Посвящается Хизер Шрёдер

Бушнелл Кэндес

Пятая авеню, дом один

Пролог

Это была только роль в телесериале и только «двушка» в Нью-Йорке, но даже гораздо менее лакомые кусочки достаются с большим трудом, и даже в Лос-Анджелесе люди знают цену pied-а-terre[1] на Манхэттене. А сценарий пришел в тот же день, что и бумаги о разводе.

Снимающий режиссер заклеймил бы такое совпадение как притянутое за уши и неправдоподобное, но Шиффер Даймонд обожала мистические стечения обстоятельств и знаки судьбы. Ей нравилось верить в детскую сказку, что все на свете происходит не без причин: карьеру киноактрисы она начала в ранней юности, и сказки, можно сказать, были ее хлебом. Шиффер Даймонд согласилась на роль, ради которой требовалось на полгода перебраться в Нью-Йорк, где у нее, как мы уже сказали, была «двушка» на Пятой авеню. Сначала Шиффер планировала пробыть там до окончания съемок и вернуться в собственный дом в Лос-Фелисе, но через два дня после того, как дала согласие на роль, в «Айви» она наткнулась на своего бывшего мужа, обедавшего с молодой женщиной. Экс-супруг Шиффер сидел за столиком в центре зала, упиваясь своим новым статусом руководителя сетевой корпорации, а к его спутнице официанты относились столь предупредительно, что сомнений не оставалось — это и есть его новая пассия. Про девицу говорили, что она концертирующая пианистка из знаменитой семьи, однако у нее был лощеный вид дорогой проститутки. Очередная банальнейшая связь. Впрочем, за двадцать пять лет пребывания в Голливуде Шиффер усвоила, что мужчины ничуть не возражают против стандартных джентльменских наборов, особенно в том, что имеет отношение к пенису. Именно в момент, когда отдала парковочный талон служащему «Айви», стоя в темных очках в ожидании машины, Шиффер Даймонд решила продать дом в Лос-Фелисе, забыть Лос-Анджелес и переселиться в свою «двушку» на Пятой авеню.

— Шиффер Даймонд будет играть в телесериале, — сказала Инид Мерль своему племяннику Филиппу Окленду.

— Значит, совсем отчаялась, бедняжка, — с наигранным трагизмом вздохнул Филипп.

В доме номер один на Пятой авеню тетушка и племянник занимали две лучшие (после люксового триплекса[2] наверху) квартиры на тринадцатом этаже, со смежными балконами, разделенными прелестной белой решеткой. Именно через эту решетку Инид сейчас и разговаривала с Филиппом.

— Роль, судя по всему, очень хорошая, — возразила Инид, сверившись с листком, который держала в руке. — Она будет играть настоятельницу монастыря, которая оставляет церковь, чтобы стать главным редактором журнала для подростков.

— Поразительно правдоподобный сюжет, — сказал Филипп с сарказмом, с каким неизменно относился к голливудской кинопродукции.

— Ну, не менее убедительный, чем фильм о гигантской рептилии, которая терроризирует Нью-Йорк. Как бы я хотела, чтобы ты забросил свои сценарии и вернулся к серьезной литературе…

— Не могу, — улыбнулся Филипп. — Я в безвыходной ситуации.

— Сериал основан на реальных событиях, — продолжала Инид. — Прототип главной героини — некая Сандра Майлс, сменившая келью настоятельницы монастыря на кабинет главного редактора молодежного журнала. Такой случай действительно имел место в семидесятые годы. Я приглашала Сандру Майлс на обед раз или два. Совершенно жалкая особа — переживала, что муж гуляет. Ну конечно, столько лет оставаться девственницей — где ж набраться опыта? Что она в постели умеет? Ладно, — сменила тему Инид, — сериал будет сниматься в Нью-Йорке.

— Угу, — ответил Филипп.

— Значит, мы снова будем встречаться с ней в подъезде, — сказала Инид.

— С кем? — с деланным безразличием переспросил Филипп. — С Сандрой Майлс?

— С Шиффер Даймонд. Сандра Майлс давно уехала из Нью-Йорка. Может, ее и в живых уже нет.

— А вдруг она поселится в гостинице? — предположил Филипп, имея в виду Шиффер Даймонд.

— С какой это стати при наличии собственной квартиры? — пожала плечами Инид.

Когда тетушка удалилась к себе, Филипп еще немного постоял, глядя вниз, на парк на Вашингтон-сквер, на который открывался великолепный вид с террасы. Парк, по-июльски зеленый и пышный, еще не ведал о приближении августовской жары и засухи, но вместо зеленой листвы Филипп видел пирс острова Каталины — он мысленно перенесся на двадцать пять лет назад.

— Ага, значит, это ты то самое юное дарование? — спросила Шиффер Даймонд, незаметно подойдя сзади.

— Что? — удивленно обернулся он.

— Мне сказали, ты автор сценария этого паршивого фильма!

— Если, по-вашему, он такой паршивый… — сразу ощетинился он.

— То что тогда, юноша? — невинно спросила она.

— Зачем же вы в нем снимаетесь?

— А фильмы вообще паршивые по определению. Кино — это не искусство. Просто деньги нужны всем, даже гениям.

— Я пишу сценарии не ради денег, — сказал он.

— А ради чего?

— Чтобы знакомиться с девушками вроде вас, — осмелев, заявил Филипп.

Шиффер Даймонд засмеялась — белоснежные зубы блеснули на загорелом лице. Она стояла перед Оклендом босиком, в белых джинсах, темно-синей футболке и явно была без лифчика.

— Хорошо сказал, юноша, — одобрила она, повернувшись уходить.

— Подождите, — сказал он. — А вы правда думаете, что фильм плохой?

— А сам ты как считаешь? — ответила она вопросом. — Говорят, нельзя судить о таланте мужчины, пока не переспишь с ним.

— Вы планируете со мной переспать? — Окленд шутливо вытаращил глаза.

— Я никогда ничего не планирую. Предпочитаю естественный ход событий. Так гораздо интереснее жить, не знал? — С этими словами Шиффер ушла готовиться к съемкам очередного эпизода.

От воспоминаний Филиппа отвлек голос Инид.

— Я только что говорила с Роберто, — сообщила она, имея в виду швейцара. — Шиффер Даймонд возвращается сегодня. На неделе в ее квартире побывала приходящая уборщица и все подготовила. Роберто утверждает, будто Шиффер переезжает насовсем. Неужели тебе не интересно?

— Безумно, — холодно сказал Филипп.

— Интересно, каким ей покажется Нью-Йорк, — мечтательно протянула Инид. — После стольких лет…

— Точно таким же, тетушка, — перебил Филипп. — Нью-Йорк не меняется. Персонажи другие — пьеса та же.

В середине дня Инид Мерль, правившая почти готовую статью для ежедневной колонки светских сплетен, которую вела уже полвека, вздрогнула от громкого стука: резкий порыв ветра захлопнул балконную дверь. Подойдя, чтобы открыть ее, Инид увидела, как потемнело на улице, и вышла на террасу. Небо над Гудзоном почти целиком заслонила подсвеченная желтым грозовая туча, напоминавшая гигантскую гору, которую стремительно несло на город. Странно, удивилась Инид, а ведь не парило, как обычно перед грозой. На террасе этажом выше она заметила соседку, миссис Луизу Хотон, в старой соломенной шляпе, перчатках и с садовыми ножницами. За последние пять лет почтенная миссис Хотон, чей возраст приближался к ста годам, сильно сдала и почти все время посвящала уходу за любимыми розами, неоднократно удостоенными высших наград на разнообразных выставках.

— Здравствуйте! — крикнула Инид (миссис Хотон была глуховата). — Кажется, надвигается сильная гроза.

— Спасибо, милая, — снисходительно обронила миссис Хотон, словно королева своей подданной. Инид покоробил бы покровительственный тон, не будь это стандартным ответом престарелой дамы любому из соседей.

— Не лучше ли вам вернуться в дом? — прокричала Инид. Несмотря на старомодные манеры миссис Хотон, которые не все понимали, Инид любила старую леди, ведь они прожили рядом больше шестидесяти лет.

— Спасибо, милая, — снова проскрипела миссис Хотон и, наверное, действительно ушла бы к себе, но ее внимание отвлекла стая голубей, резко взлетевших над парком. В следующую секунду небо стало черным и первые капли размером с хорошие зерна забарабанили по Пятой авеню, сразу перейдя в сплошной ливень. Инид бегом кинулась под крышу и уже не видела, как миссис Хотон, спасаясь от дождя, поковыляла к себе на высохших старческих ногах. Под сильными порывами ветра не выдержали крепления розовой шпалеры, которая вылетела из рамы и ударила элегантную старую леди под колени. Не удержавшись на ногах, Луиза Хотон упала на бок, сломала хрупкую бедренную кость и окончательно лишилась способности сдвинуться с места. Несколько минут она лежала под проливным дождем, пока одна из горничных, не обнаружив хозяйку в огромной, в семь тысяч квадратных футов, квартире, не догадалась выглянуть на террасу и нашла миссис Хотон под розовой шпалерой.

В то же время по Пятой авеню медленно ехал маленький кортеж из двух лимузинов-таункаров. Напротив дома номер один кортеж остановился, водители выбрались на тротуар и, сгорбившись под дождем и сыпля указаниями и проклятиями, начали вытаскивать багаж. Первым извлекли старомодный пароходный кофр от Louis Vuitton, который под силу было поднять только двум крепким мужчинам. Швейцар Роберто сразу вышел из подъезда, но остановился под навесом и вызвал помощь. Из подвала поднялся носильщик — он катил перед собой большую багажную тележку. Водители ухнули кофр в тележку, а сверху один за другим навалили остальные чемоданы.

Сильный порыв ветра вырвал из рук какого-то клерка зонт, и он понесся по тротуару, вывернутый и растопыренный, как ведьмина метла, пока не наткнулся на колесо сверкающего черного универсала, подкатившего к подъезду. Рассмотрев, кто сидит на заднем сиденье, Роберто решился бросить вызов непогоде. Подняв большой, зеленый с белым, зонт, он замахал им как мечом, спеша из-под навеса навстречу автомобилю. Добежав до внедорожника, он предусмотрительно развернул купол зонта против ветра, чтобы защитить от дождя выходящего пассажира.

Из машины показалась цвета морской волны парчовая туфелька на невысоком остром каблуке, за ней другая, потом идеальные ноги, любовно обтянутые узкими белыми джинсами, кисть руки с тонкими элегантными пальцами художника (средний украшало кольцо с большим аквамарином), и наконец Шиффер Даймонд предстала во всей своей красе. Она совершенно не изменилась, отметил Роберто, почтительно предложив руку, чтобы помочь актрисе выйти.

— Привет, Роберто, — поздоровалась актриса так просто, словно с момента их последней встречи прошло две недели, а не двадцать лет. — Дерьмо погодка, да?

Акт первый

Глава 1

Билли Личфилд проходил мимо дома номер один по Пятой авеню минимум дважды в день. Когда-то он держал пшеничного терьера — подарок миссис Хотон, выращивавшей мягкошерстных пшеничников в своем гудзонском поместье. Собаке требовались две прогулки в день на собачьей площадке в парке, и Билли, который жил в начале Пятой авеню, взял в привычку проходить мимо дома номер один, сделав это частью дневного ритуала. Это было одно из его любимых исторических зданий — бледно-серого камня роскошный дом в стиле ар-деко. Считая себя представителем тысячелетия, Билли Личфилд тем не менее оставался завсегдатаем литературного кафе и не уставал восхищаться этим роскошным небоскребом. «Не важно, какой у тебя дом, главное — район приличный», — говорил он себе, но никак не мог побороть желание поселиться именно в доме номер один по Пятой авеню. Он страстно мечтал об этом тридцать пять лет, но пока ничего не получалось.

Однажды Билли решил, что мечта умерла или как минимум утратила актуальность: это было сразу после одиннадцатого сентября, когда цинизм и внутренняя пустота, пропитывавшие и отравлявшие жизнь Нью-Йорка, вдруг показались всем излишне жестокими, и сразу стало вульгарным желать чего-то иного, нежели мира во всем мире. Однако прошло шесть лет; Нью-Йорк, словно скаковую лошадь, нельзя удержать на месте или переделать. Пока большинство жителей скорбели о погибших, тайное общество банкиров колдовало над гигантским денежным котлом, заваривая, помешивая, добавляя молодой напор и компьютерные технологии, — и, вуаля, возник целый класс до неприличия богатых американцев, обладателей «нового» капитала. Возможно, для Америки это было плохо, зато хорошо для Билли. Объявив себя анахронизмом, лишенным необходимых в глазах обывателя аксессуаров (включая постоянную работу), Билли исполнял обязанности администратора при очень богатых и успешных людях, сводя их с дизайнерами интерьера, арт-дилерами, клубными импресарио и членами различных комитетов — от домовых до культурного наследия. В дополнение к энциклопедической эрудиции в сфере искусства и предметов старины Билли отлично разбирался в самолетах и яхтах, водил знакомство с их владельцами, мог с лету назвать десяток мест престижного отдыха и знал, в какие рестораны следует ходить.

Впрочем, своих денег у Билли было очень мало. Обладая утонченной натурой аристократа, он был снобом и зарабатывать считал ниже своего достоинства. Билли с упоением вращался среди богатых и знаменитых, блистал остроумием на званых обедах и домашних вечеринках, советовал, что говорить и как лучше тратить деньги, но сам предпочитал не марать руки в погоне за презренным металлом.

Несмотря на огромное желание жить в доме номер один по Пятой авеню, Билли не смог заставить себя заключить пакт с дьяволом и променять душу на кругленькое состояние. Поэтому он довольствовался жильем, за которое стабильно платил тысячу сто зеленых в месяц. Личфилд часто напоминал себе, что человеку в принципе не так уж нужны деньги, если у него есть друзья, богатые, как Крёз.

С прогулки Билли обычно возвращался в прекрасном расположении духа, но в то июльское утро свежий утренний воздух принес дурные вести. Присев в парке на скамейку со свежим номером The New York Times, Билли узнал, что его любимая миссис Хотон скончалась минувшей ночью. Три дня назад во время грозы ее оставили под дождем на какие-то десять минут, но этого оказалось достаточно: молниеносная пневмония за считанные часы поставила точку в долгой жизни почтенной леди. Смерть Луизы Хотон стала неожиданностью для многих в Нью-Йорке. Билли отчасти утешило, что некролог напечатали на первой странице Times: выходит, один-два редактора еще чтили традиции ушедшей эпохи, когда искусство значило больше, чем деньги, а участвовать в общественной жизни считалось важнее, чем хвастаться своим богатством, как ребенок игрушками.

Занятый мыслями о миссис Хотон, Билли спохватился, лишь когда ноги сами привели его к внушительному фасаду одного из первых жилых небоскребов Нью-Йорка. Много лет этот дом был неофициальным клубом талантливейших художников, писателей, композиторов, дирижеров, актеров, режиссеров — словом, носителей творческой энергии, бурлящей в жилах Нью-Йорка. Не будучи, строго говоря, человеком искусства, миссис Хотон, жившая здесь с 1947 года, стала крупнейшей патронессой и основательницей различных фондов. Она жертвовала миллионы большим и малым учреждениям, имеющим отношение к искусству. Кое-кто даже называл ее святой.

Папарацци, видимо, решили, что снимок дома, где жила миссис Хотон, можно выгодно продать, и сгрудились у входа. Билли разглядывал группку небритых фотографов в растянутых футболках и старых джинсах, чувствуя себя оскорбленным в лучших чувствах. Все приличные люди уже на том свете, мрачно подумал он.

Но тут же, как у всякого истинного ньюйоркца, мысли Личфилда перескочили на недвижимость. Кому достанется роскошная квартира миссис Хотон? Ее детям за семьдесят, внуки продадут триплекс и с удовольствием возьмут наличные, ибо успели промотать большую часть дедовского состояния, которое, как большинство нью-йоркских фамильных капиталов, оказалось не столь внушительным, как бывало в семидесятые и восьмидесятые годы прошлого века. Тридцать лет назад за миллион долларов можно было купить практически все, что угодно, а сейчас этой суммы едва хватает по-человечески отпраздновать день рождения.

«Как изменился Нью-Йорк!» — сокрушенно подумал Билли.

— Деньги тянутся к искусству, — любила повторять миссис Хотон. — Деньги алчут того, чего нельзя купить, — исключительного качества и истинного таланта. Помни, без таланта денег не сделаешь, но еще больший талант нужен, чтобы тратить их с умом. Вот почему ты всегда будешь иметь хлеб с маслом, Билли.

Но кто же купит жилье покойной миссис Хотон? В ее царстве цветастого мебельного ситца ремонта не было лет двадцать, но, по сути дела, на продажу выставлялась настоящая жемчужина — одна из самых просторных квартир на Манхэттене, прекрасный триплекс, построенный когда-то для себя владельцем этого небоскреба, прежде отеля. Луиза Хотон обитала в настоящем дворце с двадцатифутовыми потолками, бальным залом с мраморным камином и открытыми террасами, опоясывающими все три этажа.

Билли всей душой надеялся, что в триплекс въедут не какие-нибудь Брюэры,[3] хотя понимал: надежды на это мало. Несмотря на аляповатый ситчик, квартира стоила по меньшей мере двадцать миллионов; кто может позволить себе такую роскошь, кроме топ-менеджеров хеджевых фондов, расплодившихся, как поганки после дождя? Если поразмыслить, Брюэры еще не самый плохой вариант. По крайней мере Конни Брюэр, бывшая балерина, хорошая приятельница Билли. Брюэры жили далеко от центра, но у них был огромный новый дом в районе Хэмптонс, куда Билли пригласили на выходные. Он решил рассказать Конни об освободившейся квартире и намекнуть, что у него есть выход на председательшу домового комитета, на редкость неприятную особу по имени Минди Гуч. Билли знал ее лет двадцать — они познакомились на вечеринке в середине восьмидесятых. Тогда выпускница Смитовского колледжа Минди носила фамилию Уэлч. Полная кипучей энергии, она не сомневалась, что станет видной фигурой издательского бизнеса. В начале девяностых Минди приступила к реализации своих грандиозных планов — обручилась с Джеймсом Гучем, получившим премию за достижения в области журналистики. Ей казалось, что они обязательно станут самым влиятельным и состоятельным тандемом в городе. Но все гладко было только на бумаге: Минди и Джеймс постепенно превратились в заурядную супружескую пару среднего возраста из среднего класса с претензией на творчество, а денег у них не хватало даже на то, чтобы выкупить квартиру. Билли часто гадал, как Гучи вообще попали в дом номер один на Пятой авеню: неожиданная трагическая кончина кого-то из родственников, не иначе.

Он постоял еще несколько секунд, соображая, чего ждут фотографы. Миссис Хотон скончалась в больнице, стало быть, ее родственники здесь не появятся. Не будет даже выноса тела в черном пластиковом мешке, как порой происходит в домах, где проживает много стариков. И тут из подъезда вышла Минди Гуч собственной персоной, в джинсах и ворсистых шлепках, которые года три назад модно было носить как уличные туфли. Минди закрывала лицо подростка лет тринадцати, шедшего с ней рядом, словно опасаясь за его безопасность. Однако в презрительной, как показалось Билли, тишине не прозвучало ни единого щелчка фотоаппарата.

— Это в связи с чем? — кивнула она на папарацци, приблизившись к Билли.

— Думаю, в связи с миссис Хотон.

— Наконец-то преставилась, слава Богу, — буркнула Минди Гуч.

— Ну, если вам хочется сформулировать так…

— А как еще прикажете формулировать? — спросила Минди.

— Без слова «наконец-то», — ответил Билли. — Это не по-человечески.

— Мам… — начал мальчик.

— Мой сын Сэм, — церемонно представила его Минди.

— Привет, Сэм. — Билли пожал руку отпрыску семейства Гуч. Мальчик оказался на удивление симпатичным, с копной светлых волос и темными глазами. — Я и не знал, что у вас есть ребенок.

— Уже тринадцать лет как есть, — желчно сказала Минди.

Сэм вывернулся из цепких материнских объятий.

— А поцеловать маму на прощание? — потребовала она.

— Я же вернусь через сорок восемь часов! — запротестовал парнишка.

— Всякое может случиться. Может, меня автобус собьет, и ты до конца жизни будешь себя корить, что отказался поцеловать мать перед отъездом на уик-энд!

— Мам, прекрати! — поморщился Сэм, но послушно поцеловал родительницу в щеку.

Минди смотрела ему вслед, пока он перебегал улицу.

— Переходный возраст, — пожаловалась она Билли. — Мама больше не нужна, и это ужасно.

Билли счел за благо кивнуть. Минди принадлежала к особой категории агрессивных нью-йоркских дам, напоминавших туго скрученную веревку — никогда не знаешь, когда она раскрутится и огреет тебя концом. Эта веревочка, часто думал Билли, способна закрутить торнадо.

— Как я вас понимаю… — вздохнул он.

— Да? — Она подняла на него подозрительно блестящие глаза.

Какие у нее странные, остекленевшие les yeux,[4] подумал Билли, не иначе чего-нибудь наглоталась. Но в следующую секунду лицо Минди приняло обычное выражение, и она повторила:

— Стало быть, миссис Хотон наконец-то преставилась.

— Да, — с некоторым облегчением ответил он. — Разве вы не читали в газетах?

— Что-то было утром. — Глаза Минди сузились. — Значит, сюда слетятся все, кто ищет квартиру.

— И в первую очередь богатенькие владельцы хеджевых фондов.

— Ненавижу этих кровососов. — Минди передернуло. — А вы? — Не дожидаясь ответа и не попрощавшись, она резко повернулась и зашагала по улице прочь.

Билли только головой покачал и не спеша побрел домой.

Минди зашла в продуктовый магазин на углу. Когда она вернулась, фотографы по-прежнему маялись на тротуаре перед входом. Снова увидев папарацци у собственного подъезда, Минди Гуч ощутила острую неприязнь ко всему миру.

— Роберто, — сказала она, подходя вплотную к швейцару, — я прошу вас вызвать полицию. Хватит с нас всякой шушеры с фотоаппаратами.

— О’кей, миссус Минди, — бодро ответил Роберто.

— Я настаиваю! Вы заметили, что их больше с каждым часом?

— Это из-за знаменитостей, — сказал Роберто. — С этим я ничего не поделаю.

— И все-таки нужно что-то делать, — постановила Минди. — Я поговорю об этом с мэром на следующей встрече. Если он смог приструнить курильщиков и разобраться с трансгенными жирами, пусть найдет свободную камеру и для бандитов с камерами.

— Вот уж он точно вас выслушает, — согласился Роберто.

— Джеймс и я знакомы с мэром, — повысила голос Минди. — Мы его сто лет знаем. Он еще мэром не был, когда мы познакомились.

— Я попытаюсь их прогнать, — сдался Роберто. — Но у нас свободная страна…

— Уже нет, — съязвила Минди, раздраженно прошла мимо лифта и открыла свою дверь на первом этаже.

Квартира, в которой обитало семейство Гуч, состояла из нескольких комнат, когда-то тут были помещения для прислуги, гардероб и кладовые. Эта вереница нескладных, квадратных, как коробки, пространств без окон и темных коридоров как нельзя лучше отражала депрессивный внутренний мир Джеймса и Минди Гуч и представляла собой законченный психологический портрет их маленькой семьи, которую можно охарактеризовать одним словом: неблагополучная.

Летом в комнатах с низкими потолками было жарко, зимой холодно. В самой большой комнате этого лабиринта, назначенной хозяевами гостиной, был неглубокий камин. Минди считала, что когда-то здесь жил мажордом, заманивавший к себе молоденьких горничных и развращавший их. А может, он предпочитал юношей, кто знает. Теперь, восемьдесят лет спустя, здесь вынуждены ютиться они с Джеймсом, думала Минди с горьким ощущением исторической несправедливости. После стольких лет погони за американской мечтой, наполеоновских планов и честолюбивых замыслов, учебы в университете и упорного труда жить в каморках для прислуги и слышать, что им еще повезло, тогда как наверху пустует одна из лучших на Манхэттене квартир в ожидании какого-нибудь обладателя «нового» капитала — банкира, думающего только о деньгах и абсолютно равнодушного к вопросам благосостояния страны и народа. Вскоре он по-королевски заживет на трех уровнях, которые по справедливости должны принадлежать Минди и Джеймсу!

В крошечной комнатке в глубине квартиры Джеймс Гуч, довольно приятный человек со светлыми волосами, зачесанными на обширную лысину, дятлом стучал по клавиатуре компьютера. Взъерошенный, расстроенный, он был заранее уверен в провале новой книги. В его эмоциях привычно доминировал страх неудачи, подавив все остальные чувства, заглушив и вытолкав их на край сознания, где они пылились, как старые чемоданы в углу. Возможно, в этих чемоданах хранились хорошие, нужные вещи, но у Джеймса никогда не было времени их распаковывать.

Он услышал гулкий звук закрывшейся двери, означавший возвращение жены, а может, просто почувствовал ее присутствие. Он прожил с Минди так долго, что научился улавливать вибрацию воздуха, источником которой была его супруга. Эти флюиды не были особенно приятными, но Гуч к ним привык.

Минди вошла в кабинет мужа, помолчала, собираясь с мыслями, и присела в старое кожаное клубное кресло, купленное на первой распродаже в «Плазе», когда респектабельный отель разделили на кондоминиумы и продали толстосумам.

— Джеймс… — начала она.

— Да? — отозвался муж, не отрывая глаза от монитора.

— Миссис Хотон умерла.

Джеймс покосился на жену и молча пожал плечами.

— Ты что, знаешь об этом?

— На всех сайтах с самого утра сообщения.

— Почему ты мне ничего не сказал?

— Думал, ты в курсе.

— Я председатель домового комитета, а ты мне не сказал? — начала закипать Минди. — Только что встретила на улице Билли Личфилда и от него узнала! Получилось очень неловко!

— Тебе больше не о чем волноваться? — осведомился муж.

— Разумеется, есть. Например, об освободившейся квартире. Кто в нее вселится, что это будут за люди? Почему бы нам самим не переехать в триплекс?

— Потому что он стоит двадцать миллионов, а у нас они отчего-то не завалялись в тумбочке, — ответил Джеймс.

— И кто в этом виноват? — поинтересовалась жена.

— Слушай, Минди, прекращай. — Джеймс поскреб лысину. — Мы это тысячу раз обсуждали. Нормальная у нас квартира, ясно?

