Голышев Владимир

Пьесы

БАРНАУЛЬСКИЙ НАТАРИЗ

Комедия в четырех актах с эпилогом (вторая редакция)

Действующие лица

Распутин - странник

Николай - самодержец всероссийский

Александра Федоровна - его жена

Алексей - их сын, наследник престола

Вырубова - подруга императрицы

Феликс - икона стиля

Ирина - его жена, племянница царя

Ленин - политэмигрант

Бонч - большевик, крупнейший специалист по русским сектам

Николай Николаевич - великий князь, дядя царя

Петр Николаевич - великий князь, брат Николая Николаевича

Стана и Милица - супруги великих князей, дочери короля Черногории

Сергий – архиепископ Финляндский

Феофан – архимандрит, постник, молитвенник, придворный духовник

Гермоген – архиепископ Саратовский

Илиодор - энергичный иеромонах

Иеромонах - секретарь архиепископа Сергия

Морис Палеолог - посол Франции в России

Г-н Танеев - статс-секретарь, обер-гофмейстер Императорского Двора, главноуправляющий собственной Его Императорского Величества Канцелярией, композитор, почётный член Академии наук, отец Вырубовой

Г-жа Танеева - его жена, урожденная Толстая

Александр Вырубов - морской офицер, герой Цусимы, пензенский помещик, муж Вырубовой

Акилина - бывшая монашка, массажистка, самозваный офис-менеджер квартиры на Гороховой

мать и дочь Головины – постоянные обитатели квартиры на Гороховой

Пистолькорсы - сестра Вырубовой и ее муж

Ольга Лохтина - женщина

Нотариус - проситель из Барнаула

Деревенько – бывший матрос, дядька царевича

Косоротов - профессор Военно-медицинской Академии

Проппер - издатель "Биржевых ведомостей"

Околоточный - заспанный полицейский

Пуришкевич - парламентарий

Министр юстиции

Секретарь министерства юстиции

Фотограф

Кинематографист

А так же: цыгане, императорская свита, просители в министерстве юстиции и на Гороховой, праздношатающиеся швейцарцы и пр.

Примечание: Допустимо сценическое решение, в котором один актер играет несколько ролей.

Акт первый.

Сцена первая.

Первые годы ХХ века. Александро-Невская лавра, кабинет архиепископа Финляндского Сергия. В левом углу сцены большая массивная дверь, изящный диван с чайным столиком, пара кресел и несколько стульев. Справа большой письменный стол с телефоном. В глубине сцены шкафы с книгами, изразцовая печь и кивот. Все очень дорогое, подобрано со вкусом.

Сергий сидит за письменным столом и внимательно читает письмо. На нем архиепископская повседневная одежда из очень дорогого материала и очки в золотой оправе. В кабинет быстро входит его помощник – ученый иеромонах. Тоже в очках.

Иеромонах (возбужденно): Владыко! Тут человек… Бродяга первостатейный. (передразнивает) "Отверзай, – говорит, – врата. Ждёть меня Сергий. Нужо́н я ему".

Сергий: А ты?

Иеромонах: Я, понятно, в шею.

Сергий: А он?

Иеромонах (неохотно): Святого изображать вздумал. (передразнивает) "Низкой поклон тебе, братец, за науку"… Руку слюнями замарал (вытирает полой рясы). Предерзостный тип!

Сергий (иронично): Отчего ж "предерзостный"?

Секретарь не понял вопроса.

(поясняет) Ну ты его в шею, а он – с христианским смирением…

Сергий резко встает из-за стола, небрежно бросает письмо, которое читал и, потирая руки, выходит в центр сцены.

Проси.

Иеромонах (нерешительно): Да как же?.. Как есть звать – во смраде и копоти? (понижая голос) Он платье может год не менял. Запаршивел до крайности. Там у него не то, что вши, – мыши завелись!..

Сергий (перебивает): Зови с мышами.

Иеромонах, сокрушенно вздохнув, толкает дверь.

Иеромонах (в сторону двери): Входи что ли. Охламон…

Входит Распутин. На нем крайне засаленный, потерявший форму пиджак неопределенного цвета, разбитые грязные ботинки. В руках тощий солдатский вещмешок. Длинные редкие волосы на голове и жидкая борода всклочены. Вместе с тем, в манерах и речи Распутина нет ни тени смущения. Он везде и всегда "в своей тарелке".

Распутин: Благослови странника, владыко святы́й! (иеромонаху) А ты почто мыша́ не жалуешь? Поди, тоже Божия тварь. Дух живой в ей, и своя забота. Сама ма-а-хонька, а ить и сердечко у ей коло́тисся, и усики топо́рщаца, и всяк ноготок ладно при́гнан. Иной раз затаисся, ждешь: куда кинется – в каку́ сторону? Не угада́шь! Всегда – в другую… (секретарю, насмешливо) А тебя, друг сердешный, сразу видать. Всего.

Сергий (иеромонаху, тихо): Ступай.

Мягким жестом приглашает Распутина присесть на диван. Оба садятся. Иеромонах уходит.

Сергий (одобрительно улыбаясь): Ну, здравствуй, Григорий. Говорят, ты в Казани неизгладимое впечатление произвел. "Самородок", – пишут. (кивает на письменный стол) "Продукт духовного творчества крестьянской массы". (с прохладцей) "Продукты" эти известны. С раскольничьим душком. В лучшем случае… Ты же, по отзывам, твёрдо держишься святого православия. Без уклонов…

Пауза. Сергий испытующе смотрит на Распутина. Тот молча теребит узелок и на сергиев "рентген" никак не реагирует.

(другим тоном) Ты, я вижу, умный человек, Григорий. Обойдемся без прелюдий…

Встает.

(жестко) России предстоят большие потрясения. Уже в самое ближайшее время. Будущность ее туманна. В этих условиях Святая Церковь останется единственной скрепой, единственным институтом… (осекся)

Снова садится.

В общем – так, Григорий. Нам нужны верные люди, имеющие влияние в крестьянской среде. Предлагаю большую и ответственную совместную работу.

Распутин также безмятежен, как и в начале разговора. Пауза затягивается.

Распутин (нехотя): Дух в тебе сухой. Надоть размягчить.

Отставляет узелок в сторону, кладет руку Сергию на коленку и пристально смотрит ему в глаза.

Тебе б поплакать, милок. Копоть омыть… Сыми стёклы-то свои.

Пауза. Сергий обескуражен. План, который был у него в отношении Распутина, теперь явно потерял силу. Распутин тянется, к сергиевым очкам. Тот отшатывается и резко встает.

(с улыбкой) Ишь ты. Прыткий. Соскочил – как карась с у́дицы… (убежденно) Эх! Наделаешь беды. Такой-то…

Пауза. Сергий в замешательстве. Распутин, махнув на него рукой как на пациента, преображается: встает в позу смиренного пилигрима и складывает руки "лодочкой" – теперь он просто нищий странник, выпрашивающий подаяние в стиле "Сами мы люди неместные". Это одна из его масок.

(елейно) Помогай те Господь и Матерь Божия со ангелы, владыко святЫй!

Торопливо крестится.

(нараспев) Боголюбцы казанские стопы направили: к Сергию мол поспешай в Петербурх – он знать поспособствует. (слёзно) Це́рква у нас в Покровском худая. Иная изба краше. Надо б до холодов под кресты подве́сть…

Вопросительно смотрит на Сергия.

Сергий (выходя из оцепенения): Да, конечно. Хрисанф писал.

Достает из стола конверт.

Две тысячи пятьсот рублей ассигнациями. Должно хватить.

Протягивает деньги Распутину. Тот бесцеремонно пересчитывает купюры.

Распутин (запихивая деньги за пазуху, довольно): Храни тебя Господь, владыко святы́й! Не впусте́ путьшествовал, стало быть!

Довольный, плюхается обратно на диван. Располагается на нем с комфортом: мол, деньги получены – теперь можно с благодетелем не церемониться.

(мечтательно) Кабы еще к святынькам тутошним приложиться, наипаче в Кронштадте из чистых рук батюшки всероссийского Иоанна Святых Христовых Тайн прия́ть, тады…

Сергий (сухо, непроизвольно переходя на "вы"): Я распоряжусь – Вас сопроводят…

Берет телефонную трубку.

(в трубку) Зови Феофана. (Распутину) Это замечательный человек. Постник. Молитвенник. Тут у вас полная гармония состоится.

Сергий убирает со стола бумаги в стол. Внимательно осматривает помещение – не лежит ли что-нибудь лишнее. Потом возвращается к дивану. Не садясь, долгим тяжелым взглядом смотрит на Распутина.

(жестко) Можно вопрос? Вы с порога начали за мышей заступаться. Так, будто слышали, что тут говорилось до вашего появления. Однако, мне доподлинно известно, что это невозможно. Дверь специально проверялась…

Распутин (качает головой): Нет, не слыхал. Она у служителя твоего во устна́х обреталась.

Сергий: Кто "обреталась"?

Распутин: Мыша́. Махонькая. Юркая.

Сергий: То есть как? (изображает) Вы заходите в мой кабинет и видите во рту моего помощника мышь. (заводится) Он ее, простите, ел? Или сосал? Живая была мышь или мертвая? Может быть, она пищала? Может быть…

Распутин (отрицательно качает головой): Не было мыши.

Сергий (в бешенстве): Вы же минуту назад утверждали, что видели мышь во рту у моего помощника!

Распутин (кивает): Видел. Но не здесь. В преддверии. Когда толкли́сь. Он же меня не пущал спервоначала. Там-то он с мышо́ю во рте был, да. А тут гляжу – устна́ у него порожнии. Э, – думаю, – соскочила мышь-то.

Сцена вторая.

Там же.

Входят иеромонах и архимандрит Феофан. Сергий бросает на Распутина последний ненавидящий взгляд и быстро идет приветствовать гостя. Они о чем-то шепчутся. Сергий уходит. Феофан что-то говорит на ухо иеромонаху, тот кивает и тоже удаляется. Феофан подходит вплотную к Распутину – тот невольно встает. После минутного взаимного оглядывания Феофан неожиданно обнимает Распутина и трижды неловко его лобызает.

Феофан (между поцелуями): Вижу в тебе, Григорий, сподвижника (чмок) в деле возрождения мистического, созерцательного начала, (чмок) на коем зиждется восточное православие (чмок).

Оба садятся.

Особо отрадно встретить на ниве сей не монашествующего, а человека из самой гущи многомятежной жизни. Если, считаю, всё это не послужило непреодолимой преградой – то кОльми пАче дОлжно подвизаться лицам, принявшим иноческие обеты!

Распутин: А кой в них прок – в обетах твоих? Без ярма-то, в охотку, всякое дело ловчее идет. (подмигивает) Верно?

Феофан (обескуражено): Но ведь нельзя отрицать и благотворность некоторого дисциплинирующего начала.

Распутин (махнув рукой): Э-э-э-э-э. Вот ты, скажем, постник, ко Христу тянешься. А иной черноризец в Царские врата не пролазит – салом оброс. А ить оба – монахи, одни обеты давали. Это как?

Входит иеромонах. С ним архиепископ Гермоген и иеромонах Илиодор. Гермоген сразу направляется к Распутину и Феофану. Илиодор и иеромонах отстали и о чем-то оживленно беседуют.

Гермоген: Не противоречь, Феофан! Все так – мона́си нынешние чревом раздались сверх меры. А иным родной дом – Содом.

Распутин (смеясь): Вот, воистину израильтяни́н, в коем несть лука́вствия! (Гермогену) Горяч ты, владыко. Да сердцем прост. Гляди – дров наломаешь.

Илиодор (криво усмехаясь): Ну, ты, брат Распутин, загнул! "Израильтяни́н". Небось, в тайге своей и не видал жида-то живого. А у нас в Питере от их "лукавствия" не продохнуть.

Гермоген (патетически, воздев перст): Что твой жук-короед подгрызает жид ножки трона! Всюду пролез! Везде гадит! Яд то́чит!

Илиодор (обнимая Распутина за плечи): Ты, брат, в петербургских делах еще младенец. Лялька. Тебе титька нужна, исполненная молока словесного! Няньку тебе надо, чтоб уму-разуму учила и козюли с носа доставала! (дружески пихает Распутина в бок) Ты нас держись, дубина таёжная! (смеется) Не пропадешь!

Гермоген встает и торжественно снимает с шеи крест.

Гермоген: Скажи, Григорий, перед Крестом Господним, на коем Спаситель мира ра́спят был за прегрешения человеческие: верен ли ты Государю Императору и Матери-Церкви нашей? Готов ли ты стать щитом крепким, противостать козням вражеским?

Распутин (присвистывая): Понеслась душа в рай! Я-то тут каким боком, отцы святые? Существую как трава на пригорке. Рыбу ужу́. Деток балую. Богу молиться навы́к. Тем и живу. Кой с мя "щит"?

Обескураженный Гермоген машинально садится на своевременно подставленный Илиодором стул. С непоцелованным крестом в руках.

Феофан (серьезно): Молитва молитве рознь, Григорий. Все молятся, да не всех Бог слышит… Хрисанф в превосходных степенях о тебе пишет. И другие… Скажи, как это возможно: без опытного руководителя, среди мирских соблазнов?

Распутин (просто): А я пошел в дровяник и нарыл там ямку. Чем не Афон?

Пауза.

Бог ить во всякое время и во всяком месте пребывает. Унизился до крайности. (кивает на крест в руках Гермогена) Вон аж как – харко́ту, битьё прия́л. До смерти замучили, как душегуба…

Придвигается к Феофану поближе.

Вот и получается: не барин наш Господь, нет. (качает головой) Не столоначальник, а са-а-амый распоследний человечек, что в присутствии к стенке жмется – очереди своей ждет. А мы – в кабинетах, в золотом шитье. Говорим Господу: (холодно) "Ничё. Но́ги чай не отвалятся. Подожжёт. Нам недосуг". А Он – тут, за стеночкой. Надоть только встать…

Встает, идет к двери и приоткрывает ее.

(в коридор, ласково) "Заходь, болезный. Что за печаль у тебя? Доставай прошение из узелка – поглядим". Он и прошмыгнет в дверцу-то…

Проводит глазами воображаемого просителя, якобы прошмыгнувшего в кабинет Сергия.

Он у нас кроткий – Господь-то. Просто себя держит.

Пауза. Взоры всех присутствующих прикованы к "Господу", которого Распутин только что пустил в кабинет.

Распутин тем временем вернулся на свое место – на диван к Феофану – и продолжил рассказ.

Ну, так вот. Дошел я до точки. Пил ить, безобразничал, бит бывал. Вма́ле не сгинул. Чую: невмоготу без Господа дальше жить. Стал по монастырям шарить. А обрел в ямке. Дверцу там приоткрыл – Он и шмыгну́л. Как мыша́.

Феофан (недоверчиво): А в Петербург зачем пришел? Зачем странничаешь, коли Господь в ямке?

Распутин: Так ить дорога – что твоя ямка.

Пауза. Феофан не понимает.

Вот смотри. (жестикулирует) Есть дом – отсель выходишь и возвращаешься. Есть святынька дальняя – туда, стало быть, идешь. А пустое место промежду ними – дорога… Я спервоначалу как паломничал: мол, иду к Верхотурскому праведнику. Приложиться чтоб. Мол, в мощах соль, а дорога – так, препона. Да ямка научила, и (торжественно) "препона" встала во главе угла… Святыньке поклон до земли – без нее кака́ дорога-то? Но Господь не в ей – (качает головой) не в святыньке… Беспокойный Он у нас – Господь-то. На месте не сидит, в церква́х не царствует…

Иеромонах (Илиодору, вполголоса): А ведь хорош "самородок"! Как я его сразу не разглядел?

Илиодор: Закисли вы в своих академиях. От жизни народной, посконной, крестьянской носы воротите. А сила-то в ней!

Иеромонах (возражает): Ну, крестьяне такого, положим, на смех поднимут. А то и батогами. А вот для петербу́ржан экзальтированных – в самый раз! Чтоб столоверче́ние позабыли и граа́ли свои. Тут фурор с гарантией… В общем, не мешкайте – берите мерина сего, и в стойло.

Илиодор: А твоему (кивает на пустующее кресло Сергия) не обидно кудесника сего из рук упускать?

Иеромонах (сквозь зубы): Нет. Не надобен. Это – по вашей части.

Феофан встает с дивана и быстро ходит по комнате, потирая руки.

Феофан: Поразительно! Но ответь – зачем тогда церковь: служба, уставы, духовенство, храмы? Если в ямке Господь.

Распутин: (смеется): А откель я про Него узнал – про Господа-то? Да и святыньки, из-за которых дорога быва́т – от нее. Нет, дружок, без церквы никуда.

Я ж и к вам-то сюда не из баловства дошел. (беря тон, как давеча с Сергием) Худая у нас це́рква-то в Покровском. Иная изба краше. Поправить надоть. Думаю: среди высоких да сильных я ловчее капитал соберу. (подмигивает)

Гермоген что-то шепчет Феофану. Тот кивает, встает и уходит.

Гермоген: Прости, Григорий, Христа ради! Не распознал я с налету душу твою!

(Помощнику) Тащи поднос! Да поширше – чтобы сервиз чайный на полдюжины персон входил! (подмигивает) Соберем, брат, тебе капиталец!

Секретарь приносит большой серебряный поднос с ручками.

(торжественно) Вот тебе первый вклад!

Достает из кармана рясы несколько смятых купюр большого достоинства и добавляет к ним так и не поцелованный Распутиным золотой крест с массивной цепью.

(спохватывается) Ой, вру! Ты ж от Сергия. Он у нас сух, да не прижимист. Дал, небось.

Распутин лезет за пазуху и демонстрирует сергиевы купюры.

Распутин: Глядит ко. Во как раскошелился! (лукаво) С пониманием человек.

Илиодор (подкладывая на поднос несколько новеньких серебряных рублей, торжественно): Ты, Григорий, в начале большого пути. Проникнися сущностью момента. Великий подвиг тебе предстоит – аристократию малахольную за жабры брать будем (показывает, как именно берут за жабры). От так! Чтоб не выпорхнула!

Гермоген (патетически): Апостольская нива тебя Григорий ждет. Побелели колосья-то. Налились.

Появляется Феофан в сопровождении княжон-черногорок. За ними следом идут мужья – великие князья Петр Николаевич и Николай Николаевич. Обе княжны говорят с сильным балканским акцентом. Стана владеет русским языком несколько лучше, чем Милица.

Илиодор (торопливо): Только смотри голову не потеряй, когда вознесешься. Помни, к чему призван. И кем…

Гермоген и Илиодор уходят.

Сцена третья.

Там же. Феофан подводит к Распутину княжен-черногорок.

Феофан: Позволь представить тебе, Григорий: Стана и Милица – супруги великих князей. Мои духовные чада. Глубоко интересуются религиозными вопросами.

Стана (высокопарно): Помолись о наших грешных душах, брат во Христе.

Милица (поясняет, обращаясь к публике): Во Христе все друг другу, как из одной семьи.

Распутин молча сгребает Стану в охапку и троекратно смачно целует в щеки.

Распутин (весело): Ух ты, кака́ черке́шенка у меня!

То же самое делает с оторопевшей Милицей.

Уж и не знаю: которая из вас краше, сестрицы мои!

Распутин садиться и, ничуть не теряя веселости, вопросительно смотрит на присутствующих. Княжны застыли, как парализованные. Феофан потрясен едва ли не больше, чем они. Князья стоят с раскрытыми ртами.

Распутин (мнется): Вы простите, девицы красные, мож я чего не понял. Сказано ж "брат". Вот я по простоте и… Или в вашей земле братьёв не особо жалуют?

Первой выходит из оцепенения Стана. Она на всякий случай крепко берет Николая Николаевича под руку и хладнокровно комментирует происшедшее в своей "фирменной" высокопарной манере.

Стана: Низкий тебе поклон за науку, Григорий! (мужу) Мы давно уже привыкли употреблять некоторые святые для всякого христианина слова, не сообразуясь с их изначальным значением. И только святая душа, не поврежденная грехом, имеет способность слышать всякое слово в его первозданности.

Милица поняла мысль сестры и сходу подхватывает.

Милица (поясняет, обращаясь к публике): "Брат" – это слово Божества! Как мы не умеем помина́ть сколько много оно накладывает на нас!

Наконец доходит и до мужей.

Николай Николаевич (с громким раскатистым хохотом "старого солдата"): Ну ты, брат, задал нам перцу! Дай-ка я тебя…

Обнимает Распутина и смачно целует его три раза.

(брату) Петр, давай. Не мандражируй!

Петр Николаевич обнимает Распутина и с легкой гримасой брезгливости осторожно касается своей щекой его щеки.

Николай Николаевич (подбадривает): Давай, давай! Не отравишься…

Единственный, кто не принял такого объяснения – Феофан. Он явно смущен – переминается с ноги на ногу, треплет бороду, в сторону Распутина старается не смотреть. Феофан мучительно ищет удобоваримое объяснение увиденному. В итоге, опустив глаза и заикаясь, говорит то, во что сам не верит.

Феофан: Из святоотеческой письменности известны случаи, да… Бывало, что поведение подвижников высокой духовной жизни смущало неподготовленных людей… Но это было для их же пользы… их же пользы…

Неуверенно благословляет собрание, неловко кланяется и, не прощаясь, уходит. На него никто не обращает внимания. Все возбуждены и взволнованы происшедшим. Петр Николаевич, успешно пройдя "экзекуцию", расслабился, сел на стул нога на ногу, извлек и изящного портсигара папиросу и принялся стучать мундштуком по коробке. В качестве моральной компенсации за пережитое он решил затеять полемику с Распутиным, в которой рассчитывает легко победить.

Петр Николаевич (Распутину): Ну а как быть со словом "раб"? Говорят же "раб Божий". Получается, православных следует прижигать калёным железом и в цепях отправлять на галеры (прыскает).

Распутин: Тут штука не в том, что "раб". Тут главно дело – "Божий".

Берет стул. Усаживается напротив оппонента.

Вот ты, ми́лай, небось, мнишь, что сам себе господин?

Петр Николаевич (с вызовом): Отчего же, я закон о престолонаследии вполне признаю и первенство племянника своего Николая Александровича отнюдь не оспариваю. В каком-то смысле, я, (мнется) как и все подданные Российской империи, его, Николая Александровича, если хотите (мнется)… Да, "раб".

Николай Николаевич заерзал на своем месте – вроде как, засобирался вставить свое веское слово в заявление брата, но в последний момент передумал.

Распутин (насмешливо): Да нет, ми́лай. Господ у тебя – что грязи в распутицу. И кажный власть над тобой имеет поболе племя́нниковой. Вот хоть папироска энта (кивает на папиросу в руке великого князя).

Петр перестает стучать мундштуком по портсигару и нервно крутит папиросу в пальцах, будто силится разглядеть – где в ней затаился его господин.

Ответь: ты папироске нужо́н? Сунь ее в коробку к остальным. Возопиёт папироска: мол, "достань меня, мой господин, житья мне без тебя нету"? А вот ты (тычет ему в грудь пальцем) без папироски не проживешь. Отобрать у тебя эти – в табачную лавку побежишь новые купишь. Вот ты и получаешься – раб папироски. И таких господ у тебя… (машет рукой) И энти бумажки цветови́дные (кивает на поднос с деньгами). И поспать после обеда. И кажное блюдо в этом обеде. И где тебе стоять при параде – рядом с племяшем аль на задворках.

При упоминании парада Николай Николаевич снова заерзал на своем месте, явно приняв этот пример на свой счет.

Ко всему сердцем прикипел. Всему "раб".

Распутин подсаживается вплотную к Петру Николаевичу и резко меняет тон. С этого момента начинается "распутинская терапия" – он вводит пациента в транс специфической напевной ласковостью своей речи.

А ведь худое дело – рабство. "На река́х Вавилонских седо́хом и пла́кохом". И осла́бы нет. Другие тя препоя́сают и ведут иде́же не хо́щеши бЫти… Одно рабство сла́дко – Бо́гови порабо́тать. То ж – не изверг с бичом, а родитель. Отец предобрый. От него вся блага́я исходит. Я вон бате свому Ефиму послу́шествую непрекословно, хоть ндрав у него со́лон, а кулак – узлова́т. Ласко́ты от него много ль видал? А тычков да заушений – в избытке. И по сию пору он мой первейший хулитель. Однако ж власть его родителева при нем – и мною он за нее завсегда почтен бывает. Как же я, господство Ефима Распутина – отца телесного – над собой признавая, Отцу Небесному буду не "раб"?

Петр Николаевич застыл с папироской в руках и, кажется, лишился дара речи, полностью захваченный баюкающим речевым потоком "целителя".

Оно, конечно, гордое ухо слово "раб" задева́т. Ежели образованный, при капитале, да из вышних. А ты не мельтеши, голуба́ душа. Вникни. Гордость твоя – она ж тоже госпожа неласковая. Уж не раб ли ты гордости своей? Не верти́т ли она тобой, что дитё свистулькой? Нешто гордость твоя выше, чем Господь Вседержитель – душ наших владыка и во всяком деле поспе́шник скорый? Вот ведь кака штука получается: вроде "раб", а выходит – свободный от всякого суетного господства. От той же папироски злосмрадной. Говорим: "раб Божий", а выходит: "раб только Божий". И больше ничей. (ласково) Давай, ми́лай, дымелки-то свои.

Петр беспрекословно отдает ему портсигар. Распутин берет великого князя за руку, как маленького мальчика, и тянет вниз – на пол.

Подь сюды.

Оба опускаются на колени. Лицом к сергиеву кивоту.

Давай вместе Боженьку попросим. (молится) Господи! Отец родной! Воззри на ны́ зде́ пред тобой предстоящие! Даждь нам ви́дение бессилия нашего и укрепи во всем послу́шествовать Святой воле Твоей!.. Крестись, Петр. От сердца крестись…

Петр Александрович лихорадочно крестится.

(властно) Вот тебе папироски твои. Порви их. Не раб ты им боле. Аминь.

Петр Николаевич, стоя на коленях, обливается слезами и в исступлении рвет содержимое портсигара. Распутин ласково, как маленького, гладит его по голове. К Петру Николаевичу подбегает жена – Милица. Она усаживает его на стул и успокаивает. Великий князь беспомощно тычется в нее, как новорожденный щенок в суку. Плечи его дрожат. Распутин спокойно встает на ноги, отряхивает колени и с любопытством смотрит на реакцию присутствующих.

Распутин (насмешливо): Небось, думаете: вот бы так за один сиянс все узы порешить, крыла ангельские выпростать и воспарить? (изображает)

Николай Николаевич (заинтересовано): А сколько сеансов нужно?

Распутин (неопределенно): Кому и тыща – не впрок. А кто – сам себе сиянс.

Николай Николаевич: А курить он будет теперь?

Распутин: Теперь не будет. А дальше – как Бог даст.

Пауза.

А даст, как попросит.

Николай Николаевич потерял интерес к брату и переключился на какие-то совсем другие мысли. Он быстрыми шагами ходит по сцене, азартно потирая руки и щелкая костяшками пальцев. Походит вплотную к Распутину сжимает его плечи и пристально смотрит в глаза.

Николай Николаевич (задумчиво): Да тебя, брат, в Царском Селе с фонарями ищут! Там такие пациенты – любо-дорого.

Переглядывается со Станой. Та понимающе кивает, о чем-то шепчется с Милицей и быстро уходит. Николай Николаевич подходит к подносу, брезгливо отодвигает в сторону крест Гермогена и оценивающе смотрит на ворох купюр.

(задумчиво) Я гляжу святые отцы раску́порили закрома-то свои.

Распутин (прежним тоном просителя, но уже лениво, без особого интереса): Це́ркву в Покровском ставить будем. Це́рква у нас худая. Иная изба краше.

Николай Николаевич (Милице): Надо бы поучаствовать.

Милица понимающе кивает и ловко извлекает из кармана мужа, находящегося в прострации, пухлый бумажник.

Распутин (останавливает): Благодарствую. Набрано уже. С избытком.

Милица с видом оскорбленной невинности прижимает к груди пачку в банковской упаковке. Судя по бегающим глазам, она лихорадочно подыскивает аргументы, чтобы убедить Распутина взять деньги. Аргументы находятся.

Милица (соглашается): В первую голову бывает дом Божий. Это так. (возвышенно) Но досто́ит забот и дом людской! Святилищу не предстова́ло стоять под спудом, Григорий!

Николай Николаевич (перебивает, нетерпеливо): В конце концов, мы тебя ангажируем – отрываем от семьи, от хозяйства. Наш долг – обеспечить достойную компенсацию.

Милица почти насильно вкладывает в руки Распутину деньги.

Милица (не давая опомниться): Это милость не тебе, Григорий. Нет! Это для переда́ния хозяйке твоей.

Распутин не сопротивляется.

Распутин (пожав плечами): А, давай. Не последние чай. (декламирует) "Всякое даяние благо, и всякий дар соверше́н свыше есть". Будет Прасковье забава. Развернется теперь – дом поставит окнами на Туру.

Николай Николаевич (иеромонаху, небрежно): Распорядись, голубчик, чтобы упаковали.

Иеромонах забирает поднос и пачку денег от Милицы. Распутин же вдруг начинает ёжится, поднимает воротник пиджака, дышит на руки, ищет глазами печь.

Распутин (жалобно): Зябко что-то. Пойду я.

Николай озабоченно смотрит на часы, игнорируя перемену в состоянии Распутина.

Николай Николаевич (озабочено): Неужто заартачилась хромоножка наша. (Распутину) Сейчас, Григорий, тебе одну упитанную девицу приведут. Надо бы на нее неизгладимое впечатление произвесть. Впрочем, тут никаких затруднений не предвидится – умом ее Господь не облагодетельствовал. Да и наружность под стать. (с сомнением) Впрочем, тут дело вкуса.

Распутин, не слушая собеседника, распластался на голландских изразцах как цыпленок табака – лицом к печке. Стучит зубами. Дрожит всем телом.

Распутин (жалобно): Пойду я.

Появляется Стана и Вырубова. Стана о чем-то горячо ей говорит, та все время останавливается в нерешительности. Чтобы сдвинуть ее с места, Стане требуется новая порция аргументов. В итоге, Вырубову буквально тащат за руку. Прильнувший к печке Распутин их не видит.

Николай Николаевич (Распутину, на ухо): Вот тебе, Григорий, диспозиция. Дурынду эту из фрейлин замуж выпихивают. Она оборону держит, но дело, похоже, решенное. Тут мешкать нельзя. Ошеломи ее как следует. Чтоб с языка не сходил. Она у нас мистицизма не чужда – говорят Иоанн Кронштадтский ее с одра болезни воздвиг, прыснув в физиономию из кружки. (поясняет) Ну как белошвейки, когда ткань утюжат… Да ты знаешь.

Распутин прислушивается к приближающимся шагам.

Распутин: Тяжко идет. Будто гвозди в гроб вколачивает. На костылях чё ль?

Николай Николаевич (удивленно): Угадал. На людях воздерживается, а в приватной обстановке…

Распутин всем телом прижимается к печке.

Распутин (не попадая зубом на зуб): Студота́-а-а! Будто в полынью сверзься.

Стана: А вот и мы!

Занавес.

Акт второй.

Сцена первая.

Два года спустя. Коттедж, арендованный Вырубовой в Царском Селе. Непритязательная обстановка недорого съемного жилья. Слышны завывания ветра. Присутствующие постоянно мерзнут, кутаются в одежду.

Александра Федоровна и Вырубова сервируют стол для чая. Им предстоит затопить небольшой самовар, стоящий в углу комнаты, принести таз со свежевымытой посудой, протереть ее насухо полотенцем и расставить по местам, заварить чай, наколоть сахар и т. д. Всю работу делает Александра Федоровна. Вырубова находится в состоянии отрешенности и хлопот подруги как бы не замечает.

Александра Федоровна (кутаясь в шаль, с мягким упреком): Все-таки ты, Аннушка, совершенно беспомощна в делах практических. Втрое против настоящей цены за дом платишь. А он продувается совершенно. Щели не заделаны. Стены чуть ли не в полкирпича. Топи́ – не топи́…

Уходит за самоваром.

Вырубова (скороговоркой): Ах, Аликс! Я совершенно неспособна позаботиться о себе! Ты права, права. Во всем права. Воображаю: вот осталась я без вас – без тебя, Ники, девочек, бэби, своих домашних… (с тоскою) Впрочем, я с ними и не вижусь почти. Свободной минуты катастрофически недостает. (перескакивает) Ну да я не жалуюсь! Вы – моя истинная семья. Владыки моей души. (мрачнеет) Да только я – для вас обуза (дует губки)

Александра Федоровна пытается возразить. Вырубова останавливает ее театральным жестом.

Ничего не говори! Я такая, да. Будь у меня хоть миллион ассигнациями, хоть миллиард в золотых слитках – все подчистую растащат лихие люди. (задумчиво) Потом шубку снимут, калоши, платье… (спохватывается) Обещай, что никогда-никогда меня не оставишь!

Александра Федоровна ничуть не смущена выходками подруги. Быстро вытерев мокрые руки полотенцем, она ласково по-матерински гладит ее щеку. Та в блаженстве закрывает глаза.

Александра Федоровна: Глупышка. Ты для меня родное дитя. Как девочки, как маленький. Может даже я тебе более обязана. (мрачнеет) Перед Богом. Перед совестью своей.

Продолжая гладить вырубовскую щеку, озабоченно оглядывает комнату.

(неожиданно по-деловому) Аннушка, ты не видала сапог? (улыбается) Все-таки удивительный народ – такое оригинальное применение солдатской обуви…

Вырубова (как бы пробуждаясь от сладкого сна): Не видала.

Потягивается, как кошка, подпирает щеку рукой и вздыхает.

(задумчиво) Григорий Ефимович очень любит чай. А я его совсем не люблю. Пью разве что для проформы – чтобы не всухомятку. Сам по себе чай мне даже неприятен. Лучше уж морс. Или ситро…

В правом углу сцены возникает супружеская чета Танеевых. Г-н Танеев в мундире с золотым шитьем, г-жа Танеева в шляпке, в руках зонтик и кружевной платочек. Говорят они быстро, перебивая друг друга.

Между тем, Александра Федоровна продолжает хлопотать (набивает самовар щепками, раздувает его сапогом и пр.), Вырубова – мечтать. Для них Танеевы находятся в другом измерении.

Г-жа Танеева (как бы оправдываясь за неадекватность дочери): На долю Анечки страданий выпало сверх всякой меры! Первое: брюшной тиф.

Г-н Танеев (торжественно перекрестившись): Молитвами пастыря всероссийского – Кронштадтского Иоанна – исцелена бысть! (добавляет) Впрочем, не вполне – болезнь сосудов но́ги поразила. (торжественно резюмирует) Костыли тайные до смертного часа.

Г-жа Танеева (хвалится): На одре болезни в тонком сне посещения государыни императрицы сподобилась. Сон в руку пришелся – неразлучны с тех пор.

Г-н Танеев: И слава Богу! Слава Богу!

Г-жа Танеева (неожиданно гневно): После замужества злополучного им Анечку ублажа́ть – не переублажа́ть, хо́лить – не перехо́лить, леле́ять – не перелеле́ять! (вытирая глаза платочком) Уж как она противилась браку, голубушка наша. Да разве устоишь, когда такое сватовство…

Г-н Танеев (останавливает жену): Матушка! Некоторые неоднозначные аспекты благоразумие заставляет держать в тени.

Г-жа Танеева (гневно): Сердце материнское глухо для голоса рассудка, когда дитя претерпевает муки и морального, и физического порядка!

Г-н Танеев (как бы капитулируя под напором жены): Но кто бы мог подумать! Блестящий офицер! Придворная карьера в гору шла под моим началом. Всегда перед глазами. Ничто не предвещало…

Г-жа Танеева (машет рукой): Пустое. Не спешили бы с замужеством, кабы бы не такое сватовство! (язвительно) С такой энергией! С таким нажимом!

Г-н Танеев (подносит палец к губам): Тссссс!

Г-жа Танеева (гневно): Не заграждайте уста матери, сударь! Правды-то не утаишь! Всем известно, что пошла куропаточка наша за изверга ради послушания.

Г-н Танеев (поясняет публике): Когда сватовство обличено в образ монаршей воли, отказ принимает характер высшего посягнове́ния.

Г-жа Танеева (вытирая слезы платочком): Как на Голгофу…

Г-н Танеев (уточняет): Тут уместнее другой библейский сюжет – жертвоприношении Авраама. (торжественно цитирует) "Яко овча́, ведо́мая на заколе́ние безгласен бысть"!

Г-жа Танеева: Почти год непрестанных истязаний самого грязного свойства!

Г-н Танеев (авторитетно): Медик засвидетельствовал. В установленной законом форме. Все документы на руках, если что.

Г-жа Танеева (перечисляет): Толстый кишечник поврежден, уплотнения и кровоподтеки на груди и ягодицах, трещина на ребре, на гортани следы удушения. Даже ожоги от папироски!

Г-н Танеев (скорбно добавляет): Нервная система подорвана безвозвратно…

Затемнение. Супруги Танеевы исчезают. К этому моменту Александра Федоровна успешно заканчивает сервировку. Вырубова – как сидела с отсутствующим выражением лица, так и сидит.

Сцена вторая.

Там же.

В левом углу сцены – там, где входная дверь – возникает Распутин. Он уже снял верхнюю одежду. На нем опрятный черный кафтан, начищенные сапоги. Волосы и борода аккуратно расчесаны.

Распутин (ласково): Все хлопочешь, голубушка?

Александра Федоровна (радостно): Ой! Как вовремя ты появился! Вода закипает – пора на стол нести.

Распутин быстро снимает самовара сапог, приводит его в порядок и одним движением водружает его на медный поднос. Потом крепко по-братски обнимает Александру Федоровну за плечи, целует ее в обе щеки и в лоб. Она принимает объятья-поцелуи без смущения, сама берет распутинскую руку, целует и прижимается к ней щекой.

Распутин: Умаялась, Мама? Посиди со мной, а Аннушка нам сахарку наколет (подмигивает Вырубовой) Управишься с щипцами-то?

Вырубова молча встает и с каменным лицом направляется к буфету. С этого момента слышны негромкие, но неприятные щелчки сахарных щипцов.

(Александре Федоровне) Перво-наперво: за маленького не тревожься. Ослабу Господь дает. И над Папой Божьей Матери покров.

Александра Федоровна быстро крестится и прижимает руку к груди. Распутин смотрит на нее пристально, испытующе.

Любишь Папу-то?

Она молча кивает.

Так любишь, что грудь теснит и в душе мутно. А ты не держи. Расковыряй, чтобы пролилось.

Они садятся. Распутин наклоняется к ней и говорит тихо, почти шепчет.

Больше, чем маленького любишь. И боисься, что грех. Так?

Александра Федоровна (сосредоточенно): И это тоже. Но с этим я свыклась уже. Пла́чу за недолюбленное дитя мое, слезы утираю и дальше живу.

Распутин смотрит на нее как на больного ребенка – с нежностью и состраданием.

Распутин: Эх, Мама… Ну, говори. Чего уж там.

Александра Федоровна (неожиданно требовательно): Научи меня Бога любить больше, чем мужа! Научи, как просить Бога о такой любви к Нему! Сам попроси – тебя Он послушает!

Распутин (мягко): Сказала, а сердечко шепчет: "Ничего не надо! Пусть Папа придет поскорее! Заласкаю его глазами, ладошки дыханием отогрею, к ножке прижмусь".

Александра Федоровна закрыла лицо руками и молча кивнула. Распутин качает головой и говорит, незаметно соскальзывая в "терпевтический" речевой поток, вводящий пациентку в транс.

Распутин: Экий ад в себе носишь мысленный! А ведь голова место свое знать должна. А место ее – промеж ухватом да коромыслом. Есть нужда – шурудишь умом половчее. Сделал дело – ум в чулан запер до поры. Так-то, голубушка. Сердцу верь. Гляди окрест дурнем. Одно знай: все что ни есть – Бог дал. И маяту́, и отраду. А что Бог дал – все благо. Дал истязателя злокозненного (косится на притихшую Вырубову) - земной поклон: наука тебе. Потом распознаешь какая. Дитятко мается – не клонись к земле, воспряни́! Обопрется на тебя – вытянется, а скорби выльются в мы́шцу и мудроту́. А уж коли Господь райской усладой облагоуха́л, страшись неблагодарной очутиться. Каждая капелька пусть по гортани медом текёт, каждую малость разотри и вдыхай что духови́тый ладан. А ум – чтоб за печкой обретался! Тут его части нет. Ум тут – отрава.

Александра Федоровна, совершенно успокоившись, гладит распутинскую руку и кладет голову ему на плечо. Он неуклюже гладит ее предплечье.

Александра Федоровна (безмятежно): С тобой как во сне. Сидела бы слушала – ничего больше не надо. Еще чтобы Папа с газетой подле расположился, маленький чтобы шалил, девочки хлопотали…

Вырубова (с вызовом): Сахар наколот. Я присяду.

Александра Федоровна (спохватившись): И Аннушку, конечно. Как же мы без нее.

Распутин: Ты, Аннушка, лучше приляг. Папа придет – мы тебя позовем.

Вырубова молча удаляется в соседнюю комнату. Александра Федоровна отстраняется от Распутина и снова зябко кутается в шаль. Уснувший было царицын ум проснулся.

Александра Федоровна: Счастливы должно быть женщины простые, не отравленные умственным ядом, о котором ты говоришь. Не так страшна нужда телесная, если смолоду роскошью не развращен, как эти бесконечные терзания.

Распутин (смеясь): Не можешь ты, Мама, без ухвата. Ну, валяй – шуруди.

Александра Федоровна: Я перед крещенской купелью все жития святых читала. Через них православие и приняла. (мечтательно) Ах, какие там образы, какие сюжеты!.. (мрачнеет) Но ведь жизнь святых угодников – не роман, а руководство к действию. А ведь ни один из них царствие божие не стяжал в объятиях любимого. Везде подвиг, везде разрыв с мирскими радостями…

Распутин (с иронией): Ловко шурудишь. По-твоему выходит святость воссиява́ет по букве? Тогда со́бинный унирсите́т заведи – чтоб попы студентиков на святых обучали.

Александра Федоровна не выдерживает, прыскает от смеха и смущенно закрывает рот рукой.

(серьезно) Нет тут торного пути. Попы угодников божьих точно пехотинцев по полкам расписали: того – пушки жиром мазать, этого – по глине на брюхе лезть. А ить у кажного своя судьба, на кажного у Бога свой умысел. Почнёт боголюбец себя под букву ломать – пропадёт. Вон Феофан. Душа чистая – да задавил он ее буквой-то, замордовал… Нет, Мама. Тут без ухвата надоть. Дитёнка Господь всегда за ручку возьмет и путь укажет. Да еще орехов в карман насыплет, чтоб не заскучал.

Александра Федоровна: А если не указывает?

Распутин (грозно): Выпороть тогда! Господа-то. Шоб неповадно было.

Александра Федоровна опять прыскает, закрывает лицо руками, но уже не может остановиться и трясется в беззвучном смехе.

(мягко) Ежели ты ангела ждешь с депешей на гербо́вой бумаге – недожжёсси. Господь уже все сказал, да у тебя в кажном ухе по ухвату – где тут услышать! (со значением) Думаешь, в чем живешь – спроста́? Тут тебе всё – и путь, и подвиг, и столп, и крест.

Александра Федоровна: А как понять: где что?

Распутин (качает головой): Невозможно. Да и нужды нет. Просто знай, что у тебя тут всё. И не пялься в чужое оконце – в себя гляди. Да всякий раз новыми глазами. Да не загадывай назавтра… Вон мужик на телеге едет: поди распознай – где он. Миг спустя уже другое все: то тряхнуло – на камень наскочил, то веткой по глазам стебануло, то у мерина из под хвоста что-то упало. Вот она жисть! Миг за мигом проживай будто кажный – новый, и прежде не было ничего. Сердце слушай. А ухват…

Берет из ее рук воображаемый "ухват".

…За шкап задвинь.

Сует его в проем между буфетом и стеной и стряхивает с рук воображаемую пыль.

Горшок зашкворчит – достанешь. Так-то!

На пороге появляется Николай. На нем хорошо пошитый штатский костюм. В руках бумажный пакет – мучное и сладости к чаю. Александра Федоровна с девичьей пылкостью бежит к нему. Они обнимаются и целуются как юные влюбленные. Появляется Вырубова.

Вырубова (дуется): Ну вот! Не позвали.

Николай (доставая из кармана бутылку ликера): Вот тебе, Аннушка, посильная компенсация. Шерри-Бренди. Неси рюмки. Будем сквозняки побеждать.

Обнимается и троекратно целуется с Распутиным. Вполне обыденно – как с другом детства с которым давно не виделся.

Давно пришел, Григорий Ефимович? Мама тебе не сильно докучала своими глуби́нами?

Александра Федоровна (в тон мужу): Начала́ было. Но наш Друг вовремя привел мерина, у которого из под хвоста что-то упало.

Все, кроме Вырубовой, смеются.

Николай: Заинтриговали.

Азартно потирает руки и быстрыми шагами идет к столу.

(оборачиваясь) Возьмите в пакете – там калачи, сушки и какие-то якобы "необыкновенные" конфеты. (ироничная ремарка, вполголоса) У этих кондитеров всё "необыкновенное"… (громко) Ну где же чай? Полцарства за чай!

Рядом возникает Вырубова с рюмками и раскупоренной бутылкой.

Осторожно, Аннушка, у тебя в руках в каком-то смысле судьба империи.

Вырубова (сердито): Если не прекратите насмешничать, я ее нарочно уроню. Вот увидите…

Занавес.

Сцена третья.

Сцена затемнена. В правом углу стоит массивная дверь. Через всю сцену слева направо медленно идет человек лет 30-ти. Это нотариус из Барнаула. На нем изрядно поношенный чиновничий сюртук и фуражка. В руках – распечатанное письмо, которое он только что получил. Под мышкой – потертая кожаная папка. "За кадром" звучит надтреснутый голос пожилой женщины – его матери. Он озвучивает текст письма, которое нотариус читает на ходу.

Голос матери нотариуса (строго): …Намерение твое, Вадим, я все ж таки решительно не одобряю! И батюшка твой покойный, не позволил бы состояться авантюре сей! Хотя конечно крайняя отчаянность положения нашего дает некоторые моральные основания… Только бы до Барнаула слух не дошел! В газетах корреспондируют подробности самого безнравственного характера. Скажут: одного поля ягоды, раз протекциони́рует. Тут только повод дай – за порог не выйдешь. Народ сам знаешь какой. А у тебя сестра – девица. Да и будет ли прок?.. Ну да все в ру́це Божией. Может и выгорит дело. Скажи: мать на одре болезни без средств. Сестра, мол, красавица. Цветочек скажи. Розан. Скажи: вместе придем благодарить, отец родной, если удовлетворят… Ведь бывали же случаи. Может и тебя сподобит Господь. За молитвы матери…

Нотариус дошел до двери, убрал письмо в папку, перекрестился и нажал на звонок. Пространство за дверью мгновенно залил свет. Там нечто вроде приемной, в которой толпится масса народа – "каждой твари по паре": пожилые и молодые, богатые и бедные, мужчины и женщины, в мундирах и почти в лохмотьях. Мебель самая непритязательная – потертый кожаный диван, венские стулья, тумбочка с телефоном. Слева – дверь в распутинский кабинет.

Полная тишина сразу после звонка нотариуса сменилась "вокзальным" шумом, в котором выделяются напевный "приторный" голос Акилины. Она без конца отвечает на телефонные звонки, бросает реплики ожидающим, открывает дверь и встречает новоприбывших.

В глубине сцены как бы другое помещение – столовая. Там за самоваром заседает "распутинский кружок" – мать и дочь (Муня) Головины, Лохтина, сестра Вырубовой Александра Пистолькорс с мужем-офицером. Время от времени к ним присоединяется Акилина.

В момент, когда нотариус позвонил в дверь, Акилина разговаривает по телефону.

Акилина (в трубку): …Да, моя хорошая. Вечерком приходи. Тихими стопами… Давай, горлица моя ненаглядная. Аки крин сельный воссияй. Плечики ослободни. Благовониями себя облагоуха́й. Батюшка до сего дюже охоч… Ну, помогай те Христос!

Идет открывать дверь.

Иду-у-у! ("жалуется" ожидающим) Ох-ох-ох. Вишь, всяк доку́ку свою батюшке несёт.

Открывает дверь

(нотариусу, как бы отвечая на вопрос) Принимаем, принимаем. Лобызаем-обнимаем. Притулись где-нибудь, солдатик, и Богу молись.

Нотариус находит себе место и нервно протирает очки большим белым платком. Тем временем у двери появляется Вырубова с большим кожаным портфелем в руках и фотограф с большим деревянным фотоаппаратом на штативе. Звонок. К двери бежит Акилина.

Иду-у-у! (открывая дверь) Принимаем, прини… (другим тоном) Анна Александровна?

Выглядывает за дверь и озирается по сторонам. Ее как будто подменили. Перед нами ловкая интриганка с чисто криминальными повадками.

(про фотографа) Этот с вами?

Вырубова не считает нужным отвечать. Она молча заходит, не глядя, скидывает на руки Акилине пальто с лисьим воротником и, не сбавляя темпа, направляется в столовую. Увидев ее, весь "распутинский кружок" как по команде встает из-за стола. Все указывает на то, что она в этом доме – хозяйка. Ожидающие в прихожей оживленно шушукаются. К Вырубовой подбегает Акилина. У нее в руках два бумажных свертка.

Акилина (Вырубовой, вполголоса): Здесь от давешних аванс и так – по мелочи.

Вырубова оглядывается по сторонам и открывает портфель.

Вырубова (строго): "По мелочи" – это сколько?

Акилина что-то ей шепчет на ухо.

(насмешливо) Ага. И себе столько же. (холодно) Я не люблю непорядочности. Если хоть копейку найду сверх огово́ренного…

Акилина (взволновано): Анна Александровна, разве ж я когда повод давала?! Нешто я не понимаю…

Вырубова (примирительно): Ладно. Я сказала – ты меня поняла.

Кладет первый сверток в портфель, вертит в руке второй, вопросительно смотрит на Акилину.

Акилина (поясняет): Прошения от старца… Я всё интересное отложила. Одно – особенно…

Оглядывается по сторонам. И горячо шепчет Вырубовой на ухо. До нас долетают только обрывки фраз.

…в Крыму санаторию за счет казны… высочайшее соизволение… словечко только замолвить… целый капитал!..

Вырубова с брезгливой гримасой отстраняется от Акилины.

Вырубова (хмуро): Ладно. Я после сама посмотрю. Свободна.

Небрежно бросает в портфель второй сверток и ловко застегивает ремни.

Тем временем, из кабинета выходит Распутин. Его немедленно хватает за руку бедно одетая посетительница. Она что-то горячо шепчет ему на ухо, быстро-быстро крестясь. Распутин оглядывается вокруг, взгляд его останавливается на богато одетом полном господине в котелке.

Распутин: Эй, милай, в шапке! Ага, ты.

Важный посетитель вскакивает со своего места и протискивается к Распутину.

При деньгах?

Господин немедленно достает бумажник. Распутин бесцеремонно выхватывает его, достает, не глядя несколько купюр и сует их в руки опешившей посетительницы. Похудевший бумажник возвращается в руки владельца. Среди присутствующих слышится удивленный шепот: "Пятьсот рублей!"

Из гостиной выходит Вырубова.

Вырубова (щебечет): А я к тебе на огонек, Григорий Ефимович, зашла. Благослови трапезу.

Распутин показывает на стоящего в стороне фотографа.

Распутин (хмуро): Эт что еще за кум со скворе́шней? Зачем?

Собирается идти в столовую, но натыкается на барнаульского нотариуса.

(нотариусу) Ты как здесь?

Нотариус (декламирует хорошо заученный текст): Я из Барнаула. Служу в нотариальной конторе. Имею на иждивении больную мать и сестру. Семья моя обретается в крайней бедности. Доход мизерный. Единственное спасение – перевод на бойкое место с изрядным объемом нотариальных действий…

Распутин (морщится): Да ты жалился уже. К министру ходил?

Нотариус (почти с вызовом): Сидя в приемной, передал послание ваше через секретаря. И был препровожден! Велено впредь не пускать меня на порог министерства. Послание ваше вернули в целости…

Протягивает Распутину клочок бумаги. Тот, не глядя, засовывает его в карман брюк. Чешет ладонью лоб.

Распутин: Ишь ты, заусеница какая! Не люб Распутин – не люби. Та́к прими – без Распутина. От сытости, чай, по передним не шастают. Раз пришел – на краю человек. Сперва выслушай, потом гони. (кричит в гостиную) Тащи одёжу, Акилина!

