ищет неизвестных художников и делает их известными.

– А мне нужна сейчас известность? – печально спросил поначалу оживившийся Вадик.

– Похоже, та история закончена. И Береславский тоже имеет к тому отношение.

– К истории? – опять нахмурился специалист по Шишкину.

– Нет. К ее завершению. Он сказал, что Велесов больше не страшен. Есть у него какая-то информация на этот счет.

Надюха жадно следила за беседой, но в разговор не вступала.

– Не очень верится, но дай-то бог, – с надеждой произнес Оглоблин. – А чего ты его в дом не позвала?

– А Надюха? – вопросом ответила Ленка.

– А что Надюха? – задумался единственный в доме мужчина. – Надюха, ты сможешь притвориться обычной девчонкой?

– Я и есть обычная, – обиженно шмыгнула носом Надежда.

– Для нас – да, – мягко сказала Овалова. – А для других – вряд ли.

– Попробую, – наконец согласилась мелкая.

– Это ненадолго, – утешила ее Лена. – Если мы обо всем договоримся, он мне по дороге о принципах сотрудничества уже рассказывал, то через день-два он уедет. И вообще он нормальный мужик.

В ответ Вадим снова с подозрением посмотрел на Ленку. И снова успокоился после ответного взгляда.

– К тому же он очень старый, – честно добавила его жена. – Почти пенсионер.

– Знаем мы этих пенсионеров, – буркнул Вадик, но было ясно, что вопрос решен.

– Ну что, зовем дяденьку? – спросила Ленка у собравшихся.

– Зовем, – подтвердили собравшиеся.

Уже на второй минуте пребывания в доме (первую он привыкал к яркому электрическому свету) Ефим Аркадьевич понял, что не зря проехал тысячу с лишним километров.

Это было то, что он так долго и безуспешно искал. Подобное он видел, возможно, только в театре-музее Сальвадора Дали. И речь не о схожести творческих почерков – среди развешанных по стенам работ ярко выраженного сюрреализма не наблюдалось, речь – о трудоголизме настоящего, природного творца. Возможно, даже болезненном трудоголизме, когда для человека единственным комфортным состоянием является попытка визуального – немедленного и постоянного – отображения на любом носителе того, что он увидел глазами или воображением, а затем пропустил через свой, совершенно по-особому устроенный мозг.

И еще одно, может быть, самое главное обстоятельство. То, что Береславский увидел на стенах, столах, полках и даже на полу, чертовски привлекало его самого. Даже не то чтобы все это подряд нравилось, а не оставляло равнодушным. Да, так точнее: действительно не оставляло равнодушным, и действительно подряд. Короче, он уже не сомневался, что нашел искомое, нашел то, чем хотел бы заниматься долгие годы.

Осталось теперь понять, готов ли к этому автор, художник Вадим Оглоблин.

– Ну что, поработаем вместе? – по-настоящему волнуясь, спросил Береславский.

– А как вы себе это представляете? – не отказал Оглоблин.

– Я собираюсь сильно нажиться на вашем таланте, – не особо заботясь о выражениях, объяснил правдолюбивый Ефим Аркадьевич.

– А я? – теперь уже улыбнулся и Вадим – он еще не встречал столь откровенных продюсеров. Впрочем, его опыт встреч с продюсерами вообще был крайне ограниченным, даже если считать Георгия Ивановича Велесова.

– Вы наживетесь не так сильно, – опять нестандартно выдал Береславский. – Особенно в первые годы, когда очень большие деньги уйдут на то, чтобы показать вас широкой публике: каталогизация работ, печать проспектов, участие в выставках и презентациях.

– А нельзя нам наживаться, скажем так, равномерно? – предложил хозяйственный Вадик: теперь, после воссоединения с любимой супругой и, дай бог, разъединения с нелюбимым Велесовым, он просто обязан быть рачительным хозяином.

– Нельзя, – грустно выдохнул Ефим Аркадьевич. И выдал свою, уже обкатанную на домашних, формулу совместной работы художника и продюсера: – То есть можно, но тогда – поровну все. Ваш талант автора – на мой талант промоутера, ваше время – на мое время и, наконец, ваши деньги – на мои деньги. Вот тогда можно поровну.

– А о каких деньгах идет речь? – на всякий случай спросил сразу погрустневший Оглоблин.

– Ну, принт уложится тысяч в двадцать долларов: полиграфический дизайн, цифровой полный каталог, офсетный каталог, проспекты, буклеты и плакаты по темам. Выставки выйдут подороже: один тридцатиметровый стенд на осеннем «Арт-Манеже» встанет тысяч в двести пятьдесят рублей с учетом входа в каталог и трудозатрат на проведение.

– Понятно, – сказал Оглоблин. И впервые за время разговора с предполагаемым продюсером расслабился. – Ладно, наживайтесь, я согласен. Только чтоб мы с Ленкой не голодали, хорошо?

– Хорошо, – улыбнулся Береславский. Ему нравились пусть и требовательные, но умные собеседники. – А потом, эксклюзивный контракт, который я намерен с вами заключить, имеет временные рамки. Кончится – можете работать самостоятельно, если захотите. И еще, хотя вы и сами это понимаете: вся промоутерская деятельность направлена на продвижение вашего, а не моего имени. Так что в предложенной схеме вы вообще ничем не рискуете. Риск – денежный и временной – только на мне. Потому и основные прибыли – тоже мне.

– А я буду обязан писать по вашим заказам? – снова насторожился художник.

– Ни в коем случае! – абсолютно искренне ответил рекламист. – Я даже советы буду давать, только если вы этого попросите. Разве что по материалам…

– А что по материалам? – Ответ на главный вопрос Оглоблин уже получил, оставались мелочи.

– Я буду требовать, чтобы вы работали только на хороших материалах. Если бумага – то плотная и выделанная без хлорки. Если холст – то чисто льняной и загрунтованный уже после натяжки на высушенный подрамник.

– В расчете на века? – улыбнулся Оглоблин.

– А вы считаете свое творчество недостойным музеев?

– Никогда не задумывался, – растерялся прихваченный за живое художник.

– Неправда! – сказала все-таки вышедшая из другой комнаты Надюшка. – Очень даже задумывался.

– Надюха, как тебе не стыдно! – укорила девчонку Ленка. Вадик ничего не ответил, лишь слегка покраснел.

– Девочка права! – Ефим почему-то обрадовался появлению веселой девчонки (он вообще любил детей). – Плох тот художник, который не мечтает о славе в веках.

– Ну, значит, я не плох, – выдавил смущенный Оглоблин.

Все засмеялись.

– А может, нам пора позавтракать? – спохватилась Ленка, уже вошедшая в роль хозяйки.

Надюха и Вадик сразу согласились, а Ефим Аркадьевич в таких ситуациях вообще никогда не отказывался.

Солнце тем временем довольно прилично поднялось над горизонтом, даже электрический свет стал лишним. В древнюю деревню Вяльма пришло утро, и день обещал быть добрым и приятным для всех участников уже готовящегося завтрака.

Глава 30

Надюшку хотят украсть

Место: Прионежье, деревня Вяльма.

Время: три года после точки отсчета.

Велесов прикатил в соседнюю, «большую», Вяльму (где, по заранее разведанным данным, имелась гостиничка) на все том же темно-синем «Фольксвагене-мультивэне», на котором не так давно гастролировал с Шипиловой по Европе. Но на этот раз, в отличие от прошлой поездки, управлял автомобилем не он, а Игорь. Дружок и, можно сказать, соратник. «А можно и не говорить», – криво ухмыльнулся про себя Георгий Иванович. Потому что, как только у него закончатся деньги (по мнению Игоря, большие), Жорж Велесов рисковал потерять и дружка и соратника одновременно. Но так устроена жизнь, чего тут скрывать. А значит, главное – чтобы просто деньги не кончались.

Именно этим Жорж и собирался заняться в расположенной по соседству Вяльме «маленькой» – там, в домике прямо на берегу реки, расположилась супружеская пара, состоявшая из будущей поселковой учительницы и непризнанного художника.

Предстоящая операция не казалась Велесову сложной: Вадим представлялся ему напуганным последними событиями человеком, которого можно будет легко прижать либо словами – тут Жорж казался себе мастером, – либо с помощью крепкого напарника.

Второй вариант тоже не был исключен – Оглоблин уже показал свое гнусное вероломство, сбежав от работодателя. Единственное ограничение – Велесов строго-настрого запретил Игорьку портить своему прошлому и будущему работнику руки или, не дай бог, бить того по голове. Игорь понимающе ухмыльнулся. Он и с этими запретами легко мог быстро найти уязвимые места Оглоблина. Хотя бы та же его девка. Схватить ее за разные места – Игорь, в отличие от шефа, не испытывал отвращения и к женщинам – влюбленный Оглоблин тут же на все согласится. А в том, что Вадик ни при каких условиях не окажет ожесточенного сопротивления, Игорь был полностью убежден: он уже был знаком с ним ранее – правда, в качестве охраняющего.

Несмотря на простоту задачи, все же решили соблюсти минимальную конспирацию. Вылазку в сторону старой Вяльмы произвели аккуратно, огибая прохожую дорогу по лесной тропе. Понаблюдали за домом издали, в бинокль. С час-то точно.

Ничего нового поначалу не увидели. Лена, жена Вадима, появлялась на улице регулярно – то постиранное белье развешивала на веревках, то в огород залезла. Правда, не работать, а, видно, кое-что нарвать для обеда: мощный бинокль позволил увидеть все, что она набрала, – и лучок зеленый, и петрушку с укропом, и пару здоровенных картофелин, и несколько небольших красных свеколок. Значит, будет борщ.

У Игоря, припавшего к окулярам, даже слюни потекли.

– Может, подойдем прямо к обеду? – спросил он. – За едой и договоримся.

У Жоржа же другая мысль в голове закрутилась.

Очень уж ему понравилась эта уединенная деревушка. Может, и не нужно забирать Оглоблина отсюда в Москву? Во-первых, расходы на его содержание сильно вырастут – московские цены не чета вяльминским. Во-вторых, хоть и убогий он юноша, но выбор работодателей в Москве – даже в этом специфическом сегменте рынка – куда больше, чем в медвежьем углу.

А что, идея хорошая. Если Оглоблину тут нравится, сам же сюда залез – пусть тут бы и оставался. Материалы доставить и готовый продукт забрать – один визит в месяц или даже в два. Интернет есть в «большой» Вяльме, если что-то понадобится рассмотреть в «паутине». А еще Жорж будет таким добрым, что не станет мешать мазиле, кроме выполнения велесовских заказов, писать что-то и на свой вкус. Это даже неплохо, с той же конспиративной точки зрения.

Чем больше он обсасывал эту идею, тем больше она ему нравилась. Надо только придумать, чем эту семейку здесь удержать.

Деньги – дело хорошее, но, как показал опыт, не все решающее.

Мысль Игоря о заложнице в лице Оваловой Жоржу вообще не понравилась. Он готов был согласиться, что мазила из-за своей девки реально станет выполнять условия соглашения, однако ему очень не хотелось, чтобы Игорь в доказательство серьезности их намерений что-нибудь с ней сотворил. Облапать Овалову – или даже трахнуть ее на глазах мужа – соратнику было как нечего делать.

Жорж, с его лагерным опытом, тоже бы от этой картины не исплакался. Правда, при одном условии: чтобы вместо Игорька грязную работенку выполнил кто-то другой.

Велесов готов был согласиться, что ревность – это проявление слабости. Однако собственные слабости он любил и лелеял не меньше, чем свои сильные стороны. В этом-то и есть, и всегда был высший кайф его жизни.

Нет, идея с сексуальными домогательствами к гражданской жене Оглоблина была решительно отвергнута.

Чем же еще можно зацепить этого пачкуна, кроме угроз физической расправы?

Ответ, как это часто происходит в жизни, нарисовался сам собой.

Дверь в избу в очередной раз отворилась, но вышла из нее не Овалова, и не Вадим, на их глазах упиливший куда-то к воде с фанерным планшетом и акварельными листами.

Вышла из избы девчонка, явно дошкольного возраста, веселая и шустрая. На голове ее в такт прыжкам (а девчонка точно не могла ходить спокойно) подпрыгивали белые большие банты. Издали, конечно, ничего не было слышно, но окуляры, приблизившие картинку вплотную, явственно показывали, что девчонка не могла ходить не только спокойно, но и молча.

Что ж, это все меняло.

Надо же, какой хитрец! Ни разу не раскололся про дочку. Вот же ублюдок! Но теперь он на крючке. На таком крючке, с которого ни при каких обстоятельствах уже не слезть.

– Возьмем мелкую, – вполголоса сказал Велесов.

Соратник скривился – он явно рассчитывал на иные методы принуждения.

– А кто возиться с ней будет? – спросил Игорь.

– Есть одна мадам, – подумал про свою домработницу Георгий Иванович. – Она, кстати, в детском саду работает. Пятидневном.

– А на выходные вы с ней в парк будете ходить? – съязвил подчиненный.

Велесов не собирался ходить с ребенком в парк по выходным. На это дело можно будет опять-таки напрячь домработницу, та не откажется за небольшие деньги, которые, кстати, можно будет вычесть из зарплаты этого недоделка.

Что ж, пожалуй, это единственная стопроцентная гарантия того, что супруги Оглоблины более никуда не рыпнутся. А и рыпнутся – ничего доказать не смогут. Ребенок-то не в подвале заточен, а в детский сад ходит. Да и фуфелы создавал не Георгий Иванович, а господин Оглоблин, собственноручно, как говорится.

Нет, это просто отличный вариант.

А мысль Велесова уже работала дальше. Девчонку Игорь заберет прямо сейчас и подождет чуток с ней в лесу. Он же, Велесов, проведет переговоры с Оглоблиными (теперь он их так будет именовать, раз дитя завели) и наверняка достигнет консенсуса.

Более того, Велесов же не фашист какой-нибудь, он разрешит мамашке поехать с ними в Москву, чтоб убедилась, что ребенка пристроили в стандартное детское учреждение, а не в погреб пыточный.

На обратном пути, кстати, увезет благоверному набор материалов для творчества, как свободного, так и на заданную Велесовым тему: холсты, грунты, краски, кисти, лаки, подрамники, кованые гвоздики, хороший стационарный мольберт – да мало ли что нужно в таком специальном деле? Благородство Велесова достигает такой степени, что повезут все это барахло – вместе с Оваловой в придачу – на все том же темно-синем «мультивэне». Хотя, конечно, и за этот перегон денежку вычтут из первой же «дачки» Оглоблина.

Несомненно, это справедливо.

Напарник еще раз открыл рот, чтобы выразить недовольство, но не успел.

– Ша, – просто сказал Велесов. – Я все решил. Ты берешь девку. Уводишь ее в лес. Я беседую с придурком.

– А если они всполошатся и полдеревни соберут? Нас же на вилы поднимут!

– Тут люди-то только по выходным бывают, – резонно заметил старший. – Деревня пустая. И потом разве я велел что-то с ребенком делать? Подержишь ее полчаса, пока я тебе по рации не скажу.

Игорь угрюмо затих – насилие над ребенком, даже в таком урезанном виде, не входило в его планы. Вот с ее мамой он бы охотно позабавился. Но начальник есть начальник.

– Все равно надо Оглоблина ждать, – наконец сказал он.

– Зачем?

– С одной бабой будете говорить? У нее мозги набекрень съедут, как поймет, что ребенка украли. Вой поднимет.

Что ж, это было существенное соображение. В таком деле лучше говорить с мужиком.

Но отказываться от планов не пришлось: от реки уже возвращался Оглоблин, держа в каждой руке по свеженаписанной акварели (планшет, видно, оставил там). Ему явно не терпелось похвастать созданным шедевром перед супругой. А может, учуял запах борща.

Вот он вошел в калитку, на ходу потрепал тыльной стороной ладони – руки-то заняты листами – девчонку по косичкам и поднялся на высоченное крыльцо. Еще секунда – и он скрылся в доме.

А девчонка, схватив игрушечный кораблик и весело на ходу подпрыгивая, направилась к речке, прямо к вяльминскому мосту. Здесь, вне паводков и дождей, было мелко, однако течение было сильное, даже с бурунчиками, создаваемыми потоком, обтекающим многочисленные валуны. Идеальное место пускать кораблик.

А еще – идеальное место украсть ребенка.

– Отлично! – не сдержал своего удовлетворения Велесов. – Девка наша! Пошел!

Подчиненный энтузиазма не выказал, но передал начальнику бинокль и проверил рацию.

– Да пошел же! – поторопил его Велесов. Жизнь явно повернулась к нему правильной стороной.

– Иду, иду, – пробурчал Игорь, поднимаясь с колен. И это были его последние слова. Не только перед уходом. Вообще последние. Потому что на голову велесовского вассала опустилась странное, но от этого не менее грозное оружие – металлический бронзовый шар диаметром никак не менее сантиметров семи-восьми. Бронзовой же недлинной цепью шар был приделан к цилиндрической, лишь к концу плавно сходящей на конус, тридцатисантиметровой рукоятке. Рукоятка, державшая на цепочке шар, была отлита все из того же самого древнего на земле «окультуренного» металла.

Очень старое оружие – бронза вся покрылась темно-зеленоватой патиной. И смертоносное: мощная рука сильно взмахнула рукояткой-держателем, цепь позволила шару продолжить движение, и тяжеленный шар, набрав скорость и чудовищную энергию, погасил инерцию, лишь глубоко проломив череп бандита.

Велесов не успел ни удивиться, ни испугаться страшному концу своего подчиненного: еще один взмах тренированной руки, еще один бросок ужасного ядра – и еще одно тело повалилось на землю с расколотой головой.

Как пишут медики, травмы, несовместимые с жизнью.

А неслышно подкравшийся человек, нанесший чудовищные удары, не торопясь, отволок тела к естественной довольно глубокой яме: ветер выкорчевал сосну, и в песке образовалось углубление, легко скрывшее тела двух столичных гостей. Для окончательного исчезновения следов понадобилось едва ли более минуты и несколько лопат песка. И не лопат даже, а движений – тоже, кстати, странным инструментом, скорее напоминающим скребок, опять-таки бронзовый.

Вот теперь было все сделано окончательно.

При здешней плотности населения вряд ли тела найдут до прихода Мессии.

Мужчина, нанесший смертельные удары, тщательно отчистил скребок и огляделся в его плавающем зеркальном отражении. Увиденным остался вполне удовлетворен. Лицо и руки были чистыми. А если даже кровь и попала на одежду, то на черном не видно.

Глава 31

Славный денек в Вяльме

Место: Прионежье, деревня Вяльма.

Время: три года после точки отсчета.

Как день приятно начался, так славно и продолжался. Солнце жарило не по-карельски, комары на исходе лета отсутствовали как класс – ну и что еще было пожелать? А воздух-то какой!

Ефим Аркадьевич, вздремнув-таки часика три с дороги и после плотного завтрака, уже был бодр и свеж, как юноша.

Поднявшись и умывшись, он первым делом еще раз просмотрел работы Оглоблина.

Нет, чутье его не обмануло. Это, несомненно, был мастер. Причем зрелый не только технически, но и в новаторских композиционных решениях. Единственное, что одновременно напрягло и обрадовало рекламного профессора, – удивительное многообразие применяемых художником стилей и техник. Обычно это свойственно начинающим, только ищущим свой стиль. Здесь подобная «многорукость» скорее и была этим самым найденным наконец стилем.

