Юрии Коротков Валерий Тодоровский

Подвиг

Они родились на втором году космической эры. Так высокопарно было принято говорить тогда. В доме каждого из них в красном углу, как икона, висел портрет Гагарина — в гермошлеме или парадный, с геройскими звездами и орденами всего мира. И каждый с детства наизусть помнил кадры кинохроники: прощальный взмах рукой — «Поехали!», и столб огня, уносящий ракету в небо, и ликующие толпы людей по обе стороны проспекта, на балконах, на крышах, и цветы, летящие под колеса открытого лимузина, и ослепительная гагаринская улыбка.

Так больше не встречали никого и никогда, потому что гагаринским полетом закончилось время подвигов. Давно была выиграна война, покорен Север, на карте мира не осталось белых пятен, а в космос выстроилась длинная очередь за орденами и бледными отблесками гагаринской славы.

* * *

На огромном пустыре в Черемушках стоял до горизонта стальной лес подъемных кранов. В крайних котлованах были вбиты только первые сваи фундамента, а поодаль уже поднялись панельные этажи.

Был выходной, и полчища строительной техники замерли, уткнув ковши и тяжелые ножи в развороченную землю.

На краю котлована на складных походных стульчиках сидели Борис Богуславский, Инна Неверова и Леонид Блохин с женой Надей. На столе расставлена была нехитрая закуска: крабы и грибы, бутылка вина с пластмассовыми стаканчиками. Рядом играли на песчаном склоне дети.

У других котлованов тоже расположились компании будущих новоселов, там тоже выпивали и пели, танцевали под патефон.

— Привет соседям! — весело крикнули, подходя от троллейбусной остановки, молодожены с таким же точно сложенным столиком в сумке. — Это какой дом?

— Эти три корпуса — сто шестой! — крикнул в ответ Блохин.

— А где сто четвертый?

— Вон там! — указал Богуславский на бетонные сваи поодаль. — Правда, лифт еще не пустили! — и все радостно, с готовностью засмеялись.

— Не представляю! — развела руками Надя. — Не могу представить! Целая квартира — и вся моя! Никаких соседей! Захочу — залезу в ванну и буду целый день мыться, с утра до вечера, и никто не выгонит!

— Ну да! — капризно ответила Инна. — Никаких соседей! А я такая рассеянная — я чайник на плите забываю, кто выключит? Я на третий день пожар устрою… А кто ребенка из сада заберет, накормит? Кому его оставить, когда уходишь?

— Вон там детский сад будет, — указал Богуславский на другой котлован. — А там школа. Договоримся — кто первый возвращается, всех троих забирает.

— У тебя все проблемы, Инна, оттого, что ты не замужем, — назидательно сказала Надя.

— А вот ты теперь невеста с жилплощадью — мы тебя замуж и выдадим! — засмеялся Блохин.

— Еще чего! — фыркнула Инна. — Чтобы какой-то тип лежал в моей квартире на моем диване, читал газету и еще обед требовал! Бр-р-р… Нет уж, я женщина свободная: позову — пришел, надоест — пошел вон!

Надя укоризненно покачала головой.

Блохин разлил вино, поднял было стакан, собираясь сказать тост, — и поставил обратно на стол.

— Нет, я так не могу! — он покосился на сидящего неподалеку молчаливого мужчину с крупным грубоватым лицом. — Противное ощущение, будто в рот заглядывают! Пусть тогда с нами сидит, что ли! Как его зовут-то?

— Э-э… товарищ Шищенко! — неловко кашлянув, обратился к мужчине Богуславский. — Действительно, подсаживайтесь к нам. Немножко выпьем…

— Не положено, — коротко ответил тот.

— А что я могу сделать? — виновато сказал вполголоса Богуславский. — Сам никак не привыкну. Начальнику отдела положен охранник, хочу я того или нет.

— Не смеши! — отмахнулся Блохин. — От кого тебя охранять? Он теперь за каждым твоим шагом следит и отчеты пишет. Сегодня напишет — за что пили и сколько выпили.

— Тише, — взмолилась Надя. — Неудобно. В конце концов, у него своя работа.

— Давайте знаете за что выпьем? — сказал Богуславский. — За первый полет! За Гагарина! Не будь первого полета, может, у нас этих квартир бы не было.

— Поехали! — подхватили все хором, чокаясь стаканами.

— За Гагарина! — не удержавшись, ехидно доложил Блохин охраннику.

Надя досадливо толкнула мужа коленом.

Соня Неверова, нарядно, как мать, одетая и причесанная, с золотыми сережками в ушах, толстый Игорь Богуславский и Женя Блохин в таких же, как у отца, проволочных очках с выпуклыми стеклами строили город из песка на склоне котлована.

— Больше не хочу, — капризно сказала Соня, бросила лопатку и встала, отряхивая руки.

— Давай достроим, — сказал Игорь. — Чтобы вот такой большой был!

— Надоело! — Соня растоптала песочные дома туфельками. — Давайте в любовников играть! Ты будешь новый, — назначила она Игоря, — я на тебе буду жениться. А ты будешь старый, — указала она на Женю, — и будешь ревновать!

— А как? — удивился Женя.

— Мы будем целоваться, а ты будешь смотреть и плакать. Иди сюда, — она подтащила к себе Игоря. — Боже мой, какой ты неловкий!

Она вытянула губы, и Игорь, растопырив руки и зажмурившись от счастья, поцеловал ее.

— Ревнуй! — велела она Жене.

Но тот не стал ревновать и плакать, он молча подошел, оттолкнул Игоря и сам по-хозяйски поцеловал Соню.

— Так нечестно! — плаксиво сказал Игорь. — Она на мне женится, а не на тебе!

— Мальчики, не ссорьтесь, — томно сказала Соня. — Я женщина свободная.

Игорь растерянно переминался в стороне.

— А… а давайте… Давайте в космос полетим! — вдруг отчаянно выпалил он. — Вон там, я покажу!

— Давайте! — захлопала в ладоши Соня. — Я буду Терешкова, а Женя — Николаев, мы полетим в космос и поженимся!

— Я буду Николаев! — крикнул Игорь. — Я игру придумал!

— Нет, я! — твердо ответил Женя.

— А я быстрей тебя полечу! — Игорь вперевалку побежал через котлован. Соня и Женя бросились следом.

Борис Богуславский играл на гитаре, Инна и Надя подпевали:

Заправлены в планшеты космические карты,

И штурман уточняет в последний раз маршрут.

Давайте-ка, ребята, присядем перед стартом,

У нас еще в запасе четырнадцать минут.

Я верю, друзья, караваны ракет

Помчатся вперед от звезды до звезды.

На пыльных тропинках далеких планет

Останутся наши следы!..

— Новые дома, новая власть, новые надежды — это символично, — сказал Блохин. — Кукурузного короля, наконец, скинули…

— Начинается… — недовольно сказала Надя.

— Господи! — в отчаянии воздел руки Богуславский. — Это выше моего разумения! У нас есть космос, любимое дело, наше дело — ну объясни мне, дураку, какая тебе разница, кто сидит в Кремле? — понизил он голос. — Лишь бы не мешали!

— Я думаю, ты сам прекрасно все понимаешь. Когда Хрущев отбирал кандидатов на полет — это дикость! Когда он указывал писателям, что писать, а ученым, о чем думать, — это первые симптомы болезни общества!.. Не делай страшные глаза! — отмахнулся он от жены, которая умоляюще прижимала палец к губам, указывая глазами на охранника. — Не те времена, слава богу! Я говорил и буду говорить то, что думаю!.. Нельзя пускать в космос человека, который стучит ботинком по трибуне ООН и обещает показать всему миру кузькину мать! Не бывает чистой науки. Мы работаем на государство, и надо четко понимать, какое оно. Ракетчики, которые работали в фашистской Германии, были преступниками, потому что работали на преступное государство!

— Надоело! — капризно сказала Инна и встала. — Мальчики, не ссорьтесь!.. А где дети?

Все растерянно огляделись. Около песочного города на склоне разбросаны были лопаты и формочки, самосвалы и Сонины куклы.

— Только что были здесь… — сказала Надя.

— Пойдем поищем. — Борис отложил гитару. — Тут ям полно. Не дай бог…

Борис и Инна спустились по песчаному склону. Охранник тотчас поднялся и встал на краю котлована.

— Кто тебя за язык тянет? Ты договоришься когда-нибудь… — торопливо зашептала Надя Блохину у него за спиной.

Женя, Игорь и Соня карабкались по железной лестнице подъемного крана. Выбрались на узкую площадку, тяжело дыша.

— Я Николаев!

— Нет, я!

Соня с улыбкой переводила глаза с одного на другого.

— Она на мне женится!

— Нет, на мне!

Женя и Игорь наперегонки полезли дальше. Соня следовала за ними.

У Игоря вдруг проскользнула рука, он невольно глянул вниз — и замер, судорожно вцепившись в ступени. Соня и Женя выбрались на следующую площадку, оглянулись оттуда на висящего внизу Игоря и засмеялись. Соня показала ему язык. Женя победно взял ее за плечи и поцеловал в подставленные с готовностью губы.

Игорь попытался двинуться с места — и не смог отпустить спасительную ступеньку. Он заплакал от бессилия, отчаяния и ужаса.

Борис и Инна шли по котловану, оглядываясь и окликая детей.

— Ну, как живешь? — спросил Борис.

— Весело, как всегда.

— Не заходишь.

— До тебя теперь не доберешься, товарищ начальник, — усмехнулась Инна. — К тебе на прием записываться надо. Да и не привыкла я под присмотром гулять, — кивнула она на охранника, который бдительно наблюдал за ними сверху. — Господи, да где же они? Не сквозь землю же они провалились?..

— Не жалеешь? — спросил Борис.

— Нет. Во-первых, ты знаешь мое правило — ни о чем никогда не жалеть. А во-вторых… Вы бы все поперессорились из-за меня. А теперь — у всех все хорошо, и у тебя, и у Блохина с Надей… Слышишь?.. — она оглянулась. — Сонин голос… Да куда ж они делись, господи?!

— А знаешь, скажи одно слово — и я бы все бросил.

— Ой, не зарекайся! А вдруг скажу! — Инна весело захохотала, откинув голову. И вдруг побелела, ловя открытым ртом воздух, схватившись за сердце.

Борис глянул вверх — и тоже остолбенел на мгновение: с открытой площадки на верхушке крана весело махали им Соня и Женя — крошечные фигурки на краю пропасти. Чуть ниже виден был Игорь.

Борис бросился к крану. Следом мчались уже Блохин и отставший охранник. Перепрыгивая через трубы и лежащие сваи, оскальзываясь на сыпучем песке, они добежали до стальных колес крана.

— Только не двигайтесь с места! — прокричал Блохин, сложив руки рупором. — Не двигайтесь!

Охранник попытался было остановить Богуславского, тот молча оттолкнул его от лестницы и следом за Блохиным полез наверх, задыхаясь, одним прыжком преодолевая площадки. Матери остались внизу, протягивая руки, будто надеясь удержать детей на краю.

Богуславский добрался до рыдающего в голос Игоря и замер, всем телом прижав его к лестнице.

Блохин ступил на площадку. Здесь был ветер, казалось, что стальная башня крана раскачивается.

— Все нормально… Только не двигайтесь. Держитесь за поручень, — улыбаясь дрожащими губами, говорил он, медленно, чтобы не испугать, переступая по скользкой площадке, приближаясь к детям. — Все хорошо… Смотрите на меня… Вот так…

Когда остался шаг, он метнулся вперед, цепко схватил обоих, прижал к себе и отшатнулся от пропасти.

* * *

В морозных утренних сумерках проступили очертания домов: типовой панельный микрорайон — двенадцатиэтажные коробки стройными рядами, детский сад и школа. Засветилось первое окно, второе, потом стали загораться одно за другим…

В темной комнате зазвонил будильник. Соня выскользнула из постели в длинной ночной рубашке, взяла звонящий будильник, отнесла в комнату матери и поставила на тумбочку в изголовье. Из-под одеяла появилась рука, пошарила по тумбочке. Соня отодвинула будильник чуть дальше.

— О господи… Я вырастила маленькую садистку… — Мать наконец нащупала будильник, выключила и села с закрытыми глазами.

— Мам, я вчера забыла сказать: я получила двойку по математике. А сегодня контрольная по физике… Ты слышишь, мам?

— Я слышу… — медленно повторила Инна Михайловна, покачиваясь с закрытыми глазами, как сомнамбула. — Вчера ты получила двойку по математике… Сегодня ты получишь двойку по физике… Завтра ты можешь получить двойку по химии… Все это мелочи жизни. Главное, чтобы морщин на чулках не было… — И она опять упала головой на подушку.

Соня включила газ под чайником. Взяла сигнальный фонарик, встала коленями на стул, облокотившись на подоконник, и трижды мигнула в окно…

Леонид Федорович и Блоха, оба тощие, в круглых проволочных очках, в одинаковых трусах и майках, сидели напротив, склонившись с двух сторон к старенькому приемнику.

Сквозь космический вой глушителей прорывался «Голос Америки».

— Женя, после школы зайди в гастроном, — велела Надя, отсчитывая деньги. — Там вчера сливочное масло выбросили. Если дают по двести граммов в руки — займи очередь два раза…

— Тише! — хором взмолились отец и сын.

— Господи, когда же это кончится! Я разобью когда-нибудь ваш приемник!

— Мам, но мы ведь должны знать, что происходит в мире! — сказал Блоха.

— А меня интересует, что происходит в этом сумасшедшем доме! — закричала Надя. — Я, как ишак, после работы тащусь по магазинам, а им некогда — они мировые проблемы решают!

Утро привычно начиналось со скандала, но тут Блоха заметил фонарик в доме напротив и помчался в свою комнату. Пристроился у окна и замигал в ответ. Потом направил фонарик на дом справа…

Борис Аркадьевич Богуславский сидел на прокуренной кухне над бумагами. Вошел Игорь в школьной форме.

— Ты почему до сих пор не спишь? — не отрываясь от бумаг, спросил отец.

— С добрым утром, пап, — ответил Игорь.

Борис Аркадьевич растерянно оглянулся на висящие за спиной часы, часто моргая уставшими глазами.

— Тогда почему ты еще не в школе? — спросил он.

Игорь глянул в окно и бросился в свою комнату.

Три фонарика перемигивались над темным двором…

Блохин и Блоха вышли на лютый мороз без пальто, уверенно расправив плечи, с одинаковыми тощими портфелями — Леонид Федорович в бесформенном берете, Блоха с непокрытой головой. На углу они расстались — Блохин свернул к остановке троллейбуса. Блоха зашагал дальше.

Борис Аркадьевич с Игорем вышел из подъезда к поджидающей его черной «Волге».

— Что-то я хотел тебе сказать… Здравствуйте, товарищ Шищенко. — кивнул он охраннику. — А! Напомни вечером, чтобы я проверил твой дневник, — сказал он и сел в машину.

Игорь в пальто с поднятым воротником и ушанке, из-под которой торчал один нос, пожал руку Блохе.

— Ты что! Околеешь, — сказал он.

— Возможности человеческого организма безграничны, — постукивая зубами, бодро ответил Блоха.

— Да, но зачем их расходовать раньше времени?

— Я готовлюсь. А ты совсем не закаляешься, только обещаешь каждый раз…

Разговаривая, они подошли к Сониному дому.

Инна Михайловна и Соня появились в одинаковых шубках и платках.

— Меня не жди. Поужинай и ложись спать, — сказала Инна Михайловна. — Не сиди до ночи перед телевизором. И перестань, наконец, мерить мои платья. — Они поцеловались на прощанье.

— Привет, — сказала Соня Игорю и Блохе. — Тебе не холодно?

— Ерунда! — небрежно ответил Блоха, не попадая уже зуб на зуб.

Игорь взял у Сони портфель, и они направились к школе, откуда доносился пронзительный звонок.

Классный руководитель Марксэна Александровна — ярко крашенная, с необъятным бюстом, распирающим строгий пиджак, — писала на доске большими русскими буквами испанские слова.

Плечистый в отца переросток Мишка Шищенко, развалившись на «камчатке», поглядывал на Соню, которая шепталась с Блохой за партой у окна. Оторвал зубами кусок промокашки, пожевал, приставил к губам бумажную трубку и выстрелил через весь класс ей в шею. Соня обернулась и презрительно повертела пальцем у виска.

— Это песня чилийских коммунистов, — торжественно сказала Марксэна, вытирая испачканные мелом руки. — С этой песней чилийцы, в том числе и ваши ровесники, с гордо поднятой головой шли на смерть в пиночетовских застенках… А не занимались черт-те чем на уроках, как ты, Шищенко! — обернулась она.

Марксэна села, сняла под столом нога об ногу тесные туфли.

— Вы знаете, что мировая общественность вырвала из рук фашистов товарища Луиса Корвалана и скоро он прилетит в Москву…

Она блаженно пошевелила пальцами ног.

— Мы встретим его этой песней! В полный голос, задорно, уверенно — три-четыре…

Класс нестройно запел, читая слова с доски. Марксэна дирижировала.

Наверху, в спортзале, гулко бухал подкидной мостик — там прыгали через коня. За стеной, в слесарной мастерской, рубили зубилом железный лист. Иногда эта какофония волшебным образом вдруг совпадала с чеканным ритмом песни.

Игорь на первой парте перед Марксэной, распевая громче всех, чуть сполз на сиденье, дотянулся ногами до ее туфель, аккуратно зажал их носками ботинок и передал под партой назад. Блоха принял эстафету.

Одноклассники, с трудом сдерживая смех, все громче и воодушевленнее пели, наблюдая, как лакированые лодочки уплывают в конец класса и исчезают в мусорном ведре.

После уроков все гурьбой шли мимо заснеженного котлована.

— Я царь горы! — заорал вдруг Игорь. — Кто на меня?!

Все как по команде побросали портфели, и на горе закипела битва. Облепленные снегом с головы до ног, забыв обо всем на свете, мальчишки и девчонки штурмовали гору. Новый «царь горы» руками и ногами спихивал карабкающихся снизу обратно и тут же сам летел кувырком, а его место занимал следующий.

— Атас! Шищенко! — крикнул кто-то.

Мишка с разбега столкнул под горку целую толпу и прочно встал на вершине. Он не толкался вполсилы, как остальные, а ожесточенно швырял противников вниз и, если все-таки падал, — тут же зло и целеустремленно бросался в атаку. Потом, улучив момент, облапил Соню и покатился с ней по склону.

— Отстань! — Соня вырвалась и оттолкнула его.

Блоха добрался почти до вершины, когда на него повалилась новая толпа. Кувыркаясь друг через друга, они съехали на дно котлована. Очки залепил снег, кого-то на мгновение прижало к нему лицом к лицу в гуще хохочущей толпы, так что он почувствовал на щеке горячее дыхание, по губам его скользнул крестик на скользкой цепочке, и вслед за тем девчонка вдруг быстро поцеловала его.

Когда Блоха наконец поднялся и протер очки, одноклассники уже карабкались по склону, другие летели им навстречу. Он неуверенно тронул за руку отряхивающуюся рядом девчонку — та отмахнулась, не глядя, и снова ринулась в бой.

Он один стоял посреди битвы, озираясь с глупой улыбкой, заглядывая в лица девчонок, напрасно ожидая ответного взгляда, улыбки — хоть какого-нибудь сигнала.

Соня махнула на прощанье варежкой и побежала к своему дому. Игорь и Блоха пошли дальше вдоль двора.

— Слушай! — восторженно зашептал Игорь. — Я нарочно на Федотову упал и вот так зажал, пока кувыркались. Представляешь, у нее буфера вот такие! — показал он растопыренными пальцами. — Даже сквозь пальто торчат! Хочешь, я тебя в следующий раз на нее толкну?

— Ага… — рассеянно откликнулся Блоха. Через пару шагов как бы между прочим спросил: — Ты не знаешь, кто у нас из девок крест носит?

— Да ты что! — пожал плечами Игорь. — Марксэна увидит — убьет… А что?

— Ничего. Ну пока…

Утром в классе Блоха испытующе разглядывал одноклассниц. Одна только оглянулась мельком, другая недоуменно уставилась на него, третья показала язык. Тогда Блоха стал гипнотизировать взглядом сидящую перед ним пухлую соседку Игоря Федотову.

Та скосила на него большие коровьи глаза, кокетливо заулыбалась. Блоха, еще не веря, расплылся в ответной улыбке. Улучив момент, он чуть приподнялся, пытаясь заглянуть ей за воротничок формы.

— Блохин, ты плюс ко всему еще и сексуальный маньяк? — обернулась от доски Марксэна. — Что ты надеешься найти там у Федотовой?

Одноклассники радостно заржали, Федотова торопливо прижала форму на груди. Блоха покраснел до ушей.

На катке, украшенном разноцветными гирляндами, звучно резали лед коньки, играла музыка. Толпа — поодиночке и парами — двигалась вокруг огромной елки. Длинноногий парень на беговых «ножах» стремительно проносился между «чайниками». Соня на «фигурках» легко кружилась, прыгала с ноги на ногу. Блоха, спотыкаясь на каждом шагу, неуклюже взмахивая руками, ловил равновесие. Игорь ехал рядом, настороженно поглядывая по сторонам.

Неожиданно навстречу им из толпы вылетел Мишка Шищенко на хоккейных «канадах» и подсек клюшкой Соню. Она упала на колени.

— Ну, ты!.. — Блоха, беспомощно спотыкаясь, бросился к Мишке. Тот отъезжал назад, подманивая его к себе, ускользая из самых рук.

— Спасите, убивают! — заорал он, обхватил Соню и спрятался за ней. — Держите его, он бешеный!

Налетевший Мишкин приятель сорвал с Блохи шапку, а другой толкнул в сугроб.

— А ну, кончайте, пацаны! — крикнул кто-то.

Соня, держась за разбитое колено, доковыляла до скамейки и стала расшнуровывать ботинки.

— Больно? — спросил Игорь. — Давай помогу.

Соня, едва сдерживая слезы, помотала головой.

Они вышли с катка. Соня хромала, прикусив от боли губу.

— Эй, чего так скоро? — двое Мишкиных приятелей, посмеиваясь, шли следом. — Уже накатались?

— Детское время! Спокойной ночи, малыши!

— Не оборачивайтесь, — вполголоса сказал Блоха.

Они вышли между домами к улице. Здесь дожидался их сам Шищенко и еще двое.

К остановке подкатил автобус, открыл двери.

— Бежим, — шепнул Игорь. — Успеем!

— Нет, — коротко ответил Блоха.

Они подошли вплотную к перегородившей тропу компании.

— Дай пройти, — спокойно сказал Женька.

— Пожалуйста! — Мишка отступил и шутовски повел руками. — Кто тебя держит?

Блоха прошел мимо, следом Игорь.

— А ты куда? — Мишка схватил Соню.

— Не трогай ее, гад! — Женька бросился было к нему, но ему подставили подножку. Двое навалились на Блоху; двое на Игоря, выкрутили руки за спину.

— А вы поцелуйтесь, тогда отпущу! — весело сказал Мишка.

Игоря подтащили лицом к лицу к Соне.

— Ну? Горько! Горько!

Игорь, пряча глаза, коснулся губами ее щеки.

— Ладно, отпустите его, — сказал Мишка, — а то к папеньке побежит жаловаться. Теперь ты! — велел он Блохе.

Игоря оттолкнули в сторону, за спины, а Блоху подвели к Соне. Она беспомощно смотрела на него, по щекам катились слезы.

— Очки сними, — попросил Женька.

Мишка снял с него очки и сунул ему в карман. Блоха напрягся и изо всех сил ударил его лбом в лицо.

Соня плакала, сидя в снегу, уткнув лицо в варежки. Блоха стирал снегом кровь из-под разбитого носа.

— Отцу скажу… — плачущим голосом сказал Богуславский. — Он их посадит всех. Из Москвы выкинет на сто первый километр!

— Не вздумай, — Блоха осторожно пощупал набухающий желвак под глазом и надел очки.

— Почему?!

— Потому.

Дома Блоха бросил коньки в угол и сразу прошел в свою комнату. На кухне собрались друзья отца, негромко пели под гитару, склонившись над столом:

Снова, снова — громом среди праздности,

Комом в горле, пулею в стволе:

«Граждане, Отечество в опасности!

Граждане, Отечество в опасности!

Наши танки на чужой земле!»…

Леонид Федорович проводил глазами сына. Выждав минуту, вошел к нему. Блоха сидел над книгой, отец повернул его лицом к себе.

— Упал? — спросил он.

— Угу.

Леонид Федорович понимающе кивнул.

— Ты часто падаешь в последнее время. И все как-то неудачно приземляешься.

Блоха молчал.

— Я не собираюсь вмешиваться в твои дела. Но вдвоем нам было бы проще найти выход…

Дверь распахнул Шищенко-старший в тельняшке, тренировочных штанах на подтяжках и с вилкой в кулаке. Дожевывая, он недоуменно оглядел Леонида Федоровича, потом заметил и Блоху с фонарем под глазом.

— Вы отец Михаила Шищенко? — официально спросил Леонид Федорович.

— Да. А в чем дело?

— Дело в том, что ваш сын со своими дружками каждый день бьет Женю в школе и после школы. Впятером на одного. Мне это надоело…

— Мишка, сюда! — гаркнул Шищенко через плечо.

Из комнаты появился Мишка, тоже с вилкой, увидал Блоху с отцом и презрительно скривился.

— Твоя работа? — грозно спросил Шищенко и, не дожидаясь ответа, влепил ему звучный подзатыльник. — Ну, ты у меня сейчас запляшешь…

— Прекратите. Это ничего не изменит, — сухо сказал Леонид Федорович. — Пусть они сами разберутся. Мы, собственно, пришли, чтобы вызвать вашего сына на дуэль.

— Чего? — Шищенко озадаченно сдвинул брови, соображая. — Какая еще дуэль?.. Да Мишка вашего отделает под орех!

— Пусть это будет у меня на глазах, а не в школе под лестницей, — ответил Леонид Федорович. — В общем, мы ждем вас на горке. — И они с Блохой пошли вниз.

— Эй! — Шищенко засмеялся. — Как вас… Товарищ Блохин! Вы что, спятили? Заходите, выпьем, разберемся, как нормальные люди!

— Если вас через десять минут не будет, мы будем считать, что вы струсили. И завтра об этом будет знать вся школа, это я вам обещаю!

Блоха с отцом молча ждали на снежной горе у котлована. Светились в морозной мгле окна домов.

Наконец появились Шищенки и встали напротив, ухмыляясь.

— Ну что, не передумали еще? — весело крикнул старший. — Ну, смотрите, сами напросились! Я тут ни при чем!

— Три раунда по две минуты, — спокойно объявил Леонид Федорович. — Лежачего не бить. Начинать и расходиться строго по сигналу.

Блоха снял пальто и свитер и закатал рукава рубашки.

— Эх, замерзнет, — сокрушенно сказал Шищенко, прикуривая. — Давай, Мишка, кончай скорее, а то заболеет парень.

Мишка злорадно загоготал.

Леонид Федорович снял с сына очки и засек время.

— Сходитесь, — скомандовал он. — Начали!

Блоха подошел к Мишке. Тот стоял, сунув руки в карманы тулупа.

— Ну, ударь! — насмешливо процедил он.

Блоха размахнулся и врезал ему по зубам.

— А ну, еще ударь! — угрожающе сказал Мишка, вытаскивая кулаки из карманов.

Блоха ударил еще. Мишка ринулся на него и замолотил кунаками. Блоха упал, Мишка, едва дождавшись, пока он поднимется, снова попер вперед, ожесточенно сопя.

— Во дает! Танк! Весь в меня! — радостно засмеялся Шищенко. — Как надоест — скажите, а то поздно будет! Дуэль, ха-ха-ха! Пушкин! А ну, давай, Мишка, врежь ему! По соплям!

Леонид Федорович невозмутимо смотрел на секундную стрелку.

— Стоп! — крикнул он.

Мишка, отдуваясь, подошел к отцу. Тот одобрительно похлопал его по плечу. Леонид Федорович платком вытер кровь с разбитых губ сына.

— Сила тут ничего не решает, — сказал он. — Если ты знаешь, что прав, — значит, ты победишь. Больше двигайся, — он подтолкнул Блоху вперед. — Второй раунд! Начали!

И снова Мишка принялся дубасить Блоху. Тот падал уже после каждого удара и все труднее поднимался. Но и Мишка устал, его хватало только на один удар, он надеялся, что уж теперь Блоха точно не поднимется, но тот упрямо, упираясь в снег дрожащими пальцами, вставал.

— Давай, врежь как следует! — азартно кричал Шищенко. — Что ты, как мухобойкой по окну!

— Стоп! — скомандовал Леонид Федорович. Мишка, задыхаясь, выдувал, как паровоз, клубы густого пара. — Если ты будешь только защищаться, ты никогда и никого не победишь, — сказал Леонид Федорович Блохе. — У тебя последний шанс. Пли ты сейчас выиграешь, или будешь молча терпеть до конца школы. А потом появится какой-нибудь другой Шищенко… Последний раунд!

Дуэлянты снова сошлись. Теперь Блоха пошел напролом, прямо на Мишкины кулаки. Пока Мишка, взмокший в своем тяжелом тулупе, замахивался, Блоха успевал вмазать ему три раза. Мишка не привык получать по физиономии, он уже не дрался, а только пытался навалиться на Блоху, как медведь. А тот своими острыми жилистыми кулаками раскровил ему губы и нос.

— Эй!.. Эй… — забеспокоился Шищенко. — Все, заканчивай… — Он двинулся было к пацанам.

— На место! — властно крикнул Леонид Федорович. — Еще тридцать секунд!

Мишка отступал, вслепую размахивая руками, — и повалился с горки в котлован, в обнимку с Блохой, а тот, съезжая по склону на поверженном враге, яростно, как заведенный, лупил его обеими руками:

— Это тебе за Соню, гад! И за Игоря! И за всех! За всех!

— Эй, оттаскивай своего! — заполошно кричал Шищенко, пытаясь отодрать Блоху от Мишки.

— Конец третьего раунда! — невозмутимо объявил Леонид Федорович.

Мишка плакал, хлюпая разбитым носом, — не столько от боли, сколько от обиды и унижения. Шищенко торопливо повел его к дому, подталкивая в спину.

— Я так не оставлю! — крикнул он. — Дуэль, чего придумал! Интеллигент сраный! В школу пойду, к директору так и знай!.. А ты, дурак! — он на ходу врезал Мишке по шее. — С очкариком справиться не можешь, размазня! Дома еще добавлю!

Леонид Федорович спокойно пожал руку сыну. Тот первым делом надел очки, вытер под носом — и замер, глядя на кровь на ладони. Судорожно сглотнул, закатил глаза — и повалился без чувств.

Соня, Блоха и Богуславский возвращались из школы. Около гаражей их поджидал Мишка Шищенко.

— Слышь, Блоха, отойдем на пару слов.

Женька отдал портфель Игорю.

— Сейчас догоню… — он отошел с Мишкой к гаражам, держа наготове кулаки в карманах. — Ну?

— Ты это… — Шищенко оглянулся на Соню и Богуславского, остановившихся поодаль. — Ты не сказал никому, что ли?

— О чем?

— Ну… про дуэль…

— Зачем? — сухо ответил Блоха. — Дуэль касается только двоих.

— Поклянись, — недоверчиво сказал Мишка.

Блоха только пожал плечами и двинулся дальше.

— Эй, погоди… — торопливо остановил его Мишка. — Пойдем, чего покажу…

Ступая след в след по сугробу, они обошли гаражи, и Мишка отодвинул крайнюю доску:

— Заходите.

Он включил тусклую лампочку. Посреди гаража стоял на кирпичах безколесный ржавый «виллис».

Под ноги им бросился, скуля, пестрый щенок.

— Ой, какой славный, — Соня присела и погладила его.

— Не порть собаку… — сурово сказал Шищенко. — Джульбарс, ко мне! Ко мне, я сказал! — он оттащил щенка. — Осенью в котловане нашел, — пояснил он. — Говорят, если овчарку воспитаешь, то на границу служить возьмут.

— А ты уверен, что это овчарка? — с сомнением спросил Богуславский.

— Да ты что! На уши посмотри! А морда! Он и служить умеет. Джульбарс, охраняй! — Мишка указал на вход и подтолкнул щенка.

Джульбарс тотчас, маша хвостом, подбежал к Соне.

— Это он просто к девчонкам не привык… — смутился Мишка. — Идите сюда!

У дальней стены, отгороженной от входа «виллисом» и завалом старых вещей, был обжитой закуток: продавленный диван, кресло, колченогий стол и торшер без абажура. На стене висели вытертые по складкам карты, морской бинокль и пустая кобура.

— Мой штаб, — сказал Мишка. — Только поклянитесь, что ни один человек, кроме вас, не узнает!

— А карты откуда? — Игорь, развалившись в кресле, разглядывал карты в бинокль.

— В школе стырил, когда на море сбежал.

— Ты из дома бегал? — спросил Блоха.

— Три раза, — гордо сказал Мишка. — Тем летом чуть-чуть не добрался — в Симферополе с поезда сняли.

Игорь перевел бинокль с Южной Америки на карту Советского Союза, повел от Москвы вниз, нашел Симферополь.

— А ночевал где? — спросил Блоха.

— В поезде, на вокзале. В лесу один раз.

— Летом — это ерунда, это каждый сможет, — небрежно сказал Игорь. — А в снегу, в палатке сможешь, как полярники?

— Зачем? Холодно же, — удивился Мишка.

Блоха три раза стукнул по деревянному подлокотнику дивана.

— Давай скажем, — обернулся к нему Игорь.

— А отец? — вполголоса ответил Блоха.

— А что отец? — услышал Мишка. — При чем тут мой отец?

— Ты знаешь, где он работает?

— В космическом институте. Там же, где и ваши.

— Твой отец работает в КГБ, — четко, как приговор, сказал Блоха.

— Ну и что?.. — растерялся Мишка. — Он… он в морском десанте воевал, понял? Вон кобура его и бинокль! У него три ордена, понял? Его потому и в охрану взяли!.. Эх, вы! Я вам свой штаб показал…

Блоха, Игорь и Соня переглянулись.

— Я считаю, можно сказать. А он может отказаться, — предложил Игорь.

— Я согласен, — сказал Блоха.