Заводит нотариуса в столовую и, не обращая внимания на "старожилов", усаживает его на диван, рядом с самоваром.

(нотариусу) Жди.

Распутин выхватывает из рук причитающей Акилины пальто, одеваясь на ходу, выскакивает из двери и проходит по краю сцены – справа налево. Тем временем, между прихожей и гостиной опускается занавес и прихожая распутинской квартиры превращается в приемную министерства юстиции. Публика остается та же. Плюс министерский секретарь в мундире. Распутин входит в левую дверь и сталкивается с ним нос к носу. Тот узнаёт Распутина, но виду старается не подавать.

Секретарь (холодно): По какому вопросу? Как доложить?

Распутин: Крестьянин Тобольской губернии Григорий Ефимов Распутин. По вопросу касательно совести.

Секретарь: Ожидайте здесь. Вас пригласят.

Распутин садится в стороне на стул. Через полминуты затемнение. Когда приемная вновь освещается, бьют часы. Стрелки на них показывают, что прошел час. Вокруг Распутина уже совершенно другая публика. Снова затемнение. Еще час прошел. Вокруг опять новые люди. Третий раз то же самое. За это время несколько раз приоткрывается дверь (с правой стороны – та, что в квартире Распутина служила входной), в нее выглядывает министр. Распутин его не замечает. По истечении третьего часа министр не выдерживает и сам выходит в приемную.

Министр (строго): Кто таков?

Распутин: Григорий Распутин.

Министр: Что надо?

Распутин: К тебе парень с бедой приходил. Из Барнаула. Мать хворая, сеструху замуж не берут, сам – редькин хвост жует. Дай место, говорит – деньгу зашибить. Ната́риз.

Министр (нетерпеливо): Ну?

Распутин (сердито): Шуганули его отсюда, вот те и "ну".

Министр (демонстрирует готовность уйти): Всё сказал?

Распутин (с досадой): Ты для чего пузо выпятил?! Думаешь, харю разъел так и Богу – сват?!!

Министр настолько опешил, что потерял дар речи.

(примирительно) Ты ж во внутрях-то не сквалыга, не тать. Чё ж ты забор-то вокруг себя городи́шь? Прям, "не ходи к нему без янтарных бус, паренёк посадский"!

Распутин обнимает министра за плечи и легонько подталкивает его к дверям кабинета.

(по-дружески) Давай, казенный человек, не журись. Плохо ната́ризу. Всё у него через пень-коромысло. Криво из мамки достали – криво живет. Надо вы́править…

Министр, наконец, обретает потерянный дар речи и резким движением высвобождается из цепких распутинских объятий.

Министр: В-в-вон!

Распутин (насмешливо): Ты горло-то зря не дери. Я к этому привычный.

Идет к двери, сокрушенно качая головой. Уже на пороге оборачивается и смотрит на разгневанного министра исподлобья долгим тяжелым взглядом.

(веско) Ува́жишь ната́риза. Так и знай!

Распутин возвращается домой тем же путем. Министерская приемная тем временем снова превращается в прихожую его квартиры. За время отсутствия Распутина Акилина из постоянных членов "распутинского кружка" составила композицию знаменитой групповой фотографии. Зияют только два пустых места: распутинское – в центре, и Вырубовой – в верхнем левом углу. Вырубова стоит рядом с фотографом и дает ему последние инструкции. Посетителей отправили по домам. Барнаульского нотариуса выгнали в прихожую. Там на него натыкается вернувшийся из министерства Распутин.

Распутин (смущенно): Ты это… в Барнаул свой ехай. Только чтоб тихо там – мол (с запинкой) не удолет-ворили, и точка. Распутина не видал.

Роется в карманах пальто и выкладывает на папку нотариуса, как на поднос, все найденные там смятые деньги.

Суй в портмоне. Сразу не трать. К прибыткам своим подкладывай поманеньку – мол, "действия" пошли: мамка молится шибко – Бог помога́т… И это… "Розан" свой блюди. Пойдет девка по рукам – на тебе грех будет.

У нотариуса подгибаются ноги. Он, не глядя, садится на стул. Деньги падают на пол. Нотариус дрожащими руками лезет в папку – письмо на месте. Непонимающе смотрит на Распутина. Тот не обращает внимания на его манипуляции. Его внимание уже переключилось на столовую.

(нотариусу, не глядя) Сиди тихо там. Бумагу жди… Будет тебе бойкое место. Дай срок. (Вырубовой, громко) Эт что за небылица, Аннушка?

Вырубова бросает фотографа, быстро идет навстречу Распутину, крепко берет его под руку и верещит, не давая ему опомниться.

Вырубова: Папенька распорядился. Ты же знаешь – найм квартиры через его канцелярию осуществляется. Для соблюдения правильной отчетности дОлжно предоставить фотографические изображения всех нанятых за казенный счет помещений. Всё уже отсня́то. Надо бы напоследок хозяина запечатлеть.

Распутин останавливается на полпути к предназначенному для него месту на диване и пытается освободить руку, в которую мертвой хваткой вцепилась Вырубова.

Распутин: Ну, тащи кума в кабинет – пусть печатлЕт.

Вырубова не поддается – распутинскую руку не выпускает и продолжает тянуть его на диван.

Вырубова (удивленно): Ну, ты как дитя малое Григорий Ефимович! Казенное жилье разве за красивые глаза предоставляют? (торжественно) Ты несешь высокое общественное служение. Во исполнение монаршей воли. И карточка должна сие достойно отразить.

Распутин (криво усмехается): За самоваром-то? С этими?.. (нервно) Забери выводок свой от меня. Откель они выискались? Пошто липнут? (Акилине, едко) Что, "лебёдушка-касатушка", харю кривишь? (жестикулирует) Шпиёнишь чё-то всё… людей баламутишь…

Вырубова сделала едва заметный знак рукой и весь "распутинский кружок" разом заплакал, запричитал. Акилина, Лохтина и Головины приняли Распутина из рук Врубовой и буквально понесли к дивану. Говорят все одновременно.

Акилина: Так меня, батюшка! Грешная, падшая, оскверненная я вся-я-я! (причитает на манер северных русских плачей) Ты мя из гно́ища воздвиг, дух жизни во устна́ вдохнул, приголу-у-уби-и-ил. (падая на колени, с интонацией тихого вкрадчивого безумия) Топчи меня ноженькой, топчи – сапожком да по бестолковке окаянной. Только не гони, (снова плач) не отверзай, не отриныва-а-ай!

Лохтина (эротично): Батюшка сладчайший! Дай ручку свою сахарную – каждый пальчик на ней облобызаю! Гребнем волосики расчешу. Бороду умащу елеем…

Головина-мать (в истерике, делая через каждое слово паузы, будто у нее перехватывает дыхание): …деточку! Мунечку! при себе оставь, благодетель! Меня прочь гони. Стара. Нехороша. Где уж…

Головина-дочь (матери, потеряно): Мама. Я не поняла. Тут какая-то аллегория? Батюшка испытывает нас?

Пистолькорс-муж (жене, с досадой): Из-за какой-то фотографической карточки такая ажитация!

Пистолькорс-жена (мужу, обреченно): Папеньке теперь предъявят растрату. Выдержит ли его сердце такой поворот?

Распутин, уже затянутый орущей кодлой на диван, на мгновение вырывается и со страшной силой бьет пятерней по чайному столику. Звенит посуда. Заварочный чайник на самоваре накренился, из него тонкой струйкой потекла заварка. Все мгновенно замолкают.

Распутин (фотографу, безразлично): Топы́рь скворе́шню.

Пауза. Акилина молниеносно ликвидирует ущерб нанесенный чайному натюрморту распутинским "землетрясением". Вырубова, прихрамывая, проходит на свое место в левом верхнем углу композиции. На Распутина не смотрит.

(криво усмехаясь) Препоя́сали, как Петра-апостола. (Вырубовой) Когда мучить-то почнешь, анпиратор рымский?

Тем временем фотограф настроил свою "скворешню" и забрался под черную накидку.

Фотограф (с профессиональным задором): Господа! Благоволите взглянуть… (тычет пальцем в объектив).

Распутин (хмуро): Обойдёсси

Он демонстративно смотрит в сторону и вниз.

Фотограф: Замерли!

Вспышка магния.

Душевно благодарен, господа. Снимок получился отменный.

Вырубова первой покидает свое место и подходит к фотографу. Остальные радостно возбуждены – поздравляют друг друга, хлопают в ладоши. В момент, когда Вырубова пересекает линию, отделяющую гостиную от прихожей, опускается занавес. На нем фотография. Вырубова придирчиво разглядывает ее, стоя рядом с фотографом, который отработанными движениями складывает фотографические принадлежности.

Вырубова (резюмирует): Высокохудожественно, да. (фотографу, не глядя, барственно) Я довольна.

Акт третий.

Сцена первая.

Довоенная Швейцария. Где-то за пределами сцены предполагается Женевское озеро. Слышны голоса беспечных европейцев, наслаждающихся уикендом, крики уток, звуки легкой музыки. На заднем плане прогуливаются праздные люди. Среди них то и дело мелькает подтянутый хорошо одетый господин. Судя по выправке, кадровый военный, офицер.

В центре сцены скамейка. Сидят: Ленин и Бонч-Бруевич. Ленин одет почти щегольски (костюм-тройка, котелок, трость), но видно, что к своей одежде он совершенно безразличен. Бонч выглядит как человек науки, профессор. Вышеупомянутый офицер время от времени поглядывает на собеседников, но, видимо, не решается прервать их разговор.

Ленин быстро просматривает газету, привезенную из России Бончем. Возвращается на страницу, которую уже не раз смотрел. Отстраняет от себя. Удовлетворенно щурится.

Ленин: Отличнейше! "Старец в цветнике"! Знать бы, чьих кистей полотно, расцеловал бы мастера!

Бонч (продолжает комментировать): …Оценки самого скабрезного свойства звучат повсеместно. Царь – герой водевиля. Публика вошла во вкус и решительно требует продолжения.

Ленин азартно потирает руки.

Следует признать: разрушительный эффект распутинского анекдота далеко оставил позади совокупность всех освободительных инициатив от Сенатской площади до пятого года включительно.

Ленин: В России, Владимир Дмитриевич, только одно оружие осечки не дает – личное оскорбление. Да на людях. Да такое, чтоб у жертвы щека горела… Русский – это, знаете ли, специальное животное. Его немецким непоротым умом не ухватишь. Русский – прежде всего раб. Не по положению – в крайней сути своей. Там, где у развитых народов расчет, разумное самоограничение, взаимовыгодное взаимодействие, почтение к законам писанным и естественным, у русского – "одна, но трепетная страсть".

Бонч: Какая?

Ленин: Чтобы у соседа корова сдохла и дом сгорел. А лучше – у всех соседей разом.

Бонч: Зачем?

Ленин: Падение равного для раба – суррогат собственного роста. А уж когда прилюдно падает природный барин, наипаче первейший из бар, то за такое удовольствие наш богоносец, не раздумывая, собственный дом подпалит. С коровой и домочадцами. И сам в огонь кинется. Просто так – "от избытка чувств-с".

Бонч (хмурясь): Механика описана, положим, верно. Но как объяснить, что спектаклем распутинским упивается сплошь образованная публика, самые европеизированные слои. Более того – аристократия. Вплоть до великих князей.

Ленин азартно потирает руки. Видно, что спор с Бончем ему доставляет большое удовольствие.

Ленин: Худший из рабов, как известно, лакей – тот что, оставаясь рабом, живет господской жизнью. А в условиях самодержавия, единственный бесспорный господин – царь, так что… (возвращаясь к газете) Хорош, а? Как он вам показался, так сказать, в натуральном виде? Что говорил? Точно не из хлыстов?

Бонч (морщится): "Хлыст" – это ругательство, которым чиновники господствующего исповедания называют всякое самобытное явление в духовной жизни народа. А ведь там богатства необыкновенные! Я полжизни этим занимаюсь, и должен вам сказать…

Покосился на Ленина – тот его не слушает.

(неуверенно) Ну, в общем, когда думцы предложили мне встретиться с Распутиным и дать свое заключение, я сразу поставил условием…

Ленин (перебивает): То есть, в узком смысле, наш замечательный "старец" не "хлыст". А в широком?

Бонч (пожимает плечами): Распутин в чем-то явление типическое. А в чем-то – совершенно уникальное. На Руси много таких самодеятельных богоискателей…

Ленин (перебивает): Ну и в чем уникальность?

Бонч: Этот, похоже, нашел.

Ленин (безразлично): Да? Может быть… (снова любуется фотографией в газете) Прикрутят теперь Николашке рога (смеется). Хорошо б еще войну с немцами…

Бонч (поморщившись): Никак не могу привыкнуть к вашим остротам на манер Мефистофеля… (задумчиво) Ну, положим, вы правы. Русские – мстительные свиньи на краю обрыва. Россия – бессмысленный массив худой, необлагороженной земли. Какой прок тогда в освобождении труда, рабочем движении, марксизме, наконец, применительно к российским реалиям?

Ленин (горячо): Не марксизм для России, а Россия для марксизма! У нас ведь революция не по Марксу пойдет, нет. По Достоевскому. И вот тогда эта страна сыграет ту роль, на которую единственно способна – спасёт Европу.

Бонч: От кого?

Ленин: На этот раз от самой себя. Россия – станет плацдармом для социальной революции в развитых странах. Правильной революции – строго по Марксу. А русские послужат топливом для паровоза истории. В татарщину загородили Европу от дикости, теперь обеспечат прогресс.

Бонч: Жестоко.

Ленин (недоуменно): Почему? Собственную роль Россия играть не способна. Фигура, которой своевременно жертвуют в эндшпиле, для России – лучшее применение. В конце концов, не рассуждая, класть голову на плаху – это так по-русски.

Услышав знакомое слово "эндшпиль", деликатный офицер, наконец, решился и подошел к скамейке.

Офицер (Бончу): Простите великодушно, что прерываю беседу. (Ленину) Владимир Ильич, окажите любезность – одну партию. После давешнего фиаско я положительно настроен на реванш.

Ленин (оживленно): Только, чур, вы белыми! Не сердитесь, батенька, но вам не помешает небольшая фора.

Офицер (улыбаясь): Тогда и пешку давайте! Паритет, так паритет…

Ленин: Согласен.

Офицер (радостно): Ну, все – побежал местных "гроссмейстеров" разгонять. Скука смертная с ними бодаться. Как граф Сергей Юльевич Витте удачно выразился: "тупой немецкий ум".

Все трое смеются. Офицер кланяется Бончу и с юношеской резвостью убегает к своей скамейке расставлять фигуры.

Ленин (отсмеявшись): А знаете кто этот добрый малый? Вырубов. Да-да. Тот самый. Законный муж главной "распутинки", о которой все судачат.

Бонч (озадачено): Мне говорили: он на приданное польстился, а потом её то ли бил, то ли пытал… (пожимая плечами) Странно, на "изверга" не похож.

Ленин: Как вы сказали? Вырубов – "изверг"?

Ленин закрывает лицо газетой и заливисто смеется.

(отсмеявшись): Ладно. Пойду "изверга" в шахматы обставлять. Вы как? Поболеть не желаете?

Бонч: Пожалуй.

Оба встают.

Ленин: "Изверг" наш, кстати, отнюдь не голодранец – пензенский помещик с немалыми доходами. (фантазирует) Вот увидите, вскорости вернется наш Вырубов в родные края, станет там предводителем дворянства, высватает себе дородную барышню из соседнего уезда, детишек заведет…

Бонч: Может быть. (лукаво) Если немец не нападет. Или мы на немца.

Ленин (смеется): Размечтались!

Сцена вторая.

Август 1914 года. Москва. Просторная комната в одном из кремлевских дворцов. Николай в парадном мундире стоит у окна и украдкой в форточку курит папиросу. За окнами звон колоколов и звуки всенародного ликования по причине начала войны. Толпа выкрикивает воинственные лозунги. Постоянно в положительном контексте упоминается "государь-император", "монархия", "дом Романовых" .

Голос Алёши: Деревенько, и ты такой же, как они, да?

Деревенько (гудит): Так ведь обошлось. Господь милостив. Опять же народонаселение можно понять…

Появляется дядька царевича матрос Деревенько с Алешей на руках. На Деревенько роскошная казачья форма (черкеска, папаха, кинжал), на наследнике – уменьшенная копия отцовского парадного мундира. Деревенько – гигант-простолюдин с тяжелым нехорошим взглядом ("себе на уме"). Алёша – эмоциональный подросток, очень развитый для своих лет.

До их появления Николай успевает последний раз затянуться и выбросить окурок в форточку. Увидев отца, Алеша пытается высвободиться из объятий переодетого матроса. Тот выдерживает натиск, спокойно доносит его до инвалидной коляски, усаживает и, поклонившись царю, удаляется.

Наследник (взволновано): Папа! Твои подданные – животные!.. Вообрази, наш автомобиль промедлил, казачий конвой ускакал… (отвлекается) Чудовищная рассогласованность! Неужели никто за это не будет наказан?!..

Николай молча подходит к Наследнику, присаживается на корточки и пристально на него смотрит.

(продолжает) …И тут мы получили наш народ в его натуральном состоянии! Толпа окружила машину. Шоферу разбили лицо, стянули краги, заломили руки, как преступнику. Какая-то зверская физиономия, выдыхая алкогольное зловоние, едва не укусила меня за нос. Деревенько насилу справился. Они с Нагорным закрыли меня телами словно щитом… Вдруг чувствую – за одежду тянут. Женский голос: "Дотронулась! Дотронулась! Он теплый!" Толпа ревет: "Наследник! Наследник!" Натиск усилился… Жи́лику рукав оторвали. Нагорному прокусили палец…

Николай (с болью): Ты не пострадал?

Наследник (возбужденно): Если бы у меня было боевое оружие, я бы стрелял в них. Честное слово!.. (отвечая на вопрос, задумчиво) Нет. Не пострадал. Городовые путь проложили. Вернули шофера за руль…

Николай целует руки сына и прижимает их к щеке.

Григорий говорил, что война – грех. Нельзя ее хотеть. Нельзя ей радоваться… (в глубокой задумчивости) Я, помню, слушаю его, а сам про солдатиков французских думаю. Ну тех, что Морис презентовал. Я даже распечатать их тогда не успел… Смотрю: Григорий какой-то грустный стал. Перекрестил меня. "Беги, – говорит, – что с тобой поделаешь"… (закрывает лицо руками) Господи, стыдно-то как!..

Наследник неожиданно хватает руки отца.

(отчаянно) Папочка! Ну почему ты послушался всех этих?..

Николай высвобождается и встает.

Николай: Ты же знаешь, войну объявила Германия. Я до последней минуты искал пути сохранения мира, но наш упрямый кузен Вилли…

Наследник (торопливо): Слушай, папочка. А что если не воевать? Объявить немцам: "Сами воюйте, если вам нужно". Они вторгаются, а мы – как ни в чем ни бывало: одни на базар идут за провизией, другие в парке на лодках катаются…

С этого момента звук как бы выключается. Мальчик еще что-то говорит, но его не слышно. В левой стороне сцены возникает угол избы с печью и полатями. Это дом Распутина в Покровском. Хозяин бледен. На нем исподнее. На животе окровавленные бинты.

Тем временем, в правой части сцены Николай достает из внутреннего кармана бумагу, по формату напоминающую телеграмму и внимательно перечитывает текст. Мальчик видит, что отец его не слушает и умолкает.

Распутин (сам с собой): Как же у ей рука-то дрогнула? Не попустил Господь, стало быть, до срока. Знак дал: не суйся, мол, в Божьи суды, Григорий. Ты щепка, а не ручей – сплавляйся по-тихому, не шебуршись…

Закусив губу, пытается опустить ноги с полатей. Тем временем слышен звук телеграфного аппарата и бесстрастный голос телеграфиста, набирающего сообщение.

Голос телеграфиста: Петербург… Департамент полиции… Сегодня в три часа дня в селе Покровском Григорию Ефимовичу Распутину… нанесена рана в живот… кинжалом… сызранской мещанкой Хионией Кузьминой Гусевой… Гусева задержана… в преступлении созналась… объясняет религиозными убеждениями… Пострадавшему сделана операция… рана порядочная… положение пока неопределенное… Удостоверяю действительность вышеизложенного… Исправник Скатов…

Голос телеграфиста замолкает. Пауза. Распутину все-таки удалось опустить ноги на пол.

(упрямо трясет головой) К Папе пойду. Бабы по деревням уже заголосили, а первые калеки пойдут, да казенные бумаги с крестом – по всей ить России завоют…

Пауза.

(сокрушенно) Эх, солдатики, солдатики. Добро б до смерти. Пулей голову просквозит или осколками в яме поруба́т – Господь примет, приголубит. А коли без ног, да с канту́зью? Видал я как японских обрубков с Невского шпыняют…

Пауза.

Все ж таки пойду к Папе. Пущай поворотит оглобли, пока травку кровмя не окропили…

Пытается встать на ноги, но не может.

(хрипит) Видать Бог не желат.

В бессилии возвращается на полати.

(слабо) Эй кто-нибудь!.. отбить надоть… эту… на почте… Папе… шоб поворотил…

Распутин впадает в забытье. Затемнение.

Действие перемещается на правую половину сцены. Николай аккуратно сложил телеграмму и повернулся лицом к той части сцены, где только что был Распутин.

Николай: Сам же учил, Григорий Ефимович, про телегу. Забыл? Наехали мы с тобой на кочку. Ни объехать, ни притормозить. Одна дорога…

Появляется Александра Федоровна в роскошном платье, в бриллиантовом колье, с диадемой в прическе. Она идет к Николаю, но заметив его состояние, останавливается и смотрит на сына. Алеша прикладывает палец к губам. Александра Федоровна подходит к сыну сзади, целует в вихрастую макушку и нежно обнимает за плечи.

(продолжает) …Лучше меня знаешь, куда нашу телегу несет. А все надеешься судьбу обмануть – телеграммами бомбардируешь. Зачем?

Николай заметил Александру Федоровну и смутился.

Давно ты здесь?

Александра Федоровна: Только зашла. (Наследнику) Алёшенька, тебе, мой ангел, отдохнуть надо. Пусть тебя доктор осмотрит.

Наследник разочарован, но не ропщет.

(громко) Деревенько!

Вбегает дядька и вытягивается во фрунт. Только слегка шевелящиеся усы выдают то, что он украдкой что-то дожевывает.

(сухо) Пожалуйста, обеспечь условия для отдыха. И врача позови.

Деревенько щелкает каблуками и, бормоча что-то под нос, выкатывает Алёшу за кулисы.

(дав волю чувствам) Ники, что же теперь будет?

Николай заключает ее в объятиях и пытается утешить.

Николай: Будет, как Григорий Ефимович описывал: кочка, ветка, хвост.

Александра Федоровна пытается улыбнуться.

А в остальном сама видишь: (перечисляет) всенародное ликование, невиданное единение народа со своим монархом, союзники раскУпоривают шампанское, дядя Николаша седлает коня. (с деланным безразличием) Маленького, правда чуть не задавили, а так…

Александра Федоровна (не обращая внимания на его слова, тревожно): Наш Друг никогда не бросает слова на ветер. Эта война будет иметь ужасные, просто роковые последствия. Он всего не говорит, но…

Николай (перебивает): Пойми, Алекс, даже если наш Друг прозревает будущее, управлять им не дано ни ему, ни мне.

Александра Федоровна: Но не можем же мы сидеть, сложа руки!

Николай (чуть резче, чем обычно): Вы что предлагаете? Вычеркнуть Россию из мировой политики? Принять ультиматум Берлина? Разорвать отношения с союзниками? Допустим, я сделаю это. Знаешь, что произойдет на следующий день? (понижает голос) Нас с тобой удавят в спальне, как изменников. Тот же Николаша удавит. А союзники помогут – у них богатый опыт по части цареубийств. И все под восторженные крики толпы. (открывает окно) Слышишь? Так же будут кричать. Только еще громче.

Александра Федоровна (твердо): Я не боюсь смерти. Ты же знаешь…

Николай (резко): Нет, Аликс! Эту роскошь мы себе позволить не можем. Случись сие, немцы возьмут Россию голыми руками еще до холодов. Потому что воевать с ними будет обезглавленная деморализованная страна! (твердо) Не могу я в теплую могилку до срока соскользнуть. Если страна устремилась в пропасть, я должен идти туда первым. И ты со мной…

Смотрит на нее с немым полувопросом. Александра Федоровна прижимается к мужу, хочет сказать что-то важное, но ее останавливает бесцеремонный топот сапог Николая Николаевича.

Сцена третья.

Там же.

В левой половине сцены (где только что лежал Распутин) зажигается свет. В сторону императорской четы движется пестрая компания, в которой выделяются великий князь Николай Николаевич и французский посол Морис Палеолог. Николай и Александра Федоровна вынуждены разомкнуть объятия и занять соответствующие протоколу места.

Палеолог: От лица союзных государств уполномочен выразить безмерное восхищение! Агрессивные устремления германского политического класса получат достойный отпор! Европа вздохнет спокойно и вкусит достойные плоды мирного развития!

Свита аплодирует и радостно галдит.

Николай Николаевич: Я сегодня же отбываю в ставку. (патетически) Немец угрожает Парижу!

Пауза.

(игриво) А мы ему хвост подпалим в Восточной Пруссии – пускай повертится! (смеется)

Николай (холодно): Почему там? На Северо-Западном направлении войска в полной мере не развернуты, резервы в пути, разведданных явно не достаточно. И потом, защита сербов, как причина войны, подразумевает приоритетность австрийского направления. Наступление в Галиции со всей очевидностью…

Николай Николаевич (кричит): Ах, так! Тогда я слагаю с себя полномочия главнокомандующего и пойду драться с немцем простым солдатом!

Николай еле заметно морщится. Но дядю не прерывает.

(назидательно) Война – не дискуссионный клуб! Если главнокомандующий не вправе определять направление и срок наступления, он – падаль, а не главнокомандующий!

Палеолог (царю, вкрадчиво): Ваше Величество! Взоры всей цивилизованной Европы обращены сейчас к Вам! Заминка с наступлением в Восточной Пруссии грозит непоправимыми последствиями.

Николай (возражает): Солдатские жизни…

Николай Николаевич (перебивает): Пока я главнокомандующий, солдатские жизни вверены моему попечению! Бескровных войн история не знает. А тут на кону сохранение сердца цивилизации!

Палеолог (царю): Рискну показаться неучтивым, но не могу не напомнить: кредитные учреждения союзнической Франции были неизменно щедры. И, (мнется) между нами… мы же прекрасно понимаем, что французы и русские не стоят на одном уровне. России еще только предстоит блестящее будущее. И в данный момент французские потери (мнется) все-таки гораздо чувствительнее русских потерь.

Александра Федоровна бледнеет и стискивает руку мужа. Она с трудом сдерживает себя, чтобы не дать французу пощечину.

Николай Николаевич (беспечно): Да что там говорить! Наши молодцы в два месяца дойдут до Берлина! А коли не дойдут – вечная память! Похороним как героев. (подмигивает) А русские бабы нам новых богатырей нарожают.

Александра Федоровна (качнувшись): Господа, прошу меня простить. Я вынуждена вас покинуть. Мне нездоровится.

Стараясь сохранять царственную осанку, уходит в том же направлении, в котором ранее Деревянко увез Наследника. Среди свиты ропот: "Как можно?! В такой день!"

Николай (дяде): Хорошо. Пока ты главнокомандующий, я твои решения отменять не стану.

Николай Николаевич явно не улавливает зловещий подтекст царского "пока".

Николай Николаевич (рявкает): Виват Государю Императору Всероссийскому! Шампанского!

Все присутствующие одобрительно аплодируют. Николай Николаевич, давая понять, что считает официальную часть оконченной, обнимает племянника за плечи и отводит в сторону.

Как главнокомандующий, не могу не коснуться еще одного вопроса. Щекотливого свойства. (по-родственному) Послушай, сейчас самый подходящий момент отправить этого мужика восвояси. Или в монастырь какой-нибудь затворить.

Николай пытается высвободиться из дядиной клешни. Тот вынужден ослабить хватку.

Не возражай! Публика сейчас в эйфории, былого не помянет – тут бы все разом и порешить!

Николай: Хочу тебе напомнить, что этого "мужика" мне рекомендовал ты. Причем настойчиво.

Николай Николаевич (безропотно): Не отрицаю. Не распознал с налета. Фокусами увлекся. Ты бы видел, как он Петра от табака отвадил! Да что я? Святые отцы – не мне чета – и те рты пораскрывали.

Николай: И что с тех пор переменилось?..

Николай Николаевич мнется.

Николай: Я говорил об этом неоднократно и надеюсь, что мне более не придется повторять. (веско) Никто не может быть порицаем за то, что на него клевещут бесчестные люди. (повышая голос) Ни одно обвинение до сих пор не было подкреплено документально. Ни один факт не подтвердился. (холодно) И потом, речь идет о частной жизни моей семьи. Пока я – ее глава, эта сфера отдана исключительно моему попечению.

Тем временем лакеи принесли , раскупорили и разлили шампанское.

Палеолог (разряжая обстановку): Господа! Предлагаю выпить за верность союзническому долгу.

Свита радостно галдит.

Николай (дяде, презрительно): Иди. Ты же хотел…

Занавес.

Акт четвертый.

Сцена первая.

Отдельный кабинет в шикарном ресторане. Слышны звуки музыки. Играют сначала энергичную танцевальную "попсу" начала века, потом фортепианную классику. В конце действия появляются цыгане. Слышны выкрики кутящей публики, звон посуды, шелест банкнот.

За роскошно сервированным столиком Вырубова в традиционном для нее аляпистом безвкусном наряде и Феликс Юсупов. Он одет современно, на английский манер – твидовый костюм с накладными карманами, полосатый галстук. С этим нарядом не вполне сочетается огромная бриллиантовая булавка на галстуке, запонки и массивный перстень. Вырубова и Феликс разговаривают как старые друзья. Очевидно, что эта встреча у них не первая и не последняя.

В данный момент оркестр играет, что-то вроде фокстрота.

Феликс (кивая в сторону зала): Танцуешь?

Вырубова (кусая рябчика, иронично): На костылях?

Феликс (хлопнув себя ладонью по лбу): Ах да! Ты же у нас нынче в отставке. По состоянию здоровья. Инвалид. Жаль. В гимназическую пору ты, помниться, изрядно вальсировала. Пока жопу не отрастила.

Вырубова (не обращая внимания на треп князя): Ду́мца нашел?

Феликс (возбужденно): Еще какого! Ребеночка растлит, лишь бы о нем газеты написали. Бессарабский помещик, опора престола – Владимир свет Митрофанович!

Вырубова (обрадовано): Пуришкевич? Как ты на него вышел?

Феликс (насмешливо): Ногами. Просто пришел в кабинет и говорю: "А не хочешь ли ты, Пуришкевич, чтобы твою фамилию вписали в историю России золотыми буквами?".

Вырубова князя уже не слушает – напряженно думает о чем-то своем.

Вырубова (размышляет вслух): Он санитарный поезд организовал. Там у него свои медики есть… Пусть одного возьмет. А еще лучше – фармацевта…

Пауза. Вырубова продолжает о чем-то напряженно думать.

Знаешь, есть такой тростниковый сахар – крупными кристалликами? На цианистый калий похож…

Феликс (заговорщицким шепотом, дурачится): Сударыня, кого вы отравили? Откройтесь мне. Я никому не скажу.

Мысль у Вырубовой окончательно оформилась. Морщины на лбу разгладились. В глазах – азарт.

Вырубова: В общем, записывай. Нет! Лучше запоминай. Пошлешь лакея в колониальную лавку. Будет вам реквизит. Потом скажешь: "Мы его вином отравленным поили, булками отравленными пичкали – но яд на него, демона, не подействовал".

Феликс: Что за ахинея?

Вырубова (властно): Делай, что говорят. Потом спасибо скажешь.

Феликс (примирительно): Нет, ну так-то забавно. В духе Эдгара По.

Пауза.

(нетерпеливо) Слушай, а что ты с ним сделаешь? Я могу поучаствовать? Или хотя бы со стороны посмотреть?

Вырубова (холодно): Твое дело – собачку убить и кровью весь двор перемазать. Остальное тебя не касается (вскипает) Мы же обо всем договорились: мне старца, тебе – славу!

Феликс (дуется): Но ведь хочется откусить сразу ото всех пирожных…

Вырубова: От сладкого зубы портятся.

Появляется подтянутый официант с пирожными и засахаренными фруктами на серебряном блюде. Феликс смотрит на официанта оценивающе и неожиданно кладет свои пальцы на тыльную сторону его руки.

Феликс (игриво): А ты танцуешь?

Официант (в замешательстве): Виноват.

У Феликса мгновенно меняется настроение. Он выхватывает у официанта блюдо так, что несколько пирожных падают на пол.

Феликс (раздраженно): Пшел отсюда! Нужен будешь – позовём.

Официант пытается поднять упавшие пирожные. Феликс, не вставая с места, выпихивает его ботинком в зад. После исчезновения официанта Феликс мгновенно становится прежним.

Вырубова (пожимая плечами): Дурак. Передо мной-то зачем комедию ломать?

Феликс: Причем тут ты? Он теперь расскажет, что князь его грязно домогался.

Вырубова (насмешливо): Кому расскажет?

Феликс: Ну, этим своим… Коллегам.

Вырубова: И что?

Феликс (серьезно): Курочка по зернышку клюет. Репутация – это нива, на которой нужно трудиться неустанно. От зари до зари. Тут мелочей не бывает.

Вырубова: А Ирина?

Феликс (с мечтательной улыбкой): Она меня "исправляет". Это очень красивый сюжет. Даже в чем-то героический. С ее стороны.

Вырубова (презрительно): И весь этот балаган для того, чтобы накокаиненные юнцы о тебе судачили? Запонки покупали "а ля Юсупов", глазки подводили…

Феликс (зло): На себя посмотри! Ты сколько лет при Старухе мыслящий тростник изображаешь? Десять?

Вырубова: Двенадцать.

Феликс (вдохновленный музыкой, почти кричит): Вот! Я-то – как дельфин в море людском! Живу широко, красиво, ярко! А ты? Ради чего?!!

Вскакивает со своего места.

Ну, ладно, хотела посмотреть, как Романовы спариваются. Сочувствую. Сам бы взглянул. Но не двенадцать же лет в добропорядочном болоте гнить. Скука ж смертная!

Вырубова откинулась на спинку кресла и насмешливо смотрит на князя.

(продолжает) Вот старец – это, да. Одобряю. Старец – это красиво. Но все остальное…

Вырубова (неожиданно): У тебя сколько денег?

Феликс (растеряно): Не знаю. Мама знает. Много. Больше всех.

Вырубова: А ведь ты, Феликс, пустая погремушка. Без мозгов и характера. Разве это справедливо? Разве я хуже тебя? Нет, лучше. Так почему же… (осеклась)

Пауза.

Ладно, забудем об этом. (надменно) Тебе не стоит даже пытаться меня понять. Это для тебя слишком сложно.

Феликс: И все-таки.

Вырубова (заговорщицки): Ты знаешь, какие у меня обороты? Знаешь, какие люди, какие дела, какие суммы сейчас там крутятся?

Феликс (насмешливо): Так ты из-за "сумм"?

Вырубова (в гневе): Какая же ты все-таки мразь! Слизь!

Отбрасывает от себя нож с вилкой, срывает салфетку. С ненавистью смотрит на Феликса. Тот вжимается в кресло. Но Вырубова быстро берет себя в руки, и Феликс расслабляется.

Феликс (примирительно): Ну, Ань, я, действительно не понимаю. Что ты – гувернантка, что ли? Дочь нотариуса? Что тебе – денег не хватает, что ли?

Вырубова (сухо): Хорошо. Я объясню… Слышишь? (кивает в сторону пианиста)

Феликс: И что?

Вырубова: Пойди спроси: зачем ему это нужно? Зачем на клавиши нажимать, на педали…

Феликс (неуверенно): Ну-у-у… Музицирование – это удовольствие…

Вырубова (азартно): Вот! И я музицирую! Только мой "рояль" – император всероссийский и его семья…

Феликс: "Рояль"? (улыбается) Забавная игра слов. Ты это нарочно?

Вырубова его не слышит.

Вырубова (продолжает): …семья, которая определяет судьбу крупнейшего государства мира!.. А теперь представь, что для меня члены этой семьи – что для пианиста клавиатура. Я могу легко касаться клавиш ("играет" на краю стола) - и они послушно исполняют все, что я захочу.

Феликс: А что ты хочешь?

Вырубова (азартно): А это не важно! Наслаждение, о котором ты не имеешь даже тени понятия, обеспечивает покорность клавиш, а не партитура! Что играть – мой каприз. Брамса или чижика – на мое усмотрение…

Феликс: А старец – тоже клавиша?

Вырубова (презрительно фыркает): Какой еще "старец"? Твой старец – вывеска. Пустое место. Пшик. Просто некоторые вещи удобнее делать от его имени…

Феликс: Почему?

Вырубова (сурово): Ты что, совсем идиот?

Феликс (обижено): Ань, мне надоели твои постоянные оскорбления. Если ты хочешь со мной поссориться…

Вырубова (примирительно): Ладно, не дуйся. Кушай эклеры… они, вроде, без цианистого калия (смеется).

Феликс (сентиментально): Знаешь, а мне старца жалко. Он такой смешной. Может, пощадим?

Вырубова (фыркает): Ты-то тут при чем? Передумал – обойдусь без тебя…

Феликс (спохватывается): Нет уж! Карте – место!

Торопливо хлопает открытой ладонью по столу.

(театрально) Но молю тебя: пусть господа-душегубы не терзают его сильно… просто убьют…

Вырубова (хмуро): Как получится.

Феликс: Может все-таки…

Вырубова (перебивает): Нет, не может! Любое предприятие, даже самое прибыльное, рано или поздно ликвидируют. Если это не сделать вовремя, то…

В зале тем временем зазвучал гитарный перебор. Цыган-солист заливисто начинает жестокий романс. Феликс вздрагивает как от удара хлыстом.

Феликс (изображает панику): А-а-а!!! Бежим, пока не началось!

Вскакивает, не глядя, бросает на стол новенькую купюру явно очень большого достоинства и спешит к Вырубовой, чтобы помочь ей выйти из-за стола.

Русский Мулен-Руж – бессмысленный и беспощадный…

Слышны пьяные голоса и звон разбитых бокалов. Вырубова с помощью Феликса покидает свое место. Оба устремляются к левой части занавеса, отделяющего кабинет от основного зала ресторана. Одновременно справа появляются поющие и пляшущие цыгане.

Вырубова (на ходу, насмешливо): Ты же танцевать хотел.

Феликс (отшучивается): Сегодня не мой день…

Сцена вторая.

Там же.

Цыгане заполняют край сцены и устраивают традиционное представление. Тем временем несколько официантов в один прием уносят стулья и стол с посудой. Кабинет превращается в танцпол. По мере нарастания темпа цыгане становятся в круг, в котором оказывается неистовый танцор в задранной шелковой косоворотке без пояса с расстегнутым воротом. Это Распутин. Цыгане расступаются и хлопают в ладоши. Распутин с остервенением танцует. Когда уже кажется, что его танец никогда не закончится, Распутин падает на сцену. Свет гаснет. Из полной темноты выхвачена только лежащая на полу фигура. Воцаряется гробовая, звенящая тишина. Через полминуты свет гаснет совсем.

Действие перемещается вглубь сцены. Свет выхватывает кабинет императора в Царском Селе. На Николае простая гимнастерка защитного цвета с офицерскими погонами и "Георгием" на груди. Он стоит у окна и курит в форточку. Тем временем, в неосвященной части сцены Распутин встает на ноги и, приводит себя в порядок.

Николай (не меняя позы): Входи, Григорий Ефимович.

Загорается свет. Рядом царем простой письменный стол, на котором сиротливо лежат несколько сшитых листов бумаги. Рядом два простых венских стула. В глубине видна большая карта, отражающая текущее положение дел на фронтах.

Распутин с несвойственной ему медлительностью идет к столу, тяжело садится на стул и, запустив пятерню в растрепанные волосы, молча смотрит на спину Николая.

Там бумаги на столе. Из Москвы. (с горькой усмешкой) Сочли своим долгом проинформировать. Взгляни – там про тебя.

Распутин, не спеша, берет бумаги в руки. Он их не читает – лишь проводит по ним рукой. В тот же миг включается аудиозапись: слышны ресторанные шумы, кокетливый женский смех и пьяный голос Распутина.

Голос Распутина (беспомощно): …Ой, да как ж это я… лапушка, душа голубиная, глянь-ка… вином, говоришь, залил?.. (всхлипывает) От ить беда!.. Драгоценна мне рубашечка эта. Слаще мёда и со́та… Мамиными ручками шита-вышита… и доченьки ей помогали… (восторженно) Смотрикось каку́ ле́поту Мама пустила по подолу… пшеничка, да… и васильки-цветики… вишь: как пташкина лапка у их лесеп… лесеп…

Слышен звук пьяного поцелуя. Судя по всему, Распутин поцеловал вышивку на подоле и, не удержав равновесия, завалился на обладательниц женских голосов. Типичная реакция девушек легкого поведения: писк, смешки, глумливые "сочувственные" реплики.

Режущий ухо звук быстрой перемотки записи.

…(ласково) Тепленькая ладошка… (вздыхает) а сердечко, будто коростой затянуло… (горячо шепчет) Люби бескорыстно! Не хоти куш сорвать! Даром красоту получила – даром трать. И Господь тебя не осудит…

Опять звук перемотки.

…(увлеченно) эх, милая! тебе б знать мамину любовную кротость и нелицемерную простоту!.. по одному слову одёжи царские с себя сымет и пойдет как последняя…

Слышен похабный хохот. Судя по количеству голосов, поглазеть на "бесплатный концерт" уже сбежался почти весь ресторан.

…(с болью) да вы что?!!.. за что ж вы себя так-то?!!.. как помирать станете с таким срамом… смрадом… ой…

Очередной взрыв хохота. Судя по звуку сдвигаемой мебели и бьющейся посуды, Распутин пытается встать на ноги.

(в холодном бешенстве) Ну раз у вас такой обычай утвердился… Щас… (сопит, возится с одеждой) Здрасьте!..

Слышен пронзительный женский визг и звук сдвигаемой мебели. Теперь уже точно собрался весь ресторан. Судя по реакции публики, Распутин обнажил свои половые органы.

Вот с ым собеседуйте… Вам подстать…

Крики: "Городового сюда!", "Да закройте же его, наконец!", "Держите, чтоб не сбежал!", "Убить скотину на месте!", "Эх, фотографа бы сюда!" и т.д. Еще пару секунд слышны какие-то непонятные шумы, похожие на радиопомехи. Воцаряется тишина.

Распутин возвращает бумаги на стол.

Распутин (просто): Было, да. Весной еще. К "Яру" ездили.

Пауза.

СынОчка в солдаты забрили. ЗАпил я. (озадачено) Сколько годов хмельного не нюхал, а тут как-то не совладал… Я ж дурной, как выпью. Поленом стукнутый… Тут еще певички эти с подковыркой…

Николай отворачивается от окна и молча смотрит на Распутина. Царь сосредоточен и непроницаем. Может показаться, что он сейчас впервые в жизни станет кричать и топать ногами.

(со вздохом) Добавил я вам маяты́. Сидел бы на печи пока брюхо совсем не зарастет, до рубца. Нет, запрягли черти!..

Пауза.

(в сердцах) Эх! Ну, скажи: почто меня в праведники записали-то? Мужик как мужик. Ве́рвием подпоясанный… Ну, молитве навы́к. Помогать силюсь, если нужда у кого. А так – оторви да брось…

Пауза. Распутина осенило. Он взволновано встает со стула. Николай идет к нему навстречу.

(увлеченно) А что если меня в кандалы аль в солдаты? Царским указом! Мол, знать не знаю энтого беса… (торопливо) Только, если в солдаты, хорошо б с Димитрием – сынком. Он у меня душой прост – рыбу удить любит, природу хорошо понимает. А в миру – что дитя малое. Пропадет без пригляда на войне.

Николай останавливает Распутина и ведет к столу.

Николай: Пустое, Григорий Ефимович. Эта (кивает на бумаги) правда не лучше и не хуже прежней лжи.

Оба садятся на стулья друг напротив друга.

(участливо) Что с тобой, дорогой?

Распутин (опустив глаза): Заплутал я в вашем Петербурхе, с резьбы соскочил. Думал, всё вижу, всему цену знаю, всякую живую душу вот так (показывает) на ладошку взять могу…

Пауза.

Они мятые – души эти. Как сморчки (поднимает глаза) Ты видал сморчки-то? Жомканые такие…

Николай: Видал.

Распутин (удовлетворенно): Вот.

Пауза.

(неожиданно) А помирать страшно?

Николай: Господь с тобой, Григорий Ефимович…

Распутин (задумчиво): Господь-то со мной, а я – с Ним? А? Как считаешь?

Николай: Ты меня спрашиваешь?

Распутин: Да. Мне слово твое щас – что воды глоток. (лукаво) Ты ж у нас, Папа, непрост, ой непрост. На вид легкий, а сам, что адамант-камень – не сковырнешь.

Пауза.

Николай: Я тебе вот, что тебе скажу. Ты, Григорий Ефимович, по Христу жизнь свою устраивал, так?

Распутин (соглашается): Тужился. Да, видать, не выдюжил.

Николай: Почему ты так считаешь? По Христу – это разве в почёте, да тихости?

Пауза.

(убежденно) Что стервятники тебя рвут – добрый знак. Не сомневайся.

Распутин: Кабы меня! Вас с Мамой рвут. (горько) А я им, получается споручник.

Николай (улыбается): Что ж ты нас, Григорий Ефимович от Христа отписал? Все скорби себе присвоить хочешь? Оставь и нам хоть щепотку.

Распутин пытается что-то возразить, но не находит слов и молча целует Николаю руку.

(задумчиво) Знаешь, Мама, когда в православие переходила, вечерами жития святых вслух читала. Там все больше мученики попадались. Хорошие были вечера… Я тогда главное понял.

Распутин: Говори.

Николай (твердо): Нет Христа без Голгофы. Без нее – уже не Христос получается, а почтовая карточка. Ну, вроде той, что ты нам на Пасху прислал.

Пауза.

(хладнокровно) А знаешь, что такое Голгофа? Это когда тебя убивают… просто так, без вины… а тебя никому не жалко. Наоборот, всем весело, как в цирке… ну, или на ярмарке. Понимаешь?

Распутин молча кивает.

И чем ты ближе ко Христу, тем неизбежнее Голгофа…

Пауза.

Ты, Григорий Ефимович, по христову пути шел, а Голгофу Его как-то не замечал. Потому и в смятении сейчас. Это ничего. Спаситель вон кровавым потом умылся в преддверии креста. Что ж о нас с тобой говорить?..

Распутин (пораженно): И ты с этим во внутрях живешь?

Николай (улыбается): А что, не заметно?

Распутин опять хочет поцеловать его руку. Николай мягким движением ее прячет и дружески обнимает его за плечи.

Да полно тебе, Григорий Ефимович. (с улыбкой) Что мы с тобой как апостолы в лодке рядимся. Скоро Мама из госпиталя придет – чай будем пить. С Аннушкой…

Распутин вздрагивает на слове "Аннушка", встает и отрицательно качает головой. Он снова начинает мерзнуть – как в начале пьесы.

Распутин: Нет. Не могу. Нездоровится.

Николай тоже встает.

Жаль. У Мамы для тебя хорошая новость: нотариуса, за которого ты хлопотал, переводят из Барнаула в Москву. Министр уже бумагу подписал.

Распутин (вполголоса констатирует): Уважил.

Николай (с надеждой): Может, останешься. Вон дрожишь весь – чай горячий в самый раз.

Распутин: Эту студоту́ не отогреешь. Пойду я.

Николай (разочаровано): Ну, как знаешь.

Пауза.

Видишь (кивает на свою форму) - на войну еду. Нескоро увидимся.

Распутин (задумчиво): Да.

Пауза.

Николай: Благослови.

Распутин: Давай лучше ты меня. Мне нужнее.

Николай пожимает плечами и делает благословляющий жест. Распутин целует его руку и, не мешкая, уходит.

Почти в тот же миг на пороге появляется Александра Федоровна и Вырубова. На них одежда медсестер. В руках царицы тяжелый саквояж с медицинскими принадлежностями. Вырубова – на костылях.

Александра Федоровна (тревожно): Кто приходил?

Николай (безмятежно): Григорий Ефимович. Наказал тебе Аннушку беречь и за барнаульского бездельника велел тебя решительно расцеловать.

Николай выполняет "поручение". Александра Федоровна не удовлетворена таким ответом – чувствует неладное. Но виду старается не подавать.

Александра Федоровна (в тон мужу): К счастью, у бессердечных министров случаются жены-медсестры с бульдожьей хваткой.

Вырубова ("ни к селу, ни к городу"): Вообразите, наш беспутный Феликс под влиянием Григория Ефимовича совершенно преобразился и теперь носится с идеей познакомить его с Ириной. Вот будет номер, если из Феликса получится образцовый семьянин!

Александра Федоровна: Странно. Ее вчера проводили в Ливадию – до весны в Петербурге Ирина не появится. Ты что-то путаешь.

Вырубова (дуется): Ну, не знаю. Феликс в последнее время только об этой встрече и говорит.

Николай напряжен. Но вида не подает.

Николай (дурачится): Как верховный главнокомандующий, решительно заявляю: Ставку следует перенести из Могилева в Крым. А что? Немец сойдет с ума, пытаясь разгадать сей маневр, и… капитулирует!

Все смеются.

Занавес.

Сцена третья.

В темноте звучит телефонный звонок. Один, второй, третий, четвертый. Слышно шевеление и чей-то сонный голос: "Третий час ночи!.. Убивать надо за такое!.." Звук шаркающих тапок. В правой части сцены загорается приглушенный свет. Телефон стоит на изящном столике с диванчиком. К нему подходит грузный господин в ночной рубашке и колпаке. На ногах домашние туфли с меховыми помпонами. Это издатель "Биржевых ведомостей" Проппер. Он ненавидяще смотрит на аппарат и берет в руки трубку.

Проппер (рявкает): Проппер у аппарата… (закипая) Вы, вообще-то, отдаете себе отчет…

Пауза.

Как-как? Митрофан Митрофанович? В честь недоросля назвали? У вас это потомственное?..

Пауза.

Пуришкевич?.. Эй, шутник! Пуришкевича зовут Владимир Митрофанович! В следующий раз…

Пауза.

Что?.. Брат?.. Какой еще (осекается)… Ах да… Брат…

Проппер шумно выдыхает воздух. Первый приступ гнева у него, похоже, миновал, но настроен он по-прежнему агрессивно.

Послушайте, м-м-м… Митрофан Митрофанович… Если мне не изменяет память – а она мне редко изменяет – думское направление курирует редактор соответствующего раздела газеты… (орет) Сейчас ночь! А это – квартирный телефон издателя, а не…

Проппер неожиданно замолчал и непроизвольно опустился на диванчик. Судя по всему, он услышал нечто из ряда вон выходящее.

(другим тоном) Владимир Митрофанович лично велел вам это передать? Вы ничего не путаете?.. В завтрашний номер?..

Проппер обескуражен. Он мучительно пытается собраться мыслями. Постепенно самообладание к нему возвращается. "Да нет. Не может быть", – говорит он сам себе и решительно сжимает трубку, которая чуть было не выпала у него из рук.

(сдержано) Вот что я вам скажу, уважаемый Митрофанович. Я глубоко тронут оказанным мне доверием. Отдаю должное политическому темпераменту вашего знаменитого брата. Но "Биржевые ведомости" – не "Стрекоза" и не "Осколки"! (с трудом сохраняя самообладание) Это солидное издание. Мы уважаем себя и своих читателей. А посему публикация эротических фантазий отдельных думских деятелей – все-таки не вполне наш жанр…

Бросает трубку.

Черте что!

Проппер сидит на диванчике в глубокой задумчивости. Растеряно смотрит на телефон. На ночные туфли. Снова на телефон. Взгляд его постепенно фокусируется. Он стягивает с себя колпак, решительно встает и берется за трубку.

Барышня, три-семнадцать, будьте любезны…

Слышны гудки на том конце провода.

(нетерпеливо) Ну давай! Давай!

Гудки прерываются – трубку подняли.

(отрывисто) Проппер. Срочно!.. (орет) Проппер! Проп-пер! Говорю по буквам: "Петя", "Рома", "Оля"…

Его собеседник, похоже, понял, наконец, с кем говорит.