– Я сам не знаю, что мне больше нравится, – смущенно вещал художник. – И графика, и живопись. И реализм, и… не реализм.

Это точно. Перемешано было всё. Акварель могла выглядеть как живопись, а живопись часто была очень графична.

Да взять хоть ту же акварель. Казалось бы, в самом названии аква – весь смысл техники. Но и здесь Оглоблин не шел проторенными путями.

Да, были у него чудесные «традиционные» работы «по-сырому», в основном узнаваемые окрестные пейзажи. С нежными переходами красок, когда растворенный в воде краситель, еле-еле видимый, почти прозрачный, создавал трудноуловимые даже опытным глазом цветовые нюансировки. Глаз же зрителя неопытного давал приказ устам, и те просто говорили «ах!».

Но была и другая акварель – жесткая, почти грубая, выполненная «по-сухому» и очень часто – с применением дополнительных техник и материалов: чернил, черной и цветной туши, сангины, даже морилки.

Одна из таких работ, «Грачиные гнезда», просто поразила воображение профессора. На этой почти монохромной – и почти мрачной – работе были изображены несколько берез, явно осенних, а на них, соответственно, эти самые гнезда. Тушь, чернила, бумага. Но такой предзимней тоской веяло от работы! И еще, как ни странно, – надеждой на пока очень далекую весну…

Ефима заинтересовал легкий палевый подцвет на большой графической серии с изображением вяльминских изб.

– Ты что, бумагу тонированную использовал? – заинтересовался Береславский (с вежливым, но отстраняющим «вы» они распрощались, наверное, уже на десятой минуте совместной работы).

– Нет, – объяснил Вадик. – Я ее табаком обработал.

– Чем-чем? – удивился московский профессор.

– Табаком. Галина растит несколько кустов на огороде. Под махорку. Я ее варю и отваром обрабатываю бумагу.

– А эти «звездочки» откуда? – На фонах графических женских портретов, геометрически искаженных, но от этого не менее привлекательных, были странные, притягивающие глаз разводы, похожие на кристаллические структуры в минералах.

– А это стиральный порошок. В первый раз я случайно наткнулся – кусочек упал на сырой лист и втянул в себя воду. А потом уже сознательно искал.

В общем, полностью рассмотреть, на что же Оглоблин наткнулся случайно или нашел сознательно, можно было, наверное, только за неделю постоянного общения. И это было классно, это было замечательно, это было волнующе.

Фактически это была гарантия того, что продюсеру такого многорукого художника никогда не станет скучно с ним работать. А более всего в своей протяженной жизни Ефим Аркадьевич Береславский боялся именно скуки.

Кстати, еще одно интересное наблюдение.

Как уже говорилось, писал и рисовал Оглоблин сотнями различных методов. Например, он довольно часто использовал прием, известный с конца девятнадцатого столетия как дивизионизм, то есть построение общего изображения из раздельных точек. Но, как и во всем, что делал Вадик, начало процесса можно было отследить – он восходил к творчеству Сёра (пуантилизм – письмо точками), его последователей Синьяка, «соблазненного» ими двумя старого импрессиониста Писарро и других. Однако его, процесса, нынешнее состояние было делом рук и вдохновения уже самого Оглоблина.

Точки, составляющие изображение, более не создавались чистыми цветами (их «смешивание» в подобной технике родоначальниками метода предполагалось не на палитре, а в мозгу зрителя). Да и точек самих на оглоблинских полотнах не было, а было то, что сам Вадик ласково именовал «червячками»: маленькие загнутые мазки испещряли лист, создавая, с одной стороны, торжественно-статичную, прямо-таки древнеегипетскую фактуру изображения, а с другой – придавая ему некую внутреннюю вибрацию.

Так вот, несмотря на применение огромного количества различных техник и профессиональных находок, Ефим буквально через час уже мог угадать руку Оглоблина почти в любой из них. И это тоже было здорово, свидетельствуя о том, что стиль-то собственный художник все-таки нашел, пусть даже и такой многоликий.

Некоторые работы притягивали настолько, что Береславский время от времени против воли бросал на них взгляд.

Одна из них – портрет очень взрослого, кряжистого бородатого мужика, выполненный в холодных синеватых тонах обычным, «гладким» письмом. Разумеется, как и все у Оглоблина, – условно обычным: фигура и лицо мужика были сознательно искажены. Сознательно – потому что, если б Вадик захотел, он смог бы изобразить что угодно фотографически достоверно (Ефим не забыл, как выглядело его «шишкинское» полотно). Одет изображенный мужчина был во что-то наподобие бушлата, а в правой руке держал старинный фонарь.

– Это Бакенщик, – объяснил Оглоблин.

Странно, но Ефим Аркадьевич сразу так и подумал – это бакенщик, хотя никаких атрибутов профессии – лодка, река, бакены – на картине заявлено не было. Но взгляд Береславского задержался на этой работе вовсе не из-за этого. И даже не из-за оригинально прописанных, очень фактурных, лица и фигуры.

Профессора поразило другое. Воздух, точнее, пространство, вокруг бакенщика как будто завихрился, собрался в непонятную, мощную, насыщенную энергией структуру – словно он весь космос скрутил вокруг своего тела.

– Почему бакенщик? – спросил Ефим, понимая, что неудачно выразил суть своего вопроса.

– Потому что он такой, – не вполне понятно ответил художник. – Да вы его сами завтра-послезавтра увидите. Когда он с женой из Петрозаводска вернется.

– Это что, реальный персонаж? – удивился Береславский.

– Ну, это не вполне реализм, – усомнился автор картины. – Но вообще-то, похож. А вот Надюха на него совсем непохожа. Ни на него, ни на Галину, жену.

– Так девочка – не ваша с Леной дочка?

– Нет. Мы своих пока не завели. Хотя очень хочется, – вдруг сознался Оглоблин. – Это дочка наших хозяев. Он в гидрографической службе работает, на озере. Но все зовут его Бакенщиком. Да он и сам себя так зовет. Скоро приедет – познакомитесь.

– Приятный мужик? – поинтересовался Ефим.

– Приятный ли? – улыбнулся Вадим. – Вот уж слово, неприменимое к Бакенщику. Скорее надежный. Мощный. Или даже космический.

– Что же в нем такого космического? – Береславского почему-то задела насмешка над его определением.

– Потому что он – весь такой, – и Оглоблин перстом ткнул в сторону уже описанного портрета.

– Понятно, – вынужден был согласиться рекламный профессор, хотя из объяснений ничего понятно ему не стало.

Ну да ладно, все само собой объяснится.

А тем временем в горницу снова вышла веселая девчонка, дочка хозяев. Она со всеми позавтракала, однако потом, как и Ефим Аркадьевич, предпочла слегка вздремнуть. А сейчас, как выяснилось, снова была готова позавтракать.

Ленка положила ей на тарелку изрядную порцию чудесного свежайшего творога, обильно полила его сметаной (скорее даже не полила, а обложила, настолько густой была ее консистенция) и сверху, опять же не жалея, посыпала сахарным песком.

Дитя достаточно быстро умяло этот нехилый завтрак и скромно не стало отказываться от добавки. Ефима даже удивило, что при таком аппетите девчонка была вполне худая, хотя и даже на взгляд крепенькая. Короче, радость родителей.

Впрочем, позже его удивление быстро исчезло, когда он понаблюдал за девочкой: она ни секунды не стояла на месте, носясь по огромной избе, как метеор. Огненный хвост ей вполне заменяли довольно длинные, с рыжинкой, волосы.

– Надюшка, а как тебе работы Вадима? – поинтересовался рекламист. Спросил не из праздного любопытства и не для того, чтобы как-то развлечь дитя. Просто его в оценке творчества всегда интересовало, что скажут дети: их обостренное и не отягощенное знаниями восприятие было очень чувствительно к фальши и любой искусственности, надуманности.

– Нравятся, – мотнула она головой. – Очень даже. Но только не все.

– А что не нравится? – уточнил Береславский.

– Вот эта! – показала Надюха пальцем на «Грачиные гнезда». – И эта тоже! – Теперь ее перст указывал на работу, сначала вообще не замеченную Ефимом.

Она даже не на стене висела, а на боковой стороне старинного деревянного буфета, повешенная так, будто ее хотели сделать максимально незаметной.

Это была акварель, точнее, смешанная техника: акварель, морилка, тушь. На листе примерно четвертого формата женщина сидела перед своим, свернувшимся калачиком у ее ног крохотным младенцем. Работа называлась «Что будет?». С вопросительным знаком. Любимые Вадимом искажения пропорций сделали эту простую картинку невыразимо трагичной.

«Да уж. Работа отменная, музейного качества. Но в дом вешать что-то не хочется», – про себя подумал Береславский. А вслух спросил:

– И чем же она тебе не нравится?

– Слишком похожа на правду, – вдруг тихо и безо всякой веселости ответила девочка.

Ефим чуть творогом не подавился, который по примеру Надюхи ел. Вадим же, присутствовавший при беседе, почему-то вдруг строго посмотрел на девчонку, а она, как будто признавая какую-то свою вину, спрятала глаза.

Во всем этом, несомненно, была некая тайна (Береславский не зря четверть века ел свой журналистский хлеб), но задавать вопросы профессор больше не стал. Немножко времени, немножко внимания – и все тайное рано или поздно станет явным.

Потом еще поговорили с Вадимом – Ефим считал важным узнать о его привычках и пристрастиях. Выяснилось, что привычек и пристрастий, кроме живописи, собственно, и нет. Разве что шахматы – Вадик оказался действующим мастером спорта, до самого отъезда из Москвы ходил в шахматный клуб и даже на соревнования. После этого признания профессор, имевший лишь дворовой и курортный опыт, благоразумно не стал предлагать ему сгонять партейку.

Завершив затянувшуюся беседу, Ефим Аркадьевич, вполне удовлетворенный жизнью, решил немного прогуляться по воздуху. Направление прогулки, в деревне, прилегающей к Онежскому озеру, тоже выбралось само собой.

– Пошли погуляем? – предложил он Надюхе.

– Пошли, – обрадовалась та внезапно объявившейся компании.

И вновь глазастый профессор обратил внимание на некую напряженность, охватившую на этот раз не только Вадима, но и его будущую супругу.

Ефим с Надюхой вышли из дома и направились сначала к речке, а потом – вдоль ее бурунистого течения – к берегу Онеги.

– Ты сказала, что тебе не нравится на картинах Вадика, – продолжил тему Береславский. – А что нравится?

– Многое, – легко ответила девчонка. – Акварели нравятся. «Червячиные» картинки тоже. Девчонки очень нравятся, помните, на стенке в прихожей? «Красотки» называются. С синими руками.

– Помню, – сказал Ефим. Действительно помнил. Два веселых девичьих лица после Вадикиных экзерсисов с искривлением пространства приобрели удивительную пластичность и характерность. – Хорошая работа. Там еще в том же духе есть девушка с двумя рюмками. И с шеей такой… нестандартной, – наконец подобрал определение профессор.

– Ага, классная работа, – безмятежно согласилась Надюха, на секунду остановившись и поковыряв носком красной туфельки коряжистый корень. А потом слегка забылась и добавила, как в недавней беседе с Оглоблиным: – И Модильяни бы не отказался.

Если б Ефим ел творог, он бы точно подавился. Длинношеяя двухрюмочная дама была прекрасна и не являлась прямым подражанием творчеству талантливого парижского художника начала двадцатого века, но параллель была несомненна. И отметила эту параллель девочка-дошкольница, живущая в глухой карельской деревушке, где даже школы нет.

– А откуда ты знаешь француза Модильяни? – спросил он в растерянности.

– Он не француз, – безапелляционно ответила Надюха.

Ну, это уже слишком! Может, она и сверхъестественно умная, но называть знаменитого на весь мир парижанина Модильяни «не французом» все же неправильно!

– Еще какой француз! – заспорил профессор с дошкольницей.

– Не-а! – ответила она, подпрыгивая на одной ножке.

– А кто же он? – спросил Береславский.

– Еврей, – спокойно ответила та. – Итальянский.

– Ладно, – успокоил сам себя Ефим Аркадьевич. – А с чего ты решила, что он еврей?

– Потому что у него мама еврейка, и папа еврей, – рассудила безжалостная Надюха. – Фламинио Модильяни и Евгения Гарсен. А в Париж он приехал из Италии. В 1906 году.

Все это она излагала, не переставая подпрыгивать.

Нет, это надо было пережить достойно. Береславский остановился, присел на пенек, подождал, пока перестало колотиться сердце. «Спокойствие, только спокойствие!» – как говорил в его собственном детстве любимый летающий мультгерой.

В конце концов, нет никаких проблем узнать историю семьи Модильяни в справочнике или в Интернете. Но какой, к черту, Интернет в смешанном лесу на берегу Онежского озера?

Конечно, она могла читать о нем раньше. Но вот он, профессор Береславский, наверняка все это читал раньше! Однако максимум что вспомнил бы, это имя юноши-красавца, в начале века покорившего Монмартр и умершего в нищете. Его звали Амедео.

И все! Никаких тебе Фламиний Модильяни и тем более Евгений Гарсен!

– Ты ведь не скажешь ничего Вадику с Ленкой?

Похоже, девчонка сама расстроилась, осознав произошедшее. Она взяла Береславского за руку и просительно заглянула ему в глаза.

– Нет, конечно, – пообещал ей Ефим.

Она сразу поверила (Береславскому не доверяла только Наташка, и то по весьма специфическим вопросам) и, успокоившись, снова запрыгала с корня на корень.

– Ты про всех художников все знаешь? – наконец, осторожно спросил Ефим.

– Не-а, – созналась девочка, легко балансируя на поваленном бревне. – Не про всех.

– А про кого знаешь?

– Про кого мне рассказывали. Или диски смотрела. Или в книжке прочла.

– А ты уже читаешь?

– Ага! – Теперь она прутиком водила по невысох-шей лужице.

– А про что ты еще прочла или в диске посмотрела, кроме художников?

– А что тебя интересует? – Надюха доверчиво смотрела в глаза профессору.

– Какая фирма выпустила мой джип?

– У тебя нет джипа.

– Как это нет? – снова возмутился Ефим Аркадьевич: это ж вам все-таки не Амедео Модильяни, Береславский лично приехал сюда на джипе из Москвы.

– Джипы – это от GP, general purpose, военная машина общего назначения. Эту марку, JEEP, – по буквам (английским!!!) продиктовала Надюха, – сейчас другая фирма делает, «Крайслер» называется. А у тебя внедорожник фирмы «Ниссан».

– Понятно, – после некоторого молчания сказал московский профессор, хотя ничего понятно не было. – А что ты еще знаешь?

– А что тебя интересует? – Сказка про белого бычка начала прокручиваться по третьему кругу.

– Ладно, – наконец сказал Береславский.

«Попробуем зайти с другого бока. В конце концов, знания и умения – разные вещи, чтобы понимать это, даже не надо быть профессором».

– А вот то, что ты прочла или увидела, ты только запоминаешь или можешь применить? Ну вот, например, ты шахматные правила знаешь?

– Знаю.

– А играть можешь?

– Нет.

Ефим Аркадьевич даже обрадовался.

– То есть правила знаешь, а играть не можешь?

– А как я буду играть, если Вадька отказывается? – возмущенно спросила девчонка.

– А… почему он отказывается? – уже догадываясь, каким будет ответ, упавшим голосом спросил Береславский.

– Он очень злится, когда проигрывает, – грустно вздохнула Надюха.

Ладно. Всё хорошо. Просто надо немного успокоиться.

Ефим Аркадьевич сжал ладонями виски, и ему действительно стало легче. В конце концов, в его жизни уже происходили необъяснимые события.

Вот, например, когда он работал редактором научно-популярного журнала, к ним в редакцию пришел мужик и сообщил, что с помощью наручных часов управляет движением Вселенной. С ним вежливо согласились, но мужик понял, что ему не поверили. Взял бумажку, что-то в ней черканул и заклеил в конвертик.

– Что это? – еще спросил у него тогда гораздо более юный Береславский.

– Результат матча Карпов – Корчной.

«Понятно», – про себя подумал тогдашний Ефим, которого еще никто не называл по отчеству. Матч в филиппинском городке Багио только должен был начаться, а результат уже был зафиксирован управителем Вселенной.

Он благоразумно не стал спорить с пришельцем и спрятал протянутый конвертик в стол. И, понятное дело, забыл о нем напрочь. Вспомнил лишь года через полтора, когда менял работу и собирал вещи. Из чистого любопытства вскрыл конверт. Лучше бы этого не делал – результат был угадан абсолютно точно…

Хотя, конечно, все это могло быть совпадением. Вообще все чудеса – либо совпадения, либо фокусы. Либо то, чего мы пока не понимаем.

Интересно, что бы сказал сэр Исаак Ньютон, у которого айкью и по нынешним меркам зашкаливает, увидев, как какой-нибудь сопливый дошкольник разговаривает по сотовому телефону? Или разглядев детали своих внутренностей на компьютерном экране рентгеновского аппарата?

Ефим еще раз приказал себе не волноваться: раз все равно не может понять природу наблюдаемого феномена, с ним следует просто смириться. Такой подход оказался эффективным.

Еще через пять минут они вдвоем носились по камешкам прибрежной озерной полоски, потом Ефим научил Надюху делать лук и стрелы.

Вернувшись же домой и взяв десятиминутный тайм-аут, он и вовсе ошеломил доверчивую девчонку. Сначала, правда, чуток покряхтев в полусогнутом положении. А именно: Ефим Аркадьевич Береславский сотворил для симпатичного ему ребенка штуку из собственного детства, известную под чудесным названием «секретик». Для этого понадобилось найти небольшой осколок стекла, вырыть по его размерам совсем неглубокую ямку, положить на ее дно обрывок фольги от чайного пакета, фантик, кусочек красивой обертки из-под шоколадки и два цветка маргаритки. Вся эта красота была аккуратно прижата сверху прозрачным стеклышком, а затем слегка присыпана землей и сухой травой.

Потом Ефим позвал юную леди на поиски «секретика». Та зачарованно следила за его пальцами, когда профессор, неловко согнувшись, начал ковырять землю.

Ковырял он сначала в месте, в котором никакого «секретика» не было. Надюха разочарованно ойкнула, когда профессор объявил об отрицательном результате эксперимента. Затем негативный опыт был повторен в другом месте. И лишь на третий раз «секретик» был найден, под тонкими пальчиками девочки по мере раскопок медленно и волшебно проявляясь из травы и земли.

Это было настолько восхитительно, что Надюшка, переполненная чувствами, даже ничего не сказала. Только благодарно посмотрела на профессора и побежала искать осколки стекла и фантики – до вечера работа ей была обеспечена.

Ефим же Аркадьевич распрямил непривычно натруженную спину и довольно ухмыльнулся: есть еще порох в пороховницах, могут еще некоторые московские профессора поразить даже феноменальных девчонок!

А там и вечер подошел незаметно. Народ собрался в горнице поужинать, а потом все отошли ко сну.

Надюшкины родители в этот день так и не приехали из Петрозаводска.

Глава 32

Бакенщик волнуется. Мильштейн волнуется тоже

Место: Петрозаводск, Москва.

Время: три года после точки отсчета.

