Татьяна Дагович

Ячейка 402

Пролог

«Я догадалась, что больше не могу так. Мне никто не поможет, кроме меня. Если верить им всем, чтобы что-то изменилось, я должна изменить сама. Меня воротит от моей жизни, и… Главное – принять решение. Я никогда ещё не решалась. Я пойду прямо сейчас. Принимать душ, переодеваться, краситься заново я не буду. Как есть. Всё получится. Как есть. Я люблю. Всё-таки. Я пошла».

Косая урна на остановке автобуса отбрасывала длинную тень. Рука, женская, тонкая, с проступающими венками, жилками, с примятым самодельным маникюром, комкающая исписанный лист бумаги в клеточку, на секунду зависла над урной, будто случайно. Без листика спряталась в карман чёрных брюк, сразу выскользнула – декоративный карман не был для неё предназначен. Опустилась в пустую, но объёмную дерматиновою сумку, притворно ища чего-то.

Было солнечно, пахло цветущими абрикосами и бензином.

Часть первая

Цветы

1

Устав от навязчивости монитора, Шарван позволил себе взглянуть в окно. Он-то знал: один такой взгляд, и на работе больше не сосредоточиться. Ведь за окном светло и весело: цвели первым цветом деревья, гуляли люди, летали воробьи. Он потянулся и снял наконец пиджак. Как всегда, взялся за отчёт сразу по возвращении, не переодевшись, в шерстяном костюме. Теперь отчёт был готов, но Шарван смотрел на него с недоверием, даже отвращением – ему не хотелось перечитывать. Ему казалось, что текст полон ошибочных формулировок, неточностей, что слова в предложениях перепутаны. Он никогда не отключал орфографический редактор и знал, что Леонида Ивановича, шефа, оформление интересует в последнюю очередь, и, тем не менее, отправляя отчёты, всегда мучился – словно его личное несовершенство крылось где-то между строк. Поэтому и перечитывал обычно через силу, как человек, подробно разглядывающий в зеркале некий свой внешний дефект, а толку не было – недоверие оставалось.

Однако сегодня, после короткого взгляда наружу, закрыл документ не просматривая, беспечно. По привычке проконтролировал, какая сеть подключена (всё равно модем DSL валялся на картоне от микроволновки, в другом углу запылённой комнаты, не мигая ни одной лампочкой), и отослал отчёт. Усмехнулся с облегчением – теперь ничего не изменить, и не его забота, что там написано.

Мокрая от пота рубашка воняла. Носки, рубашку, трусы – в стиралку. Костюм придётся отдать в чистку. Часы клацнули о фарфоровую полочку в ванной. Забыл снять очки, прежде чем открыть кран. Вода залила стёкла. Намыливая голову, Шарван обдумывал планы на вечер. Единственное по-настоящему важное дело – зайти к русалкам. Увидит Настьку. Мельком. Она самая нормальная из них, даже какое-то взаимопонимание возможно, если не показалось. Не худшая из его обязанностей, в любом случае. Но это позже, когда будет смеркаться. Девчонки такие подозрительные в последнее время стали, до сумерек категорически не выныривают.

А до сумерек можно побыть с Любой. При мысли о Любе улыбнулся под пеной и струями глуповато. Постариковски, как улыбаются девушке в выпускном платье, у которой время стёрло мелкие прыщички на лбу и выбрило стройные ноги. Шампунь загорчил во рту. Шарвану недавно исполнилось тридцать, но у Любы никогда не было недостатков, которые нужно было бы исправить. Пройдутся с Любой по городу.

По пути заехал на базарчик, купил у бабки букет диких степных цветов. Копейки. Но после обеспеченного детства Любе нужно что-то другое, выходящее за рамки денег. Розы не пройдут определённо. Она называла его Георгием или Жорой, как все, то есть почти все, за исключением Леонида Ивановича.

Люба нежно удивилась вслух – сегодня она Георгия не ждала, он собирался целый день работать. Без огорчения кивнула, узнав, что они свободны только до половины девятого. Не задавала наводящих вопросов. Поставила цветы в вазу и ушла переодеваться, оставив его в благожелательном обществе родителей. Хотя до лета с настоящей жарой ещё месяц, кондиционер тихо гудел над креслом, внося в беседу спокойную прохладу.

Люба вернулась воздушная, слегка перламутровая, с обведёнными серым глазами, на прозрачных каблуках, в мини-юбке, в прозрачной блузке. Почти вульгарная, но оставшаяся на грани «почти».

– За что люблю тебя, – сказала она, выходя с ним из подъезда, – так это за то, что, когда у нас есть время, ты не тянешь меня немедленно в постель… Да, погода и в самом деле замечательная.

На этот раз в её словах почти не угадывалось разочарование. Только вопросительный знак. Подошли к тёмно-зелёному, от пыли выглядевшему серым, «Фольксвагену Турану». Открывая перед Любой дверцу, мельком увидел отражение в зеркальце заднего вида. Красивая пара. Молодые, ухоженные, довольные. Даже очки висели на его носу как фальшивые, придающие умный вид. В Любином свете Шарван выглядел не самим собой и, перебивая секундное раздражение, спросил:

– Хочешь чего-то выпить или мороженого?

В первое мгновение стало жарко – машина стояла на солнцепёке, но и здесь загудел кондиционер, и потянулись к пересохшим губам ниточки безликого холодного воздуха.

Они провели вечер на террасе кафе в одном из торгово-развлекательных центров. Наверху, почти на крыше, где солнечно лёгко. Открывался вид на лужайку для выгула собак и белую стену с непонятным красным словом. А дальше лежал город, грязно-золотой, подвижный, быстрый. Человечки шли, бежали, встречались, расходились на хорошо просматриваемых улицах и парковках. Бродили по весне, не замечая, снедаемые простотой, как раковой опухолью. В стакане перед Любой и Шарваном стоял красный цветок. Лилия с острыми листьями. На скатерти белая крохотная наклейка с цифрами: 4, 0, 2.

Доедал вторую порцию. Люба потягивала неизменный мартини, время от времени задумываясь и кроша трубочкой лёд. Шарван едва не упустил момент, когда внизу засветились первые фары и зеленоватое небо засквозило первыми неуверенными звёздами. Обернулся, нашёл взглядом официанта, но, прежде чем кивнул: «Счёт, пожалуйста, принесите», Люба виновато улыбнулась: «Мне домой уже надо… Ещё на завтра закончить эскиз». Он довёз её до подъезда и поцеловал в машине так ласково, что под ширинкой оставалось безмятежно тихо.

Люба влетела в квартиру счастливая, поражённая необычным и непохожим, будто первым чувством – влюблённостью, любовью, далекоидущими планами.

Проезжая по сужающейся и портящейся дороге, Шарван пытался перестроить сознание на серьёзный лад, на работу, но летучие весенние картинки мелькали на обочинах: то ленивые довольные коты, то целующиеся подростки, то яркие пятна колясок. Выезжать за черту города нужды не было – в распухшем конгломерате сами собой образовывались разрывы, которые как бы вне цивилизации. Поставил машину в более или менее приличном дворе с болтающими старухами. Снял очки, футляр положил на пассажирское сиденье. Мир потерял определённость, но, если прийти к русалкам в очках – они не покажутся. Не поверят, что это он. Мнительные. Давно пора линзы подобрать. Набросил рыбацкую куртку.

Пошёл знакомой дорожкой. Мелкие городские летучие мыши, которых жители в сумерках принимают за птиц, пролетали низко над головой. Беспорядочное скопление пятиэтажек, спонтанный стадион, нерабочий детский сад. Фонари темнели, не посягали на сумеречный кисель, обволакивающий предметы. Шарван привычно огибал люки, знал их наизусть. Утоптанная дорожка к частному сектору, мимо стихийной свалки. Справа темнеет старое кладбище. Подошёл к запущенному дому. В доме никого не было. Света не было. Пошёл дальше, морщась от ощущения, что приехал зря. Остановился возле небольшого квадратного водоёма – резервуара для поливки близлежащих огородов. Вода струйкой текла из широкой бетонной трубы. Свистнул. Звук затих.

Тишина была определённой – ни шороха, ни всплеска. Никакого движения. Шарван понял, что здесь никого нет. Но несколько раз позвал. Голос отражался от воды. Русалки не появились. Он выругался, чтобы заглушить растерянность, достал мобильный, но даже в бледном свете телефона, даже без очков, было видно, что резервуар пуст. Становилось прохладнее – кстати оказалась куртка. Нужно было уходить, а он оставался, смотрел в воду. Не мог оторваться. Пахло не свежей водой, а закисшими тряпками, тоской, тоской. Пустотой. Впервые нахлынула настолько безжалостная тоска. Впервые со времён отвратительного детства.

Связался с Леонидом Ивановичем. Долго объяснял ситуацию: он всё подготовил, русалки могли беспрепятственно выезжать, но они не явились, и не потому, что не хотели показываться, – потому, что их там не было, он ждал долго и заметил бы, если бы они просто прятались. Леонид Иванович пару раз порывался перебить, но Шарван не умолкал, пока не изложил суть дела.

Леонид Иванович закашлялся и почти извиняющимся тоном сказал:

– Можешь не ждать, Шарван. Они не появятся. Они утопились… Ну, что молчишь? Ты ещё здесь?

Шарван молчал, потому что не знал – это шутка и надо смеяться или Леонид Иванович что-то имеет в виду его пониманию недоступное. Такое случалось.

– Здесь, – спохватился.

– Ты не волнуйся… Расходы покрою, всё как обычно. Тебя не касается.

– Но что с ними всё-таки случилось?

– Да ничего, ничего особенного. Потом…

Хотел застегнуть куртку, но выяснилось, что она и без того застёгнута. Всё равно – во дворах, через которые возвращался, теплее, чем у воды. Не увидит Настьку какое-то время… Хлопнула дверца «Фольксвагена».

* * *

Салон автобуса. Её волосы были стянуты сзади резинкой – скучно, как и чёрные синтетические брюки. Она три раза спросила у водителя, когда её остановка – имени такого-то генерала улица, и водитель обещал позвать её. Но ей было мало: она боялась, что водитель забудет, и настаивала с детским упрямством.

Она села рядом со стеклом, уложила на колени потрёпанную дерматиновую сумку, сверху нелепо сложила руки и вдохнула глубоко, как перед прыжком в воду. Автобус тронулся.

– Почём здесь проезд? – спросила у сидящих впереди; ответили тихо – в любом случае во всём городском транспорте цена одна. Она не расслышала и спросила ещё раз.

Она абсолютно ничего не знала и до дрожи волновалась, хотя была уверена, что всё получится, – навязчивой больной уверенностью. Даже сходила в храм и помолилась, чтобы всё получилось. Денег на обратную дорогу не брала. «Не возвращаться. Лучше с моста вниз», – решила Анна. Её звали Анна. Благодать.

Анна никогда не вспомнит этой поездки, будто была слепой или действовала во сне. Какая была погода? Были ли рядом люди?

Если назавтра попытается вспомнить, как добралась до его дома, покажется, что автобус летел над глубоким провалом, над пустотой, и она вряд ли сообразит, что провал – не более чем река под автомобильным мостом. Неприятное, нечистое напряжение время от времени сменялось убийственной слабостью. Только одна мысль, вызревавшая много месяцев и лопнувшая, как нарыв. Только одно лицо.

Смутно-знакомые места, многоэтажки. Она была среди них всего один раз, в туман. Алая лилия с раздавленным стеблем на асфальте. Хороший или плохой знак? Лестница. Звонок.

– Ты? – Удивлённый Сергей на пороге. Сухое, узкое лицо. Заспанный, в спортивных штанах.

– Здравствуй.

– Ну, здравствуй. Что ты здесь делаешь?

Голос его неприятно дёрнулся.

Анна оживилась. «Он дома, он один – всё как задумано, как по писаному, всё хорошо, хорошо, хорошо», – радовала себя, но со дна уже поднималось тёмное и тяжёлое.

– Что я могу здесь делать? Проходила мимо, решила навестить старого знакомого. Надеюсь, ты не расстроен? Не обременю?

Сергей отступил на шаг, они прошли в неосвещённую узкую прихожую, заваленную хламом, и остановились. Дверь в комнату была приоткрыта. Оттуда тянуло табачным дымом. Цветными пятнами передёргивало телевизор, бубнили из него жизнерадостные голоса, бубнила музыка. В зазор было видно стул, с которого свисала мятая футболка. Анна не знала, как ей стать, ей было неудобно в теле, и сесть было некуда, и опереться не на что, и уйти немыслимо. Он смотрел на неё. Она пришла признаваться в любви и забыла слова.

Анна осознавала, что по её нелепому физическому расположению видно сейчас всё: пустые дни и ночи, очень много дней и ночей, и зарождение сумасшедшей идеи – прийти к нему, и расцвет идеи, когда она поверила, что необходимо всего лишь решиться, не хватает только решимости. И приведение в исполнение.

Слова не подходят, она не чувствует их, как плохой актёр, растерявшийся среди диалога. Кончики пальцев покалывает, в них нет ничего от эротических снов. Она стоит, опустив руки, и пытается придумать другие фразы для него. Лишь бы не уходить со сцены. Радостное оживление сменялось лихорадкой.

– Мне просто захотелось тебя увидеть, – продолжает фальшивый текст. – Давно я не бывала здесь, а тут как раз надо было, по делам, и вспомнила – вроде ты тут живёшь… И подумала – у меня вечер свободный, делать всё равно нечего, думаю – зайду, может, сходим куда-то вместе… В смысле, я просто подумала… Почему бы и нет? Вспомнила…

Не закончила фразу – разве не ясно? Они переспали, пусть один раз, пусть далеко не вчера – это достаточное основание, чтобы сходить куда-то вместе, – с её точки зрения, хотя бы, хотя бы сходить; но с его точки зрения – нет, и он не понимает, к чему её речь. Даже если он согласится выйти с ней – потом всё равно отпустит домой, но он не должен отпускать, не должен выходить, это она должна остаться, не должна возвращаться, всё разрушается. Все её мысли. Она не знала, между какими словами нужно вставить «я люблю тебя».

Он вздохнул, как вздыхают, разговаривая с трудными подростками.

– Ладно, давай, заходи. Только не слишком долго, о’кей, у меня тут… Ты в следующий раз звони, если надумаешь!

Сделала шаг, но снова стала, потому что проход между Сергеем и дверью в комнату был ей слишком узок. Посмотрела долгим взглядом на телевизор, узнала в клоуне известного телеведущего, отдавая себе полный отчёт в том, что провалилась. Он не хочет её оставить себе, это видно, это ясно, но что делать, что делать дальше, что говорить? Сергей был так же красив, как в её памяти.

– Ты знаешь, мы так давно не виделись. Почему ты к Мише с Наташей больше не заходишь? Нельзя теряться. Я, я тоже не часто бываю… Но…

– Мне скучно у них, – нетерпеливо оборвал мысль.

– Я тоже у них не бываю, я просто подумала. Знаешь, что я подумала?

– Слушай, может, ты сразу скажешь, чего ты хочешь? Если просто потрепаться, то… Как-нибудь в другой раз, о’кей?

Сказала то, для чего никак не могла найти подходящего места среди фраз:

– Я люблю тебя.

Говорил только телевизор. Ноги дрожали, как остановить их… Ждала ответа. Стена отбрасывала тень на него, лицо было скрыто, светились только глаза и зубы, когда ухмыльнулся:

– И что я должен на это ответить? Ну знаешь, Аня, но…

– Я не знаю. Хоть что-нибудь.

Он неслышно выматерился. Губа его дёрнулась, он сказал:

– Слушай, Анюта. Я не думал, что ты так серьёзно воспримешь… Без истерик, да? Ну, выпили… Я думал, ты тоже…

– Нет-нет, успокойся, я тоже, – она засмеялась неестественно. – Я пошутила, я всё правильно поняла… никаких истерик.

Дорога к семейному счастью. Решаешься пойти к понравившемуся мужчине. Говоришь – я люблю тебя. И живёшь долго и счастливо. Она думала – она останется у него. На этот день и навсегда. У него другие планы. Прекрасно. Великолепно. Самое время сказать главное. Просить главного. Ноги всё дрожали.

– Ты не думай, мы же цивилизованные люди, это просто… вырвалось. Может, пройдём в комнату? Ну хоть четверть часа у тебя найдётся? Я просто хотела ещё с тобой одно дело обсудить, мелочь для тебя, но мне, знаешь, стоя…

– Четверть найдётся. Слышь, Аня, я против тебя ничего не имею, но ко мне должны прийти по важному делу.

– Ты с кем-то… если к тебе женщина должна прийти, ведь она же… она поймёт, я скажу, что я случайно зашла.

– Какая женщина! Это важный для меня разговор. Так что давай, Анют, выкладывай, чего ты там хотела… Может, у этих твоих… Сорокиных ещё свидимся.

– Да не хожу я ни к каким Сорокиным! – выкрикнула и тут же успокоилась – без истерик, просил он, и почти обрадовалась, подумав о своей странной просьбе. Ну вернётся – ну и что? Всё будет по-другому. А значит, всё равно, что не вернётся. – Извини. Маленькая просьба – тебе это ничего не будет стоить, и потом… Я совершенно не буду тебе мешать, ничего, никаких претензий. Мы и не увидимся больше… Наверно. По крайней мере заходить больше не буду, – усмехнулась.

– Какие претензии, золотая моя, ты о чём?

– Спокойно – я же говорю, это тебе ничего не будет стоить, совсем.

– Ты чё, беременная? – Лицо его неприятно скривилось.

– Нет, но…

– Но не бывает, или да, или нет.

– Но я хочу. В смысле, хочу иметь ребёнка. Всё равно я ещё тогда от тебя залететь могла. Какая тебе разница – тогда, сейчас? Ты бы ничего не знал, и так не узнаешь. Без претензий, сейчас, слава богу, это не редкость, почти все так растят… У меня и возраст уже, и… Я решила. Это моё дело. Полностью моё. Ты только…

– Вот и решай свои делишки сама. Ладушки?

– Но я же хочу! Тебе какая разница, а?

– По-моему, хочешь ты просто ещё раз трахнуться со мной.

– Заткнись! Скотина.

Они молча смотрели друг на друга, он – с вынужденной иронией, она – с непониманием, и снова слышалось из комнаты: «…нашему жюри… Да, номер был сложен, но не всё удалось, да, к сожалению, не всё удалось Валерию. Почему вы поставили восемь?.. Для начала я скажу, что я по-настоящему восхищаюсь Валерием. Подготовить такой номер за две недели, это практически нереально, понимаете, я это как профессионал говорю. Но всё-таки… Ну вот не хватило, видимо…»

– Что же мне теперь делать? – удивлённо увидела своё отражение в мутном зеркале на стене. Ничего похожего на то, что нужно такому мужчине.

– Откуда я знаю, Аня, что тебе делать, это твоё дело, мне ещё переодеться надо, так что… Давай, может, свидимся, – он спешил закрыть дверь.

– А всё-таки ты неправ, – сказала совсем спокойно. – До свидания.

– До свидания.

Дверь закрылась с щелчком за спиной. Всё не так. Сердце колотилось, дыхание заклинивало в горле. Подступающий плач, который пыталась не выпустить, закрывал проход воздуху. Красный цвет пятнами уходил с лица, оно становилось бледным и пустым, и только вокруг глаз ещё горело.

Сбежав по тусклой лестнице, Анна направилась в первую попавшуюся аптеку, на красный крест, бьющий в глаза среди серых домов. Попросила валерьянку в таблетках, но в таблетках не было, дали в каплях. Как пить капли на улице? Кинула бутылочку в сумку. Валерьянка запала во внутренний кармашек. Вытащила, кинула на самое дно, и забулькало тихо, болтаясь в пустоте. В аптеке отдала последнюю мелочь из кармана. У неё не было денег на дорогу домой, теперь на самом деле.

Без сил села на лавочку перед качелями. Катались две девочки, в салатовом и ярко-розовом. Мамочки на каблуках усаживали, раскачивали, о чём-то болтали между собой. И напряжение спало. Жизнь оказалась такой простой. Простота доканывает. Тушь расползалась по лицу. Тошнотворный процесс. Анна была обижена скорее на Бога, чем на Сергея. Ведь ходила же в храм. Но она не думала больше о самоубийстве – предпринимать не хотелось ничего. Хотелось поспать – чем дольше, тем лучше. До конца света.

Нужно было возвращаться. Сколько может занять пешее возвращение в ее съемную комнатку? Три часа? Пять? Два дня? Тысячу лет? Она не разбиралась в километрах… Всё равно, лучше чем прятаться от толстых кондукторш. Шла, не задумываясь, добивая камнями последние туфли на каблуке, чёрные. Незнакомые дома, чужие дети, столько улиц в городе. Она не знала. Плакала против воли, без звука и вкуса, не отдавая себе отчёта. Шла уже долго, когда поняла, что её второй раз окликают по имени. «Анна!» Остановилась.

Странно, что она узнала этот голос через столько лет. Не вспомнила, чей он, но узнала. Прежде чем обернуться, размазала слёзы бумажным платком, который комкала в кармане. Вспомнила. Лиля. Лиля сидела в среднем ряду на второй парте, слева. Одноклассница.

– Дикушина! Анька! Да это ведь ты, Анютка!

Бывает же. Десять лет прошло… больше, а человек совсем не изменился. Лиля оставалась такой же худенькой, как в школе, пепельные волосы так же легко ложились по сторонам лица. Прозрачные глаза Лили под острыми ресницами не были заплаканы. В отличие от. Зачем, зачем она здесь, неужели нельзя обойтись без знакомых.

– Анютка! Сколько же мы не виделись?!

– Привет… Лилька, ты? Не знаю, сколько лет, – хоть на этот раз играть хорошо. Говорить слова, которые подходят. Но всё ломается, глаза болят.

– Ужасно рада тебя видеть! Ты почему не пришла на встречу в школу? В том июле… Все о тебе спрашивали!

Вот это уже ложь.

– Боже, и со встречи год прошёл… Невероятно. Но ты бессовестная! Не звонишь никому, потерялась! Сейчас все списались на «одноклассниках», кто угодно. Только тебя не было.

– Да так… Времени не хватает.

– И сейчас занята? Слушай, это надо же, как мы встретились… Может, зайдём ко мне, кофе попьём? Я теперь тут недалеко живу, совсем близко. Посмотришь, как у меня.

Лилия вела себя так, будто не замечала, что с Анной, и, чем больше радостного энтузиазма она проявляла, тем тяжелее было отвечать.

– Обязательно, в другой раз. У меня ещё несколько дел сегодня…

– Какие дела в такое время?! Позвони, отмени. Идём-идём, Анюточка! Глянешь фотки со встречи!

В конце концов Анна согласилась. Звонить никому не стала и для виду – мобильный телефон у неё был морально устаревший, с пустым счётом. Прикидывала, как бы ненавязчиво попросить денег на дорогу домой – в долг. Говорить не хотелось вообще. Представляла, как выглядит.

– Слушай, Лиля, а муж твой против не будет?

– А!.. Да мы развелись давно!

– А.

Подъезд показался неожиданно чистым. Они вошли быстро: Лиля не возилась с ключом, словно дверь не была заперта. По планировке – обычная двухкомнатная квартира, но Анна поперхнулась, переступив порог: такая обстановка случалась в телепередачах, посвящённых интерьеру, но не в жизни. Как все, бывала Анна у каких-нибудь друзей друзей, имеющих хорошие деньги, и видала эксклюзивные обои и кресла в шесть её зарплат. Однако здесь не приходила в голову мысль о ценах, о гонках за лучшим.

Прихожая промелькнула без света, но подумала: «Античность в упадке». Тронув на ходу, убедилась – повреждённые колонны на стенах не объёмны. Справа блеснуло зеркалами белое трюмо.

В гостиной пробыла несколько минут, пока Лиля вынимала из сумки журналы. Бросила косой взгляд – нет, обложки незнакомые. Дизайн одежды. Осмотрелась. Мебель вырастала из бледно-оранжевых стен, всё совпадало: изогнутые вазы, многоцветная картина, изображающая австралийский рассвет с двумя аборигенами, полукруглые ряды книг, покатый диван – вот именно на такой бы падала и спала бы в нём до конца света. Лишь одинаковые растения с гладкими большими листьями, без цветов, притягивали взгляд в непредвиденных местах.

Самым странным был ковёр. Тёплого цвета, с узором из тонких коричневых веток, он казался бы просто милым, но в углу, со стороны окна, на ковре выделялся лиловый прямоугольник, и, что было нарисовано в этом прямоугольнике – Анна не могла разобрать. Вернее, через несколько секунд она поняла, что это абстрактный орнамент, а сначала показалось, что это даже не ветки, а позвоночники согнутых спин, будто нарисованные человечки лежат, тесно прижавшись друг к другу, уткнувшись в колени, спиной кверху. С ковра перевела взгляд на большие часы – тоже прямоугольник.

«Всё, всё, пошли», – бормотала Лиля, тянула за собой в кухню, где стены белёные и неровные, но, похоже, преднамеренно неровные, потому что на них повисли деревянные полки с тяжёлой посудой, и всё это имело вид южный, далёкий, морской, и пахло кофе вместо хлеба, и темный стол был деревянным. Современная кухонная мебель среди полок не раздражала, наоборот – забавляла. Лиля суетилась в поисках сахара, и ящички выезжали и заезжали беззвучно.

Анна была контужена квартирой, у неё замерли мысли и затихли чувства. Она позволяла себя угощать. Но странно. За годы учёбы Лилия с Анной перекинулись не большим количеством слов, чем за последние полчаса. В классе они были далеки, у них не было ничего общего. Кстати, в среднем ряду на второй парте сидели… Таня и… как её звали? Чёрненькая такая, тоже отличница. А где тогда сидела Лиля? Анна откинулась на мягкую спинку стула, убрала руки, в которых машинально вертела случайную спичку, на колени.

Лиля вытирала лужицу кофе и говорила:

– Я тебя даже не сразу узнала. Ты расстроенно выглядишь. У тебя неприятности? Ты шла так, будто не знала, куда идти.

– У меня украли кошелёк! – выпалила Анна. И закусила губы, потому что хотела сначала задушевно побеседовать, выстроить отношения, а уже потом, собираясь домой, вдруг обнаружить, что кошелька нет в сумке. – Поэтому я не знала, что делать.

– Видишь, как хорошо, что мы встретились. Держи!

Лиля подала белую чашку, через фарфор которой, колыхаясь, просвечивал кофе. Над чашкой вытягивался струйками прозрачный пар.

2

Деление: из одной – две. Четыре. Восемь. Шестнадцать. Тесно. Мы меняемся. Нас всё больше. Мы ищем ось симметрии. Мы ищем, где здесь «впереди», где «сзади». Свобода, равенство, братство остались в прошлом – одни скоро исчезнут, другие пробудут дольше, третьи всю свою вечность. Нас приговаривают к функциям. Утерянное всемогущество осталось в памяти. И мы смотрим сквозь мембрану. Наружу. Мы ничего не видим без глаз. Мы не можем прекратить делиться.

Полупрозрачная плёнка застывает стеклом, стеклянной дверью, круги становятся квадратами, окраска дифференцируется – на белое и зелёное.

Мы далеко. Так далеко, что невозможно представить, долететь самолётом, увидеть по телевизору. Это пространство. Предварительное или последнее пространство.

Стеклянную дверь толкают. Квадраты белые, квадраты зелёные, один за другим, в шахматном порядке.

Девочка и мужчина появились из стеклянного вестибюля, в котором всегда пусто, пошли по двухцветному полу. Мужчина – рослый, светлый – затрачивал на шаги одинаковые отрезки времени и пространства. Как яркая лампа, отталкивал взгляды. Девочка сердито семенила сама по себе, переступала много чаще, чем сопровождающий, но не отставала.

Вокруг мельтешили люди в зеленоватых куртках и штанах, особого внимания на пару не обращали: к мужчине вплотную не приближались, на девочку нечаянно наскакивали и возмущались себе под нос. Девочка, очень красивая, пяти лет, ещё суровее сводила брови, провожала обидчиков недобрым взглядом. К спутнику не подняла лицо ни разу. Растерялась, только когда раздался сверху звонок и эти, в зеленоватом, как под ветром, разлетелись по белым дверям.

Вдвоём петляли в бело-зелёных коридорах. Девочка хотела, но не успевала называть цифры на дверях. Поднимались по лестнице, спускались на лифте; не снижая темпа, вошли в одну из комнат первого этажа. Маленькую комнату с пятью кроватями. Мужчина стал как вкопанный, отпустил девочку – она по инерции сделала ещё пару шагов, села на панцирную кровать и застыла, покачиваясь на пружинах. Хмуро глянула вправо, влево, увидела двух больших мальчиков, большую девочку, ещё одного мальчика, но маленького. Дети рассматривали её молча. Наконец большой мальчик спросил:

– Сколько тебе лет?

Девочка отреагировала – бросила на него сердитый взгляд, но отвечать не стала. Тихо, дети сидели на кроватях, пылинки вращались в свете из окна. Взрослых в маленькой комнате с высоким потолком не было. На полу лежал солнечный зайчик.

Новая девочка посмотрела на зайчика – поискала глазами зеркальце или часы, не нашла. Из тишины зарыдала: «К маме хочу!» Через несколько минут большая девочка с жёлтыми, завешивающими лицо волосами гладила маленькую по согнутой спине. Младший из мальчиков на своей кровати всхлипывал, но никто не обратил внимания. Через потолок доносились шаги со второго этажа.

«Вечером, в сумерках, страшно легко дышать и жить. Если мы с ней когда-нибудь решимся выйти из дому – то только в сумерки. Мы отложим наконец свои дела и свой страх и выйдем наружу. Нас испугает пустота города. Мы видим повсюду людей, но кто они для нас? Они не существуют даже для себя и появляются только в разговорах с другими людьми. Раньше было не так. Раньше, оставаясь наедине, они не исчезали, и если не падали в свою глубину, то всё же продолжали существовать. Я этого часто не замечала. Но я замечала своё существование. Через страшную страстную любовь. Личная драма привела меня к Лиле – школьной подруге. Вообще-то не подруге, но так получилось, что, когда мне было некуда идти и нечего делать, я встретила её.

Лилия – замечательная женщина. Она отпаивала меня кофе и по слогам вытягивала всё, что произошло между мной и Сергеем. Вернее, что ничего не произошло. И что происходило до того. Все эти ночи. Лиля всё перевернула с ног на голову. Мы пили кофе, болтали, слово за слово, сливки и печенье, и я ужасно развеселилась, и она по-моему тоже. Потом она достала долить в кофе коньяк, но кофе как раз уже кончился, и мы не расстроились. Как дети, мы смеялись, рассказывали анекдоты. Я и думать забыла о том кошмаре, в который превратилась моя попытка стать кузнецом своего счастья.

И речи не было о том, чтобы мне идти ночевать домой. Лиля дала мне постель и разложила в зале диван. О котором я и мечтать не смела. Сама она пошла в спальню – я спальню увидела только мельком, но это что-то несказанное, и явно на двоих. Я долго не могла заснуть, растревожилась и решила почитать. Вытянула книгу наугад – какой-то Артур Шопенгауэр. Но вообще-то я была довольно „хорошая“. Когда часы забили полночь, из ковра вынырнули, нет, они не вынырнули, мне так просто показалось, а отделились от рисунка ковра три маленьких человека, вроде карликов, танцуя. Часы били как бы музыкой, миленькой такой музыкой. Я затаилась. Потом мне показалось, что от гардин отделились ещё прозрачные фигурки. И главное, танцевали они отрывисто, точно в такт секундной стрелке. В окне висела луна. Было ощущение, она уставилась на меня и на этих лилипутов. Точно как глаз. И квадратные тени оконных рам лежали, и эти маленькие по ним прыгали. Мне казалось, что-то блестящее вздрагивает в воздухе с ними, в такт стрелке. Я впала в эйфорию. Хороший был коньяк.

Утром проснулась в обнимку с Шопенгауэром. Настроение – поганей некуда. Вспомнила вчерашний день, все свои глупости. Любовь, страсть – прошли. Смешно? Но нужно было оправдывать свою бездарную жизнь, любить страстно. Иначе – что? Мне было не по себе в чужой квартире, без денег. Я уже забыла вчерашнюю Лилию, а помнила только одноклассницу, которую обходила стороной, и то смутно помнила. (Я вдруг поняла, что фамилий половины одноклассников и вспомнить не могу.) Но когда она заглянула в комнату – растрёпанная, в полосатой ночнушке до пят, я не удержалась от смеха, и она улыбнулась в ответ. „Анютка, я сварю кофе, а ты можешь первая в душ идти“.

Очень кстати – вчера я даже не смыла косметику с лица. Ванная оказалась такой же замечательной, как всё остальное в этом доме. Зеленоватая ванна, огромное зеркало, синие квадратные вставки на кафеле, синий шкафчик. Когда я вышла, хлеб, колбаса, сыр были нарезаны. На сковородке поджаривались тосты. Удивилась, что у неё нет тостера, даже у меня был. Лиля попросила присмотреть за тостами, ушла в душ. За завтраком Лиля спросила, не разбудил ли меня ночью бой часов – они ужасно громкие, а она забыла отключить. Я сказала, что нет, и только потом вспомнила свой сон про лилипутов. Наконец я попробовала заговорить о деньгах – за вечер мы сблизились и просьба звучала не так нахально. Я же верну, в конце концов-то. Лиля отшутилась, что-то пролепетала, вроде наличных нет у неё, и попросила подождать до вечера. Если бы я хотя бы карточку взяла – нет, дома лежит, спрятана с серёжками.

Конечно, я знала, что деньги у неё есть. Во всяком случае, такая мелочь, в какой я нуждалась. Вечером она даже не вспомнила о том, что собиралась дать мне денег, я попыталась намекнуть – безрезультатно. Оказалось само собой разумеющимся, что ночевать я снова осталась у неё в зале. Я бы могла уйти, идти домой пешком, ехать безбилетно. У меня создалось впечатление, что Лилия панически боится оставаться одна. Хотя внешне – весела и спокойна. Пригласила меня и не отпускает».

* * *

Оранжевого металлика машина с трудноразличимой надписью «Spyker» над номером, странной формы, но явно не новая, свернула в северный район. Район окраинный, лифты в домах неподвижны годами. Имеется большой, красивый кинотеатр с четырьмя залами, на фасаде всегда висят афиши: голливудские звёзды, иногда и наши, смотрят на население огромными глазами, из-за полиграфии распадающимися на квадратики. В этом же здании и кафе, но, чтобы попасть в кинотеатр или кафе, нужно перейти дорогу, а дорога – непреодолимое препятствие, металлический ускоренный поток, грохочущий подвесками, мутный из-за учащённой смены цветов – его не в силах сдержать одинокий тусклый светофор. Редкие машины обретают форму, сворачивают во дворы и выпускают из себя людей. Под шансон исчезает из бутылок пиво, бутылки принимают в тенёчке, из ларька они возвращаются полными; круговорот водки медленнее, но значимее. Здесь всё напоминает о Шопенгауэре. Машина скользила дальше – туда, где кончается счастливая тёплая жизнь и начинаются продукты её и остатки: кладбище в окружении стихийных свалок. И ещё дальше, между низкими косыми домиками – ни город, ни деревня, – туда, где не оставалось намёка на асфальт, зато кое-где цвела клубника. Кто-то стоял во дворах – жил здесь. Машина стала резко, у самой воды, едва не выскочив правым передним колесом на бетонную трубу, из которой сочился тонкий тёмный ручеёк, наполняющий резервуар. Водитель отстегнулся, вышел. Выглядел он обычно, вроде профессора технического вуза или бывшего инженера – теперь менеджера. В рубашке и брюках – не джинсах. Короткие седеющие волосы. Подойдя к искусственному водоёму, присел на корточки (слишком легко для внешнего возраста – пятидесяти-шестидесяти) и поглядел вниз. Мелькнула на средней глубине стайка мальков, у дна колыхался, раскручиваясь, поднятый ил. Жирная трава на бетоне едва не выскользнула из-под его ног, но он быстро обрёл равновесие. Вырвался короткий смешок – на секунду этого смешка лицо уступчивого инженера-менеджера стало глумливо-твёрдым, как у шумерского бога Мардука, однако сразу вернулось к прежнему выражению. Провёл подушечками пальцев по самой поверхности воды, потёр их, покачал головой.

Мотор не глушил, поэтому тронулся сразу. Возвращался не прямо, петлял, пока не остановился в одном из дворов района – гигантский серый дом огибал его буквой П. Из окна третьего этажа вылетел пакет со скисшим молоком, свистнул рядом и упал в нескольких сантиметрах от машины. Водитель проводил пакет медленным взглядом. На этот раз он заглушил мотор. Задержался, разбираясь в маркировке подъездов.

Ему открыли сразу, смерили подозрительным взглядом.

– Я от вашей жилички, – сказал почти застенчиво.

Портниха Тася кивнула, подбадривая.

– Она просила передать кое-какие вещи. Чтобы я забрал, ей передал. Паспорт, прежде всего, и ещё всякие мелочи.

– А чего?

– Ей предложили работу за рубежом. Длительную командировку. Так что вам от неё привет. Да, кстати, вот деньги за последний месяц. Передала. Комнату можете сдавать – она не скоро появится.

– Ты кто сам-то? Звать хоть как?

– Я – коллега, вроде как коллега. Можете Леонидом Ивановичем называть.

– Леонид как? Иванович? Хм. Прямо как в передаче… Там камер нет? – Тася выглянула из квартиры и засмеялась. К её разочарованию, камер не было. За последний месяц было уплачено три недели назад, но внесённая второй раз плата только укрепила доверие. Тася провела гостя в комнату.

– Вот. Смотрите, хорошая комната, да? Я сама в маленькой осталась. Мне-то что? Сын с женой, у них хорошая квартира, что мне одной? А деньги нужны. Со студентами-то не связываюсь, какие с них деньги? Перепачкают только всё. – (Смех.) – Я боюсь студентов… А ко мне один раз одна с кошкой въехала. Вонища, лазит везде. Хорошо, съехала. До этой как раз…

Гость огляделся – так, как будто бывал в комнате, но очень давно и теперь хотел сравнить помещение с воспоминанием о нём. Хозяйка почти обманулась – будто кто-то мог заглядывать сюда без её ведома. Комната аккуратная. Коврик вычищен до полиэстеровой основы. Кровать накрыта покрывалом с невзрачными цветами. Затёртая полироль шифоньера, письменный стол, растрескавшийся, на нём – полосатая ваза с узким горлышком, сине-голубая, новая, увеличивающее зеркало в круглой раме, коробка с косметикой, несколько книг в мягком переплёте ровной стопкой. (Гость тронул зеркало мимоходом.) Корейский телевизор. С карниза, сбоку от выцветшей шторы, свисали колокольчики фэн-шуй, стандартные, – единственный пыльный предмет в комнате. Окна блестели, но на них угадывались разводы – недавно вымыты.

В верхнем ящике стола и в тумбе за книгами – он легко нашёл необходимое: паспорт, идентификационный номер, выписку…

– А золото? – шёпотом спросила Тася. – Она думала, я не знаю, где она хранит, но как можно-то… Вот там, сзади, за телевизором. Серьги и кольцо. За границей-то надо носить. Красота нужна. Може, хоть мужа найдёт себе, пора ей. А кем она будет-то там? Серьёзно или на эти, на урожаи? Вообще она девушка серьёзная, не приводит мне. Это тоже важно, знаете. Я и не против иной раз, если приводят, но, когда это каждый день, страшно становится. Если разные. Откуда я их знаю? А если воры? Тюкнут по голове – и всё.

Гость задумчиво посмотрел на голову Таси.

– Большое спасибо, как раз серёжки…

Серёжки лежали на банковской карте, блестящей, будто её только выпустили.

– А остальные вещи? Когда она заберёт? Потому что, если она надолго, я кого подселю себе. Она хорошая девочка, но деньги-то мне нужны. Что у меня – пенсия, и шью ещё. Как мужа схоронила, так сдаю. Только так и живу. Внуку ещё купить могу чего. Только женщинам, мужчинам я никогда не сдавала. Это, если надолго оно… Если на месяц, так ладно, переживу.

– Не знаю. Посмотрим.

– Чай-то будете? Вы мне расскажите всё хорошенько.

– Спасибо, не получится у меня, – мягко отказал посетитель. – Нужно идти.

Тася кивнула.

– Леонид Иванович, значит? Ну до свидания, может, встретимся ещё.

Выйдя из подъезда, он подошёл к мусорному баку и скинул в него свои находки. Но, передумав, достал из кучи паспорт – открыл, какое-то время рассматривал фотографию, так же покачивая головой, как когда потирал мокрые пальцы у водоёма. Вернулся к машине (мигом исчезли подтянувшиеся было мальчишки). Поднял разбитый кислый пакет, посмотрел вверх, выбросил текущий молоком картон сверху в бак. Вытер руки белым полупрозрачным платком. Сел – лицо стало неопределённым за стеклом и снова похожим на лицо шумерского бога. Тут же откуда-то взялась кошка, вскочила на бак и начала слизывать кислое молоко.

* * *

Прошло несколько похожих друг на друга дней, и ещё один день, и наступил вечер. Лиля и Анна оставили пустые чашки и крошки на кухне, допив чай. Бронзовая посуда и кухонная мебель тускло ловили свет уличных фонарей. Белые стены едва не светились. Давно стемнело, время сумерек минуло. Лиля ушла спать в свою красивую спальню. Анна постелила на диване. Из спальни не доносилось ни звука, и ей казалось, что она одна здесь. Ей нравилось быть почти одной, почти хозяйкой, быстро засыпать не хотелось. Прочитанного Шопенгауэра сначала заменила тонкая красивая книга в синей обложке, но в ней были одни стихи – слишком понятные, все о море. Эта книга тревожила, вместо того чтобы успокаивать, и Анна быстро отложила её и взяла некого Хайдеггера, мирно бессвязного. Прочла несколько случайных страниц, не пытаясь понять. Между обложкой и первым белым листом лежала сложенная вчетверо записка. «Вечером, в сумерках…» Это писала она. Разве оставляла не в первой книге? Перечитала. Потом опять читала из книги. Может, оттого, что всё это не касалось её ни в малой мере, было невообразимо далеко и непонятно, книга казалась такой прекрасной и баюкающей. Ей дела не было до того, кто был этот человек. Когда часы били полночь, отвлеклась, как всегда, хотя за последние дни привыкла к ночным танцам. Растревоженный движениями карликов воздух шевелил стебли растений в рваном ритме. Тени карликов оживляли австралийский рассвет на стене.

После окончания танца захлопнула книгу, и листок с записями положила на твёрдый переплёт, чистой стороной вверх. Ручка валялась под диваном с позавчерашнего дня.

«Я веду себя так, будто я дома. Беру без спросу её вещи, надеваю одежду – похоже, она ничего не имеет против. Сколько дней прошло? Неделя? Больше? Она постоянно рассказывает что-то интересное – то кино, то книжку, то из своей жизни. Они с мужем много путешествовали – просто супер. Даже в Мексике были. Так говорит, что мне кажется, что это был счастливый, нормальный брак. Чего они разбежались? Она даже фотографию не убрала в спальне, я случайно заметила, в рамке: стоят в обнимку, явно где-то за границей. Красивый молодой человек. Оба красивые.

А вчера она мне заявила: „Помнишь, как ты говорила, что думала, когда ехала к возлюбленному Сергею (ей так нравится говорить, чтобы на нервы действовать, но уже не действует), что домой не вернёшься: или у него останешься, или… и т. д.“. Я сказала, что помню. Тогда она сказала, что я, наверно, и не вернусь домой. Меня это возмутило. Хотя я понимаю, что с работы меня должны уже за прогулы уволить, и хозяюшка моя, наверно, вещи под дверь выставила. Но всё равно. Тогда я подумала – а может, Лиля лесбиянка? Так я её и спросила, тайно надеясь, что она рассердится и выгонит меня. Но она не обиделась, засмеялась и сказала, что выселить возлюбленного Сергея из моего сердца не претендует. Потом спросила, может ли считать меня лучшей подругой. Я сказала, что пока ещё не знаю. Да, своеобразный способ приобретать друзей.

Но сейчас, наверно, уже может. Я очень привязалась к ней.

Сегодня мы сильно поссорились. Не знаю, почему она сама не хочет выходить и меня выпускать не хочет. Мне нужно было позвонить родителям. В мобилке аккумулятор умер, они меня не наберут, а у неё телефона дома нет. Ни такого, ни мобильного. У неё вообще ничего нет из техники – разве что холодильник. Стиральной машины нет, пылесоса нет, телевизора – и то нет. Как так можно жить? В такой красоте? Она говорит, что всё ушло при разводе, а ей одной не нужно ничего.

Даже швейная машинка у неё механическая. Притом что она шьёт всё время. Я вообще не знала, что такие выпускают ещё: немецкая, новенькая, но ножная. „Зингер“. Она говорит, что это у неё работа такая – шить на дому. Судьба у меня у портних жить. Но Лиля шьёт не по заказу, а для магазинов. Я такое слабо представляю – дома для магазинов шить. И тем не менее. Одной модели по два-три размера делает, и всё. Часто вообще вручную шьёт, руками! Говорит – для элитных.

Бирки пришивает, однако, будто в EU шитое. Хихикает. Фирмам названия смешные выдумала: „BuBa“, „aposterioiri“, „Punkt“. Но ведь так красиво получается, я скажу! Так всё… просто, и подходит одно к одному, и в то же время никто не догадывался раньше так пошить. И модно вроде, и ни на что не похоже. Платья, блузки английские, ну и юбки там. Талантливая она. Иногда она меня просит помочь, но я не могу, руки дрожат. Я сто лет и себе ничего не шила, а уж другим… Ещё ткани такие – где она их берёт только? Но Лиля смеётся, бери, говорит, получится. Ещё она сказала, что дизайнерский в университете оканчивала, но я ей не верю. Она диплом собиралась показать и забыла. Думаю, не существует никакого диплома.

Ладно, я вообще не о том, а о ссоре. Мне нужно было позвонить родителям, сказать, чтобы не сходили с ума, что я живу у подруги. И мне вообще с ними поговорить хотелось, спросить как у них дела, здоровы ли. Она не понимает этого. Раскричалась, будто я её обманываю. Она не знала, что после смерти бабушки родители вернулись в село, и решила, что я хочу уйти к ним. Я на неё тоже наорала. Она открыла входную дверь нараспашку и заорала: „Ну и вали куда хочешь!“ Сама ушла в спальню и легла лицом вниз. Я порылась в её вещах, нашла немного денег. Пошла на почту. Мне даже не пришла в голову мысль – поехать домой. Я и сумку с ключами не взяла с собой.

Набрала номер – и ничего, длинные гудки. Наверно, у Лили, взаперти, я начала сходить с ума. Я смотрела на людей вокруг – они были как тени теней. Не могу объяснить… Будто их не было. Вовсе… Я спешила вернуться, скажу честно. Мне хотелось домой, к Лиле. Смотрела… Тени теней.

Лиля извинилась передо мной. Даже не обратила внимания на то, что я ходила с её деньгами. Она сказала, что в самом деле вредно засиживаться в квартире, и когда наступили сумерки, мы осмелились выйти. На этот раз я дозвонилась, у моих было всё в порядке. Оказывается, у Байраковых сын женился, так они на свадьбе днём гуляли, третий день. Папа весёлый! На этот раз меня даже не раздражали подробные описания, сколько лет невесте и насколько она моложе меня.

Мы до самого дома Сергея дошли, там всё тот же передавленный цветок валялся. А людей никого не было».

Вложила лист между страницами и поставила книгу на место. Маленькая долька луны заливала всю комнату синим. Анна вдруг испугалась, что написала «…она сказала, что я, наверно, не вернусь». Ничего особенного в её жизни не было, но так сильно не хотелось пропадать.

Время близилось к закату. Полуприкрыв глаза и поджав ноги, Анна устроилась на покатом диване, на котором хочется остаться. Она шила руками, медленно втыкивала иголку и вытягивала вместе с ниткой. Лиля ловко управлялась с рассыпающейся тонкой тканью на машинке. «Зингер», вывезенная на ковёр, прямо к непонятному ветвистому прямоугольнику тёмно-розового цвета, работала бесшумно. Лиля сказала:

– Он был самый лучший, какой только может быть. Ты не представляешь себе такого человека. Такого мужчины…

Но чем он был самый лучший, объяснить не смогла. Будто её бывший муж заключал в себе что-то такое…

– Почему был?

– Потому что был.

– А сейчас где он?

– Не знаю, уехал куда-то, – Лиля посмотрела на неё недовольно, будто она сама должна была знать и не задавать таких неделикатных вопросов.

Опускающееся солнце ударило в стекло. Стекло выдержало, но в носу защемило. Лиля осторожно отложила шитьё. Поднялась, зевнула, потянула лиловатую штору. Замерла у окна, что-то наблюдая.

– Может, хватит на сегодня, а, Анюта?

– Тебе решать. Так что с ним сталось, с твоим мужем? Умер он, что ли?

– Что ты такое говоришь! Наверно, нет. Пугаешь меня. Если бы ты знала, из какого дерьма он меня вытащил! Я по дурости сначала… чем только не занималась. Ладно.

– М-да, ты в школе была… хоть и отличница.

– Была. Между прочим, мне в школе очень хотелось с тобой дружить. Но ты была такая тихая, скромненькая.

– Так что, снизойти до меня не могла?

– Скорее не знала, как подступиться.

Сочащиеся сквозь шторы лучи заполняли комнату. Анна прикрыла веки, и лучи заполнили пространство под веками. Она вспомнила, что года через два после школы от кого-то слышала про Лилю, будто та в институт провалилась, после чего то ли спилась, то ли на таблетках прочно сидела, и в милицию приводы были, и чуть ли не до проституции доходило, и что её не узнать, так распухла. Кто это говорил? Пытаясь шить с закрытыми глазами, наколола пальцы. Лиля всё стояла у окна.

– Вот-вот стемнеет. Анют, не хочешь пройтись?

– Нет. Хочу рукав закончить.

Затворничество и одиночество с каждым днём тяготили всё меньше. Может, воздух здесь другой? Всё меньше тянуло наружу. Не ощущался ни недостаток пространства, ни избыток времени. Закатный свет с каждым днём заливал стены всё нежнее. Анна вдевала новую нитку, казавшуюся красной на солнце. Красные пятна лежали на двери. Она быстро перенимала навыки пошива европейской одежды ручной работы. Самой казалось, что в плане качества их не превзойти никаким европейцам.

– Ты не знала, что у меня была дочка? – спросила Лиля.

Анна ещё никогда не увлекалась какой бы то ни было работой до такой степени. Ей хотелось закончить блузку сегодня, хотя был уже девятый час и голова налилась тяжестью. Она представляла, как эта ткань будет ложиться на грудь, как гладко обернёт плечи той, что её купит. Через некоторое время Лиля повторила:

– У меня была дочка.

– Что?

– Темновато. Свет включи себе, не порть глаза.

Анна потянулась с дивана, нажала кнопку выключателя. Лиля зевнула.

– Завтра нужно будет сходить за продуктами. У нас холодильник пустой. Я как больная. Лучше пойду я спать.

– Рано ещё.

– Я себя отвратительно чувствую. Приму чего-нибудь и пойду спать.

Анна узнавала все звуки. Шлёпанье босых ног по полу, хлопок дверцы кухонного шкафа – значит, Лиля достала бутылку коньяка, знакомую ещё с первого вечера, когда разговор шёл о Сергее. Жидкий звук глотков. Стук – поставила на место. Шагая в спальню, заглянула к ней.

– Анют, как ты думаешь, мы подходящие люди, чтобы жить?

– А что, бывают неподходящие?

– Ты не хочешь меня понимать! Вот смотри: из всех возможных людей, которые когда-либо могли бы быть зачаты, на земле живёт ма-а-а-ленькое количество. Значит, они подходящие. А мы с тобой… даже не так: если взять по отдельности, ты либо я, хоть кто-то из нас подходящий?..

– Но живём же!

– Не знаю.

Ушла. Похоже, в самом деле – нездорова. Или обе? Приходилось щуриться – иначе шов оптически расплывался, а пальцы оптически вытягивались и завивались. После нескольких неудачных стежков сдалась – побоялась испортить вещь от усталости. Она почти не ела сегодня – только шила, шила, шила. А холодильник – Лиля права – пустой.

Голова раскалывалась. Не могла заставить себя встать с кресла. Обрезки ткани и мыслей – под глазами. Штора. Дочка. Где-то. Или муж забрал (самый лучший). Или он умер. Наверно, нет. Таблетки. Колёса. Поезда. Зал ожидания. Игла, стежок за стежком – как удары. Будто бьют кого. Теряющее под ударами форму лицо. Раз – и вынырнула: комната, ткань, нитки. Собрала иглы, напёрстки, обрезки, разложила в сундучке, убрала. Оказалось, уже стемнело. Но от страшного образа – разбитого лица, крови, мёртвого тела без дыхания – избавиться не могла. Образ вызывал отторжение, а прятаться – негде.

В одиночестве что-то пожевала на кухне, любуясь белизной стен, и решила, что нужно просто лечь спать – к утру пройдёт само собой, как мигрень. Тело убитого человека – такая форма головной боли. Заглянула к Лиле – та спала, зарывшись лицом в подушку. Прикрыла за собой дверь.

Постелила, достала привычный уже томик Хайдеггера. Но сегодня не читала, просто перелистывала страницы. Дошла до своих записей. Взгляд поймал: «может ли считать меня лучшей подругой. Я сказала, что пока ещё не знаю… Но сейчас, наверно, уже может». Какая имбецильная могла такое написать?

Сны:

Зашипело, будто включили душ. Дождь, река. В сером небе – дома, село. Кто живёт в домах? Мама и папа стоят на пороге. Она не успевала к ним, и заплакала, передвигаясь на месте по реке.

Бежала по шоссе. По реке. Вода скользкая, выскальзывала из-под ног. Замёрзшая. Не успевала.

Падала на лёд. Билась о лёд выпавшим сердцем. Лицом. Вставала. Руки проскальзывали. Бессмысленно царапала лёд.

Открыла глаза. Увидела пустоту. Ногти впивались в наволочку.

Сергей стоял к ней спиной. Она подошла и взяла его за руку. Он сжал её ладонь. Его пальцы были скользкие, неприятные на ощупь. Могла бы выдернуть руку, но было то ли жаль его, то ли нельзя – после того, как приходила к нему открывать любовь.

Анна резко проснулась – с отвратительным ощущением тоски по Сергею. Но стоило открыть глаза – тоска прошла.

– Доброе утро, Лиличка!

Они были в одинаковых полосатых ночнушках.

– Привет! Это из-за дождя я вчера заснула, дождь ночью был.

– А.

Усаживаясь за уже накрытый стол, Анна подумала, что непременно скажет сегодня Лиле в течение дня: либо – что она решила, что всё-таки ещё любит Сергея, либо – что не любит его, но ужасно хочет. Потому что на завтрак была холодная рыба, которая навевает мысли о сексе.

– Анюта, как ты думаешь – нам лучше сразу после завтрака пойти или в сумерки?

– Куда пойти?

– Ну за едой! У нас же продуктов нет.

– Когда хочешь.

– С одной стороны, в сумерки безопаснее, ты сама знаешь. Но и они знают, что мы выходим в сумерки, и наверняка будут ждать. А утром они нас не ожидают.

– Кто – они?

Анна осторожно выковыривала рыбную мякоть из скелета. Рыба была вкусной. Почему рыбы так изгибаются сильно, когда их достают из воды? Не дождавшись ответа на вопрос, сказала:

– Я считаю, лучше дождаться вечера.

На самом деле выходить у неё не было ни малейшего желания. Больше – она впадала в панику от одной мысли, что придётся пройти через дверь. Кто бы ни были «они», плоды упрямой Лилиной фантазии, это хороший предлог, чтобы остаться. Анна принялась обдумывать: она видела запасы сухих круп и макарон, кое-какие обмякшие овощи. Можно продержаться ещё достаточно долго вдвоём, не выглядывая на улицу.

Она давно оценила ситуацию. Поняла, что Лиля не просто лесбиянка, но больной человек. Неудивительно, если вспомнить слухи о её прошлом. Наружность, признаться, совершенно не пострадала, а мозги – похоже.

Неудивительно и то, что болезнь так легко перекинулась на саму Анну. Что у неё было в жизни? Работа – день за днём выписывать неприятные бумажки? Зарплата – на комнату у Таси и гречку с сосиской?

Только родители. Она их любила. Они не смогли её вывести на жизненную орбиту, но не были дураками. Просто неудачниками. Квартиру были вынуждены продать – за четыре тысячи! Сейчас такая сорок стоит, а дочь – по чужим углам ютится.

В селе им, видимо, лучше стало. Анна никому не говорила, что любит родителей, – это так необычно и смешно. Знакомые говорили о своих родителях с сарказмом и презрением, почти с ненавистью. Знала почему: всем родители что-то навязывали. Подавляли. Но не её. Ей не навязывали ничего – ни учёбы, ни перспективных кавалеров. Вот и вышло ничего. Зато Анне по-прежнему нравилось с ними. Или ей просто некого любить, кроме родителей? Лиле, красотке, этого не понять.

– Ты права, Аннушка, выйдем в сумерки, как обычно, – резюмировала Лиля, после долгого серьёзного молчания.

Анна подавила смешок. А Лилия-то искренне верит в правила своей игры, в таинственных «они», в уполномоченных духов типа ангелов или как она их ещё зовёт! Рыба на тарелке не кончалась. Когда рыба бьётся о лёд, она по-особому чётко видит мир вокруг. И стало вдруг очевидно, что грозные уполномоченные с их задачей под выполнение, у которых зрение пропадает в сумерки, которые сторожат у выхода, – есть.

– Меня тошнит! – Анна едва смогла выговорить, добежать до туалета, и её вырвало.

Лиля испугалась, принялась рыться в лекарствах.

Потом Анна вычистила зубы, помыла голову и была в порядке.

Перед тем как начало смеркаться, они запаковали дошитые вещи и ушли.

3

Надоело подглядывать сквозь щёлочку, стоять у двери в спальню, где Лиля читала книгу с изображением глиняного бюста на обложке. Анна на цыпочках скользнула через прихожую в залу, горячей кожей прямо в разложенную на диване постель. Попала локтем на твёрдое – книга. Опять. Бедный Хайдеггер. На него снова легли и бумага, и бой часов, и холодные женские руки. Царапнули неровные ногти. Лиля обещала сделать ей маникюр завтра. Выпуклые предметы. Журнальный столик. Стул. Светлеющая простыня в цветочек. Анна опять писала, устроив книгу на подушке.

«А был ли немец по фамилии Хайдеггер? У Шопенгауэра интереснее фамилия, пока её выговоришь, можно уснуть, а здесь нужно начать читать, чтобы уснуть.

Я так чудно умею лгать. Прежде всего себе. Например: пару дней назад (или недель?) я писала, что, когда ходила в одиночку звонить родителям, я не знала, почему Лиля разоралась на меня. Ещё я якобы слышала в трубке длинные гудки. Ещё я якобы видела вокруг людей, которые казались мне странными. Удивительно, как я умею верить в то, что пишу!

На самом деле. Всё было так. Выйдя, я вызвала лифт, но он стоял. Я спустилась по лестнице. В подъезде были разбросаны бумажки, рваные вещи.

Я собиралась спросить у кого-нибудь, где почта, но на улице никого не было. Совсем. Я пыталась ощущать присутствие других людей, но их не было. Больше не было. По-моему, их не было нигде. В домах. В магазинах. Я вышла к базару – все жилмассивы устроены одинаково. Там было пусто. Прошлась по рядам. На прилавках лежало посиневшее мясо, в вёдрах гнили цветы. И мне стало так плохо, что я не могу описать. Я никогда не была особенно общительной, не любила людей вокруг, но их отсутствие – хуже смерти, много хуже смерти. (Любой из нас знает, что, когда он умрёт – его похоронят.) Я закрыла глаза, мне было так страшно. И я стала представлять себе людей. Их голоса. У меня не получалось, было тихо. В тот день было очень светло, так светло, что я не смогла принять тени столбов или ещё там что за людей.

Единственное, что я могла представить себе, – полые тела. Потому и были люди странными в моём восприятии. Тени воображения. Я нашла почту. Дверь была открыта, внутри пусто. Я подошла к стойке, выговорила название населённого пункта и телефон. Положила деньги. Прошла в третью кабинку. Аппараты были мёртвыми. Я набрала номер. Гудков не было. И не могло быть никаких гудков. Я стояла с трубкой ровно столько, сколько ждала бы ответа. Забрала свои, то есть Лилины деньги.

Возвращаясь, я продолжала представлять, что вокруг меня жизнь. У меня не было выхода – иначе мне пришлось бы. Я не знаю, дойти до первой попавшейся бельевой верёвки и повеситься. Мои воображаемые люди приближались видом к нормальным. К тому моменту, когда я его увидела.

Да, я его видела. Как бы мне хотелось не помнить, что я его видела! Его, это… Это не человек, точно. Как бы объяснить. Он был плотный. Даже более плотный, чем надо, как железо. Настоящий, не придуманный. Худой, высокий. Может, он не был выше нормального баскетболиста, но меня выше головы на две. И я не обрадовалась, нет. У меня схватило живот от ужаса. Теперь нельзя было сопротивляться правде – он шёл в пустоте, больше не было ничего и никого. А он был. Шёл так громко, равномерно. А я – как остальные, не больше, чем игра воображения. Тем не менее он меня видел. Но не трогал. Пока. Как охотник, оставляющий мелкую дичь на потом. Кто был он? Я побежала, меня тошнило от страха. Люди оборачивались на меня, но мне не было дела до их воображаемого удивления – я спасалась.

Самое смешное, что все эти дни я продолжала делать вид, что не знаю, кем меня пугает Лиля, что за вестники, ангелы уполномоченные-озабоченные поджидают нас снаружи.

Вечером я попросила Лилю похоронить меня, если я умру когда-нибудь. Она долго смеялась и взяла с меня такое же обещание. А когда я вернулась, мне хотелось обнимать, целовать её, трогать её руки и ноги, чтобы убедиться, что она есть. Хотя один человек – это всё равно отчаянно мало.

Я пишу, и всё равно чего-то недоговариваю. Да, тем же вечером Лиля научила меня, как скручивать провода телефонные на почте, чтобы звонить. (И шить научила…) Но я не знаю, с кем я говорю по телефону. С родителями? С ней? Сама с собой?

Правды я всё равно не смогу написать».

Закрыла лист в книге. Откинулась на подушку, вертя ручку в пальцах. В спальне заскрипело. Вертелась во сне Лиля. Анна закрыла глаза. Кровать в соседней комнате заскрипела опять. И опять. Сон слетел. Такое ощущение, что там весёлый секс. Век не поднимала. С кем это Лиля? Сама с собой? И что там в её книге такое?

Анна смотрела в темноту под веками и ждала, когда будут бить полночь часы на стене, чтобы увидеть карликов. Подметить момент, когда они выпрямляются из ковра. Очень длинное время – но часы не били. Даже не тикали.

У Лили стало тихо.

Скатилась и упала на пол ручка. Перевернулась и оказалась у стены. Случайно коснулась левым соском. От холода по телу побежали мурашки. Темнота под веками смягчилась, как растворённая акварель, посветлела, растеклась сумерками. Вспомнила…

Вспоминала:

…Сегодня.

В сумерках.

Взяв пошитые вещи, они вышли, спустились по лестнице. Бросали вороватые взгляды в щели дверей, в пустые квартиры.

– Куда мы пойдём? – спросила Анна.

– Так, пройдёмся по магазинам.

– Они не закрываются ещё?

– Если закроются – откроем. Кроме того, нам нужно отнести товар. – Лиля похлопала по большой сумке. Зазвенели ключи и зашелестела ткань.