— А я против! — Соня враждебно глянула исподлобья на Мишку.

— Два голоса против одного, — подвел итог Блоха.

Соня подчеркнуто равнодушно пожала плечами и отвернулась.

— Только это тайна, — предупредил Блоха. — Никому ни слова… Убегать просто так из дома — это глупо. Это не подвиг… В общем, мы — Соня, Игорь и я — проводим испытания. Способен ли каждый из нас на подвиг, если понадобится…

— Да какие подвиги! — махнул рукой Мишка. — Я уже думал. Поздно родились: война кончилась, Север кончился, в космос как на работу летают…

— У каждого времени свои подвиги, — сказал Блоха. — И никто не знает, что потребуется от нас. Важно быть ко всему готовым. Хочешь вступить в нашу группу?

— Конечно! А я-то думал, что вы… — удивился Мишка.

— А мы думали, что ты… — язвительно ответила Соня.

Игорь тем временем пересек Антарктиду и незаметно перевел бинокль на Соню, разглядывая крупно ее брови, глаза, сережку в пушистой мочке уха, губы…

— Ты верующая, что ли? — вдруг удивленно спросил он, опустив бинокль.

Соня задумчиво водила по губам серебряным крестиком. Она вспыхнула и быстро заправила крестик за кружевной воротничок.

— Просто… бабка подарила… — Она исподлобья стрельнула глазами на Блоху. Тот, умолкнув на полуслове, растерянно улыбаясь, смотрел на нее.

Тогда Соня подняла голову и открыто, с вызовом посмотрела ему в глаза.

Ровно в девять часов, когда в гостиной послышались позывные программы «Время», Игорь погасил лампу, отдернул штору и трижды посигналил фонариком.

Окно Блохи было темно, но ответного сигнала не было. Он помигал Соне и тоже не дождался ответа.

На первом этаже в доме напротив тускло загорелся и погас огонек. Мишка тряс допотопный плоский фонарик, но ржавый включатель безнадежно заело. Игорь мигнул ему и снова тоскливо уставился в темное Сонино окно…

Соня и Женька целовались в тесной каморке лифта. Как только кабина останавливалась. Блоха не глядя нажимал на кнопку, и лифт снова полз наверх или проваливался вниз.

Соня чуть отстранилась и потерла поцарапанный Женькиной оправой висок. Блоха виновато снял очки и сунул в карман.

— А ты думал — кто? — спросила она.

— Федотова, — признался Блоха.

Соня закатила глаза и беззвучно захохотала.

— Тебе эта корова нравится?

— Да нет… А ты видела, как я искал?

— Конечно. Так смешно… А почему ты ни разу на меня не посмотрел?

— Не знаю… А почему ты сама не сказала?

— Испытание, — усмехнулась Соня. Она посмотрела на часы. — Полдесятого. Мать с ума сойдет…

Блоха снова потянулся к ней, но Соня отвела губы.

— Подожди. Ты ничего не хочешь мне сказать?

Блоха стоял напротив и молчал. Лифт остановился наверху. Соня испытующе смотрела на него.

— Значит, ничего? — она положила палец на кнопку шестого этажа.

— Я… — начал Блоха и снова умолк.

Соня решительно нажала кнопку. Оба глянули вверх, на табло, где стремительно бежал по номерам этажей сигнальный огонек. Двери распахнулись.

— Через пять минут выходи на связь! — успел выпалить Блоха.

Он шмыгнул сквозь толпу разъяренных жильцов, собравшихся у лифта на первом этаже, пробежал через темный двор. Закрылся в комнате, взял фонарик.

«Я тебя люблю», — просигналил он.

Соня улыбалась в темноте. Потом коротко мигнула в ответ:

«Повторите, сигнал неразборчив».

«Ятебялюблю, ятебялюблю, ятебялюблю»…

«Я тебя тоже», — наконец ответила Соня.

Игорь понуро сидел в темной комнате, глядя на мигающие фонарики в их окнах. Потом встал и задернул штору.

Хлопнула входная дверь. Соня радостно выбежала навстречу матери.

Инна Михайловна молча стянула с головы платок и, волоча его по полу в опущенной руке, ушла в свою комнату. Соня вошла следом. Мать сидела на корточках у стены.

— Что случилось, мам? — Соня присела рядом и заглянула ей в лицо.

— Он меня бросил, — бесцветно сказала Инна Михайловна.

— Кто? Филипп? Ну и что? Подумаешь! Пусть ему будет хуже!

— Ты не понимаешь… Он меня бросил. Меня первый раз в жизни бросил мужчина… Я стала старой и толстой…

— Ты самая красивая! Ты такая красивая, что молодым и не снилось! На тебя даже наши мальчики смотрят!

— Спасибо. Утешила, — усмехнулась Инна Михайловна.

— Зато есть повод начать новую жизнь! — Соня вскочила и деловито огляделась. — Давай поменяем обстановку, чтобы все было другое!

— Когда я рассталась с Константином, мы перетащили шкаф в твою комнату, — вяло сказала мать. — Ты предлагаешь перетащить его обратно?

— Нет! Давай… давай сломаем вот эту стену! — вдруг выпалила Соня. — И у нас не будет тесной кухни, а будет большая гостиная, будет просторно и много света!..

Повязав на голову косынки, они деловито встали около голой стены — Инна Михайловна с тяжеленной кувалдой, Соня с молотком. Мать размахнулась и с ненавистью изо всех сил ударила кувалдой по центру стены. Соня тут же добавила молотком. Куски гипсолита повалились на пол, посыпалась с потолка штукатурка, закачалась люстра.

— И пусть этот Филипп кусает себе локти!.. — азартно кричала Соня, пока мать замахивалась. — А у нас будет новая гостиная!.. А он приползет на коленках и будет спать на нашем коврике под дверью!.. А мы ему не откроем!..

Соседи трезвонили и колотили кулаками в дверь, стучали швабрами в пол и потолок, а мать и дочь самозабвенно крушили стену в клубах белой пыли.

— А потом он бросится с двенадцатого этажа и разобьется в лепешку… А мы даже не посмотрим вниз!.. Потому что будем пить чай в нашей гостиной!..

Потом они сидели рядом, засыпанные с ног до головы белой пылью, около горы обломков, изумленно оглядываясь то в комнату, то на открывшуюся кухню.

— Зачем мы это сделали? — спросила Инна Михайловна.

— А мне нравится, — ответила Соня.

— Да, но получается, что теперь я буду жить на кухне.

Они посмотрели друг на друга и захохотали.

Утром Блоха собирал учебники в портфель, прислушиваясь к голосу матери за стеной.

— Тринадцать лет!.. Тринадцать лет я, как дура, терпела, ждала чего-то!.. Думала, в новом доме по-новому будет!.. Советская власть ему мешает!.. Брежнев виноват, что у меня колготок целых нет! А Богуславский любой властью доволен! Потому что он вкалывает, а ты болтаешь! А знаешь, я ему благодарна! Я пойду и ему спасибо скажу. Если бы он тебя не уволил, не выкинул, как шелудивого пса, я бы и дальше терпела, ждала неизвестно чего!.. А знаешь, что я скажу, — не будет для тебя хорошей власти! Ты при любой власти будешь лишний, потому что ты — неудачник! Все вы неудачники, поэтому и сидите, как тараканы, на кухне и злобитесь на весь свет!

— А ты — мещанка! — жалко крикнул Блохин.

Блоха с портфелем тихо выскользнул из комнаты и стал торопливо надевать ботинки.

— А для тебя весь свет — мещане, один ты — свет в окошке! Да! Я мещанка! Я один раз живу и хочу жить, как люди живут! И хочу спасти от тебя сына! — она заметила Женьку в прихожей. — Женя, собирайся!.. Вот объясни мне по-человечески, — опять подступила она к мужу, — зачем ты подписывал это письмо? Солженицын для тебя дороже, чем жена, чем сын? Чего ты добился? Его все равно выслали, он теперь за границей живет припеваючи и над тобой, дураком, смеется, а ты будешь теперь метлой махать — и то если метлу доверят! Что? Молчишь? И правильно делаешь, потому что сказать нечего!.. Все, слава богу, кончились мои мучения! На развод сама подам! От тебя и тут толку не добьешься!

Мать ожесточенно утрамбовала вещи в чемодане, навалилась коленом и с трудом закрыла.

— Собирайся, я сказала! — крикнула она Блохе. — Я тебя ни на одну минуту с этим человеком не оставлю!

— Я не пойду! — сказал Блоха.

— Что? — обернулась мать. — Ты еще не понимаешь, что тебя ждет с таким отцом! Он и тебе жизнь сломает! Иди, я сказала! — она рванула Блоху за руку. Тот сопротивлялся, и тогда она ударила его по щеке — раз, другой, третий, из последних сил сдерживая слезы.

Блоха поправил очки.

— Я не пойду, — твердо повторил он. — А ты уходи от нас. Ты нам не нужна.

Мать отступила, растерянно оглянулась по сторонам, схватила вещающий «Голосом Америки» приемник и с размаху грохнула об пол, так что пластмассовые осколки разлетелись по комнате.

— Я его все равно не оставлю, так и знай! — крикнула она Блохину. — Я его через суд заберу! Я добьюсь, чтоб тебя от людей изолировали!

Она подхватила чемоданы и вышла.

В доме наконец стало тихо. Блохин склонился над разбитым приемником — и вдруг заплакал, визгливо всхлипывая, горько, как ребенок.

Блоха растерянно смотрел на его вздрагивающие плечи, на засыпанный перхотью седой затылок, не зная, как утешить…

По обе стороны Ленинского проспекта, дыша морозным паром, толпились люди. Подходили от метро новые группы и заполняли пустоты в шеренгах. Движение было перекрыто, на поперечных улицах выстроились вереницей троллейбусы, трамваи и машины. Стояли регулировщики в белых портупеях и крагах. Прохаживались позади толпы одинаковые молодые люди в одинаковых черных пальто и пыжиковых шапках, с одинаковым острым взглядом.

— Быстрей, быстрей! — торопила Марксэна.

Школьники с бумажными советскими и чилийскими флажками бегом добрались до бреши в людской стене.

— Пятьсот сорок вторая школа! — задыхаясь, отрапортовала Марксэна организатору с красной повязкой на рукаве тулупа. Тот заглянул в список, поставил галочку.

— С семьдесят шестого по семьдесят девятый! — сорванным, хриплым голосом крикнул он, указывая на фонарные столбы с крупными цифрами, нарисованными у основания. — Рассредотачивайте! — И он побежал куда-то дальше.

— Ровной шеренгой! Не толпитесь! — командовала Марксэна.

Наконец все выстроились.

Ожидание затягивалось. Люди молча стояли в бесконечных шеренгах, ежась на лютом морозе, притопывали заледеневшими ногами, безнадежно поглядывая в конец проспекта.

Соня и Блоха стояли с краю шеренги, у столба. Соня вжимала голову в меховой воротник, Блоха пытался держаться как ни в чем не бывало, стискивая стучащие зубы.

— Загадку хочешь? — спросил он.

Это что за Бармалей Там залез на Мавзолей?

Он большую шляпу носит.

Тридцать букв не произносит,

Он и маршал, и герой —

Угадай, кто он такой?

Кто даст правильный ответ.

Тот получит десять лет!

Организатор пробежал вдоль строя:

— Задержка на сорок минут! Никому не расходиться! Все на местах!

Соня подняла на Блоху заиндевевшие ресницы:

— Я больше не могу…

— Потолкаемся? — предложил он и толкнул ее плечом.

— Ты что, не понимаешь?! — со слезами в голосе вскрикнула она.

Блоха растерянно затих. Соня уже чуть не плакала.

— У меня тетка вон в том доме живет, — негромко сказал она. — Давай добежим?

— А Игорь с Мишкой?

— Только их еще не хватало! Мы туда и обратно.

Они глянули на стоящую поодаль Марксэну, осторожно боком попятились за соседнюю шеренгу и побежали к дому.

Соня открыла дверь ключом, быстро сбросила шубу.

— Иди в ту комнату, — указала она. — В самую дальнюю! И дверь закрой!

Она прикрыла еще дверь в коридоре и наконец юркнула в туалет.

— Пойдем? — спросил Женька, когда она, улыбаясь, вошла в комнату.

— Подожди, ноги совсем замерзли.

— А наших видно отсюда?

— Ага, из спальни.

Блоха следом за Соней прошел в другую комнату. Из окна виден был проспект и две темные шеренги людей.

— Марксэна еще не заметила… — Блоха оглянулся в комнате и присвистнул: — Ого! Вот это аэродром!

Половину комнаты занимала громадная кровать, накрытая пушистым пледом.

Соня забралась на середину «аэродрома».

— Иди сюда, — позвала она.

— А тетка когда вернется?

— Да она на Севере работает. Раз в год приезжает.

Блоха сел рядом. Потянулся к ней губами и обнял.

— Ай! — вздрогнула Соня. — Только руками не трогай…

Они целовались, неловко держа в стороне ледяные ладони.

— Покажи крест, — попросил Женька.

Вместо того чтобы вытянуть крестик за цепочку, Соня вдруг, улыбаясь, напряженно глядя ему в глаза, расстегнула рубашку и распахнула в стороны. Обмерший Блоха глянул на серебряный крест между маленьких грудей и тотчас вскинул глаза обратно.

— Опоздаем… — неуверенно сказал он.

— Успеем, — вкрадчиво ответила Соня. — Надо раздеться и лечь под одеяло, тогда быстрее согреемся… Только не подглядывай…

Они встали спиной к спине и начали быстро раздеваться, настороженно прислушиваясь друг к другу. Потом замерли в нерешительности, одновременно попятились, не оборачиваясь, к кровати, юркнули под одеяло с разных сторон и натянули его по горло, глядя друг на друга через огромную кровать.

Соня нырнула под одеяло, проползла под ним и появилась рядом с Блохой. Сняла с него очки и поцеловала.

— Не бойся, я все про это знаю… — прошептала она.

— Едут! Едут! — пронесся шум в шеренгах.

Послышалась милицейская сирена, в сгустившихся синих сумерках возникло в конце проспекта желтое зарево.

— Все дружно! Три-четыре! — взмахнула руками Марксэна, и школьники запели гимн чилийских коммунистов, едва шевеля замерзшими губами и размахивая флажками.

Зарево приближалось, на огромной скорости мимо пронеслась, слепя желтыми фарами, милицейская машина, за ней две в ряд, потом три, затем мотоциклисты, потом громадные черные «Зилы» — все с желтыми фарами. От каждой проносящейся машины била в лица воздушная волна с жесткой снежной крупой, заставляя невольно прикрывать глаза и отворачиваться. Снова промчались мотоциклисты, три «Волги», две, одна — и кортеж исчез, так быстро, что школьники не успели докричать даже первый куплет…

Соня и Блоха, взъерошенные, с опухшими влажными губами, растерянно смотрели из окна.

Ночью Соня пришла в комнату к матери, скользнула к ней под одеяло.

— Мам, — прошептала она. — Я хочу тебе рассказать… Мам…

— Завтра… — пробормотала сквозь сон Инна Михайловна. — Все завтра…

— Когда у тебя проблемы, я тебя слушаю, даже если мне некогда, — обиженно сказала Соня.

— Ну, что случилось? — вздохнула мать. — Опять двойка?

— Мам… Я сегодня была с мальчиком… — сказала Соня, глядя на нее, ожидая эффекта.

— Да? — сонно спросила Инна Михайловна. — Где?

— Ты не поняла, мам. Я была с мальчиком, — со значением повторила Соня.

Инна Михайловна приподнялась на локте, напряженно глядя на нее.

— В каком смысле?..

— Как ты. Как все женщины, — пожала плечами Соня.

Инна Михайловна подскочила на кровати и села, включила свет, с ужасом глядя на нее округлившимися глазами, еще не веря.

— Соня, ты с ума сошла?.. — спросила она. — Тебе двенадцать лет, Соня!

— Ты сто раз говорила: если любишь — все можно!

— Да не в этом дело! — крикнула Инна Михайловна. Она с силой схватила дочь за плечи. — Кто он такой? Сколько ему лет? Отвечай!

— Тоже двенадцать… — испуганно пролепетала Соня.

Инна Михайловна наконец взяла себя в руки, улыбнулась и погладила ее по волосам.

— Это Игорь?

— Нет. Не спрашивай, мам.

— Глупышка… — мать обняла Соню. — Это прекрасно, что ты влюблена, — мягко заговорила она, осторожно подбирая слова. — Но, понимаешь, в той, взрослой, любви любят не только сердцем, глазами, словами, но и телом. А ты еще совсем маленькая… Посмотри на себя… — она подняла дочь, и они встали рядом перед большим зеркалом в одинаковых прозрачных ночных рубашках до пят, обе с распущенными волосами. — Сравни себя со мной… У тебя еще нет груди, бедер… Ты пока еще не способна получить от этого удовольствие и не можешь доставить удовольствие другому… Ведь ты об этом хотела спросить, да? Ты ожидала чего-то другого?

Соня кивнула.

— И еще мне показалось, что он теперь меня боится.

— Конечно, — сказала Инна Михайловна. — Он тоже еще маленький, а ты его напугала. Это ведь твоя идея была?

Соня опять кивнула, задумчиво разглядывая себя в зеркале.

— А когда у тебя это случилось?

— В семнадцать лет. После выпускного бала.

— Значит, мне осталось еще пять лет?

— Дело не в возрасте. Ты сама почувствуешь — когда.

— А как?

— Ну… — Инна Михайловна тихо засмеялась. — Ты как будто сходить с ума, не можешь ни о чем думать и не хочешь думать. Это как сон — цветной, счастливый, и днем, и ночью, и когда он с тобой, и когда его нет — и не хочется просыпаться. У тебя тоже так будет, когда вырастешь… А пока ты не вырастешь — обещай, что ты никогда больше не будешь этого делать! Обещаешь?

— Хорошо, мам.

Инна Михайловна погасила свет, и они легли. Соня обняла мать.

— Я тебя очень люблю, мам.

— Я тебя тоже очень люблю. — Мать поцеловала ее, отвернулась и беззвучно, чтобы не испугать Соню, заплакала.

На следующий день полкласса хлюпали простуженными носами.

— Кого нет? — сурово спросила Марксэна, открывая классный журнал.

— Митюкова, Николаевой… Гольдберга… Филимоновой… Сташкова… Жуковой… Роменского… — оглядев поредевший класс, доложил дежурный.

Марксэна положила ручку и зловеще поднялась.

— Блохин, Неверова — выйдите сюда!

Соня и Блоха встали у доски, глядя в разные стороны.

— И повернитесь лицом к своим товарищам!..

Марксэна в гробовой тишине прошлась к двери и обратно.

— Вчера у нас с вами был необычный день. Знаменательный день. Вчера мы ясно увидели, кто есть кто. Семеро наших товарищей не смогли сегодня прийти, они заболели, но мужественно выполнили свой пионерский долг. И только вот эти двое сбежали, малодушно, позорно, бросив друзей. Это называется предательство! Да, дорогие мои, — предательство! И в войну за это расстреливали без суда и следствия!.. А ты не опускай глаза, красавица, не опускай! Посмотри в лицо товарищам! Сейчас они скажут, что они у вас думают! Ну? — Марксэна требовательно оглядела класс. — Кто хочет сказать?

Одноклассники молчали.

— Федотова!

Федотова поднялась, глядя грустными коровьими глазами, одернула короткую юбку.

— Что, Федотова, говорить разучилась?

— Ну… в общем… они поступили не по-товарищески… — промямлила она.

— Не по-товарищески?! Они не с гулянки ушли, а с политического мероприятия! Это политическая диверсия, и они еще за это ответят!.. Уединились, голубки! Все помнят — Рогозина родила в прошлом году в девятом классе? Позор на всю школу! А ты, голубушка, еще раньше решила начать? Тоже в подоле нам принесешь? Мать родила неизвестно от кого, без мужа, и ты туда же?

Соня с трудом сдерживала слезы. Кто-то хихикнул и тут же затих под грозным Мишкиным взглядом.

— Кто еще хочет сказать?

Игорь поднял руку.

— Богуславский, — обрадовалась Марксэна. — Что ты хочешь сказать?

— Марксэна Александровна, — четко начал Игорь. — Я хочу сказать, что вы — подлец… Извините, я не знаю, как в женском роде…

Марксэна на мгновение потеряла дар речи.

— Вон из класса! — наконец заорала она. — Вон! К директору! Все трое!

Мишка взял портфель и двинулся за друзьями.

— А ты куда?

— А я могу в женском роде сказать. Хотите?

— Родителей! — затопала ногами Марксэна. — Все четверо!

Мишка, Игорь, Соня с матерью и Блоха с отцом стояли посреди большого директорского кабинета. Директор сидел за столом, на фоне развернутого знамени, справа и слева от него — Марксэна и завуч.

— Во-первых, — негромко сказал директор, — вам всем следует немедленно извиниться перед Марксэной Александровной. Во-вторых, попросить прощения у одноклассников. И только потом мы будем решать, что делать дальше… Итак, я жду.

Инна Михайловна тревожно глянула на бледную Соню и подавленно молчащего Женьку.

— Может быть, сначала обсудим все это без детей? — улыбнувшись директору, предложила она.

— А я вообще не понимаю, за что им следует извиняться, — воинственно сказал Леонид Федорович. — Я абсолютно согласен с Игорем. А кроме того, считаю, что держать детей три часа на морозе — это преступление.

— Знаете, Леонид Федорович, — по-прежнему негромко ответил директор. — Я думаю, что нам с вами придется расстаться. В районе есть другие школы. В том числе и специнтернат для трудных подростков…

К школьному подъезду подкатила «Чайка». Борис Аркадьевич Богуславский в сопровождении старшего Шищенко быстро поднялся по лестнице.

Он без стука, уверенно распахнул дверь директорского кабинета.

— Игорь, выйди… И вы тоже, — кивнул он ребятам.

Соня, Блоха, Игорь и Мишка молча стояли в коридоре. Шищенко, заложив руки за спину, хмуро поглядывая на сына, замер у дверей. Даже сквозь закрытую дверь слышен был властный, громовой голос Бориса Аркадьевича. Потом дверь распахнулась, из кабинета вылетела секретарша и, цокая каблуками, побежала в одну сторону, затем завуч — в другую. Потом появилась красная как рак Марксэна.

Она дрожащими руками поправила прическу. Втянула сумасшедшими глазами на Блогу и зло прошипела:

— Знаешь, с кем дружить, гаденыш… — и пошла прочь.

Леонид Федорович, Инна Михайловна и Богуславский вышли из школы и, не прощаясь, не взглянув друг на друга, разошлись с детьми в разные стороны. Мишка, получив торопливый подзатыльник от отца, один неприкаянно побрел по улице.

Когда Блоха и Соня вошли в штаб, под ноги им радостно бросился, маша хвостом, Джульбарс. Игорь и Мишка сидели у стола.

— Давно собрались? — Блоха сел на свое место.

Соня, как обычно, забралась на диван, поджав под себя ноги.

— В шесть. Как договорились, — ответил Игорь.

— А я… — неловко начал Блоха. Виновато глянул на часы и замолчал.

— Счастливые часов не наблюдают… — сказал Игорь.

— Что? — обернулась к нему, надменно вскинув брови, Соня.

— Грибоедов. «Горе от ума».

Наступило молчание. Мишка курил, пытаясь выдуть ровное кольцо дыма. Игорь разглядывал в бинокль карты. Соня задумчиво водила по губам крестиком.

— Принес? — спросил Блоха у Мишки.

— Вон, — кивнул тот на свернутую брезентовую палатку. — Зашить только надо. По шву разошлась…

Снова молчание. Джульбарс встал передними лапами Соне на колени, она погладила его по голове.

— Я сказал: не порть собаку! — крикнул вдруг Мишка, схватил щенка и отшвырнул в сторону. Джульбарс жалобно заскулил.

— Я не пойду, — сказал вдруг Игорь.

— Ты что? — вскинулся Блоха. — Договорились же!.. Струсил?

— Нет. Просто не хочу.

— Каждый может отказаться. Но — сразу и навсегда!

— Вот я и отказываюсь, — Игорь встал. — Идите без меня. Пока…

— А я чего? — сказал Мишка. — Я тоже пошел… А я-то поверил, дурак… — он махнул рукой.

— Подождите! — крикнул Женька, растерянно оглядывая друзей. — Если вы сейчас уйдете… Стойте! Я хочу сказать важную вещь!

Игорь и Мишка остановились.

— Ну?

— Сядь! И ты сядь!

Мишка и Игорь сели на свои места. Блоха молчал, сосредоточенно глядя в пол. Быстро глянул на Соню.

— Ну? Чего? — спросил Мишка.

— Я… — с трудом начал Блоха. — Я предлагаю… если мы вместе… то пусть все и во всем будут равны… В общем, я предлагаю не влюбляться в нашей группе. Только дружба. Все и всегда только вчетвером… Кто за? — он первый поднял руку. — Игорь?

— Я согласен, — сказал Игорь.

— Я тоже, — поддержал Мишка.

Соня, распахнув глаза, смотрела на Женьку.

— А меня ты не хочешь спросить? — тихо сказала она. — Я никогда тебе этого не прощу!.. — Она вскочила и бросилась к выходу.

— Соня… — попытался остановить ее Игорь.

— А ты доволен? Да? Доволен? — сквозь слезы крикнула Соня. — Я все равно никогда не буду твоей! Понял? Никогда!

Она выбежала. Ребята остались сидеть, не глядя друг на друга.

Блоха посигналил фонариком в окно Соне. Безнадежно подождал и посигналил еще раз…

Соня плакала в глубине темной комнаты.

Блоха отложил фонарик и лег в кровать. Леонид Федорович заглянул к сыну, присмотрелся в темноте.

— Спокойной ночи, — тихо сказал он.

Блоха приподнялся на кровати.

— Пап, я хочу посоветоваться.

— Что-нибудь случилось? — Леонид Федорович присел к нему.

— Ты ничего не спрашивай, только ответь. Предположим, один человек любит другого человека. И тот, другой, тоже его любит… Может ли он… предположим, могу ли я отказаться от любви ради какого-то важного дела?

— Ты же знаешь, люди жертвовали не только любовью, но и жизнью…

— Своей жизнью! — Блоха ткнул пальцем себе в грудь. — Это каждый имеет право… А здесь… получается, что я предаю этого другого человека?

— Все зависит — ради чего? — сказал Леонид Федорович. — Ради маленькой выгоды — это большая подлость. А ради большой идеи — это маленький подвиг.

— А ты — мог бы ради большой идеи отказаться от меня?

— Ну-у… — растерянно сказал Леонид Федорович. — В науке это называется — некорректный вопрос. Об этом нельзя говорить теоретически… Это каждый решает сам…

— Понятно, — тоскливо сказал Блоха. — Спокойной ночи, пап.

Утром понурый Блоха вышел из дома и поплелся привычным маршрутом вдоль двора. У своего подъезда ждал его Игорь. Они молча пожали друг другу руки и двинулись дальше.

Мишка вышел из дома, так же молча поздоровался. Втроем они остановились у Сониного подъезда.

Вскоре появилась Соня. Не взглянув на них, она прошла мимо и направилась к школе. Ребята уныло шагали сзади.

В классе Соня не обращала на них внимания, порвала не читая записку, которую Блоха сочинял три урока, а в коридоре на переменах не отходила от девчоночьей компании.

Так же молча они шагали за ней из школы. Около котлована, там, где тропинки веером расходились к домам, Мишка вдруг обогнал Соню и встал, расставив руки.

— Чего тебе? — враждебно спросила Соня.

— Я царь горы! — вдруг заорал Мишка, сгреб всех троих в охапку и повалился вместе с ними в котлован.

— Да отстаньте вы от меня! — сквозь слезы сказала Соня. Она встала на склоне, отряхиваясь. Потом не выдержала, столкнула вниз карабкающегося мимо Игоря и сама бросилась на штурм…

Потом они, облепленные снегом с головы до пят, весело отряхивали друг друга.

— Пойдемте ко мне! — предложил Игорь. — Отцу из Англии пластинки привезли — настоящий «Битлз»!

— Я к вам домой не пойду, — твердо ответил Блоха.

— Ну, тогда… если хочешь — пойдем к тебе, — виновато сказал Игорь.

Теперь Мишка замялся:

— Я не могу… Отец узнает — убьет…

Все вопросительно посмотрели на Соню. Она потупилась, исподлобья стрельнула глазами на Блоху — и покачала головой.

— Ну, а к себе и не зову, — махнул рукой Мишка.

Они растерянно переглянулись.

— Встретимся в штабе, — решил Блоха.

Вечером они сидели в штабе, склонившись с четырех сторон к горящей на низком столике свече, как заговорщики.

— Давайте поклянемся, — негромко говорил Блоха, — что никогда в жизни, что бы с нами ни случилось, не расстанемся. До самой смерти!

— Погоди. Это особая клятва, — сказал Мишка. — Об этом только на крови можно клясться.

Он воткнул в стол самодельный нож с наборной ручкой, снял со стены карту и положил белой изнанкой кверху.

— Пусть каждый напишет здесь кровью свои инициалы.

Соня взяла нож, посмотрела на лезвие:

— Заражение крови может быть.

— Смотри, я первый… — Мишка подержал кончик ножа в пламени свечи, чиркнул себя сбоку по мизинцу, подождал, пока стечет капля крови и нарисовал корявые буквы «МШ».

Игорь проделал то же самое и поставил ниже «ИБ».

Соня глубоко вдохнула и плотно сжала губы, сделала надрез и написала «С» и «Н». Только потом болезненно поморщилась и прижала порез к губам.

Блоха все это время пристально смотрел в стол перед собой. Мишка прокалил нож и протянул ему. Блоха, белый как смерть, взял нож, провел дрожащим пальцем по лезвию и судорожно сглатывая, из последних сил удерживая сознание, начертил внизу свои инициалы. Отошел к двери и сунул в рот горсть снега.

— Что с тобой? — спросила Соня.

Ребята удивленно смотрели на него.

— Да он крови боится! — засмеялся Мишка. — Ну, дела! А еще в экспедицию собрался!

— Я?! С чего ты взял? — независимо пожал плечами Блоха. Он оглядел друзей. — Выходим сегодня! — решительно сказал он. — А то будем готовиться, пока зима не кончится!

Когда во всех домах засветились экраны телевизоров и раздались позывные программы «Время», в четырех темных окнах деловито замигали фонарики. Мишка, напряженно шевеля губами, поглядывая в листок с азбукой Морзе, читал сигналы и мигал в ответ.

Блоха запечатал конверт, положил на стол.

На кухне собрались отцовские друзья, негромко пели:

И все так же, не проще,

Век наш пробует нас —

Можешь выйти на площадь?

Смеешь выйти на площадь?

Можешь выйти на площадь,

Смеешь выйти на площадь

В тот назначенный час?..

— Пап, я к Соне.

Отец кивнул…

Соня положила конверт на подзеркальник в комнате. Мать выглянула из гостиной:

— Ты куда так поздно?

— К Женьке.

— А почему такой наряд? — Инна Михайловна удивленно оглядела толстый свитер, плотно заправленный в брюки с ремнем.

Соня на мгновение растерялась.

— Ну-у… Я же обещала, пока не вырасту — никаких вольностей, — невинно сказала она.

Богуславский-старший сосредоточенно работал в своем кабинете. Мельком оглянулся на сына.

— Что? — он снова склонился над бумагами.

— Ничего. Скоро приду.

— А… Хорошо…

На журнальном столике лежала большая стопка деловых конвертов с печатями. Игорь положил свой сверху…

Мишка тихонько оделся, надеясь незаметно выскользнуть из квартиры. Но отец услышал, вышел в коридор.

— Куда?

— Гулять.

— Опять к ним? А ну раздевайся! — заорал отец. — Я же запретил тебе водиться с этой компанией!

— Почему? — угрюмо спросил Мишка.

— А ты не понимаешь? У Блохина отец — махровый антисоветчик! Его из конторы выбросили с волчьим билетом. Неверовы тоже — мамаша блядь, и дочка туда же. Ты что, маленький, не знаешь, где я работаю?

— Знаю, — сказал Мишка, с ненавистью глядя на него. — Ты кагэбэшный стукач!

— Что?! — опешил отец. — Кто тебе это сказал? Ты за кем повторяешь, сучонок? — он бросился на Мишку, но тот выскочил за дверь и опрометью кинулся вниз по лестнице.

На улице вынул из кармана конверт, скомкал и бросил в сугроб.

Друг за другом они прошли по снежной целине. Мишка впереди тащил палатку. Из-за пазухи у него выглядывал щенок. Игорь и Блоха несли рюкзаки. Соня шла за ними, ступая след в след.

Многоэтажные корпуса микрорайона остались позади, на холме. Далеко впереди видна была черная полоса кольцевой дороги, освещенная фонарями, по ней беззвучно ползли крошечные автомобили.

— Хватит, — решил Блоха. — Нет смысла далеко уходить.

Они утоптали снег и натянули палатку. Забрались внутрь, разожгли маленький походный примус, поставили на него набитый снегом котелок и уселись вокруг на свернутых спальниках.

— Обидно, — сказал Игорь. — Завтра в школу придем — ведь не поверит никто.

— Черт, холодно… — поежился Мишка.

Блоха просунул руку наружу, достал термометр.

— Минус двадцать пять. Нормальная погода для высоких широт… ТУ, когда трудно, представляй, как мы вернемся из Арктики. Самые юные покорители полюса! Народу набежит… А мы черные, обмороженные, усталые… И никого не надо будет расставлять от столба до столба. Помнишь, как Гагарина встречали?..

Когда все затихли в своих спальниках, Соня осторожно повернулась к Блохе. Тот лежал спиной к ней. Соня тронула его за плечо.

Блоха торопливо закрыл глаза и размеренно засопел.

Соня улыбнулась в темноте и обняла его, поцеловала в висок и зашептала чуть слышно, касаясь губами уха.

— Раз ты спишь, значит, меня не слышишь, и я могу говорить, что захочу, любую глупость… Ты все равно будешь мой, потому что я тебя люблю. И я выдержу все испытания, хотя мне не нужен твой дурацкий полюс, и я не хочу быть черной и обмороженной. Мы вырастем и будем вместе всю жизнь, потому что я тебя люблю…

Вдали послышался долгий надсадный автомобильный гудок. Ему ответила, приближаясь, милицейская сирена. Палатку залил снаружи яркий свет, на стенах возникли черные изломанные тени. Лезвие ножа с хрустом пробило и распороло обледеневший брезент, луч мощного фонаря осветил лица спящих ребят с инеем на ресницах и жалобно скулящего щенка.