Так вот, Боря, немедленно одевайся и дуй в типографию. Что хочешь делай, но чтобы в завтрашнем номере на первой полосе была заметка следующего содержания… Записываешь?.. (раздраженно) Некогда карандаш искать! Там всего четыре слова – так запомнишь. "Сегодня скончался Григорий Распутин". Точка… Вопросы потом… (орет) Я сказал: потом вопросы!.. Всё!

Кладет трубку.

Нормально день начался. Что же дальше будет?

Затемнение. В полной темноте звучит граммофон – "Янки дудль". Слышен лай собаки.

Голос Феликса (театрально): Умри, сука!

Звучит несколько револьверных выстрелов. Собака отчаянно скулит и затихает.

В левой части сцены в холодном "лунном" свете возникает стена казенного помещения с дверью. Дверь открывается на пороге стоит, кутаясь в накинутую на плечи шинель околоточный надзиратель. Он тревожно вглядывается в темноту – туда, откуда звучали выстрелы.

Околоточный (неуверенно): В юсуповском, кажись, палили… Опять содомиты перепилИсь! Тьфу!

Разворачивается, намереваясь вернуться в околоток. В этот момент в центр сцены выбегает Пуришкевич без верхней одежды с револьвером в руках. Мал, лыс, кривоног, бородат, очкаст. Он молча трясет оружием, как бы силясь сказать что-то. Наконец дар речи к нему возвращается…

Пуришкевич (выкрикивает): Я!.. Убил!.. Распутина!!!

Околоточный просовывает руки в рукава, запахивается и, тяжело вздохнув, идет к Пуришкевичу. Он явно принял парламентария за перепившегося содомита.

Околоточный (мрачно): Угу. А я – кайзера Вильгельма. Дал ему в лоб – он и окочурился…

Околоточный, почти не глядя, с гримасой брезгливости, подталкивает Пуришкевича к двери.

(ласково) Давай-ка, болезный, к печке курс держи, покуда муде́ не застудил. Там для вашего брата специальный диванчик заведен. На нем и упокоишься.

Пуришкевич что-то мычит, трясет бородой, но послушно идет туда, куда его толкают. Околоточный неожиданно останавливается и пристально смотрит в безумные глаза "содомита".

(серьезно) Только не блевать! Здесь блюй, если невмоготу. Там – глотать придется…

Затемнение. Опять звонит телефон. Загорается свет. Это Царское Село. К телефону подходит Вырубова.

Вырубова (вполголоса): Сделали? Никто не видел? Точно?

Голос Александры Федоровны из другой комнаты: "Аннушка, кто это?".

Вырубова (в трубку, громко, озабоченно): Ай-ай-ай… И не звонил?.. Ай-ай-ай… И оттуда никаких вестей?.. Ай-ай-ай… Ну что поделаешь. Будем молиться. Да… (кричит в трубку) Молиться, говорю, будем! Господу нашему Иисусу Христу и Пречистой Его Матери.

Кладет трубку.

(Александре Федоровне) Девушки с Гороховой звонили. Не появлялся, говорят, Григорий Ефимович. Как уехал на автомобиле, который за ним Феликс послал, так с тех пор никаких известий. Не знают, что и думать.

Александра Федоровна (спокойно): Иди спать, Аннушка. Все что могла, ты уже сделала… Остается только ждать и молиться. Молиться и ждать.

Затемнение. Слышны звуки улицы – шум толпы, автомобильные гудки, стук копыт, голоса мальчишек-газетчиков: "Убийство Григория Распутина!", "В Мойке найдено тело знаменитого старца!".

Снова освещается левая часть сцены. Теперь там дверь, ведущая в кабинет патологоанатома в морге. Перед дверью стоят Николай и Александра Федоровна. Они спокойны. Внешне незаметно никаких проявлений волнения или безутешной скорби. Из двери выходит пожилой военный медик. Это профессор Военно-медицинской академии Косоротов. Он только что провел вскрытие.

Косоротов: Мда. Признаться, зрелище тяжелое, ибо (мнется) опытному глазу сразу же открывается картина происшедшего…

Николай (перебивает): Профессор, вы можете не стеснять себя в описании. Мы взрослые люди. С устойчивой психикой.

Александра Федоровна (добавляет): Вы ж знаете, я в госпиталях проявила себя добросовестной медицинской сестрой. И при ампутациях ассистировала. И перевязки были очень непростые. А случалось, что и глаза закрывала безнадежным. Рассказывайте все. Без стеснения.

Косоротов напряженно жует губы и кивает.

Косоротов: Дело в том, что характер повреждений указывает на какое-то, если хотите (мнется) изуверство. Жертва была связана задолго до первого выстрела – положение рук и повреждения на запястьях свидетельствуют о неоднократных попытках высвободиться… По телу и голове наносились множественные удары. Вырван изрядный клок волос… Потом стреляли. Скорее всего, по неподвижному телу. Почти в упор… Причем первый же выстрел – в печень – гарантировал летальный исход за считанные минуты…

Николай (уточняет): Стреляли в связанного человека?

Косоротов: Наверняка. Причем, судя по пулевому отверстию, как-то… неловко, что ли стреляли. Неумело. Как в первый раз.

Александра Федоровна: А что у него с головой? Там височная доля черепа… (с болью) ну просто крошево какое-то.

Косоротов: Полиция считает, что причина: удар о ледяную кромку при падении в полынью…

Николай: А Вы?

Косоротов (пожимает плечами): В Мойку было выброшено уже бездыханное тело – в легких не обнаружено ни воды, ни пенистой жидкости… А голову разбивали еще живому… Скорее всего, рукоятью револьвера, из которого потом стреляли… Для меня это очевидно…

Пауза.

Николай: Вы можете нарисовать примерный портрет убийцы?

Косоротов: Проще сказать, кто, пожалуй что, исключен… Я не вижу здесь хладнокровного профессионала. И, вообще, взрослого мужчину, умеющего обращаться с оружием… Разве что в самый последний момент…

Пауза.

(мнется) Я, конечно, не могу утверждать определенно. Но в качестве гипотезы…

Николай: Говорите.

Косоротов: В общем, во всех повреждениях я вижу почерк одного лица. И лицо это… женское…

Затемнение.

Эпилог.

60-е годы ХХ века. Глубокая ночь. Парижская квартира Юсуповых. Крайне передовая для своего времени обстановка свидетельствует о том, что ее хозяева не чужды дизайна и давно трудятся в фэшн-индустрии. Прозрачные перегородки, тонконогие торшеры, в центре – телевизор. Над ним несколько икон. 80-летний Феликс и его 45-летний гость сидят на диванах. Поджарая старуха Ирина в платье "от кутюр", стоя курит и искоса поглядывает на телеэкран. На шатком журнальном столике стоит коньяк, конфеты и коробка с тонкими дамскими сигаретами. Там же белый бобинный магнитофон на ремне и портативный микрофон на штативе. Гость – представитель "Мосфильма". Цель визита – собирает материал для фильма о Григории Распутине.

В телевизоре – показ мод весенне-летнего сезона. На подиум выходят манекенщицы в купальниках. Кинематографист украдкой поглядывает на экран, невольно обделяя вниманием хозяина.

Феликс (Ирине, щелкая пальцами в направлении телевизора): Ликвидируй это немедленно! У нас гость. Представитель советского кинематографа. Изволь соответствовать.

Ирина, делано вздохнув, выключает телевизор.

Ирина (кинематографисту, жалуется): И этому тирану я отдала свои лучшие годы…

Отработанным движением наклоняется к мужу, они целуются как любовники в немом кино.

Феликс (кинематографисту): Вы в курсе? У американцев в одной ленте ее изнасиловал Распутин.

Ирина хлопает мужа ладошкой по губам и, виляя костлявым задом, уходит в другую комнату.

Кинематографист (возмущенно): Ничего святого у людей.

Феликс: Наоборот! Большая удача. Мы изрядно посудились. "Голдвин-Маер" принудили к щедрости. Денег хватило на это скромное жилище и небольшой бизнес.

Оба смеются.

Виноват, а в вашем фильме сексуальные сцены не предусмотрены? Очень, знаете ли, хочется еще раз понести моральный ущерб.

Смех.

(как бы возвращаясь к прежней теме, мечтательно) Знаете, молодой человек. А ведь день, когда вся Россия узнала о нашем патриотическом подвиге – это, наверное, самый яркий момент моей жизни.

Гость мгновенно приходит в рабочее состояние и включает магнитофон.

(возвышенно) У нашего дома на Мойке собралась толпа. Люди падали на колени и клали земные поклоны. В храмах в нашу честь служили молебны. В театрах публика вскакивала с мест и овациями прерывала представление. Останавливались трамваи. Незнакомые люди плакали и целовали друг друга в уста. Бесконечным потоком шли корзины свежесрезанных оранжерейных цветов с лентами "Освободителям России!". Румяные гимназистки, чуть пьяные от мороза… Да что говорить! Рука мастера могла бы сделать эту сцену украшением фильма.

Кинематографист: Я обязательно передам ваши пожелания режиссеру.

Феликс (с надеждой): Простите, а, скажем, ваш батюшка не описывал картины того великого дня.

Кинематографист (растеряно): Да нет. Он, вообще, на эту тему не распространялся… Он у меня скромный человек был. Сначала нотариусом работал, потом в наркомате машиностроения.

Феликс: Петербуржец?

Кинематографист (неохотно): Москвич. Вообще-то он из Барнаула… (меняет тему, другим тоном) И все-таки. Как это происходило? Хотелось бы с документальной точностью воспроизвести сам момент… м-м-м… кончины этого человека.

Феликс (собранно): Вообразите, чудовище пожирает пирожные. Яд не действует. По моей спине бежит холодок. Я касаюсь лица (показывает). Пальцы ледяные. Щека дрожит. К счастью, в помещении деликатно приглушен свет – зверь не замечает как побледнела моя кожа… И вдруг спасительная мысль! (вскакивает) "А вот, Григорий, крест…" На каминной полке хрустальное распятие работы старинного мастера в серебряном обрамлении на тонкой ножке. Тяну животное туда. "Помолись, Григорий", – советую ему я. В моей руке револьвер. Курок взведен. Я абсолютно спокоен…

Звенит телефонный звонок. Феликс вздрагивает и замолкает. Он явно раздражен тем, что прервали его вдохновенный рассказ. Трубку подняла Ирина.

Феликс (Ирине, громко): Это насчет показа?

Ирина: Нет. Женщина. Тебя хочет. Говорит: партнерша по танцам.

Феликс разводит руками и идет в соседнюю комнату. Вместо него приходит Ирина и подсаживается на диван.

(ворчит) Третий час ночи, какие танцы? (заговорщицки) Вы знаете, я подозреваю, что он мне изменяет. (игриво) Как Вы считаете, может мне ему отомстить?

Слышно как Феликс, сказав что-то резкое, бросает трубку. Он быстро возвращается в гостиную и, не обращая внимания на Ирину, садится напротив гостя. Видно, что он взволнован.

Феликс (кивая в сторону телефона, с трудом подбирает слова): Это одна знакомая… Старушка из Хельсинки… Пенсионерка… Инвалид… Мы были когда-то близки… Не в сексуальном смысле, конечно (вполголоса) Боже упаси!.. Приятельствовали скорее… С младых ногтей… (уже прежним тоном) Вот. Бессонницей мучается, и мне покоя не дает.

Кинематографист: А вы сами хорошо спите? Это же серьезное потрясение – убить человека.

Феликс: Я убил собаку.

Видно, что этот ответ им хорошо отрепетирован и давно стал "фирменной" шуткой.

Все трое смеются. Феликс и Ирина самодовольно. Кинематографист – из вежливости.

Москва, декабрь 2009 года (первая редакция)

Москва, февраль 2011 года (вторая редакция)

(с) Голышев В.В.

ПРЕБИОТИКИ

Хроника времен модернизации и перезагрузки в трех актах

Действующие лица:

Медведев - президент РФ

Путин – глава правительства РФ

Людмила – жена Путина

Песков - пресс-секретарь Путина

Собянин - глава аппарата правительства РФ

Лужков - мэр Москвы

Ресин – заместитель Лужкова

Сурков - заместитель главы администрации президента РФ, член российско-американской комиссии Макфол-Сурков

Макфол - советник президента США Барака Обамы, член российско-американской комиссии Макфол-Сурков

Шварцнегер - губернатор штата Калифорния (США), киноактер

Кирилл - патриарх Московский и всея Руси

Алферов - лауреат Нобелевской премии

Скрынник - министр сельского хозяйства

Варданян,

Вексельберг – предприниматели

Макар - живой классик

Алексей – молодой карьерист

Кашин - восходящая звезда российской журналистики

Абдурахманов,

Португальцев,

Кристина – активисты проправительственных молодежных организаций

Овцевод - амнистированный боевик

Стилист - имиджмейкер

Придворные музыканты, научная общественность, телохранители Шварцнегера, визажисты, парикмахеры, корреспонденты федеральных СМИ, сотрудники ФСО, аппарата правительства РФ и мэрии Москвы, депутаты Мосгордумы, молодежные активисты, цвет мирового экспертного сообщества, девушки и др.

Акт первый.

Сцена первая

РФ. Тверская область. Озеро Селигер. Лагерь активистов проправительственных молодёжных организаций.

Дощатый помост заставлен офисными стульями. В центре – Путин. Рядом с ним – Песков. Вокруг – разномастная "молодежь":- нимфетки, субтильные очкарики, молодые женщины "с формами", бородатые 30-летние дядьки и пр. На всех красные футболки, украшенные символикой лагеря.

Встреча с премьером в разгаре. Молодежь радостно возбуждена. Путин – в ударе.

Девушка с внушительным бюстом (выкрикивает): …Владимир Владимирович! Расскажите про свою первую любовь!

Пауза. Все замерли в ожидании ответа.

Путин: Вас интересует, когда у меня был первый секс?

Смех. Всеобщее оживление.

С девочкой?

Еще один взрыв смеха. Пауза. Гробовая тишина – все напряженно ждут ответ премьера.

Путин (дразнит): Не дождётесь.

Выдох разочарования.

Скажем так: не помню. Но зато я хорошо помню, когда у меня был последний секс.

Публика вновь замерла. Путин загадочно улыбается.

Это было… скажем так: совсем недавно…

Песков (резко, не давая опомниться): Следующий вопрос! Вы! Да! Юноша с крашеными волосами! Представьтесь!

Субтильный юноша с мелированными прядями вскакивает со своего места.

Абдурахманов (робко, в микрофон): Кузьма… Кузьма Абдурахманов. Воронеж…

Путин: Сына Егором назови. Получится Егор Кузьмич…

Аудитория юмор не оценила.

Песков (Путину, шепотом): Они не в теме. Другое поколение… (Абдурахманову, громко, требовательно) Вопрос?!

Абдурахманов: Насчет нефти и газа. Спасибо.

Падает на свое место. Облегченно вздыхает.

Путин: А что с ними не так?

Песков (требовательно): Абдурахманов, встаньте!

Тот вскакивает.

Вопрос какой?! Сформулируйте внятно!

Абдурахманов: Ну это… мы, как кадровый резерв страны, готовились занять командные высоты в топливном секторе… Потому что это – локомотив роста и развития экономики… в нашей стране…

Песков (торопит): Ну!

Абдурахманов: Есть ли уверенность, в том…

Запнулся, не может подобрать слова.

Путин (веско): Есть!

Измученный Абдурахманов падает на стул.

Давайте разберемся. Замедление темпов роста мировой экономики… временное – подчеркиваю! – замедление себя исчерпало. Мы выстояли! И уверенно глядим вдаль. Запускаются трубопроводные проекты… Я буквально на днях на границе с Китаем открыл вентиль. И китайские коллеги настроены наращивать!.. Или, скажем, Северный поток…

Слушатели явно потеряли интерес к оратору. Нарастает неодобрительный гул. Путин это заметил.

(чеканно) Одним словом, углеводороды – наш становой хребет. Наше ребро жесткости. Залог наших побед и процветания поколений!

Гул продолжает нарастать. Уже слышны отдельные недовольные выкрики. Активнее других толстяк с рыжей бородой – Португальцев.

Португальцев (соседям, недовольно): Лажа какая-то. (Путину, выкрикивает) А Медведев?

Встает со своего места.

Был тут вчера. Говорит: в инновациях весь жир. А нефтегаз типа вчерашний день.

Песков (рявкает): Представьтесь!

Португальцев: Савва Португальцев.

Песков: Откуда?

Португальцев: Питерский… Так вот, президент четко все по мастям разложил: хай-тек – гуд, керосинка – отстой. В Сколково надо двигать. Менеджерами по науке. Там скоро технологии изобретать начнут: каждая – как весь нефтегаз стоит! (ко всем) Правильно я говорю?

Одобрительный гул.

Путин (невозмутимо): Что я могу сказать. Дмитрий Анатольевич прав…

Португальцев (иронично, с места): Еще б не прав! Он же – президент!

У Путина еле заметно дернулась щека.

Путин (продолжает): …На базе высокодоходного топливного сектора страна себе может позволить многое. Регулярное повышение социальных программ. Победы в спорте и на мировой арене. Передовую медицину, материнство и детство. Качество образовательных услуг всем слоям населения. И вот на базе всего этого возникают предпосылки для постепенного накопления ресурсов… для прорывных достижений… для техногенного рывка… в обозримой перспективе…

Путин осекся. Его никто не слушает. Выкрики с мест: "Сколково форева!", "Алферов чё, лох?" и т.п.

Песков (перекрывая выкрики, громко): Вопрос! (хрупкой блондинке) Да! Вы! С пирсингом в пупке!

Кристина (уточняет): Там страз.

Песков: Представьтесь!

Кристина (растягивая гласные): У меня личный вопрос.

Песков (еще громче): Представьтесь!

Кристина: Кто? Я?

Песков (почти кричит): Звать как? Город?

Кристина: Кристина. Из Москвы, конечно.

Песков: Вопрос!

Кристина: По телевизору показывают, что вы сразу на трех Ладах "Калинах" ездите. У меня вопрос. Может быть лучше за те же деньги купить одну нормальную машину? Спасибо.

Садится.

Путин: "Нормальную" – это какую?

Кристина (с места): Ну-у-у, не знаю. У меня, например "Пежо".

Путин (игриво): У вас хороший вкус…

Публика оживилась.

(резко меняет тон, серьезно) Не будем лукавить. Конечно, это была рекламная акция. В трудный для российского автопрома момент, я не мог не подставить плечо своего авторитета! Чтобы не закрылись цеха, чтобы сотни тысяч, а если со смежниками считать – миллионы… (патетически) Вдумайтесь в эту цифру: миллионы (!!!) наших людей сохранили места и достойный уровень жизни, завоеванный, кстати, титанической работой, которая велась все эти годы, по разбору завалов и негативных тенденций прошлых лет…

Путина никто не слушает. Аудитория разбилась на группы и горячо обсуждает что-то свое.

Песков (резко): Есть еще вопросы? (не давая опомниться) Нет? Пресс-конференция окончена. Всем спасибо. До новых встреч.

Делает знак стоящим в стороне сотрудникам ФСО – те деликатно, но настойчиво оттесняют молодежь в направлении палаток.

На помосте остаются только Путин и Песков.

Путин (как бы беззаботно): А хорошо здесь! Дымом торфяным не пахнет. Природа. Первозданная. Солнышко вон зеленеет…

Песков (нерешительно): Владимир Владимирович…

Путин (в ярости): Что это было?!! Работать разучился?!! Почему люди не подготовлены?!!

Песков (торопливо): Готовили! Темник составили. Вопросы раздали. Каждого проверили… Но вчера Дима прилетал. Выступил. А дети – они ж впечатлительные.

Путин: Васю зови.

Песков: Вася с Димой. Слава забрал.

Путин бросает на Пескова испепеляющий взгляд.

Пауза.

Песков (неожиданно): Нужен нестандартный ход для привлечения молодежной аудитории.

Путин вопросительно смотрит на Пескова.

Песков: Есть креативные ребята. На журфаке МГУ пасутся. Девушки там у них. Модели.

Путин: Рад за пацанов. Дальше.

Песков: Можно их снять.

Путин смотрит на Пескова, как на умалишенного.

Песков (с досадой): Не в том смысле! Настенный календарь. Дизайнерский. Легкая эротика. "Мерлин Монро стайл". Ну типа (поет) "Хэппи бёздей мистер президент". Как бы самодеятельность, "стихийное творчество масс". (неуверенно) А?

Путин: Делай.

Песков, похоже, не рассчитывал на такое быстрое согласие и остолбенел.

Ты знаешь, за что повесили Муссолини?

Песков неопределенно пожал плечами.

Муссолини имел по две-три женщины в сутки. Мне Сильвио рассказал. Об этом знали все, и нация его боготворила. А людям сказали, что у него не стоит. И его расстреляли… Потом – повесили. За ноги.

Встает со стула.

В общем, заряжай креативных.

Делает знак, чтобы Песков ушел – тот удаляется. Путин подзывает стоящего в стороне ФСОшника.

Спецсвязь мне.

ФСОшник что-то говорит в микрофон хендс-фри и собирается уходить.

(неожиданно) Запомнил этого… жирного..?

Щелкает пальцами, пытаясь вспомнить имя.

(неуверенно) Никиту Итальянцева…

ФСОшник (поправляет): Савву Португальцева.

Путин (вскипает): Да мне похер! Слушай сюда. Выкинуть из лагеря. Сегодня же. Потом пробей: если учится – отчислить, работает – уволить. С "волчьим билетом". Пусть кирпичи таскает. Или цемент. В мешках.

ФСОшник (задумчиво): Может он – наркосбытчик? У таких, если как следует в карманах пошарить, обязательно запрещенные вещества отыщутся.

Путин: Не надо отсебятины! Ожирение у парня – надо помочь вес скинуть. Неквалифицированным физическим трудом. Пока всё.

Жестом подзывает связиста с черным чемоданчиком.

(связисту, вполголоса) Кадырова мне. Срочно.

Занавес.

Сцена вторая.

РФ. Валдайская возвышенность. Ухоженный уголок леса с мощенными итальянской плиткой дорожками. В центре скорее молодой, чем зрелый, американец с густой шевелюрой. Бейджик на его пиджаке гласит "Майкл Макфол, эксперт". С ноткой раздражения в голосе он зовет своего спутника, удалившегося в чащу.

Макфол: Слава! Слава! У нас есть мало времени!

Из кустов выходит довольный Сурков. У него в руке образцово-показательный белый гриб с блестящей шляпкой.

Сурков: Ну, что я говорил! Здесь даже в самое засушливое лето отыщется отменный экземпляр.

Макфол, не обращая внимания на гриб, берет его под руку и возвращается к прерванному разговору.

Макфол: Слава, вы знаете, что такое кредитная история? Так вот, у господина Путина она плохая. Очень плохая. И сейчас уже не важно – какой платеж он просрочил, какую сомнительную сделку заключил. Он токсичен…

Сурков недоверчиво смотрит на гриб – так, будто слово "токсичен" относится к нему.

(резко) Почему не отставка? Какие тут риски? Он может сделать демарш?

Сурков: Он – нет.

Макфол: А кто?

Сурков: Чечня и Москва. У них личные гарантии. И там, и там. Удали гаранта – и…

Бросает гриб в кусты.

…ситуация выйдет из-под контроля.

Макфол: У вас есть решение?

Сурков молча кивает.

(удивленно) И по Чечне?

Сурков (беспечно): Тут все просто.

Макфол на мгновение останавливается, пристально смотрит на Суркова, удовлетворенно кивает и идет дальше прежним прогулочным шагом.

Макфол: Детали меня не интересуют. Что с Москвой?

Сурков: Он сам все сделает.

Макфол: Кто?

Сурков: Наш токсин.

Макфол: Зачем ему это?

Сурков: Понимаете, Майкл, психикой человека управляют детские страхи. Путина однажды напугала крыса. (азартно) Представьте: тощий питерский пацанчик с криминальными замашками загоняет животное в темный угол под лестницей и тычет острым концом лыжной палки в мякоть крысиного брюшка. Мгновение – и он насадит ее, как жука на булавку. И тут – метаморфоза: обреченная на мучительную смерть крыса кидается на своего палача. Тот в панике бежит наверх, перепрыгивая сразу через две ступеньки, и чудом успевает захлопнуть дверь перед крысиным носом…

Макфол: Что это значит? (недовольно) Стивен Кинг какой-то.

Сурков (продолжает): …в то роковое мгновение мальчик сам стал крысой! Почувствовал в попе упругий хвостик. Вонючий начёс по всему телу. Усики…

Пауза.

Он уязвим, понимаете, Майкл! Достаточно вернуть его в крысиное состояние, и он сгруппируется для прыжка. Рефлекс…

Макфол (с сомнением): Я не доверяю психоанализу. Предпочитаю алкоголь.

Сурков (продолжает, как ни в чем, ни бывало): …Мы давно над этим работаем. Поверьте: у него уже отрос хвост! Гигантский хвост в палец толщиной тащится по паркету премьерского кабинета вслед за хозяином. Он уже убедился, что премьер в этой стране – никто. Пыль. И здесь ничего нельзя изменить. В этой котируется только главный начальник – "начальник номер один". России или Москвы – не важно. Еще мгновение – и наша крыса прыгнет.

Макфол: В кресло мэра?

Сурков: Да! Но сначала удалит из него Лужкова.

Пауза. Они останавливаются. Макфол напряженно думает.

Макфол: Зачем нам это нужно? Это только все усложняет. Ведь так?..

Сурков улыбается, берет Макфола за локоть и они идут дальше.

Сурков (загадочно): Понимаете, Майкл. У нас есть преимущество перед мальчиком Вовой – мы знаем, куда и в какой момент крыса собирается прыгнуть. Более того, мы контролируем каждый ее вздох, каждый нейрон крысиного мозга. В конечном счете, мы этим мозгом управляем. Так что никаких неожиданностей…

Макфол (просветленно): Кажется, понимаю…

Макфол и Сурков заходят в летний конференц-зал: быстровозводимый навес, офисные стулья, пюпитр, задник с символикой "Валдайского форума". Макфол и Сурков здороваются за руку с некоторыми участниками мероприятия и присаживаются в углу, недалеко от выхода.

Голос ведущего: Президент Российской Федерации Дмитрий Анатольевич Медведев!

Музыка. Аплодисменты. На трибуну выходит президент.

Медведев: Рад приветствовать коллег на российской земле! Приятно видеть знакомые лица, что настраивает, конечно, на конструктивную работу по широкому спектру вопросов, касающихся модернизации российской экономики и основ гражданского общества. А также – хочу это отметить особо! – перезагрузки внешней политики. Причем, далеко не только в разрезе российско-американских отношений. Гораздо шире! Не секрет, что здесь у нас целый блок вопросов и болезненных проблем, возникших в недавнем времени. Скажу прямо: не все из них я разделяю. При всем моем уважении к предшественникам, их вкладу в развитие диалога, я полон решимости проводить свой собственный внешнеполитический курс, контуры которого, я надеюсь, мы с вами наметим в ходе совместной работы…

Макфол (Суркову, на ухо): Слава, вам будет интересно слушать выступление президента?

Сурков (иронично): Я его писал!

Макфол: Тогда, может быть, вернемся к нашим баранам?

Сурков (поправляет): К нашему агнцу.

Оба встают, незаметно выходят и продолжают прогуливаться по дорожке. На этот раз в обратном направлении.

Макфол: Как вы сказали? "Агнцу"?

Сурков: Ну да. "Агнец" – это…

Щелкает пальцами, подыскивая подходящее слово.

…баран-тинэйджер. В библейском смысле.

Макфол (понимающе): А-а-а! Русские еще говорят, что баран всегда смотрит на "новые ворота".

Сурков (поправляет): Пялится.

Макфол: Что это значит?

Сурков (пожимает плечами): Ничего. Фольклор…

Занавес.

Сцена третья.

ВВЦ. Один из павильонов. Ярмарка "Золотая осень-2010". В свете прожекторов сцена, окруженная причудливой конструкцией из металла в форме арки или ворот. На заднике – символика мероприятия. У микрофона Лужков. За его спиной разнокалиберное начальство. Выделяются: Путин, Песков, глава Минсельхоза РФ Скрынник и вице-мэр Ресин.

Лужков: …Недаром в старину все отечество наше звалось (торжественно) Московия! Здесь бьется сердце России! Здесь ее мозг! Все дороги ведут в Третий Рим! А Четвертому, как гласит русская народная пословица: не бы-вать! Как бы ни старались некоторые ребята с берегов Невы…

Оборачивается.

(Путину) Я, конечно, не про Вас, Владимир Владимирович.

Смех. Аплодисменты. Путин улыбается.

Москвичи хорошо помнят и ценят Ваше доверие, с которым вы относились к проблемам города. И никогда не позволяли себе грубого давления и беспардонного вмешательства в хозяйственные вопросы столицы! Чего сегодня, скажем откровенно, очень недостаёт некоторым молодым руководителям.

Одобрительный шум.

Ресин (Путину, на ухо): Юрий Михайлович, выражается со свойственной ему горячностью. Хотя в целом…

Лужков: Хочу предоставить слово премьер-министру Российской Федерации… это по должности… а по существу, нашему национальному лидеру! Владимиру Владимировичу Путину!..

Бурные аплодисменты. Путин, аплодируя, выходит к микрофону.

…И хочу заверить. Не знаю, какое решение будет принято по кандидатуре на двенадцатый год, но москвичи свой выбор уже сделали! Путин! (скандирует) Пу-тин! Пу-тин! Пу-тин! (Путину) Прошу!

Лужков передает Путину микрофон и отступает назад.

Путин: Юрий Михайлович – выдающийся политик. Я бы даже сказал, один из символов нашей государственности. Человек-эпоха. И мнение его – тем более что он чутко держит руку на пульсе москвичей – очень для нас значимо. Без преувеличенья…

Аплодисменты.

Ресин (Лужкову, на ухо): Молодец, Юрий Михайлович. От всего сердца.

Путин: …Но не надо забывать и о достижениях нашего сельскохозяйственного производства, представленного здесь в лице своих лучших представителей.

Аплодисменты.

За годы политической стабильности и неуклонного роста, мы сделали большой задел. А грамотная работа правительства в условиях кризиса позволила не растерять достигнутое преимущество. Отдельное спасибо Москве и ее бессменному руководителю.

Аплодисменты.

Москва сегодня – это не только крупнейший потребитель сельхозпродукции, но и создала собственные передовые предприятия, предоставляющие отменное качество товаров на столах москвичей. А это дорогого стоит!

Аплодисменты.

Что греха таить – продовольственная безопасность пока не обеспечена на должном, стратегическом уровне. Протекционистская политика Европейского союза и, будем откровенны, братской Беларуси ставит российских производителей в неловкое положение. Это надо признать. И в растениеводстве, и в скотоводстве. Глава Минсельхоза, я надеюсь, даст конкретные цифры…

Отчетливо слышен гул – аудитории скучно.

Лужков (с места): Правильно, Владимир Владимирович! Пусть министр цифры даст. А мы пока отведаем плоды земные. (объявляет) Министр сельского хозяйства, и очаровательная женщина. Прошу!

Путин и Лужков покидают сцену и в окружении телекамер идут вдоль стендов. За спиной Путина Песков. Тем временем, к микрофону выходит Скрынник, открывает блокнот и монотонно читает.

Скрынник: За истекший период производство бобовых возросло в среднем на одну целую четыре десятых процента. Это в сравнении с прошлым годом. Кормовых культур…

Путин и Лужков подходят к овцеводам из Чечни.

Путин (на камеру): Вот зримая примета перехода на мирные рельсы!

Овцевод: Владимир Владимирович! Чеченский народ всегда вам поддержку даст! По-любому!

Путин: Передавайте привет руководителю республики. Как вы сами оцениваете его работу? Если есть какие-то жалобы, я их передам Рамзану Ахмадовичу при личной встрече – у меня визит в Грозный уже запланирован.

Овцевод (возбужденно): Какие "жалобы", э! Рамзан всё под президентский контроль взял. Лично скот для выставки закупил! В Ирландии. Племенные, да. Каждая – как "бээмвэ" стоит! Вот – ягненок…

Резко поднимает белоснежного ягненка, перепуганного бесцеремонным обращением.

Путин: А можно мне его на руки взять?

Овцевод (с досадой): Э! (мол "еще спрашиваешь!")

Путин берет на руки отчаянно блеющего ягненка. Тот у него на руках успокаивается, затихает.

Ресин (на камеру, восхищенно): Вот так и Чечня утихомирилась в его руках!

На передний план выскакивает пресс-секретарь.

Песков: Расступитесь! Камеры пустите! Всем видно? Ближе подойдите! (раздраженно) Да не туда! Сместитесь все вправо – чтобы флаг Чечни в кадр попадал.

Подбегает к Путину.

(вполголоса) Владимир Владимирович, поднимите ягненка повыше.

Путин поднимает ягненка на уровень лица и прижимается к нему щекой. Песков мечется между шефом и журналистами.

Отлично! (операторам и фотографам) Снимайте, снимайте! Ну! (Путину, робко) А поцеловать?

Путин бросает на Пескова презрительный взгляд и медленно со вкусом целует ягнячью мордочку.

Песков: Все успели?

Путин целует ягненка второй раз. Потом еще.

Ресин (торжественно): Вот это по-русски! Троекратно! (овцеводу, тихо) Ты мне этого цуцыка заверни. (вальяжно) Москва покупает!

Овцевод (хмуро): Это для Рамзана. Без обид, да.

Ресин с ненавистью смотрит на кавказца, но не возражает.

Песков: Всем спасибо. Расступитесь! Дайте дорогу! (операторам федеральных каналов, тихо) Внимательно следите за мной. Я дам знать, если что…

Лужков (Путину): А теперь медку! Из моего улья!

Журналисты под управлением Пескова мгновенно рассредоточились: часть выстроилась по пути следования, часть отправилась снимать лужковский стенд. Путин и Лужков на мгновение остались одни.

Лужков (Путину, трагически шепотом): Страшно мне, Володя! Они по Лене ударили. Предчувствия у меня нехорошие. Мне б тихо досидеть… Слава ничего не напутал?

Путин: Нет, все верно. Ваша позиция очень важна для меня. Она сегодня имеет решающее значение.

Пауза.

(уверено): Работайте спокойно, Юрий Михайлович. Я вас в обиду не дам. Не при каких обстоятельствах.

Лужков и Путин поравнялись с первыми журналистами.

Лужков (как бы продолжая прерванный разговор, увлеченно): …Дело в том, что в процессе микроэволюции самки разделились на маток и рабочих пчел. Матка в пчелиной семье всегда одна. Она только яйца кладет…

Путин (шутит): Фаберже.

Лужков (не замечает шутки, продолжает воодушевленно): …Больше ничего не делает! У нее даже нет на лапке приспособления для медосбора! А рабочие пчелы, наоборот – только работать умеют

Путин (иронично): Кто-то скажет, что это несправедливо.

Лужков (запальчиво): В природе все справедливо! Все разумно! Пчелиная семья – не простая совокупность насекомых. Это единый организм! Они поодиночке просто не выживут. Только вместе! Одна пчела – существо безмозглое. Всего 800 тыс. нейронов. В среднем. Но ученные открыли, что между пчелами существует мгновенный обмен информацией, что позволяет говорить о "мозге семьи", как едином целом! Эффект синергии! До 8 миллиардов на одну семью! Почти, как у дельфина!..

Путин и Лужков подошли к мэрскому стенду. Две обильно нарумяненные молодые девушки "крупных форм" встретили их поясным поклоном. Путин с деланным интересом разглядывает экспонаты.

Путин: Что это у вас, девушки? На мак-сырец похоже.

Девушки (смущенно, хором): Прополис.

Лужков (вставляет): Кстати, у пчел серой горной кавказской породы прополиса в два-три раза больше собирают, чем у других.

Путин (шутит): Госнаркоконтроль надо в известность поставить.

Лужкову путинский юмор откровенно не по душе. Но он старается не подавать вида.

Одна из девушек сует Путину в лицо палочку вымазанную в светлом прозрачном меде.

Лужков: Попробуйте, Владимир Владимирович. Одуванчиковый. Мочеполовую систему поддерживает.

Путин недовольно кривится, но мед пробует.

Путин: Специфический. Очень. (подозрительно) А бывает ядовитый мед?

Лужков (смущенно): Мой мед – первоклассный. А так – случается, да. Пчела, вообще-то, разборчива. Но от бескормицы может на болотный багульник присесть или на черную белену. (перечисляет) Борец высокий. Вороний глаз. Или тот же рододендрон.

Путин (девушкам, заговорщицки): На мэрской пасеке ничего такого не растет, а? (поясняет) Много дел несделанных. Не хотелось бы вот так – скоропостижно…

Лужков (растеряно): Это неопасно. Максимум – рвота. Иногда озноб. Из-за меда пока никто не умирал.

Путин: Но из строя-то выходили?

Лужков: Со мной такого не бывало. Тьфу! Тьфу! Тьфу!

Другая девушка сует Путину в лицо палочку вымазанную в меде янтарного цвета.

(поясняет) Шалфей. Желудочно-кишечный тракт.

Путин (примирительно): Ни от чего нельзя зарекаться, Юрий Михайлович. Всё может быть. Всё…

Слизывает мед с палочки. На мгновение застывает с высунутым языком – чтобы все успели сфотографировать.

Песков: Всем спасибо! Все свободны!

Наклоняется к Путину и о чем-то горячо шепчет.

Ресин (на камеру, авторитетно): Лично я не верю в целебные свойства мёда. Сам себя я всегда лечил одной только работой.

Лужков хочет возразить, но к нему подходит секретарь с телефонной трубкой в руках и что-то шепчет. Лицо Лужкова меняется. Он выхватывает трубку и быстро отходит в сторону.

Песков (Путину, на ухо, продолжает): …Вон ту корзинку можно взять. С Подмосковным молочком. Типа экспромт. Я махну оттуда, когда все будет готово.

Убегает. Журналисты рассредоточиваются. Пауза. Путин видит песковскую отмашку, еле заметно кивает и быстро идет в направлении ожидающих его камер.

Путин (на камеру, с ноткой интимности в голосе): У меня сегодня состоится рабочая встреча с президентом. В Горках. Прямо отсюда поеду.

Подходит к заранее оговоренному молочному стенду и примеривает к руке корзинку.

Здравствуйте, коллеги. Чем главу государства удивлять будем?

Берет первую попавшуюся упаковку. Читает.

О! Пребиотики…

Занавес.

Сцена четвертая.

Абсолютно темная сцена. В центре работающий телевизор. Морально устаревший – черный, ламповый. "Голд Стар" (бывш. LG). Если не "Рубин". Чья-то невидимая рука переключает пультом каналы.

"Первый канал". На экране Путин и Медведев в светлых рубашках сидят за обеденным столом. Перед ними огромный каравай и корзина, доверху наполненная молочными и молочнокислыми продуктами.

Голос диктора: …Глава правительства пришел не с пустыми руками.

Путин: Подмосковные коллеги передали свою продукцию. Обещают подтвердить высокое качество и широкий ассортимент. Предлагаю продегустировать, а после продолжить обсуждение основной повестки.

Медведев (игриво): Не возражаю. Тем более что я не завтракал. Только легкие закуски…

Невидимая рука переключает на НТВ. На экране добродушно улыбающийся Лужков на фоне ульев – на голове сетка, в руках дымарь. Звучит марш "Мос-ква! Звонят колокола!" в исполнении поэта и композитора Олега Газманова.

Голос диктора (мрачно, с нажимом): В то время как Москва задыхалась в торфяном дыму, московские кладбища дыбились свежевырытыми могилами, а дети в дошкольных учреждениях не могли себе позволить даже простого респиратора (!), отдохнувший, посвежевший, помолодевший градоначальник бросился спасать самое дорогое. Нет не людей. Пчёл! За наш с вами счет, разумеется…

Невидимая рука переключает на телеканал "Россия". На экране Медведев объявляет о лужковской отставке.

Медведев: …В связи с утратой доверия. Указ мною подписан. Временным исполняющим обязанности мэра Москвы назначен Ресин.

Корреспондент: Поясните, пожалуйста, что значит "утрата доверия"?

Медведев (жестко): Читайте указ! Там все сказано. Что означает "утрата доверия", как вы думаете? Наверное, то, что я господину Лужкову не доверяю. Вроде бы, понятно…

Снова "Первый канал". Челябинский труболитейный завод. На экране улыбающийся Путин в строительной каске отвечает на вопрос корреспондента.

Путин: …Дмитрий Анатольевич действовал в рамках своих полномочий. Губернаторский корпус, вы знаете, находится в его прямом подчинении. Любой может разделить участь. Это важно помнить. И вести себя в отношении главы государства достойно. Корректно. Отдавая дань, так сказать. Это аксиома… Юрий Михайлович, которого все мы хорошо знаем, не придал должного внимания этому факту. Не смог вовремя проявить гибкость, выйти на рабочий контакт с президентом… Да, он многое сделал. Это невозможно отрицать. Но я бы не стал драматизировать…

Снова НТВ. На экране запущенный небритый мужчина с признаками алкоголизма на лице. Опрокидывает стакан, морщится, кряхтит и хватается за больную печень.

Голос диктора: Перед вами первая любовь Елены Батуриной…

Невидимая рука выключает телевизор и отшвыривает от себя пульт. В тот же миг загорается свет.

Перед нами квартира на площади Гагарина, в которой официально прописана чета Путиных. Диван цвета хаки. Низкий журнальный столик. На окнах белоснежная тюль и старомодные желтые шторы. В глубине TV-тумба, на ней: телевизор, который мы только что смотрели, и громоздкий VHS-видеомагнитофон.

На диване сидит Людмила Путина. Вокруг нее суетятся пять человек: два парикмахера, два визажиста и стилист. На ней костюм в цвет диванной обивки, "растворяющий" контуры ее полного тела. Декольте, визуально удлиняет шею.

Людмила Путина крайне раздражена происходящим. Пульт, судя по всему, бросила ее рука. Стилист, присев на корточки, ищет вывалившиеся батарейки, находит, вставляет и кладет злополучный пульт себе в карман – от греха подальше.

Людмила: Почему эта "хрущёвка"? Кто поверит, что мы здесь живём? Совсем людей за идиотов держите.

Парикмахер пытается зачесать ей волосы вперед, чтобы сузить овал лица. Людмила Путина резко дергает головой.

(парикмахеру, раздраженно) Не надо! Я так не носила никогда. Я сережки любила. Специально волосы с ушей убирала, чтобы не закрывать.

Стилист (воодушевленно): Очень интересный вариант! Мы его обязательно попробуем. После съемок.

Делает знак оробевшему парикмахеру – чтобы продолжал, отступает на шаг и задумчиво смотрит на Людмилу Путину.

(убежденно) Да. Сандро Боттичелли… Поздний.

Подбегает к Людмиле Путиной и разыгрывает традиционный для представителей его профессии фарс.

Глубоко декольтированное платье из легкой ткани. Свободный крой. Здесь сдрапируем. И обязательно завышенную талию! Непременно! Неширокий кушак. В складочку. В тон. Волосы нарастим. Ниже плеч. Локоны на грудь. Здесь соберем.

Людмила (зло): Маму свою сдрапируй.

В двери появляется голова Пескова.

Песков (нервно): Что вы копаетесь?! У вас две минуты… Полторы…

Голова исчезает.

Голос Пескова: Быстро! Быстро! В темпе!

В комнату вваливаются телевизионщики с камерами, микрофонами, софитами. Их слишком много для такого маленького помещения. Последним заходит Песков.

Людмила (шипит): Саранча.

Песков (телевизионщикам): Господа! Погасите софиты. Свет установит наш специалист. Снимаем только на диване! Только в анфас! Никакой самодеятельности! Камеры выключаем по моей команде. Это понятно?

Телевизионщики засуетились. Песков подзывает оператора "Первого канала".

(заговорщицки) …Крупный план сзади. Снизу. Отъезжаешь. Всю фигуру в профиль… Вопрос. Она оборачивается. Крупный план. Он отвечает. Всё!

Оператор (с сомнением): Это ж для "Камеди Клаба". Редактор все равно в эфир не пустит.

Песков: Тебя это не касается. Твое дело снимать.

Людмила (Пескову, холодно): Могу я узнать: когда приедет Владимир Владимирович и с чем связано это… мероприятие?

Песков (спохватившись): Ба! Слона-то я и не заметил! (улыбается) Владимир Владимирович? С минуты на минуту! Если в пробках не задержится. Тяжкое наследие лужковщины. Никого не щадит. Кроме президента, конечно.

Людмила (морщась): Хватит! У меня от вас голова разболелась! Что я говорить должна?

Песков: Как всегда – ничего. Только кивать и улыбаться.

Людмила: А он что будет говорить?

Песков: Да, так. Пустяки. Паспортные данные. Четырнадцатая страница. Своими словами.

Людмила: Зачем?

Песков (небрежно): Для рейтинга.

В двери появляются двое телохранителей. Мгновенно рассредоточиваются. За ними – Путин. На нем элегантный свитер с отложным воротником на пуговицах. Тоже в цвет обивки дивана. И брюки того же цвета. К Путину подбегает Песков.

Путин: Как?

Песков: Удовлетворительно. Думаю, обойдется без фокусов.

Путин: А, вообще, как?

Песков: Резкий скачок упоминаемости! Интернет гудит…

Путин (не дослушав): Куда садиться? Сразу к ней?

Песков кивает. Путин с отсутствующим видом садится рядом с женой. На его лицо набрасываются визажисты.

Людмила (с болью): Постарел ты, Володя. Выдохся. Как не хорохорься.

Путин (одними губами): Люда, не надо. Не время и не место.

Людмила (тихо, заговорщицки): Думал, мордочку натянул, сиськи выщипал – и орел?

Еле заметно пихает Путина в бок локтем и беззвучно смеется.

На дедка своего ровняешься? (поет, подражая Тото Кутуньо) "О итальяна пейра".

Снова пихает его локтем и смеется.

Путин (визажистам, холодно): Закончили? Спасибо. Вы свободны.

Медленно поворачивается в сторону жены. Выглядит угрожающе. Людмила слегка вжимается в диван и непроизвольно зажмуривается.

(неожиданно ласково) Что с тобой, дружочек?

Обескураженная Людмила впадает в прострацию.

Будь умницей. Это для наших девочек нужно.

Кивает Пескову, тот – командует телевизионщиками. К Путину склоняется целый лес микрофонов.

Корреспондент: В некоторых СМИ, и особенно в социальных сетях активно муссируется вопрос о вашем тайном браке с одной из селебритиз. Называют разные имена: популярные спортсменки, модели, звезды Голливуда.

Путин (пренебрежительно): Из носа выковыривают. То я у них "гей-икона". Патриарх умер – говорили: на его место мечу.

Пихает жену локтем.

Представляешь?

Людмила (потеряно): Да, да. Конечно.

Путин (перечисляет): Председатель Международного олимпийского комитета. Генсек ООН. Ангел ада.

Заметил недоумение аудитории.

(поясняет) "Волки" так говорят. Не слышали?

Аудитория по-прежнему не отдупляет.

Не животные волки, конечно, а ночные. "Ночные волки".

Ясность не наступила. Путин нервничает.

(с надеждой) Хирург. Нет?

Песков: Стоп! (поясняет) "Ночные волки" – организация патриотически настроенных мотоциклистов. Хирург – псевдоним их руководителя. Данная структура присвоила Владимиру Владимировичу почетное звание… (запнулся)

Путин (обижено): …Ангел ада. (телевизионщикам, с укором) На интервью с главой правительства надо приходить подготовленными. А нет так: вчера в подворотне, а сегодня – здесь, во втором ряду.

Песков (Путину): "Ангела" надо бы повторить.

Путин молча кивает.

Внимание! Начали!

Путин (как бы продолжает): …То я у них генсек ООН, то глава МОК. А на самом деле я знаете кто?

Людмила (испугано): Володя!

Дергает его за рукав – видимо, решила, что муж собирается открыть какую-то страшную правду о себе. Тот не реагирует и продолжает.

(сурово) "Ангел ада"! Лидеры байкерского движения удостоили чести. За любовь к мотоциклам и России.

Корреспондент: Значит, слухи о вашей недавней женитьбе безосновательны?

Путин: Конечно! Мой пресс-секретарь уже сделал по этому поводу официальное заявление, если вы помните… (с вызовом) А здесь, если вы заметили, сидит моя законная супруга. Мы обсуждали наши семейные дела. У нас же дочери – студентки. То, да сё. Если бы не ваше неожиданное появление, мы бы сейчас пили чай с клюквенными пряниками и смотрели телевизор. Люда, ты не видела пульт?

Людмила (машинально): Я его куда-то туда бросила. Пошарь под диваном.

Стилист дрожащими руками достает из кармана пульт и протягивает его Путину.

Путин (подозрительно): Откуда он у вас?

Людмила (неожиданно): Это мой любовник!

Хохочет. Гаснет свет. Включается телевизор.

"Первый канал". На экране то же, что и на сцене. Супруги Путины встают с дивана и направляются к двери. Камера работает так, чтобы максимально подчеркнуть изъяны фигуры премьерской жены: крупный план сзади, потом – в профиль. В момент, когда она оборачивается, хорошо видно невыгодное соотношение между полными плечами и короткой шеей.

Голос диктора: …В свойственной главе правительства непринужденной манере, он опроверг слухи о своем очередном браке и предъявил общественности свою старую жену.

Корреспондент: Куда вы идете?

Путин (раздраженно): Ну не в спальню же!

Людмила (потеряно): Да, да. Конечно.

Телевизор гаснет.

Занавес.

Акт второй.

Сцена первая.

Рок-кафе Макара. "Демократичная обстановка": кирпичные стены с портретами, "историческими" музыкальными инструментами и "редкими винилами", круглые столики с венскими стульями, небольшая ярко освещенная сцена. Возле нее хлопочут техники. Рок-звезды стоят в стороне: нервно курят, шушукаются, искоса поглядывают на "чужих" за гостевыми столиками. За одним из них сидит Сурков и упитанный молодой партийный функционер Алексей. Сурков "химически раскрепощен". Алексей привычно хмур (для солидности) и сосредоточен. За другими столиками в основном переодетые секьюрити. К ним по ходу действия будут присоединяться журналисты кремлевского пула. За ближайшим к Суркову столиком уже появился Олег Кашин. Он украдкой поглядывает на собеседников и прислушивается к их разговору.

Алексей: …Я же видел список: Левитин, Шевцова, Собянин, Шанцев.

Сурков: Правильно. Его там и не могло быть. Это ж потеря лица – через запятую между министром и главой своего же аппарата! (поясняет) В алфавитном порядке.

Пауза.

(глубокомысленно) Хотя если бы он там был – кого-то другого бы не было. Четыре же нужно. Фамилии. Если его просто в список добавить – будет пять. А надо четыре! Как этого добиться? (азартно) А вот как! Убираем одного. Сколько остается? Три. И только после этого добавляем его. К трем прибавить один – это сколько? Четыре! Столько же сколько было…

Пауза. Сурков потрясен своим интеллектом.

(пафосно) Пифагорейские вещи, Алексей! Нумерология. Каббала. Не увлекаетесь?

Алексей: Мне как-то ближе конфуцианская этика, самурайский кодекс, дао, дзен…

Едва не задремавший Сурков вздрагивает от слова "дзен", как от звонка будильника.

Сурков (неожиданно трезво): Примерно такой текст: (декламирует в медведевской манере, с выражением) "Я глубоко уважаю коллег, представленных в этом списке. Все они опытные профессионалы. И, безусловно, способны справиться. Но Москва – это особое место. Многое здесь слилось. Многое отозвалось. Как сказал поэт. Хотим мы этого или нет, но речь идет о политическом назначении. Подчеркиваю: политическом. На древний престол князей московских должен воссесть не просто профессионал, а подлинный национальный лидер – человек с кристальной репутацией и громадным авторитетом. Такой человек у нас есть. Все мы его знаем. Именно поэтому, с надеждой на понимание и всестороннюю поддержку, я решился на определенный произвол. От вашего имени я, как действующий президент России, обращаюсь к Владимиру Владимировичу Путину с просьбой взять на себя этот трудный участок в столь ответственный момент. Безо всяких там списков! Уверен, что московские парламентарии это решение поддержат. На благо Москвы и москвичей". Как-то так…

Алексей (ревниво): Я бы немного подправил. Чисто стилистически.

Сурков пропустил "критику» мимо ушей и продолжает как ни в чем ни бывало.

Сурков: …Премьерское кресло сдуваем до фрадковской табуретки и сажаем на нее Сергей-Семёныча. Тем временем наш "политический мэр" становится главным ньюсмейкером. Быстро отправить его в отставку уже не получится. Иммунитет на год-полтора, не меньше. А дальше (перечисляет) Самсон, разрывающий пасть "лужковской мафии". Рейтинг в гору. Третий срок. Всё!