Сумерки смыли все краски, только чёрные конусы тополей раскачивались в сером небе. Шаги гулко отдавались в тишине, других звуков не было. Анна бросила мимолётный взгляд на две пыльные машины у подъезда.

Дверца одной была закрыта неплотно, по ней ползла ржавчина. Холодный страх начал медленный подъём от ног к голове. Но тут она вспомнила о Сергее. Вспомнила неожиданно – утром она обещала себе, что скажет Лиле: то ли любит она Сергея, то ли хочет безумно. И страх уступил место приятной щекотке в венах. Походка стала лёгкой. Она дала добрым воспоминаниям бродить по телу, задерживаясь в некоторых уголках. Какая разница, о ком вспоминать?

Сколько ни шли Лилия и Анна, никто не встречался им, но в сумерках легче не обращать внимание на отсутствие людей. Особенно вдвоём. Анна даже привыкла к тишине, неподвижности. Они шли прямо по проезжей части – дороги были пусты. Но светофоры синхронно меняли цвета. Блестел огнями центр города.

Зашли в гигантский торговый комплекс. Лиля точно знала, куда направляется. Анна отстала.

– Чего ты там дожидаешься? Идём!

– Иди, я сейчас подойду!

Анна остановилась между столиками суши-бара и, закинув голову, посмотрела вверх, на сплетения лестниц в свете невидимых ламп, на стеклянный купол. Никто бы не смог представить, что здесь бывает тихо. Стиснула листья растения в кадке. Листья были упругими. Спустила руку к земле. Земля оказалась влажной.

А Лилия, занырнувшая в один из магазинов одежды, по-хозяйски рылась под прилавком, заглядывала в подсобное помещение. Пошитые платья вынимала – видимо, здесь был их пункт назначения. В руках держала десяток вешалок. Деловито прикрепляла ценники, несколько бирок пометила красными наклейками скидок. Развешивала по размерам. Анна зашла в магазинчик, но не помогала, только смотрела: Лиля раскраснелась от напряжения, волосы падали на щёки. Выглядела почти ребёнком, очень красивой девочкой. Анна думала, как приятно, наверное, быть такой изящной и лёгкой, такой милой. И до нытья сердца – хотелось, нужно было быть именно такой.

Потом Лиля занялась какими-то махинациями с кассовым аппаратом, с бумагами. Анна отвлеклась. В таких магазинах она, разумеется, никогда ничего не покупала, даже не заходила в них. Мысли о Сергее смешались с мыслями о надетых и снятых вещах, о дорогой одежде, о вседозволенности. Анна могла брать что угодно и примерять, не заходя в кабинки. Никто не видел. Накинула заманчивый пиджак. Разочаровалась.

– Ты плохо подбираешь размер! – заметила Лиля из своего угла. Анна обернулась, но ничего не сказала.

Внимание её привлекло свадебное платье. Сразу отвела глаза. Мужчины-то у неё нет, зачем ей свадебное платье? Манекен-невеста, без головы, стоял чуть поодаль, среди вечерних нарядов. Платье было шёлковое, гладкое. Внизу несколько складок. Узкий лиф, асимметричные полосы стразов. И ничего на плечах. Всё время видела его боковым зрением, непроизвольно. В целом платье было простым для свадебного – ни воланов, ни кружев, ни цветов. Чем больше Анна не смотрела на него, тем сильнее оно притягивало. Текучая белизна, совершенная форма.

Желание примерить свадебное платье переходило в нервный зуд, становилось сильнее желания любви с мужчиной, сильнее всех других желаний. Платье казалось идеальным, невозможным, и, чем меньше она, одиночка, имела на него прав, тем сильнее хотела его. Анна завидовала манекену, у которого вообще нет головы и рук, который никогда не выйдет замуж, но имеет право на платье. Она долго отворачивалась, предчувствуя снежный шелест материи в пальцах. Лиля возилась у витрины.

Анна быстро сняла с себя блузку и брюки, разулась, откинула в сторону. Лёгкое, платье не упало с манекена – легло на руку. Быстро, быстро… Так же легко легло на тело, сделав его стройным и длинным. Спину кольнуло – она просунула под ткань руку, отлепила квадратную белую наклеечку, стряхнула с пальца – прилипло. Застыла.

Медленно подошла к зеркалу. Распустила волосы. «Если бы ты был здесь, Серёжа, всё решилось бы в одну секунду».

Отражение гипнотизировало. Зрачки расширялись. Отражение было чудесным. Никогда раньше Анна не видела хорошего отражения. Напряжённая, серая, она не нравилась себе. Но сейчас отражение стало прекрасным, красивее Лили.

На скулах выступил румянец. Глаза блестели от слёз. Воздух в лёгких приобретал другие свойства. Чужая красота невесты, полное самопоглощение, свет лампы по зеркалу. Шёпот тканей в неподвижности. На волосах появился венок – уложила подкравшаяся на цыпочках Лиля. Зрачки стали ещё шире. Анна не могла оторваться от отражения, дышать без него.

Пока Анна стояла перед зеркалом, Лиля выбрала себе комплект хлопкового белья, уложила в сумочку, что-то нажала в кассовом аппарате. Сидя на полу, примерила несколько пар обуви. Вздохнула.

Вздох вывел Анну из оцепенения. Она вспомнила, что пора идти за тем, что в самом деле нужно, – за продуктами. Платье вернула на место и с честным облегчением натянула свои невзрачные брюки, отлепила и выкинула в урну прилипшую к ним наклейку с платья с пропечатанным «402», зацепила волосы, вернулась в свой организм, в своё существо, которое, кажется, едва не потеряла.

– Идём? – спросила Лиля.

– Всё? А деньги?

– Какие деньги! Не смеши меня.

Когда они выходили из магазина, на другом конце холла Анна заметила уборщицу. Обычная уборщица в синем халате катила тележку с ведром и моющими средствами в сторону туалетов. Глянула на Лилю, но та целенаправленно шла к продуктовому.

Аномальная тишина в продуктовом супермаркете. Взяли салаты, овощи, зубную пасту, порошок для ручной стирки, сыр, колбасу, икру, хлеб, замороженную рыбу, торт. Прошли мимо пустых касс.

Пакеты оказались тяжёлыми, однако Лиля предложила прогуляться по проспекту.

– Мы так редко бываем на воздухе.

Лиля учила её не оглядываться и не бояться. Анна не знала толком, чего бояться. Город светился огнями. «Может, взорвалась какая АЭС, и всех эвакуировали, – думала она. А мы остались. И скоро радиация начнёт брать своё. Вылезут волосы». Она сказала Лиле:

– Как-то пусто в городе. Странно, да, в такое время?

Лиля посмотрела на неё с иронией.

– Послушай… Так пусто, но люди как будто есть… Магазины полны продуктами, цветы политы. Фонари горят, в конце концов. А?

Лиля прыснула от смеха.

Хорошо, что они шли по тротуару, – по дороге пронеслось несколько машин. На большой скорости. Кабины были пусты.

Затерявшись (в толпе?), они шли, обменивались шутками, тыкали пальцами в витрины, обращали внимание на афиши, сворачивали на перекрёстках. Под фонарями кружила мошкара. Анна всюду носила с собой любовь к этому возлюбленному идиоту Сергею, как плод, о котором только мечтала. Мечтала.

…Прижалась к прикрытому обоями холодному бетону грудью, животом. Сергей должен быть здесь, даже если мысль о нём неприятна. Она ведь белела невестой, должна быть брачная ночь.

Звуки. Лиля то ли смеялась, то ли плакала в спальне. Тоскливым упоением Анна убаюкала себя, уснула. Шариковая ручка валялась под диваном.

* * *

Люди, снующие в аэропорту Амстердама, напоминали ему животных, которые стараются выглядеть не тем, чем они есть. Что свойственно природе – маскировка, мимикрия. Все эти причёски, походки, куртки, сумки, украшения, кивки, улыбки. Пройдя паспортный контроль, Шарван несколько минут наблюдал охоту пассажиров за багажом. Те, кто находил свои чемоданы раньше, вспыхивали радостью. Людей у ленты оставалось всё меньше, и выглядели они всё более подавленными. Даже здесь – первые и последние. Даже здесь лучше быть среди первых. Принимали за свои личные потребности потребность эволюции пробить тупик. Человека.

Шарван, обходившийся ручной кладью, стоял и смотрел. Аэропорт был живой иллюстрацией к словам Леонида Ивановича. Все слова шефа рано или поздно снабжаются живыми иллюстрациями, скрыться от которых можно только там, среди бело-зелёных квадратов. Когда-нибудь. Протёр очки и направился к выходу. Шипхол, знакомый, но чужой, как любой аэропорт.

Как бы то ни было, эта командировка ему куда приятнее, чем прежнее задание. Он взял такси, изъясняясь по-английски фразами, замороженными пару лет назад на вечное хранение и пользование. Рассеянно смотрел в окно, через осевшую на стекло изморось. Ветвились каналы. Над водой жались друг к другу худые дома с лебёдками. На чёрных машинах пронеслась мусульманская свадьба. И снова ржавые велосипеды. Здесь всегда что-то напоминало ему о детстве. Возможно, о детских снах. Поэтому Шарван терпеть не мог Амстердам. Но он здесь всего на часик-другой. Расплатившись, отпустил такси у гигантской бесплатной парковки на окраине.

Машины, трейлеры, фуры. Туда-сюда люди с сумками. Вздрагивал, разбирая в общем гомоне русские слова. Клеточками расставленный транспорт растекался в глазах. Это ему не мешало. Он уверенно шёл по узким дорожкам, не обращая внимания на маркировку – местонахождение нужного «Фольксвагена» среди посторонних «Фольксвагенов» определил бы с закрытыми глазами. Удивился, увидев, что машина зарегистрирована в Амстердаме, – в случае общения с полицейскими, это могло вызвать недоумение. По-голландски он не знал ни слова. Однако превышать скорость Шарван не собирался, пристёгивался он даже дома, так отчего ему общаться с полицией?

Машина по-утиному откликнулась, открылась. Он сел на чёрное сиденье, с удовольствием ощущая сухой воздух. Снял куртку, остался в клетчатой футболке. Немного помедлил, прежде чем завести двигатель. Вспомнил, как перед отъездом Люба сказала: «Возвращайся быстрее». Возвращаться на самом деле нужно быстрее, чтобы не упустить из-под контроля ситуацию на месте. Завёл мотор. Едва тронулся, понял, что багажник не пуст. Другого он не ожидал. Хотя случалось.

Долгий тоннель, как в описаниях клинической смерти. Направление А10. Мокрая дорога. По поведению машины – килограммов сорок в багажнике. Включил радио, но чужеродный лепет не прогонял мерзких мыслей о детстве.

…Первые его воспоминания были достаточно поздними. Кто знает, может, не так уж ошибались воспитатели, приписывавшие ему отставание в развитии. Примерно шестилетним он помнил себя в большой холодной спальне интерната. Кем были его родители и почему оставили его, Шарван не знал. Не интересовался. Слыхал, что «Шарван» – то ли грузинское, то ли армянское имя, тоже не интересовался. Люба, сама на четверть грузинка, кажется, угадывала в его голубых радужках и тёмно-русых волосах что-то такое. Не наше. В интернате это угадывали безошибочно. Но он не обижался на кличку Жопарван, находя её начисто лишённой изобретательности и юмора.

Имя Георгий нравилось ему не больше, но больше нравилось той женщине. Её, кстати, он помнил не очень хорошо. Совсем не хорошо. Ему было почти тринадцать, когда его усыновили. Этой женщине около сорока. Она очень хотела ребёнка, но боялась, что малыша не успеет вырастить. (Как в воду глядела.) Выбор, её и воспитателей, пал на Шарвана. Он был спокойный, более или менее здоровый, алкогольных и сексуальных опытов имел меньше, чем сверстники.

Женщина просила называть её мамой – он называл. Его всегда удивляло, какое важное значение придают люди словам. Имени в том числе: мачеха записала его Георгием и перевела на свою фамилию – Бжегский.

Мачеха старалась помогать Шарвану с домашними заданиями. Он справлялся сам, но делал вид, что её присутствие необходимо. Она показала его лучшему окулисту в городе и удостоверилась, что слабая успеваемость – следствие не тупости, а плохого зрения. С тех пор он носил очки и навёрстывал упущенное. Ходила с ним в кино, на фильмы, по её мнению, соответствующие интересам подростка. Водила в кафе. Вместе они съездили в Вильнюс и в Познань. Готовила завтраки, обеды из трёх блюд, ужины. Она любила его пылко, свое несбывшееся дитя.

Женщина была замужем. Муж её редко появлялся в их двухкомнатной квартире. Он относился к мальчику с ленивой симпатией, называл Шарваном.

Финансово женщина была обеспечена, и в этом обстоятельстве Шарван сразу нашёл перемену к лучшему. Но её ценности – дом, уют, душевное тепло – он перерос к тому времени, хотя и притворялся, будто ценит их, чтобы доставить ей удовольствие. В новом классе приживался тяжело.

Через три года после усыновления, ему как раз исполнилось шестнадцать, у мачехи нашли опухоль яичников. Она лежала в гинекологическом отделении. После операции худела и чернела. Он каждый день готовил протёртый суп и шёл к ней. Проходил между открытыми палатами, где лежали девушки, женщины, старухи, больше не стесняющиеся своих больных органов. К тошнотворному запаху гноя и лекарств он привык. В палате у женщины стоял телевизор, но её это мало радовало. Она говорила только о Шарване, о его будущем.

Шарван знал, что всегда, когда его самого нет в палате, там муж женщины. Днями и ночами. Но встречались они только на выходе. В одну такую встречу Шарван уловил во взгляде отчима ненависть – и испугался. После смерти женщины этот человек станет его опекуном. Мачеху он помнил только так: мягкий запах духов, завязанные в узел волосы и выпадающие пряди.

Потом жил один. Отчим появлялся в квартире не чаще, чем раньше. Приносил деньги – больше, чем Шарвану было нужно. У него не было ни девушки, ни близких друзей. Не было на кого тратить. С бытом справлялся. Окончил школу. Отчим не требовал называть его папой, да, в сущности, и отчимом не был – просто жизненным помощником. Шарван называл его по имени-отчеству – как и сейчас. Организовал Шарвану образование, потом взял на работу – с тех пор они стали говорить чаще, в том числе и о вещах отвлечённых, и стали лучше понимать друг друга. Общаться на равных, конечно, не могли, но дистанция, которую подразумевают отношения шеф – подчинённый, для обоих была комфортнее, чем близость вынужденного родства. И наконец пришло счастье: нашлись рядом люди, нашлась Любовь.

…На границе с Германией Шарван сбросил скорость. Проехал. С усмешкой подумал, что бы произошло, если бы кому-нибудь пришло в голову проверить его машину. Нет, ничего бы не случилось – запас спокойствия и упрямства у него достаточный. «Дворники» сметали водяные крапинки с лобового стекла. Удвоение гласных исчезло с дорожных указателей. Темнело. Он рассчитывал быть в Берлине к четырём-пяти утра.

Автострады больше не были освещены – Шарвану так казалось удобнее. Он хорошо ориентировался в темноте. Поначалу дорога была почти пустой, но постепенно заполнялась фурами, нарядными, как ёлочные игрушки. На большинстве из них были эмблемы знакомых торговых сетей или предприятий.

Первую остановку сделал через триста километров от Амстердама. Сходил в кусты. Нашёл предусмотрительно оставленные для него в машине булочки и термос с кофе. Ему не советовали заезжать в придорожные кафе.

Шарван с детства не пробовал курить, но ему хотелось постоять на воздухе, будто он курит. Опершись на влажно-пыльный капот, пил кофе и смотрел на дорогу, передёргивая плечами от прохлады. Отсюда, из пазухи съезда, автострада виделась по-другому. То, что за рулём было неторопливым общим движением, отсюда смотрелось гоном ярких светящихся частиц. Он едва успевал зафиксировать их взглядом. По другую сторону дороги цепочкой засвечивались и гасли красные огни ветрогенераторов. Допив кофе, поставил термос в «Фольксваген». Но передумал садиться. Обошёл машину, стал у багажника. Никого, кроме него, здесь не было. Он принципиально не должен был этого делать. Как и задумываться о грузе. Осторожно открыл багажник, поднял серебристую материю и мягкую прослойку.

Под ними, на тонком матрасе лежало тело, одетое в серебристую рубаху-кимоно. Если бы полиции или пограничным службам пришло в голову проверить машину, они бы приняли тело за труп и пришлось бы выбираться из проблемной ситуации. В крайнем случае выдав тело за настоящий труп.

Без его вмешательства полиции не удалось бы установить причины смерти. Потому что смерти не было. Тело пребывало в совершенном состоянии. Оно не было трупом. Оно никогда не было живым. Просто человеческое тело. Шарван догадывался: оно само по себе, не выросшее, никем не созданное. Догадывался: его не должно быть здесь. Но оно было нужно – так говорили Шарвану. Догадки исчезали в сознании, заглушённые другими, насущными мыслями.

Шарван заглянул в его лицо, полуприкрытое расчёсанными русыми волосами. В мелькающем свете чужих фар ему показалось, что на лице выражение то ли униженности, то ли обиды. Он знал, это – игра воображения: так же видим мы выражение лица у машины с глазами-фарами, у пятен на луне. Но кроме того показалась ему, что лицо это смутно знакомо.

Услышал за спиной шум замедляющихся шин. Легковушка съезжала на эту же площадку. Без суеты, Шарван укутал тело и закрыл багажник. Возиться в своём багажнике на остановке – естественная вещь. Оглянулся. Пузатый зелёный «Рено». Что забыл он здесь среди ночи, вдали от городов?

Выехал на трассу. Приспособился к скорости попутных машин. Они почти стояли относительно друг друга. Выбрал музыкальную станцию на радио. Опять вспомнил про шланг от душа. Это из-за тела. Дурное воспоминание.

Когда-то они с Настькой развлекались в ванне, наполнявшейся через шланг душа. Этот шланг будто намеревался выскочить под напором: кружился, отталкивался, отскакивал – вправо, влево, шумел, норовил повернуться вверх и полить потолок. Шарван, смеясь, прижимал шланг, а он снова выпрыгивал из руки. Ванна набралась, и Настька опустила кран. Сразу шланг прекратил вырываться и бессильно опустился на дно. Тогда Шарван понял смерть. Шланг был на месте и вода была на месте. Но уже не двигался.

Всё-таки жаль, что Настьки больше нет там. Она была самая контактная из русалок, и с ней можно было долго говорить, сколько же они проговорили за этот год… Он рассказывал о своей работе, только ей и можно было рассказывать, что получалось и что ему нравилось. Она слушала, внимательно глядя на него своими рыбьими глазами, никогда не перебивала, только прятала лицо в воду, если он говорил слишком долго, и отвечала, начиная с середины одной ей ведомого предложения, о своём – о фазах луны, хлорке в водопроводной воде, о невестах – любимая её тема, – и обрывала слова внезапно, на середине интонации. Он продолжал: возражал Леониду Ивановичу – как не умел возразить в личной беседе с шефом, планировал будущее – то с Любой, то там, у брата Леонида Ивановича, где уже ни первых, ни последних нет и все счастливы. И так несколько часов подряд.

Снова включил «дворники», хотя настоящий дождь так и не начался, всё брызгало на лобовое мокрой пылью. Со встречной резанули глаза дальним светом, Шарван зажмурился на долю секунды, сжал правой рукой руль и внезапно вспомнил, где видел лицо этого подростка. С тем же выражением. В интернате, в туалете, в мутном щербатом зеркале. В день усыновления. Засигналили, он нырнул в правый ряд, пропуская несущийся под двести микроавтобус. Ерунда, не было в интернатском туалете зеркал…

На самом деле ему нужно было не в Берлин. Тридцать километров от Потсдама.

Выключил радио, включил диск с радиоспектаклем по Тургеневу. Ему было всё равно, что слушать, лишь бы не уснуть от музыки, гула дороги и «дворников». Через четыре часа был на месте.

Туманный рассвет. Разъезжающиеся в стороны ворота. Он предпочитал не въезжать внутрь – связался по телефону, и институт выслал своего водителя. Его самого молчаливый немец подвёз до Лихтенберга, до вокзала. Кутался в куртку на перроне, среди бомжей и хиппи, ждал электричку.

4

«Мы нарушили. Мы стали выходить днём, часто, а этого не следовало делать. Они нас не трогают. До поры до времени. Мы делаем вид, что всё нормально, и раз за разом выходим, когда хотим. В пустоту. Под солнце.

Почему я пишу об этом, а не о том, что случилось? Или я в самом деле так изменилась, что человеческая смерть меня не тревожит? Или так было всегда, а я только притворялась, что мне до кого-то есть дело? Я лежу там, где до этого лежала она, пишу, и единственное, что меня волнует, – то, что меня не волнует, что здесь лежал труп. Ну, может, ещё от остатка запаха сводит горло…

Было же так. Мы выходили в неположенное время. Ходили по магазинам, набрали кое-какой еды. Уполномоченных духов нигде не замечали, забыли о них. Мы даже привыкли к тому, как гулко отдаются наши слова на пустых улицах.

Заходя в подъезд, мы не обратили внимания на старуху, сидевшую прямо на земле. Зашли, а всё равно было слышно, как она стонет. Я бы не замечала, но Лиля решила заметить, и у нас оказалось слишком много воспитания, чтобы уйти. Ничего похожего на сочувствие, по крайней мере я, не испытывала, только досаду от того, что вот мы спокойно шли и делали, что хотели, а теперь нужно что-то решать с этой старухой. Лиля не лучше – она шептала, что, может быть, это замаскированный дух, ангел, хотя – ну какой это дух, ясно же!

Так, значит, мы спустились обратно, взяли её под мышки и потащили к нам. Если бы были люди, мы бы вызвали скорую и забыли, а так… Старушенция, по-моему, не соображала, что происходит. Продолжала стонать в том же режиме. Какая она была грязная!

Уложили её на этот самый диван, только сложенный. Глаза она держала открытыми. Голубенькие, а веки такие мятые.

Лиля спросила:

– Вам чего-нибудь дать, бабушка? Может, корвалола?

Это звучало так нелепо, что я засмеялась. Разумеется, старушенция не ответила. Мы благородно засуетились вокруг неё. Пытались напоить и накормить, протирали лицо салфетками с лосьоном, обмахивали от жары. Лилия сделала укол – бог его знает чего, у неё было. Сказала, что поможет.

В конце концов мы даже вошли во вкус, несмотря на брезгливость. Как в детстве, будто у нас большая кукла, и мы можем играть с ней во врача. Старушка не реагировала, продолжала стонать и жевать завалившимися губами. Она так водила подбородком иногда, будто вот-вот что-то скажет. Лучше мы ей не сделали, но, по крайней мере, совесть свою успокоили.

Сварили манную кашку. Да, чтобы не забыть – пойду спущу кашку в унитаз.

Спустила. Лиля дрыхнет без задних ног. Без пяти двенадцать, скоро будут бить часы. Лилипуты плясать. Так вот. Такая мерзкая мысль, жужжала как муха под ухом – а ведь я тоже такой стану однажды. Прямо холод в животе. При нормальных условиях я бы не задумывалась об этом. Но раз мы живём по совсем другим законам – возможно, что хоть завтра состарюсь. Даже хуже мысль – может, это я и есть, или Лиля… С ней поживёшь, и не такое надумаешь.

А потом мы заметили – что-то старуха и не стонет больше давно. Присмотрелись – и не жуёт пустым ртом, вся застыла. Пощупали… В общем, умерла она. И что было делать?

Похоронить её нормально мы всё равно бы не смогли, позвать некого. В общем, мы решили стащить старушенцию обратно, под подъезд. Очень неприятный опыт – тянуть труп: он холодный, а хочешь не хочешь, держать надо крепко, потому что тяжело. Честно говоря, я плакала на ходу и глаза держала зажмуренными. А Лиля спокойно. Конечно, это же её идея была тащить наверх! Она такая странненькая бывает иногда – будто и не жила никогда в мире, а по своим книгам дурным (нормальных у неё нет, я всё перерыла) выучивала, что и как делать. Ангелов там или духов боится, мёртвых – нет.

Вечером в ванной я смотрела в зеркало и не была уверена, что это моё лицо. Всё. Руки, ноги, живот. Вроде и мои, но не до конца – в них что-то само по себе происходит. На них нельзя рассчитывать. Раз – и состарятся, и умрут. То, что я сейчас пишу (положила под листик книгу Кафки); что моя кожа пахнет кремом, когда я наклоняюсь носом к плечу, то, что я здесь сижу, кажется временами ненадёжным».

Проиграло полночь. О, эти танцы! Анна погасила свет и свернулась под одеялом, на этот раз лилипуты напомнили ей кукол. Куклы. До школы ещё, в селе.

С нежностью подумала о родителях. С такой же нежностью о Сергее, где он теперь…

Уснула.

Сны:

Ты никогда не вспомнишь обо мне,

А у меня в глазах всё серо-зелено. Свет погасший и зеркала.

Ты никогда не вспомнишь обо мне. Стёкла, стёкла и зеркала,

А мне любить тебя навеки велено. Я когда-то тебя ждала,

И день за днём, по воздуху, по капле. Я состарилась и умерла.

Проходит жизнь в дыму серо-зелёном. Только в зеркале и была.

Проходит ночь во сне, в зелёной страсти. Отражением, у стола.

И море по рукам водой солёной.

Ты не узнаешь никогда о моём счастье.

Дальше сон:

Прикольненько. Ты самое ценное, что есть у меня. Я-то думала – я потеряла тебя, хи-хи, не тут-то было. Не потому, что ты такой ценный, а потому, что я к тебе пришла. Ушла из дома и пришла к тебе. Нет, даже не поэтому. Потому что ты меня не принял. Какая стена розовая! Туалет, что ли? Мы встретились в гостях и совершенно случайно переспали. Это не имело значения ни для тебя, ни для меня. Пока я не решила прийти к тебе. Хм. Куда-то иду. Определённо, это туалет, только зачем дополнительные унитазы сбоку? Для детей? Попробую. Да, о детях: детей у меня не будет, потому что, во-первых, мне слишком хочется иметь ребёнка, слишком хотеться не должно, во-вторых, я решила любить тебя, за то, что ты не хочешь спать со мной, потому что только неудовлетворённое желание цветёт, но здесь парадокс – потому что, пока я тебя так люблю, ты всегда будешь мне отказывать, а по-другому не получается создать ребёнка. Вообще очень странный путь для создания человеческих личностей, не находишь? Не получается пописать на этот унитаз. Пересяду на другой. Ишь, сколько народу. В три ряда. Трёхэтажный туалет. Верхние на нижних… Ха-ха-ха.

Начнём сначала: мы встретились в гостях, и, когда все уже были так хороши, что не могли нам помешать, «нас бросило друг к другу». Именно так. Выход? Нет, это проход в столовую. Придётся с полным мочевым пузырём ходить. Там так грязно, в этом туалете, что у меня не получается. Э-ей! Кто свет выключил! Не балуйтесь, здесь кипяток! Нас бросило друг к другу, но не думай, что мне с тобой понравилось. Пр-р-р. Нет, вначале очень даже, мне тебя обалденно хотелось, но, как только ты задвигался, меня как затошнит! Мать моя… Почти как сейчас. Этот коктейль из бренди… бредни… Окно, магазин? Набрать конфет. Какой там оргазм? Какие лучше? Хи-хи, советские какие-то конфеты. Мел с сахаром. Мел очень полезен – чистый кальций. Нейтрализует негативное воздействие сахара на эмаль зубов. А где кассы? Мармелад. Сейчас вырвет.

М-да, о зубах. Меня убедили, что, если два раза в день чистить зубы, не забывать о флоссе, жевать жвачку после каждой еды, раз в полгода ходить к стоматологу – можно стать бессмертной.

А где мои деньги? О флоссе или о фаллосе? Вспомнить быстрей, пока не… Стать бессмертной.

Всё, с тех пор я тебя люблю. Потому что мы тогда не закончили как надо, это всё теперь растягивается на недели, на месяцы, на годы, это так нудно, но иногда забавно – так я люблю тебя.

Деньги?.. деньги?.. деньги?.. Эскалатор. Я спущусь, они меня не заметят. А с Кириллом, кстати, всё было о’кей с удовлетворённостью, но эти одинаковые оргазмы меня так достали, как и он сам с его липкими волосами и заботой о деньгах.

Нет, я не против, деньги – это энергия.

Пирожные. Завесили шёлком. Какие здесь внизу пирожные!!! Деньги?! Сейчас же, я хочу! Без денег! Без энергии! Немедленно! Пирожные тонкие, как цветы. Нежные, как слизистые оболочки. В стеклянной витрине. Хочу это – красное с желе. А где здесь столик? Мне нужно сесть.

Утром я решу, что мысли о тебе – сонный бред, и не буду концентрироваться на них, как на этих засранных унитазах, за которые мне стыдно, что они лично мне снятся. Хи-хи-хи. А всё равно, ты единственная ценность в моей жизни. Сейчас, здесь ты мне необходим, чтобы жить с ней. В сущности, я тебя использую – это одиночество вдвоём с ней стало бы невыносимым, если не думать о мужчине, но с полупамятью о тебе оно прекрасно. Если ты меня слышишь, тебе должно быть мерзко, что я тебя использую… Но я должна тебе как-то мстить, что ли. Фу. Тошнит меня. Жарко как. Это всё рыба, мы её съели, а потом снесли вниз. Старуху эту.

* * *

Из-за того, что отец не разрешал ей водить, пока к правам не приобретёт навык, а дома никого не было, Любовь выехала в центр города на такси, ей нужно было – мелочь – отнести профессору работу по берлинским экспрессионистам. Светофор дал зелёный сигнал, она перешла дорогу и оказалась в толпе, на площади перед вокзалом, где обычно парковался Георгий. Вокзал – красивый, свежевыкрашенный, но чем-то подозрительный, остался за спиной. Свернула на проспект, где каблуки попадали в щели брусчатки. Хотя Люба была среднего роста, она шла будто на уровень выше прохожих, они плавно обтекали её, не приходя в соприкосновение, она ласково опускала взгляд на их макушки.

Задержалась у витрины и, примеряя серое шёлковое платье к своему отражению, поморщилась – откуда-то тянуло рыбой и сыростью. С базара, наверно, на квартал выше. Нет – с вокзала, тянулось от самого вокзала – сообразила вдруг… Как след за ней. Кто-то шёл за ней. Словно только и ждали её догадки, заговорили сдавленным голосом:

– Девочка, красавица, дай денюжек, пожалуйста!

Люба напряглась, увидев рядом со своим отражением отражение маленькой скрюченной тётеньки. Значит, с вокзала. И вонь от неё.

– Дай рубличик, а то у меня деточки, у тебя тоже будут деточки, и Бог их защитит…

Вот оно. Люба покраснела – стыда больше, чем страха. Вот она, эта грязь, о которой предупреждали все, кто заботился о ней. И мама, и Георгий. Её берегли, как сокровище, а она, не подумав ни о себе, ни о них, одна вышла в этот жуткий город, где лапают людей бездомные и гуляют на свободе отморозки. Рухнула со своей высоты, и сверху обрушились выкрики, рёв моторов, случайные прикосновения и выхлопные газы.

Не оборачиваясь: открыла сумочку, достала портмоне, вытащила купюру, протянула, отдёрнула руку. Сделала два неторопливых шага – и быстро застучала каблуками. Она не хотела видеть бродяжку, но за долю секунды изображение отпечаталось на сетчатке – мутные большие глаза, впалые щёки и волосы – светлые, грязные, спутанные, неестественно длинные, свисающие колтунами до самой земли. Пугающие волосы.

Едва Люба вздохнула спокойно, за спиной снова засеменило, в нос ударило мокрой мерзостью, и снова просили денюжку, таким же испитым голосом. Предупреждал ведь отец – никогда не давать деньги нищим – налетят как вороньё, всей бандой, вот налетели…

– Любочка, Любочка, ты девочка милая, пожалуйста, ты скажи Шарванчику, чтобы он к нам пришёл… Ты хорошая девочка, пожалей меня…

Затихли каблуки. Смотреть не решалась. Из текущей мимо толпы оборачивались в беглом любопытстве – злорадно или с сочувствием, кто-то даже прикрикнул на нищенку, прежде чем продолжить ходьбу. Люба осталась стоять, не видя бродяжку, которая осталась стоять рядом с ней. Поразило не то, что её саму назвали по имени. Поразило домашнее имя Георгия – имя, которое ему самому нравилось больше настоящего и которое она не переносила.

– Скажи, чтобы он пришёл, нашёл нас. Вот записочка, здесь адресок. Только чтобы не говорил Леонидуванычу. Чтобы не говорил Леонидуванычу, плохой. Мы не хотим туда, нам хочется здесь, с теми, кого мы любили, щупать их, мы боимся, боимся-боимся пропасть. Шарван хороший, очень хороший. Он приходил ко мне в ванну. А мы не хотим умирать совсем, мы почти умерли, а совсем не хотим.

Люба видела боковым зрением большой колтун волос, метущий асфальт. Выдавила из себя:

– Георгия нет в городе. Я не знаю, где он в настоящий момент. Он передо мной не отчитывается. Выясняйте с ним сами, меня это не касается. Оставьте меня, пожалуйста, в покое.

Последняя фраза вышла не требованием, как нужно, а бессильной жалобой. Зачем обращалась к этой бомжихе на вы? Но как раз жалоба подействовала – шаркающие шаги удалялись вместе с запахом застоявшейся воды. «Да что, собственно, произошло? Мало ли нищих в городе. Спокойно. В следующем доме квартира Кравцова, и там консьержка». Придя в равновесие, Люба хлопнула ладонью по сумочке – на месте. Ей не было жалко сумку, но было бы гадко оставить свою вещь в чужих мокрых руках. Скорее бы, скорее бы оформить отношения с Жорой, чтобы он всё время был рядом и не допускал таких мерзостей… Портмоне на месте. В портмоне на месте все деньги, включая пожертвованную купюру. К купюре вплотную клочок бумаги в клетку, на нём печатными косыми буквами слова, цифры… незнакомый адрес. Не было этой бумажки, что за фокусы? Они не могли. Сумка всё время оставалась закрыта. Отсутствие сомнений в том, что могли, что эта хитрая могла, раздражало.

Отпустившая жертву нищенка двигалась перебежками: пряталась за углами и в подъездах, осторожно выглядывала. Место жительства у неё было, она его искала и нашла. Поднималась держась за красные перила, вошла в распахнутые двери. От усталости опустилась на пол. В ванной лилась вода и жалобно разговаривали. Полежав, покряхтев, нащупала на полу гребень, двинулась на звук, водила по волосам гребешком, нервно дёргала на колтунах. Не включала свет. В ванне лежала её подруга, русалка, но имени её не помнила, как и своего, и сказала ей, что ничего не получилось, Шарвана нет в городе, и у них нет надежды остаться, поэтому лучше прекратить прятаться и дать себе умереть или дать себя отвезти. «Там мы останемся живыми». «Мы не останемся, мы перестанем быть собой». «Надо ли быть собой, стоит ли быть собой…» Не в силах более находиться в воздухе, она легла в воду рядом с другой русалкой, из воды выплыло имя Настя – то ли она Настя, то ли вторая Настя, то ли они обе, или та, ещё одна русалка, что подошла и стоит в дверях и молча смотрит на них двоих, теснящихся в одной ванне, сплетающихся волосами, и им уже не тесно, две их или одна, и говорит той, что стоит в дверях или отражению её спины в зеркале в конце коридора: ничего не выйдет, Шарвана нет в городе, нет надежды… Пробует на вкус: «Вода солёная. Что это в воде?» – «Это рыба». – «Издохла, вроде бы. Выкинь ты её». – «Нет, она живая». – «Их здесь много, они живые! Тыкаются! Много их, как нас…» И из конца коридора приходит новая русалка Настя, и ложится к ним в ванну, но им не тесно, и говорит только что пришедшей: «Ничего не… Зря. Зря мы сбежали и мучаемся без воды, зря, зря». Все русалки – шесть или семь – пускают из глаз слёзы, слёзы текут в ванну.

Ванна переполняется, из неё течёт на пол, по полу, сквозь пол, и ночью говорят и кричат этажом ниже. Полоска молчания, потом звонят, стучат в дверь, но русалки не открывают и не шевелятся.

К утру тихо. На рассвете в ванне, в солёной воде лежит неподвижно одно тело, похожее на женское, но зеленоватое. Дышит мерно, тихо. Руки расслабленно колышутся в воде. Выпуклы веки, накрывшие чрезмерно большие глаза.

Люба чувствовала, что не рассказать о вчерашнем было бы нехорошо, но отца, когда она проснулась, дома не было, она рассказала матери. Не говоря, что нищенка упоминала Георгия и подкинула в портмоне адрес. Просто – вышла глупая история с бомжами. Мать нежно приказала ей не шататься без дела по городу. «Если дома не сидится, Миша из бюро без проблем подвезёт куда нужно, всё равно он только зря деньги проедает, но не на такси же! Только позавчера в новостях был сюжет о пьяном таксисте, а ты… Скорее бы вернулся Георгий, когда он рядом, ты не выкидываешь таких штучек. Когда у тебя следующая встреча с инструктором по вождению? Вот когда он скажет, что можно, будешь сама ездить, и моё сердце будет спокойно». Люба знала, что в ближайшие три дня ей будут уделять внимание и никуда отлучиться не выйдет. Клочок бумаги с адресом всё забывала выбросить.

* * *

Анна и Лиля спали до половины двенадцатого, завтракать сели в начале первого. Несмотря на долгий сон, Лилины глаза болезненно блестели, обведённые тёмными кругами, очень заметными на фоне светлой кожи. Анна, наоборот, выглядела свежее обычного. Молчали, зажигая газ, разливая кофе. Никуда не пойдут сегодня. Не из-за духов – вдруг старуха никуда не делась. Снова будут жить взаперти, пока не надавит необходимость.

Ели – и продолжали молчать. Анна разглядывала стол. Лиля подставила ладонь под висок, поддерживая тяжесть головы. Косилась на газовую плиту.

Анна уже давно поняла, что в тот день, когда она ходила к Сергею, не Лиля её спасла – она спасла Лилю.

– Сколько это продолжается? – спросила Анна.

Сначала Лиля не отреагировала, но позже подняла голову, прищурилась, будто умножала трёхзначные числа, и сказала:

– Три года. По крайней мере у меня такое впечатление…

Позже, устав от скоростных прыжков иголки в Лилиной швейной машинке, устав смотреть на Лилин красивый профиль и прядь волос, просвеченную солнцем, Анна попросила срочно перестать шить и сказать ей, что будет дальше. Сама бездельничала, сидела поджав ноги, и телу было очень удобно на диване, а солнечные пятна грели колени как тёплые животные.

– То же, что сейчас.

– Почему?

– Потому что. Разве нам плохо?

Вопрос поставил в тупик – если на самом деле хорошо, если это будет продолжаться вечно… Но саму Лилю, видно, не убедил, и она разговорилась, выстроила – если судить по запинкам, выдумывала на ходу – теорию о двойниках.

– Случалось ли тебе когда-нибудь замечать, как люди внезапно меняются? Как подменили, говорят в таких случаях. Сильно худеют или полнеют… Ведут себя не так, как раньше, думают по-другому, и что-то в них открывается такое, чего раньше не было, и в то же время умирает что-то старое. Дело обыденное, все его знают. Сначала говорят: «О! От него я такого никак не ожидал!» Но быстро с изменениями смиряются, свыкаются, иногда радуются. Не приходило ли тебе в голову, что люди в самом деле подмениваются?

– Инопланетянами?

Лиля сердито стукнула по «Зингеру», однако сразу же рассмеялась и потрепала Анну по волосам, как ребёнка, пытающегося съехидничать.

– Представь себе, что это… просто само собой происходит. Способ людского существования, потому что мы слабые, мы не выдерживаем. И воспоминания становятся сухими, как хронологические таблицы по истории. Будто одного человека убрали, а на его место поставили другого и вложили ему воспоминания прежнего… хотя другой, в событиях, в датах всё делал бы иначе. Чтобы тебе было легче – представь старый компьютер. Ты переносишь с него все файлы в новый, его выкидываешь, но для тебя всё остаётся как раньше, кроме настроек и скорости. И это всё-таки уже другой компьютер, правда?

Анна обвела комнату быстрым взглядом – в квартире не было ни старого, ни нового компьютера, и не похоже, чтобы компьютера хозяйке не хватало. Зато были этажерки с книгами, фамилии на корешках – одна страшней другой, если Лиля три года подряд это читала, двойники – самое сладкое, что могло ей прийти в голову. Речь продолжалась:

– И с чего ты вообще взяла, что ты – та девочка, с которой я училась в одном классе? Или та женщина, которая, перепив в гостях, переспала с первым встречным, потому что он единственный ещё что-то мог, и долго не могла прийти в себя от своей смелости? Или та ненормальная, без денег рыдающая среди улицы? Может, тебе это показалось, может, ты появилась только тогда, когда я позвала тебя?

Анна смотрела в потолок, опять на книги, опять в потолок, но слушала.

– А если взять с другой стороны – к человеку приходит другой, такой же, той же модели, и замещает его, а он должен уйти. Куда деваются прежние – вот в чём вопрос. К ним приходят специальные уполномоченные духи, их уводят…

– Отдыхать уводят? Спать?

– Может, спать, может, есть. Я не была там. Я не хочу туда. А потом мой муж…

– Ага! Теперь понятно, почему ты с ним, хорошим, развелась. Его как подменили, новый не дарил цветов, а требовал борща, и ты с ним не смогла жить. Или это он от тебя ушёл? Как его звали-то хоть?

Несколько секунд Лиля испуганно смотрела в упор.

– Зачем ты? Мне же… Как он мог от меня уйти? Ты не понимаешь. Его просто не было. Мы разошлись. Когда он пропал, я оказалась в таком одиночестве, какого ты даже представить не можешь. Преследование уполномоченных духов и шитьё – вот всё, на что я могла рассчитывать. Эти духи никогда не отстанут от нас. Может, тебе их нечего бояться, я не знаю. Но я так боюсь за тебя! Ты видела, какие светлые у них лица? Я с самого начала опасалась их. И думала, что зря опасаюсь, пока меня раз чуть не поймали! Один такой схватил меня! Я не знаю, как смогла вырваться. Смотри!

Лиля спустила халат и показала коричневое пятно на плече – такие остаются на месте заживших ожогов. Пятно в самом деле напоминало отпечаток вцепившихся тонких пальцев. Анна смутно, без уверенности, вспоминала – похожее родимое пятно на плече видела и у школьницы Лили, когда на физкультуру переодевались… видела ли? Такое, только круглее… Или у другой девочки?

– Теперь ты видишь?

Боролась с подступающим смехом, но Лиля говорила таким мистическим шёпотом, что смех не удерживался, и пришлось отвернуться, скрывая закушенные губы. Однако Лиля услышала, как она хмыкает, и бросила раздражённо:

– Можешь не верить! Я сама видела, как они убивают, эти духи. На моих глазах!

– Извини. Кого убивают? Я никого, кроме нас, не знаю.

– А хоть и тебя, и меня! Думай, что хочешь. Мне всё равно.

– Хорошо, хорошо. Только если духи эти – ангелы, а ты такое как-то говорила, если так надо, может быть, пусть забирают? Если так положено. А мы всё бежим от них…

– О чём ты говоришь! – Швейная машинка яростно застучала, едва не разрывая шёлк.

– Ангелы несут души в Рай. Тебя там, значит, и муж дожидается, которого они забрали. Кого другого найти в нашем положении – всё равно не найти.

– Да хоть Господь Бог, я не хочу, чтобы мне голову об асфальт размозжили!

Анна ничего не ответила, и они молчали несколько часов кряду – без обиды, в растерянности. Вечером, когда обе сидели у распахнутого окна, разглядывая дальние крыши гаражей, Лиля вплела во вздохи пару намёков – ей явно хотелось продолжить дневной разговор о двойниках. Анна не поддержала, но она всё-таки призналась:

– Нет-нет, если по-честному, я не боюсь, что они меня разобьют. Я боюсь… как ты говорила – Рай? Не знаю, куда, но мне неприятно об этом думать. Если я начинаю, я думаю потом о колониях кораллов, и это так нудно. Один на всех скелет.

Анне пришли на память коралловые бусы, которые потеряла два года назад на пляже, ладно бы пляж был хороший, не стоило туда и идти. Кто знает, возможно, и бусы забрали духи. Если Лиле так хочется – ладно, пусть их забрали. Вон и сейчас под окном ходят уполномоченные, как менты, – тройками. Перекрикиваются.

Всё смеялась, смеялась. Даже вечером, когда чистила зубы, когда мылилась под душем, случайно попадая пальцами к интимным отверстиям. Удивлялась – как странно устроены женщины с обязательной дырой в теле – как резиновые игрушки. Жизнь поэтому смешная, ведь на самом деле это отверстие – переход в другое пространство: внутрь. К переборчивой матке с невостребованной яйцеклеткой, и дальше, к без роздыха работающим органам, к набухшим кровью капиллярам, гудящим венам, к алхимическим реакциям по выработке секретов, сладких и ядовитых гормонов и антител, и глубже, к делящимся клеткам, к закрученным в двойную спираль сказкам бабушки Арины. К законам другим, строжайшим, со смертной казнью за отлынивание от работы и нарушения. Туда, где всё решается без неё: температура, давление, настроение – настройки.

Не читая перед сном, Анна заснула крепко и улыбалась, а иногда даже смеялась во сне, не беспокоясь, что будит смехом нервную Лилю (хоть бы какой дух покоя снизошёл на неё). За собой живой забыла о трупе.

В этот день сумерки пропустили, но со следующего выходили как обычно. У подъезда было чисто, и они не вспоминали о происшествии со старухой. Завидев ангела, бросались бежать. Как-то, переводя дух в тёмном заброшенном переулке, Анна сказала:

– Не такие они быстрые и опасные, эти духи, если никак не могут за нами угнаться. Или они играют с нами?

5

Подведённые веки вздрогнули, когда позвонили в дверь. Люба выключила телевизор. Звонили так громко и долго, как если бы пришли убивать. Она была одна дома, если не считать большого, вселяющего уверенность телевизора. Включила снова, но убрала звук. Посмотрела, кто там. Это был Георгий. Чёрно-белый. В руках – букет цветов, на лице – улыбка, сверху кажущаяся фальшивой. Глянула в зеркало. Стянула резинку с волос и уложила их на одну сторону.

– Здравствуй, Люб…

– Привет, ой, какие красные!

Люба взяла охапку лилий в правую руку, левой обхватила его и прижалась так сильно, что он сделал шаг назад. Они поцеловались.

– Родителей нет дома?

– Нет. Мама поехала в магазин, папа, он ещё не возвращался. В самом деле красивые, я ещё таких красных лилий не видела!

Георгий погладил её по спине и ниже.

– Да ладно, обычные цветы. Твои родители не будут против, если мы сейчас уйдём?

Люба закусила губы, но тут же расслабилась.

– Куда? Нам, в принципе, необязательно уходить.

– Ты же сама знаешь – родители могут вернуться в любую секунду. А ты и забыла, что сегодня день города? Большой праздник в центре.

Она открыла было рот, собираясь сказать, что не интересует её никакой праздник, никакой день, и тем более этот грязный жуткий город с его нищими, но передумала, а Георгий снова поцеловал её. Что за дурацкое у него имя. Такой интересный мужчина, так целуется – и такое дурацкое имя. Стало жалко его из-за имени, из-за плохого зрения, и она потрепала его выбритые щёки. Даже очки не так плохи, в тонкой оправе даже стильно. Но! После свадьбы – линзы. Если бы и имя можно было сменить ему после свадьбы…

Они еле нашли, где припарковаться. В центре города – не протолкнуться. Кое-где возвышались украшенные шарами концертные площадки. На одной выступал самодеятельный ансамбль в национальных костюмах. Зрители – ветераны с медалями, где набралось столько живых… В уголке худая женщина с девочками-близнецами в красных лаковых туфлях. Люба хотела остановиться, но толпа увлекала её с Жорой дальше, к переулкам, где тусовались подростки. Пахло вином. Они хотели выйти на набережную, чтобы посмотреть «шоу поющих фонтанов». Играл оркестр, заглушённый непрерывным гулом голосов.

– Как душно, боже мой, – покачала головой Люба. – Открытое пространство – и душно.

Только она сказала это, как начала задыхаться в самом деле, и опять вспомнилась попрошайка со спутанными волосами. Крепче сжала руку спутника.

– Идём! – Она кивнула головой и выскользнула из движущейся людской массы в магазинчик одежды. Георгий зашёл за ней. Зазвенели колокольчики на двери.

То ли кондиционированный воздух вернул её в норму, то ли ряды вешалок отвлекли от дыхания – Люба оживилась и занялась ассортиментом. Георгий сел в кресло, меланхолично улыбнулся и кивнул предложившей кофе продавщице.

С тройкой вешалок Люба спряталась в примерочной. Минут через десять она забыла о Жоре. Вежливо отказывалась от услуг консультантов, щупала ткань, проверяла швы, рассматривала вещи с расстояния, вытянув руку. Между бровями появилась маленькая серьёзная морщинка. Что примеряла – не демонстрировала, совета не спрашивала.

Георгий тем временем задремал в кресле.

Ущипнула его за щёку, он повертел головой, стряхивая сонливость, и сказал извиняющимся тоном:

– Опять полночи работал.

– Ну-ну.

– До свидания, заходите ещё, – улыбались вслед куклы-продавцы.

Люба критично посмотрела на чек. Жора заглянул в кулёк, сдавленно усмехнулся.

– Что-то не так?

– Почему, всё так. Кстати, о работе…

– Что, уже должен идти? Тебе во сне позвонили?!

– Нет, сегодня я целый день с тобой. Но мне скоро нужно будет в длительную командировку.

– Длительную – это как? И когда – скоро?

– Если бы я сам знал! Месяц… Два…

– А куда – опять не моё дело? Как всегда?

– Объяснять долго. Я больше дня в одном месте не задержусь.

– Вокруг света за восемьдесят дней… Ладно… Я как раз о твоей работе хотела тебе что-то сказать. Или не о работе… Сама не знаю. Ко мне недавно нищие привязались…

– Какие нищие?! Где?!

– Возле вокзала… И они о тебе говорили.

– Ты что, одна была? Что ты там одна делала? Вот так, стоит уехать на день… Старайся быть осторожной, хорошо? Ты же знаешь, чем это всё может закончиться.

– Я просто хотела немного пешком пройтись… Подняться по проспекту. А они привязались… Они твоё имя знали.

– Эта цыганча первое попавшееся имя называет, ты как маленькая! С ними нельзя заговаривать… Тебе с твоим голоском точно. Отворачивайся и уходи, быстро уходи, будто их нет. Ясно?

– Да не собиралась я с ней говорить. Что ты, что мама… В чём я виновата? Если мне что-то говорят…

Шоу с фонтанами началось. Он ловко провёл её через толпу. Музыку глушили разговоры, зато были канатоходцы, акробаты, водные лыжи, фейерверки. Всем, кто стоял рядом, нравилось, но у Любы настроение было испорчено, и она не скрывала недовольства, которое усиливалось давней затаённой неудовлетворённостью. По окончании шоу они какое-то время циркулировали в тесноте, потом отделились и попали в ресторан.

Возвращались после салюта. Захотелось проехаться по городу, полюбоваться огнями. Жора остановил на одной из боковых улиц, заглушил двигатель, но выходить из машины не стал. Он смотрел наверх, на одно из освещённых окон. Недовольство на Любином лице сменилось неуверенностью, почти страхом. Тем паче когда он забормотал еле слышно:

– Устают все.

– Почему мы стоим?

– Поехали.

* * *

Новые сны:

Кошка царапает когтями промёрзшую землю. Оголтело мяучит. Кошка продолжает царапать свой живот.

Это не кошка, а ты. Падаешь на ковёр. Мяучишь.

Неосвещённый автобус движется через мост. Мимолётный взгляд в окно – под мостом нет воды, чёрная пустота. Колёса подпрыгивают на неровностях. Из-под них летят камни, потому что мост расшатывается. И разрывается.

Спальня детского дома. С потолков стекает тёплая вода с побелкой. Дети кричат.

Кошка не прекращает царапать, она не может не…

… Лиля на страницу перевернула свой кофе, кофе был горячий, она ошпарилась, выругалась. Без заботы захлопнула мокрую книгу и не стала читать продолжения. Книга называлась «Государство».

Женщины расположились на балконе. Стандартный квартирный балкон с деревянными стенами и полом, с полузасохшими растениями. Два заляпанных старыми дождями шезлонга с трудом умещались, но Лиля смогла втиснуть ещё пару табуретов, на которые они ставили питьё, еду, складывали книги и газеты. Время от времени Анна поглядывала на растрёпанные верёвки для сушки белья. В углу, на последней повис забытый лифчик, совсем не летний, плотный, а за ним сбились потемневшие деревянные прищепки.

Самим нравилась дразнящая двойственность: будучи фактически снаружи, и высоко, и в открытом воздухе, они были, тем не менее, в квартире, защищены, неприкосновенны и неуязвимы – для уполномоченных духов. Анна не придала значения инциденту с кофе. Она была слишком занята тем, что разглядывала рисунок на обложке книги Франца Кафки.

– Это же надо, есть люди, которые боятся высоты, – Лиля резко поднялась с шезлонга и перегнулась с балкона вниз. По её ноге, на удивление загорелой в сравнении с лицом, покрытой тонюсенькими волосками, ползла жидкая кофейная полоска.

– …

– Не потому, что боятся упасть: они боятся поверить, что воздух не отличается от воды. Оттолкнуться от этой балконной загородочки, как от бортика бассейна, и поплыть. Над деревьями, над качелями, прямо к балкону соседнего дома, или дальше, до гаражей. Вот так, рукой только – раз… А знаешь, я думаю, если мы так попробуем – у нас должно получиться, потому что мы в квартире. А не в пещере. Платон писал, что люди – словно в пещере, лицом к стене, наблюдают тени караванов, слушают эхо. И думают, что тени и есть реальность, и стоит выйти из пещеры, чтобы узнать правду. Но это немножко болезненно с непривычки, но ничего, а тайна в том, что Платон только прикидывался, а сам он из пещеры не вышел, не потому что не мог – испугался. А мы с тобой вышли, и потому так пусто, и солнце так режет глаза, и так хочется назад, к людям, потому что тени ничем не хуже отражённых от предметов лучей, создающих цвет и форму. Но в пещере хоть поговорить есть с кем, но теперь мы есть друг у друга, и я всё-таки попробую оттолкнуться…

– Что? – Анна щурилась, солнце путалось в ресницах.

– Ты всё читаешь? – Лиля вернулась в пределы балкона и потянулась.

– Когда ты начинаешь нести околесицу, моё сознание само по себе отключается.

– Не обижай меня. Лучше пойдём куда-нибудь на природу, в поля, в лес. Лето… Не хочу строчить весь день.

Лиля зевнула.

– И нас сцапают…

– А, не сцапают.

– Твои слова – не хочешь, чтобы тебе размозжили голову об асфальт.

– Но я же шутила!

– О чём?

– Обо всём, обо всём… – Лиля расхохоталась, падая на неустойчивый шезлонг и закидывая руки за голову. – А ты во всё верила? Серьёзно? Кто может нас тронуть, мы же неуязвимы для них!

Анна пожала плечами – за последние пару недель она научилась видеть угрозу в тех, кто всегда ждёт снаружи. Но кто её научил, как не Лиля?

Лиля ушла в туалет, Анна какое-то время оставалась одна на балконе. Выглянула на улицу – перегибаться, как Лиля, не стала. Мягкое лето; солнце; облака выстроились рядами на ярко-голубом. Дома и деревья смешно торчат наверх, к небу; окна открыты, по-прежнему никого и ничего человеческого. Нет-нет, один есть. На детской качели сидит, покачивается – дежурит один. Уполномоченный. Нужно переодеться.

– Лиля! – крикнула громко.

– Да! – отозвалась из туалета.

– С чего ты взяла, что они нас не тронут, зачем они тогда ходят за нами?

– Им всё равно… – вышла, хлопнув дверцей. – Боже, а живот-то ты где так себе расцарапала?!

– Что всё равно?

– Ты не понимаешь? Здесь ты или…

Лиля взяла её за руку (почему пальцы-то такие ледяные?) и подвела к трюмо в прихожей.

– Теперь понимаешь? – Какая-то западня, тайная жестокость скрывалась в голосе.

– Нет. Подожди. Это ошибка. Это так кажется из-за…

Лиля молчала. Её лицо не выражало ничего в отражении. Две фигуры примерно одного роста. Одинаково упавшие волосы, и если Анна всегда была недовольна своей бледностью, из-за которой лицо казалось плоским, то Лиля была белокожей, без румянца.

– …из-за того, что эти три зеркала… Я не для того, чтоб тебя заменять… Ты не для того…

Два отражения зеркале, шесть отражений – если быть точными. Только потому, что в глазах после яркого света двоится, расстройство зрения, или отравление, или оптическая игра.

В трёх зеркалах отражалась женщина. Каждая черта её лица была знакома, срослась с сознанием, как срастается с сознанием своё имя и изображение. Очевидно: только один человек отражался в трёх зеркалах – фас, левый и правый профиль. Одна.

* * *

– Какая гадость, что это? Фу!

– Что-что! Нашатырь! – раздражённо ответила Лиля. – Ты как заорёшь только что! И потеряла сознание! Я до сих пор не могу прийти в себя, я вообще не поняла, что с тобой. Это у тебя часто?

– Никогда раньше не было.

– Знаешь как? Прямо рухнула на месте. Может, у тебя месячные должны начаться? Или… слушай, а ты со своим возлюбленным Сергеем… это… случайно не? Рвало тебя что-то недавно. А? Может, не должны начаться?

– Нет. Я же сказала тебе – он послал меня, за месяц не доедешь… – равнодушно ответила Анна. Она лежала на полу, на спине, и не желала вставать. Но сама сказала: – Мы куда-то пойти собирались? В поля?

– Я боюсь с тобой идти, вдруг тебе опять плохо станет…

– Мне хорошо. Может, кого-нибудь встретим. Из людей.

– Сомневаюсь.

Анна молча пошла в Лилину спальню – выбирать себе одежду. Подошли зеленоватые шорты на завязках (всё же она была полнее Лили) и длинная футболка. «Мне совсем не страшно, совершенно. Мы быстрее их».

На улицах было грязно, словно после веселья. Разлитое пиво, пятна мороженого, упаковки всех мастей, куски резины от воздушных шаров и презервативы. Сверху нежно присыпано конфетти.

– Какие же свиньи! – возмутилась Анна.

– Кто?

Зато солнце светило сильно и мягко, обостряя цвета домов и деревьев. От их дома, лежавшего на одной из прилегающих к центру улиц, на самом деле было не очень далеко до полей, потому что центр, от которого город два столетия расползался доброкачественной опухолью, географическим центром не был. Всё же они потратили не менее часа на дорогу. Анна ни разу не оглянулась.

Издали казалось, что поля покрыты прозрачным зелёным пухом. Но Анна и Лиля подходили к ним ближе по желтоватой утоптанной дорожке, размахивая на ходу руками, и замечали, что растения уже набирают силу, стоят высоко, но не желтеют, не желают. Вдали, у горизонта, угадывалась год за годом подбиравшаяся к полям свалка, её дым.

Жара становилась тяжелей. Они разделись, легли в пшеницу, на сложенную одежду. Загорать. Дышали горячим воздухом, глядя в небо. Небо постепенно мутнело.

– Если сейчас духи нас увидят… – говорила Лиля, – даже дух не устоит…

– Ты о чём?.. – Анна всей кожей чувствовала, что духи рядом. Лежать ей было хорошо, и тепло её лелеяло, но она боялась приподняться над землёй.

– Будет дождь.

– Думаю, к вечеру будет.

Было слышно, как гремит в отдалении. Что-то рушится в домах? Но – не думать. Так хорошо.

«Лиля шьёт. А у меня нет настроения. Я только что дочитала роман этого Кафки, правда, конца в нём так и не было, и у меня болят глаза. Писать легче: можно прищуриться или совсем их закрыть и не смотреть на буквы.

Дождь всё не прекращается. Мы выпили горячего чаю, измазались кремом от солнечных ожогов. Вчера переусердствовали с солнцем.

Кажется, я привыкла к пустоте и безлюдью, но всё равно пора что-то с этим решать. Раньше меня приводила в панику мысль, что у меня не будет детей, семьи. После того случая с Серёжей. Я имею в виду в гостях. Когда он заснул после секса, и я бросила взгляд на его лицо, я всё поняла: насколько мы были пьяны, насколько он не осознавал, с кем он и зачем, насколько это закономерно и насколько несправедливо. И началась моя любовь. Теперь, когда всё утряслось, я могу спокойно писать об этом. Думаю, у таких, как я, вообще не должно быть детей – зачем множить в мире бесцельность?

Мы живём вдвоём. В любом случае я благодарна Лиле. Три последних года я жила как без света, как искусанная блохами дурная собака, а с нею я успокоилась. Но теперь… Пора как-то заканчивать. Как мне объяснить ей, что этот период жизни окончен? Я уверена – стоит уйти от неё, и всё станет на свои места, нормальным, как раньше. Буду жить как все, исчезнут духи, буду ценить то, что есть, – жизнь среди людей. Тётю Тасю, коллег, знакомых, безопасность, деньги – те, что есть.

Хотя: кто знает, сколько времени я провела здесь. Вчера ли мы сгорели на солнце или это было сегодня? Или год назад? Меня пугает, что я постоянно путаюсь во времени.

Нужно позвонить родителям. Я соскучилась, давно не говорила с ними. Они, бедные, уже ни о чём не спрашивают. Когда я им звонила по-настоящему? Вроде бы за день до того, как поехала к Сергею. Вроде они тогда упоминали, что кто-то собирается жениться, – это и довело меня.

Я должна назначить себе день, час, не позже которого я скажу Лиле, что мне пора от неё уходить. Сегодня я ещё не смогу. Буду смотреть в окно».

Она отложила книгу с вложенной бумагой. Неуловимый стрекот швейной машинки сливался с гулом дождя. Посмотрела зажмурившись на ковёр. Уже привыкла к этому фокусу: если сильно зажмуриться – так, чтобы глаза напряглись, то узор на ковре кажется маленькими человечками. Будто они встают прямо из ковра. Такой рисунок, а часы тут ни при чём.

Подошла к окну. Столько воды, надо же. Как хороший душ. Внизу кто-то заходил за угол соседнего дома. Едва различимая в ливне фигурка, кажется, с рюкзаком. Не похоже на духа. Анна проводила фигурку взглядом – может, это Сергей? Лиля закончила строчить, ушла на кухню. Стучала там ящичками. Нет, не коньяк. Шаги Лили в коридоре. Приближаются. В комнате.

Подошла к ней, резко отдёрнула штору.

– Дерьмовая погода, Анютка. – Лиля нараспашку открыла окно, Анна с недовольством посторонилась, заметив между её пальцами зажигалку и сигарету.

– С каких пор ты куришь?

Из окна сильно подуло, шум стал громче.

– Я всегда курила. Но я несколько лет назад бросила. Иногда можно, в такую дерьмовую погоду.

Анна устроилась в кресле. Холод и запах дыма были ей одинаково неприятны. Поджала ноги. Подняла глаза на австралийский рассвет, но и аборигены не грели душу. С иронией вспомнила – совсем недавно эта комнатёнка казалась вершиной роскоши. Так хотелось домой, жить без Лили. Ходить на работу.

Анна едва успела поймать быстрый Лилин взгляд, отчаянный, глаза огромные. Лиля курила молча и быстро, без удовольствия, уже через минуту кинула недокуренную сигарету в дождь. Вода сбила и затушила на лету. Лиля не торопилась закрывать окно – Анна ждала, ждала. Посмотрела – хозяйка квартиры стояла, закрыв лицо руками.

– Лиличка, ты меня простудить намереваешься?