Черные фигуры деловито суетились вокруг палатки, другие бежали по снежному полю от машин, светящих издалека фарами и прожекторами.

Сквозь иней на ресницах Блоха видел склонившиеся над ним лица — отца, плачущую Инну Михайловну, Богуславского, Шищенко, милиционеров и врачей. Он хотел сказать что-то, но не смог разжать замерзшие губы.

* * *

Город был залит солнцем и полон яркой июньской листвой, еще не запыленной, не выгоревшей.

Блоха вышел из подъезда и двинулся знакомым маршрутом вдоль двора. К восемнадцати годам он стал окончательно похож на отца: сутулый, с тонкой шеей, торчащей из ворота кургузого пиджака, неряшливо стриженный, с редкими волосками на подбородке, стремительно переступающий на прямых ногах — бодрый старичок.

Навстречу ему сбежал по ступенькам Игорь — в новом, с иголочки, костюме, лакированых туфлях, с аккуратно уложенной шевелюрой. Он пожал руку Блохе, критически оглядел его.

— Галстук бы, что ли, надел по такому случаю.

— Не дождетесь! — гордо ответил Блоха. — Удавка на шее — символ рабства!

Из своего дома вышел Мишка в наутюженных брюках и джемпере, обтянувшем широкие мужицкие плечи. Он поздоровался и, морщась, на ходу повел бедрами.

— Черт, плавки жмут…

— Ты что, купаться собрался? — удивился Игорь.

— Танцевать же будем — вдруг встанет? Опять полвечера в углу сидеть?

Соня с распущенными до пояса золотыми волосами, в белом бальном платье и белых туфельках вышла вместе с матерью, заметно постаревшей и расплывшейся в талии.

— Меня не жди, ложись спать. И не сиди у окна, как Ярославна, — сказала Соня. — Меня не изнасилуют, не ограбят и не убьют.

Инна Михайловна последний раз поправила складки ее платья.

— Надо было нижнюю юбку надеть, Соня, — сказала она. — Неприлично все-таки…

— Кому не нравится — пусть не смотрят… — Соня шагнула навстречу ребятам, провернулась перед ними на каблуках.

Игорь закатил глаза и повалился без чувств. Блоха и Мишка подхватили его и поставили на ноги, и они направились к школе, пронзительный звонок которой доносился из-за домов.

Блоха незаметно отстал на шаг, восторженно глядя сзади на Соню. Она вышла из тени на солнце, и тонкое платье стало насквозь прозрачным.

— Ты куда пялишься, подонок? — прошипел Игорь.

— А ты куда уставился, гад?

— Я — куда надо, а вот ты куда?

Они втроем, сдерживая смех, толкались локтями за спиной у Сони. Она обернулась через плечо и засмеялась.

В актовом зале, украшенном воздушными шарами и гирляндами, танцевали выпускники — в белых платьях и костюмах, с колокольчиками на красной ленте. На сцене играл ансамбль — три гитары, ионика и ударник. Педагоги во главе с Марксэной стояли у стен, снисходительно и строго приглядывая за молодежью.

Игоря окружили сразу несколько девчонок, с готовностью смеялись, глядя на него влюбленными глазами. Он, продолжая увлеченно рассказывать что-то, покосился на Соню — та кокетничала неподалеку с парнем из параллельного класса.

— Джаст э момент!.. — Игорь направился к ним. — Сергуня, можно тебя на минутку?

Он приобнял парня и увел от Сони.

— Ну что ты к ней прилип? — вполголоса спросил он. — Пойди потанцуй! Видишь, мои стоят, скучают. Бери любую, разрешаю, — он подтолкнул Сергуню к девчонкам. — Давай!

В зал вошел Мишка. Проходя мимо Игоря, негромко сказал, глядя в сторону:

— Пожарный кран номер два…

— Понял, — так же конспиративно глядя в сторону, откликнулся Игорь.

В пустом гулком коридоре он быстро оглянулся и открыл шкаф пожарного крана. Там стояла початая бутылка портвейна, стакан и надкушенное яблоко. Игорь налил и выпил, откусил от яблока и аккуратно положил все обратно. Закрыл шкаф, поправил галстук и направился в зал.

Мишка, блаженно прикрыв глаза, танцевал, точнее, переминался на месте с ноги на ногу, облапив девчонку своими ручищами так, что ту едва видно было за ним. Еще какой-то ухажер направился было к Соне — та уже улыбнулась навстречу, но Мишка открыл глаза — ухажер наткнулся на его бдительный взгляд, чуть изменил маршрут и прошел мимо Сони. Она досадливо поджала губы и опять прислонилась к стене.

Игорь подошел к Блохе.

— Слушай! — азартно зашептал он. — Пригласи Марксэну! Скучает девушка.

— Да ты что? Она меня грудями задушит!

— Давай! Прощальный вальс!

— Сейчас. Погоди… Только не смеши, а то расколюсь…

Блоха попытался изобразить серьезную физиономию, глянул на Игоря — и оба расхохотались.

— Не смеши, говорю… — Он наконец справился со смехом и торжественно двинулся через зал к ничего не подозревающей Марксэне. Встал перед ней, по-гусарски щелкнул каблуками и склонил голову.

— Меня?.. — Марксэна недоверчиво, подозрительно глянула на Блоху.

— Вас, Марксэна Александровна! — с чувством сказал Блоха. — Я мечтал об этом все десять лет!

Весь зал уже смотрел на них, и Марксэна сдалась. Она положила ладони ему на плечи, Блоха взял ее за талию вытянутыми руками — ближе не подпускала ее пышная грудь — и лихо закружил по залу.

Пары отскакивали в сторону, уступая им дорогу, давясь от смеха.

— Ох, не так быстро, у меня давление, — задыхаясь, сказала Марксэна. — У меня и так от тебя голова кругом шла всегда.

— Вам будет меня не хватать, Марксэна Александровна, правда?

— Да уж. Не могу поверить в такое счастье, что не увижу тебя в сентябре.

— А уж как я рад!

— Дурачок! Думаешь, отмучился? Это для меня вы были как дети, даже такие непутевые, как ты. А кто там станет с тобой нянчиться! Пропадешь, Блохин!

— Не пропаду! — весело сказал Блоха. — Вы еще обо мне услышите!

— Не сомневаюсь, — язвительно ответила Марксэна.

Игорь и Мишка, посмеиваясь, пожали Блохе руку.

— Слушай, — в восторге сказал Игорь. — Я все понял: она тебя хочет! Она десять лет тебя домогалась, а ты, олух, не понял!

Они засмеялись, глядя на взмокшую Марксэну, обмахивающую себя платком.

— Ну что, созрел? — серьезно спросил Мишка.

Блоха тотчас перестал улыбаться.

— Н-нет… Не сейчас… — испуганно взмолился он.

— А когда? — Игорь посмотрел на часы. — Скоро рассвет встречать пойдем. Времени уже нет!

— Ты мужик, в конце концов, или так? — спросил Мишка. — Клялся ведь, что сегодня…

— Относись к этому как к экзамену, — увещевал Игорь. — Хочешь не хочешь — а сдавать надо! А представляешь, какой праздник будет? Сразу и отметим… Все, я пошел договариваться! — решительно махнул он рукой.

— Подожди!.. — Блоха кинулся было за ним, пытаясь остановить, но Мишка, ухмыляясь, сгреб его в охапку.

Игорь подошел к рослой, грудастой Федотовой, стоящей неподалеку в коротком белом платье, высоко обнажившем полные ноги, и, нежно приобняв за плечи, стал нашептывать на ухо. Федотова поначалу кокетливо улыбалась, потом надула губы, искоса оглядела Блоху с головы до ног.

— Пусти! — Блоха, готовый провалиться сквозь землю от стыда, рванулся, но Мишка крепко держал его. — Я так не могу… Она потом всем расскажет!

— Какая тебе разница — последний день в школе! — ответил Мишка. — Да и кому она будет рассказывать — там все уже отметились, кроме тебя. Испытанный боевой друг!.. Она даже обижалась, что ты один на нее внимания не обращаешь.

— Правда? — недоверчиво, но с надеждой спросил Блоха.

— И еще говорила, что ты больше всех в классе ей нравишься!

— Честно?

— Чтоб я сдох! — возмущенно сказал Мишка.

Игорь продолжал шептаться с Федотовой, проникновенно заглядывая ей в глаза, поцеловал ручку, и она наконец, пожав плечами, пошла к выходу.

— Порядок! — деловито доложил Игорь. — Пошли!

— Вы куда? — перехватила их в дверях Соня. — Опять без меня?

— Сейчас вернемся, — заверил Игорь. — Тут… понимаешь… Мужской разговор…

— Ну-ну… — Соня внимательно оглядела всех троих, резко повернулась и отошла.

Игорь и Мишка, как конвоиры, провели Блогу по коридору к пожарному крану. Мишка налил полный стакан портвейна и протянул ему.

— Может, не сегодня, ребята? — жалобно спросил Блоха. — Нет, правда, что-то настроения нет…

Игорь вытащил у него из кармана аттестат.

— Что это? — сурово спросил он. — Это аттестат ЗРЕЛОСТИ! И ты его недостоин! Пока не станешь мужчиной — обратно не получишь!

Блоха выдохнул, опрокинул стакан и оглядел друзей безумными глазами.

— Все! — решительно сказал он. — Если и сегодня не выйдет — побреюсь наголо! Все равно!

— Молодец! — хлопнул его по плечу Мишка, с трудом сдерживая смех.

Они двинулись было дальше, но Блоха тут же рванулся обратно к пожарному крану.

— Еще чуть-чуть!

— Хватит! — Игорь и Мишка подхватили его под руки и поволокли по коридору.

У дверей спортзала он обреченно пожал друзьям руки. Он еще хотел сказать что-то прочувствованное, сокровенное, но Мишка подмигнул Игорю, тот открыл дверь, и Блоху запихнули внутрь.

Они заперли дверь на швабру и закурили, посмеиваясь, прислушиваясь к тишине в зале…

Блоха постоял на пороге, привыкая к темноте. Постепенно проявились высокие окна, защищенные по низу решеткой, черные силуэты гимнастического коня, брусьев, колец. Федотова в белом платье, раскинув руки, плыла к нему по воздуху — Блоха не сразу разглядел у нее под туфельками бревно.

— Дай руку, — велела она. Каждое слово, каждый шаг эхом разносился по гулкому залу.

Блоха подал руку, она спрыгнула и обхватила его за плечи, чтобы не упасть. Они оказались лицом к лицу, и Блоха решительно впился ей в губы.

— Ты даже целоваться не умеешь, — сказала Федотова. Она отошла и села на сложенные в углу маты.

Блоха неловко присел рядом, снял очки, спрятал в карман и снова поцеловал ее, положив одну руку ей на грудь, а другой потихоньку ощупывая маты у нее за спиной.

Наверху, в актовом зале гулко бухала музыка, слышался топот ног.

Блоха осторожно надавил Федотовой на плечи, пытаясь уложить. Она освободилась и взялась было за подол платья.

— Слушай, холодно, — неуверенно сказала она. — Давай я платье не буду снимать?..

По лестнице простучали каблучки, и появилась разъяренная Соня. Игорь и Мишка поперхнулись дымом и встали плечом к плечу, как партизаны-подпольщики, загораживая дверь спортзала.

— Что это вы тут делаете?

— Курим, — Игорь и Мишка продемонстрировали в оправдание зажженные сигареты и торопливо затянулись.

— Что за детские игры, в конце концов! — раздраженно сказала Соня. — Никого ко мне не подпускаете, сами со мной не танцуете, а потом вообще исчезли! Я весь вечер одна, как бедная родственница!.. А где Женька?

— Он скоро придет! Сейчас придет! — хором заверили Игорь и Мишка.

— Да? — Соня глянула на торчащую в двери швабру и вкрадчиво улыбнулась. — А знаете что? Пойдемте в спортзал! Последний раз покачаемся на кольцах, через коня попрыгаем! — она шагнула к двери.

Игорь и Мишка стеной встали у нее на пути.

— Не надо… А то это… Женька придет, а нас нет…

— Ну, тогда я с вами подожду, — весело сказала Соня. — Покурим вместе. Дайте сигарету!

— Ты же не куришь.

— Все надо когда-нибудь делать в первый раз. Почему не сегодня?

Игорь и Мишка переглянулись. Один вытащил сигареты, другой щелкнул зажигалкой. Соня прикурила, набрала дыму в рот и выдула тонкой струйкой. Неторопливо стряхнула пепел.

— Ну как? Мне идет? — кокетливо спросила она, поглядывая на Мишку с Игорем, наслаждаясь их замешательством. — И куда это Женька пропал?.. Женя-а-а! — крикнула она. — Мы тебя ждем!

В зале раздался гулкий металлический грохот…

Блоха, путаясь в брюках, свалился с матов, обрушив на пол планки для прыжков в высоту. Со стеллажа посыпались баскетбольные мячи.

— Ты чего? — Федотова села, одергивая платье.

— Тихо! — в ужасе прошипел Блоха, зажимая ей рот ладонью.

Соня победно засмеялась.

— Скучно с вами, — сказала она. — Пойду лучше танцевать. Чао!

Она бросила сигарету, сделала ручкой и пошла вверх по лестнице.

— Ну что? — вздохнула Федотова. — Долго еще будем сидеть?

Блоха сгорбился рядом, сжав ладони коленками.

— Может, пойдем лучше потанцуем? — предложила она.

— Ага, — с готовностью кивнул Блоха.

Федотова надела колготки, поправила платье и постучала в дверь.

Мишка с Игорем вытащили швабру и вопросительно уставились на нее. Она молча повертела пальцем у виска и пошла в зал.

Следом появился несчастный, раздавленный Блоха.

— Ну что опять случилось? — зло спросил Игорь.

— Вы специально Соню привели, да? — чуть не плача, сказал Блоха.

— Ты что, спятил? Сама пришла. Мы тут, как молодогвардейцы, насмерть стояли!

— Она догадалась?

— Да ничего она не поняла! У тебя-то опять что?

— Я не могу так, на грязных матах… И зубы у нее кривые…

— При чем тут ее зубы? — в недоумении развел руками Мишка.

— Это вы готовы с кем угодно и где угодно, как животные, а я так не могу! — Блоха махнул рукой.

— Скажите, какой нежный! Мы же еще и виноваты! — заорал Игорь ему вслед. — Полночи с ним убили… Ну и живи уродом!

В актовом зале Игорь с Мишкой подошли было к Соне, но она, не взглянув на них, перешла на другую сторону.

— Игорь! Богуславский! — подбежали девчонки — тут, оказывается, его давно искали. — Игорь, спой, пожалуйста!

Игорь отнекивался для вида, ожидая, пока его станет упрашивать весь зал, потом будто бы нехотя вышел на сцену, сел у рояля и пробежал пальцами по клавишам.

Выпускники и учителя столпились под сценой.

— Этот романс я посвящаю, — объявил он, глядя на хмурую Соню, — любимой… единственной… доброй… нежной… прекрасной…

Девчонки с завистью оглядывались на Соню. Та по-прежнему с каменным лицом смотрела в сторону.

— …Марксэне Александровне!

Все радостно захохотали. Соня не выдержала и тоже засмеялась.

Отцвели уж давно

Хризантемы в саду, —

с чувством запел Игорь, глядя на тающую Марксэну, —

А любовь все жива

В моем сердце больном…

Одноклассники, взявшись под руки, позванивая колокольчиками, шагали по пустынному утреннему проспекту. Город еще спал, только на разделительном газоне рабочие монтировали огромные олимпийские кольца и буквы «МОСКВА-80».

На Ленинских горах собрались выпускники со всей Москвы. Подходили компаниями, парами и целыми классами, в белых платьях, с цветами и колокольчиками — белые ручейки стекались сюда со всех сторон и закручивались в огромный белый водоворот на смотровой площадке. Огромный город, освещенный первыми лучами солнца, раскинулся перед ними.

— Стадный инстинкт в наглядной иллюстрации, — мрачно сказал Блоха, оглядывая толпу. — Что тут толкаться, как баранам с колокольчиками? Пойдем куда-нибудь?

— Поехали на дачу! — загорелся Игорь. — Там никого.

— Наши увяжутся, — кивнула Соня на шагающих впереди одноклассников.

Первый пустой троллейбус подошел к остановке, безнадежно приоткрыл на ходу двери.

— Три-четыре! — скомандовал Игорь, и они бросились к троллейбусу.

Одноклассники растерянно смотрели вслед. Соня, Игорь, Блоха и Мишка, отъезжая, помахали им на прощанье с задней площадки.

Между плотных штор пробивался яркий солнечный луч, но в гостиной был полумрак. Соня сидела в кресле, устало откинув голову.

— Все, — сказала она. — Я сейчас прямо здесь засну… И ложиться страшно — кончится что-то… Проснешься в другой жизни…

— Ты определилась наконец, куда будешь поступать? — спросил Игорь.

— В МАИ, вместе с вами, куда я денусь. На материаловедение, там конкурс меньше.

— Я на теорию. Блоха — на летательные аппараты. Все на разных факультетах. Мишка осенью в армию. Вот и другая жизнь: все врозь…

— До осени еще дожить надо, — усмехнулся Мишка.

— Олимпиада скоро, — сказал Блоха. — Позорище на весь мир… Знаете олимпийский анекдот? — оживился он. — Брежнев открывает Олимпийские игры. Берет листок, читает: «О-о-о-о-о!» Удивился и снова начинает: «О-о-о-о-о!» Помощник сзади наклоняется: «Леонид Ильич, это олимпийские кольца. Текст ниже».

Все засмеялись. И снова в комнате стало тихо.

— Мы разойдемся когда-нибудь или нет? — капризно спросила Соня. — Я спать хочу!.. Где ты меня положишь?

— Здесь, — по-хозяйски развел руками Игорь.

— А нас? — спросил Мишка. — На сеновал?

— Зачем? На веранду. Там тепло.

— Значит, мы с Мишкой на веранду? — уточнил Блоха.

— Да.

— А ты здесь?

— Ну-у… Да… Мы там втроем не поместимся.

— Но зато мы все замечательно поместимся здесь. Не волнуйся, Соня. Мы тебя в беде не бросим. Мы тебя не оставим с этим грязным развратником!

— Ты говоришь, на веранде тепло? — спросила Соня.

— Да.

— Значит, я лягу там, а вы втроем здесь. Только и всего.

Ребята разочарованно умолкли.

— Множество бед происходит оттого, — решительно поднялся наконец Блоха, — что не находится человека, который назвал бы вещи своими именами. Мы вроде неглупые люди, все понимаем, но продолжаем играть в какую-то дурацкую игру. Я думаю, самое время разобраться в наших отношениях… Была детская клятва не влюбляться. И прошло пять лет…

— Хорошая была шевелюра, — с сожалением сказал Мишка, потрепав Блоху по голове.

— Да, — сокрушенно кивнул Игорь.

— Да пошли вы!.. — крикнул Блоха и умолк.

— Что случилось? — спросила Соня.

— Просто Женька решил немного подстричься, — пояснил Игорь.

— В честь окончания школы, — ухмыльнулся Мишка.

— Все, — Соня решительно встала. — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи! — все невольно засмеялись.

— А сколько времени, кстати? — спросила Соня.

Игорь взглянул на часы.

— Говорит Москва! — дикторским голосом объявил он. — В столице полдень. В Свердловске и Уфе четырнадцать часов, в Красноярске — шестнадцать, а в Петропавловске-Камчатском, соответственно, полночь… А не предпринять ли нам, товарищи, путешествие? Последний раз перед тем, как окунуться в суровые будни? Вчетвером, без этих рож вокруг!

Все замерли, переглядываясь…

Они ехали в тряском вагоне электрички: Соня на последнем сиденье-одиночке, рядом с ней у стены тамбура были сложены пирамидой громадные рюкзаки. Игорь, Мишка и сияющий свежей лысиной Блоха плечом к плечу сидели напротив. Все молча, в радостном оцепенении, в ожидании скорого счастья, смотрели за окно на распахнувшиеся пространства полей, убегающие назад деревеньки.

Соня вышла в тамбур и встала у дверей с выбитым стеклом, подставив лицо ветру.

Ребята проводили ее взглядом. Выждав время, Игорь деловито хлопнул себя по карману, вытащил сигареты и уже было привстал, когда заметил, что Блоха с Мишкой с тем же деланым безразличием на лицах достают сигареты. Все трое застыли на полудвижении, переглянулись…

Игорь первый засмеялся, сунул пачку обратно и откинулся на спинку. Мишка и Блоха тоже спрятали сигареты и остались на местах, глядя сквозь стекло тамбура на Соню с бьющимися по ветру волосами.

На песчаной отмели они собрали из дюралевых конструкций и брезентовой обшивки две байдарки и упаковали вещи в полиэтиленовые пакеты. Блоха, как военачальник, раскинул на перевернутой байдарке карту, глянул на часы и поставил засечку и время.

— Сегодня ничего сложного, — сказал он. — Вот здесь свальное течение — надо держаться левого берега… Здесь станем на привал… Здесь ночевка. Ну, поехали!

Он сложил карту и надел спасательный жилет.

— Подожди, а кто с кем? — спросил Игорь.

— Я с Соней, разумеется, а вы с Мишкой, — пожал плечами Блоха.

— Вы с Игорем, я с Соней, — сказал Мишка.

— Почему, собственно… — начал было Игорь.

— А меня никто не хочет спросить, с кем я хочу плыть? — спросила Соня.

— Детский сад! — взорвался Мишка. — Мы сюда перлись на лодочке покататься или маршрут пройти? Надо, чтоб хоть примерно равные силы были! Поехали, а то до вечера спорить будем! — он подал Соне жилет.

В молчании они столкнули байдарки на воду.

Какое-то время они плыли рядом по спокойной широкой реке, размеренно взмахивая веслами, обживаясь в неустойчивой байдарке, привыкая к напарнику. Потом Игорь и Блоха как бы невзначай стали выдвигаться вперед. Мишка покосился на них и тоже чуть поднажал. Игорь с Блохой быстрее заработали веслами и наконец понеслись что было сил. Соня сбилась с ритма и демонстративно положила весло. Мишка не сдавался — во взмокшей от пота майке, ожесточенно оскалившись, он греб за двоих и понемногу начал доставать ушедших вперед соперников.

Соня, сидевшая до того с капризно поджатыми губами, заулыбалась, нетерпеливо оглянулась на него:

— Быстрей!.. Ну, еще чуть-чуть!.. — она азартно стучала кулаками по коленям. — Еще!..

Мишка нажал из последних сил, догнал Игоря с Блохой и обошел их. Соня торжествующе захохотала и послала им воздушный поцелуй на прощанье. Блоха с Игорем вразнобой махнули веслами и опрокинулись. Спустя мгновение вынырнули по разные стороны байдарки.

Мишка затормозил веслом и подошел к ним.

— Помочь? — миролюбиво спросил он.

— Обойдемся, — мрачно ответил Игорь, отплевываясь. Они с Блохой поплыли к берегу, подталкивая впереди байдарку.

Небо без единого облачка было еще прозрачным и светлым, а у воды между деревьями, подступившими с обеих сторон к реке, уже сгущались сумерки, плыл белесый туман.

Ребята натянули палатку, разожгли костер. Игорь пытался перерубить толстый длинный сук, но топор выскальзывал из ладоней.

— Черт… — он показал дрожащие пальцы. — Руки не держат…

— Не надо было гоняться, — ответил Мишка, отнял у него сук и с треском переломил о колено. — Иди сушняк ищи, пока не стемнело.

Мишка встал на карачки и дунул в костер, как из кузнечного меха, отчего пламя взметнулось выше бурлящего котелка.

— Пять километров не дотянули, — Блоха отметил на карте место и время. — Если завтра не наверстаем, то остановимся здесь…

— Дрова тащи, полководец!

— Хватит командовать, а? — взорвался Женька.

— Ты руками можешь что-нибудь делать? Или только языком болтать?

Блоха нехотя поднялся и пошел в противоположную от Игоря сторону.

Блоха нес охапку сухих сучьев. Вдруг встал как вкопанный и торопливо отступил за дерево.

Соня стояла у воды в одних узких плавках. Она заметила Блоху, сжала губы, сдерживая улыбку. Сняла плавки, неторопливо заколола на затылке волосы и вошла в неподвижную черную воду.

Блоха замер, прижимая к груди сучья, не в силах отвести от нее глаза.

Соня вернулась на берег, встала, вся в блестящих капельках воды.

— Иди сюда, — позвала она.

Блоха вздрогнул, как вор, застигнутый на месте преступления, и откинулся за дерево. Соня шагнула к нему, и Блоха рванулся в глубь леса, споткнулся, с грохотом рассыпал сучья и побежал, не разбирая дороги, а когда наконец остановился, задыхаясь, в темной чаще, издалека еще слышался Сонин смех.

Потом они сидели вокруг костра, за спинами стеной стояла ночь.

— Кто это тебя так напугал? — спросил Игорь. — Волка, что ли, встретил?

— Действительно интересно, — сказала Соня.

Блоха молча уткнулся в свою тарелку.

— Как ты не мерзнешь, Мишка? — спросил Игорь, поежившись. Все сидели в свитерах, только Мишка по-прежнему был в одних плавках.

— Не отрывай его от еды, — сказала Соня. — Опасно для жизни.

Мишка, действительно, покосился на них исподлобья, как пес, у которого потянули изо рта любимую кость. Он плотоядно вгрызался в куриную ногу крепкими зубами, жевал, заранее примеряясь, где откусить следующий раз, с хрустом перекусывал косточки. Соня давно, опустив тарелку, завороженно смотрела на него сквозь огонь костра.

Мишка доел, бросил кости в огонь и пошел к реке. На ходу наклонился, плеснул в лицо и обрушился в воду, шумно поплыл в темноту, оглашая реку ликующими звериными воплями.

Игорь вдруг тоже заорал, выхватил из костра горящее полено и запустил факел на середину реки. Вдвоем с Мишкой они вернулись к костру и бухнулись на колени перед стоящей Соней.

— На колени, неверный! — зарычал Мишка и схватил за шиворот кислого Блоху.

— Отстань! Да отвяжись ты от меня! — крикнул Блоха, но Мишка силком придавил его к земле, и они все трое уткнулись лбами в босые ступни Сони.

— О, Богиня Огня, Мать нашего Рода! — воздел к ней руки Игорь. — Мы у твоих ног!

Скажи, что делать с этим неверным? — указал он на Блоху.

— На костер, — царственным жестом указала Соня.

Мишка с Игорем схватили брыкающегося Блоху и потащили к костру.

— Идите вы с вашими пещерными играми!.. Вы что, спятили?! — не на шутку уже испугался Блоха, когда его стали заносить над огнем. — Уроните же! А-а-а!!

— Готов ли ты поклониться Матери нашего Рода? — сурово спросил Игорь.

— Готов! Готов!

В палатке Блоха включил фонарик и открыл книгу.

— Гаси свет, комарье налетит! — зашипел на него Игорь.

Блоха уполз с головой под одеяло.

— Все мокрое… — поежился Игорь. — Как в луже. Романтика!

Соня, переворачиваясь, случайно коснулась Мишкиной руки. Тронула ладонью его голое плечо, удивленно прошептала:

— Ты как печка…

— «А вместо сердца пламенный мотор!» — пропел Игорь. — Зря шепчетесь — коллектив бдит!

Мишка молча по-хозяйски обнял Соню, она уютно свернулась под его тяжелой рукой. Выждав минуту, Мишка медленно скользнул ладонью к ее груди. Соня так же медленно наклонила голову и сдавила зубами его руку — все сильнее и сильнее, пока он наконец не сдался и не вернул руку на место.

Игорь, заросший густой щетиной, и Блоха, обгоревший и шелушащийся с лысины до пят, сидели по-турецки на песке с веслами в руках. Блоха вслух читал с выражением учебник водного туризма — технику прохождения порогов, — и они дружно кренились из стороны в сторону, упираясь веслами в песок.

Соня развешивала на растяжках палатки влажное белье и искоса поглядывала на Мишку. Тот загорел за эти несколько дней до черноты, на скулах отросли редкие курчавые волосы, придавшие его обветренному лицу первобытную хищность. Мишка, сгибаясь под тяжестью, пер из леса огромную сухую дровину, сбросил на песок и стал с ожесточенным хэканьем рубить.

— Соня, тебя тоже касается! — менторским тоном сказал Блоха.

— Я слушаю… — отозвалась Соня, не в силах оторвать взгляд от Мишки, от его широкой спины с играющими под лоснящейся от пота кожей мышцами, от белой незагорелой полоски над плавками и широко расставленных мощных ног с ушедшими в песок ступнями.

— Мишка! — окликнул Блоха.

— Давай-давай, теоретик! — усмехнулся тот. Обернулся через плечо и поймал Сонин взгляд. Соня опустила глаза и стала суетливо расправлять белье на провисшей веревке.

В спасжилетах и оранжевых хоккейных шлемах они отплыли от берега. Вскоре берега поднялись выше, появились серые скальные выступы. Течение стало быстрее, за поворотом реки уже слышался шум переката.

— Главное — удержаться под левым берегом! — крикнул еще раз Блоха. — Только чтобы не вынесло на камни!

— Пошел! — махнул Мишка.

Игорь и Блоха энергично заработали веслами. На изгибе реки спокойная до того вода разделилась на тонкие стремительные струи, которые стали скручиваться, набухая, в тугие канаты. Открылся перекат — ровный слив под левым берегом и лоснящиеся на солнце обливные камни справа. Течение подхватило байдарку и потащило на обливники. Игорь и Блоха гребли изо всех сил, целясь в слив. Байдарка в полуметре от крайнего камня скользнула вниз и тотчас подскочила на пенном буруне. Блохе залило водой очки, он, разинув рот, вслепую махал веслом.

— Влево! Влево! Еще! — орал сзади Игорь.

Байдарка проскользила днищем по камню, почти легла на борт и понеслась, то пронзая носом вспененную воду, то подскакивая вверх.

— Прошли! — торжествующе заорал Игорь. — Прошли-и!

Течение стремительно несло их дальше, но порог остался позади…

— Поехали, — скомандовал Мишка.

Они с Соней двинулись навстречу нарастающему гулу переката, миновали обливники и понеслись по тугим бурунам. Мишка, ожесточенно скалясь, мощно взмахивал веслом, Соня не поспевала за ним.

— Подними весло! — крикнул Мишка.

Соня не услышала, не в такт опустила весло — байдарку тотчас развернуло поперек и опрокинуло.

В мутной вспененной воде Мишка освободил ноги, схватил Соню за жилет и вынырнул с ней. Течение потащило их дальше, кружа друг вокруг друга. С Сони сорвало шлем, она с безумными круглыми глазами судорожно цеплялась Мишке за шею, будто пыталась вскарабкаться на него. Мишка, захлебываясь, ушел под воду, из последних сил рванулся наверх.

— Пусти! — прохрипел он, но Соня уже ничего не слышала и не понимала.

Он, сжав запястья, попытался оторвать ее от себя.

— Нет!.. — Соня вцепилась в него еще сильнее.

Мишка ударил ее по лицу, разжал наконец ее пальцы, схватил за волосы и поплыл к берегу.

Сопротивляясь течению, подсекающему его под ноги, он вынес Соню на берег. Соня, дрожа всем телом, по-прежнему смотрела на него бессмысленными немигающими глазами и цепко держала за плечи. Он положил ее на землю — она не расцепила пальцы и потянула его за собой. Тогда Мишка, тоже не вполне понимая, что делает, стал расстегивать, обрывая петли, ее жилет, скинул и отшвырнул свой, одним взмахом сорвал с нее мокрое трико.

Когда он лег на нее, Соня наконец закрыла глаза и мучительно застонала, откидывая голову, изо всех сил вцепилась ему ногтями в спину и повела в стороны, оставляя наливающиеся кровью полосы.

Они шли по камням вдоль берега. Река, вырвавшись из тесноты переката, разлилась вширь и успокоилась. Мишка нес на плече жилеты и погнутое весло. Соня, глядя под ноги, быстро шагала впереди.

Под берегом между камней покачивался на воде оранжевый шлем. Мишка выловил его и протянул ей. Соня выхватила шлем и, не оглядываясь, пошла дальше.

Навстречу им бежали Блоха и Игорь.

— Вы живы? — задыхаясь, еще издалека крикнул Блоха. — Соня!.. Все в порядке?

— Ну, напугали! — сказал Игорь. — Мы вашу байдарку выловили — всмятку! Думали, вас по частям собирать надо, а Блоха инструкцию забыл — куда голову приставлять, куда ноги… — Он засмеялся было и тут же умолк, глядя на мрачную Соню. — Что случилось?

— С таким капитаном… — презрительно усмехнулась Соня, впервые оглянувшись на невозмутимого Мишку.

Озадаченный Игорь проводил ее взглядом и вопросительно кивнул Мишке.

— Все нормально, — ответил тот. — Байдарку сильно помяло?

— Не то слово. Узлом свернуло…

— А это что? — увидал Блоха исцарапанную в кровь Мишкину спину.

— А?.. По камням проехался…

— Ух ты! Сквозь жилет… — искренне удивился Блоха. — Хорошо, что не головой!

На песчаной косе Мишка, напрягая мышцы, выгибал покореженный скелет байдарки. Игорь и Блоха помогали.

— А ведь нас вперед пропустил, — ехидно сказал Блоха.

— Джентльмен! — подхватил Игорь.

— Ну что ты! Спасать нас, наверное, хотел!

— Да он просто искупаться решил, — предположил Игорь. — Правда, Миш?

— Ага. Подводный массаж! — кивнул Блоха на Мишкину спину.

Соня с готовностью засмеялась.

— А ты зря смеешься, Соня, — скорбно сказал Игорь. — Плакать надо.

— Уж тебе-то не позавидуешь… — протянул Блоха.

— А я лучше к вам третьей сяду, чем с ним, — ответила Соня.

Мишка мельком глянул на нее.

— Нет, вы видели? Видели? — крикнула Соня. — Я с этим человеком должна плыть? Он меня на следующем пороге нарочно утопит!

