Пинтер Гарольд

Голоса семьи: Радиопьеса

Действующие лица

Первый голос: молодой человек

Второй голос: женщина

Третий голос: мужчина

Первый голос. Мне здесь очень хорошо.

Погода все время меняется, но в целом на удивление тепло… чаще тепло, чем прохладно.

Надеюсь, ты здорова и не так измотана, как в тот раз, когда я тебя видел.

Нет, усталости ты не ощущала, ты чувствовала себя прекрасно — просто выглядела утомленной.

Скучаешь ли ты по мне?

Мне очень весело, думаю, ты будешь рада это слышать.

В данный момент я почти в стельку пьян.

Сегодня вечером выпил пять пинт в «Гербах рыботорговцев», потом три двойных скотч-виски и буквально кувырком вкатился домой.

Кстати, о моем доме: могу тебя уверить, у меня исключительно милая комната. И ванная тоже. Исключительная. Время от времени я с истинным наслаждением принимаю там ванну. Как и все в доме. Все они, совершенно голые, лежат в ванне, испытывая истинное наслаждение. Жильцы нашего дома, все до одного, только и говорят о том, как великолепны наши общие ванна и ванная комната, и буквально каждому встречному норовят рассказать, как здесь можно замечательно искупаться, в этом более или менее несравненном, прямо скажем, месте.

Это во многом заслуга хозяйки дома — некой миссис Уизерс, которую при более близком знакомстве все находят в высшей степени обворожительной, человеком, обладающим неоспоримыми достоинствами.

Разумеется, я пошутил, сказав, что я пьян.

Держу пари, ты посмеялась.

Мама?..

Ты поняла, в чем соль шутки? Ты ведь знаешь, я не прикасаюсь к спиртному.

Мне хорошо в этом огромном городе, где я сам по себе. Я надеюсь в скором времени завести себе друзей.

И подруг тоже.

Я мечтаю встретить какую-нибудь замечательную девушку. Я привезу ее домой и познакомлю с мамой.

Мне приятно гулять по этому огромному городу — гулять самому по себе. Занятно никого не знать. Когда я прохожу на улице мимо людей, те даже не сознают, что я с ними незнаком с сотворения мира. Они знакомы с другими, еще больше людей знают их — и поэтому они, естественно, полагают, что даже если я не знаю их самих, то уж наверняка знаком с теми, другими, знающими их, людьми. И они смотрят на меня, стараясь привлечь внимание, ждут, когда я с ними заговорю. Но я, будучи с ними незнаком, молчу. И даже не испытываю ни малейшего искушения вступить в разговор.

Мама, пойми, я не одинок, поскольку все, что я когда-то пережил, — со мною; я как бы нахожусь в его обществе — например, в обществе моего детства, от начала до конца которого ты, мама, и отец направляли меня.

Я в очень хороших отношениях с домовладелицей, миссис Уизерс. Она говорит, что я — ее утешение. Мы с ней слегка выпиваем за ланчем, еще раз — за вечерним чаем, а потом идем поздним вечером в «Гербы рыботорговцев» пропустить парочку пинт.

Во время Второй мировой войны она служила в женском подразделении ВВС. «Не поджимай хвост, Чарли, — любит говорить она. — Зови его летным сержантом — и он будет счастлив, как свинья в луже».

Она бы тебе наверняка понравилась, мама.

Кажется, светает. Я могу различить, как начинает рассветать. Новый день. День, который я горячо приветствую. И потому я заканчиваю это письмо к тебе, дорогая мама. Твой любящий сын.

Второй голос. Родной. Где ты? Цветы тут восхитительные. Цветики. Ты их так любил. Почему ты совсем не пишешь?

Я думаю о тебе и гадаю, не заболел ли ты. Думаешь ли ты когда-нибудь обо мне, твоей матери? Хоть изредка? Вообще?

У тебя изменился адрес?

Подружился ты с кем-нибудь? С хорошим парнем? Или славной девушкой?

Вокруг так много хороших ребят и славных девушек. Пожалуйста, не связывайся с плохими. Ты можешь попасть из-за них в ужасную беду! Тебе было бы это отвратительно. Ты ведь такой разборчивый, такой щепетильный.

Я часто думаю о том, что хотела бы прожить остаток жизни вместе с тобой и твоей молодой женой. И чтобы она была тебе отличной женой, а я время от времени обедала с вами. Я сама бы с огромным удовольствием готовила обед, случись вам утомиться за долгий день — а я уверена, что так оно и будет.