* * *

Гаражи обливало водой сверху, с неба. Как всё остальное. Бетонные, капитальные, они тянулись унылым лабиринтом, насколько хватает мысли, и ещё дальше, одинаковыми клеточками (в разном состоянии). Не все проезды между гаражами были заасфальтированы, как раз возле этого, со ржавыми воротами, лишь щебень насыпали. Внутри играли в карты.

– Бл… Та шо оно всё льётся там! Льёт, блин, льёт, льёт.

Дождь назойливо стучал по крыше. Второй уронил карту в лужицу томатного сока, но его взбесило другое – карта упала рубашкой вниз, и остальные засекли червей.

– Пойду поссу… – пробурчал с досады.

– Иди, иди! – Первый и Четвёртый зареготали ему вслед. Третий молча проводил колючим взглядом.

Игроков было четверо – с тёмной жёсткой кожей, с пугающим запахом людей вне гигиены. Они играли всегда.

Второй вышел под дождь, отвернулся к стене, вытащил из ширинки. Шум воды заглушил шорох колёс проезжавшей машины. Поднял глаза к небу в порванных тучах и слился в едином действии с дождём. Жёлтая струя чертила на щебне змеек и растекалась с остальной жидкостью. У Второго вырвался смешок.

Вернулся в гараж, где отродясь не стояло машины, но висел бензиновый дух. Недовольно плеснул себе из бутыли самогонки, обвёл остававшихся подозрительным взглядом – что они ещё подстроили за это время, Третий в особенности. Третий всё молчит, глазки мутные прищурил, опухший рот разинул.

Когда Второй сбросил карты на стол, показывая, что выходит из игры, остальные сопя уставились – не верили.

– Цыц! Не выссал я их себе!

Тут даже Третий ничего не придумал. Второй не стал дожидаться, когда до них допрёт, откинул табурет, взял солёный помидор из жестянки и завалился на кучу тряпок в углу. Его радовало, что он выиграл. Тряпки пахли машиной типа «Жигулей». Тусклая лампочка под крышей качалась на проводе. Он любил играть, и его злило, что он больше не играет. Не успел лечь, как вскочил и опять схватил самогонку – чтобы подмутить качание лампочки.

– Э-ей, ты шо? – Первый выхватил бутыль и потянул к себе, Второму пришлось выпустить, иначе разлилось бы.

Первый, Третий, Четвёртый засмеялись. Первый налил по стаканам. Второй, не получив ничего, вернулся в угол. Играли без слов, однако иногда пыхтели или бурчали, ворчали сквозь зубы.

Тощая гаражная собака просунула морду, обвела жёлтым взглядом людей, посмотрела на бутыль и убралась – она была дурная и боялась стать закуской. В щели ворот мелькнул хвост. Хлопнула дверца «Фольксвагена», остановившегося напротив пристанища игроков. Жирная капля, просочившаяся через крышу, упала на стенку консервной банки, скатилась на газету и расплылась жёлтым пятном.

– Тёлка! – Третий, торжествуя, выложил крестовую даму на стол, Первый хотел возразить, но в этот момент вошёл Шарван в сером костюме и мелких крапинах дождя. Непроизвольно сморщился от знакомой вони.

Трое посмотрели на него. Второй храпел на тряпках в углу.

– Опять нажрались, – пробормотал Шарван, будто не знал, что они вечно такие. – Вы мне понадобитесь.

– Шо?

– Да ничего. Быть на месте.

– Бабло?

– Как обычно.

– Ты уж не заложи… там… – проныл Первый и тут же получил от незаметно переместившегося из угла Второго в скулу. Огрызнулся.

Шарван приветливо улыбнулся Второму, подошёл к столу, наклонился. Шёпотом объяснил, в чём дело. Ещё раз повторил в полный голос, громко. Посмотрел по очереди на каждого из четвёрки.

– Всё запомнили? Вы молодцы. Давайте, держитесь здесь.

Через пять минут «Фольксваген», плавно развернулся. Игра продолжалась. На муху, ползающую по плечу Второго, упала новая капля и убила.

… Через текущую по лобовому воду Шарван вглядывался в разметку, перебитую мельканием «дворников», и гнал мысли о детстве, убеждая себя, что к нему дурацкое детство не имеет отношения. А эти четверо – он умел с ними ладить при случае. Хотя чаще всего воспринимал их как обычных алкашей, забывал, что они играли здесь задолго до его рождения, все состарятся и умрут от старости, а они будут играть вечно, заспиртованные.

6

Анна стояла на балконе, наблюдая, как удаляются от гаражей яркие фары и исчезают в неосвещённой массе города. Значит, есть всё-таки жизнь на Земле? Порыв – спрыгнуть прямо вниз, и бегом за фарами, и домой – быстро отступил. Так можно разбиться. Вдали, у горизонта, вспыхивало время от времени в чёрном. Над Лилиным домом небо уже очистилось. Сильный ветер нёс обрывки дождя, то скрывая, то освобождая мелкие, слабые звёзды. Временами открывалась луна мёртвого цвета, и появлялись на шезлонге перевёрнутая чашка с потёками кофе, намокшая книга. Анна не шевелилась. Комары садились на открытую кожу рук и на лоб, кусали.

Она ждала, но больше не увидела ни огней, ни движения. Забрала книгу и на цыпочках пошла к себе. Выход на балкон находился в Лилиной спальне. Лиля, укрытая пустым пододеяльником, ровно вытянулась на спине – к потолку лицом того же цвета и выражения, что луна. Дверь в спальню скрипнула, но не разбудила. Анна, выходя, оглянулась на Лилю. Слабый свет блеснул на видневшихся в щёлках белках глаз.

Тепло дома убаюкивало. Открыла книгу где-то посередине. Шлёпая комара на животе – скотина, прямо на царапину уселся, – отвлеклась и поздно заметила, что вытирает руку о страницу – трупик размазался по буквам. Книжке не везёт – не кофе, так дождь; не дождь, так кровь.

Пошла в туалет, потом в ванную, попила из крана, умылась – на всякий случай. Посмотрела на мокрое лицо в зеркале, на круглые глаза. «Завтра скажу ей, завтра же и уйду», – подумала без уверенности. Какая красивая ванная. Попыталась вспомнить ржавенькую ванну и осыпавшийся кафель у тёти Таси, но здешний матовый блеск вытеснял воспоминания.

Читать дальше. Любая книга позволяет сбежать оттуда, где надоело. Позволяет жить и при этом не существовать в себе. Уйти из своих обстоятельств. Очень удобно. Телевизор, Интернет или радио – ещё лучше, но ни первого, ни второго, ни третьего в этой проклятой квартире нет.

Утром Анна проснулась от жары. Простыни пропиталось потом. В кухне смешно нахмуренная Лиля стояла у открытого холодильника.

– Масла нет. Хлеб последний. Яйца последние.

Резануло ухо это «последние», как последние навсегда, как «Последний день Помпеи». От открытого крана далеко разлетались брызги, оставляя мелкие крапинки на пыльной бронзе на полках.

– Вот мы дуры – столько шлялись в последнее время и ничего не брали поесть. Нужно пробежаться по магазинам, – неуверенно пробормотала Анна.

– Да… – ответила Лиля. Она выглядела обиженной и утверждала, что опять не спала всю ночь из-за жары. Ей душно после дождя.

Молча возились какое-то время, потом Лиля прошептала самой себе:

– Идти надо не раньше сумерек. В такую жару нос высовывать нельзя.

– В таком случае остаёмся без обеда.

Они вышли сразу после завтрака, жара не должна была ещё разыграться в полную силу. Но разыгралась. Улица, деревья, плавящаяся дорога. Встретили тишиной. Солнце светило так ярко, что невозможно разглядеть окружающие неподвижные предметы – только тёмные громоздкие очертания и небо, засвеченное до белизны. Они инстинктивно держались за руки, как пара детей в садике. Чтобы не затеряться в свете.

Прошли мимо безлюдной автобусной остановки, где обрывки кошлающихся объявлений пошевеливались без ветра.

Из-за серой пятиэтажки, наперерез им, шёл уполномоченный дух. Тот же, что всегда. «Всё», – почувствовала Анна горлом. Коленями. Животом. Сдавило. Всё. Он передвигался со своей ровной, небольшой скоростью, но оказался возле них уже через несколько секунд. Анна видела бескрайнюю скользкую плоскость. Столько возможностей к бегству, но не успеть ускользнуть. Метр, метр ещё, или пять секунд! Какой же это дух, если у него есть тело? Остановил, захватив растопыренными руками. Это были обыкновенные руки, но как током ударило прикосновение.

«Всё», – громыхнуло сердце на всё тело. Три раза. Пять. Закричала. Воплем. Шесть – сердце вырывалось через горло. Горло, сдавленное от страха, не выпускало сердце. Кашель. Замолчала.

Солнце окончательно растворилось в раскалённом металлическом небе, по которому скользко бежать. Анна смотрела в бесцветные глаза ангела, слышала хруст воздуха под поднятой для удара рукой, но ещё быстрее Лиля оттолкнула её.

Лёжа на асфальте, Анна видела, как падают к самому её глазу залитые кровью Лилины волосы, видела, как обнажившиеся зубы сжались, а потом мёртво открылись.

Анна перевернулась, откатываясь, и побежала. Из положения лёжа.

Дышала часто. Все силы задействованы в беге. Но страха уже не было. Как и желания бежать. Если бы дыхание сбилось, она бы стала как вкопанная. Она бежала не от духа, который отстал ещё где-то в дороге.

Быстро оказалась в квартире у Лили. Залетела в туалет, не закрыла за собой дверь. На унитазе испугалась, что бежать дальше некуда и бессмысленно. Из кишок полилась кисло-вонючая вода. В приоткрытую дверь видела, как сквозняк гоняет по полу пушинку. Встала, упёрлась виском в стену. Больше часа провела в ожидании, в искривлённой позе. От её виска по стене ползла тёмная полоска пота. Кожа прилипла к моющимся обоям. Лиля не приходила, и никто не приходил.

Обмякшее тело спустилось на пол, не отнимаясь от стены. Подождать ещё немного, сидя на полу. По обоям сбегали бесчисленные колонны бесчисленных храмов. Лиля должна была прийти вот-вот, и Анна по-детски покусывала пальцы от нетерпения. В бачке еле слышно журчала вода. Этот звук, поначалу успокаивающий, стал раздражать, и она перешла в прихожую. В той же позе села напротив распахнутой двери, чтобы не пропустить Лилю. Здесь стена оказалась теплее, чем в туалете. Без труб. Анна приросла к ней виском и всем телом. Слепящий солнечный свет медленно гас в окнах. Темнело. Предметы очерчивались резче, в голову лезли разбитые колонны, и деревья с рекой, и дома из самого раннего детства, но Анна не шла у них на поводу и собиралась сидеть здесь сколько будет нужно.

Ночью она несколько раз вставала, подскакивала на ноги, не зная, зачем, вырываясь из мутного полусна, и тут же, повертев в темноте головой, не зная, куда идти, опускалась на прежнее место. Перед рассветом воздух стал прозрачным, а вещи почернели. Она сама почернела. Слабый свет принёс какую-то ясность в сознание. Ясность и уверенность в себе.

Опираясь на стену, Анна медленно поднялась – на этот раз не подскочила резко. Зато осталась стоять, хотя затёкшие ноги вздрагивали, предавали. Вышла. Закрыла и заперла на замки дверь. Пошла за Лилей.

Анна не обратила внимания на то, что, хотя на улицах, как всегда, пусто и стерильно, рассветный город светится квадратами окон, где под лампочками угадываются резкие, не рассчитанные от сонливости жесты полуодетых, захлопывание холодильников, чайники, суматошные сборы. Она пришла на вчерашнее место быстрее, чем ожидала. Быстрее, чем длился вчера разрушающий бег.

Ещё издали заметила, что Лили там нет, она не лежит, не сидит и не стоит где-либо поблизости. Ещё издали заметила обширное запёкшееся пятно бурого света. Однако, подойдя на то самое место, не нашла и пятна – вероятно, Анна приняла за кровь углубление в просевшем асфальте. Чисто. Присела на корточки, надеясь рассмотреть – не может же человек исчезнуть бесследно, – потянула ноздрями, надеясь почуять запах крови, и, ничего не уловив, легла. Прижалась щекой к асфальту. Скользящая ладонь наткнулась на осколок стекла. Отдёрнула, втянув воздух. Увидела тонкую царапину. Расковыряла ногтями, появилась кровь. Всего пара капель, но достаточно. Отпечатала кровь там, где положено было быть пятну. Теперь всё верно. Вернуться, закрыться, сесть на место.

На этот раз плотно закрыла дверь за собой. Села там же – на пол возле двери.

Где-то в середине дня в дверь позвонили. Анна не стала открывать – это не могла быть Лиля. Она засыпала временами – в памяти отпечатался вид огромного пустого помещения, уходящего вдаль. С каждым часом становилось всё жарче. Когда мочевой пузырь наполнился и натянул живот, нехотя перешла на первый свой пост, в туалет, но, справив нужду, не стала садиться нигде, а решила найти сигареты, которые Лиля прятала на кухне. Может, станет ясно, где Лиля.

Смотрела за баночками и бутылочками, ленясь их потом ставить на место, сбрасывая на пол случайными движениями. Рассыпались крупа и сахар, растекался уксус, капало подсолнечное масло, пылью поднимались специи, падали вилки, ложки, пока она не нашла лёгкую светлую пачку. Которую Лиля, конечно, не прятала, а держала в верхнем выдвижном ящичке. Пачка едва ощущалась в ладони, но, при взгляде на неё, лицо Анны растягивалось в непроизвольной улыбке – эта вещь, принадлежащая Лиле, неопровержимо свидетельствовала о существовании Лили. А иному Анна не верила.

Она села на стол, взяла спички, подтянула грязную тарелку от вчерашнего завтрака – сбрасывать пепел, и зажгла первую сигарету. Раньше она не курила, если не считать пары неудачных подростковых попыток, однако дым доставил ей много удовольствия. Она затягивала его в себя, будто её затягивало в дым, постепенно ей становилось всё легче, и, затушив первую, она тут же взяла вторую. Как младенец, тянущий грудь, приходила в успокоенное расположение духа.

Анна только смутно понимала, чего добивается, когда в тарелке оказалось четыре окурка, – опустошить пачку, чтобы у Лили не оставалось повода для грусти. Потом бросала окурки просто на пол. Лиля рассердится, наверно, когда придёт, или не рассердится – она такая терпеливая. Нужно учиться у неё терпению. Удушливая кухня пропала в тумане – форточку не открывала из боязни быть замеченной.

Терпеливо курила за сигаретой сигарету, пока потолок квартиры не сместился над ней и она не оказалась в Лилиной спальне, лёжа на болезненном животе в Лилиной постели, слабо пахнущей кремом и кожей.

И проснулась. Было светло. Гомонили птицы. Часовая стрелка указывала на четыре, и скорее всего, было четыре утра, потому что из приоткрытой балконной двери тянулась нежная прохлада.

Она укуталась в мягкое одеяло – умиротворяющие сны, которые она видела, задержались в его складках. В снах не было ни её самой, ни кого-то другого – только пустынный морской берег, холмы белого песка, маленькое солнце вдали у горизонта, то ли после восхода, то ли перед закатом. Едва различимый плеск воды. И так много часов.

Она бы ещё долго нежилась, вспоминая сны, но пришла неприятная мысль, что с Лилей что-то не так, и Анна нахмурилась, прогоняя мысль. Встала на ноги. Оказалось, она раздета. На кухне нашла три сигареты в пачке, дым и разгром. Очень хотелось есть. Холодильник оказался пуст и выключен. Осторожно собрала остатки пшеничной крупы. Не удержалась – быстрее, чем сообразила, слизала с ладони сухую горсть. Поставила на плиту вариться кашу. Зубы, стуча, перерабатывали твёрдые крупинки, которые требовал желудок.

Смела со стула кухонные полотенца, села. Анна смотрела на нагревающуюся кастрюлю. Ей страшно не хватало Лили. Она боролась с желанием снова пойти на то проклятое место, с ощущением, что Лиля так и лежит там, и необходимо (всего-то) её забрать. Так углубилась во внутреннюю борьбу, что не заметила, как пена поднялась над кастрюлей и струйками полилась на зашипевшую плиту.

Свободный от огня газ заструился из прорезей конфорки, Анна вытянулась на своём стуле и закрыла краник. Она ела недоваренную кашу, радуясь, что съест с ней больше (где она такое слышала?) витаминов. Прилив сил после еды. Самое разумное было бы использовать их так: найти и убить того, кто убил Лилю, но она не представляла, как это делается, и сменила тему: сделать что-то с этим бардаком, непорядочным по отношению к Лиле. Помыть испорченную плиту.

Начала с плиты, вычистила её до магазинного блеска, стерев не только пшено, но и мелкие, устойчиво-невидимые крапинки жира. Затем сняла шторы – в кухне, потом в комнатах, замочила с порошком в ванне. Вытерла пыль с карнизов, перебрала кухонные ящички, в которых скопилась грязь года за три. Выдраила холодильник, и так далее, пока в кухне не осталось ни одного засаленного миллиметра. Тогда замерла на секунду, слыша, как припекает солнце сквозь стекло, как приходят и поднимаются новые силы. И, словно смерч, понеслась по беспорядочной квартире дальше, каждому предмету находя подходящее место.

Лилины вещи трогала без стыда. Отдельно откладывала открытки, письма, мелкие документы – всё это нужно будет прочитать, изучить, но на досуге. Вымыла вазочки и всю декоративную посуду. Вычистила с «Ванишем» ковры. Продезинфицировала ванную комнату. Растворила тонкий налёт извёстки в унитазе. Вымыла пол. Развесила ещё влажные, по мокрому проглаженные шторы. И дышать стало легче – солнце выключилось.

У Лили всегда было красиво, но теперь стало – как китайский фарфор или крыло бабочки. Страшно притронуться.

Потом решила вымыться сама. Нежным гелем размыла трёхдневный больной пот. Вымыла волосы и лицо. Долго смотрела на себя в зеркало – она сильно похудела за это короткое время. Расчесалась мокрой расчёской. Накинула длинный шёлковый халат.

Прибранная квартира стала особенно спокойной и пустой.

Взяла стакан воды. Села на диван, поджав ноги. Теперь она могла думать о Лиле, бесконечно думать о Лиле, потому что впереди – бесконечность. То ли наступила уже ночь, то ли шторы оказались настолько плотными, что пришлось включить электричество, сделавшее помещение внутренним – замкнутым на себе, как лента Мёбиуса.

Анна ещё не до конца понимала, какое удовольствие доставляет ей давящая тишина, но помнила, сколько прожила в этой тишине Лилия, и следовала за ней.

Смерть той больше не пугала, потому что та продолжала существовать в каждом предмете, и в целостности квартиры, и в шёлковом халате. Отчаянно пугала боль, которую пришлось перенести той – рассечённое лицо, разбитая голова – и Анна была почти готова сама причинить себе вред, но ведь не прошли ещё годы тишины.

С каждым глотком воды погружалась всё глубже и не знала, смотря в противоположную стену, была ли та красивая или уродливая, добрая или злая, высокая или низкая, но – была (по-прежнему), была, пусть на грани реальности; и её тень – вот, ложится на стену и ползёт, изгибаясь, между полом и стеной; и её запах не утечёт отсюда.

Может, и не в полночь – часы в последнее время сбились, запутались – и не только из розового прямоугольника, но изо всех углов яркого от чистоты ковра, побежали маленькие человечки, разряженные, как на карнавал. И тут же, опоздав всего на долю секунды, забили часы, заиграли свои механически-сбивчивые мелодии, иногда заметно замедляясь и растягивая звуки, но всякий раз снова возвращаясь в ритм. Человечки танцевали, танец их состоял из движений резких, механических в той же степени, что бой часов. Вздрагивали кисейные бледные одежды, лилипутики кланялись, сморщенные личики их оставались серьёзны.

Внезапно в часах заела пружина и звук спустился вниз. А потом беспомощно заквакал, зацокал, и человечки, вырвавшиеся из танца и ритма, заскакали вокруг, бесшумно хохоча, захлопали в ладоши под самым ухом Анны, запрыгали на одной ножке. Слабо улыбнулась, глядя на их озорство.

После того как часы умолкли, Анна шла. Шла так медленно, что путь из комнаты в спальню оказался бесконечно долгим лабиринтом, и ещё длиннее был путь из спальни в кухню. Из кухни в ванную. Тень следовала за ней, то и дело распадаясь на несколько в пересечении света нескольких ламп и снова срастаясь в одну, плотную. Никогда ещё не было столько тишины. Никогда ещё Анна не была так близка к своей подруге, которая отозвалась бы, если позвать её тем именем.

7

День за днём Анна жила, не открывая штор, в потёмках, в собственных выдохах вместо воздуха. Часто думала она о смерти той, застывая в одной позе, уставившись на часы. Становилось скучно без телевизора. Она пускала в ванне кораблики из спичечных коробков, воткнув в центре коробка спичку и зажигая её – вместо паруса.

Однажды вспомнила: пора перебрать Лилины бумаги, и достала большую картонную папку, в которой ничего не было подшито – впихнуто как попало. Выпало несколько фотографий. Анна разложила их у своих ног, на ковре. Знакомое лицо на бумаге подтвердило мысль о мнимости смерти – ведь вот же она, Лиля, и лицо у неё то же, что всегда, та же улыбка.

Взгляд задержался на неудачно распечатанном снимке – случайно или нарочно вставили в принтер обычную бумагу. Снег, распадающийся на радужные точки, из точек Лиля в зимней куртке: три слоя шарфа под подбородком, рот приоткрыт – то ли улыбалась на ветру, то ли что-то говорила фотографу. Такая же, как этим летом, – выглядела даже чуточку старше, проще. Голову склонила к крошечному ребёнку в комбинезоне, которого держала на руках. Надо же… А не верила ей.

Вытянула из папки открытку с белыми цветами. Уголок жёлтый – от чая, что ли. Цветы Анне очень понравились – как красивы иногда бывают цветы на простых открытках! Конечно, лилии. Разглядывая, сначала думала, что это и есть теперь Лиля, её новая сущность; прочитав текст, обычные «успехов, здоровья, денег», разуверилась и отложила. Попалось свидетельство о смерти – его испуганно подсунула под стопку с документами, не посмотрела ни имени, ни фамилии. Отчего-то в пальцах осталась уверенность, будто это законное Лилино свидетельство. Глупости. Кстати, как фамилия? Как фамилия хозяйки квартиры?

Анна попыталась вспомнить – безрезультатно. За время, то ли долгое, то ли короткое, совместного проживания, они свои фамилии не упоминали. А школьные годы… Совсем не вспомнить. Захарова была в классе, Григораш был, Малышев, Кошкина Оля. А Лиля? Вроде бы Лиля не всё время с ними училась, а пришла в четвёртом классе. Отец военный? Нет, или в пятом. Потом год опять не с ними… Где она сидела?

Под конец стала подозревать, что Лиля никогда не училась с ней в одном классе. Как будто была какая-то Лиля в параллельном, но с этой не имела ничего общего.

Лилина фамилия должна была всплыть в документах, однако не всплыла. Настоящих документов здесь и не было – всё какие-то безымянные столетние квитанции, расписки, отсохшие страницы учебников. Одну фотографию Анна брезгливо отбросила – там Лиля выглядела совершенно непристойно, явно пьяная, в самом деле, какая-то распухшая, и глаза её прямо сверлили с бумаги.

В самом низу лежало маленькое письмо без конверта и даты. «Здравствуйте, дорогие мои! У меня всё в порядке, устроился хорошо – на втором уровне. Всё необходимое дали. Нам здесь весело, нас развлекают, как могут, я бы был совершенно счастлив, ели бы вы были рядом. Почему не отвечаете? Я делаю всё для того, чтобы мы быстрее встретились. Я обязательно скоро вернусь. Передайте хоть пару карт, чтобы я знал…» Дальше бумага затёрта, замята, буквы, которые кое-как можно было угадать, не складывались в осмысленные слова.

Анна бы пересмотрела всё по второму кругу, но глаза разболелись, и хотелось спать, уснуть не сходя с места. Аккуратно сложенные бумаги вернулись в папку, папка легла в выдвижной ящик, и Анна уснула на ковре, прямо в прямоугольнике. Ей приснилось, что она на дискотеке (что на самом деле с ней случалось всего три раза) и танцует рядом с Лилей, потом теряет Лилю из виду, потому что вокруг много других девушек, и все они танцуют. Анна точно определила, что это за клуб – по утрам приходилось его обходить, чтобы попасть на автобусную остановку. Очень много девушек, абсолютно одинаковых, и всем очень весело с музыкой, но Анна никак не могла понять, какая из этих девушек – она сама, потому что макияж у всех был одинаковый. Искала, искала – просто тошнит. Неприятный сон.

Со временем между Анной и человечками от часов установилось взаимопонимание. Как-то, когда ей было особенно одиноко за сдвинутыми шторами, она расставила глубокие Лилины пиалы на ковре и налила в них вина из розовой бутылки. Сама села на диван. Человечки показались очень скоро. Сначала опасливо высовывались из-за штор, потом выползли на четвереньках и так же, на четвереньках, нагнувшись над пиалами, стали лакать.

Было что-то мерзкое в них, но Анна пересилила отвращение – с кем ей ещё общаться, не с уполномоченными духами же! Потом, словно в благодарность, человечки стали танцевать. Она, глядя на них, несдержанно, по-детски хохотала. Масса удовольствия!

«Ещё! Ещё танцуйте!» Они смотрели печально, но ничего не говорили (они вообще никогда ничего не говорили) и танцевали. В этот день она разрешила им не выходить в полночь – боялась, что не выспятся. Да и ей самой ночью нужна была тишина.

Потому что ночью она включала электричество и ходила на цыпочках и смотрела, как дрожит провод лампы, как блестит стекло, как вздрагивают под сквозняком шторы. Иногда слышала в тишине бессильный мат соседей сверху (опять их дочка за полночь пьяная вернулась?), прикладывала палец к губам. С некоторых пор над потолком по ночам играли на фортепьяно, довольно неумело – даже Анна, безо всякого музыкального прошлого, слышала, что неумело. Казалось, кто-то, кто много лет назад выучился игре, пытался теперь восстановить утерянные навыки. Она гадала – играют ли в той же квартире, что матерятся, или в другой.

На душе становилось теплее от незримого присутствия соседей. «Я люблю людей», – однажды поняла с удивлением Анна. Раньше она обрадовалась бы, поймав себя на такой мысли, потому что её отношения с окружающими всегда были какими-то натянуто-двусмысленными, словно её не хотели принимать в общелюдской кагал. Теперь – не приняли, и она любила их, как сирота, потому что не могла без них.

Она прекрасно знала, что, стоит открыть дверь, выйти на площадку, подняться, позвонить в чужие двери, попросить, скажем, спичек… и никто не откроет, бессильная не запертая дверь заскрипит и откроется сама, представляя взору пустое разваленное жилище.

Или?

Или её выманивают духи, которые не могут войти в квартиру Лили по каким-то личным причинам? Например, в комнатах снизу и сверху стоят аудиоколонки, издающие бытовые звуки: льющаяся вода, выкрики, телевизоры. И звуки пугающе повторяются, будто у диджеев всего два-три диска. Но и в её первой, настоящей жизни звуки из-за стен тоже повторялись в определённом ритме: «большая гулька» – три раза в год, «большой скандал» – два раза в месяц, последний российский детективный сериал – раз в день, рэперские песни – два раза в день.

И Анна не рисковала. Она не боялась этих духов-ангелов, но боялась обнаружить окончательную пустоту вокруг себя. Довольствовалась обществом лилипутиков. Однажды днём она обнаружила потайные места, где они отсыпались.

Человечки были больше похожи на мёртвых, чем на спящих. Они спали голые, отчего бросалось в глаза их физическое уродство. Кожа была холодна на вид, и желание потрогать боролось с отвращением. Но так могли бы выглядеть и обычные люди-лилипуты, не все люди красиво сложены.

Все эти дни Анна питалась пшенной кашей и манкой на воде, потому что, кроме крупы, ничего съедобного в доме не оставалось. В «Космополитэн» когда-то писали, что кашки – самая лучшая диета.

Когда крупа кончилась, пришлось выйти.

Надела легчайшее Лилино платье. После диеты «на кашках» стала такой же тонкой, как Лиля.

Ослепило солнце, опьянил воздух. Людей на улице не было, как и раньше, потому что они вымерли, как и раньше, не все, правда, знали об этом, но догадывались уже многие.

Магазины испугали её: двери распахнуты, товары разбросаны по полу, этажерки, прилавки – перевёрнуты. Она побоялась заходить, взяла только то, что валялось у входа, но не забыла о бутылке красного вина для человечков.

На обратном пути зашла в почтовое отделение. Это было не то отделение, в которое она заходила раньше, а почтамт. Дореволюционной тяжёлой постройки с лепными потолками и множеством окошечек без очередей. У окошечек выставлены открытки: «С днём рождения», «С Рождеством Христовым» и «С Новым годом». За окошками лежали неотправленные, а может быть, не дождавшиеся адресатов письма, бандероли, открытки. На пустых электронных весах зеленела странная цифра, но явно не ноль – дурят народ, как всегда.

Каждый шаг отдавался тройным эхом в тишине. На казавшемся каменным полу белели следы ботинок. Анна зашла за стойку и села на продавленный стул у одного из окошек. Взяла жёлтую трубку. Набрала номер.

Долгие-долгие гудки. Молчание.

– Алло?

Не успев расслышать мамин голос, сбросила, но след голоса остался в ней, и она побежала прочь, спотыкаясь о посылки, поняла, что забыла пакет, вернулась, схватила, быстро пошла.

Возвратившись домой, Анна поняла, что выходила напрасно. На плите стояла кастрюля свежесваренного постного борща, в холодильнике – полно всякой всячины. Человечки – кто же ещё, им ведь тоже есть хочется!

Зато вина у них не нашлось, они несказанно обрадовались принесённому Анной вину и в благодарность тут же принялись танцевать (что уже несколько раздражало Анну). От сыра отказались, решительно завертев круглыми большими головами.

Она жадно хлебала сверкающий вкусом борщ, когда у входной двери послышался шорох. Анна выронила ложку, в сердце потянуло, замерла. На цыпочках подошла, посмотрела в глазок. Тень метнулась на лестнице, обдав холодом. Прижимаясь животом к двери, прошептала: «Нет, больше никогда не буду выходить». Начеку нужно быть всегда, они никогда не оставят.

«Нельзя спать, нельзя спать», – твердила себе в мягкой Лилиной постели и, успокаиваясь, видела светлый сон.

На следующее утро волнение ушло, но Анна решила быть осторожнее. И стала осторожнее. Прислушивалась к близящимся шагам, поливая гладколистные растения, скользя взглядом по оранжеватым стенам к нежному австралийскому рассвету. Заглядывала в холодильник, с любовью смотрела на еду. Она начинала чувствовать вкус жизни – еда с приправою страха.

Всё бродила, бродила в двух комнатах, вздрагивала от прикосновения вертящейся пыли, прислушивалась к шороху воздуха с тайной сладостью в груди. Останавливалась у стены в прихожей и думала: сначала о Сергее, потом о родителях, потом о Лиле, и в обратном порядке, с конца к началу и с начала к концу. Набирала полную тёплую ванну, опускала в воду руки и резко вскидывала, наблюдая, как распределяется электрический свет в каплях. Тихо смеясь, падала в ванну, пока тень продолжала поднимать и опускать руки.

Анна знала, что, если им будет нужно, ангелы всё равно доберутся до неё, и от обречённости страх стал спокойным. Возможно, она даже была счастлива, что так сложилось: Лиля умерла, она – одна здесь, и её скоро настигнут.

Однажды ночью Анна внезапно проснулась, прокралась на цыпочках на кухню и в сквозящем через штору лунном свете разглядывала свои ноги – широкие щиколотки, жёсткую кожу на коленях, трогала желтоватый ноготь на большом пальце. Как же она похудела. Спать не хотелось, и она разыгралась с лилипутами в ромашку, они как раз вышли – били часы. Целовалась с ними. Становилась на стул и раскачивала лампу – со светом качались тени: и она, и лилипуты. Вообще она была признанной властительницей лилипутов, их прекрасной дамой, королевой. Жаль только, что они не разговаривали.

Когда надоело и снова захотелось в постель, она прикрикнула на них: «Всё, баста. Марш спать!» И в установившейся тишине громко и тяжёло прозвучали шаги за дверью. От самой её двери, близкие, но удаляющиеся шаги. Во рту таял вкус корицы.

Уснула под утро, и ей приснилась кошка у моря. Огромная чёрная кошка, с выгнутой спиной, неподвижно уставившаяся в накатывающие из бесконечности волны. Смотрела кошка странно, потому что глаз у неё не было. Проснувшись, Анна с тревогой подумала: «Когда же я наконец приду к морю». А проснувшись окончательно, пошлёпала к холодильнику.

Холодильник был пуст. «Как же!» – возмутилась она, потому что позавчера выходила за едой – или вчера. Да, ещё вчера заглядывала в холодильник, и он был полон. Но когда успокоилась и попыталась посчитать, оказалось, что заглядывала она в холодильник вовсе не вчера, а уже много дней назад, много похожих дней назад, а последняя вылазка за продуктами и вовсе терялась в далёком, скрытом туманом недель прошлом.

Пора было выходить. Но дождаться сумерек.

Весь день она пролежала на диване, преувеличивая свою голодную слабость, ожидая сумерек. К середине дня поднялся ветер, шипел пылью и песком за окнами. До неё долетал сквозняк, холодил липкий пот. Когда вставала в туалет, в голове стреляло, правая часть начинала болеть, даже зубы, но боль прекращалась, едва ложилась. Так же стрельнуло, когда встала по-настоящему, потому что стрелка часов достигла восьми, однако сразу отпустило.

Анна надела вещи, в которых впервые пришла сюда: чёрные брюки, блузку, туфли. Брюки оказались широки, она затянула ремень, и ткань собралась на талии складками. Жарко, но ничего.

На улице было ещё слишком светло. Неправильно рассчитала – солнце ещё не село. Оно зависло справа растянутым шаром цвета желтка. Вокруг сновали люди. Преодолев первый порыв – обнимать и целовать их, Анна растерялась. От людей она отвыкла больше, чем от света. Они все куда-то спешили, тянули чемоданы, обменивались возбуждёнными репликами. Будто покидали город. Ошиблась она, что ли, и одиночества не было в прошлом, а наступит только сейчас? Люди не обращали на неё внимания, не задерживали на ней взгляд, словно она была пустым местом и напрасно поправляла сбившиеся под поясом неудачные брюки. Люди не знали её, что было очень обидно. Никакой радости. Гася обиду и нарастающее беспокойство, она кинулась куда-то, ломилась сквозь толпу напролом, мучая в кармане потный ключ (а дверь вообще заперла?).

Заскочила в первый попавшийся магазин. Ей хотелось чего-то вкусного – копчёной колбасы или лучше ветчины, и сыра, и сладкого. Она уже протянула руки, собралась вытягивать всё, чего хочется… Растерялась – у неё не было денег. Совсем. Нигде. Оставалось одно – воровать. Анна поразительно легко смирилась с этой мыслью (привыкла за последнее время). Главное, чувствовала, что может остаться безнаказанной. Только большой супермаркет подошёл бы лучше, чем маленький магазинчик.

В большом супермаркете взяла тележку, а не складывала всё в пакет. Набирала лакомств: креветочное масло, йогурты и ряженка, копчёная куриная грудка, сосиски с сыром, мандарины, халва, свежий хлеб, оливки. Косилась исподтишка на выбирающих продукты хозяек, и красивых девиц, и отцов семейств после работы, и старичков. Их существование оказалось волнующим чудом. Взяла бутылку «Чинзано» и плитку чёрного шоколада с цедрой у кассы. Прошла мимо кивнувшей кассирши, мимо охранника с электронной серьгой под ухом, мимо камер видеонаблюдения. Отчаянно звенело на выходе в холл – и никто не услышал. Сложила в пакеты. У неё заранее текли слюнки и вертелась в голове сумасшедшая мысль – а не пригласить ли кого на ужин? Первого встречного.

Сумерки всё не опускались, а Анна не хотела возвращаться при свете. Лучше всего было бы посидеть в кафе, но не была уверена, что в кафе её так же хорошо поймут, как в магазине. Ведь в кафе ждут чаевых. Стала у прозрачной двери, наблюдая, как вертятся на парковке машины. Обратила внимание на чёрный «Фольксваген» с непонятными, ненашими номерами. Кто-то недовольно отодвинул её локтем. Люди проходили к выходу. Анна улыбнулась и вышла со всеми.

Снаружи толпа довольно быстро рассосалась, разошлась, куда-то исчезли и спешащие прохожие с чемоданами. Когда ослаб свет и пришли долгожданные сумерки, Анна снова оказалась на улице одна. Но неспокойный взгляд находил первые зажигающиеся окна.

Ещё до того, как Анна услышала ровные шаги за спиной, она почувствовала его приближение. Ей показалось важным не выдавать себя – идти дальше, как шла. Отчаянно соображая, куда бы скрыться. Пакеты стали ещё тяжелее, но кинуть их означало открыть себя. Бежать бесполезно – духи бегают быстрее. Дыхание выдавало. Она шла переулками, старалась сворачивать резко, непредсказуемо, исчезать за сумеречными деревьями. Однако деревья её не скрывали, приходилось шарить взглядом в поисках невидимого места, дыры, в которую можно нырнуть, спрятаться, пропасть. Взгляд соскальзывал с выпуклых и ярких предметов.

Он не спешил нападать. Дорога была достаточно длинной, и Анна почти усмирила своё дыхание. Она представляла, что будет делать. Она побежит, как только зайдёт в подъезд. Плотно закроет за собой дверь подъезда, чтобы ему пришлось повозиться, а сама ринется в темноту лестничных пролётов, всеми силами, которые имеются в запасе, и в неприкосновенном запасе, что тело отдаёт только перед смертью. И на секунду раньше его заскочит к себе домой, и хлопнет дверью перед его носом.

Она успела вспомнить тот миг, когда впервые увидела ангела возле базара, и успела понять, какие же они с Лилей были кретинки, когда играли с ангелами в кошки-мышки и хохотали. Произошло всё очень быстро. Она бежала по лестнице, задыхалась и забыла выпустить ненужные тяжёлые пакеты с едой. Рука, сжимающая пакеты, вся покраснела, покрылась продавленными белыми полосами от ручек.

Анна дёрнула свою дверь. Она бы успела, если бы дверь не была заперта, или (но маловероятно) если бы сразу опустила руку в карман брюк за ключами, а не пыталась дёрнуть дверь сильнее, чем может. Она успела достать ключ левой рукой, в правую перекинув пакеты, и этот ключ бессильно звякнул о пол сквозь её дыхание.

Фигура была огромна и без лица – оно исчезало где-то под серым потолком. Руки Анны сами поднялись к голове – они помнили Лилю. Но её ударили в живот. Так, что она отлетела в угол, сворачиваясь личинкой. Наступление боли задержалось на несколько секунд – Анна даже успела пожалеть растоптанный йогурт, – потом хлынуло в рот и слезами из глаз. Молчала и больше не укрывалась от ударов, боясь разозлить существо. Тишина и страшный стук. Ещё утром она понимала, что её настигнут, но не знала, как это больно. Захлёбывалась и сглатывала. Она не открывала глаз и не замечала, что её тело волокут, потому что кроме «я не могу» в пустоте сознания не светилось ничего. Помнить и понимать не могла.

Вероятно, временами оказывалась без сознания, но только временами, однако разницы не было.

Что происходило вне тела, она не знала, пока не наступила та странная минута.

Анна как бы вынырнула из солёной воды, ей совсем не было больно. Она боялась вдыхать. Под ней было что-то мягкое. Рядом стены. Сгорбленные спины вдалеке. Такие слабые, их не стоит бояться. Стулья. Свет. Вонь. Но она не удержала равновесия – сдвинулась, и из блаженства снова рухнула в боль. Успела лишь понять, что её уже не бьют, но смену места ещё не осознала.

Потом ей стало так холодно, что все страдания были только от холода. Дрожала. Пыталась зарыться поглубже в мягкое, в тряпки, воняющие бензином. Язык скользил по зубам, вправо и влево, проводя учёт, без указания сознания, сам. Первый проблеск возвращения смысла. Ряд зубов не нарушен. Ни нижний, ни верхний.

Когда начала ощупывать себя пальцами, стало больнее и легче. К лицу ужасно прикасаться. Скула, губы – как затвердевшие грибы. Хорошо – не трогать лицо. Надеяться, что кровь во рту от губ. Один глаз видел всё. Второй тоже мутно видел. Разогнуться не смогла. «Потом, потом», – успокаивающе сказала себе. Вдруг ей представилось, что, когда её били, она молилась. И Бог сохранил целостность тела, потому что услышал. Сзади голова вообще цела. Угол спас. Снова нахлынула, как анестезия, эйфория. И снова угасла в темноте. Раз руки слушаются – спина цела. В животе всё наладится само, там всё мягкое.

Один глаз прикрывала ладонью. Вторым смотрела. В углу что-то похожее на части мотоцикла. Много непонятных предметов, не могла долго фокусировать на них взгляд. Спины, стол, на столе бутылка водки с серебристой этикеткой. Страстно захотелось водки, словно один глоток снимет все, но просить стеснялась.

Шевельнулась нечаянно – искала менее болезненную позу. Шорох услышали. Замерла. Один из сидящих повернулся к ней. Лицо его было сизое, испачканное, как у бомжей по пути от бывшей работы к остановке. Взгляды встретились. Она искала ответ – угрозу или прощение. Но в слизких глазах ничего не было. Совсем ничего. Он что-то пробурчал и двинулся к ней.

Анна не испугалась. Она смотрела. Он подошёл близко и уставился, но глаза оставались пустыми. Потрогал блузку – там, где грудь. Волосы. Потом горло под подбородком. Намеревался вроде как пощекотать. Отодвинулась от удушливой смеси запахов – человека, крови, перегара, туалета, бензина, воды. Какие-то из запахов остались – принадлежали ей самой. Он пожал плечами и вернулся к столу, к карточной игре.

Перевернулась на левый, более живой бок, пугаясь, что всё равно, где она и кто это. Так и умереть недолго. Зачем было рассматривать, восстанавливать твёрдую картину вокруг, тратить силы, зачем? Прикрыла веки. Не долго умереть, но смерть не отвращала, казалась далёкой от этого места дорогой по реке с ивами, и в то же время блужданием по Лилиной квартире, по комнатам, дальше и дальше, забыть своё имя, своё лицо, свои волосы, свои пальцы и в завершение исчезнуть насовсем в бесконечном одном движении (так холодно), в ритме шагов, в миллиметровых линейках, в линейках памяти, как не открывающаяся страница в «Эксплорере», в пустых окнах «Виндовса», за которыми солнце и кроны деревьев, по кронам спуститься в реку, сотнями километров тянущуюся к морю (так больно). Когда говорят «так больно», значит, уже легче, потому что боль заключается в определённые границы, в границы «так», определяется словом, отделяется от других явлений, и, значит, сила её не охватывает больше всё сущее.

8

Продолжение. Всё, что мы видим, – продолжение продолжения, как сериал. Началось там, продолжилось здесь, но суть одна.

Услышала твёрдые, жёсткие шаги как продолжение каменных шагов за спиной, перед тем как ударило в живот.

Некто вошёл в гараж – теперь сообразила, что находится в гараже. Некто высокий, прямой. Сначала показалось – со светящимся лицом, но это просто бликовали очки. Сквозь очки он смотрел на Анну.

Нелепо пыталась отползти, исчезнуть, втереться в стену. Стена не впускала, и ноги проскальзывали, съезжали с жирными тряпками, а она продолжала отползать, открыв от страха рот, то сжимая, то разжимая на животе пальцы.

– Успокойся. Сядь, – сказал вошедший, и она мигом застыла, стараясь быть лояльной, даже проявлять рвение, только чтобы он не ударил.

Убаюкивающий мат и шелест карт оборвались с появлением ангела. Игроки тоже смотрели на Анну. Но был ли это ангел? Не похож. Как обычный человек. Не выше, не светится.

– Не нужно меня бояться, совершенно не нужно. Поняла? – Он говорил неприятно и медленно, как говорят с умственно отсталыми. Кивнула. Была готова согласиться со всем. Он присел на корточки рядом с ней. – Ничего плохого не случилось.

Снова кивнула, ловя зубами непослушно вздрагивающие губы.

– Меня зовут Шарван. Я помогу тебе. Я отвезу тебя туда, куда тебе нужно, где тебе будет хорошо. Но пока тебе немножко нужно побыть здесь. Отдохнуть. Может, тебе что-то нужно, есть, пить?

Кивнула.

– Что тебе нужно? – Он не так понял её. Он вообще, кажется, не замечал, что она не в лучшем состоянии.

– А мне можно спросить? – Она удивилась, что говорит. И так ладно. Несмотря на дрожь. Будто кто рядом говорит.

– Попробуй. Не обещаю, что отвечу.

– Зачем… Зачем меня били? Если речь шла о том, чтобы прийти сюда, то зачем? Если только это, я бы пришла сама.

– Тебя? Били?

Он глянул на неё каким-то злым и в то же время профессиональным, как у врача, взглядом. Ещё жёстче показалась стена, в которую упиралась и не могла втиснуться.

– Если бы тебя били, ты бы не говорила сейчас. Понятно? Что тебе надо вообще? Рёбра целые, всё на месте…

Кивнула поспешно, но он продолжал:

– И потом, ты нарушала законы. Ты воровала в магазинах… Старушку замучили. Труп не потрудились спрятать. Считай вообще, что это твои ворота в новую жизнь. Ну, как рожать – тоже больно, но ведь потом всё к лучшему, правда?

– У меня нет детей.

– Тем лучше.

– Где Лиля?

Последнего вопроса он не расслышал – или притворился.

– Есть хочешь? Давай, поднимайся, к столу!

Анна молчала, боясь, что разозлит его, если скажет, что не может встать. Она только, не отрываясь, смотрела на белую бутылку на столе. Сама не знала, откуда уверенность в том, что водка поможет. За свою жизнь она считаные разы пила что-то крепче вина.

– Это самогон в бутылке от водки, – сказал Шарван, проследив её взгляд. – Хочешь?

Кивнула.

Он налил ей почти полный стакан. Кинул пару растекшихся томатом килек на кусок хлеба. Выпила залпом. Химический вкус был чист, как вода, хотя и поднимался из желудка обратно в рот, разъедая слизистые. Жевала потом долго, долго, всё не могла проглотить. Ночь в дверной щели, картёжники и человек в очках исчезли из поля зрения. Перестали обращать на неё внимание.

Кильки напомнили о давнем завтраке в Лилиной квартире, и ей снилось, что она сидит там, на диване, и пишет на полях одной из одинаковых Лилиных книг: «Я думала, что смерть – это танцы с лилипутами в квартире, между трюмо и шифоньером, но! я всегда боялась, что меня ударят в живот, и мне будет больно. И жизнь не закончится, а будет продолжением. Так и получилось». Под диваном лежали тела лилипутов, самовольно впавших в летаргию.

* * *

Люба посмотрела в зеркало заднего вида – пара ненужных огней висит в темноте. Было непривычно ехать самой – без Кости, который вырабатывал в ней правильные навыки и в крайнем случае выхватывал руль. Проговаривала вслух его слова: притормозить… переключить на вторую передачу… Посмотреть направо… Никого… Поворот… В светящихся окнах забегаловок угадывалась скудная жизнь, но улицы были пусты. 1.37 – светились зелёные циферки. Мама проснётся или папа – и будет скандал, поднимут всех на ноги, донесут Георгию, придётся искать другого супруга. Одна покинула ночью дом, машину мамину взяла без спросу, ехала без инструктора, по этому опасному городу, где могут убить и изнасиловать, непонятно куда, по адресу, полученному от вонючей бродяжки… Объясняла себе и не испытывала ни стыда, ни волнения, но снова вспоминала увиденные краем глаза странно-длинные волосы. Возле пятьдесят второго дома долго пыталась припарковаться ровно, как учил Костя. В конце концов бросила как есть, наискосок.

Поднялась по сырой лестнице, надавила на кнопку звонка. Не открывали долго. Уже хотела уходить, когда приоткрылась тонкая щёлка и изнутри донеслось, простуженным голосом:

– А… Это ты… А она где?

Сделала шаг назад.

– Вы… вы или ваша подруга дали мне этот адрес, и я поду…

– Входи.

Любовь не торопилась, но мокрая рука высунулась и втянула её внутрь, в широкую прихожую. Лужицы воды на деревянном полу. Низкая худая женщина с волосами, обволакивающими сутулые плечи, осторожно закрыла дверь. Женщина была мокрой и обнажённой. У неё были красивые глаза.

– Она где? Ты её в подъезде не видела? – спросила женщина, не обращая внимания на помеху в горле, от которой хрипела. (Люба не выдержала – откашлялась.) – Или она стесняется?

Не нашла, что ответить, и та объясняла самой себе, поглаживая фигурную дверную ручку:

– Чего думать! Я так и знала, что она не придёт. Не пустят, не захочет… одно и то же. Я же говорила Насте, что она не наша… Провалившийся номер! Ай-ай, какая разница – на одну больше, на одну меньше… нас. Нет надежды… нас найдут скоро. Так что ничего, ты права, что не привела её, Любовь, ей нечего здесь делать. Всё равно пойдём в одну сторону. А вторая, она тоже не пришла? Или больше не существует?

– Разве не вы – Настя? – Люба спросила громко, но женщина словно не расслышала, продолжила расспрашивать:

– А Шарван где? Хоть он придёт? Или уже уехал?

– Нет, он не придёт. Я ему ничего не говорила о вас… и не скажу. Я не хочу, чтобы у него были проблемы в работе, или я не знаю в чём. Мы с ним собираемся жить вместе, понимаете? И мне проблемы не нужны… Подождите! Если вы хотите, я могу вам помочь. У меня с собой деньги, не очень много, но вам хватит…

Женщина не слушала – уходила по неосвещённому коридору, в другом конце которого в зеркале отражались её сутулая спина и округлый локоть Любы.

– Не плохо, что Шарвана нет. Надежду мы потеряли заранее, нам не хотелось бы, чтобы она находилась снова – от надежд одна тоска. Ты идёшь? На твоём месте я бы вместо неё не приходила – если она теперь вместо тебя что-то сделает? Тебя мы всё равно не примем.

Люба пошла за женщиной, но попала не в комнату, а в совмещённый санузел. Настя легла в ванну и сказала:

– Не обращай внимания, я устаю без воды. Таких, как я, твой зовёт русалками. А она, видишь, не пошла в русалки… Хочет, чтобы всё было по порядку! По инструкциям… Ей виднее. – Отражаясь от воды, голос изменился – стал прозрачным, простудное препятствие в горле пропало.

Люба понимающе кивнула и села на деревянную крышку унитаза. «В темноте не видно, как я разглядываю её». Левое плечо русалки открылось, грудь, на воздухе пусто свисавшая, стала плотной и острой. Торчали из воды тёмный сосок и круглое колено.

– Я так и подумала, что ты придёшь вместо неё. Что Шарван больше не придёт.

– Вы давно знакомы с Георгием? – Чем нелепее эта мысль, тем лучше прояснить быстрее.

– Мы не знакомы с ним. – Русалка какое-то время раздумывала. – Я его видела несколько раз, когда он не успевал спрятаться за душем. Тебе-то что, ты не за этим пришла.

– За душем? Я хочу знать, не больше, – что вас связывает…

– Я сказала – за душой! Что ты спрашиваешь, тебе ведь всё равно. Ты не решилась бы пойти против инструкций, только чтобы узнать, – звонко и громко русалка засмеялась, – что связывает.

Люба растерялась, потому что ей было всё равно, какое отношение это странное существо имеет к её будущему мужу.

– Тогда зачем пришла я? – беззвучно спросила себя; Настя ответила насмешливо:

– Чтобы я рассказала тебе сказочку. Что ты там сидишь? Иди ближе. Вот сюда сядь.

Присела на битый кафельный пол возле ванны, и мокрые руки погладили её – кажется зажав что-то жёсткое, и уложили её голову на бортик.

– Ты хочешь сказку. Тебе ни одна не подходит, – по волосам бродил гребень. – Значит, мой выбор. Слушай. Я не помню точно, когда, наверно пару лет назад, жили-были два брата в селении… Знаешь, где это? Не очень далеко, можешь подъехать… Если бы мы спрятались там, никто бы нас не нашёл, но у меня нет прав, а пешком слишком далеко по сухому. Ты мне не одолжишь права? Не пугайся – я шучу. Ведь это было раньше – жили-были. Одного звали Яннык, второго Марынке, у Марынке была невеста по имени Неука. Марынке наметил свадьбу на осень и вместе с братом ушёл в лес – искать другие селения. К осени братья не вернулись, а перед началом зимы русалки напустили мор, страшный мор…

Настя, соскучившись расчёсывать, положила ладони на шею прикрывшей глаза Любы; с мокрых пальцев вода стекала на спину, на платье.

– Всякое они в селении делали, чтобы избавиться от мора – костры, костры жгли… круги чертили… говорили, шептали. Ничего не помогло, все ушли на запад. Далеко на запад, туда, где спит солнце, где все вместе живут в радости, и у всех достаточно еды и места, и всем есть дела и цифры. Родители Неуки ушли. А она, боясь, что Марынке вернётся и её не застанет, не послушалась родителей, не захотела на запад, и с ней маленький братик. Семь дней болел, думал-думал и остался. Остался ещё кузнец, он не выходил из кузницы и не заметил мора.

Так перезимовали – Неука и брат, кузнец у себя остался, но приходил к ним, помогал. Снега в ту зиму было много, заваливало дверь, и весной снег не таял – синие тени на нём не позволяли. В равноденствие вышла Неука и увидела, как идёт по снегу Марынке. Она его целовала и ласкала, кузнец поженил их вечером, и они стали жить, будто маленький брат – их первый ребёнок, а вскоре и своё забилось под сердцем. Неука стала хорошей женой, варила, мыла, мужа любила.

Что обозналась, поняла она в первое же утро – долгий путь сделал братьев неотличимыми, но она отличила, и мужа звала Яннык. Снег сошёл, и она оставалась хорошей, но тоска её ела, ела ночами, и лицо осунулось, руки стали тонкими. Когда пришло время родов, вышел из леса второй путник – Марынке нашёл дорогу домой. Детей у Неуки в животе было двое, каждому брату по сыну, но самой ей пришлось умереть, потому что она не радовалась детям. Братья встретились, и обнялись, и заплакали, узнав что умерла их девушка Неука. Пошли к кузнецу, у которого была коза с молоком, каждый взял в руки по сыну, а когда вернулись, Неуки не было. Она умерла от любви и поэтому стала русалкой. Потом ходила, ходила вокруг дома братьев и хотела утащить одного своего ребёночка – того, что родился первым и отцом которого она считала Марынке. Но братья жгли костры и не пускали русалок в дом… Потому что родителей надо слушаться… Если говорят идти… Люба хотела спросить, что стало с маленьким братиком, но мокрые пальцы сильнее нажали на шею, стало немножко больно и очень сонно, ночь тянулась так давно, а она ещё не спала.

Люба проснулась. Было душно, влажно. Постель промокла, как если бы она не вытиралась после душа. Ей что-то снилось только что, яркое, снежное, точно не помнила, но хотелось узнать продолжение, и хотелось пить. Встала пяткой на твёрдое – оказалась, ключи от машины. Подняла – от маминой. Мама их вчера весь вечер искала. Между большим и указательным пальцем елозила бумажку с адресом, пока не скрутила в шарик. Споткнулась о босоножки. Выпила минералки из стакана. Сняла мокрое платье, включила кондиционер и снова заснула.

* * *

«Я попросила у них где-то помыться. Я вполне могу ходить, не совсем ровно, но могу. Коля показал мне этот кран, к которому крепят шланги, когда кто-то сам хочет помыть машину. Я помылась и постирала свои вещи. Пришлось надеть мокрыми, но, наверно, ещё лето – жарко, сохло не очень долго. Сначала они боялись, что я уйду. Куда? Здесь – так здесь, там – так там, мне всё равно. Только мне не нравится в гараже, потому что они здесь очень грязные, эти люди. Сколько времени я здесь провела? Несколько дней, точно. Я к ним почти привыкла. Я сижу на пороге, дышу воздухом. Васька орёт на меня, что ноги мне оторвёт, ну не оторвёт, а… Ладно. Зато Шарван принёс мне этот карандаш. Мимо проезжают машины. Солнечно. Я как-то мельком увидела своё лицо в зеркальце заднего вида одной из машин. Страхолюдье. Всё-таки здорово мне его разбили – так и не знаю, это Шарван был или не он. На всякий случай не спрашиваю. Шарван меня куда-то должен везти. Я не против. Я согласна, о’кей, я хотела бы жить в каком-то определённом месте. На своём месте. Больше всего мне хотелось бы сейчас к родителям, за город. Там сейчас хорошо, в последние тёплые дни. Но не ехать же к ним такой. Да и сколько лет мне, чего мне ждать от них?»

Анна сложила бумажку вдвое – это была этикетка от банки тушёнки – и разорвала: вдоль, потом поперёк. Бросила обрывки перед собой. Ветер трогал их, но поднять не мог. Смотрела, как пыль заметает бумагу. Где-то глухо захаркал двигатель. Лаяли на чужих псы возле охранки. Мимо прошёл человек в спортивном костюме. На Анну мало обращали внимания, считая алкоголичкой.

Вышел Шарван – не успела понять откуда. Как всегда при его появлении, боль в костях и мышцах, с которой Анна освоилась и научилась сосуществовать, была разбужена страхом, доведена до порога. Но что, если страх разозлит его, как, говорят, злит собак? Оставалась неподвижной. Нет, он не обратил внимания на то, что она у порога, так близко к свободе.

– Ты писала стихи? – спросил Шарван, глядя на клочки бумаги. Что-то неестественное было в каждом его движении, как у ненормальных людей.

– Нет.

– Жаль. Говорят, многие женщины пишут стихи, почти все, но я никогда не встречал такой.

Пожала плечами. Он смотрел на неё пристально, отчего начинало тошнить. Даже не на лицо, догадалась она, а на высохшие волосы, прикрывающие глаза.

– Я пришёл предупредить тебя, что мы завтра едем. Машина здесь, через пару гаражей. Если хочешь – сходим, посмотрим.

– Зачем? Я же завтра её увижу.

– Как знаешь.

Она не осталась на пороге, когда Шарван уехал, – его визит сбил постепенно поднимавшуюся уверенность в жизни. Вошла в гараж и сердито прикрикнула на игроков, чтобы они убирали карты. Они как бы не услышали, тогда она закричала.

– Бл… сейчас же, жрать будем!

Они послушались, вышли из-за стола. Анна скинула карты на пол, один пытался что-то завыть, но другие одёрнули его. Игроки нерешительно наклонились к полу – поднимать. Уже не могли разобрать, где чьи карты, испуганно косились на неё. Первый день они лезли щупать её, щекотать и прочее. Но на второй день, когда Анна смогла подняться, она стала наводить свой порядок. Игроки не внушали ей ужаса, как Шарван. Только отвращение. На них ей было плевать, но она не могла есть за грязным столом. Четверо относились к ней с удивлённым уважением, почти как карлики.

Анна протёрла стол мокрой тряпкой, нарезала колбасу и хлеб. Достала вечный бутыль. Ей тоже хотелось.

Ни с того ни с сего она расхохоталась, и игроки посмотрели с беспокойством. Ничего – просто она вспомнила сказку «Белоснежка и семь гномов». Ну четыре гнома.

Долго ели. Потом Анна смотрела из угла, как четверо играют в карты. Вникала в суть игры, ей становилось интересно. Словно знала, чего стоит и к чему ведёт игра. Узнавала в ней пережитые ситуации. Потом потемнело. Ночью она не спала, она вообще немного спала, из боязни, что один из четверых может к ней притронуться. Всю ночь просидела у входа, облокотившись на ржавые ворота, в полудрёме. Около полуночи, кажется, под боком у неё оказалась тёплая собака. Собака тихо дышала.

Из рассветных сумерек выплыл чёрный «Фольксваген».

– Вау, – сказала Анна.

Шарван открыл перед ней дверцу. Она села на мягкое сиденье. Захотелось плакать от того, что телу наконец удобно и хорошо, так удобно и так хорошо! Кто придумывает эти сиденья?! Разбуженная собака смотрела им вслед жёлтыми глазами.

Мелькали белые цифры на воротах гаражей. Анна забыла о Шарване. Она уснула.

Когда проснулась, было светло. Уже покинули город, ехали по трассе. Дорога показалась знакомой, будто где-то её видела. Водитель смотрел вперёд. Она – в сторону, на холмы, поля. Спросила, куда он её везёт.

– Это не так просто сказать. Туда, где тебе будет хорошо. Мне сложно объяснить.

– Наконец-то мне будет хорошо. Я так рада. А объяснить чего не можешь?

– Ты же знаешь – каждый видит по-своему.

– По-своему? Волшебное место, которое каждый видит по-своему. Хорошо. – Сама не знала, шутит или всерьёз. – Я постараюсь для себя придумать, так чтобы было… Всё точно как у Лили. Навечно. И Лиля.

– Что значит придумать? Люди все места видят по-разному. Я там никогда не жил и не могу видеть его как те, кто внутри живёт, и наоборот…

Анна усмехнулась холмам.

– Ну расскажи хотя бы, как ты видишь. Подумай – сейчас приедем, а я совсем не подготовлена.

– Сейчас не приедем. Три-четыре дня как минимум. Бывает дольше, иногда несколько месяцев, но мы с тобой быстро управимся, Анна. Мне кажется. А там… Там просто хорошо. Люди наконец любят друг друга, обращают друг на друга внимание. Там никому не бывает одиноко. Тебе ведь бывало одиноко? От этого ты хотела умереть.

– Я никогда умереть не хотела.

– Странно. Что тогда от тебя русалки хотели? Почему ты здесь?

– Какой вопрос! Я как раз тебя хотела спросить – почему я здесь? А?

– Потому что тебе было одиноко.

– Одиноко? Я бы могла жить дальше одиноко, я прекрасно жила одна у Лили, с карликами!

– Видишь – сама путаешься. То одна, то какая-то Лиля, то карлики. Ты же понимаешь – человек из тех животных, которым необходимы подобные. Вернуться у тебя возможности нет. Ты знала, когда по мосту через реку…

– Только не об этом!

Смотрела на поля… Или не поля – на полном ходу не разглядеть. Что-то серое, возможно, каменистое. Жарко. Открыла окно. Воздух ударил в лицо, отбросил волосы. Шарван пробормотал, что может включить кондиционер, она отрицательно покачала головой. Без большой уверенности. Всё ещё опасалась его, хотя понятно – говорить с ним легко. Можно сказать не то. В разговоре он слишком быстро уходит в оборону. Анна почувствовала капельки пота над верхней губой. Больше к теме не возвращались. Ни к одной. Прошлое и будущее отсоединились от дороги. Вернулось беглое воспоминание об автобусе, в котором ехала к Сергею. Всё те же живые сущности в дороге, передвигались в том же направлении, сливались в одну, делились на семь, на две, на сколько нужно. Людей.

В конце третьего дня пути тонкой полоской у горизонта появилось море, такое же, как в снах Анны. Но оно не нарушало равнодушия. За три дня они не проехали ни один населённый пункт. Всё те же мятые равнины за окошком. Ничего не менялось. По представлениям Анны, за три дня можно было бы доехать до Мурманска или Лиссабона. Но, наверно, они двигались в ином направлении.

– Что, Анюта, останавливаться тебе нужно?

Она оторвала сонный взгляд от моря. Шарван говорил как переодетая Лиля. Или у неё в ушах теперь всегда гудела Лиля.