* * *

На тринадцатом этаже, как раз под роскошными трехуровневыми апартаментами покойной миссис Хотон, Инид Мерль стояла на террасе, думая о Луизе. Дом номер один был построен ярусами, наподобие свадебного торта, поэтому верхние террасы были отлично видны снизу. Уму непостижимо — три дня назад Инид стояла на этом самом месте и разговаривала с Луизой, снизу вверх глядя ей в лицо, прикрытое полями соломенной шляпы, которую старушка не снимала. Луиза тщательно берегла кожу от солнечных лучей и старалась не менять выражения лица, считая эмоциональные гримасы причиной мимических морщин. Она делала подтяжку по меньшей мере два раза, но тем не менее Инид помнила, какой поразительно гладкой была кожа старой леди даже в день грозы. У самой Инид дела обстояли совсем иначе: с ранней юности она ненавидела любые женские ухищрения и чрезмерное внимание к внешности, однако, будучи человеком публичным, все же решилась на подтяжку у знаменитого доктора Бейкера, чьи пациентки называли себя «девочками Бейкера», и в свои восемьдесят два могла похвастаться благообразным лицом шестидесятипятилетней, хотя ее тело не только сморщилось и одрябло, но и покрылось пигментными пятнами а-ля курица-пеструшка.

Для всех, кто был в курсе истории дома и его обитателей, Инид Мерль являлась не только второй из старейших (после миссис Хотон) жиличек, но, в шестидесятые и семидесятые годы, одной из самых известных. Инид никогда не была замужем. В 1948 году, после Колумбийского университета (она стала первой женщиной, окончившей его с дипломом доктора психологии), Инид пошла работать секретарем в New York Star. Искренний интерес к окружающим и умение слушать стали для нее пропуском в отдел светской хроники, где ей вскоре доверили вести колонку. Выросшая на хлопковой ферме в Техасе, Инид и на девятом десятке не избавилась до конца от ощущения собственной непохожести на жителей Нью-Йорка и подходила к работе с традиционной для южанки добротой и сочувствием. Инид Мерль знали как «деликатного» автора колонки светских сплетен, и ее репутация работала ей на пользу: когда актеры или политики хотели рассказать свою версию событий, они звонили именно ей. В начале восьмидесятых колонку купил синдикат, и Инид неожиданно для себя разбогатела. Она уже десять лет порывалась уйти на пенсию, но ее имя, кричали работодатели, было слишком ценным брэндом. Вот почему Инид продолжала сотрудничать с журналистами, в обязанности которых входило собирать информацию и вести колонку, а по особым случаям писала статьи сама — как, например, сегодня, ввиду смерти Луизы Хотон.

Вспомнив о незаконченном некрологе, Инид вздрогнула, ощутив острую боль потери. Луиза Хотон прожила интересную, блестящую жизнь, достойную зависти и восхищения, и умерла, не приобретя ни единого врага, за исключением взбалмошной Флосси Дэвис, мачехи Инид. Флосси обитала через улицу, переехав из дома номер один в начале шестидесятых, соблазнившись удобствами новой высотки. Но Флосси все считали чокнутой, причем с ранней молодости. Инид подумала о том, что боль утраты сопровождает ее всю жизнь в виде мечты о недостижимом, которое манит, но в последний момент ускользает из рук. Возможности человека, считала Инид, ограниченны. Не все в этой жизни можно изменить, остается только смириться.

Обычно подобные мысли не угнетали, а даже веселили Инид. По опыту она знала, что многим так и не удается повзрослеть — внешне они старятся, но разум нередко остается в блаженной неприкосновенности. Дни, когда Инид расстраивалась из-за несправедливости жизни, ненадежности и слабоволия окружающих, давно миновали. Дожив до преклонных лет, она считала, что ей крупно повезло. При наличии денег и прекрасного для ее возраста здоровья, живя в окружении своих ровесников в доме, где постоянно происходит что-нибудь интересное, вполне реально обнаружить, что старость — это не так уж плохо. Никто от тебя ничего не ждет — просто живи себе. Тебе аплодируют уже за то, что утром ты встал с кровати.

Заметив внизу группку папарацци, Инид решила сказать Филиппу о смерти миссис Хотон. Филипп никогда не был ранней пташкой, но Инид рассудила — новость достаточно важная, чтобы разбудить племянника. Она постучала в дверь — через минуту послышался недовольный голос сонного Окленда:

— Кто там?

— Это я, — ответила Инид.

Филипп открыл дверь, стоя в голубых трусах-боксерах.

— Можно войти? — спросила Инид. — Или у тебя там юная леди?

— Доброе утро, Нини, — сказал Филипп, придерживая для тетки дверь, — так он произносил имя Инид, едва выучившись говорить. Застряв в образе не по летам способного ребенка, Филипп прожил сорок пять лет, но это уже не только его вина, считала Инид. — И не зови их молодыми леди, — прибавил он. — В них нет ничего изысканного.

— Но они молоды. Даже слишком молоды, — не удержалась Инид, направляясь за Филиппом в кухню. — Вчера ночью умерла Луиза Хотон, я решила зайти сказать.

— Бедная Луиза, — сокрушенно сказал Филипп. — Старый моряк вернулся в море. Кофе?

— Пожалуй, — согласилась Инид. — Мне интересно, что станется с ее квартирой. Может, ее поделят и оборудуют четырнадцатый этаж? У тебя денег много…

— Ну еще бы, — буркнул Филипп.

— Если купишь четырнадцатый этаж, сможешь жениться. Готовая детская, много места…

— Я тебя, конечно, люблю, Нини, — усмехнулся Филипп, — но не настолько.

Инид улыбнулась — она находила чувство юмора племянника прелестным. К тому же Филипп, полный подкупающего мальчишеского очарования, был очень хорош собой, и она никогда не могла по-настоящему на него рассердиться. Он носил стрижку каре — темные волосы одной длины закрывали уши и падали на воротник кудрявыми, как у спаниеля, прядями. Когда Инид смотрела на Филиппа, перед ее глазами появлялся пятилетний мальчик, который приходил к ней после детского сада в синей школьной форме и кепке, — даже тогда он был паинькой. «Мама спит, я не хочу ее будить. Она опять устала. Можно, я у тебя посижу, тетя Нини?» — спрашивал он. И Инид не возражала. Нини всегда и все позволяла своему Филиппу.

— Роберто рассказывал, одна из родственниц Луизы приходила ночью и пыталась подняться в квартиру, но он ее не впустил.

— Да, сейчас начнутся безобразные сцены, — вздохнул Филипп. — Там же масса всяких антикварных штучек…

— Их продадут на «Сотбис», — сказала Инид, — и все закончится. Конец эпохи.

Филипп вручил ей большую чашку кофе.

— В этом доме чуть не каждый месяц похороны, — посетовал он.

— Миссис Хотон была глубокой старухой… — начала Инид, но спохватилась и сменила тему: — Что ты собираешься сегодня делать?

— Я назначил несколько собеседований кандидатам на должность моего референта, — отозвался Филипп.

«Все бы тебе отвлекаться», — подумала Инид, но решила не развивать тему. По всему было видно, что сценарий движется трудно. Филипп летал как на крыльях, когда писалось хорошо, и заметно мрачнел, когда что-то не ладилось.

Инид вернулась к себе и села за некролог о миссис Хотон, но мысли о Филиппе не давали ей покоя — какой все-таки у племянника сложный характер! Строго говоря, Филипп приходился ей не племянником, а кем-то вроде троюродного брата. Его бабушка, Флосси Дэвис, была мачехой Инид. Рано овдовев, во время деловой поездки в Нью-Йорк за кулисами мюзик-холла «Радио-Сити» отец встретил Флосси, танцовщицу из «Рокетс».[5] Свадьбу сыграли незамедлительно, после чего Флосси попробовала мирно и спокойно жить в Техасе с мужем и падчерицей. Она выдержала шесть месяцев, после чего отец перевез всю семью в Нью-Йорк. Когда Инид было уже двадцать лет, у Флосси родилась дочь Анна, будущая мать Филиппа. Подобно Флосси, Анна была очень красива, но, как говорили, одержима демонами. Когда Филиппу было девятнадцать, она покончила с собой ужасным, безобразным способом — выбросилась с верхнего этажа дома номер один по Пятой авеню.

Подобные трагедии люди клянутся никогда не забывать, но мозг, защищаясь, стирает из памяти наиболее жуткие детали. Инид уже не помнила точных обстоятельств дня, когда умерла Анна, не могла бы она дать отчет и о том, что случилось с Филиппом после смерти матери. Сохранились лишь общие воспоминания — пристрастился к наркотикам, был арестован, провел две недели в тюрьме и несколько месяцев в реабилитационной клинике. Пережитое Филипп описал в романе «Летнее утро», получившем Пулитцеровскую премию, но вместо того, чтобы серьезно заняться литературой, он переметнулся в Голливуд, попавшись на гламурно-денежный крючок.

Сейчас Филипп тоже сел за работу с твердым намерением добить сцену нового сценария «Подружки невесты встречаются вновь», но, напечатав две строчки, раздраженно закрыл ноутбук и пошел в душ, в который раз думая, что разучился писать.

Десять лет назад, в тридцать пять, у него было все, чего может желать человек: Пулитцеровская премия, «Оскар» за лучший сценарий, деньги и безупречная репутация. Но постепенно великолепное здание его триумфа покрылось сеткой мелких трещин: прокат не оправдал ожиданий, возникли дрязги с молодыми продюсерами и в двух проектах его даже заменили другим сценаристом. Какое-то время Филипп убеждал себя, будто ничего страшного не происходит, в любом бизнесе бывают подъемы и спады, но широкая денежная река, в которой он привык купаться, превратилась в тоненький ручеек. Он не решался признаться в этом Нини, боясь потревожить и огорчить любимую тетушку. Намыливая голову, Филипп в который раз обдумывал создавшуюся ситуацию, внушая себе, что причин для волнения нет — с хорошим проектом и чуточкой везения он снова станет хозяином положения.

Через несколько минут Филипп вошел в лифт, приглаживая влажные волосы. Занятый своими мыслями, он невольно вздрогнул, когда на девятом этаже двери открылись и послышался до боли знакомый серебристый голос.

— Филипп! — В лифт вошла Шиффер Даймонд и, словно они расстались вчера, продолжила: — Глазам не верю! Мальчик, ты по-прежнему живешь в этом паршивом доме?

Филипп фыркнул.

— Инид говорила, что ты вернулась. — Он легко подхватил их прежний непринужденный тон. — Вот и встретились.

— Говорила? — переспросила Шиффер. — Да она накатала об этом целую колонку — «Возвращение Шиффер Даймонд»! Сделала из меня постаревшую гангстершу!

— Ты никогда не постареешь, — заверил ее Филипп.

— Постарею, я уже начала, — ответила Шиффер. Замолчав на секунду, она осмотрела Филиппа с головы до ног. — Все еще женат?

— Уже семь лет как разведен, — ответил Филипп чуть ли не с гордостью.

— Ну, для тебя это прямо рекорд, — похвалила Шиффер. — Мне казалось, твой предельный срок без окольцовывания — четыре года.

— Два развода меня многому научили, — сказал Филипп. — Например, больше не жениться. А ты? Где твой второй муж?

— О, я с ним тоже развелась. Или он со мной, не помню. — Шиффер подарила Филиппу особенную улыбку, заставившую его забыть обо всем на свете. Какое-то время он, словно зачарованный, не мог отвести взгляд, но, к счастью, вспомнил, что Шиффер Даймонд так улыбалась слишком многим.

Двери лифта открылись на первом этаже. Филипп покосился на два десятка папарацци у подъезда.

— Это по твою душу? — спросил он почти обвиняюще.

— Нет, дурачок, они тут из-за миссис Хотон. Я не настолько знаменита, — сказала Шиффер. Быстро пройдя через вестибюль, она пробежала под фейерверком фотовспышек и нырнула в белый таункар.

Еще как знаменита, ревниво подумал Филипп. Настолько и даже больше. До сих пор. Пробившись сквозь толпу фотографов, он пересек Пятую авеню и пошел по Десятой улице к маленькой библиотеке на Шестой авеню, где иногда работал. «Для чего она вернулась?» — с неожиданной злостью подумал он. Она снова измучает его и уедет. Нельзя предугадать, что может выкинуть эта женщина. Двадцать лет назад, например, Шиффер купила квартиру в этом доме, чтобы, по ее словам, всегда быть рядом с ним. Она актриса и сумасбродка. Они все до единой сумасбродки, и, когда Шиффер в очередной раз сбежала и вышла замуж за этого чертова князя, Филипп поклялся завязать с актрисами до конца жизни.

Войдя в прохладный читальный зал, он уселся в потертое кресло, открыл черновик «Подружек невесты», но, прочитав несколько страниц, с отвращением отложил текст. Как мог Филипп Окленд, лауреат Пулитцеровской премии, унизиться до подобной макулатуры? Он представил реакцию Шиффер Даймонд: «Почему бы тебе не заняться делом, Окленд? Чем-то, что тебя действительно интересует», — и свои аргументы: «Так ведь поэтому и говорят «шоу-бизнес», а не «шоу-искусство»!» «Чепуха! — парировала бы Даймонд. — Тебе просто слабо!»

Она всегда гордилась своей способностью не бояться никого и ничего. Эта женщина выбрала оригинальный способ защиты — убедить окружающих в ее неуязвимости. Так нечестно, с обидой подумал Окленд. Но коль скоро речь заходила о чувствах, Шиффер всегда считала его лучше, чем даже он сам о себе думал.

Филипп снова взял сценарий, но тут же понял, что ему совершенно неинтересно читать. «Подружки невесты встречаются вновь» были именно тем, что обещало название, — историей жизни четырех женщин, которые познакомились двадцатидвухлетними подружками невесты на свадьбе общей знакомой. Последнюю подругу Филиппа, Сондру, даже Инид не назвала бы слишком молоденькой — ей уже стукнуло тридцать три. Сондра, энергичный и способный руководитель независимой кинокомпании, бросила Филиппа через девять месяцев знакомства, поняв, что он не собирается жениться и заводить детей, — «достойное жалости» поведение в его возрасте, по мнению Сондры и ее подруг. Филипп невесело подумал, что после их расставания, то есть уже два месяца, у него не было секса. Хотя по Сондре он не скучал: она повторяла все стандартные движения, но сам процесс был неинтересным. Филипп неоднократно ловил себя на том, что занимается любовью, испытывая какую-то странную усталость, гадая, суждено ли ему вновь изведать плотские радости. Ему сразу вспомнилась Шиффер Даймонд. Вот с кем был отменный секс, неохотно признал Филипп, в пятый раз перечитывая один и тот же абзац.

А в это время белый лимузин с Шиффер Даймонд выезжал из Манхэттена по мосту Уильямсберг, направляясь в Бруклин, на киностудию Штайнера. Сидя в машине, Шиффер тоже пыталась читать сценарий: она подробно изучала сцены пилотного выпуска «Госпожи аббатисы». Роль была очень хороша: сорокапятилетняя монахиня радикально меняет жизнь, открывая для себя, что означает быть современной женщиной. Продюсеры определили роль как возрастную, и Шиффер ничего не оставалось, как смириться с тем, что сорок пять лет — это средний возраст. Она не удержалась от улыбки, вспомнив плохо скрываемое удивление Окленда при встрече в лифте. Судя по всему, он тоже с трудом принимает тот факт, что сорок пять — это, хочешь не хочешь, пятый десяток.

По странному совпадению, Шиффер тоже вспомнила близость с Филиппом, но ее воспоминания были окрашены разочарованием. В сексе свои законы: если в первый раз прошло не очень, постепенно все наладится, а если в первый раз все было хорошо, дальше будет хуже. Но если ощущения были фантастическими, если вам довелось познать лучший секс в жизни, это означает, что в мире встретились две половинки. Однако секс с Филиппом успешно опровергал все логические выводы, в том числе наивные женские попытки найти рациональное в мужском поведении: все оказалось чудесно с самого начала и раз от раза становилось только лучше, и все-таки они расстались. Очередной урок: мужчина ценит физическое удовольствие, но это не значит, что после классного секса он за руку потащит тебя в мэрию. Хороший секс не имеет для него высшего смысла, это не более чем хороший секс.

Шиффер смотрела на стремительную Ист-Ривер. Непрозрачная и бурая, река тем не менее ярко блестела, словно старая леди, не желающая расставаться с фамильными драгоценностями. Зачем вообще вспоминать о Филиппе? Он просто глупец. Если мужчина ни во что не ставит фантастический секс, он безнадежен.

Но Шиффер охватили сомнения: может, их близость не была столь же приятна Филиппу, как ей? Какими категориями вообще определяется фантастический секс? Придумана масса приемов стимуляции гениталий — поцелуи, настойчивые нежные прикосновения, руки, охватывающие ствол пениса, и чуткие пальцы, исследующие вагину. Для женщины это значит открыться, раскинуться, принять пенис не как вторжение, но как средство наслаждения. Ключевой момент, определяющий качество секса, — когда пенис входит в вагину. Шиффер до сих пор помнила первое проникновение Филиппа и взаимное удивление любовников от того, как хорошо им стало, сменившееся ощущением, что тела потеряли всякое значение и самый мир исчез в туманных далях, а вся жизнь сосредоточилась во фрикциях, в молекулярном трении, ведущем к большому взрыву, и наконец блаженное завершение, идеально замкнутый круг… Должно же это что-то значить, разве нет?

Глава 2

Бывали дни, когда Минди Гуч не представляла, что делает на работе, не видела смысла в своей работе и даже переставала понимать, в чем состоит эта работа. Десять лет назад тридцатитрехлетней Минди, автору журнальной колонки о культуре, честолюбивой, умной, увлеченной, энергичной и даже, как ей нравилось думать, жесткой, удалось занять кресло руководителя интернет-департамента (хотя в Интернете тогда никто не разбирался) с окладом в полмиллиона долларов в год. Поначалу этот пост казался настоящей синекурой — никто не знал, чем занимается Минди Гуч и что вообще входит в ее обязанности. Минди, с ее аккуратным прилизанным «бобом» с высветленными прядями и простым, но приятным лицом, называли одной из самых ярких звезд компании и постоянно хвалили на корпоративных мероприятиях. Она пользовалась уважением в женских медиа-центрах, ее приглашали выступать перед студентами колледжа и делиться секретами успеха («упорный труд и внимание к деталям» — в общем, презираемая молодежью истина). Прошел слух, что Минди идет на повышение: ей прочили позицию руководителя «с доминионом над множеством миньонов» — ни дать ни взять средневековое посвящение в рыцари, думала польщенная Минди. Карьера набирала обороты, а возросшая уверенность в себе запустила интересный процесс в жизни миссис Гуч: за что бы она ни бралась, ей все удавалось. Она нашла квартиру на Пятой авеню, перевезла туда семью, пробилась в домовый комитет, отдала Сэма в лучший частный детский сад, пекла печенье «Толл-хауз», разрисовывала тыквы нетоксичными пальчиковыми красками, раз в неделю занималась с мужем сексом и даже ходила с подругами на курсы по минету (обучали на бананах). Задумываясь, кем станет через пять, десять, пятнадцать лет, Минди воображала, как летает по миру на корпоративном самолете и проводит встречи с представителями других государств. Этакая благородная звезда, не подающая виду, какое давление обстоятельств ей приходится выдерживать.

Но годы шли, а ожидания Минди никак не оправдывались. На осуществление мечты судьба не выделила ей дополнительных шансов. У Сэма обнаружились «проблемы с социализацией» (школьные психологи указали на дефицит общения со сверстниками — обычное явление в семьях, где есть только один ребенок), что потребовало соответствующих коррекционных мер, включая добровольно-принудительное привлечение Сэма к спортивным занятиям, встречи с товарищами (в квартире то и дело раздавались звоночки и свистки видеоигр, в которые резались мальчики) и дорогие лыжные уик-энды в Вермонте (во время одной из таких вылазок Минди потянула щиколотку и целый месяц ходила с палочкой). Затем Джеймс, ставший в 1992 году лауреатом Национальной премии для журналов, ударился в фантастику. Спустя три года, вылившиеся в нескончаемый рукопашный бой с печатным словом, роман был опубликован; раскупили семь с половиной тысяч экземпляров. Горечь, желчь и жесточайшая депрессия Джеймса отравили существование их семьи, и в конце концов Минди поняла, что супружеская жизнь с ежедневными разочарованиями попросту укатала ее.

Она часто думала, что все повернулось бы иначе, если бы не ее характер. Просыпаясь посреди ночи, Минди скрупулезно анализировала свои отношения с сотрудниками, понимая, что ее сторонятся. В корпорации в основном работали люди вроде Дерека Браммингера, вечного юнца с изрытыми оспинами щеками. Он пребывал в состоянии перманентного крестового похода с целью найти себя. Узнав, что Минди не разбирается в рок-н-ролле семидесятых, Дерек едва терпел ее на собраниях. Само собой подразумевалось: чтобы сделаться полноправным членом корпорации, «одной из них», нужно было буквально стать одной из них — вместе развлекаться, дружить домами, ходить на официальные благотворительные мероприятия и проводить отпуск в одних и тех же местах, как лемминги в сезонную миграцию. Минди и Джеймс никогда не числили себя компанейскими людьми. Минди не была «прикольной», то есть не умела быть развязной, остроумной или игривой; она была умной, серьезной и критичной — словом, занудой.

В основном в корпорации работали приверженцы демократов, однако, по мнению Джеймса, это были какие-то неправильные демократы — богатые, с привилегиями и огромными бонусами. На втором или третьем обеде Джеймс Гуч не преминул высказаться по поводу такой закономерности. Дерек Браммингер обозвал его тайным коммунистом, и больше супругов Гуч не приглашали. Будущее Минди определилось: она прочно сидит в своем кресле и отлично справляется со своими обязанностями, но повышать ее никто не собирается. Начальство ею довольно: зарплату ей не увеличили, зато дали возможность приобрести больше акций по льготной цене. Минди прекрасно понимала, что попала в гламурную форму договорной кабалы: она не могла продать акции и получить деньги, пока не уйдет на пенсию или ее не отпустят. И деваться ей было некуда — основным добытчиком в их семье оставалась именно она.

В то утро, когда пришло известие о смерти миссис Хотон, Филипп Окленд невесело размышлял о своей карьере, а Шиффер Даймонд — о сексе, Минди пришла на работу и, как всегда, провела несколько планерок, сидя за длинным черным столом в удобном вращающемся кожаном кресле, положив щиколотку согнутой ноги на колено другой и выставив черную остроносую туфлю с практичным каблуком в полтора дюйма. В одиннадцатичасовой планерке участвовали еще четыре женщины, сидевшие на диване с безвкусной буклированной клетчатой обивкой и двух маленьких клубных креслах. Пили кофе и бутилированную воду. Обсуждали статью в The New York Times о «поседении» Интернета.[6] Говорили о рекламодателях: неужели «деловые костюмы», контролирующие выделение средств на рекламу, наконец-то раскусили, что наиболее важная группа потребителей — это женщины вроде них, за тридцать пять и со средствами? Зашел разговор о видеоиграх: хорошо это или плохо? Стоит ли размещать видеоигру на женском веб-сайте? Если да, то какую?

— Туфли, — сказала одна из участниц встречи.

— Шопинг, — предложила другая. — Но такая игра уже есть в онлайн-каталогах.

— А давайте соберем все лучшее в одном месте!

— И добавим эксклюзивную бижутерию!

— И детскую одежду!

Вот примитив-то где, поморщилась Минди.

— Неужели, кроме шопинга, нас ничего не интересует?

— Себя не переделаешь, — мудро заметила одна из собеседниц. — В генах заложено, что мужчины — охотники, а женщины — собирательницы. Шопинг — это форма собирательства.

Все рассмеялись.

— Я предлагаю решиться на что-нибудь провокационное, — сказала Минди. — Нужно придумать ход не слабее, чем на сайтах светских сплетен Perez Hilton или Snarker…

— Что именно? — вежливо осведомилась одна из участниц планерки.

— Не знаю, — сказала Минди. — Начать откровенный разговор о том, как трудно принять свой возраст, когда тебе за сорок, или о жалком подобии секса в браке…

— А чем плох супружеский секс? — удивилась одна из женщин.

— Просто это расхожее мнение, — пояснила другая.

— Тут все от женщины зависит. Нужно поддерживать интерес в партнере.

— А где брать время?

— Одно и то же снова, снова и снова, словно каждый день овсянку ешь…

— Каждый день?!

— Ну, раз в неделю. Или раз в месяц…

— Так о чем мы здесь говорим? О том, что женщина хочет разнообразия? — уточнила Минди.

— Я пас — слишком стара, чтобы раздеваться перед незнакомцами.

— Все это только фантазии, которые никогда не воплотятся в жизнь. Мы и не заикнемся о подобных желаниях.

— Это слишком опасно — для мужчин.

— Женщины просто не хотят уподобляться мужчинам. Вы когда-нибудь слышали о женщине, которая пользуется услугами мужчин по вызову? Гадость какая!

— А если бы мужчина был копией Брэда Питта?

— Лучше Джорджа Клуни!

— Значит, если мужчина — кинозвезда, это уже не гадость? — подытожила Минди.

— Совершенно верно.

— По-моему, это лицемерие, — отрезала она.

— Да все равно это только теории, рассуждения на кухне…

Все немного нервно засмеялись.

— Ну что ж, у нас родилось несколько интересных идей, — сказала Минди. — Встретимся через две недели и посмотрим, что из этого выйдет.

Когда женщины вышли из кабинета, Минди долго сидела, глядя на входящие е-мейлы, которых получала по две с половиной сотни в день. Обычно она старалась держать марку, но сейчас чувствовала, что тонет в море никому не нужных мелочей.

Какой в этом смысл? — думала она. Каждый день одно и то же, и конца этому не видно. Завтра снова будет двести пятьдесят писем, послезавтра — еще двести пятьдесят, и так до бесконечности. А если однажды она просто не станет их разбирать?

«Я хочу власти, — думала Минди. — Хочу, чтобы меня все любили. Почему этого так трудно добиться?»

Она сказала помощнице, что уходит на собрание и вернется после обеда.

Миновав бесчисленные двери кабинетов, Минди спустилась на лифте на первый этаж огромного нового офисного здания, где первые три этажа занимали универмаги, рестораны и бутики, предлагавшие богатым туристам часы за пятьдесят тысяч долларов. Затем на эскалаторе она добралась до сыроватого чрева подземных коридоров и по бетонному туннелю прошла в метро. Минди ездила в метро десять раз в неделю в течение двадцати лет — около десяти тысяч поездок. Не то, о чем мечтаешь в молодости, преисполненный решимости добиться успеха. Минди нацепила на лицо выражение невозмутимости, отчего оно стало напоминать неподвижную маску, и взялась за металлический вертикальный поручень, надеясь, что сегодня около нее не будет тереться какой-нибудь тип, прижимаясь низом живота к ее бедрам, как иногда, повинуясь инстинкту, делают двуногие и четвероногие кобели. Эти молчаливые домогательства терпит каждая женщина, которой приходится ездить в метро. Никто ничего с этим не делает и даже не говорит: так ведут себя в основном те, в которых больше животного, чем человеческого, и мало кому интересно слушать рассказы о поведении извращенцев или о возмутительных проявлениях низменности мужской натуры.