Иногда я прогуливаюсь в горах и думаю о тебе. Думаю о тех временах, когда ты гулял в горах со своим отцом, запасшись бутербродами с сыром. Было же так? Вы сидели вдвоем на вершине и вместе ели мои бутерброды с сыром. Ты помнишь нашу шуточку — «ням-ням»? «Мы чертовски приятно прогулялись», — говаривал твой отец. «Ты хочешь сказать, у вас был хороший ням-ням», — отвечала я. И вы оба смеялись.

Милый мой. Я по тебе соскучилась. Я тебя родила. Где ты? Я написала тебе три месяца назад о смерти отца. Получил ли ты мое письмо?

Первый голос. Я вовсе не уверен, что мне нравятся жильцы этого дома — за исключением миссис Уизерс и ее дочери Джейн. Джейн — школьница, усердно занимающаяся уроками. Она не переставая грызет гранит науки. Это впечатляет. Сейчас такое встретишь не часто. Но я совсем не уверен насчет других жильцов.

Один из них — старик.

Тот, который старик, ложится рано. Он лысый. Другая — женщина, носит красные платья. Третий — еще один мужчина.

Он крупный. Много крупнее первого. Волосы у него черные. У него черные брови и черные волосы на пальцах рук.

Я расспрашивал про всех них миссис Уизерс, но она не желает разговаривать ни о чем, кроме своей службы в женском подразделении ВВС во время Второй мировой войны.

Я решил, что Джейн не дочь, а внучка миссис Уизерс. Миссис Уизерс семьдесят лет. Джейн — пятнадцать. Уверен, что так оно и есть.

Ночами я слышу шепот, доносящийся из других комнат, но не разбираю слов. Слышу шаги на лестнице, но выйти и разведать, что там, не отваживаюсь.

Второй голос. По мере того как смерть подступала к твоему отцу, он все чаще говорил о тебе, говорил с нежностью и недоумением. Я утешала его, внушая, что ты ушел из дома для того, чтобы заставить его тобой гордиться. Кажется, мне это удалось. Одной из последних его фраз было: «Хлопни его по спине за меня. Хлопни его за меня».

Первый голос. Я сделал замечательное открытие. Того лысого старика, который рано ложится, зовут Уизерс. Бенджамин Уизерс. Если это не случайное совпадение, то, значит, он их родственник.

Я спросил миссис Уизерс, как все обстоит на самом деле. Она налила себе джину и довольно долго молчала, перед тем как выпить. Потом взглянула на меня и сказала: «Ты мой любимчик. Я всегда хотела иметь любимчика, но у меня его никогда не было. А теперь есть».

Порою она прижимает меня к себе, словно родная мать.

Но я не забываю, что у меня есть мать, что моя мать — ты.

Второй голос. Иногда я спрашиваю себя: помнишь ли ты, что у тебя есть мать?

Первый голос. Кое-что произошло. Женщина, носящая красные платья, как-то раз остановила меня и пригласила к себе на чашку чая. Я пошел. Ее комната намного больше, чем я ожидал. Внутри — диваны и занавески, покрывала, накидки, коврики, и все стены обиты чем-то мягким, темно-синим. Джейн сидела на диване и с виду как будто бы учила уроки. Мне предложили сесть на тот же диван. Чай уже ждал на столе, разлитый в очень красивые фарфоровые чашки. Сначала подали чашку мне, потом Джейн. Она улыбнулась мне. «Я не представилась, — заговорила женщина. — Я леди Уизерс». Джейн, забравшись с ногами на диван, прихлебывала чай. Пальцы ее ног, обтянутых чулками, упирались мне в бедро. Диван был не самым большим в мире. Леди Уизерс сидела напротив — на диване, значительно превосходившем размерами наш. Платье у нее, решил я, не красное, а розовое. Джейн была вся в зеленом, за исключением ног, на которых были черные чулки. Леди Уизерс спросила о тебе. Я совершенно убежденно ответил, что ты лучшая мать в мире. Она попросила называть ее Лэлли. А Джейн — Джейн. Я сказал, что и так звал Джейн Джейн. Джейн предложила мне булочку с изюмом. Кажется, это была булочка с изюмом. Леди Уизерс откусила от своей булочки. Джейн — от своей. Пальцы ее ног лежали теперь у меня на коленях. Леди Уизерс, казалось, была полностью поглощена своей булочкой там, у себя на диване. Она прикончила одну и принялась за вторую. Никогда прежде я не видел столько булочек с изюмом. Мне хватило одного беглого взгляда, чтобы заметить, что они громоздились на подносах, расставленных по всей комнате. Леди Уизерс благополучно покончила со второй булочкой и тут же взяла новую. Джейн между тем пережевывала свою булочку почти мечтательно, и когда на верхней губе у нее вдруг оказывалась изюминка, не спеша слизывала ее. Это никак не вязалось у меня в голове с тем обстоятельством, что пальцы ее ног пребывали в непрерывном движении, даже в возбуждении. Рот ее, занятый едой, работал ритмично, спокойно; пальцы ног, ничем не занятые, были возбуждены и напряжены до крайности, вели себя, прямо скажем, истерически. Булочка мне досталась твердая, как обломок скалы. Я укусил ее, но она выпрыгнула у меня изо рта и скакнула на колени. Ее схватили пальцы ног Джейн. Это их немного успокоило. Довольно ловко девушка покатала булочку ногами. Я вспомнил, как она, во время одного из первых наших разговоров, сказала, что хочет стать акробаткой.