Мишка, прищурившись, оглядел дюралевый обвод байдарки и показал Блохе:

— Нормально?

— Криво! — тотчас сказала Соня.

— Более-менее, — оценил Блоха.

— А я говорю — криво!

— Да почему криво-то? — пожал плечами Игорь.

— Потому что у него руки кривые! — зло крикнула Соня. — Все, что ни делает, все сикось-накось!

— Не заводись, — миролюбиво сказал Игорь. — Мы с Блохой тоже купались — и ничего…

— Хорошо, — терпеливо сказал Мишка. — В какую сторону выгнуть?

— Сам смотри! — крикнула Соня, не найдя, к чему придраться, и отошла к палатке.

Ужинали уже затемно у костра. Мишка, как обычно, жадно ел, склонившись над тарелкой. Соня исподлобья смотрела на него над огнем.

— Р-р-р-р… — зарычала она.

Мишка спокойно глянул на нее и продолжал есть.

— Р-р-р-р-гав!

— Ну что ты, Соня, в самом деле, как ребенок! — не выдержал Игорь.

Соня бросила полную тарелку и ушла к берегу.

Игорь с Блохой удивленно переглянулись.

Соня сидела на корточках у воды, обняв себя за плечи. Мишка подошел, молча взял ее за руку и повел в лес. Соня слабо пыталась освободиться, но покорно шла. У громадной сосны он развернул ее к себе лицом, поднял свитер и стал целовать грудь. Соня напряженно выпрямилась, обхватив сзади шершавый ствол.

Игорь вылез из палатки, зачерпнул чаю из котелка над чуть тлеющим костром, огляделся.

— Соня!.. — позвал он. — Шиша!.. Эй, вы где?..

Не дождавшись ответа, Игорь крадучись двинулся в лес.

— Товарищ Шищенко! — грозно сказал он. — Гражданка Неверова! — пропищал он фальцетом. — Коллектив не дремлет!.. Мы, конечно, понимаем, что природа располагает к необдуманным поступкам, — продолжал он, озираясь. — Но считаю гражданским долгом напомнить, что моральный кодекс строителя коммунизма ставит общественное выше личного, а правила социалистического общежития гласят буквально следующее…

Он осекся и замер, глядя в темноту, где сплелись бледные тени и слышалось прерывистое громкое дыхание и сдавленный мучительный стон. Отступил назад и пошел наугад, отмахиваясь от хлещущих по липу веток. Запнувшись о корягу, оказался вдруг по пояс в воде, плеснул в лицо из реки, затравленно огляделся и бросился к палатке. Вытащил из рюкзака в изголовье бутылку водки. Пробка не поддавалась, он зубами содрал ее и стал пить из горлышка.

Блоха вынырнул из спальника с фонариком и книгой. Игорь торопливо отвернулся.

— А Шиша с Соней где?

— Мирятся, — не оборачиваясь, сказал Игорь.

— А-а… Слушай, Кестлер пишет… Э! — заметил Блоха водку. — Договаривались же — только в медицинских целях!

— Можешь вычесть мою долю, — ответил Игорь.

— Слушай! — Блоха в восторге стал читать, водя фонариком по странице. — «Всякое техническое открытие приводит к изменениям в экономической системе, но массы далеко не сразу постигают сущность этих изменений. Каждый новый этап технического прогресса опережает политическое сознание масс. Часто он осознается только следующим поколением, и только при нем достигается необходимый уровень демократии»… Ты понял? — он толкнул Игоря в спину. — В шестьдесят первом году начался космический век, а политическое сознание масс осталось на уровне паровой машины!..

Игорь кивал, не слушая, давясь слезами.

— Гагарин первый увидел наш шарик из космоса, — философствовал Блоха. Байдарки скользили рядом по тихой воде под нависающими с берегов ивами. — Что такое космическое мышление? Это осознание планеты как единого дома, не делимого на политические системы, без границ, без подавления государством личности. То есть приоритет человеческих ценностей…

— А знаете, что во всем этом логическом построении забавного? — продолжал Блоха, когда они с Соней и с Игорем чистили рыбу на песчаной отмели. — Если рассуждать абстрактно, то наши родители подготовили переход человечества к космическому мышлению. То есть, сами того не сознавая, выкопали могилу этому строю. Нашему поколению осталось только его подтолкнуть и закопать коммунистическую идею…

Соня сидела голова к голове с Игорем. Мельком глянула на него. Тут же снова подняла глаза, отвела тыльной стороной ладони волосы с лица, в упор испытующе глядя на него. Игорь чувствовал ее взгляд и упрямо смотрел вниз, все ниже опуская голову. Соня быстро стрельнула глазами на увлеченно болтающего Блоху…

Мишка вынырнул с ликующим воплем, победно вскинул над головой бьющуюся на гарпуне огромную рыбину.

— А вот некоторые — не будем указывать пальцем — до сих пор остались на уровне первобытного мышления, — громко сказал Блоха. — И пляшут ритуальные танцы вокруг костра…

Мишка оттянул ему футболку на спине и опустил скользкую рыбину за шиворот. Блоха вскочил и заплясал на месте, вытряхивая рыбу.

— И шуточки у них пещерные! — заорал он.

За излучиной послышался стук мотора, появилась большая надувная лодка. Уткнулась в отмель рядом с байдарками, и на берег вышли два парня в разрисованных штормовках.

— Добрый день, — сказал старший, по-хозяйски оглядываясь. — Вы из какого клуба?

— «Юный ленинец», — усмехнулся Игорь.

— Дикари, — уверенно сказал второй парень.

— У вас пропуск на маршрут есть? — спросил старший. — Нет? Собирайтесь, подбросим до станции.

— И здесь пропуск! — сказал Блоха. — А дышать без разрешения в этой стране можно?

— А вы, собственно, кто? — спросила Соня.

— Контрольно-спасательная служба.

— А нас не нужно спасать, — враждебно сказал Игорь. — Мы пока не тонем.

— Вы кресты на камнях видели? Каждый год десяток таких смелых гробятся! О вас же заботимся! У вас хоть у кого-нибудь категория есть?

— Да какая категория! — сказал второй. — Головастики, сразу видно!

— Мы два порога прошли! — сказал Блоха.

— Значит, два раза пронесло. А там, — кивнул старший вниз по течению, — каскад второй категории! Там на дурачка не пронесет… Короче, двадцать минут на сборы!

— А может, я не хочу, чтобы меня спасали! — закричал Игорь. — Может, я разбиться хочу! Имею право?

— Пожалуйста, — сказал старший. — Только не на нашем участке! Все, цепляй байдарки! — махнул он второму.

— Что-о? — выпрямился Мишка с топором в руке. — Я тебя самого сейчас прицеплю! А ну иди сюда, контора, я тебе искусственное дыхание делать буду!

— Не хотите по-хорошему — вернемся с милицией…

— Иди сюда, я сказал!.. — Мишка рванулся было к спасателям, Соня и Блоха удержали его. Тогда он разогнал по песку и оттолкнул от берега лодку.

— На старт! — скомандовал он. — Внимание!.. Марш! — он хлопнул в ладоши.

Под общий хохот спасатели бросились вплавь за стремительно уходящей по течению лодкой. Взобрались на нее и погрозили оттуда кулаком:

— Ждите! — завели мотор и исчезли за поворотом.

— Боюсь, обед отменяется, — сказал Блоха. — Пора сматываться.

— Куда? — спросил Мишка. — Там порог.

— Значит, пойдем через порог, — сказал Игорь.

— Спятил? — сказал Блоха.

— А что, может, по берегу обойдем? — ожесточенно спросил Игорь. — Мы сюда приперлись на лодочке покататься или маршрут пройти? — обернулся он к Мишке.

— Да ты что? Без разведки, без подготовки? — развел руками Блоха.

— А что, слабо? — спросил Игорь, лихорадочно обводя глазами всех троих. — С ходу! В темную!

— Да это русская рулетка! Глупо!

— Струсили? — Игорь радостно засмеялся, глядя в упор на Мишку. — Ладно! Я один пойду!

— Поехали, — невозмутимо пожал плечами тот. — Все равно выбора нет — или сдаваться, или втемную идти…

Быстро свернув палатку, в шлемах и жилетах, они молча столкнули байдарки на воду.

— Я тебя прошу, — со слезами в голосе сказала Соня, когда Игорь с Блохой отплыли. — Умоляю, оставь меня в покое!.. Ну пожалей меня! Я не хочу этого, понимаешь?..

Мишка молча подал ей весло.

Опять тесно сошлись берега, опять водная гладь набухла, будто река играла тугими мощными мускулами. Вода с шумом прорывалась сквозь частокол камней, падала на следующий уступ, закипая пеной, скручиваясь в водовороты, взлетала и проваливалась еще ниже, все ускоряя бег на каждой ступени каскада.

Река несла байдарки, как щепки, играя ими по своей прихоти. Выгрести здесь было невозможно, оставалось только уворачиваться от накрытых пеной камней короткими ударами весел.

— Спятил! — восторженно орал Блоха. — Спятил!!

Игорь судорожно, отчаянно работал веслом.

Соня в ужасе откидывалась назад перед несущимися навстречу кипящими бурунами.

Мишка хищно скалился, будто улыбался, ловя тренированным телом каждое движение реки…

Берега расступились, река выпустила их из переката. Они уткнули байдарки носами в берег, переводя дыхание, переглядываясь. По воде плыли, цепляясь за прибрежную осоку, клочья пены.

— Ну что, самоубийца? — насмешливо спросил Мишка. — Не вышло утопиться?

— Да пошел ты… — мрачно ответил Игорь.

Мишка курил, опершись локтями на колени, пристально глядя в огонь догорающего костра. Соня сидела напротив, волосы совсем затенили лицо. Молчание было уже невыносимым. Наконец она встала и медленно пошла в сторону от палатки. Оглянулась ему в спину — Мишка не шевельнулся.

Соня вошла в ночной чуткий лес, привалилась спиной к стволу, откинув голову, вытирая слезы ладонями. Вернулась к костру, остановилась у Мишки за плечом.

— Проводи меня… пожалуйста… — тихо попросила она.

Мишка по-прежнему не двигался. Не торопясь докурил, бросил сигарету в огонь, только потом поднялся и пошел за ней. Отойдя на два шага, Соня обернулась и обхватила его за шею, всхлипывая уже во весь голос. Мишка поднял ее и понес дальше от палатки.

Блоха лежал в палатке, закинув руки за голову.

— Три дня осталось… — сказал он. — Три дня — и все… Плыл бы всю жизнь… Эй!.. — он нацепил очки на нос. — Хватит водку жрать! Не переводи медикамент!.. А где Мишка с Соней? Опять мирятся?

— Ты правда дебил или притворяешься?! — срывающимся голосом крикнул Игорь и выскочил из палатки.

Через минуту вышел Блоха, сел рядом и молча протянул свою кружку.

Палатка стояла под крутым песчаным яром, раскаленным от полуденного солнца. Поодаль виднелись крыши деревенских домов, оттуда изредка доносился петушиный крик и ленивый лай собак. Игорь кидал плоские камешки, считая, сколько раз они отскочат от воды. Блоха сидел по-турецки с удочкой и книгой.

Соня вышла из воды, надела темные очки и легла рядом с ним.

— Что читаешь?

Блоха молча показал ей обложку.

Соня сорвала травинку и стала щекотать ему руку. Блоха встал, отошел дальше, снова закинул удочку и склонился над книгой. Соня зажала травинку в зубах и положила голову на руки…

Послышался пьяный гогот и хриплый, из последних сил тянущий пленку магнитофон. По берегу от деревни шла кодла местных, человек шесть в несуразных цветастых рубахах, расстегнутых до пупа, и армейских ремнях, с перевязанным изолентой магнитофоном и портвейном.

— О, гляди! — радостно сказал чернявый цыганистый парень. — Откуда, земляки?

— Из Москвы, — напряженно ответил Игорь. Они с Соней и Блохой невольно сошлись ближе друг к другу у палатки.

— Понаехало москалей! Весь берег засрали, суки!

— Гляди, закуска! — другой парень, белобрысый, с пьяно косящими глазами и будто приклеенной к лицу бессмысленной улыбкой, покачиваясь, поднял ложку и сунул в котелок.

— Ну зачем так, ребята, — сказал Блоха. — Попросите по-хорошему…

— Колян, попроси по-хорошему! — ухмыльнулся чернявый.

Белобрысый повернулся к Блохе, кося глазами куда-то мимо него, и с той же улыбкой ударил его под дых. Блоха упал, судорожно ловя открытым ртом воздух, подтянув колени к груди.

Чернявый замахнулся на Игоря, тот отскочил, увернулся еще от кого-то, отбежал на берег. Трое местных погнались за ним, окружая, прижимая к реке. Игорь забежал по колено в воду.

— Эх, ноги мочить… — Чернявый, приплясывая на одной ноге, стал стаскивать ботинок. Игорь отчаянно оглянулся на другой берег.

Другие торопливо хлебали ложками из котелка рядом с корчащимся на песке Блохой.

— Говно! — сказал один.

— Говно, — подтвердил другой и пинком опрокинул на землю остатки.

Они принялись давить разложенный на брезенте хлеб, завалили палатку, топча и разбрасывая все, что попадалось под ноги. Двое прыгали каблуками на опрокинутых байдарках.

Из пакета высыпалась картошка, белобрысый подхватил одну и запустил в Игоря. Тут же другие с радостным гоготом принялись закидывать его картошкой, пытаясь угодить в голову. Игорь по пояс в воде только беспомощно закрывался руками.

Соня бросилась было бежать, но белобрысый поймал ее за ногу и повалил.

— Миша! — крикнула она.

— Мишаня! Иди, тебя зовет! — захохотал белобрысый.

Чернявый Мишаня с дружками схватили Соню за руки и за ноги и распяли на песке. Один зажал ей рот грязной пятерней. Соня извивалась в облапивших ее руках.

— Не трогайте ее!.. Соня!.. — Игорь жалко переступал в воде, чуть не плача и не решаясь шагнуть на берег, хотя никто уже не обращал на него внимания. — Мишка!! — отчаянно закричал он. — Шиша-а-а!!

Мишка появился на кромке яра, бережно прижимая к груди деревенские яйца, огурцы, какую-то зелень. Он выронил добычу и ринулся вниз по осыпающемуся склону:

— Ложись, фраера!!

Он с разбегу, как по футбольному мячу, врезал кому-то между расставленных ног, кулаком свалил чернявого в угли костра.

— Убивать буду! — он подхватил весло, махнул в одну сторону, в другую, и местные побежали.

Мишка бросился за ними. Белобрысый отступал, кося глазами мимо него и улыбаясь, вдруг выкинул вперед руку с ножом, целясь в живот. Мишка в последнее мгновение перехватил нож за лезвие. Белобрысый рванул его к себе, Мишка удержал — из-под пальцев ручьем полилась кровь — и рывком сломал лезвие. Повалил белобрысого и стал бить, вколачивая его голову в песок.

Блоха обхватил его сзади и оттащил:

— Убьешь!

Он повел Мишку обратно к разоренной стоянке. Мишка вырвался, схватил орущий по-прежнему у костра магнитофон и запустил вслед местным.

Блоха наконец усадил его. Они с Соней засуетились вокруг еще не остывшего от драки Мишки.

— Руку выше подними. Кровь надо остановить… Сухожилия целы? Попробуй пошевелить пальцами.

Мишка, болезненно морщась, сжал порезанный кулак. Кровь с локтя лилась в песок.

Игорь наконец вышел из реки и сел один поодаль, ссутулившись, сжав коленями дрожащие руки.

— Соня, бинт! — командовал Блоха, с трудом сдерживая дурноту от вида крови. — Не здесь, в моем рюкзаке!

— Водку надо, — сказал Мишка. — Нож грязный был. Тушенку небось открывали…

— А водки нет, — удивленно сказала Соня, вынимая из рюкзака пустую бутылку.

— Всю вылакал? — обернулся Мишка к Игорю. — А я-то удивлялся — от кого же разит на всю палатку!

— Да! Выпил! — срывающимся голосом крикнул Игорь, вскакивая. — Убей меня теперь! Ну? — он толкнул Мишку в плечо. — Меня теперь ударь! Давай!

Мишка только отмахнулся:

— Раньше надо было руками махать. Герой…

Игорь бросился на него с кулаками. Мишка оттолкнул его, и Игорь, всхлипывая, растянулся на песке.

Соня, стоя на коленях, туго забинтовала Мишке ладонь, заглядывая снизу ему в лицо.

— Больно? — тихо спросила она.

— Нормально…

Блоха вздохнул и отвернулся от них. Огляделся по сторонам:

— А где Игорь?

Они втроем шли по лесу, оглядываясь и окликая Игоря.

— Сколько километров до станции? — спросил Мишка.

— Да станция в другой стороне, — ответил Блоха. — Темнеть скоро будет. Заблудится ведь…

Уже в сумерках они наткнулись на Игоря. Он сидел около тропы, держась за щиколотку. Ребята подошли и встали над ним.

— Ну все, Игорек, погулял, и хватит, — сказал Блоха. — Пойдем.

— Не пойду.

— Ну что, нести тебя, что ли? — спросил Мишка, наклоняясь к нему.

— Не трогай меня! — крикнул Игорь.

Соня присела на корточки, заглянула в лицо.

— Что случилось? — мягко, как ребенка, спросила она.

— Ногу подвернул, — всхлипнул Игорь.

— Можешь идти?

— Могу… Только я обратно все равно не пойду…

Соня обернулась и досадливо махнула Мишке с Блохой: идите! Блоха указал на Игоря. Соня кивнула: все будет в порядке.

Мишка с Блохой сидели у костра около натянутой снова палатки, когда вернулась Соня. Игорь покорно шел за ней.

— Теперь, когда все собрались, — начал Блоха, — я хочу сказать… На той стороне, — он развернул карту, — примерно в шести километрах — станция… В общем, я предлагаю переночевать и возвращаться в Москву…

— Почему? — вскинулся Мишка.

— Как ты погребешь одной рукой?

— За меня не волнуйся. Я в порядке.

— Да и байдарки сломаны…

— Починим. Первый раз, что ли?.. Договорились же, что бы ни случилось — пройти маршрут до конца! — оглядел Мишка остальных. — Три дня всего осталось!

— Я не хочу идти дальше, — упрямо сказал Блоха. — В общем, давайте голосовать. Кто за то, чтобы завтра вернуться? — Они с Игорем подняли руки.

— Пятьдесят на пятьдесят, — сказал Мишка.

Соня, сидевшая с низко опущенной головой, медленно подняла ладонь.

И снова они ехали в полупустой электричке, втроем напротив Сони, снова мелькали за окном деревни, леса, переезды, речушки, но не было уже нетерпеливого ожидания счастья, как несколько дней назад. Игорь и Блоха уткнулись в учебники.

— Какое сегодня число? — спросила Соня.

— С добрым утром! — усмехнулся Блоха. — Восемнадцатое. Две недели до экзаменов…

Соня вышла в тамбур, подставила лицо свежему ветру. Ребята проводили ее взглядом, но никто не двинулся следом.

Соня с Мишкой целовались на лестнице в ее подъезде. Хлопнула внизу входная дверь, Соня вздрогнула.

— Ты с ума сошел? Отпусти!

Она с силой уперлась ему в грудь руками и отстранилась, торопливо заправляя футболку.

— Послушай, — тоскливо сказала она. — Ты ведь не хочешь, чтобы я провалилась на экзаменах, как последняя дура?

— Нет, конечно.

— Тогда оставь меня в покое на этот месяц, пожалуйста… Ровно один месяц, хорошо?

Мишка кивнул.

— Только совсем исчезни, хорошо? Даже не звони. Я могу не выдержать — и все пойдет прахом. Обещаешь?

Мишка снова кивнул.

— Спасибо, — Соня быстро поцеловала его, подняла рюкзак и пошла вверх по лестнице. Оглянулась, вымученно улыбнулась ему, захлопнула за собой дверь и бессильно привалилась к ней спиной, откинув голову.

Потом подошла к зеркалу и стала удивленно разглядывать себя, трогая пальцем опухшие, обветренные губы и синеву под запавшими глазами.

Мать в комнате смотрела телевизор. Соня обняла ее сзади.

— Мам…

— Ты пропустила все самое интересное, — сказала Инна Михайловна, не отрываясь от телевизора. — Ведь такое бывает раз в жизни…

На экране парил на воздушных шарах над переполненным стадионом, улетал в ночное небо улыбчивый олимпийский Мишка, и люди на трибунах махали ему вслед и пели:

До свиданья, наш друг, до свиданья!

Олимпийское лето, прощай!

Пожелай исполненья желанья —

Новой встречи с тобой пожелай!

Наплывом в коротких кадрах кинохроники рвались со старта спринтеры, сплетались в яростной схватке борцы, крутили бесконечные сальто гимнасты, и чемпионы на пьедестале, не скрывая слез, смотрели на поднимающийся флаг Родины.

Расстаемся, друзья!

Остается в сердце нежность.

Будем дружбу беречь —

До свиданья, до новых встреч!..

Стиснув в ладони крестик, Соня читала вывешенные в институтском коридоре списки с оценками за письменную работу. Облегченно вздохнула, улыбнулась и заправила крестик за воротник.

— Этого не может быть! — Блоха изумленно уставился на свою фамилию, рядом с которой красовалась двойка. — Этого не может быть!

Он растерянно обернулся к Игорю и Соне.

— Вы понимаете, что этого не может быть?! Я такие задачи на спор по секундомеру решал!

— Может быть, однофамилец? — неуверенно сказала Соня.

— Подожди, не паникуй раньше времени, — сказал Игорь. — Тут в приемной комиссии профессор — отцовский ученик. Пойдем.

Они протиснулись сквозь обступившую списки толпу абитуриентов.

Блоха и Соня ждали в коридоре. Из кабинета вместе с Игорем вышел профессор с академической короткой бородкой, он чуть заметно кивнул на ходу и быстро пошел впереди.

— Понимаете, — торопливо заговорил Блоха, догоняя его, — я абсолютно уверен, что у меня нет ни одной ошибки! Я хочу увидеть свою работу с подчеркнутыми ошибками!..

Профессор молча прибавил шагу. Они спустились в пустую курилку под лестницей.

— Понимаете… — начал было снова Блоха, но профессор остановил его движением руки.

— Вы знаете, что такое «черные списки»? — спросил он, закуривая. — Это люди, которые ни при каких обстоятельствах не должны быть приняты. Думаю, что вашу работу даже не проверяли.

— Но ведь я могу подать апелляцию?

— А смысл? Если вдруг случится чудо и вы пройдете письменный экзамен — значит, завалят на устном. Если вы знаете наизусть школьную программу — значит, потребуют институтскую. Если, паче чаяния, сдадите все экзамены — не пройдете по конкурсу. Шансов нет, — развел он руками. — Вы понимаете, кто рассылает «черные списки»?.. Я не знаю и не хочу знать, почему вы в них попали, но вы-то сами, наверное, знаете? Так какого же черта вы идете в самый секретный институт на самый секретный факультет?

— А что же мне делать? — растерянно спросил Блоха.

— Не знаю… Забирайте документы и, пока не поздно, попытайтесь поступить куда-нибудь попроще… В сельскохозяйственный, что ли…

— Я не хочу заниматься сельским хозяйством, — напряженным голосом сказал Блоха. — Я хочу заниматься космосом. Я официально требую показать мою работу с указанием ошибок!

Профессор досадливо всплеснул руками.

— Я же вам по-человечески объясняю. Я с вами разговариваю только из уважения к Борису Аркадьевичу. Я ведь тоже рискую… Извините, мне пора. Игорь, вы разумный человек, уговорите вашего друга не делать глупостей…

Выйдя из института, Блоха сунул руки в карманы и, посвистывая, двинулся по проспекту.

— Женя, подожди! — окликнула Соня.

— Нам с вами не по пути! — Блоха попытался весело улыбнуться. — У вас еще три экзамена, а я свободен, как кирпич в полете!

Блоха сидел в своей комнате, обложенный стопками толстых книг, и внимательно читал, делая выписки. На столе перед ним стояло зеркало, он поднял голову и растянул губы в радостной улыбке, потом округлил рот и скорчил плаксивую физиономию.

Вошел отец, постоял, наблюдая за ним.

— Женя… Я хочу поговорить с тобой.

— М-м? — промычал Блоха, повернув к нему мелко трясущуюся голову с идиотской гримасой.

Отец не улыбнулся.

— Женя, тебе нельзя идти в армию.

— Я не собираюсь в армию, — Блоха показал ему обложку научного труда по психиатрии.

— Ты неважный актер, — покачал головой Леонид Федорович. — А они не такие наивные люди, как ты думаешь… Тебе надо избежать призыва любой ценой. Я не знаю, представляешь ли ты себе реально, что тебя ждет? Тебя признают годным, несмотря на зрение, несмотря на все твои старания. Дети моих друзей это уже проходили… Тебя отправят на ракетную точку куда-нибудь в глушь, в ста километрах от ближайшего населенного пункта, где люди озверели до потери человеческого облика и ждут молодого призыва, как праздника. Там тебя будут бить и издеваться каждый день, день за днем, два года, под чутким руководством политотдела. Но это еще не все. Если ты все-таки останешься жив и не сломаешься — тебя заставят подписать секретный допуск, хотя ракету ты не увидишь даже издали. И потом, когда ты вернешься, любое общение с западными журналистами, любое выступление будет расцениваться как разглашение государственной тайны, и после армии ты окажешься в лагере…

— Я же сказал — я не пойду в армию! — сказал Блоха. — И вовсе не поэтому, а потому что я не буду служить в армии фашистского государства!

— Подожди, послушай… И во всем этом виноват я, — Леонид Федорович ходил по комнате, нервно сжимая пальцы. — Мало того что я потерял все. Все! Любимую работу. Любимую женщину. Но я и тебе сломал жизнь с самого начала. Я не хочу потерять себя, понимаешь?..

— Да о чем ты говоришь, па? — удивленно пожал плечами Блоха.

— Одним словом… я звонил Богуславскому… — не глядя на него, сказал отец.

Блоха поднял на него изумленные глаза.

— Ты?.. Звонил?..

— Да. Он сказал, что если ты подпишешь какие-то бумаги… как бы осудишь меня… то он попытается что-нибудь сделать…

— Ты! — вскочил Блоха. — Ты — звонил? Ты — унижался?! Как ты мог!

— Пойми, это нужно сделать, — торопливо заговорил Леонид Федорович. — Надо честно признать, они оказались сильнее нас. Пока сильнее… В шестьдесят восьмом все казалось проще: толкни — и развалится. Но вот прошло пятнадцать лет…

— А ты пытался толкнуть? — кричал Блоха. — Что ты — ты сам — сделал? Что вы сделали? Пятнадцать лет сидели на кухне, пели песни и гордились своей смелостью!

— Но быть несогласным — это уже немало… — начал было отец.

— Да я… я… я с тобой разговаривать не хочу! Я руки тебе не подам после этого! — чуть не плача, заорал Блоха. — Я в этом доме ни минуты не останусь!.. — У него сорвался голос, он бросился собирать и заталкивать в сумку книги.

— Женя… — попытался остановить его Леонид Федорович. — Может быть я был неправ, что не посоветовался с тобой… Но пойми и меня. Я больше всего на свете боюсь тебя потерять…

Блоха молча вышел из квартиры и изо всех сил хлопнул дверью.

Отойдя от подъезда, он остановился, не зная, куда, собственно, идти, и побрел к Мишкиному дому.

Дверь открыл Мишка, голый по пояс.

— Можно у тебя переночевать? — спросил Блоха.

Мишка отступил, пропуская его.

— С отцом поругался?

Блоха только махнул рукой, чтобы не расплакаться.

— А-а, диссидент! — с трудом ворочая языком, приветствовал его Мишкин батя. — Хоть будет с кем поговорить. А то этот, — ткнул он пальцем в Мишку, — со мной не разговаривает. Презирает! Родного отца презирает!

Блоха молча прошел за Мишкой в его комнату.

— И этот туда же! Ну что ж вы за люди? В кого такие уродились?..

В большой комнате по кругу стояли столы врачей. Голые призывники в одних расшнурованных ботинках, прикрываясь медицинскими картами, толпились в очереди.

Мишка встал под планку ростомера. За ним Блоха — с восторженной улыбкой, выпятив хилую грудь и привстав от усердия на цыпочки…

— Повернитесь спиной. Наклонитесь. Раздвиньте ягодицы.

Мишка наклонился. Через плечо обернулся к пожилой врачихе:

— Ну что там, доктор? Дембеля не видно?

Медсестра прыснула. Врачиха строго покосилась на нее, потом кивнула Мишке:

— Шутить со своей девочкой будешь. Следующий!..

Врач-окулист одну за другой менял линзы в контрольных очках на носу Блохи:

— Так видно?.. А так?.. А так?.. Минус девять и астигматизм, — он покачал головой и неуверенно занес ручку над медицинской картой.

Блоха с приклеенной к лицу улыбкой остро следил за его рукой.

Ассистентка подвинула к врачу какой-то листок и чуть заметно постучала по нему пальцем.

— Это ведь ничего, правда? — тотчас радостно сказал Блоха. — Мне ведь не обязательно стрелять! В армии много других замечательных специальностей!

— Хочешь в армию?

— Так точно! — отчеканил Блоха.

— Ну, тогда… — врач облегченно улыбнулся и написал: «годен»…

Мишка набрал полную грудь воздуха и изо всех сил дунул в резиновую трубу, так что цилиндр с делениями чуть не выпрыгнул на пол.

— Вы нам так аппарат сломаете, — кокетливо улыбнулась молоденькая сестра, скользнув глазами по его сильному загорелому телу…

Невропатолог стукнул Блоху резиновым молоточком по колену Тот подпрыгнул на стуле. Врач, глядя на него холодными испытующими глазами, постукал его по локтям — с тем же результатом. Провел холодной металлической рукояткой по животу, отчего Блоха дернулся всем телом и залился мелким смехом.

— Встаньте. Руки вперед. Пальцы растопырить. Закройте глаза.

Пальцы заметно подрагивали.

— Коснитесь указательным пальцем кончика носа.

Блоха уверенно ткнул себе в щеку.

Врач написал: «годен», поколебался и поставил вопросительный знак…

Мишка, уже одетый, стоял перед комиссией с полковником-военкомом во главе.

— Шищенко, — объявила секретарша, передавая медицинскую карту.

— Орел! — улыбаясь, сказал военком. — Десант!

— Десант! — согласно закивали другие. — Куда же еще! Побольше бы таких, а то мозгляки одни идут!

Полковник через стол пожал Мишке руку и вручил приписное свидетельство:

— Через три недели ждем!

Блоха вошел строевым шагом, четко повернулся через левое плечо и встал по стойке «смирно».

— Блохин Евгений Леонидович, одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения! — проорал он.

За столом сдержанно заулыбались.

— Гляди-ка, постригся уже, — кивнул кто-то на ежик его едва отросших волос.

— Ну что, хочешь в армию? — спросил военком.

— Так точно, товарищ полковник! Хочу отдать сыновний долг Советской Родине! — выкрикнул Блоха.

— Ну что ж… — полковник мельком просмотрел карту. — Ракетные войска. Ядерный щит Родины. Поздравляю вас!

— Служу Советскому Союзу! — восторженно крикнул Блоха.

Полковник протянул было ему руку, как вдруг физиономия у него вытянулась. Блоха по-прежнему стоял со счастливой улыбкой по стойке «смирно», а по штанам у него расплывалось мокрое пятно.

— А это что? — растерянно спросил военком.

— Это от радости, товарищ полковник! — весело доложил Блоха.

Он доковылял в мокрых штанах до раздевалки, где его ждал Мишка.

— Давай быстрей!

Мишка протянул ему другие брюки. Длинный волосатый призывник захохотал, указывая пальцем на Блоху. Мишка взял его за шею, развернул и проводил пинком в зад.

— Я же говорил — четыре бутылки много! — злобно сказал Блоха, переодеваясь. — Едва дотерпел, думал — лопну… Куда тебя?

— В десант.

— Сбылась мечта идиота? — ехидно спросил Блоха.

— Кажется, не меня в Кащенко отправляют, — ухмыльнулся Мишка. — Так что идиот пока из нас — ты.

Блоха гулял по ухоженному больничному парку. Желтые листья сметены были в одинаковые аккуратные кучи. По аллейкам чинно прохаживались больные в таких же, как у него, пижамах. Прошел высокий сутулый старик, сосредоточенно глядя под ноги и яростно бормоча что-то под нос.

Блоха присел на лавке под деревом.

На соседней лавке сидела, подняв лицо к неяркому осеннему солнцу, коротко стриженная девушка. Блоха, пользуясь тем, что глаза ее были закрыты, стал рассматривать ее удивительно милое, чистое лицо с округлыми скулами, ямочкой на маленьком подбородке. Девушка вдруг улыбнулась и открыла глаза — похоже, она давно следила за ним сквозь ресницы.

Блоха смутился и отвернулся. Когда снова глянул в ее сторону, она по-прежнему, хитро улыбаясь, смотрела на него ярко-карими глазами. Засмеялась и сказала:

— Идите ко мне.

Блоха неловко присел рядом с ней. Некоторое время они улыбаясь, смотрели друг на друга.

— Вы, наверное, новенький? — спросила девушка. — Впрочем, можете не отвечать: я бы вас запомнила. У вас очень выразительное лицо.

Блоха смущенно поправил очки.

— Почему вы здесь? — спросила она. — Хотя, извините. Если вам неприятен мой вопрос…

— Да нет, — Блоха пожал плечами. — Просто мне иногда кажется, — осторожно сказал он, — что вокруг нас не все происходит так, как должно было бы происходить…

— Вы диссидент? — сказала девушка. — Со мной вы можете говорить смело. Хотя здесь много филеров.

— А вы… почему?

— Приблизительно по той же причине. В какой-то момент я стала неудобна для окружающих. Если предположить, что нас с вами окружают квадраты, то мы, видимо, треугольники. Мы не вписываемся в их тесные, дружные, стройные ряды, и они объявляют нас сумасшедшими.

— Вы совершенно правы! — радостно закивал Блоха. — Очень точно! Если бы мы были круглыми, они бы нас, — он показал пальцами ножницы, — подравняли. Но мы — треугольники, у нас острые углы!