Обессилено обмякает.

Алексей (горько): Ёпть! А я на Собянина ставил. (замысловато матерится) На гонмахер мне такой юргенс?!!

Сурков: Не надо грязи. (морщится)

Пауза.

Правильно, кстати, ставил. Ровно. Пусть так и стоит…

Алексей ничего не понял, но уточняющий вопрос задать не успевает.

Всеобщее оживление. Слышен гитарный перебор и тихий звон тарелок. Рок-звезды вскакивают со своих мест и бурно аплодируют. Появляется демократично одетый Медведев в сопровождении Макара.

Макар (Медведеву, возбужденно): …Против меня, артиста, развернута клеветническая кампания в интернете! Говорят, что я – лидер молодежного протеста 80-х годов! – лижу, простите, жопу.

Медведев: Кто говорит?

Макар: Все говорят.

Медведев: Но это же неправда. Одно дело, если бы вы ко мне пришли. В Кремль. Мол, президент свистнул, пальцем поманил – вы и подтянулись. Лизать. Но тут же всё наоборот! Это вы собрались. Сами. Своим дружеским кругом. А я лишь попросил у вас разрешения к нему примкнуть. Подчеркиваю: попросил.

Макар (обижено): Получается, мы должны были президенту отказать. Пшел, сказать, отсюда вон.

Медведев: Некрасивый поступок, по-моему. Оттолкнуть меломана, поклонника современной музыки, выросшего на ваших песнях!

Возбужденный гул.

Загодя пробравшийся на сцену БГ неожиданно запел "Я ранен светлой стрелой меня не излечишь…" (песня "Серебро господа моего").

В дальнейшем, сменяя друг друга, поют другие звезды рок-н-ролла.

Сурков (про БГ, восхищенно): Всех подрезал! Мастерство не пропьешь!

Неожиданно поворачивается в сторону Олега Кашина, сидящего за соседним столиком.

Правда, Олег?

Обескураженный Кашин мычит в ответ что-то нечленораздельное.

Ты же все слышал? Иди к нам. Со стулом.

Кашин подсаживается к явному неудовольствию Алексея.

Олег, ты знаешь, что миром правит текст? Ты веришь в силу художественного слова? Могущество его осознаёшь?

Кашин (игнорируя риторические вопросы): Убедительно получилось. Я бы поверил.

Сурков (со значением): И он поверил.

Пауза. Сурков и испытующе смотрит на Кашина. Тот благоразумно молчит. Тем временем Алексея осенило.

Алексей: Но это же универсальная схема! Мгновенная раскрутка "по методу Ельцина". Любого можно.

Сурков: Не совсем любого. Ожиданиями, конечно, можно управлять. Но проще им соответствовать.

Алексей: То есть?

Сурков (устало): Ладно. Зайдем с другой стороны… Тебя устраивает наш президент?

Алексей неуверенно кивает.

И всех устраивает. Зачем что-то менять, когда все и так хорошо?

Алексей: Чтобы придать динамику?.. (осекся).

Сурков (продолжает): Сейчас возможен только один тип перемен – системный кризис. Всё валится: (перечисляет) "доу джонс", "бренд" с "юралсом", линии электропередач, булава, глонасс, ананас, рябчик – всё! Вот тут-то и возникают они.

Алексей: Кто "они"?

Сурков: Ожидания. Их пока нет. Но мы можем их предвидеть… (в стиле ведущего "Что? Где? Когда?") Внимание вопрос: на кого электорат поведется, когда станет совсем плохо?

Кашин (не раздумывая): На антипода.

Сурков молча аплодирует.

Сурков: Именно так! Длинный, немногословный, седой, суровый начальник в пыжиковой шапке. С хрусталиками льда в неподвижных глазах. Чтобы вены перекусывал, не мигая. Мол "болтуны развалили все", этот – "порядок наведет", "у него не забалуешь". И всё такое.

Алексей (напоминает): Но мы же президента менять не собираемся.

Сурков: Правильно! Мы страхуемся. Устанавливаем дополнительную опцию. Она пока отключена. Но в критический момент мы нажимаем кнопку, и – страна получает "народного президента", "президента-надежду"… Два месяца на раскрутку. Не больше.

Кашин: Не дай Бог!

Сурков (серьезно): А то…

Тем временем вокруг президента наметилось некоторое оживление – музыканты говорят о наболевшем.

Макар: …Отдельное личное спасибо хочу сказать о вашей неуклонной позиции по японскому журавлю!

Медведев: Это мой гражданский долг.

Макар (положа руку на сердце): Амурский тигр – это все-таки больше дань моде. Для пиара. Некоторые начинающие артисты…

Кто-то из музыкантов вставляет: "И стареющие политики". Понимающий смех.

…пытаются разыграть тигриную карту.

Медведев (шутит): "Ваша дама убита".

Пауза. Музыканты не знают, как реагировать.

Это из "Пиковой дамы". Пушкин. Продолжайте.

Макар: В конце концов, тигры приходят и уходят, а рок-н-ролл вечен!

Медведев поощрительно хлопает Макара по коленке и, пристально глядя ему в глаза, начинает тихо петь.

Медведев (поет): На. Маленьком плоту. Сквозь. Бури, дождь и гро-о-озы…

Опешивший Макар подпевает "на автомате".

(торжественно) Любимая песня из вашего репертуара.

Тем временем на сцене уже расположились музыканты группы "Машина времени". Чтобы разрядить обстановку они стучат друг о друга барабанными палочками и, не мешкая, затягивают свой бессмертный хит.

Кутиков (хрипло): Мы себе-е дава-али сло-ово. Не курить, не пить спиртноо-ова. Но! Так уж суждено. О-о-о…

Медведев (Макару, вежливо): Вас, кажется, зовут…

Тем временем за сурковским столиком осталось двое – Алексей и Кашин. Сурков, судя по всему, вышел "попудрить носик". Молодые люди напряжены. Разговор не клеится.

Алексей: Ты как здесь?

Кашин: От "Коммерсанта".

Алексей: Понятно.

Пауза.

О чем пишешь?

Кашин: Обо всем.

Пауза.

Алексей (не выдерживает): Ну и что ты обо всем этом думаешь?

Кашин: Ничего не думаю. Просто пишу. Не думая.

Алексей (зло): Я заметил.

Над ними зависает вернувшийся Сурков. Уровень его вдохновленности заметно возрос.

Сурков: Коллеги, вы как Ботвинник с Корчным. Нахохлились.

Алексей (сухо): Предпочитаю го.

Сурков: А ты знаешь главное правило игры?

Алексей: Го?

Сурков: Не важно. Любой игры.

Алексей в недоумении.

Играет игрок, остальные – фигуры. Он играет ими. Жертвует. Разменивает. Выводит в ферзи проходную пешку. И так далее.

Сурков садится.

А знаешь, какая фигура самая бесполезная? Та, которая мнит себя игроком. От нее избавляются в первую очередь.

Алексей (недоверчиво): И от ферзя?

Сурков вместо ответа молча улыбается.

Кашин: А если фигура на свой счет не обманывается?

Сурков: Она должна оказаться в нужной клетке в нужный момент.

Кашин: И что будет?

Сурков: Ею сыграют. Если повезет, она может даже решить исход партии.

Пауза.

Если, конечно, доживет до мата.

Алексей: А как стать игроком?

Сурков (беспечно): Без понятия. Я ж не игрок. Откуда мне знать?

Алексей (обескуражено): А кто?

Сурков: Я придумываю игры.

Со стороны сцены раздается вежливый взрыв хохота – президент в очередной раз пошутил.

Занавес.

Сцена вторая.

Белый дом. Кабинет Путина. На огромном письменном столе стоит картонная коробка. Путин методично открывает ящики, ящички, сейфы, тумбы, извлекает содержимое и сортирует – что-то летит в мусорную корзину, что-то аккуратно складывается в коробку, что-то остается на месте. При этом Путин прижимает плечом к уху мобильный телефон (с "хендс-фри" отношения у него как-то не сложились).

Путин: …Нет, дорогой. Не приеду. Тут на днях кое-что произойдет. Ты не удивляйся, когда узнаешь. Всё под контролем…

Пауза.

Нет. Не совсем отбой. Есть нюансы…

Пауза.

Нет. Выезжать не надо. Тем более с "ребятами". Просто готов будь. Я потом отбой дам. Сам…

Пауза.

(другим тоном) Ну как там крестник мой тонкорунный? Бодается?.. (разочаровано) Девочка?.. Нос такой шершавый – я думал: пацан… Ладно. Не важно. Привет ему, то есть ей, передавай. До связи.

Путин кладет мобильник на стол, откидывается на спинку кресла и закрывает глаза.

Гаснет свет. На авансцене возникает Лужков в белом костюме, белой рубашке и белом галстуке. Молча смотрит в зрительный зал. Вроде бы, собирается уходить, но в последний момент меняет решение и начинает возбужденно говорить, обращаясь к невидимому оппоненту.

Лужков: А вы представьте на минуточку, что мы с Леной – честные люди. Может, не особенно культурные. Вспыльчивые там, нервные. Но честные!

Пауза.

Я же пасечник. Пчеловод. Это целая философия! Дао. Отдельный мир…

Мучительно подыскивает подходящие слова.

Меня как бы нет. Я – фрагмент пчелиной семьи. У нас один мозг на всех. Сверхчеловеческий. На целого дельфина больше!.. Я ж только на пасеке живу. А потом умираю, и мой труп везут в мэрию, на стройку, на концерт, в Севастополь. Труп что-то говорит, подписывает, подпевает Иосифу и Олегу. А потом тело возвращают в семью, и оно оживает…

Пауза. Лужков на мгновение как бы переносится на родную пасеку.

У меня ж принципы. Убеждения. Я всего этого не хотел совершенно. Лично для себя мне ничего не надо. Я, вообще, другими категориями мыслю…

Мучительно подыскивает слова.

Москвичи – это такая большая пчелиная семья. Я – пчеловод. Я ей – семье – принадлежу. Весь. Без остатка. Я – ее часть. Москва – наш улей, дом нашей дружной пчелиной семьи. И я, как пчеловод, обязан о нем заботиться…

Пауза.

(тепло) Я Лену очень люблю. И уважаю. Этого никто не понимает. Ей ведь самой для себя тоже ничего не нужно…

Мучительно подыскивает слова.

Это как неумолимые законы природы. Вот молодежь говорит: "У кого нет миллиарда, тот идет в жопу". А мне нельзя в жопу! У меня семья. Москва за мной. Москвичи. Как соответствовать и честь не запятнать? Отвечаю: надо заработать миллиард честным трудом! Я лично так понимаю…

Пауза.

(запальчиво) Каждая ленина копейка заработана, понятно? Потом и кровью заработана! Мы так воспитаны – чужого не возьмем. Пусть все берут, а мы – не будем. Эта как группа крови, как цвет волос. Не поменяешь…

Пауза.

(передразнивает) "Почему жена мэра всегда выигрывала тендеры?" Нормально, да? Вот представь: городу нужен новый крытый каток, или жилой комплекс, или административное здание. Ленина фирма может построить – ресурсы есть, люди, проект, обоснование. Москва выделяет бюджет и выбирает подрядчика. Варианты (перечисляет): "Рога и копыта" зятя префекта, питерское жульё и ленина фирма. Притом, что известно: строит она отменно – и по срокам, и по качеству. Никаких нареканий никогда не было.

Пауза.

Опять же решение принимаю не лично я. Сидят люди. Анализируют. Взвешивают плюсы и минусы. Прикидывают (заводится): чем зять префекта отличается от жены мэра. Кроме половых признаков. Первичных. И вторичных… (почти кричит) И чем Москва отличается от Ленинграда!..

Скрипит дверь. Неожиданно загорается свет. Лужкова замолкает на полуслове и мгновенно "растворяется в воздухе".

Проснувшийся Путин трет глаза. На пороге кабинета Песков в его руках красочный настенный календарь с полуобнаженными девушками.

Песков: Вот! Сняли девушек!

Путин (шутит): С признаками?

Песков: В смысле?

Путин: Ну с половыми. Первичными там, вторичными.

Песков (не понимая юмора): Да нет, все в норме. Качественных отобрали. Как для себя. Подписи я лично сочинял.

Довольный Путин резкими движениями перекидывает страницы. Песков стоит рядом и удовлетворенно смотрит на календарь из-за путинского плеча.

Путин (с сомнением): Мартовская, с Кремлём на сиськах – не слишком откровенно?

Песков: "Хочу еще!"? Эта? (убежденно) Шедевр! Кремль Никас Сафронов рисовал. В моем присутствии. Боди-арт. И девушка старалась…

Путин (сквозь зубы): Октябрьская на лесбиянку похожа.

Песков: С трубой между ног? "Введи свой северный поток!"?

Путин (недовольно): Там помарка какая-то. Косяк.

Песков (гордо): Это креатив! Мой. "В эксплуатацию". От руки написано. И галочка. Типа врезка.

Показывает рукой.

Если читать все вместе, получается: "Введи в эксплуатацию свой северный поток!". Как бы призыв ускорить строительство. А если без врезки – намек на интим. Оригинально, правда?

Пауза. Путин, не мигая, смотрит Пескову в глаза. Тот слегка нервничает.

Путин (неожиданно будничным тоном): Креативно, да. Простой читатель, наверное, не сразу поймет аллегорию. Но в целом приятное впечатление оставляет.

Песков: Первые 500 тысяч уже раздали населению, через собесы, школы, поселковые медпункты. Минобороны почти половину взял.

Путин (требовательно): А после что? Надо же развивать успех! Играть на опережение…

Песков: Предлагаю СПА. Это актуально. И делается элементарно.

Присаживается на край стола.

У Гурченко скоро юбилей. Даём максимальную подсветку. Для самой праймовой передачи делаем сюжет – типа "Как артистке удается в 75 выглядеть на 76?" Ба! Да это чудодейственное СПА! Съемочная группа едет в СПА-салон спонсора. В кадре Гурченко с маской на лице. Даже не понятно, что это – Гурченко. Непродолжительное замешательство. Потом – радость узнавания. Маска смывается. "Людмила Марковна, как вы помолодели!" Все дела.

Путин: А где здесь я?

Песков (азартно): Вот! В том-то все и дело. Вы постоянно присутствуете в кадре. Но зритель об этом не знает!

Путин (разочаровано): Двадцать пятый кадр?

Песков (возбужденно): Хуже! Вы там реально сидите. Всё время. Рядом с Гурченко. В соседнем кресле. На вас тоже маска – сразу и не поймешь: кто под ней. Ваша голова постоянно на дальнем плане мелькает – туда-сюда, туда-сюда. А когда наступит радость узнавания Гурченко, мы организуем (загадочно улыбаясь) небольшой экспромт…

Вскакивает со стола и изображает в лицах.

Случайный посетитель в маске вместе с народом радуется узнаванию и не может усидеть на месте. Он встает и во всей парикмахерской амуниции идет отдавать дань любимой артистке. Все удивлены. (поясняет) Маска ж надежная – инкогнито на сто процентов… И только Гурченко не проведешь! Богатый жизненный опыт позволяет артистке абстрагироваться от зеленых щек с подбородком и заглянуть прямо в глаза. Теплые. Влажные. В сеточке дорогих морщин. Гурченко озвучивает сенсационную гипотезу. Народ отказывается верить в чудо. Как апостол Фома. Хотят потрогать. Парикмахеры возвращают Вас на место, чтобы расставить все точки над "и". По мере смывания маски зритель имеет возможность убедиться в прозорливости звезды и пережить радость узнавания во второй раз. Но этой новой радости уже не будет конца!

На этой оптимистической ноте Песков заканчивает свой рассказ и с видом триумфатора смотрит сверху вниз на обескураженного Путина.

Путин чувствует себя "не в своей тарелке". Отводит глаза, нервно перебирает бумаги, выдвигает ящики, "мигает" настольной лампой и т.д. Затем встает, идет в направлении государственного флага. Резко меняет курс. Еще раз меняет. И еще. При каждом новом повороте у него в голове звучит голос Кутикова, поющего одноименную песню. Причем звучит не песня как таковая, а именно словосочетание "новый поворот", словно вырезанное ножницами из газетного заголовка и вклеенное канцелярским клеем в путинский мозг. Потом отодранное. И вновь вклеенное. Или как заезженный винил из коллекции Макара.

После очередного поворота Путин нос к носу сталкивается с триумфатором-Песковым.

Путин (раздельно): Ты мне все это на самом деле говорил, что я сейчас слышал?

Песков (без тени смущения): Да.

Пауза.

Путин: И что ты обо всем этом думаешь?

Песков (как ни в чем не бывало): Выпуклый образ современного руководителя. Следит за собой. Хоть и не метросексуал. Актуально, по-моему. И народу понятно.

Путин: А Гурченко?

Песков: Редкая удача! Ей же не каждый год 75 исполняется.

Путин (бесцветно): Иди.

Песков (удивленно): Кто? Я?

Путин: Ну не я же.

Песков: Куда?

Путин: Отсюда.

Песков пристально вглядывается в путинское лицо, будто вдруг перестал его узнавать. Потом – радость узнавания.

Песков (облегченно): Да нет. Показалось.

Разворачивается и, как ни в чем не бывало, уходит.

Путин впадает в длительный ступор.

Тем временем покинувший кабинет Песков облегченно вздыхает и меняется в лице: был беспечным на грани придурковатости, стал – озабоченным и сосредоточенным. Он быстро набирает на мобиле чей-то номер и на ходу говорит.

(вполголоса) Да, я. От него. Только что.

Пауза.

Да как тебе сказать. Пока не совсем. Так. Полуфабрикат. Но чувство реальности уже потерял.

Пауза. По всему видно, что Песков услышал что-то важное.

(недоверчиво) Как не пригласят? Это реально? (смеется) Ну все! "Уехала. Назад не жди". Подпись: "Твоя крыша".

Мимо проходит Собянин. Они с Песковым по-приятельски перемигиваются и жмут друг другу руки. Собянин вопросительно смотрит на телефон. Песков, слегка прикрыв его рукой, скорее артикулирует, чем говорит: "Слава".

Собянин понимающе кивает. Показывает большим пальцем правой руки на дверь путинского кабинета и вопросительно поднимает брови.

Песков (Собянину, еле слышно): Ни о чем не догадывается. (в трубку, заговорщицки) Сейчас дела Сергей Семёновичу сдавать будет. Как старик Державин, ага. В гроб сходя…

Смеется. Уходит.

Собянин уверенно стучит в дверь, чем выводит Путина из затянувшегося ступора.

Сцена третья.

Собянин и Путин. Там же.

Собянин: Владимир Владимирович, я с докладом. По текущим делам. Разрешите.

Путин пытливо вглядывается в Собянина, пытаясь найти в нем хотя бы намек на любопытство. Безуспешно. Собянин не обращает никакого внимания на беспорядок в кабинете и другие признаки грядущего переезда. Как будто не видит их.

(ровно) С общих вопросов начать?

Путин восхищен собянинской выдержкой. Он им почти любуется.

Путин: Присаживайтесь, Сергей Семенович. И, вообще, привыкайте к кабинету.

Собянин молча садиться. Двусмысленность путинской фразы пролетела мимо его ушей. Собянинское лицо по-прежнему ничего не выражает.

Представьте, чисто гипотетически, что я ухожу в отставку…

Собянин сдержано кивает.

…Кто, по-вашему, должен занять этот кабинет?

Собянин (ровно): Сложный вопрос. Должность премьера перестала быть технической. А политические решения…

Путин (перебивает): Допустим, принято решение назначить сугубо технического премьера. Как раньше. Кого вы порекомендуете?

Собянин, не меняя выражения лица, безразлично пожимает плечами.

Собянин: Себя.

Путин: Обоснуйте.

Собянин: Я де-факто уже выполняю функции технического премьера. Если будет принято соответствующее решение, добавятся некоторые представительские и протокольные моменты, но общий объем и профиль моей работы практически не изменится.

Путин: Вы не спрашиваете, к чему я клоню?

Собянин: Нет.

Путин: Почему?

Собянин: Вы сами скажете всё, что мне нужно знать.

Путин: А что не нужно?

Собянин: Не скажете.

Пауза. Путин восхищен выдержкой Собянина.

Путин: Хорошо. Но ведь президент завтра предложит Мосгордуме своего кандидата в мэры.

Собянин: Я знаю.

Путин: Вы бесспорный фаворит.

Собянин: Да. Я видел результаты опросов и выборку.

Путин (почти со священным ужасом): И Вас не удивляет то, что я сейчас заговорил с вами о техническом премьерстве?

Собянин: Нет.

Путин: Почему.

Собянин: Если Вы об этом говорите, значит, возможно и такое назначение.

Путин: Логично. "Утратил доверие – значит, больше не доверяю".

Собянин (непонимающе): Простите…

Путин: Нет. Ничего. Это я так.

Ходит вокруг невозмутимого Собянина.

Хорошо. Премьер после меня – фигура политическая. А мэр Москвы?

Собянин: Тем более.

Путин (резко): Почему "более"?

Собянин: Потому что мэр Москвы никогда не был технической фигурой. Тут сложно что-то изменить. Даже если такая задача будет поставлена.

Путин (иронично): А ведь придется, когда назначат.

Собянин (безразлично): Если будет соответствующее распоряжение…

Путин (неожиданно, сухо): Вы свободны, Сергей Семенович. Оставьте бумаги – я после посмотрю.

Стремительно отходит к окну и задумчиво смотрит вдаль.

Собянин молча кладет папку и уходит. В момент, когда он отворачивается от Путина и направляется к двери, Собянин как бы снимает "маску" – видно, что он в прекрасном расположении духа, ему весело, он едва сдерживает смех.

На путинском столе звонит телефон. Он подходит, берет трубку и возвращается с ней к окну.

Да.

Пауза. Путин молча слушает.

(задумчиво) Лужков приходил. Дерганый какой-то. В белом… Он, вообще, жив? Не знаешь?..

Пауза.

Значит, померещилось… Как насчет завтрашнего?..

Пауза. Путин молча слушает.

Нормальный текст, да. Пусть читает… Ладно. До связи…

Выключает мобильник. Небрежно бросает его на подоконник.

(сам с собою) "Многое слилось. Много отозвалось". (фыркает) Пребиотики.

Сцена четвертая.

Сколково. Конференц-зал. За столом в центре губернатор Калифорнии Арнольд Шварцнегер. На его лице несмываемая лучезарная улыбка. Рядом с ним: Сурков и нобелевский лауреат Жорес Алферов. По краям Вексельберг и Варданян. У стенки примостились два гигантских негра в черных костюмах и солнцезащитных очках – телохранители гостя. Шварцнегер говорит по-английски. Переводит синхронистка с загробно-бесцветным голосом. Сурков – ведущий мероприятия. В зале зрители двух категорий: "цвет профессуры" и "молодые ученные". Лучшие представители породы: экстерьер, повадки, голос – все образцовое.

"Профессор": …У меня вот какой вопрос. Вернее недоумение… Как известно, президент России сделал Вам интересное кадровое предложение – возглавить Москву.

Пауза. Шварцнегер делает знак одному из телохранителей – тот приносит пакет с символикой "Боско-спорт" и ставит его за спиной шефа.

Скажите честно…

Пауза.

Почему Вы отказались? Спасибо.

Шварцнегер: Да. Вы правы. Предложение вполне реалистическое. Ведь у меня теперь есть ушанка…

Оживление в зале. Шварцнегер достает из принесенного телохранителем пакета серую армейскую шапку с торчащими в сторону ушами и надевает ее себе на голову.

Смех. Аплодисменты.

Как видите, мои уши достаточно хорошо защищены, чтобы руководить этим городом. Но остается нос.

Сурков (поддакивает): Действительно.

Варданян: Господа, внимание! Нашему дорогому гостю также была вручена гордость России, символ ее побед и процветания… (Шварцнегеру) Господин губернатор, если не затруднит…

Шварцнегер понимающе кивает и достает из пакета тренировочный костюм с символикой олимпийской сборной России.

Вексельберг (Суркову, сквозь зубы): И Чебурашку.

Сурков бесцеремонно лезет в шварцнегеровский пакет и достаёт белого Чебурашку в красной майке.

Сурков (мультяшным голосом): А вот и я!

Смех. Аплодисменты.

Варданян: Костюм для нашего гостя предоставлен всемирно известным брендом "Боско ди Чиледжи" и лично господином Куснировичем!

Шварцнегер (уточняет): Kustnierovistch?

Сурков: Ес, ес.

Вексельберг (поясняет): Это для занятий спортом.

Гость протестует.

Шварцнегер: Нет. Нет. Я видел ценник в торговом зале…

Варданян (вставляет): ГУМ, фирменный бутик "Боско-спорт"!

Шварцнегер: …Это слишком дорого для каждодневных тренировок. Я использую простые комплекты. Стопроцентный коттон… хлопок… Производства беднейших стран. Мьянма. Бангладеш…

Сурков (запальчиво): А что на это скажут молодые российские интеллектуалы?

Нервно шарит в воздухе рукой в поисках подходящего оппонента.

Ммм… Вы!

Сурков указывается на Алексея, загримированного под "молодого ученого". Тот, как бы удивлен.

Алексей: Спасибо. Я не готовился. Но скажу…

Выходит с микрофоном на свободное место. Пауза.

"Когда Гуань Чжун сделался гегемоном у правителей уделов, он исправил нравы Поднебесной. Народ поныне пользуется его милостями! Не будь Гуань Чжуна, мы все ходили бы с распущенными волосами и запахивали халаты налево"

Пауза.

Сурков (Шварцнегеру, на ухо): Это Конфуций.

Шварцнегер (удивленно): Вэри янг.

Алексей (продолжает): …И потому наша встреча сегодня глубоко символична. Дмитрий Анатольевич Медведев – наш гегемон. (с улыбкой) В хорошем смысле этого слова.

Оживление в зале.

В этом контексте, появление иконы масскульта в самом сердце модернизации…

Алферов (раздраженно): Молодой человек, вы какую научную школу представляете?

Алексей (сквозь зубы): Гуманитарий.

Алферов (зло): Оно и видно…

Шварцнегер его останавливает.

Шварцнегер: Мистер Конфуций прав.

Смех. Аплодисменты.

Мой друг президент Медведев – очень воспитанный молодой человек. С большим интересом к новинкам хай-тека и чувством юмора…

Алферов (обижено бурчит): Это какая-то профанация.

Сурков (торжественно): Коллеги, прошу минутку внимания!

Лихорадочно роется в карманах пиджака.

Экстренное сообщение от президента России!

Заглядывает под стол.

Как известно, президент – активный пользователь сети "Твиттер". Только что им было отправлено приветствие участникам нашего форума.

"Айфон" спокойно лежит на столе, но Сурков его не видит. На помощь приходит Шварцнегер. Он достает свой "Айфон", отработанными движениями открывает микроблог, листает и… недоуменно смотрит на Суркова. Потом на "Айфон". И снова на Суркова.

Вот!

Сурков достает из кармана пачку сигарет и, закрыв ее руками, делает вид, что ковыряется в "твиттере".

Президент сейчас находится на заседании Госсовета. Воспользовавшись свободным временем, он написал: (декламирует) Горячий привет нашему дорогому Терминатору и другим коллегам! Уверен в плодотворности совместной работы! Подпись: Президент Российской Федерации Дмитрий Анатольевич Медведев.

Бурные продолжительные аплодисменты.

Алферов (Суркову, желчно): Нельзя ли передать президенту, тревогу научной общественности?..

Сурков Алферова не слышит – он увлечен содержанием своего "твиттера" из сигаретной пачки.

Сурков (улыбаясь): Вот еще любопытный постинг. Нашему гостю будет интересно. (декламирует) Депутаты одной из оппозиционных фракций Государственной Думы выступили с законодательной инициативой: увековечить память Арнольда Шварцнегера в московском метро. Станцию "Охотный ряд", которую он сегодня, как вы знаете, посетил, предлагается переименовать в "Терминаторскую". По-моему дельное предложение.

Смех. Аплодисменты.

Сурков (Шварцнегеру, вполголоса): Шутка.

Шварцнегер не меняет выражения лица – как улыбался, так и улыбается.

Вексельберг (веско): Крупный российский бизнес готов внести лепту.

Алферов (нервно): Это уже переходит всякие…

Шварцнегер смотрит на часы и встает.

Шварцнегер: Господа! Спасибо за интересный, содержательный разговор, но нас уже ждут в аэропорту.

Негры-телохранители мгновенно берут его "в клещи" и вся "троица" быстро идет к двери. В последний момент Шварцнегер спохватывается, оборачивает и говорит свое фирменное "айлл би бэк".

Публика аплодирует стоя. Сурков обнаруживает свой "Айфон", и тут же на радостях роняет. Он отлетает под ноги Алексею, тот моментально "Айфон" поднимает и несет хозяину.

Сурков (принимая подношение, заговорщицким шепотом): "Конфуций" реально порвал! (смеется).

Алексей (желая сменить тему, грубо): Чё он в Москву припёрся? В метро покататься?

Сурков: Срок заканчивается. В госсекретари метит. А встреча с Димой – де-факто на высшем уровне. Ради такого ему и в Бангладеш мотнуться не западло, и в Мьянму…

На этих словах Сурков отключает свой "Айфон", тот с характерной мелодией гаснет.

(снова глядя на собеседника, заканчивает) …не то, что в наш Гондурас.

Тем временем, гость с телохранителями попадает в комнату отдыха: "мягкий уголок" с журналами, телевизор, в стороне столик с фруктами, канапе и напитками. Один из охранников бежит к телевизору, хватает пульт и лихорадочно переключает каналы. Другой охранник небрежно бросает пакет с подарками в угол и о чем-то напряженно переговаривается через хендс-фри. Шварцнегер снимает пиджак, расстегивает манжеты и устало опускается на диван. На его лице ни тени улыбки.

Шварцнегер (в сердцах): Факинг рашен!

Охранник с хендс-фри: Через пятнадцать минут.

Шварцнегер кивает.

Охранник с пультом (не отрываясь от телевизора): Что ты хочешь, Арни? У меня школьный товарищ в лотерею 300 тысяч выиграл – и как подменили. Совсем как русский стал. Даже хуже. (поворачивается к собеседнику) Деревянный рояль купил. Белый. А у самого кран течет. И жена без зубов.

Стучит указательным пальцем по голове.

Крэйзи.

Отворачивается и продолжает с остервенением жать на пульт.

Шварцнегер (охраннику с хендс-фри): А ты бы что купил?

Охранник с хендс-фри (пожимая плечами): Тачку. Или дом…

Тем временем телекартинка, как бешеная, скачет с канала, на канал. Терпение Шварцнегера иссякает на хите Григория Лепса "Уходи красиво", на котором охранник задержался лишние 5 секунд.

Шварцнегер (морщится): Что ты там прыгаешь?

Охранник с пультом (хмуро): Футбол ищу. Плей-офф начались. В Западной конференции.

Шварцнегер (машет рукой): Бесполезно. Они футбол не смотрят.

Охранник (мрачно): Вижу…

Каналы пошли по второму кругу. Охранник раздраженно бросает пульт.

Шит!

На экране остался канал "ВЕСТИ-24".

Свет гаснет. В телевизоре появляется диктор с экстренной новостью.

Диктор: …Только что из администрации президента России пришло сообщение.

Рука ассистента кладет перед ним лист А4, с текстом на один абзац.

(читает) Сегодня утром глава государства официально предложил Мосгордуме своего кандидата на пост мэра столицы. Как и ожидалось, Дмитрий Медведев желает видеть на этом посту Сергея Собянина.

На экране появляется собянинский портрет.

В структурах исполнительной власти на федеральном уровне Собянин работает с 2005 года, когда Владимир Путин, тогда еще президент, предложил ему возглавить свою администрацию. После избрания президентом Российской Федерации Дмитрия Анатольевича Медведева, Собянин вслед за Путиным перешел на работу в Белый дом, где возглавил аппарат правительства…

Звук исчезает. Изображение остается. Света по-прежнему нет. Только один прожектор. Он выхватывает из темноты фигуру Путина с телефоном в руках.

Путин: Добродеева мне. Срочно… (взрывается) Везде ищите! Везде! В сортире найдете, я его и в сортире…

Пауза.

Понятно… Звони в "ВЕСТИ-24". В редакцию. Требуй главного и сразу же переключай на меня…

Пауза.

Здравствуйте. Представьтесь. Очень хорошо. (неожиданно фамильярно) Так вот, Эдуардовна. Я сейчас буду говорить, а ты будешь делать. Я говорю, ты – делаешь. Это понятно? Не слышу? Еще раз. Четче. Очень хорошо. Печатай, то что я тебе буду диктовать. Готова? Диктую. "Из администрации президента только что сообщили, что информация о представлении кандидатуры Собянина в Мосгордуму не соответствует действительности. Виновники имевшего места недоразумения будут найдены и жестоко наказаны". Точка… Перечитай, что получилось… Так. Хорошо. Только в конце надо "очень" добавить. (в холодном бешенстве) "Очень" – это слово такое, Эдуардовна. Русское. Должно быть не просто "жестоко наказаны", а "ОЧЕНЬ жестоко наказаны". Вставила?.. А теперь пулей к дикторскому столу! Чтобы я тебя в телевизоре видел. Потом вопросы. Делай, что говорят, (взвизгивает) проститутка!

Путин жадно смотрит на экран. В кадре на заднем плане постоянно снуют люди. В данный момент там сразу три женщины в разных местах. И все три разговаривают по телефону.

Уже там? Которая ты? Рукой помаши.

Одна из женщин в телевизоре нервно трясет пятерней.

Всё. Вижу. Иди к диктору. Да! Прям так и прись! Ну?!!

Женщина как зомби на негнущихся ногах подходит к дикторскому столу и тупо становится рядом с сидящим диктором.

Пни его суку!

Женщина неловко бьет ногой по дикторскому креслу. Диктор вздрагивает, и не верит своим глазам.

Бумагу ему суй! Суй, сказал!!!

Женщина тычет в лицо диктору уже изрядно измятый лист.

А теперь пшла вон. Вон, я сказал!!!

Женщина испуганно пятится, падает и пропадает из кадра. Из путинской трубки в этот момент доносится еле слышный женский вскрик.

Путин отключает телефон и пультом включает звук.

Диктор (ошарашено): …Сегодняшний день богат на неожиданности. Весьма… Мне только что принесли… На ваших, можно сказать, глазах… Я сам еще не читал…

Пробегает глазами текст. Тем временем Путин начинает набирать чей-то номер.

Ага… Тут вот что написано. (читает) "Из администрации президента…"

Путин нажимает последнюю цифру на телефоне и выключает звук телевизора.

Голос робота: Аппарат выключен или находится вне зоны действия сети.

Путин (еле слышно ругается): Гондурасы! Пребиотики!

Набирает другой номер.

Голос робота: Аппарат выключен или находится вне зоны действия сети.

Набирает третий номер.

Путин: Диму мне найди! В сортире! Срочно!.. (другим тоном) Где?

В этот момент на экране телевизора диктора сменяет прямой репортаж с заседания Госсовета. Крупный план Медведева – перед ним на столе лежит "Айфон" с темным экраном. Отключенный.

Из руки Путина падает бесполезная теперь трубка.

Занавес.

Акт третий.

Сцена первая.

Холл зала заседаний Мосгордумы. В углу, как шмели, снуют телевизионщики и пишущие журналисты. В распахнутые двери время от времени заходят важные московские чиновники, депутаты и другие официальные лица. Появляется Сурков. В дверном проеме он останавливается.

Сурков (окликает): Олег! На два слова.

Из толпы журналистов выбирается Олег Кашин. Они обмениваются рукопожатиями, отходят в сторону и присаживаются на свободные кресла.

Ну как тебе антипод?

Кашин неопределенно пожимает плечами.

Кашин: Пока никак.

Сурков: Вот именно.

Пауза. Сурков молча разглядывает Олега, который, в свою очередь, взглядом опытного охотника провожает входящих.

Ждешь кого-то?

Кашин: Ну, это… Первые ж лица будут: Медведев, Путин…

Сурков: Путина не будет.

Кашин (ошарашено): Как?

Сурков (участливо): На Владимира Владимировича много работы навалилось. Аппарат правительства ж остался без руководителя. Документооборот, протокол, кадры, текущее управление – всё теперь не нём. Некогда тусоваться… Вот, вошли в положение. Решили не беспокоить. А что тебя смущает?

Кашин (нагло): Ну и когда отставка?

Суркову вопрос понравился. Глаза зажглись. Он подался вперед корпусом и энергично хрустнул костяшками пальцев.

Сурков: А ты зачем интересуешься?

Кашин (в тон Суркову): Люблю, когда прогнозы сбываются.

Сурков: А ты что-то такое предсказал?

Кашин: Нет. Вот интересуюсь: успею ли.

Сурков с довольным видом откинулся на спинку кресла.

Сурков: Вообще-то, твой вопрос – уже прогноз. Обосновать можешь?

Кашин (неуверенно): Ну-у-у… тот же Макфол…

Сурков (перебивает): Ты знаком с Макфолом?

Кашин (смущенно): Нет. Но я же просматриваю американские СМИ. В интернете. В переводе.

Сурков: Ну и что Макфол пишет?

Кашин: Одно и то же. "Карфаген должен быть разрушен". Путин должен уйти. Совсем. С ним, мол, никакой перезагрузки не получится. В общем, ничего нового.

Сурков: И что?

Кашин (нерешительно): Ну, момент, вроде бы, подходящий…

Пауза. Сурков смотрит на Кашина с насмешливым упреком.

Сурков: Да-а-а… "С тревогой я гляжу на наше поколенье". И это – патриотически настроенный журналист! "Золотое перо" из кремлёвского (!) пула. Откуда в вас эта покорность, это презренное раболепие перед Вашингтонским обкомом, Олег! Вы же выросли и возмужали в свободной стране, уверенно идущей по пути обновления! Вы что же сомневаетесь в нашем суверенитете?

Кашин смущен.

Американцы – ладно. Но нам-то с вами – патриотам России – что нужно? Мы-то чего хотим?

Кашин: Ничего не нужно. Пусть все остается как есть.

Сурков: Правильно! А что у нас есть? (торжественно) Тандем. Могучий и прекрасный, как подводная лодка "Курск"!.. Правда, есть некоторые нюансы…

В кармане Суркова зазвонил "Айфон".

Минуточку.

Смотрит на экран. Улыбается.

(в трубку) Да, Конфуций. Чё тебе?

Молча слушает.

(пафосно) Ну ни хрена себе! Политсовет "Единой России"!.. В полном составе, говоришь? И Грызлов подтянулся? И Володин?.. И что?

Молча слушает.

Как реагировать на инаугурацию? Вы там бумагу, что ли собрались писать? Ну, молодцы! Бумага – это сильно…

Пауза.

(зловеще) "Что делать", спрашивают?.. (вкрадчиво) Переключи-ка на громкую связь.

Отстраняет от себя аппарат и четко, раздельно говорит в микрофон.

Тщательнее сосать мой х*й!

Отключает "Айфон" и возвращает его в карман.

Вот как-то так, дорогие мои чернышевские.

Кашин, закрыв руками рот, пытается сдержать смех.

(Кашину) Ну что ж, вернемся к нашим баранам…

На слове "баранам" Сурков запнулся. Он смотрит на Кашина другими глазами – будто только что его увидел. Кашин этой перемены не замечает.

Кашин: Так какие "нюансы"?

Сурков смотрит на него непонимающе, потом вспоминает, на чем их прервали, и продолжает прежним тоном.

Сурков: В стране, Олег, если ты успел заметить, началась эпоха преобразований. Ускорение научно-технического прогресса, борьба с коррупцией, демократизация, гласность. Не всем это нравится. (заводится) Силы реакции – и в обществе, и в руководстве страны – консолидируются, наглеют и готовятся дать последний решительный бой. Перед лицом этой угрозы, все люди доброй воли, все застрельщики и прорабы должны теснее сплотить ряды и оказать гидре контрреволюции ожесточенное сопротивление! (поясняет) Это, Олег, наш гражданский долг, между прочим… А чтоб гидра казалась страшнее, у нее должно быть до боли знакомое лицо. Оно у нас такое одно…

Откидывается на спинку кресла.

Так что не спеши с прогнозами, Олег. Мы вам Владимира Владимировича в обиду не дадим. Он еще очень нужен!

Появляются патриарх Кирилл и Ресин. Сурков, не вставая с кресла, кивает и тому, и другому.

Кашин: О! Девелоперы!

Сурков (поясняет): У них там жесткие тёрки. Лужков наобещал. Теперь все в воздухе висит.

Кашин (возвращаясь к прежней теме): Ну а гидру-то мы победим?

Сурков (рассеяно): Обязательно. А потом придет лесник и…

Кашин (озабочено): Что-то он не идет.

Сурков: Кто?

Кашин: Лесник.

Сурков: А-а-а. (улыбается) Его Дима приведет – как отец невесту.

Искоса поглядывает на Кашина.

А у тебя, Олег, какие планы?

Кашин неопределенно пожимает плечами.

Ты ж у нас – четвертая власть. Могущество свое осознаёшь?

Кашин (беспечно): Да ну. Что я, Гонгадзе что ли? Голова, вроде бы, на месте.

Проверяет.

Сурков (многозначительно): Ну, не обязательно голову…

Журналисты всполошились. Защелкали фотокамеры. Появляются улыбающийся Медведев и по-прежнему непроницаемый Собянин. Из-за разницы в росте они выглядят довольно комично. Как Тарапунька и Штепсель.

Красивая пара. Жаль невеста без цветов. Ей бы хризантемы подошли, как считаешь?

Кашин давится смехом.

Ладно. Будущее России обсудили, пойдем работать.

Оба встают.

Занавес.

Сцена вторая.

Утро. Кабинет Путина в Белом доме. Глава правительства лежит на диване в бессознательном состоянии. Рубашка полурастегнута, наполовину навыпуск. Галстук съехал набок. Смятый пиджак валяется в ногах. В правой руке пустая бутылка из-под виски. Вернее, полупустая – на дне еще плещется грамм 100-150.

Скрипит дверь. В кабинет входит Песков. Путинское состояние его, похоже, ничуть не удивляет. Он непринужденно разгуливает по кабинету, разглядывает бумажки и предметы на премьерском столе, интересуется этикеткой на бутылке, которую сжимают премьерские пальцы. Замечает на полу путинский телефон – интересуется исходящими звонками…

Песков (заинтересовано): Ух ты! Рамзан. Царствие ему небесное…

Кладет телефон на путинский стол и резко, оглушительно громко хлопает в ладоши.

Путин мгновенно открывает глаза и напряженно сканирует окружающую его реальность.

Путин: Где я?

Песков (просто): В своем кабинете.

Путин: Что происходит?

Песков: Все в порядке. Гурченко ждет.

Путин: Чего ждет?

Песков: Вас, Владимир Владимирович.

Пауза. Путин приводит в порядок одежду. Садится в кресло, закрывает лицо руками и пытается сосредоточиться.

Песков непринужденно присаживается на край стола и сочувственно смотрит на шефа.

Песков: Она, конечно, баба взбалмошная. Возраст опять же. (цитирует) "Молодая была не молода"… Но теперь уже поздно что-то менять. Ехать надо. Заодно и помоетесь. (смеется)

Путин (резко): Хватит!

Вскакивает с места и отходит к окну – охладить лоб стеклом. Песков идет за ним.

Песков (утешает): Место хорошее. Персонал вышколен… Никто не узнает. Я лично проверял. Масочку на лицо – и мама родная от папы не отличит! (в сердцах) Да, господи, в первый раз что ли?!

Путин (неожиданно спокойно): Давай так сделаем: я закрою глаза, потом открою – а тебя нет.

Закрывает глаза. Выдерживает паузу секунд десять. Открывает.

Песков (как ни в чем, ни бывало, продолжает): Фигуру тоже не видно под простыней. Даже непонятно какого пола человек, не говоря уж…

Путин (перебивает): Нет, ты себя послушай: что ты говоришь?!!

У премьера неожиданно прорезалась итало-кавказская экспрессивная жестикуляция.

(строго) Помолчи сейчас, да.

Путин по-ленински стремительно шагает по кабинету. Останавливается. Мучительно подбирает слова. И говорит.

Нет, я, конечно, знаю, что измерений несколько. (иронично) Что я – дурак что ли?.. Жорес Алферов… (напоминает) нобелевский лауреат, кстати, а не какой-то там этот!.. говорил мне… лично… что это уже наукой доказано…

Подходит к Пескову вплотную.

(назидательно) Наукой! Понимаешь, наукой! А ты мне тут…

Смотрит на Пескова как на недотепу – с нежной грустью опытного педагога. Разворачивается и снова уходит вглубь кабинета.

(на ходу) А он – Алферов – на минуточку, коммунист, материалист, а не какой-то там…

Останавливается. Резко меняет тон - со склочного на деловой.

Ну, так вот. Возвращаясь к сказанному. Измерений несколько. И хоть мы в штатной ситуации находимся только в одном, нет ничего удивительного, если, при определенных обстоятельствах, отдельная выдающаяся личность его покидает и перемещается в другое измерение. Ты же не будешь отрицать очевидное?

Песков открывает рот, чтобы ответить – Путин его останавливает.

Ничего не говори! Молча стой. Как минерал… (холодно) Сюда надо слушать, когда я говорю… (прежним тоном) Так вот. На время переселяется. Подчеркиваю: на время!..

Пауза.

(задумчиво) Там, конечно, все по-другому… Вернее, так же. Но сдвинуто. Как бы вбок.

Показывает: как сдвинуто.

Как тебе объяснить… Ну, вот у нас здесь пребиотики – это какая-то полезная хрень в йогурте. А в другом измерении это…

Пауза.

(озадачено) Ну я вот так, навскидку, даже не могу тебе сказать: что это… А если бы смог – ты бы все равно не понял…

Путину становится весело. В нем просыпается какая-то лихость, кураж, азарт.

Ты, вообще, ни хера не понимаешь!

С трудом подавляет просящийся наружу приступ смеха.

Чё-то все мутишь, мутишь. И думаешь: умный. А ты, если разобраться, кто?.. Ты нарисованный! Понял?!.. А тебе сейчас тебя покажу…

Достает из кармана "паркер", откручивает колпачок, ищет глазами бумагу.

Я рисовать буду. Наглядное пособие. Бумага нужна. Где взять?

Песков (просто): Не знаю. Я – минерал.

Путин (спохватывается): Точно!.. (с сомнением) Хотя разговариваешь. А должен молчать…

Находит бумагу.

Вот!.. Зачем мне бумага? Ах, да…

Рисует. Нарисовав, резким движением демонстрирует Пескову результат – человечек: кривой овал туловища, ножки-клюшки, руки-грабли. Единственная сложная деталь – щеточка усов под черточкой-носом.

(насмешливо) Это ты. Понял!.. А теперь фокус…

Медленно поворачивает лист ребром к Пескову.

Тебя нет. Почти. Только ниточка то-о-оненькая. Как трусики в попе. А почему? Потому что ты плоский – всегда в одном измерении.

Путин мрачнеет.

(другим тоном) В общем, так, плоский. Я всё понял. Ну да, расслабился, с измерениями накосячил – попал не в свое. С курса сбился. Слегка. В пределах допустимой погрешности…

Подходит к Пескову вплотную и пристально смотрит ему в глаза.

(с угрозой) Слышь, ты, плоский. Временный сбой – это еще не повод злоупотреблять. Ты как хочешь, а я с тобой в одном измерении быть отказываюсь. Понял?!!

Уходит вглубь кабинета, разрывая на ходу рисунок на максимально мелкие клочки.

(на ходу) Всё! Нет тебя! И не было! Никогда! А пребиотики – снова эти… ну… мммм… вирусы в кефире…

"Выстреливает" рваными бумажками вверх – под потолок.

Голос секретаря в селекторе: Владимир Владимирович, вам Сергей Семенович папку оставлял. Там срочные документы на подпись. Можно забрать?

Путин превращается в минерал. Песков идет к нему и с любопытством разглядывает явление неживой природы. Тем временем, оживает голос секретаря в селекторе.

(мнется) Тут без Сергея Семеновича некоторые сложности возникли. (вполголоса) Заместители не справляются. Надо бы совещание с аппаратом провести. Установочное.

Путин выходит из оцепенения. Обычным деловым шагом идет к столу. Садится. Барабанит пальцами. Задумчиво смотрит на селектор.

Песков остается на прежнем месте – у двери.

Путин (секретарю, небрежно) Зови Собянина.

Голос в селекторе что-то мычит, кряхтит, кашляет.

Песков (просто): Собянин на инаугурации.

Путин: Чьей?

Песков: Своей

Пауза.

Путин (потеряно): А я?

Песков: А Вас не пригласили.

Путин: Почему?

Песков: По кочану.

Уходит.

Занавес.

Сцена третья.

Зал заседаний Мосгордумы. В зале первые лица. На трибуне – Медведев. У него за спиной: Собянин, спикер Мосгордумы Платонов и патриарх Кирилл. В зале: депутаты Мосгордумы, чиновники мэрии и другие официальные лица. В президиуме: Ресин, Сурков, Полтавченко, Громов и некоторые другие высокие руководители.

Медведев: …Скажу прямо: назначение Сергея Семеновича Собянина на этот ответственный пост готовилось давно. Тут нет ничего спонтанного. Знаете как, спохватился: и гадает – кого бы назначить. Нет! Принимая решение о кадровом обновлении в столице, мы заранее знали на кого взвалить груз ответственности и решение острых проблем. За годы совместной работы я успел удостовериться в исключительных деловых качествах этого человека. Уверен, и москвичи оценят их по достоинству.

Ресин (Суркову): В десятку Дмитрий Анатольевич попал своим назначением!

Сурков (поправляет): В очко.

Ресин (глубокомысленно): Действительно…

Медведев: …Хочу еще раз подчеркнуть: Сергей Семенович Собянин утвержден Мосгордумой по представлению президента. Это мой кандидат. И в своей работе он будет находиться в постоянном рабочем взаимодействии лично со мной. Прошу учитывать это обстоятельство в своей повседневной деятельности.

Оживление в зале.

В заключении еще раз хочу сказать теплые слова в адрес виновника торжества. Берегите Москву, дорогой Сергей Семенович! Решительно искореняйте застойные явления и необоснованные распоряжения, создавшие за последние годы столько неудобств москвичам и гостям столицы. В добрый путь!

Бурные аплодисменты. Медведев подходит к Собянину. Жмет руку, по-дружески хлопает его по бедру и занимает место в президиуме – между Сурковым и Ресиным. Тем временем, место за трибуной занимает патриарх.

Кирилл: Благую весть принес наш президент. На престол московских князей восходит достойный. Божьим произволением.

Пауза.

Этот момент я хочу подчеркнуть особо. Заострить на нем ваше внимание. (декламирует) Не устоит город без праведника. Не разрешатся многочисленные проблемы городского хозяйства… а мы все их хорошо знаем – это и автомобильные пробки, и бесстыдство торговых палаток, исказивший архитектурный облик Москвы, и социальная сфера… Нигде не будет сопутствовать успех без Божьего благословения!

Пауза.

Согласитесь, каждый знает из своего личного опыта. Бывает, закрутишься в делах, в каждодневной спешке, во всем этом дьявольском поспешении, как точно подмечено в богодухновенном Священном Писании. И в этот момент только обращение к Богу, только прикосновение к церковной святыне дарует мятежной душе отдохновение и равновесие. И правильное решение приходит само собой! И тугие узлы проблем, нерешенных вопросов – в финансовой сфере, в области градостроения или распределения земельных участков – разрешаются сами собой. Об этом важно помнить…

Ресин (Медведеву): Духовность – все-таки важнейший фактор развития…

Медведев: Безусловно.

Кирилл: …Существует ошибочное мнение о том, что Церковь Божия находится где-то в стороне. Вдали от каждодневных запросов населения. Самых простых вещей… Где, например, купить продукты питания? Или, скажем, бытовую химию. Что греха таить, многие думают: причем тут Церковь? (гневно) А потом люди травятся просроченной пищей и выжигают глаза фальсифицированными дезодорантами! А святая московская земля превращается в вертеп разбойников, сеющих страдания и смерть, при молчаливом попустительстве прежнего руководства столицы.

Пауза.

Разве может Святая Православная Церковь может пройти мимо этого? Да нет, конечно! Кто, как не она призвана оградить народ божий от корыстолюбцев, способных на любое преступление ради извлечения максимальной коммерческой прибыли из предоставленных московским правительством торговых площадей. Только перед лицом Церкви опадают оковы греха. И бизнес – не важно: крупный, средний или даже на уровне небольшой палатки у метро, торгующей товарами повседневного спроса – с Божьей помощью твердо становится на рельсы созидания. С молитвой. С Божьим благословением. В шаговой доступности от страждущих. Во исцеление душ и телес…

Сурков (Медведеву): В этом месте надо бы похлопать. Полезный штрих.