– Неплохо бы… Только кустов я не вижу.

– Проблема, что ли? Ты – направо, я – налево.

– Ну да.

«Фольксваген» съехал на обочину. Вышла, размяла затёкшие ноги.

– Ну чего стоишь? Иди.

Посмотрела на него, на свои ноги, на траву, чему-то удивляясь.

Вернувшись, предложила:

– Давай уже останавливаться. Покушаем и спать ляжем. Устала я.

– Нет, километров пятьдесят ещё сделаем.

Тёплая трава щекотала щиколотки.

– Садись… Ты чего не пристегнулась?

Хлопок дверцы…Дорога. Сумерки.

– Всё, Шарван. Хватит на сегодня. Ты же вслепую ведёшь.

– Боишься в аварию попасть? Здесь и сталкиваться не с кем.

– Да, боюсь! Ты бы хоть очки надел.

– На дальнее я и так вижу. Ладно, Анюта, хватит. Только с одним условием. Свари сегодня что-нибудь, а? Я на консервы больше смотреть не могу. Там, в багажнике, печка есть и кастрюли. Всё что надо.

Вот те раз, ещё один гном. Вари ему. Она была вполне довольна консервами. Но перечить не стала. Не то чтобы всерьёз его боялась. Просто. Опять в ловушке. Опять двое и больше ничего разумного в мире.

После того как машина стала, шумело в голове. Или этот стрекот и шёпот – сверчки да комары?.. Глотнула горько-сладкого воздуха. Шарван установил портативную печурку, которая минут через пять вывела Анну из себя. Плюнула на всё и сказала Шарвану развести огонь. Он не понял.

– Да-да, – раздражалась она, – на этом гробе своём сам готовь. А мне сделай огонь, костёр.

Он растерялся на минуту, но со старым мангалом, спичками и бумагой очень быстро дал ей огня. Вокруг сразу поднялся купол беспросветной тьмы, а у огня, где они, оставалось – жёлто-тепло и тревожно. В беспокойном полумраке резала вялую картошку и морковь. Мешала в кастрюле мутный «Кнорр», вынимала ложку, смотрела, как продолжает вращается по инерции суп – сплошной белок, пёстрыми частицами, бьющимися одна о другую. Получилось почти вкусно, с дымком. Во всяком случае, после трёх дней ставрид и тушёнки. Поели молча, сидя на траве, не глядя друг на друга.

– Шарван, дай мне пить, пожалуйста.

Он протянул бутылку с минеральной водой.

– Ты много пьёшь.

– Тебе какая разница? Ночью ехать всё равно не будем, машину останавливать не придётся. Сами вы… Нечего было мне мочевой пузырь бить…

Бросила косой взгляд. Не самое важное, но ей хотелось бы, чтобы Шарван наконец сказал, что это был не он. В целом Шарван не производил впечатления человека, который мог кого-то ударить. Он казался почти застенчивым, с этими очками…

– Будешь хлопать дверцей среди ночи.

– А я не буду спать в машине.

– Новость. А где ты собираешься спать?

– Здесь.

– На земле, что ли? – искренне засмеялся.

– Я видела у тебя одеяла в багажнике. В машине душно. И тесно. Я там больше спать не буду. Мне там неудобно спать.

Едва произнеся слова, сжалась. На секунду подумала, что перегнула палку. Что всё-таки был он. Что сейчас повторится. Но ничего не произошло. Шарван только сказал:

– Тогда я тоже.

Анна пожала плечами. Если он считает, что в этой сухой степи можно куда-то деться, уйти от машины, он большой фантазёр. Она – какой она борец за свободу? Ехать так ехать.

Угли выгорели. Безлунное, переполненное звёздами небо зависло над равниной. Как бывает только вдали от жилья. Каждый устроился на своём краю красного одеяла. Анна поздно поняла, что тело ещё слишком болезненно, что на твёрдом хуже, чем свернувшись в тесноте «Фольксвагена»… да не такой он и тесный. Хотя в одном Шарван, похоже, прав – если бы её избили всерьёз, вряд ли она так быстро и без врачей пришла бы в себя. И если ей показалось настолько невыносимо – что же тогда чувствуют, когда бьют всерьёз? Как, например, Лилю. Прогнала мертвящую мысль.

В эти три дня, в дороге, Анна поглядывала иногда в зеркальце заднего вида на себя саму. Быстро отводила перепуганные глаза, но в последний раз заметила, что синие вздувшиеся пятна потихоньку сходят, приобретают зеленоватые и желтоватые оттенки. Так что, если зажмуриться, лицо выглядит более или менее нормально.

Шарван, справа от Анны, заснул быстро, а она всё смотрела вверх. Такое скопление звёзд… Уйти куда-то? Время замедлилось. Наконец задремала, и в полусне, забыв, что не на диване под австралийской зарёй, перевернулась на другой, ещё не затёкший бок. И разглядела в темноте Лилин профиль. Конечно, этого следовало ожидать – спали, мерно дыша под гулом насекомых, две Лили.

Стрекот, цокот, жужжание. Наверно, снилось: маленькие ноги проснувшихся в одиночестве лилипутов. Они прибежали за ней; полумёртвые от усталости, они не оставили её. Голые, холодные, мокрые. Они бегали по спящим, пятками попадая во внутренние органы (потому и болит). Гоготали, хохотали, урчали, прыгали. Отрывали от себя сочащиеся куски плоти и кидали – садили, как растения, в землю; а когда надоело, кидали, садили в небо, или сами же съедали, кружась на месте.

Вдали слабо светилось море, его гул долетал сюда через прослойки ветров и пустоту степи, через тяжёлый от звёздных украшений воздух. Карлики истощились, исчезли, оставив после себя вязкие, в обрывках желе, сны. На земле спать так же душно, как и в машине.

– Нет, – сказала она, не открывая глаз. Она не понимала, что это тянет её и куда, но это не были человечки. Это был Шарван. Отпустил.

Едва она начала засыпать, как повторилось. Небо уже посветлело до нежно-серого, намекало на приближение солнца. Кажется, он прошептал какое-то женское имя, обнимая её. Когда Анна перестала различать, тянет ли её Шарван к себе, или она тянется и льнёт к нему, подумала о Сергее. О том, что никого другого не любит и не будет, даже если внезапно вспомнившее о прекрасной возможности лоно требует. Но было поздно, она слишком долго жила без этого, Шарван, видимо, тоже; вечером легли они слишком близко (одно одеяло) и теперь не способны были остановиться и почему-то смеялись. Потому что было всё лучше и лучше. Разбуженные точечки в крови, в плоти исходили желанием, как радиацией, – неопровержимо, неумолимо, нарастая; наверно, светились. Переходили из одного тела в другое через поры. И желание исполнялось – заветное, отчаянное, счастливое, летучее, поспешное, последнее.

Они кончили одновременно, и Анна откинулась на землю с ощущением… Что всё, в ожидании чего прошло лето. Всё, ради чего села в автобус с маршрутом через мост. Наконец. Исполнилось.

И захотелось поцеловать снова, но не решилась. Поцеловала воздух.

Непрекращающийся гул ветра, как работа фабрики. Крики сверху. Открыла глаза. Не дети. Не карлики. Вороны – у них утро. Разлетелись, переговариваются о еде. Анна поднялась. Равнина. Как часто по утрам, ныл живот. По шоссе промчалась машина, она задержала взгляд, но не успела разглядеть номеров – какого города или хотя бы страны. Солнце висело сбоку. Со всех сторон горизонт. Близко – мятая трава, следы. Потянулась, вобрала влажный воздух. Проснулся Шарван.

– Воды польёшь мне, я умоюсь… – попросила. – Пожалуйста.

– Сейчас.

– Пора выезжать. Сколько времени, мы задерживаемся уже…

– Да… Ничего, от плана не отклонились. Тебе-то что?

Отошёл туда, где трава была гуще, доходила до плеч ему. Анна отвернулась и посмотрела прямо на солнце, сквозь ресницы. Три дня давно прошло. Не управились быстро.

9

В дальнейшем так и продолжалось. Прошло три-четыре дня, прошло пять-шесть дней… У них сложились почти дружеские отношения, дополненные интимными. Анна забыла неприятное начало этих отношений и перестала считать дни с начала пути. И пункт назначения, и срок стали несущественными, практически несуществующими. Просто продолжение продолжения.

Шарван умел быть хорошим попутчиком. Он угадывал её дорожные нужды: остановки, подушки под шею, таблетки от укачивания, зубную щётку, минералку, влажные салфетки, детский крем. Как будто это входило в его обязанности. (А может, и входило.) Когда у неё начались месячные, и она, со свойственным первому дню пессимизмом, растерялась и помрачнела, он сам догадался, в чём дело, и отыскал для неё вату в аптечке.

А море осталось позади – исчезло как последнее напоминание о сумасшедших снах в замкнутой квартире.

Во время дневных остановок, когда солнце стояло высоко, они часто занимались любовью, разложив одеяло, не обращая внимания на проносящиеся мимо неразличимые машины. Но иногда травы вокруг росли так густо, так росло, что не видно было машин, а только разные колосья, стебли, листья, шипы, семена. И Анна, отдышавшись, лёжа на животе без одежды, удивлялась – до чего разнообразны растения, имён которых она не знает, до чего плотно теснятся на почве. В стеблях с равномерным гулом копошились мелкие живые существа. Солнце выпаривало из растений их жидкости, их запахи, смешивая со своим сухим запахом.

Большую часть дня Анна смотрела в окно, на желтоватую степь, всегда одну и ту же, всегда пустую, и, чем дольше она смотрела, тем сложнее было представить, что некогда было или некогда будет что-то иное. Лишь одно выводило из равновесия – избыточные ночные звёзды. Их было неоправданно много. Глядя на них, Анна начинала волноваться, переживать, тосковать о чём-то. Такого она никогда не видела в городе: ей казалось, что звёзды копошатся, как осы, и вот-вот накинутся и начнут жалить всем роем. Однажды она попросила Шарвана включить фары, чтобы звёзд не было видно, чтобы рассеять страх. Нужно много света чтобы не видеть.

Иногда Анна писала во время остановок; если Шарван спрашивал её, что она пишет, отвечала, что продолжение.

Несколько раз ехали по темноте, когда целый день уходил друг на друга, на ласки. Ехали на рассвете, когда днём было жарко. Ехали под дождём, и в неплотно закрытое окошко задувал сквозняк. Окаменелыми глазами смотрела – в зрачки задувал сквозняк. Опять.

Равнина сменилась невысокими частыми холмами, Шарван говорил что-то… Что это не холмы, а курганы, и дальше будут развалины… Она не прислушивалась, растворённая в собственной памяти, из которой кристаллизировались знаки. Некоторые из них были буквами и цифрами, перемешанными без порядка и конца, другие происходили из раздела «дополнительные символы», были странные сочетания красных и синих точек, соединённых круговыми линиями, чертежи, углубляющиеся спиралями внутрь, неоновые иероглифы, религиозные символы, тире и точки азбуки Морзе.

– Аня! Нюта!

– Чего? – Недоставало уверенности, была ли расчёска ручкой вниз, на которой она остановилась, китайским иероглифом, египетским или значком из тех, что печатают на коробках телевизоров, чтобы их не переворачивали. – Мы стали? Заправляться?

– Ты задремала? Я только хотел показать тебе развалины.

– Какие развалины? От чего? – Анна потёрла заспанные глаза.

– Я… Я не очень уверен. Кажется, здесь было какое-то поселение, веке в пятом, что ли. Работали здесь археологи, а потом бросили – финансирование закончилось, заставили их всё на месте оставить.

Пришлось распрямляться, вылезать из машины. Несколько секунд стояла, пока кровь не разбежалась по отвыкшим держать туловище ногам. Хлопнула дверцей. (Слишком сильно. Косой взгляд Шарвана, но без слов.) Солнце спускалось, розоватые лучи просвечивали волосы и колосья.

Шарван ушёл далеко, она плелась за ним и не видела развалин. Приходилось идти по пояс в травах, которые путались вокруг ног. Не спешила, ленилась.

Кто-то прятался. На Анну смотрели из травы. Она вздрогнула, схватилась за живот. Глаза сначала показались живыми, но это было каменное изваяние. На первый взгляд оно ничем не отличалось от простого камня, но стоило различить глаза, как становилось человеком. Женщиной – понятно по большим свисающим грудям. На голове сложная шапка, на шее украшения. Лицо маленькое, скуластое. Невозмутимое. Маленькие ручки сложены под складчатым животом, незаметные голени, широченные бёдра.

Анна сделала следующий шаг. Хотя глаза изваяния оставались неподвижны, показалось, что оно следит. Не было в застывшем взгляде ни угрозы, ни любопытства, но поспешила за Шарваном – ей стало жутко. Как не из камня человека сделали, а человек окаменел. Спиной ощущала взгляд.

– Вот, видишь? – Шарван указал на заросший большой квадрат. – Здесь был дом. Остался фундамент.

– Греки жили? – Речь рассеяла страх. Анна припомнила, как с классом ездила в Херсонес и Лиля стояла под каким-то колоколом, уставившись в море.

– Нет, не думаю… – Посмотрел удивлённо, будто она сморозила глупость.

Медленно вошла внутрь квадрата и осмотрелась. Как бы оправдываясь за то, что развалины не впечатляют, Шарван сказал:

– Если с вертолёта, оно, знаешь, всё сразу видно. Полностью видно, как жили. И колодец, и кузница.

– Так ты и на вертолёте умеешь? А что ты здесь вообще делал на вертолёте? Часто здесь бывал?

– Пару раз. Пойдём, посмотрим дальше. Там интереснее.

В квадратах домов, похожих на нарисованные детьми квартирки, лежали зеленоватые металлические бруски. Некоторые стены возвышались над землёй, но издали их трудно было отличить от неровностей почвы. До Анны наконец дошло: все эти холмы, километры курганов – кладбище, относящееся к селению. Все, кто здесь жил, по одному перешли туда.

– Где-то есть река? Если жили люди, должна быть вода.

– Метрах в ста есть ручей.

– Так давай наберём, чтобы не экономить.

– Разве мы экономим? Кончится – в пути докупим.

– Где? Будет где докупить в пути? – Глаза её загорелись, словно он выдал себя оговоркой.

– Отсюда не берут воду.

– Почему? Проклята, что ли?

– Не хлорирована. Ты если хочешь – попробуй. Таблетки от поноса у меня в аптечке есть.

– А знаешь что, Шарван? – Анна вошла в один из квадратов, присела на корточки и посмотрела туда, где была некогда дверь.

– Что?

Она щурилась, но не могла понять, что делает или ломает Шарван, – прямо за его спиной висело солнце.

– А я, пожалуй, здесь и останусь. Мне здесь нравится. Серьёзно.

– Ну, этого мы не можем.

– Почему ещё? Жить сама я почти привыкла. А хочешь, тоже оставайся. Или поезжай обратно. Там я уже никому не помешаю, с тебя спросу нет. Какая тебе разница, где меня оставить? А? Куда ты меня везёшь, а?

Молчал. В воздухе что-то такое витало – тихое, как жирное молоко. Не переводя взгляда, в траве, на которую смотрела уже так долго, Анна заметила крупные кости. Светлые, почти белые. Они не могли быть древними, как поселение. Не удержавшись, дотронулась. На ощупь ничем не отличались от твёрдого дерева. Отдёрнула руку. Через несколько секунд она различила неподалёку совсем маленький череп, покрытый голубыми узорами. Размером он не подходил к костям.

Неплохо было бы так лежать после смерти, вызывая уважение случайных проезжих. Намного лучше, чем держать на себе массу гнилой почвы, потому что она не из тех, кого тяжело раздавить. Внезапно заметив на черепе трещину, вскочила. Но, едва открыла рот, Шарван перебил:

– Ладно, ехать. А то с плана собьёмся.

– Я остаюсь, – шёпотом, но уверенно, сказала она.

Шарван уже шёл к машине. Она пошла за ним. Снова увидела каменные фигуры, две на этот раз. Мужские. Почти одинаковые. Очень похожие на первую, женскую. Такие же коротенькие поджатые ножки под упитанными телами, так же сложены под животом руки. Но грудные клетки плоские.

– Идолы. – Шарван махнул на них рукой и дружелюбно глянул на Анну.

«Фольксваген» завёлся без шума. Не заметила, как оторвались от неподвижности. Дорога расширилась, ехали по левой полосе, обгоняя синюю цистерну с жёлтыми номерами и надписью «Havfrue». Анна посмотрела в кабину, на худого белёсого водителя. Он в ответ опустил на неё брезгливый взгляд и ускорился.

– Кретин, – спокойно прокомментировал Шарван.

Цистерна вырвалась вперёд, обошла их справа. Логотип на синем фоне показался Анне странным, он удалялся слишком быстро, а у неё оставалось сомнение – будто это не нарисованное лицо, а настоящее, прижатое к стеклянному иллюминатору, и волосы вокруг лица настоящие, плывущие во все стороны в воде, и губы не неподвижны.

– Что у них нарисовано в овале? – спросила Анна.

– Откуда я знаю, что у этого кретина нарисовано, хоть жопа, ему лишь бы раньше проехать…

– Так ты его знаешь?

– Откуда мне его знать? – бросил Шарван с раздражением.

Под шум колёс, по размазанным останкам собак и грызунов на дороге. Темнело после быстрого заката. Встречные ехали с фарами. Шарван тоже включил.

Анна видела в стекле прозрачное отражение своего лица, смешанное с проносящейся мимо обочиной, раздвоенное и быстрое.

– Устала? Подъезжаем уже.

– Туда?

– Нет, я же говорил тебе. Нужно заправиться, воды докупить. Переночуем заодно. Посёлок.

– Опять посёлок?

Неужели они едут по кругу, ведь только что уже был один посёлок? Нет, это другой посёлок, в том воды не было. Вернее была, но плохая, без хлорки.

Свернули с трассы к посёлку. Кирпичные пятиэтажки по обе стороны дороги казались нежилыми, хотя некоторые окна светились. Нигде не было штор. Нигде не было деревьев.

Шарван припарковал машину, и они пошли по асфальту к одному из домов. В помещении Анна отошла к грязно-голубой стене. Шарван перекинулся парой неслышных фраз с женщиной под лампой, за стойкой. Взял ключ. Позвал Анну. Она пошла за ним по пыльному коридору в комнату с двумя кроватями. Щёлкнули выключателем. Чёрт. Лампочка оказалась перегоревшей.

– Если хочешь, – сказал Шарван, – здесь есть душ с тёплой водой.

Она обрадовалась, засуетилась – а мыло? А шампунь? Туалет и душ находились в конце коридора – общежитие, а не отель со звёздочками.

Мыться пошли вместе. Душ им открыли всего на полчаса, и то с неохотой. Увидев Шарвана голым, стоящим, а не распластанным рядом, чуть не засмеялась. Он не был красивым мужчиной. Худой, и наверняка у него проблемы с позвоночником, сколиоз какой-нибудь. Он был неловким. Впрочем, неловким был он и в одежде. Не то чтобы он в самом деле вёл себя не так, как все, но присутствовало в его движениях едва уловимое отклонение, и Анна, она тоже быстро раскусила его и иронизировала иногда, едва заметно, посмеивалась над ним, потому что он всё равно ничего не мог заметить за поблескивающими линзами своих очков. Из-за этой неловкости не могла отказаться от радости спать с ним, от радости обхватывать его руками и целовать в шею. Он был таким притягательным из-за неловкости.

Вода лилась шумная и горячая. Снизу поднимался пар к желтеющей за металлической сеткой далёкой лампочке. Пар вытапливал из кожи Анны грязь, запёкшуюся кровь, остатки болезненных ушибов. С потом выходило прошлое – короткое, недавнее, и дальнее, то, что было до её встречи с попутчиком и до… Совсем до… Пот, смешиваясь с водой, тёк на рыжий кафель пола. Голый Шарван уже смутно различался в паре, и, сквозь смех, в ней проснулось желание. Теперь его кожа такая чистая, мягкая, погладить бы, а потом прижаться всем телом.

Шарван вытерся и ушёл первым, она использовала оставшиеся от получаса десять минут на стирку. Шум воды был похож на дождь, Анна напевала, сама не зная что, полоскала и выкручивала, складывала завитую в сырую спираль одежду. Когда грязного не осталось, села на пол, подтянула к груди колени и положила на них голову. Мокрые волосы хлестнули по лбу, по ним сползали капли, как насекомые. «А не заплакать ли?» – мелькнула мысль, но плакать не вышло, получился только глухой хрип, похожий на звук поезда, плакать не было ни причины, ни повода. Прижала сильнее ноги к животу. Быть одной – как интересно побыть одной, без него. Тянула с возвращением в комнату. Толстая женщина в синем с разводами халате открыла дверь снаружи, своим ключом, и посмотрела на Анну. Анна подняла глаза.

– Время вышло.

Поднялась, закрутила кран. Обернулась казённым полотенцем – слишком маленьким, чтобы скрыть и грудь, и лобок.

– Это не забудь! – Толстая женщина кивнула на её выстиранные брюки, трусы, блузку.

Подняла вещи.

Женщина выждала, пока Анна выключит свет, покинет душевую, и заперла за ней. В коридоре под ноги бросилась кошка. Анна проводила её взглядом, в сторону выхода. Одинаковые дверные ручки. Нажала на свою.

Развесила вещи на быльцах кроватей. Полотенце спало, и Анна повесила его на холодную батарею.

– Ты чем-то расстроена?

– Нет.

– Я сказал им заменить лампу. Вдруг тебе захочется написать себе что-то.

Анна промолчала. Она и не обратила внимания на то, что светло.

– Всё равно нужно их строить, потихоньку приучать к порядку. Иначе…

Но и когда выключили лампочку, темнее не стало. В окно светил с улицы прожектор. Шарван поймал её за руку.

– Подожди. Мне непривычно на кровати. Она прогибается, – пробормотала недовольно.

– Но это же удобнее, чем на голой земле?

Больше не говорили.

Анна прикоснулась губами к его плечу, к шее. Смешанный вкус – мыла, того же, которым мылась сама, и его кожи. Почувствовала проникновение внутрь и упала на подушку, не шевелясь. Панцирная кровать скрипела так громко, что Анна засмеялась, он тоже, но тут же его рука скользнула по её лицу – найти рот и не дать ей смеяться. Она поймала пальцы зубами, укусила и лизнула. Он стал быстрым, словно сумасшедший, и она перестала слышать кровать, лишь судорожно вздрагивала в ответ ему и непрерывно гладила его спину.

В этот раз, на кровати, – дольше, чем обычно. Ударялись то о стену, то о быльца. Растягивались вдоль, съезжали вместе с набухшим матрасом, переворачиваясь поперёк. Пока переполнившая рты слюна не выступила пеной на губах, а позвоночник не заболел от напряжения. Тогда безвольно опали на постель.

«Словно осенние листья», – шепнула беззвучно. Шарван приоткрыл рот, но ничего не произнёс. Так и. Его лицо блестело от пота. Анна, ещё не до конца опомнившаяся, стирала пот ладонями. Ей хотелось, чтобы он ещё больше оказывался в ней, чтобы его пот всасывался в поры, сперма в слизистые, слова в мозг.

Но прошло пять минут, и остыло желание принадлежать ему всем существом, впустить до конца. Напротив – тянуло снова мыться, смыть физиологические выделения – прежде всего его, но и свои. Мысленно почти злорадствовала, что всё произошло в его кровати, а её постельное бельё оставалось свежим, насколько может быть свежим бельё в общежитии при дороге. И ей предстояло теперь сладко-сладко заснуть, затеряться в этих нетронутых подушках-одеялах.

– У тебя радостные глаза. Что ты задумала?

– Побег.

Анна сбежала на свою кровать. Каждый шаг, каждое движение тела было таким свободным и приятным, будто у тела был день рождения. Она подозревала, что сразу заснёт и увидит хорошие сны.

Хорошие сны:

Песок у моря. Кошачьи следы. Пластиковая бутылка – из-под ног. Лилин коридор. Спальня. Балкон. Бортик балкона. Оттолкнуться ногами и плыть. Ну что ж такое, опять не получается плыть…

Влетела обратно, в окно залы. Тссс! Пусто-тихо-темно-тепло. Шарики. Ниточки. Палочки на ниточках. Гладят грудь и живот. Перевернуться на спину. Ниточки задёргались, шарики покатились…

Шарван смотрел, как она смеётся во сне. Он снял очки, и Анна потеряла свою телесность: пропали выступавшие под одеялом плечо и бедро. Стала размазанным светлым пятном. Клеткой живой материи. Так легче смотреть. Такая она есть.

Ему не спалось. Он выходил в коридор, где случайно наступил на кошку, кошка завизжала, но Анна всё равно не проснулась. Смотрел в окно, на прожектор, на отъезжающий с парковки синий «Пежо». Ныли под потолком комары. Духота, но сплошное окно не открывалось. Впервые за время пути он вспомнил дом. Всё, что составляло его жизнь вне длинных командировок. И прогнал воспоминание, иначе ночь оказалась бы невыносимо нудной. Приготовился ждать до утра и терпеть. Ему было нужно, чтобы Анна проснулась, ему хотелось… Вдруг она прошептала: «Полночь. Сейчас придут лилипуты». Обрадовался – но нет, она спала. Нацепил очки – нет, не полночь – половина второго. Вышел из комнаты.

Решил, что завтра после секса обязательно скажет ей, что она похожа на его маму в молодости или на его сестру. Любе он никогда не сможет такого сказать, Люба знает, что он детдомовский.

В полтретьего он устал терпеть и наклонился над кроватью. Позвал по имени, но Анна не отозвалась. Потрепал по щеке. Приоткрыла щёлки глаз.

– Что?

– Ты спишь?

– Спала.

– Я хочу к тебе.

– Ложись.

Послушался. Лёг не рядом – она распласталась на всю кровать, а сверху. Анна закинула руку за его спину, и они невероятно быстро нашли друг друга под одеялом и снова задвигались, как плывёт рыба или как маятник, но уже не так жадно. Он не закрывал глаз, и из неопределённости её обнажившегося тела внезапно чётко выплывали: то ключица, то сосок, то ухо под прядью, и отпечатывались в памяти – нестираемо. Кровать не скрипела больше отчаянно – она колыхалась, словно лодка, и, хотя держались не так долго, как в первый раз, им показалось, что они занимались любовью всегда, всё время, отпущенное на существование Вселенной. А может, немного дольше, потому что каждый боялся кончить раньше другого.

Шарван чуть не забыл в удовольствии, что должен сказать Анне, что она похожа на его маму, когда та была молодой, и сказал громко и отчётливо, но Анна всё равно его не услышала, потому что в этот момент вспомнила Лилю: «Какого хрена эта идиотка грёбаная развелась с мужем, раз Бог, или кто там, придумал для нас, людей, такие чудеса». Чего-то не хватало ей… Наоборот, без этого стало легче: скребущее и пустое ощущение бездомности, привычное настолько, что Анна саму себя воспринимала как бездомность, – теперь оно пропало.

Анна быстро уснула снова. Шарван уснул мгновенно, едва перешёл на свою кровать (полметра бурого пола в чёрных отчётливых тенях). Два тела на панцирных сетках провисали до самого низа. Только они уснули, как всё стало неживым в комнате. Высокие стены, потолок, ровный зуд комаров, тела, обёрнутые в одеяла, чёрная в свете прожектора вкрученная лампочка.

Анна проснулась в половине одиннадцатого. Пустая кровать Шарвана стояла застеленной – ни морщинки. Оптимистичное солнце в окне очерчивало лучами все потёки и пятна стекла, стелилось прямоугольным ковриком, лаская нежный пушок пыли на полу. Вставать не хотелось, как при болезни. «А если он не вернётся?» – мелькнуло с надеждой и страхом. Но Шарван скоро вернулся, рассказал, что заправился, что купил две упаковки воды, что вымыл машину – что она как бриллиантик теперь. Кивала, слушала вполуха. Позавтракали в столовой – кашей и томатными тефтелями, кислыми, словно желудочный сок. Запили сладким чаем.

Посёлок быстро остался позади. Снова бесконечность холмов до горизонта. Смотрела в окно. Шарван пытался завести разговор – его клонило в дрёму и дорога серой полосой выскальзывала из-под взгляда. Ни встречных, ни параллельных, ни обгоняющих. Анна отбивалась модальными частицами.

– Слушай, о чём ты думаешь целыми днями вот так, там же в окне ничего такого? – Он спросил без злости, с искренним любопытством.

– Ни о чём.

– Так это правда, что женщины не думают?

– Почему, думают иногда… Им самим и другим от этого только хуже.

– И тебе?.. Ты перестала спрашивать последнее время, далеко ли нам ещё. Первый день ты не давала мне покоя вопросами.

– Ну и?

– Ты не спрашиваешь, я не буду отвечать… Слушай, Аня, а там, в гаражах, ну с этими кисляками. Всё в порядке у тебя с ними было?

– В смысле?

– Ну, они к тебе не?..

Она так долго раздумывала, что должна ответить, что прошло два часа, и пришлось попросить Шарвана остановить – понадобилось в кусты, и как раз неплохие кусты росли у дороги. Пустая пачка «Мальборо» в траве.

Холмы казались плюшевыми из машины. А птицы, они летели будто назад – не та у них скорость. Шарван попытался расспросить Анну о прошлом, о том, не мечтает ли она вернуться, будет ли кто-то скучать по ней. Получал неадекватные ответы. Шоссе, шум колёс. Дорога сливалась с мухой, севшей на лобовое стекло изнутри. Один раз Анна тоже задала вопрос, не совсем разумный:

– Слушай, а почему у тебя плохое зрение?

В виду она имела другое – почему его на такую, кажется, почти полицейскую работу взяли с плохим зрением.

* * *

Из окна седьмого этажа просматривалась река; над рекой мост, на мосту движение – машины, троллейбусы и маршрутки. За телефонными разговорами Леонид Иванович всегда стоял у окна – скучал, развлекался городской суетой и замедленным течением реки. Иногда постукивал подушечками пальцев по горшку с аспидастрой или по стеклу. Этот собеседник ему скучен не будет, даже если не произнесёт ни слова, но привычка есть привычка. Активировал функцию автодозвона – у них там всегда занято. Внизу опасно перебегал дорогу мальчик, на красный, между машинами – и что ему на набережной понадобилось? Мелькнуло воспоминание – то, что лежит на белом столе, становится мальчиком, но он напомнил себе: у него нет причин беспокоиться о случившемся тогда, скорее есть у собеседника, так что отвлекаться нечего.

Если отвлекаться на чужие дела, на лишние воспоминания, жизнь не сложится. Леонид Иванович оставался в этом отношении педантом – он не переносил лишнего. Не брал с тарелки лишнего куска, не имел ни одного лишнего предмета в обиходе, ни одной лишней персоны в кругу общения, ни одного лишнего полотна в галерее. У него было всё необходимое для комфорта и удовольствия, но те, кто в фантазии ставил себя на его место чтобы обладать всем, что дразнит, вызывали у него улыбку. В нашу эпоху сложнее избавиться от ненужного, чем приобрести новое, – он снисходительно наблюдал, как гибнут они, погребённые под вещами и отношениями.

– Алло?

Ответили неожиданно. Текла речная вода, рядком ползли в пробке маршрутки… Этот голос, как обычно, вызвал похожее на стыд неприятное переживание. И всё же как жаль, как жаль, что с братом последнее время всё труднее говорить о серьёзном, о волнующем. Раньше он был единственным человеком, способным понять рассуждения Леонида Ивановича – ведь именно он начинал дело. Однако за последнее время отключился, опустился… Если не сказать – отупел.

Впрочем, чего ожидать? Проведём мысленный эксперимент. Допустим, человек бросает якорь в некой бухте, у берегов Северного моря, и наблюдает за колонией чаек. Поначалу зрелище будет умиротворять. Затем наблюдатель начнёт замечать поразительные закономерности, сможет выделить структуру и ритмы существования колонии в полётах, добыче пропитания, спаривании… Если его интеллектуальный и духовный уровень позволяет, сможет соотнести эти закономерности с уже известными ему закономерностями природы, с закономерностями собственного существования и привычной ему среды. Сможет вжиться в происходящее, научиться дышать в его ритме и на шаг приблизиться к недоступной истине о живом. Однако, если наблюдающий будет и дальше продолжать в том же духе, не покинет бухты, чтобы в домашней тишине усвоить знание, он либо заскучает, либо впадёт в пустую систематику, от которой не больше толка, чем от коллекционирования марок. Он потеряет структуру: то, что находится у него под носом, станет для него невидимым, как невидимы для нас нити человеческого бытия. Начнёт тупеть и коснеть. Его не спасут ни красота пейзажей, ни мелодичность чаячьих кликов, ни наглядная мудрость биологии. Выхода нет.

И Леонид Иванович знал, что, если бы обстоятельства сложились по-другому и ему самому пришлось жить на месте брата, через какое-то время он тоже потерял бы интерес к беседам о проницаемой мембране между живой и неживой природой. Раньше их нельзя было различить – если они вдвоём становились у зеркала, Леониду Ивановичу самому бывало нелегко понять, где он, а где его брат. А когда виделись в последний раз, позапрошлой осенью, в них невозможно было признать близнецов.

– Алло! – повторили с раздражением в последней стадии.

– Да… Здравствуй, дорогой мой. Прости, задумался. Есть пустячный вопрос, но я решил позвонить.

– Что ещё за вопрос? Ты скучаешь по мне?

– Конечно, скучаю… Очень рад тебя слышать. Я вот о чём – эти девушки, с повышенным эмоциональным фоном и водозависимостью, они у тебя?

– У меня, – на том конце выдержали небольшую паузу, но, так как Леонид Иванович её не нарушил, продолжили: – Только зачем они мне здесь? Что я с ними буду делать? Ты знаешь, что у них локально сфокусированные переживания – нечего было срывать их с места. Здесь для них никаких условий. Хлорки одной уходит как на три душевых.

– Я знаю, знаю… Но и ты знаешь, что в городе они мешают больше. Того и гляди, инфлюэнца очередная от них поползёт. Поверь – у тебя проще. У тебя – как за кулисами, делается, что хочется. А здесь им не место. Они сами это поняли… Я тебе скажу – без хлорки можно обойтись.

– А если у меня инфлюэнца?

– Какая у тебя инфлюэнца! Не заигрывайся – у тебя не болеют, не умирают. Разве что вполсилы, для развлечения. Ведь так?

– Угу, – подтвердил неохотно. – За кулисами… Ты на сцене! Прима-балерон… Я их пока в карантин поместил.

– Карантин? Прекрасная идея! – Леонид Иванович энтузиазмом заглаживал неловкость – нехорошо было напрямую указывать брату на его обстоятельства, но тот в своих выдумках иногда становился невыносимо последовательным. – Заодно передохну́т – с дороги.

– Передохну́т, если не передо́хнут.

Небольшая заминка в разговоре – каждый ждал реплики другого. Потом заговорили одновременно; брат уступил и дал Леониду Ивановичу сказать:

– Ты знаешь, что ещё одна девочка должна была с ней… я имел в виду с ними подъехать. Она позже появится. Нестыковочка вышла.

– Я впускаю всех, кто ко мне приходит. Но я не люблю, когда ты форсируешь события.

– Да я ведь сам не люблю! Но так получилось – немножко болезненно. Нелегко понимать, чего они хотят. К чему стремятся. Одно, через две минуты другое. Я тоже за естественное развитие, оно и было бы естественным, если бы они сами естественно себя вели. Сами виноваты. Но ты же знаешь, что люди per definitionem ведут себя неестественно. Ты её просто со всеми размести. Улажено? – Улажено? – повторил звук в звук. Леонид Иванович бросил ещё пару слов в надёжде, что на этот раз удастся поговорить по душам, обсудить новые идеи, некоторые модели, но брат, помолчав, буркнул «До свидания». Положили трубки одновременно.

По бело-зелёному полу человек, нажавший отбой, подошёл к бордовой двери. Раз воровато оглянулся, вставил ключ. Оказавшись у себя дома, в своей любимой квартире, бросил трубку, лёг на тахту и заплакал. Однако, не проплакав и минуты, сел, скрестил руки на груди и прошептал: «Нестыковка-нестыковка. Или шанс».

* * *

Ночи стали холодными, но Анна не соглашалась ночевать внутри. Они заворачивались в ватное красное одеяло, которое валялось в багажнике по старинной традиции, на случай, если машина сломается в пути и придётся лежать под ней. «Фольксваген» вовремя проходил техобслуживание и не ломался, но прежде одеяло ездило у кого-то в «Жигулях», поэтому верхний атласный слой во многих местах был разорван и покрыт маслянистыми пятнами. Оно пахло машиной. Начали кашлять и принимать шипучие таблетки из аптечки, растворяя в драгоценной минералке, и кашляли дальше.

«Лилипуты не приходят больше по ночам. Видимо, далеко им. Я почти выздоровела, а Шарван – нет. Кашляет с каждым днём всё сильнее. Боюсь, как бы не было у него воспаления лёгких. Подспудная мысль: а если он умрёт, что я буду здесь делать, не знаю где? Водить машину я не умею. Сегодня мы не едем, он лежит на заднем сиденье, у него температура. Это я настояла не ехать. Больниц он по близости не знает. Короче говоря, приехали.

Мне кажется, Сергей, должно быть, умер. Не знаю, откуда это. Мне почти нравится так думать. Терпеть не могу этот дерьмовый сентябрь! Или ещё август? Или уже октябрь? Я опять думаю о смерти. Лиля умерла, Сергей умер, Шарван… нет, ещё кашляет на заднем сиденье. Это как смотреть на падающие капли перед лицом, смотреть, и ожидать, и предвкушать.

Не хотела писать, ладно, напишу. Я думаю – а вдруг я беременная? Мы не предохранялись ни единого разу! От этой идеи у меня всё сжимается, от сердца до матки. Так хочется, зачем – понятия не имею. Что я с ним буду делать, с ребёнком, зачем он мне? А хочется так сильно, что я почти верю.

Сейчас усну. Вороны так мило летают. Нет, открою и съем консерву, а потом – усну».

Шины, шорох, шоссе.

– Не устал ещё? Как ты себя чувствуешь?

– Мы и так последнее время больше отдыхаем, чем едем.

– А тебе не один хрен, агент ты, блин, 007? Боишься на задание опоздать?

Он не ответил, она отвернулась, думая:

«Это не сердце, сердце справа болеть не может. Это тянутся жилы. А сердце болит – как стеклянная палочка. Оно становится стеклянным и не может… это… сжиматься-разжиматься, толкать кровь. Куда-то». В дрёме:

– Слушай, Шарван, а ты Платона читал?

– Чего?

– Ну книга такая. У Лили была. Она говорила ещё, что там кто-то сидел в пещере, и ему было хорошо, намного лучше, чем в городе жить. Всё натуральное. А потом вышел, и оказалось, он во всём ошибался, всё оказалось наоборот, его любимые верблюды оказались тенями табличек, которые носили на палочках какие-то сумасшедшие греки под пещерой мимо огня, его любимая радиостанция оказалась эхом, несколько тысяч лет отражавшимся от стен пещеры. Туда – сюда. В общем, эти сумасшедшие греки объяснили ему, что он во всём ошибался. И что это нормально, что у него конъюнктивит, у всех, кто из пещеры выйдет, начинается конъюнктивит от избытка света, они всё равно в этом свету ничего не видят и никогда не увидят, это как когда ты фары включал, чтобы я звёзд не видела. Но ему сказали, чтобы он, ну, который вышел, чтобы он пошёл обратно и всем рассказал правду и сказал, чтобы они наконец выходили. Я думала, они, те, что внутри, его побьют, но Лиля говорила, они были связанными лицом к стене. Так что побить не могли. Я сама не читала, это Лиля рассказывала. И там написано, как сделать, чтобы им всем, как выйдут, было хорошо.

– Какая Лиля, какая книга? Ты о чём, Анюта?

– Не валяй дурака. – Анна резко повернулась, но он безмятежно смотрел вперёд, на дорогу. – Ты наверняка был в Лилиной квартире после меня. Может, видел книгу. А может, и нет – мне плевать. Но Лилю ты видел. Лилю ты знал, ты не мог не знать её. И ты знаешь, куда она… она делась потом. То, что осталось, делось.

– Я не читал Платона. Мне жаль, но здесь я не могу помочь тебе.

Через час, посмотрев на её одеревеневшее лицо, Шарван едва не спросил, о чём она думает, но вспомнил, что ни о чём. Ни о чём не думать – даже вообразить невозможно. Но можно поверить, заглянув в пустые глаза. И позавидовать. Ему представилась пустота вместо мыслей внутри Анны. Вакуум, неустойчивые частицы на миллионную долю секунды. Так хочется. Так не получается его уловить. Образ не впервые приходил к Шарвану, и в который раз он решил: когда они снова будут заниматься любовью, нужно поймать этот момент, проникнуть не только в плоть – попасть в эту мерцающую пустоту. И знал, что опять забудет, поглощённый обычным удовольствием. – Может, я и встречал где-то такую книгу когда-то… Не помню точно, – сказал, чтобы сделать ей приятное.

10

… Машина стоит. Закат. Анна спит на переднем сиденье, уложив голову на нагретую солнцем панель. Капли пота над губой. Если существует край света, они должны были его миновать. Иногда представляется, что «Фольксваген» едет по кругу – ясно, Земля ведь круглая. Если бы Земля была круглая, они бы уже объехали её и разошлись бы. Она вернулась бы в свою съёмную комнатку, и пошла бы на свою задрипанную работку, и звонила бы родителям, и прислушивалась бы по вечерам к сериалам, что смотрит за стеной хозяйка, и смотрела бы свои. Шарван пошёл бы по своим таинственным пустым делам. Но – видимо, безнадёжно плоская эта Земля. Расставлены на ней, как фигурки: человечки, домики, машинки и деревца. И жарко. А для здешних мест, для равнин и холмов, фигурок не хватило.

Анна слышит сквозь сон приближающиеся шаги Шарвана и понимает, что он что-то несёт; что-то несёт ей. Открывает глаза и видит прямо перед собой яблоки. Светло-зелёные, но крупные, спелые. Кивает. За очками Шарвана – не угадать: то ли обида, то ли неуверенность, то ли непонимание. Яблок спросонья не хочется, но берёт одно. Оно так плотно налито, что сладкий сок брызгает из-под зубов на нёбо. У Шарвана в пакете килограммов пять, не меньше. Тоже придумал… змей-искуситель-максималист…

… Обочина. Стемнело, дождь перешёл в ливень, потом в сплошной поток с неба. Ехать невозможно. Выйти тоже. Вещи с заднего сиденья скинуты на резиновый половик. Сиденье неуловимо поскрипывает, и фары встречной, у которой в эту секунду срабатывает АБС, выхватывают слипшиеся тела с кое-как сдвинутой одеждой; раскрытые пропасти ртов в момент перед соединением. Когда тихо клацают зубы о зубы. Вода везде, кроме салона, она рекой стекает по стёклам и закрывает уши равномерным шумом – они не слышат друг друга. Тесно, ударяются о потолок. Локти соскальзывают с подлокотников в пустоту.

Затем сидят, укутавшись в одно одеяло, всё ещё слипшиеся, как желейные конфеты на жаре. От привычки к скорости им кажется, что они бесшумно летят в невесомости и их скорость возводится в куб каждую секунду…

… День. Параллельно дороге – канал со скошенным бетонным дном. Десятки километров подряд. Шарван говорил, по этому каналу пресная вода течёт туда, где она будет жить. Анна захотела искупаться. Шарван протестовал – слишком холодно и глубоко. Она настаивала из упрямства – будет он ей указывать; не для того она с самого начала всё так поставила, чтобы он ей указывал. Он кашляет, болезнь всё не оставляет его. Он говорил, что не замечает, как кашляет.

Прыгнула. Ледяная вода укусила в первый момент, но потом под кожей разлилось щекотное тепло. Плыла. Рывками – синхронные движения. Руки и ноги резко вытягиваются и сокращаются. Брассом. Голова движется над стеклянной водой. Ну наконец получилось – оттолкнуться от бортика, и вперёд! Тело скользит над глубиной, четыре метра внизу. Большие пальцы ног то и дело попадают на бетон – канал узкий. Плыла с удовольствием. Потом не могла выбраться. Пальцы соскальзывали с обросших чем-то слизким стенок, и не было ни зацепки, ни выступа. Шарван молча смотрел сверху на ужимки, отчаянные выверты её тела. Без смеха, даже глаза без смеха. И не протягивал руки. Помощи не просила, злилась. Замёрзла.

Очередной раз безнадёжно сорвавшись в воду, заметила прямо над собой линии электропередач. Тоже параллельно дороге. На проводе сидел воробей. По проводам зудом шёл ток…

«Мои слова становятся жухлыми листьями. Серыми, ломкими – я говорю только шёпотом. Сейчас без дурных расчётов видно, что осень. Я высчитывала времена года, как высчитывают дни с последней менструации. И просчиталась. С детства ненавижу осень. Из села – в школу. И ясно, что главного за лето не случилось. А последние три года, когда я всё ждала чего-то, – ещё больше возненавидела осень. Знаю: вернётся весной тепло – а я стану на год старше. И так каждый год. Сейчас мне 28, будет 29. Не такой великий возраст для тех, у кого уже есть семья, приличная работа. У меня не было ничего, и я чувствовала себя так и не повзрослевшей старухой. Вот как раз той, что умерла у Лили дома. К чему я всё это пишу? Я же дождалась!!! Чего-то. В свои 28. Не совсем того, чего ждала. Я мечтала, что стану каким-то старшим менеджером по продажам, и мечта оставалась недоступной. И богатых красавчиков я не искала, мне хватило бы… тогда… Сергея…

Произошло – не произошло… осень так осень… Больше всего мне хочется, чтобы мы не приехали никогда. Никогда. Недавно у нас стала машина. Шарван подумал, что бензонасос. Я так обрадовалась и видела, что он тоже… Что ему тоже этого хочется, но поломка оказалась ерундовой, даже поломки настоящей не было. Ладно, хватит. Вот он идёт. Накрывает меня своей курткой. Я и не заметила, что замёрзла. У костра-то! Вся кожа в пупырышках. Укутывает. Заглядывает. Не смотри!!!»

Кроме разведённого Шарваном костра горело много других, по холмам. Анна, кутаясь в куртку, смотрела на огни, разбросанные вдали на разной высоте. Кто их зажёг и для чего? Чьи силуэты мелькают подле них? От костров остро пахло осенью, гарью. Тонкие деревья на холмах то сгибались от ветра, то выпрямлялись. – Едем?

Этой ночью появилось много машин: по их стороне поднималась красная цепочка огоньков, а по противоположной спускалась цепочка белых. Ехали до утра.

Завтрак: суп из консервы. Еда с усилием проглатывается саднящим горлом. Язык шарит за зубами, собирает остатки. Язык хочет в другой рот, целоваться. Расчёсанная царапина на шее. Обкусанные ногти. Радуга после дождя. Собираются засыпать в машине – снаружи мокро. Обнимаются. Обветренные губы до боли прижимаются к обветренным губам.

Звон издалека. У самого горизонта в желтизне вырисовываются серые кубики. Строения. Закрытым глазам солнце кажется чёрным. Волны воздуха бьются о кузов. Проводит рукой по волосам, сжимает их пальцами на затылке. Говорит, не глядя на собеседника – глядя на залитое далёким солнцем осеннее молчание вдали.

– Слушай, а может быть, мы как-то… Как-то… Ну, ты, я… Не знаю, как объяснить… Как-то останемся?

Почувствовала его взгляд не оборачиваясь. А, так это уже не степь там… Поля. Настоящие поля. Сжатые. Местами выжженные. Квадратные. Худые желтоватые перелески между ними. Дымка в воздухе. Нет, эти кубики – не строения. Они прозрачные, и внутри что-то шевелится. Жидкое. Нет, густое. Пульсирует.

– Может, – ответил с напряжением в голосе.

Вздрогнула от прикосновения. Он переключал передачу и дотронулся случайно. Машина въехала в густой дым. Правая обочина горела. В дыму угадывались силуэты, слышались уверенные голоса.

– Вот сволочи! – Шарван ударил ладонями по рулю.

И спокойно, извиняющимся тоном, объяснил:

– Как уберут зерно, каждый год жгут… Ну, это, что внизу остаётся… Дерну… Уже сто раз их штрафовали… Им так, видите ли, удобно сеять потом. А то, что здесь три АЗС… Когда-нибудь дождутся – разнесёт всё здесь…

– Они зависят от урожая, – заметила Анна. По-прежнему чувствовала его острое внимание. Вопросительное. Огонь и дым остались позади.

– А ты часто так ездил? Много возил людей?

– Средне.

Интонация изменилась резко, стала официально-чужой, как у политиков на теледебатах. Это разозлило.

– Ты как? Спал со всеми? – Теперь повернулась к нему, он едва успел отвести глаза.

– Большей частью я возил мужчин.

– Ну и что?

– А ничего. Не так медленно тащились. Но на одних консервах.

Они засмеялись, и Анна увидела за стёклами очков глаза, то ли смертельной обиды полные, то ли ожидания.

Прошло ещё два дня. Несколько раз она ловила на себе странный, острый взгляд Шарвана, и несколько раз ловила себя на том, что сама смотрит так же. В остальном всё оставалось по-прежнему, и она почти уверилась, что так теперь будет всегда, и перебивала всякий разговор, если он приближался к больной теме. Других тем не было – телевизора в машине нет, и новостей они не знали, поэтому почти перестали разговаривать. Похолодало. На стоянках прохлада невидимо вползала в машину через щёлочки, и ноги застывали, несмотря на то что Шарван обвешивал её какой-то своей, неподходящей одеждой. Теперь они могли заниматься любовью только внутри. Заднее сиденье покрылось пятнами. Анна изучила каждую ниточку его обивки. Из-за холода ещё сильнее прижимались друг к другу, и даже по окончании никак не могли разняться, так и сидели прижавшись, покрываясь пупырышками от того, что раздеты.

Шарван то и дело переводил взгляд с дороги на неё и смешно закусывал верхнюю губу. Расслабленная, сросшаяся со своим сиденьем, она неожиданно осознала, что машина свернула с трассы и едет медленно по узкой дорожке. Сердце застучало противно быстро, стекленело от напряжения. Непослушные руки искали места, но не находили ни на подлокотнике, ни на коленях, ни на сиденье. И принимались выгибать пальцы – суставы хрустели. Глаза бессильно искали выезд на основную трассу, но находили кубообразные серые здания, похожие на кубики с жидкостью, что оставили позади пару дней назад. Нет, это не жидкость – это поблёскивают окна, за которые она не хочет.

Открыть дверцу и выскочить на ходу. Закричать: «Не отдавай меня!» – как маме про детский сад.

– Я уверен, что ты не расплачешься, – сказал Шарван.

Ей пришлось собирать рассыпавшийся голос, чтобы сказать:

– Пожалуйста.

– Ты ни разу не плакала за всё это время. Это не больше чем переломный момент. Мягкая постель, тёплая еда будут тебе. Тебе все будут рады. Через неделю ты сама привыкнешь и никуда оттуда не захочешь. Вот тогда можешь поплакать. Поплачь тогда. Но не сейчас. Всё равно, куда нам деваться, если…

– И почему бы мне не поплакать. Если переломный момент. Я не хочу с тобой. Я сама. Я к себе домой хочу.

– В твоей комнате давно живут другие люди. Ты же понимаешь…

– Я хочу туда домой, к Лиле! Ты зачем, зачем забрал меня? С ней было хорошо!

– Спокойно. Не волнуйся.

– Мне не по себе. Я не хочу.

– Вижу.

Стянула волосы сзади пучком. С тупой тоской смотрела на последние уплывающие обочины. Торчащую сухую траву. Сказать, что болит горло? Что она не пойдёт? Упереться ногами в асфальт?

– Останови.

– Не дури.

– Серьёзно. Мне нужно. Я дотуда не дотерплю.

Вышла. Вдохнула. Воздух свежий, горький. Выдохнула неровно. Отошла. Присела. Жёлтая струйка мочи потекла из неё на траву. Забрызгала ногу. Мелких муравьёв посносило в лужу. Смотрела на них слишком долго. Тянула время. Как оттягивают жвачку от пола. Кончился бы бензин.

– Всё в порядке?

– В порядке.

– Минут через двадцать будем. По трассе за две бы доехали, но по этой, раздолбанной…

– Понимаю. Бьётся подвеска.

Маленькие светящиеся часы над радиолой. Облака расплываются белой рябью по небу. От двадцати минут остаются пятнадцать, позади исчезает дымящаяся гора шлака, от пятнадцати остаются девять, поворот налево, горы серого песка, слева здания, по обе стороны здания, стоп, двадцать прошло, но они ещё движутся. Счастье. Двадцать одна, двадцать две, двадцать…

– Всё.

Шарван заглушил двигатель и повернул лицо к ней. Она с трудом оторвала взгляд от часов. Очки обводили его глаза кругами, как от бессонницы. Чисто выбрит. Каждое утро он брился электрическим «Филипсом». Только сейчас обратила внимание.

Анна чуть не выпала из машины от неожиданности, когда дверцу открыли снаружи. Перед глазами оказался тряпичный пояс брюк. Подняв глаза, увидела большеголовое немигающее существо, после недолгих колебаний отнесённое к женскому полу. Очень круглая голова, рыжеватый пушок волос сверху, бледные веснушки.

– Привет. Рада тебя видеть. Идём.

Анна вышла из машины, немного постояла, обретая равновесие, но существо повторило:

– Идём, идём, – и быстро зашагало в сторону одного из зданий. На полсекунды растерявшись, последовала за женщиной. Лишь раз бессильно оглянулась на автомобиль. Тёмный. Нужно будет спросить у Шарвана, какая точно модель, когда он будет уезжать. Нужно будет проводить его.

– Света, – представилась сопровождающая, когда Анна добежала до неё.

– Аня, – пробормотала.

– Знаю.

Света завела её внутрь здания, в темноватую прихожую или полуподвал. Потом они поднялись на лифте и долго шли по загибающимся коридорам. Вокруг сновали люди. Анна смущалась, опускала взгляд на плитку пола, белую и зелёную, она отвыкла от человеческого присутствия, но на неё всё равно никто не обращал внимания. Все были заняты, и все в такой же невзрачной зеленоватой одежде, как Света.

Света, не останавливаясь, поведывала о жизни в Колонии: вообще здесь хорошо, существование тонко налажено, есть горячая вода, электричество, отопление, уходить бесполезно и некуда, вкусное здоровое. (они остановились возле маленькой комнатки, чернявая грустная девушка выложила на стол запечатанный полиэтиленовый пакет с постельным бельём, Света расписалась и передала пакет Анне)… питание три раза в день, крыша над головой, развлечения, одежда выдаётся, она вольна, конечно, носить и своё, если хочет, но тогда будут проблемы со стиркой и износом, как тут после центрифуги разберёшь, где чьё, личные вещи лучше надевать по праздникам, все так делают, она ещё найдёт себе много понимающих друзей, жизнь превратится в долгий праздник, Колония сама обеспечивает себя всем необходимым, так что немножко поработать придётся, не больше чем там, но ведь без работы было бы скучно (запечатанный пакет с одеждой, Света расписалась), что она, кстати, умеет делать, ладно, потом, это регистратор, после того как вымоется, пообедает, подстрижется, как зачем стричься, за время пути могли завестись вши, сейчас покажет, где она будет спать, и занесут постель. А вообще здесь настоящий рай для таких, как они обе.

Света улыбнулась, глядя в глаза, и Анна попыталась улыбнуться в ответ этой рахитичной голове, думая только о том, как бы улизнуть хоть на секунду, попрощаться с Шарваном и поблагодарить его… За что – не знала сама.

– Там туалет. Нам сюда. Некоторые, как слышат «колония», так сразу пугаются, что это тюрьма, но всё обстоит совершенно не так, наоборот. Колония – латинское слово, по происхождению связанное с обработкой земли и родственное слову «колесо», Колония Агриппина, например, знаешь что это? Это Кёльн. Город такой. А Колония Сант-Хорди? Это курорт в Испании, рай на земле.

Они оказались в гигантском помещении, освещённом лампами дневного света. Вверху тихо гудела вентиляция. То, что на первый взгляд выглядело как ряды этажерок с блеклыми вещами, оказывалось кроватями, рядами многоярусных кроватей. Вернее стойками, к которым, как ячейки, крепились спальные места. До потолка. Ряды разделялись перегородками и лестницами, по которым поднимались и опускались жилицы – здесь были только женщины. Анна не считала ярусы, стояла оглушённая.

– Твоя – четыреста вторая. Давно ждала тебя! Закинь постельное, а одежду возьми с собой, наденешь, когда вымоешься.

Нерешительно взялась за перекладину лестницы.

– Не тот ряд! Вторая – значит самая левая лестница. Так? Четвёртый уровень! Ничего, освободятся места, переберёшься пониже. Сейчас нас не очень много в Колонии, были времена, здесь было переполнено.

Поднимаясь, всей спиной чувствовала свою нелепость. Чувствовала, что Света наблюдает. Место четыреста два при ближайшем рассмотрении оказалось не таким уж и маленьким, размером почти с двуспальную кровать. Матрас, подушка, несколько крючков и полочек, как в поезде. Сетка, которую можно поднять, – страховка от случайного падения.

– Что ты там так долго? Спускайся, потом обустроишься. А то до обеда помыться не успеешь.

– Я не голодна.

– Все так говорят. Ничего, привыкнешь – понравится. Наша Колония – это чудо, во-первых, чудо, что мы все оказались в одном месте, – Света понизила голос, – ты видела эти пространства пока добиралась, представила – если распределиться равномерно, если бы мы рассеялись? А так и было… Но есть большее чудо: то, что чужие и друг другу неинтересные… Туда проходи! Гм… люди, случайно оказавшиеся в одном месте, вместо того чтобы драться и выяснять, кто на кого будет трудиться… здесь налево… ни с того ни с сего сложились в единый организм, и этот организм вдруг сам ожил, и заработал справедливо и разумно, и выросли здания, и нам всем хорошо в них.

– А можно я сейчас… Мне совсем на секунду в машину сбегать?

– Тебя ждут уже полчаса!

Старомодная парикмахерская. Женщина в халате с ножницами. Анна расслабилась в кресле и слишком поздно поняла, что с ней делают, – голову обривали наголо. Она хотела сказать: «Вы рехнулись, что ли?» – но было поздно, волосы посыпались вниз. Взвизгнула под ухом машинка, обнажая кожу головы. Всё равно не решилась бы сказать…

– Ещё лучше потом расти будут, – комментировала из угла Света, – Марину Цветаеву помнишь? Всё, теперь в душ… Да, принадлежности получить.

Душевая оказался большой, на пятьдесят кранов, но сейчас только Анна находилась в ней – Света ждала снаружи. Разделась медленно. Сняла свои весенние, автобусные брюки и блузку. До дыр истёртые, все в пятнах. Вряд ли они ещё годились для праздника. Как непривычно легко шее. Рука тянется убрать волосы со лба – и нечего. Посмотрелась в тусклые зеркала. Восхитительно-тифозная голова, белая-белая… Над правым виском торчит волосок – недостригли. Большой обиженный рот, съёжившиеся соски, такой волосатый по сравнению с головой лобок и щуплые ноги. Недощипанная курица, растаявшая после глубокой заморозки. Включила душ, хлынула вода. Открыла мыльницу. Заметила, что раздевалась, не выпуская из рук полученную под роспись зубную щётку. А паста где?

Света уже сердилась, когда она вышла:

– Ну ты и моешься, так и воды не напасёшься, и без еды останешься.

– Мне совсем не хочется есть. Я на самом деле должна забрать ещё кое-какие вещи из машины, я ничего не взяла.

– Успеешь. Идём за мной.

В столовой было душно, но довольно холодно. Света показала Анне её место за длинным столом. Сновали официантки, было чисто. Перед ней поставили тарелку с супом. Унесли. Тарелку картошки с сосиской. Унесли. Она сидела прямо, руки на коленях, смотрела перед собой. Её контузило шумом голосов, лязгом вилок и ложек, количеством питающихся – после стольких недель тишины и шёпота.

За обедом последовала длинная беседа с регистратором – привлекательным молодым человеком. Унизительные вопросы. Нет, не вопросы унижали, но ответы, которые приходилось давать. Какое у неё образование, где она работала, что умеет помимо, какие хобби, была ли замужем. После каждого ответа регистратор поджимал губы и отворачивался к монитору: что-то выискивал. Наконец он поздравил Анну с приездом и на три месяца определил гладильщицей.

– Работа несложная, приступать можешь прямо сейчас.

Света уже растворилась в людском рое, регистратор сам отвёл Анну в комнату 713, гладильную. «Зачем спрашивают про старую жизнь, разве здесь как раз не от того прячутся, что всё в старой жизни не так?» – злилась на ходу. Пять женщин стояли возле гладильных… скорее столов, чем досок, утюжили уже намозолившую глаза униформу. Она была шестой. Запах, ударивший в нос, заставил вздрогнуть: перед глазами встала прачечная, куда пятнадцать лет назад мама еженедельно сдавала бельё. Стиральный порошок и горячая чистая ткань.

Работа оказалась нудной, но умиротворяющей. Соседка по столу время от времени пыталась наладить контакт. Безуспешно. Три часа пролетели быстрее, чем Анна ожидала, зазвенел звонок – конец их смены.

– Эй, ты утюг забыла выключить! – закричала вслед общительная коллега.

– Ой, да…

– Куда ты так летишь?

– Послушай, где здесь выход? Такой, куда машины подъезжают?

– Но все идут ужинать. Чудная ты. Стриженая – новенькая или больная?

– Новенькая.

Побрела с остальными в столовую. В здании наверняка имелся не один выход. Как вернуться к нужному? Эти коридоры, этажи… Анна предполагала поступить с ужином так же, как поступила с обедом, но, не заметив, съела все блины с повидлом, выпила всё какао. После ужина многие разошлись – отдыхать, развлекаться. Анна оказалась в одиночестве. Свободна. Она побежала по коридорам, крашенным в блекло-голубой или серый, путаясь в направлении, сталкиваясь с проходящими мимо. Лифт не нашла, наткнулась на пустую лестницу, долго бежала вниз по ступенькам, не считала светлые пролёты, наконец оказалась у узкой двери наружу. Это был другой выход.

Моросил мелкий дождь. Если обойти здание, по-любому окажешься у нужного места. Анна шла вдоль серой кирпичной стены, которая всё не кончалась и не кончалась. Многочисленные углы оказывались не решающими. Строение не было квадратным. Оно было очень большим. Сквозь дождь просматривались другие, такие же кирпичные. И только самое дальнее казалось кубом из дрожащей воды. Всюду асфальт. Две одинокие фигуры в плащах в отдалении. Нескольким деревьям не справиться с тоскливой пустотой. Она боялась отходить от стены, чтобы не ошибиться зданием.

Наконец Анна пришла к тому месту, где её забрала Света, но «Фольксвагена» там не было. Решив, что это просто похожая парковка, пошла дальше, ещё торопливей. Через какое-то время вернулась к узкой двери. Голая кожа головы мёрзла под мелкими каплями. Значит, Шарван загнал машину в гараж. Да, разумно задержаться в Колонии на пару дней перед дальним возвращением – нормально питаться, нормально мыться. Обходила во второй раз… Вернулась на место своего прибытия и, рассматривая грязный след разворота на асфальте, продолжала рассуждать, что Шарван отдыхает где-то в внутри.

След шин, исчезающий в точках дождя, уводил на дорогу. Туда, откуда они приехали. Вне пределов видимости скользил по мокрой трассе крошечный «Фольксваген».

Нехорошо получилось.

Еле нашла свою спальню. Спальных залов было несколько – мужские, женские. Один пустой, заросший паутиной. Хоть номер своей ячейки запомнила, и то хорошо! Первые четыре яруса были плотно заселены, пятый – частично, верхние – почти пустовали, всего несколько ячеек казались обжитыми. Любители экстрима.