Второй голос. Дорогой мой! Где ты? Почему ты совсем не пишешь?

Никто не знает твоего адреса. Никто не знает, жив ты или мертв. Никто не может тебя разыскать. Ты сменил имя?

Если ты жив, то ты чудовище. Отец проклял тебя на смертном одре. По правде сказать, он проклял и меня. Он проклинал всех, кого видел. Только тебя он так и не увидел. Я не виню тебя одного в его ужасном состоянии духа перед смертью, но твое отсутствие, твое молчание страшно его угнетали, порождали в нем чувство смертельной усталости. Он отошел, жалуясь и проклиная. Ты этого хотел? Теперь я совсем одна — не считая Милли, которая иногда приходит навестить меня из Доувера. Она приносит мне некоторое утешение. В ее глазах, когда она говорит о тебе, стоят слезы; глаза твоей любимой сестры полны слез. Она сделала по-настоящему удачную партию, и у нее чудный сынишка. Когда сынишка подрастет, он захочет узнать, где его дядя. Что мы ему ответим?

Или в не слишком далеком будущем ты вдруг прикатишь к нам на красивой новой машине, в новом великолепном костюме — как снег на голову — и обнимешь меня?

Первый голос. Леди Уизерс поднялась. «Поскольку Джейн делает уроки, — сказала она мне, — может быть, вы не будете против сейчас уйти и снова прийти к нам в другой день?» Джейн убрала ноги — вместе с моей булочкой, зажатой между двумя большими пальцами. «Да, конечно, — ответил я, — если только Джейн не хочет, чтобы я ей помог с уроками». — «Спасибо, не нужно, — отозвалась леди Уизерс, — с уроками я помогу ей сама».

Чего я еще не рассказал, так это что я собираюсь наняться репетитором. Я считаю, из меня выйдет отличный репетитор для подростков — по любому предмету. Джейн была бы идеальной ученицей. У нее прямо страсть к учебе. В этом вся ее сущность — это сквозит в каждом ее вздохе, каждом вдохе и выдохе. Когда она обращает к вам взгляд, в ее глазах — неопытных, неискушенных, наивных, но жаждущих — вы читаете глубокую любовь к учению.

Все какие-то полуночные мысли, мама; хотя на часах ровно десять двадцать три.

Второй голос. Дорогой!..

Первый голос. Сегодня днем, когда я, думая обо всем этом, лежал в ванне, в дверь квартиры, должно быть, позвонили. Открыл, вероятно, тот самый мужчина, у которого черные волосы. На пороге стояли две женщины. Назвались они моими матерью и сестрой и спросили меня. Мужчина сказал, что не знает такого. Нет, никогда обо мне не слышал. Нет, здесь нет жильцов с таким именем. В доме живет одна-единственная семья, чужим комнаты не сдаются. Нет, большое спасибо, они хорошо поживают и без незваных гостей. «Я советую вам обеим, — сказал он им, — отправляться восвояси и не надоедать больше простым рабочим людям своими сплетнями и наветами, этими слишком откровенными выделениями испорченного ума, исчерпавшего все другие средства. Таких, как вы, я чую за версту и хоть сейчас могу заявить на вас за умышленное нанесение ущерба, оскорбление личности и бродяжничество — другими словами, за намеренное обивание порогов из-за отсутствия каких-либо значительных средств к существованию. Поэтому проваливайте отсюда, пока я не вызвал полицейского».