— Но зачем же ездить на метро?! — воскликнула помощница, когда Минди не без злорадства сообщала ей об очередном инциденте. — Ведь вам положена машина!

— Стану я сидеть в манхэттенских пробках! — ответила Минди.

— В машине можно работать, говорить по телефону…

— Нет, — отрезала Минди. — Я люблю видеть собеседника.

— Мучиться вы любите, вот что, — заявила помощница. — Вам нравится, когда вас оскорбляют. Вы мазохистка!

Десять лет назад подобное сочли бы грубым нарушением субординации, но не сейчас, не в условиях новой демократии, когда каждую мелочь приравняли к зрелым, опытным людям, когда трудно найти молодежь, увлеченную своей профессией и согласную терпеть хотя бы минимальный дискомфорт.

Выйдя из метро на Четырнадцатой улице, Минди прошла три квартала до спортивного зала. Она машинально переоделась и встала на беговую дорожку. Увеличив скорость ленты, Минди перешла на бег. «Какая точная метафора нашей жизни, — подумала она, — бежишь как сумасшедшая, но не продвигаешься вперед ни на дюйм».

В раздевалке Минди приняла душ, тщательно заправив волосы под пластиковую шапочку. Вытеревшись, она оделась и, думая об остатке рабочего дня — собрания и е-мейлы, которые ведут лишь к новым е-мейлам и собраниям, — вдруг почувствовала, что у нее нет сил. Присев на узкую деревянную скамейку в раздевалке, она позвонила Джеймсу.

— Чем занят? — поинтересовалась она.

— Мы уже все обсудили. Собираюсь на ленч.

— Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

— Что? — насторожился он.

— Забери у швейцара ключи от квартиры миссис Хотон. Нечего им у него валяться. Мне все равно придется показывать триплекс риелторам. Родственники миссис Хотон просят продать квартиру побыстрее, я тоже не хочу, чтобы жилплощадь долго пустовала. На недвижимость сейчас большой спрос, но никогда не знаешь, в какой момент цены начнут падать. Сделка с триплексом должна создать прецедент — это положительно скажется на стоимости остальных квартир в нашем доме.

Как обычно, Джеймс перестал слушать, едва речь зашла о недвижимости.

— А сама ты не можешь забрать ключи, когда вернешься?

Неожиданно для себя Минди пришла в ярость. Она многое прощала за годы супружества. Она прощала Джеймсу нежелание общаться и двухсложные слова в ответ на ее попытки поговорить. Она прощала ему лысину, дряблые мышцы, патологическое отсутствие романтизма — муж никогда не говорил «Я люблю тебя», если Минди не произносила этого первой (и то набегало не более трех-четырех раз в год). Она смирилась с тем, что супруг уже не заработает много денег и не станет маститым писателем. Она заранее смирилась даже с тем, что и второй роман Джеймса скорее всего тоже провалится. Минди смирилась со всем, превратившись в пустое место.

— Я не могу успеть везде, Джеймс! И просто не в состоянии продолжать так жить!

— Может, тебе к врачу сходить? — предложил он. — Проверить здоровье?

— Со здоровьем у меня все нормально, — сказала она. — Дело в тебе и твоем поведении. Почему ты не помогаешь, когда я тебя прошу?

Джеймс вздохнул. В мыслях он уже был на предстоящем ленче с издателем, но Минди обязательно нужно все испортить. Феминизм, с досадой подумал он, вот в чем корень всех бед. Когда он был моложе, равенство означало секс, много секса, сколько выдержишь. А сейчас к этому прибавилось такое, к чему Джеймс не был готов, и каждая мелочь отнимала драгоценное время. Единственная заслуга феминизма в том, что мужчины наконец-то поняли, как плохо быть женщиной. Но мужчины это знали всегда. «Тоже мне откровение».

— Минди, — проговорил он уже мягче, — я не могу опоздать на ленч.

Она тоже решила зайти с другой стороны:

— Тебе сообщили мнение насчет твоей книги?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю. Сообщат во время ленча. Поэтому я сейчас должен идти, — терпеливо объяснял Джеймс.

— А почему не по телефону или электронной почте?

— Не захотели. Видимо, решили сказать лично.

— Значит, новости неутешительные, — ядовито предположила Минди. — Видимо, роман не понравился, иначе ты получил бы е-мейл с изъявлениями восторга.

Повисло молчание. Выдержав паузу, Минди заявила:

— Я позвоню тебе после ленча. Ты будешь дома? И не мог бы ты все же забрать для меня ключи?

— Хорошо, — уступил Джеймс.

В час дня он направился в ресторан «Баббо», что в двух кварталах от их дома. Редмона Ричардли, издателя, там не оказалось, но Джеймс и не ожидал, что тот придет вовремя. Сидя за столиком у окна, он рассеянно наблюдал за прохожими. Наверное, Минди права, думал он. Роман получился слабым, и Редмон на правах старого друга решил лично сообщить об отказе. А если книгу и напечатают, что изменится? Никто не станет ее читать. Четыре года каторжной работы, а в душе — словно и не писал ничего, разве что усилилась уверенность в собственной бестолковости и бездарности. В его возрасте все труднее и труднее себя обманывать.

Редмон Ричардли появился в двадцать минут второго. Джеймс не видел его больше года и поразился перемене во внешности издателя. Волосы Редмона поседели и поредели, что придавало ему сходство с птенцом. Теперь Ричардли выглядел лет на семьдесят. Джеймс испугался, не кажется ли и он сам кому-то дряхлым стариком. Ему всего сорок восемь, но ведь и Редмону сорок пять! С Ричардли явно что-то произошло — он разительно переменился не только внешне. Однако очень скоро Джеймс с изумлением понял, что его старый знакомый… искренне счастлив.

— Привет, приятель! — Редмон хлопнул Джеймса по спине и присел напротив, разворачивая салфетку. — Что-нибудь выпьем? Я вообще-то бросил, но днем с удовольствием пропускаю стаканчик, особенно когда выбираюсь из офиса. Знаешь, в чем секрет успеха в нашем бизнесе? Нужно вкалывать, как папа Карло.

Джеймс сочувственно засмеялся:

— Ну, ты вроде в порядке.

— Да, — с жаром подтвердил Редмон. — Я стал отцом. У тебя есть дети?

— Сын, — ответил Джеймс.

— Ну, фантастика же, правда?

— Я даже не знал, что твоя жена беременна, — сказал Джеймс. — Когда же вы это провернули?

— Да вот провернули, за два месяца до свадьбы. Мы сами даже не пытались — за меня сработала замороженная сперма, которую я сдал пятнадцать лет назад. Мощная штука, — ухмыльнулся Редмон. — Слушай, отцовство просто выводит на новый уровень. Но почему тебе никто не сказал?..

— Не знаю, — подавив внезапное раздражение, пожал плечами Джеймс. Дети. Всюду дети! Деваться некуда от детей, даже на деловом ленче не спрячешься. Половина приятелей Джеймса в последнее время стали папашами. Кто бы мог предположить, что после сорока пяти начинается бэби-бум?

Между тем Редмон отмочил невероятное: он вытащил бумажник с пластиковыми файлами для фотографий — такие чаще носят девочки-подростки, — раскрыл его и протянул Джеймсу:

— Здесь Сидни один месяц.

— Сидни, — рассеянно повторил Джеймс.

— Это фамильное имя.

Джеймс мельком взглянул на снимок безволосого и беззубого улыбающегося младенца, отметив, какая большая у него голова.

— А вот здесь нам полгода, — сказал Редмон, переворачивая пластиковую страничку. — Здесь мы с Кэтрин.

Стало быть, жену Редмона зовут Кэтрин, сделал вывод Джеймс. На фотографии была красивая миниатюрная женщина, не намного больше своего Сидни.

— Он у тебя здоровяк, — сказал Джеймс, отдавая бумажник.

— Врачи сказали, настоящий богатырь. Но сейчас все дети крупные. Твой как, большой?

— Нет, — ответил Джеймс. — Сэм невысокий, в мать.

— Жаль, — искренне посочувствовал Редмон, словно невысокий рост был физическим недостатком, и поспешил утешить: — Может, он будет вторым Томом Крузом или купит собственную киностудию. Это даже лучше.

— А разве у Круза сейчас нет своей киностудии? — вяло улыбнулся Джеймс и решил сменить тему: — Ну так что?..

— А-а, ты, наверное, хочешь узнать, как твой роман, — понял Редмон. — Это пусть тебе Джерри объяснит.

У Гуча похолодело под ложечкой. Редмон из вежливости мог хотя бы притвориться огорченным или изобразить неловкость.

— Джерри? — переспросил он. — Джерри-мегазасранец?

— Единственный и неповторимый. Боюсь, теперь он тебя любит, так что срочно меняй свое мнение к лучшему.

— Любит меня? — поразился Джеймс. — Это Джерри-то Бокмен?

— Он сам все объяснит, когда придет.

Джерри Бокмен придет на ленч? Джеймс не знал, что и думать. Бокмен был толстяком с грубыми чертами, плохой кожей и ярко-рыжими волосами. С такой внешностью только под мостом прятаться, взимая дань с припозднившихся прохожих. В тот единственный раз, когда Джеймс видел Бокмена, его посетила ханжеская мысль — подобные типы не должны осквернять своим видом книжные издательства.

Между тем Джерри Бокмен книжек и в руки не брал. Его стихией была индустрия развлечений — это куда масштабнее и выгоднее, чем издавать книги, которые расходятся примерно в том же количестве, что и пятьдесят лет назад. Разница лишь в одном: теперь в год выходит в пятьдесят раз больше книг, чем тогда. Издатели расширили ассортимент, но не спрос, поэтому Редмон Ричардли, превратившийся из развязного писателя-южанина во владельца собственной издательской компании, печатающей произведения лауреатов Пулитцеровской и Национальной книжной премии, авторов, пишущих для The Atlantic, Harper’s, Salon, членов ПЕН-клуба,[7] читающих лекции и устраивающих презентации своих книг в общественных библиотеках, живущих в Бруклине, а главное — тех, кому небезразличны «слова, слова, слова», продал свое издательство «Конгломерату индустрии развлечений», который все называли просто и незатейливо — «КИР».

Джерри Бокмен не был главой «КИР» — эту должность занимал один из его друзей. Он был начальником сектора — так сказать, вторым лицом и первым кандидатом. Когда кого-нибудь из боссов уволят, Джерри займет его место. Однажды его тоже уволят, но это будет уже не важно, поскольку к тому времени этот любитель добиваться поставленных целей станет счастливым обладателем полумиллиарда долларов, кучи акций или еще чего-нибудь. Ричардли никак не удавалось наладить дела в своем серьезном литературном издательстве, и он согласился на поглощение, как безвольная амеба. Два года назад, сообщая Гучу о прискорбном факте слияния (которое на деле было банальным поглощением — впрочем, как все слияния), издатель клялся, что Джеймс не почувствует никакой разницы, ибо он, Редмон Ричардли, не позволит Джерри Бокмену или «КИР» влиять на качество книг или давить на авторов.

— Тогда к чему продавать издательство? — спросил Джеймс.

— Приходится, — признался Редмон. — Если я хочу жениться, завести детей и жить в Нью-Йорке, то вынужден на это пойти.

— С каких пор ты решил обзавестись женой и детьми? — удивился Джеймс.

— Недавно. После сорока душа просит разнообразия. Нельзя же без конца заниматься одним и тем же. Так недолго и с катушек слететь. Сам-то замечал? — поинтересовался Редмон.

— Ну, в общем, да.

А теперь Джерри Бокмен придет на ленч.

— Читал статью в The Atlantic об аятолле и его племяннике? — спросил Ричардли.

Гуч кивнул, зная, что статьи об Иране, Ираке и вообще обо всем, что имеет отношение к Ближнему Востоку, невероятно важны на маленьком острове в двенадцать миль длиной, известном как Манхэттен. Обычно Гуч мог сосредоточиться и сразу выдать несколько обоснованных суждений на заданную тему, однако сейчас из головы не шел Джерри Бокмен. Рыжий Бокмен придет на ленч? Засранец Бокмен его любит? Это в связи с чем? Минди будет в восторге, но для Джеймса ленч обещал стать настоящим испытанием. Придется разыгрывать представление и пытаться «сохранить лицо» — для Джерри. С Бокменом нельзя просто сидеть рядом. Его нужно развлекать, доказывая, что ты — выгодное вложение капитала.

— В последнее время я много думаю об Апдайке, — сказал Джеймс, чтобы разрядить напряжение.

— Да? — без энтузиазма отозвался Редмон. — По-моему, его переоценили. Апдайк не выдержал проверку временем, в отличие от Рота.

Джеймса понесло:

— Перечитал тут «Месяц воскресений» — великолепно написано. Думай что хочешь, но в 1975 году эта книга стала событием. Вот были времена! Выход новой книги вызывал сенсацию, а теперь…

— А теперь — словно Бритни Спирс показала свою п…ду, — нашел сравнение Редмон.

Увидев вошедшего Джерри Бокмена, Джеймс поморщился. Тот явился не в костюме — сейчас в костюмах ходят только банковские клерки, а в брюках цвета хаки, футболке и жилете, причем не просто старом, а в таком, что на рыбалку можно ходить. Джеймс с трудом сдержал стон.

— Я на минуту, — объявил Бокмен, обменявшись рукопожатием с Гучем. — В Лос-Анджелесе сейчас обтяпывается одно дельце…

— Да, одно важное дельце… — поддакнул Редмон. — А что там?

— Все как обычно, — бросил Джерри. — Корки Поллак — засранец, но он мой лучший друг. Что тут скажешь?

— Ты герой-одиночка, которым я всегда хотел быть, — преданно сказал Редмон.

— Герой-одиночка на собственной яхте. Хотя сейчас меня выдержит только мегаяхта. Видел когда-нибудь? — обратился он к Джеймсу.

— Нет, — поджал губы Гуч.

— Ты сказал Джеймсу, что я думаю о его романе? — спросил Джерри у Редмона.

— Да нет пока. Решил предоставить эту честь тебе — ты ведь босс.

— Я босс! Слышишь, Джеймс? Гений называет меня боссом!

Джеймс кивнул, стараясь скрыть дрожь.

— Ну, мягко говоря, я влюбился в твою книгу, — сообщил Джерри. — Отличная коммерческая фантастика. Такую любой бизнесмен с удовольствием почитает на борту самолета. И не один я так думаю — в Голливуде двое моих приятелей уже проявили интерес и готовы заплатить семизначную сумму. Стало быть, нужно ускорить издание. Правильно, нет? — обратился Бокмен за поддержкой к Редмону. — Мы ускоримся как черт знает что, и книга будет готова к весне. Хотели сначала к осени, но книжка уж больно хороша. Я сказал бы — иди отсюда прямо домой и садись за новый роман. У меня есть для тебя тема — менеджеры хеджевых фондов. Как тебе, а?

— Менеджеры хеджевых фондов… — непослушными губами повторил Джеймс.

— Популярная тема, как раз для тебя, — продолжал Джерри. — Читаю твою книгу и говорю Редмону: «Да это же золотая жила, настоящий коммерческий писатель вроде Кричтона или Дэна Брауна!» Но уж когда попал на рынок, нужно постоянно подбрасывать читателю новые романы. — Джерри встал: — Все, мне пора идти. Нужно ехать что-то решать. — Повернувшись к Джеймсу, он протянул ему руку: — Приятно было встретиться. Еще поговорим.

Джеймс и Редмон смотрели, как Джерри вышел из ресторана и сел в поджидавший внедорожник.

— Я же говорил, тебе тоже захочется выпить, — поддел Редмон.

— Да уж, — выдохнул Джеймс.

— Вот такая отличная новость для нас обоих, — сказал Редмон. — Дело пахнет реальными деньгами.

— Похоже на то, — согласился Джеймс, ощущая странное онемение чувств. Подозвав официанта, он заказал скотч с водой — единственное, что смог придумать.

— Ты что-то не очень рад, старик. Может, тебе прозак попить? — посочувствовал Редмон. — Впрочем, если, как я рассчитываю, книга пойдет нарасхват, прозак тебе не понадобится.

— Будем надеяться, — кивнул Джеймс. До конца ленча он сидел как в тумане. Вернувшись домой пешком, он не поздоровался со швейцаром и не забрал почту. Войдя в свою дурацкую тесную квартирку, Гуч добрел до маленького кабинета, опустился в маленькое кресло и уставился в маленькое оконце напротив маленького стола, куда много лет пялились сотни дворецких и горничных, размышляя о своей нелегкой судьбе.

А Гуч размышлял об иронии судьбы. Последние тридцать лет ему помогала жить одна всепобеждающая идея, тайная и могущественная, и была она куда сильнее надроченной спермы Редмона Ричардли: он, Джеймс Гуч, талантлив! Он один из плеяды великих романистов, литературных гигантов, его просто нужно раскрыть! Все эти годы Гуч думал о себе как о Толстом, Томасе Манне или даже Флобере.

И вот через восемь-девять месяцев правда выйдет наружу: никакой он не Толстой, а всего лишь старый некрасивый Джеймс Гуч, коммерческий писатель. Калиф на час, которому не суждено выдержать испытание временем. И хуже всего, что он никогда больше не сможет воображать себя Львом Толстым.

Тем временем на нижнем этаже делового небоскреба Лола Фэбрикан сидела на краешке двухместного дивана с такой же безвкусной клетчатой обивкой, как в кабинете Минди Гуч, и листала журнал свадебных нарядов, покачивая ногой в босоножке и подчеркнуто игнорируя двух девушек, тоже ожидавших собеседования. Лола считала себя неизмеримо выше этих созданий. У всех трех были одинаково длинные, выпрямленные «утюжками» волосы с пробором посередине, отличавшиеся только цветом, и Лола, щеголявшая блестящей черной шевелюрой, мысленно назвала девиц, пришедших, как и она, на собеседование, «дешевыми блондинками». У одной темные корни уже отросли на полдюйма — это, по мнению Лолы, автоматически исключало девушку из числа кандидатов даже в случае наличия вакансии. Два месяца после окончания колледжа при Виргинском университете, где Лола изучала фэшн-маркетинг, они с мамой Битель Фэбрикан безвылазно сидели на сайтах вакансий, рассылали е-мейлы и даже звонили потенциальным работодателям, но безуспешно. Строго говоря, в Интернете в основном сидела Битель — Лола больше помогала советами, но даже самоотверженные материнские старания не дали результатов: найти работу в модной индустрии оказалось практически невозможно — все вакансии расхватали студенты, у которых как раз были каникулы. Впрочем, Лоле и не хотелось работать. Она предпочитала отдыхать с подружками у бассейна, сплетничать, писать эсэмэски и фантазировать на свадебную тему, а в плохую погоду чатиться в Facebook, смотреть кабельное телевидение или слушать тщательно подобранную коллекцию музыки в айподе. Но больше всего Лола любила ходить по бутикам и устраивать оргии покупок с помощью кредитки, средства на которую подбрасывал отец, изредка сетуя на свою участь подкаблучника.

Но, как часто повторяла мама Битель, юность не длится вечно, и, поскольку Лола не была помолвлена — парни в родном городе и университете были для нее недостаточно хороши (Битель всякий раз соглашалась с оценкой дочки), — было решено, что она попытает счастья в Нью-Йорке: здесь есть не только интересная работа, но и широкий выбор подходящих кандидатов в мужья. Битель и сама познакомилась со своим Симом в Нью-Йорке и счастливо жила в браке двадцать четвертый год.

Лола смотрела каждую серию «Секса в большом городе» по сто раз и бредила идеей переехать в Нью-Йорк и найти Мужчину Своей Мечты, а в крайнем случае — прославиться и реализовать заветную мечту, став звездой собственного реалити-шоу. Лола рассудила: ей сгодится любой вариант, лишь бы результатом стала жизнь в приятном ничегонеделании. Так она сможет наслаждаться привычной негой, шопингом и каникулами с подружками. Единственным отличием станет наличие мужа и ребенка. Однако Битель требовала хотя бы попробовать поработать, утверждая, что это полезно. Пока Лола воспринимала материнский наказ как издевательство: работать, похоже, совсем не интересно, а даже нудно и противно, примерно как навещать папашиных родственников, не столь преуспевающих, как семейство Фэбрикан; юная Лола считала их жутко заурядными.

Обладая стандартной внешностью участницы конкурсов красоты, слегка подправленной уменьшением и выпрямлением носа, Лола ни в коей мере не считала себя заурядной. К сожалению, во время собеседований в модных журналах она ни на кого не произвела впечатления, и, в пятый или шестой раз услышав вопрос «Что вы хотели бы делать?», она огрызнулась: «Маску с морскими водорослями».

Отложив журнал и осмотрев маленькую приемную, Лола подумала, что это собеседование будет очень похоже на предыдущие. Энергичная особа средних лет сообщит ей правила внутреннего распорядка на случай, если откроется вакансия и выберут Лолу. Придется являться в офис к девяти и работать до шести и даже дольше; транспортные расходы и обеды — за свой счет; возможно, придется пройти унизительный тест на наркотики, к которым она в жизни не притрагивалась (если не считать содержащихся в лекарствах). И что за смысл в такой работе? Все личное время будет съедаться мерзкими делами, и Лола не представляла, как средняя зарплата — тридцать пять тысяч в год, то есть восемнадцать после уплаты налогов, как мгновенно подсчитал ее отец, — сможет компенсировать этот кошмар. Она взглянула на часики на пластиковом ремешке с крошечными бриллиантиками вокруг циферблата и увидела, что ждет уже сорок пять минут. Решив, что это слишком, Лола обратилась к девушке, сидевшей напротив, — той самой, с отросшими корнями:

— Ты сколько уже ждешь?

— Час, — отозвалась та.

— Это несправедливо, — вмешалась другая. — Почему здесь так с нами обращаются? Как будто мое время ничего не стоит!

Надо же, какая крутая, подумала Лола, но вслух сказала:

— Надо что-то делать.

— А что тут поделаешь? — пожала плечами первая девушка. — Нам они нужны больше, чем мы им.

— Ох, не говори, — поморщилась вторая. — Я за две недели двадцать собеседований прошла, и все впустую. Даже пробовала пробиться к Филиппу Окленду, референткой с работой в Интернете. Я вообще не знаю, как там чего искать, но просто обожаю «Летнее утро». Только Окленду я не понравилась. Через десять минут он сказал, что позвонит, но не позвонил.

Лола встрепенулась. Она тоже читала «Летнее утро», этот роман был одной из ее любимых книг. Пытаясь скрыть явный интерес, она небрежно спросила:

— И что требуется от референтки?

— Да практически только искать всякую всячину в Интернете, это любой умеет. И в библиотеке тоже что-то подбирать. Работа просто класс — не в конторе и не с утра до вечера. Приходить нужно к нему домой, а берлога у него роскошная, с террасой, на Пятой авеню. К тому же Окленд до сих пор красавчик, ей-богу, хотя вообще я не люблю пожилых. А в подъезде я столкнулась с кинозвездой!

— С кем?! — восторженно заорала первая блондинка.

— С Шиффер Даймонд, которая играла в «Летнем утре»! Я даже решила, что это знак свыше и работа у меня в кармане, но вот — шиш…

— А как ты узнала об этой вакансии? — снова поинтересовалась Лола.

— От дочери одной маминой подруги. Она вообще тоже из Нью-Джерси, но работает в Нью-Йорке у литературного агента. Когда меня не взяли в референтки, у нее хватило наглости сказать своей мамаше, что Филипп Окленд предпочитает окружать себя красивыми девушками. Можно подумать, я некрасивая! Вот что значит Нью-Йорк — здесь все зависит от внешности. А в некоторых компаниях женщины ни за что не наймут эффектных девушек — боятся конкуренции или не хотят, чтобы мужчины отвлекались. Еще есть конторы, куда, если у тебя нулевой размер, можешь даже не соваться. Вообще, гады, шансов не дают. — Она смерила Лолу взглядом: — Сходи к Окленду. Ты поэффектнее, может, он тебя и возьмет.

* * *

Мать Лолы была дамой, достойной восхищения.

Дородная, но без излишней полноты, Битель Фэбрикан обладала привлекательностью, которая при правильном освещении могла сойти за красоту. У нее были короткие темные волосы, карие глаза и чудесная плотная и смуглая кожа, на которой не образуются мелкие морщинки. В своем городке она славилась превосходным вкусом, умеренной сентиментальностью и умением добиваться своего. Недавно Битель успешно завершила миссию по изъятию из школ автоматов с газированными напитками и сладкими батончиками, хотя ее собственное чадо давно закончило не только школу, но и колледж.

В целом Битель можно было считать прекрасным человеком. Если у нее и были недостатки, то совсем незначительные. Она всегда шла по жизни «вперед и вверх», тщательно отслеживая, кто и где на социальной лестнице находится. Последние десять лет Битель, Сим и Лола жили в особняке, выстроенном с большой претензией, этаком макмэншн[8] стоимостью миллион долларов в Виндзор-Пайнсе, новом пригороде Атланты. Отчего-то мадам Фэбрикан упустила из виду, что в наше время нужно владеть по крайней мере шестью тысячами квадратных футов и пятью туалетами, чтобы считаться человеком.

Стремление Битель иметь все самое лучшее распространялось и на дочь. Любые свои поступки мадам Фэбрикан оправдывала родительским честолюбием. Фраза из романа «Жизнь — это вопрос, а дети — ответ» стала девизом Битель: она рассудила, что идти на все ради своего ребенка — самая правильная и достойная стратегия.

С этой целью мадам Фэбрикан перевезла свою маленькую семью в просторный двухкомнатный номер модного отеля «Сохо-хаус». Первые три дня в Нью-Йорке прошли в интенсивных поисках подходящего жилья для Лолы. Мама с дочкой пытались найти что-нибудь в Уэст-Виллидже — как из-за очарования района, призванного вдохновлять молодые сердца, так и из-за соседей, среди которых, согласно журналам, значились кино- и телезвезды, модные дизайнеры, музыканты и певцы. Идеальная квартира еще не нашлась, но Битель, женщина неуемной энергии, уже начала ее обставлять. Она заказала кровать и множество простыней и полотенец в огромном магазине-складе АВС Carpet. Добычу сложили при входе в номер, и Битель без сил повалилась на узкий диван, глядя на свои опухшие ноги и соображая, что с ними делать.