— А вы знаете, — снова хитро улыбнулась девушка. — Мне кажется, у нас с вами будет роман.

Блоха покраснел.

— Да не смущайтесь вы так! — засмеялась девушка. Она подняла руку и провела кончиками пальцев по его щеке. — Ведь мы с вами сумасшедшие, правда?.. Значит, можем говорить и делать все, что взбредет в голову… Здесь, — повела она глазами вокруг, — есть свои преимущества. Ведь если бы вы меня встретили на улице — вы бы не решились ко мне подойти?

Блоха смущенно кивнул.

— А здесь все проще. Здесь я даже могу позволить вам — какой ужас! — поцеловать меня при первой же встрече, даже не узнав вашего имени. — Она, смеясь, подставила губы. — Ну, смелее!

Блоха поколебался, нервно поправил очки и поцеловал ее.

— Да вы не умеете целоваться! Неужели у вас не было девушки?

— Нет, почему… — промямлил Блоха.

— Не страшно, я вас научу, — она сама жадно поцеловала его. — Да обнимите же меня, что же вы как деревянный. Смелее! — она скользнула нетерпеливыми пальцами под его пижаму. — У тебя такие мужественные плечи… У нас будет много времени, я тебя всему научу… А тебе нравится моя грудь?

Она распахнула халат, и Блоха остолбенел — под халатом у нее ничего не было.

— Дай руку! Дай сюда руку! Ну смелее же! — она схватила его ладонь и зажала у себя между ног, одновременно пытаясь дрожащими руками стащить с него пижамные брюки.

Блоха наконец увидел, что ее глаза расширились и застыли, рот растянулся в зверином оскале, а все тело бьет крупная дрожь. Он попытался встать, но она с неожиданной силой повалила его на землю, оседлала, содрогаясь в конвульсиях, и с криком вцепилась зубами ему в грудь. Блоха, корчась от боли, пытался за волосы оторвать ее от себя.

Над ними возникли санитары, один, просунув локоть под горло, оттащил ее от Блохи. Она страшно закричала, двое дюжих санитаров, с трудом удерживая, поволокли ее к корпусу.

Блоха поднялся, тяжело дыша, нашарил в траве очки. Провел ладонью по груди, глянул на кровь и покачнулся.

— Да ты еще и маньяк, приятель! — ухмыльнулся третий санитар. — Зачем девушку обидел?

— Я… Она сама… — пролепетал Блоха.

— Пожалте на укольчик! — Санитар взял его за шиворот и повел к больнице.

Блоха лежал на койке, мокрый от пота, часто дыша, мучительно выгибаясь в каждом суставе.

Двое пожилых соседей по палате сидели на подоконнике у зарешеченного окна, один вполголоса читал с крошечного мятого листка:

Если ты, говорят, заболел

И лежишь в этих грязных палатах,

То хлопочут, чтоб ты околел,

Люди в белах халатах.

Им не знать беспокойных ночей.

Им неведом закон Гиппократа,

Не похожи они на врачей —

Люди в белых халатах.

Под халатом — мундир МВД,

Под мундиром — клеймо бюрократа.

Дикий страх нагоняют везде

Люди в белых халатах…

— Ну, как? — спросил он, волнуясь.

— Сильно, — ответил второй. — Хотя и не Пушкин, прямо скажем.

— Бросьте, Иван Николаевич, — обиделся поэт. — В наше время не до стилистических изысков…

Блоха смутно видел их на фоне четко расчертившей небо решетки.

Они заметили, что он пришел в себя, приподняли и подоткнули под спину подушку, дали воды в пластмассовой чашке.

— Надо быть осторожнее, молодой человек, — сказал поэт. — Вы будете смеяться, но здесь действительно встречаются сумасшедшие…

В кабинете с зарешеченным окном Игорь читал листок с типографским текстом. Не выдержал и улыбнулся.

Сидящий напротив человек с неподвижным лицом и тусклыми глазами сказал безо всякого выражения:

— Это стандартный бланк допуска к секретной документации. Не понимаю, что вы нашли в нем забавного.

— Ну вот написано: избегать любого общения с иностранцами. А если, скажем, ко мне на улице подойдет негр и спросит, сколько времени?

— Вы должны молча пройти мимо.

— А как же дружба народов? — весело спросил Игорь.

— В случае нарушения любого пункта подписки вы будете немедленно исключены из института, невзирая на все заслуги вашего отца.

— Так, может, кровью подписать? — попытался пошутить Игорь.

Человек по-прежнему безо всякого выражения смотрел на него.

— Шутка… — неловко разведя руками, пояснил Игорь.

Достал ручку и расписался.

— Соня! — крикнула мать из комнаты. — Открой, я не причесана!

— Я слышу! — Соня открыла дверь. На пороге стоял Мишка в новом мешковатом костюме, в галстуке, с букетом гвоздик.

— Привет… Можно?

Соня мгновение помедлила, потом решительно взяла цветы и улыбнулась:

— Конечно. Проходи.

Мать, накинув косынку на бигуди, выглянула в коридор.

— Здравствуйте, Инна Михайловна.

— Здравствуй… — мать выразительно глянула на Соню. — У тебя завтра контрольная.

— Я сама знаю, что у меня! — Соня захлопнула дверь своей комнаты. — Ты куда такой парадный? — засмеялась она.

— К тебе. Что, смешно? — Мишка, растопырив руки, оглядел себя.

— Да нет. Просто первый раз тебя в костюме вижу.

— Я тоже. Сегодня купил, с первой получки.

Мишка достал из-под пиджака бутылку шампанского, поставил на стол. Попытался было обнять Соню, но она будто невзначай в то же мгновение потянулась за вазой и выскользнула у него из рук.

— Уже работаешь? Где?

— На заводе. Да все равно — через три недели в армию. Уже повестка на руках…

Он снова потянулся к Соне, она поймала его ладонь, провела пальцами по шраму.

— Как рука?

— Да все нормально, — Мишка наконец решительно отобрал у нее цветы и повернул к себе лицом.

Соня тотчас уперлась ему руками в плечи:

— Не надо.

— Два месяца прошло, — сказал Мишка.

— Ну что ты, на слове меня будешь ловить? Сядь, и поговорим спокойно. Сядь, пожалуйста!

Она силком усадила Мишку в кресло.

— Понимаешь… я готовилась к этому разговору и все равно ничего не придумала… — начала Соня, мучительно стискивая ладони, отводя глаза. — Я сама не понимаю, что со мной случилось там… У меня во сне такое бывало в детстве — и страшно, и стыдно, и просыпаться не хочется… А потом мы вернулись в Москву — и я проснулась… Ну не мучай меня, пожалуйста! Не все можно объяснить словами… Не надо ничего забывать, но это уже не повторится, понимаешь?.. Все стало по-прежнему, как было раньше…

— Выходи за меня замуж, — сказал Мишка.

— Что? — Соня, прерванная на полуслове, изумленно глянула на него.

— Выходи за меня.

— А-а, — понимающе кивнула Соня. — Теперь ты как честный человек должен на мне жениться?

— Просто я тебя люблю, — сказал Мишка.

— Господи, зачем?.. — всплеснула Соня руками. — Почему все надо испортить?.. Ну пожалуйста, давай прекратим, пока не поздно!

— Ты выйдешь за меня замуж? — спросил Мишка.

— Нет!

— Почему?

— Помнишь, я когда-то в детстве сказала, что вышла бы, если бы можно было, за вас троих? Только за всех троих сразу… — усмехнулась Соня.

Мишка молча ждал ответа на свой вопрос.

— Господи, ну как ты себе это представляешь? Через три недели тебе в армию, да? Ладно, предположим, я буду ждать тебя два года. Что потом? Будем рожать детей и солить капусту на зиму? Через год я начну тебя ненавидеть, через два все равно сбегу…

— Понятно, — сказал Мишка и встал.

— Что тебе понятно? — крикнула Соня.

— У тебя теперь другая жизнь… — усмехнулся Мишка. — Куда уж мне. У меня ведь нет папы-академика.

— Ну при чем здесь Игорь? — закричала Соня. — При чем тут его отец? Просто я тебя не люблю! Так понятно? Дождался? А теперь уходи! — она распахнула дверь. — Видеть тебя не хочу!

Мишка молча вышел. Когда за ним закрылась дверь, из комнаты выглянула мать.

— Соня, почему к тебе ходят все, кроме Игоря?

— И ты туда же!.. — Соня ушла к себе. Села на корточки у стены, сжав голову руками. — Господи… какая же я дрянь!..

Мишка шагал по улице, наталкиваясь на прохожих. Оттянул врезавшийся в горло галстук, сорвал его совсем и сунул в карман…

Полковник-военком прочитал заявление, глянул через стол на Мишку в парадном новом костюме.

— Хорошо подумал? А то сгоряча напишут, потом в соплях прибегают.

— Не прибегу, — сказал Мишка.

— Ну что ж, это я оставлю у себя, — военком спрятал заявление в стол. — У тебя когда явка? Через три недели? Вот через три недели и приходи. Догуливай.

— Я не могу ждать, — спокойно сказал Мишка. — Я убью кого-нибудь.

Полковник помедлил, внимательно глядя на него, потом снял телефонную трубку:

— Когда отправляется шестая команда?.. Завтра?.. — он кивнул Мишке. — Если хочешь, можешь переночевать дома.

Мишка отрицательно покачал головой.

Пьяный Игорь в жеваном грязном костюме, спотыкаясь на каждом шагу, брел через ночной двор. Встал, покачиваясь, оглядел темные дома.

— Блоха-а-а!.. — истошно, отчаянно заорал он. — Блоха-а-а!.. Шиша-а-а!..

Эхо полетело между спящими домами.

В Сонином окне зажегся свет, Соня в ночной рубашке выглянула во двор.

Игорь шарахнулся под тень деревьев и, воровато оглядываясь, поплелся к своему дому.

* * *

На узкой дороге под холмом стоял БТР, за ним впритык друг к другу фургоны и бензовозы. Впереди на повороте догорал, чадил копотью опрокинутый кверху громадными колесами второй БТР, валялся остов дотла сгоревшего тягача.

Около БТРа молоденький лейтенант орал в микрофон сорванным голосом:

— «Космос», «Космос», я — «Спутник»! «Космос», я — «Спутник»! «Космос», ответьте «Спутнику»!.. «Космос», когда будут «вертушки»? Мы вызывали «вертушки»!.. Да… Так точно… Я понял… Я понял… Есть!

Он отдал микрофон радисту, суетливо огляделся и крикнул:

— Взво-од! Слушай мою команду! Подъем!

Никто из солдат не шевельнулся, только Шищенко, сидевший у колеса БТРа со спущенной на глаза панамой, неторопливо поднялся и принялся тщательно отряхивать штаны.

— Комбат сказал: первому, кто поднимется на вершину, — орден Красной Звезды! — обратился к нему лейтенант. — Передай остальным: первому, кто поднимется, — орден!

— Засунь его себе в жопу, — посоветовал Мишка.

— Что вы сказали, сержант?.. — опешил лейтенант.

— Ты у него орден так же допросишься, как «вертушку», — ответил Мишка, поднял автомат и пошел, не оглядываясь.

Лейтенант воровато стрельнул глазами по сторонам — не видел ли кто его позора.

— После боя поговорим! — крикнул он в спину Мишке и полез в БТР.

Рыжий боец, до глаз заросший щетиной, с повязанной, как бедуинский платок, тряпкой на голове, закатился мелким смехом, с размаху ударил Мишку по плечу.

— Звезду… в жопу… — едва выговорил он — и согнулся, совсем скис от смеха.

Мишка шагал вдоль колонны, поднимая солдат. Рядом пристроился мальчишка в новой, еще не выгоревшей панаме.

— Миш… Я хотел сказать… Помнишь, я рассказывал, что я с моей девчонкой… Ну, что я с ней — ты помнишь, да?.. Я все наврал! Можешь считать меня последним фуфлом, но я все наврал!..

— Подъем!.. Вставай, пошли!.. — Мишка на ходу толкнул сапогом одного, другого, сразу перешагивая через них. Он шел все быстрее, время от времени скалил сжатые зубы, будто улыбался, и с силой втягивал воздух. Мальчишка едва поспевал за ним и тоже все быстрее говорил:

— Она в последний вечер специально мать в кино отправила… А я испугался. Я никогда этого не делал и испугался, как последний дурак, и два часа говорил, говорил, чтобы мать дождаться, а она только смотрела и ждала и ни слова не сказала, а потом заплакала…

Черный детина, раскурочив штыком консервы, жадно, торопливо жрал тушенку, глотал, почти не жуя, роняя куски на песок.

— Ты чего, проголодался? — спросил Мишка.

— Все равно пропадет. Жалко.

— Пошли.

Детина поднялся и пошел вместе со всеми за ним, зажав автомат под мышкой, доедая на ходу.

— И еще я подумал, что будет нечестно, — задыхаясь, говорил мальчишка. — Понимаешь, нечестно, если я в последний день… а потом два года…

Мишка резко остановился, схватил его за шею и притянул к себе, скалясь, быстро оглядывая его лихорадочно блестящими глазами:

— Слушай, сынок! Это только в первый раз страшно. Понимаешь, надо только встать! А когда встал — сам побежишь, потому что деваться некуда! А когда бежишь, уже не страшно, понял?

Он оттолкнул мальчишку и первый полез на холм. Остальные, разворачиваясь в цепь, вскарабкались следом и залегли под гребнем. Мишка вытащил штык и примкнул к автомату. Черный детина выгреб штыком последний кусок, сунул в рот, бросил пустую банку вниз по камням, а штык вытер об штаны и примкнул к стволу.

— Звезду… в жопу… — заливался, тряс головой в бедуинском платке рыжий. Примкнул штык, постучал себя кулаком по лбу и показал растопыренные пальцы. — Она же острая!!

— Только не ложись! — крикнул Шищенко мальчишке. — Это смерть, понял? Когда бежишь — это может быть, а если ляжешь — наверняка, понял? — Он вздрагивал от напряжения, мучительно изгибался, оглядывался вниз на БТР. — Да что он там телится? Пошел! Давай!

БТР рывком тронулся, разворачивая пушку, вылетел на поворот и открыл огонь.

— Вставай, сынок! — заорал Мишка. — Ура! Ура-а-а!! — Он вскочил на гребень и побежал по широкому голому склону горы.

Сверху застрочил пулемет, духи, засевшие за камнями под вершиной, ударили из автоматов. Мишка уже не видел, как мальчишка, едва поднявшись, получил очередь в грудь и повалился навзничь.

— Только не ложись! — орал Мишка. — Не ложись, сынок! Ура-а-а!! — Он тянул бесконечное «а-а-а!!» оскаленным ртом, коротко вдыхая, карабкался по осыпающимся камням, падал и вставал, стрелял по мелькающим между камнями чалмам и снова бежал.

С вершины, оставляя дымный след, полетела ракета и снесла башню БТРа. Солдаты падали один за другим и безжизненно скользили вниз по склону, а Мишка орал, как заведенный, не умолкая и лез наверх. Пот ручьями лился по лицу, оставляя полосы на маске из густой черной пыли. Рыжий солдат взмахнул руками и повалился на него, цепляясь судорожно скрюченными пальцами. Мишка не глядя оттолкнул его.

Он был уже около вершины. Душман, приподнявшись из-за камня, в упор навел ему в грудь автомат и нажал на спуск. Автомат сухо щелкнул, в следующее мгновение Мишка отбил в сторону ствол, всадил штык в живот и швырнул труп вниз. Тут же ударил магазином в лицо следующего, тот упал, и Мишка с размаху со скрежетом воткнул штык в камни сквозь него, раз, другой, третий, кромсая неподвижное уже тело. Едва он успел разогнуться, как окованный железом приклад раздробил ему челюсть. Мишка упал, выронив автомат, и душман с пронзительным визгом бросился душить его. Они несколько раз перекатились друг через друга, Мишка нащупал и вытащил из сапога финку и снизу воткнул ее. С трудом разжал мертвые руки и поднялся. Кровь с двух сторон лилась из разбитого рта.

— Кто на меня? — заорал он. — Ну, кто еще?!

Он бросился с голыми руками на пулеметчика, тот побежал, бросив пулемет, Мишка догнал его, повалил, вцепился пальцами в лицо и стал бить головой о камни, мотая его из стороны в сторону, будто пытаясь разорвать. Вскочил и оглянулся вокруг бешеными глазами. Убивать больше было некого — он один стоял на вершине, весь залитый кровью, своей и чужой, с кровавыми по локоть руками, — и он заорал в пространство, сотрясаясь всем телом, и орал, покуда не кончилось дыхание.

Наконец он умолк, бессильно опустив плечи, и удивленно, будто проснувшись, огляделся. Склон горы был усеян мертвыми телами. Кое-где еще копошились, сцепившись намертво, солдаты и душманы.

Из-за перевала появилась опоздавшая «вертушка». Опустив тяжелый, ощетинившийся пушками нос, вертолет низко облетел крошечного человечка, стоящего на вершине, и сел на дороге, рядом с горящими БТРами.

Мишка не оглянулся на грохот винтов, он смотрел на раскаленные полдневным солнцем горы. Знойный воздух струился над камнями. Покой и тишина были вокруг.

Игорь Богуславский мчался на белых «Жигулях» по утреннему пустынному проспекту. В машине гремел магнитофон, сзади дремали в обнимку с шампанским две девочки.

Игорь глянул на них в зеркало и резко дернул рулем. Девчонки повалились на сиденье.

— Шуточки у тебя… — капризно сказала одна.

Утро красит нежным светом!

Стены древнего Кремля! —

нещадно фальшивя, заорал он. —

Просыпается с рассветом!

Вся Советская земля!

Могучая! Дремучая!

Никем не победимая!..

Не спать, куклы, не спать! День только начинается! Доярка спешит на ферму, рабочий идет к станку, полный трудового энтузиазма!..

Он на полной скорости повернул во двор, отчего девчонки повалились в другую сторону, и затормозил у подъезда.

— Приехали! — Игорь распахнул перед ними дверцу. — Минуточку… — Он присмотрелся: поодаль Блоха сметал мусор громад ной метлой.

Игорь сорвал большой кленовый лист и аккуратно положил посередине дорожки.

— Гражданин подметальщик! — гнусавым голосом пропел он. — Товарищ дворник! Подойдите, пожалуйста!

Блоха положил метлу и подошел.

— Плохо работаете, гражданин дворник! — указал Игорь на листок. — Общественность жалуется.

Девчонки захихикали. Блоха молча поднял лист, сложил и сунул Игорю в нагрудный карман. Они пожали друг другу руки.

— Куда пропал, подметальщик? — спросил Игорь.

— Так у нас с вами разный режим, барин. Вы спите — мы работаем. Вы сорите — мы убираем… Ты куда в такую рань?

— Откуда. У скульптора одного были. Он памятник Альенде наваял. Или Лумумбе, я не понял. Обмывали… Мои уехали?

— Давно.

— Спа-ать! — Игорь сладко потянулся. — Слушай, бросай метлу, пошли с нами? Куклы, ко мне!

Он поднял руки, и девчонки с двух сторон поднырнули под них.

— Оля-Галя!.. — представил он. — А это, девушки, высшее достижение развитого социализма — дворник-интеллектуал, поэт метлы Евгений Блохин. Пойдем, правда!

Блоха помотал головой.

— Работы полно. Начальство бдит.

— Зря… — Игорь отдал девчонкам ключ. — Куклы, должен вас огорчить, вы не произвели впечатления. Брысь!.. А у тебя есть кто-нибудь? — спросил Игорь, когда девчонки ушли в подъезд.

Блоха неопределенно пожал плечами.

— А Соню видишь?

— Нет… А ты?

— Иногда до института подвожу, когда встречаемся… А Мишка тебе пишет?

— Нет. А тебе?

— Тоже…

Они помолчали.

— Ты поступать-то собираешься? — спросил Игорь.

— Куда уж нам, психам! — усмехнулся Блоха.

— Слушай, ну давай я с отцом поговорю — он позвонит…

— Не надо никому звонить! — жестко сказал Блоха. — Я сказал: я через задний проход не полезу! И унижаться ни перед кем не буду!

— Это не унижение, это тактический прием. Кому лучше от твоей дубовой принципиальности?

— Мне лучше! Мне, понимаешь? — Блоха махнул рукой. — Ладно, пока. У меня работа!

Мишка вырвался из тяжелого сна, будто вынырнул, судорожно втянул воздух и сел на кровати, озираясь, пытаясь вспомнить, где находится. Соседи по палате спали, лунный свет лежал квадратами на полу.

Он накинул халат и с трудом встал. Нашарил на соседской тумбочке сигареты и спички. Длинный коридор госпиталя был пуст, только посередине читала под настольной лампой дежурная сестра. Кто-то надрывно стонал в дальней палате.

Мишка с трудом взял сигарету губами — рот был полон железа: зубы стянуты проволокой, какие-то штыри, из скул торчали наружу никелированные спицы, как арматура из сломанного робота. Он чиркнул спичкой, попытался затянуться — и не смог. Плотнее вставил сигарету в угол рта — и снова ничего не вышло. Чуть не плача от бессилия, он склонился над тлеющей сигаретой, пытаясь вдохнуть струящийся вверх дым.

— Ты зачем встал? — заглянула в курилку сестра, девчонка лет семнадцати, тощая и на удивление некрасивая: носатая, с жидкими бесцветными волосами. — Быстро в палату!

— Я курить хочу, — беспомощно сказал Мишка.

— Ладно, давай помогу.

Девчонка взяла сигарету, неумело набрала дыму в рот и выдула ему в подставленные губы.

Мишка глубоко вдохнул и затаил дыхание, блаженно жмурясь. С отвычки его повело, он сильно схватил девчонку за плечо, чтобы не упасть.

Так они курили молча. Девчонка незаметно все теснее прислонялась к нему, все плотнее прижимала губы к его железному рту, закрывая глаза, а потом виновато и счастливо глядя снизу вверх. Похоже, она целовалась впервые в жизни, пусть и безответно. А Мишка в упор разглядывал ее узкое веснушчатое лицо.

— Ты зачем завербовалась? — спросил он.

— Замуж выйти, — просто ответила она. Случайно вдохнула дым и закашлялась, вытирая невольные слезы.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— Таня… Возьми меня замуж, — попросила она.

— Возьму, — безразлично ответил Мишка.

Выздоравливающие солдаты в одинаковых темно-синих халатах сидели большими компаниями на скамейках в больничном парке, травили анекдоты, ржали, жадно поглядывали на молоденьких сестер, толкающих инвалидные коляски.

Мишка курил, сидя на траве под деревом. Подошла Таня. Помедлив секунду, она достала из кармана пачку писем.

— Вот… Переслали из части…

Мишка взял письма, отложил в сторону отцовское и стал разглядывать остальные — от Сони и ребят, раскладывая их в руке веером.

— Это от нее? — робко спросила Таня.

Мишка молча поднял на нее глаза, и Таня отошла, спряталась сзади за деревом, глядя издалека, как он перекладывает в руках письма. Наконец Мишка надорвал Сонин конверт, увидел край сложенного листка, концы строк, написанных торопливым летящим почерком. Помедлил, прикурил новую сигарету. Повертел в пальцах спичку, пока не прогорела почти до конца, — и поджег письмо. Когда огонь побежал по строчкам обратного адреса, поднес второе…

Таня осторожно присела рядом, прижалась лицом к его плечу.

— Давай не поедем в Москву? — шепотом сказала она. — Мне почему-то страшно… Поедем ко мне…

Мишка отрицательно покачал головой.

— Отец болеет, — кивнул он на отцовское письмо. Обнял ее. — Все будет нормально.

Соня и Инна Михайловна, окончательно растолстевшая и безуспешно молодящаяся, чинно пили чай на кухне. Напротив, скрестив под стулом длинные ноги, сидел молодой человек со шкиперской бородкой.

— А вообще, Соня, Эдуард Александрович самый молодой завлаб…

— Эдик, — напомнил молодой человек.

— Да, извините… Эдик — самый молодой завлаб в институте. А может быть, и во всем космосе!

— Ну почему, — скромно сказал Эдик. — Самсонов, кажется, мой ровесник…

— У Самсонова двое детей, — отмахнулась Инна Михайловна. — Соня, ты даже представить не можешь, что такое — завлаб в тридцать пять лет! Это в наше-то время, когда старики все теплые места заняли — в маразме уже, а двумя руками за кресло держатся, танком не сдвинешь! И в тридцать пять лет получить лабораторию — это что-то немыслимое…

— Я понимаю, — сказала Соня. — А чем занимается ваша лаборатория?

— Размножением живых организмов в условиях невесомости. Но это, наверное, вам неинтересно…

— Почему же? Очень интересно. А каких организмов?

— Ну, — Эдик закинул ногу на ногу, — сначала были эксперименты на мухах-дрозофилах. Сейчас большая программа — готовим морских свинок. Скоро полетят…

— А человек может размножаться в невесомости? — спросила Соня.

— Со-оня! — укоризненно протянула мать.

— Нет-нет, вполне закономерный вопрос, — успокоил ее Эдик. — Конечный этап программы, конечно, человек. Это секретная программа, но среди своих могу сказать, что скоро будет набираться экспериментальная группа космонавток.

— А как туда попасть?

— Соня!

— Я вам не советую, — улыбнулся Эдик. — Такие, как вы, нужны на Земле. Вы такая хрупкая… А там… Ну, как бы это сказать… Наша наука ведь рассматривает женщину только как аппарат деторождения… Извините, если грубо…

— Ну, хватит о работе! — поторопилась сменить тему Инна Михайловна. — Соня, а ведь Эдуард Александрович…

— Эдик.

— Да, извините… Эдик чудесно поет! И сам пишет песни! У них в институте даже ансамбль есть! Я просто поражаюсь, как у вас на все хватает времени? Вы споете, Эдик? Давайте, я не буду вам мешать. Соня, забирай Эдика в свою комнату — пойте, разговаривайте, а я по-стариковски посмотрю телевизор…

— Может быть, поздно уже… — неуверенно сказал Эдик. — Я вас стесняю, наверное…

— Нет-нет, что вы! — замахала руками Инна Михайловна. — Соня! Что же ты? Приглашай!

— Пойдемте, — улыбнулась Соня.

В комнате она закрыла дверь, вынула из шкафа стопку свежего белья и принялась стелить на диване.

— А-а… — начал озадаченный Эдик.

— Что? Нет-нет, мама в курсе, — успокоила его Соня. — Помогите, пожалуйста…

Эдик помог ей расстелить простыню.

— Но как-то… все-таки…

— Но вы же с серьезными намерениями? Да? Не просто так?

— Да… То есть нет, конечно… Но…

— Только я сразу предупреждаю — я сплю только у стенки, — деловито сказала Соня. — Вот эта подушка ваша, а мое место не занимать, хорошо?

Эдик попытался обнять ее. Соня мягко отстранилась.

— Я сейчас, — шепотом сказала она, погасила свет и вышла.

В коридоре привалилась спиной к стене, кусая губы. В комнате матери на полную громкость вещал телевизор.

Подождав немного, она вошла в комнату и включила свет. Эдик послушно лежал с краю.

— Я только хотела спросить, — сказала Соня. — Эдуард Александрович…

— Эдик.

— Эдуард Александрович, у вас что, с девушками в конторе напряженка? Или авторитет нельзя подрывать? Вы не можете просто подойти на улице к той, которая понравилась? Или времени нет в кино кого-нибудь сводить? Вы здоровенный, неглупый вроде мужик, кандидат наук, завлаб — почему вас водят, как телка на веревке, знакомиться? Как ваших мух-дрозофил, или как их там, в банку к самке сажают! Вам самому-то не противно?! Или у вас проблемы? — Соня задрала одеяло.

Эдик вцепился двумя руками в одеяло, вскочил на диване и сиганул к стулу с аккуратно сложенной одеждой, стал суетливо приплясывать на одной ноге, пытаясь, не выпуская одеяла, попасть в брюки.

— Не знаю, как там в вашей науке, — а я не аппарат для деторождения! Я человек!.. Куда же вы, Эдуард Александрович?

Эдик, красный как рак, судорожно застегиваясь на ходу, промчался по коридору на выход.

— Приятно было познакомиться! Приходите еще! — крикнула Соня вдогонку.

Инна Михайловна вышла из комнаты, растерянно глянула на распахнутую дверь.

— Опять! — в отчаянии закричала она. — Ты опять за свое!

— Оставь меня в покое! — Соня ушла в комнату и упала лицом в подушку. Плечи ее вздрагивали.

— Чего ты ждешь? Чего-то неземного? Не будет! Я всю жизнь прожила одна, я могу сказать: все, что нужно женщине, — это выйти замуж! Все твои завихрения, вся моя наука, все, все яйца выеденного не стоит! Только выйти замуж и рожать детей, а кругом пусть хоть трава не растет!.. Соня… Ну не плачь. Этот не понравился — другого найдем…

Соня обернулась и, уже не сдерживаясь, захохотала во весь голос.

Блоха открыл громадным ключом дверь, вошел в дворницкую — громадную комнату на первом этаже, заставленную снесенной сюда из окрестных домов старой мебелью, — и остолбенел на пороге.

В комнате был разгром, книги и вещи из стола и шкафов вывалены на пол. В потертом бархатном троне с деревянными львами по-хозяйски сидел молодой человек приятной наружности, аккуратно причесанный, в белоснежной сорочке под темным пиджаком. Еще двое копались в книгах и даже не обернулись на Блоху.

— Здравствуйте, Евгений Леонидович, — радушно развел руками молодой человек. — Что же вы, проходите, не стесняйтесь. Извините, я, наверное, ваше место занял, — он вскочил и указал на кресло.

— Вы нарушаете Конституцию, пункт шестой: неприкосновенность жилища, — спокойно сказал Блоха. — Предъявите ордер на обыск или пошли вон отсюда!

— Ну зачем же сразу в амбицию, Евгений Леонидович? — огорченно сказал молодой человек. — Мы к вам просто, по-дружески — так сказать, на огонек… К тому же это не «жилище», а служебное помещение для хранения инвентаря. И ключ мы совершенно официально взяли у вашего начальника…

Блоха сел в кресло и закинул ногу на ногу.

— Собственно, мы к вам по поводу вашей… — молодой человек развернул перед ним листок, — так сказать, прокламации… Странный вы человек, Евгений Леонидович, честное слово! Вот чисто профессионально любопытно: на что вы рассчитывали, когда писали эти… подметные письма и раскидывали? Что граждане прочитают это и выйдут на демонстрацию? А граждане прочитали — и принесли к нам. Вот, — показал он тонкую стопку листовок. — Все принесли. Ну, может, одна-две завалялись где-нибудь в подворотне. А знаете, почему принесли? Потому что — пошлость это. Безвкусица… «Тоталитарный режим», — с выражением прочитал он. — «Партократия»… Господи, «диктатура КГБ»! Вам самому-то неужели это оскомину не набило? А ведь хороших писателей читаете, — кивнул он на книги на столе, — Солженицын, Максимов! С идеями я не всегда согласен, но это же стилисты! Это какой язык!..

Блоха молчал.

— А знаете, для чего вы это написали? — полушепотом сказал молодой человек, приблизив лицо к Блохе. — Пострадать хотите, да? Мучеником стать? Аресты, слежка, пресс-конференции для западных журналистов? Евгений Блохин — совесть советского народа! Что за страна: никто не хочет работать, все хотят страдать!.. А знаете, Евгений Леонидович, мы не дадим вам пострадать. Вы будете работать, — он скомкал листовку и макнул в стакан с водой. — Да-да, вы будете работать, и не просто работать, а работать на нас!

Помощники схватили Блогу с двух сторон. Один зажал руки и придавил к креслу, другой сжал пальцами щеки, открывая ему рот. Молодой человек присел на подлокотник кресла и аккуратно сунул ему в рот размоченную листовку.

Блоха мычал и извивался, пытаясь вырваться или выплюнуть. Очки сползли у него с носа.

— Невкусно, правда? — сочувственно сказал молодой человек. Поднял глаза к потолку и потер кончиками пальцев. — Пресно. Не хватает чего-то… — он макнул в стакан следующую листовку. — Это ведь только сейчас диссиденты пошли в дворники, опошлили древнюю уважаемую профессию. А ведь традиции у русского дворника другие, вспомните классику: дворник — первый помощник властей, понятой при арестах. Дворник все видит — кто к кому пришел, кто когда ушел…

Он вложил Блохе в рот следующую листовку.

— Вот и вы, Евгений Леонидович, присмотритесь. И напишите нам. Все, что покажется вам интересным.

— Не дождетесь… — жалко прохрипел Блоха.

— Да вы запейте, запейте, — молодой человек заботливо влил ему воды в рот. — Дождемся… А если не дождемся — у вас отец есть. Старый больной человек. Давно мы его не тревожили… Или вот еще, — он взял со стола фотографию Блохи вместе с Соней, Игорем и Мишкой на берегу реки около байдарки. — Странная компания! Такие разные люди, а вместе с первого класса… Давно нас эта компания интересует… Ну, Шищенко герой, воин-интернационалист, награжден орденом Красной Звезды — вы в курсе?.. Богуславский — это особая статья. Спивается, правда, парень, жалко… А вот Неверова — непростая девица, ох непростая. Вы представляете ее — ее, такую хрупкую, такую неясную, — в женской камере? Вы вообще представляете, что такое женская камера в следственном изоляторе?

Помощники отпустили Блогу, и он сполз на пол в мокрой рубахе, давясь и судорожно глотая воздух.

— Соня здесь ни при чем…

— При чем, Евгений Леонидович, при чем! Вы как чумной больной — любой человек, находившийся с вами в контакте хоть пять минут, должен быть изолирован. В профилактических целях, для предотвращения эпидемии. Вот мы ее и проверим. А если она действительно ни при чем — отпустим. Отпустим! Мы ведь в правовом государстве живем!.. Ну что ж, будем считать, что договорились, Евгений Леонидович? Книжечки мы заберем с вашего позволения. Приятно было побеседовать… — Он с помощниками направился к двери.

— Зачем я вам нужен? — хрипло спросил Блоха.

Молодой человек остановился на пороге. Вернулся, вздохнул и стряхнул пальцем пылинку с плеча Блохи.