Анна поднялась. Застелила простынкой матрас, вдела подушку в наволочку и одеяло в пододеяльник. Аккуратно развесила свои убогие «личные вещи». Кроме этих штанов и рубашки, лифчика и трусов, вещей у неё не было. Кстати, местное нижнее бельё удобнее: хлопковое, а не синтетически-кружевное, в котором она вышла из Лилиной квартиры. Лилино, а не её.

Подняла прозрачную страховочную сетку. Поискала, но не нашла никакой шторки, которая могла бы её закрыть от остальных. Как же здесь переодеваться? Ах, да, на входе в спальню – «Ж», как на женском туалете, то есть здесь только женщины. Она переоделась в казённую пижаму, ватиновую, почему-то в детских домиках. Закрыла глаза и представила: мелкий дождь на лобовое стекло, шорох колёс, ритм дворников. Ритм… Где сейчас? Уснула быстрее, чем подумала о сне, и проснулась от стука. Стучали в перегородку со стороны головы. Снизу поднимался разнородный шум – голоса, шаги, смех, щелчки.

– Вставай, – сказали из-за перегородки. – Звонок к подъёму был, не слышала?

Укутавшись в одеяло, Анна попыталась заглянуть в соседнюю ячейку, из которой доносился голос. Но она не решилась высунуться достаточно далеко и увидела только сплошной ряд белёсых сеток. Быстро натянула казённые штаны и рубашку, спустилась вниз.

Женщины, разных форм и размеров, возрастов и запахов, перекликались, но на неё не обращали внимания; обходили её, куда-то спешили. Пошла за ними. Правильно – прежде всего в туалет, в очередь к хлопающим дверцам кабинок. Туалет огромный, это просто какой-то лабиринт с унитазами (снилось?). Десять секунд закрытого одиночества, обиженно надутых губ в кабинке. Щелчок ручки, очередь к умывальникам. Дура – не взяла с собой мыла и зубной щётки. Бог с ними, так – ополоснуть лицо холодной водой. На часах – без десяти семь, пора на завтрак. Уже легко нашла своё место в столовой. Вячеслав, полный техник напротив, и Яна, совсем девочка справа, пожелали ей доброго утра. Анна ответила на приветствие и удивилась: до чего они все одинаковые в одинаковой одежде – мужчины, женщины, старые, молодые.

Дорога обратно всегда легче и быстрее. Шарван ещё раз прокрутил в голове короткий разговор с братом шефа, прикидывая, как удачнее внести его в отчёт. Братом-близнецом. Иногда Шарвану казалось, что Леонид Иванович подшучивает над ним и сам встречает его в Колонии, представляясь не собой. Но в кабинете слишком грязно, Леонид Иванович никогда бы не допустил, не говоря уже о манере общения. Разговор складывался хорошо, почти до конца, когда собеседник ни с того ни с сего рассердился:

– Сам придумал или кто подсказал? Мне теперь вокруг каждого нового кругами бегать? Переодевать, переобувать, пеленать? Что ещё?

Ответил:

– Не сам. Леонид Иванович.

Шеф никому не позволил бы лгать себе в глаза.

Часть вторая

Цифры

11

Первый полный день в Колонии прошёл гладко: несколько знакомств в разных ситуациях: еда, работа, отдых. Внутри грудной клетки Анна словно раздвоилась: одна её половина, как гусеница, завернулась в кокон, закрылась, закупорилась и уснула. Но была тяжёлой, а приходилось носить её всё время с собой. Давила то на переносицу, то на затылок. Вторая половина – лёгко катилась по гладким минутам и часам, выскальзывала на поверхность лица уместными улыбками и сдержанным любопытством, генерировала слова бескрайних разговоров, тщательно утюжила рубашки, знакомилась, успевала прятать красноватые глаза при неосторожном взгляде собеседника, не срывалась с крутых поворотов настроения.

Собственное отражение в мутном зеркальце над умывальником Анне нравилось, оно как нельзя лучше соответствовало среде. Немного не хватало привычного одиночества. Такое количество людей сразу – как обожраться после диеты. Кроме того, не хватало какой-нибудь вещи, которую она могла бы положить в своём 402. Личного предмета, какого у других нет. Открытки, например, или камешка. У других она видела пёстрые личные вещи на полках, что-то яркое, как жизнь-смерть-любовь. Как кукла Барби. Но откуда эта красота – не имела понятия, ничего похожего на магазин, лавку, ларёк или бутик она в Колонии не замечала. А у себя не замечала ничего похожего на деньги.

Закончив глажку, поужинав, попетляв по серым коридорам, Анна поднялась к себе в 402. В спальне почти все ячейки стояли пустыми. Народ ушёл развлекаться. Говорят, здесь есть телевидение. Танцы. Компьютерные игры, хоть и устаревшие. Какой-то клуб. Её звали с собой, но она улизнула, спрятавшись в туалетной кабинке.

Теперь лежала, вглядываясь в точки на обшивке перегородки между стойками. Пятнышки. Крапинки. Полосочки. Могла бы лечь хоть поперёк – ячейка позволяла. Сетку подняла. Не потому что боялась упасть, а потому что хотела отгородиться от и так пустой спальни.

Кромка вечера обозначилась людским гомоном. Анна перевернулась на другой бок и наблюдала сквозь сетку, как женщины по-паучьи расползаются на свои места. Новенькие, легко вычислила их по свежим ёжикам на головах, поднимались так же неловко, как она. Их было трое. У остальных получалось лезть почти изящно, не прерывая бесед и жестикуляции. Через некоторое время движение утихло, свет ламп наверху потускнел, смешиваясь со свечением из высокого окна с деревянной рамой. Одиночки ещё прокрадывались тихо на свои места.

Анна уснула вместе со всеми.

Ей снилось, что невидимое, но уловимое в звуке и запахе море входило через развороченные стены гладильной, посреди которой стояла Лиля в чёрном бархатном платье, скрестив на груди руки, и говорила, говорила, а Анна не решалась ей возразить, потому что помнила о её смерти. Раз за разом Лиля повторяла, что не разобралась в ситуации, иначе никогда не допустила бы, и раз за разом просила её простить. Слово в слово, как механизм. Но тут удивилась – почему Лиля говорит мужским голосом. Оказалось, она приняла за Лилю Шарвана. И в тот же момент голос изменился. Стал женским и смутно знакомым, и та же просьба простить, и то же «я не разобралась». Догадалась – её собственным голосом.

Из-за двери спальни выглянул улыбающийся призрак лилипута. Анна улыбнулась – ему и, оказывается, добрым воспоминаниям. Теперь он будет ходить за ней повсюду, по квадратикам пола.

… Анна водит утюгом, а голос Каролины, этой весёлой гладильщицы, всё удаляется и удаляется, потому что Анна почти не спала этой ночью и сейчас засыпает стоя. Каролина всегда рассказывает о своих приключениях, она страшненькая – щупленькая сутулая блондиночка с острым носиком, но мужчинам нравится, и её радует присутствие Анны – Надежда Фёдоровна слушала невнимательно, комментировала непонимающе, а старушки-хохотушки на другой стороне не слышали.

Этой ночью в темноте Анне невыносимо хотелось умереть. Она не могла спать – слишком остро хотелось умереть. При этом она продолжала бояться смерти и боли. Ей хотелось слиться с матрасом. Или со стенкой ячейки. Чтобы на подъёме 402 оказался пустым. При тошноте нужно вырвать, избавиться от дурной пищи, а ей в этой нудности необходимо было избавиться от существования. Словно её запихивали жизнью, как ребёнка – невкусной едой, и жизнь вытекала изо рта, не проглатывалась. Анна вертелась и извивалась, но беззвучно – чтобы никого не разбудить. Сломала ноготь, что-то выцарапывая из матраса.

Сейчас ночные чувства непонятны самой, называются длинным словом «адаптация». Сначала не могла вспомнить слово, теперь помнит. Стоит рядом с Каролиной и Надеждой Фёдоровной. Как и они, ждёт звонка к обеду. Чёрт, смена только началась. Хочется спать. И жить, разумеется, тоже. Бывает, когда не выспишься – зациклилась на одном слове. «Адаптация»: а, да! Пта. Ци. Я?.. Адапт – ация… Адепт. Акция… Ад. А! Птац. И я… Рай-аптация… Акации-плантация. И всё-таки адаптация.

– …не бываешь. А зря, зря! Затворницей. Ну, пойдём сегодня со мной, а? Уже пора развеиваться, уже неделя! – продолжает Каролина.

– Пойдём, конечно. Потанцуем. И Надежду Фёдоровну с собой возьмём. Надежда Фёдоровна, а?

Надежда Фёдоровна косится на Анну, во взгляде проскальзывает слабость. Кажется, в той жизни Надежда Фёдоровна была директором школы, двадцать лет назад, ещё при пионерах. Но в Колонии детей нет, и ей не нашлось места получше. Другие гладильщицы, старушки-хохотушки, две из них тоже за шестьдесят (но, ради бога, девочки, какие отчества!), хмыкают. Они-то и на танцы ходят, и пивка попить.

…Перед подъёмом Анна всё-таки поспала немного утром. Меньше часа. Ровно столько, чтобы было тяжело просыпаться. Но и во сне она лежала и не хотела жить. Лежала в пустой комнате на полу. Всё время щёлкал замок, но никто не входил.

– …Познакомлю тебя кое с кем. Интересные люди. Кстати! – Каролина переходит на шёпот: – Есть там один товарищ. Думаю, тебе понравится. Свободный! Немного зануда, но зато… – понижает голос ещё на тон, – вот такая маленькая твёрдая попка!

На секунду Каролина отставляет утюг, чтобы показать форму руками. Бросает подозрительный взгляд на задумчивую Надежду Фёдоровну и восторженный – на Анну.

Анна кивает в знак женской солидарности.

– Думаю, тебе понравится. Немножко не в моём вкусе, ну знаешь, такой, одни жилы, но тебе может понравиться, – повторяет Каролина.

Анна кивает повторно. Корзина с мятыми рубашками и наволочками почти полна, и часы – стоят они, что ли? Смыться бы тихонько, да на подушку… Анна впадает в дрёму, сквозь корзину почти видит сны: будто бредёт по очередному коридору, пока не добредает до обрыва (бело-зелёный пол неровно оборван, как бумага), за которым уже пресная вода, необходимая Колонии, – а за спиной плывёт Света и открывает рот на большой голове, словно рыба… Плиточки пола покачиваются на воде, расплываются дальше одна от другой. Она спасается, перепрыгивая с одной на другую, хотя рыба-Каролила беззвучным ртом зовёт вниз – так оно, так посреди водяного куба, и вода течёт, пульсирует, какой-то насос с левой стороны здания её перегоняет по коридорам… Стоп! Проморгаться. Вот, блин… Ноют ноги, переносит вес то на одну, то на другую.

Каролина, три раза с разными интонациями повторив, что будут выдавать зимние куртки, начинает новый рассказ. Из далёкого прошлого, шестнадцатилетия или семнадцатилетия. Помимо пустой квартиры и молодого человека, в рассказе загадочным образом фигурируют полотенца. Силясь понять, что же такого важного заключают в себе полотенца, Анна фокусирует взгляд на ползущей по стене мухе (отчего не взлетает?), мимолётно касается ребром ладони раскалённого края утюга, отдёргивает, не успев обжечься. Она постепенно приходит ко мнению, что с сегодняшнего дня, после ночного кризиса, её можно считать адаптированной, окончательно слившейся с Колонией, и, если бы не сонливость, всё было бы замечательно. Она уже знает самое важное о Колонии: нужно относиться внимательно к режиму дня. Стоит задержаться на минуту к обеду или к общему отбою, как поднимается тихий, но въедливый ропот неодобрения. На всех стенах тикают одинаковые круглые часы белого цвета, с прыгающими стрелками; постоянно трещат звонки, сообщающие о концах-началах смены, подъёмах-отбоях-обедах, так что со временем проблем не будет.

Ей нравился длинный ряд умывальников, как минимум в одном из которых стояла мутная вода. Зеркала над умывальниками. Некогда белый растрескавшийся кафель над зеркалами. Расплывшийся кусок мыла в руке. Привычной стала дверь душевой. Душевая никогда не пустовала, как в первый день. В тот раз Анна мылась в рабочее время. В душевой всегда парило, плескала вода, кто-то мылил голову и подмышки. Ещё она привыкла к одному местечку снаружи, недалеко от выхода. Высокий бетонный бордюр: изредка она сидела на нём, смотрела на дорогу, если ветер дул не слишком зло. В белом лабиринте туалета у неё появилась любимая кабинка, одна из дальних. Изнутри к дверце приклеен потрёпанный синий обрывок сигаретной рекламы: «Gauloises. Liberte. Toujours», зато почти нет надписей. Вообще на дверцах туалетных кабинок писали маты, неостроумные пошлости и глупости вроде: «Матрёша самая sexy здесь», «никогда не трахайтесь с иностранцами – одно разочарование», «скорей поверю в невинность бляди, чем в справедливость судебной системы Колонии» или «не пей слишком много – последней бутылкой можешь оказаться сам». Анна удивлялась: а на вид – взрослые женщины, особенно её удивляло – почему в женском туалете «сам», а не «сама».

Заметила, что деньги, вопреки первому впечатлению, ходят в обращении. Попадались и рубли, и гривны, но, естественно, евро или фунты ценились выше. Долларов Анна пока не замечала. Как и купюр большого номинала. Возможно, из-за того, что обращались деньги исключительно в полутьме туалетов, под приглушённый подозрительный шёпот (Анна не отвечала на косые взгляды, проходила мимо и не приглядывалась). За деньги можно было приобрести сигареты, спиртное, презервативы и прочие мелочи, делающие жизнь светлее. Где достают деньги, оставалось загадкой. Впрочем, не волновало. Как не волновали другие корпуса Колонии, точно такие же, как её третий, – их можно было видеть в окно.

Ещё одну тайну Колонии выдала вчера Каролина, она сказала, что хотя следит за собой, как всякая женщина, но кремом не пользуется – такой воздух в Колонии, что у неё, с тех пор как она здесь, не появилось ни одной новой морщины, и даже у грымз вроде Надежды морщины не появляются – здесь не стареют, а что для женщин может быть прекраснее.

…Звонок к обеду прозвучал неожиданно, как раз в том месте рассказа, когда пятнадцатилетняя Каро завязывала в узлы мокрые полотенца вместе со своим тогдашним бойфрендом (смех, смех, смех), а зачем – Анна прослушала, увлёкшись мыслью, что уже адаптировалась в Колонии. Не жалела себя Каролина в своих рассказах – иногда полным посмешищем выставляла, иногда ревнивой дурой, и этим она начинала импонировать Анне. Стоя перед дилеммой – поднять себя в глазах собеседника или развлечь его, Каро без размышлений выбирала второе, она рассказывала из любви к искусству, и с ней не нужно было радио. Разве что беруши.

За Каролиной зашёл её Володя. Прикольный, немного смешной. Всё время улыбается, причём асимметрично – больше правой стороной рта. Пошутить любит, но никто не смеётся. Анна специально пропустила пару вперёд, чтобы посмотреть на Володю сзади. Ягодицы как ягодицы. Не большие, не маленькие. А уж твёрдые или нет – на вид не скажешь. Пожала плечами – везёт же людям, разбираются некоторые. Пахло жареной курицей, и Анна поспешила, здесь вкусно жарили курицу.

После обеда Каролина задержала Анну, чтобы тайком от Надежды Фёдоровны поделиться шоколадкой.

– Откуда у тебя?

– От Володи, откуда же ещё. Им дают, они ж работники ценные.

– А где он устроен?

– Смеяться будешь. В библиотеке.

Вечером, по пути в спальню, Анна обратила внимание на молоденькую серьёзную медсестру в белом халате. Та спешила, в руках – пластмассовая коробка с пробирками, в пробирках – кровь разных оттенков. И как только Анна обратила на неё внимание, медсестричка споткнулась и полетела вниз. Но самое худшее – пробирки посыпались, некоторые разбились, кровь брызнула во все стороны и перемешалась. Анна с грустью посмотрела на белый халат в крови. У медсестры веки и нос покраснели, глаза мгновенно намокли, дрогнули губы. Анна сама едва не заплакала от сострадания, но пошла дальше, потому что сейчас её больше всего интересовала библиотека, и это только показалось, что карлик метнулся медсестре под ноги.

В спальне с противоположной стойки ворчала бабка Порфира, Поря, как сама себя называла: «Мне бы твои годы, сидела бы я в ячейке безвылазно! Щас!» Ей можно кивнуть, а ответить уже из своего 402, бросить не обременённые смыслом слова через пустое пространство. И Порфира, Поря, как она называет сама себя, непременно что-нибудь ответит своим мужским баском. В смежной ячейке слева две тётечки суматошно собирались в душ. Пришлось пропустить их сначала, иначе не разминулись бы на узкой лестнице.

Наконец у себя. Поднять отёкшие ноги («отёкшие?.. отёки бывают при…»). Час. Другой. Короткая полоса шума. Звонок. Темнота. Все засыпают. То ли засыпала, то ли смотрела на тёмную одежду, висящую в правом углу. Пока не вспомнила, что с вечера сложила вещи на полочке. Анна сообразила, что смотрит не на одежду, а на карлика. Который не мигая уставился на неё. Внизу смачно храпели.

– Пришёл, – прошептала беззвучно. – Последовали за мной. Или один? Или ты выжил один? А зачем? Не можете, что ли, без меня? Я всё думала, мне мерещится.

Справа застучали, и недовольный голос пробормотал сквозь сон:

– Опять ходят по ночам. Эй, тише вы там!

Звук переворачивающегося на матрасе тела.

Анна поджала ноги и села.

– А может, это мне снова снится? Смотри: снуёшь везде. Ещё поймают тебя, тогда покажут.

Лилипут весь сжался. Теперь глаза привыкли к темноте и легко различали его несоразмерные черты: сплющенный подбородок, напряжённо сморщенный лоб. Передвинулась ближе, чтобы говорить ещё тише. Человечек схватил её за локоть (странное прикосновение, будто сама поднимала руку), взял пальцы и потянул их себе в рот, словно собирался есть. Анна не сопротивлялась, но карлик сам выронил кисть, и рука плетью упала на простыню.

– Может, ты прав. С тобой мне веселей. У других тоже есть имущество. Но мне надо спать. Вставать завтра рано. Не будешь же ты здесь всю ночь торчать?

Карлик кивнул утвердительно, с обидой.

– И что мы будем делать? Молчать?

– …

– Или вы хотите забрать меня отсюда? Тогда вы ошибаетесь, из Колонии бежать невозможно. Здесь всё просматривается и прослушивается. К тому же мне здесь хорошо, куда мне ещё идти? Есть ещё одно обстоятельство. Вы не поймёте. Но мне, наверно, нужно хорошее питание и тепло. Здесь я на месте.

Она задумалась. Шарван был слабым уполномоченным духом, и дорога в Колонию её распустила, разбаловала свободой. На самом деле в Колонии не хуже, чем в любом другом месте, не хуже, чем раньше. Нормальный образ жизни, подходящий человеку. Здоровый режим.

– Скоро совсем похолодает, будут заморозки. Куртки выдают… Ох, чуть не забыла ведь! Так что…

Карлик передвинулся на самый край. Он не шевелился, но продолжал в упор глядеть на неё. Анна подождала немного и откинулась на подушку. От так и сидел, будто надеялся, что её взгляд случайно попадёт в его глаза.

Перевернулась на бок, устроилась удобно для сна.

* * *

Высоко, где потолок сходится со стеной – белое сходится с белым, но выглядит серым, застрял её моновзгляд – Лиля смотрела одним глазом, но поняла это, только когда услышала голос, немолодой женский голос:

– Что – двумя двоится? Оно всегда так после наркоза…

Открыла второй, правый глаз, ничего у неё не двоилось – всего лишь хотелось рассмотреть – это тень под потолком или это такая странная лепка – и не заметила, что закрыла левый, едва открыла правый. Правым глазом поискала моющую полы санитарку, но дальше тряпки не видела, и головой вертеть было тяжело.

– Молодёжь, лезете куда не надо и получаете что не надо… – бормотала санитарка, а она не могла понять, где её многочисленные родственники, что дежурили в палате, не отходили ни на минуту до операции – хотя это была и не операция, а последняя процедура, так говорил врач, немножко болезненная процедура, поэтому под общим, но совсем не то что вначале.

Когда попыталась подробнее вспомнить этих родственников, вышло, что все они были одного роста и телосложения и одинаково склоняли над ней головы на узких шеях, у них было одно и то же доброе лицо и не было голоса. То же лицо было у врача, но он был ещё более расплывчат и прозрачен, чем родственники, а что происходило до него и его слов о процедуре, в начале, о котором он говорил… Точка. Светящиеся точки в темноте. Дорога куда-то. Было лето, и сразу она появилась посреди этой осени, перед процедурой.

Тихо-тихо. Один звук – мокрая тряпка по полу.

– Кварцевать сейчас будем, – продолжает санитарка.

А где прозрачная женщина-врач, которая только что спрашивала, как её фамилия, словно у ребёнка, и заставляла считать пальцы? Спрашивала имя… Ей ответила: Лилия… И повисла растерянная тишина, но тут кто-то посмотрел через дверь – дверь в коридор была открыта – и увидел трёхлитровую банку, на которую она смотрела давно, на столе дежурной. В банке стояли лилии, и один сказал: «Цветы!» «Вот оно что». И повторили вопрос: «Как фамилия?» Врач сказала: «Да всё в порядке, видишь, глаза нормальные. Не в первый раз». Как она оказалась в кровати? Только на минуту задремала. Постель такая плотная и мягкая. Если бы не потолок!

Такой же высокий потолок был в начальной школе. Ненавидела эти школы, эти тяжёлые больницы, построенные в СССР, их завышенные потолки, крашенные в белый громоздкие двери, непреодолимые стены. Снести всё, построить новое, лёгкое, но только не белое. И уйдёт боль из черепа.

B этот момент тревожно забилось в виске, дрогнула жилка – она вспомнила, чем кончилось лето. «Я должна найти Анну. Где Анна? Где…»

Подняться получилось, и, хотя мир был слишком разреженным, мог выскользнуть из-под ног, сделала несколько шагов, а потом легко, словно на коньках, – дальше, из больничной палаты. Когда она вышла, что-то звякнуло в последний раз и затихло там, в процедурной. Стол со включённой настольной лампой без дежурной медсестры. Она шла по пустым коридорам, рассматривая потёки на стенах. Белый халат на стуле. Пустые палаты, вещи на быльцах, книги, коробочки из-под йогурта, мобильные телефоны. Услышала голоса, один показался знакомым… почти бегом, распахнула двери в палату. Отключенная капельница. Работающий телевизор. Задержала взгляд на экране – двигались и говорили люди, вращался в кастрюльке суп из пакета, под действием ложки. Не могла то ли оторвать взгляд, то ли преодолеть слабость. Села на кровать. Показывали рекламу. Десять минут, двадцать, полчаса – она вспоминала и узнавала марки: пиво и сок, машины и банки, и шоколадные плитки и шоколадные лица, блестящие белые-белые зубы, такие же блестящие глаза.

Разболелась голова, и Лиля побрела назад, в палату. Она была так легка, что, когда споткнулась о валявшиеся на полу раздавленные пробирки в лужице крови, не упала – приподнялась, почти перелетела через них, но осталось тянущее, как сквозняк, сомнение – кровь никому не нужна, больница никому не нужна, она сама никому не нужна и никого нет… Как всегда, навсегда, никого нет и нет Анны. Санитарка тоже ушла. Ни человека, ни насекомого.

Всё как всегда. Только теперь некого и нечего бояться. Уснула со злой мыслью – ей нечего бояться, у неё забрали Анну. Проснулась через час, с доброй мыслью – нужно найти Анну, непременно найти Анну. С другого конца коридора доносился голос телевизора, узнавала некоторые слоганы. Нужно было уйти, выйти на улицу, чтобы найти Анну, – в этой больнице её всё равно не было.

Никто не сидел на стуле у выхода. Единственное движение – в зеркале, её собственная смешная голова. Пригляделась – по чуть-чуть начинают расти новые волосы. Старые мешали врачу. За дверью осенние мягкие сумерки и ветки больничного сада, она притронулась к одному листу, особенно жёлтому. Прошла по тропинке между редкими хризантемами.

Ударило в спину, и на одну секунду сильно заболела голова, до предела невыносимого. Лиля пошатнулось, но в следующий миг нашла равновесие. В ушах шумело. Шум распадался на отдельные звуки. Отдалённые разговоры, шины по дороге за садом, шаги, кашель. Глаза увидели свет, движущиеся в свете фигуры. Сначала показалось, что снова прозрачные неплотные ангелы водят руками или добрые родственники, ласкающие взглядом, но нет – это были просто люди. Сквозь осенний сад уходила компания посетителей; трое детей скакали, перегоняли друг дружку, цепляя за рукава, кричали…

– Эй! Ну здрасти! А ты что здесь делаешь!

Обернулась. К ней спешила женщина в белом халате, с глубокой продольной морщиной между бровей.

– Ишь ты! Кто разрешал вставать? Быстро в палату, чтобы я тебя здесь не видела! Вышла она! Сейчас же температуру мерить!

От неожиданности Лиля засмеялась. Она бы задержала женщину в халате, взяла бы её лицо в свои руки и долго рассматривала – морщинки, поры, точечки косметики, радужки и зрачки… Это так ново! Неужели всё прошло? Кровать прогнулась под её телом. Медсестра, что делала укол, шептала:

– И куда тебя понесло? Отец твой – или он тебе отчим? За каждый день отдельно платил… Он же передушит нас всех, если тебе станет хуже. Слушай, почему он к тебе не ходит?

– Ай!

– Не, ещё пищит. Сейчас сетку сделаем йодовую. Теперь не страшно – вытащили. А то… Ангелина Павловна три дня от тебя не отходила… Ты что, ничего не помнишь?

– Помню.

– Я чего хотела… Ты что, с отцом не разговариваешь? Он тебя так любит, столько платит… У тебя и страховки не было! Здесь все были в шоке!.. А я со своим тоже не говорила два года. А потом мама звонит, гово…

– Это не мой отец.

– Я так и думала. Родственник? Или спишь с ним? Слушай, если ты в тех кругах, может…

Поглядела наверх, в тень, где потолок срастается со стеной.

– Я не знаю, о ком ты говоришь.

– Что значит – не знаешь? Он же платит за тебя… Этот… Леонид Иванович. Почему он к тебе не ходит?

* * *

– В Колонии есть библиотека, – пояснила Анна.

– Ну конечно, – удивилась Порфира. Как обычно, она сказала «канечна» а не «канешна», она всегда произносила «конечно» с «ч», и это было её любимое слово. Ещё она говорила «что» а не «што». – Так ты что, ты там до сих пор не была? Ни разу?! Хм…

– А вы… были?

– Конечно, была, как не быть. Делать там нечего, скажем прямо, но сходить стоит. Бедненькая, бедненькая библиотечка. Книги на руки не дают, там сиди. Кому такое надо? И книги такие все… исторические. Ничего свежего, весёленького нет. Им не возят.

– А вы не покажете, как мне туда попасть?

– Ой! Да ты что, сама не найдёшь? Едешь на пятый. Ясно?

– Да.

– И два раза налево. На двери надпись увидишь.

– Это где парикмахерская, что ли?

– Да нет же. В противоположную сторону. Это если с лестницы – прямо, а с лифта – налево. Сейчас пойдёшь?

– Нет. Я после ужина сразу.

– Лучше сейчас, прямо до завтрака. Вечером очередь бывает. Нас же иногда так почитать тянет! Мы же самая читающая нация в мире! Правда?

– Правда. Вы…

– Анна! А ну выкать ты мне когда перестанешь? Я с виду старая, а в душе я комсомолка! Как ты. Приняла к сведению? Соседкам по спальне не выкают.

– Да не старая ты с виду, тёть Порфира.

– Какая я тебе тётя!

За ужином, размазывая пюре по тарелке (то ли тошнит, то ли нет), она томительно волновалась, словно перед невероятно важным событием, и ждала сигнала – когда можно будет вставать. Она возьмёт такую книгу, какую душе угодно. Или наугад. Или по обложке. Как это здесь придумали библиотеку! Ведь едва у неё появится книга, она уже не будет однозначно здесь, это практически – побег. Единственная мелочь – книгу нужно будет доставить в свою ячейку. В 402. Иначе – не имеет смысла. В крайнем случае – украсть.

Библиотека представилась ей чем-то вроде ювелирного магазина со всеми головокружительными камешками, но под стеклом. Всегда под стеклом. (И почему они с Лилей ни разу не наведались в ювелирный, пока была возможность?) «Я разобью стекло», – волновалась, поднимаясь по крашенной в бурый лестнице.

Стены на пятом этаже такие же серо-голубые, и пол в ту же зелёную и белую клетку. Нужное помещение под номером 522.

Толкнув дверь, вошла в маленькую пустую прихожую, ступила на ковровую дорожку, а из прихожей попала в библиотеку. Внутри было сумрачно из-за заслоняющих окна стеллажей с книгами, так похожих на стойки с ячейками в спальне. Проходы между стеллажами казались узкими для человека. Низкая загородка отделяла книги от предназначенного посетителям пространства со столами и стульями. За стойкой склонился Каролинин Володя. Он казался маленьким и горбатым в гулком зале. Кроме них двоих, не было никого.

– А… это ты, – протянул, подняв голову. Посмотрел на часы и зевнул. – Через двадцать минут начнётся сумасшедший дом. Ужин кончается.

– А ты не ужинаешь?

– Почему… Ем. Отдельно. У нас другой режим, ужин раньше, кто до ночи работает или по сменам. Зато утром спать можно. Так, ты у нас не записана. Щас в комп тебя занесём, так… Знаю… Знаю… Номер ячейки? Номер стола? Место работы знаю…

Застонал матричный принтер.

– Распишись… Ну и чего бы тебе хотелось?

На миг Анна растерялась – названия книг и авторы вылетели у неё из головы, на самом деле она не так много их и знала.

– Чего хочешь? Учти, у меня не всё есть. Но основное…

– Володь, а самой мне можно глянуть?

– В принципе, нет, – Володя болезненно-криво улыбнулся. – Пока никто не пришёл… Только быстро!

Он толкнул небольшую калиточку сбоку, и Анна попала к книгам. Несмотря на предостережение, она надолго останавливалась возле особенно ярких корешков, не торопилась. Ряды книг уводили, и вот уже далеко позади остались и библиотекарь, и неизвестно откуда взявшиеся резкие голоса. Привлекали вычурные названия, интересные имена, картинки на обложках. Вытягивала то один, то другой томик и ставила на место, как ребёнок, которому разрешили выбрать лишь одно лакомство. Дойдя до конца ряда, упёрлась в окно. Значит, библиотека занимает угол здания. Стекло не мыто. Внизу, возле бетонной плиты, под голым деревом, копошатся маленькие плохо одетые дети. Занырнули за плиту. Откуда дети? Или показалось.

Развернулась, пошла по другому ряду, прислушиваясь к разгорающейся в сердце жадности. Заглавия разворачивались в голове готовыми сюжетами. О каждой книге думала, что ещё вернётся к ней. Заносило в стороны от восторга.

…Читающие сидели за столами. Вопреки словам Володи и Порфиры, их было совсем немного. Никто не обратил внимания та то, как она вышла с запретной территории. Володя поддерживал голову руками.

– Слушай, Вов. У меня к тебе ещё одна просьба.

– Что? – спросил, не подняв лица, так оглушительно после её неслышных слов.

– Я хочу взять книгу к себе. Только на пару дней, естественно.

– Невозможно.

– Мне надо. Мне очень-очень надо!

– Всем надо.

– Слушай, если какая-то проверка… Я верну по первому слову, ты же знаешь, где меня найти. Или… или в крайнем случае скажи, что я украла её.

– Какая проверка… Кому мы нужны… Но если найдут у тебя, представляешь, что будет?

– Скажешь – не знал, не ведал. Пожалуйста!

Вздохнул.

– Ладно. Только так: сейчас выйдешь, чтобы никто не видел. Ты хоть взяла что?

Протянула ему книгу в синей обложке без букв. Внутри были стихи, и ей казалось, что именно такие она видела в квартире у Лили, хотя имя автора исчезло вместе с настоящей обложкой. Они должны были быть о море.

– Ага… Из отреставрированных.

А в спальне её, оказывается, обыскались. Её очередь мыть полы.

– Как не знаешь, на график ты не смотрела или как?

– График? Мне никто не говорил.

– Нет, рехнулась! Своих глаз нет? Говорить ей, видите ли, должны!

Пожала плечами, потому что кроме «не знала» ответить было нечего.

– Ладно, успеешь ещё до отбоя. Давай-давай, тряпку в зубы…

Анне еле удалось улизнуть на секунду, чтобы закинуть книгу в 402, быстро всунуть под подушку. В диком темпе: побежала в каморку, где ведро, тряпки, моющие средства; набрала воды, сдула пену. Мыла. Над головой витали, вращались: слова, смешки, кашель и, самое противное, мелькали ноги – а как же, люди живут, общаются, ходят. А она, дура, и не обращала внимания на эту синюю таблицу на стене, а это, выходит, график. Капли оседали на рубашке и штанах, особенно на коленях, а живот был мокрым от пота. Мечтала сходить в душ.

– Шо, трудишься?

– Угу.

Анна успела закончить уборку до отбоя, но душ уже закрыли. На следующий день на стене вывесили поощрение ей за качественную уборку. С трудом могла поверить в такой пионерский маразм. Рассказала Каролине, хотела рассмешить. Каролина не смеялась, не поняла, что смешного.

12

«Удалось достать ручку и пару листиков! Добрый Володя, он прям добрый бог для меня. Я зашла к нему выяснить, всё ли о’кей с книгой, мы разболтались, и я случайно взяла со стойки ручку и стала что-то малевать на библиотечной карточке, а когда заметила, сама испугалась. Но он сказал, что ничего страшного, и сказал, если я хочу, он может дать мне сколько угодно пустых библиотечных карточек и ручек. Вообще он классный, хотя поначалу казался мне неприятным. У него лицо наряжённое. У нас с ним взаимная симпатия на почве Каро, с ней я тоже дружу. Зачем я это пишу? Слышала, психологи советуют писать, чтобы мозги не съехали. По мне, правда, незаметно, что помогает (карлик). Но, если я сейчас не запишу, я рехнусь. Такой идиотизм. Совершенно невероятный идиотизм, будто меня кто-то подставил, кто-то невидимый сидит, смотрит и смеётся. Нет, это всё Каролина.

Сегодня она притащила меня всё-таки на их посиделки, знакомить с кандидатом в любовники. Ну с этим, с подтянутой попкой. Перехватила меня сразу после ужина. Встречаются они внизу, в самом подвале, между огромными трубами, из которых лезет пакля. Скамейки, столы, лампы в газетах – романтика, короче говоря. Музыка (несвежая попса, но это я здесь новенькая, а они сто лет ничего нового не слышали). Люди развлекаются.

Я остановилась, и первое, что я там увидела, был Сергей. Собственной персоной Сергей. Живой-здоровый, зря я его хоронила (а жаль!). Я обомлела – а я и забыла, что он на самом деле такой красивый. Первым желанием было уйти сразу и спрятаться у себя в 402. Но я испугалась, что покажусь Каролине полной идиоткой. Там же и Володя был, и ещё пара знакомых и незнакомых. Я всё узнавала в Серёже! Его манеру держать сигарету, ходить, говорить – всё. Каролина начала нас знакомить. Самое прикольное, что он и оказался кандидатом мне в хахали! Знала бы она, как он ко мне на самом деле относится.

Я решила поддержать игру – познакомиться по новой и общаться, как нормальные посторонние люди. Но нет, он сразу заявил, что мы друг друга давно знаем, и я оказалась в идиотском положении, потому что делала вид, что вижу его впервые. Но ему этого мало, он начал рассказывать, что видел меня в последний раз прямо перед отъездом в Колонию, и начал рассказывать всю историю моего прихода к нему, не сводя с меня глаз. Это было кошмарно. Долго и кошмарно.

Самого пикантного он так и не выдал, но я всё время ждала, что вот-вот сейчас он скажет, и как же мне было паскудно! А он так развлекался. Нет, потом я постаралась расслабиться и контролировать ситуацию – ну кто мне все эти люди? Разве что Каро… Я посмотрела по сторонам и поняла, что им всем вся эта моя история глубоко по фиг. У них скучно, и они изо всех сил развлекаются, танцуют.

Ладно. Я ему испортила вечер полгода назад, теперь он мне испортил вечер. Будем считать, мы квиты. Как бы с ним больше не сталкиваться? Лучше никуда не ходить, сидеть наверху и читать тихонько. Нас не для того сюда согнали, чтобы мы развлекались. Какое танцевать? У меня после смены ноги до утра гудят!

Я не только привыкла, я уже полюбила свою 402 ячейку. Знаю каждую дырочку в сетке, каждое пятнышко на стене. Могу часами лежать и смотреть на эти крапинки на стене. Слушать голоса. Так много голосов, вся стойка от них вибрирует. Столько разговоров. Завтра менять одежду опять будут. Опять очередь. Сегодня давали суфле на ужин, было вкусно.

И всё-таки это судьба, что мы здесь с ним встретились! Нечего гадать, зачем он издевался надо мной сегодня – он злой, и всё. По-детски звучит. К нему интересно приглядываться, заглядывать в него осторожно. Он не такой, как я. Некоторых людей инстинкт заставляет быть добрыми. Лиля такая была. Не могла иначе. А у него – другой инстинкт. Каждый приспосабливается к жизни по-своему. Я совсем не такая. Нет, я не добрая, а, как бы выразиться – нормальная. На его месте я бы притворилась, что меня не знаю, чтобы всем было легче. Ладно, он не убийца, не маньяк. Не так уж сильно он меня обидел. Но он красив».

«Лень разбираться. Я имею в виду Сергея – то, что происходит между нами. Бред. Я же не хотела, на самом деле. Дурацкие шуточки. Началось после отбоя.

Я уже наполовину заснула, но не до конца. Появление посторонней фигуры в моей ячейке я приветствовала улыбкой – решила, что опять карлик балуется. Но карлик всегда молчит, а тут говорили, и я услышала странное – своё имя. Меня звали. Раз за разом, каждый раз громче и раздражённее. И будто из Ледовитого океана, я выплыла из сна. У меня в ногах сидел Сергей, это он звал меня, и его раздражало, что я не просыпаюсь. В принципе, это мне надо было сердиться, но от неожиданности я даже не рассердилась. Спросила его, что он здесь делает. Он ответил вопросом – а что, я сама не понимаю? Я решила, что это очередная его подковырка, в свете всего его поведения. Только теперь подковырка грозит настоящими неприятностями – после отбоя же запрещено просыпаться. Я ему стала объяснять, что не ожидала от него таких поступков, даже если испортила ему когда-то вечер. Да и вообще, да что я испортила? Довольно зло я говорила.

Сейчас мне кажется, что моя любовь к нему в одиночестве, после того, как он прогнал меня, изменила его. Я имею в виду, не в моём воображении, а в жизни. Скажем, придала ему смысл. Или даже счастье. Короче, полное счастье. У всех».

«Я скоро выучу наизусть этот стих, с которого начинается синяя книга: „Дети играли у моря, в ракушки песок собирали…“ и т. д. Я её не читаю – я свои бумажки в неё складываю, до урны же далеко идти. Читаю другую, старую, Чехова. Здесь всё такое – Порфира права была. Серёжа только что ушёл, мы с ним, так сказать, мирились (теперь это так называется), он сегодня уж перегнул палку, очень меня обидел. Я решила – побыли мы с ним неделю парой, и хватит, никто по ночам в моей ячейке мешать не будет, спокойно читать смогу. Но он так долго извинялся, и, если бы мне пришлось сначала объяснять ему, что он скотина, мы бы всех перебудили. Сегодня утром полный дурдом был, ночью окна побили, и все замёрзли, я хоть курткой укрылась (мне снилось, что карлик укрыл), хоть не заболела. А то такой кашель в спальне стоит. Каро потом объяснила, что это противники, такие местные, типа террористов, им не нравятся местные порядки, не нравится, что из Колонии не выпускают, и они мешают всем жить, а найти их невозможно. Сегодня все только об этом и говорили, Каро очень интересно рассказывала, и Серёжа так надо мной подшутил – вроде как, может, и я из противников. Меня это вывело из себя. Ведь в Колонии хорошо, мы можем существовать здесь практически вечно. Шутки – это замечательно, а если меня в самом деле заподозрят? Он меня удивляет, Серёжа. Я совершенно его не знала и считала, что он выше всех этих мелочей. А он постоянно подкалывает. Противнее всего, что он может узнать о книгах из библиотеки. Их у меня три, я пока ни одной не возвращала. Теперь прячу их под матрас. Но я люблю его как обычно, по-прежнему».

Она бы писала дальше, неважно что, записала бы, например, все истории Каро о противниках: как холерную бактерию противники подмешали в чай (впоследствии, правда, оказалось, что в тот день подавали просроченный кефир, да и прошла холера у большинства к утру) или как электричество вырубили… но последний лучик луны из единственного целого окна (остальные заложены фанерой) спрятался. Сунула ручку под подушку, бумажки в книгу. Стало очень темно, не видно было даже соседней стойки. Даже потолка собственной ячейки. На несколько секунд Анна запаниковала, потому что потеряла ориентацию – казалось, что качает, как в воде или в колыбели, стало непонятно, где верх, где низ, будто зависла в каком-то душном пространстве, в невесомости – жутко, что всё может исчезнуть, и ещё хуже, она сама может исчезнуть… Паника отступала постепенно, сменялась сонливостью, когда всё равно, есть ты или нет, и вот уже вырисовывается потолок ячейки, крючки, полки, соседняя стойка – Анна не замечает, что глаза её закрыты.

Заснула так сладко, так мёртво.

* * *

Люди проходили мимо скамьи, Лилия сидела на скамье, маленькая сумочка лежала рядом, большая стояла у ног, Лиля прятала ступни за большую сумку, будто сумка могла укрыть от октябрьского холода. Людей было очень много, непривычно много, и, вместо того чтобы сосредоточиться на дрожащем под ветром листе газеты, искать среди объявлений жильё, она разглядывала людей. Среди них было очень много красивых, особенно женщин, с интересными причёсками, в одежде заметной, и было очень много уродливых – горбатых, толстых, и были заурядные – за такими следила пристальнее, силилась разгадать – их заурядность, повторяемость казалась таинственной, даже непостижимой. Люди раздражённо оборачивались на её пристальный взгляд, но она не отводила глаз. Ей казалось, она присутствует на карнавале, где все нарядились людьми.

За всё время, что она лодырничала в больнице, Леонид Иванович так и не показался. «Не решился», – думала озлобленно. Они никогда не встречались, она бы не объяснила, откуда его помнит, но почти видела его лицо, тоже заурядное, однако со странным выражением: твёрдо-спокойным и в то же время глумливым. Видела и ненавидела. В больнице от него передали обе сумки. В маленькой лежали выписка из больницы с направлением к участковому, мобильный телефон, бумажник, в котором три полтинника и тысяча долларов. Ещё паспорт. Паспорт не открывала – поспешно спрятала во внутреннем кармане сумочки. В большой сумке – некрасивые брюки её размера, некрасивый свитер, бельё – в общем, смена одежды. Вышла из больницы в том же платье, в котором попала в неё. Она не знала, кто его отстирал, кто выгладил, – оно приятно пахло порошком. Больничные, видимо. Сверху накинула плащ – её собственный плащ, из её квартиры, которую теперь помнила смутно. Всё это время плащ висел в палате на крючке, и она не спрашивала, можно ли его взять. На ногах – босоножки.

Проводив взглядом пару обнявшихся подростков, рассеянно глянула в газету, рассеянно заметила «сдаю комнату», сразу достала телефон, повозилась с блокировкой, набрала номер. Не отвечали долго, но, когда взяли, дело пошло споро, Лиля сказала, что подъедет прямо сейчас, хозяйке это подходило как нельзя лучше.

В маршрутке забилась в уголок. Случайной нотой резануло сквозь сердце радио. «Я должна найти Анну. Сейчас же найти Анну. Я не могу без неё быть». Искала сквозь грязное окно. Среди идущих, стоящих, озабоченных, праздных. Между домов, балконов, улиц; витрин, пальто ярких цветов, рекламных плакатов, светящихся в наступающих сумерках, паркующихся машин. Внутри, очень близко, прижатые, дышали люди, на которых не осмеливалась взглянуть. Никогда ещё не видела мир таким – шевелящимся, полным плоти и запахов, свободным от духов. Её голосок не пробил с первого раза шумы, пришлось кричать, и водитель был недоволен, но, увидев симпатичную молодую женщину, смягчился. Она соскочила с подножки. Углубилась в район, долго блукала, пока не остановилась у стоящей буквой П десятиэтажки. Кажется, здесь. Сидящая на мусорном баке кошка настороженно выгнула спину.

Дверь открыли сразу, в прихожей было темно, из окон лились синим сумерки, и разглядеть ничего нельзя было, но хозяйка хорошо её видела благодаря жёлтой подъездной лампочке, и воскликнула:

– Так это ты! Я тебя по телефону не узнала. Ой, как хорошо-то! А я думала – опять новые, и поди к ним привыкни, а кто знает, что у них на уме… Проходи, проходи. То и смотреть нечего – комнату ты знаешь, ничего там не изменилось – я даже книжки твои не трогала… Одна тут у меня жила два месяца, но она тоже не трогала… Пришла, вроде как на постоянно, потом с мужем гражданским помирилась и хвост поджала, убежала. Кто знает, что у них, новых, на уме-то… А то ещё, гляди, тюкнут… Так ты теперь прямо оставайся сразу. Смотри, как похорошела-то там, за границей. А тебе стрижка идёт – кто бы подумал! Но коротко ты взяла! А покрасилась-то как. Садись. В парикмахерской небось красилась? Или дома? Ты извини, что свет не включаю, сейчас электричество подорожало, я экономлю по чуть-чуть… Но ты-то всегда экономная была у нас. Как я рада, что ты вернулась. Ну как оно там-то, за границей, а? Мужа себе не нашла?

– Нет.

– И правильно! А то выскакивают, детишек нарожают, а потом разделить не могут. Вот по телевизору было недавно – вышла так в Финляндию, родила, а потом… Ой, тьфу на тебя! Похудела как, дай я тебя пощупаю. Да, там еда другая. Стрижечка!!! Теперь здесь найдёшь себе. Пойдём. Пойдём на кухню, пирожки у меня, напекла, думала – дети приедут, а они – как обычно, скучно им у меня, а мне что одной есть?

После невкусного больничного завтрака ничего сегодня не ела и не хотела, но теперь, увидев пирожки, накинулась на них диким волком – они были страшно вкусные и тёплые. Ей внове было это тепло – от пирожков, от самой портнихи Таисии, и было странно, что запах кухни где много готовят, и запах немолодой женщины, которая моется по воскресеньям, так тихи и уютны. В этом тепле смотрела на отражение люстры в чае, слушала голос хозяйки, но не различала слов, а вспоминала тот вечер, точно так же выкристаллизовавшийся из сумерек, когда к ней домой пришла Анна, и вечность одиночества прервалась, и у неё была Анна. Вспоминала, что говорила Анна о своих родителях, вспомнила и жалела, что не понимала её тогда.

– Ты теперь такая хорошенькая! – заканчивала Тася. – Знаешь, что я тебе скажу? Найдёшь себе кого-то, так не жди, сразу рожай. Пора тебе…

Лиля задержала дыхание, чтобы улеглось внутри то болезненное, о чём не думала, что поднялось от последних слов, как ил в прозрачной воде.

Оказавшись наедине в своей новой комнате, не включала свет. За стеной разговаривал телевизор – Таисия смотрела перед сном. Залезла на кровать, чтобы снять сверху, с карниза дурацкие колокольчики. Провела пальцем по столу – в пыли осталась тёмная полоска. Внимательно посмотрела на книги, подержала их в руках, положила на место. В окне светилось квадратиками противоположное крыло дома, снизу доносились заглушённые звуки гитары, хриплые подростковые голоса. Таисия не предлагала свежей постели, но ей было всё равно, она слишком устала… Анну она начнёт искать завтра, всё завтра. Переоделась в пижаму из большой сумки, не расстилая, залезла под покрывало. Как хорошо иметь свою комнату, не белую, не стерильную, со стенками в цветочек. Уснула.

На следующий день встала рано, оделась, ушла в город. Ей не хотелось долго быть вдвоём с Таисией, не привыкла, уставала от долгих бесед. Она искала Анну. С самого утра попала на продовольственный рынок, купила килограмм чёрного винограда, потом оказалась на вещевом, молча шла между рядами, заглядывала в огороженные ячейки отдельных продавцов, и вслед неслись выгодные предложения. Прошлась по пустому холодному парку. К обеду вернулась, поела винограда. Подумала, что нужно что-то купить калорийное, не всё же у хозяйки на шее сидеть. Колбасу или сыр. Или рыбу. Когда Таисия ушла на вечернюю лавочку – она любила посидеть потрепаться в сумерках с соседками, подошла к хозяйской швейной машинке. Долго смотрела. Руки хотели работы, но у неё не было тканей. На следующий день купила ткань. Через две недели купила собственную машинку. Она не знала, как общаться с хозяевами магазинов, и однажды утром отнесла несколько платьев на вещевой рынок. У неё приняли, хотя и недовольно, заплатили сумму, несущественную в контексте оставленных ей денег. Всё равно она тратила мало. Разве что если вечером становилось тоскливо, и шла искать Анну в каких-то тёмных местах, заброшенных старинных домах, среди гаражей, в клубах. На самом деле она знала, где Анна, как знала лицо Леонида Ивановича. Но чем-то надо жить.

13

В этот день Анна проснулась задолго до рассвета. Ей снился такой приятный сон – будто она опять едет на машине, но теперь сама за рулём, и у неё прекрасно получается водить. А потом стало слишком жарко, и она проснулась. Попробовала раскрыться – прохладнее не стало. Не получалось и заснуть снова, потому что лежать было неудобно. Анна переворачивалась то на бок, то на спину, поджимала и вытягивала ноги, но удобно не получалось. Бредовые образы лезли в голову – то взрывы, то словно её везут по ночной дороге, и теперь уже не она ведёт, а кто – неясно, и её укачивает от дикой скорости, от резких разгонов и торможений, и непонятно, когда всё кончится. Это были не сны, и тошнило по-настоящему, а на полу, внизу, постоянно ускальзывала от взгляда тень карлика. Вдруг накатывало сексуальное желание, хотелось сейчас же быть с мужчиной, и одновременно понимала, что, окажись рядом Сергей, просто вырвало бы от его движений. Когда темнота начала рассеиваться и неясный свет кинул на постель тень сетки, протрезвело и сознание, и стало ясно, что она не выспалась и весь день будет мучиться.

Звонок к подъёму прозвучал на минуту позже, чем засветились лампы и окно из светлого стало чёрным, почти ночным. За эту минуту она успела сесть, опираясь на подушку, и увидеть, что у неё началась менструация, но не успела понять, что это для неё означает. Обычное утро в женской спальне, глуховатая ругань, шатающиеся переполненные лестницы, жалобы, шелест одежды. Анна не принимала участия. Лежала тихо, не привлекая внимания. Смотрела на чёрные свои туфли на полочке и считала дни. Нужно было проинтегрировать дни недели, извлечь квадратный корень, нет, кубический, из игрека и подставить в формулу вместо икса… Время выворачивалось из ума. Когда она выехала из своего города, был, вероятно, август. Или начало сентября. Через пару дней после отъезда у неё начались месячные. Ехали долго, но сколько? Неделю? В любом случае больше. Месяц? Пожалуй, меньше. Или? Но в Колонии она не меньше месяца. Дольше. Наверное, два. То у неё выходило 44 дня, то 12. Что-то не то со временем.

Всё то, считать не было смысла. Что она – четырнадцатилетняя девочка, которая не знает всей этой внутренней кухни? Которой районный гинеколог должен объяснять о стрессовых ситуациях и полугодовых задержках? Но почему-то казалось, что её цифры могут всё изменить и хорошо выстроенная теория может задним числом исправить нестройную жизнь.

А она сдуру радовалась отекающим от стоячей работы ногам! Считала, что чуть ли не на третьем месяце… Даже не думала об этом, но была уверена. Значит, ничего не осталось. Анна ожидала, когда станет тихо и погаснут ненужные лампы. Становилось всё светлее. Взошло солнце, размазав по стойкам розовый свет. Цифры – как горячий песок под веками. Мышцы внизу живота напрягались, но не могли сдержать выливающуюся жидкость.

Царапины и крапинки на стене ячейки, к которой прижималась щекой. Рябь. Анна лежала уже много часов, когда её потянули за плечо, заставляя отвернуться от стенки. Это был Сергей. Она хотела спросить его, как это он влез в её ячейку не сняв обуви, но он спросил раньше, знает ли она, который сейчас час.

– Нет.

– Ты не вышла на работу, – процедил он сквозь зубы. – Ты хоть представляешь, что теперь будет? Тебя просто смоют теперь и не заметят. Я только сейчас смог вырваться, полдня прошло. Дура! Что это? – Он указал на пятно и сморщил губы.

– Я плохо себя чувствую. Это кровь.

– Так иди в медчасть! У тебя женские проблемы, что ли?

– Проблемы? Нет, никаких проблем.

Снова отвернулась к стене. Сергей сбил все расчёты.

– Я тебя не понимаю.

– Я хочу спать. Уйди.

– Какое спать, два часа дня!

– Два?.. Не осталось ничего. Я не беременна.

– Но мы же нормально предохранялись. Тогда, во второй раз только… Но сама видишь, всё обошлось. Ладно, хочешь я за тебя в медчасть схожу, возьму что надо? Меня там знают.

– При чём здесь ты? Тебе вообще нужно уйти. Ты ничего не понимаешь.

– Так ты своё заманчивое предложение делала не только мне? Ну-ну… Ладно, Ань, не до шуток. Давай уже!

– Всё было так хорошо… Я привыкла здесь.

– Стоп, Аня. Я не понимаю, о чём ты говоришь. Послушай, что ты сейчас сделаешь: оденешься, пойдёшь в медчасть, тебе выдадут, что надо. Постель поменяешь вечером, максимум, что они… Может, обойдётся. Без ужина разик перетерпишь. А сама – на работу. Раз-раз… Быстро!

– Не-ет. Ты уйди сейчас, я не могу тебя видеть. Не хочу видеть. А потом я приду. Потом…

– Я же вижу, без меня ты никуда не пойдёшь.

– Не пойду. Мне нужно полежать… поплакать…

– Поплакать тебе совсем не нужно.

– Нужно, он говорил – когда привыкну.

– Давай для начала ты оденешься… Если ты так хочешь ребёнка. Хотя я не представляю, что с ним здесь делать…

– Хорошо… Только ты иди, а я ещё побуду. Я всё равно на работу не вышла, так что пара часов ничего не изменит.

– Изменит, ничего ты не понимаешь. Изменит!

– Слушай, уйди пока, а? Уйди – и всё.

Он хотел сказать ещё что-то, но передумал, пробормотал под нос «охуела совсем» и, махнув рукой, встал на лестницу. Анна сразу же заплакала. Слышно было, что он спешит уйти. Сначала она плакала фальшиво – сама не зная, зачем. То ли затем, что отношения с Сергеем теперь трудно будет наладить. То ли из-за работы. Но когда потекли слёзы, её понесло, как капризного ребёнка. По-настоящему. Плакала, полностью теряя окружающий мир. Слухом не воспринимая ничего, кроме своих хриплых стонов, вытья. В раздражённых глазах растекались крапинки стены, и растворялись, и уплывали вместе с ней самой. Грызла и слюнявила край подушки, боялась замолкать – было ощущение, что, как только кончится истерика, вернётся отчаяние. Заглатывала слёзы и слюну. Дальше… Лёгкие хватали воздух, выпускали навзрыд, она повторяла, что у неё не будет ребёнка, значит, не осталось ничего, накручивая и накручивая себя, падая в болезненные провалы, пока это не перестало быть необходимым, пока она не оказалась в абсолютной тишине, перестав слышать себя, видеть стену, кусать подушку. Она продолжала рыдать, но это её уже не касалось.

Через три четверти часа рыдание оборвалось так же резко, как началось. Без тормозного пути. Внутри оказалось пусто и легко. Осталось лёгкое недоумение – что это было? Чего она так хотела, какого ребёнка, от кого и, главное – где? В ячейке 402? Что за глупую тайну таскала с собой всё это время? Душа вычищена. Как матка после аборта. До неё только сейчас дошёл голос уже ушедшей Надежды Фёдоровны. Типа, потом полегчает, что-то в этом роде. Увидела в ногах хлеб и масло на салфетке. С обеда, что ли, Фёдоровна принесла? Или уже с ужина? Ишь, не побоялась на четвёртый ярус лезть. Сама живёт на первом, Анна слыхала, из-за больной ноги. Потёрла вспухшие глаза. Ладони соскальзывали, лицо ещё не высохло. Работа… Пошли они в жопу со своей работой. Она ещё полежит, вздремнёт, отдохнёт… У неё никакого настроения работать. Не будет она сегодня спускаться. Никуда не пойдёт. С грязным, жирно-мокрым бельём ничего не делала. Завтра, всё завтра… Достала из-под матраса синюю книгу. Открыла. Под обложкой лежали выклянченные библиотечные карточки, исписанные и чистые вперемешку. Она свернула их и просунула в мокрые пижамные штаны. Не «Always ultra», но лучше, чем ничего.

Вечером, когда жительницы спальни вернулись с ужина, вокруг Анны образовалась прослойка тишины. Её устраивало. Молчание было вниманием. И даже забавляло, что иные, кто никогда не бывал в третьей спальне, будто случайно заглядывали и проходили под её ячейкой. Самое смешное, что из-за узкого прохода между стойками они могли увидеть только её ноги. Переворачивая страницу, заметила – как, оказывается, легко стать знаменитостью.

На следующий день Анна встала раньше и до завтрака успела зайти в медчасть и получить тампоны. Постель обменяла во время обеда – всё ещё тошнило и аппетита не было. Каролина говорила:

– Меня спрашивали, я всем говорила, что у тебя желудочное расстройство. Правильно? Да? Я правильно сказала?

Надежда Фёдоровна кивнула головой и пробурчала что-то неразборчиво.

– Да, ещё, Аня. Ты должна зайти сегодня к обувщику. Обязательно. Тебе ко Дню Колонии новые туфли будут шить.

– Туфли?

– Две пары. Вчера искал обувщик тебя. Это в пятьсот девятнадцатой, ну, ты знаешь. Везуха тебе, новая обувь!

Осторожно, как ступают на лёд, перепроверяла Анна человеческие контакты. Нет, в одиночестве она не оказалась – кому есть дело до чужих нервных срывов. Наоборот, ощущала вчерашний интерес к своей особе. Все будто ждали чего-то, с любопытством и страхом. С ней, как раньше, дружелюбно здоровались и прощались, а что говорили за спиной – не прислушивалась. Ладно, развлекла народ – подкинула интригу, соль в жизнь. Тоже иногда надо. Ведь Колония – не самое радостное место в мире.

После ужина Анна хотела попасть в душ. Она побаивалась встречи с Сергеем, из-за вчерашнего. Он и так вечно язвит, а уж теперь… Ей хотелось от окружающих сплошной, безмерной тактичности. В душ женский он не завалит, а у обувщика может подстеречь, если ему говорили, что она должна быть там. Можно бы укрыться в библиотеке. Но Володя наверняка тоже знает. И всё же пошла к обувщику. Хватит искушать судьбу, нарушая порядки. Пора жить, как люди. Никто её там не подстерегал. Обувщик её видел впервые, о происшествии не слышал или не показывал виду. Ужаснулся лишь состоянию её туфель. Это были ещё те, «личные». Обмеряя ногу, он пугал ортопедическими ужасами, вплоть до ампутации стоп, единственно спасение видел в новой обуви.

Сергей зацепил Анну в очереди в душевую. До отбоя оставалось совсем немного времени. Она не успела спрятаться за спинами. Взял под локоть и целенаправленно увлёк с собой, по бело-зелёной плитке пола. Она не протестовала. И никого не попросила запомнить её место в очереди. Шли быстро и молчали. Сначала узнавала коридоры, потом нет, потом снова узнавала. Но во всех – одинаковый пол. Наконец Сергей спросил:

– Ну, как ты?

– Всё нормально. Прости за вчерашнее.

– Простить? – Он усмехнулся, как от неожиданности. – Слушай, выйдем на улицу? Как тогда? Мне не хочется сейчас видеть их всех.

– Как тогда – не выйдет, – хмыкнула, вспомнив их первый официально-совместный вечер. – Я только надену куртку, подождёшь?

Они встретились у выхода. Он её не обнимал, не целовал в щёку. Анна сомневалась: всё, любовь окончена? Или просто нет зрителей? Светили большие фонари. Было холодно, но безветренно. Несколько ярких звёзд висели, казалось, очень низко, ниже половинчатой луны. Они подошли к высокому бетонному бордюру и присели.

– Обиделся? – спросила Анна.

Он достал сигарету, покрутил в пальцах, взял в рот.

– За что?.. А вообще, ты странная женщина, Аня.

– Тебе-то что? Надоела игра в счастливых влюблённых – так и скажи.

– Один раз пробовал…

– Опять! Слушай, может, хватит, а?! Сколько можно об одном.

Подняла капюшон, глядя на половинку луны. Зубы клацнули. Злость поднималась к лицу жаром, холод отступал.

– Ты знаешь, почему тебя не наказали за прогул? – посмотрел на огонёк сигареты, улыбаясь, как скалят зубы овчарки. Не выглядел ни расстроенным, ни обиженным.

– Может, и наказали. Я не заметила.

– Уверяю тебя, ты бы заметила. Пару пальцев оттяпали бы и…

– Что ты начинаешь? Они здесь что, драконы?

– Ты не вышла на работу, вообще-то.

– Боже мой, какое преступление! Заболеть нельзя, – она уже сама поверила в версию Каролины: у неё было желудочное расстройство, понос по-простому.

Некоторое время стояли молча. Анна смотрела на пустую в дорогу, сначала на ближний отрезок, освещённый фонарями, потом дальше, туда, где дорога растворялась в холмистой темноте. Сергей затянулся последний раз и задавил подошвой окурок, но сразу же потянулся за следующей – он курил немного, но любил расслабляться, когда не работал.

– Я тоже курить хочу, расщедрись, дорогой. Можешь на шоколаде сэкономить, меня от него тошнит.

– Так ты куришь? Ещё один недостаток. На, если хочешь.

– Слушай, я с тобой разоткровенничалась, так и ты мне скажи – ну на хера тебе всё это нужно? – Затянувшись, прикрыла глаза – вкус дыма напомнил о рае, о Лилиной квартире. Слегка повело голову – всё же первый день месячных после долгой задержки. Гормоны сумасшедшие.

– Что именно?

– Наши отношения.

– О! Да ты мне первая любовь до гроба обещала… Кто от такого отказывается. А ещё тебя не наказывают, может, с тобой дружить полезно… Расскажи, что ты делала, после того как ушла от меня. В тот день, когда я уезжал. Ты поняла.

– А что я могла делать? Расстроилась. Вернулась домой и жила как жила.

– Было трудно?

– Нет.

– Совсем? Вот так верь бабским обещаниям! Я думал, ты утопишься и будешь до конца дней преследовать меня в виде Жизели… Импотенцию нашлёшь…

– Совсем. Я общалась с одной женщиной. Ну и всё.

– Женщиной? Ты не перестаёшь меня удивлять, того гляди, зауважаю тебя. Но не от женщины ты собиралась беременеть?

Ах, вот он о чём… У Анны словно гора с плеч упала – она поняла, для чего эта нелепая беседа, мужик – он и есть мужик, даже если он Сергей. Конкурента учуял.