Третий день они с Галиной были в Петрозаводске, не третий месяц, а волнение медленно и незаметно нарастало, делая пребывание в городе сначала неприятным, а потом и вовсе мучительным. Более рациональная Галина пыталась успокоить Бакенщика: ну что могло случиться с девчонкой в глухой деревне под присмотром доброго и очень внимательного Вадима? Сильно бы выручил сотовый телефон, но вышку, накрывающую Вяльму связью, операторы собирались ставить лишь на следующий год. Звонить же на стационарный в «большую» Вяльму было совсем нелепо.

В итоге, когда они подходили к комнате начальницы отдела кадров, внутренне уже хотелось, чтобы их дела отложили на дальнюю перспективу. Тогда с чистой совестью – на «Ракету» до Медвежьегорска и оттуда автобусом.

Однако кадровичка встретила их радушно – Бакенщик уже и здесь успел зарекомендовать себя как отличный работник – и обещала помочь дособирать все справки за сегодняшний вечер, максимум завтрашнее утро.

В итоге Бакенщик вышел из здания управления темнее тучи. Уехать срочно теперь было бы просто невежливо.

Несомненно, плевать на вежливость, если ребенку грозит опасность. Но поддаваться играм собственных нервов все-таки не следует.

Они купили мороженое, давно забытую радость юности, и уселись на скамеечке лицом к Онеге, спиной – к сверкающему в солнечных лучах речному вокзалу.

– Потерпи уже денек, – сказала мужу Галина и взяла его за большую натруженную руку. – Все будет хорошо, успокойся.

Напряжение вроде и в самом деле начало ослабевать. А может, это солнышко так действовало: удивительно хорошее стояло лето, без длинных ненастий и сильных штормов.

– Здорово, Бакенщик! Привет, Галина! Вы какими судьбами здесь? – Напротив них остановился, улыбаясь, высокий худощавый мужик в штормовке – Сергей Иванович Митирев, главный технолог рыбного цеха в «большой» Вяльме.

– Пенсию оформлять, покупки кое-какие сделать, – улыбнулся в ответ Бакенщик, пожимая протянутую крепкую ладонь: Митирев был хорошим человеком, и хотя особая дружба их не связывала, встретиться в большом городе было приятно.

– А чего такие кислые оба? – усмехнулся земляк.

– Домой хочется, – вдруг честно признался Бакенщик. – Что-то тревожно мне.

– Это потому что вы домоседы, – улыбнулся Митирев. – Наслаждайтесь свободой, пока дочка не подросла. Сколько ей уже, кстати?

– Шестой годок.

– Отличный возраст, – понимающе сказал Сергей Иванович. – Она еще целиком ваша. Потом будет сначала учеба, затем – работа, мальчики и собственные дети. А вы одни останетесь, как я теперь. Так что радуйтесь, пока она с вами.

Бакенщика опять что-то подстегнуло изнутри. Галина сжала его руку, и он справился.

– Кстати, если до завтра свои дела порешаете, могу вас с собой прихватить. Я на рыбзаводском катере. Он у восьмого причала.

– Вот это здорово! – теперь уже по-настоящему обрадовался Бакенщик.

Не только потому, что довезут его почти до дома: назавтра обещали сильный ветер, и «Ракеты» могли снять с линии. А катерок митиревский – очень даже мореходный, с большой килеватостью, этот дойдет. Да и шкипер Митирев, что называется, от бога.

Нет, определенно все складывается не так плохо, надо только взять себя в руки. И завтра, во второй половине дня они увидят, обнимут и поцелуют свою Надюшку. Свою ненаглядную.

На том и расстались. Митирев пошел по своим делам, а супруги направились по магазинам: нужны были новые брюки Бакенщику, пара платьев Галине и, конечно, множество обнов их единственной дочуре, любимой.

Семен Евсеевич Мильштейн находился в Москве. В своем огромном кабинете, выделенном благодарным хозяином ФПГ «Четверка» Агуреевым.

Мойша шикарный кабинет не любил, а секретаршу не эксплуатировал вовсе, доведя полным бездельем до полного отчаяния: честная девушка в итоге попросилась на другую работу. Приходил Семен Евсеевич в кабинет не часто. Как правило, тогда, когда нужно было не спеша что-то обдумать. Стены «Четверки» вообще его напрягали: он всегда помнил о других ее учредителях, ныне ушедших в иные измерения, и в том, что их нет среди живых, была, несомненно, и доля его, Мильштейна, вины. Мойша прекрасно понимал, что ему вряд ли когда-нибудь удастся избавиться от этого гнетущего чувства.

Впрочем, сегодня он уселся в свое огромное, из зеленой кожи кресло (тоже, кстати, личный подарок Агуреева) с твердым намерением разобраться в собственных непонятных (и неприятных!) внутренних ощущениях.

Причем вовсе не связанных с покойным Глебом Петровичем. Оборотень-чекист уже нашел вечный покой на одном из подмосковных кладбищ, а следственное дело по факту смерти было приостановлено за отсутствием данных. Нет, эта страница жизни Мойши была уже перевернута, и, скорее всего, навсегда.

Что же тогда волновало? Работы по «специальности», связанной с «Четверкой», не было и в ближайшее время не предвиделось. Береславский в ходе последних событий не пострадал. Велесова и уж тем более старуху Шипилову (проницательный Мильштейн и этого персонажа в конце концов вычислил) можно было не опасаться.

Тогда почему такое беспокойство?

Мойша и на кладбище уже сходил. Положил цветы у могилки Болховитинова, потом зашел к Равильке, тоже с цветами, лишь у оградки бывшей афганской медсестры, а позже – миноритарной владелицы «Четверки», не стал задерживаться. Не привык старый волк Мойша к затуманенному слезами взору.

Спокойнее после посещения кладбища не стало. Пожалуй, даже наоборот.

Даже сердце что-то защемило.

Мойша расслабил ворот рубашки, хотел нажать кнопку, вызвать секретаршу со стаканом воды, но вспомнил, что секретарши у него нет. Придется за водой сходить самому.

Еще через минуту он снова сидел в своем кресле, большими глотками поглощая вкусную, охлажденную офисным кулером воду.

То ли водичка помогла, то ли просто сказались долгие умственные усилия, но Мильштейн причину тревоги наконец осознал.

То, что недавно случилось во Франции, когда мог погибнуть еще один – пусть не друг, но близкий человек, – ложилось в ряд к прежним страшным событиям. То есть опять недоглядел Мойша. И главное – нет у него, Мильштейна, ощущения законченности эпизода.

Вот оно что.

С Глебом Петровичем – есть. Он уже даже перестал его ненавидеть, с миром упокой. А с Береславским – нет. И дело, пожалуй, не в Велесове, хотя его внезапное исчезновение – тоже не лучший показатель эффективности работы Мойши. Тогда в чем?

А вот на этот вопрос ответа не имелось.

Хотя решение уже было принято. Нужно подстраховать толстяка, даже если не понятен смысл грозящей ему опасности.

Сразу стало спокойнее.

Мильштейн набрал номер сотового телефона Ефима. Металлический голос объяснил, что абонент находится в недоступном месте. Тогда Мойша перезвонил Агурееву. Тот сообщил, что тоже пытался связаться с шустрым профессором, и с тем же результатом. Мильштейн разыскал телефон Наташи, супруги рекламного профессора, и позвонил ей. Из ее рассказа понял, что толстяк снова упилил на своем японском «уазике» куда-то в тьмутаракань.

Это определенно было нехорошо.

Тщательно записав название прионежской деревни, Семен Евсеевич быстро собрал необходимые вещи: документы, особо точный GPS-навигатор, швейцарский мощный пистолет «зиг-зауэр», с которым так и не расстался после ликвидации Глеба Петровича. Потом немного подумал и вернул «ствол» в сейф. Он поедет с другим оружием, которое хранилось, законсервированное, в одном из многочисленных тайников запасливого Мойши, со старым добрым «карлом густавом», мощным шведским пистолетом-пулеметом, который он привез еще из Афганистана, перед этим собственноручно перерезав горло его первому хозяину.

Риска на самом деле немного: под стеклом белого служебного «Лендкрузера» Мойши висел ламинированный документ, отбивавший охоту у дорожных ментов не то что обыскивать машину, но даже лишний раз проверить водительское удостоверение.

Ну, вроде все собрано. Только сердце ноет и ноет. Это уже не от тревоги. Это уже от закупорки сосудов: врачи давно настаивают на аортокоронарном шунтировании, Агуреев вообще на него матом орет, чтоб ложился – «Четверка» оплатит любую клинику. Но все как-то было недосуг.

Теперь вот, если эпизод удачно завершится, обязательно сделает – он не такая сволочь, чтобы окончательно оставить хитрого, давно ставшего родным рязанца без старых друзей.

…Перед тем как покинуть кабинет, еще раз на всякий случай набрал телефон Береславского. Сам себе не поверил, услышав длинные гудки, а потом – довольный хитрый голос профессора:

– Алло!

– Здорово, Ефим Аркадьевич! Это Мильштейн.

– Здравстуйте, Семен Евсеевич. – Голос рекламиста заметно изменился. Посерьезнел, что ли.

Раньше подобные реакции забавляли Мойшу, теперь раздражают. Что он, вурдалак, что ли, на самом деле? Но Мильштейн был безумно рад, что толстяк нашелся, причем живой и, похоже, невредимый.

– Слушай, Ефим Аркадьевич, ты где сейчас обитаешь?

– Я в Пудоже, городок такой маленький возле Онеги.

– Чем занят?

– Фотографирую. Пейзажи отменные. И погода как по заказу.

– Очень хорошо. А ничего тревожного вокруг себя не наблюдаешь?

– Вроде бы нет, – недоумевающе ответил Ефим.

– Велесов не проявлялся?

– Не видел.

(Позже Ефим понял, чем вызван звонок Мильштейна – беспокойством о нем. Теплое чувство залило его душу: никогда не станет он Мойше задушевным другом, но после всего пережитого они и не чужие.)

– Не волнуйся, Семен Евсеевич! Тут все нормально. А если Велесов появится, то вряд ли он попрет на «сайгу», – запасливый рекламный профессор прихватил-таки с собой «сайгу-410», гладко-ствольный карабин, внешне – да и внутренне тоже – очень похожий на маленький автомат Калашникова – «АКМС».

– Я не про Велесова, – беспокойство так и не отпустило старого волка. Равно как и тянущая сердечная боль, они теперь сопровождали его повсеместно. – Еще раз, Ефим. Подумай, пожалуйста, и ответь. Вокруг тебя не происходит ничего неожиданного, необычного? Не торопись, пожалуйста.

Если бы он не попросил не торопиться, Ефим бы ответил отрицательно, ведь Мойшины интересы – бандиты и убийцы, а таковых вокруг Ефима явно не крутилось. Но он сказал «неожиданное и необычное». А здесь вся Онега – неожиданная и необычная. Не говоря уж…

Странно, что мысль о, мягко говоря, необычности Надюхи и ее семейки не сразу пришла Береславскому в голову. Он уже собирался рассказать Мойше о феномене, как вдруг вспомнил, что давал слово ребенку не делать этого.

А потому ответил уклончиво, промычал что-то.

Вот теперь Мойша все понял. Чутье никогда его не обманывало. Не обманывает и на этот раз. Теперь все дело – в скорости его передвижения, благо опыт вождения и чудо-пропуск это позволяли. Мильштейн положил под язык таблетку валидола и, не теряя ни минуты, отправился вниз, к машине. Агуреева он предупредит уже с дороги.

Глава 33

Надюшка исчезла

Место: Прионежье, деревня Вяльма.

Время: три года после точки отсчета.

Человек в черном не похищал девочку. Он просто выбрал удачный для себя момент, когда Надюшка играла с корабликом, мастерски сооруженным Бакенщиком, неподалеку от вяльминского моста. Кораблик был двухмачтовый, с белыми парусами, которые красиво наполнялись попутным ветром.

Человек в черном подошел к девочке и молча остановился.

Она подняла головку с большими белыми бантами на макушке, посмотрела на него долгим взглядом и спросила:

– Вы за мной?

Он даже ответом не удостоил, лишь скривил рот в усмешке.

– И без шума, ладно? – сказал он, глядя в наполняющиеся слезами глаза девочки. – Ты же все понимаешь. И ты ведь не хочешь зла родителям?

– Не хочу, – сказала она.

– Тогда пойдешь за мной. Не сразу. Минут через десять. И оставь туфли на этом берегу. Погорюют и успокоятся.

– Не успокоятся, – тихо сказала девочка.

Человек в черном ушел по мосту обратно в лес, а Надюшка сделала все, что он требовал: сбросила с ног и оставила на берегу, у самой воды, красные туфельки. Сама же босиком побежала за ненавистным и неотвратимым, как предсказания пророка, незнакомцем.

Она бежала по нагретым за день доскам, и сердце ее разрывалось на части. Она очень хотела повернуться и посмотреть еще раз на дом, в котором ей было так хорошо. Но не повернулась. Боялась, что расплачется в голос и не сможет сделать то, что должна.

Она оставила позади мост и уже бежала по заросшей травой лесной дороге, когда человек в черном окликнул ее. И даже по-своему позаботился – дал темные туфельки, пришедшиеся девочке почти впору.

Они шли лесом, хоронясь от людских глаз. Пройдя километров пять – немалый путь для ребенка, – подошли к припрятанному среди кустов мотоциклу.

Мотоцикл был красного цвета, но Надюшке и этот аппарат показался черным. Ей все сейчас казалось черным, даже клонившееся к западу уставшее за день солнце.

– Надевай, – сказал мужчина, подавая ей шлем.

Все. Теперь, даже если попадутся знакомые, никто ее не узнает.

Слезы потекли по щекам, оставляя белесые полоски.

– Хватит реветь, – равнодушно сказал человек в черном, заводя мотоцикл. – Ничего нового здесь не происходит, ты же знаешь.

Надюшка молча кивнула. Она знала очень многое. И она так надеялась на то, что и новое тоже будет происходить, хорошее новое.

Но, видно, не судьба.

Девочка села на заднее сиденье мотоцикла, двигатель взревел – и уже через несколько секунд машина с двумя седоками скрылась в поднятой ими дорожной пыли.

Глава 34

Шторм надвигается

Место: Прионежье, деревня Вяльма.

Время: три года после точки отсчета.

В который раз за последний год жизнь моя стремительно перевернулась. И дай бог всегда такие перевороты. Хотя, если честно, сейчас я даже не знаю, чего еще пожелать.

Еще вчера я был никому не известным, нищим художником, потерявшим любимую и всякие жизненные перспективы. Затем, в течение считаных часов, мне, в порядке очередности, вернули Ленку, вернули свободу (поскольку, похоже, Велесов нам больше не страшен) и, наконец, на закуску предложили славу и деньги.

Правда, Береславский честно предупредил о своих корыстных интересах, но меня не напугал. Думаю, ему действительно понравилось то, что я делаю, и вряд ли он станет морить нас с Ленкой голодом.

Кстати, большое количество акварелей и холстов он у меня уже купил. Как и обещал, по жмотским ценам, гораздо ниже, чем даже на Измайловском вернисаже, зато много, сразу и деньги вперед. Я их очень приятно ощущаю в кармане джинсов. Более того, карман моих плотно прилегающих джинсов явно мал для такой тугой пачки. У меня не было столько денег сразу даже тогда, когда мы с моим бывшим другом пытались «разгонять» гаишников.

Бр-р, даже вспомнить страшно! То, что я выскочил из этого дерьма – просто чудо. Никогда больше не повторю столь отвратительных экспериментов.

Кроме того, Ефим Аркадьевич пообещал мне, что немедленно займется профессиональной оцифровкой работ и подготовкой рекламных проспектов. А уже в конце осени мои картины и графика украсят самую пафосную арт-выставку года в Манеже, причем на большом персональном стенде. Догадываюсь, обойдется это благодетелю недешево, что несколько мирит меня с обидной закупочной стоимостью моих шедевров.

Ленка, кстати, того же мнения. Говорит, не надо жадничать, все вернется сторицей. В некотором смысле это партнерство, где каждый вкладывает то, что умеет и имеет. Я – визуализацию увиденного и прочувствованного мной мира. Он – деньги, время и, похоже, немалые знания в области промотирования, то есть то, что у меня вовсе отсутствует, кроме времени, я надеюсь.

А пока на улице солнечный свежий полдень. Разве что стало чуть прохладнее, и хотя Ленка слышала по радио про грядущий к ночи шторм, в это как-то не верится: уж слишком все празднично в природе.

Настолько празднично, что я решил бросить начатую работу – портрет Ленки, сидящей за столом, – и отправиться на пленэр, на озеро. Жена будет со мной вечно, а наши вяльминские каникулы рано или поздно закончатся, так что надо запасаться впечатлениями впрок.

Я, кстати, и во время шторма попытался бы поработать, но Бакенщик предупреждал меня, что ветер здесь в бурю поднимается такой, что выбрасывает на берег неосторожные «Ракеты». Осторожные же еще до штормового предупреждения остаются в портах – защищенные волноломами и привязанные покрепче к мощным кнехтам. Люди при таких ветрах тоже привязываются, правда, не к кнехтам, а к деревьям или чему-нибудь другому основательному, потому что воздушный поток со скоростью сто сорок километров в час вполне способен унести не только человека, но даже корову или автомобиль.

Быстро собрал свой дорожный набор – фанерный большой планшет, кнопки – фиксировать бумагу, краски и пару пластиковых баночек. Воду брать не стал – она здесь везде: в озерах, в родниках, речках, ручьях, и такая чистая, что даже в местных лужах вполне поконкурирует с московской отфильтрованной.

Ну вроде все: бросаю последний взгляд на портрет, уходить от него тоже жалко. Сколько ж мне двоек влепил наш преподаватель Афанасьев за подобные изыски! Плечи, видите ли, такие, что свидетельствуют о тяжелом врожденном уродстве. Но это ж не только плечи! Это же еще и крылья! Ведь такие люди, как Ленка, несомненно, умеют летать. Просто, может, не догадываются об этом или нужды пока не было. А пальцы слишком длинные для обычного человека, потому что это одновременно и маховые перья. Просто если выписывать все тщательно, то действительно получится человек-урод, а если – графическими намеками, то получается человек-птица. По крайней мере, для тех, кто способен это разглядеть.

Разумеется, я не пытался объяснять весь вышеизложенный ужас Афанасьеву, который кроме рисунка вел у нас на младших курсах и пластическую анатомию. Иначе получил бы не только двойку, но и скорую психиатрическую помощь.

Ну и ладно. Это ведь только кажется, что все мы живем в одном мире. На самом деле у каждого – свой мир.

Кстати, Ленка на последнем портрете – не только с руками-крыльями. Она еще и с двумя персиками. И персики эти выписаны так – для меня подобное несложно, – что хочется пальцем дотронуться до влажного, покрытого мягким, приятным на ощупь пушком, красно-желтого бока.

Это – привет сразу двум имевшим на меня влияние людям – моему любимому Валентину Александровичу Серову и уже упомянутому Виктору Семеновичу Афанасьеву. Последний много моей кровушки выпил, в тяжелых психических отклонениях подозревал, но рисовать научил. Я имею в виду правильно рисовать, поскольку неправильно я всегда умел. Теперь же, когда визуализация внешнего и внутреннего мира есть моя главная задача, и то, и другое умение постоянно пригождается.

Ну, вроде все. Готов к труду.

Я окликнул Надюху, она обычно не упускала возможность поработать со мной на пленэре. Причем и листочек у нее свой, и кисточка, и краски.