После долгих споров семейство решило искать квартиру за три тысячи долларов в месяц, что, как подчеркнул Сим, было больше среднего ежемесячного ипотечного взноса. За эту сумму они рассчитывали снять просторные апартаменты с террасой, но им показывали исключительно маленькие грязные комнаты под самой крышей. Если Лола будет жить в такой дыре, на нее, чего доброго, нападут на лестнице с ножом! Так не пойдет. Малышке нужно обеспечить безопасность. Ее квартира должна быть чистой и напоминать уменьшенную копию отчего дома.

У другой стены на кровати лицом вниз лежал Сим. Битель закрыла лицо руками.

— Сим, — позвала она. — Ты заказал столик в «Иль Посто»?

С кровати донесся приглушенный подушками стон.

— Значит, забыл? — уточнила Битель.

— Как раз собирался позвонить.

— Сейчас уже поздно. Консьерж сказал, в ресторане «Марио Батали» места заказывают за месяц.

— Можно поесть тут, — с надеждой сказал Сим, хотя и знал, что после очередного ужина в отеле жена и дочь будут целый вечер обдавать его арктическим холодом.

— Мы ужинали здесь уже дважды, — заворчала Битель. — Лола так хотела в «Иль Посто»! Это важно! Если она хочет добиться здесь успеха, ей нужно появляться в лучших ресторанах. В Нью-Йорке главное — засветиться в элитных кругах! Большинство друзей Лолы наверняка ходят в «Марио Батали» или хотя бы в «Бобби Флей».

Симу Фэбрикану слабо верилось, что вчерашние выпускники регулярно посещают рестораны, где ужин на одного стоит две с половиной сотни долларов, но по опыту знал — лучше не спорить.

— Я позвоню портье, — покорно произнес Сим. «И буду держать кулаки на счастье», — добавил мысленно.

Битель закрыла глаза и поджала губы, словно удерживая разочарованный вздох. В этом весь Сим: согласится взять что-то на себя, но будет тянуть так долго, что захочется плюнуть и сделать все самой.

Нетерпеливый жужжащий звонок — словно оса просится в комнату — немного разрядил напряжение.

— Лола пришла, — с облегчением сказала Битель, поднимаясь с дивана и ковыляя к двери. Лола с большой желтой сумкой для покупок на плече вихрем влетела в комнату и оживленно сунула руки матери под нос:

— Смотри, мам!

Битель внимательно осмотрела дочкины пальцы.

— Черный? — с ударением спросила она, имея в виду лак для ногтей.

— Тебя никто не заставляет делать черный маникюр, так что не бурчи. — Лола опустилась на колени и достала из сумки обувную коробку. — Смотри, какая прелесть! — Она сняла крышку и, шурша тонкой бумагой, двумя пальцами подняла за голенище золотой сапог на платформе с каблуком не меньше пяти дюймов.

— Но, детка… — в смятении начала Битель.

— Что?

— Сейчас лето.

— Ну и что? — возразила Лола. — Пойду в них на ужин. Мы же идем в «Иль Посто»?

Золотые сапоги и упоминание «Иль Посто» подняли Сима с кровати. Это был коротенький кругленький человечек, напоминавший лесной орешек. Наиболее заметной чертой Сима была выработанная за годы супружеской жизни привычка сливаться с фоном.

— Да кто же летом сапоги покупает? — укорил он дочь.

Лола проигнорировала замечание, сбрасывая черные кожаные босоножки с каблуком из люцита[9] и натягивая сапоги.

— Очень мило, — похвалил Сим, подхватывая тон остальных членов семьи. Пробыв в браке четверть века, он предпочитал лишний раз не подчеркивать свою принадлежность к мужскому полу, а вести себя нейтрально и иногда проявлять энтузиазм. Поддерживать хрупкое равновесие он выучился много лет назад, когда родилась Лола. Насколько он помнил, после рождения дочери его половая принадлежность была эффективно нейтрализована, за исключением четырех-пяти раз в год, когда супруга допускала его к своему телу.

— Я вам говорила, — бросила Лола, рассматривая себя в большом круглом зеркале над диваном. На каблуках ослепительное создание на голову возвышалось над родителями и капризничало так прелестно, что Битель пришлось напомнить себе — перед ней продукт ее собственных генов. Огорчение по поводу черных ногтей и траты денег было забыто.

Выросшая в эпоху, когда девушки балуют себя с несдержанностью римских правительниц, Лола напоминала кусок гранита, который шлифовали и полировали, пока он не стал напоминать мрамор. Ростом пять футов восемь дюймов, весом сто тридцать фунтов, с силиконовой грудью, которую выгодно подчеркивали кружевные бюстгальтеры Victoria's Secret, белоснежными и безупречными зубами, орехово-карими глазами, осененными удлиненными тушью ресницами, и обработанной всевозможными скрабами и увлажняющими лосьонами кожей, Лола жалела лишь, что у нее слишком маленький рот. Но губы выглядели пухлыми и соблазнительными благодаря регулярным инъекциям коллагена.

Довольная своим видом, Лола плюхнулась на диван рядом с матерью.

— Ты купила простыни, которые я хотела?

— И простыни, и полотенца. Как прошло собеседование? Тебя взяли?

— А вакансии нет, как обычно, — сообщила Лола, направив пульт на телевизор. — Женщина, проводившая собеседование, была настроена враждебно, ну и я не выдержала.

— Нужно всегда оставаться вежливой и любезной, с кем бы ты ни говорила, — сказала Битель.

— Это превратит меня в лицемерку! — возмутилась Лола.

Из угла, где сидел Сим, послышалось приглушенное фырканье.

— Так, прекратили веселиться, — твердо заявила Битель и повернулась к дочери: — Дорогая, ты должна найти работу, иначе…

Лола посмотрела на мать. Устав от постоянной опеки, она решила наказать Битель, не сразу сообщив о Филиппе Окленде. Выдерживая паузу, она некоторое время переключала каналы. Дойдя до четырехсотого, Лола решила, что смотреть нечего, и только тогда сказала:

— Я сегодня кое-что узнала. Филипп Окленд, писатель, ищет помощницу.

— Филипп Окленд? — оживилась Битель.

— Ему нужен референт, искать информацию в Интернете. На собеседовании я познакомилась с девушкой, она сбросила мне на «мыло» его данные, я ему написала, и он ответил. Собеседование на следующей неделе.

На секунду Битель лишилась дара речи.

— Дорогая, это же великолепно! — Она притянула к себе дочь и ласково обняла ее. — Филипп Окленд именно тот человек, ради которого ты приехала в Нью-Йорк. Он один из ведущих сценаристов. Подумай о круге его знакомых! Представляешь, с кем ты сможешь через него познакомиться! — Сочтя момент подходящим, Битель добавила: — Вот чего я всегда для тебя хотела, но просто не ожидала, что все произойдет так скоро.

Лола вывернулась из цепких материнских объятий.

— Еще ничего не произошло. Он меня пока не взял.

— Куда он денется, — пожала плечами Битель и встала: — Тебе нужен новый костюм. Слава Богу, Jeffrey за углом.

При слове «Jeffrey» Сим содрогнулся. Это был один из самых дорогих магазинов на Манхэттене.

— Мы же только что там были, — осторожно напомнил он.

— О, Сим, — упрекнула его Битель, — не будь глупцом! Давай поднимайся, мы идем в магазин. А потом у нас встреча с Брендой Лиш, она хочет показать еще две квартиры. Господи, я так взволнована, просто не знаю, за что хвататься!

Через пятнадцать минут все трое вышли из «Сохо-хауса» и направились к Девятой авеню. Лола решила произвести фурор новыми сапогами и своего добилась: сверкая золотой кожей и огромной платформой, она упивалась изумленными взглядами прохожих. Через несколько шагов они остановились, и Сим открыл карту на своем айфоне.

— Нам сначала прямо, а на развилке нужно брать левее, — говорил он, сверяясь с экраном. — Во всяком случае, мне так кажется, — добавил Сим. Несколько дней в Уэст-Виллидже превратились в сплошное ориентирование на местности.

— Ой, пап, не позорься, — не выдержала Лола и решительно пошла вперед. Шагая по мощенной булыжником улице, она самодовольно думала, что во всех смыслах уверенно обгоняет родителей с их невыносимой медлительностью. Накануне вечером отец минут десять набирался смелости поднять руку и остановить такси.

Фэбриканы встретились с риелтором Брендой Лиш на Десятой Западной улице у простого белого кирпичного дома — таких много строили в городе в шестидесятые годы прошлого века для людей среднего достатка. Как правило, Бренда не связывалась с мелкой сошкой, искавшей съемное жилье, но Сим был знакомым одного из крупных клиентов Бренды, и тот попросил ее помочь. Клиент потратил на квартиру несколько миллионов долларов, поэтому Бренда была счастлива посодействовать этим милым людям с их красавицей дочерью.

— По-моему, идеальный вариант, — жизнерадостным, приподнятым голосом говорила Бренда. — В здании круглосуточно дежурит швейцар, живет здесь в основном молодежь, а уж района лучше Уэст-Виллиджа не найти.

Квартира оказалась студией с отдельной кухней и гардеробной. Окна выходили на юг — света было много. Стоило это великолепие три с половиной тысячи в месяц.

— Какая маленькая, — посетовала Лола.

— Риелторы в таких случаях говорят «уютная», — поправила Бренда.

— Получается, спать придется прямо в гостиной? А если я позову гостей? Они же увидят мою кровать!

— Купите складной диван, — весело посоветовала Бренда.

— Кошмар какой! — возмутилась Лола. — Чтобы я спала на складном диване?

Бренде, недавно вернувшейся из поездки в Индию, где она видела, как люди спят на джутовых циновках, бетонных плитах и вообще на голой земле, с трудом удалось сохранить приветливое выражение лица.

Битель с сомнением взглянула на Лолу, стараясь понять ее настроение.

— А нельзя ли посмотреть что-нибудь еще? — спросила она Бренду. — Квартирку побольше?

— Честно говоря, я показала вам все имеющееся жилье за эту цену, — ответила та. — Если вы согласитесь на другой район, я легко подберу вам двухкомнатную.

— Я хочу жить в Уэст-Виллидже, — упрямо сказала Лола.

— Но почему, детка? — не выдержал отец. — Это же все равно Манхэттен, какой район ни возьми!

— Да, так многие считают, — подтвердила Бренда, ожидая ответа.

Сложив руки на груди, Лола повернулась к родителям спиной, глядя в окно.

— Кэрри Брэдшоу жила в Уэст-Виллидже, — сказала она.

— А-а… — поняла Бренда. — В этом здании есть еще одна квартира. Пожалуй, как раз то, что вы ищете, только она намного дороже.

— Сколько? — обреченно спросил Сим.

— Шесть тысяч в месяц.

Сим Фэбрикан плохо спал той ночью. Таких беспокойных снов он не видел много лет, с тех пор как взял ипотеку на дом в Виндзор-Пайнсе за восемьсот тысяч долларов. Битель убедила его, что это делается ради будущего семьи в условиях ожесточенной конкуренции в мире, где фасад не менее важен, чем сущность. Вернее, где фасад и есть сущность. Мысль о таком чудовищном долге бросала Сима в пот, но он никогда не делился переживаниями с женой и дочерью.

Сейчас, лежа рядом с крепко спящей супругой на широкой кровати с крахмальными простынями, Сим напоминал себе, что весь мир — вернее, весь мир приличных, преуспевающих и честных людей — вертится благодаря страху. Даже его самого подгоняет страх — он боялся терактов, стрельбы в школах, съехавших с катушек маньяков. Сим был, что называется, технарем и последние три года занимался разработкой системы раннего предупреждения людей об опасности через эсэмэс-сообщения, чтобы они вовремя могли изменить свой маршрут и избежать риска. Но порой ему приходило в голову, что глобальный ужас лишь маскируют страхи помельче, от которых всю жизнь убегают отдельные индивидуумы: боязнь не потянуть, отстать от других, не реализовать свой потенциал или талант. В конце концов, каждый мечтает о счастливой беззаботной жизни, полной приятных и удивительных событий, где нет места страданиям и смерти в результате нелепой случайности, а главное — о жизни, где сбываются мечты.

Поэтому, как с горечью понял Сим, ему придется снова рефинансировать ипотеку, чтобы дочка не ютилась в Большом Яблоке как червяк. Сим не мог взять в толк, откуда взялась эта мечта о роскошной жизни, что именно Лола хочет найти в Нью-Йорке и почему это для нее так важно, но он знал: если сейчас проявить прижимистость и осмотрительность, остаток дней несчастная дочь будет терзаться мыслями «Что, если бы?..» и «Вот если бы…», а то и «Неужели я достойна только этого?».

Глава 3

— Это я, твой гениальный племянник, — шутливо сказал Филипп, постучав утром в дверь Инид.

— Ты как раз вовремя, — отозвалась она, звеня связкой ключей. — Знаешь, что это такое? Ключи от триплекса миссис Хотон.

— Тебе их отдали? — удивился Филипп.

— Как почетный президент домового комитета в отставке, я имею некоторые привилегии.

— Значит, детки все же решили продать?..

— И как можно быстрее — они считают, что цены на недвижимость будут падать. Внуки поднялись наверх, открыли квартиру бабки и пришли в ужас от ситцевой оргии в цветочек. «Стиль светской дамы, около 1983 года», — усмехнулась Инид.

— Ты давно там не была? — спросил он.

— Да я вообще туда поднималась всего пару раз. Луиза в последние годы не любила гостей.

В дверь поскреблись — вошли Минди Гуч и риелтор Бренда Лиш.

— Ого, — сказала Минди, пристально глядя на Филиппа и Инид. — Да тут народу прямо как на вокзале.

— Здравствуй, дорогая Минди, — поприветствовала соседку Инид.

— Здравствуйте, — холодно ответила Минди. — Стало быть, ключи у вас?

— Разве Роберто вам не сказал? — невинно удивилась Инид. — Я забрала их вчера днем.

Филипп взглянул на Минди, но промолчал. Он смутно помнил, кто она такая и что ее муж писатель, но, не зная членов семьи Гуч лично, никогда не здоровался с ними. Как часто бывает в таких случаях, Минди с Джеймсом решили, что Окленд — заносчивый и надменный тип, слишком пафосный, чтобы по-человечески здороваться, и не преминули записать его в заклятые враги.

— Вы Филипп Окленд, — отчеканила Минди, подавляя искушение вцепиться известному сценаристу в физиономию, но не желая опускаться до его уровня.

— Да, — кивнул он.

— Меня зовут Минди Гуч. Вам известно, кто я, Филипп. Я живу здесь с моим мужем, Джеймсом Гучем. У вас с ним один издатель, между прочим, — Редмон Ричардли!

— А, да, да, — согласился Филипп. — Я и не знал.

— Ну, зато теперь вы все знаете, поэтому в следующий раз потрудитесь здороваться при встрече.

— А что, я не здороваюсь? — удивился Филипп.

— Нет, — отрезала Минди.

— Квартира просто изумительная, — вмешалась Бренда, желая немного охладить перепалку воюющих соседей. Разумеется, когда на кону такая жемчужина, не избежать множества мелких стычек.

Вчетвером они поднялись по лестнице на верхний этаж, превращенный в бальный зал с купольным потолком шестнадцати футов высотой и огромным мраморным камином у дальней стены. Сердце Минди забилось быстрее. Она всегда мечтала жить в такой квартире, в похожей комнате, в настоящем замке на неприступной скале с панорамным, на триста шестьдесят градусов, видом на Манхэттен. Было удивительно светло. Каждый ньюйоркец мечтает о свете в доме, и лишь немногим выпадает такая удача. Живи она здесь, а не в полуподвальной кроличьей норе, может, и узнала бы, что такое счастье…

— Я тут думала, — подала голос Инид. — Может, разделить квартиру и продать поэтажно?

Да, готова была согласиться Минди, может, они с Джеймсом наберут денег на верхний этаж?

— Для этого потребуется специальный кворум домового комитета, — напомнила она.

— И сколько времени это займет? — спросила Бренда.

Минди взглянула на Инид:

— Ну, все зависит от того, как пойдет дело.

— Боюсь, это неудачная идея, — вмешалась Бренда. — Подобную квартиру еще никогда не продавали на Манхэттене, тем более в этом районе. Триплекс уникален, его нужно занести в Национальный реестр исторических мест…

— Здание давно там числится, но только его экстерьер. А квартиры туда не входят. Жильцы имеют право поступать с ними по своему усмотрению, — сказала Инид.

— Очень жаль, — сказала Бренда. — Если квартира занесена в Национальный реестр, это привлекает приличных людей, способных ценить красоту и историю. Тогда хозяева уже не могут сбивать декоративную лепнину, например.

— Мы не собираемся превращать наш дом в музей, — возразила Минди.

— Сколько примерно стоит эта квартира? — спросила Инид.

— По моей оценке, триплекс можно продать миллионов за двадцать. Если вы разделите квартиру, то сильно потеряете в деньгах: каждый этаж оценят в сумму не более трех с половиной миллионов.

Минди вернулась к себе, опьянев от волнения. Неподвижный воздух квартиры показался ей спертым, удушающим. Летом в погожие дни, когда солнце поднималось достаточно высоко, узкие полосы света просачивались в дальние комнаты, выходившие в выложенный бетонной плиткой маленький внутренний дворик шириной восемь футов. Они с Джеймсом давно подумывали облагородить патио, но дальше планов дело не шло: любая переделка требовала не только одобрения домового комитета, что не представляло особой проблемы, но и материалов, рабочих, а вешать себе на шею еще и ремонт в дополнение к повседневным обязанностям Минди сочла непосильным. Поэтому за десять лет, которые они здесь прожили, дворик не изменился — все тот же потрескавшийся бетонный квадрат с проросшими кое-где пучками жесткой травы; картину довершали маленький мангал и три складных стула.

У себя в кабинете Минди отыскала последнюю выписку с банковского счета и прикинула сумму семейных накоплений: на сберегательном счете у них двести пятьдесят семь тысяч, на пенсионном — сорок, тридцать на чековом счете и около десяти тысяч в акциях. Когда-то Джеймс хотел вложить деньги в фондовый рынок, но Минди сказала: «Я что, похожа на идиотку, швыряющуюся деньгами? Фондовая биржа — это легализованная азартная игра, а ты знаешь мое отношение к азартным играм — к лото, например». Итак, получилось около семисот тысяч долларов. Да, это больше, чем у многих других американцев, но в мире, где вращались Гучи, это были жалкие крохи. Частная школа для Сэма стоила тридцать пять тысяч в год, колледж обойдется минимум в полтораста. Правда, их полуподвальная квартира, купленная по частям во время падения цен на недвижимость в середине девяностых, стоила теперь по меньшей мере миллион, но для покупки пентхауса по-прежнему не хватало полутора миллионов долларов.

«Может, продать все и махнуть на Карибы?» — подумала Минди.

Сколько стоит дом на Карибах? Сто, двести тысяч? Она будет плавать, резать салаты, читать, а Джеймс будет писать трогательные романы о местных заварушках. Да, это означает сдаться, ну и что? Единственная заминка — Сэм. От Карибов он будет в восторге, но на пользу ли ему такая перемена? Прекрасный, милый мальчик — несмотря на то что абсолютно гениален, ничуть не задирает нос из-за своих способностей, в отличие от некоторых приятелей. Отъезд из Нью-Йорка поставит крест на образовании ребенка — доступ в «Лигу плюща» для него автоматически закроется. «Нет, — покачала головой Минди, — мы не сдадимся. Мы проявим волю. Мы останемся в Нью-Йорке, вцепимся ногтями в бетон, если это нужно для счастья Сэма».

От резкого звонка в дверь она подскочила. Кто бы это мог быть? Наверное, Джеймс, накупивший дорогущей еды в «Ситарелле» и в очередной раз забывший ключи.

Однако это оказалась Инид Мерль.

— Сэм дома? — поинтересовалась она. — Мне нужно установить новую программу, хотела спросить, не поможет ли он.

К Сэму весь дом обращался с техническими проблемами. Если у кого-то глючил ноутбук, звонили Сэму, юному компьютерному гению, который организовал «скорую техпомощь» на дому и за небольшую мзду налаживал технику всем соседям.

— Сэма нет, — ответила Минди. — Уехал на несколько дней.

— Перемена обстановки всегда полезна. Куда?

Минди стояла в дверях, загораживая проход. Она не хотела, чтобы Инид видела ее квартиру — не столько из желания скрыть от посторонних глаз свою частную жизнь, сколько от ощущения неловкости. К тому же ее враждебное отношение к Филиппу до некоторой степени распространялось и на Инид как на его близкую родственницу.

— На север штата с приятелями. Я скажу ему подняться к вам, когда он вернется.

Инид не двинулась с места.

— Что вы думаете? — спросила она.

— О чем? — растерялась Минди.

— Мысль разделить триплекс кажется мне удачной.

— Не знала, что вы заинтересованы, — съязвила Минди.

— Я живу здесь дольше шестидесяти лет. Естественно, меня интересует все, что происходит в доме.

— Я ценю ваше мнение, Инид, но вы уже не в домовом комитете.

— Формально нет, — ответила та. — Но у меня много друзей.

— У меня тоже, — сказала Минди, хотя сильно в этом сомневалась.

— Если разделить квартиру, ее сможет купить кто-то из наших жильцов. Это сбережет вам много времени и сил.

Ясно, подумала Минди, Инид хочет приобрести нижний этаж для Филиппа. Разумно. Окленд проделает вход прямо из своей квартиры. И деньги у него, наверное, найдутся — если не на весь триплекс, то на один этаж уж точно!

— Я подумаю, — пообещала она, плотно закрыла дверь и вернулась к подсчетам. Как ни складывай, мрачно подумала Минди, все равно не хватает, и ничего не поделаешь. Ну, значит, и Окленд своего этажа не получит. Если они с Джеймсом не могут позволить себе пентхаус, с какой стати отдавать Окленду этот лакомый кусок?

— Закрывай «Сандерсон против Инглиша», — говорила в трубку Аннализа Райс. — Все совершенно ясно. Моральная сторона дела всегда трогает присяжных.

— Черт побери, Райс, — прозвучал мужской голос на другом конце провода. — Для чего тебе понадобилось переезжать в Нью-Йорк и бросать меня?

— Перемены, Райли, — ответила Аннализа, — всегда к лучшему, помнишь пословицу?

— Я тебя знаю, — сказал Райли. — Ты, наверное, уже занимаешься крупным проектом. Ведешь чью-нибудь предвыборную кампанию или сама баллотируешься?

— Нет, — засмеялась она. — Я развернулась на сто восемьдесят градусов. Ты не поверишь, чем я сейчас занимаюсь.

— Неужели помогаешь бездомным?

— Тусуюсь с богатыми. Мы едем в Хэмптонс на выходные.

Райли тоже засмеялся:

— Я всегда считал тебя слишком гламурной для Вашингтона.

— Черт тебя побери, Райли, — растроганно сказала Аннализа. — Как я по всем вам соскучилась!

— Ты можешь вернуться в любой момент.

— Слишком поздно, — отозвалась Аннализа, попрощалась и нажала отбой, другой рукой собирая огненно-рыжие волосы в привычный «конский хвост». Подойдя к окну, она откинула тяжелые золотистые шторы и посмотрела на улицу, шумевшую далеко внизу. Смертельно устав от кондиционированной атмосферы сьюта, Аннализа дернула створку окна, желая глотнуть свежего воздуха, но вспомнила, что окна наглухо задраены. На часах было три. На сборы и дорогу до вертодрома еще уйма времени, но Аннализа не знала, что брать с собой. Что носят в курортном районе Хэмптонс по выходным?

— Пол, что мне взять? — спросила она утром.

— Господи, я не знаю, — отмахнулся супруг, спешно собираясь, чтобы выйти из гостиницы ровно в семь. Сидя на краешке подушки, он натягивал шелковые носки и итальянские туфли. Раньше Пол никогда не носил дорогую обувь — правда, до переезда в Нью-Йорк в этом не было необходимости: в Вашингтоне Райс ходил в кожаных кроссовках Adidas.

— Новые? — поинтересовалась Аннализа, имея в виду туфли.

— Ну, это как посмотреть, — ответил Пол. — Что значит новые? Проносил полгода или купил вчера? На этот вопрос можно ответить, лишь хорошо зная того, кто спрашивает.

Аннализа рассмеялась:

— Пол, ну ты правда должен мне помочь! Мы же едем к твоим друзьям!

— К партнерам, — поправил Пол. — Да какая разница? Ты все равно будешь там самой красивой.

— Это Хэмптонс, там свой дресс-код.

— Ну, позвони жене Сэнди, Конни.

— Но я ее не знаю, — возразила Аннализа.

— Как это не знаешь? Она ведь жена Сэнди!

— Ох, Пол, — вздохнула Аннализа. Так не принято, подумала она, но решила не объяснять — Пол все равно не поймет.

Муж наклонился над кроватью поцеловать Аннализу на прощание.

— Сегодня смотришь квартиры? — спросил он.

— Я их каждый день смотрю. Думаешь, за пятнадцать миллионов легко найти что-нибудь стоящее?

— Если мало, предложи больше, — великодушно позволил Пол.

— Я люблю тебя, — сказала она ему вслед.

Аннализа почти решилась спросить у риелтора, что носят в Хэмптонс, но, судя по внешности Эммы, ответ вряд ли оказался бы удовлетворительным. Риелторше было за шестьдесят, но тюнинг у нее был наисовременнейший. Брови, в результате подтяжки оказавшиеся на лбу, силиконовые губы, крупные вставные зубы и волосы, грубые и темные у корней и тонкие и светлые на концах, отвлекали Аннализу, но Эмма считалась лучшим риелтором в Верхнем Ист-Сайде.

— Я понимаю, что у вас много денег, — говорила она. — Но мало ли у кого сейчас есть средства. Связи, вот что главное. Какие у вас есть престижные знакомства?

— Президент США подойдет? — спросила Аннализа.

— Он напишет вам рекомендательное письмо? — спросила Эмма, не уловив сарказма.

— Пожалуй, нет, — ответила Аннализа, — учитывая, что я назвала его администрацию недоразумением.

— Не вы одна, — усмехнулась ее собеседница.

— Да, но я сказала это в прямом эфире. Я была постоянной гостьей в «Вашингтонском утре».

— Тогда президент не подойдет.

— Может, Сэнди Брюэр? — поколебавшись, рискнула Аннализа.

— Кто это?

— С ним работает мой муж.

— Но кто он?

— Он управляет фондом, — лаконично сообщила Аннализа. Пол неоднократно внушал ей не распространяться о его работе, объяснив, что у них, в мире хеджевых фондов, есть что-то похожее на тайное братство вроде «Черепов и костей» в Йеле.

— Значит, менеджер хеджевого фонда, — безошибочно угадала Эмма. — Никто не знает, кто эти люди, и не рвется водить с ними компанию. Нет, это не подойдет. — Эмма смерила Аннализу взглядом: — Но дело не только в вашем супруге. Вашу кандидатуру тоже должен одобрить домовый комитет.