Ресин (с чувством): Троекратно! По-русски!

Медведев сдержанно, с достоинством три раза хлопает в ладоши. Его примеру следуют остальные.

Кирилл: …В этой связи не могу не обратиться к нашему дорогому Сергею Семеновичу со словами напутствия. В своем замечательном выступлении президент сказал прекрасные, берущие за душу слова: "Берегите Москву – драгоценный алмаз в короне городов русских!" Присоединяюсь от всего сердца.

Аплодисменты.

Но хочу добавить: "Храните веру православную!" В ней же и Вам, Сергей Семенович, и нам, и москвичам утверждение! С Богом!

Аплодисменты. Музыка.

В центр выходят Собянин и Платонов. Рядом с Платоновым девушка с плоской коробкой. В ней цепь, которую, согласно регламенту, на нового мэра должен надеть спикер. Начинается церемония.

Гаснет свет.

В углу сцены включается телевизор. В нем продолжается церемония инаугурации. Платонов делает свое дело. Хмурый Собянин с цепью на шее идет за трибуну.

Собянин: Уважаемый Дмитрий Анатольевич. Дорогие коллеги. Я глубоко тронут честью, оказанной мне президентом и благожелательной реакций на мое назначение руководства города и уважаемых депутатов. За годы, которые я прожил в Москве, выполняя поручения президента, я успел полюбить этот город.

Поворачивается к Медведеву.

Дорогой, Дмитрий Анатольевич! Примите мои искренние уверения в том, что я приложу все свои знания, весь свой опыт и силы, чтобы достойно выполнить возложенное Вами на меня высокое доверие…

Загорается свет. Это кабинет Путина. Премьер сидит в кресле и напряженно смотрит в телеэкран. Недослушав Собянина, он убирает звук и в сердцах отбрасывает пульт от себя. Тот падает на пол у двери, из него вываливаются батарейки.

Путин (зловеще): В игрушки играемся, да?.. Ну, видит Бог, я этого не хотел…

Ищет на столе телефон.

Не нравится по понятиям – будет по шариату.

Нашел. Вскакивает из кресла и на ходу набирает номер.

Тем временем в телевизоре сменилась картинка: вместо инаугурации там искореженный автомобиль. В углу экрана значок "г. Грозный". Потом появляется портрет Рамзана Кадырова.

Путин бросает телефон на стол и бежит к телевизору, чтобы включить звук. Присаживается на корточки и лихорадочно ищет на панели нужную кнопку.

Голос робота (из телефона на столе): Аппарат выключен или находится вне зоны действия сети…

Путин наконец находит на панели кнопку и включает звук.

Корреспондент: …По предварительным данным взрывное устройство привел в действие террорист-смертник. Глава Чечни получил множественные осколочные ранения. В состоянии крайней степени тяжести он доставлен в больницу, где медики будут бороться за его жизнь. Президент России Дмитрий Медведев уже сделал по этому поводу специальное заявление, в котором назвал этот теракт "чудовищным" и…

Заглядывает в бумаги.

…"ударом по России"…

На экране появляется озабоченное лицо Медведева. Путин тянет за шнур, выдергивает вилку из розетки, на ватных ногах отходит к окну и буквально влипает лбом в холодное стекло.

Сцена четвертая.

Скрипит дверь. В кабинет входит Людмила Путина. На ней обычная, без изысков, одежда. В ней она напоминает бухгалтера или администратора провинциального супермаркета. Она молча поднимает с пола пульт, собирает разлетевшиеся батарейки, вставляет их на место, вздыхает и идет к окну.

Людмила: Как у тебя тут душно, Володя.

Открывает окно. Потревоженный Путин присаживается на подоконник и молча смотрит в пол. Жена садится рядом.

В окно врываются приглушенные звуки улицы. Ветер гоняет по кабинету бумаги.

Путин (устало): Ты как здесь?

Людмила (пожимает плечами): Села на такси и приехала.

Путин: А охрана?

Людмила: Там забор – видимость одна. А тут – фигару твою припадочную встретила (изображает Пескова). Он велел пропустить.

Путин молча кивает. Людмила стряхивает что-то лишнее с путинской коленки и осторожно касается его висков.

Совсем седой стал. (поясняет) На корнях видно. (вздыхает) Да-а-а. Укатали сивку крутые горки.

Пауза.

Ты знаешь, Володя, я на тебя совсем не сержусь. Совсем-совсем… Мне б только девочек повидать.

Путин ("на автомате"): Там жених. Принц. Азиат. Переговоры сейчас. С семьей. Если срастётся – весной свадьба. Там и повидаешься.

Людмила смотрит на мужа как на тяжелобольного.

Людмила (дипломатично): Ну и славно. Азиат, так азиат. Среди таджиков тоже порядочные парни встречаются.

Пауза. Смотрит на полупарализованного мужа. Не знает, как ему помочь.

Слушай, а давай телевизор посмотрим. Что мы как неродные?

Подключает к сети телевизор. Подходит к путинскому столу. Изучает селектор. Тем временем на экране появляется Григорий Лепс.

На что жать, чтобы чай принесли?

Путин ("на автомате"): На тройку.

Людмила нажимает.

Голос секретаря в селекторе: Да. Владимир Владимирович.

Людмила: Путин просит, чтобы вы чай принесли. Только побольше. Чайник, какой-нибудь найдите. И две чашки. И лимон. И к чаю – сушки там, или пряники.

Пауза.

Голос секретаря в селекторе (мнется): Владимир Владимирович, с вами все в порядке?

Людмила (раздраженно): Ты давай не умничай. Неси, что сказала!

Путин идет к стол, садиться в кресло. Людмила располагается у него за спиной.

Путин (секретарю): Курагу еще положите. И фундук.

Людмила (одобрительно): Правильно. Курага – она от сердца.

В телевизоре продолжает бесноваться беззвучный Лепс. Очевидно, передают его сольный концерт.

Слушай, а может в Сочи поедем? Там сейчас тепло. Магнолии… Помнишь, когда первый раз вместе на море были, я сдуру цветы на тумбочку поставила. В банке. Они ж красивые такие – магнолии-то. И запах… А на утро у нас голова заболела. И ты со мной до конца отпуска не разговаривал.

Путин (примирительно): Хорошо, хоть не рододендроны. Или вороний глаз.

Людмила: А какой он – вороний глаз?

Путин: Черный.

Людмила: А разве бывают черные цветы?

Путин: (пожимает плечами): Если в чернила поставить…

Людмила: Тогда синие будут. Нужно в тушь.

Пауза. Обнимает голову сидящего в кресле мужа. Прижимается щекой к рыжеватому подшерстку на его затылке.

(горько) Трудную ты жизнь для нас выбрал, Володя… Я когда радистку с двумя малышами в канализации вижу… ну там, где Штирлиц… плачу всегда…

Пауза.

Только у нее мужа разбомбили. А у меня вроде есть, а вроде и нет…

Путин нежно гладит ее руку.

Путин: Ничего, дружочек. Всё наладится…

В дверь деликатно постучали.

Путин и Людмила (хором): Да.

Входит строго одетая официантка с подносом. На нем всё заказанное плюс вазочка с белыми хризантемами.

Людмила: На магнолию похожи…

Путин: Ага.

Людмила (уточняет): Не совсем, конечно. Но есть что-то общее.

Официантка расставляет на столе содержимое подноса и молча уходит. Когда официантка поворачивается к двери, видно, что она давится от смеха.

Путин и Людмила (хором, вдогонку): Спасибо.

Людмила берется за чайник. Заглядывает внутрь, мешает заварку чайной ложкой, закрывает, ждет пока чаинки осядут и начинает разливать.

Людмила: Володь, а что мы телевизор без звука смотрим?

Путин находит на столе пульт и включает звук. Тишину разрывает вопль Лепса: "Уходи красиввва-а-а! И живи щасливвва-а-а!.."

Людмила морщится.

Людмила: Давай потише…

Путин убавляет звук и задумчиво смотрит на притихшего артиста, обдумывая его предложение.

Путин (Лепсу): Вот и Люда говорит: уходи… И в чем-то она, безусловно, права.

Людмила (подтверждает): Права-права!

Ставит перед Путиным чашку с чаем, курагу, орехи.

Лимончик положить?

Путин ее не слышит. Она – кладет.

Путин (с болью): Как Франциск Ассизский на галерах. Как раб. Мотыжил свою делянку. Невзирая на зной. Солнцем опаленный, как курган. Натянутый, как струна…

Пауза.

(с горечью) Так на гитаре и не научился играть. А ведь были же способности. Были…

Людмила: Научишься еще – какие наши годы?

Путин ее по-прежнему не слышит.

Путин (Лепсу, ворчит): Разорался тут…

Лепс в телевизоре закончил петь, поклонился и заговорил с публикой.

(задиристо) Сказать что-то хочешь? Ну, говори. Не вопрос.

Прибавляет звук. В этот момент Лепс исчезает – начинается рекламный блок. Разочарованный Путин хочет убавить звук, но его останавливает знакомое слово: "Пребиотики". Он замирает с пультом в руках и меняется в лице.

Людмила замечает странное состояние мужа. Забирает у него пульт и выключает звук.

Людмила: Володь, ты чего?

Путин смотрит на нее, как на привидение.

С тобой все в порядке? Сердце не болит?

Путин: Нет, ничего. Это нормальное явление… для выдающейся личности. Алферов же говорил… а это тебе не… (сосредоточено) Здесь где-то мой телефон был…

Озабоченная Людмила протягивает ему телефон. Он смотрит на телефон, потом на нее.

Да нет, это нормально… Все под контролем…

Пятится к двери, набирая номер.

(в трубку) Скажи Гурченко, что я уже спускаюсь.

Людмила (в отчаянии): Володя!

Путин: Все под контролем.

Вышмыгивает за дверь.

Голос Путина (секретарю, строго): Приберитесь там… ммм… очистите кабинет от всего лишнего… постороннего… (ворчит) Развели тут…

Голос удаляющегося Путина затихает.

Гробовая тишина.

Потрясенная Людмила стоит с чайником посреди кабинета. Из носика тоненькой струйкой течет чай.

Занавес.

Ростов-на-Дону – Москва

ноябрь 2010 г. – февраль 2011 г.

ЯРМОНКА

Криспин приезжает в губернию на ярмонку

его принимают за ambassadeur

Губернатор честный дурак… -

Губернаторша с ним кокетничает -

Криспин сватается за дочь.

Примечания: Относится к 1833-1834 гг. Этот сюжет, переданный Пушкиным Гоголю, лег в основу комедии "Ревизор". Криспин – условное имя плута-слуги.

Александр Сергеевич Пушкин, Полное собрание сочинений том 5, Планы ненаписанных произведений. (Государственное издательство Художественной Литературы. Москва, 1960) .

Пушкин: легкомысленный, офранцуженный картежник.

Гоголь: извращенец , гомосексуалист, поистине хам.

Джон Бейли, славист (США)

Действующие лица

Пушкин - поэт, прозаик, драматург, издатель, публицист, историк, муж

Наталья Николаевна - его жена

Слуга - прислуга в доме Пушкиных

Гоголь - молодой человек из Малороссии

Яким - человек Гоголя

Белинский - спикер

Прапорщик - подвыпивший военный

Поликарповна,

Никаноровна - экономки

Криспин - фантазер

Зачатьев - попутчик

Губернатор - честный дурак

Губернаторша - привлекательная женщина

Ирина - дочь губернатора

Офицер - жандарм

Караульные - солдаты

Акт первый.

Сцена первая.

Санкт-Петербург. Сумерки. Зима. Метель. Воет ветер. Лают собаки. В левой части сцены – дверь квартиры на одной из центральных улиц. Над ней горит фонарь. В стороне светится витрина "Булочной-Кондитерской". В направлении двери движется субтильный востроносый юноша, с несколько женственными повадками. На вид – никак не более двадцати лет. Воротник приталенного пальто поднят. На голове каракулевая шапка с козырьком и опущенными ушами. Под мышкой портфель. Это юный Гоголь.

Дойдя до двери, Гоголь мнется в нерешительности. Потом истово крестится и целует дверь – как икону. Тянется к звонку, но в последнюю минуту Гоголь руку одергивает и пятится назад.

В этот момент из двери кондитерской вываливается подвыпивший господин в форме прапорщика.

Прапорщик (юноше, строго): Стихотворец?

Гоголь (нервно): Що вам потребно? Идите сообразно со своим направлением. Сие до вас не касательно.

Прапорщик (дружелюбно): Ликерца для придания духа, а? (поясняет) Чтоб с Пушкиным наравне. (с уважением кивает в сторону двери) Вот уж кто в питии искусник несравненный, я вам доложу! И по части женских чар…

Гоголь демонстративно отворачивается и отходит в сторону. Прапорщик машет него рукой и, пошатываясь, идет ловить извозчика.

Прапорщик (громко, в сторону извозчика): Эй! Душа в тулупе! Увези меня отсюда! Убей и ограбь по дороге! Чтоб в "Ведомостях" отразили: мол, найдено тело… без опознавательных примет…

Прапорщик исчезает во тьме. Голос его тоже исчезает. Гоголь подходит к двери "кондитерской" и сталкивается с выходящей из нее упитанной экономкой. В руках экономки большая корзина, краем которой она бесцеремонно пихает Гоголя в грудь.

Поликарповна (игриво): Примит-ка сторону, вашблагородь! Помну ить – все невесты разбегутся (смеется).

Гоголь не реагирует. Он молча протискивается в дверной проем, прокладывая себе дорогу острыми локтями.

(с уважением) Ишь настырный какой!

К дверям булочной подходит другая экономка.

Никаноровна: Свежи ли калачи, Поликарповна?

Поликарповна сквозь витрину наблюдает за действиями молодого нахала в кондитерской. Отвечает, не глядя на собеседницу.

Поликарповна: Калачи-то горячи, Никаноровна… (восхищенно) Ух ты! Промочил клювик зельем!

Никаноровна: Хто?

Поликарповна (неопределенно): Та, зяблик один…

Поликарповна, удовлетворив любопытство, поворачивается к собеседнице.

(строго) Подовый не бери – сыроват.

Поликарповна уходит. Никаноровна берется за ручку двери. Ее едва не сбивает с ног Гоголь. Он вываливается на улицу, сжимая в руке свою каракулевую кепи. На его голове "творческое каре". Под носом – жиденькие усики. В фигуре – действительно, есть что-то птичье.

Гоголь (передразнивает): …"Шартрез! Езуитова микстура!" Тьфу!

Никаноровна (качает головой): Как есть зяблик.

Никаноровна заходит в булочную. Гоголь, слегка покачиваясь, идет к двери-иконе и звонит. За дверью шевеление. Звук засова. Дверь приоткрывается. В проеме слуга – в картузе и накинутой на плечи шинели.

Гоголь (сбивчиво): Имею честь представлять Малороссию… в сонме смиренных почитателей безмерного дара… коим Творцу угодно было облистать…

Слуга (перебивает): Вам Александр Сергеевич надобен?

Гоголь (торопливо): Дома ли?

Слуга (нехотя): Почивать изволят.

Гоголь (удивленно): Об эту пору?

Слуга молча усмехается. Гоголь спохватывается и досадливо хлопает себя ладонью по лбу.

Тю, дурный!.. (заискивающе) Господин Пушкин, верно, всенощно труды полагал на алтарь аполлонический, дабы прославить отечество…

Слуга (заговорщицки): В картишки дулся. Одних свечей полпуда извёл…

Обескураженный Гоголь, молча, натягивает каракуль на голову, разворачивается и собирается уходить.

Как прикажите доложить?

Гоголь (потеряно): А? Що?

Слуга: Благоволите представиться.

Гоголь (бесцветно, скороговоркой): Хохоль-Яновский Николай Васильевич. Литератор. Малоросс.

Слуга (сочувственно): Издалека, стало быть…

Гоголь, не обращая внимания на слова слуги, на негнущихся ногах идет в булочную. Весь облик его выражает крайнюю степень растерянности. Слуга с усмешкой смотрит ему в след и запирает дверь.

На пороге булочной спавший с лица Гоголь натыкается на выходящую Никаноровну с полной корзиной разнообразной выпечки.

Никаноровна (сочувственно): Поперли, чё ль из департамента? Аль невеста кого почище подобрала?..

Гоголь (взвизгивает): Прочь, баба!

Никаноровна, нехотя, сторонится. Юноша резко распахивает дверь.

(с вызовом) Езуитской горилки! Штоф! Мне!

Вваливается в булочную.

Тем временем в правой части сцены – за закрытой дверью пушкинской квартиры – загорается свет. Александр Сергеевич в ночной рубашке сидит на краю постели. Перед ним столик, заваленный листами писчей бумаги. В руке гусиное перо.

Пушкин (громко): Кто?

Слуга (с усмешкой): "Смиренный почитатель". Малоросс.

Пушкин: В свитке?

Слуга заглядывает в пушкинскую спальню.

Слуга: Нет, в партикулярном.

Пушкин (задумчиво): В партикулярном…

Слуга: Сказал, как велено: картежничал мол всенощно. Дабы эту… (вспоминает) римоньё Ваше, Александр Сергеевич, стало быть, в целости соблюсти…

Пушкин (поправляет): Реноме.

Пауза.

Слуга (осторожно): Александр Сергеевич, голубчик. Нельзя же вторую ночь кряду так-то…

Пушкин (выходя из задумчивости): А? Не хлопочи. Ступай… Тут у меня… (снова задумался)

Слуга (мнется): Позвольте полюбопытствовать…

Пушкин (выходя из задумчивости): А?.. (кивая на бумагу, поясняет) Безделица одна затеялась… в итальянском вкусе, да на русский лад… Вот послушай, коли есть досуг…

Затемнение.

Сцена вторая.

Судя по пейзажу, место действия – одна из южных губерний Российской империи. По губернскому тракту мчит рессорная коляска. В ней два господина лет не более тридцати. Тот, что правит лошадьми (Криспин), одет в аглицкий костюм для подвижных игр и верховых прогулок. Другой (Зачатьев), судя по прижатому к груди объемистому саквояжу – случайный попутчик. На нем изрядно поношенное, но чистое платье. На вид – домашний учитель или мелкий чиновник. Говорит, в основном хозяин коляски. Пассажир – молча слушает и напряженно думает о чем-то своем. Мы не поспели к началу их разговора…

Зачатьев: …Да, чувствительное повествование. За малым слезу не проронил.

Криспин (беспечно): А, пустое. Вырос в господском доме. Грамоте сызмальства обучен. Благодетели мои промеж собой все больше о высоких предметах. И меня поощряли… Я ж и нынче-то на ярмонку для пополнения библиОтики господской мчу. Доверительностью обязали: коляска, платье вон – сыночка их. (поясняет) До заграниц великий охотник. И до картежной игры…

Зачатьев: А денег изрядно дали?

Криспин: У барина с книгопродавцами свой расчет. (с усмешкой) А ты для чего интересуешься?

Зачатьев (мрачно): Вот решаю: убить тебя из корысти или не стоит овчинка выделки.

Криспин (прыскает): Худая овчинка. Целковый-другой на гостинцы…

Пуаза. Криспин понукает лошадей.

(поощрительно) А ведь изрядно нафантазировал! За мной тож сей грех водится… Сочинительствую.

Зачатьев: Пописываешь?

Криспин (кивает): Барин, когда эту мою черту приметил, хотел было приохотить к бумаге да перу. "Записывай, говорит, свои враки – выбьешься в литераторы".

Зачатьев: А ты?

Криспин (мнется): Не стал. Стыдно… Барин рукой махнул: мол "ври так, что с тебя взять".

Зачатьев (с подозрением): Может ты и про сиротскую долю наплел? И про барина? И про тома для библиОтики?

Криспин (лукаво): Ага. А сам – первостатейный тать. Нынче вот (кивает) на пожитки твои зарюсь. Тпру!

Резко останавливает лошадей.

(холодно) Выходи.

Озабоченно шарит рукой во внутренних карманах.

Где бишь у меня пистолет?

Парализованный ужасом Зачатьев непроизвольно поднимает дрожащие руки к лицу, защищаясь от воображаемой пули. Шутник Криспин потрясен этим душераздирающим зрелищем и уже жалеет о своей неосторожной шутке.

(заботливо) Ты чего? Эй.

Криспин опускает руки попутчика и осторожно гладит его плечо.

Ты ж сам почал про злодейство врать. Вот я и…

Зачатьев приходит в себя и обижено плечо отдергивает.

Зачатьев (зло): Пшол прочь! За малым сердце не выпрыгнуло.

Пытается сойти с коляски – ищет ногой ступеньку.

Криспин (догадывается): Правда, что ль злодей?

Зачатьев замер и сосредоточенно посмотрел на собеседника.

Зачатьев (твердо): Нет. Но готов ко злодейству, если утвердительно буду знать, что сие мне добудет десять тысяч рублей.

Криспин: Серебром или ассигнациями?

Зачатьев (нехотя): Можно ассигнациями. Но никак не векселя, закладные и прочая…

Криспин (перебивает): А на что тебе десять тысяч?

Пауза.

Зачатьев (торжественно): Знаешь ли ты, что может составить твое счастие? (с нажимом) С полнейшей достоверностью! Так, чтобы достиг – и в сей же миг блаженство!

Криспин (не раздумывая): Нет.

Зачатьев: А я знаю!

Пауза.

А коли так, сообрази: могу ли я…

Криспин (перебивает, недоверчиво): Десять-то тыщ не в каждом кармане сыщешь.

Зачатьев (оправдывается): Ну, не знаю… Коляска, платье. Картина ясная: барин-картёжник на ярмонку мчит… Шанс, – думал. Счастливый билет.

Криспин смотрит на него с состраданием – будто ему совестно за то, что не оправдал ожидания собеседника – не составил его счастия.

Криспин: Может попробовать кассу в кредитном заведении… или полковую казну?

Зачатьев (кивает): Тут недалече гусары стоят. Казенную повозку, я давно приметил. Ставят ее всякий раз у палатки полкового командира. (заговорщицки) Если пластуном пролезть в траве, разнуздать лошадь, накинуть петлю на дышло, потом ретироваться и потянуть за веревку… Вообрази состояние чувств часового. Повозка движется. Сама!.. Бьюсь об заклад, часовой от зрелища сего лишится рассудка и не протрубит!

Пауза. Зачатьев с видом триумфатора смотрит на собеседника. Тот – непроницаем.

Дальше просто: в двух трех верстах от лагеря есть овраг. Сталкиваю повозку – она разбивается о камни. Железный ящик – тож. Собираю деньги в мешки…

Криспин: Так за чем же дело стало?

Зачатьев (нехотя): Не дополз. Часовой окликнул. Взяли под стражу. (передразнивает) "А не шпион ли ты турецкого паши?". "А не подмочен ли тобой, змей, казенный порох?".

Криспин (перебивает): А если у государя десять тысяч попросить?

Зачатьев: Просил.

Криспин: Под какой резон?

Зачатьев: Без резона. С того и начал. "Государь! – говорю, – Как я есть выходец из духовного звания, ради оставления стоп отца своего, связавший судьбу со вдовицей-бесприданницей, через что взем на раменА своеЯ вЕлие скорби споспЕшествования преуспеянию чуждых мне чад…".

Криспин (нетерпеливо): Как же ты от вдовицы к десяти тысячам-то перескочил?

Зачатьев недовольно покосился на нетерпеливого собеседника и, не удостоив его ответом, продолжил.

Зачатьев: "…То есть, не имею никаких прав и оснований вытребовать себе оную сумму. Но, ваше величество! Волшебственные свойства монаршей милости таковы, чтобы чуждаться образцов и резонов. О сем и в Святом Писании сказано…".

Криспин (перебивает): Не ответил государь?

Зачатьев (нехотя): Нет. Хотя надежды не оставляю.

Криспин (покосившись на свой костюм): Может англичан побудить?..

Зачатьев (кивает): Есть прожект. Известно, что народ сей отменно самолюбив и высоко ставит все необычное… (увлеченно) Ну так вот. Вообрази послание: "Господа англичане! Я побился об заклад с ненавистником славного племени вашего об тысячу рублей, что вы не откажите ссудить меня десятью тысячьми. На авантюру сию я решился, памятуя о вашем всему миру известном великодушии и достохвальной щедрости! Не дайте пропасть!..".

Криспин: Так в чем загвоздка?

Зачатьев (хмуро): Не знаю: кому послание сие адресовать. Хотел начертать на конверте "аглицкому народу", да, боюсь, не дойдет.

Криспин: Может с бароном Ротшильдом снестись?

Зачатьев (кивает): Начал было… Но тут (мнется) потребно литературное дарование сверх обычного. Иначе дело не выгорит. Барона ж надо изрядно развлечь, развеселить, подарить ему миг душевного отдохновения… Анекдотец должен быть на десять тысяч! Не меньше! Чтоб Ротшильд из одной лишь признательности, глазом не сморгнув, отсчитал.

Криспин (воодушевленно): Вот нива для современных литераторов! А то рядятся – кто средь них главнейший. (поясняет) Барин охоч до журналов литературных. Ну и я, стало быть, с ним…

Зачатьев (мучительно соображает): Погоди, друг. Дай мысли простор. Тут надобно…

Криспин (азартно): Да чего там! Берешь листы. На каждом пишешь: "Уповаю на спасительную силу вашего несравненного таланта. По достижению успеха сего начинания обязуюсь обнародовать имя благодетеля моего, и тем прославить его в веках". Надписываешь конверты – по адресам первейших перьев и…

Зачатьев (подозрительно): Постой, а ты сам-то – не того… не воспользуешься моей доверительностью?

Криспин (недоуменно): Зачем мне десять тысяч?

Зачатьев (облегченно вздыхает): И то верно… (усмехается) А ведь, я как вообразил, что ты, презрев долг дружбы и честь… за малым не обосра…

Криспин (перебивает): Но, сказать по чести, полковая казна – все ж таки верней. Уж больно перья наши тупы. Рублей десять – еще куда ни шло…

Привстает со своего места.

(радостно): О! А вот и ярмонка! Вишь, там – за пригорком…

Зачатьев его не слушает. Уснувшие было сомнения, стали терзать его с прежней силой.

Зачатьев: Побожись, что не воспользуешься!

Криспин (истово): Холера меня побери!.. (другим тоном) Слыхал, до соседней губернии сия напасть добралась. Карантины теперь введут… (вздыхает) Добро хоть ярмонку отменить не успели.

Пауза.

Зачатьев (задумчиво): А может казне микстуру от холеры продать? Выпил десять капель натощак – и здоров. За десять-то тыщ, а?

Затемнение.

Сцена третья.

Просторная прихожая квартиры четы Пушкиных. На полу ковер. В углу – диван с креслами и небольшой столик, заваленный бумагами. На диване как-то неловко, бочком присел Гоголь – тот же "зяблик", только усы стали несколько погуще. Очевидно, его пустил в прихожую слуга. В данный момент Гоголь ожидает Пушкина, голос которого доносится из кабинета. У Пушкина посетитель – кто-то из друзей-литераторов. Голос пушкинского собеседника не слышен. До прихожей долетают только обрывки пушкинских реплик.

Тем временем Гоголь украдкой читает листы, лежащие поверх одной из стопок бумаг на столе. Он уже разобрался – где интересующий его текст заканчивается, отложил соответствующие листы в сторонку. В ногах у него открытый портфель. Гоголь внимательно прислушивается к голосу Пушкина в кабинете. В момент, когда кажется, будто Пушкин вот-вот выйдет в прихожую, Гоголь молниеносно сует в портфель пушкинские черновики и сидит, как ни в чем ни бывало с отсутствующим видом.

Голос Пушкина (возбужденно): …И слушать не хочу! Мы как на спасову икону должны молиться на журнальную критику! На каждого – слышишь: каждого! – кто не из праздности, а от живого пытливого ума, с болью сердечной берется разбирать новейшие произведения…

Пауза. Пушкин молча выслушивает возражения собеседника.

(перебивает) Ну, так что ж с того? Эта простодушная грубость, вызывающая твое неудовольствие – вернейший залог любви к истине! Ты забываешь, что суетная образованность коренных жителей света, коей мы кичимся, весь этот паркетный лоск – не более чем игра фортуны. Случай, а не правило. И худого тут, пожалуй, больше, чем доброго. Среди неимущих да полуобразованных нынче скорее отыщешь…(замолкает)

Пауза. Собеседник не сдается. Пушкин слушает его, но в какой-то момент не выдерживает и взрывается.

(с вызовом) Да! И Белинский тоже! Даже в первую голову! (веско) Ругань не ранит, когда исток ее – живое переживание. И узость – не порок. Дай мне десяток таких "узких виссарионов", чтоб каждый свое гнул и рвал нашего брата-литератора на клочки, а заодно и друг дружку – и у России будет великая литература!.. Зло – не узость. Зло – (перечисляет) преобладание одной узости над остальными, мелкомыслие и самодовольное невежество!

На последних словах, голос Пушкина усиливается – он подходит к двери. Именно в этот момент Гоголь осуществляет свой маневр с пушкинской рукописью и торопливо застегивает портфель.

(у двери, тихо, но отчетливо) Меня тут малоросс один поджидает. Погодин хвалил. Неудобно… На минуту – не более.

Пушкин появляется в прихожей. Гоголь вскакивает со своего места, прижимая к груди портфель, и вытягивается перед ним в струнку, как перед генералом. Пушкин, не обращая внимания на гоголевские "строевые упражнения", садится на диван, кладет ногу на ногу и жестом предлагает Гоголю вернуться в исходное положение.

Пушкин (сдержано, но доброжелательно): Чем обязан?

Гоголь (заученно): Принадлежа к избранному кругу ценителей подлинно высокой поэзии, считаю непременным долгом своим, выразить всецелое восхищение…

Пушкин (перебивает): У вас дело кто мне?

Гоголь (торопливо): Господин Погодин заверил в том, что вам был передан сборник малороссийских вещиц под общим наименованием…

Пушкин (заканчивает): "Вечера на хуторе близ Диканьки".

Гоголь: Да. (уточняет) Название лично господин Погодин изволили сочинить.

Пушкин (подсказывает): Вы бы желали получить отзыв.

Гоголь: Так.

Пушкин встает.

Пушкин: Увы. Не могу быть Вам полезен. Не ознакомился. За недосугом.

Гоголь обескуражен. Он тоже встает, прижимая к груди портфель.

Вы к Погодину обращайтесь. Я ему отпишу. Если случится прочесть.

Гоголь молча кланяется и "на ватных ногах" плетется к двери. Пушкин сочувственно смотрит ему вслед. У дверей появляется слуга.

(окликает) Молодой человек.

Гоголь: А?

Пушкин: Вы, должно быть, читаете новейшие произведения…

Гоголь (неопределенно): Ну…

Пушкин (продолжает): …И у вас, верно, есть о прочитанном какие-то мысли, мнения.

Гоголь мычит нечто еще более неопределенное.

Не желаете испытать себя на поприще литературной критики? Свежий взгляд был бы полезен. Я, как издатель "Современника", со своей стороны, готов содействовать.

Гоголь останавливается. У него, похоже, затеплилась робкая надежда на продолжение разговора.

Ну, Бог в помочь. (слуге) Проводи.

Собирается идти обратно в кабинет, но останавливается у столика с черновиками. Тем временем слуга выпроваживает Гоголя. В прихожей появляется молодая жена Пушкина. Она подходит к нему сзади.

Наталья Николаевна: Какой у тебя, однако, беспорядок в бумагах.

Пушкин (не оборачиваясь): Черновики. Надо бы разобрать…

Подходит слуга.

Слуга: Александр Сергеевич, посетитель в ваше отсутствие позволил себе листами распорядиться…

Наталья Николаевна (брезгливо): Какая, право, нечистоплотность.

Пушкин (слуге, не глядя): Пустое. Ступай.

Слуга уходит. Пушкин поворачивается к жене и берет ее за руку.

Пушкин (тепло): Заскучала, душа моя? Ты развлеки себя пока… (неуверенно) Вышиванием что ли. Не знаю… Я с делами покончу – и весь вечер наш (понижая голос) И ночь.

Наталья Николаевна заграждает ему пальцами уста и удаляется, как испуганная нимфа. Пушкин быстрыми шагами направляется в кабинет – к своему давешнему собеседнику.

(на ходу, собеседнику в кабинете, громко) Ты про "Лекарство от холеры" слыхал?

Вопросительный шум за стенкой.

(нетерпеливо) Ну, стихи какого-то нахала. Прескверные. Распространились в списках чрезвычайно.

Исчезает из виду.

Ну, и, по обычаю, публика приписала сие безобразие мне. Вообрази: так и значится на титуле: "Сочинение господина Пушкина". Государь объяснений потребовал. Еле отбился…

Затемнение.

Сцена четвертая.

Прихожая дома губернатора. На пороге жандармский офицер. Перед ним губернатор – 50-летний господин, честно дослужившийся до генеральского чина. В облике его за внешней суровостью явственно читается простодушие и незлобие. Голова губернатора украшена седыми бакенбардами и начинающейся плешью. За ворот заложена салфетка, указывающая на неоконченный семейный обед…

Губернатор (с тихим бешенством): …Я очень, рассчитываю, офицер, – очень! – что вы изыщете доступное человеческому уму объяснение сему неслыханному проникновению. В обеденный час! В мирный дом губернатора вашего! Война с турками меня устроит. Ну-с. Нас атаковали янычары?

Офицер: Виноват.

Губернатор: Отчего ж? Коли атаковали, напротив – отличился.

Первая вспышка гнева миновала. Губернатор смотрит на офицера с насмешливым интересом.

Офицер: Ваше высокопревосходительство! Нами взят под стражу человек. (понижая голос) Думали: шпиён. А он – государев крестник.

Губернатор (иронично): Хорошо хоть не сам государь. Давай-ка, сынок всё в подробностях.

Офицер: Караульный взвод соблюдал порядок на ярмонке. Глядь – толпа. Рассредоточились по периметру. Рассеяли прикладами. Там человек – рукав разодран, кровь в угле рта. Особо ретивых придержали. Доносят: смуту производил, корил санитарными нормами. В виду холеры. Вопиющее, говорит, несоответствие. Ярмонку, мол, отменить надо, торговцев и товары – под арест. Те возбудились – удавить, думали, смутьяна по-тихому. Да замешкались, а тут мы…

Губернатор: Допросили в арестантской? (нетерпеливо) Ну давай, не томи! Что за мякоть у сего фрукта?

Офицер (мнется): Так это… ваше высокопревосходительство… (понижая голос) затронуты имена августейших особ… Дерзну ли я…

Отступает к двери.

Он самолично тут. В преддверии. Если будет угодно…

Губернатор: Ладно. Тащи смутьяна.

Срывает салфетку и небрежно бросает ее на столик.

(в сторону, с досадой) Пропал обед.

В прихожую вводят Криспина. На нем прежнее платье и описанные офицером следы избиения. Несмотря на вооруженный караул, Криспин ведет себя на удивление свободно. Если не сказать: развязно.

Губернатор (Криспину, строго): Кто таков? Откуда прибыл? Кем наущен? Ну! Отвечай! Как на духу. Без утайки.

Криспин как будто не слышит губернаторский рык. С видом музейного посетителя он разглядывает обстановку. Берет какие-то предметы со столика. Караульные рефлекторно кидаются воспрепятствовать, но в последний момент замирают и не решаются.

Криспин (добродушно): Ну что ж, таким я себе и воображал жилище наместника одной из провинций незабвенного отечества моего.

Подбегает к стене с изразцами.

(восторженно) Ба! Да ведь это – печь. Верно?

Разглядывает изразцы, как диковину.

Нельзя ли взглянуть на жерло – куда помещают древесные части для последующего их горения?

Губернатор (офицеру, вполголоса, язвительно): Хорош "царёв крестник"! (караульным) Ну-тко, ребята. Вяжите его шарфами – и в лазарет.

Криспин (спохватившись): Вы, сударь, верно, приняли меня за помешанного.

Смеется.

Откуда, мол, такая ажиотация при виде столь естественного в здешних климатических условиях предмета?

Подходит к губернатору вплотную и пристально смотрит в глаза.

(требовательно) Ведь так?

Обескураженный губернатор неопределенно пожимает плечами и робко кивает. Криспин ему весело подмигивает, плюхается на диван и закидывает ногу на ногу.

Не вы первый, Аркадий Львович – так, кажется? – не вы первый…

Замечает салфетку на столике.

Трапезничали, да? А тут мы… (караульным, с упреком) Нехорошо, бойцы! Не война чай, чтобы вот так вторгаться. В обеденный час.

Встает.

(губернатору) Прошу о снисхождении, Аркадий Львович, к молодцам. Из одной токмо ревностности…

Откланивается и идет к двери.

(караульным, на ходу, иронично) Ну, пошли что ли, пластуны.

Обнимает караульных за плечи.

(назидательно) Это ж, братцы, начальник ваш! Тут деликатность – первое дело! А то валились, как матросы в тавэрну – с ружьями, в сапогах…

Губернатор (опомнившись): Отставить!

Криспин оборачивается.

Криспин: Прикажете задержаться? (восторженно) Узнаю великодушие вельможи вновь обретенной родины моей!

Криспин идет к дивану.

(караульным, через плечо) Идите, идите. Сокройтесь с глаз. И молитесь. О прощении…

Берет губернатора под руку.

(жалуется) Соскучилось сердце мое, Аркадий Львович! Столько в нем смуты! Столько неизлитого! Столько невысказанного!..

Офицер (перебивает): А я?

Криспин (не глядя): И ты иди, командир. Неси службу. Бди и салютуй.

Жестом предлагает губернатору присесть на диван. Сам садится первым. Офицер и караульные выскальзывают за дверь.

Сцена пятая.

Там же. Криспин и губернатор усаживаются на диван. Губернатор недоверчиво хмурится.

Криспин: Воображаю Ваше смятение, Аркадий Львович. Появляется некто. Поведение – совершенно несообразно нравам и обычаям здешним. Платье драное. Сам – бит и препровожден в узилище до выяснения…

Губернатор что-то хочет возразить, но Криспин его останавливает.

Воздержитесь, Аркадий Львович, покуда не выслушаете историю мою. Вы, должно быть, слышали о кругосветной экспедиции Брокгауза? Нет? А знаете почему?

Пауза.

(торжественно) Сведения эти составляют государственную тайну. Посему, раскрывая их вам, я… Впрочем, могу ли я сомневаться в порядочности!..

Губернатор мычит нечто нечленораздельное и кивает. Криспин встает, подходит к окну, по-наполеоновски скрещивает руки на груди и задумчиво смотрит вдаль. Пауза.

(сухо) На третий год непрерывного морского странствия суда наши потерпели крушение в одном гиблом месте подле Африканского Рога. Господь изволил сохранить жизни двум матросам, ученому секретарю и одному чудесному младенцу, о коем после…

Пауза.

Матушка моя – в девичестве княжна… (осекся) Впрочем, поступок ее семья не приняла. Посему прошлое свое она решительно предала забвению. Софья Брокгауз. И только… Про отца не скажу ничего. Ибо неволен…

Пауза.

Экспедицию снарядили при государе императоре Павле Петровиче. В последний его год. Швартовый отдали в ту страшную ночь.

Оборачивается.

(со значением) Вы понимаете, о чем я говорю?

Губернатор молча кивает и торопливо крестится.

(продолжает) Матушка моя, дабы избежать разлуки, переоделась корабельным юнгой. На исходе первого года плаванья, когда головной фрегат вошел в Бабдельмандебский пролив, пряный воздух Азии огласил крик младенца. Мужеска пола. Мальчик рос крепким и смышленым. Всё перечеркнул роковой риф…

Криспин закрыл лицо руками. Плечи его сотрясли беззвучные рыдания.

Губернатор (робко): А мальчик?..

Криспин: Мальчик выжил. Товарищи по несчастью души в нем не чаяли и положили за долг чести хотя бы отчасти заменить ему безвременно утонувших родителей…

Пауза.

В беспрестанных скитаниях по африканскому континенту мы претерпели многое. Вам случалось бывать в Абиссинии?

Губернатор (напряженно): Мммм. В Крыму бывал. В Бессарабии. Узурпатора до самого Парижа гнали. (увлеченно) Наш гусарский полк однажды попал в западню. В Пруссии. Французы воспользовались рельефом местности – схоронились в овраге. Только кончики пик на виду. (заводится) Однако, вообразите бонапартову хитрость! Отыскал место, где разрослись камыши и…

Криспин (перебивает, задумчиво): А в Абиссинии нет камышей. Суглинок. Солнцем палимый. В трещинах весь. Как у старинных мастеров. На полотнах… (жестикулирует) Всюду скелеты погибших животных. Случалось ли Вам, Аркадий Львович, наблюдать скелет слона?.. (другим тоном) Впрочем, я увлекся. Не буду томить в неведении. Вы – опытный человек с острым пронзительным умом и наметанным глазом… Скажите, кто, по-вашему, этот чудесный младенец? (в сторону, с грустью) Впрочем, давно уже не младенец…

Губернатор: Вы!

Криспин (восторженно): Извольте видеть: возможно ль что утаить от старого солдата! (торжественно) Да, это был я.

Пауза.

Вам, должно быть, не терпится разгадать секрет маневра: как из Абиссинии я очутился здесь – пред вашими очами? В разодранной рубахе. С поврежденным лицом.

Губернатор: Да, признаться.

Криспин (сосредоточенно): К четырнадцатому году я – закаленный пустынножительством дерзкий юноша – и заменивший мне мать и отца ученый секретарь достигли пределов египетской Александрии. Поиск судна для доставления в пределы отечества нашего затрудняла война с Наполеоном.

Губернатор: А матросы?

Криспин (беспечно): Один пал, укушенный скорпионом. Другого съели абиссинцы.

Губернатор поражен.

(соглашается) Да, да. Свирепость и дикость тамошних племен – это…

Бурно жестикулирует, подыскивая слова, не находит их, ничуть этим не смущается и продолжает.

Ну так вот. За войной вышла задержка. И тут…

Патетическая пауза.

Эпидемия холеры! Спутник мой заболевает. На моих глазах – все течение недуга. Не отхожу от больного ни на миг. Сплю, склонившись к изголовью. Вот этими (показывает) руками закрываю ему глаза. У гроба дорогого для меня существа приношу клятву: жизнь положить на изучение причин сего поветрия и изыскание способов противодействия… Изъездил африканские пределы – из конца в конец. Бывал всюду, откуда приходили вести о вспышке. Посетил Индию, Цейлон. Ночевал с медицинским персоналом. А бывало – среди больных. Одного справа положишь (показывает). Другой – слева примостится. Я посерёдке… (поясняет) У больных жар – естественный обогрев через это осуществляется.

Подсаживается к губернатору. Тот на него смотрит опаской – как на потенциального вирусоносителя.

Сам, как видите, уцелел. Удивительная невосприимчивость к заразе! Врожденная. (сентиментально) А может за святые молитвы матери Господь уберег? Видит же, небось, чадо свое с Небеси. И отец-герой…

Пауза. Криспин вытирает увлажнившиеся глаза губернаторской салфеткой и продолжает свой рассказ.

От русского посланника узнаю, что холера вплотную подступила к святым рубежам отечества нашего. Думаю: судьба! На фрегат – и в Одессу. Оттуда на перекладных в Санкт-Петербург. В Адмиралтействе нахожу боевых товарищей отца. Натурально делаю доклад. В пяти частях. По обстоятельствам странствия своего. Светила Академии дают заключение о беспримерной ценности для науки. Докладывают государю…

На этих словах губернатор непроизвольно встает. Встает и Криспин.

Обнял меня вот так (показывает) наискосок. И прослезился. Щека до сих пор солонА. Если палец увлажнить и вот так провесть…

Облизывает палец, проводит им по щеке, пробует на вкус, удовлетворенно кивает и щедро протягивает палец губернатору – на дегустацию. Тот не решается.

(продолжает) Во Христа крестихомся и в Него же облекохомся в Петропавловском соборе. Государь восприемствовал. Дальнейшее развивалось со скоростью калейдоскопической. Беспримерная осведомленность моя по части поветрия, уж повсеместно охватившего державу нашу, заслужила мне чин действительного тайного советника и поручение: исследовать состояние губерний – как уже охваченных заболеванием, так и находящихся под угрозой. И вот я здесь.

Криспин придвигается вплотную к губернатору.

(заговорщицки) Миссия моя, как Вы понимаете, огласке не подлежит… Каждый день на высочайшее имя подробнейший отчет. И список мер предупреждения и контроля над распространением. Всего не перескажешь. Тут, брат, целая наука…

Откидывается на спинку.

Губернатор (осторожно): Ну а, положим, наша губерния…

Криспин (смеется): Хороша губерния! Задала перцу государеву крестнику!

Губернатор смущен.

Полно, Аркадий Львович. Не тревожитесь. Конфуз сей до сведения Его Величества доведен не будет. Тут ведь моя промашка. Имел неосторожность лично санитарным просвещением торговцев озаботиться. А надо было сразу к Вам.

Губернатор (осторожно): Нельзя ли указать: какие именно нестроения беспокойство вызвали? Я хоть губернию принял в прошлом годе, но за правило взял входить во все аспекты, так сказать, жизнеустройства. Лично распорядился: всех больных с подозрением – в одном лазарете собрать. Лавочникам роздано предписание. Бродяги, как вероятные разносчики препровождены в арестантский дом. Что ещё? Крыс потравили.

Криспин (важно): Сие мне ведомо. Всецело поддерживаю. Да вот с ярмонкой загвоздка выходит. Тут ведь не уследишь. На моих глазах мужик (показывает) цап сельдь за морду и тянет из бочонка. А у самого руки… Знаете, этак о передник оттёр и тащит. А на переднике том заразы, я извиняюсь, как на шелудивом блох! В иное время ладно: вспучило, колики – два пальца в рот и поминай как звали. Но ввиду распространившейся холеры такая непопечительность сродни государственной измене.

Губернатор в ужасе встает со своего.

Губернатор (в ярости): Где? В каком ряду этот демон?!! Я его в кандалы!!!

Криспин: Да разве в селедке соль? Ярмонка – явление такого порядка, что приставь к каждому торговцу по солдату – всё одно. Вон сахарные петушки. Сам видал: запас держат на несвежей рогожке. Лошади, простите за тонкость, мечут яблоки из-под хвоста рядом с провизией. Пряники содержатся вперемешку с мылом. Калачи…

Губернатор (потеряно): Закрывать, стало быть, ярмонку-то?

Криспин (веско): Аркадий Львович, голубчик. Верьте слову: последнее, чего б я желал – повредить Вам по службе… Сегодня ввечеру казенная карета ждет меня на постоялом дворе в трех верстах отсюда. Через весьма непродолжительное время я предстану перед государем и сделаю ему всесторонний доклад. Долг служебный велит мне со всевозможной дотошностью изложить все, до последней мелочи, нарушения санитарной целесообразности…

Губернатор лихорадочно расстегивает ворот и вытирает салфеткой пот со лба.

…Но долг гостя, принятого с истинно русской радушностью в теплом семейном кругу…

В глазах губернатора вспыхивает огонёк надежды.

…Одним словом, я настроен дать хвалебный отзыв. Мол, (декламирует) в виду эпидемической угрозы благоразумным попечением губернатора срок действия ярмонки своевременно сокращен. Возможные очаги заражения решительно устранены. Губерния готова во всеоружии противостать…

Губернатор не дает Криспину закончить и заключает его в объятия.

Губернатор (между лобзаниями): Отец родной! Благодетель! (в сторону столовой) Матушка, душа моя! Иринушка-лапушка! Владыко! Радость у нас! Такого человека Господь послал! Если б вы только могли…

В дверном проеме появляется супруга и дочка губернатора.

Губернаторша и Ирина (хором): А мы все слышали…

Затемнение.

Акт второй.

Сцена первая.

Кабинет Пушкина. На стуле перед письменным столом сидит Гоголь с портфелем на коленях. Пушкин, стоя за своим письменным столом, сосредоточенно читает статью Гоголя "Несколько слов об А.С.Пушкине" из толстого журнала. Некоторые особо примечательные, с его точки зрения фрагменты он зачитывает вслух.

Пушкин: "…Никто не станет спорить, что дикий горец в своем воинственном костюме, вольный, как воля, сам себе и судия и господин, гораздо ярче какого-нибудь заседателя, и, несмотря на то, что он зарезал своего врага, притаясь в ущельи, или выжег целую деревню, однако же, он более поражает, сильнее возбуждает в нас участие, нежели наш судья в истертом фраке, запачканном табаком…".

Пауза. Пушкин отрывается от текста и озадачено смотрит на Гоголя. Судя по довольному виду, тому статья представляется очень удачной.

Гоголь (робко): Там еще про птичку, Александр Сергеевич – аллегория, иносказательно изображающая несравненное совершенство малых вещиц Ваших, недоступное восприятию толпы.

Пушкин хочет, что-то сказать, но не находит слов и возвращается к тексту статьи.

Пушкин: "…Чтобы быть доступну понимать их, нужно иметь слишком тонкое обоняние. Нужен вкус выше того, который может понимать только одни слишком резкие и крупные черты. Для этого нужно быть в некотором отношении сибаритом, который уже давно пресытился грубыми и тяжелыми яствами, который ест птичку не более наперстка и услаждается таким блюдом, которого вкус кажется совсем неопределенным, странным, без всякой приятности привыкшему глотать изделия крепостного повара…".

Пушкин отрывается от текста и почти с ужасом смотрит на Гоголя. Тот продолжает сиять.

Гоголь: Там дальше еще лучше будет. Приношение, так сказать, на алтарь…

Пушкин вновь прячет глаза в гоголевский тест.

Пушкин: "…Это тот ясный мир, который так дышит чертами, знакомыми одним древним, в котором природа выражается так же живо, как в струе какой-нибудь серебряной реки, в котором быстро и ярко мелькают ослепительные плечи, или белые руки, или алебастровая шея, обсыпанная ночью темных кудрей, или прозрачные гроздия винограда, или мирты…"

Гоголь (перебивает): Я, было, начертал "лавры", но после сыскал растение, деликатность которого…

Пушкин, не обращая внимания на гоголевский лепет, дочитывает последний абзац статьи.

Пушкин: "…Увы! это неотразимая истина: что чем более поэт становится поэтом, чем более изображает он чувства, знакомые одним поэтам, тем заметней уменьшается круг обступившей его толпы и наконец так становится тесен, что он может перечесть по пальцам всех своих истинных ценителей".

Дочитав статью, Пушкин бросает журнал на письменный стол, тяжело опускается в кресло и в глубокой задумчивости треплет бакенбарды. Гоголь замер в ожидании пушкинского вердикта.

Пушкин (сдержано): Вы в статье своей меня, вроде как, похвалить намеревались… на правах, так сказать, "истинного ценителя"?

Гоголь (уточняет): Воскурить фимиам пред алтарём божества, поклонение коему…

Пушкин (перебивает): Любезный Николай Васильевич, как бы вам сказать… "Фимиам", как Вы изволили выразиться – это не вполне критика. Несколько иной жанр… Может быть вам стоит глубже изучить предмет? Скажем, перечитайте и приведите в систему все, что было написано до сей поры. (увлеченно) Если будете прилежны, дело может увенчаться фундаментальным трудом. Назовем его "История русской критики"…

Гоголь (хмуро): Хворый я. Здоровья слабого. Боюсь, закончить не успею, коли возьмусь…

Пушкин: (насмешливо): Тем более, нельзя мешкать. Завтра же приступайте!

В дверь решительно входит пушкинская жена в бальном наряде.

Наталья Николаевна: Изволь распорядиться начет платья. (осеклась) Ой, у тебя посетитель.

Пушкин (мягко): Не тревожься, душа моя. Мы уже заканчиваем. Вели мундир готовить.

Наталья Николаевна (сдержанно): Прошу тебя, поторопись. Государь, ты знаешь, неумолим…

Гоголь (выпаливает): Позвольте выразить всецелое восхищение Надежда Николаевна. Весьма рад знакомству.

Пушкинская жена бросает в сторону Гоголя холодный надменный взгляд, сухо кивает и удаляется, раздраженно шурша юбками.

Пушкин: Наталья.

Гоголь: Виноват.

Пушкин: Мою жену зовут Наталья Николаевна, а вы сказали "Надежда".

Гоголь бормочет что-то нечленораздельно-извинительное и смущенно умолкает. Пушкин – в глубокой задумчивости. Пауза.