— На самом деле ты на хер никому не нужен. Ни-ко-му. Даже нам… Ты не враг. Ты даже не говно: говно — это что-то осязаемое. А ты — ничто. Пустое место… — Он снова пошел к двери.

С порога обернулся и с прежней улыбкой сказал:

— Просто будет приятно получить от вас дружескую весточку.

Мишка позвонил в дверь и долго ждал, пока наконец не послышались шаркающие мелкие шаги. Отец открыл дверь, высохший, страшный, с черными провалившимися глазницами. Мишка неловко обнял его:

— Здравствуй, батя… Тебя выписали уже?

— А у нас помирать домой отправляют, чтобы цифры не портить. Главное — цифры, а человек что… Боялся, опоздаешь — буду лежать, пока не протухну… Ну, заходи, — кивнул он беременной Тане, прячущейся за Мишкиной спиной. — Не в гости приехала.

Он прошаркал на кухню, достал из пустого холодильника водку.

— Медали есть?

— Есть, — нехотя ответил Мишка.

— Надень.

— Брось, батя.

— Надень, я прошу. И мои принеси.

Мишка принес парадный китель отца с лейтенантскими погонами и орденами, накинул ему на плечи. Надел свою камуфляжную пятнистую гимнастерку с двумя медалями — серебряной «За отвагу» и маленькой афганской.

— Ну, с возвращением.

Они выпили с отцом.

— Помню, когда с войны вернулся, — сказал отец, — иду по Москве: май месяц, как сейчас, солнце вовсю, ордена звенят, и люди смотрят: победитель идет! И кажется: такая жизнь впереди! Такая жизнь!.. А как потом тридцать лет прожил, не помню, — растерянно развел он руками. — Ничего не помню. Как в песок… А помирать все равно страшно… Жалко, внука не увижу. Дай хоть послушаю…

Таня покорно встала, и он прижался ухом к ее животу.

— Толкается, — улыбнулся он. — Тоже вояка будет… когда Родина позовет…

— Привет! — на пороге дворницкой, беспечно улыбаясь, стояла Соня.

Блоха молча смотрел на нее.

— Можно войти? — Соня, не дожидаясь приглашения, прошла мимо него в комнату. — Ого! Ты неплохо устроился! А я думала, тут хромая табуретка под голой лампой и кровать с железной сеткой…

Она открыла старый кабинетный рояль, пробежала пальцами по щербатым клавишам.

— Откуда все это?

Блоха наконец очнулся, выглянул за дверь и запер ее, быстро задернул шторы на окнах.

— Жильцы выкидывают, я собираю…

Соня оставила рояль и пошла дальше, оглядываясь в комнате.

— Ты не рад меня видеть?

— Почему?.. Рад… — напряженно ответил Блоха.

— А я вчера стала вспоминать, сколько мы не виделись, — сказала Соня из дальнего конца комнаты. — Знаешь сколько?

— Сколько?

— Полгода!.. Ведь глупо, правда? В одном дворе живем… Позвонить трудно, да?

— Аппарат старый… Работает через раз… — невпопад ответил Блоха.

Соня подошла к столу, взяла фотографию — вся компания у реки.

— Вот странно, — сказала она. — Мишка ушел — и все развалилось. У каждого своя жизнь…

— Не трогай! — Блоха вдруг выхватил у нее из рук фотографию, бросил на стол. Схватил снова, разорвал на мелкие кусочки и швырнул в пепельницу. Сел в кресло, мучительно потирая пальцами виски, отводя глаза.

Соня удивленно смотрела на него. Потом тихо засмеялась.

— А ты до сих пор ревнуешь? Да? — она села на корточки, опершись руками на его колени, заглядывая снизу в лицо. — Знаешь… еще я вспоминала — сколько лет прошло… Знаешь сколько? Восемь лет… Тебе не кажется, что слишком много для детской ссоры?.. Давай попробуем сначала? Как будто ничего не было… Помнишь? Я тебя первая поцеловала, а ты первый сказал…

Соня поцеловала Блоху в неподвижные губы.

— Ну?..

— Соня, — медленно сказал Блоха. — Я хочу тебе сказать… чтобы ты сюда больше не приходила… — он вскочил и открыл дверь. — Уходи, пожалуйста.

Соня сжимала дрожащие губы.

— Это подло… Я же первая пришла…

— Соня, уходи! Я тебя прошу!

Она выбежала в открытую дверь.

Всхлипывая, вытирая ладонями злые слезы, Соня подошла было к своему подъезду. Повернулась и пошла в другую сторону.

У дома Игоря глянула наверх, нашла его окно и качнула стоящие у подъезда белые «Жигули». Пронзительно загудела сигнализация.

Окно распахнулось, в ночной двор выплеснулась громкая музыка. Игорь перегнулся через подоконник, вглядываясь в темноту.

— Тебе что, делать нечего? — заорал он.

Соня еще раз изо всех сил качнула машину.

— Ну, ты доиграешься! — Он исчез, а в окне появились две девицы.

Через минуту Игорь выскочил из подъезда.

— Отойди от машины! — крикнул он, подходя. — Соня?.. — узнал он наконец.

— Отвези меня на Ленинский, — ровным голосом велела она.

— Что случилось?

— Ничего.

— Конечно… Садись… — Он торопливо открыл дверцу и усадил ее. Отступил на шаг и замахал девицам: — Куклы, по домам!.. — сдавленным шепотом закричал он. — Конспекты со стола уберите… спрячьте куда-нибудь!..

Он завел мотор, виновато глянул на Соню.

— Сокурсницы, — пояснил он.

— Разве я спрашивала? — удивленно вскинула брови Соня. Слезы высохли, она была спокойна и насмешлива.

— Конспекты переписывали…

— Чувствуется.

Игорь хмыкнул, развернул на ходу жвачку и сунул в рот.

Соня открыла дверь теткиной квартиры и, не оглянувшись на него, вошла. Игорь постоял перед приоткрытой дверью и неуверенно шагнул следом.

— Соня… — позвал он.

В квартире было темно и тихо. Он мимоходом заглянул на кухню, в одну комнату, потом в другую…

Соня стояла у окна, скрестив руки на груди, и спокойно смотрела на него. Игорь медленно прошел через комнату и с замершим сердцем поцеловал ее в краешек губ, ожидая отказа или усмешки. Соня по-прежнему не двигалась, не ответила, но и не оттолкнула, и Игорь стал быстро целовать ее лицо и шею. Соня властно опустила вниз руку, он встал на колени и поцеловал открытую ладонь. Поставил себе на колени ее ногу и расстегнул туфельку…

Соня, холодно улыбаясь, смотрела на него сверху.

Утром она расчесывалась, стоя перед зеркалом. Игорь подошел сзади, поцеловал ее в шею. Соня досадливо дернула плечом.

— Я встречу тебя после института? — спросил он.

— Нет.

— Почему?

— Потому что нет.

— А когда увидимся?

— Когда я снова захочу тебя увидеть… Пока можешь читать конспекты со своими куклами.

— Ну почему ты всю жизнь надо мной издеваешься? — в отчаянии развел руками Игорь. — Нравится меня мучить? Да?.. Знаешь что! Или мы сегодня встретимся, или я из окна брошусь! — он решительно принялся открывать окно.

— Вазу убери, — спокойно сказала Соня.

— Что?

— Вазу не разбей. Мамина любимая.

Игорь переставил вазу с окна на стол, залез на подоконник и рискованно завис над грохочущим проспектом.

— Считаю до трех! Раз… Ты хоть в больницу ко мне придешь?

— Конечно. Тебе яблок принести или апельсинов?

— Два…

— Это восьмой этаж, дурак!

— Два с половиной…

— Ладно, слезай, — засмеялась Соня. — Можешь один раз поцеловать меня на прощанье…

Они долго целовались в машине около Сониного института. Наконец Соня отвела губы.

— Все… Опоздаю…

— Слушай, — сказал Игорь. — Выходи за меня замуж.

Соня отстранилась от него.

— Давай договоримся, — неожиданно резко ответила она. — Если ты еще раз заговоришь об этом, мы поссоримся. Всерьез и надолго.

— Почему?

— А ты не понимаешь?

— Нет.

Соня вздохнула, повернула к себе зеркало, поправила волосы и вышла из машины.

— Да потому что никуда я не денусь, — без улыбки сказала она. — Только не сейчас… — Она захлопнула дверцу и пошла к институту.

Мишка в очках, тельняшке и промасленном комбинезоне стоял у карусельного станка. Резец с пронзительным визгом вгрызался в огромную болванку, толстая стружка скручивалась в пружину.

Подошел парень в такой же тельняшке под спецовкой, крикнул на ухо:

— Обедать пойдешь?

Мишка кивнул, не оборачиваясь.

— В столовку?

Мишка снова кивнул, подхватил крючком забившуюся под резец стружку.

— Подойди в пельменную. Там, на углу!

— Зачем?

— Интересуются тобой!

— Кто? — Мишка наконец оглянулся, но парень уже отошел.

Мишка стоял в полупустой пельменной за высоким столом, поглядывая на компанию хиппарей в углу. У стоящей спиной к нему девки бегала по плечам белая крыса, то скрываясь под распущенными волосами, то показывая острую морду.

Вошли двое крепких парней, один заговорил с барменом, другой, в джинсовой кепке, взял порцию и будто бы случайно остановился у Мишкиного стола.

— А-а, браток! — кивнул он. — Куда ни глянь — везде наши, — указал он на Мишкин тельник в вороте рубашки. — Не занято?.. Какому богу служил?

— Десант.

— Нормальный ход. А то шушера всякая оборзела, обслуга штабная: два года в Кабуле просидели, из-за колючки носа не высунули, а теперь в камуфляже гуляют, при всем параде…

Он болтал, внимательно прощупывая Мишку острыми глазами из-за расплющенной переносицы.

— Где служил, браток?

— В Кандагаре.

— Вадик! — окликнул парень бармена. Тот подошел. — Ты вроде тоже в Кандагаре служил?

— Земляк? — обрадовался бармен, пожимая Мишке руку. — Из какой части?

— Шестнадцать сорок семь. Штурмовая бригада.

— Ну? Соседи почти… Погоди, это у вас, что ли, хохол-то этот воевал… как его?.. Да знаешь! Его весь Кандагар знал… Во шутник был! — обернулся он к остроглазому. — Раз под Новый год начальство к ним приезжает из Москвы — генералы, журналисты, а у этого хохла в землянке елка стоит — ну, не елка, саксаул какой-то, — а на нем вместо игрушек уши висят, а наверху вместо звезды голова в чалме! — он захохотал. — Да как же его звали-то?.. — он глянул на спокойно жующего Мишку. — Смешная такая фамилия… Все его знали…

— Валяйбаба, — сказал Мишка. — Это не у нас, это в спецназе… Убили его. Со спины ремней нарезали и на них повесили…

— Точно, Валяйбаба! Жалко парня, — огорчился бармен. — А еще случай с ним был — мы ржали, помню…

— Ты иди пока, — оборвал остроглазый. — Как живешь? — спросил он, когда бармен отошел.

— Нормально.

— А Толик — с тобой работает — говорил, что небогато. Ребенок. Отец при смерти.

— А ты что, подаешь по доброте? — насмешливо спросил Мишка.

— Зачем? Заработаем. Зря, что ли, нас родная страна два года учила?

— Это как? Грабить, что ли?

— Зачем? Сами отдадут. — Он придвинулся ближе и быстро заговорил, недобро щурясь: — Пока мы там кровью харкали и наших ребят в гробы по кускам собирали — тут всякая шушера, цеховики, фарца, валютчики большие бабки делали, сидели в кабаках и трахали наших девок. Хорошо ли это? Пусть поделятся. Это не грабеж, это передел по справедливости. А в милицию никто из них не рыпнется, потому что деньги темные… А эти, там, — кивнул он наверх, — еще не понимают, кого они вырастили себе на голову. Нас триста тысяч афганцев! Скоро тут наша власть будет. Тогда и до этих доберемся!.. Я тебя не тороплю. Надумаешь — найдешь через Толика. Меня зовут Конструктор… Не тот, который чертежи на бумажке чертит, — усмехнулся он, — а тот, что детишки по частям складывают, — он приподнял кепку — через голый череп от лба к затылку тянулся жуткий толстый шрам. — Бывай, браток!

Конструктор пошел к двери, на ходу крикнул бармену:

— А пельмени у тебя дрянь! Травишь народ! Ох, доберусь я до тебя!

Мишка глянул ему вслед, потом на его нетронутую порцию на столе.

В цехе к нему подошел Толик.

— Говорили?

Мишка кивнул, не отрывая глаз от резца.

— И что?

Мишка отрицательно качнул головой.

— Ты что, дурак? — опешил Толик. — Хочешь всю жизнь за гроши в говне копаться?

— А что же ты копаешься, если умный?

— А ты что, под руку мне заглядывал? — усмехнулся Толик. — Я два года в оружейной мастерской под Кабулом отпахал… Ты что, не понял, о чем разговор? Тебе деньги предлагают! Нормальные деньги!

— Я сказал — нет! — резко ответил Мишка.

— Ну, как знаешь! — махнул рукой Толик. — Значит, судьба твоя такая — в говне жить! — Он ушел.

Мишка, как заведенный, ожесточенно крутил рукоятку. Визг станка перешел в натужный хрип — и резец оглушительно выстрелил, заскакал между станками по бетонному полу.

Мишка выключил карусель и в тишине оглянулся через плечо. Со всех сторон смотрели на него удивленные рабочие.

Конструктор, Мишка, бармен Вадик и еще двое таких же плечистых ребят молча курили в машине. Конструктор посмотрел на часы и бросил сигарету:

— Пошли…

На лестничной клетке стоял на стремянке в синем монтерском халате Толик, будто бы копался в электрическом щите, придерживая под волосами наушник, подключенный к телефонной проводке. Он оглянулся и кивнул:

— Водила выехал. Через пять минут будет.

Ребята поднялись на пол-этажа выше, к окну. Внизу, во дворе остановилась «Волга», из нее вышел амбал в тренировочном костюме и скрылся в подъезде. Загудел лифт.

— Начали, — скомандовал Конструктор.

Они притаились за углом лестничной клетки, один в затылок другому, как десант перед прыжком, — впереди пригнулся Мишка, скалясь, подрагивая от напряжения, второй парень неторопливо намотал на левую руку толстое шинельное сукно и вытащил длинную заточенную отвертку, Вадик держал наготове капроновую удавку, последним стоял Конструктор.

Лифт открылся, амбал, мельком глянув на Толика, подошел к металлической двери с глазком и позвонил. Щелкнул один замок, другой, дверь открылась, и в тот момент, когда амбал шагнул через порог, Мишка пружинисто разогнулся, двумя шагами пересек площадку, в прыжке ударил его ногой и повалил. Мимо промчался второй и подставил защищенную руку овчарке. Вадик перехватил удавкой за горло метнувшегося в глубь квартиры хозяина. Следующий помог Мишке втащить внутрь водителя. Следом, подхватив стремянку, нырнул Толик. Последним неторопливо вошел Конструктор и закрыл дверь.

Мишка достал веревку и быстро, умело связал амбала по рукам и ногам. Толкнул его носком — тот не реагировал.

Из гостиной слышались голоса, шум, сдавленный хрип. Толик и еще двое обыскивали комнату, опрокидывали выдвижные ящики, вываливая на пол книги и барахло. Хозяин с окровавленным, разбитым лицом лежал на полу со связанными руками. Вадик, наступив ему коленом на спину, стягивал на горле удавку. Конструктор сидел в кресле напротив.

— Я же тебя предупреждал, — укоризненно сказал он. — А ты не послушался. Хорошо ли это? Не хочешь честно делиться — отдашь все.

— Нет денег… — прохрипел хозяин. — Чем хочешь поклянусь — нет…

Вадик сильнее затянул удавку, откидывая его голову к спине.

— Твои клятвы две копейки стоят, — сказал Конструктор.

Мишка перешагнул через мертвую овчарку и быстро пошел дальше по коридору. Осмотрелся в спальне, распахнул зеркальные дверцы шкафа, заглянул на кухню. Ему послышалось движение за дверью ванной, он замер на мгновение, прислушиваясь, и выбил ногой дверь. Жена хозяина, молодая красивая девка в халате на голое тело, с мокрыми волосами, вжавшись в угол, с ужасом смотрела на него.

Мишка схватил ее. Девка упиралась руками и ногами, цеплялась за раковину, за все, за что можно было ухватиться. Мишка ударил ее по лицу, разбив нос, и поволок в гостиную.

— Давай ее сюда! — крикнул Вадик. — Будем трахать, пока этот козел не вспомнит, где бабки спрятал!

Девка закричала, вырываясь. Мишка зажал ей рот, опрокинул на диван и распахнул на ней халат.

— Вот это баба! — один из парней стиснул ее грудь. — За что этому импотенту такое счастье?.. Смотри! — толкнул он ногой хозяина и сорвал с нее узкие кружевные трусики. — Только сам не кончи!

Все захохотали.

Девка извивалась у Мишки в руках. Он, возбужденный кровью, женским телом и запахом шампуня от мокрых волос, хищно скалился и все сильнее сдавливал тонкие запястья, заставляя ее выгибаться от боли.

— О, как машет! — засмеялся Вадик. — Мишка, тебя хочет!

— Брось, не пачкайся, — сказал Конструктор. — Хоть насмерть ее затрахай, он ни слова не скажет. Ему бабки дороже, чем жена. Дороже, чем собственная задница… Толик, заряжай противотанковый!

Толик, ухмыляясь, достал из чемоданчика с инструментами паяльник. С хозяина сдернули штаны, вставили паяльник, и Толик включил его в розетку. Хозяин побагровел, глаза вылезли из орбит.

— Гляди! Молчит! — в восторге сказал Конструктор.

Девка отчаянно замотала головой. Мишка приоткрыл ей рот.

— Не надо… пожалуйста… Я покажу…

Конструктор достал из морозильника окаменевшую индейку, с хрустом разодрал брюхо и вытащил заиндевевший пакет с деньгами.

Девка, стоя на коленях, обнимала хозяина, торопливо целовала его, а тот, рыдая, бил ее наотмашь обеими руками по лицу:

— Сука!.. Сука!..

В машине Конструктор пересчитал деньги. Парни сзади весело обсуждали удачное дело.

Мишка, бессильно опустив плечи, смотрел под ноги. Как в Афгане, на смену злому азарту боя пришла тоскливая пустота.

— Чего невеселый? — спросил Конструктор. — Девка понравилась? Пригласи на свидание. Пойдет как миленькая — ты теперь богатый!

— Ты говорил — сам отдаст.

— Глупые люди. Жадные, — сокрушенно развел руками Конструктор. — Пришлось попросить. В следующий раз сам принесет и попросит, чтобы взяли… — он отсчитал часть денег и протянул Мишке. — Между прочим, твоя зарплата за два года.

Мишка молчал, не двигаясь.

— Что, не нужно?.. — удивился Конструктор. — Как знаешь, нам больше достанется.

Мишка взял деньги и вышел, хлопнув дверцей.

Игорь Богуславский ехал по Ленинскому, когда вдруг увидел в окне переполненного троллейбуса Мишку. От неожиданности он ударил по тормозам, и тотчас в бампер ему с грохотом влетел таксист. Игорь, даже не обернувшись, рванул вдогонку за троллейбусом, засигналил, но Мишки уже не было у окна. Игорь затормозил у остановки, запрыгнул в открывшуюся дверь троллейбуса, протолкался насквозь, озираясь. Троллейбус тронулся, он на ходу уже раздвинул двери и выскочил.

У машины его ждал разъяренный таксист.

— Ты что, спятил, на ровном месте тормозить?!

— Да пошел ты… — Игорь сел за руль и торопливо врубил скорость.

Когда он отъехал, Мишка вышел из-за стеклянного павильона остановки и, оглядываясь, пошел к дому.

Игорь долго звонил в Мишкину дверь. Соня и Блоха стояли рядом.

— Обознался, — уверенно сказал Блоха. — Мишка бы сам объявился…

— Подожди… — Игорь прислушался. — Звонок отключен.

Он сильно постучал кулаком.

Наконец за дверью послышались шаги. Мишка открыл в тельняшке с закатанными рукавами.

— Я же говорил — он! — торжествующе заорал Игорь. Они разом кинулись на Мишку, тот отступал, оглядываясь куда-то в глубину квартиры:

— Тише! Да тихо вы! — Но в комнате уже заплакал ребенок.

— А это кто? — удивленно спросил Блоха.

— Ладно, разбудили уже. Пойдем, — кивнул Мишка на кухню.

Таня стояла в дверях комнаты в коротком бесформенном халате с ребенком на руках.

— Здравствуйте, — озадаченно сказал Игорь.

Таня подняла голову — и, распахнув глаза, молча с ужасом уставилась на Соню, ослепительно красивую, с распущенными до пояса золотистыми волосами.

— Моя жена. Таня, — глядя в пол, сказал Мишка.

— Какая прелесть, — Соня заглянула в красное сморщенное личико младенца. — Мальчик? А сколько ему?

— Два месяца, — ответил Шищенко за молчащую по-прежнему Таню.

— Можно подержать? — Соня протянула было руки к ребенку, но Таня отступила, прижимая его к себе.

— Пойдем, — Мишка первым прошел на кухню.

Навстречу с трудом поднялся и залаял старый, с седыми бровями пес.

— Проспал? — Мишка коротко потрепал его по голове. — Ослеп совсем.

— Джульбарс! — Игорь присел перед собакой. — Ну что, приятель, не пришлось шпионов ловить? Охраняй!

Но Джульбарс, виновато маша хвостом, тыкался носом в ноги.

— Ну как, сбылась мечта идиота? Пострелял за правое дело? — насмешливо спросил Блоха.

Мишка вскинул на него бешеные глаза, но промолчал, опять опустил голову. На кухне воцарилось молчание.

— Подожди, так ты когда вернулся? — спросил Игорь.

— С полгода.

— А почему не позвонил?

— Так получилось.

— А отец? — спросил Блоха.

— Похоронил.

— Понятно… Где теперь?

— Там же. На заводе.

На кухне снова стало тихо. Мишка упрямо смотрел в пол.

— М-да… Ну вот что… — Игорь решительно вышел в комнату. — Таня, вы отпустите вашего мужа с нами? На два часа. Через два часа вернем в целости и сохранности. Хорошо?

Таня только торопливо кивала.

— Я никуда не поеду, — сказал Мишка.

— Одевайся, мы ждем тебя в машине. Пошли, — кивнул Игорь Соне и Блохе.

— Я не поеду! — крикнул Мишка вслед.

Они сидели в «аквариуме» у Никитских ворот. Кафе, как обычно, заполнено было студентами университета.

— Почему ты просто не сдался? — спросил Блоха. — Тебе же полшага осталось! Многие добровольно шли в Афган, чтобы вырваться отсюда — сначала в Пакистан, потом через Красный Крест в Америку…

— Все равно не поймешь.

— Постараюсь.

— Нас двадцать человек было в моем взводе. Таких же, как я, — Мишка говорил медленно, негромко, казалось даже, что равнодушно, сжимая в кулаке тонкий фужер. — И каждый знал, что я не подставлю. И я знал, что никто из них меня не подставит… А там каждый хотел выжить этот день, один день, а потом еще один, и еще один… А выжить можно только вместе, если никто не подставит, понимаешь?

— Ты ее любишь? — спросила Соня.

Мишка помолчал, не глядя на нее.

— Я в госпитале лежал. Прикладом челюсть разворотило, по кускам склеили. Я курить не мог, затянуться не мог, понимаешь? А она… изо рта в рот… У меня полный рот гноя, сам себе противен. А она — в губы, понимаешь?..

— Какие ощущения, когда в человека стреляешь? — спросил Игорь.

— Никаких, — усмехнулся Мишка. — Только хочется успеть первым на курок нажать.

За соседним столом хохотала какая-то компания, парни и девчонки. Мишку раздражало чужое веселье.

— А когда в тебя? — спросил Игорь.

— Сначала страшно. Потом привыкаешь… Нас как-то духи в ущелье заперли — ни вперед, ни назад. Мы в гору полезли — двадцать человек…

За соседним столом снова грянул смех. Фужер лопнул в Мишкиной руке, кровь брызнула из ладони.

— Смешно, да?! — заорал он, вскакивая. — Восемнадцать пацанов положили за пять минут — смешно?!

Он рванул скатерть с соседнего стола. Стекло полетело на пол, завизжали девчонки. Игорь и Блоха повисли у Мишки на плечах.

Игорь молча вел машину, время от времени отхлебывая из бутылки. Блоха сидел рядом. Сзади Соня держала на плече Мишкину голову, гладила, как ребенка:

— Все хорошо, все в порядке. Ты самый сильный, самый лучший. Я думала о тебе, и ты вернулся. Сейчас приедем ко мне, и ты мне все расскажешь. Будешь долго рассказывать, а я буду слушать и все пойму…

Мишка кивал согласно.

— Игорь, останови, — велела Соня у теткиного дома.

Они вышли с Мишкой.

Игорь и Блоха смотрели им вслед. Потом Игорь ожесточенно врубил скорость и до упора выжал газ.

— В Афган хочу, — сквозь зубы сказал он. — Выжить сегодня, выжить завтра — жизнь полна смысла… Взво-о-од! — вдруг заорал он. — К бою!

Он на полной скорости вылетел на встречную полосу и понесся между сигналящих машин, бросая руль из стороны в сторону.

— Ого-онь! Ура-а-а!

— С ума сошел?! Тормози! — Блоха вцепился в руль, потом выдернул ключ из замка.

Машина подкатилась к тротуару.

— Идиот, — сказал Блоха. Он вышел, бросил ключ на сиденье и изо всех сил хлопнул дверью.

Игорь достал бутылку и допил.

Мишка и Соня лежали рядом, обнявшись. Одежда разбросана была по комнате — от двери до кровати. Скомканное одеяло сползло на пол. Соня осторожно прикасалась губами к его шрамам — на скуле, на плечах, на груди.

— А я сначала испугалась, когда тебя увидела, — тихо сказала она. — Мне показалось, ты страшный стал. Как в детстве, когда я тебя боялась…

— Я не могу остаться? — спросил Мишка.

Соня отрицательно покачала головой.

— И что теперь? — спросил Мишка.

— Не знаю… — Соня положила голову ему на грудь. — Мне иногда кажется, что все мы — старые, старые старики. Все в прошлом… Мечтали, надеялись. Думали — вот-вот что-то случится, что-то изменится, начнется что-то главное… Ничего не случилось. И уже не случится. Будем доживать жизнь, каждый свою. Будем иногда собираться — и вспоминать…

С трудом ловя равновесие, Игорь стащил нога об ногу туфли и пошел в свою комнату.

Отец стоял в дверях кабинета.

— Игорь, я сегодня разбирал книги в моем шкафу. Там нет половины книг!

— Можно подумать, ты хоть одну из них собирался открыть…

— Игорь, ты пропиваешь мои книги! Ты уже воруешь в собственном доме! Тебе не кажется, что ты дошел до точки?!

— А тебе не кажется, что в этой стране уже невозможно жить?! — крикнул Игорь. — Хотя — кому как, — язвительно добавил он. — Ты в порядке! Ты им служишь верой и правдой. «Зато мы делаем ракеты»! А тебе за это поводок подлиннее и побрякушки на ошейник! — указал он на ордена за стеклом в серванте.

— Я свободный человек! — крикнул отец. — Я плевать хотел, какая власть на дворе! Я вот этими руками, своей головой заработал право плевать на них! Я буду нужен при любой власти. Не они мне, а я им! А ты — раб этой системы, которую ты ненавидишь!

Отец ушел было в кабинет, но тут же выбежал снова:

— Ничтожество! Ни на что не годный, ни на что не способный! Тебя даже любимая женщина презирает, потому что ты ничтожество!.. Пей, спивайся! Не жалко! — Он захлопнул за собой дверь.

Мишка открыл на звонок — и замер. На пороге стоял милиционер.

— Гражданин Шищенко? — сухо спросил он.

— Да…

— Оперуполномоченный уголовного розыска старший лейтенант Сизов, — показал он удостоверение. — Вы были восемнадцатого мая в десять тридцать утра на улице Новощукинской, дом девять, квартира шестьдесят четыре?

Мишка облизнул пересохшие губы.

— Нет…

— Ну, на нет и суда нет, — сказал милиционер. Посмотрел на вытянувшуюся Мишкину физиономию и захохотал.

В дверях рядом с ним появился Конструктор.

— Извини… — изнемогая от смеха, он хлопнул Мишку по плечу. — Мент, что с него взять! И шутки у него ментовские… Ой, не могу!.. Ты иди пока, — кивнул он оперу. — Можно?..

Не дожидаясь приглашения. Конструктор поднял большую картонную коробку и протиснулся мимо неподвижного Мишки в квартиру.

— Я же говорил — везде наши. И в ментовке тоже… Здравствуйте, — поздоровался он с Таней. — А это вам, от ребят, для маленького!

Он открыл коробку и, как Дед Мороз, начал вынимать банки, бутылочки, пакеты:

— Ну, тут фрукты, персики, пеленки-распашонки — разберетесь. А это соска импортная — из наших-то или совсем не течет, или ручьем льется.

— Ой, спасибо… — Таня всплеснула руками, восторженно глядя на все это богатство.

— Если что-то нужно, лекарства там, не дай бог, — вы сразу звоните, не стесняйтесь… — Конструктор огляделся в комнате и вздохнул: — Да-а… Небогато живете, прямо скажем…

— Нет, ничего, спасибо, — сказала Таня. — Я скоро работать пойду…

— Куда, если не секрет?

— На швейную фабрику. Тут рядом. У них ясли есть…

Конструктор понимающе кивнул.

— Сюда можно? — он вошел на кухню. Мишка закрыл дверь и сел напротив, напряженно ссутулившись.

— Да-а… — снова протянул Конструктор, разглядывая обколотый кафель и ржавую мойку. — Нельзя так жить, Миша. Стыдно так жить…

Мишка молчал.

— Отцу памятник до сих пор не поставил… Ну ладно, ему-то уже все равно, ты о них подумай, — кивнул он на дверь. — Жена с исколотыми пальцами, с утра до вечера не разгибаясь над машинкой, а кругом тысяча недотраханных баб с мужьями-алкоголиками. Пацан в вонючих яслях, в непросыхающих пеленках…

— Это не твое дело! — не выдержал Мишка.

— Но самое страшное, Миша, не это, — продолжал Конструктор. — Самое страшное будет лет через пятнадцать. Когда твой сын тебя спросит: папа, почему мои одноклассники живут как люди, а мы живем в говне? Почему мы люди второго сорта? И тебе, — уткнул он палец в Мишку, — придется что-то ему отвечать!

Он помолчал, глядя на Мишку.

— Разве тебе Толик не передал, что мы встречаемся?

— Я с вами больше не пойду. Меня не этому в Афгане учили.

— А это не детские шалости, Миша — «я с вами больше не играю»! Ты деньги взял!

— Соберу — отдам.

— Не-ет! — засмеялся Конструктор. — Ты не понимаешь: ты взял деньги! Сам взял! Я тебе их в карман не засовывал! Теперь ты просто так уйти не можешь!

— Ты что, пугать меня пришел? Я не фраер, меня на понт не возьмешь! Сказал — не пойду, значит, не пойду!

— Хорошо, — тотчас мирно улыбнулся Конструктор. — У нас тут труп нечаянно образовался. Очень глупый человек. Очень жадный… Вот мы на тебя его и повесим. И десять свидетелей будет. И оперу Сизову благодарность от начальства…

Мишка вскочил и сгреб его за ворот.

— Не надо делать резких движений, — Конструктор аккуратно освободился. — Я тоже не в стройбате служил… Только так можно уйти, Миша…

Он встал, вытащил деньги.

— Да, кстати, твоя доля.

— Я не возьму, — угрюмо сказал Мишка.

— Это уже ничего не изменит, — Конструктор положил деньги на стол. — И не пропадай, пожалуйста, надолго, а то ребята волнуются.

Когда он вышел, Таня заглянула на кухню с какими-то банками в руках:

— Нет, ты посмотри: детское питание! Я все магазины обегала и не нашла, а тут на два месяца хватит! И ползунки, и подгузники! — счастливо улыбаясь, сказала она. — Какие у тебя друзья замечательные!

Мишка, потерянно сгорбившись, смотрел под ноги.

— Сколько лет мы тут не были? — спросил Блоха, оглядываясь в просторной гостиной дачи Богуславских.

— Два года, — ответил Мишка. — С выпускного.

— А будто сто лет прошло, — сказала Соня. — Я, кажется, здесь сидела? — она села в кресло у окна.

— А волосы-то отрасли, — Мишка потрепал Блоху по голове. — Нет повода подстричься? — они с Игорем засмеялись.

— Да пошли вы!.. — обозлился Блоха.

— При чем тут его волосы, я не понимаю? — сказала Соня. — Расскажите, я тоже хочу посмеяться.

— Это мы о своем, о девичьем, — пояснил Игорь.

— А в городе нельзя было собраться? — спросил Блоха.

— Нельзя, — ответил Игорь. Он был возбужден и весел.

— Почему?

— Не торопись. Ты сядь. Все сядьте.

— Как торжественно… — насмешливо сказала Соня.

Мишка и Блоха сели. Игорь остался стоять.

— Ну?

— В общем, я собрал вас… — начал Игорь.

— …господа, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие! — подхватил Блоха. — Ты принял уже сегодня?

— Я трезв, как никогда, — нервно засмеялся Игорь — И прошу всех это учесть! Потому что я хочу вам предложить нечто неординарное… — он оглядел друзей. — Условие прежнее — каждый может отказаться, но сразу и навсегда… Я предлагаю вам путешествие! Всем вместе, в последний раз! Последнее путешествие!

Все переглянулись.

— Куда? — спросил Блоха.

— Все равно. Потом решим… Но главное, — снова засмеялся Игорь. — Это не простое путешествие. Я вас приглашаю в свадебное путешествие!

— Ты женишься? — Соня, отрешенно водившая крестиком по губам, вскинула на него глаза.

— Не я, а мы. Мы с тобой женимся.

— Вот это новость! Прямо сейчас? — насмешливо спросила Соня.

— Нет, — Игорь деловито глянул на часы. — Загс уже закрыт. А кроме того, надо достать справку.

— Какую справку?