— Я юрист, — ответила Аннализа. — Вряд ли это вызовет у кого-то возражения.

— А специализация?

— Коллективные иски и прочее.

— Тогда возражения точно будут, — заверила Эмма. — Разве вы не навязываете адвокатские услуги пострадавшим от несчастных случаев? — Она покачала головой. — Давайте подберем вам особняк, тогда никакой комитет не помешает.

Утром того дня, когда Аннализа и Пол уезжали в Хэмптонс, Эмма показала заказчице три таунхауса. В одном царил жуткий беспорядок, пахло молоком и грязными пеленками, повсюду валялись игрушки. Во втором доме их встретила женщина лет тридцати, державшая на руках непоседливого мальчика лет двух.

— Великолепный дом, — нахваливала хозяйка.

— Почему тогда продаете? — не удержалась от вопроса Аннализа.

— Мы переезжаем в деревню, у нас там коттедж, уже заканчивают большую пристройку. Детям лучше расти на свежем воздухе, не правда ли?

Третий дом оказался больше и не таким дорогим. Загвоздка была в том, что он был разделен на квартиры, большинство которых были заняты жильцами.

— Жильцов придется выставить. Обычно это не проблема — дадите им по пятьдесят тысяч наличными, и они живо соберут вещи, — учила Эмма.

— И куда они денутся? — спросила Аннализа.

— Найдут где-нибудь хорошую чистую «однушку», — пожала плечами Эмма. — Или переедут во Флориду.

— Выгонять людей из дома как-то не по-человечески, — замялась Аннализа. — Это противоречит моим моральным принципам.

— Не можете же вы остановить прогресс! — возразила Эмма.

В тот день поиски жилья так и не увенчались успехом. Райсам предстояло остаться в «Уолдорф-Астории» на неопределенный срок.

Аннализа позвонила мужу:

— Ничего подходящего. Может, нам пока снять жилье?

— И переезжать дважды? Это эргономически невыгодно.

— Пол, я с ума сойду, если мы останемся в отеле еще хоть на день. От общества Эммы я скоро чокнусь. Ее лицо меня пугает.

— Давай возьмем больший номер. Вещи перенесут горничные.

— Дорого, — вздохнула Аннализа.

— Ну и что? Я тебя люблю, — сказал Пол.

Аннализа спустилась вниз, в оживленный вестибюль. Приезжая в Нью-Йорк по делам, она всегда останавливалась тут. Отель казался ей роскошным — великолепные лестницы, бронзовые украшения, дорогие произведения искусства за сверкающим стеклом. «Уолдорф-Астория» — идеальное место для туристов и живущих в пригородах деловых людей, но этот отель как артистка кабаре: перья, глянец — залюбуешься, если не присматриваться. Поселившись здесь, Аннализа, сидя без дела, начала замечать вытертые ковры, грязноватый хрусталь люстр и дешевую синтетику, из которой сшита форменная одежда служащих.

К счастью, нашелся более просторный номер. Менеджер с одутловатым лицом и толстыми отвисшими щеками, оттягивавшими кожу под глазами, сообщил, что там две спальни, гостиная, бар и четыре ванных комнаты. Стоило это великолепие две пятьсот в сутки, но если снять на месяц, то администрация даст скидку и получится сорок тысяч. Ощущая прилив адреналина, Аннализа согласилась, даже не посмотрев номер, — ее радовал перерыв в монотонном течении последних недель.

Поднявшись к себе, она открыла сейф и достала выложенные бриллиантами часы, подарок Пола на день рождения. Аннализа не представляла, сколько они стоят — тысяч двадцать, наверное, — но их наличие каким-то образом оправдывало стоимость нового номера. На ее вкус, часики были излишне броскими, но Пол заметит, если не взять их в Хэмптонс. Впервые развязывая ленточку на голубом футляре ручной работы, за напускной небрежностью мужа Аннализа уловила мальчишеское нетерпение, опасение и гордость. Когда она достала часики, Пол торжественно застегнул ремешок на ее запястье.

— Тебе нравится? — спросил он.

— Очень, — с жаром солгала Аннализа. — Очень нравятся!

— У всех жен наших партнеров есть такие. Теперь и ты на уровне… — Заметив выражение ее лица, Пол поспешил добавить: — Если ты не против, конечно.

— Мы не подстраиваемся под чьи-то стандарты, — напомнила ему Аннализа. — За это нас и любят.

В темно-синюю парусиновую сумку на колесиках она уложила купальник, шорты и три скромные блузки с застежкой снизу доверху. В последний момент она сунула туда же простое черное платье без рукавов и лодочки на удобном невысоком каблуке — на случай торжественного обеда. Платье не было летним, но Аннализа решила, что сойдет. Надев белую футболку, джинсы и желтые кроссовки Converse, она взяла сумку и пошла вниз. Выстояв очередь на такси, Аннализа приехала на вертодром на Двадцать третьей улице к половине пятого, с запасом в тридцать минут, — теперь она всегда приезжала раньше и, как ей казалось, тратила массу времени на ожидание. Вертодром находился возле ФДР-драйв.[10] От июльской жары, выхлопов стоявших в пробке машин и вонючих испарений Ист-Ривер было трудно дышать. Аннализа немного погуляла по причалу над мутной коричневой водой, поглядывая на пластиковую бутылку, прибитую течением к краю деревянного настила, и на использованный презерватив, мирно проплывавший мимо.

Она снова посмотрела на часы. Пол приедет не раньше и не позже, а точно вовремя — в шестнадцать пятьдесят пять, как обещал. И действительно, ровно без пяти пять за ограду из съемных цепочек въехал кроссовер, из которого выбрался Пол. Он взял с заднего сиденья портфель и маленький жесткий чемодан от Louis Vuitton, обитый черным сафьяном. До недавнего времени Аннализа понятия не имела, что Полу нравятся подобные вещи. Но теперь он почти каждую неделю покупал что-нибудь дорогое. На прошлой неделе это был ящик для сигар от Asprey, при том что Пол не курил.

Он шел к ней, на ходу разговаривая по мобильному. Пол был высокого роста и немного сутулился, словно опасался стукнуться обо что-то макушкой. Не прерывая телефонного разговора, он приветственно помахал пилоту гидроплана и проследил за погрузкой багажа, пока стюард помогал Аннализе перейти с причала на борт. Внутри оказалось восемь сидений, обитых бархатистой бледно-желтой замшей, и пока Пол и Аннализа были единственными пассажирами. Закончив разговор, Пол уселся на ряд впереди жены.

— Пол! — сказала Аннализа нерешительно и немного обиженно.

Пол Райс носил очки, его мягкие темные вьющиеся волосы всегда были немного растрепаны. Его можно было бы назвать красивым, если бы не тяжелые веки и щербинка между зубами. Одаренный математик, Пол стал одним из самых молодых студентов, когда-либо удостоенных степени доктора философии в Джорджтаунском университете. Все считали, что Нобелевская премия у него в кармане, но полгода назад он согласился работать с Сэнди Брюэром и буквально через два дня перебрался в Нью-Йорк, поселившись в маленькой гостинице на Пятьдесят седьмой Восточной улице. Когда встал вопрос о переезде, Аннализа присоединилась к мужу, но они прожили в разлуке долгих пять месяцев, и некоторое отчуждение еще сохранялось.

— Разве ты не хочешь сидеть рядом со мной? — не выдержала Аннализа, которая терпеть не могла о чем-то просить.

— Салон очень маленький, — ответил Пол. — Зачем тесниться? У нас впереди все выходные.

— Ладно. — Она решила не спорить по мелочам и стала смотреть в окно. К гидроплану бежал запыхавшийся мужчина лет пятидесяти. Новый пассажир, веснушчатый и почти безволосый, как экзотическая порода кошек, был одет в бело-черные туфли и белый льняной костюм, из кармашка которого выглядывал темно-синий шелковый платочек, а в руке держал плетеную шляпу. Отдав сумку пилоту, он поднялся в салон и сел позади Аннализы.

— Привет. — Он протянул руку над спинками сидений. — Меня зовут Билли Личфилд.

— Аннализа Райс.

— Полагаю, вы тоже летите к Брюэрам? Вы подруга Конни?

— Мой муж работает у Сэнди Брюэра.

— А-а… — протянул Билли Личфилд. — Значит, вы новый элемент?

— Да, — улыбнулась Аннализа.

— А этот джентльмен — ваш муж?

Пол что-то читал на дисплее айфона.

— Пол, — позвала Аннализа. Тот чуть повернул голову. — Познакомься с Билли Личфилдом.

Пол одарил соседа по гидроплану беглой улыбкой и вновь уткнулся в свой айфон. Он не любил случайных знакомств и неизвестных типов. Аннализа поспешила загладить неучтивость супруга избыточным дружелюбием.

— А вы друг Конни? — спросила она.

— Скорее уж друг семьи. Но, отвечая на ваш вопрос, — да, мы с Конни — старые знакомые.

Возникла пауза — Аннализа не знала, чем ее заполнить. Билли Личфилд с любезной улыбкой спросил:

— Вам случалось посещать Хэмптонс?

Она отрицательно покачала головой.

— О, тогда вас ждет большое удовольствие. У Сэнди и Конни великолепный дом по проекту Питера Кука. Иногда Питеру изменяет чувство меры, но особняк Брюэров — одно из его лучших творений.

— Понятно.

— Вы знаете, кто такой Питер Кук? — уточнил Билли.

— Честно признаться, нет. Я юрист, и…

— А-а… — кивнул Билли Личфилд, словно это все объясняло. — Он архитектор. Поначалу некоторые считали, что Кук изуродовал Ист-Энд своими микродворцами, но в конце концов привыкли и полюбили их. Кук сейчас самый модный архитектор, меньше чем за десять миллионов за проект не берется. — Пилот включил моторы гидроплана. — Обожаю уик-энды. А вы? — понизив голос и подавшись вперед, спросил Билли. — Лететь туда, где трава зеленее, пусть даже на пару дней… — Он оглядел Аннализу с ног до головы. — Вы из Нью-Йорка?

— С недавних пор.

— Живете в Верхнем Ист-Сайде?

— Пока еще нигде не живем.

— Дорогая моя, — проникновенно сказал Билли. — Не может быть, чтобы вы и ваш замечательный супруг в рубашечке от Paul Smith за две тысячи долларов жили на улице в картонной коробке.

— Мы снимаем номер в «Уолдорф-Астории» и подыскиваем квартиру или дом.

— Почему именно в «Уолдорфе»?

— Я всегда там останавливалась, когда приезжала по делам.

— Ясно, — хмыкнул Билли.

Аннализа невольно смутилась под его пристальным взглядом. Она привыкла быть в центре внимания, с раннего детства выделяясь огненно-рыжими волосами, высокими скулами и светло-серыми глазами. Мужчины влюблялись в нее мгновенно, бездумно, и она научилась не замечать красноречивые знаки мужского интереса. Но Билли смотрел как-то иначе — разглядывал оценивающе, словно вазу драгоценного китайского фарфора. Аннализа смущенно отвернулась, и Билли залюбовался ее профилем. Красоту этой женщины нельзя назвать классической, подумал Личфилд, но она уникальна. Один раз увидев такое лицо, невозможно его забыть. Новая знакомая совершенно не пользовалась косметикой, а волосы гладко зачесывала назад, собирая в «конский хвост». Уверенная в себе малышка, подумал он, если решила обходиться без украшений, за исключением платиновых часиков Chopard с бриллиантами на запястье — изящный штрих. Налюбовавшись женой попутчика, Билли перенес свое внимание на него самого, не столь привлекательного внешне. От Конни Брюэр он слышал, что Пол Райс — математический гений. Раз он работает с Сэнди, значит, богат, а это все, что требуется от мужчины в нью-йоркском обществе: тон задают жены. Пока гидроплан выруливал по неспокойным водам Ист-Ривер, очень довольный Билли поудобнее устроился в кресле. Аннализа и Пол Райс его заинтриговали. Уик-энд обещал быть интересным.

Набрав скорость, гидроплан поднялся над Куинсом с бесчисленными рядами крохотных домиков и взял курс на середину пролива Лонг-Айленд, сверкавшего, как бриллианты в часах Аннализы. Затем они повернули на юг и полетели над бесконечными зелеными пастбищами и кукурузными полями. Вскоре внизу снова появилась вода, и самолет начал снижаться над узкой небольшой бухтой.

Билли Личфилд прикоснулся к плечу Аннализы.

— Это райский уголок, — сказал он. — Я, знаете ли, бывал везде. Здесь красиво, как в Сен-Тропезе, на Капри или другом известном курорте. Вот почему Хэмптонс никогда не выйдет из моды, что бы там ни говорили.

Самолет подрулил к ослепительно чистому белому причалу. Газон, ухоженный, как поле для гольфа, поднимался вверх по склону длинного пологого холма, на вершине которого стоял под черепичной крышей огромный, с башенками, дом из розового камня. Рядом с причалом на траве находились две мототележки — в таких перевозят игроков в гольф.

Сэнди Брюэр встретил их на причале. Самым примечательным в нем было имя, в остальном он оказался удивительно безликим — бесцветные волосы, невзрачная внешность.

— Конни велела доставить тебя с корабля прямо на бал, — обратился он к Билли. — У нее какая-то проблема с десертом. А Полу и Аннализе я покажу наши владения.

И Билли вместе с багажом мгновенно увезли на одной из мототележек.

Во вторую на заднее сиденье села Аннализа. Пол расположился впереди, рядом с Сэнди, который то и дело оборачивался к гостье.

— Вы уже бывали тут? — спросил он.

— Вообще-то нет, — ответила она.

— У нас здесь пятьдесят акров, — сказал Сэнди. — Это огромная территория. В Монтане мы недавно купили ранчо в тысячу акров, но Монтана — совершенно другое дело. Там, если у тебя нет тысячи акров земли, ты никто. В районе Хэмптонс владелец пяти акров считается уже фигурой, его даже могут принять в члены клуба Bath and Tennis в Саутгемптоне. Но мы с Конни не любим бывать там, где собираются толпы, нам по душе уединение. Когда мы сюда приезжаем, об этом никто не знает.

Час спустя, когда гости осмотрели два бассейна (один спортивный, другой в виде пруда с водопадом), домик для гостей, зоопарк, птичник, оранжерею, где Сэнди лично руководил разведением редких сортов тюльпанов, миниатюрную конюшню, сарай для коз, три теннисных корта с трибунами, бейсбольное поле, баскетбольную площадку, детскую беседку в старинном стиле, крытый корт для игры в сквош, винокурню с ультрасовременными бетонными чанами, пять акров виноградника, фруктовый сад, огород и декоративный пруд с золотыми рыбками, Сэнди проводил Аннализу и Пола в дом. Из холла две широкие мраморные лестницы вели вправо и влево. Пол ушел с Сэнди обсудить какие-то дела, а Аннализу увела прислуга-гватемалка, жестами пригласив подняться за ней по лестнице. Пройдя гостиную на втором этаже, они миновали несколько закрытых дверей и наконец вошли в комнату для гостей с двумя ванными и огромной кроватью с балдахином. Застекленные двери вели на балкон с видом на идеально гладкий газон и беспокойный океан. Парусиновая сумка была распакована, и скромный запас одежды Аннализы выглядел особенно жалко в просторном, как комната, кедровом шкафу. Она вошла внутрь, с наслаждением вдохнув аромат дерева, решила обязательно рассказать об этом Полу и пошла вниз искать его.

На застекленной террасе, заставленной розовыми шелковыми шезлонгами, она увидела хозяйку дома Конни в компании Билли Личфилда.

— Могу представить, как это неприятно, — сочувствовала Конни гостю.

— Извините, — спохватилась Аннализа, сообразив, что помешала их беседе.

Конни, в прошлом известная балерина, проворно встала. Длинные прямые светлые волосы доходили ей чуть ли не до копчика. Аннализа не преминула отметить огромные голубые глаза, крошечный носик и стройную, как у феи, фигуру хозяйки дома.

— А я уже хотела вас проведать, — сказала Конни. — Все ли у вас есть, что нужно?

— Комната просто великолепная, благодарю вас. Я искала Пола…

— Он уехал с Сэнди. Вид у них был самый деловой — не иначе собираются захватить мир. Посидите с нами, — предложила Конни. — Я слышала, вы юрист. Сэнди сказал, у вас была очень высокая должность — вы работали с самим министром юстиции!

— В его офисе, занималась бумагами, сразу после окончания юридического факультета.

— Ну, тогда вам с нами будет скучно, — засмеялась Конни. — Наши мужчины говорят только о делах, а женщины — исключительно о детях.

— Не слушайте ее, — обратился к Аннализе Билли. — Конни — специалист по современному искусству.

— Это ты научил меня всему, что я знаю, Билли, — напомнила ему Конни. — Моя настоящая любовь — драгоценности. Обожаю блеск, ничего не могу с собой поделать. А у вас есть какая-нибудь тайная страсть, которой вы стыдитесь, Аннализа?

Гостья улыбнулась:

— Пожалуй, моя проблема в том, что я слишком серьезна.

Конни переменила позу, устроившись на шезлонге иначе, и патетически заявила:

— А мой грех в легкомыслии. Я богата и глупа. Но мне нравится так жить!

Билли встал.

— Пойдемте-ка переоденемся к обеду, — предложил он. Аннализа направилась за ним вверх по лестнице. — Конни действительно легкомысленна, — продолжал он. — Но ведь такие деньги у них появились всего семь лет назад. Кроме того, в сердце Конни нет ни грана недоброжелательности. Если вы подружитесь, она может стать для вас полезным союзником.

— А что, мне понадобятся союзники?

— Ну, они никогда не помешают, — улыбнулся Билли.

На лестничной площадке он оставил Аннализу со словами:

— Увидимся за коктейлями. Их подают в восемь на веранде.

Забавный человечек, подумала Аннализа, вернувшись в свою комнату. Словно из девятнадцатого века.

Пол вернулся, когда она принимала душ в кабинке размером с небольшую комнату. Она раздвинула стеклянную дверь.

— Тут есть душ с паром, — сообщила она мужу. — Не хочешь присоединиться? — Пол вошел в душевую, и Аннализа намылила ему грудь. — Видел кедровый шкаф? А подогреватели для полотенец? А кровать?

— Хочешь так жить? — спросил Пол, резко мотнув головой, стряхивая с волос пену.

— В розовом доме за десять миллионов долларов и с Билли Личфилдом в качестве приложения — он будет учить нас, как себя вести, и заодно ознакомит с основами истории искусств?

Выбежав из-под душа, она насухо вытерлась. Пол вышел из кабинки и остановился на коврике, сразу залив его водой. Аннализа вручила мужу пушистое полотенце.

— Да, — сказал Пол. — Почему бы и нет?

— Пол, — начала Аннализа, — неужели мы на пути к превращению в Брюэров? Неужели станем такими же, только капитал наш будет заработан позже?

— Что ты имеешь в виду? — не понял Пол.

— Давно ли у нас появились большие деньги? Шесть месяцев назад? Может, когда капиталу исполнится год, устроим вечеринку в честь дня рождения?

— Что-то я не улавливаю связи.

— Да ладно, — отмахнулась Аннализа. — Просто это еще один парадокс Билли Личфилда. Ерунда.

Примерно в такой же комнате на безбрежной кровати распластался Билли Личфилд, аккуратно сложив руки на груди, чтобы не помять рубашку. Он закрыл глаза, надеясь подремать. В последнее время он постоянно ощущал усталость, но заснуть не мог. Несколько месяцев бессонницы вконец вымотали его. Может, стоит походить к астрологу вместо психотерапевта, выписавшего ему кучу лекарств, подумал Билли. Через несколько минут тревожного ожидания он сдался и достал из сумки пузырек. В нем было несколько маленьких оранжевых таблеток. Билли разломил одну пополам, проглотил половинку и снова лег на кровать.

Через несколько минут пришло долгожданное расслабление — Билли заснул. Он проспал несколько дольше, чем планировал, и пробудился лишь в десять минут девятого.

Поспешно сойдя вниз, он увидел Аннализу, которую со всех сторон обступили мужчины. Простое черное платье без рукавов подчеркивало ее тонкую мальчишескую фигуру, огненно-рыжие волосы рассыпались по плечам. На лице, как и днем, не было косметики, и единственным украшением служили часики с бриллиантами. Подходя к Конни, Билли услышал обрывок разговора.

— Только не говорите, что вы республиканец! — обращалась Аннализа к одному из компаньонов Сэнди. — Если вы молоды и богаты, ваш моральный долг поддерживать демократов!

Билли остановился. Непринужденно ввинтившись в плотное кольцо мужчин, он взял Аннализу повыше локтя и сказал:

— Позвольте вас похитить. Вы уже познакомились с подругами Конни?

Хозяйка и три незнакомые Аннализе женщины сидели на составленных вместе широких коричневых плетеных диванах. Одна из гостий тайком курила сигарету, другие говорили о шопинге в Ист-Хэмптоне. При приближении Аннализы Конни подняла глаза и похлопала по дивану рядом с собой:

— Вот есть местечко. — Указав на курильщицу, представила ее новенькой: — Это Бет. Она закончила Гарвард, да, Бет?

— Гарвардскую юридическую школу, — сказала Бет, быстро затушив сигарету. — А вы? — спросила она Аннализу.

— Джорджтаун, — ответила та.

— Все еще работаете? — поинтересовалась Бет.

— Нет, недавно уволилась.

— Бет уволилась несколько лет назад, — вставила Конни. — И не жалеет.

— У меня нет времени работать, — сказала Бет. — Быть замужем за одним из них, — она показала на группу мужчин, стоявших поодаль, — это работа на полную ставку.

— Главное — дети, — поправила Конни. — Хочется видеть, как они растут, жалко упустить даже минуту.

В девять часов всех пригласили к столу. Гостей обслуживали молодой человек и девушка, одетые в черное, — видимо, студенты, подрабатывающие в летние каникулы. Аннализу посадили между Билли Личфилдом и Сэнди Брюэром — почетное место, рядом с хозяином.

— Вы бывали в Андах? — спросил Сэнди. Бет, сидевшая напротив, тут же встряла в беседу, затеяв оживленную дискуссию о том, как Анды стали «новой Новой Зеландией». Разговор перешел на ярмарку искусств Бильбао, благотворительное мероприятие, в пользу которого Сэнди пожертвовал миллион долларов, и на лучший аукцион вин в мире. После ужина начались бесконечные партии в пул в библиотеке — ее стены были обшиты дорогим деревом. Хозяин дома и другие мужчины курили сигары, слегка опьянев от превосходного вина и редкого сорта шампанского. Играя с Полом, Билли вдруг повысил голос, перекрыв шум в зале:

— Ну, заработаешь ты кучу денег — горы денег, Анды денег, больше, чем можешь себе представить, а что изменится? Будешь вкалывать как раньше, а то и больше, не в силах остановиться, а однажды оглянешься и поймешь: единственная перемена — это переезд в Нью-Йорк. Тогда ты задашься вопросом, за каким чертом нужно тратить на это жизнь…

Все разговоры стихли. В воцарившейся тишине раздался голос Конни Брюэр, пропевшей на одном дыхании:

— Ну вот, опять мужчины за свое. Только и слышишь — переезд, переезд, жилье, жилье, ничего, кроме жилья.

Гости с облегчением вздохнули. Тут же кто-то спохватился, что уже поздно, два часа ночи, и все разошлись по комнатам — спать.

— Что на него нашло? — удивлялся Пол, снимая брюки.

— На Билли Личфилда? — уточнила Аннализа. — Перепил, наверное. — Кондиционер работал на полную мощность, и она с наслаждением растянулась под стеганым одеялом. — Все равно он мне нравится.

— Это хорошо, — сказал Пол, забираясь в кровать.

— А как ты думаешь, мы им симпатичны? — спросила она.

— А почему нет?

— Не знаю. Эти женщины совсем другие…

— Мне они показались довольно приятными.

— О, они очень приятные, — согласилась Аннализа.

— Так в чем же дело? — Пол громко зевнул. — Ты говоришь неуверенно. Это на тебя не похоже.

— Это не неуверенность, — отозвалась Аннализа. — Просто любопытство. — Через минуту она спросила: — Пол, а что, если Личфилд прав насчет денег?..

Но Пол уже спал.

На следующее утро за завтраком Аннализа узнала, что им предстоит участвовать в маленьком теннисном турнире вместе с некоторыми гостями. Пол, не отличавшийся способностями к спорту, был посеян первым; против него играл сам хозяин. Аннализа сидела на трибуне и смотрела. В старших классах она была чемпионом школы по теннису, и теперь в ней проснулся дух соревнования. «Я получу этот кубок», — сказала она себе.

Турнир продолжался пять часов. Выглянуло солнце, стало жарко. Аннализа выиграла четыре раза подряд и теперь встретилась с победителем первой игры, Сэнди. Стоя на базовой линии и поигрывая мячом, она оценивающе рассматривала противника. Стиль игры Брюэра свидетельствовал о том, что он занимался с хорошим тренером, напор компенсировал недостаток квалификации, однако природного таланта к теннису у него не было. Она победит, если выведет его из равновесия.

«Может, ты и богатенький, но я тебя побью», — думала она. Подбросив мяч в воздух, Аннализа завела ракетку далеко назад и перед самым соприкосновением мяча и струн чуть согнула запястье, меняя направление удара. Мяч пролетел над самой сеткой и приземлился точно в боковую линию.

— Очко! — заорал Билли Личфилд.

Через полчаса все было кончено. Когда все окружили ее с поздравлениями, Аннализа впервые поверила — она справится, это ей по силам, она и здесь добьется успеха.

— Молодец, — сказал Пол, быстро обняв супругу и косясь на Сэнди.

Все пошли в дом.

— Отличная координация у твоей жены, — неопределенно заметил Сэнди.

— Да, она ловкая, — осмелился поддакнуть Пол.

— Да уж, — хмыкнул Сэнди. — На войне ей бы цены не было.

Шагавший сзади Билли Личфилд внутренне содрогнулся, услышав этот разговор. Аннализа обернулась и остановилась, ожидая, пока ее нагонят остальные, весь вид ее выражал торжество. Билли успел первым и подхватил ее под руку.

— Отличная игра, — похвалил он и наставительно добавил: — Однако вежливость предписывает позволить выиграть хозяину дома.

Аннализа остановилась.

— А мы не в поддавки играли! Ни за что не стала бы подыгрывать.

— Нет, конечно, — согласился Билли, потянув Аннализу к дому. — Я уже понял: вы из тех женщин, которые играют по своим правилам. Это прелестно, всегда оставайтесь такой, просто, видите ли, полезно узнать правила этикета, прежде чем их нарушать.