Знаете, у Вас некоторые вещицы весьма смешны. Там где Иван Никифорович поссорился с этим… (щелкает пальцами) как его? Весьма оригинально. И вообще, когда вы берете на себя труд придирчивой отделки, заметно лучше становится. Плавность появляется, слог выправляется. Только герои у Вас – какие-то (подбирает слова) слепки гипсовые. Будто у них душу вынули и… Мертвые какие-то души. Вурдалачьи.

Пауза.

И дотошное выписывание мелких завитков не выручает. Фантасмагоричность иных сюжетов развлекает, да. Но пищи – ни уму, ни сердцу – не дает. Вроде, и смешно, и занимательно. А кончишь – тоска. "До чего ж, думаешь, грустна и безотрадна Россия у автора". А ведь она не такова…

Пауза.

Может Вам крупное что начать? Затвориться в келью. Перечитывать написанное и править нещадно, покуда не заблестит… А то, боюсь, заласкают вас скорые на суд хулители порядков наших. Им всякое зубоскальство по сердцу.

Смотрит на часы. Встает.

Ну-с. Не смею задерживать. Супружеский долг велит при дворе блистать.

Встает и идет к двери. Не дойдя, оборачивается.

(с усмешкой) Иной раз добром поминаю ту холеру. (мечтательно) На чудесную осень меня карантин обрёк! Все обязательства упразднились – ни помех, ни препон. Герои обступили меня. У каждого свой норов, свой гонор, своя манера. Только записывать успевай…

В дверном проеме появляется слуга с камер-юнкерским мундиром в руках.

Слуга: Прикажете препроводить гостя?

Пушкин поворачивается к нему и молча кивает, не выходя из глубокой задумчивости.

Пушкин: И возвращайся скорей. Облачать меня будем. (усмехается) Как архиерея на Пасху.

Затемнение.

Сцена вторая.

Сад во дворе губернаторского дома. Белая увитая плющом беседка. Посыпанные гравием дорожки. Криспин прогуливается в компании губернаторши и Ирины. На Криспине та же одежда, только вместо рваной рубашки белоснежная новая. Беседа – самая непринужденная.

Губернаторша: Как вам показался владыка НафанАил? (иронично) После вашего диспута по церковным догматам он охладел к десерту, чего за ним прежде не водилось.

Ирина: И в молитве послеобеденной запнулся.

Криспин (игриво): Но я ж вовремя поднёс маститому архиерею верное окончание, чем, надеюсь, заслужил себе хотя бы отчасти прощение.

Все смеются.

Губернаторша: По правде сказать, он у нас первый в губернии вольнодумец.

Ирина: И завзятый театрал.

Губернаторша: Признайтесь, и Вы не чужды Мельпомене?

Ирина заграждает ему уста.

Ирина: Ни слова! Сейчас угадаю ваше амплуа.

Отходит. Окидывает его фигуру придирчивым взглядом.

(губернаторше) Ну, мама, это же типичный плут! Слуга двух господ или, что-то в этом роде.

Губернаторша (соглашается): И грим не нужен. Плутишку проучили, но он не унывает и готовит новые проказы.

Касается его разбитой губы рукой в перчатке.

Какая у вас нежная кожа. Румянец? Вы смущены? Вот уж не думала, что такого фантастического господина может вогнать в краску стареющая провинциальная кокетка.

Криспин (с трудом сохраняя непринужденность): Не смею спорить. Только истинная кокетка способна так несправедливо себя аттестовать, дабы принудить усталого путника к невольному признанию.

Целует ее пальцы. Она задерживает свою руку в его руке чуть дольше необходимого.

Губернаторша (тихо): Не сейчас.

Ирина (иронично): Ого! Пустынножитель-то наш – дамский угодник!

Губернаторша (рассеяно): Иринушка, я насчет ужина не распорядилась. Пошли Мавру в колониальную лавку. (Криспину) Что бы вы желали иметь на столе?

Криспин (протестует): Нет, нет, нет. Увольте! Нынче я – верный поедатель блюд отечества моего. Хватит с меня антилопьих отбивных под муравьиным соусом!

Губернаторша (дочери, нетерпеливо): Ну, вели ей купить что-нибудь (запнается) В общем, что сама знаешь. Всецело полагаюсь на тебя.

Они заговорщицки переглядываются. Ирина целует мать и поворачивается к Криспину.

Ирина (Криспину, иронично): Не страшитесь, пустынножитель. Ради Вас я пощажу антилоп. (матери) Тростниковый сахар к чаю, да толченый кокос на присыпку. Довольно будет?

Губернаторша: Умница! Беги к Мавре.

Ирина "отдает честь", прыскает и убегает. Криспин и губернаторша подходят к беседке, заходят внутрь и присаживаются на скамейку.

Криспин (игриво): За неимением достойного священнослужителя и сотрапезника, принуждён исповедаться виновнице моего конфуза. Обстоятельства многомятежной жизни не позволили мне наслаждаться дамским обществом в миг, когда природой положен начаток первого бурления… (запинается)

Губернаторша смотрит на него долгим внимательным оценивающим взглядом. Без тени улыбки.

Признание, которым я имел неловкость себя обязать…

Губернаторша (перебивает): Как вы находите Ирину?

Криспин обескуражен.

Мы с дочерью очень близки. Не по-родственному – как это бывает между матерью и ее дитя. Иным образом. Глядя на нее, я словно возвращаюсь к тем своим годам, когда, прилежно воспитанная отцовской библиотекой, грезила о какой-то совсем другой, необыкновенной жизни, полной удивительных происшествий, встреч, переживаний. Когда, вставая со своей постели, трепещешь, не ведая, чем огорошит тебя начавшийся день, и заранее принимаешь все, что б он тебе не послал… Знаете, я ведь богата. Родители – виднейшие землевладельцы губернии. Во младенчестве моем ко Господу отошли. Я – единственная наследница. Часть капитала… значительная часть… составит приданое Ирины.

Криспин хочет что-то сказать. Губернаторша его останавливает.

Не надо слов. Если я нынче же не закончу, после уж не решусь.

Отходит в сторону. В глубокой задумчивости проводит рукой по листьям плюща. Резко поворачивается к сидящему на лавке Криспину.

(восторженно) Видели бы вы Аркадия Львовича в пору сватовства! Ведь он рыцарь у нас. Товарищи по оружию в нем души не чаяли. Отчаянной храбрости рубака. А сердцем простой, как дитя, и великодушный необыкновенно. Уж сколько он от моих проказ вынес, когда на сватовство решался. (увлеченно) Я однажды целый роман для него сочинила. Про возлюбленного-пастушка. Мол "сердце мое отдано другому", "тайные свидания в тиши дубрав", "плод преступной страсти" и прочие красивости из сентиментальных пиес. У него лицо было, словно пепел на угольях. Зубы стиснул. Говорит: "Если угодно будет наградить меня взаимностью, приму ребеночка как своего и позор покрою". Так он мне дорог стал в тот момент, так жалко его – словно оленя раненного. Обняла. Шепчу в ухо: "Я – дрянной человек, лживый, бесчестный! Бегите от меня прочь!" …

Пауза.

Сосватала тетка. Свадьба. Из-под венца – на войну. Когда Ирина родилась, он уже в Париж со своими гусарами входил. Я столько раз себе эту картину рисовала и в подробностях Ирине пересказывала. (с нежностью) Она слушает про отцовские геройства. Глазки смышленые. "Агу", – говорит. И смеется. А там десны одни. Зубки потом пошли… (прежним тоном) Ну так вот. Вернулся наш герой. Карьера в гору. Полк получил. Потом генеральские эполеты. А год назад государь губернию дал под начало. Сама не заметила, как жизнь попала в колею, из которой не выскочишь… (неожиданно требовательно) Я не старая женщина, правда? Могу еще волновать… вызывать… (запинается)

Криспин: К чему этот вопрос? Любой мужчина почел бы…

Губернаторша, не обращая внимания на криспинский ответ, продолжает.

Губернаторша: А ничего этого не нужно. И не будет. И хорошо, что Господь уберег, когда… (неожиданно резко) Он же невероятно глуп – наш Аркадий Львович! Добрый, хороший человек, сердечный. Нас любит. И его все любят. А иной раз думаешь: хоть бы ты не говорил ничего, в острословии б не упражнялся. Отправится уезды объезжать – говоришь себе: "Что ж так мало у нас в губернии уездов? Еще б десяток-другой". (поясняет) Это в том смысле, чтоб подолее не возвращался, не лез чтоб, не нарушал атмосферу…

Губернаторша подходит к Криспину. Садится рядом с ним на скамейку и заключает его руку в свои.

Послушайте меня, фантастический вы человек. Я же вижу, что у Вас к Ирине чувство…

Криспин пытается что-то сказать. Она заграждает ему уста.

(успокаивает) Да, да, конечно. Слишком краткий срок. Вы не разобрались в себе. Ничего, разберетесь. Поверьте, я знаю. Вы положительно способны составить счастье друг друга.

Недоверчиво отстраняет руку, давая ответить. Хотя и продолжает держать наготове – на случай, если Криспин скажет не то, что она от него желает услышать.

Криспин: А коли сама Ирина воспротивится?

Губернаторша со спокойным сердцем отстраняет руку от его рта.

Губернаторша (резвясь): Какой Вы, право, славный. Особенно располагает в вас вот эта африканская неукротимость страстей. Эта дикая порывистость! Иной бы, уязвившись красотой и умом незаурядной девицы, полгода бы пороги оббивал. С отцом своего предмета об охоте, да о погоде собеседовал. А вы… Была б я вольной девушкой ирининых лет (смеется).

Криспин обескуражен. Между тем, судя по реакции губернаторши, к беседке приближается Ирина. Губернаторша поправляет на Криспине волосы и одежду и почти шепчет взволнованной скороговоркой.

Ну, простите меня, фантастический вы человек, за этот галоп. Нельзя тут с заминкой. Вы уедете, а она останется. Просватает ее отец за соседского помещика или кавалергарда, против которого лошадь втрое занимательней. Приданое за Ириной есть, помните! Капитал. Она и свою, и вашу жизнь управит. Умом не в отца. Верьте!

В это момент к беседке подходит Ирина.

(дочери) Что Мавра?

Ирина: Сердится. (дразнит) "Пошто, говорит, в колонияльный? Нешто я колотый не поцвечу, да хучь бы чаем?".

Губернаторша(рассеянно): Да Бог с ней с Маврой. Тут в твое отсутствие… (как бы в сердцах) Как все-таки ты не вовремя затеяла эти гонки с несносной Маврой! Ну, да я ей… (другим тоном) Так вот. В твое отсутствие наш загадочный гость приоткрыл мне тайники своего сердца. Я заглянула в них только одним глазком. Буквально на мгновение. И тут он – дерзкий – захлопнул створки! Но при этом обязался полнейшей открытостью… Кому бы ты думала?

Вскакивает, подлетает к дочке и целует ее в щеку, одновременно крепко сжимая ее пальцы в своих. Мгновение они красноречиво смотрят друг на друга. Губернаторша еле заметно утвердительно кивает. В следующий миг она уже бежит в направлении дома.

Губернаторша (на ходу): Ох уж я ей задам! (в сторону дома, строго) Мавра! Будь любезна подойти и выслушать, ибо всему на свете есть предел…

Ее голос удаляется и затихает. Криспин и Ирина молча смотрят друг на друга.

Ирина: В этом месте я должна зардеться, взор потупить и с замиранием сердца ждать раскрытия тайников (улыбается).

Криспин (сдержано): Присядем.

Садятся на скамейку.

(веско) Ирина, я настроен побеспокоить вашего батюшку…

Ирина: Уже.

Криспин: Виноват?

Ирина: Уже побеспокоили. Носится как угорелый, ярмонку разгоняет.

Пауза.

Криспин (с уважением): Я уже почти боюсь Вас. Словно фехтую с мастером, а у самого простейшее туше не поставлено. Этак на исходе дня обернусь игольной подушечкой, на радость белошвейкам.

Ирина смотрит на Криспина долгим пытливым взглядом.

Ирина (серьезно): Вы хороший человек. Я не желала бы Вам зла… Матушка моя, вижу, совсем Вас околдовала. Дайте мне вашу руку.

Криспин машинально дает. Ирина берет его руку в свою, внимательно рассматривает и, не разнимая, кладет себе на колени.

Красивая. Я всегда в первую голову на руку смотрю. Через нее душа человеческая познается.

Криспин: И какая лучше – большая или маленькая?

Ирина: Это не важно. Главное, соразмерность частей, правильность сочленений, сама форма. Она бывает искажена. Порой, неуловимо. Малостью какой. А у Вас – гармония.

Пауза.

Как мне Вас звать?

Криспин (неохотно): Я говорил. Абиссинцы звали…

Ирина (морщится): Не надо абиссинцев. В кого крещены?

Криспин задумался.

Криспин (не глядя ей в глаза): В Трифона-мученика.

Ирина (задумчиво): Трифон Брокгауз.

Со стороны дома раздается шум. Ирина вглядывается вдаль, силясь различить: кто пришел.

Папенька с ярмонкой управился – к Вам с докладом.

Поворачивается к Криспину и с мольбой смотрит ему в глаза.

(сбивчиво) Голубчик, и хочу – сил нет как хочу! – и не могу вот так Вас: в аффектации, словно в бреду… (осеклась) Вы соотнесите всё, испытайте себя досконально, чтобы не впопыхах, чтоб не головой в омут, как русалка… (твердо) Но коли решитесь – не мешкайте.

Криспин: Так Вы согласны?

Ирина (с нежностью): Ну, конечно, согласна, согласна, согласна. Экий ты у меня…

Прижимается к руке Криспина щекой. Слышен скрип гравия – в беседке приближается губернатор. Ирина отстраняется от Криспина и прежде, чем удалиться, с лукавой улыбкой быстро облизывает палец, проводит им по криспинской щеке и пробует на язык.

(шепотом) Ммм! Еще хочу.

Ирина убегает. За сценой слышны приглушенные голоса губернатора и Ирины.

Губернатор: Как он?

Ирина: Благодушествует.

Губернатор: Умницы вы мои!

Ирина (мнется): Ты это… лучше присядь там – в беседке. Он церемоний не любит, привык запросто. И вообще (шутя, тычет отца кулачком в живот) расслабь сбрую-то. Чай не в походе (смеется).

Губернатор (умиленно): Баловница!.. (откашлявшись, Криспину, громко) Обеспокою докладом! Ярмонка приведена в соответствие – то есть, в полностью отсутствующее состояние!..

Затемнение.

Сцена третья.

Прихожая пушкинской квартиры. Слышен звонок. Слуга открывает дверь. На пороге Пушкин в шляпе и плаще-крылатке. Молча отдает трость, снимает шляпу - слуга принимает. Бросает в нее перчатки. Сбрасывает плащ и вешает его на плечо слуги. Судя по тишине, в которой все это делается, и резкости пушкинских движений он чем-то раздражен. Пушкин проходит в прихожую и устало опускается на диван.

Пушкин (сам с собою, вполголоса): Не дай мне Бог сойти с ума… С ума… сума…

Появляется пушкинская жена. Беременная. В просторной домашней одежде. Она молча садится, рядом с Пушкиным. Он, не глядя, опускает голову ей на плечо. Рукой гладит женин живот.

Как наш арапчонок? Непоседливый? В отцовскую масть?

Наталья Николаевна (с досадой): У нас же оговорено: девочку ждём.

Пушкин (задумчиво): Ах, да. Невесту… Иные бойчей женихов, а?

Отстраняет голову, пристально смотрит на жену.

Ты будто грустна? Скажи, что тебя тревожит, душа моя?

Жена молча опускает глаза и отрицательно качает головой. Пушкин обнимает ее за плечи.

Знаешь, во всяком супружестве приходят такие тревожные минуты, когда пропадает теплота, сердечность, доверительность… (заглядывая ей в глаза) Слышишь, ты не отдаляйся от меня. Хуже нет – фантазиями увлечься. Нагрезится принц в сверкающих латах. (шутит) Ударится оземь – обернется зайцем. Опять ударится – уткой. А на третий раз обернется бравым кавалергардом. И тогда мне придется его убить. Если попаду, конечно – кавалергарды нынешние вертлявы.

Жена прыскает. Пушкин вывел ее из меланхолии.

Наталья Николаевна: Ну и что твой малоросс?

Пушкин (задумчиво): Смешно. Да актеры измаялись. Тут марионетки – в самый раз (оживляется) или раёшник. Помнишь тогда на ярмонке?

Наталья Николаевна (морщится): Там грубость была. Для простолюдинов забава. Разве хорошо?

Пушкин: Раешник-то? Славный малый.

Пауза.

Наталья Николаевна: Про что пиеса?

Пушкин: Старинный сюжет. Пустого человека принимают за ревизора. Ну и завертелось… У меня было что-то похожее в набросках, да черновик затерял. (беспечно) Впрочем, неважно. Все одно доканчивать недосуг. Да и ни к чему теперь уж. Хватит с России одного ревизора.

Пушкин задумался.

Наталья Николаевна: Какой все-таки неприятный господин. Зачем обязательно было нужно его принимать?

Пушкин (не выходя из задумчивости, улыбаясь): Да-а-а, с малороссом нашим ухо нужно держать востро. Оберёт до нитки – крикнуть не успеешь. (выйдя из задумчивости) А знаешь, он, по-своему, гениален. Удивительно цепкий изворотливый ум. И сила! Как у плюща. Выберет дерево повыше – цап! и лезет к вершине. (смеется) Вот увидишь: коли помру – присочинит нам дружбу. Да еще себя на ведущих ролях изобразит. На короткой, мол, ноге был…

Наталья Николаевна (встревожено): Второй раз про смерть. Что у тебя за настроения?

Пушкин (продолжает): …Другое тревожит. Зубоскальство нынче почитать стали за художественность. Хорошо – если порядки критикует и что-то там обличает. Как бы не задавил плющ сей литературу нашу и театр. Впрочем, не подмостки меня нынче занимают.

Наталья Николаевна (недовольно): Опять твой несносный Пугачев? Что за охота? Не понимаю тебя совсем. Столько заботы, столько трудов.

Пушкин вскакивает.

Пушкин (горячо): А ты вообрази: герой и злодей греческим и римским вровень жил среди нас… ну почитай вчера! Еще есть лица, бывшие свидетелями и участниками тех событий. Они старые уж совсем. Помирают. Документы выходят из оборота, в хранилищах иные портятся. Промедлить счас – следующему поколению многажды тяжелее придется…

Слышен крик ребенка и шипение няни. Наталья Николаевна бросает на Пушкина сердитый взгляд и с недовольным видом скрывается в детской. Обескураженный Пушкин садится на диван.

Пушкин (сам с собою, вполголоса): Не дай мне Бог сойти с ума… С ума… сума…

Ребенок затих. Пушкин встает, чтобы идти в комнаты. В этот момент звенит резкий требовательный звонок. Слуга мешкает. Звонок звучит опять. Ребенок снова кричит. Пушкин подходит к двери сам. Слуга едва поспевает за ним следом. Пушкин открывает дверь – в прихожую довольно бесцеремонно заходит молодой человек, одетый в платье Гоголя из первой сцены первого акта. Видно, что оно ему немного тесновато. Это гоголевский слуга Яким.

Пушкин: Чем обязан?

Яким (развязно): О! Застал! А то все "не принимает", да "не принимает"…

Пушкин: Вы кто?

Яким лезет за пазуху, достает записку.

Яким: Вот.

Пушкин: Что это?

Яким: Послание Вам.

Пушкин: От кого?

Яким (в сердцах, слуге): Ты-то чего молчишь? Который раз уж прихожу. Двери мне открывал, а глядит, как неродной!

Пушкин молча разворачивается и уходит.

Пушкин (слуге, на ходу): Бумагу прими. Визитёра – вон.

Яким (нахально): Здрасте-пожалуйста! Мне ж велено ответ передать…

Слуга молча вытесняет его за дверь, закрывает засов и семенит к Пушкину. Из комнаты выглядывает жена.

Наталья Николаевна (едко): Это малоросса твоего прислуга. Он у нас тут частый гость. Пока ты оренбургские степи исследовал, записки от барина доставлял – да я всё возвращала.

Слуга: Виноват, Александр Сергеевич. Час поздний – задремал.

Протягивает Пушкину записку. Тот разворачивает ее (брезгливо – одними пальцами) и читает.

Наталья Николаевна: Ну и что малоросс?

Пушкин (не отрываясь от записки): За границу отбывает. "Большую вещь" заканчивать будет.

Наталья Николаевна: Вот и славно.

Пушкин (цитирует): "…дабы напутственные слова первейшего из литераторов российских, всякий час, подобно путеводной звезде…" В общем, принять просит.

Наталья Николаевна: Примешь?

Пушкин: Нет.

Возвращает записку слуге. Целует жену и молча идет в кабинет.

(слуге, на ходу, требовательно) Халат мне. И свечей побольше.

Затемнение.

Сцена четвертая.

Парадный подъезд губернаторского дома. Стоит чисто вымытая рессорная коляска Криспина. В ней, помимо перевязанных бечевками стопок с книгами, несколько корзин с припасами – вино, фрукты, прочая снедь – и объемистый саквояж с дорожными вещами Ирины. На ступенях дома губернатор с супругой, перед ними – жених и невеста.

Губернаторша (мужу): Сумма, составляющая приданое Ирины мною переведена в банковские бумаги. Доступна для них станет сразу же по прибытию в Санкт-Петербург или Москву. (понижая голос) Десять тысяч ассигнациями с собой дала – на первое время. (игриво) Ну, разве не умно я распорядилась приданым? Ну-ка поцелуй свою женушку за ее распорядительность. Я заслужила эту награду.

Губернатор неловко чмокает супругу, и смущенно гладит усы.

Губернатор (молодым, торжественно): Дети мои чудесные! Отрады сердца моего. Я жизнь свою провел преимущественно в заботах бранных. А много ли там слов? "Коли!", "Руби!", "Виктория", да "Конфузия". Остальные – не для дамского слуха. (смеется) Сердце мое исполнено сверх меры, но умения выразить, излить – недостаёт.

Подходит к Криспину. Мучительно подбирает слова.

Ты это… Не обижай Иринушку, пожалуйста. Она, положим, и сама себя в обиду не даст. А все ж таки не обижай. Сердечко у ней золотое. Резвость, да проказы – то на виду. А что в первооснове – то одному отцу ведомо…

Губернатор смущенно утирает повлажневшие глаза скомканным платком, отступает к жене. Та его утешает. К ней присоединяются Ирина и Криспин.

Губернаторша: Полно, Аркадий Львович, в тоску себя вгонять. (молодым) Вы б, дети, не мешкали. Все, что в дороге потребуется – уложено, я распорядилась. Коляску проверили, укрепили для долгого пути.

Ирина (отцу): Ну, обними дочь свою напоследок, старый солдат!

Сама его обнимает.

Помни, что обещал. Никому ничего не говори, пока письмо из Петербурга не отправим. Жених-то у нас государственный! Высочайшие смотрины – это тебе не понюшка пороху. Дело серьезное.

Криспин: Да, Аркадий Львович. Еще предстоит государя подготовить к такому неожиданному повороту. Холера свирепствует, нужда во мне крайняя. Невозможно вообразить брачные хлопоты в сей отчаянный момент. Ирина будет представлена при дворе моей невестой и перейдет под попечение уполномоченных государем дам. Мне же предстоят беспрестанные вояжи по всей протяженности Российской империи. Возможно, в Европу – дабы обеспечить приобретение за средства казны новейших микстур. В страны Востока… Словом, пока заболевание окончательно не будет подавлено, неизбежна заминка. В этот момент разглашение произошедшей перемены совершенно недопустительно.

Губернатор (веско): Тут положиться можете на меня совершенно. Содержание сведений в секретности для военного человека – дело чести. Чего уж тут говорить.

Губернаторша: Ты, главное, Аркадий Львович, за мной приглядывай. Женщина – материя легкомысленная. Всегда существует опасность увлечься и…

Губернатор (потрясенно): Мать моя! Да как же можно допустить хотя бы даже самою мысль!..

Ирина (перебивает): Ну, полно. Ведите уже нас к коляске. А то засветло не поспеем.

Все сходят вниз по ступенькам.

Губернаторша (Ирине, на ходу, тихо, сквозь зубы): Деньги на дне саквояжа. Документы исправные там же. Печать губернская, штемпеля – всё проставлено.

Ирина благодарно смотрит ей в глаза и украдкой сжимает руку. Криспин легко вскакивает на облучок и берет в руки поводья. Родители в последний раз целуют Ирину.

Губернатор (громко): Может конный конвой отрядить? Мало ли что в дороге.

Криспин делает круглые глаза, прижимает палец к губам и сокрушенно качает головой.

(смущенно) Виноват. Всё. Могила.

Ирина усаживается рядом с Криспиным.

Криспин: Ну, с Богом! Ждите письма. Не тревожьтесь за дочь.

Коляска отъезжает и скрывается из вида. Родители остаются на крыльце одни.

Губернатор (глубокомысленно): Знаешь, душа моя, я никогда не ожидал от себя такой ловкости. Таких дипломатических талантов. Ведь казалось: пропал как заяц. По моему недосмотру был бит в зубы государев крестник. Он объясняться – я в крик. С ярмонкой этой напортачил так, что и вспоминать не хочется. Иного бы за такие провинности в железы, да в арестантский дом на казенный прокорм. А я так изощрился повернуть дело, что и взыскания избежал, и судьбу Иринушки решил наилучшим образом!

Жена смотрит на него почти с болью – как на хворого ребенка.

Губернаторша: Ну, так, на то у тебя и ум. Господь ведь с рассуждением действует: одному дает ум. Другому – красоту.

Губернатор (с сомнением): И все-таки признайся душа моя, что есть в тебе некоторая склонность считать меня… ну простоватым что ли.

Губернаторша: Помилуй, государь-то у нас что младенец, чтобы доверить губернию простаку? Искал, поди, по всей империи незаурядные умы, да лучше тебя не нашлось.

Губернатор (раздосадовано): Вот никогда наперед не знаешь: где ты всерьез говоришь, а где…

Губернаторша обнимает мужа и целует в лоб.

Губернаторша: А теперь знаешь?

Губернатор обнимает ее в ответ.

Губернатор (умоляюще): Нет, ну правду скажи: ведь было такое – не признавали за мной умственной одаренности. И ты, и Иринушка.

Отстраняется.

(патетически) Сам Господь мне послал такого зятя, и еще обстоятельства так нарочно сорганизовал, чтобы вы убедились, кто я у вас есть! Тут уж как не верти, а блестящая будущность Ирины – непреложна. И я…

Губернаторша (ежась): Что-то, вроде, как будто здесь дует. Не находишь? Пойдем-ка в дом. Велим самовар поставить. Мавра успела на ярмонке провизию закупить. Там пахлава есть чудесная. Турок один торгует. Мед, а не пахлава…

Губернатор (упрямо): И все-таки я бы хотел закончить свою мысль.

Губернаторша: Вот за чаем и закончишь. Пойдем, пойдем.

Легонько подталкивает его в спину. Губернатор сокрушенно качает головой, но подчиняется. Они поднимаются по ступенькам. Вдруг губернатор останавливается и, воздев перст, патетически декламирует.

Губернатор: "О, женщины! Вам имя…" (запинается)…

Губернаторша: "Вероломство" нам имя. Иди давай.

Подталкивает его к дверям.

Затемнение.

Сцена пятая.

Зал с колоннами в одном из столичных особняков. Длинный стол. На нем таблички с именами участников брифинга. За столом, указанные в табличках участники: в центре Гоголь, справа от него Белинский, слева – Яким. Зрители в зале – выступают в роли журналистов. Над столом висит огромный портрет Пушкина с траурной лентой. Белинский – ведущий.

Белинский: Господа, я пригласил вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие…

Оживление в зале. Белинский доволен произведенным эффектом.

Все мы знаем наизусть эти гениальные строки. Именно с них начинается подлинная история литературы страны нашей! Но сегодня мы будем говорить о ее первых младенческих шагах. О предуготовительном этапе, который неразрывно связан с именем Александра Сергеевича Пушкина. И пренеприятность известия нашего заключается в том, что его нынче уже нет с нами.

Белинский встает и скорбно опускает голову. За ним – Гоголь. Последним, с явным неудовольствием встает Яким. Секунд десять они молча стоят.

Прошу садиться.

Все садятся.

(патетически) Что есть Пушкин для нас, как не предвестник, не ранняя заря могучего направления, поставившего перо на службу святому делу бичевания пороков и язв общества? Чем Пушкин нам дорог, как не тем, что стал невольным пестуном и ступенью для этого направления и в первую голову для наиглавнейшего из литераторов российских, занявшего место Пушкина на вершине еще при его жизни, а ныне уже далеко ушедшего вперед в своем развитии… Давайте поприветствуем. Николай Васильевич Гоголь у нас в гостях!..

Аплодисменты. Гоголь встает, кланяется и вновь садится.

…И его молодой спутник… (запинается)

Наклоняется к Гоголю и шушукается.

Яким! Ассистент и помощник гения.

Яким неохотно встает и вместо того, чтобы кланяться, с вызовом смотрит в зал. Гоголь тихонько тянет его за рукав – мол, садись. Яким раздраженно вырывает у него руку и с независимым видом садится на свое место. Аплодисменты стихают.

Николай Васильевич, скажите, какую роль сыграл покойный поэт в становлении вашего несравненного дара?

Гоголь: Спасибо. При слове "Пушкин" многое возникает пред внутренними очами моего взора. Помню себя. Порой неодетого, а случалось, что и не евшего до полудня ничего, кроме сухой краюхи ситного и пустого чая, спешащего пешим образом за неимением иной раз лишнего гроша на извозчика, отражаясь в зеркальности витрин, наблюдая дам, чьи фасоны, невольно воскрешают в сознании фарфоровые статуетки – отраду провинциалки с гусиной шеей и черепаховой пудреницей со сколом на ободке.

Восхищенный ропот. Все потрясены гениальным гоголевским слогом.

Придешь бывало. Стрясешь росу мелкого петербуржского дождичка в прихожей. Глядь: на встречу бежит он, с заботой на челе и чернильной крапинкой на манжете. Первое дело – что нового написал. Натурально извлекаются листы. Пушкин жадно пробегает глазами. Нет! Лучше вы, любезный Николай Васильевич! Тут важно авторское произнесение, способное с совершеннейшей точностью передать все изгибы идеи, весь букет неброских поминаний, как то: несвежесть шейного платка приказчика, или помадная банка, в коей прислуга сочла за благо содержать колотый сахар, крошки которого в сочетании с пролитым питьем создают ту характеристическую липкость, коей знамениты наши постоялые дворы.

Белинский (восхищенно): Немыслимо!

Гоголь (продолжает): Иной раз случалось оказать Пушкину услугу, разрешив тяжкую дилемму, терзавшую поэта изрядно долго. Так свет увидел "Современник", идею издания коего, я решительно поддержал. И внес богатую лепту, предав критическому направлению стройность и глубокое понимание, сообразное духу эпохи. Не раз Пушкин, отчаявшись в бессилии подъять пером своим некий пласт, прибегал к скорой помощи моей, признавая: нет, Николай Васильевич, только ваше несравненное перо способно вскрыть этот гнойник, оказать врачествО и упокоение скорбям отечества нашего! Так, замерев в нерешительности перед огромностью замысла, Пушкин поведал мне терзавшую его идею, ставшую в последствие сюжетной канвой поэмы моей. (повышая голос) Во исполнение воли пушкинской, воздвиг я на раменА свои труд, способный погрести под собой, иного излишне уверенного в своих силах автора. Только Вам, Николай Васильевич по плечу, – твердил Пушкин, снуя по кабинету среди раскиданных повсеместно истерзанных стремительной рукой черновиков. А когда выслушал первые главы, коими я простился с ним, отъезжая за пределы отечества нашего, дабы, как игумен в прохладной келье всецело отдаться труду, сказал (патетически, воздев руки): "Боже! Как грустна наша Россия!" Слеза, словно перл, сверзлась с уголка пушкинского глаза и сокрылась в бакенбарде, как некий зверь, спугнутый неловким стрелком.

Гробовая тишина.

Белинский: Потрясающе! А что "Ревизор"?

Гоголь (неохотно): Владение комическим пером не было отличительной чертой Александра Сергеевича, о чем мне не раз приходилось слышать от него изустно в минуту откровенности. Начав было сюжет сей и осознав полную свою для него непригодность, Пушкин призвал меня и умолил подхватить гаснущий факел…

Наклоняется к Белинскому. О чем-то шепчутся.

Белинский: Слово имеет Яким.

Яким (Гоголю, недовольно): Говорить по писанному?

Гоголь наклоняется и что-то горячо ему шепчет на ухо. Яким недовольно отстраняется от него и поводит плечами.

Скажу уж. Рот, кажись, есть. И соображением не обижен.

Поворачивается к аудитории. Кладет локти на стол и подается вперед.

В общем, так. Пушкин барина очень сильно любил. Бывало снег валит или там дождь, ветер воет – аж крыша трещщыт. Глядь: Пушкин. А на самом шинелька худая, да фуражонка летнего фасона. Куда, говорю, ты в такую погоду подрядился? Захвораешь ить с перемёрзу. Нет, пробирается. Ну ладно, говорю, иди, коль у тебя такая нужда.

Белинский: Волнующая картина. И подолгу Пушкин пребывал в доме вашем?

Яким: Порой, цельными ночами сиживали. Барин уж говорит ему со всякой деликатностью: мол, шел бы домой – жена ж на сносях. Да куда там! Нет, говорит, читай мне свои сочинения, больно хороши, не слыхивал таких! А потом встанет враскоряку и ну стишки говорить. Пару куплетов закончит – барина неволит: читай, мол, рассказ. Барин из почтения через силу немного почитает. Тот снова давай стишками сыпать. Пушкин-то рад радешенек, что его слушают. А барину – тягость одна. Так до утренней зори и кувыркались… Доведешь, бывало, Пушкина до дверей, направление придашь. Глядь, а барин уж без сил – закемарил в столовой. Ну, натурально, прихватываешь его споднизу и несешь до постели. А там уж…

Гоголь еле заметно, дергает Якима за рукав, тот резким движением, отнимает руку.

(Гоголю, недовольно) Да, знаю я! Что ж я совсем без соображения что ли?!

Белинский: А случалось, что Пушкин не заставал барина?

Яким: А то нет! Барин же при деле всегда. Не то что… Слышу, скребется, что мышь, в дверь. Открываю: стоит. Что надо? – спрашиваю. Барин, говорю, в отлучке. А Пушкин мне: "Нельзя ли, голубчик…". Он меня почему-то всегда "голубчиком" называл. И за пуговицу эту (показывает) теребил. "…Нельзя ли, – говорит, – голубчик, взглянуть на бариновы бумаги. Может, что новое написал. Так я почитаю. Барину только не говори". И сует мне рубль серебра. А я что? Рубль – в хозяйстве вещь полезная. Ройся, коли охота. Только, чур, при мне! Чтобы не прихватил чего. А то они прихватят, а мне перед барином отвечать…

Белинский: Спасибо, Яким. Думаю, мы все в долгу перед этим простым рабочим человеком, передавшим совершенно бесхитростно живые впечатления от встреч с нашим дорогим покойником.

Бурные аплодисменты.

Гоголь: Вспомнилась еще одна характеристическая деталь. Как-то в минуту крайней откровенности, разгоряченной то ли пуншем, то ли ликером… (задумался) уж не упомню точно… по-моему, "Шартрез". Надо будет снестись с записями той поры – у меня отмечено. Так вот, обнимает меня Пушкин за талию и, несколько заражая парами выпитого, делает своеобразное признание…

Пауза.

"Люблю, – говорит…

Пауза.

…смотреть на пожары!" "Помилуйте, – говорю, – Александр Сергеевич! Это ж, коли частное строение – потеря жилища для хозяев оного, коли казенное – убыток казне". "Эх, – говорит, – не понимаешь ты, брат, в чем тут соль!". Я, натурально, в неведении, о чем и сообщаю Пушкину с полнейшей откровенностью. И слышу такой анекдот: оказывается при пожаре на крыши всегда выбегают кошки, крыша же при этом чрезвычайно раскалена. Так вот, Пушкин уверял, что вид этих несчастных тварей – самое смешное, что ему случалось наблюдать в жизни. Большой оригинал.

Затемнение.

Эпилог.

Та же дорога, по которой во второй сцене первого акта Криспин с Зачатьевым ехали на ярмонку. Только теперь коляска следует в обратную сторону. Ирина беззаботна. Криспин напряжен. В какой-то момент он не выдерживает, резко останавливает коней и отбегает прочь в сторону перелеска. Там он садится на пригорок рядом с густым кустарником и в отчаянье сжимает голову руками. Ирина, кажется, этому совершенно не удивлена. Она некоторое время сидит неподвижно. Потом соскакивает с коляски, подходит к Криспину и, поправив юбки, садится рядом с ним. Криспин отнимает руки от лица и поворачивается к Ирине.

Криспин: Я – негодяй.

Ирина смотрит на него с интересом, но никак не реагирует – ждет продолжение.

Прошу выслушать меня до конца. А там… (запинается) Уж какая будет Ваша воля – так тому и быть.

Ирина молча кивает.

В нашей губернии есть помещики. Добрые люди. Просвещенные. Приласкали дворового мальчика. Родители его по недосмотру в метель заплутали и замёрзли. Насмерть. Насилу потом отыскали. Сиротку взяли в дом. Книжки подкладывали, разговоры разговаривали – образовали как-то. По мере сил и досуга. Мальчик вырос. Применялся только для благородных поручений: библиОтикой ведать, ноты после фортепианной игры собирать, то, да сё. И вышел из него первостатейный враль… Раз приехал на ярмонку, заврался так, что едва не растерзали торговцы. Насилу солдаты отбили. Свели в арестантскую. Тот дальше врать. Так доврался до губернаторского дома. А там (машет рукой) и вовсе голову потерял. Очнулся в коляске. Рядом, обманутая им девица, (с болью) дороже которой у него нет никого на свете… хотя еще вчера знать не знал… (запинается) В общем: в коляске у него девица и разбитая, как фарфоровая тарелка, жизнь. И некуда ехать…

По ходу рассказа Ирина меняется в лице. Беззаботность исчезает. Глаза расширяются. Появляется выражение крайнего удивления. Почти испуга. На последних словах она стискивает его лицо в своих руках и буквально выедает его глаза своими.

Ирина (раздельно): Ты что, в самом деле?..

Криспин, зажмурившись, кивает.

(почти кричит) Ты что, в самом деле, вообразил, что я приняла за чистую монету твои абиссинские сказки???

Ирина бросает Криспина и падает на бок в приступе здорового молодого смеха. Криспин сначала ошарашено смотрит на хохочущую девушку, потом улыбается, потом тоже начинает смеяться и, в итоге, валится рядом с Ириной.

Ирина (отсмеявшись): Уморил ты меня, царёв крестник, хуже холеры.

Садится, отряхивает одежду. Криспин усаживается рядом. Он чувствует: то, что его терзало, благополучно разрешилось, но не может понять – как это произошло.

Криспин (опомнился): Но позволь, я – крепостной, а ты…

Ирина: Уже не крепостной.

Вскакивает и бежит к коляске, оборачиваясь на бегу, чтобы подразнить озадаченного Криспина.

Ирина (на бегу): Эй, на палубе! Ты что там, корни пустил, как баобаб?

Криспин следует за ней. Ирина забирается в коляску раскрывает саквояж и безжалостно вышвыривает из него одежду, туалетные принадлежности и прочие вещи - на корзины с припасами. Дойдя до дна, она достает огромную пачку ассигнаций, перевязанную бечевкой, и, не глядя, бросает ее на облучок. А затем, достает, то, что искала – небольшую кожаную папку.

Извольте ознакомиться, милорд. Паспорта. Настоящие.

Криспин достает из папки два листа гербовой бумаги с подписями и печатями.

Криспин (читает): Трифон Брокгауз… Софья Брокгауз…

Ирина: В честь твоей безвременно утонувшей матушки. Ты не против?

Криспин возвращает паспорта в папку и отдает ее Ирине. У него нет слов. Ирина возвращает папку в саквояж.

(не поворачиваясь, цитирует) "…Посему прошлое свое она решительно предала забвению. Софья Брокгауз. И только". Как здорово ты это придумал!

Спрыгивает с коляски.

(мечтательно) Корабельным юнгой. Вслед за любимым. Хорошо!

Криспин: Но позволь, что ж мы будем делать?

Ирина (восторженно): Жить! Понимаешь ты это, фантастический ты человек?

Смеется и кружит его, как в танце.

Жить – значит, не знать ничего о грядущем дня. Обнимать (обнимает) того, от кого замирает сердце, и отталкивать его от себя (отталкивает), коли сердце оживет. Танцевать, когда хочется, а не когда отконвоируют на скучнейший бал. Не тупить взор перед индюком в гусарском ментике. Не развлекать фортепьянами дураков, обязавших батюшку визитом. Не ходить к обедне, не говеть, не зубрить проклятый катехизис. (с веселым вызовом) Нам, ангелам, это не к чему!

Падает в объятия Криспина.

(запыхавшись, горячо) Ведь я у тебя ангел? Правда? Скажи. Я требую.

Криспин: Ты у меня корабельный юнга. Самый прекрасный из всех юнг.

Целуются. Слышен деликатный кашель. Они оборачиваются. Из кустов выходит Зачатьев.

Зачатьев: Стал, так сказать, невольным свидетелем, в виду исполнения естественных надобностей в сих кущах. (кивает на куст, из которого вышел) Неизбежная превратность длительности пути – настаёт момент, когда насущно уединение, а посему…

Криспин (возбужденно): Ты? Вот небывальщина! (Ирине) С этим замечательным человеком я прибыл на ярмонку.

Зачатьев (заговорщицки): Я, смею напомнить, имел неосторожность открыть Вам некоторые прожекты, не подлежащие разглашению…

Криспин (Ирине, не обращая внимания на Зачатьева): Вообрази, он в точности знает, что может составить его полнейшее счастье!

Ирина (с интересом): И что же?

Зачатьев (неохотно): Положим, это десять тысяч рублей. (сурово) Только серебром или ассигнациями. Векселя, закладные я решительно отказываюсь…

Ирина (радостно): Тебя, голубчик, нам Бог послал!

Шарит рукой на облучке. Подхватывает пачку денег.

Лови свое счастье!

Кидает пачку Зачатьеву. Тот машинально ловит.

Десять тысяч. Можешь не пересчитывать.

Зачатьев (Криспину, сухо): Ротшильд?

Криспин: Почти. По сердцу пришелся анекдотец. Вот – вознагражден.

Зачатьев (на отрывая глаз от денег, недоверчиво): Коли не Ротшильд – ладно. В противном случае, с твоей стороны это было бы…

Ирина прижимается в Криспину и с замиранием сердца наблюдает за Зачатьевым.

Ирина: Ну, не томи. Каково оно – счастье?

Зачатьев поднимает глаза и рассеянно смотрит на Ирину.

Зачатьев (нехотя): В целом, приятные ощущения. Напоминают… (смущается) Я извиняюсь… такой пример: ежели обстоятельства диктуют воздерживаться, а воля организма напротив – настойчиво требует исполнения… (кивает на кусты) Та приятность, которая возникает по завершении, сродни…

Ирина (Криспину): Вот! Умный человек все растолковал на живом примере!.. (мрачнеет) О матушке подумалось. Вот ведь какой ад в себе носит!

Заулыбалась сверкнувшей у нее в голове мысли.

(Криспину, заговорщицки) Значит так! Ты у нас – человек секретный. Государь благословил брак, но за границей – чтоб без ажиотации, свет не будоражить, то, да сё… Отец – человек казенный, ему нельзя. Но для матери невесты, ты выхлопотал у государя право лично присутствовать! (радостно) А? КаковО?

Радостно хлопает Криспина ладошкой по груди и смеется.

Разве юнга не молодец? Разве ему не полагается…

Протягивает лицо для поцелуя.

Зачатьев (смущенно): Если мое присутствие является помехой…

Ирина и Криспин молча целуются, не обращая на него внимания.

Криспин (Зачатьеву, громко): Дальше-то куда, брат Зачатьев?

Ирина: Как ты сказал?

Зачатьев: Простите, не представился. (торжественно) Лука Зачатьев. Наименование – дань прошлому, ибо происхожу я из духовного звания, для выбытия из которого прибег…

Ирина не слушает болтовню Зачатьева – спешит поделиться с Кристиным мыслями, на которые ее навела фамилия "счастливого человека".

Ирина (Криспину, вполголоса): Едва свадьбу сыграли – радостная новость: "Ирина на сносях!". Матушка остаётся, чтобы наилучшим образом обеспечить уход. Потом: "Иринушка слаба ещё. Надо помочь с маленьким"… (восторженно) Год! Ты понимаешь, целый год свободы… (с нежностью) Мамочка… А она у нас еще…

Пихает Криспина в бок.

Сознайтесь, африканец, еще мгновение, и ваша нравственность бы пошатнулась – тогда в беседке! (смеется)

Криспин (отшучивается): Я по сию пору сетую на Вашу расторопность. Задержи Вас несносная Мавра подолее, и я не знаю которую из двух…

Ирина неожиданно кладет ему голову на грудь и прижимается всем телом.

Ирина (сердечно, вполголоса): Ты мне во снах грезился такой. Я Богу за тебя такого молилась. Вообще, всем богам. Найду картинку красивую в книжке – и молюсь. Манон Леско много молилась. Офелии. Она чудная такая на гравюре. Как русалка… Давно для себя решила: не вымолю – утоплюсь. Даже место подобрала. Красиво там: река изгиб дает, вода тихая, лилии, ивы, а вдали – камыши, как пики.

Зачатьев (отвечая на вопрос, давно заданный Криспиным): Мне б до постоялого двора. Тут недалече.

Криспин (громко): Ну, ступай в коляску. Место себе среди поклажи обустрой. Винцо там есть и закуска – (улыбается) скоротаешь дорогу-то! (Ирине, вполголоса) Про ребеночка – в самом деле, или для ширмы?

Ирина (серьезно): Не знаю. А ты как?

Криспин (серьезно): И я не знаю.

Ирина (спокойно): Стало быть, подождем, покуда узнаем.

Ирина бежит к коляске и тянет за руку Криспина.

(нетерпеливо) Ну давай, давай, кучер! Смеркается уже. Разбойники поди кинжалы наточили – того гляди нападут.

Зачатьев расположился сзади. Деньги за пазухой. В одной руке бутылка французского вина, в другой – надкусанное полукольцо краковской колбасы. Криспин и Ирина быстро вскакивают на облучок. Коляска трогается и быстро набирает скорость.

Криспин (Ирине, тихо): Слушай, а я-то без гроша. Как же мы теперь…

Ирина (хлопает себя по груди) Без паники, капитан! У юнги свои накопления. Тут, в ладанке. Пустяки, конечно. Но до Москвы хватит. А там…

Зачатьев услышав про Москву, быстро проглотил недожеванную колбасу.

Зачатьев: Нет-нет, меня, пожалуйста, на постоялом дворе ссадите. У меня свои виды.

Криспин (громко): Ссадим, брат Зачатьев. Ты угощайся, на нас не смотри. (Ирине, вполголоса) А что мы делать-то то будем? Приданное твое проедать?

Зачатьев: Извиняюсь за вторжение. Нельзя ль анекдотец услышать, что закрома отворил? Если не секрет, конечно.

Ирина (Зачатьеву громко): Долго рассказывать. Надо бы записать, покуда не забылось. (Криспину, вполголоса) Свечи возьмем у смотрителя, перья, бумагу…

Криспин (робко): Да какой с меня литератор?

Зачатьев: Вот-вот, его и барин к тому склонял…

Откусывает колбасу и на пару секунд отвлекается на нее.

(продолжает) Я, барышня, волю вашу всецело поддерживаю. Коли сам Ротшильд слабину дал – тебе и карты в руки. Иди ва-банк! Я лично так считаю.

Криспин (громко): Так ведь не Ротшильд.

Зачатьев: Все одно. Сам вывел: кому деньги отсчитают – тот и главнейший талант.

Криспин (в сердцах): Ты бы жевал лучше, брат Зачатьев. Не ровен час поперхнешься, дыханье собьётся, сердце замрёт, дернешься раз, другой и всё – зароем мы тебя в подорожниках.

Ирина хохочет.

Зачатьев (примирительно): Ладно, ладно. Книжицами не возбраняется полюбопытствовать?

Роется среди книг.

(жалуется) Тяжкие какие тома. Да ровные все…

Ирина (не глядя, громко): Брокгауз и Эфрон. Словарь энциклопедический (Криспину, вполголоса, язвит) Потише фамилию не мог сыскать? Повезло тебе с батюшкой. Иной бы дал по шее и слушать не стал.

Криспин (тихо, оправдывается): Первое выпалил, что на ум взбрело. Нельзя иначе. Раз запнулся, другой задержался – всё, ускользнул человек.

Зачатьев (удивленно, читает): "Сочинения Александра Пушкина". Эт что еще за небылица?

Криспин (строго): С этим полегче! Листы не рви! Это я для себя брал на сокровенные гроши.

Ирина (Криспину, мечтательно): Комедию напиши. Я в ней главную роль сыграю. Вот в Москву прибудем. Я там в театр поступлю и…

Зачатьев (Криспину, обижено): Очень надо. Я лучше в Брокгаузе Ротшильда сыщу.

Ирина (Криспину, по-деловому): Значит, решено: свечи и бумагу, бумагу и перья.

Криспин (радостно сдается): Чего уж там. Командуй, корабельный юнга! Куда велишь плыть – туда и поплывем.

Занавес.

22 февраля – 5 марта 2011 года

ЛЫЖНЕГ

Трагедия в трёх актах с эпилогом

Нет возможности в наше время все скрыть, в какой-то момент все всплывает, к счастью, какие-то документы вдруг начинают в интернете появляться, и вдруг общество понимает, что то, что где-то в каком-то месте происходило, имеет под собой совершенно прагматические и прозаические причины…

Патриарх Московский и всея Руси Кирилл. Кишинёв, 11 октября 2011 года

Действующие лица:

Незнакомец – Альфа и Омега, начало и конец, первый и последний

Тропарёв (он же «Кирилл») – человек

Кирилл (он же «Пришелец») - патриарх Московский и всея Руси, лыжник

Илларион – композитор

Смирнов – правоохранительный орган

Генерал – госслужащий

Ведущая – журналист радиостанции «Эхо Москвы»

Чаплин – не Чарли

Охранник – не Лонгин

Валерий – человек не на своём месте

Активист – Кирилл Фролов

Кураев – протодиакон

Сисадмин - иудей

Клюге – доктор

Медведева – женщина

Медведев,

Путин – государственные деятели

Завгородний – кум

Пилипенко – зам

Авторитет,

Зек №1,

Зек№2 – заключенные ИТК №***

А также: раввин Берл Лазар, муфтий Равиль Гайнутдин, заключенные ИТК №***, патриаршие иподьяконы, сотрудники ФСО и др.

Примечание: Прооперированный Тропарёв («Кирилл») – точная копия патриарха. Обе роли играет один актёр. «Пришелец» – тот же актёр, но без патриаршего грима.

Акт первый

Сцена первая

Кабинет патриарха Московского и всея Руси Кирилла.

Протоиерей Всеволод Чаплин и митрополит Илларион сидят за длинным столом. Входит предстоятель в повседневной рясе и бархатной скуфье. Оба посетителя встают. Патриарх крестится на образа в углу, читает про себя молитву, смежает веки и медленно склоняет голову. Илларион и Чаплин следуют его примеру. Все трое садятся. Патриарх надевает очки и погружается в изучение принесенных посетителями отчетов.

Кирилл (не отрывая глаз от бумаги): Неважно выглядишь, отец Всеволод.

Чаплин (неохотно): Ночной эфир на НТВ…

Кирилл (недослушав): Пустырник пей.

Илларион (Чаплину, вкрадчиво): Можно еще холодной водой обливаться. Главное: с утра не переедать. Фруктовое пюре. Мюсли. Зеленый чай.

Патриарх кладет на стол бумаги, снимает очки и задумчиво смотрит в окно.

Кирилл: «Духовник труппы», говоришь?.. Ну, что ж. Здраво… Театральное искусство переживает не лучшие времена. Это факт… И никто ведь не задумывается о причине кризиса! (заводится) Может ли Святая Церковь в этот момент стоять в стороне? Пассивно, так сказать, наблюдать. Зная, что без божьего благословения, без отеческой заботы, без ласки, без молитвы…

Кирилл резко поворачивается к Чаплину.

Впиши: чтоб в каждом театре комнату выделили – под домовую церковь. Нормальное помещение, просторное. Не гримёрку какую-нибудь… Будем на Минкульт выходить… (в сердцах) Дожили! Актёру перед премьерой помолиться негде! С батюшкой посоветоваться. Реквизит освятить…

Илларион (вставляет): Музыкальное направление особенно остро нуждается. Опера. Балет.