– Я с ней просто общалась. Разговаривала, если тебе угодно.

– Чем ты жила?

– На зарплату.

– Я не спрашиваю, на что.

– А, чем… Едой и фантазиями. Ладно, Сергей, я пойду в душ. Ещё успею. Смотри, какие волосы жирнючие, вот тебе ещё один недостаток. Пойду исправляться.

– Не так у тебя их много, чтобы мыть.

Они вошли в корпус. Шли. Лампы дневного света бросали с потолка свет на лица, через равные интервалы.

«Теперь ночь. Сергей чуть не заснул у меня. У меня бессонница. Долго без листиков жила, с того случая, с месячными, сегодня наконец сходила в библиотеку, выклянчила ещё. Случайно узнала, что сегодня первое декабря. Весь день шёл мокрый снег. Ладно, надо закрыть глаза и не разрешать себе их открывать».

* * *

Как когда разбудят и поднимут среди ночи: обрывки сознания всё не соединяются друг с другом. Больные глаза и сонный мокрый снег. Первый снег. Когда же можно будет пойти домой, лечь спать? Шарван сидел, упираясь локтями в кухонный стол, и вдыхал изредка, чтобы не нарушать тишину. Гадкая ситуация. Люба молчала и молчала. Ничего. Он старался смотреть в тёмный угол, где стоял пустой стул с высокой спинкой, чтобы дать отдых глазам. Но изредка взгляд попадал на Любу, которая вертела в руках вилку. Наконец она нарушила тишину:

– Сними хотя бы очки, я так не могу с тобой разговаривать!

Поспешно снял очки и положил на стол, неловким жестом сдвинул дальше – в середину очерченного светом лампы кружка. Он понимал, что Люба ждала его прихода два месяца назад. Или месяц назад. Она готовила жалобы, упрёки, иронию. А теперь – не знала, что сказать, и от этого ему, приготовившемуся за один раз выслушать всё, было слишком тяжело. Лицо его, отвердевшее от отвращения к себе, оставалось неподвижным.

– Почему ты даже ни разу не позвонил? Где ты вообще всё это время находился? – спросила Люба наконец, глядя вбок, на плиту.

Шарван ответил быстро, он только и ждал этого вопроса:

– У меня была другая женщина.

– Я так и думала. Может, хочешь чаю или кофе?

– Нет.

– Есть коньяк…

– Нет, не надо.

– Одна из этих? Из… – Запнулась – то ли не удалось ей выговорить, то ли подобрать слово, что расстроило её ещё сильнее. – Если хочешь знать, я тебя прекрасно понимаю! И всё это оттого, что мы не спали вместе. О господи… Я не понимаю, не понимаю, почему! Это ненормально, ведь так? Но почему ты ни разу даже не попытался… Я… Я не знала, как намекнуть тебе, как сказать… Я же тоже не ребёнок, я понимала, что это ненормально. Ненормально.

– Наверно.

– Ненормально. Я сначала удивлялась. Но ты был таким чудным, забавным. Необычным. Я подумала, ты хочешь, чтобы всё было как в старинных песнях. Первая брачная ночь, романтика… Я только и ждала, и думала, что потом всё наладится. Какой же я была наивной! Как вспомню – ну как можно так верить? А? Ты только объясни мне, зачем ты морочил мне голову? Почему мы не могли жить… жить половой жизнью, как все? Я понимаю, что я сама виновата, я должна была это организовать… Я должна была понимать, что у тебя всё равно есть потребность. И значит, ты её в другом месте удовлетворяешь, раз не со мной. Но почему ты всё делал так ненормально?

– Ты не виновата. Ты так прекрасна, что я боялся к тебе прикоснуться.

– Я самая обычная! – Люба завизжала и случайно смахнула вазу на пол, приготовленную для забытых в раковине цветов. Зазвенело сразу после её крика.

Шарван словно проснулся от звона. Выпрямился, часто заморгал и, воспользовавшись тем, что Люба отвернулась к осколкам, нацепил очки. Люба заплакала, неразборчиво жалуясь самой себе. «Красивая кухня, – подумал Шарван, глядя на лиловые блестящие поверхности. – Но не убрали». На посудомоечной машине громоздились грязные кастрюли. Повсюду валялись фрукты. Возле цветов в раковине плыли тарелки с жиром.

– Что ты теперь собираешься делать? Вернуться к ней?

– Нет.

– Что же мы будем делать?

Люба тоже смотрела на грязные тарелки, сплетая и расплетая пальцы.

– Любочка, кажется, что-то разбилось? – закричала сквозь звук телевизора её мама из комнаты. Было слышно, как снаружи с разгону бьёт в дом влажный ветер, к ветру прибавлялся гул садящегося самолёта.

– Знаешь, что я думаю? Ты пришёл, потому что хочешь, чтобы я тебя простила. Иначе бы ты не приходил. У тебя даже не хватило мужества скрыть всё от меня. Только зря. Ты мог молчать. Что я вас, мужиков, не знаю! Но ты хочешь быть честным, потому что трус.

– Ты знаешь, ты очень красивая.

– Знаю! Да, знаю! И зачем ты пришёл? За этим? Ты хочешь, чтобы мы были вместе?

– Хочу. Но моя работа…

– Что? Что твоя работа? Всегда работа! Всегда!!

– Может, она скоро кончится.

Люба замолчала, не понимая, что он имеет в виду. Он смотрел на её светлое лицо и думал: «Если бы она была моей сестрой… Или мамой. Её волосы пахнут так же, как раньше. Мы бы ехали рядом по лесной дороге и не смотрели бы друг на друга, но не прекращали бы тихо разговаривать. Ехали бы туда, где квадраты. Куда мне больше не попасть. И она сказала бы мне, что делать дальше. Почему бы и нет? И нет… нет…»

Он почти грубо оттолкнул её, приблизившую губы к его губам. И сжался от стыда – сложно представить себе что-то более мерзкое, чем оттолкнуть женщину. Люба упала лицом на скатерть и простонала:

– Ты псих? Нетрудно догадаться. Зачем я возилась с тобой всё это время… Ты смешной, ты как курица от меня отмахиваешься. Как я могла вообще быть с тобой всё это время! Или у меня изо рта воняет? Или ты голубой? Я всегда замечала, что в тебе есть что-то от гомика. А мне даже нравилось. Экзотика. Вот те и экзотика! Или ты импотент? А, кстати, всё сходится.

Голос бубнил в стол и смешивался с оглушительным тиканьем часов, а потом стало слышно движение всего часового механизма, каждой шестерёнки, каждой пружинки, натянутой, будто смерть.

14

Проснулась Анна поздно, выспавшаяся и добрая. Звонка не давали, и она проспала почти до десяти. Спальня выглядела пустой, но откуда-то слышался храп. День основания Колонии отмечали каждый год двадцать пятого декабря. Всеобщий выходной. С утра разрешалось надевать личную одежду. Она и надела… Брюки, блузка напоминали костюм бомжа и очень подходили к торчащим волосам – волосы никак не дорастали до «боба», который носили все женщины Колонии. Зато туфли, те, что вручил вчера обувщик, на шпильке и со стразами – в них и в ресторан можно. Обувщик был просто счастлив этим туфлям, а мокасины «на каждый день» сунул недовольно, будто его обидели. Порадовалась, что к умывальникам нет очереди.

С трудом узнавала знакомых в их личной одежде. Костюмах, тренировочных шортах, джинсах, свитерах, сарафанчиках. Стесняться причин не было – на многих вещи выглядели отстиранными половыми тряпками. Главное, все им радовались. Завтрак давно прошёл, Анна пошла на рабочее место, потому что не знала, куда идти.

Подёргала дверь гладильной – заперто. Постучала. Стук отозвался особенно гулкой пустотой – оттого, что снаружи шёл снег. С начала декабря шёл снег, но всё время мокрый, слизкий – лежать не лежал, впитывался в землю. Пробегающие мимо колонисты принуждённо засмеялись, обсыпали её конфетти и серпантином из бесцветной обёрточной бумаги. С нижних этажей доносилась музыка.

В обычное обеденное время началась торжественная трапеза. Порций не выдавали – на столах стояли разнообразные деликатесы, салаты, включая «оливье», «шубу», «мимозу» и «крабовые палочки», а перед колонистами – тарелки. Как на большом семейном обеде или на свадьбе. «Мы же как семья», – доносилось то справа, то слева. Еда в основном была холодной, приготовленной вчера или извлечённой из консервных банок. Правда, в термосах имелся горячий чай и кофе. И повсюду розовела в вазочках икра, Анна ещё не видела красной икры в таком количестве. Как иллюстрация к вечным словам «мы живём хорошо». Сначала набросилась на икру, но солёный вкус быстро опротивел. Вино наливали кислое, глотать его Анне приходилось с усилием, как лекарство, и тут же закусывать. Остальные пили вино легко, будто воду, не считая стаканы. Громкоговорители с интервалом минут в пять сообщали о концерте художественной самодеятельности, на который приглашались все, непосредственно после обеда. Каждое объявление завершалось треском.

Анна не успела встать из-за стола, как Саша, толстенький болтун, едва знакомый по встречам внизу, схватил её за руку и потащил за собой, бормоча, что она лучше всех подойдёт на роль Красной Шапочки, что это необходимо и очень смешно. Она не возражала. Оказалась в тесной прокуренной каморке со стенами, оклеенными древними афишами, держа в руках накрахмаленное платье и красный берет с приставшей белой ниткой. Саша ушёл. Постояв в растерянности, увидела в углу каморки косой стул. Положила на него костюм и осторожно приоткрыла дверь. Сначала померещилась ухмыляющаяся мордашка карлика сбоку, но Анна так торопливо захлопнула за собой дверь и пошла прочь, что забыла о малыше. Толпа затянула её – локтями под локти, и понесла. Сверху сыпался бесцветный серпантин. Слышались возбуждённые анекдоты. Она не задумывалась, куда идёт, пока не очутилась вдруг в пустоте, посреди коридора, обнажившего бело-зелёный пол. Где-то, у очередного угла, затихали поспешные шаги. Посомневавшись несколько секунд, сориентировалась и пошла к спальне. Третья спальня была заперта, как и гладильная. Оставалось идти на концерт, к остальным.

Анна почти дошла, но её отвлекло единственное окно в глухом коридоре. Подошла к нему. Посмотрела на снег, который таял до приземления, раскачивая деревья. Остро заболел желудок, и стало жаль бредущую мокрую собаку и нахохлившихся, качающихся с ветками ворон. Из щелей дуло, но животу и ногам было тепло, потому что она прижималась к батарее центрального отопления. Из актового зала доносились искажённые микрофонами голоса, время от времени их заглушал вал хорового истерического смеха.

«Я хочу домой», – сказала тихо; на стекле пульсировал белый кружок испарины от дыхания. Смеркалось, и затянутое небо принимало лиловый цвет. Что она подразумевала под домом – неважно. Возможно, ячейку 402, оказавшуюся недоступной. Зажёгся фонарь, прямо под окном мокрый конус света. Другой огонёк медленно полз у горизонта – машина. Она и пошла бы в зал… Лёгкий хмель тянул голову вниз. Вздрогнула, когда, начиная с конца коридора, одна за другой вспыхнули лампы дневного света. Окно стало чёрным зеркалом, в котором, раздвоившись, отражалось её лицо с четырьмя запавшими глазами, с двойным носом и ртом. («Как будто стоим с Лилей друг за другом, и через нас виднеется улица».) Поменяла позу – опёрлась локтями на подоконник – двусмысленно, если бы кто-то оказался сзади. Отражение повторило и, как и Анна, закусило уголок раздвоенной губы. Зудит. Скоро вскочит язвочка герпеса. Голос Серёжи из зала или показалось? Всё может быть, он должен выступать сегодня. Он – принимает активное участие. В жизни коллектива.

Когда этот момент уже был? В школе: седьмой класс, вторая четверть. Те же голубоватые коридоры. Те же цифры на белых дверях. Та же душная одежда. Та же поза, которую нужно сменить, если кто-то появится в конце коридора. Те же голоса из актового зала. Тот же зуд простуды на губе. Сердце забилось быстрее – как на пороге открытия. В сознании стало так светло, понятно. Осмысленным стало двойное отражение – следствие двух стёкол одного окна. Один момент. Два раза. Один человек. Два раза. Можно поднять голову полжизни назад, и всё побежит снова.

Догадка схлынула как волна, как отступившее воспоминание. Она стояла в коридоре Колонии. Когда начали хлопать сиденья и звуки представления трансформировались в неоформленный гвалт, выпрямилась – и вовремя. Люди хлынули из актового зала единым веществом, в одном бессознательном движении. С ней заговорили, её повели вниз. «Кто из нас станет сегодня пищей нашему организму, чтобы жить вечно?» – слышалось издалека, и смеялось с визгом. Видимо, шутка из концерта. А вблизи спрашивали: «Ты пойдёшь на дискотеку, потанцевать?» «Конечно, хочу!» «Будем пить бренди с колой, веселиться?» «Конечно!» «Ты боишься умирать?» «Разумеется!» «Какое счастье быть одинаковыми!» (Ложь, все они хотят исчезнуть, слиться в неорганическом мире, но стесняются.) Анна бежит со всеми вниз, в большой зал, где колонки и музыка, ей хочется ритма, движения, хочется не быть отдельно, ей хорошо бежать со скоростью человеческого потока, потому что они одинаково устроены, состоят из одних и тех же органов, как ксерокопии, и никто не имеет права отделять её от других… «Тот, кого съедят, растворится во всех, станет всеми, сохранится один из всех…»

В зале цветные лампы бросают на лица свет, раскрашивают в разные цвета носы и щёки; тени втягивали ложноножки, реагируя на иглы света. Все кричат, заглушая музыку, и она кричит, стараясь, чтобы голос попадал в общий тон. Но даже выступающий пот не спасает, она не умеет хорошо танцевать, а умеет другая, рядом. В цветастом красивом платьице.

– Каро?! Это ты, я тебя не узнала!

– Анька, это я тебя не узнала, куда ты исчезла, я тебя везде искала!

– Я на концерт опоздала!

– Что? Ничего не слышно!

– Ты Серёжу не видела?

– А? А, Сергея! Он ещё, наверно, переодевается!

Громкоговоритель: «Эта песня посвящается маленькой девочке, которую я встретил…» Анна царапнула губу в больном месте. Брызнула музыка, на ноготь мелкими каплями брызнула кровь. Чёрт, будет долго заживать. Спирту бы – прижечь. В кармане этих брюк платка не было, он остался в форменных. Кровь тонкой линией потекла на подбородок. Вытерла рукой и стала пробиваться к выходу, плохо себе представляя, с какой он стороны. По направлению от источника звука – режущего звука (будто жестью в вестибулярный аппарат). Каролина что-то кричала вдогонку. Стена, дальше некуда. Музыка оборвалась… Толпа отреагировала пугающим рёвом. «Одно мгновение…» – испуганно буркнули из громкоговорителя. И снова ударили басы.

Передвигаясь вдоль стены, высматривала Сергея. Время от времени делала вид, будто танцует – чтобы не выделяться. Несколько раз чудился его сухой профиль, но исчезал, не успев стать чётким в мигающем свете. Высовывались из толпы руки, тянули её в пахнущий хлоркой тёплый водоворот людей, но Анна ускальзывала. Попадались у стен и стоящие неподвижно, словно общество танцующих их выплюнуло. Они имели вид задохнувшийся, их приходилось огибать. Видимо, они не поняли, почему от них требуется шевелить конечностями, вот их и удалили. Анна понимала. Смотрела на них с любопытством. Показалось, что одна из таких стоящих была Надеждой Фёдоровной, но в мигании ламп не разберёшь. Перекатываясь по стенам, по чьим-то пахнущим омертвелой кожей животам, накалываясь о ключицы, яростно сопротивлялась затягивающей в центр зала плоти, здоровому поту и (цветная вспышка):

– Серёжа! Се-рё-жа! – Она подпрыгнула на каблуках, махая рукой, но он не увидел. – Сёрежа! – Услышать всё равно не мог и увидеть не мог – из-за головы партнёрши по танцу, которая умела так же музыкально двигаться, как он сам.

Анна думала, что обошла уже весь зал по периметру, то есть наличие входа не всегда означает наличие выхода. Но когда на неё в очередной раз навалились люди – очередная танцевальная волна прокатилась по ним, стена под спиной подалась назад – это была дверь, и Анну выбросило в коридор. Втянула холодный воздух и размазала по подбородку не желающую засыхать кровь. Над головой висела перегоревшая лампочка. Пошла прямо, надеясь выйти к лестнице, но оказалась в глухом тупике, в котором ветвились и журчали трубы – тёплые, обвитые паутиной. Сверху переплетались провода, кабели. Покапывало в жестяное ведро. Она присела на толстую трубу. Сняла туфли, пошевелила затёкшими ступнями. Вытерла со лба пот. «Да-да-да! Ты придёшь, я буду одна! Да-да-да! Мы теперь навсегда! Облетели птицы, будет чем напиться… Да-да-да! Йес!» – подпевала приглушённой песне из зала.

Едва Анна успела заметить лилипута, как он впрыгнул ей на колени – так, как прыгают коты. «А ты что здесь делаешь, малыш?» – погладила его по волосам, странным на ощупь – как пластмассовые волосы куклы. Старалась разглядеть личико, но в полутьме это было невозможно. Он оказался тяжёлым. Усаживался удобнее, обхватывая её ножками, но съезжал к коленям. Стоило труда удержать это плотное чужое тело, слабо пахнущее ацетоном. Одной рукой карлик схватил её за ухо, другой полез ей в рот. «Эй, что ты делаешь?» В ответ лишь поблёскивали звериные зрачки. Холодная кожа карлика на ощупь не была похожа на кожу. «Ай, больно! Простуда!» Она оттолкнула его назад и облизала кровоточащую губу. Он разозлился, вцепился мягкими пальцами в лицо и опять полез в рот. Но Анна больше не чувствовала боли, на неё навалилась сонливость, будто за всё вечное недосыпание в Колонии. Темно и тепло, и веки закрыли глаза. Прямо за стеной валил снег. Через бесконечно длинный коридор доносились голоса и музыка, становясь то громче, то тише, и наконец исчезли вовсе.

* * *

Шеф назначил Шарвану встречу в пять, в галерее. Шёл мокрый снег, залепливал стекло «Фольксвагена», дворники мелькали перед глазами. Дорога вилась впереди сделанная, без провалов, несмотря на сельскую местность. Звонить не пришлось – ворота открылись, как только он приблизился к сплошной ограде. Оставил машину на привычном месте. Лаяли собаки, но не видно было ни собак, ни людей. Окна оставались темны. Шарван прошёл через заснеженный двор, однако не к входу в дом, а к отдельному входу в галерею, о котором вряд ли знал кто-то ещё. Нужно было пройти через подсобное помещение с сапками, граблями, лопатами. Леонид Иванович считал галерею убежищем тишины и в ней хранил самое ценное. Картины. Вероятно, дорогие. Шарван не старался запомнить иностранных имён, но иногда по телевизору слышал нечто подобное. Он не понимал той маниакальной любви, что привязывала Леонида Ивановича к картинам, – так любить возможно только людей или деньги.

Они давно не встречались лицом к лицу. А в галерее Шарван не был уже несколько лет. Прежде, во времена его юности и молодости, часто бродили они вдвоём из конца в конец, оставляя грязные следы на красном ковре, и говорили, говорили, говорили. Леонид Иванович рассказывал интересные вещи, об искусстве и о человеческих взаимоотношениях. Мог спросить, резко повернув лицо к Шарвану: «А вот ты, зачем ты живёшь? Почему ты не покончил с собой, когда умерла твоя мачеха? А?» Приходилось отвечать: «Не знаю» – и ждать правильного ответа. Ненавязчиво объяснял Леонид Иванович основы жизни, внушал чувство собственного достоинства – ему, забитому детдомовцу. А потом давал способ и смысл существованию. Георгий не любил навязанное ему имя – Леонид Иванович непринуждённо называл его Шарваном. Нуждался в женском тепле – Леонид Иванович нашёл для него Любу.

…Галерея показалась у́же, чем Шарван её помнил.

– Здравствуй-здравствуй, – с порога обрадовался Леонид Иванович. Показалось, что он пополнел с их последней встречи, но Шарван давно не верил внешнему виду шефа. После ритуального рукопожатия они ступили на ковёр. Одновременно осветились десятки картин на стенах.

– Ты, наверно, догадываешься, – говорил шеф, – раз я хочу увидеться с тобой здесь, и с глазу на глаз, существует веская причина.

Редко встречались они не совсем из-за занятости и уж вовсе не из скрытности. Леонид Иванович утверждал, что не хочет влиять на Шарвана теперь, когда он – взрослый человек и сформировавшаяся личность.

– Произошло что-то?

– Почему же обязательно – произошло? Разве нельзя по-новому оценить существующий порядок вещей? Хотя ты тоже прав – происходит всегда что-то, это основное условие нашего существования. А основное условие бесед – не рваться напролом к главной теме: подходить к ней медленно, кругами. Сначала перекурить… – Леонид Иванович протянул ему сигарету.

Шарван отрицательно покачал головой.

– Что, до сих пор не начал? Это ты верно… Пожалуй, и я на следующей неделе брошу. Пора, возраст. Спортом займусь… А на этой ещё побалуюсь.

Они задерживались на несколько секунд перед любимыми полотнами Леонида Ивановича, глаза которого наполнялись влажной высотой. Шеф ронял сигарету на ковёр, и Шарван быстро поднимал, хотя знал, что ковры не воспламеняются. Он смотрел на шефа, явно проваливающегося в радость, недоступную ему самому, и завидовал. Ну, картина, ну, тётка немолодая нарисована или, как с левой стороны зала, вообще мазки без смысла и порядка. Где здесь прячется счастье?

Когда они дошли до середины галереи, настроение Леонида Ивановича переменилось. Он сменил дружеский тон на нейтральный и смотрел прямо перед собой, на стены с картинами лишь равнодушно косился время от времени.

– Ты знаешь, что в последнее время становишься всё лучше и лучше? Мне очень нравится твоя аккуратность.

– Не сказал бы… В последнее время было много промахов. С русалками…

– Нет, там твоей вины не было. А сейчас всё урегулировано. Нет, не скромничай! Последние два года я внимательно следил за тобой и видел, как ты растёшь.

– Вы не давали знать.

– Не хотел тебе мешать. Ты остался таким же точным, как и был. Раньше мне не нравился недостаток фантазии в тебе, но в последнее время ты развил особую изобретательность… Которая, признаю, может компенсировать отсутствие фантазии. Я очень доволен тобой. Очень.

– Спасибо. Только…

– Очень. Единственное, в последней поездке ты намудрил, а? Ладно, ладно, мы тоже люди, должны иногда расслабляться, а как же… А я вижу, ты совсем не смутился. Молодец. Раньше ты смущался. В остальном же – все операции в этом году были проведены блестяще. Виртуозно, я бы сказал.

Впервые за время сотрудничества с Леонидом Ивановичем Шарван почувствовал острое раздражение по отношению к шефу. От этого тона «мой мальчик», от школьного захваливания. Он, насколько мог хорошо, выполнял работу, за которую ему платили. В последнее время всё больше ценил своё одиночество. Зачем этот отческий тон – теперь, когда поздно играть в отчима?

Но тут сам Леонид Иванович сменил тему – резко, будто он ожидал, что Шарван схватит что-то важное из предыдущей речи, и, обманувшись в ожиданиях, решил подойти с другой стороны. С некоторым недовольством он спросил:

– О тебе я знаю всё, как ты понимаешь. Тебе никогда не казалось несправедливым, что ты не знаешь ничего обо мне? Мы почти родственники. Да какое почти – мы же родственники по Лене. По твоей мачехе.

– Не казалось.

– Зря. Я не так скучен, как ты считаешь. Давай сядем – ноги разболелись. Это возраст, Шарван. Послушаешь пару-тройку историй старого родственника?

Они подошли к красному дивану, сели – первым Леонид Иванович, вторым Шарван. Оказались перед блеклой широкой картиной, изображающей трёх сутулых ангелов с расслабленными лицами. И сам Шарван сидел ссутулившись, отчего с непривычки ныли плечи. Он не поднимал их, не желая напрягать.

– Что-то ты не настроен слушать. Не переживай, это ненадолго. Утомлять полной версией мемуаров не буду. Знакомство родителей, зачатие, рождение, детсад, начальная школа… мне самому это скучно. Впрочем, о начальной школе можно было бы сказать пару слов, потому что уже тогда у меня обнаружился некстати высокий уровень интеллекта – исправить, как ни пытались, не смогли. Но неужели тебе, молодому человеку, неинтересно узнать, как я пришёл к нынешнему своему положению?

– Интересно, – взгляд Шарвана побежал от не нравившейся ему картины с ангелами вправо: там была поздняя осень, серые стволы, небо сквозь сетку веток. Потом к следующему пейзажу, неразборчивому отсюда. Если Леонид Иванович на самом деле ценит искусство, почему полотна развешены беспорядочно? Ах да, свобода… Свобода мышления, вкуса. Брать только то, что нужно, так, как нужно. Уже ведь объясняли.

– Ты знал, каким образом я попал в Нидерланды?

– Нет.

– По сути, мне просто повезло, хотя тогда я считал, что так и должно быть. Очень был самоуверенный! Сначала меня перетянули учиться в Москву, но там я больше организационными вопросами занимался, нежели учился, – партийный был. А после диплома, красного, кстати – тогда я даже гордился! – то ли послали, то ли отпустили повышать уровень. Лену, твою мачеху, мы уже были женаты, оставил дома, хотя была возможность перетянуть. Тоже по глупости – не хотел, чтобы мне мешали. Ей не объяснял, она считала, из-за поляка-папы не выпустили. Н-да, интеллект у меня был, а ума не было.

Шарван рассмотрел неразборчивый пейзаж – это горный обрыв, и кто-то маленький, чёрненький от удалённости, глядит с горы. Сначала считал, что это ворона, но, приглядевшись, понял – человек. Опустил взгляд на руки, лежащие на коленях ладонями вниз, удивился, что кожа так сильно обветрена.

– На месте меня с распростёртыми объятиями приняли, – продолжал Леонид Иванович, – дали какой-то тест, посмотрели результаты, поразились и решили, что я их захолустье прославлю. Официально в докторантуру записали, но ни они, ни я так и не поняли, работал я, учился или развлекался. При этом финансирование и аппаратура, о каких я мечтать не мог по тем временам, и никакого контроля, – несколько смешков приправили воспоминания. – Занимался чем хотел. На лекции ходил всех факультетов, кроме своего, экспериментировал до утра… Они привыкли, ворчали только на первых порах. Побаивались меня, моих связей.

Я на тот момент хотел заниматься синтетической биологией – только ты никому не говори! На самом деле хотел только тем заниматься, чем хотел. Хотел найти, чем отличается живое от неживого. Всего лишь. Тогда я был крайне скромен, как все в молодости. Хм… Хотя не все – ты ни к чему не стремился… На клеточном уровне работал, с различными моделями работал, в том числе и человеческого существа – довольно грубыми, немного тканей, полимеры. Хотел добиться самостоятельного функционирования, пусть самого примитивного. На слабые импульсы надеялся – разумеется, ничего не могло получиться. Никто не понимал, чего я хочу добиться без клетки… Сейчас я сам не понимаю. Я прыгал с одного на другое, постоянства не было, выдержки не было – не понимал, что растрачиваю время и талант. По-другому быть не могло – я мог многое, но хотел гораздо, гораздо больше, чем мог… Причём всё хотел делать сам. А то, чем они сегодня занимаются и называют искусственной жизнью… Согласись, это совсем не то.

Только к концу пятого года начал догадываться. К этому моменту и здоровье сдало, образ жизни сказывался. То головные боли, то, – Леонид Иванович указал прямо перед собой, – такие вот милосердные силы природы мерещились… забирающие усталых.

Самым естественным в такой ситуации было бы, пока возможно, обратиться к врачу, к хорошему специалисту. Пропил бы витамины, повалялся бы недельку с честной справкой. А потом сменить направление, взять тему поскромнее и принести быстрый результат – и своим, и чужим. Теперь я бы так поступил, но тогда я мыслил, мягко говоря, своеобразно, этакая смесь мании величия с комплексом неполноценности. И подсказать было некому. Вместо того чтобы заботиться о здоровом сне, я ночи напролёт сидел в лаборатории и думал – не о научном, не об абстрактном, – смешок, – о своём несчастье. О том, что не сегодня, так завтра меня с позором вышвырнут, и страшно представить, как встретят. Что не просто просрал пять лет, а разбомбил всю жизнь – себе и Леночке.

– Ага, – сказал Шарван. Не в силах дальше сворачивать шею или разглядывать руки, он вынужден был смотреть прямо на неприятную картину ангелов, и они смотрели на него внимательно. Через несколько секунд взаимный взгляд словно затвердел.

– Как хорошо всё помню! Надо же. Таких ночей я отдежурил немало, ты должен хорошенько себе представить – беспросветное отчаяние, одни и те же мрачные мысли, страх перед каждым наступающим моментом. В проходной вечно трясутся две пробирки – уже не помню, что за крема там взбивали. Кроме того, я, несмотря на запреты, непрерывно курил. Датчик я у себя ещё раньше отключил. Представь себе, даже разговаривал с собой – да-да, Шарван. В одну такую ночь у меня вырвалось слово… впрочем, неважно, это были обычные депрессивные жалобы, любой психолог за день три-четыре такие выслушивает, в 01.45, как сейчас помню, раздался громкий крик. Со стола, на котором пылилась модель… К которой месяца два не притрагивался.

Даже скорее не крик, а вопль, крайне неприятный. Я выскочил в коридор, но, так как кричали дальше, пришлось вернуться в лабораторию, подойти к столу. С такой волей кричат новорожденные – но модель отображала мальчика лет четырёх, глотка не младенческая. Когда я подошёл – какой там полимер! – в его глазах был живой ужас. Такого ужаса я не наблюдал больше ни в одном существе, и, конечно, в этом ужасе одна из причин моего собственного нервного срыва. Но это позже. Модель… ребёнок двигался всем телом, размахивал руками, ногами, очевидно неконтролируемо. Мне многого стоило довезти его домой. Спасибо ремням безопасности. Кричал он ещё долго, бился о стены, я, закрывшись на кухне, продолжал курить. Потом догадался дать ему молока с транквилизаторами – этого добра у меня к тому времени накопилось достаточно, транквилизаторов, имею в виду, с молоком было хуже. Помогло – он уснул, проснулся вялый. На следующий день мы улетели – я задействовал все связи, всё что мог и не мог. Ещё через два дня с Леной сюда, домой.

В какой-то мере я освоился с ситуацией, успокоился, хоть и было это спокойствие бреда. Поведение модели тоже было спокойное, пассивное. Ещё в Москве Лена всё взяла на себя. Ухаживала за ним, кормила, даже укачивала – прямо как нормального, хотя я ей как мог объяснил ситуацию. Меня он избегал, но к ней, по-видимому, привык, даже с горем пополам пытался выражать радость при её виде. Я уговорил Лену провести мальчика по врачам. Со страхом ждал, когда откроется правда. Не открылась. Обычный мальчик, умственно отсталый беженец из капиталистического мира с низковатым гемоглобином. В остальном – кровь, моча, кал – всё в норме. В конце концов я сам поверил, что нашёл его под мостом, и с чистой совестью определил в специальное заведение для детей с отклонениями. Понадеялся, что теперь начнётся нормальная жизнь – не такая блестящая, на какую я рассчитывал раньше, но приличная. Однако Лена, вернувшись с работы и не обнаружив своего мальчика на месте, попросила не попадаться ей на глаза. Никогда больше.

Моя нервная система, перегруженная в течение месяцев, не выдержала, и произошёл срыв. К сожалению, мне не поверили, и я тоже попал в специальное учреждение… немного другого толка. Да-да… Смутные, гадкие дни. Ты ничего из этого не помнишь?

Дрогнувшая интонация, снова что-то настоящее, зацепила Шарвана, но он не мог ни распрямиться, ни оторвать глаз от ангела и ответил ровно:

– Что же мне помнить? Я был в интернате, не знал вас… Я и не помню себя до пяти лет, как вы знаете.

– Но поправился я быстро, – перебил Леонид Иванович обычным голосом. – Вышел быстро. Новых сил набрался. Совсем другое, здоровое ощущение себя – и тела, и сознания, и способностей. Совсем другой способ существования. Мне многое, что я хотел понять в институте, стало ясно без пустых экспериментов. Чего я хочу, что я могу, на что рассчитываю, на что имею право. Во что имею право и умею вмешиваться, во что не хочу. И во что буду вмешиваться. С этого момента жизнь шла гладко, правильно. Разве что Лена меня не впустила больше. Очень жаль. Но последние годы мы с ней общались как хорошие друзья.

Она упрямая, искала восемь лет. Но что могла она без меня? Её не слушали, дверь перед носом захлопывали, на звонки не отвечали. Тем более мальчика перевели – он очень быстро освоил речь и выглядел нормальным. Как выяснилось, она была права, а не я. Ты согласен, Шарван? Зря я испугался тогда – но какой мужчина не пугается в таком случае? Жаль, что Лены нет. Как легко мне было бы решить эти её мелочи! Оставить её. Она сказала: «Не вмешивайся не в своё дело. У меня одна жизнь, хочу её прожить сама – с начала и до конца». Даже ты её не задержал. На самом деле она была права. Что не обратилась к моей помощи. Тебе было жалко, когда она умерла?

Пауза затянулась. Леонид Иванович раздражённо щёлкал языком – как человек, которого не понимают. Шарван видел, что шефа огорчает отсутствие реакции на рассказ, но не знал, какой именно реакции тот ожидает. Слёз, смеха?

– А ваш брат? – спросил наконец. – Чем он занимался всё это время?

– Брат-брат… Чем он занимался, чем я занимался – какая теперь разница… Разве мы о брате беседуем?

– Он не брат вам, – сказал Шарван, наконец догадавшийся смотреть налево, на портрет грустной женщины, напоминающей Анну. – Это вы.

Леонид Иванович так долго качал головой, что Шарван уже собирался спросить, откуда взялось его имя – таким образом показать, что понял, о чём речь, и замять тему брата, но шеф заговорил снова:

– Не пытайся меня убедить, что все эти годы ты не знал. И всё же ты неправ, Шарван. Я вот, сижу перед тобой, и другого меня быть не может. Личность, Шарван, не что иное, как постоянство памяти. Ты заметил, как хорошо я всё помню? Мы слишком большое придаём значение личности… Представление о себе – импульсы, локализированные в определённых участках мозга. Мой мозг – в моей черепной коробке, в голове, которая перед тобой… Тебе очень понравилась эта картина? Ты меня совершенно не слушаешь.

– Нет, я внимательно слушаю.

– Если тебе так удобнее, можешь считать, что в Колонии – моя усталая тень. Поэтично, не правда ли?

– Почему в Колонии?

– Ты лучше меня должен знать, почему в Колонии. Намного лучше. Я тоже не могу знать всего, Шарван.

Они одновременно поднялись и пошли дальше по галерее. Повернув голову, Шарван нашёл тот же осенний пейзаж – отсюда он виделся другим.

– Впечатляюще? Я люблю осень. Есть в ней что-то… отпускающее, что ли? Она не держит нас. Пустота, что ли? – Леонид Иванович перешёл на быстрый шёпот. – Я уверен, что и ты хочешь, чтобы тебя наконец отпустили. Не правда ли, мой друг? Тем более что ты отработал своё. Ты восхитительно помогал мне всё это время, и мы ушли гораздо дальше вперёд, чем я ожидал. Я благодарен тебе за помощь, но она мне больше не нужна. И я бы не хотел видеть, как ты теряешь смысл, опускаешься среди этих обстоятельств. Или ты хочешь уйти туда, к моему брату? Ты понимаешь, о чём я? Я хочу, чтобы ты понимал меня до конца. И хочу до конца понимать тебя, твои потребности.

– Понимаю. Я согласен с вами, – ответил Шарван в полный голос.

– Дорогой мой. Ты бы не мог повернуться ко мне спиной. Мы с тобой знакомы так давно, мы так близки духовно. Я не хотел бы видеть твоё лицо.

Шарван повернулся спиной к Леониду Ивановичу. Оцепенение, владевшее им с самого разговора с Любой, неожиданно спало. Сердце билось редко, громко и трудно. Он до боли закусил губу. Странно – как быстро они дошли до противоположного конца галереи. Шарван стоял перед выходом в дом, но уже не мог выйти. Обернулся на тот печальный портрет, но отсюда не видно. Вспомнил белое женское тело под собой. Внизу лежал безнадёжно прожжённый ковёр.

– Ну что? Давай?

В самый затылок упиралось твёрдое, металлическое. Холодное сквозь волосы.

– Готов?

Не ответил. Выстрел. Кровь брызнула на скулу нарисованной незнакомке. Тело с развороченной головой свалилось на ковёр.

* * *

От резкого громкого звука Анна проснулась. Со страхом. Она не могла понять, где находится и что происходит, натыкалась руками на горячие трубы, пока не открыла глаза. Нечто тяжёлое давило на колени, не получалось убрать. Это было свёрнутое рулоном резиновое покрытие, застрявшее между труб. Слышала топот, резкие крики. На то, чтобы освободиться от резины и встать на затёкшие ноги, ушло несколько минут. Во рту был кислый винный вкус.

– Что это такое? – спросила сама себя, растирая глаза. Мимо ниши, в которой она уснула, бежали колонисты: как попало, не в форменной одежде, куда попало. И орали. Опустив глаза, увидела, что сама в посторонних брюках и босиком. Сразу замёрзли ступни. Туфли на шпильке валялись рядом. Только увидев их, вспомнила о Дне основания Колонии и о дискотеке. То есть она была на месте, в Колонии. Обулась и нырнула в толпу: рванула со всеми, с воплями, путаясь в собственных ногах, но не теряя темпа. Трудно пришлось на ступеньках. Так увлеклась бегом, что не была благодарна, когда её остановили и втолкнули в какое-то помещение. Щёлкнул за спиной ключ. Это Каролина вывела её. Помещение оказалось родным – гладильная. Вслед за Каролиной Анна села на гладильный стол.

– Почему это? – прошептала Анна. – Куда они все?

– Ты что, не слышала? Ну, успокойся, здесь мы в безопасности. Куда ты вообще исчезла, когда Серёжку искать пошла? Я тебя искала. Ты слышала взрыв? Взрыв на дискотеке? Слышала?

– Мне так пусто. Ты не представляешь. Мне так плохо. Теперь уже совсем ничего не осталось. Хоть бы ребёнок был…

– Ты чего, так перепсиховала? У меня у самой руки трусятся! Или наклюкалась?

Не отвечала, глядя на снег в окне. Дверь со стороны коридора дёрнули. Затем их ключ звякнул о пол, чужой ключ скрипнул в замке, взвизгнули дверные петли. Включили свет. Анна зажмурилась. Во внезапном свете темнели две мужские фигуры. Одного роста, очень похожие между собой. На них была обычная форма Колонии, но форма бросалась в глаза на сегодняшнем карнавале личных вещей.

– Она здесь, – бросил один другому. Не обращаясь к ней, ничего не объясняя, Анну сдёрнули за локоть со стола. Она растерялась, испугалась, начала сопротивляться, но они, крепко держа её, влекли за собой – не глядя, словно тяжёлую вещь.

– Стойте, ублюдки, куда?! – закричала вслед Каролина.

Пришлось приложить усилия, чтобы выпрямиться и идти в их темпе, несмотря на подламывающиеся каблуки. Сопротивляться больше не хотела – у неё был опыт. И не было интереса. Привели к регистратору, тому привлекательному молодому человеку, который встретил её в первый день. Отпустили. Боязливо опустилась на стул. Регистратор, в той же позе, с тем же вежливо-равнодушным выражением лица сидел за монитором, словно и не вставал все эти недели. Назвал её имя и фамилию, спросил, она ли это.

– Я. Это я.

– Ну и где ты была, Анна Николаевна? – поинтересовался, уставившись в монитор.

– Когда была?

– Ага, ладно. Понятно. Чудесно. Скажи мне, пожалуйста, Анна Николаевна, а что тебе больше всего понравилось на концерте?

Теперь регистратор впился в неё красивыми глазами. Непонимающе посмотрела на его стол с бумагами. Хотела отвечать правильно, но не ориентировалась, о чём речь.

– Ничего. Я его не смотрела.

– Интересно-интересно. А что ты смотрела?

– В окно смотрела. В окно в коридоре.

– Ну и как, намного окно интереснее концерта? Много насмотрела?

– Я выпила лишнего за обедом. Меня тошнило. Поэтому я там стояла… Не дошла.

– На дискотеке ты тоже не была?

– Нет.

– И чем же ты занималась всё это время?

– Я спала. Где-то… Я не знаю, там трубы такие… Там ещё ведро и один рулон. Как из резины.

С тоской отвела глаза на календарь со старинной машиной. Что сказать, что ещё сказать в свою пользу?

– Спала? Или пряталась?

– Я спала. Там, там ещё швабра.

– Швабра? М-да…Странно, что ты не была на дискотеке. А между прочим, тебя там видели. И не кто-то видел, а я сам. Вот этими вот глазами, – регистратор поднёс два пальца к лицу, указывая на глаза. Зацепил ресницы.

Съёжилась.

– Я зашла сначала. А потом ушла.

– Так ты плохо себя чувствовала и пошла на дискотеку?

– Мне стало лучше.

– Потом опять хуже?

– Нет. Потом мне захотелось спать.

– Как долго ты была в танцзале?

– Не знаю.

– А я знаю. Тридцать две минуты.

– Ого. Мне кажется, меньше.

– Что у тебя было в руках, когда ты вошла в зал?

– Ничего.

– Это когда ты вышла, не было ничего. А когда вошла?

– Я не помню. Может, что-то и было. Не знаю. Я искала своего друга, Сергея.

– Почему, когда ты вышла, ты не осталась у входа? Ты искала закрытое место, так? Место, в котором ты будешь в безопасности во время взрыва. Из-за которого легко присоединиться к остальным во время паники. Ты даже губу себе раскроила, чтобы не выделяться. Раненая, блин!

Анна машинально подняла руку к язве, расползшейся за время сна по всей губе.

– Это не раскроила… Это герпес…

Медленно, туго складывался в голове пазл: взрыв. Случайный или взрывчатка. Взрывчатку кто-то должен был подложить. Войти в танцзал и выйти. Спрятаться. – Это неизлечимо, герпес… – Она не знала, чем можно усилить оправдание. – Это не я!

– Неизлечимая? Ничего, для тебя это уже не страшно, – добрым голосом сказал регистратор. – Так что, Анна Николаевна? Сейчас всё быстренько рассказываем? Может, зачтётся, а?

Анна хотела ответить, рассказать ещё раз, как всё было, с подробностями, хоть и не помогут подробности, но в этот момент вошёл незнакомый человек в костюме, наклонился к регистратору и забормотал ему в ухо, косясь на Анну.

– Как? – не понял регистратор. – Да?

Вошедший несколько раз кивнул, махнул рукой, быстро ушёл.

– Ты можешь идти, – разрешил регистратор равнодушным тоном.

– Куда? – не поняла.

– Куда хочешь, – он потерял к ней всякий интерес.

Анна нерешительно поднялась и проскользнула наружу. Почему-то не чувствовала облегчения. Лишь пустоту. Паника улеглась. Мелькали белые врачи. Сергей подошёл к ней, словно ниоткуда. Видимо, ждал здесь.

– Знаешь, их уже нашли, – сказал он утешительно.

– Кого?

– Кто бомбу подбросил на дискотеку. Противников.

– Хорошо. Быстро.

– Да, хорошо. Я совсем рядом был. Жутко. Столько крови.

Анна посмотрела на Сергея. У него было серое лицо. Серое и лишённое выражения.

– Дискотека… Смешно, когда взрослые люди, как подростки, дёргаются на дискотеке.

– Мы тоже имеем право веселиться. Что бы ни говорили эти гниды… Противники.

– Серёжа, мне пусто. Совсем пусто.

– Пройдёт. Постарайся успокоиться. Пройдёт. Меня ждут ещё внизу. Надо помочь… Я потом к тебе обязательно подойду. Но вечером он не пришёл в 402. Уже погасили лампы, а женщины всё не замолкали, одни говорили не переставая, и никак не могли заткнуться, другие выли и никак не могли заткнуться. Одна ячейка, на противоположной стороне стойки, внизу, осталась пустой. Анна не могла вспомнить, кто там обычно спал. Сначала думала, что это маленькая рыжая дамочка, у которой справа блестели металлические зубки, но потом увидела эту дамочку с другой стороны.

15

Жизнь продолжалась, хотя многое шло наперекосяк. Быт Колонии быстро наладился. Легкораненые очухались, остальных раненых перевели в пятый корпус. Погибших похоронили. Среди них не было знакомых, поэтому Анна не ходила на поминки. Каролина, конечно, ходила и описала ей во всех подробностях церемонию прощания в актовом зале, не забыв добавить, что потом гробы вынесли из корпуса, а где закопали – никто не знает, но одна знакомая знакомого видела, что гробы просто поставили на асфальт, крышки рядом, всю ночь погибшие лежали в гробах как были, а с первыми лучами солнца все вместе поднялись, целые и здоровые, взялись за руки и шеренгой ушли в восточном направлении. «Угу», – сказала Анна. Ничего что в Колонии вместо Интернета локальная сеточка – в него всё равно не поместилось бы столько слухов, сколько в голову Каро. К слуху имелась система доказательств: во-первых, «гробы были те же, что в прошлый и позапрошлый раз, трещины и пятна на них многие узнали. Тебя тогда ещё не было. Значит, пустые потом забирают обратно, могут пригодиться». Во-вторых, «ты погулять снаружи любишь – ты когда-нибудь видела поблизости что-то похожее на кладбище? А?» Анна, совершенно зря, ответила: «Считают, что с нас и крематория хватит». Каролина вся съёжилась от этих слов и до конца смены не произнесла ни звука.

Она и так поглядывала на Анну с лёгким подозрением после Дня основания. То ли в противничестве, то ли в проблемах с головой. Они немного охладели друг к другу, но продолжали разговаривать во время смен, чтобы не рехнуться со скуки.

Сергей ещё некоторое время переживал происшествие – ходил подавленный, все разговоры сводил в больной теме. «Сколько можно размусоливать! – не выдержала Анна как-то. – Ты же взрослый мужик». Он кивнул согласно. Потом спросил, неужели она до сих пор его ненавидит за тот день. Ответила, что любит его. Иногда она читала в устремлённом на неё застывшем взгляде Сергея непреодолимую антипатию. Но он не предпринимал попыток освободиться от неё.

Она тоже не предпринимала попыток освободиться от Сергея. Он был частью её общественной жизни: почти у всех здесь были пары. В последнее время ей всё реже хотелось спать с ним. Он не был виноват, он ласкал её прилежно, несмотря на мелкие дневные размолвки – просто нужные гормоны не выделялись и не хотелось секса. Слишком много работы, слишком холодно в спальне.

В эти дни какое-то новое, непреодолимое одиночество охватило её – сильнее, чем в Лилиной квартире. Сейчас, когда вокруг жило и говорило столько людей, она оказалась одна среди них, совершенно одна. Никто нигде не мог ждать её, любить её; ни с кем не было тепло, ни о ком не хотелось думать. Все слова и жесты привязанности, естественные для сброшенных судьбой в одну дыру людей, стали автоматизированными знаками роботов, приличными, нужными, но не имеющими для неё значения. Иногда тоска становилась столь сильной, что она на несколько секунд переставала дышать, а потом долго кашляла без причины – без першения в горле или бронхах. Одиночество не отхаркивалась, сжимала зубы, чтобы прекратить дурацкий кашель и гладила дальше.

Когда появились дети, тоска смягчилась до меланхолии и фальшивый бронхит прошёл.

Как-то после обеда Анну подозвал шеф-повар, сообщил, что её очередь нести еду детям. Она понятия не имела ни о каких детях, но ей сунули составленные одна на другую железные тарелки, недовольно бросили, что дети внизу. Встретившийся Сергей сказал, что проще всё съесть самой и не заморачиваться; ответила, что не голодна. Их комнатку нашла – ориентировалась по шуму и смеху, которые смолкли, как только открыла дверь. Дети опустили глаза, лишь самая маленькая девочка смотрела прямо – оценивающе и сердито. Пять кроватей у стен.

Позже узнала, что девочку зовут Катюшей. Младшие своего возраста не знали, но решила, что Кате – пять. Был ещё маленький Серёжа, его считала шестилетним – он выглядел крупнее Кати. Самый старший в группке, Саша, знал, что ему тринадцать лет, и знал свой день рождения – 23 сентября. Коля утверждал, что ему тоже тринадцать лет, но Анна догадывалась – одиннадцать, максимум двенадцать. И Светлане тоже что-то около одиннадцати. Катюша. Серёжа. Света. Коля. Саша.

Всё свободное время между ужином и отбоем проводила теперь в детской комнатушке. Первое время, пока она только узнавала детей, ей порой чудилось, что они исподтишка подшучивают над ней, чуть ли не издеваются. То озабоченно спрашивали, не нужно ли ей сходить пипи, то разлохмачивали себе волосы, как у неё, и сдавленно смеялись. Это было очень обидно – детскому смеху противопоставить нечего, ведь дети совершенны. Однако Анна не могла сопротивляться желанию видеть их, и со временем им надоело шутить. Тем более что теперь всякий раз именно она приносила им еду, добровольно. Других даже не «напрягали». Дети радовались её приходу, как собаки виляют хвостом тому, кто им ставит миску.

Анна привела детскую в порядок: выдраила всё что можно, утеплила и заклеила окна, на пол постелила резиновый коврик – из тупика с трубами, где спала в День основания. Заставила детей соблюдать правила гигиены. И играла с ними – в странные игры по их правилам. Таким образом, она укрепила их привязанность, а младшая, Катюша, просто влюбилась в неё, прилипла и не желала отлипать.

Сладко было видеть их расцветающие при встрече лица, слышать восторженное «Анечка пришла!». Но Анна не до конца доверяла детской симпатии – понимала, что, заинтересуйся малыми кто-то менее ничтожный, чем она сама, – они быстро забыли бы её. Внешне Анна не представляла собой ничего особенного, а для детей красота важнее, чем даже для мужчин. И профессия унылая. К тому же её подопечные ощущали, что она нуждается в них. Знали её слабину. Но пока говорили: «Мы тебя так любим, Анечка! Так любим!»

Самой большой проблемой была еда. Из столовой вниз передавали холодные остатки, какие-то слипшиеся каши-макароны-картошки и никогда ничего вкусненького – ни окорока, ни хурмы, ни конфет, которые получали остальные жители Колонии. Анне это не нравилось – дети растут, им мясо нужно, витамины. Нередко прокрадывалась она после еды к котлам с мясом, но зря. Они были пусты и блестели, как чистые, хотя их ещё не мыли. Однажды она умудрилась ускользнуть с рабочего места за несколько минут до звонка, попасть на кухню до раздачи, и натолкнулась на поваров: они угрожающе вскинули тесаки.

Анна отдавала детям почти всю свою порцию, но что такое одна порция для пяти растущих организмов! Просто мука – делить её. Старалась увеличить производительность труда, чтобы повысили паёк.

Зато Каролина дала мудрый совет – оформиться официально. Каро чуть не силой заставила Анну пойти к личному регистратору, панический страх перед которым делал слюну горькой, и сообщить, что она каждый день относит пищу в детскую комнату. Красивый регистратор вёл себя безразлично, словно не узнал. А может, и не узнал. Выделил ей двенадцать минут в сутки – шесть после завтрака и шесть после обеда, чтобы доставлять еду детям.

Однажды, сидя на резиновом коврике с закрытыми глазами, восьмой раз повторяла считалку из собственного детства: «Эне-бэне, рики-факи, турбо-урбо, сентябряки, дэус-дэус, космодэус… Бац», – и на «Бац» вздрогнула от счастья. Наверно, её желание иметь ребёнка на самом деле было невероятно большим – раз их пятеро. Дети бегали вокруг всё шумнее и быстрее. Конечно, она нужна им. Пусть они и до неё справлялись, но ведь не мылись и не чистили зубы – разве не ужасно?

Меньше всех приветствовал пробуждение в Анне материнского инстинкта взрослый Сергей. Он по-прежнему часто забирался к ней в 402 после отбоя. Жаловался, что снова целый вечер был вынужден искать её. Не спорила, хотя знала, что всё это время он провёл в телевизионной, которую она терпеть не могла, потому что в Колонии сигнал ловился неправильно по времени, и серии фильмов показывались вперемешку – неясно, что раньше, что позже.

Сидела, обняв колени руками, в голове плыл сизый туман от усталости и голода. Иногда он шептал слишком нудно, тогда соседи тарабанили в стенку во сне. Из-за разговоров почти не хватало времени на интимные отношения, но это обстоятельство только радовало Анну.

– Если ты считаешь, что им оно надо, то ошибаешься, – бубнил он. – Тебе лишь бы твою идею фикс выполнить – с кем-то повозиться, но ты никого не любишь – это и ко мне относится, и к ублюдочкам твоим.

– Не называй их так.

– Я имею в виду детей с неустановленными родителями. Слово подходит. Ты их не любишь. И меня не любишь.

– Я люблю тебя.

– Тогда почему мы не можем трахаться как нормальные люди, и я всё время боюсь, что ты уснёшь раньше, чем я кончу?

– Я устаю. Я целый день на ногах работаю, ты это можешь понять? Погода ужасная. Хоть бы снег пошёл. Этот дождь вечный – наружу не выйдешь, темно целый день. Знаешь, как у меня ноги болят?

– Не жрёшь ты ничего, вот и болят. Всё ублюдкам тащишь. От голода фригидной стала…

– Не называй… Я ем, сколько мне хочется! Давиться не хочу.

– Когда люди нормально работают, они нормально едят. Одна ты всё путаешь.

– Я не путаю! Я не хочу. Если бы я хотела есть, я бы всё равно не смогла терпеть. Но я не хочу есть!

– Если у тебя идея фикс, ты всё можешь.

Приоткрыла губы, но не стала рассказывать. Сергей всё равно всё в свою пользу развернёт. Например, как сидела сегодня за обедом и брезгливо смотрела в тарелку, из которой могла бы с чистой совестью есть кашу, потому что гарнир детям и так передадут. О жареной колбасе, лежавшей на кромке каши и заражавшей тарелку жирным запахом, не получалось и вспомнить без тошноты. Возможно, Анна и страдала от голода, возможно, это от него тело становилось мягким, а голова – тяжёлой и полной жужжания, писков. Но как скучно было запихивать ложки каши в рот, жевать, усиливая расползающийся по нёбу кисло-гнилой вкус. Поспешно запивать сладким чаем, который один теперь приносил ей облегчение и питание.

Рот запечатался, рот не хотел еды и с трудом принимал даже то, что она всё-таки съедала. Ещё меньше хотели еды желудок и кишечник. Стоило съесть ложку, как внутри начинало урчать и сжиматься, и каждый лишний кусок оборачивался поносом. Иногда ей казалось, что рот зарастает. Она всё больше любила молчать, её выводила из себя необходимость отвечать на вопросы Надежды Фёдоровны или Каро и ещё больше – необходимость открывать рот при поцелуе.

Другое дело – с детьми. С ними Анна говорила и смеялась. Они кидались впятером на её несчастный кружок колбасы и растерзывали; она смотрела и не могла нарадоваться, словно они уничтожали нечто, угрожающее ей лично. Сегодня они долго играли её руками, она сидела безвольная и смеялась.

Сначала Анна хотела старших хоть чему-то учить – математике, языку, географии. Она заметила, что Коля и Саша до сих пор читают с трудом. Но из школьной программы помнила не так много, объяснять не получалось, и учебные занятия быстро переходили в занятия более весёлые и менее осмысленные – дети раскидывали подготовленные ею ручки, из бумаги делали вертолётики и самолётики, бегали по кругу, цепляя её за рукава, хохотали. Единственное, что можно было сделать для их образования – читать вслух. Для детей Володя давал книги неохотно, боялся, что испортят, но всякий раз поддавался на уговоры. Сдала, наконец, целую коллекцию взрослых книг, собравшуюся под матрасом.

Катюша молниеносно завоевала особое покровительство Анны. С невинной ловкостью присваивала себе десерты. Никто и слова против не говорил, только печально смотрели, как она жуёт, а Анна мучилась бесполезным стыдом. Но девочка любила её. И была так необычно красива! Треугольниками над глазками длинные загнутые ресницы, прозрачные радужки обведены размытыми тёмными колечками; волосы тонкие, шёлковые, щёчки-персики покрыты невидимой мягкой ворсой, розовые надутенькие губки. Когда Анна видела это личико, внутри неё словно включали свет.

Часто не хотела Катюша отпускать Анну после отбоя, пока не уснёт сама. Такие укладывания могли закончиться плохо. Миграция между мужскими и женскими спальнями воспринималась в Колонии как вещь естественная. Но попасться дежурным после отбоя на тёмной лестнице, да ещё с её мутноватой репутацией! Старалась не думать о возможных последствиях.

Саша иногда говорил с Анной как взрослый – шёпотом, отвернувшись от остальных. Иногда изображал её кавалера – и Анна, к собственному недоумению, краснела. Танцевал с ней, когда, по Катенькиному требованию, обмотавшись простынями, все вместе играли в бал. На самом деле Саше нравилась Света, но Света всегда выбирала Колю.

Света любила разгадывать кроссворды из обрывков газет, что стопкой желтели под её кроватью. Она знала много слов, но у неё не складывалось из-за орфографических ошибок. Увидев газеты впервые, Анна жадно схватила их. Это была ниточка к внешнему миру. Однако газеты не были свежими, описанные в них новости она уже проходила, и они не имели к ней лично никакого отношения. Или – больше не имели. Кроссворды тоже разочаровали Анну – она не смогла оказать Свете существенную помощь: не знала, как пишется «гамильтониан», и вообще что это такое.

Дети называли её просто «Аня» или «Анечка». Даже не «тётя Аня». Ей хотелось бы другого. Хотелось бы признания того факта, что она взрослая и поэтому имеет над ними определённую власть. Но они сразу чётко установили границы её влияния, дали понять, что свободу на сосиски не обменяют. И всё же, переглаживая бесконечную очередь мятого белья, только и ждала, когда сможет спуститься в детскую комнатушку и обрадоваться.

Дожди прошли. Зима день за днём насыпала холмы снега, но западный ветер их сдувал, нёс дальше. Снег больше не таял, вьюга то улетала, то возвращалась. Смотреть на белизну можно было только изнутри, через обмороженное стекло – выходы из Колонии были чаще всего заперты. А прогулки запрещены. Анна, хотя и беспокоилась за детей, которые не бывали на свежем воздухе, соглашалась с невидимым руководством Колонии – тепло важнее.

Этим вечером казнили противников, подбросивших бомбу на дискотеку в День основания Колонии. Анна ничего не меняла в своем распорядке и после ужина спускалась к детям с тарелками, расслабленная от того, что не надо спешить, как после завтрака или после обеда. Беспокойные колонисты торопились.

Колония была охвачена каким-то новогодним возбуждением: с самого утра обсуждали, утверждали, дрожали, бледнели, ждали. Казнь должна была быть долгой, разнообразной. В большом актовом зале, куда Анна так и не попала в День основания. Явка не была обязательной, но о том, что кто-то может пропустить зрелище, у большинства не возникало и мысли. Даже у тех, кто утверждал, что публичная казнь безнравственна и низводит общество на уровень Средневековья. Наоборот – переживали, что на всех не хватит мест. Бело-зелёные полы в коридорах заставили лотками с пончиками для тех, у кого были свои деньги, потому что от нервного напряжения хотелось жевать. Первые ряды выделили пострадавшим, обосновавшимся теперь в пятом корпусе. Всё они страдали от страхов и тоски.

Анна сначала собиралась, но в итоге решила не идти – из-за детей. Они бы расстроились, если бы она пропустила этот вечер, а в зале мест им не продумали. Поэтому не обращала внимания на всеобщий духовный подъём – это был не её праздник. «Опять ты как отщепенка», – укоряла баба Порфира.

Дети поели, потом Анна играла с ними в кегли. В роли кеглей выступали подобранные в мусорном баке пластиковые бутылки. Сверху доносился топот ног и гул голосов – колонисты собирались в большом зале. Анна видела утром, как туда несли мешки с песком. Ветер посвистывал сквозь щель в окне, но вечер был ясный. Полупрозрачный месяц поблёскивал над заснеженными деревьями. В комнатушке было очень тепло, почти жарко – видимо, к казни улучшили отопление.

Анна, сидя на коленках, катила пластмассовый шарик, и он чудом огибал бутылки, не сбивая ни одну. Все смеялись, кроме Саши. Катя забиралась ей на спину, но скатывалась. И сама смеялась. Теперь была очередь Коли. Мгновение – бутылки разлетелись. Анна расставляла их снова. На поверхности её лица плавала улыбка, как ивовый листик в холодной луже. «Ты не туда смотришь!» – закричала Катя и бросилась ей на шею. Анна послушно отвела взгляд от двери, некогда выкрашенной в белый. Топот и голоса над головой затихли, над подвальчиком висела непривычная тишина. Катя перебралась ей на спину.

– Я так люблю тебя, Анечка! Ты сегодня такая белая!

– Так, Саш, Коле три бала пиши. Теперь очередь Светы. Ну, Светик, покажешь мальчишкам?

Света подобрала шарик и покатила как попало, не целясь. Всё-таки сбила одну бутылку.

– Сбила, сбила! – рассмеялся Серёжа, хлопая себя по животу. Обхватил руками Колю и вместе с ним повалился на пол.

– Ты моя Анечка, – продолжала Катя, всё крепче впиваясь ручками в шею и прижимая своё маленькое лицо к спине Анны. Анна смотрела вверх. Потолок казался сегодня ещё выше обычного. Стандартный потолок, как в общих спальнях. Под ним болталась серая паутина. Чем бы снять её?..

– Смотри! В окно! – вскрикнул Коля. – Там кто-то только что за дерево забежал! Спрятался!

– Да нет там никого, выходы же закрыты!

– Есть! Это, наверно, кто охраняет нас, чтоб мы не убежали, – забормотал Серёжа. – Они всегда там по кругу ходят. Знаешь, даже летом надо не уходить далеко. Чуть дальше зайдёшь – и всё, они застреляют! Не предупреждают даже!

Дети подскочили к окну и уставились жадно. Анна медленно подошла.

– Застрелят, а не застреляют. Ну, и где он? Нет никого… Саш, давай, твоя очередь.

Саша был такой высокий для тринадцати лет, одного роста с Анной. И уже стеснялся ползать по полу, как она. Все замолчали. Он отвёл руку с шаром, изящно, как в кино или на картине. Длинный ноющий звук донёсся вверху. Анна зажмурилась. «Двери скрипят», – пробормотал Саша, и снова отвёл опустившуюся было руку, на этот раз дальше. Шар покатился по прямой. Бутылки разлетелись. Анна подскочила и захлопала в ладоши вместе с детьми:

– Пять очков, пять очков!

Снова звук через пустую сеть коридоров, этот скрип-крик. Перебивая его, затараторила:

– Ты зря надеешься, мы сейчас ещё отыграемся, вот увидишь! Мы сейчас и шесть собьём, смотри! Катюша! Ты куда залезла, твоя очередь!

Катя схватила шар, подошла вплотную к бутылкам и выпустила его, одновременно сбивая бутылки ладонью. Вместе громко захохотали, перебивая другие звуки, потому что сами научили её сбивать бутылки так – иначе у неё не выходило.

– Теперь ты иди, Анечка!

– Нет, ещё не моя очередь.

– Ну! Ты кидай!

Анна решила больше не поддаваться – дети уже набрали свои очки, теперь можно и ей поиграть. Пока тихо. Взяла шар. Оценила расстояние до бутылок. Закусила верхнюю губу. Пустила шар. Он прокатился в миллиметре от бутылок, но не задел ни одной. У детей вырвался вздох досады.