Честно говоря, после открытия ее, скажем так, нестандартного развития я ожидал, что и в рисовании она окажется вундеркиндом. Оказалось – обыкновенная девчонка с обыкновенными детскими рисунками.

Хотя опять неправильно выразился. Обыкновенных детских рисунков не существует. Все, что рисуют или живописуют дети без вмешательства взрослых – как правило, законченные шедевры, если, конечно, их не рассматривать с точки зрения В.С. Афанасьева.

Вот такие шедевры и создает Надюха. Она знает все о Тициане, Брюллове, Врубеле, Пикассо и Кокошке, но рисует, как шестилетняя девочка Надюшка, кем, собственно говоря, и является.

– Надюха! – закричал я изо всех сил. Это тебе не московская квартирка, здесь из помещения в помещение вполне можно телефонную линию прокладывать. – Надюха, ты где?

– Что ж ты так орешь? – возмутилась Ленка, домывавшая посуду после позднего завтрака.

Надюха появилась. Значит, не зря орал.

– Надюшка, ты со мной на мотив пойдешь?

– Не-а. Я на речку хочу. Кораблик пускать.

– А может, сначала со мной, а потом вместе на речку? – Я по-московски побаиваюсь отпускать ее одну.

– Я попускаю и к тебе приду. Ты где будешь?

– На речке, ближе к озеру.

– Отлично! Мы к тебе сами приплывем! – обрадовалась Надюха: ей и порисовать хотелось, и кораблик попускать. Я ее понимал: сам пять минут назад был перед подобным выбором – и с портретом хотелось повозиться, и мотив упускать жалко.

– Только ты в воду глубже коленок не заходи, ладно? – попросил ее.

– Ладно. – Надюха добродушно простила мне очередную городскую глупость – плавает она, как рыбка, и еще ни разу я не видел ее замерзшей в здешней отнюдь не крымской воде.

Но я, человек, испорченный столицей, все равно настаивал:

– Обещаешь?

– Обещаю.

Вот теперь можно быть спокойным полностью. Надюха – человек-кремень, если сказала, значит, так и будет.

– И еще. Если тучи увидишь – бегом домой. Хорошо? Не ко мне по берегу, а домой.

– Хорошо, хорошо, – к этому предупреждению она отнеслась серьезно, силу местных штормов уже видела. – Прибегу при первой тучке, – говорит она. И, как абсолютно честный человек, добавляет: – Черной.

Понятное дело. Если тучки белые, то бежать со всех ног под крышу необязательно.

Надюха сняла с подставки корабль, сооруженный ей отцом. Я не разбираюсь в марках парусников, но, скорее всего, это была копия какого-то старинного русского купеческого судна: толстенькое, не слишком поворотливое чрево, бушприт с подобием статуи на конце, две мачты с двумя рядами парусов и небольшая надстройка на корме. Все это сделано так, что увеличь кораблик раз в сто – и купцы могут грузить в него тюки со своим самым модным, по меркам семнадцатого столетия, товаром. Даже стекла в крошечных окошечках жилой надстройки, даже резьба на обоих бортах, даже веревочные леера по бокам палубы. Короче, молодец Бакенщик. Сделал дочери игрушку, которую точно не купишь ни в каком «Детском мире».

Надюха умотала к речке. Я посмотрел в окно – к вяльминскому мосту. Вот и хорошо, там мелко. А между мелкой речкой и ее глубоким – хотя и недлинным, недалеко от впадения в озеро, отрезком уже буду я, собственной персоной. Так что пусть здесь нравы и простые, но даже по московским меркам ребенок не будет играть в опасные игры.

…Всегда так бывает в работе. Кажется, что прошло двадцать минут – и только ноющая поясница говорит о том, что поработал ты прилично.

Так оно и было: в моей бумажной папке лежало уже три весьма приличных даже на жесткий взгляд мотива немаленького формата.

Я разогнул уставшую спину, огляделся. Красота вокруг не убывала, но я устал не только физически. Устало и чуть притупилось некое чувство, отвечающее за восприятие внешнего мира. А значит, пора домой, на заслуженный отдых.

Надюха так и не пришла. Какие все-таки женщины непостоянные, даже такие маленькие!

Все дни, что не было ее родителей, она буквально не отлипала от меня. Я был настоящим центром ее внимания. И беседы какие у нас были интересные! И в салочки мы играли, и в жмурки, и – с мячом – в штандр. А приехал мой будущий продюсер, показал ей нехитрый секрет с «секретиками» – и Надюха оказалась для меня потерянной. Вот оно, коварное женское сердце!

Вчера мой внезапный благодетель умотал в Пудож, поснимать – он, оказывается, увлекается фотографией. Причем я посмотрел некоторые его работы, прямо на аппарате – вполне прилично для бизнесмена.

Я думал, Надюха немедленно вернется в «лоно церкви», но наше совместное времяпрепровождение снова заменилось пусканием замечательного корабля. По крайней мере, до меня она так и не добралась.

Все понятно: навозившись в ручье, либо опять занялась «секретиками», либо Ефим Аркадьевич вернулся, и они беседуют о чем-нибудь высоком. А может, просто спит умотавшаяся девчонка.

Была еще одна причина для волнений. Бакенщик и Галина прямо предупреждали нас, чтобы мы молчали о некоторых свойствах их ребенка. А здесь получается, Ленка без спросу привела в дом этого профессора, да еще в отсутствие родителей.

Впрочем, о неприятном думать не хотелось. Все утрясется, уляжется.

К тому же я вчера спросил у Надюхи про Береславского, не надует ли он нас с Ленкой? Надюшка подумала (она никогда не отвечала сразу, если вопрос носил не просто энциклопедический характер), но ответила без малейших колебаний: нет, не надует.

Это радовало дополнительно, потому что чутье нашего детеныша не раз поражало меня не меньше ее фантастических знаний. Так что Бакенщик, скорее всего, быстро простит нас за визит профессора. Они тоже сильно верят своей дочке. А раз Надюха сказала, что тот не жулик и не лжец, значит, так и есть. Просто честный жмот-бизнесмен.

Хотя это во мне обида говорит за оценку купленных работ. Мозги же говорят другое: он вложит в мою раскрутку – и деньгами, и знаниями – несравнимо больше того, что мог бы вложить я сам, даже если бы умудрился продать свои картинки по максимальным рыночным ценам.

Я собираю вещи и направляюсь по еле заметной тропке в деревню. Мне все же неспокойно, пока не увижу Надюху.

Иду и сам того не замечая постепенно ускоряю шаг.

Кричу еще от калитки:

– Надюха!

С крыльца выглядывает Ленка.

– А разве она не с тобой?

У меня сердце опускается. Я это просто физически чувствую.

Я бросаю прямо на землю столь ценные еще пять минут назад листы. Разворачиваюсь и, как могу быстро, бегу к мосту.

Издали вижу, что яркого желтого платьица – куда хватает глаз – нет.

Я перебегаю через мост на ту сторону и обшариваю берега, не переставая кричать:

– Надюха!

Когда бегу по мосту обратно, навстречу мне бежит Ленка. На ней лица нет.

– Нашел? – спрашивает она.

– Нет, – в отчаянье шепчу я.

Стоп. Надо взять себя в руки.

В этой речке сложно утонуть. А в Вяльме еще никто и никогда не похищал детей. Значит, ребенок заигрался и его надо искать. Может, она ушла в лес и заблудилась? Это было бы не так страшно: мы находимся на довольно узкой полосе между шоссе, опоясывающем Онегу, и береговой чертой.

Никуда она не денется, надо только взять себя в руки и начать искать осознанно.

Преодолевая горький ком в горле, посылаю Ленку за мост, в лесок, а сам бегу вниз по реке. Может, ее парусник застрял на середине, а она обещала мне не залезать в воду глубже, чем по коленки.

Спотыкаясь о камни и корни, бегу вниз и кричу, кричу, кричу! Должна же она услышать!

Я вглядываюсь вдаль и больше всего боюсь увидеть распластанное на середине речки светло-желтое пятно. Утонуть здесь нельзя. Ногу сломать – можно. И замерзнуть в холодной воде.

Только не это! Господи, сохрани!

Желтого пятна посредине речки я не нашел. Нашел белое пятнышко. Парусник наткнулся на валун и в напряжении замер, не в силах соскочить с мели.

Я бросился в воду, в три прыжка достиг цели, схватил игрушку.

Покричал, оглядел окрестности. Никого не было. Не ощущая холода воды, пересек вброд речку, поискал на том берегу. С тем же успехом.

Это было на полпути к тому месту, где я полдня проработал. Господи, сколько же времени уже прошло!

Не чуя ног, я побежал обратно. С Ленкой снова встретились у моста. У нее были бешеные глаза – Надюхи в лесу не оказалось. Она молча показала мне в сторону Онеги: над невидимым озером повисла могучая черная сплошная облачность. Там, скорее всего, уже буянит шторм, уже и здесь порывы ветра чувствовались. А девчонку не нашли!

– Может, она дома? – вдруг пришла в голову простая и такая сладкая мысль. Оказалось, я высказал ее вслух. Устала девочка, прошла, не замеченная Ленкой, и улеглась в одной из комнат огромной избы.

Мы стремглав понеслись к дому.

Надюхи дома не было. Были Бакенщик и Галина, каким-то чудом пересекшие Онегу в такое ненастье – пассажирские катера наверняка не ходили.

Галина только ойкнула и замолчала. Бакенщик, лихорадочно сверкая глазами, слушал мой виноватый рассказ.

– К мосту, – отрывисто приказал он. Никаких упреков не прозвучало, но я готов был к любым упрекам, даже к ударам, лишь бы нашлась девочка!

У моста мы нашли то, что хотели бы найти меньше всего. Красные Надюхины туфельки одиноко стояли у самой воды. Как я их не заметил в первый раз? Хотя если бы заметил, прибежав один, мое сердце, наверное, просто бы разорвалось.

Галина тяжело охнула и неловко опустилась на каменистый берег. Ленка бросилась к ней. А Бакенщик, присев у туфелек, внимательно что-то рассматривал.

– Она не утонула, – наконец сказал он.

Я замер.

– Ее увели. Следы ведут к мосту.

– Кто увел? – ошеломленно спросил я.

Какой смысл красть детей в этих малолюдных местах? Здесь каждый человек, каждая машина на виду.

Внезапно мелькнула дикая мысль.

– Может, профессор вернулся и куда-то ее повез?

– Какой профессор? – повернулся ко мне Бакенщик. Его глаза потеряли лихорадочный блеск, но смотрели остро и внимательно. И опасно.

– Какой профессор? – повторил он.

Я быстро рассказал о Береславском.

Он на полминуты задумался, точно как Надюха, и сказал:

– Это не он. Это другие.

– Кто же? – Я не мог поверить, что Бакенщик может предположить в известных ему людях похитителя ребенка.

– Я узнаю, – коротко ответил он. Потом помог поднять жену и повел ее к дому.

В доме он занялся странными делами. Быстро перерыл бумаги, выписал на бумажку несколько телефонов. Потом достал из старых тряпок аккуратно завернутый явно старинный, с бронзовой рукояткой, нож. Даже не нож – не инструмент для бытовых нужд, а однозначно орудие убийства, и хорошо, если не ритуального.

За окном совсем потемнело, хотя до вечера еще было время. Порывы ветра усилились, вывешенное Ленкой сушиться белье уже улетело с веревок, но никто не бросился его спасать.

– Вы останетесь здесь, – наконец сказал Бакенщик.

– А ты? – тихо спросила Галина. Ее было не узнать: она разом постарела лет на двадцать.

– Я в Пудож.

– В милицию? – осторожно спросил я.

– Нет, – кратко ответил Бакенщик. – Есть друзья. Они приедут. Там – место сбора.

– Мы ее найдем? – вырвалось у меня.

– Не знаю, – как гвоздь, забил в мое сердце Бакенщик.

Ленка беззвучно плакала, держа за руку тоже безмолвную Галину.

– Дай мне мобильный телефон твоего… профессора, – сказал Бакенщик, так и не вспомнив фамилию. – Машина может понадобиться.

Я немедленно передал ему визитку Береславского.

Через десять минут мы вышли на улицу провожать Бакенщика. Он, очевидно, был намерен пройти три километра до «большой» Вяльмы и либо поймать там почти невероятную попутку, либо договориться с кем-то из местных. Оттуда же по стационарному телефону можно было позвонить таинственным друзьям Бакенщика. Если, конечно, телефон работает. Других вариантов все равно не было – в старой Вяльме жители появлялись лишь к выходным.

Вот теперь и дождь полил, пока небольшой. Но, по рассказам местных, через некоторое время он перейдет в ливень, и мощные удары ветра будут бросать на несчастных путников буквально ведра холодной воды.

– Я с вами поеду, – сказал я. Мне просто необходимы были физические муки. Может, они хоть чуть облегчат мою душу.

– Нет, – коротко бросил Бакенщик.

Похоже, он не винил меня с Ленкой. Если б еще от этого нам было легче!

Сверху, где-то прямо над нами, ударил чудовищной силы гром. А потом – яркая, как осветительная ракета, ломаная стрела молнии. Обычно все бывает наоборот. Но в этих местах мало что происходит обычного.

Бакенщик повернулся к нам и сказал:

– Все. Идите в дом. Когда вернусь, не знаю.

И тут Ленка вскрикнула:

– Машина!

Действительно, на вяльминский мост с той стороны, лицом к нам, аккуратно взбиралась какая-то машина. Судя по всему, не маленькая: фары светили высоко. Наверное, какой-то дачник приехал пораньше. Может, водитель согласится подвезти Бакенщика хотя бы до «большой» Вяльмы?

Мы все заспешили к дороге, чтобы потом не гоняться за автомобилем по длинной деревенской улице.

Машина медленно переехала мост и… свернула к дому Бакенщика!

– Береславский вернулся! – осенило меня.

Этот точно не откажет помочь в поисках Надюхи. Главное, чтоб весть об ее исчезновении не срубила впечатлительного профессора.

Огромный джип подполз к воротам двора, мы вернулись назад и встали в свете его фар. Береславский открыл водительскую дверь.

Он вылез на подножку и, перекрикивая ветер, попросил принести большой плащ. Его всего трясло – на улице действительно стало холодно, а дождик, как и предсказывали местные, превратился в клокочущий ливень.

Мы остались стоять под падавшей с неба ледяной водой, а Ленка метнулась в дом и принесла из сеней огромный старый бушлат Бакенщика. Протянула его профессору.

– Да не мне, – раздраженно бросил он, безуспешно пытаясь ладонью стереть с очков водяную пленку. – На заднем сиденье Надюха спит.

Меня как громом оглушило. Или это действительно гром ударил? Мы все разом бросились на длинные подножки гигантского «патруля». И в свете продолжительной – неестественно продолжительной – молнии увидели спавшую на заднем сиденье Надюху.

В восемь рук, как гигантские муравьи, мешая друг другу, но не в силах отойти в сторону (только Ефим, не принимая участия, с удовольствием глядел на это беснование), мы закутали так и не проснувшуюся Надюху в бушлат, выволокли из машины и перетащили в дом.

Там рассмотрели наше вновь обретенное счастье внимательно. Надюха явно была жива-здорова. Только туфельки у нее были не красные, а темно-серые. Да еще она даже во сне крепко прижимала к груди большую куклу. Но мы уже поняли, что это подарок Береславского.

Ефим Аркадьевич, как и положено звезде вечера – а так оно, несомненно, и было, – не торопясь вымыл руки, плотно перекусил приготовленным еще днем тушеным мясом с грибами и только после этого приступил к рассказу о пережитом.

И так, как внимали ему слушатели, наверное, не было ни на одной из тысяч его лекций, прочитанных студентам, даже самым-самым примерным…

Глава 35

Семен Евсеевич Мильштейн дважды испытывает страх

Место: Прионежье, райцентр Пудож.

Время: три года после точки отсчета.

Белый «Лендкрузер» Мойши долетел до Пудожа еще быстрее, чем отнюдь не тихоходный «Патрол» Береславского.

На звонок рекламист ответил сразу. Его уже начала доставать навязчивая забота Мильштейна, звонившего чуть ли не каждые два часа. «Совсем свихнулся старый, на почве нервной работы», – так или почти так оценил эмоции этого нетрусливого раньше человека Ефим Аркадьевич.

Но на последний вызов отреагировал честно, пришел к указанному перекрестку у единственной в городке бензозаправки и взгромоздился на переднее комфортабельное кресло «крузера».

– Тебе все может показаться несерьезным, – с места в карьер начал Мойша. – Ты даже можешь считать меня жертвой нервной работы.

На этом месте Ефим Аркадьевич вынужденно покраснел и смущенно опустил глаза вниз.

– Но я нюхом чую, – продолжил гнуть свое Мильштейн, – нюхом чую опасность. Эпизод не завершен.

– Вы же в Москве сказали: главная причина тревог устранена.

– Значит, я ошибался, – мягко, как ребенку, объяснил ему начальник службы безопасности «Четверки».

– Ну и чего нам теперь ждать? – резковато спросил профессор.

– Пока не ведаю, – задумчиво ответил бывший боец спецназа. – Для начала ты расскажешь мне подробно, очень подробно, все, что знаешь.

– Да ничего я не знаю! – вырвалось у Береславского.

Такое славное солнце шло к закату, такие еще чудесные картинки можно было отснять в этом городишке и его ближайших пределах! А тут сиди и обсуждай с дружественным киллером неведомые происки неведомых сил!

– О чем же ты мне, Ефим Аркадьевич, не пожелал рассказать по телефону? – задушевно поинтересовался Семен Евсеевич.

У Ефима Аркадьевича меж лопаток прошла холодная волна. Хорошо все-таки, что они с Мильштейном не враги.

– Ладно, расскажу, – наконец решился профессор: в конце концов, у Мильштейна такая профессия, что никому и ничего из услышанного он без нужды не передаст, а нужды такой Береславский в своей близкой к фантастической истории не видел.

– Девочку я встретил в Вяльме, деревня тут такая недалеко. Удивительная оказалась девочка.

– Взяла за сердце? – понимающе ухмыльнулся старый лис.

– Да нет, реальная девочка, не девица, – отчего-то разозлился профессор. – Лет пять, может, шесть.

– Хорошо, хорошо, – поощрил начавшего «колоться» собеседника Мойша. – Только давай по порядку. Ты зачем в эту Вяльму поехал?

– Там прячется Вадим Оглоблин с женой, бывший раб Велесова. Художник. Он ему шишкинские фуфелы рисовал, которые вам пытались втюхать.

– Про художника ты ничего раньше не говорил.

– Слушай, Семен, это уже пройденная история, тем более со счастливым концом. И работал Вадик под давлением, ты же понимаешь.

– Ладно, мне до твоего Вадика дела нет, – холодно улыбнулся Мойша. – Меня интересуют необычные истории, а эта обычная. Давай дальше.

– В общем, я нашел Вадика через его женщину, Лену Овалову и приехал в Вяльму убедить Оглоблина со мной сотрудничать. С фальшаками он так и так завязал. Я же намерен поднять его собственное имя.

– Понял. Давай ближе к тайнам. – Мильштейн умел сразу отделять важное от неважного, по мере, так сказать, поступления.

Но Береславский уже начал рассказывать, а каждое созданное им повествование – неважно, устное или письменное, рассказанное в домашнем кругу или посланное в престижное издательство, – должно было отвечать строгим представлениям автора о литературном качестве. Поэтому Мильштейну пришлось выслушать не только преамбулу, но и полноценное литературное описание всех предшествующих событий и мест действий. Семен Евсеевич, понимая, с кем имеет дело, сказителя не торопил.