Кирилл: Несомненно!

Решительно отбрасывает от себя очки.

Бедра бесстыдно обнажены, гениталии соблазнительно обтянуты. Мыслимо ли – без помощи божьей уклониться от греха в самом его средоточии, так сказать, в эпицентре?!

Илларион и Чаплин хмурятся и важно кивают. Патриарх резко меняет тему.

(Иллариону, сухо) С папой что?

Илларион неопределенно пожимает плечами.

Илларион: Какой аспект стамбульского визита понтифика интересует Ваше Святейшество?

Кирилл (кивая на отчет на столе): Тут у тебя всё толково изложено… Но дьявол, как ты знаешь, кроется в мелочах. А потому мелочей в нашем деле не бывает. Не должно быть!

Илларион (озадачено): Нууу… ммм… С турецкой кухней были определенные сложности. У делегации расстройство желудка. Рвота. Понос…

Патриарх, спрятав довольную улыбку в бороде, откидывается на спинку кресла.

Кирилл: А сам понтифик?

Илларион: Стол диетический. Повар-итальянец. И продукты…

Кирилл (нетерпеливо): Понятно. Еще что?

Илларион: Меры безопасности. Специальный бронированный автомобиль для перемещений по стране. И точно такой же «двойник» направляли по ложным маршрутам…

Патриарх резко подаётся вперед и бросает на Иллариона суровый взгляд.

Кирилл: Почему я узнаю об этом только сейчас?!

Илларион: Нууу… Это, в общем-то, стандартная мера. В недружественной стране… (перечисляет) Исламисты… «Аль-Каида»… В предшественника турок стрелял…

Кирилл (с упрёком): Дааа… Рано вы расслабились, друзья мои. Можно подумать годы безбожного атеизма даром прошли? (воздев перст, цитирует) «Блюдите, братие! ибо опасно ходите»… (другим тоном) «Двойник» – это как?

Илларион не успевает ответить – его «подрезает» возбужденный Чаплин. Выглядит он, как Архимед. Только вместо «Эврика» Чаплин выкрикивает другое слово.

Чаплин: Боброк!!!

Кирилл (озадачено): В каком смысле?

Чаплин: Волынский князь. Чтобы уберечь Дмитрия Донского от вражеской пули, переоделся в его доспехи и встал под хоругвь.

Кирилл: И что?

Чаплин: Уберег.

Кирилл (возбуждённо): Ну вот! Можем же, когда захотим!.. Достойный поступок, я считаю! Сохранил для потомков святого благоверного князя… Канонизирован?

Чаплин: Насколько я помню, нет.

Кирилл (с горечью): Как мы всё-таки не ценим… не осознаём… А ведь пример святого Боброка…

Илларион (перебивает, веско): Бренко.

Кирилл (озадачено): В каком смысле?

Илларион (чётко): Волынский князь Боброк командовал Засадным полком, а под хоругвью в княжеских доспехах стоял боярин Бренко.

Чаплин (недовольно): Какая разница? Оба ж – на «бэ».

Илларион (продолжает, с нажимом): …И «двойник» у турков – это автомобиль, а не человек. Стандартная мера. ФСО обеспечит. Сделают не хуже, чем у понтифика.

Пауза.

Кирилл хмурится. На Иллариона старается не смотреть. Возразить ему нечего. Но соглашаться патриарх не торопится. Он нервно жует губами. Потом медленно поднимает глаза на своих собеседников.

Кирилл (сдержано): Думаю, канонизировать надо обоих… Но Бог с ним с автомобилем! Тревожит меня другое. Это, ставшее уже привычным, «не хуже». (заводится) Что значит «не хуже»?! Не наш ли святой долг быть всегда и во всём лучше?!! И римско-католической церкви, и англикан, и лютеран, и методистов, и квакеров…

Чаплин (вставляет): Действительно.

Кирилл (заканчивает, нравоучительно): …Не ищите лёгких путей, друзья мои. Широка дорога, ведущая в ад. Простота – хуже воровства.

Занавес.

Сцена вторая

Кабинет одного из заместителей главы федеральной службы исправления наказаний. На кожаном диване в углу высится монументальный торс протоиерея Димитрия Смирнова – руководителя Отдела по взаимодействию с правоохранительными органами РПЦ МП. Перед ним красиво сервированный чайный столик. В руках чашка чая и пряник. Рядом – генерал в мундире. Он сидит на кончике кресла и благоговейно внимает протоиерею. Видно, что собеседники рады встрече. Родственные души…

Генерал: …Как Вы сказали, отец Димитрий? «Логин»?

Смирнов (поправляет): …ЛоНгин. Сотник… (другим тоном) Хорош пряничек! Бывает: сухие – не угрызёшь. А этот – прям тает. Ммм! (откусывает, продолжает с полным ртом)… Военнослужащий. Конвоировал заключенных. «Вертухай», – как бы сказали нынешние, с позволения сказать, человеколюбцы на содержании у иностранных спецслужб.

Генерал (соглашается, со вздохом): Эти скажут.

Смирнов (продолжает): …Лонгин, в отличие от них, был верен своему долгу. Приказано задать по первое число арестанту – берет хлыстик и «ата-та» (жестикулирует пряником). Велено тростью по бестолковке настучать – стучит. Говорят: прободи́ копьём подребе́рье – пробода́ет. Всё по уставу. Не взирая на лица… (многозначительно) И за то дал ему Бог благодать исцелять глазные болезни!.. У тебя как зрение Корней Артурович? Не барахлит?

Протоиерей откусывает пряник и вдумчиво жуёт.

Генерал: Тьфу! Тьфу! Тьфу! Без очков эсэмэски читаю… (поясняет) Жена любит, грешным делом.

Смирнов (важно): Это хорошо. Ибо брак че́стен и ложе нескве́рно.

Генерал (криво усмехается): Давно уж нескве́рно… Хозяйственные вопросы, в основном. Дочь замуж выдали. То, да сё.

Смирнов (назидательно): Но и половой составляющей нельзя пренебрегать, ибо сказано…

Генерал (вставляет, смущенно): Как же без этого? (косится на свою промежность) Всё в норме, слава Богу. Как у молодого.

Смирнов (заканчивает): …Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте собою землю.

Генерал (радостно): Вот-вот! Я зятю тоже самое говорю!

Смирнов (заговорщицки): Могу посодействовать. У меня на приходе бабы сплошь двойни несут. По благословению. Приводи.

Генерал мнется. Смирнов догадывается.

Иудей?

Генерал опускает голову и смущенно кивает.

Генерал (поясняет): Говорит: сейчас модно.

Смирнов (великодушно): Это ничего. Для размножения даже лучше.

Засовывает в рот последний кусок пряника, стряхивает с рясы крошки и меняет тон - с нравоучительного на деловой.

Я ж к тебе, Корней Арматуро… тьфу, ты! прости Господи… Корней Артурович, не чаёвничать пришел.

Смирнов лезет в портфель и достаёт из него флэшку.

Вот!

Генерал (догадывается): Для компьютера?

Смирнов (небрежно): Для него. Пойдём вставим.

Оба встают. Протоиерей первым направляется к письменному столу с компьютером. Смущенный генерал нехотя идёт следом.

(на ходу) У вас же нынче все дела оцифрованы. Так?

Генерал (встревожено): Да нет. Вроде, всё в порядке.

Смирнов (нетерпеливо): В порядке, в порядке. Куда совать?

Генерал мнётся и беспомощно пожимает плечами. Протоиерей смотрит на него с мягкой иронией.

Ну вот, а говорил: «как у молодого»…(другим тоном) Зови специалиста.

Генерал дрожащей рукой нажимает кнопку на селекторе.

Генерал (в микрофон, вполголоса): Живо ко мне! Компьютер накрылся!

Тем временем Смирнов, склонившись над столом, осторожно шевелит мышкой. Загорается экран. Генерал вздрагивает.

Смирнов (с интересом): О! Да он у тебя запаролен?

Генерал (трагическим шепотом): Я так и знал!

Резким движением ослабляет узел галстука на шее. В этот момент в кабинет входит парень в лейтенантских погонах. На носу очки, серьга в ухе, на голове «художественный беспорядок». ФСИНовская форма выглядит на нём совершенно неуместно. Эффект усиливает потрепанный холщевый рюкзак. Парень, ни с кем не здороваясь, пересекает кабинет. Отодвинув в сторону протоиерея, бесцеремонно усаживается в генеральское кресло и бросает рюкзак на стол. Смирнов передает ему мышь. Парень молниеносно вводит пароль и просматривает системные папки.

Сисадмин (недовольно, себе под нос): Зачем он у Вас стоит, Корней Артурович, если Вы им всё равно не пользуетесь?

Генерал (смущенно): Ты это. Не очень-то…

Протоиерей молча протягивает флэшку. Сисадмин вопросительно смотрит на генерала, тот энергично кивает. Парень пожимает плечами, быстрым движением сует флэшку в системный блок и недоверчиво смотрит на монитор.

Сисадмин (хмуро): Чё за лысый хрен на фотке? Зафотошопленный весь (Смирнову) Бороду замазали, да? Чё так косячно? Исходник остался?.. (удивлённо) Опа! Чё за прога?.. Фотоскайп? Нафига? У меня чё своего нет?

Смирнов (генералу): Тут вот какое дело, Корней Артурович. Товарищ один фотографию дал… Надо отыскать похожие лица среди вашего контингента… Только это строго конфиденциально!

Генерал (сисадмину): Сможешь?

Сисадмин: Не вопрос. Сейчас в базах пошарю.

Генерал (Смирнову): Родственника потеряли?

Смирнов: Нууу… можно и так сказать.

Сисадмин (усмехается): А чё, файс годный! У нас таких «родственников» – каждый второй…

Поднимает смеющиеся глаза на Смирнова.

А хотите, святой отец, и Вам «братика» подберем?

Генерал (смущенно): Ты это… Не отвлекайся… Дома поговорим.

Берет под руку Смирнова и отводит в сторону.

Смирнов (на ходу, вполголоса): Иудей?

Генерал молча кивает. Смирнов качает головой и торопливо крестится.

Занавес.

Сцена третья

ИТК №***. Актовый зал. На сцене – стол под зеленым сукном. За ним: протодиакон Кураев (в центре), священник лагерной церкви отец Валерий (справа) и начальник лагеря подполковник Завгородний (слева). Отец Валерий дремлет – то ли устал, то ли выпимши. В стороне стоит пианино. На кулисе булавками прицеплены разрисованные гуашью бумажные «березы», «мухоморы», «избушка», «облака», «солнышко». Над сценой – растяжка «ПОКАЙТЕСЬ, ИБО ПРИБЛИЗИЛОСЬ ЦАРСТВИЕ БОЖИЕ! (патриарх Кирилл)».

Зрители в зале пассивно участвуют в представлении, невольно играя роль «заключенных». Заблаговременно подсаженные к ним актёры подают реплики и создают «шум в зале» (при необходимости может быть использована запись характерных звуков).

Катехизическая беседа идет полным ходом. Протодиакон Кураев в ударе.

Кураев: …Обратите внимание: благоразумный разбойник совершил множество тяжких преступлений. Проживай он в Российской Федерации, получил бы… ммм… думаю, лет двадцать, не меньше. Или, вообще, пожизненное…

Шум в зале.

(заводится) …Что же случилось с ним на кресте? Может быть, он чистосердечно раскаялся? Нет! Разбойник лишь признал неудобства, которые ему доставляла противоестественная поза, (с нажимом) заслуженными! (почти кричит) Поделом мне! Что посеял, то и пожал! Какой мерой мерил, такой мерой и отмерилось мне! (с лукавой улыбкой) И своему блатному, так сказать, корешу цинканул: мол, не кипишуй, босо́та! всё по уму…

Шум в зале. Заключенные возбуждены знакомой лексикой. Слышны робкие смешки.

Зек №1 (соседу, фыркает): Острый перчик! Наблатыкался – аж страшно.

Зек №2 (соглашается, солидно): Дааа. С пониманием человек. Нашел бы достойное место в неволе.

Зек №1 (перебивает, насмешливо): Чего??? (кивает в сторону Кураева) Волосню́ с хлеборезки соскобли – такая Маруся получится! Сладкая походу.

Сидящие рядом с ними зеки ржут, кивают и показывают большой палец. Завгородний хмурится и недовольно стучит карандашом по графину.

Завгородний (мрачно): Тут, я смотрю, кое-кто в карцер устремился. Могу устроить… (другим тоном) Теперь, надеюсь, всем понятно, что нарушать распорядок, жалобы писать, беспредельничать, вскрываться, мастырить – всё это (с нажимом, раздельно) не по-божески! Наукой доказано!.. (рассудительно) Если с нами по-людски – и мы по-человечески. Если на хорошем счету – дадим жить. УДО? Не вопрос! Поможем… (с болью) Только не надо бы́чить! Нецелесообразно это! Бесперспективно! (Кураеву, вполголоса) Я правильно основную мысль передал?

Кураев (неуверенно): Нууу… В целом, да… (в зал, прежним тоном) …А потом разбойник говорит избитому и зачморённому Христу: мол, для меня ты, по-любому, в авторитете! А тот ему: раз так – будешь весь в ништяках!

Шум в зале. Слышны выкрики: «Чмо в авторитете? Не по понятиям!», «Может он, вообще, пидор?» Кураев энергично трясет головой.

Кураев: Нет-нет-нет! Ни в коем случае! Никаких сцен сексуального насилия у евангелистов нет. Это точно.

Со своего места поднимается пожилой авторитетный зек. Зал мгновенно замолкает.

Авторитет (солидно откашлявшись): У меня вопрос, если разрешите.

Кураев: Пожалуйста.

Авторитет (вкрадчиво): Ну, а Иуда-то – пидорок?

Кураев (облегченно): А то!

Авторитет: Спасибо.

Поворачивается к аудитории и выносит свой вердикт.

Западло, однозначно. Иуда его зашкварил. Ночью. В кушарях. В камере по ушам дали и у параши прописали. (с горечью) Облажался, короче, разбойник. Масти попутал. На звёзды повёлся.

Авторитет садится. Зал возбуждённо шумит. Кураев обескуражен. Он дрожащими руками снимает очки, хочет их протереть, но не находит подходящую ветошь. Побагровевший Завгородний медленно поднимается со своего места. Выглядит угрожающе.

Завгородний (орёт): Мо-о-олчать!

Зал затихает.

(Авторитету, сухо) Пять суток карцера!

Авторитет (с места, безразлично пожимая плечами): Да хоть шесть.

Завгородний переводит налитые кровью глаза на сотрудников администрации колонии и «силовую группу» в бронежилетах с автоматами, размещенную по периметру зала.

Завгородний (резко): Слушай мою команду! Заключенных выстроить на плацу! Всем стоять и ждать дальнейших распоряжений! (в сердцах) Что за народ! Ничего святого…

Заключенных (подсадных актёров) поднимают со своих мест и грубо выталкивают к выходу.

Кураев (истерично): Да я, вообще, не хотел к Вам ехать!

Завгородний (отмахивается): Это еще ничего…

Кураев (продолжает, сбивчиво): …Меня студенчество ждёт. В музыкальном театре… Катехизация в местах лишения – вообще, не мой профиль, а… вот его (кивает на безмятежно дремлющего Валерия).

Тот неохотно открывает глаза и медленно откидывается на спинку стула.

Завгородний (отцу Валерию, с упрёком): Не по-людски как-то, Валера. К тебе начальство из Москвы приехало, а ты – как на пляже. (Кураеву) У Вас, извиняюсь, какое звание?

Кураев (неохотно): Протодиакон.

Завгородний: Вот! Ты до таких чинов хрен дослужишься, если будешь синьку лакать такими темпами. (Кураеву) Правильно я говорю?

Кураев обиженно молчит.

Завгородний (продолжает): Вале-е-ера! Ну, ты хоть про Тропарёва расскажи – товарищ интересуется. Твой же кадр!

Отец Валерий морщится и поднимает глаза к потолку – мол «достали уже». Кураев спохватывается и суетливо смотрит на часы.

Кураев (нервно): Ну, где этот ваш Тропарёв? (ворчит) У меня в музтеатре…

Завгородний (Кураеву, не отрывая взгляда от отца Валерия): Язвенная болезнь с угрозой прободения. В больничке отвисает.

Кураев (упавшим голосом): Он хоть транспортабелен?

Завгородний: А как же! Корней Артурович распорядился – тут без вариантов.

В зале появляется заместитель Завгороднего – запыхавшийся, полный, немолодой Пилипенко. Он явно смущен.

Ну? Снарядил объект? (Кураеву, вполголоса) По бумажкам он у нас пока болеть будет. А там… В общем, разберемся.

Пилипенко (упавшим голосом): Рогом упёрся!

Завгородний (угрожающе): Не понял.

Кураев (трагическим шепотом): Я так и знал!

Пилипенко (продолжает, мучительно вспоминая): …Говорит: «тема мутная». «Пригрелся», говорит, тут у вас. Как бы, говорит, «жопу не отморозить». В таком духе.

Кураев (истерично): Вы понимаете, что своим безответственным поведением вы срываете…

Его перебивает громкий смех отца Валерия. На него укоризненно смотрит Завгородний. Потом переводит взгляд на Кураева.

Завгородний (холодно): Не надо инсинуаций. Я же не мальчик, правда? Не таким оленям рога обламывал… (Пилипенко, другим тоном) Значит так. Берешь ложку на пищеблоке и – пулей в барак. Петухам отдашь. Чтоб облизали…

Пилипенко (осенёно): Понял!

Исчезает.

Кураев (озадаченно): Не понял.

Отец Валерий (неожиданно ровным и трезвым голосом): Тело зафиксируют. Ложку – к носу…

Кураев (недоуменно): И что?

Отец Валерий скептически смотрит на Кураева и уже открывает рот, чтобы ответить, но его вовремя «подрезает» Завгородний.

Завгородний (желчно): Валер, ты это… шел бы, что ли, к себе – в ленинскую комнату… лампадки там подкрути, кадило проверь…

Отец Валерий поднимается и, не оборачиваясь, уходит за кулисы, бормоча себе под нос какой-то мутный «поток сознания».

Отец Валерий: Да пошли вы все!.. У меня мать больная… А то б – хрен вам в сумку… в этом говне… (вздыхает) Эту еще в институт… Замуж бы лучше шла…

Завгородний смотрит ему вслед с укоризной и качает головой. Потом поворачивается к Кураеву.

Завгородний: Так-то он ничего – исполнительный. Без нареканий. Заключенные любят. И, вообще… (другим тоном, раздельно) Это я в том смысле, что не надо делать оргвыводов из одного прискорбного эпизода. Вы меня поняли?..

Смотрит на протодиакона в упор с неожиданной жесткостью. Кураев обескуражен. Он, вообще, несколько обалдел от происходящего. Природное красноречие его куда-то улетучилось. Протодиакон молча кивает в ответ и еще раз озабочено смотрит на часы.

(продолжает) …Тут ведь привычка нужна. Особый склад характера. Особенная стать, как сказал поэт… Вот, к примеру, сотник этот… из оцепления… как его?.. ну тот, что Христу вашему бочину пропорол?

Кураев (удивленно): Лонгин?

Завгородний (радостно): Вот-вот!.. Он же у вас по глазам спец! Не слыхал?.. (косится на кураевские очки) По твоей же части!..

Кураев (нравоучительно): Это, Вадим Феоктистович, пережитки язычества. Так сказать, рецидив дохристианского созна…

Кураев не успевает договорить. В зал вваливается запыхавшийся Пилипенко.

Завгородний (требовательно): Ну?

Пилипенко: Упаковали. Проинструктировали. Переодели.

Завгородний удовлетворенно кивает.

Кураев (мнется): А он это… не агрессивный?

Завгородний (небрежно): Да, нет. Человек степенный. В летах. При Валере грелся: кадило, кропило, «отченаш»…

Кураев: Алтарник?

Завгородний (соглашается): Ага. Вроде того… Ну, и опять же сопровождение будет! Люди опытные. Квалифицированные… Ты, главное, в зеркальце не особенно смотри по дороге. Чтобы не расстраиваться… А в Москву они, вообще, в отдельном купе поедут…

Кураев встаёт.

Кураев (нерешительно): Ну, я пошел?

Завгородний тоже встает, жмет руку, хлопает Кураева по плечу – тот облегченно выдыхает и направляется к выходу.

Завгородний (вдогонку): Ребята наши не особенно разговорчивые, но исключительно положительные! С богатым опытом оперативной работы…

Переключается на Пилипенко.

(строго) Машину помыли? Заправили? Шофер в норме? Не с бодуна, как в тот раз?

Пилипенко показывает жестом: мол «всё в ажуре» и отходит от двери, чтобы пропустить Кураева. Тот уже собирается выйти, но его останавливает неожиданный окрик Завгороднего.

Уважаемый! Совсем забыл…Тут у меня это…

Расстегивает пуговицу на гимнастерке, копается в волосах на груди и с трудом находит в них нательный крестик.

Вот! Нельзя ли его окрестить?

Кураев (догадывается): Освятить?

Завгородний (радостно): Ага!.. Валерка побрызгал, конечно. Но я как-то не особенно…

Кураев ошарашено смотрит на Завгороднего, потом на Пилипенко. Пилипенко смотрит на своего начальника, потом на протодиакона. Их взгляды пересекаются. Во взгляде Пилипенко появляется недоверие, потом непреклонность. Глаза его сужаются, а руки – закрывают перед кураевским носом дверь. Протодиакон тяжело вздыхает и обессилено опускает руки.

Занавес.

Сцена четвёртая

Швейцарские Альпы. Маленькая частная клиника. Отделка и мебель в стиле хай-тек. Всюду стерильная чистота. Немногочисленный вышколенный персонал.

По коридору медленно идут доктор Клюге и митрополит Илларион. Оба в белых халатах. Под халатом Иллариона не полы рясы, а брюки. В руках Клюге папка. Он ее время от времени открывает и листает бумаги. Говорят между собой по-немецки.

Клюге: …Общее состояние пациента внушает обоснованные опасения. Выявлен ряд хронических заболеваний. Опорно-двигательный аппарат, позвоночник, нервная система, лёгкие, почки… А состояние желудочно-кишечного тракта можно оценить как критическое. Запущенная язвенная болезнь требует немедленной…

Илларион останавливает Клюге жестом.

Илларион: Во избежание дальнейших недоразумений, давайте сразу определимся с приоритетами. Общее состояние нас интересует исключительно в режиме поддержания. Вы понимаете, о чем я говорю?

Клюге мнется и неопределённо пожимает плечами.

(поясняет) От вас требуется обеспечить относительную дееспособность пациента… ммм… на ближайший год. Максимум два. В первую очередь, нас интересует экстерьер – его соответствие заданным параметрам. Оздоровительные мероприятия по другим направлениям следует ограничить временны́ми рамками, заданными этой основной задачей… Вы понимаете, о чем я говорю?

Клюге хмурится, и неуверенно кивает. Илларион берет его под руку и жестом предлагает продолжить прогулку.

Что у него с лицом?

Клюге (сухо): Сходство почти идеальное. Немного подправили нос… последствие неоднократных травм: искривление перегородки, хрящ смещен… Прикус скорректировали… зубы… А в остальном – работа косметологов: шлифовка шрамов, оздоровление кожи, морщины… Больше всего хлопот доставили волосы. Пациенту 58 лет. Без признаков облысения. Цвет – медно-рыжий. Почти без седины. Борода…

Илларион (перебивает, встревожено): Это фатально?

Клюге: Нет, конечно! В нашем распоряжении все последние достижения…

Илларион: Сроки?

Клюге (уточняет): «Под ключ»?

Илларион: Естественно.

Клюге хмурится, заглядывает в папку, что-то считает в уме и выдает цифру.

Клюге: Восемь недель. (осторожно) С половиной. Плюс-минус.

Илларион удовлетворённо кивает.

Илларион: Я могу его посетить?

Клюге: Конечно. Правда, Вы ничего не увидите – на лице повязка.

Илларион: Ничего. Побеседуем.

Подходят к двери палаты. Клюге делает приглашающий жест. Илларион берется за ручку двери.

Клюге (нерешительно): Палата под видеонаблюдением. В целях безопасности. Отключить?

Илларион: Зачем? Порядок – есть порядок.

Входит в палату.

В части сцены, отделённой дверью, загорается свет. Палата просторная, чистая. Обстановка современная, функциональная. Широкое окно выходит в сад. На койке лежит человек с забинтованным лицом. Рядом с ним – столик на колесиках с пустой посудой. При появлении Иллариона забинтованный человек вздрагивает, поднимается на локтях и забивается в угол.

Тропарёв (насторожённо): Русский, да? Не темни. Какие расклады?

Илларион останавливается, будто не верит своим ушам. Голос – точно такой же, как у патриарха Кирилла. Илларион подходит вплотную к койке и наклоняется над пациентом.

Илларион: Еще что-нибудь скажи.

Тропарёв (скороговоркой): Ага. Щас. В семьдесят втором трёху общего наговорил. А придержи метлу – «химия». И то – не факт.

Илларион (ошарашено): Феноменально!.. А так можешь (читает нарспев): «Живый в помощи вышнего…»

Тропарёв (подхватывает и «на автомате» заканчивает): …в крове Бога небесного водворится»… (другим тоном) Ты, что поп что ли, я не понял?

Илларион не обращает внимания на его вопрос. Он одним движением ставит стул у изголовья койки, садится и, как ни в чем не бывало, продолжает свой странный экзамен.

Илларион: А ну ка… (торжественно, подражая интонациям патриарха) «Всечестны́е отцы, братия, господин президент!». Повтори!

Тропарёв (повторяет): «Всечестны́е отцы, бра…» (нервно) Ёпть! Чё за фестиваль? Ты, вообще, кто?

Илларион (вполголоса, сам с собой): Нууу… есть конечно специфика в произношении… призвуки… Но в целом… (громко) Как чувствуешь себя, Тропарёв? Жалобы есть? Пожелания?

Тропарёв (указывая на повязку на лице): Заточку б почуха́ть. А так… (неожиданно интимно) Прикинь, тут кролики по травке шарятся! Я одного за уши поймал. Смирный такой. Не боится… И черника. Высокий такой куст…

Пауза.

Настроение Тропарёва резко меняется.

(мрачно) Ну, давай, вскрывайся, темни́ла. Что за тема?.. Я нервничаю, когда чего-то не понимаю.

Илларион пристально смотрит на него. Потом откидывается на спинку стула и непринужденно забрасывает ногу на ногу.

Илларион: Всё просто. Ты очень похож на одного высокопоставленного человека.

Тропарёв (настороженно): Из попов?

Илларион (уклончиво): Ммм… Ты сам всё поймёшь, когда повязку снимут.

Тропарёв (нетерпеливо): Ясно. Бугор бзделова́т – жопу прикрыть хочет. А если я – в отказ?

Илларион (улыбается): Это невозможно.

Тропарёв: Почему?

Илларион: Ну, куда мы тебя отпустим с таким лицом? Придётся…

Тропарёв (торопливо): Понял. Не маленький. (задумчиво) Чё ж за Джоконду лепила замасты́рил? (Иллариону, резко) Ладно. А если так: я – как пионер, а бугор, сука, чё-то страх потерял?..

Илларион (с сомнением): Это вряд ли… Но, в любом случае, всё от тебя зависит. Будешь «как пионер» – останешься в резерве. Создашь проблемы – сам понимаешь…

Тропарёв (торопливо соглашается): Нутк! Не в шашки играем…

Пауза.

(резко) Харч?

Илларион (кивает на пустые тарелки): Не хуже этого.

Тропарёв: Где кости кину?

Илларион (непонимающе): Простите?

Тропарёв: Жить где буду?

Илларион (усмехается): В апартаментах.

Тропарёв: А если сквозану́?

Илларион: Исключено.

Тропарёв: Псы натасканные?

Илларион: Не то слово.

Пауза.

Тропарёв (задумчиво): Досиживать, стало быть, в условиях буду.

Ложится и отворачивается к стене.

(сквозь зубы) Ладно. Дуй к бугру – скажи: подписался Тропарь… Я спать хочу.

Илларион встает, возвращает стул на место и выходит.

В момент, когда он пересекает дверной проём, свет в палате гаснет, а в коридоре загорается. Там на диване сидит Клюге. Илларион подсаживается к нему. Несколько секунд оба молчат. Первым заговаривает Илларион.

Илларион: Вы что-то про язвенную болезнь говорили. Насколько это опасно?

Клюге (пожимает плечами): Есть угроза прободения. Регенерация ткани – вообще, процесс длительный. Требует…

Илларион: Когда?

Клюге (непонимающе): Простите?

Илларион: Когда прободение состоится?

Клюге: Это невозможно предсказать. Есть факторы снижающие риск. И есть факторы, способные спровоцировать…

Илларион: Какие?

Клюге: Например, механическое воздействие. Падение…

Илларион (задумчиво заканчивает): …Или удар кулаком в живот.

Клюге: Да.

Илларион: Что дальше?

Клюге: Если вовремя оказать квалифицированную медицинскую помощь, худшего можно избежать. Потом – полосная операция, реабилитационный период… В нашем случае, неизбежно длительное пребывание в стационаре.

Илларион: Насколько длительное?

Клюге: Если учесть общее состояние, то… (хмурится, озабочено качает головой).

Илларион: Спасибо.

Илларион резко встает. Пожимает доктору руку и быстро идёт по коридору к выходу.

По мере его удаления свет гаснет. А в том месте, где прежде располагалась палата, в свете прожектора появляется человек в дорогом сверхсовременном лыжном костюме яркой кричащей расцветки. На голове – шапочка. На глазах – очки. Подбородок утоплен в вороте куртки (есть у него борода или нет – не понятно). В руках – палки. На ногах – лыжи. Когда лыжник начинает говорить, становится понятно, что это – патриарх Кирилл.

Лыжник осторожно переступает с места на место – боком – будто готовится к скоростному спуску. Слышны характерные звуки – шум ветра, скрип снега под лыжами, выкрики инструктора, смех туристов.

Из-за правой кулисы появляется Илларион и идёт в направлении лыжника. Одет Илларион консервативно – пальто с меховым воротником, шапка-пирожок, кожаная папка. Идёт он, слегка подавшись вперед, пряча лицо от ветра. Дойдя до лыжника, Илларион незаметно становится на небольшую платформу с колесиками на рельсах (прикреплённый к ней трос ведет за кулисы). Лыжник поворачивается в его сторону.

Кирилл (недовольно): Ты чего так вырядился?

Илларион: Я на два слова.

Кирилл (нетерпеливо): Ну?

Илларион: Виделся с нашим пациентом.

Кирилл: И как?

Илларион: Общее впечатление положительное. Человек достойный.

Кирилл: Похож?

Илларион (задумчиво): Внешнее сходство поразительное… Во взгляде, конечно, присутствует некоторая не свойственная Вашему Святейшеству суетливость, легковесность…

Кирилл (важно): Ну, так и масштаб личности другой. Несоизмеримый…

Илларион (продолжает): …Но в целом, очень пристойно. Очень.

Кирилл (нетерпеливо): Когда?

Илларион: Медики два месяца просят на доводку.

Кирилл тяжело вздыхает и качает головой.

Кирилл (с болью): Невозможно, немыслимо донести до сознания людей праздных, изнеженных всю тяжесть креста патриаршего служения!.. (Иллариону, другим тоном) Куда намылился?

Илларион (мнется): В Зальцбург. На мо́цартовский…

Кирилл (не дослушав, с усмешкой): Ну, хоть не в Куршавель! И на том спасибо. (нравоучительно) Австрийские Альпы – для пенсионеров. Настоящий качественный спуск – только здесь!

Илларион (пожимая плечами): А Владимир Владимирович в последнее время всё больше на Красной Поляне. Там, говорят, что-то удивительное соорудили. Склон хребта Псеха́ко. «Газпром» постарался.

Кирилл (строго): Почему я узнаю об этом только сейчас?!.. (обижено) Ну вот, всё настроение испортил…

Отворачивается и насуплено молчит.

(сквозь зубы) Ладно. Выясни: что к чему. Вернусь – доложишь.

Лыжник переступает с места на место, поворачивается к Иллариону спиной. Отталкивается, сует лыжные палки под мышки и приседает, будто хочет покакать. Слышен свист ветра.

Платформа, на которой стоит Илларион, уезжает за кулисы. На сцене остается только лыжник, стремительно «летящий» с горы.

Занавес.

Акт второй

Сцена первая

Храм Христа Спасителя. Зал соборов. На стене массивный щит с надписью «ВСЕРОССИЙСКИЙ КОНГРЕСС РАЗВИТИЯ ДУХОВНОСТИ». В президиуме (слева направо): Берл Лазар, Светлана Медведева, протоиерей Всеволод Чаплин, муфтий Равиль Гайнутдин, глава РЖД Якунин и полный улыбчивый азиат в буддийской «спецодежде». Между Чаплиным и Медведевым свободный стул.

На трибуне патриарх Кирилл.

Кирилл: …Все мы помним прекрасные слова православного богослужебного чина: (декламирует) «Горе́ имеем сердца!» Как понимать этот вдохновенный призыв? (резко) Нет! Не призыв! (с нажимом) Напоминание!

«Мхатовская» пауза.

(пафосно) Устами священнослужителя сам Бог велит человеческому сердцу помнить о его высоком призвании!

Аплодисменты.

(продолжает) …А сердце человеческое не слышит. Почему? Потому что погрязло во зле! в грехе! в скверне, захлестнувшей мир подобно водам Всемирного Потопа! Торжество зла, которое все мы сегодня наблюдаем, влечет за собой те ужасные последствия, которые подробно описал апостол Иоанн. И наша с вами общая задача сегодня – (с нажимом) не допустить апокалипсиса! Пресечь зло! Остановить его наступление!

Аплодисменты.

Медведева (Чаплину, шепотом): Надо Дмитрия Анатольевича в известность поставить.

Чаплин (кивает): Безусловно. Глава государства не может оставаться в стороне.

Кирилл бросает в их сторону быстрый оценивающий взгляд.

Кирилл: Отдельное спасибо хочется сказать Дмитрию Анатольевичу Медведеву.

Бурные аплодисменты.

Заимствуя некоторые технические приспособления, наше руководство умело оберегает страну от нравственного разложения и культа наживы, характерного для стран Запада – этой цитадели греха… (с лукавой улыбкой) Но ведущая роль, конечно, должна принадлежать церкви! Тут двух мнений быть не может.

Аплодисменты.

Многое еще предстоит сделать, чтобы восстановить попранную справедливость… Иные спрашивают: что Русь делало Святой? И куда всё подевалось? А ведь всё просто…

Патриарх хитро прищуривается, расслабленно облокачивается о трибуну и, наклонившись к самому микрофону продолжает задушевным тоном.

Вот про Москву прежде говорили: сорок сороков. (поясняет) Православных храмов в городе было столько. Давайте посчитаем…

Быстрым движением достает айфон и включает калькулятор. Светлана Медведева с озабоченным видом тоже лезет в сумочку за айфоном.

(торжествующе) Тысяча шестьсот!!!.. А ведь жителей было в десять… нет! в двадцать раз меньше!..

Азартно тычет пальцем в айфон.

(поражённо) Тридцать две тысячи православных храмов!.. И это, не считая монастырей, подворий, домовых церквей!.. Таков, если можно так выразиться, прожиточный минимум современной Москвы. (заводится) И остальная страна должна стремиться к этой Богом установленной пропорции! Чтобы не допустить апокалипсис! Чтобы население духовно возрастало в страхе божием! В производительном труде! Чтобы укреплялась демография! Чтобы девушки не сосали это проклятое пиво!..

Овация. Одобрительные выкрики.

Медведева (Чаплину, сетует): А ведь будущие матери, между прочим.

Чаплин (кивает): Безусловно. Репродуктивная функция – это основа.

Кирилл: (продолжает, перекрывая шум)…Чтобы пресечь на корню весь этот разнузданный гей-парад!!!.. (другим тоном) Вот сейчас многие ругают крепостное право… И правильно, надо сказать, ругают! Что греха таить, бывало помещик-самодур позволял себе лишнее. Троекуров там… (сбивается и быстро подытоживает) Все мы читали русскую классику. Не мне вам рассказывать…

Берл Лазар и азиат, сидящие по краям, недоуменно переглядываются. Равиль Гайнутдин бросает на них быстрый насмешливый взгляд и с важным видом кивает – мол, «не знаю, как другие, а я всю русскую классику читал! от корки до корки!».

…Но о главном почему-то не говорят. А ведь в былые времена от трети до половины (!) крепостных крестьян трудилось на церковных землях! И это были самые современные, самые передовые хозяйства! Святая Русь весь мир кормила своим зерном и продуктами животноводства! А главное: крепостные сельхозпроизводители, под мудрым предводительством преподобных отцов наших (крестится) не пьянствовали, не воровали у свиноматок комбикорм. Жили богобоязненно, степенно. И демография была – дай Бог каждому!

Бурные продолжительные аплодисменты.

Кирилл снова хитро прищуривается и склоняется к микрофону.

Продажные журналисты из жёлтой прессы уже обрадовались. Заголовки сочиняют. «Патриарх призывает вернуть крепостное право»… Переврать, исказить, вырвать из контекста – это они умеют… (игриво) Вынужден вас разочаровать, господа безбожники. (чеканно) Не выйдет!.. Святая Церковь далека от подобных мечтаний. Хотя… почва для размышлений тут, безусловно, есть… (запальчиво) Простите, но воспитательную функцию труда никто не отменял! Есть же специальные учреждения… Ну, я не знаю… Детские дома, в которых содержатся вполне трудоспособные подростки. Колонии, наконец… Если человек оступился, может ему лучше богоугодным сельскохозяйственным трудом искупить свою вину, чем с матерыми преступниками? А?.. С другой стороны, церковь остро нуждается в рабочих руках на многочисленных стройках. До сорока сороков нам, как вы знаете, еще далеко…

Пауза.

(задумчиво) Те же детдомовцы. По достижении совершеннолетия оказываются в тисках криминалитета. Предоставленное государством жильё пропивают… Почему бы не привлечь к воспитательной работе церковь? Ребята будут накормлены, обеспечены койко-местами. Плюс трудотерапия на свежем воздухе… (осторожно) Мне кажется, тут есть над чем подумать.

В зале тишина.

Медведева (Чаплину, тихо): Нас на картошку возили – и ничего. Выросли порядочными людьми.

Чаплин (кивает): Безусловно. Лучше прививать с детства.

Кирилл бросает на них быстрый взгляд и резко меняет тон с задушевного на официальный.

Кирилл (быстро): В самое ближайшее время мы подготовим соответствующие предложения и передадим главе государства. Не понаслышке зная о его постоянной заботе, мы, конечно, рассчитываем быть услышанными…

Аплодисменты.

В заключении хочу пожелать нам долгой плодотворной работы и порадоваться тому диалогу, который многие годы складывается среди традиционных конфессий нашей страны.

Аплодисменты. Берл Лазар, Равиль Гайнутдин и азиат синхронно кивают.

Это впечатляющий пример, который хорошо бы взять на вооружение и в политике, и в бизнесе, и в общественной жизни. Храни вас всех Бог!

Бурные аплодисменты. Кирилл делает благословляющий жест и сходит с трибуны. К нему быстро подходит охранник. Кирилл ему что-то шепчет. Тот кивает. Оба уходят за сцену. Микрофон берет Чаплин.

Чаплин: Предстоятель Русской Православной Церкви в своём выступлении коснулся некоторых аспектов церковно-государственных отношений. Думаю, весьма символично, что после него к участникам конгресса обратится видный общественный деятель, меценат, мать и обаятельная женщина, которую все мы хорошо знаем.

Светлана Медведева, изобразив смущение, встаёт со своего места и под бурные аплодисменты резво бежит к трибуне.

(объявляет) Светлана Медведева!

Супруга президента подстраивает микрофон под свой рост и широко улыбается. Зал затихает. В этот момент из-за сцены выходит патриарх. В гробовой тишине он проходит к своему месту и садится (ножки тяжелого стула при этом издают неприятный скрежет). Чаплин смотрит на него неожиданно строго, без тени подобострастия. Потом спохватывается.

Чаплин (Медведевой): Пожалуйста! (патриарху, шипит) Кивни ей.

Патриарх (вернее, тщательно загримированный Тропарёв) хмуро кивает.

Медведева (жизнерадостно): Ваше Святейшество! Дорогие друзья!..

Ее неожиданно перебивает чей-то выкрик из зала: «Миссии быть!» Супруга президента застывает с открытым ртом.

Чаплин (сухо): Пожалуйста, встаньте и представьтесь.

Среди публики в партере вырастает плотная фигура, увенчанная востроносой головой с черным крысиным мехом на ланитах.

Активист: Кирилл Фролов. Православный эксперт. Богослов. Автор книг…

Чаплин (морщится): Повторите.

Активист, сжав руку в кулак, делает энергичный жест.

Активист: Миссии быть!

Чаплин поднимает глаза к потолку (типа «ох уж мне этот Кирилл Фролов!») и поворачивается к Светлане Медведевой, чтобы попросить ее продолжить доклад. И в этот момент в гробовой тишине звучит голос патриарха (с лёгкой хрипотцой).

«Кирилл»: В каком смысле?

Чаплин бросает на него недовольный взгляд и нехотя придвигает к себе микрофон.

Чаплин: Фролов, объясните свою позицию.

Кирилл Фролов оживляется.

Активист (выкрикивает): Миссии быть! Рок-концерты! Лужники! Двести пятьдесят тысяч одной только молодёжи! Миллионы!..

Чаплин (перебивает, жестко): Спасибо, ваша позиция понятна. (Медведевой, мягко) Продолжайте.

Светлана Медведева, стоявшая всё это время с открытым ртом, рот закрывает, откашливается и начинает с начала.

Медведева: Ваше Святейшество! Дорогие друзья!..

С этого момента звук пропадает. Светлана Медведева энергично артикулирует, прижимает руки к груди руки, закатывает глаза, крестится и т. д. На фоне этой пантомимы Чаплин и «Кирилл» шепотом обмениваются репликами.

«Кирилл» (извиняющимся шепотом): Вырвалось. Больше не повторится.

Чаплин (строго): Баба сядет – молчи и улыбайся.

«Кирилл»: А если спросит чего?

Чаплин: Да – да, нет – нет…

«Кирилл» (заканчивает): …а что свыше – от лукавого?

Чаплин (усмехается): Начитанный.

Занавес.

Сцена вторая

Парк патриаршей резиденции в Переделкино. По дорожке прогуливаются предстоятель и Чаплин. Патриарх уверенно шагает посередине. Чаплин – подчеркнуто подобострастно семенит в стороне. Говорит возбужденно, размахивая руками. В данный момент он изображает что-то странное – согнулся в три погибели и раскинул руки, как ребенок, показывающий «самолёт».

Чаплин (пыхтя): …Узнаёте, Ваше Святейшество?

Кирилл (морщась): Заканчивай эту йогу, Всеволод. Ртом говори.

Чаплин (расстроено): Симо́н!

Кирилл (неуверенно): Пётр что ли? Ну и причём здесь…

Чаплин (с досадой): Нет. Не Пётр. Просто Симо́н.

Быстро достаёт из папки лист и декламирует.

«…И когда повели Его, то захвативши некоего Симо́на Киринея́нина, шедшего с поля, возложили на него крест, чтобы нес за Иисусом»

Кирилл останавливается и пристально смотрит на Чаплина.

Кирилл (быстро): Канонизирован?

Чаплин: Насколько я знаю, нет.

Кирилл (с досадой): Как мы всё-таки не ценим… (другим тоном) Идея интересная, да. Смелая. Творческая… Я б даже сказал: инновационная.

Чаплин (увлеченно): Главное: грамотно обосновать! Одно телеобращение – и можно запускать проект на полную мощность!

Кирилл (недоверчиво): Ну-ка, давай тезисно. В общих чертах.

Чаплин (азартно): Тяжесть креста патриаршего служения нужно распределить так, чтобы от этого выиграла церковь божия. Это раз. Два: среди многочисленных направлений надо выделить главные – контакты с руководством страны, международные дела, миссия… Здесь Ваше Святейшество не может заменить никто! Ни один человек в мире! Тут нужен ум Сократа, дипломатичность Талейрана…

Кирилл (нетерпеливо): Дальше.

Чаплин: …Полностью отдаться этим ключевым направлениям Ваше Святейшество не может. К нашему общему прискорбию. Потому что перегружен богослужениями, пастырскими поездками по регионам и прочей текучкой… Силы человеческие небезграничны. Это медицинский факт… (резко) Внимание, вопрос! А не призвать ли нам Симона Киринеянина? (торопливо добавляет) Фигурально выражаясь, конечно (продолжает прежним тоном) …Не пора ли освободить плечи Вашего Святейшества от наиболее обременительной части креста. При этом, положа руку на сердце… ммм… не самой продуктивной…

Кирилл (недоверчиво): А нам скажут: ну так не служи, не летай. Или пусть те, что помоложе, вместо тебя…

Чаплин решительно мотает головой и делает и без того круглые глаза еще более круглыми.

Чаплин: Немыслимо! Патриарх уникален! Регионы ждут именно патриарха, а не какого-то там…

Делает характерное движение глазами, как бы намекая на низкорослого Иллариона.

(продолжает) …И служба на двунадесятые праздники может быть только патриаршей. И никакой другой!.. (в отчаянье) Как же быть?! (пафосно) Русскую Православную Церковь в этой, прямо скажем, непростой ситуации может спасти только Бог! (радостно) И Бог, по нашим горячим молитвам, явил чудо! Сыскался добродетельный благочестивый мирянин, как две капли воды похожий на Ваше Святейшество, и смиренно предложил свои услуги… Причем важно подчеркнуть: не клонированием и прочими сатанинскими технологиями, а (с нажимом) божьим чудом Русская Православная Церковь обрела этот… ммм… недостающий элемент.

Кирилл (неуверенно): Ну и как мы его…

Чаплин (торжествующе): Очень просто! График поездок и богослужений остается неизменным… (с сомнением) Можно даже расширить. Хотя… куда уж шире!.. Так вот. График прежний. Народ божий везде и всегда видит дорогое лицо, до боли знакомый облик…

Кирилл (с сомнением): Гадания начнутся. На кофейной гуще. Я это или не я.

Чаплин: Вот! Надо твердо заявить, что это – грех! Мол, истинные чада церкви, должны с благоговением относиться к явленному нам божьему чуду и воспитывать в себе простосердечие, незамутнённость ума… смирение, наконец!

Кирилл (угрюмо): Раскольники скажут: не может мирянин служить архиерейским чином. Мол, совершенные им таинства недействительные. Причастие…

Чаплин решительно мотает головой и руками.

Чаплин: Ни в коем случае!.. Во-первых, можно совершить хиротонию. Но это не обязательно. Служим-то соборно! Будем считать, что таинство совершается по молитвам сослужащих архиереев и священников. Почему нет?

Кирилл (с сомнением): А «Симон»-то наш как? Справится?

Чаплин (возбужденно): Поразительные успехи! Он еще в лагере нахватался от батюшки. Читал много… Преподаватели не нахвалятся. Архиерейский чин от зубов отскакивает. Лично экзаменовал… А главное: голос! Один в один. Аж страшно…

Появляется Илларион с толстой папкой в руках. Он издалека кивает патриарху. Тот делает приглашающий жест. Илларион подходит.

Илларион (деликатно): Я собственно, хотел доложить о…

Кирилл (нетерпеливо): Да погоди ты! Тут у нас отец Всеволод…

Чаплин (нехотя): Есть некоторые соображения по…

Кирилл (продолжает): …Предлагает полностью задействовать дублёра – на богослужения, поездки…

Илларион (кивает): Разумно.

Кирилл (заканчивает): …А людям скажем: мол, благочестивый мирянин помогает мне нести крест патриаршего служения. Как Христу помогал этот… как его?

Илларион: Симон Киринеянин.

Кирилл: Точно!

Чаплин (нервно): Всё продумано. Обоснование идеальное. Я, вообще, не понимаю какие могут быть…

Илларион (неожиданно одобрительно): Прекрасная идея. Я и сам хотел…

Чаплин (самодовольно): Ну, теперь чего уж об этом говорить!

Илларион (заканчивает): …Но есть один момент.

Чаплин вздрагивает. Кирилл, на всякий случай, останавливает его жестом.

Кирилл: Говори.

Илларион: А зачем нам его засвечивать?

Кирилл: В каком смысле?

Илларион: Он же может нести крест тайно. Зачем лишний раз искушать маловеров? Пусть все думают…

Чаплин (перебивает, нервно): Ну, что за пораженчество, ей Богу!

Кирилл (мягко): Погоди…

Чаплин: Да не буду я годи́ть! Я что зря работаю? Столько сил отдано, чтобы подготовить сознание верующих…

Илларион (примирительно): Поймите правильно, отец Всеволод. Никто не сомневается в эффективности вашей работы. И верующие, конечно, на ура примут любые ваши… ммм… аргументы. Если бы без этого нельзя было обойтись…

Илларион замолкает и поднимает холодные немигающие глаза на Чаплина. Чаплин слегка ёжится.

…Но дело в том, что обойтись без этого (с нажимом) можно.

Кирилл, в глубокой задумчивости, гладит бороду. Чаплин сдулся, как шарик, и даже не пытается возражать.

Кирилл: Иди, отец Всеволод. Я обдумаю всё. Вопрос серьёзный, сам понимаешь.

Чаплин механически кивает и уныло плетется в сторону ворот. Кирилл подзывает жестом Иллариона. Тот открывает свою папку и собирается дать пояснения. Но не успевает – Чаплин вспомнил о чем-то важном.

Чаплин: А Боброк?

Илларион (поправляет): Бренко.

Чаплин сверкнул в его сторону глазами.

Чаплин (поясняет): Комиссия по канонизации полностью укомплектована…

Кирилл морщится и машет в его сторону рукой.

Кирилл (раздражённо): Какой еще «Боброк»? Симона давай!.. этого… как его?

Илларион (подсказывает): Киринеянина.

Кирилл: Точно! Чтобы люди не простаивали.

Илларион (еле слышно): А зачем?

Кирилл (в тон ему): Пусть будет. (Чаплину, громко) Давай, отец Всеволод. С Богом.

Поворачивается к Иллариону, берет из его рук папку и жадно листает.

(азартно) Так вот ты какой, склон хребта Псехако… А это что?

Илларион понимается на цыпочки, чтобы заглянуть патриарху за плечо.

Илларион: Турко́мплекс. «Лаура-Газпром». Президентский люкс обещали. Если, конечно, самого в это время не будет…

Кирилл (перебивает): Понятно… (мечтательно) Шикарный склон… Для тех, кто понимает.

Илларион за его спиной загадочно улыбается и кивает.

Занавес.

Сцена третья

Комната «Кирилла». Обстановка напоминает недорогую провинциальную гостиницу. Только нет окон. На письменном столе в углу стопка богослужебных книг. Две двери: одна (застеклённая большим зеркалом) – входная, другая ведет в совмещенный санузел с душевой кабиной. «Кирилл» в синем спортивном костюме и тапочках сидит на краю застеленной покрывалом постели.

Открывается дверь. На пороге появляется плечистый охранник – тот, с которым шушукался патриарх после своего выступления в Храме Христа Спасителя. В руках охранника поднос с едой, характерной для старых советских столовых: рассольник, винегрет, гречневая каша с тефтелями, компот.

Охранник (бесцветно): Обед.

«Кирилл» (оживлённо): О! Красивый! (заискивающе тараторит) Мне б плиточного краюху. Заварить. Душа требует. А? Швейцары давали. Говорят: дорогой.

Охранник (небрежно): Пу́эр что ли?

«Кирилл»: Во-во!

Охранник (холодно): Не положено. Зубы чернеют.

Оставив поднос на журнальном столике, уходит.

«Кирилл» (вдогонку): Так я ж чищу! Как Мойдодыр…

Слышен звук запираемого засова. «Кирилл» тихо про себя матерится, обиженно плюхается на кровать и отворачивается к стене.

В этот момент из санузла раздаётся характерный звук сливного бачка. Потом вода шумит в раковине – кто-то моет руки. «Кирилл» поворачивает голову в сторону двери и рефлекторно поджимает под себя ноги. Дверь открывается. В комнату, как ни в чем ни бывало, входит улыбчивый парень в лагерной робе. На вид – не больше тридцати. Несколько секунд он и «Кирилл» молча смотрят друг на друга.

«Кирилл» (настороженно): По какой статье?

Незнакомец: 282-я

«Кирилл» (озадачено): Это новая, что ли?

Незнакомец (возражает): Ветхая.

«Кирилл»: Не понял.