Глава 4

В воскресенье к шести вечера Билли Личфилд вернулся в город и пересел в такси, довольный на удивление плодотворным уик-эндом. Конни Брюэр согласилась купить маленькую картину Дибенкорна за триста тысяч долларов — Билли полагались два процента комиссионных, но больше всего он думал об Аннализе Райс. В наши дни такие женщины стали редкостью — своеобразная, ни на кого не похожая, с огненным «конским хвостом» и светло-серыми глазами, в которых светится острый ум. С приятной дрожью жгучего интереса Билли думал, что под умелым руководством у нее есть все шансы стать одним из его шедевров.

Билли жил на Пятой авеню между Одиннадцатой и Двенадцатой улицами. Узкий кирпичный дом, бывшее пристанище незамужних леди, съежился и совершенно потерялся, стиснутый с двух сторон прекрасными новыми башнями из красного кирпича. В здании не было швейцара — правда, при необходимости носильщика можно было вызвать звонком. Билли забрал почту и пошел по лестнице к себе на четвертый этаж.

В этом доме все квартиры были одинаковые: по четыре «двушки» на этаже, каждая площадью шестьсот квадратных футов. Билли называл здание «домом преждевременно престарелых» для холостяков вроде него. В его квартире тесно от всякой всячины, сброшенной с барского плеча богатыми леди, но это было скорее приятно, чем неудобно. Последние десять лет он обещал себе сделать косметический ремонт и найти близкого человека, но пока не преуспел ни в том, ни в другом. Время шло, и постепенно эти мысли отошли на второй план — к Билли годами никто не заходил.

Первым делом он разобрал почту, в которой оказалось несколько приглашений, пара глянцевых журналов, отчет по балансу «Мастеркард» и большой конверт с написанным от руки адресом, который Билли отложил в сторону, выбирая самое солидное на вид приглашение. Сочный кремовый оттенок одного из них показался ему знакомым; перевернув конверт, он прочитал обратный адрес: «Пятая авеню, дом один». Такие канцтовары продавались только в магазине Mrs. Strong’s, и Билли знал лишь одного человека, который до сих пор ими пользовался, — Луизу Хотон. В конверте лежала открытка с золотым тиснением: «Закрытая поминальная служба по миссис Луизе Хотон, церковь Святого Амброзия» — и датой «двенадцатое июля, среда», каллиграфически написанной внизу от руки. Как это похоже на Луизу, умилился Билли, заранее заказать поминальную службу по себе и составить список приглашенных…

Он положил карточку на почетное место — в центр узкой каминной полки над маленьким камином — и сел разбирать остальную почту. Взяв большой конверт, Личфилд увидел адрес управляющей домом компании. С растущим неприятным предчувствием он распечатал конверт.

«Мы счастливы сообщить… Сделка успешно заключена… дом станет кооперативным с первого июля 2009 года… вы можете выкупить свою квартиру по рыночной стоимости… это не касается жильцов, чей договор найма истекает до указанной даты…» Тупо и болезненно закололо под нижней челюстью. Куда он пойдет? Рыночная стоимость его квартиры — около восьмисот тысяч долларов. Потребуется двести — триста тысяч на начальный взнос плюс ипотечные взносы и коммунальные платежи. Это несколько тысяч в месяц. А сейчас он платит всего тысячу сто. Перспектива поисков другого жилья и переезда повергла Личфилда в шок. Ему пятьдесят четыре года. Не старик, напомнил себе Билли, но в этом возрасте уже нет сил для подобных подвигов.

Он пошел в ванную комнату, открыл аптечку, взял оттуда три таблетки антидепрессанта вместо прописанных двух, улегся в ванну и открыл кран, глядя, как вода медленно поднимается и покрывает его тело. «Я не могу переехать, — подумал он. — Я слишком устал. Значит, нужно придумать, где взять деньги на выкуп квартиры».

Через пару часов, очистив тело и немного успокоив дух, Билл позвонил в «Уолдорф-Асторию» и попросил соединить с номером Райсов. Аннализа взяла трубку на третьем звонке.

— Да? — с любопытством сказала она.

— Аннализа? Это Билли Личфилд. Мы познакомились у Брюэров, помните?

— А, Билли… Как поживаете?

— Прекрасно.

— Слушаю вас.

— Позвольте спросить, — начал Билли, — доводилось ли вам слышать выражение, что настоящая леди должна упоминаться в газетах три раза в жизни — по случаю появления на свет, бракосочетания и похорон?

— Этого требует этикет?

— Требовал сто лет назад.

— Ух ты! — восхитилась Аннализа.

— Так вот, я звоню спросить: не желаете ли сходить со мной в среду на похороны?

В понедельник, сидя на работе после выходных, проведенных в доме Редмона и Кэтрин Ричардли в Хэмптонс, Минди открыла новый файл. Как большинство профессий в так называемом гламурном творческом бизнесе, ее работа становилась все менее творческой и гламурной, приобретая все новые прозаические черты. Значительная часть рабочего дня Минди уходила на то, чтобы оставаться в курсе событий или оделять других инсайдерской информацией; оригинальность в корпоративном мире встречалась со снобистской вежливостью. Однако не в последнюю очередь благодаря необычным выходным у Минди возник план, который она была намерена осуществить. Идея родилась во время поездки во взятой напрокат машине, которую вел Джеймс, а Минди читала материалы на своем блэкберри или молча смотрела вперед. Она решила вести блог, рассказывать в Сети о своей жизни.

А почему нет? Как она не додумалась до этого раньше? Если уж честно, то Минди давно этого хотелось, просто гордость мешала выложить нескладные отрывочные мысли в Интернет на всеобщее обозрение под собственным именем. А ведь в этом нет ничего необычного или предосудительного. Так все делали и делают. Ведение блогов превратилось в почетную обязанность вроде рождения детей; через Интернет многие люди могут поделиться своим мнением с широкой аудиторией.

Минди набрала заглавие будущего блога: «Все и сразу — зачем?» Не верх оригинальности, но все же неплохо; она была уверена, что еще никто так точно не формулировал этот специфический женский вопрос.

«Эпизоды моего уик-энда», — написала она и, скрестив ноги под стулом, подалась вперед, уставившись на маняще пустой экран монитора. «Глобальное потепление ничуть не испортило выходные в Хэмптонс», — напечатала она. Погода и вправду порадовала — двадцать шесть градусов, деревья в темно-красных или желтых ореолах осенней листвы, по-летнему сочная зеленая трава, сплошным покровом расстилавшаяся по двухакровым владениям Редмона Ричардли. Пахло торфяными испарениями; в неподвижном воздухе висел запах тления, от которого, как показалось Минди, даже время замедляло бег.

В пятницу Минди, Джеймс и Сэм уехали из Нью-Йорка поздно вечером, чтобы не стоять в пробках, и в полночь прибыли к Ричардли, где их встретили красным вином и горячим шоколадом. Сынишка Редмона и Кэтрин, Сидни, одетый во все голубое, мирно спал в голубой кроватке в своей голубой детской: синеву немного разбавлял лишь бордюр в желтых уточках, наклеенный под потолком. Подобно младенцу, дом Ричардли появился на свет недавно, но был уже весьма многообещающим. В этой обстановке Минди вспомнила о том, чего у нее нет, — малыша и дома в Хэмптонс, места воскресного отдыха и уединения в старости. С недавних пор Минди становилось все труднее объяснять себе, почему у них с Джеймсом нет многого, что давно перестало быть привилегией богачей, перейдя в разряд престижных приобретений у людей среднего достатка. Зависть к легкости бытия семейства Ричардли усилилась, когда в задушевном разговоре с Минди на кухне (восемьсот квадратных футов), ставя грязные тарелки в посудомоечную машину, Кэтрин призналась что Сидни был зачат естественным путем, без помощи современных технологий. Между тем молодой мамаше уже стукнуло сорок два. С болью в сердце Минди отправилась спать и, когда Джеймс заснул (как всегда, едва коснувшись головой подушки), долго ломала голову, почему одним достается все, а другим ничего.

В сорок лет, в связи с появлением неясного внутреннего дискомфорта, Минди начала ходить к психотерапевту, специалисту в области новой психоаналитропической концепции «упорядочивания жизни». Психотерапевт оказалась красивой зрелой женщиной лет тридцати восьми, с гладкой кожей фанатичного адепта красоты. Она носила коричневую юбку-карандаш, блузку с леопардовым принтом и лодочки Manolo Blahnic с открытым мыском. Минди знала, что врачиха недавно развелась и осталась с пятилетней дочкой.

— Чего вы хотите, Минди? — спрашивала она ровным деловым тоном, какой принят в крупных корпорациях. — Если бы вы могли что-то получить, чего бы пожелали? Не размышляйте, отвечайте сразу.

— Ребенка, — вырвалось у Минди. — Второго ребенка, маленькую девочку. — Пока слова не прозвучали, Минди даже не подозревала, как болезненно они отзовутся в душе.

— Почему? — спросила психотерапевт.

Минди немного подумала.

— Я хочу кому-то себя посвятить.

— Но у вас есть муж и сын, разве не так?

— Сэму уже десять лет.

— Значит, вам нужна страховка, — последовал вывод.

— Не понимаю, при чем тут…

— Вам требуется гарантия, что через десять лет, когда ваш сын закончит колледж и станет взрослым, вы будете кому-то нужны.

— О-о! — засмеялась Минди. — Сыну-то я всегда буду нужна.

— Ну, а если нет?

— То есть вы хотите сказать, что у меня ничего не получится?

— Получится. Любой добьется своего, если знает, чего хочет, и направит на это усилия. И возможно, пойдет на жертвы. Я всегда говорю своим клиентам, что бесплатных туфель не бывает.

— Вы хотели сказать — пациентам? — уточнила Минди.

— Клиентам, — отрезала психотерапевт. — Все они вполне здоровые люди.

Минди прописали ксанакс по одной таблетке перед сном от чувства беспокойства и нарушений сна (проспав часа четыре, Минди просыпалась и долго лежала без сна, охваченная беспричинной тревогой), а потом направили к лучшему на Манхэттене специалисту по проблемам бесплодия, всех подряд не лечившему, но принимавшему иногда по рекомендации врачей своего уровня. Для начала он выписал витамины для беременных и пожелал удачи. Можно было даже не надеяться — Минди знала, что она невезучая. И она, и Джеймс.

Через два года, пройдя множество сложных процедур, Минди сдалась — подсчитав потраченные деньги, она поняла: продолжать не получается.

«Дни, когда я была всем довольна, можно пересчитать по пальцам, — печатала она в блоге. — А это маловато для страны, где погоня за счастьем является основным правом, записанным в конституции. Впрочем, может, в этом и кроется разгадка — погоня становится самоцелью, а собственно счастье выпадает из приоритетов».

Минди вспомнила воскресенье в Хэмптонс, как утром все вышли погулять по пляжу и она несла Сидни, меся ногами мягкий песок вдоль полосы прибоя. За дюнами поднимались дома, огромные, триумфальные свидетельства чьих-то успехов, вечно недоступных, ускользающих от других людей. Вернувшись в дом, Редмон затеял игру в тач-футбол.

Кэтрин и Минди сидели на крыльце, наблюдая за своими мужьями.

— Прелестный день, не правда ли? — в десятый раз заметила Кэтрин.

— Поразительный, — согласилась Минди.

Кэтрин, прищурившись, всматривалась в играющих на лужайке.

— Сэм очень красивый мальчик, — сказала она.

— Да, он у меня симпатичный, — с гордостью подтвердила Минди. — Джеймс тоже был красив в молодости.

— Он и сейчас хорош собой, — вежливо произнесла Кэтрин.

— Вы очень добры, но это не так, — возразила Минди. Кэтрин оказалась настолько шокирована этими словами, что Минди сочла необходимым пояснить: — Я из тех людей, которые не лгут себе. Стараюсь жить, глядя правде в глаза.

— А это нормально? — вырвалось у Кэтрин.

— Наверное, нет.

Некоторое время они сидели в молчании. Мужчины неуклюже бегали по лужайке, отдуваясь и тяжело дыша — сказывался возраст, однако Минди завидовала их свободе и готовности побегать за радостью.

— Вы счастливы с Редмоном? — спросила она.

— Скорее, мне весело, — ответила Кэтрин. — Когда мы ждали ребенка, я сильно нервничала, не зная, какой из моего мужа получится папаша. Это был самый тревожный период наших отношений.

— Неужели?

— Почти каждый вечер Редмон уезжал развлекаться, как привык. Я думала — он что, намерен так продолжать и после появления малыша? Неужели я опять фатально ошиблась в человеке? Чтобы узнать мужчину, надо родить ему ребенка. Вот тогда он раскрывается, и становится видно, добрый он, терпеливый, любящий или незрелый эгоист. Став матерью, либо начинаешь любить мужа еще сильнее, либо теряешь к нему всякое уважение. А в отсутствие уважения возврата к прежним отношениям не будет. Я хочу сказать, если Редмон когда-нибудь ударит Сидни, накричит на него или пожалуется, что ребенок плачет, не знаю, что с ним сделаю.

— Он никогда не позволит себе ничего подобного. Редмон так гордится своей культурой и воспитанием…

— Все верно, но мать не может не думать о подобных вещах, когда у нее маленький ребенок. Это на уровне инстинкта. А Джеймс хороший отец?

— О, Джеймс с самого начала заделался образцовым папашей. Конечно, он не идеал…

— Да где ж они, идеалы?

— Но он уделял Сэму максимум внимания. Когда я была беременна, он прочел все книги для родителей. Он немного зануда…

— Как все журналисты.

— У него привычка утопать в деталях. Но Сэм получился очень удачным.

Минди откинулась на спинку стула, наслаждаясь теплым летним днем. Сказанное ею о Джеймсе было лишь полуправдой. У мужа в отношении Сэма развился настоящий невроз. Особенно он дергался насчет того, что младенец ест и какие подгузники носит, — однажды они с Минди разругались из-за этого прямо в магазине Duane Reade. Их взаимная обида постоянно тлела и чуть что вспыхивала как магний. Кэтрин права, думала Минди. Семена разлада между ней и Джеймсом проросли в первые месяцы после появления Сэма. Новоявленный отец был так же напуган, как и молодая мамаша, в чем упорно не хотел признаваться, но Минди воспринимала его поведение как вызов ее материнским талантам. Она боялась, что муж считает ее плохой матерью, и пыталась доказать обратное, критикуя любые его решения. Но это подогревало и чувство вины в ней самой. В отпуске по уходу за ребенком Минди пробыла ровно шесть недель, после чего вернулась на работу. Втайне она вздохнула с облегчением, вырвавшись из домашней каторги и буквально сбежав от младенца, который требовал столько внимания, что это пугало, и пробудил в ней такую любовь, что это приводило ее в ужас. В конце концов они как-то приспособились, подобно большинству родителей, а младенец, появившийся на свет благодаря их общим усилиям, занял в их жизни такое огромное место, что вытеснил всякую вражду между ними. Впрочем, Джеймс до сих пор трясся над Сэмом как над фарфоровой вазой.

«Я не достигла всего, о чем мечтала, и начинаю понимать, что скорее всего моим планам не суждено осуществиться, — печатала Минди. — Пожалуй, я смогу с этим смириться. Видимо, значительно больше я боюсь того, что когда-нибудь придется отказаться от погони за счастьем. Кем я стану, если позволю себе просто быть собой?»

Минди разместила свой блог на веб-сайте. Вечером, вернувшись домой, она поймала свое отражение в потемневшем зеркале возле лифта и, занятая своими мыслями, подумала в первое мгновение — кто эта уже не молодая женщина?

— У меня для вас пакет, — сказал ей швейцар Роберто.

Пакет оказался большим тяжелым свертком, адресованным Джеймсу. Минди изо всех сил удерживала его локтем, возясь с ключами. Зайдя в спальню переодеться, она бросила сверток на неубранную постель. Увидев, что он прислан из офиса Редмона Ричардли, она решила, что это может быть важно, и открыла пакет. Внутри оказались три экземпляра гранок новой книги Джеймса, причем в переплетах.

Она открыла первый, пробежала два абзаца и отложила, чувствуя себя виноватой. Прочитанное оказалось гораздо лучше, чем она ожидала. Два года назад она одолела половину чернового варианта романа Джеймса и испугалась так, что не смогла продвинуться дальше: ей показалось, что книга неудачная. Не желая задеть чувства мужа, она объяснила, что не любит произведений на такие темы. Джеймс поверил, поскольку он писал исторический роман о Дэвиде Бушнелле, историческом лице, изобретателе подводной лодки. Минди подозревала, что Дэвид Бушнелл — гей, раз он так никогда и не женился. Бушнелл жил в восемнадцатом веке, а тогда холостяков обоего пола многие считали гомосексуалистами. Минди спросила Джеймса, собирается ли он рассказать о подлинной ориентации Дэвида Бушнелла, но Джеймс неодобрительно посмотрел на нее и отрезал — нет. Дэвид Бушнелл был эрудитом. Деревенский мальчишка оказался математическим гением, поступившим в Йель и разработавшим не только субмарину, но и подводные мины, которые, впрочем, срабатывали через раз.

— Другими словами, — подытожила Минди, — он был террористом.

— Так и знал, что ты это скажешь, — огрызнулся Джеймс. Больше они о книге не говорили.

Однако если вы обходите молчанием какую-то тему, это не означает, что вопрос рассосется сам собой. Книга Джеймса, все восемьсот рукописных страниц, несколько месяцев кирпичом лежала между супругами, пока Джеймс не отвез наконец рукопись издателю.

Минди нашла Джеймса в бетонной «берлоге» в конце квартиры с бутылкой скотча. Усевшись рядом с мужем в кресло с металлическими подлокотниками и плетеным пластиковым сиденьем, купленное по онлайн-каталогу несколько лет назад, когда подобный шопинг был в новинку («Я купила это по Интернету!» — «Нет!» — «Да! Это так просто, ты не представляешь…»), Минди с трудом стянула туфли и сказала, глядя на стакан в его руке:

— Прислали гранки твоего романа. Не рано напиваешься?

Джеймс поднял бокал:

— Есть повод. Мою книгу хочет продавать Apple. Роман появится в их магазинах в феврале. У них какие-то эксперименты с книгами, первым выбрали мой роман. Редмон говорит, можно твердо рассчитывать на двести тысяч экземпляров, поскольку люди доверяют марке Apple. Заметь, не имени автора. Автор не важен, главное — компьютер… Это принесет мне полмиллиона долларов… — Он замолчал. — Что ты думаешь? — спросил он через секунду.

— Я потрясена, — честно призналась Минди.

Вечером Инид перешла Пятую авеню и оказалась перед домом своей мачехи, Флосси Дэвис. Инид ненавидела эти визиты, но Флосси было девяносто три, и Инид казалось жестоким совсем не навещать старуху — по идее, что уж ей там осталось. С другой стороны, Флосси, по ее выражению, стояла на пороге смерти последние пятнадцать лет, но «девушка с косой» отчего-то не спешила стучаться в ее дверь.

Флосси, по своему обыкновению, лежала в кровати. Она редко выходила из своей трехкомнатной квартиры, но каждый день непременно накладывала гротескный грим, к которому привыкла в бытность артисткой кордебалета. Редкие белые волосики она подкрашивала в блеклый желтоватый цвет и укладывала на макушке. В молодости Флосси щеголяла пышной шапкой осветленных «химических» кудряшек, напоминавших сахарную вату. В связи с этим у Инид возникла теория, что постоянное вытравливание волос не лучшим образом повлияло на мозг мачехи — она все понимала как-то очень по-своему и сварливо отстаивала свою правоту даже при очевидных доказательствах в пользу обратного. Однако в отношении мужчин Флосси обладала поразительной интуитивной проницательностью. В девятнадцать лет она подцепила отца Инид, Багси Мерля, нефтеразведчика из Техаса, а когда в пятьдесят пять лет он умер от сердечного приступа, вышла замуж за пожилого вдовца Стэнли Дэвиса, владельца нескольких газетных издательств. Имея много денег и мало дел, Флосси большую часть жизни потратила на завоевание титула королевы тусовщиц Нью-Йорка, но ей так никогда и не удалось выработать в себе достаточно самоконтроля или дисциплины. Сейчас Флосси, у которой неважно работало сердце, гноились глаза и которую донимала одышка, доживала свои дни в обществе верного телевизора, развлекаясь нечастыми визитами Инид и Филиппа. Можно сказать, мачеха Инид служила живым напоминанием о том, как ужасна — и неизбежна — старость.

— Вот Луиза и померла, — торжествующе сказала Флосси. — Плакать по ней не стану. Никто не заслуживал смерти больше, чем эта. Я знала, что рано или поздно она доиграется.

Инид вздохнула. Флосси была все та же, с патологической нелогичностью суждений. Инид считала это результатом отсутствия работы и достойных увлечений.

— Смерть леди Хотон трудно связать со словом «доигралась», — сдержанно сказала она. — Ей было девяносто девять. Все когда-нибудь умирают. Смерть — это не наказание. С момента рождения человек следует по известному маршруту.

— Зачем ты мне об этом говоришь? — возмутилась Флосси.

— Просто нужно смотреть правде в лицо.

— Всю жизнь терпеть не могла смотреть правде в лицо, — скривилась Флосси. — Что в ней хорошего, в правде? Если все посмотрят правде в лицо, это ж будет волна самоубийств!

— Может, ты и права, — пожала плечами Инид.

— Но тебя это не затронет, Инид, — сказала Флосси, приподнимаясь на локтях и приготовившись к словесной атаке. — Ты не вышла замуж, не родила детей. Любая женщина от такого в петлю полезет, но только не ты. Живешь, и ничего тебе не делается. Я тобой восхищаюсь. Вот я нипочем не смогла просидеть свой век в девках.

— Теперь говорят «остаться незамужней».

— С другой стороны, невозможно тосковать по тому, чего никогда не имела, правда? — радостно подколола падчерицу Флосси.

— Не смеши меня, — сказала Инид. — Будь это правдой, с лица земли исчезли бы зависть и ощущение собственной обездоленности.

— Я не завидовала Луизе, — возразила Флосси. — Все говорили, что завидовала, но это не так. С какой стати мне ей завидовать? У нее и фигуры-то никогда не было. Фу, плоскодонка!

— Флосси, — не удержалась Инид, — если ты не завидовала Луизе Хотон, зачем же обвинила ее в воровстве?

— Потому что это правда, — ответила старуха. Одышка усилилась, и она взяла с кофейного столика ингалятор. — Эта женщина, — выговорила она, задыхаясь, — воровка! И даже хуже.

Инид поднялась и принесла Флосси стакан воды:

— Попей. И оставим эту тему.

— Ну тогда где он? — не унималась Флосси. — Где крест Марии Кровавой?

— Нет никаких доказательств, что крест вообще существовал, — отмахнулась Инид.

— Как это — нет доказательств? — выпучила глаза Флосси. — Да вон он, на картине Гольбейна! Крест у нее на шее! А еще есть документы, где говорится о подарке папы Юлия Третьего королеве Марии за ее усилия сохранить Англию католической страной.

— Не документы, а документ, — возразила Инид. — Причем его подлинность не подтверждается.

— А фотография?

— Сделана в 1910 году. Не более достоверна, чем снимок лохнесского чудовища.

— Не знаю, почему ты мне не веришь. — Флосси обиженно смотрела на Инид. — Я видела крест собственными глазами, в подвале Метрополитен-музея. Эх, не надо мне было уходить, но я спешила на модное шоу Полин Трижер. А Луиза в тот день точно была в «Мет»!

— Флосси, дорогая, — решительно начала Инид, — разве ты не понимаешь, что с тем же успехом и тебя можно обвинить в краже креста, если он вообще существовал?

— Но я-то знаю, что не брала! — упрямилась Флосси. — Это Луиза стянула!

Инид вздохнула. Флосси била в этот барабан добрых полстолетия. Обвинение миссис Хотон в краже исторической реликвии стало настоящим идефиксом Флосси и причиной ее исключения из комитета Метрополитен-музея. Председательствовавшая там Луиза шепнула на ушко паре-тройке членов комитета, что Флосси страдает легким умственным расстройством. В это все поверили — Луиза победила, а Флосси так никогда и не простила той предполагаемой кражи и предательства, из-за которого она сама постепенно утратила влияние в нью-йоркском обществе.

Все еще можно было поправить, но Флосси цепко держалась за свою гипотезу, что Луиза Хотон, эта леди без страха и упрека, украла крест Марии Кровавой и спрятала у себя в триплексе. Даже сейчас Флосси, тыча пальцем в окно и задыхаясь, твердила:

— Вот послушай меня, крест лежит у нее дома! Его только нужно отыскать!

— Да с какой стати Луизе Хотон брать его домой? — всплеснула руками Инид.

— Она католичка. Все католики такие, — ответствовала Флосси с умным видом.

— Слушай, брось все это, — посоветовала Инид. — Пора бы уже. Луиза умерла. Нужно взглянуть в лицо фактам.

— Это еще зачем?

— Подумай о том, какой тебя запомнят люди. Неужели тебе хочется сойти в могилу с репутацией сумасшедшей старухи, возводившей поклеп на Луизу Хотон?

— Плевала я на то, что люди думают, — гордо сообщила Флосси. — Меня никогда не волновало чужое мнение. А вот что мне непонятно, так это почему моя падчерица продолжала водить знакомство с воровкой.

— Ах, Флосси, — сокрушенно покачала головой Инид, — если бы в Нью-Йорке все принимали чью-то сторону в каждой мелкой сваре, ни у кого бы друзей не осталось.

— Я сегодня прочитала забавный рассказец, — сказала гримерша. — «Все и сразу — зачем?»

— «Все и сразу»? — переспросила Шиффер. — Да это же просто моя тема!

— Подруга сбросила по «мылу». Могу переслать вам, если хотите.

— Конечно, — ответила Шиффер. — Обожаю такие вещи.

Гримерша отступила назад и осмотрела актрису, глядя в длинное зеркало.

— Как вам?

— Отлично. Мы же остановились на естественном облике — вряд ли настоятельницы пользуются косметикой.

— А после того, как она в первый раз займется сексом, сделаем ее покрасивее.

В гримерку заскочил Алан.

— Все готово, только вас ждем, — сказал он Шиффер.

— Иду. — Она встала с кресла.

— Шиффер Даймонд уже идет, — сообщил он кому-то в микрофон.

Они прошли по короткому коридору, затем миновали строительный отдел. Две высокие металлические двери вели на одну из съемочных площадок. На выходе из лабиринта серых фанерных стен был натянут белый экран, а перед монитором составлены складные парусиновые стулья. К Шиффер приблизился режиссер Аза Уильямс, сухопарый бритоголовый мужчина с татуировкой на левом запястье, снявший, как она знала, множество телесериалов и два популярных полнометражных фильма. Прокладывая себе путь в привычной толчее съемочной площадки, Уильямс едва сдерживал любопытство: что за штучка эта Шиффер — капризная дамочка или настоящий профессионал? Она же держалась приветливо, но слегка отстраненно.