– Это потому, что ты смотришь не туда, – заявила серьёзно Катя. – И рука у тебя дёрганая.

Услышав крик, Анна сказала первое, что пришло в голову:

– Ты очки не забываешь записывать, Саш?

– Не забываю, не забываю. У тебя ноль три раза подряд.

«В следующий раз обязательно собью», – подумала, хрустя суставами пальцев. Снова подошла очередь Серёжи. Он всего на год старше Кати, но играет по-честному. Сосредоточенно посмотрел на шар. Анна привычно облокотилась на батарею и отскочила – обычно приятно тёплая, батарея оказалась раскалённой.

– Пять, пять, смотри, Аня, пять!

– Ничего себе! Я же говорила, Сашка, мы тебя обыграем!

– Только это ты не про себя.

– И я, и я пять сбивала! – закричала Катя. – И шесть, – добавила после раздумья. Разбежалась и прыгнула на Анну, они вдвоём повалились, сбивая остальных, как бутылки, смеясь, играя в кучу-малу.

– Эй, слазьте! Вы тяжёлые! А я ещё этим детям булки ношу – ишь, какие толстые. Чья там очередь? Коля? Или Света?

Пока остальные кидали шар, она ходила по кругу, по тесной жаркой комнатке, то бесцельно поднося руку к батарее, словно проверяя, не остыло ли, то к внезапно запотевшему стеклу, через муть которого виднелись жёлтыми пятнышками окна соседнего здания. Наконец ей кричали:

– Аня, Аня, твоя же очередь! – И она таки сбивала одну бутылку, хохоча.

Какой замечательный вечер. И обед, и ужин давали сегодня обильные – хватило на всех, и ей самой осталось, и ещё плитку шоколада поделили между собой. Вот и дети весёлые, сытые.

Кидал Саша. Она зацепила пальцами носовой платок со Светиной кровати, поднесла ко рту, ходила с этим платком то в один, то в другой угол, прислушиваясь к тишине. Серёжа стянул на пол своё одеяло и отрабатывал кувырок через спину. Света, позабыв о бутылках, смотрела на него из-под свисающих волос детским пустым взглядом.

– Чё смотришь – иди, попробуй сама, – пробурчал Серёжа.

Света быстро замотала головой и посмотрела на свои ноги.

– Аня, может, ты кувыркнёшься, а, Ань?

– Ну, я не знаю, я уже лет пятнадцать не пробовала… – ответила через платок.

– Ладно, – присела на одеяло. – Места только для меня маловато.

Уткнулась носом в зелёную ворсу одеяла, и – раз. Ноги сверху. И – перекрутило.

– Фух… Чуть не сломалась. Старовата я для… – потирала заболевшие плечи (что-то слышит или кажется?), и ей стало так смешно и так весело – на поверхности лица. Она рассмеялась. Кувыркаться бы и кувыркаться. Кувыркнулась ещё раз, и все смеялись, кроме Коли и Светы, которые стояли вместе, в стороне, и с ожиданием смотрели на неё. «Свете одиннадцать лет», – вспомнила Анна.

Потом открывалась дверь, и она подхватила выпавший из рук платок и прижала ко рту, бледнея. Но это был взрослый Сергей. Дети отступили на шаг. Он окинул взглядом разбросанные бутылки, одеяло на полу.

– Конечно, где ещё тебя искать, если целый вечер нет…

– Уже… кончилось?

– Давно.

Он присел на одну из кроватей.

– Ну, молодёжь, как жизнь?

Дети, сбившиеся в углу и занимавшиеся уже другой игрой, без Анны, покосились на него, но ничего не ответили, играли дальше.

– Пойдём, Ань. Звонок сейчас будет к отбою.

– Так быстро?

– Без пяти десять. Я тебя провожу до спальни.

– Подожди, я уложу их.

– Сами лягут.

– А сказку? – возмутилась Катя. Слушала, оказывается.

– Завтра, Катюша, завтра. Я устала.

На неё вдруг в самом деле навалилась страшная усталость. Будто она не кувыркалась здесь, а работала там, в большом зале. Сергей взял её за руку.

– Спокойной ночи, малыши, – пробурчал он на выходе.

В коридоре было свежее. Два раза сжалось под ложечкой. Добрели до женской спальни, в которой стоял страшный гомон: женщины перекрикивали друг друга, но оставались на местах, в своих ячейках.

– Теперь поднимайся сама! – прошептал в ухо. – Ночью не жди. Сегодня за дисциплиной следить будут.

Анна кивнула и, не оборачиваясь, пошла к ярко освещённой стойке. Поползла наверх паучихой, стараясь не разбирать слова, крики, которые навязчиво лезли в уши. Но против воли узнала – не всем хватило поп-корна, подозревали случай коррупции, которую нужно так же карать, как противничество; кроме того, в первых рядах видели одного из погибших в День основания, с одной стороны, у него, разумеется, есть моральное право, но с другой – это настоящее хамство. Да не он это был… Хамство! Есть же традиции, здравый смысл в конце концов…

Звонок, потух свет, женщины притихли. Перевернула тяжёлый организм в кровати.

«Даже если от терпения высыхают и трескаются губы – всё равно. Терпение – всё, что есть у нас. Наша опора, наша стойка, на которой ячейки. Если бы его не было, можно было бы упасть. Когда я пишу так, вслепую, и вообще по ночам, если нет рядом Серёжи, мне кажется, будто я вишу в пустоте. И нет никакой четыреста второй ячейки, никаких стоек, никакой Колонии. Чем больше вокруг шуршат, скрипят, храпят, тем страшнее мне, что этого нет. Тихо! Кажется, кто-то плачет. Нет, даже не на нашей стойке. Спите, дуры! Спать хочется… И страшно закрыть глаза».

Снилось: стойки. Ячейки. В ячейках все мокрые из-за дождя. Мокрые тела начинают вибрировать, как ракеты перед взлётом. Она задыхалась, она кричала…

Проснувшись, поняла, что никого не разбудила криком – кричала только во сне. И спала совсем недолго, пять или десять минут, а может, и вовсе не спала, потому что ни на минуту не забыла, что лежит скорчившись на подушке, и не переставала ощущать свой собственный запах. Неприятный. В ухо впивалась оставленная шариковая ручка. Но хуже в кишечнике. В нём бурлило. Нужно выпрямлять руки-ноги, спускаться, идти в туалет. Взывала к сознанию, шаткому и непостоянному над мутной массой, из которой трудно выделить и отскрести себя. Переоделась беззвучно. Спустилась. Не очень темно – заснеженные равнины фосфоресцировали в окнах. На цыпочках вышла в коридор, ткнула дверь туалета. Кабинка, защёлка, холодный унитаз. Обрывок рекламы сигарет. Съеденное за обильным обедом потекло из неё вонючей водой. Её не пугало. Так она станет совсем невесомою, и ветер сможет унести… Разорвав клубки отношений, привязанностей и неприязни, и всё решится без неё, а она даже не услышит, что про неё скажут. Прикрыла веки, потому что ещё чуть-чуть, и заснёт, и забудет, где находится.

Чтобы не уснуть, сфокусировала взгляд на рулоне туалетной бумаги. Бледные тени скользили под ногами. Вот и всё, кишки пустые-пустые. Замечательно пусто. Она сидела бы ещё, если бы не замёрз сморщенный живот. Он покрылся пупырышками вокруг пупа. И приходилось вставать, держась за стены, кряхтеть, дёргать слив, бесконечно возиться с дырочками на поясе брюк. Пустая, как призрак. Когда одна, каблуки так громко цокают по полу. Обула, не разобрав в темноте, старые туфли… Эхо. Умывальник. Вымыла руки и лицо. Намочила и пригладила волосы. Трубы завыли. Отшатнулась при звуке и скорее закрутила кран.

Анна прошла мимо двери в третью спальню. Квадраты пола были так прохладны и воздух чист. Гудела вентиляция. Дошла до развилки, где обычно сворачивала к столовой. Пошла в другую сторону. Хотела сначала спуститься к детям, но они могли испугаться ночью. Ведь дети спали.

Услышав шаги, скользнула за первую попавшуюся дверь быстрее, чем сообразила. Это были коридорные дежурные. Дежурными назначали обычных колонистов, по очереди. Мужчин. Серёжа тоже раз дежурил, но всю ночь провёл у неё. Однако после теракта с этим стало строже. Дежурные шептались. Она их не видела, но слышала гулкий ночной шёпот.

– Здесь кто-то был!

– Поссать вышел.

– Да баба была.

– А что, бабы не ссут?

– Не в мужском туалете!

– Ну, навестить своего пришла… Не будем же мы…

Дождавшись, когда они зайдут за угол, вышла. Сообразила, что находится в мужском секторе, и в голову пришла чудесная идея: найти Сергея. Вот это будет сюрприз! Почему всегда он в приходит в 402, а она у него не была ни разу? Какая ячейка… 208… или 203… Она бормотала на ходу: «Двести восемь или двести три» – и предчувствовала, как разбудит его, растормошит и не даст закрыть глаза – будет пальцами держать веки. От радости на щеках заиграл румянец, пританцовывала на ходу. Седьмая спальня, мужская, отыскалась легко, но ей нужна была шестая, а шестой нигде не было. Анна долго бродила по прямому коридору, пока не сообразила, что шестая спальня не рядом с седьмой, а за лестницей, между мужской душевой и лифтом.

Прокралась, специально проверила номер. Чёртова дверь скрипнула за спиной, закрываясь. На мгновение показалось, что она в своей же спальне, – те же стойки, те же окна. Но нет, на самом деле – всё другое, чужое, утяжелённое. Другой воздух – резкий и опасный. Совсем не похожий на запах преющих женских подмышек, к которому Анна привыкла, который воспринимала как свой. Стены другого оттенка, и даже в полумраке заметна неопрятность – свисающие рукава, пятна на полу. Звук храпа другой. Она стояла, вытаращив глаза. Где здесь 308? За сетками угадывались спящие. Неслышно прошла мимо стоек, заглядывая за сетки первого яруса. Кое-где были старики. Кое-где – молодые, хорошо сложенные, полураскрытые. Серёжа был бы рад – в ней проснулось что-то «такое». Но пахли все тревожно и резко.

Высматривала его. Лежащих на верхних ярусах не было видно. 308 или 208? Или 203?.. Застыла на месте, когда вверху закашляли. К сожалению, кашель не Сергея. Его бы узнала. На первом ярусе один сел, растирая глаза: «Что? Кто здесь? Кто… что такое?» Привидением, на носках, чтобы не стучали каблучки, – в двери.

Немножко адреналина для живости – хихикала себе в кулак. А стакан смеха, как известно… стакан заменяет сметану, а ей нужно питаться. Ноги заплетались. Вышла из мужского сектора и полностью потеряла ориентацию. Бродила по чужим коридорам, удивляясь, что не все спят. Прижалась ухом к деревянной лаковой дверце, такой непривычно нарядной. Тонкий женский голос кричал, отражаясь в телефонной трубке: «…не хватит машины, говорю вам, не хватит! Пятеро их!.. Да? А сиденья? Им сиденья специальные нужны, а вы знаете, сколько оно места занимает, сиденье? Больше взрослого…Нет, говорю, всё равно не поместятся! Да забирайте вы их, но только транспорт нормальный вышлите! Я, что ли, против?.. Я… я только… Говорю, я только за! Хоть сейчас! Сколько повторять – микроавтобус! Да… Как минимум мини-вэн».

Вышла на лестницу – по ней поднималась в первый свой день в Колонии. Побежала вниз, но выхода к парковке не нашла – нашла спуск в подвал, в котором по вечерам собирались на посиделки. Где впервые по приезде в Колонию увидела Сергея. Теперь бывала здесь редко – дети. Ночью так странно выглядело это место: свисающая пакля покачивалась, как расслабленные руки. Она пошла на едва различимый свет, прошла между двумя загородками – никогда не обращала на них внимания. Пришлось снова спускаться, здесь уже не было ничего, кроме труб, еле протискивалась, но где-то впереди горела дежурная лампочка. Трубы разошлись в стороны, промелькнуло два неясных знака, запрет, и Анна оказалась у прямоугольного технического бассейна, от которого тянуло хлоркой. Что-то текло в воду, журчало, и на бортике синели цифры: 213–922. Лампочка покачивалась над бассейном.

«Не даёт заснуть. Так долго!» Кто говорит?! Вздрогнув, опустила глаза на воду. Её собственное отражение распадалось, терялось, а рядом было другое – чёткое. Опустила руку в воду, пальцы скользнули по коже – это было не отражение. В бассейне плыло женское тело, кое-как обёрнутое серой тканью. На потемневшем лице выпуклые веки. Длинные волосы расплылись в стороны – женщина происходила не из Колонии, здесь носили стрижку «боб». Тело не лежало ни на дне, ни на поверхности – зависло посередине. Быстро-быстро забилось сердце, забились мысли, без которых было так хорошо: «Кому сообщить? Регистратору… Утром или сейчас? Если сказать сейчас, то что я делала ночью здесь? А днём? Не сообщать? Она всё равно не живая, ей всё равно. А мне? А если узнают, и что не сообщила?» Но то ли зевок, то ли стон, протяжный и жалобный, сразу испугал, потом успокоил Анну – она поняла, что женщина не мёртвая, и, снова без мыслей, спросила:

– Ты что здесь делаешь?

Лежащая едва-едва отрицательно покачала головой, следующие за движением волосы ещё долго волновались. Теперь глаза её были открыты, но залиты водой, ничего не различить. Анна хотела спросить, кто она, но женщина медленно приложила палец к губам, а потом вытянула вправо. Проследив за жестом, Анна увидела в бассейне ещё одну, точно такую же. Дальше колыхалась третья…

– Так вас здесь много, русалок? – прошептала. – Я вам не мешаю?

– Одна Настя.

Бегущий по воде шёпот становился громким. Ближняя с усилием приподняла голову и показала на лампу. Анна наклонилась к ней, но русалка неловко плюхнулась, потом снова подняла голову и пробормотала: «Воду… где мы… ложись!»

Нет, мокнуть не хотела – она легла на пол возле бассейна, так же расслабленно, как они, и посмотрела вверх. Холод цемента потянулся в кости. Лампа резала глаза, даже если опустить веки. Закрыв, не сразу смогла открыть глаза, но когда открыла – увидела над собой чистое небо, множество звёзд разных размеров, млечный путь. Как будто она лежала в степи на земле, и ей стало так холодно и так жаль, но под звёздами что-то вздрогнуло, закачалось. Сообразила, что колышущееся марево над ней – куб жидкости, и жидкость эта тягучая, дрожащая, скорее гель, который движется, пульсируя, через овальные парящие сферы. Пригляделась. Нет, не овалы – параллелепипеды. Это ячейки, и пульсация – дыхание спящих. Ровное, синхронное, вдох – выдох. Ячейки пронумерованы, чтобы не перепутались, чтобы никто утром не ошибся в своей сути. Искала Сергея, нашла и 308, и 208, но не знала, которая из них он. Высчитала, нашла свою – чёрную и пустую.

– Я пошла! – подскочила встревоженно, с тянущим больным животом, торопясь – вернуться. Заполнить черную пустоту, но:

– Тссс! – зашипели ей все лежащие, и она бессильно села, и живот расслабился.

Через несколько секунд не думала о притяжении ячейки. Ближняя русалка карабкалась на бортик бассейна, долго, шумно. Села рядом с Анной, дышала тяжко. Анна отодвинулась.

– Ты так поздно пришла. Мы тебя ждали-ждали… Хочешь – будешь с нами? – спросила осипшая русалка.

– Нет.

– Почему? Купаться хорошо…Мы были там. Одна пришла. Тоже не смогла. Только сказку слушала. А ты когда-то ведь любила, да?

– Наверно, тебе лучше молчать.

Внезапно русалка встала на ноги, серое тряпьё хлюпнуло, и Анна взглянула в её глаза. Чересчур большие радужки, в которых зрачок плавал, не находя центра.

– Проводи меня! – вдруг кликнула русалка. – Ты знаешь путь. Мне бы хотелось уйти. Я знаю, что́ течёт отсюда в море. Я знаю номер реки. Мне только выйти. Пожалуйста!

Несколько минут Анна смотрела на неё, прежде чем догадалась – русалка просит показать ей выход.

– Ну, я не знаю… Выходы закрыты, всё охраняется. Тебя поймают. А если нет – что ты там будешь делать, мокрая зимой? Околеешь!

– Не холодно! Совсем не холодно! – так яростно мотала головой, что полетели брызги.

– А остальные?

– Я здесь!

Анна посмотрела вниз, увидела дно бассейна, выложенное плиткой, прямые углы. Над дном дрожали два отражения. Больше ничего.

– Хорошо.

Не взяла протянутую руку – зачем эта вода; пошла вперёд, мимо труб, через знакомый «клуб», по лестнице, по направлению к главному стеклянному входу. Она бы забыла о русалке, но та бормотала за спиной о номерах рек, о развилках и перекрёстках, от которых недалеко до моря, а у выхода сказала:

– Идём, да? Ты. Да?

Смотреть на неё Анна избегала, но ответила:

– Нет, я не пойду. Я пойду к себе, в ячейку. Мне за детьми надо смотреть.

– Пожалуйста!

Анна развернулась и пошла туда, где по её расчётам была женская спальня № 3. Слушала смятое бормотание за спиной. Услышала, как открывается и закрывается дверь наружу, которую считала запертой. И стало тоскливо, пусто, хоть бы карлик, что ли, проскочил, но никого не было, и шла она не туда, куда надо, снова попала в незнакомую часть.

В очень узком переходе набрела на дверь, обитую алым бархатом. На алом белела табличка «Зал заседаний». Осторожно потянула дверь на себя. В зале светилось множество ламп. За поставленными буквой «П» столами сидели люди – в серых костюмах, а не в обычной форме. «Они проводят заседания ночью, – вспомнила Анна, – чтобы никого не отрывать от работы». Её заметили – сидящие ближе к выходу заседатели обернулись, но не обратили внимания. Когда говорила с русалкой, веки горели, а теперь стали холодеть, затягивать глаза. Тихонько прошла, села на один из отставленных в сторону стульев, который оказался очень удобным, мягким. Снова кто-то мимоходом, без интереса глянул на неё.

За дальним столом сидел прикрепленный к ней регистратор, но либо не видел, либо не узнавал Анну. У всех были сосредоточенные лица.

Докладчик продолжал свою речь. Он то и дело запинался, даже заикался слегка. Анна расслабилась и начала различать слова.

«…обстоятельства, с которыми мы имеем дело на настоящий момент. Террористическая угроза, резистентные к антибиотикам инфекции, распространяемые маргинальными представителями низшей мифологии, бедность, зафиксированная в некоторых спальнях… Цифры я привожу в следующем пункте… Не говоря о конфликте первого и четвёртого корпусов. Всё это с новой остротой ставит вопрос о генезисе Колонии. У нас есть выбор между теориями креации и эволюции, но все исследования статуса субъекта заводят в тупик, так как, исходя из условий системы, мы не можем судить о том, что находится за её пределами. Итак, представим себе развитие такой многоуровневой и многоплановой системы, как Колония, из некого гипотетического первичного организма. Здесь мы сталкиваемся с той же проблемой, что и в предыдущем пункте…»

… Кто отнёс её на руках, кто поднял на четвёртый уровень, кто укрыл одеялом? Звонок вырвал Анну из такого сладкого сна, что она даже не злилась, и проснулась легко. Она помнила зал заседаний и помнила чьи-то осторожные руки. Заботливые, лелеющие. Ещё вспомнила, что казнь противников состоялась – их уже нет, никаких мук. Можно вздохнуть. Зевнуть. На противоположной стойке потягивались, моргали. Ни одного заплаканного лица.

Столовая, завтрак. Дисциплинированно запихнулась хлебом. Не сводила взгляд с мяса, словно боялась, что его украдут с тарелки. Как обычно, Анна сбежала к детям и успела, со своими дополнительными минутами, в гладильную. Надежды Фёдоровны не было на месте. Анна глянула на холодный утюг Фёдоровны с недоумением. В одиннадцать Надежда Фёдоровна всё ещё не появлялась. «Только не говорите, что Фёдоровна у нас противница», – тревожилась, вдавливая утюг в ткань…

– Слушай, а мы без Надежды не справимся… – пробормотала она в половине двенадцатого.

Скомканные вещи в корзине слишком медленно переходили в аккуратную стопку выглаженного.

– Завтра пришлют подмену, – кивнула Каролина. – Старуху-то нашу забрали. Перевели в пятый корпус, в лечебку. Приступ у неё сердечный был. Стукнуло прямо ни с того ни с сего. Её и забрали. А может, притворялась. Работать разленилась. А нам теперь после ужина доглаживай.

– Я не могу после ужина.

Каролина посмотрела на Анну и облизала губы, сомневаясь. Но всё-таки сказала:

– Не смотри на меня волком. Это не я придумала, Костя заходил передал. Если хочешь знать, ничего хорошего в этом пятом корпусе нет, кроме болячек. А ты, того гляди, сама туда загремишь. Если не прекратишь.

– Что – не прекращу?

– Твоё дело. Но хоть с Сергеем-то ты… Ну что ты с мужиком делаешь? Ты посмотри, на кого ты стала похожа, прямо таранка какая-то. Ему же с тобой появляться стыдно.

– Пусть не появляется! – Анна поджала губы – чудесно, этот красавец уже Каро жалуется.

– Никогда я не пойму, за что таких любят… Не ожидала я от него, не ожидала.

– Это ты о Сергее? Не смеши. Но мне плевать, что он обо мне рассказывает.

– Он в принципе нормальный, симпатичный. Ты его бы пожалела. И нас.

– Я всех жалею.

– Твоё дело.

«Как вы мне все надоели, – думала Анна, расправляя измятый рукав. – И Сергей, и тётя Порфира, и дети, и ты в особенности. В особенности ты».

16

В столовой позвякивала посуда, неприятно пахло едой и водным паром. Анна нанизывала макаронины на вилку и улыбалась технику Вячеславу. В последнее время она активно делала вид, что ест, а не сидела, сложив руки на коленях. Разговаривала с Яной. Ведь Каро была права, когда обратила внимание на её неправильное поведение, странно, что не замечала сама. Чрезвычайное происшествие – две колонистки подрались из-за очереди в душ, их разняли и забрали – окончательно открыло ей глаза. Нельзя забывать о правилах общей жизни. Быть приветливой и общительной стало принципом Анны, и она знала: в случае чего, за неё найдётся кому заступиться. Жаль только, что в День основания плохо себя вела. На то, что коридоры Колонии так запутаны и открыты… на то, что прошлой ночью за перегородкой ячейки скреблись, как кошка… лучше не обращать внимания. Анна в самом деле сжёвывала и глотала некоторые макаронины. Старалась теперь есть больше – Надежде замену так и не прислали, но зато им с Каро за дополнительную работу подняли паёк. И старалась скрывать свою сумасшедшую привязанность к детям. Из глубины столовой доносились разговоры. Резануло слух тревожное слово «кровотечение». Анна не нарушала правила, она оставляла в глазах и на лице здравую мысль, управляла мимическими мышцами. Не то что раньше, когда не интересовалась людьми и ходила расхлябанная. Челюсти вполне достоверно изображали пережёвывание. Многие наконец взялись за стаканы, и она не в числе первых. «А ведь могли бы быть ещё кровать-пускания и переливания…» Кровать – это всегда хорошо. Мягко и уютно. Она глотнула компот, прохлада потёкла через шею в грудь. Что же это за кошка скреблась ночью, ведь запрещено содержать животных. Теперь Анна с жалостью думала о нарушителях.

Единственная мелочь, которую по-прежнему не соблюдала, – запрет выносить книги из библиотеки. Однако в душе она не сомневалась, что в случае прокола крайним окажется всё-таки Володя. А ему ничего не будет, он такой молодец, всё делает правильно. Кстати, Володя и Каролина, после трёх попыток расставания, окончательно помирились. Анна была счастлива за них. Она подозревала, что «разводы» происходили единственно из желания Каролины сделать совместную с Володей жизнь хоть на йоту интереснее, – Каро ведь понимает, что от единожды выбранной пары здесь деваться некуда. Володя же в эту логику не въезжал и всякий раз расходился всерьёз.

Обед окончился, пора было возвращаться на работу. Бросила: «До скорого. До ужина», – Славе и Яне.

Едва нагрелся утюг, дверь гладильной распахнулась. Гладильщицы застыли от неожиданности. На пороге стоял молодой человек. Анна не помнила, где и когда, но где-то его уже видела. Одет он был в обычную форму, однако смотрел свысока. Каролина покосилась на бабулек, потом на Анну и поставила утюг на место.

– Срочно. Дикушина, Анна, кто из вас? – спросил молодой человек.

– Я, – ответила, опустив руки. По коже пробежали мурашки.

– Значит, так, Анюта, выдёргивай из розетки и пошли за мной.

Голос звучал вполне мирно, даже грустно. Она отключила утюг, кивнула коллегам и последовала за молодым человеком. Он молчал. Ей становилось тревожно, хотя уговаривала себя не волноваться. Книги? Или дети? Или всё-таки день казни? Лампы слепили глаза. А, собственно, почему они светят среди бела дня? Какое расточительство. Вдохнула и спросила:

– Я могла бы узнать, куда мы идём?

Уже перестала ждать ответа, когда услышала:

– Некто хочет с тобой попрощаться.

Некто?.. Непроизвольно ускорила шаг, щёки порозовели.

– Он что, уезжает?

– Нет.

Для рабочего дня было на удивление людно. Они поднялись по боковой лестнице, о существовании которой Анна раньше не подозревала. Остановились возле высокой деревянной двери. Молодой человек открыл и втолкнул Анну внутрь.

– А ты?

Он отрицательно покачал головой и закрыл за ней с той стороны. Анна оказалась в небольшой прихожей. Именно прихожей – самой обыкновенной, какие бывают в квартирах. Смешанные чувства стали комком в горле: ностальгия по квартирам, по обычной людской жизни в них, и страх не вернуться обратно – в свою Колонию. Опустила глаза на зеленоватую форменную одежду – это немного успокоило, прогнало нарастающее ощущение, что выйти отсюда можно только в чужой серый подъезд.

Это была стандартная трёхкомнатная квартира, каких тысячи там, где Анна жила до Колонии. Из кухни через прихожую проходили люди, одетые в личное. Некоторые выделялись опухшими или заплаканными глазами. Её пропустили, и она оказалась в маленькой квадратной комнате, какие чаще всего отводят под детскую. На полу лежал истёртый ковёр. Синие шторы оставались задёрнуты – свет печально сочился сквозь них. Узкая солнечная полоса из щёлки между полотнищами падала на пыльный столик, где в беспорядке валялись использованные шприцы, целые и надломанные ампулы, обсосанные кусочки печенья.

На тахте у стены лежал человек. Было видно, что он болен, страдает, а вот возраста его не смогла определить даже приблизительно. Один глаз больного был широко открыт – прозрачно-карий, с маленьким зрачком. Другой – то открывался, то закрывался, веко подрагивало. «Может, это и есть самый главный в Колонии?» – подумала с жалостью и страхом, однако сразу вспомнила, что главных здесь нет.

Увидев её, человек забеспокоился, попробовал что-то выговорить, но язык застрял между губами.

– Можно, я раздвину шторы? – громко спросила Анна.

Не получив ответа, она оттянула синюю ткань, и открытый глаз стал ещё прозрачнее под светом. При солнце заметила, что в комнате всё припорошено пылью, даже умирающий, который беспомощно пытался перевернуться, чтобы лучше её разглядеть. «Нет, он просто болеет, что у меня за мысли – сразу умирающий», – успокоила себя. Вздрогнула – за спиной скрипнуло, вошёл один из незнакомых, одетых в своё.

– Что с ним? – спросила Анна, указывая на тахту.

Вошедший пожал плечами. Анна уже видела его – ночью, в зале заседаний.

– Он очень хотел, чтобы ты пришла. Требовал, пока мог.

– Точно меня? В Колонии, знаете, столько Анн.

– Даже не намекнул, зачем ты ему понадобилась. Говорил только: важно, важно.

Как бы в подтверждение слов больной жалобно скривился. Он пытался плечом впихнуть язык в рот, чтобы сказать. Присела на корточки рядом. Странно – отвращения не испытывала.

– Ну? Что?

Он не отреагировал. Подняла голову:

– Почему ему никто не поможет? Может, ещё что-то можно сделать?

Собеседник отрицательно покачал головой.

– Нет, сделать уже нельзя ничего. Врачи уже ушли, сказали – к ужину умрёт. Они здесь не помогут. Уже недолго ждать, но ты побудь здесь, для виду побудь.

Умирающий моргнул дёргающимся глазом – словно подмигнул ей. Анна услышала, как за спиной прикрыли дверь. Их оставили наедине. Решила в самом деле подождать. Неприятное дело, но, наверно, зачтётся как большой плюс. Забудут часть её нарушений. А может, наградят как-то. Например… паёк ещё увеличат! Немного ещё увеличат, и ей с детьми будет полностью хватать, и наконец они все шестеро будут счастливы. Просидела на корточках минут десять. Ноги затекли, но не решалась сменить позу. Лежащий словно забыл о ней, смотрел в потолок и дышал. Внезапно, по-прежнему уставившись в потолок, зашептал: «Я тебе расскажу, как я попал в Рай. Послушай. Я был во всех отношениях выдающимся человеком. Ах, какие тайны я открывал. Но я оказался слишком выдающимся. Я заболел и попал к злым врачам. Они мучили меня. Требовали рассказать им то, чего я и не мог придумать. Но однажды ночью ко мне через оконное стекло пришёл ангел. Он выглядел пятилетним мальчиком, которого я обидел когда-то, забрал его из дома. Он меня погладил по голове и спросил, устал ли я. Я сказал, что устал, и он сказал: „Пойдём! Я помогу тебе! Ещё не поздно!“ И он повёл меня. У него были ключи от всех дверей. Он посадил меня в чёрную машину – такую же, на такой мы ехали там… в аэропорт. И потом мы ехали много дней и ночей, машина ехала сама, а мальчик сидел на водительском месте, и гладил мою левую руку, и говорил, что ничего страшного. Потом я ему сказал, что он может уходить, что дальше я сам. Потом я сбился с пути».

– Да-да, – закивала. Она считала, что последнему бреду поддакивают, но умирающий подскочил на своей тахте. Анна закричала и отшатнулась.

– А с чего ты взяла, что я умираю? – захохотал он. – А?

Она попятилась. Двери комнаты открылись на шум, там толкались заплаканные, недоумевающие, как она сама. Больной тем временем скинул одеяло, встал на ноги.

– Фух. Это же надо – попустило. По-пу-стило! Я говорю. Ну?

Он окинул присутствующих взглядом, требующим радости.

Анна выходила из комнатки. Больной хохотал, пританцовывая, но, увидев, что она убегает, закричал:

– Подожди. Подожди, мне надо с тобой поговорить! Я же специально для тебя это придумал, я так старался. Это же шутка была! Стой! Стой, говорю! Ты ничего не понимаешь, это единственный шанс! Ты же прекрасно знаешь, ты знаешь, что никогда никто не умирает! Ты же не верила в эту игру, я проверял, никогда не верила! Вернись, кому говорю, будем играть вместе! Мне надо… Ты нуж…

Но она протиснулась и ушла, нашёптывая: «Какие кретины».

– Вернись! – услышала вопль, переступая порог, из прихожей – в коридор Колонии, к привычному бело-зелёному полу.

Когда Анна исчезла в глубине коридора, слилась с белыми и зелёными плитками, он перестал кричать, но тихонько заскулил себе в кулак, вернулся в свою квартиру, подальше от бело-зелёного, вернулся в свою смертную комнату, лёг на тахту. Заплаканные люди в личном стояли неподвижно, и он заорал на них:

– Убирайтесь! Спрячьтесь! Вон!

Спешили прятаться. Молча, кто куда мог, – под стул, за штору, в шкаф, и пропадали, сливались, как слилась Анна с полом Колонии. Но первое огорчение прошло, и он заговорил спокойнее:

– Надо было придумать другой сценарий. Это был шанс, я упустил шанс. Она тоже упустила. Дура.

Или я ошибся? Или она, как другие, прикрикнешь – и исчезнет? Она не знала, что не болеют, не умирают, значит верит. Специально соврал братец про неё, готовил мне западню!

Но почему она не захотела и не смогла вытащить меня отсюда! Ненавижу её, ненавижу это место. Сколько лет прошло, а одни и те же цвета всё лезут. Навязчивые. Мне должно быть хорошо здесь, я всё продумывал так, чтобы мне было хорошо. А они лезут.

Ну и пусть, пусть, пусть. Я обойдусь без неё. На этот раз я выдержу. Закрыть глаза и держать их закрытыми один день, второй день и третий день. Три дня подряд. На этот раз я точно дотерплю до последнего дня, и этот кошмар кончится. Эти здания распадутся, разлетятся, не будут больше.

В прошлый раз помешала кошка. Подходил к концу второй день, и он начинал верить в удачу, но откуда-то взялась эта кошка. Никто не знает, как она попала в квартиру. Она ластилась, тёрлась о его колени, мяукала, он отмахивался вслепую и случайно открыл глаза. Всё насмарку. А в позапрошлый раз, вот этого он никогда не забудет – телефонный звонок. Кто бы ещё мог позвонить в такой момент, когда цель уже светила рядом! Братец.

«Нельзя злиться, не сейчас. Нужно сосредоточиться». Он пересел на пол, поджав ноги. Сжал пальцами виски, сжал веки.

«Может, ещё успею наверстать потерянное время. Кретинизм какой, почти час работы, вычтут же из пайка, сволочи».

– Ну что? – спросила Каро, едва сдерживая любопытство.

– Я и сама толком не разобралась. Кретинизм какой-то.

– Кретинизм? – Каролина усмехнулась, доброжелательно и понимающе. – Только не говори потом, что у тебя связей нет.

– Какие связи, Каро?

– А мы гадаем, как ей всё с рук сходит! Да нагрелся уже, нагрелся твой утюг! Гладь давай!

* * *

Люба припарковала малышку «Клио» (подарок родителей после нервотрёпки в личной жизни) возле супермаркета, квартал прошла пешком. Разглядывала красные осыпавшиеся узоры дореволюционного дома. Ночью всё выглядело немного иначе, но узнать можно. На городском сайте она прочитала, что до революции здесь был доходный дом, после революции – коммуналки, но не нашла ни слова о тех, кого искала. Поднявшись на третий этаж, с размаху толкнула дверь квартиры номер двенадцать, оказалось – заперто. Её это рассердило – несколько раз стукнула кулаком в дверь, долго держала кнопку звонка нажатой. Не открыли.

Сбежала вниз, сметая ладонью пыль с красных перил. Вышла на улицу и уставилась на окна без штор, не мытые последние полвека. Любовь была уверена, что сейчас разглядит внутри движение, и её саму заметят и не открыть постыдятся. Теперь, освободившись от Георгия, она столько могла и хотела спросить, сказать, потребовать, а может быть, остаться с ними или забрать их к себе. Не заметила, как к ней подошёл немолодой мужчина в слишком лёгком пальто, ойкнула, прежде чем узнала в нём дальнего знакомого, то ли приятеля, то ли партнёра отца, имени не помнила.

– Ты что высматриваешь? – спросил дальний знакомый, также уставившись на нужные ей окна.

– Я здесь гуляю. А вы что здесь делаете?

– А я здесь живу, Любонька. Не в этом доме, разумеется, в том – он указал на такое же старое, но свежеотреставрированное и раскрашенное в резкие цвета здание через дорогу. – Как-нибудь можешь зайти в гости, если захочешь.

– Не захочу! – ответила тоном обиженного ребёнка.

– Тогда можешь не зайти.

Оба смотрели наверх. Наконец дальний знакомый спросил:

– Что, радуешься новости? Последние взгляды на поэтичные уголки родного города? Я бы на твоём месте носил с собой фотоаппарат, всё прилежно снимал. Такие кадры сделаешь только здесь. Смотри – эти перила, сосульки и перспектива вниз… люк обязательно, и совсем немного зацепить небо. Скоро не останется таких картинок! Будут одни тортики. – Он указал на свой дом. – А на новом месте фотографии придадут тебе веса. Теперь тебе самой пробивать дорогу, папы рядом не будет.

– Я не фотографирую. Я ищу знакомых, но, похоже, их здесь нет.

– Совершенно верно, их здесь нет! Они были здесь без прописки и, откровенно говоря, только мешали. А зачем тебе эти знакомые?

– Вы их всё равно не знаете. Просто хотела навестить, давно не виделись. Я даже не уверена, что в этом доме, я по памяти искала. Подожду ещё – вдруг они появятся. Может, за хлебом вышли. Так что вы можете идти.

– Не думаю, что здесь дело в хлебе.

– Я хотела, чтобы они мне рассказали сказку, – неожиданно для себя призналась Люба капризным голосом. С тех пор как её бросили, все слова против её воли получались капризными или раздражёнными. – Пусть закончат старую или расскажут новую!

Знакомый рассмеялся:

– Они сейчас слишком далеко для сказок. И не нужны тебе эти сказки. Страсти, преображения, ночные стоны – оно тебе надо? Если ты из-за Шарвана…

– Опять это идиотское имя! – Теперь она вспомнила, что зовут знакомого Леонидом Ивановичем и что он как-то связан с её бывшим женихом. – Нет, это не из-за Георгия. Он здесь ни при чём, он мне всё равно не подходил. Он был старым для меня. Десять лет разницы – нет, спасибо. Мне хотелось всего лишь пообщаться с этими… женщинами. Что, не имею права? Я свободный человек или нет?

– Пока нет! – улыбнулся собеседник. – Но ничего, скоро всё изменится. Родители с тобой пока не говорили?

– Говорили. Ежедневно по три часа. Сейчас ещё вы говорите.

– Я имею в виду – они ещё не говорили, что хотят тебя отправить в Гренобль завершать образование?

– Я очень рада! Жаль, что мне забыли сообщить. Что меня не удивляет.

– Не слышу радости в голосе. И правильно – нечего тебе в захолустье делать, это им нужно, чтобы у тебя в жизни ничего не происходило. Требуй Париж, сейчас они на всё согласятся – переживают. Так и скажи – или Париж, или никто никуда не едет.

Впервые с начала разговора отвлеклась от окон. В глазах загорелись огоньки – из памяти как живые возникли улочки Латинского квартала, и она представила себе, что может быть там не приезжей, а причастной.

– И запомни. Попробовать нужно всё, но, что бы ни пробовала – никогда не сомневайся в плотности мира. Никаких русалок, никакой воды. Здесь жила одна старуха, она переехала в дом престарелых. Квартиру выкупили, потому что дом будут реставрировать. Ты знаешь, как это делается. Не знаешь? Ничего, узнаешь. И Георгия забудешь. Будут у тебя ещё нормальные мужики. Тебе достаточно один раз поверить в плотность мира – это необратимо.

И Люба ушла, больше не думая ни о странных снах, ни о предателе Георгии, а только о том, что у неё всё будет хорошо, и будет интересная учёба, и нормальный влюблённый в неё мужчина, с которым они будут проводить долгие ночи, и мама наконец перестанет ей гладить нижнее бельё и давать витамины в капсулах.

Леонид же Иванович, с чувством выполненного долга удаляясь от двух домов – в отремонтированном никогда не жил он, в запущенном никогда не жили русалки, – мысленно продолжал рассуждать: «Да, один раз поверить – и это необратимо, как наркотики. Но, с другой стороны, если не верить, игра теряет смысл. Допустим, проигрывающий в шахматы видит выход в том, чтобы ходить конём прямо. Он договаривается с партнёром. Тот ничего не имеет против, хочет уберечь друга от разочарования поражения. Но какое удовольствие в подобной игре? Рано или поздно обоим станет скучно, потому что результат не будет зависеть от их действий. Нет, играть нужно по правилам. Никакого воздействия религиозных убеждений на рельеф местности».

Машина и мысли двигались за город. К галерее.

17

В детской шептались. Серёжа шептал: он подслушал, что их скоро переведут в другой корпус. Наверно, в пятый, к больным. Потому что они совсем не работают.

– Я могу работать, – задумчиво проговорила Света.

Саша дремал, отвернувшись к стене. Катя громко громко вздохнула – так, что вверху вздрогнула паутина. Остальные озабоченно посмотрели на неё. Насморк у Катюши не прошёл до сих пор.

– В пятый корпус, – продолжил Серёжа. – Там все больные. Там никогда не горит свет, потому что экономят свет, и их не кормят вообще. Им ставят внизу, под лестницей, большущую кастрюлю с водой и кастрюлю с таким… ну как это называется… Помоями. Одну. Они весь день ползут к этим кастрюлям. И сёмгают лёжа, как собаки. А кто туда свалился, те захлёбываются, и там и остаются, в кастрюле, а остальные продолжают есть.

– Фу! – ужаснулась Света.

– Что ты мелешь! – пробормотал сквозь дрёму Саша. – Кто тебе такое сказал?

Света глянула на Сашу с беспокойной надеждой.

– Подслушал! – повторил Серёжа, упрямо уставившись на одеяло.

От солнца изморозь на стёклах поплыла. Солнечный свет блестел на ножках кроватей. Саша сел, коротко зевнул.

– Так. Там, слева, в окне прекрасно видно пятый корпус! Вечером увидите: он светится, как все корпуса. Никто там не ползает, никто никого не лакает. Обычная больница. Пугаете сами себя! Ане расскажу.

– Я была в пятом корпусе, когда болела, – заявила вдруг Катя. – Когда ангиной.

Коля сильнее сжал руку Светы, но она отдёрнула.

– Я лежала на большой-большой кровати. Белой. Сама я лежала. Мне давали мёд.

– Мёд?!

– Да, много мёда. Но, кажется, да, точно – было темно.

– Темно, наверно, было после отбоя? – недовольно подсказал Саша.

– А когда ты болела ангиной? – спросил Коля.

– Давно, я не помню. Ну когда уже Анечка придёт?

– Ей работать надо. Не скоро.

– Ну когда уже…

Саша отвёл глаза от Коли, который теперь держал обе Светины руки. Света бессмысленно и напряжённо смотрела мимо, через закрывающую глаза чёлку.

Серёжа, которого больше не слушали, тихо поднялся на ноги. Никто его ни о чём не спросил – мало ли, может, в туалет. А он ушёл.

Он шёл, надув щёки в непонятной обиде. Насупленный. Прочь от детской комнатушки. Прошёл мимо запертого выхода, через который летом ходили гулять. И дальше, мимо одинаковых дверей с цифрами, за которыми разговаривали. Дальше, непонятно куда. Туда, откуда приходила Анечка. Он дошёл до лифта и долго смотрел, как открываются и закрываются автоматические дверцы. Взгляды взрослых иногда случайно попадали на него, наполнялись мимолётным удивлением и соскальзывали на более важные предметы. Поначалу он в каждом узнавал Анечку, потому что она носила такую же одежду, как и они.

Серёже сильно понравились двери лифта – как они ездят туда-сюда, самостоятельно, и как чмокают, закрываясь. И так сильно захотелось послушать изнутри, как они чмокают! Лифт светился жёлтым, манящим светом. И люди, которые выходили, – они все были взрослыми. Значит, лифт поднимал их куда-то наверх и делал взрослыми. Серёжа ещё не решался. Взрослым не грозит пятый корпус – даже если они заболеют, они что-то придумывают. А кнопки, кнопки! Их сто внутри лифта, и каждая указывает место праздника, место счастья и где всё можно, доступное только Анечке…

– Вот вам, девчонки, подарочек!

– Да они что, сдурели там! – Каро хлопнула себя по щуплым бёдрам ладонями. Огромную корзину с постельным бельём поставили на пол. Разносчица ушла. Каролина продолжила спокойнее:

– Вот так лажа. До ужина не справимся.

– Успеем, – Анна опустила глаза на свои пальцы.

– Не видишь, что ли? Это же толстые, ненавижу их… С этими толстыми – на один пододеяльник полчаса… Давишь, давишь на него, блин, в глазах темнеет – а ему ни хрена… Я их когда-нибудь сама попрожигаю, специально!

– Их прожжёшь! Вон какие плотные… зачем вообще постельное гладить, я дома в жизни не гладила постельное.

– А я гладила… Но всё равно, это свинство! Они же знают, что мы без Надежды. Почему я должна за кого-то, в своё свободное время торчать на работе после ужина?

– Да успеем, ну их. Ещё не обедали, а ты об ужине.

И сразу же зазвенело к обеду. Анна и Каролина привычно пропустили вперёд болтающих бабулек, а потом сами влились в движущуюся к питанию толпу. Анна так свыклась с этим неспешным ходом маленьким шажкам, среди плотно прижатых друг к другу людей (невозможно упасть), что почти засыпала перед обедом. Закрытая со всех сторон, она расслаблялась и отдыхала лучше, чем ночью в 402. Заметив с другой стороны Сергея, протолкнулась к нему. Чмокнулись в губы. Его лицо было таким же расслабленным, как и её.

– Привет.

– Приветик… Слышь, я там в лифте одного из твоих малых видел. Младшего.

– Не может быть!.. Или в самом деле вышли?.. Без меня… Ну так вернутся!

Последнюю фразу постаралась произнести безразличным тоном, несмотря на поднимающуюся панику – обычную, если речь заходила о детях.

– Ты как, сильно сегодня устала? Заходить за тобой вечером?

– Откуда я знаю, половина дня только… Вроде не устала… – Сообразив, что он хочет прийти ночью, спросила: – А на всю ночь останешься? Мне скучно спать.

– Ты что, совсем сбрендила?

– Откуда мне знать. Это что, запрещено? Я бы тебя разбудила за полчаса до подъёма.

– Здесь всё запрещено, не заметила?

– Ладно, как хочешь… Я ж не знала… Ладненько, я пошла. Увидимся!

Она помахала Яне.

– Что нам подкинули сегодня? Такую же гадость, как на завтрак?

– Следят за нашими фигурами – суп грибной, без бульона.

Они с Яной сели одновременно. С другой стороны подходил плотный техник.

– Приветствую, барышни!

– Здрасти. Суп с грибами, едите такое?

Анна суп съела, потому что нести его всё равно не имело смысла – дай бог, чтобы дети скушали то, что им пошлют, они грибной суп терпеть не могут. Ей самой суп нравился, но об этом молчала – стыдилась.

– Начинают экономить, – многозначительно прищурился Вячеслав. – Чем это всё ещё обернётся!

Спустившись в детскую и расставив железные тарелки, заметила, что тарелок больше, чем детей. Кого нет?..

– Саш, Сергей где?

– В туалете, кажется.

– А не в лифте?

– Нет, в туалете. Наверно. Только долго.

Закусила губу. Ну что с ними делать, нельзя же сейчас идти искать Серёжу! Для неё это обернётся плохо, а значит, и для них. Кожа покрылась мурашками при воспоминании об осенних россказнях Сергея – какие жуткие наказания положены за невыход на работу. Скорее всего, сочинял на ходу – он любит что-то этакое, полностью идиотское, излагать с серьёзнейшим видом. А связи?! Каро говорила, что у неё связи… Может, пойти к фальшивому умирающему? Он так звал её! Может, стоило откликнуться?

Пока Анна теребила в сомнениях краешек пояса, провизжал звонок, и она, бросив: «Никуда не уходите без меня, я после смены разберусь», – помчалась на рабочее место. Уговаривала себя, что всё обойдётся, что из Колонии Серёжа никуда не денется – выходы заперты, на улице ещё зима.

За глажкой успокоилась окончательно. Лелеяла свой перфекционизм – должно быть гладко, идеально гладко, как поверхность белого льда. Без единой зацепки, морщинки – гладко, как несуществование. Напрягала глаза, потому что стало сумеречно, синее с утра небо затянуло тучами, от которых отрывались одинокие снежинки. И достигала идеала – ни одного изъяна на белой глади.

Неподвижные тени тёмно-серого цвета, тихий свист снаружи, синие полосы на следующей наволочке. Уже дошли до наволочек – пододеяльники всегда гладили первыми, оставляя работу полегче на потом. Неправа Каро, успеют…

Повисшие среди дня сумерки напомнили о Лиле. Думала о Лилиных красивых платьях, зевала, водя утюгом по жёсткой-прежёсткой складке. Каролина беззвучно шевелила губами, напевая или разговаривая сама с собой. Мысли о Лиле постепенно перетекли в мысли о Сергее – он был главным героем её жизни с Лилей. А Колония – наверно, не что иное, как место, где сбываются мечты. Теперь у неё и Сергей, и детей хоть отбавляй…

– Анекдот старый вспомнила? Расскажи!

– Что?

– Ты так хмыкнула, – объяснила Каролина. – Я думала, анекдот вспомнила… А то у меня прямо депрессия сегодня от этой погоды и этого долбаного белья толстого. И не рвётся же, скотина! Сколько я уже на глажке…

– Свет включить надо, не вижу ничего! – перебила её.

– Да вы посмотрите на неё, ну что это такое! – закричала Каролина. Гладильщицы за столами с другой стороны перестали шептаться, оглянулись на Каро.

– Ты чего?

Каро отшвырнула мятую наволочку, наслюнявила палец и коснулась утюга.

– Не шипит! Я же вижу, ни хера он не греет! Свой посмотри.

– Ты знаешь… Он не остыл ещё, но он не греет, я думаю. А у вас? – Анна обратилась к бабулькам-хохотулькам. И внезапно поняла, что они младше, чем она думала, и не так уж похожи между собой. И сообразила, что не знает, какую из них как зовут. Знает, что на троих у них три имени: Лена, Шура и Зина. У них своя компания.

– Хм… Тоже нет, – ответила одна.

Анна подошла к выключателю, но он оказался нажат.

– А света нет. Он включен был, его нет просто.

– Электричество! – пробормотала Каролина. – Это противники.

Они впятером оцепенели, глядя друг на друга вытаращенными глазами. Дискотеку на День основания никто не забыл. Стало страшно. Каро принялась себя убеждать:

– Да какие противники, у самих что-то вырубилось! Одни олухи в последнее время понаехали, вот в Колонии бардак и начался. Сами себе хуже противников. Ой, тебя, конечно, я, Аня, в виду не имею, ты-то умеешь работать! Но есть новенькие…

– Я пойду посмотрю, как там малые, – сказала Анна. – Перепугались небось.

– А смена?

– Какая смена, языком гладить?! Если что – скажите, в туалет пошла. Если вдруг включится. Я быстро.

Но она не спешила, спускаясь. Прислушивалась к свисту ветра из-за стен. Окна стали белыми, в них копошился снег.

– Как не вернулся?!

– Не пришёл, – пожал плечами Саша, тревожно глядя ей в глаза.

Анна чуть не наорала на них, но спохватилась – кто говорил детям сидеть и не рыпаться?

– Ладно. Пойду поищу его… Он не говорил, куда хоть собрался?

– Ничего не говорил.

– Нет, не уходи! Я боюсь, – твёрдо сказала Катя. – Темно, я боюсь!

Анна лишь мимоходом остановила взгляд на милом личике, полускрытом снежными тенями из окна. Его выражение, беззащитное и упорное одновременно, – почему оно так знакомо? Такая тонкая, хрупкая красота.

– Сидите смирно. Ночью тоже темно. Саш, успокой её.

В полумраке детские глаза блестели маслом.

– Я ненадолго.

Закрыв за собой дверь, застыла. Куда идти? Часть третьего корпуса Колонии, между первой столовой, гладильной, детской и спальней, захожена до зуда. Путь к библиотеке, актовый зал, парикмахерская более или менее знакомы. Остальное – одинаковые бело-зелёные коридоры. Чужие спальни, кабинеты. Лабиринт. Куда мог подеваться этот паршивец? Не мог он уйти далеко. Обойти первый этаж?

«Серёжа!» – позвала тихо. Она на самом деле уделяла ему меньше внимания, чем остальным. За блистательной Катей никому невозможно уделить достаточно внимания. Но Света, например, или Коля – они старше, с ними общалась почти по-взрослому. Так тихо… Куда все подевались? «Серёжа!»

Неслышно ступала по направлению к запертому выходу. Серёжа, он был никакой – не такой сладкий малыш, как Катя, но и не подрастающий человечек, чтобы говорить с ним серьёзно. Не любопытный, не задиристый. Немного плаксивый, но тихий. Как… как она сама. Она сама была такая же в детстве и во всей своей жизни – почему же она не заметила его? Почему не помогла ему, не… не пригрела?

Корпус Колонии показался ей вселенским тупиком. Пустотой. Здесь невозможно найти Серёжу, как если бы его здесь вовсе не было. Анна постепенно осознавала, что не найдёт его и не увидит больше. Что никто не слышит, как кричит она «Серёженька!». Страшно, что даже сейчас ей не стало его жалко. Ну, будет четверо в детской. Боролась с этой мыслью – как она могла! «Такие мы с тобой», – думала о нём, решая, куда свернуть на развилке.

Здание было не тем, что обычно. Без света, без привычных шумов, ощущения работы и жизни. Вдруг вспомнила, что большой Сергей говорил о лифте. Вздрогнула – привычного скрипа лифтов не слышно. Они стоят. Ну да, нет же света! Нет, лифты должны ездить, они должны быть автономны… Вряд ли маленький Серёжа до сих пор там. Со взрослым Сергеем говорила перед обедом – полдня прошло. Анна побрела к лестнице. Поднялась на второй этаж и подошла к лифтам. Их было четыре – оказывается. Раньше никогда не обращала внимания. Тонюсенькие пластмассовые дверцы «под дерево».

Прислушалась. Тихо. Внутри шахт тишина другая – гулкая, с тросами. Анна почти увидела пустые чёрные клетки кабин и отвернулась. Но ещё один раз позвала: «Серёженька!». Показалось, что слышит тихий плач – и что плач показался. Сразу напряглись мышцы. Дрожа, вернулась к дверцам и позвала громче. Тихо. Ударила ногой, пластмасса задрожала. Побежала обратно к лестнице. Её обогнал, совсем не заметив, мужчина в нормальной форменной куртке, но личных джинсах. Поднялась на третий этаж. «Серёжа!»

Теперь она ясно слышала, как кто-то хнычет внутри. Серёжа или кто-то другой. Кто бы ещё хныкал в лифте? Он отозвался не сразу, но Анна, прислушиваясь, нашла. Второй лифт справа. Она постучала и спросила – голосом размеренным, успокаивающим:

– Серёжа, ты здесь? Ты один в лифте?

Он заплакал громче, услышав её, заскулил:

– Мне тошнит, здесь темно, мне сильно тошнит…

– Не плачь! Я же здесь. Слушай, ты один в лифте, что ли? Есть кто-то ещё?

– Не знаю… здесь темно… мне…

– Ты не можешь не знать. Ты сам был?

– Один, мне тошнит…

Анна решила по звуку, лифт не между этажами, а совсем рядом. Или чуточку ниже. Достаточно раздвинуть дверцы. Она нажала, но дверцы оставались плотно сцеплены. Какой-нибудь лом бы, что-то твёрдое… Обхватила голову руками – совсем рядом есть что-то такое – то, что ей нужно… Рядом, если бы малый не ныл…

– Помолчи, Серёженька, сейчас я всё сделаю.

Его детский неконтролируемый страх потихоньку передавался ей.

– Сейчас приду…

Анна стояла перед стеклом, которое красными буквами рекомендовали разбить при пожаре. За ним красовались ровненько скрученный пожарный шланг, огнетушитель и топорик. Самым разумным сейчас было бы вот что: спуститься на первый этаж и поискать внизу лифтёров. Или посидеть у лифта и поговорить с Серёжей, пока не появится свет. Отошла от стекла – от греха подальше. Чем его бить-то в пожар? Почему не выдавить? Всё, всё не как у людей в Колонии, пора кончать с этим! Тёрла лицо руками – Серёжа просидел в лифте так долго – ещё пять минут потерпит. Тянула время, чтобы не возвращаться к нему.

Посыпались осколки. Почему она не сделала этого обувью или чем-то… Кровь брызнула из руки, из глаз – слёзы. Стекло безосколочное должно быть! Мелкие, неглубокие порезы на кисти руки сочились кровью. Сглотнула. Тронула – не осталось ли в коже стекла. Непонятно, касаться больно.

– Тсс! Тихо! Ты как там? Отойди подальше от этой стенки. От той, где я с тобой говорю, слышишь? Ты меня понял, Серёжа?

Серёжа не отвечал больше, и плакал он тихо-тихо, как вначале. Это облегчало дело – не нужно отвлекаться на разговоры с ним. Просунула лезвие топора между створками и стала его расшатывать. Дверцы не сдвигались с места. Красное древко от крови становилось бурым. Она нажала не сильнее, чем в прошлый раз, но упала, потому что сопротивления больше не было – дверцы мёртво закачались и разошлись. Что-то в них сломалась. «Что я наделала? – подумала с ужасом. – Эти дверцы такие слабые…» Хныканье доносилось снизу. Всё-таки между этажами. Нет… Почти здесь. Верхняя часть кабины была перед ней.

Кто-то бежал, и Анна, вскарабкалась на крышу лифта. Застонал один из тросов, но кабина не шелохнулась. Изнутри осторожно свела дверцы вместе, как будто всё в порядке. Мимо лифтов бежали. По топоту – несколько. Споткнулись – она мигом вспомнила об окровавленном топорике, лежащем там, на полу, и засмеялась в голос. Привет от Родиона Раскольникова. Серёжа даже замолчал от её смеха. Когда снаружи снова стало тихо, вышла и подобрала топорик.

– Ты здесь, Анечка?

– Я здесь, только не ори.

Принялась за внутренние дверцы. Опыт – великая штука. Интересно, разве не поднимается общая тревога, если разбивают пожарное стекло? Какой-то план эвакуации, что-то им над гладильными столами вешали… Пока тихо. Если бы только – нет! Дверцы разошлись.

– Ну вот, вылезай!

– А я не смогу, – уверенно, без всхлипываний сказал Серёжа.

Ублюдочек.

– На руку… ухватишься? Давай, быстро… Ты меня видишь?

– Нет.

– Смотри, вот моя рука. Хватайся!

– Я не дотянусь. Меня надо подсадить.

– Да? А меня кто потом подсадит?.. Ты что… Тебя что, вырвало? – скривилась от едкой вони.

– Саша… Саша придёт. Он поможет.

Ничего не оставалось, как спуститься. Соскользнула в темноту. Лифт вздрогнул. Нащупала мальчика. Он был весь мокрый, слизкий, но на глазах вдруг выступили слёзы, и она поцеловала его в темя.

– Садись на плечи. Давай. Раз, два… Вылазишь? Хватайся за пол! Там пол вверху!

Шее стало легко. Серёжа был снаружи. Сильно болели порезы – в них попало кислое. Анна вытерла руку об стену – кровь собиралась каплями, а она не хотела пачкать форму. И так грязная, но кровь поди отстирай. В кабине было так темно, что она глубоко задумалась – о том, как мелко болят руки, и о карлике, которого не видела с давних пор. То ли засыпала, то ли теряла сознание.

– Аня! Аня! Аня! – кричал Серёжа, с ударением на второй слог.

– Что? – переспросила лениво.

– Сашу позвать? Ты вылезешь, да?

– Да. Нет, подожди. Не иди никуда. Ещё заблудишься. Я сама.

Поднялась на цыпочки… Нет, нереально подтянуться на руках. Стенки гладкие. Ну почему не подождала, пока включат свет?! Хоть бы кнопки выступали, так нет, плоские… Пошатнувшись, наступила на… Она не знала, что это – мягкое, как лежащий человек. Наверно, резину везли… Стало холодно, но она не размышляла, неустойчиво поднялась на это и смогла дотянуться до пола третьего этажа.

Анна сама не поняла, как вскарабкалась. Даже не успела испугаться, что её застанут в лифте с доказательствами порчи имущества. Подтянулась, упёрлась ногами и вылезла. Выдохнула. Бросила беглый взгляд в кабину – ничего не разглядела в темноте.

– Идём, идём быстро отсюда. Ты же точно один был, когда застрял, да?

– Я один был… Никого со мной…

– Быстрей, идём… Пока нет никого.

Уже отошли… обернулась на валяющийся топорик. Не будут ведь они анализ ДНК брать, в самом деле. Или отпечатков пальцев. Прочь.

В окне детской успокаивался снег – редел. Коля и Света сидели на кровати, тесно прижавшись друг к другу. Дети… Анна спросила себя, как далеко заходят эти обнимающиеся дети.

– Ничего себе, вы долго!

Анна показала Серёже, во что переодеться, остальное обещала постирать. Потом. Замотала Светиным платком руку. Села. Всё тело ныло, как после судороги. Рассказать им… Слов не находилось, пусть малый рассказывает. Никто не узнает, что это была она. Как можно скорее в гладильную. В таком виде? Умыться, всё равно темно. Рука… Что делать с рукой? Вычислят. Нет. Кто был тот фальшивый умирающий? Связи, говорила Каро. Где эта комната? Она не запоминала дороги тогда. Всё равно надо в гладильную.

– Аня! Я хотел сказать… – Саша перебил мысли. – Что-то происходит, знаешь.

Она кивнула.

– Ты знаешь, что это? Сюда приходили, в городской одежде, ты слышишь? Они спросили, что мы тут делаем.

Она прекрасно слышала, что вовсе не тихо теперь, что над ними бешеный топот, выкрики. И ей самой пора бежать в гладильную. В этот момент ярко вспыхнула лампочка, и Катюша завизжала. Ну какого не дождалась или не пошла к лифтёрам! Курица ошарашенная, несчастных полчаса! А что теперь делать?

Света достала из кармана ещё один платок, поплевала и поднесла его к лицу Анны. Та отстранилась.

– У тебя кровь везде.

– Я порезалась.

Позволила протереть себе лицо. Дурацкая привычка – трогать лицо руками. Свет есть. В гладильную, сейчас же… Сидела без движения, рассматривая колени. Вот это перетрусило.

Когда кажется, что выход из западни найден, уходишь в яму на уровень глубже. Так западня становится линейной и называется – жизненный путь. А поверхности, на которую собирался выбраться, нет. Она уже размыта движением, и остаётся: размножение и выживание, выживание и исчезновение. Это не её мысли, а фальшивого умирающего. Она была ему нужна, но ушла.

– Всё, я пошла, а то будут неприятности. Пока.

– Сиди с нами, – отрезала Катюша. Серёжа смотрел и ничего не говорил. Когда Анна поднялась, Саша сказал:

– Не по себе как-то. Слышишь, как кричат там? Побудешь с нами?

Анна спрятала ухмылку – малые что, в самом деле верят, будто она в случае чего сможет их защитить?

– Если я не пойду на работу, мы все останемся без ужина… В самом деле, что за переполох?.. Ну я пошла…

Она пробивалась в гладильную, её отталкивали, пытались развернуть – она двигалась против течения. Старательно работала локтями, пока ей не выдали в лицо: «Смотри, куда прёшь, сука». Даже не поняла, кто. От обиды защемило в носу.

Никто не был на работе, никто. Что они здесь делают? Она развернулась и пошла обратно, к детям. В памяти всплыла дискотека в День основания, которую проспала. «Быстро отсюда! – кричал кто-то незнакомый в ухо. – Рванёт как! Да не туда, дура! На выход! Уходим».

– Ты чего вернулась? – спросила Света.

– Сейчас.

Анна отёрла пот. Колени дрожали. Значит, противники. И сейчас всё взлетит.

– Где ваши куртки? Здесь?

Куртки хорошие, почти как у взрослых.

– Мы уходим.

– Куда?

– Далеко. Хватайте и идём.

– Так выход закрыт!

Мерзко заскрипели по полу железные ножки – Анна подтянула Колину кровать к окну и открыла раму. Три крошечные перламутровые снежинки залетели в комнату. Её куртка висела в ячейке, поэтому схватила одно из одеял. Воздух, невыносимо-свежий, дохнул в лицо. Когда она в последний раз выходила? Мороза не было, дышалось влажно, как весной. Над левым крылом корпуса струйкой тянулся дым. Спрыгнула в снег. Тряпичные мокасины сразу набухли.