— О том, что мы ждем ребенка, дорогая! — захохотал Игорь. — Иначе распишут через три месяца. Испытательный срок.

Все четверо, радостно возбужденные, ввалились в кабинет в загсе. Молодая чиновница с чопорным начесом строго глянула на них из-за стола:

— По очереди, товарищи! Не все сразу! Лишние выйдите!

— Мы не лишние, — оскорбленно сказал Мишка. — Мы свидетели.

— Здесь свидетели не нужны. Кто жених?

— Я, — Блоха взял Соню под руку.

— Позво-ольте, — возмутился Игорь. — С утра еще я был…

— Прекратите балаган! Сейчас выгоню всех, — прикрикнула чиновница. — Жених и невеста, подойдите. А вы стойте там, если хотите.

— Девушка, — проникновенно сказал Игорь, отдавая паспорта и заявление. — Разве можно — на такой работе с похоронным лицом? Вот мы посмотрим на вас, испугаемся и передумаем. И одной крепкой ячейкой станет меньше в нашей стране. По вашей вине, между прочим. А ведь вы, так сказать, посланник Гименея. Ангел во плоти…

Та невольно улыбалась, слушая его болтовню, просматривая документы. Взяла справку, быстро глянула на Соню.

— Да, да, увы! — вздохнул Игорь. — Войдите в положение, — понизил он голос. — Девушка волнуется. А родители!.. Нам бы побыстрее. Дней через пять…

— Вам просто расписаться или торжественное бракосочетание?

— Да что вы! Родители не простят! — замахал руками Игорь. — По полной программе! С оркестром, с пупсом на машине!

Свидетели давились от смеха.

Чиновница полистала журнал и покачала головой:

— Тогда только через десять дней. Раньше все занято.

— И здесь очередь! — сказал Блоха. — Что-нибудь в этой стране бывает без очереди?

— Место на кладбище, — ответил Игорь.

— Там тоже очередь, не надейтесь, — сухо ответила чиновница.

— Да мы туда и не торопимся.

— Вот приглашение на бракосочетание, — чиновница протянула Соне открытку. — Двенадцатое июня, пятница, шестнадцать тридцать. По этому приглашению вы можете купить кольца и другие вещи со скидкой в салонах для новобрачных. Там все написано. До свидания! Пригласите следующих.

— А целоваться! — возмущенно крикнул Блоха.

— На свадьбе будете целоваться… — начала было чиновница, но Игорь и Соня уже целовались под ликующие крики свидетелей. — Да прекратите, в самом деле!..

Договорить она не успела, потому что Игорь перегнулся через стол и поцеловал и ее тоже.

Соня безразлично стояла перед большим зеркалом в комнате. Портниха, зажав в губах булавки, подкалывала подол по низу. Мать, придирчиво склонив голову, наблюдала.

— Может быть, подлиннее? — спросила она. — Фата вот посюда ляжет…

— Какая фата? Ну какая фата, мама?! — сдерживаясь, сказала Соня. — Ты в своем уме?

— Можно совсем короткую. Просто венок, а сзади… — начала портниха.

— Я не надену ни короткую, ни длинную!

— Почему ты на меня все время кричишь? — сквозь слезы сказала мать. — Это я виновата, что все в последнюю минуту? У тебя все не как у людей! Я вообще не понимаю, почему такой пожар! Ты подумала, например, как тетя Оля и дядя Шура успеют к двенадцатому? В Москву билеты по записи, на месяц вперед…

— Какая тетя Оля? — взорвалась Соня. — Какой дядя Шура? Я их один раз в жизни видела!

— Они меня из роддома с тобой встречали! Сказали — красавица будет, на свадьбу приедем… В общем, если ты их не позовешь, я тоже не пойду! Если ты хочешь на свадьбу без матери…

— Ладно, зови, — сказала Соня. — Всех зови. Кто на горшок меня сажал…

— Можно шляпку, — сказала портниха. — Очень модно сейчас. Можно готовую купить.

— О господи… — страдальчески закатила глаза Соня.

— Но ты же не можешь с непокрытой головой… Игорь! — отчаявшись, позвала Инна Михайловна.

Игорь, слышавший разговор из кухни, торопливо допил рюмку, выдохнул, спрятал бутылку в холодильник и, надев на лицо улыбку, появился в комнате.

— Я думаю, шляпка очень пойдет, — миролюбиво сказал он. — В самый раз. И модно…

Он умолк, рассматривая платье.

— Повернись ко мне… — велел он Соне. — Вот сюда встань, пожалуйста…

Соня встала у окна. Солнечный свет будто растворил воздушное платье, отчетливо видны были бедра и ноги.

— Да оно насквозь светится!

— Что ты, Игорь! — удивилась мать. — Сейчас все так ходят. Посмотри на улице…

— Нет-нет-нет-нет! — категорически замахал руками Игорь. — Я ревнив, как мавр! Я не хочу, чтобы кто-то пялился на ноги моей жены! Можно какой-нибудь чехол из плотной ткани?

— Хорошо, — пожала плечами портниха.

— А вот здесь хочется попышнее, — показал он от пояса Сони крутые бедра. — Если Бог не дал, — шепотом добавил он ей.

— Знаешь что… — Соня, царапая себя булавками, сорвала через голову платье и швырнула на стул. — Тебе хочется — ты и стой здесь, как истукан!

В одних трусиках и белых свадебных туфлях она пронеслась мимо вошедшего только что Женьки, едва не сбив его с ног.

— Соня! — кинулась мать следом.

Соня накинула халат и вышла, хлопнув дверью. Игорь ободряюще кивнул Инне Михайловне: все в порядке. Они с Блохой вышли за Соней.

Соня раздраженно курила на лестнице.

— Ну что ты истеришь? — мягко спросил Игорь.

— Никогда не чувствовала себя такой дурой! Как кукла — вертят, одевают, раздевают, чуть под руки не водят. Всем соседям раззвонили. «Вы знаете, дочка замуж выходит!» — «Да что вы говорите!» Кому какое собачье дело?

— Ну потерпи, дай им наиграться. Они двадцать лет этого ждали… Что у тебя? — спросил Игорь у Блохи.

— Там подряд рейсы идут: девять тридцать — в Сочи, десять — в Симферополь. Ту-154.

— Ну почему нельзя улететь в тот же день? — спросил Соня. — Я не выдержу всего этого, — кивнула она на дверь. — Догуляют без нас.

— А первая брачная ночь? — возмутился Игорь. — Нормально выспимся и поедем. Надо, чтобы весь день был впереди. Дай бог дотемна добраться… Ну, куда полетим? — весело спросил он. — В Крым или на Кавказ?

— В Крым, конечно, — засмеялся Блоха. — Всю жизнь мечтал по Коктебелю прогуляться!

— Ну, в Крым так в Крым.

— Нет, в Сочи, — коротко сказала Соня.

— Почему?

— Потому что я так хочу.

Блоха с Игорем переглянулись.

— Начинаются тяжелые семейные будни, — вздохнул Игорь. — Пойдем, Мишка скоро придет… Будь умницей, — он поцеловал Соню. Та досадливо дернула головой.

— Пупса присмотрел? — вполголоса, но так, чтобы услышала Соня, спросил Игорь, вызывая лифт.

— Ага. Вот такой! — показал Блоха. — Розовый!

— Вы что, довести меня решили? — закричала Соня, но Блоха и Игорь уже ехали вниз, давясь от смеха.

В «дворницкой» у Блохи Игорь уселся в потертое бархатное кресло со щербатыми деревянными львами на подлокотниках.

— С отцом не общаешься?

— Нет.

— Слушай, Женька… хочу тебя спросить… Я спрошу, а ты ответишь, идет?

— Смотря о чем.

Игорь поднялся, прошелся по комнате:

— У тебя с Соней что-то было?

— Что именно?

— Ты понимаешь.

— Ненавижу эти совковые эвфемизмы, — заорал Блоха. — Хочешь, чтобы я прямо ответил, — прямо спроси.

— Хорошо. Ты с ней спал?

— Да.

— Тогда, восемь лет назад?

— Да.

— И все?

— Все. Доволен?

— И еще — я спрошу, а ты ответишь.

— Нет.

— Ты ее любишь?

— Я же сказал: закрыли тему.

Вошел Мишка, внимательно глянул на обоих.

— О чем разговор?

— Дискутируем о любви, — широко развел руками Игорь. — Как известно, бывает три вида любви: любовь мужчины к женщине — это обыденно…

— Как дела? — спросил Блоха.

— Нормально, — ответил Мишка.

— …любовь мужчины к мужчине — это противоестественно…

— Сколько?

— Три тысячи.

Блоха присвистнул.

— …поэтому поговорим о третьем виде любви, о любви возвышенной…

— У меня есть четыреста, — сказал Мишка.

Блоха постучал пальцем по лбу:

— А если задержимся — на что твои жить будут?

— …это любовь к Коммунистической партии! — закончил Игорь. — Деньги я достану. — Он пошел к двери, вернулся и вручил Блохе пачку квитанций. — Это на продукты, это заказ на машину — разберешься. Хочу напомнить, что из нас троих жених — я. Мое дело — лежать на диване и мечтать о семейном счастье, а не бегать по городу, высунув язык! — он вышел, грохнув дверью.

— Что это с ним? — спросил Мишка.

— Волнуется, — усмехнулся Блоха. — Предсвадебный психоз. Ладно, пойдем, дел по горло… Тринадцатого в десять утра. Москва-Сочи. Слушай, ты на Кавказе был?

— Нет.

— И я не был… Представляешь — море, пальмы. Девушки в бикини…

Они уже вышли за дверь, когда зазвонил допотопный черный телефон на столе. Блоха вернулся, снял трубку:

— Алло, дворницкая слушает!

— Здравствуйте, Евгений Леонидович, — послышался приятный мужской голос. — Вы здоровы?

— Да, — севшим голосом ответил Блоха.

— Тогда в чем же дело? Обо всем, кажется, договорились, мы с нетерпением ждем, а от вас никаких известий. Хорошо ли это? Мы никогда и никого не забываем и надеемся, что это взаимно.

— Да…

— Когда можно ждать вашего дружеского послания?

Блоха оглянулся — не слышит ли Мишка.

— Тринадцатого, — ответил он и повесил трубку.

Дома у Богуславских раздался звонок в дверь.

— Это ко мне! — Игорь открыл дверь, впустил невзрачного парня с объемистой сумкой.

— Я от… — начал было парень.

— Знаю, знаю, давай. — Игорь быстро провел его в свою комнату, плотно закрыл дверь и указал на видак.

Парень опытным взглядом пробежал по панели, отметил царапины на клавишах.

— Сколько? — спросил он, приготовившись торговаться.

— Четыреста.

— Он что, нерабочий? — насторожился парень.

— Рабочий.

— Краденый?

— Купленный. В «Березке». Три месяца назад. Вот паспорт, вот чек.

— Может, проверим?

— Телевизор в другой комнате. Обойдешься. Берешь или нет?

— Беру-беру, — парень торопливо стал упаковывать видак. — А это не сдаешь? — указал он на двухкассетник.

— Двести.

Парень совсем растерялся.

— Нерабочий?

— Рабочий! — Игорь врубил магнитофон на полную мощность, тут же выдернул шнур из розетки и засунул в сумку. Высыпал туда же кассеты. — Еще на полтинник.

Парень лихорадочно оглядывался в комнате.

— А… — начал он, глядя на карманный магнитофон.

— Продается. Рабочий. Не краденый. — Игорь швырнул его в сумку. — Сто рублей.

— А из вещей ничего не сдаешь? — парень жадно смотрел на его кроссовки.

— Сколько? — перехватил его взгляд Игорь.

— Двести.

Игорь стащил нога об ногу кроссовки и бросил в сумку, потом начал выгребать из шкафа джинсы, куртку, футболки:

— Родной «Левис» — сто пятьдесят… Ты считай, считай — бабок хватит? Футболки английские, два раза надел, — по полтиннику… — он выудил упаковку презервативов. — Японские, ни разу не надевал, очень рекомендую — еще полтинник. А это на память о мимолетной встрече, — он нахлобучил на фарцовщика кепку-идиотку длинным козырьком назад, отчего у обалдевшего парня оттопырились уши. — Итого одна тысяча триста пятьдесят рублей, — он выдернул из рук парня деньги, отсчитал и воткнул сдачу ему в карман.

— А-а… — начал было парень.

— Это не продается, — не оглядываясь, ответил Игорь. — И это тоже.

Он вытащил парня в коридор:

— Очень приятно было познакомиться, — захлопнул дверь и выдохнул.

Тут же снова тренькнул звонок. Игорь приоткрыл дверь.

— Слушай, — фарцовщик с оттопыренными по-дурацки ушами, разинув рот, смотрел на него. — Ты что, вешаться собрался?

— Когда соберусь — позову. — Игорь снова захлопнул дверь.

Дома у Богуславских было полно народу, радостное возбуждение, предпраздничная суета. Игорь в костюме с галстуком и стоптанных кроссовках незаметно скользнул в свою комнату, быстро вытащил из книжного шкафа бутылку, налил и выпил.

Тотчас распахнулась дверь, влетела маленькая девочка, радостно закричала:

— Дядя Игогь, дядя Игогь, машина пгиехала!

Игорь едва успел спрятать рюмку.

— Хорошо. А ты кто?

— Я Оля.

— Оля? Очень хорошо… — Он вышел в гостиную.

— Игорь! — укоризненно покачала головой мать. Игорь поднял руки: все в порядке, на ходу чмокнул ее в щеку.

— Машина приехала! Кого ждем? — спросил кто-то.

— Свидетеля.

Появился запыхавшийся Мишка в старомодном костюме, полузадушенный галстуком.

— Нормально? — спросил Игорь вполголоса.

— В шесть на «Таганской».

— Откуда костюмчик? — Игорь провел по широким лацканам его пиджака. — «Карден»? «Диор»?

— Отцовский. А что?

— Ничего. Нормально. Поехали… «Он сказал: „Поехали!“ Он взмахнул рукой! Словно вдоль по Питерской, пронесся над Землей!»… — заорал Игорь.

— Цветы! Цветы не забудь! — кто-то сунул ему в руки букет.

— Ну, давай! — отец хлопнул его по плечу, поправил галстук. — Да, возьми билеты, пока не забыл, — он сунул Игорю в нагрудный карман билеты. — В аэропорту вас встретят, я звонил в обком. В Сочи заказал гостиницу, два люкса.

— Зачем?.. А-а! — Игорь постучал себя по голове. — Извини. Спасибо.

— И вот еще что, Игорь… — Отец помолчал. — Я погорячился тогда. Извини. Давай забудем.

— Почему? — спокойно ответил Игорь. — Ты абсолютно прав. Так что это ты меня извини…

Он пошел было к двери, но обернулся:

— У меня просьба, пап… Позови Блохина сегодня. Хорошо?

— Ты же знаешь, мы двенадцать лет не общаемся.

— Тем более. Будет повод помириться.

Отец невольно отвел глаза.

— Ну, понимаешь… Сегодня будет много людей, из нашей конторы и сверху…

— Ты же свободный человек, пап, — напомнил Игорь. — Ты выше этого.

— Хорошо, — сказал отец.

Мать поцеловала Игоря, сунула Мишке две бутылки шампанского:

— Для выкупа. Ну, с Богом!.. Игорь! — тотчас в ужасе вскрикнула она, указывая на его стоптанные кроссовки. — Не возвращайся, стой там, я принесу! — Она бросилась в комнату за туфлями.

Но Игорь уже шагнул обратно через порог.

— Плохая примета! — загалдели вокруг. — Надо в зеркало посмотреть!

— В наш космический век верить в приметы смешно, товарищи! — Игорь переобулся и вышел.

У подъезда стояла «Чайка», украшенная лентами, с кольцами на крыше. Рядом толпилась собравшаяся со всего двора ребятня, соседи.

Мишка и Игорь сели в машину, и «Чайка», сигналя, медленно поехала вокруг двора. Детвора помчалась напрямую.

Недалеко от Сониного дома молодые тетки натянули поперек дорожки ленту.

— Выкуп! Выкуп! — радостно заорали вокруг.

Мишка отдал им шампанское.

Соня в пышном платье, шляпке и перчатках до локтя вышла в сопровождении Блохи, матери и многочисленной родни. Игорь подал ей руку.

— О, господи… — вполголоса сказала Соня, глядя на розового пупса в распашонке, привязанного лентами к радиатору.

Она села в машину. «Чайка», оставив позади любопытную толпу, выехала со двора и помчалась по Ленинскому.

В загсе толпились женихи и невесты, свидетели с красными лентами через плечо, родственники. Из-за дверей зала доносился вальс Мендельсона. В углу родня утешала рыдающую невесту, толстую и некрасивую, с обнаженными прыщавыми плечами.

— Подлец! — прорыдала невеста, стащила с головы фату и уткнулась в нее, пачкая белый шифон тушью.

Игорь, Блоха и Мишка курили, разглядывали народ.

— Нет, ты посмотри, сколько идиотов, — философски заметил Блоха.

— Попрошу выбирать выражения, — ответил Игорь.

— Всем не терпится расстаться со свободой. Я понимаю, тут не побрыкаешься, — кивнул Блоха на могучую невесту, держащую под мышку тщедушного жениха. — Но ведь остальные с виду нормальные люди… В этой стране все тяготятся свободой…

— Иди, теоретик, исполняй обязанности, — усмехнулся Мишка.

Блоха уверенно распахнул дверь комнаты невест. Невесты, поправлявшие, задрав платья, чулки, завизжали.

— Спокойно, товарищи, я — свидетельница! — он присел на подлокотник Сониного кресла. — Есть проблемы, дорогая? Пошепчемся о нашем, о девичьем?

Соня кивнула. Блоха наклонился к ней.

— Я боюсь… — прошептала Соня ему на ухо.

— Не волнуйся, дорогая, — громко ответил Блоха. — Это совсем не страшно. Все женщины проходят через это, рано или поздно, и никто еще не умер.

— У меня, кажется, цепочка расстегнулась, — требовательно сказала Соня.

Блоха скользнул пальцами по ее шее, невольно приобняв, пытаясь нащупать под распущенными волосами замок цепочки. Соня смотрела на него в упор.

— Поцелуй меня, — попросила она.

Блоха вытянул наконец цепочку — замок был в порядке. Он поцеловал Соню в лоб и встал.

— И на том спасибо, — усмехнулась она. Потом они, выстроившись в линию, руки по швам, стояли в зале перед теткой, которая протокольной скороговоркой напоминала им о торжественности момента. Они давились от смеха, толкали друг друга опущенными руками и пытались изобразить вдумчивую серьезность на лицах.

(Этот дежурный общий план увековечил штатный фотограф.)

— Врачующиеся, подойдите! — торжественно сказала тетка.

— Как она меня обозвала? — прошептал пораженный Игорь.

— Пойдем, — подтолкнула его Соня.

(Это тоже запечатлел фотограф — Соня, а потом Игорь склонились над книгой регистрации, а тетка указкой показывает, где следует расписаться. Затем непременный кадр целующихся молодых…)

…с Сони упала шляпка, Блоха поднял ее, расцеловался с Соней, торжественно пожал руку Игорю.

Потом в соседней комнате чокнулись шампанским. Налили и фотографу. Пока он отошел и поднял камеру, Игорь выпил второй бокал.

— Только не напивайся, я тебя умоляю, — тихо сказала Соня.

Игорь поднял руки: все в порядке!

(Такой и получился кадр.)

После загса положили цветы к памятнику Гагарина, раскинувшему в высоте неестественно вывернутые руки, и поехали на Ленинские горы.

(Игорь на парапете смотровой площадки застыл, вывернув руки и устремившись ввысь, как Гагарин…)

…спрыгнул, и они среди множества других свадеб, собравшихся сюда со всей Москвы, пошли к «Чайке».

— Игорек! — заорал вдруг жених из другой компании.

— Сашка, привет!

Они обнялись, Игорь запанибратски поцеловал невесту:

— Окольцевала она тебя все-таки! А ведь я предупреждал!

— ТЫ, кажется, тоже не просто так! — ехидно ответила невеста.

— Слушай! — загорелся Сашка. — Сегодня с предками отметимся, давай завтра объединимся? Идет?

— Мы утром в Сочи летим.

— Ну потом, когда вернетесь!

— Отлично! Созвонимся! — помахал Игорь…

«Чайка» остановилась у дома. С балкона махали родители и гости, по всему двору из окон и с балконов смотрели соседи.

Мишка отвязал пупса и вручил Соне:

— На, привыкай.

(Так и сфотографировались последний раз у машины, обнявшись — Соня с пупсом на руках.)

Игорь, задыхаясь, нес Соню на руках по лестнице.

— Какой этаж?

— Восьмой, — ответил Мишка. — Давай-давай, немного осталось!

— Может, на лифте?

— На лифте каждый сможет! — капризно ответила Соня.

— Подхвати ее, — взмолился Игорь. — Ну, подсади!

— Хочу тебе заметить, что из нас троих жених — ты! — весело ответил Блоха.

Игорь коленом подтолкнул Соню, перехватил поудобнее и бросился на последний штурм.

Он переступил через порог и поставил наконец Соню на ноги. Инна Михайловна с размаху бросила об пол тарелку. Со звоном разлетелись осколки — Соня невольно вздрогнула.

— На счастье!

Все кинулись поздравлять молодых, в коридоре началась толчея. Отец, уже в парадном костюме с Золотой Звездой и лауреатскими медалями, обнял Игоря.

Инна Михайловна обнимала Соню и плакала.

— Ну что ты, мам…

— Я уже думала, не доживу. Даже когда уехали, не верила, пальцы крестом держала все время — боялась, вдруг ты опять взбрыкнешь в последний момент. Вся в отца…

Блоха опешил, увидав отца:

— А ты откуда здесь?

— Богуславский позвонил.

— Сам?

— Сам. Представляешь? Меняются люди… Ну, здравствуй, раз уж встретились, — он протянул руку.

Блоха поколебался — и пожал.

Таня, как девочка, смотрела на Соню снизу вверх восторженными глазами:

— Ты такая красивая! Такая красивая! Я так тебя поздравляю! Можно я тебя поцелую?

— Внимание! Молодые ко мне! — командовала мать Игоря. Она держала в руках черный каравай. — А теперь узнаем, кто будет хозяином в семье! Ну, кто больше откусит?

Соня символически надкусила край. Игорь разинул рот и отхватил чуть не половину под смех и аплодисменты. Грозно глянул на Соню и по-хозяйски обнял ее.

— За стол! Прошу за стол!

Когда расселись, представительный мужчина с такими же, как у отца, золотыми бляхами постучал ножом по бокалу:

— С вашего позволения, возьму на себя функции тамады. Контрпредложения есть? Принято. Итак, по регламенту первый тост отцу жениха.

Борис Аркадьевич поднялся с бокалом в руке.

— Я мог бы просто сказать: здоровье молодых! Я думаю, Соня сделает из этого оболтуса, стиляги, фантазера настоящего мужика…

— Спасибо, папа, — откликнулся Игорь. — Ты всегда был добр ко мне.

— Вам слова не давали, молодой человек, — строго сказал тамада.

— Но я думаю о другом, — продолжал Борис Аркадьевич. — Ведь на самом деле это не их праздник. Они еще не способны оценить это. Для них это… забыл, слово-то дикое… тусовка! А праздник это — наш. Помню, только привез Игоря из роддома, зашли в магазин, там какой-то набор столовый, а мы как раз премии тогда получили за Гагарина — тогда всем дали до последнего лаборанта. И Вера вдруг говорит: давай купим. Зачем? А она говорит: Игорьку на свадьбу. Вы представляете: он лежит, пузыри пускает, а она о свадьбе его думает!.. Ведь не поверите — все, что я делал в жизни… Ну, вы знаете, как дети: кто твой отец, кто мой отец… Так вот, что я ни делал — всегда в голове держал: когда его спросят, кто твой отец, — чтобы ему не стыдно было ответить!

Игорь смотрел в стол. Соня чертила по скатерти ручкой ножа.

— Разве мы за это работали? — качнул он пальцем медали. — Для них! А то, что заработали, — разве для себя? Ведь мы не умеем для себя жить, не научились — все для них! И вот дождались мы этого праздника, пришли наши друзья — кого каждый день видим, кого десять лет не видели. И пусть молодые тусуются, а мы будем праздновать наш праздник… — он досадливо потер глаз. — Извините. Старею — сентиментальный стал… Радость стариков и здоровье молодых!

За столом одобрительно загудели, многие захлопали, все стали чокаться.

— Соня! — предостерегающе сказала Инна Михайловна.

— Что?

Игорь забрал у нее бокал и поставил на место.

— Ты же беременная, — чуть слышно сказал он.

— Забыла, — так же тихо виновато ответила она.

— А что же это горькое все? — спросил кто-то. — А, хозяйка?

— Горько! Горько! — тотчас подхватили все. Особенно радостно и звонко слышались детские голоса с дальнего края стола.

— Дайте же поесть! — возмутился Игорь с набитым ртом. — С утра голодный!

— Можно подумать, никто никогда не видел, как целуются, — подхватила Соня.

— Ну вот, — сказал Борис Аркадьевич. — Они все еще думают, что это их праздник!

Соня и Игорь встали. За столом начали считать: раз, два, три… Игорь нащупал Сонину шляпку на подзеркальнике и закрылся ею от гостей.

— А главное, детей побольше, — сказала Инна Михайловна грустно, когда они сели. — Мы вот все по одному родили — некогда было, ракеты строили — и трясемся над ними. Случись что, ведь не жить после этого, не для кого жить будет…

— А сколько вы детей хотите, Соня? — спросила Таня.

— Шесть, — не задумываясь, ответил Игорь.

Они одновременно глянули друг на друга с Мишкой и на часы.

— Деньги на такси есть? — спросил Игорь.

Мишка кивнул.

— Куда ты? — испугалась Таня.

— Скоро вернусь.

— Я же не знаю здесь никого.

— Никто тебя не съест. Сиди спокойно, я скоро вернусь. — Мишка выскользнул из комнаты.

Как обычно, через какое-то время свадьба разбилась на несколько компаний.

— А я лаборантом тогда была, — рассказывала Инна Михайловна. — В уголок забилась, пальцы вот так крестом сложила, как в детстве, и секунды считала — весь полет, сто восемь минут, пока не передали, что приземлился…

— Да, Юра удивительный парень был, — кивнул сосед. — «Поехали!» — а шансов пятьдесят на пятьдесят… По сути, в один конец полетел…

— А тебя не тошнит? Нет? — допытывалась Таня у Сони. — А у меня жуткий токсикоз был. А знаешь, что помогало? Лимон! Мне Мишка сетками лимоны носил! — радостно засмеялась она.

Соня тоскливо покосилась на Блоху. Тот понял, вскочил и шутовски поклонился Игорю:

— Вы позволите, сэр, увести вашу жену?

— Попробуй, — меланхолично ответил Игорь.

Он исподлобья смотрел на танцующих Соню и Женьку.

— Лимоны, говоришь? — спросил он Таню, сгреб с тарелки половину нарезанного лимона и стал жевать…

— И слушать не желаю! — прогремел тамада на кухне. — Надоела эта кухонная философия! — он бросил окурок в пепельницу, от двери снова обернулся к Блохину-старшему: — Если вы знаете, что надо делать, как управлять страной, — действуйте! Вступайте в партию, идите по этой лестнице, исправляйте положение! Так нет, вы все только на кухне горазды умничать! А пока вы на кухнях сидите, как тараканы, наверх всякая сволочь лезет, и вы, вы сами в этом виноваты! — Он вышел, хлопнув дверью.

Третий участник разговора усмехнулся и спокойно сказал:

— Вы не правы, когда говорите, что страна на грани катастрофы. Потому что то, что происходит, — это уже катастрофа.

— И вы так спокойно об этом говорите? Но ведь это ужасно! — всплеснул руками Блохин.

— Почему? — улыбнулся собеседник. — Например, мне, как экономисту, очень интересно увидеть, чем все это кончится.

— Это цинизм.

— Это оптимизм. Знаете анекдот про пессимиста и оптимиста? Пессимист говорит: «Хуже быть не может». А оптимист отвечает: «Может». — Он засмеялся и ушел в комнату…

Игорь налил себе еще водки, выпил, встал и подошел к Блохе с Соней:

— Уступи законному владельцу, — он перехватил Соню. Она положила руки ему на плечи, глядя в сторону. Игорь упорно пытался поймать ее взгляд, потом вдруг сорвал с места и закружил в вальсе, все быстрее и быстрее.

Вокруг засмеялись и захлопали, танцующие пары расступались перед ними, кто-то едва успел убрать стул с их пути. Игорь все шире кружил по залу и наконец влетел с Соней в дверь своей темной комнаты и здесь начал торопливо целовать ее в губы, в плечи.

— Не надо, Игорь… — Соня отводила лицо, потом с трудом отстранила его от себя. — Не здесь и не сейчас, хорошо?

— Пошли все к черту! Давай улетим вдвоем, просто сядем в самолет и улетим!

— Ты пугаешь меня, Игорь.

— Ты меня совсем не любишь? Безнадежно?

— Я тебя очень люблю, — мягко сказала Соня. — Только не пей больше сегодня, я тебя умоляю!..

А в прихожей маленькая девочка примеряла Сонину шляпку перед зеркалом. Шляпка съезжала ей на глаза, и она придерживала ее двумя руками. Мальчишка рядом смотрел на нее влюбленными глазами.

— Я буду как будто Соня, а ты как будто Игорь. И я на тебе как будто женюсь, — распорядилась девчонка. — Теперь показывай, как ты меня любишь, — она подняла к нему сжатые губы.

Мальчишка неуверенно помедлил, наклонился под шляпку и чмокнул ее в щеку.

— Не так, — досадливо сказала девчонка. — Ты же видел! Если по-настоящему любишь, надо в губы!

Они коснулись друг друга плотно сжатыми губами. Девчонка при этом косила глаза в зеркало…

— Тебе министр не нравится? — гремел тамада за столом. — Давай снимем министра! Но где ты другого найдешь? Этот хоть и дурак, но по крайней мере не лезет с ценными указаниями…

— Это очень просто, — объясняла Таня кому-то. — Вот так под головку его держите… — она положила на руку пупса в распашонке…

Богуславский вышел на кухню, где курил в одиночестве Блохин.

— Ну… Как живешь? — спросил он.

— По-прежнему. Это ты — все выше, выше и выше. С земли уже и не видно, — он протянул сигареты.

— Бросил, — покачал головой тот. — Врачи заставили. Сердце уже ни к черту.

Они помолчали. Вошла Инна Михайловна.

— Секреты?

— Да нет. О жизни говорим.

— Опять втроем, — улыбнулась Инна Михайловна. — Сколько лет вместе не собирались? Лет десять?

— Четырнадцать. С шестьдесят восьмого.

— Да…

— А помните, вон там сидели? Ну, когда на стройку приехали посмотреть! — указала она в окно. — Здесь пустырь еще был, котлованы только. Мечтали, как в этих домах будем жить…

— А, когда эти герои на кран полезли? — засмеялся Блохин.

— Ой, не вспоминай! — замахала руками Инна Михайловна. — Я недавно вспомнила — сердце зашлось, полдня руки дрожали! И ведь так и не знаю, кому в дурную голову, — она ожесточенно постучала кулаком в лоб, — такая мысль пришла! Сейчас узнала бы — выдрала бы, не посмотрела, что взрослые уже!

— Давайте за те времена, — Богуславский налил три рюмки. — Вот странно, вроде все исполнилось, о чем мечтал, а оттуда, — кивнул он за окно, — все другим представлялось, светлее…

Они чокнулись и выпили.

— Борь, а гитара твоя цела еще? — загорелась Инна Михайловна.

— У Игоря в комнате где-то, не найду сейчас. Давай так, — они обнялись втроем, голова к голове, и негромко начали, глядя друг на друга, улыбаясь:

Заправлены в планшеты космические карты,

И штурман уточняет в последний раз маршрут,

и громче:

Давайте-ка, ребята, присядем перед стартом,

У нас еще в запасе четырнадцать минут!..

В комнате затихли разговоры. Тамада взмахнул руками, и все подхватили:

Я верю, друзья, караваны ракет Помчатся вперед, от звезды до звезды!

На пыльных тропинках далеких планет Останутся наши следы!

Незаметно вошел Мишка, сел рядом с Таней, переглянулся с Соней и Блохой и утвердительно кивнул. Все трое посмотрели на пьяного Игоря.

— Надо ехать, — сказал Блоха.

— Вот только не надо смотреть на меня скорбно, как на покойника, — сказал Игорь. — Я в порядке. И в конце концов, имею право…

— Борис Аркадьевич, — негромко позвала Соня. Тот подошел. — Мы поедем, завтра рано вставать.

Гости забеспокоились. Богуславский поднял руки:

— Спокойно, товарищи! Сейчас провожаем молодых — у них был трудный день, а утром они улетают в Сочи. Собственно, они свое дело сделали и могут отдыхать, а мы продолжаем наш праздник. И завтра тоже всех ждем!..

Родители вышли проводить до машины, остальные столпились на балконе.

— Зашел бы как-нибудь, — просительно сказал Блохин, пожимая руку сыну.

— Зайду, когда вернемся.

Соня расцеловалась с матерью.

— Поехали, — шепнула она Блохе. — Не на себе же я Игоря домой потащу!

Блоха пожал руку Мишке:

— Пораньше подъезжай.

Тот спокойно кивнул и пошел с Таней к своему дому.

Соня, придерживая пышную юбку, села в машину рядом с Игорем. Блоха передал ей пупса и сел впереди.

— Я заеду за вами ровно в восемь, — сказал Богуславский. — Надеюсь, вы уже будете в готовности номер один. Ну, счастливо!

Он захлопнул дверцу, и машина отъехала.

Соня вошла в квартиру и устало села в кресло.

— Любимая жена, верный друг — что еще нужно для счастья! — сказал Игорь. — А, я знаю, чего еще не хватает для счастья… — Он, покачиваясь, направился в другую комнату.

— Господи, я думала, это никогда не кончится… — сказала Соня.

— А по-моему, здорово было! — бодро ответил Блоха. — Мне понравилось.

— Тебя бы на мое место.

— Не знаю, буду ли я когда-нибудь женихом, но уж невестой точно никогда не буду…

Раздался оглушительный хлопок, Соня вздрогнула всем телом. Игорь, смеясь, стоял в дверях с бутылкой шампанского.