Я купался, когда вдруг дверь в ванную комнату открылась. Я думал, что запер ее. «Меня зовут Райли, — представился он. — Как ванна?» — «Отменно», — ответил я. «А ты крепко сколочен, хотя и стройный, — сказал он. — Я-то думал, ты мозгляк. Никогда бы не подумал, что ты так крепко сбит и так строен, но сейчас вижу». — «О, спасибо!» — проговорил я. «Не меня благодари, — ответил он. — Возблагодари Господа. Или свою мать. Только что я выставил за дверь двух самозванок. С этой стороны дерьма нам больше не подвалит». Потом он уселся на край ванны и пересказал все так, как я тебе только что подробно изложил.

Интересно, почему отец не дал себе труда совершить эту поездку вместе с ними?..

Второй голос. Я слышу на лестнице поступь твоего отца. Слышу его шаги. Но его шаги и кашель затихают. Двери он не открывает.

Порою мне кажется, что я всегда сидела так. Иногда мне кажется, что я всегда сидела вот так — в одиночестве, у равнодушного пламени — шторы задернуты, ночь, зима.

Как видишь, у меня тоже есть свои мысли. Мысли, о которых, кроме меня, никто не знает, о которых никто в нашей семье никогда не знал. Но сейчас я пишу о них тебе — где бы ты ни находился.

Я хочу сказать, что, к примеру, когда я мыла твою головку — самым лучшим шампунем, — споласкивала тебе ее, а потом вытирала своим мягким полотенцем — так нежно, что ты ни единым звуком не выказывал недовольства или раздражения, — потом заглядывала в твои глаза и видела, что ты глядишь в мои, и знала, что тебе, кроме меня, никто, совсем никто не нужен, что ты совершенно счастлив у меня на руках, — я одновременно сознавала, например, что сижу возле холодного пламени, одна, зимой, посреди вечной ночи, без тебя…

Первый голос. Оказалось, леди Уизерс играет на пианино. Они, все три женщины, расселись по комнате. Повсюду были расставлены бутылки «вин розе» розоватого оттенка, который мне никогда не забыть. Женщины потягивали вино из великолепных бокалов с таким изяществом и грацией в движениях, какие, считал я, давно уже умерли. На алебастровой, поразительно юной шее леди Уизерс красовалось ожерелье. Она играла Шумана. Она мне улыбнулась. Миссис Уизерс и Джейн тоже мне улыбнулись. Я взял стул. Я его взял… и сел. Я сижу на этом стуле. Я никогда с него не встану.

Ах, мама! Я нашел свой дом, свою семью. Даже в мечтах мне редко являлось такое счастье.

Второй голос. Наверное, я должна совсем тебя забыть. Наверное, я должна проклясть тебя, как твой отец. О, я молю, я молюсь о том, чтобы жизнь превратилась для тебя в пытку. Я жду письма, в котором ты будешь звать меня. Чтобы плюнуть на это письмо.

Первый голос. Мама, мама! Я пережил пренеприятнейшую и загадочную встречу — с мужчиной, зовущим себя мистер Уизерс. Мне нужен твой совет.

«Зайди-ка, сынок, — позвал он. — Скорее. Не ленись. Не вся же ночь у меня свободна». Я вошел. Кувшин. Умывальник. Велосипед.

«Знаешь, где ты? — спросил он. — Ты в моей комнате. А не на Юстонском вокзале. Понимаешь? Здесь настоящий оазис. Единственная комната в доме, где можно поймать караван-сарай до любого пункта в западном направлении. Compris? Comprende? Понимаешь? Готов ли ты идти за мной вниз по склону? Посмотри на меня. Меня зовут Уизерс. Я там или где-то поблизости. Идешь за мною? Любая жульническая терминология воспрещается. Ты со мной? Запрет на любые излишества. Все, что имеет к этому отношение, — verboten[1]. Ты в краю, пораженном болезнью, боксер. Перенеси весь свой вес на левую ногу — ты можешь взять всё в свои руки. Не переставай пританцовывать. Старый фокстрот — классический ответ, но речь не о нем. И не о другом ответе… Вставайте, рабы! Понимаешь? Это жилище для тварей, вверх и вниз по лестнице. Плоды ритмических разрывов, ритмичные боковые удары, ром и рулетки, макаронные лохмотья, клецки в майонезе, катапультирующийся навоз грязной и ветхой ерунды, откровенные атрибуты личной собственности. Ты за мной успеваешь? Все одно к одному. Это у тебя впереди или позади. Я единственный спаситель грации, которой, ты чувствуешь, тебе так недостает. Двигайся внимательней. Не отставай. Понял, к чему я клоню? Не давай себе заплесневеть. Следи за плесенью. Научись чувствовать ее, чувствовать косность. Взгляни на меня».