— Вы знаете, что надо делать? — спросил Аза. Шиффер пригласили в кадр. Попросили пройтись перед камерой. Повернуться направо. Повернуться налево. У камеры села батарея. Пока ее меняли, все четыре минуты ждали. Шиффер отошла в сторону и остановилась за складными стульями, откуда был слышен разговор исполнительных продюсеров с руководителями канала:

— Все еще есть на что смотреть.

— Да, она выглядит прекрасно.

— А по-моему, бледновата.

Ее послали обратно в гримерную сделать лицо поярче. Сидя в кресле, она вспоминала тот далекий день, когда Филипп постучался в дверь ее трейлера, не в силах пережить, что его фильм назвали паршивым.

— Если вы считаете мой фильм плохим, зачем согласились на роль? — спросил он.

— Я не говорила, что он плохой. Я назвала его паршивым. Это большая разница. Нельзя быть таким чувствительным, если хочешь выжить в Голливуде.

— Кто это сказал, что я хочу выжить в Голливуде? И почему вы считаете меня чувствительным?!

— Что вы вообще знаете? — пренебрежительно говорил он позже, когда они сидели в открытом гавайском баре у отеля. — Это только второй ваш фильм!

— Я быстро учусь, — отозвалась Шиффер. — А ты?

Он заказал две текилы, затем еще две. Потом был стол для пула у дальней стены бара, где они под любым предлогом старались якобы случайно коснуться друг друга. И вскоре — первый поцелуй, возле туалета, расположенного в маленькой хижине. Когда она вышла, Филипп ее ждал.

— Я все думаю над вашими словами о Голливуде.

Шиффер прислонилась спиной к грубой деревянной стене хижины и засмеялась:

— Не нужно считать все, что я скажу, святой истиной. Иногда я болтаю всякий вздор, просто чтобы послушать, как это прозвучит. Разве это преступление?

— Нет, — согласился Филипп, упершись рукой в стену над ее плечом. — Но я никогда не буду знать, когда ты говоришь серьезно.

Она смотрела на него снизу вверх, откинув голову назад, хотя Филипп был ненамного выше — максимум дюймов на шесть. И как-то само собой получилось, что его рука скользнула ей за спину и они слились в поцелуе. Его губы были удивительно мягкими. Вздрогнув, они отпрянули друг от друга, вернулись в бар и выпили еще текилы, но, раз перейдя границу, вскоре уже целовались, не в силах оторваться друг от друга, пока бармен не сказал:

— Сняли бы номер, как люди.

Шиффер засмеялась:

— О, у нас уже есть номер!

У нее в комнате начался долгий восхитительный процесс взаимного познания. Когда они стянули верхнюю одежду и прижались друг к другу, прикосновение кожи к коже стало как откровение. Некоторое время они лежали в обнимку вроде школьников, у которых впереди все время мира и незачем торопиться, затем начали прелюдию — его пенис касался ее тайных мест через белье. Всю ночь они гладили друг друга и целовались, дремали и просыпались, счастливые оттого, что лежат рядом, и вновь начинали целоваться, и уже на заре нового дня, когда им показалось, что они давным-давно знакомы, он наконец вошел в нее. Первое проникновение было таким поразительным и волнующим, что Филипп замер, и оба медленно осознавали чудо слияния двух тел, идеально подходящих друг другу.

В семь утра начинались съемки, но в десять, во время перерыва, Филипп уже был в ее трейлере, и они занимались любовью на маленькой кровати с простынями из полиэстра. В тот день они уединялись еще трижды, а во время обеда со съемочной группой Шиффер сидела, перекинув ногу через его колени, а Филипп запустил руку ей под футболку и поглаживал восхитительную кожу тонкой талии. Вся съемочная группа уже была в курсе, но романы в их кругу считаются нормой в обстановке интимной напряженной работы, когда рождается новый фильм. Обычно интрижки заканчиваются одновременно со съемками, но Филипп приехал в Лос-Анджелес и поселился в бунгало Шиффер. Как любая молодая пара, они играли «в домик», открывая для себя прелесть партнерства, когда обыденное казалось новым и даже поход в магазин становился приключением.

Однако их тайное счастье длилось недолго, потому что фильм вышел на экраны и имел огромный успех. Их роман неожиданно стал достоянием общественности. Шиффер и Филипп сняли больший дом с видом на Голливудские холмы, но не могли предотвратить вторжение внешнего мира в их тихий рай, и вскоре это стало проблемой.

Первый раз они поссорились из-за статьи в журнале, на обложке которого красовалась Шиффер. Там цитировались ее слова: «Я не воспринимаю съемочный процесс всерьез — слишком уж он похож на детский маскарад. Словно маленькая девочка наряжается и крутится перед зеркалом». Вернувшись с деловой встречи, Шиффер увидела номер на кофейном столике, а Филипп, мрачный как туча, кружил по комнате.

— Значит, вот как ты относишься к моей работе? — спросил он.

— Брось, не принимай это на свой счет.

— О да, — съязвил он, — это останется на твоем счету. Ты хоть задумывалась на минуту, что речь идет о моем фильме?

— Не воспринимай себя как гения — комично выглядит!

Своей неосторожной фразой она, как оказалось, нанесла серьезную травму драгоценному эго Филиппа Окленда. После этого они недолго жили вместе — вскоре он уехал в Нью-Йорк. Прошел невыносимо трудный для обоих месяц, прежде чем он позвонил:

— Я много думал… Мне кажется, дело не в нас. Это все Голливуд. Может, переедешь в Нью-Йорк?

Ей, в ту пору двадцатичетырехлетней, любое приключение казалось особенным. Но ведь это было больше двадцати лет назад, напомнила себе Шиффер, глядя на себя в зеркало гримуборной. При резком свете голых ламп нельзя было отрицать очевидного: она давно уже не та бесшабашная девчонка. Из зеркала на нее смотрела зрелая женщина. Лицо заострилось, черты стали резче. Пусть роли инженю уже не для нее, зато теперь она точно знает, что ей нужно от жизни.

Но знает ли это Филипп? Подавшись к зеркалу поправить грим, Шиффер гадала, что он подумал во время встречи в лифте. Счел ли он ее по-прежнему привлекательной? А может, подумал, что она постарела?

Они не виделись десять лет. Как-то Шиффер была в Нью-Йорке проездом, в рамках рекламной кампании очередного фильма, и наткнулась на Филиппа в холле их дома. Они не созванивались больше года, однако поболтали самым непринужденным образом и вели себя совершенно как прежде. Закончив последнее интервью, Шиффер Даймонд поехала в «Да Сильвано», где Филипп ждал ее с ужином. В одиннадцать вечера началась сильнейшая гроза, выйти на улицу было невозможно. Официанты сдвинули столы и включили музыку, посетители танцевали.

— Я люблю тебя, — шепнул Филипп. — Ты мой лучший друг.

— А ты — мой.

— Мы понимаем друг друга, поэтому всегда будем друзьями.

Из ресторана они поехали к ней. У Шиффер была старинная кровать с балдахином, которую она привезла из Англии: в тот год она два месяца провела в Лондоне, репетируя пьесу, и влюбилась в английские сельские дома. Филипп склонялся над ней, и его волосы щекотали ее лицо. Они занимались любовью неистово и серьезно, изумляясь, как хорошо им вместе, и вновь встал вопрос о том, чтобы воссоединиться. Филипп спросил о ее графике. Шиффер улетала в Европу, откуда должна была сразу вернуться в Лос-Анджелес, но она могла сделать крюк и провести несколько дней в Нью-Йорке. Однако в Европе она задержалась на две недели и вынуждена была лететь прямо в Город Ангелов. Вскоре начались съемки нового фильма, и она полгода разрывалась между Ванкувером и Индией. В один прекрасный день Шиффер от кого-то услышала, что Окленд женится. Бросив все, она села на самолет и примчалась в Нью-Йорк.

— Ты не можешь жениться, — заявила она.

— Это еще почему?

— А как же мы с тобой?

— Между нами ничего нет.

— Только потому, что ты этого не хочешь.

— Хочу или не хочу — между нами ничего нет.

— Кто она? — возмущенно спросила Шиффер. — И чем занимается?

Ее звали Сьюзен, и работала она учительницей в частной школе на Манхэттене. Уступив напору Шиффер, Филипп показал фотографию. Милая двадцатишестилетняя девушка, хорошенькая и совершенно пресная.

— После всех женщин, с которыми ты был, почему именно она?

— Я люблю ее. Она милая, — ответил Филипп.

Шиффер устроила бурный скандал, затем принялась умолять:

— Что такого есть у нее, чего нет у меня?

— Стабильность.

— Я тоже могу ее обеспечить.

— Она никуда не ездит, постоянно рядом.

— И это все, что тебе нужно? Серая мышка, которая будет прыгать перед тобой на задних лапках?

— Ты не знаешь Сьюзен. Она очень независимая.

— Она несамостоятельная, поэтому тебе и хочется на ней жениться. Имей мужество это признать.

— Свадьба двадцать шестого сентября.

— Где?

— Не скажу. Очень нужно, чтобы ты заявилась на церемонию.

— Почему ты так испугался? Я не собираюсь портить тебе праздник. Готова поспорить, венчание состоится во дворе дома твоих родителей.

— Возле их загородного дома в Ист-Хэмптоне, если быть точным.

Шиффер, естественно, приехала и видела венчание от начала до конца. Билли Личфилд помог ей спрятаться в живой изгороди, окружавшей владение, и она видела и слышала, как Филипп, одетый в белый льняной костюм, сказал «да» другой женщине. Несколько месяцев Шиффер оправдывала свою эскападу, называя свадьбу Филиппа чем-то вроде похорон: ей требовалось лично увидеть труп, чтобы поверить в смерть человека.

Через год с небольшим от своего агента она узнала, что Филипп разводится: его брак просуществовал четырнадцать месяцев. Но было уже поздно — Шиффер обручилась с английским маркизом, стареющим мажором, при ближайшем рассмотрении оказавшимся еще и наркоманом. Когда он погиб при крушении моторного катера в Сен-Тропезе, она вернулась в Лос-Анджелес заново начинать актерскую карьеру.

Агент твердил, что для нее работы нет — слишком долго она была не у дел и ей уже не тридцать пять. Он уговаривал Шиффер последовать примеру других актрис и начать рожать детей. Одиночество в Лос-Анджелесе, отсутствие работы, которая могла бы отвлечь от мыслей о смерти мужа, ввергли Шиффер в глубокую депрессию, и однажды она перестала подниматься с постели, валяясь в кровати неделями.

Филипп приезжал в Лос-Анджелес, но она нашла предлог, чтобы с ним не встречаться. Она никого не могла видеть. Она почти не выходила из дома в Лос-Фелисе. Поездка до ближайшего магазина вызывала у нее упадок сил. Несколько часов уходило на то, чтобы собраться, сесть в машину и выехать из гаража. Проезжая по серпантину, Шиффер присматривала место, где можно было бы сорваться с шоссе и полететь в пропасть, однако она опасалась, что после аварии не погибнет, а останется инвалидом.

Однажды агент вытащил Шиффер на ленч в клуб «Поло». Она почти ничего не говорила, нехотя ковыряя еду.

— Что с тобой? — допытывался агент.

— Не знаю, — качала головой она.

— Я не могу посылать тебя на пробы в таком состоянии. Голливуд — жестокий город. Там скажут, что ты отработанный материал. Может, уже говорят. Почему бы тебе не съездить куда-нибудь отдохнуть — в Мексику, да хоть в Малибу, Господи Иисусе?! Возьми недельку или месяц. Когда вернешься, я попробую добыть тебе роль чьей-нибудь мамаши.

Когда невыносимый ленч закончился и Шиффер ехала домой по бульвару Сансет, с ней случилась истерика: она разрыдалась и не могла успокоиться несколько часов. Ее охватило жуткое отчаяние и чудовищный стыд. Люди ее склада обычно не подвержены депрессии, но она была морально сломлена и не представляла, как заставить себя собраться. Из жалости агент прислал ей сценарий телесериала. Шиффер отказалась встречаться со сценаристом в ресторане, но разрешила ему прийти к ней домой. Автора идеи звали Том. Это был совсем молодой человек, увлеченный, энергичный, но деликатный. Его не оттолкнула ее слабость. Том сказал, что хочет помочь, и Шиффер позволила ему это сделать. Вскоре они стали любовниками, и Том переехал в Лос-Фелис. За ту роль Шиффер не взялась, но сериал получился удачным и принес сценаристу много денег. Том остался с Шиффер, они поженились. Она снова начала работать и снялась в трех полнометражных картинах, одну даже номинировали на «Оскар», — словом, актриса напомнила о себе. У Тома дела тоже шли хорошо — его новый сериал вновь стал хитом, но ему приходилось очень много работать, и вскоре они с Шиффер начали раздражать друг друга. Она хваталась за любую роль, которую ей предлагали, лишь бы не видеть Тома и не вспоминать о своем браке. Так продолжалось три года, а потом выяснилось, что у Тома роман, и дальше все было просто. Они прожили вместе шесть лет, на протяжении которых Шиффер сотни раз пыталась не вспоминать о Филиппе и не думать, как повернулась бы жизнь, если бы они с ним были вместе.

Глава 5

В последнее время Минди часто думала о сексе. Они с Джеймсом слишком редко занимались любовью, вернее, вообще не спали друг с другом. По самым оптимистическим подсчетам, они делали это раз или два в год. Это было чудовищно, неправильно и заставляло Минди чувствовать себя плохой женой, не выполняющей своих обязанностей, но в то же время приносило огромное облегчение — как гора с плеч.

Дело в том, что с возрастом во время секса Минди начала ощущать сильную боль. Она слышала, что подобная проблема возникает иногда у зрелых женщин, но думала — чаще это бывает после климакса. Вначале, когда они с Джеймсом только начали встречаться, и даже на четвертый-пятый год брака, Минди откровенно гордилась своей сексуальностью и навыками в постели. Несколько лет после рождения Сэма они с Джеймсом занимались сексом раз в неделю, устраивая настоящую ночь любви и давая волю своим желаниям и фантазиям. Минди любила лежать связанной, а иногда связывала мужа (у них для этого были специальные путы — старые галстуки от Brooks Brothers, которые Джеймс носил в колледже). Привязав супруга к кровати, она прыгала наездницей на его пенисе, как неистовая баньши. Спустя какое-то время сексуальная жизнь начала затихать, что нормально для давно женатых пар, но они все еще спали друг с другом раз или два в месяц. А два года назад начались боли. Минди пошла к гинекологу, но та не обнаружила ничего тревожного, заверила, что это не начало климакса, и выписала крем. В кремах и смазках Минди разбиралась не хуже врача, но они ей не помогали. Тогда она купила вибратор. Никаких излишеств, простая тонкая трубка из бледно-голубой пластмассы (Минди не могла бы вразумительно объяснить, почему выбрала именно этот цвет, — просто он показался ей пристойнее розовых и красных). Как-то раз в воскресенье, когда Джеймс ушел гулять с Сэмом, она попыталась ввести себе вибратор, однако продвинулась не больше чем на дюйм и ей сразу стало очень больно. С тех пор Минди вообще избегала секса. Джеймс никогда не заговаривал об этом, но отсутствие интимной жизни еще больше отдалило супругов друг от друга. Минди сгорала от стыда и ощущала свою вину, хотя и уговаривала себя, что раздувает проблему из ничего.

Теперь, когда все шло к тому, что Джеймс вновь станет известным и состоятельным, проблема секса вновь выдвинулась на первый план. Минди не была дурой и знала: вокруг успешных мужчин всегда вьется рой поклонниц; в отсутствие секса с женой Джеймс сможет легко найти его на стороне. Вернувшись домой во вторник, Минди была твердо настроена заняться с мужем любовью. Любой ценой. Однако жизнь, как известно, вносит в планы свои коррективы.

— Вы пойдете на церемонию? — спросил Роберто, едва Минди вошла в холл внизу.

— На какую церемонию? — спросила она, занятая своими мыслями.

— Служба по миссис Хотон. Завтра в церкви Святого Амброзия, — засмеялся вечно улыбавшийся Роберто. — Говорят, церемония будет закрытой.

— Поминальные службы не бывают закрытыми, это не судебные слушания.

— Точно вам говорю, пускать будут только по приглашениям.

— Где вы это слышали? — нахмурилась Минди.

— Не помню, говорил кто-то, — рассмеялся Роберто.

Минди затрясло. Не заходя к себе, она поднялась к Инид Мерль.

— Что там с похоронами миссис Хотон? — спросила она.

— С поминальной службой, милая. Миссис Хотон уже упокоилась с миром.

— Вы пойдете?

— Конечно.

— Почему меня не пригласили? Я же глава домового комитета!

— О, у Луизы было столько знакомых… Это же Нью-Йорк, нельзя пригласить всех.

— Можете достать мне приглашение? — попросила Минди.

— Не понимаю, с какой стати вам туда рваться, — отрезала Инид и закрыла дверь. Ей совершенно не хотелось общаться с Минди, не поддержавшей ее план продать триплекс поэтажно.

Минди увидела Джеймса за письменным столом.

— Мне нанесли огромное оскорбление, — заявила она, плюхнувшись в старое кожаное кресло. — Все в этом доме приглашены на поминальную службу по миссис Хотон, кроме меня.

— Наплюй на это, — ответил муж тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Это было неожиданно и очень не похоже на Джеймса. Минди поинтересовалась, что случилось.

— Почему ты не сказала мне, что пишешь блог? — спросил он.

— Я говорила.

— Нет, не говорила.

— Говорила, ты забыл.

— Ну, поздравляю, ты попала в Snarker.

— Это хорошо или плохо?

— Сама-то как думаешь?

Минди встала и, подойдя к столу, замерла, уставившись на монитор из-за плеча мужа. В глаза бросился заголовок: «Интернет-царица («Не-е-ет!») и корпоративная медиашлюха Минди Гуч насилует мир своими химерами», а ниже помещалась отвратительная цветная фотография, сделанная в момент, когда она выходила с работы. На снимке Минди выглядела неухоженной, растрепанной и чуть ли не оборванкой в своем старом черном тренчкоте с практичной коричневой сумкой на плече. Рот был некрасиво приоткрыт, а нос и подбородок из-за выбранного фотографом ракурса казались карикатурно заостренными. У Минди промелькнула мысль, что снимок уничтожает ее полностью, он хуже любой статьи. Большую часть жизни она всячески избегала греха тщеславия, презирая тех, кто слишком трясется над своей внешностью, и считала ухоженность признаком ограниченности. Но эта фотография перевернула все ее представления. Невозможно продолжать считать себя хорошенькой и надеяться, что выглядишь не старше двадцати пяти, когда убедительное доказательство обратного красуется на мониторе каждого любопытного. Причем оно доступно всем и каждому двадцать четыре часа в сутки, отныне, ежедневно и навсегда — в лучшем случае пока не истощатся мировые запасы нефти, не растают полярные льды и/или мир не погибнет в ядерной войне, от столкновения с метеоритом или его смоет мегацунами.

— Кто это написал? — с трудом произнесла она, вглядываясь в две короткие строчки текста под снимком. — Тайер Кор. Кто это такой, черт побери?

— Даже не начинай, — сказал Джеймс.

— С какой стати я должна ему спускать? Как он смеет?!

— Да какая разница? — повысил голос Джеймс.

— Большая, — заявила Минди. — На карту поставлена моя репутация и имидж. Я не такая, как ты, Джеймс. Когда меня оскорбляют, я не отсиживаюсь в уголке, а что-нибудь делаю!

— Что тут можно сделать? — посмотрел на супругу он.

— Я добьюсь, чтобы этого типа уволили.

Джеймс лишь презрительно хмыкнул в ответ.

— Ты просто не в курсе, что все сайты принадлежат каким-то корпорациям, — горячилась Минди. — Или скоро будут принадлежать. А у меня есть связи в этом мире. Я не позволю называть меня «корпоративной медиашлюхой». Нет, я должна включить Моцарта.

С недавних пор Минди находила музыку Моцарта успокаивающей — еще один признак приближающейся старости, считала она.

Удалившись в свой кабинет — в соседнюю комнату, из груды дисков Минди выбрала «Волшебную флейту». При звуках увертюры — рокот огромных барабанов и пение гобоев, а потом нежные звуки струнных — ей на секунду стало легче. Но тут же она невольно взглянула на свой монитор — на рабочем столе фотография Сэма, наряженного динозавром на Хэллоуин, — сыну тогда было три года, и он обожал динозавров. Минди отвернулась, но компьютер будто притягивал ее. Snarker бросил ей вызов. Она открыла веб-сайт и перечитала статью.

— Минди, — укоризненно произнес Джеймс, входя в комнату. — Чем ты занимаешься?

— Работаю.

— Неправда. Ты сидишь и читаешь о себе. — И он разразился тирадой: — Настоящий невроз третьего тысячелетия! Это уже не просто эгоцентризм, это какая-то зависимость от собственной особы! Вот поэтому, — он сбился на скороговорку, — вот поэтому я написал книгу о Дэвиде Бушнелле.

— Да? — рассеянно отозвалась Минди.

— Дэвид Бушнелл думал не только о себе, — говорил Джеймс, присаживаясь на диван. О своих романах он мог распространяться часами. — В отличие от подонков, заполонивших мир, всех этих публицистов, брокеров, адвокатов, которые так и пытаются заработать лишний доллар за счет других…

Минди смотрела на мужа, не понимая, к чему он ведет, и решила сменить тему, вновь переключив разговор на себя.

— Я не могу это так оставить, — перебила она. — Как они посмели?! Почему я? Почему именно меня надо было выставить на посмешище?

И снова Джеймс отметил, что Минди не хочет говорить о его книге. Обычно он не настаивал, но сегодня ему не хотелось щадить чувства супруги. Поднявшись, он небрежной рукой развалил груду компакт-дисков.

— А почему над тобой нельзя смеяться? — спросил он, рассматривая «Лучшие хиты “Роллинг стоунз”», где значился неизвестный ему «Маленький мамин помощник». Взять послушать, что ли…

— Что?!

— Потому что ты особенная и лучше других? — небрежно спросил Джеймс.

— Но меня чудовищно унизили, меня это задевает, — повысила голос Минди, испепеляя мужа взглядом.

— Неужели за двадцать лет работы журналистом ты не задела чьих-то чувств?

— По-твоему, это мне такое воздаяние? — уточнила Минди.

— А что, вполне может быть. Законы кармы.

Минди насмешливо фыркнула:

— Скорее, нынешняя молодежь испорченна, завистлива и никого не уважает! Что я им сделала?

— Тебя можно отнести к разряду людей, чего-то достигших в жизни. По крайней мере многим так кажется, — ответил Джеймс. — Ты что, до сих пор не поняла, Минди? Мы давно стали частью истеблишмента. — Сделав паузу, он направил на супругу указательный палец и добавил: — Мы. Ты и я. Так называемые взрослые люди. Те, кого молодежи положено ниспровергать. В двадцать лет мы были точно такими же.

— Ничего подобного!

— Помнишь очерки, которые ты писала о том миллиардере? Ты еще издевалась над его руками? «Короткопалый парвеню» — так ты его пригвоздила?

— Это не одно и то же!

— Да то же, Минди, то же. Тебе кажется, что другое, поскольку те статьи писала ты. Всякий раз, припечатывая очередную жертву, ты говорила: «Так им и надо, они разбогатели, значит, они козлы и негодяи». Все считали тебя очень умной, ты грелась в лучах всеобщего внимания. Это же самый простой способ засветиться, Минди, — высмеивать лучших. Облей грязью известных людей — и попадешь в фокус их славы. Так просто, даже примитивно.

По мнению Джеймса, любой нормальный человек был бы уничтожен подобной тирадой. Но только не Минди.

— А ты, значит, в белом фраке?

— Ну, такого, как ты, я никогда не делал.

— Нет, Джеймс, — возразила Минди, — тебе просто не приходилось этого делать. Ты мужчина. Ты писал нескончаемые длинные статьи о… гольфе. На создание одной уходил целый год, кажется? А я работала, Джеймс. Приносила в семью деньги. Это было моей работой!

— Правильно, — согласился он. — А теперь такая же работа у этих сосунков.

— Браво, Джеймс! — сказала Минди. — Я просила тебя о поддержке, а ты на меня ополчился. На свою родную жену! И ты, Джеймс!

— Я хочу, чтобы ты увидела ситуацию в целом, — возразил Гуч. — Как ты не понимаешь, сегодняшняя молодежь — это мы два десятка лет назад! Они еще не знают, что через двадцать лет проснутся и поймут: они стали нами, хотя никак этого не ожидали! О, сейчас они запротестуют, будут кричать, что с ними этого никогда не случится, что они пробьются, не изменив себе, не превратятся в уставших посредственностей, апатичных пессимистов. Но жизнь их не спросит. И тогда они поймут, что превратились в таких, как мы. И это будет их наказанием.

Минди вытянула вперед длинную прядь и принялась внимательно ее рассматривать.

— К чему ты все-таки клонишь? Тебе кажется, с нами что-то не так?

Но Джеймс уже выдохся. Он тяжело опустился на диван.

— Не знаю, — буркнул он.

— Что случилось? — раздался мальчишеский голос. Минди и Джеймс обернулись. В дверях стоял Сэм. Ни отец, ни мать не слышали, как он вошел в квартиру.

— Мы разговариваем, — ответила Минди.

— О чем?

— Про твою маму написали в Snarker, — сказал Джеймс.

— Я в курсе, — пожал плечами Сэм.

— Сядь, — сказал Джеймс. — Что ты чувствуешь в связи с этим?

— Ничего, — ответил мальчик.

— Ты не чувствуешь себя… травмированным?

— Нет.

— Твоя мама оскорблена в лучших чувствах.

— Таковы все взрослые. Дети не думают об оскорблении чувств. Это же просто шум, спецэффекты. Каждый ведет свое реалити-шоу. Чем больше шума, тем больше зрителей, вот и все.

Джеймс и Минди Гуч переглянулись, думая об одном: их сын гений! Откуда у тринадцатилетнего мальчика столь глубокое знание человеческой натуры?

— Инид Мерль просит помочь ей с компьютером, — сказал Сэм.

— Нет, — ответила Минди.

— Почему?

— Я сердита на нее.

— Не впутывай в это Сэма, — велел Джеймс.

— Так я пойду? — спросил мальчик.

— Да, — позволил Джеймс. Когда сын вышел, он продолжил: — Реалити-шоу, блоги, комментарии — вся эта паразитирующая субкультура… — Джеймс осекся, задумавшись, отчего у него нет желания приветствовать все новое, «младое и незнакомое» — хомо сапиенса с ярко выраженными чертами эгоцентриста и оголтелого потребителя.