— А где у нас бокалы?

— Да перестань же ты пить, в конце концов! — истерически крикнула Соня.

Блоха молча отнял у него шампанское и поставил на подоконник.

— Все в порядке. Завтра буду как стеклышко, — Игорь развел руками.

В комнате воцарилось молчание: Соня в кресле водила крестиком по губам. Блоха сидел напротив на диване, Игорь привалился плечом к двери.

— Милиционер родился, — глубокомысленно сказал он.

Опять молчание.

— Так мы с вами нарожаем целый полк милиционеров, — сказал наконец Игорь. — Ну что ж, я чувствую, что я тут лишний… Не слышу возражений… Тогда позвольте еще раз поздравить вас с днем моего законного бракосочетания и откланяться. Спокойной ночи, любимая. — Он поцеловал Соню, повернулся было к Блохе, махнул рукой и ушел в другую комнату.

Чуть погодя Блоха приоткрыл дверь. Игорь в одежде лежал на кровати. Блоха стащил с него туфли и накрыл пледом.

— Спит, — сказал он, вернувшись. — Ну, я пойду?

— Не уходи. Мне страшно одной.

Блоха снова сел на диван.

— Ложись. Надо выспаться.

Соня кивнула и не двинулась с места…

Мишка лежал рядом с Таней, смотрел в потолок, неловко вытянув руку, которую крепко держал спящий сын…

Игорь смотрел в темноту широко открытыми глазами…

— Сколько времени? — спросила Соня.

— Два часа.

Соня мучительно повела головой, прикусив губу.

— Я боюсь, — жалобно сказала она.

— Ну что ты… На самом деле все очень просто… — начал было Блоха, но Соня вдруг метнулась к нему и, не слушая, стала быстро целовать, прижимаясь всем телом, будто пытаясь спрятаться от кого-то.

Они лежали под покрывалом, обнявшись. За окном уже было утро, в окнах домов отражалось рассветное солнце.

— Ты меня любишь? — прошептала Соня.

— Потом скажу.

— Нет, сейчас. Потом будет некогда.

— Я. Тебя. Люблю.

— И все это время любил?

— Все время.

— Сколько времени?

— Шесть.

Мишка, уже одетый, поправил одеяло у сына. Таня приоткрыла глаза.

— Я тебя очень люблю, — сказала она. — Возвращайся скорее, мы будем тебя ждать.

В коридоре навстречу ему с трудом поднялся старый Джульбарс. Мишка потрепал его по голове, поднял на плечо тяжелую сумку и тихо закрыл за собой дверь.

Соня в халате вышла из ванной. В комнате ругались Блоха и Мишка.

— Ты хоть что-нибудь руками умеешь делать? — зло спросил Мишка. — Или только языком болтать?

— Ты же знаешь, у него близорукость! — сказала Соня.

— А ты собираешься, наконец, одеваться? Или в халате поедешь?

— Не ори на меня! — крикнула Соня.

— Я не ору, я говорю!

— Нет, орешь! Только вошел и начал орать!

— Давайте теперь все поссоримся! — сказал Блоха. — Самое время!

— Детский сад! — раздраженно развел руками Мишка.

Игорь, бродивший, как сомнамбула, по комнате, нашел наконец открытую вчера бутылку и отхлебнул из горлышка.

— Да отберите же кто-нибудь у него бутылку! — истерически крикнула Соня.

Мишка протянул было руку, но Игорь заорал:

— Отстань! Не маленький! — он отхлебнул еще глоток.

— Знаете что? — сказал Мишка. — У меня предложение. Давайте никуда не поедем, успокоимся и сядем догуливать!

В комнате стало тихо.

Игорь подошел к зеркалу, блаженно прикрыл глаза, прислушиваясь к себе — и вдруг стал расправляться, как надувной, картинно развел плечи, напряг воображаемые мускулы. Толкнул Блоху.

— Ты чего? — оглянулся тот.

Игорь толкнул еще раз.

— Отстань. — Блоха отошел.

— Я царь горы! — заорал Игорь и изо всех сил толкнул мрачного Мишку, завалив его на диван, прямо на сидящую Соню.

Соня взвизгнула, отбиваясь:

— Держите его, он с ума сошел!

— Ну, кто на меня?! — Игорь запрыгнул ногами на диван.

— Точно, детский сад! — Мишка попытался встать, но Игорь с размаху огрел его подушкой по голове. Началась веселая возня.

— Вы что, спятили все? — крикнул Блоха. — Нашли время! — не выдержал и, занося подушку, ринулся в бой.

В конце концов все повалились на диван, хохоча и тяжело отдуваясь.

— Время! — глянув на часы и вскакивая, скомандовал Мишка. — Соня, одевайся. Игорь, помоги ей.

Под окном послышался сигнал. Соня, уже одетая в свое пышное платье, надела шляпку и взяла пупса. Сделала себе книксен перед зеркалом и пошла к двери.

Блоха за столом торопливо писал крупными буквами на свадебном конверте: «Лубянка. КГБ. Следователю ИГНАТОВУ А. С.». Потом на открытке с целующимися голубками: «ИДИТЕ ВЫ ВСЕ НАХ..».

— Мемуары пишешь? — спросил Игорь. — Рано еще.

— Донос в КГБ, — деловито ответил Блоха, запечатывая конверт.

— А это уже поздно, — засмеялся Мишка.

Они, хохоча, высыпали из подъезда — Блоха по пути бросил конверт в почтовый ящик — и сели в «Чайку». Машина тронулась.

— Я звонил, заказал вам погоду, — обернулся с переднего сиденья Богуславский. — Двадцать пять градусов, ни облачка. Правда, вода пока восемнадцать, но к вашему приезду обещали подогреть!

Все с готовностью засмеялись.

— Соня, пока не забыл: мама просила еще раз напомнить — не купайся в холодной воде, не сиди на солнце, вечером одевайся теплее…

— Не ходи босиком, — подхватил Игорь, — не пей сырую воду, не ешь немытых фруктов…

— Не заплывай за буйки, не переходи улицу на красный свет, не стой под грузом, не подходи — убьет! — закончил Блоха.

Когда уже выехали из города, Соня вдруг закрыла глаза и откинулась на спинку.

— Тебе плохо? — тревожно спросил Игорь. — Соня, тебе плохо?

Богуславский обернулся:

— Что с тобой?.. Может, остановимся?

Соня отрицательно помотала головой — и вдруг наклонилась, зажимая рот ладонями.

— Стой! — скомандовал Богуславский шоферу. Машина съехала на обочину.

Соня вышла и, закрыв лицо ладонями, покачиваясь, пошла от дороги. Игорь догнал ее, поддержал под локоть, но Соня досадливо отмахнулась, прошла еще несколько шагов и прислонилась к дереву. Игорь вернулся к машине.

— Укачало, наверное…

— Токсикоз? — спросил отец.

— Ты меня спрашиваешь? Что бы я в этом понимал!

Они стояли у машины, глядя издалека на Соню.

— Может, не стоит лететь в таком состоянии? — неуверенно спросил Борис Аркадьевич.

— Ничего, скоро пройдет.

— Опаздываем, — посмотрел на часы отец.

— Задержи самолет! — сказал Игорь.

Богуславский поколебался, взял трубку телефона:

— Алло! Богуславский. Дайте аэропорт Домодедово…

Соня под руку с Игорем вернулась к машине, виновато улыбнулась:

— Извините…

— Ничего, — ободряюще сказал Блоха. — Два часа — и море.

«Чайка» набрала скорость и помчалась по осевой линии, сигналя и мигая фарами, распугивая встречные и попутные машины.

Площадь перед аэропортом была запружена толпой. Люди стояли в огромных очередях к такси и экспрессам, к киоскам и аппаратам с газированной водой, сидели на чемоданах, лежали на газонах, кормили детей и спали.

«Чайка» протиснулась сквозь плотную толпу к воротам летного поля. Зеваки бесцеремонно заглядывали в машину, едва не прижимая нос к стеклам, указывали друг другу на Соню в свадебном наряде. Офицер у ворот глянул на номера, отдал честь и махнул часовому: открывай. За воротами ждала диспетчерская машина с мигалкой, она поехала впереди, указывая дорогу.

Самолет на стоянке прогревал двигатели. На нижней ступеньке трапа стояла стюардесса. Из всех иллюминаторов смотрели пассажиры.

Богуславский быстро поцеловал Соню, пожал руки ребятам. Соня, прижимая пупса к груди, первой поднялась по трапу.

— Игорь! Сразу позвони! — запоздало крикнул Богуславский.

— Что? — не расслышал сверху Игорь.

— Позвони! — показал отец.

Игорь кивнул и скрылся в двери. За ним вошла стюардесса. Она закрыла дверь, и визгливый рев моторов стих, превратился в негромкий утробный гул.

Соня и ребята за ней прошли по узкому проходу. Другая стюардесса в глубине салона, издалека приветливо улыбаясь, указывала им места в первом ряду.

Борис Аркадьевич увидал Игоря в иллюминаторе и помахал ему. Игорь показал большой палец. Трап отъехал, двигатели заревели громче, и самолет, подрагивая крыльями, тронулся по рулежной дорожке.

Земля ушла вниз, самолет пробил облака. Игорь, Мишка и Блоха сидели неподвижно, глядя перед собой, вцепившись в подлокотники кресел. Соня, как ребенка, прижимала к себе пупса. Вдруг наклонилась и опять, как в машине, зажала рот ладонью. Отдала куклу Игорю, вскочила и быстро пошла по проходу. Мишка двинулся следом, поддерживая ее сзади, искоса поглядывая на пассажиров.

В тамбуре между салонами стюардесса попыталась остановить их:

— Вернитесь на места! Еще нельзя вставать!

— Не видите, ей плохо, — раздраженно ответил Мишка.

В хвостовом отсеке он плотнее задернул шторы. Дальше они действовали быстро и деловито. Соня отдала ему косметичку, поставила туфельку на край унитаза, подняла пышную юбку вместе с чехлом и, сжав зубы, одним движением оторвала пластырь, которым был прикручен короткий десантный автомат к ноге над чулком. Мишка вынул из косметички гранату и ввинтил запал…

В то же время в салоне Блоха развернул газету, прикрывая Игоря. Тот, положив пупса на колени, задрал распашонку и отклеил пластырь с распоротого живота куклы. Вытащил сверток, развернул и опустил пистолет в карман углубившемуся в чтение Блохе, затем извлек второй…

Мишка сунул гранату обратно в косметичку и отдал Соне. Передернул затвор автомата и вставил его в ременную подвеску под пиджаком.

— Кто, по-твоему? — спросил он.

— В последнем ряду справа, в белом плаще. Или перед ним.

В отсек заглянула стюардесса:

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Нет, спасибо, — спокойно ответила Соня. — Уже прошло…

Они вернулись на места. Мишка на ходу окинул взглядом спортивного парня в белом плаще и сидящего перед ним лысоватого крепкого мужика…

Самолет набрал высоту, погасло световое табло «Пристегнуть ремни, не курить». Пассажиры заерзали, свободнее устраиваясь в креслах, кто-то приподнялся, снял ветровку и забросил на багажную полку.

Ребята переглянулись. Блоха аккуратно сложил газету, пальцы его заметно дрожали. Соня нажала кнопку вызова. Из переднего отсека появилась стюардесса, наклонилась к ней.

— Простите, у вас нет нашатырного спирта? — вымученно улыбнулась Соня. — У меня голова кружится…

— Конечно. Одну секунду.

Соня, сжимая ладонями виски, пошла за ней.

— Следите за последним рядом, — шепнул Мишка Блохе, вскочил и, бережно поддерживая Соню, исчез вместе с ней за шторками.

Стюардесса, шарившая в шкафу, обернулась:

— Сидите, я сейчас вам… — Она метнулась к переговорнику, но Мишка схватил ее за шею и с размаху придавил к стене:

— Стоять! — он стволом откинул ей назад голову. — Ни звука! Поняла?

Девчонка косила на него круглыми от ужаса глазами.

— Они не откроют. У них приказ… — пролепетала она.

— Слушай внимательно. Сейчас ты будешь делать и говорить, что я скажу. Ни одного лишнего слова, никаких паролей! Поняла?..

В кабине пилотов включился переговорник внутренней связи:

— Командир, разгерметизация во втором салоне!

— Черт… — командир досадливо обернулся к бортмеханику. — Валера, посмотри, что там!

Бортмеханик шагнул к двери, мельком глянул в глазок…

Мишка, присевший за спиной стюардессы, на одном движении пружинисто разогнулся, отшвырнул ее в сторону, ударил бортмеханика стволом в живот и ворвался в кабину:

— Все на местах! Не двигаться! Руки на штурвал!

Одновременно в салоне вскочили Игорь и Блоха, встали по обе стороны прохода и разом вскинув пистолеты:

— Всем сидеть! Сидеть! Не двигаться!

Взвизгнули женщины, пассажиры пригибались, прячась за спинками…

Мишка стволом наклонил к штурвалу командира и вытащил у него из кобуры пистолет.

— Где охранник?

— В первом салоне.

— Ряд? Место? Быстро!

— Не знаю. Нас не предупреждают.

Мишка взвел пистолет и, не сводя глаз с пилотов, протянул назад Соне. Соня вытолкнула стюардессу в салон, усадила в свое кресло и встала рядом с Игорем, подняв пистолет. Игорь тотчас ушел в кабину. Мишка, уступив ему свой пост и оборвав по пути шторы, пробежал в конец салона к парню в белом плаще:

— Руки на подлокотники! — Он похлопал по плащу под мышками, потом обыскал лысоватого мужика, оглянулся, проверил еще двоих. В это время мимо него промчался во второй салон Блоха, обрывая оставшиеся шторы. Наконец они замерли на одной линии по всей длине самолета, чутко поводя стволами на каждое движение. За все время захвата они не сказали друг другу ни слова и даже не взглянули друг на друга, четко, как на тренировке, меняясь местами.

В самолете стало тихо, только плакал испуганный ребенок. Мать изо всех сил прижимала его к себе, пытаясь заглушить единственный живой звук, раздающийся в гробовой тишине…

Игорь, держа в одной руке пистолет, в другой школьную тетрадку в клеточку, поглядывал на приборы, сверяясь с записями.

Командир прикрыл ладонью микрофон и обернулся к нему:

— Меня спрашивают, почему изменили курс. Что я должен ответить?

— Что хотите.

Командир подождал еще, потом начал медленно говорить, вопросительно поглядывая на Игоря:

— Москва, это борт четырнадцать сорок… У нас «набат»… Эта свадьба, которую ждали в порту. У них оружие и гранаты. Требуют лететь в Стокгольм.

В домодедовской диспетчерской замигала сигнальная лампа.

— «Набат» на борту четырнадцать сорок! — крикнул диспетчер.

И тотчас по всей Москве — в министерстве авиации, на Лубянке и Петровке, в Генеральном штабе и, наконец, в Кремле, — накладываясь друг на друга и множась, затрезвонили телефонные звонки и полетело слово «набат».

— Изменили курс на Стокгольм…

— Товарищ министр, «набат» в Домодедово…

— Четверо преступников, трое мужчин и женщина. Богуславский Игорь Борисович, 1962 года рождения, Блохин Евгений Леонидович, 1962 года рождения…

— Да, да, сын Богуславского…

— Товарищ маршал, докладывает оперативный дежурный: «набат» на рейсе Москва-Сочи. Четверо преступников под видом свадьбы…

Солдат в бетонном подземелье оперативного центра поставил на огромном прозрачном планшете с контурами Европы точку южнее Москвы и потянул от нее фосфорно-желтую линию на северо-запад:

— Получаю оповещение по цели номер пять, квадрат шестьдесят четыре семнадцать…

Зазвонил телефон и в машине Богуславского. «Чайка» резко затормозила, развернулась с визгом шин и помчалась обратно в аэропорт.

Игорь оглянулся в салон. Блоха, Мишка и Соня напряженно смотрели на него. Он кивнул и показал большой палец: нормально.

Второй пилот снял наушники и протянул ему:

— С вами хотят поговорить.

Игорь надел наушники.

— Слушаю.

— Это начальник службы безопасности полетов Гаврилов Иван Николаевич. С кем я говорю?

— Меня зовут Игорь.

— Послушайте, Игорь… — генерал склонился над микрофоном, рядом с ним вокруг большого стола сидели еще человек восемь, офицеры и штатские. Все напряженно слушали разговор. — Мы знаем, что все вы нормальные, интеллигентные ребята, не террористы, не бандиты. Я надеюсь, что мы сможем спокойно, без истерики поговорить и о чем-то договориться. Не знаю, зачем вы все это затеяли, но не это сейчас главное. С вами летят еще сто человек, в том числе женщины и дети, и нас волнует их безопасность. И ваша, кстати, тоже. Дело в том, что до Стокгольма может не хватить топлива, а сажать самолет на последних каплях керосина опасно. Я думаю, имеет смысл сделать дозаправку в Ленинграде…

— Топлива хватит даже с учетом навигационных погрешностей, — ответил Игорь. — Дальше?

— В любом случае надо заменить экипаж. Этот экипаж никогда не летал на международных линиях, не знает английского языка…

— Я буду переводить.

— Дело не в этом. У них нет навигационных карт. Вы можете просто заблудиться, сжечь топливо и не дотянуть до аэродрома.

— Когда пересечем границу, подадим сигнал бедствия и попросим самолет сопровождения.

Генерал с досадой выключил микрофон.

— Грамотные, сволочи…

В комнату вбежал в сопровождении офицера Богуславский, бледный, в сбившемся набок галстуке.

— Не может быть… Не верю… Не может быть… Это бред какой-то, — он оглядел сидящих. — Он ни разу в жизни не держал в руках оружия! Он даже драться не умеет, понимаете? Блохин почти слепой. Соня беременна. Не может быть!

— Чего не может быть? — раздраженно спросил генерал. — Они вооружены до зубов. Знают основы навигации, расположение приборов, действуют без единой ошибки. Если они такие хорошие — уговорите их сесть и сдаться!

— Я могу с ними поговорить?

Генерал включил микрофон.

— Игорь, вы слушаете?

— Это бессмысленный разговор. Мы не принимаем никаких условий.

— Одну минуту… — генерал подвинул микрофон Богуславскому.

— Игорь! Это я…

Игорь сорвал с головы наушники.

— Передайте, что никто из нас не будет говорить с родственниками. Иначе отключим связь…

Солдат-планшетист тянул маршрут «цели номер пять» на северо-запад.

Мишка вытащил сигарету и прикурил одной рукой, не спуская глаз с пассажиров. Блоха опустил пистолет и, разминая затекшие пальцы, подошел, тоже прикурил.

— Не расслабляйся, — сказал Мишка.

Блоха отошел на свое место в конец самолета.

В середине второго салона вдруг началась какая-то суета. Мишка перевел туда ствол автомата, пытаясь разглядеть, что происходит. Махнул Блохе: посмотри. Блоха осторожно приблизился.

Мальчишка лет восьми судорожно изгибался в кресле, закатив глаза, широко открывая рот. Мать, расплескивая чай на колени, пыталась налить из термоса в стаканчик. Она оглянулась на Блоху и проговорила трясущимися губами:

— Пожалуйста… Я вас очень прошу… У него тяжелая астма. Мне сказали, в самолете не будут курить. Если можно, я прошу вас, не курите…

Блоха торопливо выхватил сигарету изо рта, показал Мишке и развел руками. Тот затянулся последний раз, бросил сигарету на пол и раздавил ботинком.

Мальчишка изгибался все сильнее, лицо его стало синеть. Мать, уже не обращая внимания на Блоху, вскочила:

— Помогите кто-нибудь! Есть тут врач?

Стюардесса обернулась на крик, вопросительно глянула на Соню — та кивнула — и подошла к мальчишке. Достала из люка над креслом кислородную маску, прижала к его лицу.

Вскоре мальчишка задышал ровнее, открыл глаза. Покосился на стоящего рядом Блоху, на пистолет в его руке.

— Потерпи, — улыбнулся Блоха и протянул руку потрепать его по волосам, но мальчишка испуганно шарахнулся, прижался к матери.

— Не понимаю, — пожал плечами полковник в штабе. — Чего ему не хватало? Хотел в Швецию — и так мог бы поехать. Хоть в Америку, с таким отцом… Да зачем ему Швеция — у него тут все было.

— Вот именно — с таким папашей! — зло ответил штатский. — Эти сынки уже с жиру взбесились… Душил бы в колыбели!..

— Тише, — полковник показал глазами на потерянно стоящего поодаль Богуславского.

— А что? Он их с оружием к самолету подвез. С ним тоже разберутся.

Богуславский слышал разговор. Он отошел подальше и прислонился к стене, прижимая руку к сердцу под пиджаком.

Офицер провел в комнату Инну Михайловну, Блохина и Таню с ребенком на руках. Заплаканная Инна Михайловна бросилась к Богуславскому:

— Боря… Что же это? Господи, что же теперь будет?..

Богуславский в упор глянул на Блохина:

— Ты знал?

Тот отрицательно покачал головой.

— Дай сигарету, — сказал Богуславский. Он закурил, часто, глубоко затягиваясь.

В штабе стало больше народу, вбегали и выбегали офицеры, звонили телефоны, работали одновременно несколько линий громкоговорящей связи.

Таня, не вполне понимая, что происходит, растерянно озиралась, прижимая к себе ребенка. Какой-то капитан наткнулся на нее.

— Это еще кто? — раздраженно спросил он.

— Жена Шищенко, — ответил кто-то.

— Да они отказываются говорить с родственниками! — Капитан побежал дальше, но через минуту снова налетел на Таню. — Да сядь ты куда-нибудь! Не путайся под ногами!

Все стулья были заняты офицерами, и Таня послушно присела на корточки у стены.

Планшетист подвел маршрут цели номер пять к самой границе…

Командир протянул наушники Игорю. Тот прислушался к английской речи:

— Это Стокгольм! — он, улыбаясь, прижал плотнее наушники, потом стал быстро отвечать по-английски.

— Курс двести сорок семь. Уровень, то есть эшелон шесть тысяч триста… — начал он переводить командиру.

— Передайте, чтобы пристегнулись, — ответил тот.

Игорь подбежал к дверям кабины, крикнул Соне:

— Скажи, чтобы все пристегнулись! Снижаемся! — он в восторге показал ребятам большой палец и указал вниз. — Садимся!

Соня, Мишка и Блоха заулыбались, переглядываясь.

— Курс двести десять, эшелон две тысячи сто… — переводил Игорь.

Самолет пробил облака, внизу появилось море, поля и аккуратные домики с высокими черепичными крышами.

— Сажают на военный аэродром… Курс двести два, высота тысяча шестьсот… Видите ли посадочную полосу? — Игорь глянул вперед и увидал огромное бетонное поле с локаторами, ангарами и зачехленными самолетами. — Видим!.. Ветер юго-запад, двенадцать метров в секунду…

— Разрешаю посадку. После остановки выключить двигатели и оставаться на месте до подъезда аэродромных служб и полиции, — сказал лейтенант-диспетчер. Переключил микрофон и доложил по-русски: — Москва, они садятся!

За окнами диспетчерской солдаты в касках и бронежилетах с автоматами рассаживались в пожарные машины. Вдали уже виден был заходящий на посадку самолет.

Планшетист сделал последнюю засечку. Линия маршрута уткнулась в город Вентспилс.

— Конец оповещения по цели номер пять! — он положил стеклограф, вытер желтые пальцы тряпкой, сел и открыл журнал.

Генерал докладывал по «вертушке»:

— Товарищ генерал армии, «набатный» борт приземлился в истребительном полку в Вентспилсе!.. Да… Так точно…

Полковник за столом усмехнулся, покачал головой:

— Так готовились — и так дешево купились!

— Простите… Извините, пожалуйста… — Таня пыталась остановить кого-нибудь из офицеров.

— Что? — остановился наконец все тот же капитан. — Ты что тут делаешь?!

— Мне нужно молоко.

— Какое молоко? — заорал капитан. — Тебя кто сюда пустил?

— Понимаете, у меня нет молока, — пыталась объяснить Таня. — Мне нужно накормить ребенка…

Капитан молча схватил ее за плечо и вытолкнул за дверь.

— Почему посторонние здесь? — заорал он на Блохина, Инну Михайловну и Богуславского. — Выйдите отсюда! Вон отсюда, я сказал!

— Мы не посторонние… — начала было объяснять Инна Михайловна, но сразу несколько офицеров стали теснить их к двери. — Я никуда не уйду! Что вы хотите сделать с нашими детьми?! — она приседала, цеплялась за руки, за стол, за все, за что можно было ухватиться. — Что вы хотите с ними сделать?!

— Инна, успокойся! Успокойся, я прошу тебя! — Богуславский, белый как мел, помогал офицерам вывести ее. — Я сам по всем разберусь…

Он подошел к генералу.

— Вы собираетесь штурмовать самолет?

— Да.

— С кем мне надо связаться? Где телефон? Соедините меня с председателем КГБ!

— Бесполезно. Решение принято на самом верху.

— Но ведь это глупо! Это никому не нужные жертвы! — отчаянно закричал Богуславский. — Выпустите их, я сам буду добиваться их выдачи — только не надо бессмысленных жертв!

— Вы же знаете приказ — никого от нас не выпускать! — сказал генерал. — Этих выпустим — другие полетят. Косяками! Никого не останется! Выйдите отсюда!

— Что? — опешил Богуславский.

— Я приказываю вам выйти!

Под взглядами офицеров Богуславский медленно вышел в коридор. Инна Михайловна плакала на плече у Блохина. Они обнялись втроем.

Самолет стоял посреди бескрайнего бетонного поля. Один за другим умолкли моторы.

— Стокгольм! Спасибо за помощь! До свидания! — Игорь снял наушники и вышел в салон. Он обнял Соню, подбежали Мишка с Блохой.

— Что?

— Военный аэродром. По моим подсчетам, километров сто южнее Стокгольма. Сейчас подъедет полиция.

— Так просто, — удивленно сказал Блоха. — Неужели никто не понимает, что это так просто?

Соня, улыбаясь, показала дрожащую ладонь, на которой отпечатались рубцы рукоятки.

Пассажиры смотрели на них со своих мест, поглядывали в окна. Блоха взял микрофон стюардессы:

— Уважаемые товарищи! Приносим извинения за неудобства в полете. Мы находимся в братской республике Швеции. Прошу всех оставаться на местах до прибытия полиции. Все желающие смогут вернуться обратно на этом же самолете в самом скором времени…

Командир обернулся в салон и обменялся взглядами с тщедушным невзрачным мужичком, сидящим у прохода…

— Едут, — сказал Мишка.

По бетонке к самолету неслась вереница пожарных машин. Следом ехал самоходный трап.

— По местам! — скомандовал Мишка.

— Да ладно, успокойся, — отмахнулся Блоха.

— Отойдите от двери! — заорал Мишка. — Следи за последним рядом! Соня, на место!

— Ты и здесь будешь на меня орать? — Соня нехотя отошла в середину самолета.

Мишка занял место в хвосте, напряженно глядя в иллюминатор.

Две пожарные машины встали перед самолетом, две сзади.

Игорь открыл дверь, и человек, стоящий на верхней площадке трапа, подъехал прямо к нему.

— Добрый день, — заговорил он по-английски. — Меня зовут Свен Юханссон, я из департамента полиции. С кем я говорю?

— Игорь Богуславский. Добрый день.

— Прошу вас всех сдать оружие и выйти из самолета.

— С удовольствием, — с улыбкой ответил Игорь. — Но сначала я хотел бы увидеть ваше удостоверение.

— Вы читаете по-шведски?

— Нет, но я знаю, как выглядит удостоверение офицера шведской полиции.

«Швед» краем глаза видел, как из пожарных машин под днище самолета выскакивают бойцы штурмовой группы. Одни, подставив стремянку, открыли люк в хвосте самолета, другие собрались под трапом, ожидая команды.

Невзрачный мужичок в первом салоне достал платок и аккуратно расправил на коленях.

— Я не знаю, Игорь, правильно ли вы представляете себе ситуацию? — строго сказал «швед». — До тех пор, пока вас не признали политическими беженцами, по шведским законам вы считаетесь террористами. Вы должны сдаться без всяких условий. Мы можем пройти в машину, вы свяжетесь с департаментом, и вам подтвердят мои полномочия. И хочу предупредить, — перебил он Игоря, — что каждый ваш неверный шаг, неподчинение властям может сыграть негативную роль на суде. Следуйте за мной. — Он повернулся и пошел вниз по трапу.

Игорь, поколебавшись, двинулся за ним. Спустился с трапа, повернул за «шведом» — и замер перед направленными в грудь автоматами.

— Не двигайся! — обернулся «швед». — Стой тихо, и все будет нормально. А теперь брось пистолет. Ну!

Игорь разжал руку, и пистолет упал на бетон.

— Молодец. А теперь подойди к трапу и крикни своим, что все в порядке, можно оставить оружие и выходить. Только без глупостей. Ну, пошел!

Игорь на деревянных ногах подошел к нижней ступеньке. Глянул на лица Блохи и Сони в иллюминаторах. И кинулся вверх по ступенькам.

— Ребята!..

Ударила автоматная очередь, он вытянулся, изумленно открыв рот, — и повалился назад. А в открытую дверь снизу уже полетели гранаты со слезоточивым газом и побежали солдаты, перепрыгивая через катящегося по ступеням Игоря.

— Стреляй! Блоха, стреляй! — заорал Мишка, но из багажного отделения ему под ноги тоже полетели гранаты, и он, пригнувшись, дал длинную очередь.

Блоха держал двумя руками пистолет — и не мог заставить себя нажать на спусковой крючок.

Невзрачный мужичонка закрыл платком нос и рот, вытащил сзади из-за пояса пистолет и выстрелил ему в затылок. Проволочные очки Блохи отлетели в сторону, он упал на какую-то тетку, та с ужасом оттолкнула его от себя.

Соня бросилась к нему, а когда мужичок обернулся к ней, в упор выстрелила в него раз, другой, третий.

Мишка стрелял в темноту багажного отсека, где вспыхивали огоньки ответных выстрелов.

Самолет заволокли клубы удушливого газа. Пассажиры с визгом, зажав голову руками, давя друг друга, лезли под кресла. Мальчишка-астматик бился в конвульсиях, царапая себе горло скрюченными пальцами. Мать, рыдая, пыталась поднять его на руки.

Соня, давясь дымом, нашарила ручку аварийного выхода, рванула ее и вытолкнула наружу дверь. Солдаты уже ворвались в первый салон, передний поскользнулся на пластмассовом пупсе. Соня обернулась, щуря слезящиеся глаза, подняла пистолет. Солдат стволом автомата ударил ее по руке, схватил за волосы и вышвырнул в дверь. Плеснув белым платьем, Соня упала с высоты на бетонку.

Мишка заорал страшным голосом, бросил автомат, поднял над головой гранату и выдернул чеку.

— Не стрелять! Граната! Не стрелять! — раздались крики.

Солдаты, тесня друг друга, бросились к выходу. Мишка гнался за ними, не переставая орать, слетел за ними по трапу, догнал того, кто выбросил Соню, и повалился с ним на бетон. Ударил взрыв.

Солдаты под руки выводили по трапу последних пассажиров. Один нес на руках мертвого мальчишку, следом двое вели теряющую сознание мать.

Игорь лежал около трапа, туфли пассажиров и солдатские сапоги ступали прямо перед его открытыми глазами. Поодаль был накрыт брезентом Мишка. Соня лежала, как сломанная кукла, в белоснежном платье на темном бетоне.

В опустевшем самолете, привалившись к креслу убитого охранника, сидел Блоха.

* * *

Женщина-конвоир ввела в кабинет Соню, осунувшуюся, с коротким ежиком недавно отросших волос.

— Садись, — кивнул следователь.

Соня села, безучастно сложив руки на коленях.

— Ты ничего не хочешь изменить в своих показаниях?

— Нет, — бесцветно ответила Соня.

— Может быть, ты вспомнила какие-то новые детали?.. Никто из пассажиров не показал с уверенностью, что именно ты стреляла в охранника…

Соня молчала.

— С тобой хочет встретиться один человек. Это против правил, но я решил пойти навстречу…

Следователь встал и открыл дверь. Вошел Богуславский — постаревший, сутулящийся.

— Буквально две минуты, — сказал следователь. Богуславский кивнул, и он вышел.

Борис Аркадьевич сел напротив.

— Здравствуй, Соня.

— Здравствуйте, — не поднимая головы, ответила Соня.

— Я… — У Богуславского предательски сорвался голос, он помедлил. — Я узнал, что ты беременна… На этот раз действительно беременна…

Соня молчала.

— Если ты скажешь, что ничего не знала об угоне, что ты всерьез выходила замуж и ничего не знала, что Игорь тебя обманул, — ты через два часа выйдешь отсюда. Я тебе обещаю.

Соня отрицательно покачала головой.

— Нет.

— Я тебя прошу… Я тебя прошу сказать, что мой сын тебя обманул, что ты такая же жертва, как другие пассажиры…

— Я не знаю, чей это ребенок, — сказала Соня.

— Это мой ребенок! — вскрикнул Богуславский. — Это мой внук! — он заплакал. — Это все, что у меня осталось в жизни… Соня… Девочка, я тебя прошу… Я тебя умоляю, скажи им это, и мы уедем отсюда вместе… — он вдруг встал на колени, поймал ее руку. — Я тебя умоляю! Ради всего святого…

Богуславский сидел за рулем. Соня сзади щурила отвыкшие от солнца глаза.

— Мы с твоей мамой уже все продумали, — торопливо говорил Борис Аркадьевич. — Сначала вы поедете в санаторий, здесь, под Москвой, — чтобы ты окрепла, набралась здоровья, подышала свежим воздухом. А потом, ближе к сроку, вы обе будете жить у нас…

Соня удивленно проводила глазами стоящий на перекрестке пустынных улиц бронетранспортер. Потом еще один.

— Что случилось? — спросила она.

— А? — мельком оглянулся Богуславский. — Брежнев умер… — Он продолжал увлеченно говорить о будущем ребенке.

Соня уже не слышала его. Она изо всех сил сжимала дрожащие губы, по щекам текли слезы…

Content

Юрии Коротков Валерий Тодоровский
Подвиг