И я посмотрел.

Второй голос. Я больна.

Первый голос. Мама, это было все равно что заглянуть в шахту с раскаленной лавой. Достаточно было одного взгляда.

Второй голос. Вернись ко мне!

Первый голос. Я составил компанию миссис Уизерс, пившей на кухне «кампари» с содовой. Она рассказывала о своей молодости. «Я была просто-таки лакомым кусочком, — сказала она. — Ну прямо кусочек пудинга с изюмом. Поклонники часто приходили за много миль попытать счастья. Я втюрилась по уши в одного, который служил в ВВС Морфлота. Он меня обожал. Его убили, потому что не хотели, чтобы мы были счастливы. Я могла бы выйти за него и нарожать кучу сыновей. Но нет. Он потонул вместе со своим кораблем. Я услышала об этом по радио».

Второй голос. Я жду тебя…

Первый голос. Позже в тот же вечер мы с Райли распили у него в комнате на двоих чашку какао. «Люблю стройных парней, — рассуждал Райли. — Стройных, но крепких. Я никогда этого не скрывал. Но мне приходилось сдерживать себя, приходилось держать свои склонности в узде. Все оттого, что больше всего я расположен к религии. Я всегда был человеком глубоко религиозным. Можешь вообразить, в каком напряжении находилась моя душа. Я все время нахожусь в состоянии глубокого душевного, эмоционального, нервного и физического напряжения. Это изнурительно — та дисциплина, которой я вынужден себя сковывать. Жгучее вожделение охватывает меня, но оно противоречит моему основному стремлению, а именно — стремлению быть правым перед Богом. Ты видишь: я здоровяк и мог бы задавить такого тоненького паренька, как ты. До смерти. До той самой смерти, под которой я и понимаю любовь. Чтобы не поддаться этому желанию, я сковываю его по рукам и ногам. Подобные вещи мне удаются хорошо, ведь я по профессии полицейский. И меня очень уважают. Уважают и на службе, и в приходе. Единственно, где меня не слишком жалуют, это в этом доме. Здесь меня даже за дерьмо не считают. Хотя я всегда был близкой их родней. В своем роде. У меня отличный тенор, но меня никогда не приглашают здесь спеть. Живу все равно как посреди пустыни Сахары. Тут слишком много женщин — вот в чем беда. А с Болди говорить бесполезно. Он обитает где-то в другом, одному ему известном месте. Я люблю здоровье и силу, умную беседу. Потому-то ты и пришелся мне по душе — не считая того, что меня к тебе тянет физически. Мне не с кем поговорить. Эти женщины обращаются со мной как с прокаженным. Невзирая на то, что я родня. В некотором роде». В каком роде?

Леди Уизерс — мать Джейн или ее сестра?

Если то или другое, то почему Джейн не называют «леди Джейн Уизерс»? А может быть, она и есть леди Джейн Уизерс? Или ни то и ни другое? Или, может, миссис Уизерс в самом деле достопочтенная миссис Уизерс? Но если так, то кто такой мистер Уизерс? В любом случае — почему его фамилия Уизерс? Я имею в виду, кем он приходится остальным Уизерсам? И кто такой Райли?

Ты видишь, я озадачен, взволнован и смущен, но и доволен. Жизнь моя обрела какие-то очертания. В доме, как ты, несомненно, уже убедилась, царит очень теплая атмосфера. И, как ты, без сомнения, поняла из моего рассказа, я свободно разговариваю со всеми жильцами дома — за исключением мистера Уизерса, с которым никто не разговаривает и о котором никто не упоминает, с полным, по-видимому, на то основанием. Но из дома я выхожу редко. У меня такое впечатление, что из него никто не выходит. Один Райли — да и то редко. Он, вероятно, служит в тайной полиции. Джейн по-прежнему сидит и сидит за уроками, хотя явно ни в какую школу не ходит. Леди Уизерс на улицу не выходит совсем. К ней приходят гости. Она принимает гостей. Это и есть те самые шаги на лестнице, которые я слышу по ночам.