– Короче, у Бакенщика этого, вяльминского, есть дочка, не похожая ни на маму, ни на папу.

«Это не странно», – подумал грустно Семен Евсеевич. Он сам тоже был совсем не похож ни на маму, ни на папу. Хотя чем старше становился, тем сильнее сомневался в том, что это хорошо и правильно.

– А еще эта девочка все знает.

– Как это все? – не понял Мойша.

– Ну, все, о чем ни спросишь. Если она хоть раз об этом читала или слышала – уже не забудет. В шахматы обыгрывает мастера спорта, знает иностранные языки и… – замолчал, подбирая слова, Ефим.

– Что? – Вот теперь Мильштейн заинтересовался.

– И при этом остается обычной мелкой девчонкой. Поскакать, попрыгать, в куклы поиграть. Я вон куклу ей купил в универмаге, здоровенную. Наверняка будет счастлива.

– Интересная история, – сказал Мойша, правой рукой потирая левую сторону груди.

– Что, сердце схватило? – напрягся Береславский.

– Обойдется, – сказал Семен, недовольный, что кто-то заметил его слабость. – А что ты знаешь про родителей девочки?

– Почти ничего. Они, я так понял, вообще скрытные люди. Может, боятся повышенного внимания к ребенку. Сам знаешь, попасть в руки врачей и ученых – тяжкий случай.

Мильштейн знал. Однажды, в буйные девяностые, ему даже пришлось больше месяца провести в Институте имени Сербского. Это было куда лучше, чем лет пятнадцать провести в еще более неприятных местах. Но удовольствия подобные воспоминания все равно не вызывали.

Он и сам не мог понять, что вызывало в нем такую настороженность. И город не казался ему, как Ефиму Аркадьевичу, веселым и открытым. И солнышко не радовало.

С солнышком, кстати, тоже начинался напряг: слева, со стороны Онеги, явно надвигалось ненастье. Светило пока не померкло, но Мойша не удивился бы вечерней буре.

– Не нравится мне все это. Не знаю почему, но не нравится, – пробурчал, ни к кому не обращаясь, Мильштейн.

Ефим ничего не ответил. Его внимание привлек подъехавший к колонке мотоциклист. Мотоцикл был красный, а байкер, как и положено, – черный. Странным, пожалуй, было лишь то, что за спиной байкера сидела совсем мелкая девица. Просто карлик какой-то. Мотоциклист пошел платить за топливо, а пассажирка, видимо уставшая, сняла шлем и оказалась совсем девчонкой. А еще через секунду Ефим Аркадьевич буквально онемел от удивления: девочка повернула голову, и не было никакого сомнения, что это Надюха!

– Семен! Вот она! – пытался крикнуть Береславский, но крик не получился, да и Мойша был очень занят: ему было совсем не до спутника, из-за которого он только что провел без малого сутки за рулем.

Мойша буквально вонзил свой взгляд в черного мотоциклиста, его глаза остановились и стали совсем сумасшедшими. А потом он выхватил из-под ног профессора сумку, и из ее нутра вынырнуло звериное рыло боевого автомата. Ефим не знал марки оружия, но точно чувствовал его смертоносность.

– Это Надюшка! – наконец выдохнул Береславский.

– Понял, – тихо сказал Мильштейн, передергивая затвор. – Иди, забери девчонку.

Береславского не надо было просить дважды. Он шаром выкатился из машины, захлопнув за собой дверцу, и рванул к мотоциклу. К нему же возвращался от окошка кассы и человек в черном. Но смотрел он вовсе не на Ефима, торопившегося к его мотоциклу. Смотрел он – неотрывно, но не прерывая движения – на боковое черное, снаружи непроницаемо затонированное стекло «Лендкрузера».

«Что он может там увидеть?» – еще успел удивиться Береславский, как события понеслись настолько стремительно, что на обдумывание уже просто не оставалось времени.

Темное стекло пассажирской двери поползло вниз, и человек в черном увидел нацеленное на него дуло «карла густава» и страшные, всепонимающие глаза Мойши.

Мощный выброс адреналина сделал свое дело: человек в черном мгновенно ускорился и достиг мотоцикла, прикрываясь девочкой и телом профессора. Миг – и он уже в седле. Еще миг – мотор взрокотал, и мотоцикл с визгом сорвался с места – Ефим едва успел подхватить под мышки Надюшку, она так и осталась в его руках, хорошо, что у второго сиденья не было заднего упора.

Следом, мимо ошарашенного Береславского с ревом пролетел белый «Лендкрузер» Мильштейна.

Профессор с девочкой остались вдвоем на враз опустевшей площадке перед топливораздаточными колонками. Нет, не вдвоем. Еще один парень, лет двадцати – двадцати двух, водитель немолодого темно-зеленого «Москвича-2141» непонимающе наблюдал за происходившим. Ефим подбежал к нему, не выпуская из рук Надюху.

– Поехали за ними, я заплачу́! – крикнул он и, не дожидаясь ответа, сначала усадил на заднее сиденье девочку, потом сел рядом с водителем сам.

Надюха за все это время не произнесла ни слова, вела себя как загипнотизированная.

Водитель неожиданно улыбнулся:

– Э-эх, где наша ни пропадала!

В вырезе рубахи у него виднелась тельняшка, то ли морская, то ли оставшаяся после службы в каком-нибудь спецназе. Парень включил мотор и понесся в сторону, где еще клубилась пыль, поднятая мотоциклом и мильштейновским джипом.

Минуты через три город кончился – Пудож действительно был невелик.

Теперь они увидели участников погони: мотоциклу не удалось сильно оторваться, наверняка на машине Мойши стоял форсанутый мотор. Они свернули с трассы направо и летели по грунтовой дороге вдоль реки, по ее левому берегу (река текла к Онеге и впадала в озеро где-то неподалеку).

За ним же свернул зеленый «Москвич». Ему было не угнаться за первыми двумя, но водитель, человек явно местный, успокоил Береславского, объяснив, что грунтовка через шесть-семь километров закончится. Дальше – лес, где ни мотоцикл, ни «Ленд-крузер» не проскочат. Так что не у дел пассажиры «Москвича» точно не окажутся.

И действительно, один поворот они сделали вместе с рекой, еще пару – уже самостоятельно (река ушла в сторону) – и впереди показался лес.

Белый «Лендкрузер» обнаружился сразу. Водительская дверь была распахнута, Мойши в нем не оказалось.

Когда Ефим добежал до машины (Надюха оставалась на попечении водителя в «Москвиче»), метрах в пятидесяти от джипа увидел и мотоцикл.

Опрокинутый набок красно-перламутровый двухколесный аппарат уже не был красивым, здорово подкоптившись. Он продолжал гореть, видны были желтые у основания и черные на концах языки пламени. Завершало картину медленно крутившееся переднее колесо.

Человека в черном нигде не было видно.

А вот Мойшу Ефим нашел почти сразу. Тщедушное тело лежало, почти скрытое от глаз, в небольшой, поросшей высокой травой канавке. Рядом, перед канавкой, валялся «карл густав», и Береславский, даже не отсоединив магазин, готов был дать голову на отсечение, что ни одного патрона в запасе у Семена Евсеевича не осталось.

Ефим неловко плюхнулся на колени прямо перед телом Мойши.

– Семен Евсеевич, ты жив?

Сейчас Береславский чувствовал перед этим маленьким человеком ту невыразимую вину, которую испытывают вернувшиеся из боя перед теми, кто не вернулся.

– Куда ты ранен, а?

Он торопливо осмотрел Мильштейна и нигде не обнаружил следов крови, кроме мелкой царапины на щеке, которая могла случиться и от падения. Схватив Мойшу за маленькую сухую кисть, Ефим без труда нащупал пульс. Слишком частый, какой-то спутанный, но пульс определенно имелся. А еще у Мойши были какие-то синеватые губы.

Тут только Береславский почувствовал, насколько сам напуган – его собственные сердечные сокращения тоже вряд ли обрадовали бы кардиолога.

– Тьфу, черт! – утер он со лба выступивший холодный пот. – Это же сердечный приступ!

Ефим сорвался с места и через пару секунд притащил из «Лендкрузера» аптечку. Расстегнул молнию, вывалил все содержимое прямо на траву и быстро нашел то, что искал, – нитроглицерин. Приподняв голову уже приходящего в себя Мойши, он засунул ему в рот сразу две капсулы и дал запить поднесенной водителем «Москвича» минералкой.

– Ну, ты живой? – еще со страхом спросил Ефим.

– Вроде да, – подумав, ответил Мойша.

«Совсем как Надюха», – некстати развеселился Береславский.

Потом он на руках дотащил Мойшу до «Лендкрузера» и уложил на заднее сиденье – тот легко уместился, еще и место осталось.

Потом подошел к парню-водителю:

– Сколько мы тебе должны, чтобы ты все забыл?

– Вы ж ребенка спасли, так? – вопросом ответил тот.

– Похоже на то, – искренне сказал Береславский.

– Тогда ничего не должны, – улыбнулся парень.

– Смотри, – внезапно доверился ему Ефим (а в людях он, как правило, не ошибался). – У меня нет времени. Совсем нет. Я тебе даю сумку, положи в нее автомат и закопай в канавке, где лежал мой друг. Это уже работа, которая стоит десять тысяч. Согласен?

– Почему нет? – вновь улыбнулся тот. – Копать – это работа.

Ефим отсчитал десять тысячерублевых бумажек.

– И спасибо за помощь. Десантура?

– Нет. Морская пехота.

– Значит, спасибо морской пехоте.

Надюха уже сидела на переднем сиденье джипа – нарушение, конечно, но заднее сиденье было занято Мойшей. Ключ торчал в замке зажигания. Ефим подстроил под себя водительское кресло и медленно тронулся в обратный путь.

– Ты как там? – спросил он у друга, глядя в зеркальце – Семен вроде чуть порозовел.

– Лучше, – ответил Мильштейн.

– Ну и отлично. Я тебя сейчас в больницу положу. И Агурееву позвоню, они вертолет пришлют.

– Слушай, Ефим, это очень опасная история, – тихо заговорил Мойша.

– В чем же ее опасность? – спросил Береславский, одновременно набирая номер Агуреева.

– Не знаю, – выдохнул задний пассажир.

– Ну вот, снова-здорово, – равнодушно пробормотал Ефим. – Ваши тайны меня уже достали.

Поговорив с Агуреевым (тот страшно разволновался), Ефим обратился уже к Надюхе:

– А ты что мне скажешь, детка?

– Вам лучше уехать в Москву, – тихо сказала Надюха.

– Слушай, девочка, – вдруг очень серьезно сказал Береславский. – Ты, конечно, очень умна и таинственна. А ты, – Ефим обернулся, насколько позволяла толстая шея, к заднему пассажиру, – очень профессионален и тоже очень таинствен. Но когда и куда мне лучше ехать, я сумею решить без вас, – неожиданно закончил он.

Уже через полчаса Мильштейн лежал в одноместной палате маленькой больницы. Доктор оказался на удивление толковым и цепким специалистом. Он в корне пресек намерение слегка ожившего Мойши продолжить самостоятельное путешествие.

– Вам повезло пережить этот приступ без обширного инфаркта. Два раза подряд повезет вряд ли.

Да Мильштейн и сам понимал, что в таком состоянии он не боец, а обуза.

На прощанье еще раз сказал Ефиму:

– Берегись. Будь осторожен. А еще лучше уезжай домой.

– Ты лучше скажи, чего беречься? – разозлился Береславский.

– Не знаю, – выдохнул больной.

– А ты в этого урода в черном стрелял?

– Две обоймы.

– Следов крови я не увидел, – раздумчиво произнес Береславский. – Все же машина неслась по кочкам.

– В мотоцикл же я попал, – очень тихо сказал Мильштейн и прикрыл глаза.

– А как ты понял, что этот человек – враг? – задал Ефим мучивший его вопрос. – Я же еще не успел тебе ничего сказать.

– Почувствовал… – невесело улыбнулся Мойша. – Родственную душу.

Мильштейну опять стало хуже, и вошедший доктор, пообещав взволнованному Ефиму полную сохранность друга, выгнал посторонних из палаты.

Ефим спустился на первый этаж, где в приемном покое его ждала Надюха.

– Поехали, зайка?

– Поехали, – согласилась девочка. Сейчас она совершенно не была похожа на ту девчушку-веселушку, которую раньше знал Береславский.

– Вадик с Ленкой волнуются, – переживала Надюха. – А если еще и мама с папой приехали, то совсем беда.

– Ничего, доедем быстро, всех успокоим.

«Лендкрузер» Мильштейна Ефим пристроил на стоянку, оставив ключ и квитанцию в приемном покое. Сам с девочкой дошел до «патруля».

Надюха была уже явно сонная. Он положил ее на заднее сиденье, как до этого – Мильштейна. Включил мотор, с удовольствием вслушиваясь в дробное рокотание дизеля. Потом не удержался и спросил:

– А зачем же ты ушла с этим человеком? – Он не сомневался, что девочка ушла с ним без принуждения.

– Это очень сложно, Ефим, – уже почти засыпая, ответила юная леди.

– Спасибо за честный ответ, – не слишком обиделся Береславский.

Он уже покинул Пудож и опасливо посматривал на черные облака, постепенно покрывавшие все небо. Если будет ливень, то скорость снизится. А еще будет очень плохо видно дорогу. Это крайне неприятно для любого, даже самого опытного водителя.

Нападения же нечистых сил он почему-то не опасался: сложно представить себе силу, пусть даже и нечистую, способную остановить на всем скаку двух с половиной тонную железяку. Отдавать же во второй раз Надюху кому бы то ни было, кроме ее родителей, профессор не собирался.

А тайны… Все тайное когда-нибудь становится явным.

Глава 36

Вечера на хуторе близ Онеги

Место: Прионежье, деревня Вяльма.

Время: три года после точки отсчета.

Рассказ подсохшего Ефима Аркадьевича (он все-таки успел промокнуть, пока бежал от машины до сеней) был выслушан присутствовавшими максимально внимательно. Но по его завершении никто сразу высказаться не захотел. Оно и понятно: радость от Надюхиного возвращения была безграничной, однако ни на один вопрос ответа так и не получили: кто напал, зачем напал? И главное: что будет дальше?

В итоге дискуссию начал сам докладчик.

– Я здесь человек новый, – скромно начал профессор. – Но мне кажется, что если все не поделятся друг с другом информацией, причем максимально полной, то опасность для Надюхи не уменьшится. И общую оборону, – теперь Ефим обращался непосредственно к Бакенщику, мгновенно распознав в нем главное действующее лицо, – так не выстроить.

– А вам это надо? – не вполне вежливо, с учетом предыдущих заслуг Береславского, спросил Бакенщик. Он был очень расстроен и угрюм.

– Что надо? – сначала не понял Ефим Аркадьевич.

– Общую оборону выстраивать, – довел свою невежливость до конца Бакенщик.

Береславский здорово разозлился:

– Если б дело не касалось ребенка, я бы не влез, – четко выговаривая слова, ответил он. – До ребенка – это были ваши внутренние игры, теперь – нет.

– Согласен, – подал голос и Вадик.

– С ними не очень-то повоюешь, – после некоторого молчания неохотно сказал Бакенщик.

– С кем «с ними»? – прямо спросил Береславский.

– Не знаю, – отвел глаза хозяин.

– Может, и не знаете, – теперь уже не деликатничал Ефим. – Но наверняка догадываетесь. И либо мы будем вместе, либо вы, скорее всего, потеряете дочь.

В углу тихо ойкнула Галина и вытерла одной рукой мокрые глаза. Другой она поддерживала спавшую девочку. Рядом с ними лежала огромная кукла, подаренная девочке Береславским.

– Я не знаю, кто они. Знаю, что всегда были. И мы всегда были. – Бакенщику явно трудно было подбирать слова. – Наверное, сложно поверить, но я не думаю, что это обычные люди.

– А вы обычный человек? – улыбнулся Береславский. – Спросите любого, только не лично, обычный вы человек или нет. И Вадик необычный. Что уж говорить про Надюху?

– Они придут снова, – устало сказал Бакенщик.

– И вы отдадите им девочку? – в лоб спросил Ефим.

Бакенщик, не отвечая, судорожно сжал огромные кулаки.

– Ладно, предположим, эти силы… скажем так, необычные, – начал свое логическое построение профессор. – Но я сегодня видел, как этот черт удирал от Мильштейна, сразу забыв про Надюшку.

– Вспомнит, – буркнул Бакенщик.

– Но ведь бросил же ее! Испугался Мойшу… то есть Семена Евсеевича. Простого советского человека.

– Вряд ли простого, – тихо сказала Галина.

– Вряд ли… – легко согласился Ефим, вспомнив глаза Надюшкиного нежданного избавителя. – Но, значит, с ними можно бороться!

– Можно, – сказал Бакенщик. Помолчав немного, добавил, явно превозмогая себя: – Я всю жизнь их ждал. Вот дождался. Только не думал, что будет так страшно, да еще не за себя.

– Я так понимаю, они вас несколько лет найти не могли? – спросил Ефим.

– Да. И, может, не нашли бы, если б я сдуру одноклассников не начал искать.

– То есть если поглубже спрятаться, то есть шанс остаться незамеченным?

– Есть. Только не дадут они нам уехать.

Все напряглись и невольно прислушались к наступившей тишине. С улицы по-прежнему доносились раскаты грома, грохот капель по крышам и даже звуки от порывов ветра, бросавшего на стены пласты ливневой воды.

– Еще раз повторяю: он, как заяц, удирал от Семена, – нажимал Береславский на единственный во всей истории оптимистичный факт.

– Но вашего Семена с нами нет, – это сказала Лена, жена Вадика.

– Он от автомата его удирал! – не выдержал Ефим Аркадьевич: поначалу профессор вовсе не собирался выдавать маленькие военные тайны Мильштейна. – И у нас тоже есть оружие. У меня – «сайга» с пулями, у вас вон – двустволка здоровенная. Неужели не отобьемся?

– Боюсь, что нет, – устало сказал Бакенщик.

– Нечистую силу пули не берут? – усомнился профессор.

Бакенщик даже отвечать не стал.

– О’кей! – сказал Береславский. – Из ненаучной литературы мы знаем, что нежить берут серебряные пули. Давайте сделаем их.

– У нас нет серебра в доме, – оппонент не отверг идею с ходу.

– У меня есть, – Ефим достал из внутреннего кармана граненую серебряную ручку фирмы «Каран д’Аш». Смешно, но Ефим часто хвастался, что носит ее на случай встречи с нечистой силой – чуть что, сразу в глаз. Вот и встретился.

– Мы не сможем ее расплавить, – сказал Бакенщик. – Я никогда не отливал пуль.

– Сможем сделать жаканы. Зубило-то у вас наверняка есть?

– Зубило есть, – наконец согласился хозяин.

Ефима не покидала мысль, что он участвует в съемке какого-то малобюджетного фантастического фильма: и декорации дешевые, и вопросы идиотские, и ответы на них никакие, но лица у всех серьезные. Из джентльменского набора подобного рода не хватало только звездолетов и лазерных бластеров.

Однако девчонку-то украли по-настоящему! И вряд ли она была бы сейчас с мамой, если бы не такой же «потусторонний» Мильштейн.