Незнакомец (беспечно): А-а, забей…

Лезет за пазуху и достаёт небольшой параллелепипед, плотно завернутый в газету.

Тащи чифирбак, дядя. Ща погреемся.

Озадаченный «Кирилл» садится и слегка трясёт головой, будто не верит своим глазам. Потом потеряно смотрит по сторонам – подходящей банки для чифиря у него нет. Тем временем незнакомец разворачивает газету – там добрый шмат 10-летнего пуэра. Он вопросительно смотрит на «Кирилла», потом понимающе улыбается и подмигивает.

Незнакомец: Ладно. Не кисни! На радуге зависни!

«Кирилл» (недовольно): Чего?

Незнакомец отработанным движением опытного фокусника откуда-то из-за спины достаёт пустую литровую стеклянную банку и возвращается в санузел. Слышен шум воды.

«Кирилл» (бормочет себе под нос): Тут это… Розеток нету… И кипятильника…

Незнакомец возвращается. В руке – банка с водой. Держит ее осторожно – кончиками пальцев за горлышко.

Незнакомец (подмигивает): Ну, чё? Завис?

В этот момент вода в его руках начинает бурно кипеть. Незнакомец чертыхается, быстро ставит банку на край журнального столика и дует на обожженные пальцы.

Незнакомец (нетерпеливо): Давай подключайся. Рыльце попроще сделай и плитку кроши.

«Кирилл» спохватывается: быстро садится на кровать, возится с пуэром и кипящей водой. Незнакомец присаживается на корточки рядом и внимательно наблюдает за процессом.

«Кирилл» (ворчит себе под нос): Галимое па́лево. (кивает на дверь) Псы как сеанс смотрят. Ща нарисуются…

Незнакомец (небрежно): Не нарисуются.

«Кирилл» (недоверчиво): С чего вдруг?

Незнакомец: Они меня не видят.

«Кирилл»: Почему?

Незнакомец (пожимая плечами): Не дано.

«Кирилл» (недоверчиво): А мне дано?

Незнакомец молча кивает.

«Кирилл» заканчивает возиться с чифирем, выпрямляется и пристально смотрит на незнакомца. Тот, в свою очередь, смотрит на него – веселыми глазами.

Незнакомец (безмятежно): Не узнал?

«Кирилл»: Ты кто?

Незнакомец (уверенно): Альфа и Омега. Начало и конец. Первый и последний…

«Кирилл» (хмуро): Понял. Не дурак.

Незнакомец (насмешливо): Начитанный.

«Кирилл»: Посиди с моё – не так начитаешься.

Незнакомец (кивая на чифирь, нетерпеливо): Ну, давай, дядя! Напиток стынет!

«Кирилл» вдумчиво отхлебывает чифирь, закрывает глаза и улыбается.

«Кирилл»: Дельная вещь… Отрадная…

Незнакомец (требовательно): Ну? Не один в доме.

«Кирилл», не открывая глаз, протягивает банку в сторону незнакомца. Тот ее ловко прихватывает, делает глоток и возвращает на стол. Дальнейший диалог сопровождается попеременным отхлёбыванием чифиря. Собеседники расслаблены и благодушны.

«Кирилл» (задумчиво): Это хорошо, что ты мне приснился. Я так-то без снов в основном… (спохватывается) Только ты учти: я в Бога вашего не верю. И все эти кадила-мудила мне до пизды-дверцы…

Незнакомец (одобрительно): Ну и правильно.

Отхлёбывает.

«Кирилл» (продолжает): …Просто один раз пожалел дурака – и покатилось… (поясняет) Валерку нашего… Ну, отца Валерия…

Незнакомец кивает (мол, «в курсе») и показывает жестом, чтоб продолжал.

…Он свежий такой пришел… Незамутнённый… Телеги задвигал, как Ленин в Октябре… Ну, и началось: исповедь-шмисповедь…Лопухи растопырил. А там чесальщики – мама не горюй!.. Без того ж не журнал мурзилка, так те еще краски сгустили… А этот – всё близко к сердцу. Как маленький… (торжественно) В общем, сбледну́л с лица наш Валерка, прикоснувшись к изнанке жизни…поутих… Потом петушок один голосистый сунулся каго́рца лизнуть… с хлебцем… Валерка (жестикулирует) херак ему весло в сосательное отверстие… Ну, и – пиздец евхаристии в одном отдельно взятом исправительном учреждении!..

Отхлёбывает.

(продолжает) …Кум ему мозги сделал. Валерка – к своим: «Так мол и так… специфика… замените посуду, а эту – на другой приход отдайте»… Ему законно отвечают: «Почему ни в чем неповинные православные люди должны из-за твоего косяка шквариться?»… С тех пор, приучился Валера казенный кагор жрать. Да так разошелся, что стал втихомолку жало в грев запускать… (поясняет) Бухло́, трава и вся тема – через ленинскую комнату идёт … ну, раньше там ленинская была… (рассудительно) А чё? Кум чистый, зона греется, па́лева никакого, епархия свой процент получает. Всё по уму… (улыбается) Валерка сперва нос воротил, а потом все ж таки разжал лопатник… по семейным обстоятельствам…

Отхлёбывает.

…Пока помалу крысятничал – ничего. Но когда люди полгрелки спирта конкретно недосчитались – предъявили. Мол, еще один эпизод и…

Незнакомец: Пожалел?

«Кирилл»: Ага… Оттер семинаристика одного. Валерка было напрягся, но я ему грамотно растолковал: кто лучше кадило раздувает… Грев под себя увёл. Читал много…

«Кирилл» замолчал и глубоко задумался. Потом недоверчиво покосился на гостя и покачал головой.

Ты мне вот что скажи. Я ж – ни одного раза не отрок с кудрями. Как в 14 лет в малолетке прописали, так три года только на воле… (неуверенно) или три с половиной?.. А мне – шестьдесят скоро. Вот и посчитай… (перечисляет) И гоп-стоп, и угон, и кража со взломом… лося одного завалил по пьяной лавочке…

Склоняется над незнакомцем и пристально смотрит ему в глаза.

(недоверчиво) Ты часом не обознался, а?

Незнакомец ставит банку на стол и поднимает на «Кирилла» спокойные глаза.

Незнакомец: Про благоразумного разбойника слыхал?

«Кирилл» (возмущенно): Сравнил хер с пальцем! Там же особый случай!

Незнакомец (не сдаётся): А про потерявшуюся овцу?

«Кирилл» (в сердцах): Сам ты баран!

Залпом допивает остатки чифиря и недовольно отворачивается к стене.

Незнакомец (со вздохом): Засиделся я у тебя.

Поднимается с корточек сует в карман пуэр в газете, берет со стола банку. Обиженный «Кирилл» в его сторону не смотрит.

Ладно. Увидимся ещё… Есть пожелания?

«Кирилл» (хмуро): Помереть в хорошем месте. Чтоб не дергали…

Незнакомец (понимающе улыбается): Понравились кролики?

«Кирилл» (кивает): И люди там нормальные. И, вообще, всё у них по-людски.

На этих словах «Кирилла» незнакомец заходит в ванную и закрывает за собой дверь. Гаснет свет.

Занавес.

Сцена четвёртая

Тёмная сцена. В углу сцены как бы сам собою включается телевизор. Помехи. Потом на экране появляется выпуск новостей. В кадре: диктор на фоне куполов с крестами.

Голос диктора: Сегодня православные отмечают Страстную Среду – день, в который Иуда предал Христа. В этот день предстоятель Русской Православной Церкви по традиции посетил один из ставропигиальных монастырей…

На экране «Кирилл»: проходит через строй монахов, седобородый наместник в очках что-то горячо ему говорит – патриарх понимающе улыбается и кивает. Следующий кадр: патриарх выходит в облачении из царских врат и благословляет народ.

Звук выключается. Загорается свет.

Посреди сцены стоит ванна: старинная, чугунная, на золочёных лапах. Рядом с ванной стоит изящный инкрустированный столик. На нем: хрустальный графин и бокал с недопитым коньяком, блюдечко с нарезанным лимоном, ваза с фруктами. Над бортиками возвышается пухлая шапка пены. И голова Кирилла. В одной его руке пульт. В другой – мобильный телефон («Верту»).

Кирилл (в трубку): …В целом, удовлетворительно. Лучше, чем я думал… Конечно, если знать заранее, заметна какая-то неуверенность во взгляде. Но общее впечатление…

«Кирилл» на экране выходит на амвон. Судя по всему, он говорит проповедь. Кирилл включает звук.

Голос патриарха в телевизоре: …И тогда Иуда возмутился: (передразнивает) «Для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать деньги нищим?» (повышая голос) И нынешние иуды вторят предателю: «Зачем священнослужителям качественный автотранспорт и ювелирные изделия? Почему на церковной земле возводятся постройки различного назначения? Для чего бы не продать все это, и не раздать социально неблагополучным слоям населения?» … И кому-то может показаться, что в словах этих есть свой резон… (насмешливо) Зло, как мы знаем, любит рядиться в одежды благотворителей, правозащитников, борцов за справедливость и прочие ризы… Что можно на это сказать? (с хитрецой) Ни-че-го. Потому что все уже сказано! (чеканно) «Нищих всегда имеете с собой, а меня (тычет большим пальцем в грудь) – не всегда!» Сначала дело божье, потом – человеческое! Начатки плодов, всё самое драгоценное, качественное по праву принадлежит церкви божией и ее служителям! И за то всемогущий Бог благословляет дела земные, воздаёт сторицей…

Патриарх выключает звук и возвращается к телефону.

Кирилл (требовательно): Кто текст сочинял?.. Ну чего молчишь? Твоя работа?..

Слушает, пряча в усы довольную улыбку.

(с барской небрежностью) Да не мельтеши ты! Отличная проповедь… Надо бы еще добавить, что предметы роскоши для истинного подвижника – тяжесть неимоверная. Душа, мол, тянется к простоте, но крест патриаршего служения… (сбивается) ну, и всё такое…

Выключает телевизор, бросает пульт и жадно отпивает коньяк. Видно, что Кирилл слегка выпимши и что у него хорошее настроение.

(продолжает) …Теперь по делу. Что там в Госдуме? Есть сложности?.. (удивленно) Не в курсе? (с досадой) Ну как же так, Всеволод! Это ж… Чем, говоришь, занимаешься?..

Слушает. Лицо его светлеет.

(торопливо) Нет, нет. Всё правильно. Продолжай… (строго) Особое внимание удели кастингу! Подбери нормальных – в соку. Со взором кротким… (убеждённо) Православные купальники – это то, что нужно людям! Отпуска ж скоро…

Слушает. Хмурится.

Нет. Косынки – это уже перебор… Тем более резиновые… Всё-таки должно быть чувство меры. Богу – бо́гово, а пляж – это все-таки место отдыха… (настойчиво) Нет, оборудовать пляжи сборно-разборными церквями мы будем! Это не обсуждается. Но для их посещения вполне можно воспользоваться обычным, повседневным платочком… В общем, подумайте над этим с ребятами. Порисуйте…

Отхлёбывает коньяк.

И ещё… (глухо) Пригляди за музыкантом. Что-то он мне в последнее время не нравится… Просто в поле зрения держи. И всё… (неуверенно) Да так. Ничего конкретного. Предчувствия скорее… (улыбается) Береженого сам знаешь, кто бережет…

Открывается дверь. В ванную заходит Илларион. Кирилл оживляется.

Кирилл (в трубку, резко): Перезвоню.

Отключает телефон.

(Иллариону, требовательно) Ну?

Илларион: В четверг освободится.

Кирилл в сердцах бьет ладонью по пене, нервно отщипывает виноградину и напряженно жуёт.

(осторожно): Можно, конечно, после Пасхи.

Кирилл отрицательно мотает головой.

Кирилл (мрачно): Сезон заканчивается – каждый день на счету.

Взгляды Кирилла и Иллариона скрещиваются. Какое-то время они пристально смотрят друг на друга. Похоже, и того, и другого посетила одна и та же мысль.

Илларион (пожимает плечами): А почему бы и нет?

Кирилл (с сомнением, перечисляет): Плащаница, «Не рыдай мене́, Ма́ти»…

Илларион (уверенно): Освоил. Он, вообще, способный.

Кирилл (ревниво): Я заметил… Ну, а вообще, как?

Илларион (неохотно): Мммм… Есть кое-какие предрассудки. Последствия, так сказать, сложной судьбы… Не причащается. Говорит: «Нельзя мне с вашими из одной посуды»…

Кирилл (задумчиво): Смотри какой… Еще что?

Илларион (небрежно): Так, мелочи… Повадки. Словечки… (убеждённо) Но на людях держится хорошо. Нельзя не признать.

Кирилл (пытливо): Значит, считаешь, можно положиться?

Илларион неопределённо пожимает плечами.

Илларион (задумчиво, как бы сам с собой): Если в субботу во второй половине дня из Адлера вылететь… (уточняет) Я наводил справки. Погода лётная будет. Синоптики ручаются…

Кирилл (напряженно): Значит, в четверг вечером там. Вся пятница. Половина субботы.

Илларион (соглашается): Мало, конечно. Но после Пасхи можно наверстать… Если снег продержится…

Украдкой смотрит на Кирилла.

(продолжает, со вздохом) …Если нет – только в следующем году.

Кирилл вздрагивает и поднимает глаза на Иллариона.

Кирилл (желчно): Дотянули.

Илларион (пожимает плечами): Люкс весь сезон занят. То президент, то премьер. Не ехать же на общих основаниях.

Кирилл (задумчиво): Ну, да… Иудин грех…

Илларион удивлённо поднимает брови.

Кирилл (небрежно): А-а, не бери в голову. Долго рассказывать…

Хочет встать и выйти из ванной, но в последний момент спохватывается и неловко приседает.

(требовательно) Дай простыню! Там на комоде. Стопка целая… Любую бери.

Илларион приносит простынь и протягивает ее патриарху. Тот заворачивается в нее, как в тогу и выходит из ванной. Делает несколько кругов по сцене и останавливается в позе императора, погруженного в мысли о величии Рима.

Кирилл (властно): Ты это… Пока меня не будет, за Всеволодом присмотри… Заносит его. Много на себя брать стал.

Илларион молча кивает.

Занавес.

Акт третий

Сцена первая

Радиостанция «Эхо Москвы». За пультом – ведущая. Перед нею гости: протоиерей Димитрий Смирнов и заместитель главы Федеральной службы исправления наказаний Корней Артурович (в штатском).

Ведущая: …Напоминаю, у нас сегодня очень интересные гости. Глава Отдела по взаимодействию с правоохранительными органами…

Смирнов важно кивает. Ведущая внезапно замолкает и прислушивается к голосу режиссера в наушниках.

…У нас звонок! (в микрофон) Оставайтесь, пожалуйста, на линии… Да, я Вас слышу. Представьтесь…

Женский голос в трубке (взволновано): Благословите, батюшка…

Смирнов кивает и с важным видом крестит воздух перед собой.

Ведущая (нетерпеливо): Представьтесь!

Женский голос в трубке: Раба божия Фотинья… (срывающимся голосом) Сынок у меня в местах лишения…

Генерал (строго): По какой статье?

Женский голос в трубке: Так это… в карман подложили… для раскрываемости… (всхлипывает) А он у меня водки отродясь не нюхал, не то что…

Генерал (удовлетворённо): Хранение с целью сбыта. Стандартный случай.

Смирнов (требовательно): Фотинья!

Женский голос в трубке (сквозь слёзы): …на одни пятёрки… девушка такая хорошая…

Смирнов (властно): Меня послушай! Фотинья!.. Как у тебя со здоровьем? (ведущей, недовольно) Она меня, вообще, слышит?..

Ведущая уверенно кивает.

Что врачи говорят? С нервной системой всё слава Богу? Желудочно-кишечный тракт?

Женский голос в трубке (неуверенно): Ноги в последнее время, как чужие… Задыхаться стала…

Смирнов (торжествующе): Вот!.. (назидательно) Это тебя Бог учит смирению. Не даёт пропавшей овце совсем уж погибнуть. Знак посылает: не ропщи́ строптивица! Смири́ гордыню-то свою! Не клевещи на сотрудников правоохранительных органов! Труд их нелёгкий уважай! Молись и кайся! С чистым сердцем к Чаше Святой приступи – и Господь тебя не осудит… (строго) Пост держала? Храм Великим постом посещала?

Женский голос в трубке (растерянно): Так это… Суд же… столько забот… адвокат…

Смирнов (перебивает, иронично): Ты и на Страшный Суд адвоката приведешь? Чтоб Нелицеприятному Судие мозги пудрил?..

Переглядывается с генералом. Оба хихикают – шутка удалась.

(строго) Значит, так. На Пасху причастись. Я разрешаю. Потом – ко мне на исповедь. (поясняет) У меня самый большой приход в Москве – каждая собака знает… Епитимью наложу строгую, но посильную. Потом определю – как тебе дальше жить. Поняла?..

Ведущая (спохватывается): Вопрос какой? О чём Вы наших гостей спросить хотели?

Женский голос в трубке (торопливо): Так это. Нельзя ли мальчика при церкви как-то определить?.. Такие ужасы рассказывают…

Генерал (морщится): Не надо инсинуаций.

Ведущая: Спасибо. Вопрос понятен.

Смирнов (веско): Нет, Фотиния. Нельзя… К сожалению, инициатива Святейшего встретила ожесточённое противодействие со стороны некоторых горе-гуманистов. (ведущей) Плоды их сатанинской работы и пожинает Фотинья, и тысячи других…

Ведущая (перебивает): Но, согласитесь, узаконенное рабство в двадцать первом веке…

Смирнов (недоуменно): Мы все – рабы Божии. Что в этом зазорного?.. Опять же никто не неволит. Хочешь продолжать погрязать во грехе… познать на себе все, так сказать, прелести…

Искоса смотрит на генерала. Тот смущенно ёрзает на стуле.

…Пожалуйста!.. (пафосно) Я считаю, что у человека должен быть выбор!

Ведущая переключается на генерала.

Ведущая: Если заинтересованность РПЦ в бесплатной рабочей силе понятна, то позиция Федеральной службы исполнения наказаний у меня, честно говоря, вызывает недоумение. Ведь законопроект, предложенный патриархом, идет в разрез с интересами вашего ведомства. (игриво) Не боитесь остаться без работы? А, Корней Артурович?

Генерал (в тон ей, азартно): Именно, поэтому принятие этого интересного, я бы даже сказал, богоугодного, законопроекта должно сопровождаться… ммм… скажем так: переосмыслением правоприменительной практики. Которое давно назрело!.. Ведь что получается, толпы матёрых преступников совершают правонарушения практически ежечасно. А их преступные действия, как правило, не находят должной правовой оценки. За очень редкими исключениями…

Ведущая (перебивает): Вы имеете в виду 282 статью?

Генерал (возбуждённо): Конечно!.. Я сам интернетчик со стажем. Так сказать, у истоков стоял… Ведь это же ужас какой-то, что там творится! (Смирнову, робко) Я правильно излагаю, отец Димитрий?

Смирнов загадочно молчит. Генерал замолкает.

Смирнов (как бы нехотя): Нууу… Я не могу сказать, что во всем разделяю такую вот эмоциональную оценку Корнея Артуровича. Сатанинский шабаш в социальных сетях, в, так называемых, блогах – это естественное следствие укоренившееся порочной практики, тотальной безответственности, безнаказанности… Ведь что происходит? Какой-нибудь, с позволения сказать, христопродавец размещает у себя в «Живом журнале» оскорбительный пасквиль, клеветнического, подрывного характера. Обливает зловонными помоями руководителей нашего государства, конституционный строй и даже (воздев перст) Святейшего патриарха!

Ведущая (улыбаясь): Кстати, а почему «лыжнег»?.. (поясняет) Так патриарха называют некоторые блогеры… Это из-за его увлечения..?

Смирнов (перебивает, сурово): Давайте не будем уподобляться… То мужество и самоотверженность, с которым предстоятель несёт свой крест…

Замолкает, хмурится и нервно теребит бороду.

(обижено) Ну, вот сбили!.. О чем бишь я?

Генерал (подсказывает): Про христопродавца.

Смирнов: Да! Спасибо, Корней Армату… ой!.. (сердито) Один мерзавец говорит, другие: видят, что с рук сошло – и повторяют! А органы – бездействуют!

Генерал (уточняет): Вынуждено бездействуют… Исправительные учреждения переполнены. С этим обстоятельством приходится считаться. Смотреть, так сказать, сквозь пальцы. В итоге, целый пласт преступников разгуливает на свободе.

Ведущая: То есть, вы предлагаете занять освободившиеся места острыми на язык блогерами?

Смирнов (поправляет): Преступниками… Причем, знаете в чем парадокс? (с лукавой улыбкой) Именно они – первыми будут проситься перевести их в церковную ограду!

Генерал (подтверждает): Молодые, образованные, из больших городов, из обеспеченных слоёв – хуже всех адаптируются.

Смирнов (продолжает, азартно): …Смотрите, как мудро распорядился Господь. (азартно) Клеветал на церковь святую и ее главу – получил по шапке – загремел на нары. Там тебе уголовнички объяснили – чего ты стоишь на земле нашей грешной. Дальше что? (пафосно) Подобно блудному сыну ползёт раскаявшийся клеветник в материнские объятия святой церкви. И получает там: прощение и возможность трудом искупить свой грех.

Ведущая: Но не все ж блогеры православные. Есть некрещеные… (неуверенно) Я не знаю… Буддисты… Иудеи…

Смирнов и генерал переглядываются и загадочно улыбаются.

Смирнов (весело): И очень хорошо, что есть! Огласи́м, покре́стим, окорми́м! Вот и получится у нас эффективное миссионерство… (крякает) Байкеров – и тех покрестили. А они – на минуточку…

Ведущая (перебивает, резко): Сейчас мы вынуждены прерваться на выпуск новостей… Напоминаю: тема нашей сегодняшней передачи…

Ее голос перекрывают позывные радиостанции. Потом всё стихает. Свет гаснет.

В тишине кто-то тихо напевает «Не рыдай Мене, Мати, видя во гробе лежа́ща…» (песнопение Великой Субботы). В свете прожектора на сцене появляется тот же лыжник, что и в первом акте. В той же яркой экипировке. Он проходит на центр сцены – так же боком, словно перемещается по заснеженному склону. Судя по всему, у лыжника хорошее настроение. В его исполнении «Не рыдай Мене, Мати» звучит не жалобно (как обычно), а чуть ли не игриво.

Лыжник останавливается на том же месте, что и в первом акте. Втягивает ноздрями воздух и шумно выдыхает. Смотрит на прожектор, прикрывая глаза рукой – как от яркого солнца.

Кирилл (жизнерадостно): Ну… В последний раз!

Отталкивается, сует лыжные палки под мышки и присаживается на корточки, словно собирается покакать. Слышен свист ветра, скрип снега. Вдруг лыжник заваливается на бок и перекатывается на спину – как жук, которого хулиган перевернул кверху лапами. Прожектор гаснет, вспыхивает, гаснет, вновь вспыхивает. Слышны звуки бьющегося тела, хруст ломающейся экипировки. Лыжник резкими движениями отбрасывает от себя палки, лыжи, очки, шапочку, делает кувырок через голову и, растянувшись на животе в неестественной позе, замирает.

Звучит «Не рыдай Мене, Мати» в исполнении детского хора. Громко. Жалобно. Прожектор переключается с лежащего лыжника на другую фигуру – появившуюся из-за кулисы. Это Илларион в белом архиерейском облачении с дымящимся кадилом в руках. С выражением глубокой скорби на лице он кадит в сторону публики и быстрыми шагами перемещается по сцене. Дойдя до лыжника, спокойно перешагивает тело и продолжает кадить. Потом останавливается и резким движением отводит кадило в сторону. Из-за кулисы к нему стремительно бежит молодой иподьякон в белом стихаре, принимает кадило, чмокает руку и так же быстро убегает обратно за кулису. Илларион не удостаивает его взглядом. После исчезновения иподиакона Илларион одним ловким движением сдвигает митру на затылок (как дембель – фуражку), отирает рукавом пот и обмахивается концом омофора. Затем достает из кармана телефон и быстро набирает номер.

Илларион (небрежно): Лонгинов?.. Вы получили инструкции? Снимки видели?.. Рентген, да…

Удовлетворённо кивает.

(строго) Слушай меня внимательно, Лонгинов. Целить будешь в темное пятно. Это понятно?.. (с брезгливой гримасой) Ты с анатомией знаком? Хотя бы в общих чертах…

Удовлетворённо кивает.

Всё. До связи.

Прожектор гаснет. Вновь включается освящение в студии «Эха Москвы». Звучат позывные радиостанции.

Ведущая (многозначительно): Вот такими, прямо скажем, неоднозначными новостями порадовали нас эти предпасхальные дни…

Переключается на гостей.

А у нас в студии, напоминаю: протоиерей Дмитрий Смирнов и…

(в микрофон, резко): Да? Есть звонок!.. Хорошо Вас слышу. Вы в эфире. Представьтесь.

Голос активиста: Миссии быть!

Ведущая (обескуражено): В каком смысле?

Занавес.

Сцена вторая

Вечер накануне Пасхи. Храм Христа Спасителя. В центре стоит «Кирилл». Его облачают для служения пасхальной заутрени. Вокруг всё чинно. Как всегда. Среди вышколенных иподиаконов возвышается атлетическая фигура охранника – того самого, который приносил «Кириллу» поднос с едой и шушукался с патриархом. На нем тоже стихарь. Плюс черные очки и гарнитура в ухе. Охранник что-то тихо говорит «Кириллу». Тот благосклонно улыбается, озабоченно хмурится, согласно кивает – в общем, ведёт себя в точности, как Кирилл-оригинал.

Охранник (шипит, с угрозой):…Слушай сюда, упырь. Один косяк – и я тебя выключу. Понял?

«Кирилл» улыбается и кивает. Со стороны может показаться, что он услышал что-то трогательное и умилился в сердце своём.

(продолжает) …Говоришь строго по тексту, ходишь – по струнке. Никакой отсебятины. Понял?

Кирилл сокрушенно качает головой и вздыхает. Охранник прислушивается к наушнику, выпрямляется, меняется в лице и, заслонив рукой рот с микрофоном, говорит совсем другим тоном – сдержанно, по-деловому, с лёгким налётом подобострастия.

Всё под контролем. Да… Ни на шаг… Понял…

Напряженно слушает.

Понял…

Напряженно слушает.

Понял…

«Кирилл» поворачивает голову в его сторону. Лицо непроницаемое. Лишь в уголках глаз мелькают еле заметные насмешливые искорки.

«Кирилл» (еле слышно, скорее артикулирует, чем говорит): Понял, мудак?

Охранник зло смотрит на «Кирилла» и беззвучно матерится.

Охранник (в микрофон, прежним тоном): Понял…

«Кирилл» удовлетворённо кивает и отворачивается.

…Да, конечно… Сделаю четко… Как учили…

Убирает руку ото рта и снова наклоняется к уху «Кирилла».

(шипит, злобно) Ты чё, го́блин, страх потерял?

«Кирилл» (так, чтобы все слышали): Пописать хочешь? Сходи, конечно…

Иподиаконы невольно прыснули и с большим трудом вернули своим мордочкам прежнее постное выражение. Ошарашенный охранник рефлекторно выпрямился и ошарашено смотрит по сторонам.

(с мягким упрёком) Только давай так договоримся. На будущее…

Делает властное движение рукой. Охранник вынужден снова наклониться и подставить «Кириллу» своё ухо.

«Кирилл» (шепотом): Остынь, псина. Еще раз хвост подымешь – Пасха ваша накроется женской норкой. А у тебя, красивый, яички оторвут. И покрасят. Понял?.. (другим тоном) Ну всё. Дуй на дальняк. Отлей…

Охранник смотрит на «Кирилла» ненавидящими глазами и не трогается с места.

(насмешливо) Да, не ссы! Куда я такой (кивает себе на грудь) денусь…

Охранник выпрямляется. «Кирилл» его благословляет и протягивает руку для поцелуя. Охранник с ледяным лицом прикасается к руке его плотно сжатыми губами, резко разворачивается и уходит.

(иподиаконам, строго) Ничего смешного. С каждым может случиться.

Гаснет свет. В углу сцены прожектор выхватывает больничную койку. На ней лежит полностью загипсованный человек. Открыты только глаза. Вокруг: капельница, аппарат искусственной вентиляции лёгких, другие медицинские приборы. Руки и ноги подвешены на тросах. Палата – шикарная: пальмы в кадках, ковры, телевизор. Рядом с койкой столик с фруктами и другими деликатесами. Больной мычит и, видимо, пытается шевелиться, но у него ничего не получается. Слышен голос врача, разговаривающего по телефону. Самого врача не видно.

Голос врача: Нет угрозы для жизни… Внутренние органы почти не пострадали… Переломы. Ушибы… Что? Голова? Легкое сотрясение… Повезло, да… Очень… (удивленно) Лицо?.. А какая ра́зни… (осекается, недоговорив)

Пауза.

(неуверенно) Нуууу… Как такового лица сейчас нет… Но, со временем, многое можно будет восстановить пластикой… Не всё, конечно. Но многое…

Пауза.

(возмущенно) А вот это могли бы не говорить!.. У нас, слава Богу, не райбольница… в Балашихе… А я, слава Богу, не… (осекается, недоговорив)

Пауза.

(примирено) Да! Вы правильно поняли… У нас (с нажимом) вся информация закрытая. По определению… И если я с Вами сейчас разговариваю, то только потому что… (резко заканчивает) Желаю здравствовать…

Бросает трубку.

(ворчит) Христос у них воскрес… (медсестре, требовательно) Иди – проверь… И телевизор включи. Ему можно.

Свет гаснет. Действие возвращается в Храм Христа Спасителя. Пасхальную Литургию отслужили. Идет подготовка к причастию.

Открывается правая диа́конская дверь на иконостасе. Из алтаря выходит «Кирилл». За ним, как тень, следует охранник. Оба направляются на правый клирос – туда, где стоят Путин и Медведев с жёнами. В руках государственных мужей красные кожаные коробки с крупными со́фринскими пасхальными яйцами. Туда же подходит молодой иподиакон с подносом. На подносе похожие коробки – ответные подарки патриарха.

Охранник (на ходу, мрачным шепотом): Не дай Бог…

«Кирилл» (устало огрызается): Да пошел ты.

Подходят к клиросу.

Путин с Медведевым оживились. Медведев выдвигается на полшага вперед и широко улыбается. Путин скромно тупит взор: мол, «только после Вас, Дмитрий Анатольевич». Первая леди слегка напирает на мужа, ее крупные здоровые зубы радостно сверкают у его уха.

«Кирилл», не обращая внимания на Медведева, подходит к Путину. Тот быстрым движением глаз указывает патриарху на его оплошность. «Кирилл» быстро соображает, что к чему, и резко поворачивается в сторону Медведева. Тот протягивает ему коробку.

«Кирилл» (смущенно): Это мне?

Медведев неопределенно пожимает плечами. Вопрос сбил его с толку.

Спасибо.

«Кирилл» неловко принимает коробку и пытается ее пристроить под мышкой. Медведев, чтобы разрядить обстановку выпаливает пасхальное приветствие.

Медведев: Христос воскре́се!

Пауза.

«Кирилл» хмурится и что-то мучительно пытается вспомнить. Теперь видно, что он слегка выпимши – очевидно, успел «разговеться» кагором в алтаре.

«Кирилл» (неуверенно): Вроде ж, я должен «Христос воскре́се»… А ты – наоборот… (подмигивает) Давай еще раз попробуем… (откашливается и возглашает) Христос воскрес!.. (требовательно) Ну?..

Медведев (послушно): Воистину воскре́се.

Протягивает губы и щеки для поцелуев. «Кирилл» стоит не шелохнувшись.

«Кирилл» (смущенно): Не будем, ладно?..

Обращает внимание на Светлану Медведеву. Лицо ее продолжает излучать позитив - накладки, смутившие мужчин, прошли мимо ее сознания.

(робко) Давай я лучше девушку. Тем более, что мы знакомы… Если можно, конечно.

Оглядывается почему-то на Путина. Тот неопределенно пожимает плечами. «Кирилл» понимающе кивает, потом осторожно обнимает Светлану Медведеву за талию и бережно целует ее в рот. Потом чмокает в лоб, зачем-то жмет руку и смущенно поворачивается к Путину. На запунцовевшем лице «Кирилла» написано: он чувствует, что сделал что-то не то, но не знает, как ему реабилитироваться. Что-то похожее написано и на лице охранника, переминающегося с ноги на ногу за его спиной.

«Кирилл» (сердечно): Владимир Владимирович! Как хорошо, что вы пришли!

Пытается протянуть ему руку для рукопожатия, но не может, потому что вынужден придерживать коробку, подаренную Медведевым. Путину тоже коробка мешает.

(охраннику, раздраженно) Да забери ты эту херь, наконец! (Путину, сетует) Как пожилого человека кошмарить, они – мастера, а как (сбивается, беспомощно жестикулирует)… это… они – того…

Охранник дрожащими руками забирает коробку у Путина, другую – раздраженно выдергивает из-под мышки у «Кирилла». Сваливает их на поднос – к тем, что так и не вручил забывчивый патриарх. Что-то шепчет на ухо обескураженному иподиакону. Тот уходит.

Путин (непринуждённо): Ну как Вам Псехако?

«Кирилл» смотрит на него, как на умалишенного.

(поясняет вполголоса) Мне доложили… (сочувственно) Тяжело, наверное, вот так – с корабля на бал?..

«Кирилл» мучительно что-то вспоминает.

«Кирилл» (неуверенно): «Крест патриаршего служения»… ммм… (сердечно) Ты прости, Владимир Владимирович. Слова забыл… Заучил, вроде. С утра помнил. А потом чё-то…

В сердцах машет рукой и, слегка пошатываясь, поворачивается в сторону охранника.

Ну, пошли что ли, красивый… (бурчит под нос) Заебало всё. На шконку б упасть…

Опираясь на руку охранника, подходит к двери на иконостасе. Охранник, зыркнув по сторонам, коротко, без замаха, тычет его кулаком в живот. «Кирилл» вскрикивает, складывается пополам и медленно оседает у иконостаса.

Занавес.

Сцена третья

Кабинет патриарха Московского и всея Руси. На патриаршем месте – митрополит Илларион. Над ним большой фотопортрет в тяжелой золоченой раме – улыбающийся Кирилл, выпускает в небо голубей. За столом для совещаний сидят: протоиерей Всеволод Чаплин и протодиакон Андрей Кураев. Протоиерей Димитрий Смирнов стоит и делает доклад.

Смирнов: …Любые статьи. Кроме особо тяжких. Право ходатайствовать об условно-досрочном… Есть интересная мысль – оборудовать комфортабельные кельи для щедрых жертвователей из числа заключённых. Я думаю…

Илларион (перебивает, требовательно): Пилотные обители?

Смирнов: Я тут списочек составил.

Кладет на стол Иллариона бумагу. Илларион быстро пробегает глазами список и удовлетворённо кивает.

Илларион (не отрывая глаз от бумаги): Особое внимание уделите кадрам. Нам побеги не нужны.

Откладывает бумагу в сторону и наваливается на стол локтями.

Илларион: Ну что, коллеги. Нас можно поздравить. Замысел Святейшего обрел плоть и кровь. Но нельзя забывать, что вера без дел – мертва. Принятый вчера Госдумой закон – даже не полдела. Впереди много напряженной работы…

Резко поворачивается в сторону Кураева.

Необходимо довести до каждого заключённого информацию. В доступной форме. Пусть в очередь становятся. Чтоб конкурс был, как в Гнесиных… У Вас же есть соответствующий опыт?

Кураев неохотно встаёт.

Кураев: Ммм… В общем, да. (криво усмехается) Посещал одно богоугодное заведение…

Илларион (безапелляционно): С него и начнёте… Садитесь.

Переводит холодный взгляд на Чаплина.

Отец Всеволод, Вы по какому вопросу?

Чаплин возмущенно встаёт.

Чаплин (растеряно): Вы же сами… Я не понимаю… Наша комиссия подготовила все необходимые…

Илларион (недоумённо): Какая «комиссия»?

Чаплин: По канонизации.

Илларион: Кого?

Чаплин (с вызовом): Симона! Киринеянина! (с угрозой) Или Вы…

Голос Чаплина перекрывает раскатистый заразительный илларионовский смех. Смирнов с Кураевым переглядываются и тоже начинают хохотать. Только глаза у них не смеются, а лихорадочно бегают. Оба явно не понимают – что в чаплинских словах смешного.

Илларион (отсмеявшись): Простите, отец Всеволод. Не удержался… (другим тоном) Я, конечно, глубоко уважаю вашу энергию. И нестандартность мышления. Но это, знаете ли, уже ни в какие рамки…

Чаплин (потеряно): Я не понимаю…

Илларион: Вы читали Евангелие от Луки?

Чаплин насуплено молчит.

Илларион (терпеливо): Ну, ответьте. Я жду.

Чаплин (нервно): Читал!

Илларион (насмешливо): Невнимательно, значит, читали… Данный евангельский персонаж ничем выдающимся себя не проявил. Евангелист отводит ему сугубо служебную функцию и описывает его исключительно нейтрально. Нужно было перенести орудие казни. Из пункта «А» в пункт «Б». Под рукой оказался подходящий человек. Им и воспользовались… С тем же успехом можно канонизировать молодого осла, на котором Господь въехал в Иерусалим…

Дружный смех.

Садитесь.

Илларион отворачивается от Чаплина и углубляется в бумаги на своём столе. Чаплин продолжает стоять, тараща глаза на Иллариона, и тяжело дыша.

(не отрывая глаз от бумаг, как бы сам с собой) С другой стороны, очередной курьёзный проект лишний раз подтверждает, что мера эта назрела. Даже перезрела…

Резким движением бросает в сторону Чаплина документ в пластиковом файле.

Ознакомьтесь, отец Всеволод. (Смирнову и Кураеву) Сегодня я подписал указ об упразднении Отдела по связям с общественностью. Вернее, слил его с Отделом внешних церковных сношений… Эксперимент был, конечно, интересный… (другим тоном) В конце концов, отрицательный результат тоже результат… (задумчиво) Всё-таки святейший в своё время отстроил идеальную структуру… (убеждённо) Надо возвращаться к истокам. А отец Всеволод теперь сможет целиком посвятить себя своему приходу. Народ Божий от этого только выиграет.

Кураев и Смирнов солидно кивают. Чаплин дочитывает документ. Лицо его сереет. Глаза наливаются кровью.

Чаплин (с холодным бешенством): А ты кто такой?!!

Задыхается от возмущения.

(орёт) В филармонию!!! В фи-лар-монию иди!!!.. Ллла́бух… Сссука…

Пытается порвать документ, но пластиковый файл не поддаётся. Чаплин с остервенением треплет его – как мелованную бумажку в сортире (для мягкости). Потом отбрасывает от себя, наваливается руками на стол и впивается в Иллариона ненавидящим взглядом.

Илларион (кротко): Я помолюсь за Вас, отец Всеволод. Уверен: милосердный Господь Вас простит.

Чаплин (неожиданно холодно и жестко): Кто ты такой, чтобы упразднять Отдел, созданный ныне здравствующим Святейшим патриархом?

Илларион (в тон ему): Полноправный заместитель Святейшего патриарха, в данный момент находящегося на одре болезни. Указ показать?

Чаплин: Засунь его себе знаешь куда?

Илларион (сокрушенно, как бы сам с собой): Всё-таки если человек не получил достойного образования и уровень культуры будет у него соответствующий. И ничего с этим не поделаешь.

Смирнов (вставляет): А у меня два высших.

В подтверждение своих слов предъявляет Иллариону два пальца – указательный и средний.

Кураев (ревниво): А у меня вообще…

Чаплин (Иллариону, сквозь зубы): Высшая инстанция – Поместный собор. Между соборами полнота власти принадлежит патриарху. И только ему! А ты кто?!!

Илларион (устало): Заместитель.

Чаплин: Не может быть никаких заместителей! Если патриарх жив – он глава. Если нет – выбирают другого. И точка!

Илларион (поправляет): Точка с запятой. Патриарх может оказаться в узилище. Или на одре болезни – как наш Святейший, о здравии которого все мы неустанно молимся… Сожалею, отец Всеволод, что не помог Вам в свое время получить образование хотя бы в объеме семинарского курса. Приходится сейчас ликбез устраивать… (назидательно) В истории нашей церкви был куда более сложный случай. После мученической кончины Тихона избрать нового патриарха церковь не могла, и вся полнота власти перешла к местоблюстителю – митрополиту Петру. Тот, в свою очередь, передал ее своему заместителю – Сергию. И эта исключительная, но (с нажимом) на сто процентов каноничная мера спасла нашу церковь!

Смирнов и Кураев переглядываются и важно кивают. Чаплин растерян.

Наш случай гораздо проще. Патриарх жив. Он находится в здравом уме и твердой памяти. Лучшие медики мира делают все возможное, чтобы поставить его на ноги. Но для успешного излечения ему необходим (с нажимом) полный покой… И наш Святейший патриарх принял мудрое решение: до окончательного излечения передать все полномочия своему ученику, своей правой руке…

Чаплин (перебивает, истерично): Жив, говоришь. Чем докажешь?

Илларион (устало): Мне не надо ничего доказывать. Современные технологии позволяют наблюдать за процессом выздоровления Святейшего в режиме он-лайн.

Илларион что-то нажимает на клавиатуре компьютера, стоящего на столе. На мониторе появляется расчерченная на квадраты картинка. Илларион быстро просматривает квадраты. Глаза его теплеют. Он кликает мышкой – один из квадратов разворачивается на весь экран. Одним уверенным движением Илларион разворачивает монитор на 180 градусов и жестом приглашает к просмотру.

Все трое срываются со своих мест и припадают к монитору. На экране «Кирилл» в легком трикотажном костюме, напоминающем пижаму. Сидит на лужайке. У него на коленях притихший кролик. Еще два кролика возятся у его ног. Вид умиротворенный. На устах – блаженная улыбка.

Кураев: Хорошо выглядит?

Смирнов: Скоро выпишут?

Илларион отрицательно качает головой, цокает языком и говорит с неожиданным кавказским акцентом.

Илларион: Э, нет. Торопиться не надо…

Чаплин хочет что-то сказать, но не успевает. Он хватается за сердце, делает шаг назад и как подкошенный падает на пол. Все трое переглядываются и осеняют себя крестным знамением.

Занавес.

Сцена четвёртая

Швейцарские Альпы. Лужайка в парке клиники. «Кирилл» выглядит точно так же, как на мониторе у Иллариона. Единственное отличие – напротив него сидит тот парень, который поил его пуэром. На нем такой же больничный костюм. Выглядит парень так же умиротворённо, как и его пожилой собеседник.

«Кирилл»: …Странный ты… Всё у тебя не как у людей.

Незнакомец: Это у людей всё не как у меня.

«Кирилл»: А у тебя как?

Демонстративно оглядывается по сторонам и разводит руками.

Незнакомец: Вот как-то так… Разве плохо?

«Кирилл» (соглашается): Хорошо.

Пауза.

«Кирилл» искоса смотрит на своего собеседника.

(лукаво) А ведь ты – не добрый.

Незнакомец (легко соглашается): Угу.

«Кирилл»: Почему?

Незнакомец: Долго объяснять.

«Кирилл» (не сдается): А я не спешу.

Незнакомец: Ладно… (с лукавой улыбкой) Ты сам-то как? Добрый?

«Кирилл» (безнадёжно махнув рукой): Да какой там!

Незнакомец: А теперь представь себе самого злого человека на свете.

«Кирилл»: Не хочу.

Незнакомец (не сдаётся): Ну, из жизни что-нибудь вспомни. Встречал злых?

«Кирилл» (недовольно): Отстань! Не ломай кайф!

Незнакомец (беззлобно ругается): Да пошел ты!.. Сам замутил. И в кусты…

Обиженно отворачивается от «Кирилла» и молчит.

Пауза.

«Кирилл» (смущенно): Ну ладно. Ты к чему вел-то?

Незнакомец (неумолимо): Вспомнил конкретного гада?

«Кирилл» молча кивает.

Как думаешь: он себя добрым или злым считает?

«Кирилл» хмыкает и понимающе качает головой.

«Кирилл»: Ну вот. А говорил: «долго объяснять»…

Пауза.

Слушай, а почему в России всё так херо́во?

Незнакомец (недовольно): Потому что добрые все!.. (резко) Еще вопросы есть?

«Кирилл» (примирительно): Ну, чё ты завелся с полуоборота? Как новая «Дружба»…

Незнакомец (возбуждённо): Да, потому что надоело!.. Чё вы такие незамутнённые-то?! Все ж сказано давно. И записано.

«Кирилл»: В Библии?

Незнакомец отрицательно качает головой и неожиданно мягко касается его груди.

Незнакомец: Здесь.

«Кирилл» смотрит себе на грудь. Потом поднимает глаза на своего собеседника и недоверчиво качает головой.

«Кирилл»: А читать как?

Незнакомец: Не надо ничего читать! И слушать никого не надо. Себя надо слушать.

«Кирилл» (недоверчиво): Нууу… Люди ж – тоже не дураки…

Незнакомец (перебивает, резко): Какие люди?

«Кирилл» (недоуменно): В смысле?

Незнакомец: Добрые?

«Кирилл» замирает с открытым ртом. Потом шумно выдыхает и качает головой.

«Кирилл»: Видал чесальщиков. Сам – тот еще сказочник. Но ты…

Закатывает глаза.

(убеждённо) Всё. Я заткнулся.

Пауза.

Незнакомец медленно встаёт с травы и не спеша отряхивает брюки.

Незнакомец (хмуро): Ладно. У тебя сейчас ланч. Потом процедуры…

Кирилл осторожно отпускает кролика и, кряхтя, поднимается на ноги.

«Кирилл» (встревожено): Ты куда намылился-то? Кто говорил «ныне же будешь со мною в раю»? Карте – место!.. (другим тоном) Давай, не томи – когда лыжи мазать?

Незнакомец (усмехается): В рай захотел?

«Кирилл» (неуверенно): Не знаю… Как там, вообще – в раю твоем?

Незнакомец: А ты сейчас где?

«Кирилл»: Не понял.

Незнакомец молча смотрит на него смеющимися глазами.

Незнакомец (устало): Иди, дядя, кушай. Вернёшься – в буру перекинемся.

«Кирилл» хмыкает, качает головой и уходит, осторожно придерживая живот.

Незнакомец достает из кармана колоду карт и медленно ее тасует, глядя вслед удаляющемуся «Кириллу».

Занавес.

Эпилог

ИТК №***. Кабинет начальника колонии. Напротив Завгороднего сидит Кураев. Неторопливая беседа за чаем. И коньяком.

Завгородний (увлеченно): …Уж Вы мне поверьте, тут нужны специальные люди! С опытом. С отработанными приемами. Конвойная косточка!

Кураев (хмуро): Это меня не касается. Мне разъяснительная работа поручена, вот я и…

Завгородний (оживлённо): Так это… Собрать контингент в актовый? Как тогда…

Кураев поперхнулся чаем. Кашляет. Говорит изменившимся сиплым голосом.

Кураев: Ни в коем случае!.. Я вашей специфики не знаю… И знать не хочу!

Завгородний (одобрительно): Правильно! Вы, главное, нас – опытных работников – заинтересуйте. А уж мы найдем адекватные пути, чтобы донести в доступной для их понимания форме, так сказать, основные тезисы…

Отхлёбывает чай.

А то ведь знаете, как бывает? Тот же Валерка…

Кураев (неохотно): Как батюшка поживает?

Завгородний неопределенно пожимает плечами и хлопает рюмашку коньяку.

Завгородний: Да, в общем, уже никак… не поживает…

Кураев (торопливо): Ладно. Меня это не касается.

В кабинет вваливается запыхавшийся Пилипенко. Подсаживается за стол, наливает себе заварки и выпивает залпом.

Завгородний (нетерпеливо): Определил?

Пилипенко молча кивает.

Пилипенко (криво усмехаясь): Так сказать, в родные пенаты.

Поворачивается к Кураеву. Говорит с насмешливой улыбкой и украинским акцентом.

Вы его в жопу засовывали, чи шо?

Поворачивается к Завгороднему.

(поясняет) Вин покоцанный весь. И хромае.

Завгородний (недовольно): Ты это… Иди на пищеблок. Проконтролируй…

Пилипенко неохотно встаёт и идёт к двери.

Завгородний (Кураеву, успокаивает): Ничего. У нас тут не конкурс красоты. Скорее наоборот…

Свет гаснет.

В другом углу сцены в пятне света появляется стол с лавками. Вокруг него ровные ряды двухэтажных нар. За столом сидят насупленные зеки и пьют чифирь. Во главе стола авторитетный зек, который в первом акте спрашивал Кураева про Иуду. Там же зеки, которые в первом акте обсуждали кураевскую лексику и экстерьер. Перед столом стоит пожилой, коротко стриженный человек в робе с вещмешком. На его покрытом шрамами лице гримаса крайнего удивления и испуга. Некоторое время присутствующие молча его разглядывают. Первым начинает говорить степенный зек, сидящий рядом с авторитетом.

Зек №2 (осторожно): Это на нашей больничке такое рисуют?

Другой зек, сидевший на краю, подскакивает к пришельцу, чтобы лучше оценить его состояние. Обходит вокруг. Заходит за спину.

Зек№1 (присвистнув): Франкенштейн разбушевался. Вторая серия.

Зеки зашушукались между собой. Слышны реплики: «Стопудово конвой топтал», «Белый как дед мороз на ёлке», «Побелеешь тут!»

Звучит резкий хлопок. Это авторитетный зек, не участвовавший в обсуждении, ударил ладонью по столу. Воцарилась гробовая тишина. Авторитетный зек, как ни в чем не бывало, вдумчиво отпил чифирь, медленно поднял глаза и уставился на пришельца тяжелым, ничего не выражающим взглядом.

Авторитет (веско): Вскрывайся, Тропарь: что да как. Люди интересуются.

Пришелец (мучительно подбирая слова): Давайте не будем нервничать… Я, конечно, понимаю всю… ммм… скажем так, фантастичность сложившейся ситуации… Ноооо… в ваших интересах создать, так сказать, условия…

Зек №2 (мрачно): Туши свет, неси ведро. Протекла у Тропаря крыша.

Авторитет еле заметно подмигивает зеку, стоящему у пришельца за спиной. Тот понимающе кивает.

Зек №1 (вкрадчиво): А то весло… от кума… на больничке…

Пришелец не обращает внимания на реплики зеков и упорно гнёт свою линию.

Пришелец (взволновано): …Вы поймите! Это – (с нажимом) трагическое недоразумение. Которое, я надеюсь, мы сможем… совместными, так сказать, усилиями…

Зек №1 (ошарашено): Опачки.

Отшатывается от него как от прокаженного. Остальные зеки замирают с открытыми ртами.

Немая сцена.

Зек №2 (цитирует, с горечью): «Трагическое недоразумение».

Авторитет поворачивается к синему от наколок угрюмому зеку с металлическими зубами

Авторитет (устало): Определишь в соответствии…

Тот молча кивает и медленно поднимается со своего места. Зеки одобрительно шушукаются. Авторитет недовольно хмурится и хлопает ладонью по столу.

(жестко) Только не оголтева́ть!

Гробовая тишина.

(заканчивает, веско) Это у них всё по беспределу. У нас – по закону.

Занавес.

КОНЕЦ.

Сентябрь-октябрь 2011 года

Content

Голышев Владимир Пьесы

БАРНАУЛЬСКИЙ НАТАРИЗ

Действующие лица

Акт первый.

Сцена первая.

Сцена вторая.

Сцена третья.

Акт второй.

Сцена первая.

Сцена вторая.

Сцена третья.

Акт третий.

Сцена первая.

Сцена вторая.

Сцена третья.

Акт четвертый.

Сцена первая.

Сцена вторая.

Сцена третья.

Эпилог.

ПРЕБИОТИКИ

Действующие лица:

Акт первый.

Сцена первая

Сцена вторая.

Сцена третья.

Сцена четвертая.

Акт второй.

Сцена первая.

Сцена вторая.

Сцена третья.

Сцена четвертая.

Акт третий.

Сцена первая.

Сцена вторая.

Сцена третья.

Сцена четвертая.

ЯРМОНКА

Действующие лица

Акт первый.

Сцена первая.

Сцена вторая.

Сцена третья.

Сцена четвертая.

Сцена пятая.

Акт второй.

Сцена первая.

Сцена вторая.

Сцена третья.

Сцена четвертая.

Сцена пятая.

Эпилог.

ЛЫЖНЕГ

Трагедия в трёх актах с эпилогом

Акт первый

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвёртая

Акт второй

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвёртая

Акт третий

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвёртая

Эпилог