– Прыгайте, не бойтесь. Я вас поймаю.

Она перенесла Катю и Серёжу к продавленным шинами полосам, где новый снег лежал ниже и не лез в обувь. Старшие дошли сами. Дети были в стоптанных ботинках, в которых ходили всегда. Сойдёт. На третий корпус стало трудно смотреть – он едва заметно вибрировал, и картинка расплывалась в глазах.

– Идём. Туда! – Анна показала на другое здание и подтянула сползающее с плеч одеяло. Катя схватила её руку. За спиной нарастал непонятный шум, как будто сыплется песок, но громче. Краем глаза замечала, как теряет очертания третий корпус.

Они шли молча, не торопясь, но уверенно. Не мёрзли – снег казался сухим и тёплым, почти бутафорским. Стемнело, тучи опустились с неба сизым, неравномерным туманом, но огни соседнего корпуса, который служил Анне ориентиром, не пропали. Она почти забыла о малых и не беспокоилась ни о чём – как бывает, когда едешь в поезде в гости. В разводах тумана мерещились фигуры – вытянутые, выше человеческого роста. Однако не слышалось ни криков, ни разговоров, ни шагов. Где-то вдали словно бурчало радио.

Лишь раз проскользнула мысль об оставшемся в здании Сергее, но тут же утонула в тумане. Иногда Анна угадывала в тумане расставленные кровати – похоже на первые пристанища для беженцев из третьего корпуса. Но детям нужна крыша над головой.

Катя, против обыкновения, не требовала ничего, однако Анна через какое-то время добровольно взяла её на руки и укутала в край одеяла. С ребёнком на руках стало теплее, к щекам поднималась согретая кровь. Катя нашла удобную позу – чтобы не слишком оттягивать Анечке руки. Уцепилась, как детёныш обезьяны. Она нежно пахла детством.

Огни то приближались, то удалялись. Внезапно корпус оказался перед ними. Анна не знала, какой это, но выглядел он как их, третий. Приблизились к входу – точно такому же, как тот, что у них располагался недалеко от детской. Постучала. Толкнула. Под ногами лежала знакомая бело-зелёная плитка. Дети окружили Анну.

– Ну? Заходите.

Они всё ещё держались друг за друга. Все на месте. Анна затворила за ними дверь. Узнала спёртый, пропитанный дыханием и пылью воздух. После улицы духота отвратительно била в нос, но именно ею жила последние полгода. Лампы на потолке – через равные промежутки – светили ровно. Узнавала шумы Колонии, обычные – и не мёртвая тишина, и не паника.

– Что вы стоите? Налево идите, к себе… Подожди, Саша… Возьми одеяло. Я на работу, после ужина зайду.

Смягчив голос, добавила:

– В карты поиграем.

Рука болела всё сильнее. Опухла. От боли сохли губы. Перед гладильной Анна зашла в медчасть:

– Только побыстрее, намотайте что-нибудь. Мне на работу.

Медсестра над очками глянула на порезы.

– Это ожог. Я в гладильной работаю, – объяснила Анна. Без сомнений в своей правоте.

Медсестра приоткрыла губы, но снова сжала и отвернулась к бинтам.

Пока промывали, было ещё больнее, но, как только сестричка наложила повязку, боль будто начала утекать, оставляя после себя такое ласковое, мирное чувство.

– Что это у тебя? – спросила Каролина.

– Привет! Я же при тебе обожглась! Эти наволочки толстые, терпеть их не могу!

С каждым словом становилось веселее. Каролина, после секундного колебания, согласилась. Обе были в отличном настроении. С утюгом лишь сложновато – выскальзывал из-под бинтованной руки, а нажимать – больно.

– А Наташка, слышала, на апелляцию подаёт, – произнесла Каро.

– Какая?

– Ну эта, кудрявенькая. Не ладит с тётками в теплоснабжении, хочет, чтобы перевели её. На кухню.

– Никаких шансов.

– Нет, она вообще апелляцию грамотно составила. Всё возможно. Она нажимает, что давление у неё, а там жарко всё время, на её рабместе.

– Я не слышала, чтобы хоть одну апелляцию удовлетворили. Но ты здесь дольше…

– Нет, ты Наташку плохо знаешь! Это совсем другой тип. Она с Володей работала, ещё до того, как его в библиотеку перевели. Чуть в дежурку не пробилась, так хотела! Но туда только мужиков берут.

– В дежурку? Там же не на постоянке работают.

– Внешняя охрана. Которые из Колонии не выпускают.

– Я тебя прошу, нет никакой внешней охраны!

– Ты Марика не знаешь, а он там работал!

– Я сто раз выходила из Колонии, и никто меня не трогал.

– Чего тебя останавливать, если ты до дороги не доходила! Воздухом дышать никто не запретит. А если туда, дотуда дойдёшь, пух тебе в голову – и всё.

– Ну ты как малые мои! Там ни забора нет, ничего. И никого. Другое дело, что идти отсюда некуда.

– Ничего не понимаешь! – Каролина в сердцах плюхнула утюг на стол. Но тут же продолжила вкрадчиво: – Ты Олю знаешь?

– Подожди, это такая полная, красивая? Ещё говорили, она из архива?

– Ну, красивой я её не назову… Так она с чётвёртым корпусом по Интернету переписывалась…

– По Интернету или по внутренней сети?

– Какая разница! Она по-английски переписывалась, потому что они там только по-английски говорят. Русского не понимают. И она узнала, как оттуда трое ушли. Но их вычислили…

– А я думаю, ни на каком английском там не говорят. Я думаю, нет никаких корпусов других. Просто зеркала большие стоят, и наш отражается. Или воздух отражает – как миражи в пустыне… Проверим летом, а, Каро, сходим?

Звон.

– Ну вот, звонок. Смотри, сколько недоглажено! Я так и знала! – радостно возмутилась Каролина.

– Я останусь догладить, Каро. Иди, я всё равно сегодня без ужина. Пока в медчасть бегала…

Глянула с сожалением на руку… Ничего, с повязкой почти нормально.

– Вы останетесь? – спросила бабулек. Кстати, та, что слева, – точно Зина.

– Ты же, Анечка, сама справишься? Да?

– Да! Идите уже.

Приятнее было обдумать всё в одиночестве. Вот и прошли три дня. Сидящий на полу насколько мог медленно поднимал веки. Наслаждался тишиной.

Встал. Раздвинул шторы – снаружи была туманная ночь. Подошёл к входной двери и медленно приоткрыл её. Увидел уходящий бело-зелёный пол и закачал головой. Вышел в коридор. Шлёпали босые ступни. Значит, стены Колонии снова выросли вокруг него. Вернулся, закрылся, но дальше качал головой. И когда сел на тахту, продолжал качать головой, а губы сильно дёргались.

18

Тихо-тихо скребли за стенкой ячейки. Анна прижималась ухом – прислушивалась. Вздрогнула.

– Не пугайся, это я!

Сергей перелез с лестницы в ячейку и уселся удобно.

– Батюшки, что это у тебя? Боевые ранения?

Он схватил её за руку, она отдёрнула.

– Обожглась… Больно же, не трогай!

Сергей с каким-то сладким выражением покачал головой.

– Врёшь ты всё.

– Ладно. Так исстрадалась по тебе, что вены вскрывала. Так лучше?

– Ты – по мне?

– А ты что думаешь? Понимаешь ли, дорогой. Когда люди занимаются сексом, знаешь, что они делают? – спросила строго, подражая голосу той, от которой услышала эти слова.

– Приблизительно.

– Они размывают собственные границы. Границы себя, понимаешь? Физические, нравственные. И не на несколько секунд, как когда клизму делают или ногти сострижёшь… А на длительное время.

– Это кому как повезёт!

– И поэтому отношения людей, которые хоть раз вместе были в постели, не могут остаться прежними. Это нам только кажется, что наши собственные границы надёжны, но… – Забыла точный текст и вернулась к своему голосу: – И в общем, есть такие люди, которые часто меняют половых партнёров, так вот, они добровольно разрушают свою личность, потому что… Ну, то там нарушили свою целостность, то здесь. Которые не меняют, они тоже вроде разрушают, но зацикливаются друг на друге и как бы частично перетекают друг в друга. Герметично зацикливаются.

– Ты чего?

Она прыснула от смеха.

– Это соседка, я подслушивала! Соседку, через стенку. Не Таньку, а с той стороны стойки. Её хахаль гуляет, наверно, на сторону… Не знаю. Вообще, я её не знаю. То есть знаю, конечно, по голосу, но как она выглядит – понятия не имею. К ней часто люди ходят, она с ним разговаривает. Они слушают. А иногда скребёт что-то, скребёт… Как кошка. Опять скребла только что. Зовут Нина её, по-моему.

Сергей потрепал Анну по волосам и попробовал поцеловать, но она отстранилась.

– Я сегодня перенервничала, ничего не выйдет. Ты же знаешь, я если о чём-то нервничаю…

– Из-за этой ерунды?

– Опять будут допрашивать всех, да?

– Ты ни о чём думать, кроме своих противников, не можешь. Это была обычная паника! Света на час не стало, мало ли. Я не знаю, кому в голову стукнуло, что будут взрывать…

Она посмотрела на Сергея с подозрением. Но выглядел он как всегда, не лучше, не хуже. Худой, почти такой же худой, как она.

– Ну ладно, если ты так хочешь, я останусь у тебя до утра, – сообщил снисходительно.

– Нет, я передумала. Ты мне будешь мешать спать. Ну ладно, ладно…

Они поцеловались. Было жарко – дотапливали перед весной, так что Анна охотно разделась. В тепле вообще всегда лучше…

Ячейка 402. Сны:

Шла под акрами, в которые дул ветер. Боялась выдать себя. Поднимала голову, смотрела на себя: как спит, поднявшись над землёй на высоту ячейки. От взгляда упала вниз, в тёмный лифт. Сверху сыпались собаки. Закрывалась руками от зубов, и зубы попадали на правую ладонь. Заходила в детскую. Очевидно, что никакие это не дети. Это карлики, замаскированные под детей, их глаза – глаза карликов. Но только не Катя: комната, нежно освещённая солнцем сквозь листву. Застеленная кровать. Взбитые подушки, поставленные одна на другую, накрытые кружевом. Первый утренний свет заливает спальню, как озерная вода.

Анна то открывает глаза, то снова спит – во влажности испаряющегося пота.

Родной запах Колонии; и бело-зелёные плитки лежат на воде, колышутся. Она идёт по ним, качаясь, и лампы колышутся над головой. Вот плитки обрываются, дальше только голая вода, так вот почему… Кошка сидит спиной к ней, и слышно, как скребёт, хотя остаётся неподвижной…

Анна во сне отталкивает жаркое одеяло, не может – рука под повязкой горячая, ожог. Раскидывается на спине. Другая рука попадает в мокрое пятно. Полуоткрытые глаза пробегают по стойке напротив, по опадающим и вырастающим во сне грудным клеткам, по спинам. Глаза закрываются.

Кошка чёрная блестит, её не увидеть спереди. А если попробовать разжалобить: «Кошка, кошечка, у меня дети, не…» Кошка поворачивается лицом. Лилиным лицом. Говорит: «Я не могу тебя найти».

АНКЕТА

Дорогой(ая) житель(ница) Колонии!

Нам важно твоё мнение!

Ты хочешь, чтобы качество жизни в Колонии улучшалось так же стабильно, как все эти годы? Или ты рассчитываешь на большее? В Колонии ты наконец обрёл(а) долгожданный покой? А может, тебя что-то тревожит? Тебе не хватает тех или иных реалий того мира или ты ясно видишь унаследованные от того мира недостатки нашего мироустройства?

Твои желания – наши заботы! Прими участие в этом опросе, и ты поможешь нашему общему делу!

На заполнение анкеты выделяются 110 минут, которые впоследствии засчитываются рабочими.

К сожалению, мы не можем гарантировать анонимность, так как рабочие 110 минут выделяются в соответствии с твоими данными и по твоей подписи. Но твои данные останутся в центре обработки информации и не могут быть переданы ни в одно из действующих ведомств, как и не смогут быть использованы в активных процессах.

– Что это за «дорогая»? – проворчала внизу Порфира. – Какая я им «дорогая»?

Анна сидела, убрав сетку и свесив ноги из своей 402.

– Ручку дали тебе? – отозвалась Тома. – Так пиши, Поря. Два часа тебе зачтут, ясно? Ставь себе крестики, где хочешь. Даже читать не надо.

– На первом листе надо вписывать, – сообщила им сверху Анна.

– Вписывать? Что ещё вписывать?

– Да что спрашивают. Вот возраст. Сколько вам лет?

– Почём я помню! Но не старуха, чтоб ты мне ещё выкала!

– Пиши двадцать.

– Пишу! Пишу, Анечка!

– Не орите, мешаете!

8. Пребывание в Колонии До 1 года До 5 лет Дольше пяти лет

9. Считаешь ли ты себя счастливым(ой) в Колонии? Да Нет Другое

Анна задержала ручку над «да».

– Ноги убери свои! – возмутилась наконец Наташа снизу.

Перегнулась и посмотрела, что отмечает Натка, – как и Натка, отметила «другое».

15. Как ты относишься к общим праздникам?

Положительно

Отрицательно

Другое Обоснуй:……………………………………………………………………

16. Какие у тебя отношения с соседями по спальне?

Положительные

Конфликтные

Отсутствуют

Другое

Интересно, что значит – «отсутствуют»? Почему не написано «нормальные»? Из любопытства она отметила «отсутствуют». Питание. Здесь Анна яростно подчеркнула, что не хватает. Ната, кстати, тоже. Им-то чего не хватает? По дурной привычке рисовала на левой ладони треугольники. Паста задерживалась в линиях.

В кино, в телевизионную она не ходит. Звонить она не ходит. Какие ещё развлечения… Конкурс красоты, местное телевидение, радио…

– Твоя жизненная позиция, – сомневалась снизу Юлька. – Это, что ли, – сижу я или лежу в ячейке?

– Да на карачках, – зашикали смеясь.

62. Хочешь ли ты что-либо изменить в своей жизни. Если да – что именно?

Да

Нет

Возможно

Анна подчеркнула «нет» и поставила подпись. Управилась за двадцать минут, ещё осталось время зайти к малым.

– Ты что, всё, Ань?

– А что там писать! Чью-то ещё отнести?

– Угу…

Она спустилась по лестнице.

– Щас, секунду подожди!.. Вот, держи.

Вышла из спальни в коридор. Свободные от работы колонисты мелькали, как мультипликационные. Один Сергей неподвижно стоял у доски объявлений.

– Ты свою заполнил уже?

– Видела! – Он кивнул на доску. – Давно пора.

– Что там? Второй компьютерный кабинет открывается, на пятнадцать мест… Ну и?

– Где они там пятнадцать мест разместят?.. – хмыкнул Сергей.

– Где – там?

И только тут она обратила внимание на номер помещения – 023.

– Это же!..

– Внизу смотри.

Внизу мелким шрифтом было допечатано, что дети переводятся в недавно открытое детское отделение Колонии.

– Я не понимаю.

– Теперь твоя совесть спокойна, можешь начинать жить нормально.

Она отвернулась.

– Почему ты всегда за мной ходишь? А? Вечно ты рядом, когда не надо.

– Ну как же. Ты моя жена.

– С каких это пор?

– Тебе хотелось… Не помнишь? Ты откопала себе платье, не заплатила, правда…

– Что ты несёшь?!

– Вырядилась. Я-то и ни при чём, в сущности, но…

– Ты иногда такие вещи говоришь, Серёжа! Пойдём, отнесём анкеты, – улыбнулась ему примирительно, глубоко в горло загнала подступающие слёзы.

Пробегая, кто-то задел её.

– Ты не расстраивайся. Я слышал про это детское отделение, там за ними будут хорошо следить. Из них хотят растить элиту – и не для Колонии, между прочим. Всё равно Колония продержится ещё лет двадцать – тридцать, не дольше. Они хорошее образование получат… И условия у них там будут.

Анна кивала.

– А ты, надеюсь, есть начнёшь, поправишься теперь. Знаешь, вот до такого, как ты прошлой весной была – не нужно, это слишком. А как ты сюда приехала, – вот это в самый раз. Четыре-пять килограммов тебе набрать нужно, не больше.

– А знаешь, что про тебя говорила Каро? Что ты зануда.

– Но с ней мне не сравниться! – засмеялся Сергей.

Женщина-администратор, вульгарно накрашенная, со свежеуложенным платиновым «бобом», приняла анкеты недовольно и попросила передать остальным, что заполнение анкет – только на словах дело добровольное… Понятно же должно быть, не дети…

– Я пойду теперь в гладильную.

– Ты что! Два часа работы тебе засчитали!

– Да, но бельё недоглажено! Знаешь, как нам завтра будет?

– Какие мы ответственные! Иди-иди…

Пол рябил в глазах зелёным и белым. Пахло лекарствами. Ты не узнаешь никогда о моём счастье? Никогда… К лучшему, к лучшему, что малых увозят. У них всё будет. Пусть себе едут… Пусть катятся!

Она узнала, что микроавтобус за детьми пришлют послезавтра. Остановившись у окна в тупике, Анна вдруг поняла, что снега больше нет. Он сошёл незаметно, без шумного таяния – будто высох. Светило солнце, и было слышно, как за окном щебечут птицы. На полу вытянутый прямоугольник света. Неужели скоро весна? Посмотреть в графике уборки…

Два дня пронеслись как две секунды. Анна не могла проводить с детьми больше времени, чем обычно. Она и так проводила с ними всё лично ей принадлежащее время. Ничего не рассказала им, но они узнали сами – бог знает откуда – и пребывали в радостном возбуждении. Без умолку болтали об игровых залах, аквариумах, мультиках. Анна с тревогой припоминала и другие слухи – будто детей просто переводят в пятый корпус. И почти хваталась за невыносимо болезненную мысль. Чтобы плакать, чтобы знать – им будет её не хватать… Тоскливый взгляд всё возвращался к Кате, Анна всё отводила его…

Микроавтобус должен был приехать около шести утра. Сидели на кроватях в ожидании. Света – вцепившись в Колину руку. Саша – уставившись в окно. Эти трое выглядели слегка обеспокоенными. Серёжа и Катя ждали с нетерпением, безмятежно. Анна боялась, чтобы автобус не опоздал, – в таком случае ей придётся идти в гладильную, не проводив детей. В глазах всё было серо-зелено – в сумерках, перед рассветом. Скорее бы уже… Она подошла к окну, животом чувствуя, как вибрирует приближающийся мотор; тут же резанул глаза свет фар. Звук двигателя затих.

– Посидите пока. Я за вами приду.

Побежала по смутному коридору, хорошо – недалеко, ударилась в дверь – заперто. Из холла кряхтя: «Минуты не выждут», семенила старушка, звенела ключами. Прокрутила в замочной скважине.

– Что тебе ещё? Выходи. То бегут, то…

Такой лёгкий воздух, как весной. Хлопнула дверца микроавтобуса. Сердце перестало биться часто, вернулось к себе. В норму. Незнакомый грузный водитель шёл в её сторону. С облегчением кивнул ей, кинул «здрасти». И стало ясно, что нужно делать. И делала, как по нотам, не запинаясь.

– Слушай, хорошо, что ты здесь, – начал водитель, – мне детей перевезти нужно, ты не знаешь, есть у вас здесь где-то дети? Пятеро, а? А то посылают, а где их здесь искать…

Анна ухватила его за локоть и остановила перед входом:

– Не спеши. Они спят ещё, а мне как раз тебя встречать сказали и ещё спросить…

– Времечко! Времени нет. Придётся будить, понимаешь?

– А ты один? Что, никого больше не прислали? Учителя, врача детского?

Он нерешительно потянул локоть к себе, но она держала крепко.

– Эй! Ты что, чокнутая?

– Подожди! Побудь пока со мной. Минута ничего не решит.

Анна стала так, чтобы видеть его глаза, но в утренних сумерках всё выглядело размытым. И пугающим – для него тоже.

– Слышь, а куда ты их везти будешь? Детей? Потому что разное говорят, а мне сказали не отпускать, если…

– В детское отделение, куда ещё? – обиженно фыркнул водитель.

– Про детское отделение мы все слышали, а серьёзно?

На этот раз он вырвался, но она схватила снова, крепче. Крепче чем могла. Физически он был сильнее, но не понимал сейчас своего превосходства. Анна уже знала, что его воля слабее, чем её. Совпадение редкое. Позволяющее держать ситуацию.

– Пусти, дура, чё ты хочешь?

– На трассе нагонишь. Они спят, я же говорю. Расскажи мне пока, как там, в детском отделении. Ты был в нём?

– Да нормально там. Телик, правда, только образовательный, если ждать кого, не посмотришь… А так нормально. Бассейн, комнаты отдельные.

– И кто это оплачивает? И зачем?

– Я что – знаю? Мне задание дали – перевезти, потом ещё домой пилять… Хоть бы к ужину…

Она отпустила.

– И раньше такое давали? Возил?

– Ну, возил…

– А самого тебя как зовут? Фамилия? Потому что, откуда я знаю, кто ты… Украдёшь на органы, – поперхнулась своими словами.

– Рассохин.

– Изумительно. Ты слыхал вообще про противников, Рассохин?

– Ну, слышал. А чего?

Он потёр родинку на лбу. Блеснуло обручальное кольцо.

– А то, что не нарывайся, понял? Если не хочешь жену свою с потолка соскрябывать.

– Ты… и ты, что ли?! Ты же сказала, тебе сказали… И бабы туда же, господи!

– Ты проследи, чтобы малые там устроились, ясно? Если, не дай бог, что не так, как ты рассказал, гони обратно. Ты понял?

– Да там всё классно, честно! Чё ты хочешь, короста! – Слова вылетали с запахом котлет. Прибавил тише: – Найдётся ещё управа на вас.

– Но пока не нашлась, ты поосторожнее. И веди аккуратно. Без превышений. Хорошо, идём, проведу тебя.

Водитель дышал тяжело. Он был плотный, но не здоровый. Повезло. А если бы нарвалась на молодого, как Шарван? Ладно, какая теперь разница. Вошли – дети сидели в тех же позах. Только светлее стало.

– Это Рассохин, – сказала им весело. – Если что не так, обращайтесь прямо к нему, он сразу всё наладит. Или мне передаст. Да, Рассохин?

– Что? – переспросила Катюша. Её лицо было белым, одни щёки алели. Анна улыбнулась и подумала: «Как же она похожа на неё! Просто копия. Катюша на Лилю».

Микроавтобус уехал. Анна не смотрела вслед. Подавляя лёгкую досаду – никто из пятерых не заплакал, пошла в столовую. «Это была не я», – изумлённо представила, как разыграла бедного водителя.

«Случайно засунула руку под матрас, а там – бумага, ручка. Сто лет не писала. Опять выпал снег – свинство. Меня перевели на другую работу. Без смеха – на кухню. Работать тяжелее.

Но кур странно разделывать. У них позвоночник, рёбра, органы – всё как у меня, только меньше. Теперь, если долго сплю на одном боку и ноет лопатка – знаю примерно, как она выглядит. Или телятину когда режу – можно представить, что и у меня такие вены внутри и мои кости так же, с небольшим усилием, отделяются одна от другой.

Зато как я ем! Нет, я не так безбожно ворую, как остальные. Но иногда просто не могу остановиться. У меня появились новые приятели, с Каро я вижусь только иногда, по вечерам, если выпиваем с Серёжей.

Но что он мне закатил! Оказывается, он меня видел с этим Рассохиным. Якобы мы обнимались – не знаю, может, оно так выглядело. Из того, что я от своего возлюбленного услышала, можно словарь русского мата составлять. Но не объяснять же, как было! Да и неохота… Мне даже смешно, какой он ревнивый. Я ему сто лет не нужна, но своё! Собственность. Вроде бы умный человек, почти интеллектуал – и такое дерьмо характер. Потом иногда извиняется. Я принимаю его извинения. Мы так долго вместе. В сущности, всё хорошо».

Спать.

19

Она не впервые забредала в этот ночной клуб в поисках Анны. Садилась за один и тот же столик – он был расположен неудобно, за колонной, поэтому всегда пустовал. Брала слабый коктейль, но едва притрагивалась, пуская на язык вкус, – ей не хотелось пьянеть. Смотрела, как другие танцуют. Этот, потому что недалеко – не нужно тратиться на такси, и ещё он напоминал давний сон: танцующие одинаковые девушки в ночном клубе, и она не может разобрать, которая из них она сама. Поначалу раздражали громкая музыка, крики, смех, но уже освоилась, и музыка казалась ей тишиной. Днями всё не могла расслабиться, вздрагивала, оглядывалась, и только в этом шумном месте ей становилось спокойно и уютно.

На сцене устанавливали инструменты, планировался концерт, пока что играли диски и молодые, красивые люди весело двигались. За её спиной сказали:

– Здравствуй. Как у тебя дела?

Поняла слова с секундной задержкой – не сразу расслышала в музыке голос, но, как только расслышала – узнала, и спина стала жёсткой, прямой.

– Здравствуйте. Всё в порядке, Леонид Иванович.

– Ты знаешь, как меня зовут? Мы с тобой и не знакомились, насколько я помню. Но меня это не удивляет. Послушай, выйдем на две минуты на воздух. Хочется перекинуться парой слов, а здесь слишком шумно.

Ей шум не мешал, но поднялась. Посмотрела в лицо, черты которого знала наизусть, хотя видела впервые. Память о предчувствиях и снах, беспокойное неупорядоченное знание… зря узнала его. Надо было сделать вид.

– Вы платили за моё лечение. Стоит знать имя своего благодетеля.

– Деточка, я плачу только свои долги. Я не плачу ни за кого, никогда. Это лишнее. В поликлинику ходила?

В «деточка» ирония мешалась с почти отцовской нежностью. Ей было всё равно. Она знала эти номера наизусть. Он не дал ей времени забрать пальто, она и не просила. Холод ударил в спину. За пузырём оранжевого света клубилось тёмное небо.

– Нет. Я эти бумажки выбросила. Я себя хорошо чувствую. Где Анна?

– Ты это знаешь не хуже меня.

– Она в Колонии. Попала в то страшное место. Где люди сливаются клетками, спят на ходу, едят, так и существуют…

– Что ты себе сочинила! Но фантазия твоя мне интересна. «Страшное место» – а! Что-то у Гоголя такое было. Нет-нет, там вполне приятно. Исполняются желания. Эх, я бы сам время от времени жил в Колонии, если бы имел возможность. Для снятия стресса… – Усмехнулся почти мечтательно – но тут же сделал серьёзное лицо. – Ты должна ясно понимать – уходят только те, кто хочет. Это не плохо.

Вокруг громко смеялись и курили. Они не курили и почти не выделялись в тени. Скрестила руки, закрывая леденеющую грудь – будто просто так. Ей хотелось говорить зло, хотелось мстить. Но хотелось понять.

– Почему так произошло? Я считала, она пришла, чтобы заменить меня. Я ждала момента и думала. Нельзя ли нам остаться так. Но я заменила её. Меня все называют её именем. А я мечтаю только об одном – найти её. Я знаю, что она там. Что я никогда не найду её, но я не могу бросить её. Это навсегда, я буду её искать всегда.

– Ты обязательно найдёшь её. Ты почти нашла.

Стояла не отвечая. Спиной к ней постукивала каблуками синих сапожек и сбрасывала пепел девушка в синей куртке, с высоким хвостом. Сладко хохотала и бросала о своём собеседнику: «Во отколола!»

– Произошло вот что. Женщина, о которой ты говоришь… я хотел немножко вмешаться в ситуацию. Помочь ей. Она ушла, потом отступила, но назад пути не бывает, и она заметалась, зависла. Я решил помочь ей. Вот и всё. Я это делал часто.

– Знаю, что вы это делали. Можете не рассказывать, потому что я всё это знаю, – это был не холод, а отступающее тепло. Там, внутри, не хватало тепла, сердце билось, что-то пыталось, но недостаточно, и застывало, становилось неподвижным, немым, больным.

– Всегда получалось.

– Не морочьте голову, скажите, где мне её искать! Как мне попасть в Колонию или как её вызвать сюда. Дальше так не может…

– Ты найдёшь её очень скоро. – Леонид Иванович говорил тише, но увереннее, чем она. – Детка, ты раньше так хорошо соображала, что с тобой? Я ведь не знаю, как сказать тебе, а ты не хочешь догадываться. Как близка ты к тому, чтобы найти Анну.

– Вы врёте всё! – вцепилась ногтями в леденеющие предплечья. – Нам с ней хотелось быть рядом. А вы нас разделили. Нет, она уходить не хотела! Я точно знаю – она всё говорила мне, всё, что у неё было на душе. Мы были так близки. Мы были как родные сёстры, почему мы не могли жить дальше?.. Нам было так хорошо жить вместе. Мы рассказывали, мы играли вместе, читали книги, лежали на солнце… Я говорила, она говорила… Ей так хотелось любви, вы и не представляете – с чего вам представлять, если вы никогда не хотели… Ей хотелось жить, хотелось детей.

– Она получила свою любовь. Ей не хотелось любви.

– Конечно, вам всё известно! Чего и кому хотелось… Ей, мне, – сглотнула, уводя глаза вверх – пока не полилось из них. – Зачем, зачем всё это? Вы думаете, мне хорошо торчать здесь, в темноте мёрзнуть… или спать там, в её кровати? Или просыпаться и смотреть на стены? А днём ходить по паркам и базарам. Думаете, хорошо быть?! Зачем вы создали меня?

– Давай всё поставим на места. Ты мне льстишь, – мужским взглядом он скользнул по ней снизу вверх. – Даже если бы я хотел, я бы не смог придумать. Я тебя не создавал.

– Кто тогда?

– Она.

Холод проникал в тело через голую спину, больше не сопротивлялась ему, все посты сдала, холод оседал внутри колючими хлопьями. Заболеет, завтра не сможет встать с постели из-за высокой температуры. Что ей? На работу не нужно. Заболеет, выздоровеет, когда-нибудь опять заболеет… Что в этом дурном круговороте? Хоть воспаление лёгких, пусть воспаление лёгких…

– Она придумала тебя для того, чтобы ты заменила её, – продолжил Леонид Иванович. Он прекрасно видел, как она мёрзнет. Тем твёрже держалась – не просится внутрь. – Ей невыносимо хотелось уйти. И в то же время хотелось остаться, всё изменить, исправить и стать другой – такой, как ты.

– Нет… Нет. Нет. Нет. Я хотела быть с ней рядом. Может, даже всегда быть с ней рядом. Но я не она. Я не она, у меня своё имя, я не Анна, я Лилия…

– Лилия – не имя.

– Не имя, а что? Яичница?

– Лилия – цветок. Её любимый цветок. Твой любимый цветок.

Снова молчание. Синяя девушка ушла. Почти все зашли внутрь – только троица парней шушукалась. Если бы не холод… Холод вынуждал к отступлению, и голос подрагивал…

– А как же… Всё, что было… Мой муж… Моя дочка… Мексика. Мои воспоминания. Я в них путаюсь, они не приходят больше. С тех пор. Я помню только, как вспоминала там, с… когда мы были вместе.

– Ничего не было, деточка. Не было. Будет. Ты забудь, брось свои воспоминания. Ты Анна, Анна Дикушина. Непременно всё вернётся и будет по порядку, а не вперемешку, как в твоей фантазии. Давай всё по порядку: это ты так хотела любви.

– Нет. Я не могу забыть. И девочка, моя… Помню, как помнила о ней, а она убегает от меня. Мне бы её искать, а не Анну, а я ищу Анну.

– И девочка придёт к тебе, обязательно придёт, – перебил Леонид Иванович. – Она ждёт не дождётся, когда можно будет прийти, дни считает. Очень хочет к тебе. А без Ан… А без неё ты проживёшь.

Замолчала, прислушиваясь к музыке из клуба, разглядывая впереди торчащие чёрные дома.

– Хорошо. Вы всегда правы, вы лучше нас знаете, чего мы хотим. Договорились – она во всём виновата сама. Это я хотела любви… – не удержавшись, закашлялась, – а она? Чего она хотела?

– Свободы.

* * *

Ничего не нужно придумывать. Она с самого начала знала, что Колония не охраняется и уйти из Колонии легче, чем попасть в неё. Она с самого начала знала, что рано или поздно уйдёт.

На складах питания брала всё, что хотела, без зазрения совести: консервированные супы, печенье, сухую ветчину. Вспоминала счастливые времена воровства в магазинах. К сожалению, унести всё не представлялось возможным, даже в огромном рюкзаке со знаком в виде отпечатка волчьей лапы, который, не скрываясь, взяла на складе. И когда у всех на глазах рвала простыни и складывала в рюкзак, никто не сказал ни слова.

В зеркале встречалась Анна на бегу с самой собой взглядом. Поправилась на пару килограммов, лицо округлилось, искусанные губы были алыми, а скулы розовели от волнения. Тело стало гибким. «Чёрт возьми, я гибкая и красивая как… как она». Больше не было ни снегов, ни дождей. Ни холода, ни жары. Только тонкая плёнка облаков на небе. Поднялась к себе. В последний раз рассмотрела всё: каждую трещинку, каждое пятнышко на стенках ячейки. Матрац. Лампы на потолке. Пол. Окно. С рюкзаком на спине спустилась по лестнице из ячейки 402. В гладильную пошла не напрямую – мимо закрытой столовой, повторяя заученный маршрут. Рюкзак оставила у входа.

Каролина оторвала взгляд от наволочки, сделала удивленное лицо. Все шесть рабочих мест в гладильной теперь были заняты.

– Ты? Что ты здесь делаешь?

– Просто зашла. Захотелось посмотреть, как вы. Соскучилась.

– Смотри, – Каролина задрала форменный рукав, – я обожглась. Никогда бы не подумала – с моим опытом… Я про тебя догадалась. Ты уходишь.

Анна отвела глаза.

– Я знаю, – продолжала Каро. – Ты всегда считала меня дурочкой. И знала, что я считаю тебя двинутой. Мы обе считали друг друга дурочками, да?

– Да.

– Да мы и есть… – Каролина облизала губы. – А всё-таки – ты мне нравилась. Меня сводило с ума – как ты всё делала, что хотела, и тебе никогда ничего не бывало. Ты нарушила всё, что только можно, а тебя не наказывали. И правильно. Наказывать-то тебя не за что.

Новенькие покосились на них, а хохотушки не обращали внимания, продолжали о своём.

– Всё будет хорошо, Каро, – вырвалось почему-то. Они обнялись на прощание.

В коридоре её догоняло приглушённое закрытой дверью: «И я их познакомила, а зря, он, конечно, мужичонка ничего так, хоть и вредный, но я потом узнала, что они уже знакомы были, и у них роман был…» Зашла в туалет, в любимую кабинку, где так и висела синяя бумажка от сигарет «Голуаз».

На Сергея натолкнулась, как всегда, случайно. Занесла Володе книги, выходила из библиотеки.

– Ну как? Сегодня вечером идём в дальний холл?

– Не получится.

– Теперь тебя что держит? Детей нет.

– Меня не будет в Колонии.

Они молча смотрели друг на друга. Наконец он сказал:

– Жаль.

И после долгой паузы добавил:

– Ты не уйдёшь. Ты никогда не делаешь того, что тебе запрещают.

Последние пару недель Сергей выглядел подавленным, как тогда, после взрыва. Только приступы ревности оживляли его. Может, болен он, но её это больше не касалось.

– Тебе станет веселее, когда я уйду. Хоть ты и зануда.

Ты никогда не вспомнишь обо мне. Она ещё какое-то время думала о нём, передвигаясь размеренным шагом по сырой и плотной земле. Как не понимала его, так и не поняла. Ничего с этим не поделаешь. Она была в страшной своей личной одежде, в чёрных измученных брюках. Не всё же воровать, достаточно одеяла в рюкзаке…

В последний раз оглянулась на Колонию. Здание казалось чужим. Она лишь однажды видела его с этого расстояния – в день приезда. Потянуло болезненно… Её вегетативная нервная система, как корни растения, вросла в здание: в подушку, в столовский стул, в трубы душевой; переплелась и слилась с бело-зелёными коридорами. Забывала, как пахнут стойки в спальне. Как светят в коридорах расположенные через равные промежутки плоские лампы. Как мерцают пустые мониторы в бывшей детской. Её система кровообращения отрывалась от экономической системы Колонии, нервы отрывались от проводов.

В эту третью часть секунды оборвался взгляд, державший её, взгляд из маленького окна с синими шторами, и человек отложил бинокль, и закрыл глаза, и стал мысленно считать до четырехсот двух. Остановил счёт, открыл глаза. Всё было на месте. Он был в своей пустой квартире. И он мечтал, что сейчас подойдёт к двери, откроет и увидит тусклую подъездную лампу. Вызовет лифт, спустится на улицу, как есть – в спортивных штанах и тапочках, а там поют птицы. Но за дверью нашёл тот же бело-зелёный пол и с силой захлопнул её. И продолжил свой счёт с четырехсот трёх. Сбившись на девятой сотне, заговорил с собой.

«Зачем я верил ей. Она уже раз обманула меня, а я верил дальше и ждал. Чего? Освобождения? От чего? Почему-то считал, что она живая среди теней. Среди цифр? Не было никакого основания. Потому что сказал брат? Но что он сказал, мой недалёкий братец, что он вообще может говорить и думать? Он вытеснил меня, когда я стал слишком умным, чтобы быть. Нет, брат ни при чём. Из-за мальчика».

Человек долго молчал. Потом сказал: «Мальчик любил её, а он не ошибся бы. Он просил за неё».

Какая разница? Закрыть глаза, потом открыть и оказаться среди полей, напоминающих Елисейские – настоящие, не французские, и этот шум снаружи – только ветер…

Закрыл, открыл – никакого толку от упражнения, не убежать от этой навязчивой идеи… Хоть три минуты, хоть три дня, хоть триста лет.

Нет, на этот раз в комнате что-то изменилось, пока глаза были закрыты. В центре ковра, спиной к нему, стоял маленький человек. Лилипутик-карлик.

Хозяин квартиры насторожился.

– Ты кто?

Лилипутик не ответил, но повернул к нему расстроенное лицо.

– Что ты здесь делаешь?

В ответ склонил голову набок.

– Хорошо же… Идём, покажу тебе что-то… – Они прошли в гостиную, и хозяин включил компьютер.

Когда загрузилось, заставкой высветились серые поля, холмы, но он сел на стул, кликнул, и на экране, разделённом на части, появилось четыре изображения: тихая столовая, колонистка, моющая в ней полы; коридор, по которому шли в зелёноватой форме; пустая спальня… нет, в одной из ячеек спали; холл…

– Система наблюдения. Хочешь, можно менять место. Не знаю, для чего оно, но интересно наблюдать. Вдвоём нам будет веселее. Ты куда?

Карлик лёг на ковёр, свернулся поудобнее – так, чтобы его не было видно…

– Но ты ещё появишься, да? Наползая один на другой, стелились впереди низкие холмы. Ещё почти не заросшие на весну, ожидающие чего-то. И небо – такое же серое, мутное и спокойное. Воздух вытравливал из головы все сложности, всё, что было связано с Колонией, – с планами и фобиями, привязанностями и раздражением. Оставалось чувство, такое же неоформленное, как небо, – не грусть и не радость, но и не равнодушие, а словно отсутствие.

Она не мерила времени, и не было усталости. Остановилась, когда начало темнеть. Только теперь загудело в ногах – но загудело приятно. Уронила рюкзак и упала на спину. Крестом, лицом к небу, где круг светящегося пара указывал на луну, и мелькала иногда в разрыве облаков чужая звезда. Влажная земля не холодила – лелеяла, как лелеяла упавшие семена. Перед сном немного поела. Не испугалась, заметив, что забыла взять воду, – когда после сухого печенья захотелось пить, спустилась в низину и прижалась ртом к мокрой жиже; цедила сквозь зубы горькую влагу, похожую по вкусу на лекарство. Уснула, завернувшись в одеяло, подтянув колени к груди.

К утру замёрзла. Попыталась развести костёр – у неё были и спички, и зажигалки, но сырые кустарники не горели. Ходьба разогрела. На ходу забывала, как вышла с той стороны. Как, делая первый шаг, ждала, что её задержат, вернут туда, где тепло и привычно, где все заботятся друг о друге и любят настырною любовью. И каждая знает всё о каждой: когда месячные, когда понос, сколько любовников, в каких позах спит, каким тембром храпит.

Этим новым утром она поняла, что её не остановили. Воздух. Утренняя прохлада развеялась, сквозь облака сочилось тепло. Днём, там, наверху, поднялся ветер, и серые обрывки летели с невообразимой скоростью. Но у земли оставалось безветренно и спокойно. На вершинах холмов земля не такая разбухшая. Больше кустов. Сухие, буро-зелёные стебли похрустывали под ногами. Второй день прошёл. Поела сардины в масле с сухарями. Хотелось пить. По небу передвигался шестигранный разрыв в облаках, дыра, в которой густым молоком грудились звёзды. Она смотрела, подложив под голову пучок травы, завёрнутый в обрывок простыни. Прижимала ладони к щекам.

На третий день она вышла к морю. Было ли это то же море, что видела она из окошка «Фольксвагена», в самом начале пути в Колонию? В таком случае они в самом деле ехали кругами, путая следы. Или нет. Какая разница. Море было неспокойным, тёмным. Волны с урчанием подкатывали к берегу и, ослабев, сползали по песку обратно. К морю стекались ручьи – увидев их, с удивлением поняла, что забыла о жажде. Пила. Теперь и у земли свистел ветер. Шары перекати-поля то поднимались, то падали, но, если попадали в воду, уже не всплывали. Она села на уступ и вытянула ноги, улыбаясь. К вечеру шторм улёгся, рокот сменился шипением, посапыванием, храпом. Как от животного. Просвечивала белая усеченная луна. Озябла от ветра.

Расколотая зажигалка позволила зажечь сошки. Долго возилась с костром, стоя на коленках, – его всё задувало, и она пыталась спиной перекрыть путь ветру. Наконец пламя поднялось. Села, бросив косой взгляд на загодя сложенный хворост. Смотрела на языки, жёлтые в середине и почти фиолетовые по краям. С хрустом ломались и опадали ветки внутри. От огня шло мягкое тепло. Море напоминало о себе только звуком. Отблески ложились на лицо, на одежду, она начинала дремать, мягко и ласково. Когда это было…

Редко бывают такие воспоминания – на грани яви и сна, но не сон: кажется, что не вспоминаешь, но всё происходит снова. Она сидела у костра, Шарван укрывал её курткой, она выпускала из рук яблоко. Чувствовала его прикосновение, слышала, как тихо он дышит, прижималась к нему, и он гладил её лицо, а волосы его щекотали ей подушечки пальцев. Ярче всего помнила, как отражается огонь в линзах очков, которые осторожно снимала с его переносицы и откладывала в сторону. И громче, громче поднималось нелепое ликование, до смеха. (Какой-то смутный переход.) Потом они у костра на разложенной одежде занимаются любовью, губы сухие-сухие, прикасаются, совпадают. Соединяются медленно, как будто на всё время, рты уходят один в другой, им хорошо, и навсегда… Открыла глаза. Шар перекати-поля попал в костёр, но не разнёс огня, горел внутри.

* * *

Столик за колонной. Чёрное платье – вчера пошила, светлые тонкие волосы без причёски, сосредоточенное ожидание на лице. Села, уложила на колени маленькую чёрную сумочку и вдохнула воздух – будто желала запастись кислородом на всё время бдения в ночном клубе. Она не волновалась, всё знала, и, тем не менее, по-прежнему ждала Анну. Сразу после встречи с Леонидом Ивановичем казалось, что если она найдёт когда-нибудь Анну, то только здесь. А теперь ходила сюда по привычке. Последнее время реже – только если скука достигала критической массы, гнала на ночь глядя из дома. Иногда к ней подходили мужчины или женщины, но она никогда не отвечала, только отмахивалась и отворачивалась. После долгих зимних болезней дела шли лучше, теперь она отдавала пошитые платья и блузки в небольшой магазин – не того уровня, что в былые времена, но всё же платили больше, чем на базаре, и могла кое-как вытянуть своё существование. Снова пришивала к одежде хорошие бирки – на этот раз настоящие, хозяин магазина доставал. Привыкла к той жизни, которой жила теперь, которой живут все.

По полу полз дым, подсвеченный цветными фонарями. Музыка громко молчала. В высоком стакане желтел коктейль. Вдруг заметила – полстакана. Значит, вторую половину выпила она – никого другого за столиком не было. Против обычая.

И когда в перерыве между песнями за спиной раздался голос – не голос Леонида Ивановича, совсем другой, тот, который не ожидала услышать больше никогда, тем более не ожидала услышать здесь, – опрокинула стакан, и коктейль полился на стол и тяжёлыми каплями вниз.

– Здравствуй. Странно тебя видеть здесь. Я не сразу понял, что это ты.

– Привет, – ответила тихо. Не оборачиваясь. Становилось всё жарче, как у подножия мексиканских пирамид. Закрыла глаза.

– Прости – я напугал тебя? Я не хотел. Так неожиданно – ты здесь. Ты не танцуешь, совсем одна? Ведь скучно. Мне стало скучно дома, и я пришёл сюда, но это случайность. Я раньше никогда не бывал в таких местах.

– Ты тоже неожиданно. Здесь. И вообще. Я знала, что ты оставил меня. Я знала, что ты умер за это. Хотя я никогда не верила, что ты можешь умереть.

– Никогда не была тактичной! Если я хочу танцевать с тобой, значит, я здесь. Если я здесь, значит, я живу. Как и ты. В себе ты тоже сомневалась?

– Да. Я не могу расслышать музыку, поэтому не танцую. Ритмов не улавливаю, понимаешь. Не могу с тобой танцевать.

Он коротко и светло засмеялся.

– В этой тоже не улавливаешь?

Прислушивалась – с закрытыми глазами легче, и узнала старую-старую мелодию, к которой никогда не было слов, но всегда были шаги, повороты на носках, медленные наклоны и два барабана. Неуместную здесь.

– В этой различаю.

– Тогда будем танцевать? – Прикосновение к запястью – от запястья тёплая кровь побежала по всем кровеносным сосудам, но опять – случалась такое после той болезни – сбилось дыхание, ещё чуть-чуть, и можно задохнуться.

Не отвечала долго. Удары барабана уходили пустыми в небытие. Танцевать или не танцевать. Или просто вернуться в свою комнату с видом на другое крыло дома, маленькую и безопасную, словно ячейка.

– Почему нет. – Со стула встала не оборачиваясь, не открывая глаз. Если бы не подхватил, упала бы – совсем не желала открывать глаза. Сразу влились в танец. Барабаны расставляли точки, в которых нужно замирать. Узнавала запах, прикосновения, не поднимала мокрые ресницы, не поднимала всю ночь. Проверяла его лицо пальцами, как слепая. Теплая шея. Покалывание щетины. Холодная дужка очков. Волосы.

А под утро, в своей комнате у Таисии, сидя на покрывале в цветах, подумала: да, я нашла Анну. Не шила днём – искала ненавистный паспорт. Нашла в кармане сумки. Прятала снова. Искала. В вечерних сумерках решилась раскрыть его. Долго смотрела на свою фотографию. Отмороженное выражение лица – что взять с документов. Никто не может придумать ничего, кроме себя. Лилия – просто цветок.

На следующий день, когда её хозяйка напекла печенья и они сидели на кухне с открытым окном, сказала:

– Тёть Тася, знаете, я нашла своего мужа!

– Нашла себе мужа! Ну наконец-то. А то я думаю: ну такая хорошая девочка, и похудела так. И стрижка… а стричься тебе пора опять. А мужа нет! – Вдруг сообразив, Таисия расстроилась: – Но только это, э… Ты, наверно, съедешь теперь? А? А у тебя нет хорошей знакомой, скромной такой, чтобы комнату сдать? А, ну её, эту комнату! Как я за тебя рада! На свадьбу-то пригласишь? Я только не навязываюсь. Сейчас всё так дорого, это я понимаю. Но ты хоть платье себе сама состряпать можешь.

– Это ещё не скоро. Не всё сразу. Я ещё поживу у вас, если не гоните.

Она не помнила, что распишутся они в конце июля. Не помнила, что Екатерина родится в январский мороз.

Шесть лет пройдут как вдох и выдох, не оставляя следов.

* * *

Проснувшись на рассвете, высвободилась из пропитанного солью одеяла. Море уходило в несуществующую даль. Бледное солнце едва пробивалось, но было тепло. Слюна во рту горчила. Серебрился пепел костра.

Она шла вдоль моря, оно поблескивало в уголке её левого глаза. Всё было ясно. Солёный воздух сделал её настолько трезвой, что вся предыдущая жизнь оказывалась белой горячкой, не подлежащей восстановлению в памяти. После того вечера она ни разу ни о чём не вспоминала. Когда солнце садилось, разводила костёр, и засыпала, когда он выгорал. Не думая, ничем не тревожась. Привыкла к полупресной воде ручьёв. Когда кончились припасы, стала подбирать всё, что выносило море: раковины, похожие на мидий, рачков. Бросала в тлеющие угли. Но если бы кто-то остановил её и спросил, чем она питается, она бы не вспомнила – ни жажда, ни голод её не беспокоили.

Потом – море. Оно перекатывалось под поверхностью волнами, в которых темнели спины рыб и клочки морской травы. Исподволь, невидимыми брызгами через слизистые, монотонным шёпотом через слух, оно уже прокралось в неё. Горьковатый привкус стал обычным, скорее приятным. Оно было живым организмом. С каждым вечером, проведенным в созерцании моря, понимала всё отчётливее: оно другое, но живое. Или больше не другое. Стали одним. Как мурашки по коже, прокатывало по себе клочки пены, ласкалось волнами.

«Уже достаточно тепло», – сказала она себе самой. Странно, что до сих пор ни разу даже не прикоснулась к морской воде. Разделась быстро. На полсекунды тело обнял воздух, жёсткий и тёплый, и она вбежала в воду. Водоросли и ил скользнули под ступнями, оттолкнулась, поплыла на животе. Брызги налетели сверху, смочили волосы, вода залилась в нос. Губы оставались на грани воды, как в поцелуе. Взлетела с волной, падала в открывшуюся между двумя волнами пустоту, а ушедшая катилась за спиной дальше, к берегу; и следующая, омыв лицо, уже стекала. Она закидывала голову и кричала, голос сливался с шумом. Видела через капли безмятежно летящих уток и чаек, не успевала подготовиться к новой волне. Вытягивала руки, уходя вниз. Там тихо. Зелено, течёт, мутно. Кувыркалась. Выныривала под другую волну, выше прежних, надвигающуюся жёлтой стеной. Стена рухнула на неё, увлекла в своё вращение и вышвырнула на ровную гладь между валами. Дышала с удовольствием, готовилась к следующей.

Успокоившись от первого восторга, поплыла на глубину, где волны шли спокойнее – крупные, тёмные и пологие. Поднималась и соскальзывала с них вместе с остальной растворённой в воде жизнью: всякими рыбами, медузами, водорослями, ежами морскими, звёздами. В ушах шумел мокрый ветер, так же ровно, как прибой. Линия горизонта выделялась чётко, точно шариковой ручкой прочерчена. Ложилась на спину. Вода накатывала на лицо. Что-то скользило по коже спины. А наверху лежало небо.

Стало холодно, когда вышла. К сморщенным пальцам лип песок, приставали обрывки водорослей. Была обессилена. Не одеваясь, завернулась в прохудившееся одеяло; села, скрестив ноги. Смотрела. Дышала. Было смешно. Облизывала соль с губ. Отдыхала дрожа – спутанные со всякой дрянью волосы тряслись у самых зрачков. Она была в море, море было в ней – в носу, в ушах, во рту, во влагалище. Такой мягкий зверь, большой и мягкий, шевелящийся под тёмной кожей зверь. Ресницы слиплись треугольниками. От гальки и песка на коже оставались красные пятна, как засосы.

Согревшись, пошла купаться ещё. Вода успокоилась, и она тихо плавала, лениво болтала ногами, почти в темноте. Море щадило её, не обижало. Сознание сливалось с едва различимым плеском. Ей послышалось, что вдалеке заплакал младенец, но догадалась – это говорят дельфины. Поднимала растопыренные, в брызгах, пальцы. Отражаясь от поверхности, растекались её смешки, шёпот, бесполезные признания. Среди них вдруг расслышала шёпот чужой: недалеко от неё плыла ещё одна. Голова над водой была так странно красива, что захватывало дух: кожа светилась луной, глаза были похожи на глаза прекрасного зверя. Из воды поднялась рука, помахала ей, она помахала в ответ, но голова уже ушла под воду и больше не появлялась. Позже догадалась, что это была русалка, – когда-то они встречались, но тогда русалка выглядела хуже. Больше не встретятся. Когда стало совсем темно, она вышла, едва не шатаясь, и растянулась на песке. Протянула руку к липкому одеялу.

Долго грелась у костра.

В последующие дни не купалась. Не запрещала себе, скорее забыла – мысль о купании не приходила ей в голову. Главное – шла. Дальше. По траве или по кромке воды. После того как мокасины развалились, обуть всё равно было нечего. Море бормотало слева, соединяло ритм своего прибоя с ритмом её шагов. Поднималось, опускалось. Как лёгкие, захватывающие струи воздуха. День. День. День. День. Растворённые в воде дни. Разведённые недели, месяцы, некоторые временные единства, не заключённые в цифры.

Проснулась поздно, с ощущением, что что-то снилось – впервые за много дней. Поднявшееся солнце светило ярче возможного, из-за того, что на него вот вот должна была наползти густая туча, по цвету – снежная. Штормило, гул ветра то и дело разбивался ударами волн. Потянувшись, села на корточки и посмотрела в бугристую водную даль – море свернулось жгутиками волн, как кислое молоко. Затёкшие ноги покалывало. Смутное беспокойство отступило, когда вспомнила, что снилось, – рамы со стёклами, плывущие по воде. Размытые воспоминания.

Насмотревшись на шторм, пошарила рукой в холодной золе и вытащила два клубня – бог его знает чего… что растёт здесь. Клубни были горькими, но ей нравилось их жевать. После завтрака натянула невесомый рюкзак с одеялом и отправилась в путь. Вскоре солнце скрылось, и пошёл снег. Он падал крупными хлопьями и таял на траве. Приходилось щуриться, чтобы не залепило глаза. Шла быстрее. Одежда намокла. Её крупно трясло, но она не чувствовала холода – только мокрую свежесть – и улыбалась. В голове плавали воспоминания: не события или люди, а ощущения, тёплые и упругие, и ей было светло. Стирала со лба воду с прилипшими волосами. Приходилось удаляться от берега, чтобы не захлестнуло волной. Время от времени рука сама отмахивалась от хлопьев, словно желая отодвинуть гардину, мешающую смотреть на знойный пейзаж, или отодвинуть ветер, который, ещё немного, и поднял бы её, и понёс бы обратно. Грохот был спокойнее слабых клавиш, играющих в мозгу: тихое фортепьяно за стеной закрытой комнаты, в которой одна на другой подушки, укрытые кружевом.

Снегопад продолжался несколько часов. Она не прекращала идти и не разнимала сжатых ресниц. Кончился внезапно или прервался на время. Зависла мёртвая темнота. Грохот волн создавал тишину контузии. Полностью открыла глаза. Продолжала дрожать, как в лихорадке, зубы клацали дробью, но по-прежнему не понимала, что ей холодно. Повернула голову на немой звук. Остолбенела: никогда не видела она таких огромных волн. Совершенно вертикальные, больше её роста, тёмно-коричневые, они летели со скоростью автомобиля и рушились на траву. Если бы она не отошла от берега заранее, её зашибло бы насмерть.

«Ну что же… Дальше». Шла дальше, дышать и идти в парализованном очищенном воздухе стало легче. То и дело косилась налево, приводя себя в ужас морем, желанием – войти в него сейчас…Ничего не случится, только попробовать – как это? Если не ждать, пока обрушится сверху, а, сложив руки, скользнуть внутрь, поднырнуть под волну, и скатиться с её круглой спины, и дальше… С хитростью, с тактическим расчётом…

Из-за расчётов забыла снять одежду, но одежда и так была мокрой. Проскользнуть снизу успела в последний момент – ещё немного, и накрыло бы. Потянуло, как на верёвках, отходящей водой. Сознание отключилось. Поднимало, скидывало. Знала только обрывки солёной воды – зрением, слухом, осязанием и дыханием. Вся память – обрывки воды.

Очнулась она ночью на неподвижном берегу, и его неподвижность странно сочеталась с тем, что он качался. Если глаза закрыты – сильнее, если открыты – слабее. Больше удивляло другое – тело. Её организм оказался прочнее. Он не разбился, не застыл. Синяки, дрожь – ничего не убивало, она могла идти дальше! Если бы она раньше знала, что такая прочная и гибкая. Если бы знала! Жизнь получилась бы совсем другой.

Идти дальше. Кости ныли, но не настолько, чтобы остановить её. Костёр всё равно не развести – всё мокрое. Ритм шагов. Тот же. «Главное – ни о чём не вспоминать». С опаской косилась на небо, но оно было чистым. Тихий плеск. Через несколько часов встало солнце. Сегодня солнце светило настойчиво. Она высохла. Местность изменилась, но изменения были неуловимы. Больше деревьев?.. Холмы…

Холмы, закрывающие горизонт, показались знакомыми. Она знала их, но с другой стороны. Секунда сомнения. Анна повернулась к морю спиной и пошла вверх, через холмы.

Она уже догадывалась, что увидит с вершины: замусоренную балку, отвесную землю в висячих корнях, речку-вонючку, недостроенный бетонный забор. Собирались ставить фабрику, лет двадцать назад, да грунт не тот. Слева – кладбище, перед ним свалка. А дальше – само село. Потом перелесок и поля.

Когда Анна разглядела крайний дом, желудок так стянуло голодом, что выступили слёзы. В этих местах она играла маленькая, до школы. Здесь жили родители. Две улицы буквой Г, заборчики, огороды, на которых уже работают. Куры, пачкающие дорожку серо-зелёными пятнами. Ничего не изменилось. (Теперь ясно, что за шум будил её иногда в детстве среди ночи, – это было море.) Наконец заглянет к родителям. Сады цветут. Наверно, скоро день рождения. Сколько ей будет? Не двадцать девять же. Можно вытащить любые цифры, наугад. Пусть будет тридцать четыре. Качелька всё та же на иве… Запах цветения – до обморока. Хоть ешь цветы. Голоса. Старалась идти незаметно.

А вот и её дом. Щурилась – солнце. От навязчиво-сладкого запаха цветущих абрикосов мутило, как от алкоголя. Сколько часов девочкой просидела на этой абрикосе! Как давно… как сейчас.

Стояла.

Проехал грузовичок с зелёным тентом, поднялась пыль. Чихнула. Сиплый звук мотора удалялся. Дорога вьётся далеко… Провела рукой по облупленному забору, за которым прятался дом – куда меньше, чем она помнила. Анна пошла вдоль забора, останавливаясь после каждого шага. Что родители делают сейчас? (Паутинка… Прошлогодний жёсткий стебель… Насекомое под ухом.) Снаружи окна блестели, в них отражались искажённые стволы и кроны, и не было видно, что внутри, в комнатах; одни гардины – там, где тень не позволяла стеклу бликовать. Дошла до конца забора, до следующего дома. Петух закричал на чужом дворе. Лёгкий ветерок пробежал по лепесткам…

Повернулась на скрип двери. Кто это? «Городская. Снимает комнату», – подумала Анна. Та, что вышла из дома, очень знакомо теряла и подбирала шлёпанцы, очень знакомо поправляла волосы, очень знакомо смеялась и говорила, говорила, оборачиваясь назад, но от волнения Анна не разбирала слов и сначала узнала вышедшего следом мужчину, хотя видела его только на фотографии, в далёкой Лилиной спальне, а только потом Лилю. Как могла не узнать свою Лилю, ведь хорошо видно! Не узнала только потому, что не считала живой. Но теперь-то, когда ясно, что нет большой разницы, теперь-то почему не решалась увидеть её?

Лиля села, тот, что был с ней, сел рядом, кругами подошла девочка, взобралась к ней на колени. Лишь голову девочки можно было разглядеть за кустами, но Анна узнала бы Катю и не видя. Обманул-таки Рассохин – тихо засмеялась, не спуская с них глаз, а Лиля всё разговаривала с тем мужчиной, который оказался её мужем, и Катя всё теребила её, перебивала, и они не видели Анну, а потом замолчали, все трое. Но ей пора было идти – мимо обрыва, по брёвнышку над речкой-вонючкой, через многочисленные холмы, туда, где ожидало море. Она уходила всё дальше, улыбаясь всё тише и нежнее.

Эпилог

– Если я научусь прибавлять четыре и два, ты мне купишь кошечку… – бормотала Катя. «Ага», – соглашалась не слушая, глядя сквозь ветки старой абрикосы в небо, у которой цвет нежный, как и прошлой весной, как много вёсен назад, будто это всё одна весна – то уходит, то возвращается. И нежность неба оборачивалась тоской, тоска – летучей весёлостью, потом угасающей, тихой, как…

– Она куда ушла? – спросила Катя.

«Ага», – согласилась по привычке, но Катя нахмурилась.

– Пап, что мама этим ответом хочет сказать?

Он засмеялся так хорошо – вздрогнула, коснулась его руки, но тут снова Катерина зашипела прямо в ухо, попадая на мочку капельками слюны:

– Ты видела? Она здесь была! Я её видела. Она на тебя смотрела.

– Кто, Катёнок?

– Она меня любит, да. Она меня любила, как ты, поэтому меня привела к тебе. Куда она сейчас пошла?

– Не знаю, – бледнея, вглядывалась, но мешали кусты, цветы, ветки, листья. Не видно, кто за забором.

– Я думаю, она пошла обратно к морю, – спокойнее шепнула Катя.

– Зайчонок, откуда у бабушки здесь море? На море летом поедем.

Уже догадываясь, сняла дочку со своих колен.

– Посиди с папой минутку, хорошо? Я только гляну.

– Ты куда? Что случилось? – спросил он, поправляя очки.

– Я сейчас… Посмотрю. Там был кто-то.

– Мало ли, люди по улице ходят. Не пустыня. Или ты из-за Катёнка?

– Посидите, ладно?

Выбежала на улицу. Солнце проскальзывало по сухой дорожной земле.

– Подожди! Куда же ты! – прошептала. Бежала по дороге, дальше, к балке – ни единой души. «Почему ты не подождала меня? Почему?! Хоть словом перемолвиться, хоть увидеть, хоть услышать тебя. Я же всё помню. Катёнок увидел, а я нет. Куда я смотрела? Дура».

Солнце светило прямо в глаза – пекло, и ещё этот запах – абрикосовый цвет и бензин, от запаха тошнит, как при беременности. Через балку не шла. Знала, что никого не увидит. Возвращалась тихая, медленная, успокаиваясь с каждым шагом, забывая, кого, почему звала.

– Ты в порядке? Не беспокойся – выходной, не мы одни приехали.

– Да, родной. На самом деле всё хорошо. Пойдём в дом? Маме с обедом помогу… Или ты лучше здесь с Катюшкой побудь. Пусть дышит.

* * *

Услышав шум моря, вздохнула с облегчением. А когда оно тепло тронуло босые ноги, посмотрела вниз, на колышущуюся воду. Плескалось легко, как игралось. Солнце из дали космоса тянуло лучи и дотрагивалось до поверхности воды, на которой ничего не отражалось, кроме неба и бликов.

© Т. Дагович, 2010

© ООО «Астрель-СПб», 2010

Content

Татьяна Дагович
Ячейка 402

Пролог

Часть первая Цветы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая Цифры

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Эпилог