– А можно вас спросить? – снова обратился Береславский к Бакенщику. – А что вы сами собираетесь делать? Или собирались?

– Я собирался уплыть с Галиной и Надюшкой на лодке. Утром, как только волны утихнут. Если они не придут раньше, я так и сделаю.

Ефим не стал спрашивать, куда собирался уплыть Бакенщик. Он понимал, что тот все равно не скажет, надеясь в деле спасения дочки лишь на себя.

Может, убежденный Ефимом, а может, чтобы просто занять руки, Бакенщик взял красивую ручку Ефима и довольно быстро, положив на огромную сковороду, изрубил ее на части. Жаканов не получилось, получилась крупная картечь.

Снаряжение огромных патронов для двустволки двенадцатого калибра также не заняло много времени.

Ефим, не отставая от хозяина дома, сноровисто зарядил свою «сайгу». Он ловко вщелкнул патроны с торчавшими пулями в десятизарядный металлический магазин и вставил обойму на место. Потом разложил, то есть выставил в боевое положение, поначалу сложенный приклад. Теперь к выстрелу можно было изготовиться за считаные секунды.

И снова потянулись томительные минуты ожидания непонятно чего. И хотя ждали непонятно чего, постепенно становилось реально страшно…

Мотоцикл ехал по ночному шоссе, едва освещая пузырившийся от ливня асфальт – фара была тускловатая. Да и сам аппарат был не чета прошлому, перламутрово-красному японскому чуду: обыкновенная «Иж Планета Спорт», к тому же весьма преклонного возраста. Нынешний хозяин отнял ее у прежнего, прыщавого подростка лет шестнадцати, прямо на обочине шоссе, где юноша неосторожно остановился справить нужду.

Впрочем, ему теперь было почти без разницы, на чем ехать. Равно как он не замечал дождя, давно насквозь промочившего его черную «униформу». Слишком серьезны были обуревавшие его мысли. И слишком нерадужны были перспективы, если он не справится со своим несложным делом еще дважды. Поскольку первая попытка – теперь это трудно отрицать – провалена полностью, несмотря на столь успешное начало.

Человека в черном опять зазнобило: он вспомнил тихий голос хозяина. Озноб был куда сильнее, чем от холодных струй воды, время от времени скатывавшихся по его спине.

Хозяин вроде бы не сердился и уж тем более – не угрожал. Просто напомнил про оставшиеся две попытки. Даже, можно сказать, слегка сочувственно. Однако человек в черном и в мыслях не позволял себе представить, что задание и после этих двух попыток останется невыполненным.

Нет уж, лучше еще раз встретиться с ввергшим его в панику утренним отморозком, чем услышать спокойный и, скорее всего, опять сочувственный голос работодателя. А еще лучше – уйти в другой мир самому еще до этого самого, последнего, общения.

В свете не прекращавшихся молний он увидел впереди себя вяльминский мост. Значит, приехал.

Попытка номер два. Не сумел украсть – попытается уговорить. Не удастся уговорить – тем хуже для несговорчивых.

Он достал из-за пояса два странных предмета – то ли широкие, толстые, почти без рукояток ножи, то ли усеченные с двух краев и заостренные с концов диски. Даже в полутьме был виден их опасный бронзовый отсверк. Человек в черном протер ножи-диски мокрым рукавом и засунул обратно. Он знал их силу и был уверен в себе. Еще больше уверенности вселяла сила и мощь его работодателя. Ведь пока она не была направлена против него самого.

Мотоцикл он оставил у мощных бревенчатых ворот. Двухколесный рыдван ему более не понадобится: человек в черном покинет это проклятое место на большом джипе, стоявшем тут же, перед воротами. Ехать ему недолго и в сторону, обратную утреннему путешествию: важный груз у него примут за Медвежьегорском. Что после назначенного рандеву с этим грузом произойдет, человека в черном не интересует. У него своя жизнь, свои планы.

А происходящее – лишь эпизод в этой жизни. Правда, с точки зрения работодателя – главный эпизод. И человек в черном сделает все, чтоб больше его не разочаровывать.

Он, не таясь, вытянувшись в свой немалый рост, прошел во двор и по-хозяйски уверенно поднялся по скрипучим деревянным ступеням на высокое крыльцо. На секунду остановился, поднял сжатую в кулак правую руку и трижды, мощно и с расстановкой ударил в толстую дверь.

…Когда все дела были сделаны – ружья заряжены, слова сказаны, керосиновая лампа и свечи зажжены (гроза, видно, повредила линию, и электрический свет разом погас), – в доме наступила неестественная тишина, разбавленная лишь шумом непрекращающегося дождя и ветра.

Бакенщик сидел неподвижно, как изваяние. В руке почему-то – небольшой, словно туристский, только бронзового цвета топорик. Отблеск свечного пламени отражался на его лице и глазах. Страха в них не было.

Того же нельзя было сказать о других участниках «посиделок». Женщины явно сильно напугались: Галина машинально пыталась прикрывать рукой спавшего ребенка, Ленка сидела на лавке и нервно теребила концы платка. Вадик что-то быстро зарисовывал в блокнот, похоже – портрет с натуры мятущегося профессора.

Профессору и в самом деле стало сильно не по себе. Его начальная смелость, даже бравада, постепенно куда-то улетучилась, уступив место обыкновенному человеческому страху. Этот страх заставлял его все крепче сжимать готовую к выстрелу «сайгу».

Ливень на улице не прекращался, а время от времени прорезавшие ночную темноту сполохи молний еще более вносили в атмосферу состояние тревоги и неуверенности. Ни у кого даже мысли не было пойти и просто лечь спать – настолько остро ощущалось предчувствие событий.

И события наступили.

Первым услышал страшные голоса уже напуганный Ефим.

Точнее, страшными они вначале не были, напоминали отдаленные детские писки и выкрики. Сначала даже мысль мелькнула – Надюшка в своей комнате проснулась. Но нет, вот она, спит по-прежнему на маминых коленях – Галина так и не выпустила ее из рук. Береславский прислушался внимательнее и быстро понял, что эти якобы детские голоса ему не нравятся. Чем – не понял, а вот то, что не нравятся, причем в высшей степени не нравятся, сообразил сразу.

Затем на странные звуки обратили внимание и остальные. У Оглоблиных наблюдалась та же реакция, что и у московского профессора. Галина, не выпуская из рук дочку, подтянула к себе поближе ружье. И лишь Бакенщик как сидел неподвижно, так и остался. Ни один мускул не дрогнул на его давно замершем лице.

«Детские» то ли плач, то ли смех все приближались и приближались. «Господи, это же души умерших детей!» – пронеслось в голове не справляющегося со своей психикой профессора. Потом за темными окнами горницы – за всеми сразу – показались невесомые светящиеся шары. Казалось, именно они издавали эти ужасающие звуки. А еще через секунду первые из них легко преодолели толстенные бревна старой избы и проникли внутрь.

Они уже были на расстоянии буквально трех метров от людей. Ефим почувствовал, что предел его терпению настал: одно из двух – или бежать отсюда, бежать без оглядки, невзирая на ливень и молнии, лишь бы подальше от сатанинских огней, либо попытаться что-то с ними сделать. Просто терпеть эти стоны и всхлипы несуществующих детей было невозможно.

Еще через мгновенье решение было принято, «сайга» поднята на уровень глаз и без всяких прицельных премудростей наведена на первый дьявольский шар.

– Не надо, – спокойный голос Бакенщика подействовал на Береславского как ушат холодной воды. – Если не спятить от страха, огни исчезнут сами.

Ефиму послышалась в этой реплике скрытая насмешка. Этого было достаточно, чтобы он снова почувствовал себя героем. По крайней мере, до какого-нибудь следующего нестандартного проявления. Профессор опустил ружье и постарался, как Бакенщик, просто ждать развития событий.

Шары побесновались еще немного и, как будто почувствовав, что настроение людей переменилось – паника не состоялась, начали блекнуть, все тише издавать свои гнусные звуки, а потом и вовсе отступили, сначала – к стенам, затем – на улицу.

– Ухх! – шумно выдохнул Ефим Аркадьевич. – Прикольное явление. Еще пару таких – и мне понадобятся памперсы.

Бакенщик слегка улыбнулся. Не простоватой шутке, а тому, что Береславский после всего увиденного вообще способен был шутить.

Ефим только что заметил, что Надюшка проснулась и теперь сидела на лавке рядом с мамой, но отдельно от нее. Выражение девчонкиного лица было поразительно похоже на выражение лица Бакенщика. «Яблочко от яблоньки…» – одобрительно подумал он.

И в этот момент в дверь громко постучали.

Не как гости. И не как близкие, приехавшие к близким. А как сила, уверенная в том, что ломит солому.

Странно, но теперь Береславский испугался гораздо меньше. И услышав стук, и увидев, кто в распахнувшуюся дверь вошел. Крепкого мужчину в черном, совсем недавно убегавшего от Мойши, он боялся явно меньше, чем невесомых и непонятных физических объектов. Особенно когда рядом с его ногой стояла надежная штуковина с десятью довольно крупными пулями.

– Говори, – не меняя выражения лица, сказал Бакенщик.

– Ты и сам все знаешь, – ответил человек в черном.

Надежда смотрела то на отца, то на незваного гостя.

Потом встала, спокойно надела стоявшие рядом туфельки и направилась к пришельцу.

– Дочка, назад, – ровным голосом сказал Бакенщик. Надюшка остановилась, но к скамье не вернулась, так и оставшись посередине.

– Она все правильно делает, – улыбнулся человек в черном.

– Ты всерьез думаешь, что я ее отдам? – спросил Бакенщик.

– У тебя нет выбора, – без всякого выражения ответил тот. – Ты же видишь, она все поняла сразу. И все делает правильно.

– И для кого эта жертва? – так же спокойно спросил Бакенщик.

– Тебе лучше не знать. И не надо говорить «жертва». Времена изменились. Жертв больше нет. Девочка будет жива и здорова. Просто некоторые события обойдут ее стороной. Так, девочка? – неожиданно спросил он у Надюшки.

– Так, – стараясь не заплакать, подтвердила она.

– Мы с ней уходим, и все остаются живы, – отрывисто сказал человек в черном. – Либо мы с ней просто уходим.

– Ты уходишь один, – сказал Бакенщик. – Либо не уходишь вовсе.

– Папа! – раздался вскрик Надюхи. Или бронза сверкнула раньше крика – теперь Береславскому уже точно этого было не понять. Он даже не успел разглядеть, оглушенный металлическим звоном, как бронзовый диск с бешеной скоростью вырвался из-под руки черного человека и с такой же невообразимой молниеносной реакцией был отбит Бакенщиком лезвием его топора. Сила броска была столь чудовищна, что отскочившее оружие почти полностью вгрызлось в потемневшее старое бревно стены.

«Это ты зря», – как-то очень спокойно и расслабленно подумал Ефим Аркадьевич. Он, как и всегда, боялся, притом мучительно, только до драки. Во время драки страх куда-то уходил. Береславский поднял ружье, не спеша прицелился и, не испытывая ни малейших душевных мук, выстрелил в лоб зашедшему в их дом киллеру.

И – с пяти шагов – не попал.

Потому что человека в черном отбросил в сторону другой, гораздо более мощный, выстрел. Даже не выстрел, а залп: оба ствола охотничьего ружья, начиненные огромными патронами с крупной серебряной картечью, полыхнули одновременно. Выстрелив, Галина отбросила разряженное ружье и застыла в своем углу.

У всех – кроме, наверное, лежавшего на полу человека в черном – заложило уши от мощного грохота. В избе, как в аду, запахло серой от сгоревшего пороха.

Удивительно! После пережитого страха – даже не страха, а ужаса! – Ефим ровно ничего похожего не испытывал. Даже мыслишка черно-юмористическая появилась насчет пришельца: типа, летать не умеет, а выделывается, тоже мне, Шварценеггер! Жаль убиенного ему не было абсолютно. До такого гуманизма, как жалость к похитителям детей и убийцам мирных граждан, Ефим Аркадьевич Береславский пока не дорос.

Более того, мысль его потекла по мистически-бытовому руслу. Он внимательно посмотрел на лежавшее у порога тело – черную, изодранную картечинами куртку залп почти сорвал с плеч ночного гостя – и сказал:

– Его надо быстрее закопать. В такой дождь никто ничего не увидит.

Скорее всего, это была излишняя предосторожность. В Вяльме народ появлялся только по выходным, а сейчас был четверг.

– А еще нужен осиновый кол! – добавил высокообразованный профессор. Просмотренные в детстве ужастики сейчас активно вбрасывали в его возбужденное сознание позабытую информацию из жизни вампиров.

Бакенщик не стал обсуждать тему, а наконец встал с насиженного места, подошел к телу сзади, подхватил под мышки и в одиночку, без особых усилий, выволок его на улицу. Там спустил по ступенькам крыльца и положил рядом, на относительно сухое место. Кстати, ливень наконец прекратился. «Глядишь, и солнышко засияет, и радуга появится», – мстя непонятно кому за пережитый испуг, кощунственно подумал профессор.

А в избе уже шел очередной переговорный процесс.

– Не так все и страшно, – забросил удочку Береславский.

Оглоблины благоразумно промолчали – им как раз показалось, что все очень страшно. Галина промолчала тоже. Ответил, как ни странно, не склонный к пустым беседам Бакенщик.

– Они вернутся, – сказал он. – Так, дочка? – спросил он у Надюшки.

– Так, папа, – ответила девочка.

– Нам надо бежать, – сказал Бакенщик. – Ты подвезешь нас до лодки?

– Нет, – ответил Береславский.

Бакенщик заметно удивился, но вслух не сказал ничего.

– Вам надо сделать вид, что вы бежите, – не обращая внимания на реакцию собеседника, спокойно сказал профессор. Он уже был полностью в своей стихии – планирование и придумывание, несомненно, было коньком идеолога «Беора».

– Это как? – Бакенщик не побоялся потерять время, выслушивая столичного деятеля. Значит, что-то в нем увидел.

– Вам надо дождаться утра и сделать вид, что вы бежите. В «маленькой» Вяльме народу нет, так что придется заскочить в большую. Купите там что-нибудь. Мороженое, например.

– Нельзя ей мороженое, – подала голос Галина. – Нам еще через озеро в моторке плыть.

– И не надо. Сами съедите. Или за борт бросите.

– А Надюшка с кем, – начал понимать Бакенщик, – если мы – отвлекающая операция?

– Именно так, – довольный тем, что его план не отвергнут сразу, разулыбался Береславский. – Вы поплывете вот с этой куклой на руках, – он показал на огромную куклу, с которой Надюха даже не успела поиграть.

– А где будет дочка? – теперь спросила Галина.

– У меня в машине! – торжественно объявил Ефим Аркадьевич. – И даже не на заднем сиденье, а за его спинкой, в багажнике. Там стекла тонированные и места до черта, сделаем ей гнездо – падишахи обзавидуются.

– Ты увозишь ее в Москву, – утвердительно сказал Бакенщик. Это его «ты» дорогого стоило.

– Да. И не утром, а прямо сейчас. Типа я испугался и сбежал с чужой разборки.

Бакенщик задумался.

– Наверное, ты прав, – наконец сказал он. – А как нам потом ее забрать?

– Когда убедитесь, что вас не пасут, и подготовите новое место – вышлете мне эсэмэску. В ней напишите широту и долготу. С точностью до пятидесяти метров. Навигатор я вам сейчас отдам, с инструкцией разберетесь. А я и без него обратно дорогу найду.

Галина молча смотрела на мужа.

– Он прав, мать, – тихо сказал Бакенщик.

– Все, Надюха! – обрадовался профессор. – Ты теперь – моя дочка. На время, – уже не так радостно добавил он.

У Надюхи сразу намокли глазки. Даже самая феноменальная девочка, расставаясь с мамой и папой, становится просто девочкой.

– Не расстраивайся, детка, – Ефим с удовольствием взял на руки ребенка – такая приятная, хотя уже и здорово подзабытая радость. – Я тебе компьютер поставлю, с Интернетом. И диски, какие хочешь, куплю. Моя дочка, Лариска, будет играть с тобой в куклы. А я – в шахматы, – последнюю часть фразы он произнес как-то не вполне весело.

И опять сработали пресловутые биологические шесть лет – Надюха от таких перспектив явно повеселела.

Потом женщины остались в избе, а мужчины, взяв лопаты, вышли на улицу.

Темнота ослепила. Когда дверь закрыли и глаза привыкли к сумраку, они… ничего не обнаружили! Бакенщик включил фонарь, навел яркое круглое пятно на то место, куда сам же положил тело.

Трава еще была примята. Но человека в черном не было.

– Не помогло серебро? – неожиданно усмехнулся Бакенщик.

– Надо было сразу осиновым колом! – недобро, хотя и задним числом, проконсультировал московский профессор. – На самом деле ничего страшного. – Ефим пытался бодриться, но воскрешение человека в черном ему явно не понравилось. – Может, он был в кевларовой рубашке. Знал ведь, куда шел.

– Может и так, – сказал Бакенщик.

– Интересно, он за нами наблюдает? – спросил вновь начавший трястись Ефим Аркадьевич. Он с детства побаивался зомби.

– Нет, – кратко ответил Бакенщик.

– Откуда знаешь? – Ефим поверил сразу, но, обрадованный, все же переспросил.

– Чувствую, – ответил тот.

«Вот и хорошо», – подумал про себя Береславский. Есть и на нашей улице сверхъестественные способности. Однако за «сайгой» в горницу все же сходил и приклад в транспортное положение с одновременной постановкой на второй предохранитель возвращать не стал. Так и сел в машину – девочка в теплых одеялах сзади, Ефим с «сайгой» – впереди. За руку попрощался с Вадимом, приобнял за мощные плечи подошедшего к водительской дверце Бакенщика, повернул ключ зажигания – и под глухой рокот родного дизеля тронулся в Москву.

Домой.

Глава 37

Как зажигаются звезды

Место: Москва.

Время: три с лишним года после точки отсчета.

Директор выставки и один из почетных гостей – какой-то сенатор или депутат, Ефим никогда их не запоминал – одновременно разрезали ножницами широкую красную ленту. Грянули фанфары, точнее, ударили в смычки четыре симпатичные девушки в длинных белых платьях – ансамбль солистов «Виртуозы Одинцова». Играли они что-то красивое и светлое. Дикий в плане музыки Ефим Аркадьевич определял это одним словом – Моцарт.

Все. Выставка началась. Не «Арт-Манеж», конечно (он будет только в декабре, и туда еще надо проникнуть), но вполне настоящая. Первая большая арт-выставка в жизни художника Вадима Оглоблина. И, если честно, первая большая арт-выставка в жизни продюсера Ефима Аркадьевича Береславского.

Конечно, Ефим участвовал в других выставках, не живописного направления. Но иметь в экспозиции только картины – такой опыт был первым в его богатой событиями рекламной жизни.

Как ни странно, Вадик наотрез отказался лично присутствовать при своих творениях, хотя, разумеется, был крайне доволен.

Ну и хорошо. Ефим собирался называть возможным покупателям цены, которые могли взорвать Оглоблину мозг. А объяснять, сколько стоила эта выставка и сколько стоили эти проспекты и сертификаты, которые теперь имеет каждое произведение, ему было лениво и не очень приятно. Так что уж пусть лучше сидит в далекой Вяльме и творит. А созидать из его лика легенду – и под этим соусом дорого, очень дорого продавать картины – это удел Ефима Аркадьевича.