Третий голос. Я знаю, мать написала тебе, что я умер. Это не так. Я отнюдь не умер, хотя многие с давних пор желали моей смерти — особенно ты. Не кто иной, как ты с давних пор молился о моей смерти. Я слышал эти молитвы. Они звенят у меня в ушах — молитвы жаждущего моей погибели. Но я не умер.

Ну, вообще-то, не совсем так. Я лгу. Я веду тебя, играя, по дорожке через сад, чуть-чуть резвлюсь — вот и всё. Потому что я мертв. Как дверной гвоздь. Я пишу тебе из могилы. Несколько строк в память о прошлом. Только чтобы поддержать связь с тобой. Стариковский привет из темноты. Прощальный поцелуй от папули.

Наверное, я первым на следующий же день назову это лицемерием. Больше, собственно, мне сказать нечего. Все это просто довольно нудная возня. И к чему я ввязался в нее? Ради тебя, полагаю, из-за того, что ты был таким любящим сыном. Я улыбаюсь, лежа в своей стеклянной могиле.

Знаешь, почему я назвал ее стеклянной? Потому что я вижу сквозь нее.

С огромной любовью. Продолжай в том же духе.

Если говорить совсем начистоту, есть одна вещь, которая меня беспокоит. Хотя повсюду царит абсолютная тишина — тишина, длящаяся час за часом, — время от времени мне слышится лай собаки. Я слышу этого пса. Он меня пугает.

Первый голос. Они придумали мне прозвище. Бобо — называют они меня. «Доброе утро, Бобо», — говорят они. Или: «До завтра, Бобо». Или: «Не вешай носа, Бобо». Или: «Не забудь плавки, Бобо». Или: «Следи за мячом, Бобо». Или: «Иди с этой стороны трамвайной линии, Бобо». Или: «Как у тебя насчет грифеля в карандаше, Бобо?» Или: «Как твои штучки-дрючки, Бобо?» Или: «Не слишком ли у тебя резиновые галоши, Бобо?»

Единственный, кто не называет меня Бобо, — это старик. Он меня никак не зовет. И я его тоже. Мы с ним не видимся. Он сидит в своей комнате. Я к ней и близко не подхожу. Он старый и скоро умрет.

Второй голос. Тебя разыскивает полиция. Ты, может быть, помнишь, что тебе нет еще двадцати одного года. По всем отделениям передано точное твое описание. Они заверили меня, что не передохнут ни секунды, пока ты не будешь найден. Я уверена (сказала я им): ты в руках уголовников, которые проституируют тебя. В письменных показаниях я написала, что ты никогда не отличался сколько-нибудь твердым характером и легко поддаешься даже самому грубому обману или уговорам. Женщины стали твоим бичом, когда ты был еще мальчишкой. Я не забыла ни о Франсуазе, служанке-француженке, ни о той бесчестной женщине, что прикрывалась профессией гувернантки, — мисс Кармайкл. Тебя отыщут, мой мальчик, и тебе не будет никакого снисхождения.

Первый голос. Мама, я возвращаюсь, чтобы обнять тебя.

Я возвращаюсь домой.

Возвращаюсь, чтобы сжать плечо отца. Где наш старик? Я ужасно хочу перекинуться с ним словечком-другим. Где же он? Я проверил все его любимые уголки, даже старую беседку, но нигде не смог его найти. Не хочешь ли ты сказать, будто он — в его-то годы — ушел от тебя? Это было бы большим ребячеством с его стороны. Куда ты дела его, мама?

Второй голос. Вот что я скажу тебе, родной. Я отказалась от тебя, как отказываются от гиблого дела. Скажи мне только одну, последнюю вещь. Как, по-твоему, слово «любовь» что-нибудь значит?

Первый голос. Я возвращаюсь.

Я собираюсь в обратный путь, к тебе. Что ты мне скажешь при встрече?

Третий голос. Я многое могу тебе сказать. Но я совершенно мертв. И то, что я хочу тебе сказать, не будет сказано никогда.

Примечания

1

Запрещено (нем.).

Content

Пинтер Гарольд Голоса семьи: Радиопьеса

Действующие лица

Примечания