Кстати, надо бы на досуге поразмыслить, сколько стоил труд самого профессора – он лично писал тексты проспектов, курировал их производство, договаривался о выставке. И, что самое неприятное, – на собственном горбу таскал все эти Вадикины шедевры. Правда, горб был не один: все это время плечом к плечу с ним стояла Наташка, внезапно почувствовавшая сильную тягу к живописи и к работе с ней.

Даже Надюха – и та внесла свой вклад. Чувство прекрасного в девчонке, видно, было заложено изначально, и она очень точно скомпоновала итоговую экспозицию. Ефим поначалу не отнесся к рекомендациям девочки всерьез, но быстро убедился в своей неправоте. Так что Надюха честно отработала большое сливочное мороженое, которое в данный момент и уплетала, сидя на черном стуле с металлическими ножками и весело болтая ножками собственными.

Ей выставка тоже безумно нравилась. Во-первых, и Наташа, и Ефим рядом – она к ним уже успела здорово привязаться. Во-вторых, огромный светлый зал, множество людей в красивой одежде и музыка, совершенно неземная, – такого девчушка в своей жизни еще ни разу не переживала.

Да, публика, поаплодировав на открытии, уже разошлась по широким проходам, то и дело приостанавливаясь у развешанных по обеим сторонам картин. И ее было много, этой публики, очень много – не сравнить с недоброй памяти измайловским вернисажем. Хотя почему недоброй, сам себя поправил справедливый Ефим Аркадьевич. Не будь этого года на свежем воздухе – не было бы ни Вадика Оглоблина, ни нынешнего события, так волнующего кровь алчного арт-дилера. А уж какие там были котлеты с гречкой и кетчупом!

И все же здесь лучше, это однозначно. Ефим на секунду представил себе, как бы он назвал редкому покупателю вернисажа сумму в тысячу долларов за какую-нибудь, пусть даже и оглоблинскую, картину. Сколько было бы смеха! Здесь же Береславский твердо был намерен не продавать ничего дешевле заветной круглой суммы.

К стенду с оглоблинскими полотнами и акварелями тоже начали подходить люди. Не все выказывали восхищение, но было видно, что увиденное их задевает. Чуть позже Ефим научился различать среди них оглоблинских коллег, художников, которых на выставке тоже было немерено. Именно они постоянно сверкали на стенде Береславского вспышками «мыльниц», пытаясь разобраться, как это сделано.

Ефим не возражал против такого промышленного шпионажа, только ухмылялся, вспоминая историю рождения, например, вот этого шедевра – небольшой, меньше третьего формата, акварели, на которой была изображена пронзительная русская зима: белоснежный – а как его еще назвать? – снег, темные ели, узкая дорога в лесу и на дальнем плане – пара одиноких избушек.

Ефим лично присутствовал при хулиганском акте создания этого произведения: Оглоблин только что завершил акварельный портрет Береславского и помыл кисточки в маленькой баночке (кстати, писал художник с натуры, но получился Ефим Аркадьевич с трубкой, пижонским стиляжьим зеленым галстуком и такой наглый, что Наташка, увидев родное лицо, только радостно хихикнула). Ефим думал, что рабочий день Вадика на этом завершится, ан – нет. Художник в лоб спросил профессора:

– Хотите, создам шедевр из грязи?

– Хочу, – честно ответил профессор: Береславскому нравились изящные и при этом малобюджетные решения.

Вот Оглоблин и создал шедевр. Чистый белый цвет дала ему акварельная бумага «торшон», все остальное он взял из баночки с грязной водой, оставшейся после мытья кисточек. Точно, волшебство.

А вот и первый потенциальный покупатель объявился. Судя по часам и галстуку – не меньше, чем олигарх.

– Сколько стоит вот это? – брезгливо оттопырив нижнюю губу, спросил он про картину, на которой был изображен… череп козы. Оглоблин никогда не утруждал себя объяснениями, почему он взял тот или иной сюжет. А Ефим, как и договаривались, никогда не давал советов, если Вадик их не просил.

– Тридцать тысяч рублей, – спокойно сказал Береславский. И пожалел, что не назвал больше: продавать картину этому неприятному человеку ему не хотелось.

Подобное сложно объяснить, но процесс торговли картинами вовсе не напоминал Ефиму иные, знакомые ему прежде акты продаж. Картины реально было жалко. А отдавать их в неприятные руки вообще было жалко настолько, что лучше уж не отдавать. Черт с ними, с деньгами!

Но олигархический мужчинка и не был настроен на приобретение странного Вадикиного шедевра. Он только хмыкнул недовольно и двинулся по проходу дальше.

Следующей были вполне приятная молодая пара, вероятно муж и жена. И нацелься они на живописные останки козы или даже на созданный грязью зимний пейзаж – Ефим продал бы им за милую душу. А потом с удовольствием бы ощущал в кармане не такую уж и тощую пачечку. Но симпатичные молодые люди возжелали купить не козу, и не пейзаж. И ни одну из тридцати других картин. А захотели маленькое полотно «Красотки», повешенное не в самом удачном месте – близлежащая лампочка бросала на картину раздражающий блик.

Вот это уже было неприятно. Не блик, а то, что «Красоток» реально могли купить. Девчонок, столь чудесно искаженных волшебной Вадиковой кистью, что, перестав быть реальными персонажами, они стали только красивее и роднее зрителю. Ефим привык к этой работе и понял, что вовсе не хочет с ней расставаться, пусть даже и за тысячу американских долларов.

– Сколько девчонки стоят? – улыбчиво спросили молодые люди. Похоже, магия картины их тоже затронула.

– Сто тысяч рублей, – недобро вымолвил Береславский.

Слышавшая разговор Наташка тихо ахнула.

– Сто? – удивились ребята. Сумма явно была для них неподъемной. – Она же маленькая!

– Это искусство, – лицемерно заявил профессор. – Здесь не все меряется размером.

Ребята, постояв немного, ушли.

А Ефим выслушал гневную Наташкину тираду.

– Такая корова нужна самому, да? Так ты не много здесь продашь! Ты уж выбери: или продавать, или жмотничать.

Супруга легко просчитала обуревавшие душу благоверного сомнения. Впрочем, ей даже нравилось, что в картинах супруг видит не только товар. К тому же благоразумие никогда не было коньком профессора Береславского. Хотя не настолько же!

Каково же было ее удивление, когда ребята вернулись!

– Мы согласны, – сказал парень.

– Но скидку сделайте, – добавила девушка.

У Ефима задрожали руки. Одним ударом – итог десяти лет стояния в Измайлове. Однако «Красоток» все равно было жалко. Впрочем, это уже был чисто технический вопрос: Ефим сам назвал цену, покупатели согласились – и теперь обратного хода у него точно не было.

– Ладно, берите за девяносто, – недовольно буркнул он.

– К вечеру деньги привезем, не сомневайтесь, – сказал парень.

Береславский и не сомневался. Он мучительно привыкал к мысли, что «Красотки» теперь принадлежат не ему.

– Но я оставляю за собой право брать картину на персональные выставки, – уцепился профессор за последнюю соломинку: вдруг покупатели обозлятся на дополнительные условия и откажутся от нее?

Не отказались.

– Хорошо, – легко согласилась девушка. – Пусть люди на нее смотрят.

А у Ефима неожиданно отлегло от сердца. Наверное, потому, что было сделано очередное открытие: реально приятным людям продавать – даже дорогие сердцу – картины не так уж и обидно. Пусть тоже радуются.

Феноменальная сумма в девяносто тысяч рублей тоже не по-детски грела алчное Ефимово сердце. Это ж без малого четверть всех выставочных затрат, включая принты. И вообще: не было ни гроша (Орлов, не одобряя очередного безумного увлечения Береславского, деньги на арт-бизнес выделял с большим скрипом), да вдруг алтын.

Ефим представил, как вытянется Сашкина рожа, когда он узнает, что испачканный Оглоблиным клочок холста стоит больше, чем три дня полной загрузки их лучшего «Хейдельберга». Но в типографии на процесс работает два десятка человек, а здесь один, пусть даже и такой гениальный, как Береславский.

Ну и Оглоблин, конечно.

Ну и Наташка. И Маринка, девушка-ассистентка. И Надюшка. И все тот же «Беор», создавший принты.

Дальше думать на эту тему было неинтересно, и Ефим вернулся к активной стендовой жизни.

Определенно, Оглоблин граждан заинтересовал. И, как мухи на мед, лезли к его полотнам Вадиковы коллеги.

Ефим даже едва успел прекратить небезопасную сцену, когда один из гостей заспорил с Надюшкой (на неприлично профессиональном уровне) об ассоциативных связях творчества Пикассо и Оглоблина. К счастью, Надюшкин оппонент не успел удивиться знаниям пигалицы – его интересовало только искусствоведческое содержание их спора. Но Ефим все равно взволновался: нельзя так обращать на себя внимание посторонних.

Оставшись с Надюхой наедине, он ей все это выговорил, она виновато приняла упреки. Для большей надежности профессор купил ей две большие шоколадки и еще одно – теперь клубничное – мороженое: пусть лучше у девчонки слипнется попа, чем она, не дай бог, опять подставится под чье-нибудь недоброе внимание.

Короче, выставочный день шел бодро. Случилась даже еще одна продажа: за десять тысяч рублей ушла пейзажная акварель. Очень милая, очень профессиональная. Будет, несомненно, радовать глаз. Но не сердце.

Поэтому отдал ее Ефим Аркадьевич без какого-либо душевного сожаления. Просто хороший товар.

Кроме того, неплохо уходили недорогие принт-копии – за первый день сразу четыре штуки. Продукт, как уже упоминалось, был создан хитроумным Береславским, чтобы, как всегда, убить не менее двух зайцев. И денежек заработать – продавались-то они никак не в минус, и промотировать светлое имя Оглоблина, поскольку картинки покупались для того, чтобы зависнуть на стенах, где их могли увидеть самые разные люди.

И еще, раз уж Ефим решил делать Оглоблина дорогим художником, должны были быть доступные по цене вещи, чтобы не обижать тех, у кого пока не хватало средств на покупку оригинала. Все принт-копии были номерные, тиражом не более двадцати экземпляров и подписанные собственноручно великим Оглоблиным.

Ближе к вечеру вернулись покупатели «Красоток». У Ефима до их прихода еще была надежда, что ребята погорячились.

Но что есть, то есть.

Он лично завернул картину в пузырчатую пленку, склеил края пленки скотчем.

– Поаккуратней с ней, – не удержался профессор от рекомендаций. – На прямом солнце висеть не должна. И воздух в комнате должен быть нормальной влажности.

– Все учтем, – пообещала девушка. И неожиданно весело улыбнулась: – Мы ведь теперь ее не меньше вашего любим.

Разоблаченный, Береславский слегка засмущался. Более того, ему даже стало немножко неловко, что ребята платят такую революционную цену. Но, конечно, не настолько неловко, чтобы вернуть часть денег покупателям.

Забегая вперед, скажем, что совесть могла не мучить Ефима Аркадьевича.

Благодаря таланту художника – и, конечно, таланту промоутера, куда уж без Береславского – цены на «раскручиваемого» автора после выставки росли с фантастической скоростью: уже к концу года «рекорд трассы» составлял триста пятьдесят тысяч рублей, а такие уникальные работы, как «Красотки», стоили еще дороже. Все это, к сожалению, не означало, что за картинами Оглоблина скопились очереди, а в карманы Береславского потек золотой дождь. Однако появилась первая прибыль, а Оглоблин стал получать небольшие, но ранее не обещанные и потому особо приятные проценты с продаж.

Был и еще один результат. Побочный, так сказать, и для Ефима Аркадьевича не очень желательный. Буквально каждый день его телефоны – и сотовый, и рабочий – наполнялись голосами страждущих художников, мечтавших увидеть Береславского своим собственным промоутером. Ефим отвечал, объяснял, укорял, злился, впадал в бешенство – ничего не помогало, творческий народ, неизвестно где узнавая телефонные номера, звонил и звонил: слава о волшебнике от рекламы, делающем живописца знаменитым, явно опережала истинные события.

Впрочем, все это было впереди.

А пока шел первый день первой выставки первого настоящего художника арт-промоутера Береславского, неофита арт-бизнеса. И, как все первое, происходившее впечатляло…

К вечеру Ефим чертовски устал – тысячи объяснений, тысячи переговоров, очень перспективные контакты с владельцами выставочных залов, с галеристами и, конечно, с художниками, желавшими напечатать для себя такие же функциональные и эстетичные принт-материалы. Это Береславский уже для «Беора» старался: какая разница, чем грузить дизайнеров и «Хейдельберги»? Механизмы должны крутиться, как железные, так и экономические.

Перед тем как уйти со стенда, Береславский еле стоял на ногах. Справедливости ради, нужно указать, что этому способствовало наличие на столе, кроме каталогов и проспектов, нескольких бутылок хорошего вина. Сам Ефим не был большим любителем алкоголя, однако время от времени к стенду подходили какие-нибудь знакомые, с которыми надо было чокаться и демонстрировать радушие самым привычным на Руси методом.

На пиликание телефона, честно доложившего о приходе очередной эсэмэски, он среагировал не сразу, но потом все-таки достал аппарат, нажал требуемые кнопки и прочитал сообщение.

И ничего не понял.

Как шифровка, посланная Центром радистке Кэт: две цифры, потом точка, за ней еще четыре цифры. После чего комбинация повторялась, хотя в цифрах во второй половине сообщения были иные.

За минуту мозг Ефима Аркадьевича прокрутил требуемый миллион ассоциаций и воспоминаний, прежде чем до него дошло.

Это и есть шифровка. О которой он лично договаривался с Бакенщиком. Место встречи, долгота и широта.

О времени встречи они тоже тогда договорились – каждое утро, начиная со второго после получения сообщения адресатом. Ровно в семь часов.

Береславскому стало вдруг очень грустно. Все это означало, что Надюха, занявшая столько места в его сердце, через пару дней от него уедет. И увидятся ли они когда-нибудь еще – бог знает.

Ефим вздохнул. Грустно, но ничего не поделаешь. Надюхе, несомненно, нравилось в шебутной профессорской семейке. Но маму и папу не заменить никаким общением, пусть даже и самым интеллектуальным, и никакими игрушками, пусть даже и самыми компьютеризированными.

Береславский подошел к ноутбуку и влез в Интернет – на выставке везде имелся свободный вай-фай. Несколько щелчков по взятому наугад картографическому сервису – и все понятно.

Место – и для встречи, и для последующей жизни – выбрано удачно. Километров пятьсот к северо-западу от Москвы, на берегу, может, не самого большого, зато самого чистого в Европе озера. У него нет больших глубин и практически плоское дно, как в огромной суповой тарелке. Только втекает в эту «тарелочку» с десяток крупных рек, а вытекает один могучий Волхов. Из-за относительно небольшого объема – при огромной площади и гигантском водообмене – содержимое этой «тарелки» полностью заменяется на новое буквально за считаные дни. Отсюда и уникальная чистота воды в Ильмене.

Да, в неплохом местечке предстоит расти Надюхе. Вечером он скажет ей о скором свидании с родителями.

День шел к концу, Наташка уже начала собирать то, что следовало забрать с собой.

К стенду в очередной раз подошел Мойша. Он тут уже несколько заходов сделал, контролируя ситуацию. И, возможно, не один, а с соратниками.

Мойшу привезли в Москву на третий день, за-фрахтовав вертолет. Из кардиологического центра он вышел еще через неделю, условно здоровый, и тут же накрыл Ефима и его семью невидимым, но вполне осязаемым колпаком.

При этом Ефима не оставляла неприятная мысль, что Мильштейн не столько спасает его, Береславского, – хотя в добрых намерениях сомневаться было неприлично, – сколько ищет встречи с недобитым им в Пудоже человеком в черном. Чем тот так разозлил никогда прежде не видевшего его Мойшу, Ефим даже представить себе не мог.

Впрочем, Береславский против охраны не возражал: он еще не забыл животный ужас, испытанный им в старом бревенчатом доме «маленькой» Вяльмы. Да уж, с такими малоприятными вещами пусть уже лучше разбирается привычный ко всему Семен Евсеич.

– Все в порядке, Ефим? – поинтересовался Мильштейн.

– Вроде да, – ответил Береславский. И рассказал о полученной шифровке.

– Вместе поедем, – сказал Мойша.

– Не возражаю, – ответил профессор. А про себя подумал: «И автомат не забудь».

Свою «сайгу» напуганный профессор точно с собой прихватит.

Эпилог

Место: Полтысячи километров северо-западнее Москвы.

Время: три с лишним года после точки отсчета.

«Патрол» уверенно бежал на северо-запад.

Выехали из Москвы поздно вечером. Успешно избежав столичных пробок и не слишком гоня, поочередно миновали Солнечногорск, Клин, Тверь, Вышний Волочек и множество других, более мелких населенных пунктов. Милиция не остановила их ни разу, хотя машин на дороге было явно меньше обычного – это было вовсе не следствием ночного времени, а приметой показавшего зубы экономического кризиса.

Однако Ефим про тревоживший всех кризис не думал. Не думал бы он и про дорожные милицейские посты, если бы в машине, кроме него, Надюшки и Натальи, на последнем третьем ряду не угнездился маленький, простовато одетый человечек. Мойша не захотел отпускать их одних. А там, где Мойша, – там наверняка и целый арсенал чего-нибудь убийственного. Впрочем, после пережитого в прионежской Вяльме Ефим Аркадьевич не возражал против присутствия в его машине этого невзрачного мужчины. И против его привязанности к мощному огнестрельному оружию – тоже. Его собственная «сайга» покоилась в сумке у Натальи, как говорится, в шаговой доступности.

Ехали молча, разговор как-то не клеился. Ефим с Натальей переживали предстоящее расставание с Надюхой. Мильштейн напряженно вглядывался в темноту, непонятно чего ожидая, готовый ко всему. А Надюха – главная и единственная причина сегодняшней поездки – тихо сопела носиком, комфортно облокотившись на левый Натальин бок. Она заснула, едва заурчал дизель, и с тех пор ни разу не просыпалась. Поэтому даже перекусить в каком-нибудь придорожном кафе пассажиры вездехода пока не останавливались.

Преодолев очередной большой перегон с невидимыми в темноте редкими спящими селами, Ефим подъехал к развилке. Он съехал с шоссе направо, поднялся на мост и пересек автомагистраль по мосту.

Теперь его путь лежал в сторону Великого Новгорода.

Близость большой воды была уже очевидна: то тут, то там, в призрачном лунном свете проглядывали озера, каналы или просто огромные лужи. Воды было столько, что «географическое» представление о гигантской заполненной жидкостью тарелке постепенно становилось физическим, чувственным. Даже воздух, поступающий в салон с улицы, стал заметно более влажным. «Да уж, здесь есть где спрятаться даже от очень предприимчивых врагов», – одобрил Ефим Аркадьевич выбор Бакенщика.

Миновав Великий Новгород и проехав еще несколько километров, стали осторожно пробираться к берегу.

Береславский постоянно сверялся с навигатором, однако не доверяясь прибору так же слепо, как до истории с пресловутым шоссе D-16.

Вот и сейчас навигатор подсказал ему повернуть налево, переехав очередной ручей по мостику, которого в реальности уже не было. Возможно, давно не было: Ефим, вовремя остановившись перед неожиданным препятствием, вышел из машины и подошел к самому краю довольно широкого ручья. Подгнившие старые деревянные сваи – вот и все, что осталось от указанного в электронных мозгах навигатора мостика.

Береславский уже решил искать брод, как Мильштейн, заглянув в какую-то свою чуть не от руки нарисованную бумажку, пообещал водителю недлинный объезд. И, как всегда, оказался прав.

Вернувшись назад, на проселок, идущий вдоль озера, они проскочили метров четыреста до следующего съезда и вновь свернули к Ильменю. Очень быстро добрались до ручья, который не смогли преодолеть в прошлый раз. На этот раз повезло: мостик оказался вполне пристойным, на мощных бетонных «ногах». Переехав речку, легко нашли поворот к дорожке, по которой ехали прежде, – оборванной сгнившим мостом.

Дама из навигатора осталась довольна их действиями.

Тем временем начало светать. Сумрак, окружающий их, еще не рассеялся, но заметно побелел.

И по мере приближения к гигантской чаше озера появился и начал густеть туман. Сначала это была легкая дымка, потом появились отдельные плотные хлопья, перекрывающие пучки света из мощных фар «Патрола». Наконец все пространство вокруг машины заполнилось белым «молоком», и даже очень сильные, расположенные в переднем бампере, «противотуманки» с трудом вырывали из белесой мглы край узкой грунтовки. Именно по нему сейчас и ориентировался Ефим Аркадьевич, очень медленно продвигая свой вездеход вперед.

Наконец навигатор пискнул и объявил, что цель достигнута.

Ефим остановил машину, спрыгнул с подножки на землю. То же самое немедленно проделал Мильштейн, причем, чтобы не будить девчонку, он воспользовался для собственной эвакуации дверью багажника.

«Хорошо быть компактным», – совершенно без ехидства подумал Береславский. Сам бы он точно так не смог, наверняка бы застрял.

Ефим, безуспешно пытаясь пробить туман лучом ксенонового фонаря, чуть не на ощупь пробирался по грунтовке вперед. И хоть шел очень медленно – и прошел-то всего с десяток метров, – но все равно успел ступить по щиколотку в бодрящую озерную водичку.

– Вот черт! – выругался он.

С этими навигаторами и в самом деле надо держать ухо востро: то пытались прокатить через несуществующий мост, теперь – по дорожке, уходящей непосредственно в воду.

Впрочем, профессор понимал, что претензии следует предъявлять не столько навигатору, сколько природе: берега здесь были очень подвижны – сегодня грунтовая дорога, завтра – озерное дно.

Ну и ладно. Главное – доехали, навигатор подтвердил географические координаты, уж в этом-то ошибки быть не могло. И еще немаловажно: опасения так до конца и не покинули напуганный мозг московского профессора – что, к счастью, не встретили его в сказочном тумане не менее сказочные, однако крайне неприятные персонажи. Из тех, кого не берут серебряные пули и кто без особых раздумий способен швырять в своих собеседников всякие непонятные, но смертоносные колюще-режущие предметы.

Ефим вернулся к джипу и выключил бухтящий дизель, оставив включенными все четыре фары.

Теперь оставалось только ждать.

Медленно потекли минуты.

Ефим стоял рядом с джипом, положив руку на его огромный теплый капот. Мильштейн бродил вокруг, уже не особо скрывая висевший на плечевом ремне автомат, теперь – обычный «калаш».

Надюшка наконец проснулась и, сделав под руководством Натальи свои маленькие дела за задним колесом «патруля», приступила к нехитрому завтраку, предусмотрительно захваченному Натальей сладкому, посыпанному корицей и сахарной пудрой, «московскому» кренделю. Особенно вкусно запивать такой крендель кефирчиком, что, собственно, Надюха и делала.

Вокруг заметно просветлело, а главное – туман стал медленно отползать в глубь озера. Очень медленно, почти незаметно глазу береговая линия открылась, стало ясно, где кончалась суша и начиналась вода. Вода была абсолютно неподвижна: ни волн, ни ряби – штиль полнейший.

И Береславский, и Мойша напряженно вглядывались в молочную даль, надеясь заметить приближение Бакенщика – оба были уверены, что тот придет не посуху, а появится именно с воды. Смотрели в четыре глаза. И все равно проглядели.

Прямо из беловатого сумрака – как в мультфильме, безо всякого шума – вдруг нарисовалась длинная черная лодка. То, что она длинная, стало понятно через несколько секунд, когда ее нос, пропахав пару метров песчаного мелководья, замер у самого берега. А черная – потому что любой цвет на фоне тумана выглядит именно таким.

Бакенщик, «упакованный» в огромный непромокаемый плащ с капюшоном, сидел на веслах. Галина, как испуганная птица, скорчилась на корме.

Когда лодка, уткнувшись в дно, замерла, Бакенщик встал во весь рост и ловко, не обращая внимания на раскачивание, спрыгнул на берег – даже ног не замочил. Потом подтянул за веревку сразу приподнявшееся суденышко поближе к берегу и помог высадиться Галине.

Секунду они стояли молча, пока тишину не прорезал звонкий голос Надюхи:

– Мама, папа!

Она пулей пролетела разделявшие их метры и с разбегу оказалась на маминых руках, прижавшись к родному телу.

Даже Наталья, очень переживавшая предстоящее расставанье с уже ставшим родным человечком, чуть успокоилась – маму и папу ребенку никто не в силах заменить.

Посидев с минуту на маминых руках, Надюха перебралась на руки Бакенщика. Тот расстегнул свой огромный плащ и пристроил птаху в тепло, поближе к сердцу.

– Вы хоть успели устроиться? – спросил у Бакенщика Ефим.

– Да, все нормально, – без подробностей ответил Бакенщик.

Ефим отметил, что тот не назвал места их нового пристанища, но не обиделся: у этих людей свои, особые отношения с миром, непонятные остальным, а значит, не следует в них без спроса вмешиваться.

Наталья передала Галине рюкзак с детскими вещами. Отдельно – большую сумку с мощным ноутбуком, подаренным Надюхе Ефимом. И еще одну, поменьше – с подборкой DVD-дисков, вполне достаточных, чтобы заменить девочке среднюю школу, а, может, и не только среднюю.

– Как у вас с деньгами? – спросил Ефим у Галины, протягивая ей узкий конвертик.

– Спасибо, – улыбнулся Бакенщик, мягко отводя Ефимову руку. – У нас все в порядке. – И добавил, немного тише: – Вообще, спасибо за все.

– Не за что, – смущенно ответил Ефим.

– Мы поплывем уже, – сказал Бакенщик. – Пока лишних глаз нет.

– Конечно, – сказал Ефим.

Он взял на руки Надюху, последний раз прижал ее к сердцу – маленькое теплое чудо, сладко пахнувшее молоком и детским шампунем. Потом поцеловал в макушку. И осторожно, как драгоценный сосуд, передал Наталье. Та тоже поцеловала ребенка, а Надюха – ее.

Потом всех слегка удивил Мойша, попрощавшийся с Надюхой следующим образом: он церемонно встал перед юной леди на одно колено и, склонив свою птичью голову, почтительно поцеловал ей руку.

В результате всех этих церемоний у девчонки тоже заблестели глаза. Надо было заканчивать: долгие проводы – лишние слезы.

Бакенщик перенес Надюху в лодку, укутал ее плащом, похожим на собственный, только, разумеется, поменьше. Потом помог сесть в суденышко жене. Затем, отказавшись от помощи остающихся, столкнул лодку с песка и на ходу легко в нее запрыгнул.

– Надюха, мы еще встретимся? – неожиданно для себя самого спросил у девочки Береславский.

– Думаю, да, – после крохотной паузы ответила девочка.

Она говорила негромко, но над застывшей водой и в окружающей всех тишине фразы отчетливо слышались на расстоянии.

Ефиму отчего-то стало легче.

А потом Надюшка привстала со скамейки и весело крикнула:

– Ефим! Не путай больше Штрауса со Стравинским и Моне с Мане!

Береславский показал девчонке кулак и наконец впервые за сегодняшнее утро улыбнулся.

– До свиданья, Ефим, тетя Наташа, дядя Семен! – крикнула Надюха и замахала им рукой. Трое на берегу сделали то же самое.

Лодка внезапно, словно врезавшись в белую стену, вдруг стала стремительно уменьшаться. А еще через пару секунд – окончательно исчезла из виду.

Растворилась. Как будто ее и не было.

– Все, – грустно сказал Ефим. – Финита ля комедия.

Троица молча расселась по местам – причем Мильштейн все равно залез на самое заднее сиденье – «Патрол» взрыкнул двигателем и осторожно начал разворачиваться. Теперь, когда и туман, и темнота отступили, это не было сложным делом.

Еще через пару мгновений джип лег на обратный курс.

Еще один эпилог

Место: Москва.

Время: почти четыре года после точки отсчета.

Прошло еще полгода.

В раздобревшую от тучного десятилетия Россию – как, впрочем, и во все другие страны – пришел Его Величество кризис, во-первых – экономический, а во-вторых – глобальный.

Это серьезно сказалось на некоторых героях повествования. Например, художница и довольно крупный финансист Вера стала внезапно только художницей, поскольку ее крутая финансовая компания в одночасье приказала долго жить. Вера, правда, не особо горюет: по-советски бедной она уже никогда не будет, а времени для творчества неожиданно освободилось много. Так много, что у нее появились серьезные планы использовать любезного столичного дружка Ефима Аркадьевича Береславского не только как редкого (во всех смыслах) мужчину, но и как арт-продюсера.

Сам Ефим Аркадьевич тоже стал своеобразной жертвой кризиса. В глубине души он бы и не прочь повторить Верин путь, став свободным и небедным человеком. Но у него свои заморочки: «Беор» – это не просто имя и полтора десятка лет «эксплуатации», это еще и люди, которым просто так не скажешь «Всем спасибо!». Прожито с ними слишком много, и новых таких уже не будет.

А потому Ефим Аркадьевич снова, как на заре буржуйской юности, носится по Москве в поисках все сокращающихся заказов, сочиняет нетленный креатив про колготки и памперсы и мечтает о том времени, когда или кризис кончится, или «Беор», несмотря на все его усилия, честно разорится.

Наташка снова пошла работать, так как муж-капиталист в материальном смысле заметно сдал. Впрочем, ее это никак не напрягает: влюбилась-то она в свое время не в капиталиста. А то, из-за чего она влюбилась, несомненно, в нем осталось. В полной мере, несмотря на мало эстетичное утолщение любимого в одних местах и облысение в других.

Наташка, как и Ефим Аркадьевич, искренне желает «Беору» либо полного выздоровления, либо быстрой кончины, поскольку переживает, глядя на то, как переживает муж.

Хотя, конечно, это не тот градус переживаний по сравнению с газетными историями о разорившихся магнатах и «сдувшихся» миллиардерах.

То ли их с Сашкой Орловым бизнес мелок для трагедии, то ли, скорее всего, беспутный характер Ефима Аркадьевича не позволяет считать трагедией различного рода финансовые катаклизмы. Не голодают же! И вообще, любимая его поговорка: «Главное, чтобы дети не болели».

Вот почему история про свиной грипп взволновала его больше слухов о предстоящей девальвации рубля. Но опять-таки не настолько, чтобы эти тревожные известия лишили его аппетита. Не лишили.

А вот агуреевская ФПГ «Четверка» живет неплохо: ее хитрый босс со своей Дашей и кризис использовал фирме во благо, хватанув госсубсидий. Они, кстати, полностью расплатились с Ефимом по всем обязательствам, благодаря чему Береславский купил автомобиль мечты – мини-вэн для путешествий с поворотными креслами, раскладным столиком, диваном-кроватью и прочими радостными мелочами. Так что старый заслуженный «Патрол» будет теперь использоваться только при путешествии по гарантированному бездорожью (другими словами, довольно часто).

Ефим развлекался поворотами кресел и раскладыванием столиков целый час, после чего решил, что не царское это дело, и теперь поворачивает кресла Наташка. Она же все чаще садится за руль, поскольку супруг находит теперь удовольствие не только в вождении, но и в спокойном созерцании окрестностей. А созерцать и рулить одновременно все-таки некомфортно.

Про Семена Евсеевича Мильштейна ничего не слышно. Когда все тихо в родной компании, он потихоньку сваливает куда-то, где все не тихо, благо подобных мест на нашей неспокойной планете достаточно. По-другому этот несостоявшийся бухгалтер уже не может, так как привычка к выбросам адреналина засасывает не меньше, чем пьянство или наркомания.

Вадик Оглоблин из Вяльмы так и не вернулся. Ленка преподает рисование в поселковой школе – там, кстати, учеников стало больше, так как в старую Вяльму люди потихоньку возвращаются. Вадим же занимается только живописью и графикой, то есть тем, для чего рожден.

Ефим, несмотря на кризис, честно шлет ему все необходимые материалы и небольшие деньги, взамен забирая готовые оглоблинские шедевры.

Береславскому повезло, что он успел проплатить наиболее дорогостоящие промо-мероприятия – крупные выставки, печать проспектов и буклетов, мобильные стенды – до всех этих финансовых катаклизмов. В итоге имя нового художника постепенно становится известным и, что важнее в коммерческом смысле, модным, благо коммуникативных каналов у ладящего со всеми Ефима Аркадьевича всегда хватало.

Как результат – вполне приличные для экономически смутного времени продажи. Более того, галерея Береславского – в отличие от «Беора» – имеет четко положительный операционный баланс, это, несомненно, греет его измученную душу куда больше, чем давно опостылевший бизнес.

Короче, если и останется Береславский бизнесменом – то галеристом-промоутером, а не обычным коммерсантом. Но все это – после кризиса, а пока покой им, бизнесменам, только снится.

Однако, конечно, больше всего все эти полгода Ефима Аркадьевича интересовало, как там дела у Бакенщика с Надюхой и Галиной. Как расстались они в то, теперь уже далекое туманное утро, так никаких известий и не было.

Вплоть до утра сегодняшнего.

А сегодняшним утром он в ответ на пиликанье телефона нажал кнопку приема и услышал ставший родным голосок:

– Ефим, привет!

– Привет, малышка! – громче, чем надо, заорал осчастливленный Ефим – имени собеседницы он умудрился не произнести из соображений конспирации.

– Как там твои дела? – спросила Надюха.

– Ничего. Пока не разорились, – похвастался Береславский, впрочем, неуверенный, что девчонка в своей глухомани слышала что-нибудь о подступившем кризисе.

– И не разоришься, – хихикнула Надюха.

– Это почему же? – Ефиму Аркадьевичу даже стало отчего-то обидно.

– От узкого кругозора, – уже открыто смеялась пигалица. – Ты ж небось о фондовой бирже и не слышал? И кредитов никогда не брал? Нет, не разориться тебе, Ефим, – мрачно спрогнозировала девчонка. – Быть тебе в бизнесе вечно.

– Типун тебе на язык, – машинально среагировал мечтавший о свободе Береславский. В разговоре с этим ребенком он всегда переставал ощущать ее возраст.

– Лучше расскажи, как у вас дела, – сменил тему Ефим Аркадьевич. Он вдруг остро ощутил, как соскучился по странной девчонке и как подспудно переживал за ее будущее. – Только без названий, ладно?

– Ладно, – усмехнулась Надюха. – Все у нас нормально. Правда, читать нечего. Ты мне в этом поможешь?

– А… как я тебе передам? – замялся с ответом Береславский. После всех событий он стал подозрительно относиться даже к собственному телефону – уж слишком странные силы преследовали малышку.

– По мейлу, – объяснила та.

– Хорошо, конечно. Но если у тебя есть Интернет, то зачем я?

– Интернета нет. Есть почта, и то не совсем у меня.

– Понял, – сказал Ефим, хотя на самом деле ничего не понял. Он вообще фантастически мало понимал, общаясь с Надюхой. Потому перевел разговор в практическую плоскость: – А куда высылать-то? И что?

– Вопросы будут в письме. На твоей почте.

– А как там папа с мамой? – спросил профессор про Бакенщика и его верную подругу.

– Нормально, – успокоила пигалица. И вдруг – как подушкой в лоб: – А чего ж ты не спросишь, что ж это все-таки такое было?

– А ты ответишь? – теперь уже усмехнулся Ефим Аркадьевич.

– Сейчас нет, – обидно согласилась девчонка. – Но придет время – узнаешь.

– Это как с коммунизмом. – Годы сделали Береславского слегка недоверчивым. – Тоже давали прогнозы. Мол, придет время.

– Не-а, – через секундную паузу сказала пигалица. – Это будет раньше.

– Я волнуюсь за тебя, – неожиданно для себя самого вдруг сознался Береславский.

– Я знаю, Ефим, – тоже, враз посерьезнев, ответила Надюшка. – И я вас с Наташей очень люблю. Без тебя я бы пропала.

– А ты думаешь, теперь все позади? – спросил Ефим Аркадьевич.

– Не знаю, – ответила девчонка. – Надеюсь, да. История-то продолжается.

И, попрощавшись, дала отбой.

Многоопытный седо-лысый профессор еще пару секунд послушал в трубке короткие гудочки и, по-настоящему успокоенный шестилетней девчонкой, пошел сообщать радостные новости Наташке.

И в самом деле, радостные новости: история-то продолжается!

Content

Иосиф Гольман
Хранитель Реки

Явление Бакенщика (вместо пролога)

Глава 1 Картину купили!

Глава 2 Вадик Оглоблин борется с бедностью

Глава 3 Охотники за Ван Эмденом

Глава 4 Ефима Аркадьевича посещает гениальная мысль

Глава 5 Бакенщик осматривается

Глава 6 Был – кент, стал – мент

Глава 7 Береславский меняет профессию

Глава 8 Надежда Бакенщика

Глава 9 Береславский пошел по следу

Глава 10 Вадик Оглоблин путешествует по Франции

Глава 11 Первый сон Бакенщика. Падение Города

Глава 12 Московская камасутра бездомных

Глава 13 Случай в Лионе

Глава 14 Если в Европу – то на «танке»

Глава 15 Вадик делает ноги

Глава 16 Второй сон Бакенщика. Мальчик из Маалена

Глава 17 Если в Европу – то на «танке» (продолжение)

Глава 18 У Велесова неприятности

Глава 19 От Москвы до Онеги глазами художника

Глава 20 Третий сон Бакенщика. Проверка

Глава 21 Береславский находит своего «Шишкина»

Глава 22 Глеб Петрович и его схемка

Глава 23 «Болдинская осень» Вадика Оглоблина

Глава 24 Сальвадор Дали, Горж дю Тарн, Ла-Мален и кривая дорожка D-16

Глава 25 Человек в черном костюме и черной шляпе

Глава 26 Мойша и Глеб Петрович

Глава 27 Ефим Аркадьевич находит Роджера и едет в Вяльму

Глава 28 Своя игра Жоржа Велесова

Глава 29 Ефим Аркадьевич спешит в Прионежье

Глава 30 Надюшку хотят украсть

Глава 31 Славный денек в Вяльме

Глава 32 Бакенщик волнуется. Мильштейн волнуется тоже

Глава 33 Надюшка исчезла

Глава 34 Шторм надвигается

Глава 35 Семен Евсеевич Мильштейн дважды испытывает страх

Глава 36 Вечера на хуторе близ Онеги

Глава 37 Как зажигаются звезды

Эпилог

Еще один эпилог