Сэм Гуч воплощал в себе брутальные приметы созревающей юности и невидимые шрамы от жизни в мегаполисе. Он не был наивным, растеряв цветную пыльцу с крылышек в возрасте от двух до четырех лет, когда его не по годам умные замечания встречались дружными аплодисментами. Минди часто повторяла сыновние афоризмы коллегам по работе, всякий раз завершая их одной и той же репликой с подобающим случаю придыханием: «Откуда он все это знает? Ему всего лишь…» Далее следовало указание на возраст Сэма.

Теперь, в тринадцать лет, Сэму начинало казаться, что он действительно знает слишком много. Порой он ощущал какую-то усталость и часто задумывался о будущем. Разумеется, в его жизни будут важные этапы, потому что в Нью-Йорке у детей без судьбоносных этапов не обходится, но вместе с тем он отлично понимал, что лишен многого из того, что есть у его друзей-сверстников. Сэм жил в Виллидже в одном из лучших домов, но в самой худшей квартире; его никогда не забирали из школы, чтобы всей семьей съездить на три недели в Кению; его день рождения не отмечали на Челси-Пирсе; он никогда не видел, как его отец солирует на гитаре на рок-концерте в «Мэдисон-сквер-гарден». Когда Сэму случалось выбраться отдохнуть, он всегда жил в загородных домах более богатых товарищей. Джеймс Гуч настаивал, чтобы сын набирался жизненного опыта, верный старомодным представлениям о том, что писательская профессия требует знаний во всех сферах (самому Гучу-старшему в основном удалось счастливо избежать приобретения подобного «опыта»). И Сэм действительно получил кое-какой опыт, которого лучше бы не было, в основном насчет девчонок. Они хотели чего-то, что он не умел им дать. А хотели они, как казалось Сэму, постоянного внимания. Когда он уезжал на выходные в чей-нибудь коттедж, вся компания, как правило, была предоставлена сама себе — родители считали деток вполне самостоятельными. И начинался форменный бедлам — мальчишки корчили из себя невесть что, девчонки тоже не отставали, и в какой-то момент начинались слезы. Домой Сэм возвращался совершенно вымотанным, словно отсутствовал два года, а не два дня.

Дома его встречала мать, которая через час или два обязательно спрашивала:

— Сэм, ты написал открытку с благодарностью?

— Мам, это как-то неудобно.

— Нет ничего неудобного в том, чтобы поблагодарить хозяев в письменной форме.

— Ну, мне неловко.

— Почему?

— Потому что больше никто не пишет письма с благодарностями.

— Остальные не так хорошо воспитаны, как ты, Сэм. Вот подожди, однажды кто-нибудь вспомнит тебя как мальчика, не поленившегося поблагодарить за гостеприимство, и даст тебе работу.

— Я не собираюсь быть у кого-то на побегушках.

Тут мать всегда обнимала его и сюсюкала:

— Ты у меня такой умница, Сэмми! Когда-нибудь ты будешь править миром!

Сэмми действительно подавал большие надежды и уже стал крутым компьютерщиком, чем заслужил глубокое уважение родителей и других жителей Земли, появившихся на свет до 1985 года.

— Сэм разбирался в Интернете, когда еще говорить не умел! — хвасталась Минди.

Поступив в шесть лет в одну из самых престижных нью-йоркских школ — бонус, обеспеченный твердой и нередко бесцеремонной материнской решимостью направить сына на верный путь (про таких, как Минди Гуч, говорят: «Легче убить, чем отказать»), Сэм понял, что ему придется самому заботиться о карманных деньгах, чтобы выжить и соответствовать своему новому, искусственно завышенному статусу, и в десять лет открыл собственный компьютерный бизнес — в доме, где жил.

Дело Сэм поставил жестко, но справедливо. С жильцов вроде Филиппа Окленда, солидных врачей, юристов и менеджера рок-группы он брал по сто долларов в час, а швейцарам и носильщикам помогал бесплатно, как бы извиняясь за свою мать. Швейцары недолюбливали тех, кто скупился на чаевые в Рождество, а уж Минди была настоящей миссис Скрудж. Когда перед праздником она отрывала от сердца двадцати- и пятидесятидолларовые банкноты, уголки ее губ опускались, придавая лицу несчастное выражение. Она проверяла и перепроверяла конверты с двадцатью пятью долларами по списку швейцаров и носильщиков и, если выясняла, что ошиблась и сняла в банкомате лишнюю двадцатку или полтинник, прилюдно выхватывала банкноту из конверта и прятала в бумажник. Усилия Сэма не пропали даром: в доме его любили, и к Минди тоже начали относиться сносно, сойдясь во мнении, что она не так плоха, как кажется.

— В конце концов, у нее прекрасный сын, а это многое говорит о женщине, — твердили швейцары.

Сейчас Сэму предстояло выступить в роли буфера между Минди и Инид Мерль.

В холле он увидел девушку — она стояла у лифтов, уткнувшись в свой айфон. Сэм знал всех жильцов и разглядывал незнакомку, соображая, кто это может быть, к кому и зачем она пришла. Девушка, одетая в зеленый топ на бретельках, темные джинсы и босоножки на шпильках, отличалась своеобразной красотой. В его школе были красивые девочки, и на улицах Манхэттена Сэм тоже встречал моделей, актрис и просто хорошеньких студенток, но эта девушка с чувственными, почти до неприличия, губами, словно готовыми к поцелую, выделялась из общей массы. Дорого и модно одетая, незнакомка выглядела, пожалуй, даже слишком лощеной. Взглянув на Сэма, она сразу опустила глаза.

Это была Лола Фэбрикан, явившаяся на собеседование к Филиппу Окленду. Сэму довелось наблюдать редкое явление — присмиревшую Лолу. Дорога по Пятой авеню к дому номер один уязвила мисс Фэбрикан до глубины души. Обладая скальпельно острым чувством статуса, она с одного взгляда улавливала как очевидные, так и тончайшие различия между домами, продуктами и провайдерами услуг и не могла не заметить вопиющий контраст между Пятой авеню и своей Одиннадцатой улицей. От прежнего ощущения привилегированности и собственной крутизны не осталось и следа. Пятая авеню гораздо лучше Одиннадцатой улицы. Ну почему она живет не здесь? Приблизившись к благородно-серой величественной громаде дома номер один с двумя парадными входами, обшитым настоящим деревом холлом (как в мужском клубе) и тремя швейцарами в форме и белых перчатках (словно форейторы из сказки), Лола вновь подумала с обидой: «Ну почему я живу не в этом доме?»

Стоя у лифта, она твердо решила придумать способ перебраться сюда. Она заслуживает этого, как никто другой!

Слева Лола вдруг заметила мальчишку, разглядывающего ее во все глаза. Неужели в этом доме и дети есть? Отчего-то Нью-Йорк казался ей местом, где живут только взрослые.

Мальчик вошел в лифт вместе с ней. Нажав на кнопку тринадцатого этажа, он спросил:

— Вам какой?

— Тринадцатый, — ответила она.

Сэм кивнул. Значит, девица едет к Филиппу Окленду. Так он и думал. Его мать всегда говорила, что Окленду удача сама плывет в руки и что в жизни нет справедливости.

Незадолго до того как Лола пришла на собеседование, Филиппу позвонил его агент:

— Ох, ну что за люди… — начал он.

— В чем дело? — спросил Филипп. Несмотря на трудности со сценарием, накануне он все-таки добил «Подружек невесты».

— Никто не знает, какого черта им нужно, — сказал агент. — Звоню предупредить — сегодня на студии срочное совещание.

— Чтоб их черт побрал! — буркнул Филипп. — Это похоже на демонстрацию силы.

— Так и есть. Если бы в наши дни умели снимать хорошее кино, мы бы сейчас не вели этот разговор.

Агент нажал «отбой», и тут же позвонила помощница начальницы киностудии. Филиппу пришлось битых десять минут слушать музыку, ожидая, пока освободится ее величество бизнес-леди. У главы киностудии было два образования — бизнес и юриспруденция, которые, по идее, мало чем могли помочь в постижении законов творческого процесса, однако при нынешней расстановке сил ее дипломы автоматически приравнивались к Пулитцеровской премии за художественную прозу.

— Филипп, — начала начальница, не извинившись за то, что заставила себя ждать. — Последний вариант сценария сильно отличается от предыдущего.

— Это называется переработка, — просветил ее Филипп.

— Мы что-то потеряли в главной героине. Она перестала вызывать симпатию.

— Правда? — удивился он.

— Исчезла ее индивидуальность, — заявила начальница студии.

— Это потому, что вы настояли, чтобы я убрал все, придающее героине хоть какую-то индивидуальность, — пояснил Филипп.

— Мы должны думать о зрительской аудитории. Женщины очень субъективны в оценках и беспощадны к представительницам своего пола.

— Как жаль! — прицокнул языком Филипп. — Иначе они правили бы миром.

— Мне нужен новый вариант через две недели. Просто поправьте по тексту, Филипп, — сказала начальница и повесила трубку.

Филипп набрал номер своего агента.

— Слушай, а могу я отказаться от этого проекта? — спросил он.

— Лучше забудь о самомнении и сделай то, что просят. А там — хоть потоп.

Филипп повесил трубку, меланхолически размышляя о том, куда исчезла его былая смелость.

В этот момент зазвонил интерком.

— К вам мисс Лола Фэбрикан, — сообщил швейцар Фриц. — Пропустить?

Филипп мысленно чертыхнулся. За разборками с киностудией он совершенно забыл, что назначил встречу кандидатке, приславшей е-мейл с просьбой о собеседовании. Он просмотрел уже десять соискательниц, но все его разочаровали. Это собеседование наверняка обернется очередной потерей времени, но она уже пришла… Ладно, он уделит ей десять минут, чтобы не показаться грубияном.

— Пропустите, — сказал он швейцару.

Через несколько минут Лола паинькой сидела на диване Филиппа. Знаменитый сценарист был уже не так молод, как на фотографии с обложки ее зачитанного до дыр «Летнего утра», но и не стар — значительно моложе ее отца, который не носил вылинявшей черной футболки, кроссовок Adidas и не заправлял за уши пряди волос. Положив ноги на письменный стол, Филипп постукивал ручкой по стопке бумаг, то и дело поправляя волосы. Девушка, давшая Лоле электронный адрес, не обманула: Окленд действительно был еще хоть куда.

— Расскажите о себе, — попросил Филипп. — Я хочу знать все.

Он уже не спешил избавиться от мисс Фэбрикан, которая, к счастью, оказалась долгожданным утешением в конце на редкость паршивого дня, почти ответом на его молитвы.

— А вы видели мою страницу в Facebook? — спросила Лола.

— Не доводилось.

— Я пыталась вас найти, — сказала Лола, — но у вас нет контакта.

— А что, нужно завести?

Она озабоченно посмотрела на него, словно обеспокоенная его благополучием.

— Сейчас у каждого есть страница в Facebook. Как иначе с друзьями общаться? — Она проворно набрала что-то на айфоне и протянула его Филиппу: — Это я на Майами.

Филипп уставился на фотографию Лолы в бикини на маленькой яхте. Интересно, это намеренная или неосознанная попытка соблазнить его? Впрочем, разве это важно?

— А вот моя анкета, — сказала она, встав сзади и что-то нажимая через его плечо на маленьком экране. — Видите? Любимый цвет — желтый, любимое выражение — «По-моему или никак», медовый месяц мечтаю провести в круизе вокруг греческих островов на собственной яхте… — Лола откинула свесившиеся вперед длинные волосы. Одна прядь задела Филиппа Окленда по лицу. — Ой, извините, — хихикнула Лола.

— Очень интересно. — Он передал гостье айпод.

— Да, — подтвердила она. — Все мои подруги считают, что мне суждено высоко взлететь.

— Насколько высоко? — поинтересовался Филипп, исподтишка разглядывая ее гладкую, безупречную кожу. «Присутствие этой девицы превращает меня в идиота», — констатировал он мысленно.

— Не знаю, — пожала плечами Лола, думая, как не похож Филипп Окленд на всех, кого она знала. Он казался обычным человеком, но был лучше других, потому что знаменитость. Лола снова села на диван. — Я понимаю, что пора это знать, ведь мне уже двадцать два, но я не знаю.

— Вы еще ребенок, — улыбнулся Филипп. — У вас целая жизнь впереди.

Она скептически усмехнулась:

— Так многие говорят, но это неправда. В наши дни нужно все решать сразу, иначе ничего не успеешь.

— Да что вы? — проявил интерес Филипп.

— Да-да, — сказала она, кивая прелестной головкой. — Жизнь изменилась. Если ты чего-то хочешь, этого же хотят миллионы других людей. — Она замолчала, вытянула ногу в босоножке и наклонила голову, любуясь безукоризненным черным лаком на ногтях. — Но это меня не пугает. Я не боюсь конкуренции. Люблю побеждать и побеждаю всегда.

Филиппа, как говорится, захлестнула волна вдохновения: вот чего не хватает его героине из «Подружек невесты» — необузданной самоуверенности молодости!

— А что входит в обязанности референта? — спросила Лола. — Чем нужно заниматься? Мне хоть не придется носить грязную одежду в химчистку?

— Хуже, — усмехнулся Филипп. — Я буду просить вас подбирать для меня кое-какую информацию. Мне нужна помощница. Когда я на телефонной конференции, вы будете слушать по второй линии и делать записи. Когда я правлю рукопись, вы будете вносить в файл правку. Еще я попрошу вас читать каждый сценарий перед сдачей, искать опечатки и отслеживать последовательность событий. А иногда я буду использовать вас как звуковой экран.

— Это как? — удивилась Лола, склонив голову набок.

— Ну, например, — начал Филипп, — я работаю над сценарием под рабочим названием «Подружки невесты встречаются вновь», и мне интересно, на что пойдет двадцатидвухлетняя девушка ради замужества…

— Вы что, «Брайдзиллы»[11] не смотрите? — изумилась Лола.

— А что это?

— Боже мой! — вырвалось у Лолы, почуявшей возможность поговорить на свою любимую тему. — Это реалити-шоу о женщинах, которые так хотят замуж, что у них буквально едет крыша.

Филипп побарабанил ручкой по бумагам.

— Но почему? — спросил он. — Что их так сильно привлекает в замужестве?

— Сейчас все девушки хотят замуж, и чтобы свадьбу устроили как можно скорее.

— А мне казалось, они в первую очередь думают о карьере и к тридцати годам мечтают завоевать мир.

— Так это другое поколение, те, кто немного старше, — снисходительно пояснила Лола. — А все мои подруги мечтают выйти замуж и сразу нарожать детей. Они не хотят повторить судьбу своих матерей.

— Но что не так с их матерями?

— Они несчастливы, — сказала Лола. — Девушки моего возраста не хотят мириться с отсутствием счастья.

Филипп ощущал рабочий зуд в кончиках пальцев. Ему не терпелось сесть за компьютер. Он снял ноги со стола и встал.

— Мы закончили? — спросила Лола.

— Пока да, — кивнул он.

Она подхватила сумку из светло-серой змеиной кожи, настолько большую, что, по мнению Филиппа, на нее пошла кожа целого боа-констриктора, и спросила:

— Ну так что, вы меня берете?

— Давайте все обдумаем и поговорим завтра, — предложил Филипп.

Лола заметно расстроилась.

— Я вам не нравлюсь? — огорченно спросила она.

Филипп уже открывал дверь.

— Нравитесь, — сказал он. — Очень нравитесь. В этом-то и проблема.

Проводив Лолу, Окленд вышел на террасу. Окна его квартиры выходили на юг, открывая глазу рельефный облагороженный пейзаж в средневековом стиле всех оттенков серо-синего и терракотового. Прямо у дома начинался Вашингтон-сквер-парк — зеленый островок, наводненный крошечными людьми, спешившими по делам.

«Не смей этого делать, — предостерег он себя. — Не смей ее нанимать. Если примешь ее на работу, не удержишься и переспишь с ней, а это будет катастрофа».

Но Филипп наконец-то понял, каким будет его сценарий. Быстро собравшись, он ушел в маленькую библиотеку на Шестой авеню, чтобы поработать без помех.

* * *

Съемки закончились в семь вечера. По пути в город Шиффер Даймонд читала записи из блога Минди, присланные гримершей ей на блэкберри: «Я не достигла всего, о чем мечтала, и начинаю понимать, что скорее всего моим планам не суждено осуществиться… Видимо, значительно больше я боюсь того, что когда-нибудь придется отказаться от погони за счастьем».

Нет, человек не должен сдаваться, подумала Шиффер и вышла у своего дома с твердой решимостью подняться на тринадцатый этаж и позвонить в дверь Окленда. Она так и сделала, но его в квартире не оказалось. Когда Шиффер вернулась к себе, трезвонил телефон. Поднимая трубку, она надеялась, что это Филипп — ее нью-йоркский номер мало кто знал, но звонил Билли Личфилд.

— Птичка на хвосте принесла, что ты в городе, — проворчал он. — Почему мне не звонишь?

— Я хотела, но работаю с утра до вечера и…

— Если ты уже освободилась, приходи в «Да Сильвано». Вечер изумительный.

Вечер и вправду выдался прекрасный. «Действительно, почему я должна сидеть дома? — пожала плечами Шиффер. — Встречусь с Билли, а к Филиппу загляну позже. Может, он уже вернется».

Приехав в «Да Сильвано» первой, она заказала бокал вина. Шиффер очень любила Билли — впрочем, его все любили, — но она считала, что их связывают особые отношения. Билли был одним из первых ньюйоркцев, с кем она познакомилась.

Если бы не Билли, не было бы и Шиффер Даймонд.

В Колумбийском университете Шиффер изучала французскую литературу и фотодело и после второго курса поступила на летнюю стажировку к знаменитому фотографу, работавшему с моделями. Знакомство с Билли, в ту пору независимым редактором Vogue, состоялось в фотостудии сомнительного толка, размещавшейся в лофте. Шампанское и кокаин в те дни считались чуть ли не основными продуктами питания, а опоздавшая на три часа модель средь бела дня уединилась с фотографом в спальне, сделав погромче записи группы Talk Talk.

— Знаешь, а ведь ты красивее этой модели, — сказал Билли, когда они с Шиффер ждали, пока фотограф закончит съемку.

— Знаю, — пожала плечами Шиффер.

— А ты от скромности не умрешь.

— Почему я должна врать насчет своей внешности? Я ее не выбирала, такая родилась.

— Ты должна быть перед объективом, — сказал Билли.

— Я слишком стеснительная.

Тем не менее, когда Билли настоял, чтобы Шиффер встретилась с его приятелем, режиссером по кастингу, она преодолела стеснительность. На пробах она вела себя совершенно раскованно, и когда ей предложили роль, не отказалась. Шиффер играла испорченную богатую девчонку из пригорода и на экране была неотразимой красавицей. Затем она появилась на обложке Vogue, стала лицом новой косметической линии и порвала с бойфрендом, симпатичным парнем из Чикаго, собиравшимся на медицинский, подписала контракт с самым авторитетным агентом ICM[12] и по его настоянию переехала в Лос-Анджелес, сняв маленький домик неподалеку от бульвара Сансет. Именно тогда Шиффер получила культовую роль трагической инженю в фильме «Летнее утро».

И встретила Филиппа, напомнила она себе.

А теперь Билли Личфилд, ее милый старый Билли в полосатом костюме, спешил к ней между столиками. Шиффер встала, чтобы обнять его.

— Даже не верится, что ты приехала и решила остаться в Нью-Йорке, — говорил Билли, усаживаясь и жестом подзывая официанта. — Труженики Голливуда обещают поселиться в Нью-Йорке, но не выполняют обещаний.

— Я никогда не считала Голливуд своим домом, — возразила Шиффер. — Всегда знала, что живу и буду жить в Нью-Йорке. Только это помогло мне так долго выдержать в Лос-Анджелесе.

— Нью-Йорк изменился, — сказал Билли траурным тоном.

— Мне очень жаль бедную миссис Хотон, — сказала Шиффер. — Я знаю, вы дружили.

— Луиза была очень старой. Кажется, я смогу найти хороших покупателей — молодую пару — на ее квартиру.

— Прекрасно, — кивнула Шиффер, не желая, впрочем, углубляться в квартирный вопрос. — Билли, — начала она, подавшись вперед, — ты общаешься с Филиппом Оклендом?

— Вот это я и имел в виду, говоря, что Нью-Йорк изменился, — ответил Личфилд. — Сейчас я его практически не вижу. С Инид встречаюсь иногда на пати, а с Филиппом сто лет не пересекался. Говорят, у него сейчас не лучшие времена и полная неразбериха в личной жизни.

— Ну, это же Филипп Окленд, — усмехнулась Шиффер.

— Рано или поздно все налаживается. Даже Редмон Ричардли женился. — Билли смахнул пылинку с полосатых брюк. — Вот чего я не понимаю, так это почему вы расстались.

— Я тоже задаю себе этот вопрос.

— Тебе он был не нужен, — предположил Билли. — А мужчины вроде Филиппа такого не терпят. Ты талантливая актриса…

— Я никогда не отличалась особым талантом, — возразила Шиффер. — Пересмотрела недавно «Летнее утро» — ну и чушь!

— Ты сыграла изумительно, — сказал Билли.

— И не напоминай мне! — воскликнула Шиффер. — Знаешь, что Филипп Окленд однажды мне сказал? Что мне никогда не стать великой актрисой, поскольку я слишком толстокожая.

— Ну, это он завидовал, дураку ясно, — отозвался Билли.

— Неужели лауреат Пулитцеровской премии и «Оскара» может кому-то завидовать?

— Конечно. Зависть, ревность, самомнение — вот три слагаемых успеха. Я постоянно вижу эти качества в молодых людях, приезжающих покорять Нью-Йорк. В этом отношении город не меняется. — Билли отпил вина. — Тем хуже для Окленда, потому что он действительно талантлив.

— Мне даже как-то грустно стало, — усмехнулась Шиффер.

— Дорогая, — проникновенно произнес Билли, — не трать ты время, волнуясь за Филиппа Окленда. Через пять лет ему стукнет пятьдесят, и он пополнит ряды мышиных жеребчиков, которые клеят молоденьких девушек, причем чем дальше, тем девушки глупее и качеством пониже. А ты скорее всего получишь три «Эмми» и забудешь Окленда как сон.

— Но я люблю его.

Билли пожал плечами:

— Все мы любим Филиппа, но я бы не взялся его перевоспитывать.

По дороге домой из «Да Сильвано» Шиффер собиралась еще раз подняться к Окленду, но, помня разговор в ресторане, поняла, что это бесполезно. Кого она обманывает? Билли прав: Филипп уже не изменится. Решительно направившись к своей двери, Шиффер мысленно поздравила себя с тем, что в кои-то веки поступает разумно.

Глава 6

— Зачем идти на похороны женщины, с которой ты даже не была знакома? — допытывался в тот же вечер Пол Райс.

Они с Аннализой ужинали в знаменитом французском ресторане «Ла Гренуй», который Пол любил не за хорошую кухню, а за невероятную дороговизну (шестьдесят шесть долларов за камбалу) и близость к отелю: ему нравилось называть ресторан «столовкой».

— Миссис Хотон была необычной женщиной, — возразила Аннализа. — Она считалась самой известной светской львицей Нью-Йорка. Меня пригласил Билли Личфилд. Это совершенно эксклюзивная поминальная служба…

Пол читал карту вин.

— Напомни, кто такой Билли Личфилд?

— Друг Конни, — терпеливо повторила Аннализа, начиная уставать от разговора. — Помнишь, мы с ним на уик-энде познакомились?

— А, да, — вспомнил Пол. — Тот лысый голубой?

Аннализа улыбнулась неуклюжей остроте мужа.

— Мне кажется, тебе лучше воздержаться от подобных замечаний.

— А что, я не прав? Он же гомик!

— Тебя могут услышать и неправильно понять.

Пол оглядел ресторан.

— Кто меня услышит? — удивился он. — Здесь, кроме нас, никого!

— Билли говорит, он сможет помочь нам с покупкой квартиры миссис Хотон. Якобы это настоящее чудо — три уровня, открытая терраса вокруг каждого этажа, в одном из лучших в городе домов.

К столу подошел сомелье.

— Бордо, — коротко сказал Пол, отдал карту вин и продолжил: — Я все равно не понимаю — неужели нужно идти на похороны, чтобы купить квартиру? Разве в таких вопросах все решают не добрые старые наличные?

— В Нью-Йорке так дела не делаются, — сказала Аннализа, отщипывая кусочек хлеба. — Здесь все решает круг твоих знакомств. Вот почему я должна пойти и познакомиться с другими жильцами. Рано или поздно тебе тоже придется с ними знакомиться, и Боже тебя упаси назвать кого-нибудь гомиком.

— Сколько он берет? — спросил Пол.

— Кто?

— Этот твой Билли Личфилд.

— Не знаю.

— Ты пользуешься его услугами, не спросив цены?

— Он же не вещь, Пол, а человек. Я не хотела его оскорбить.

— Все эти личфилды вроде домашней прислуги, — отрезал Пол.

— Ну, деньги зарабатываешь ты, тебе с ним и говорить, — сказала Аннализа.

— Прислуга — это епархия жены, — отказался Пол.

— Мы что, разделили обязанности?

— Разделим, когда пойдут дети.

— Не дразни меня!

— Я не шучу.

Сомелье вновь подошел к столу и устроил целое представление, торжественно откупорив бутылку и налив вина в бокал Пола, который попробовал и одобрил. Потом он снова обратился к жене:

— Я всерьез подумываю о детях. По-моему, сейчас самый подходящий момент начинать.

Аннализа отпила вина.

— Вау, — сказала она. — Я не готова к таким переменам.

— Ты же хочешь детей?

— Хочу, просто не планировала рожать прямо сейчас.

— А почему нет? Денег хватает, ты не работаешь…

— Не исключено, что снова буду работать.

— В нашем кругу никто из жен не работает, — возразил Пол. — Это очень обременительно.

— И кто же так считает?

— Сэнди Брюэр.

— Козел твой Сэнди Брюэр, — констатировала Аннализа, отпив еще вина. — Не то что я не хочу детей, но ведь у нас даже квартиры пока нет!

— Это не проблема, — заверил Пол. — Если тебе приглянется триплекс этой миссис Хотон, значит, ты будешь там жить. — Взяв меню, глава семьи углубился в чтение, рассеянно похлопывая жену по руке.

— Ты сегодня не пойдешь на работу? — спросил Джеймс Гуч у своей супруги на следующее утро.

— Я уже говорила: иду на поминальную службу по миссис Хотон.

— У тебя же нет приглашения!

— А когда это меня останавливало?

Наверху Филипп Окленд постучал в дверь своей тетки. Инид открыла в черных слаксах и расшитой стеклярусом черной блузке.

— Вчера я видела Сэма Гуча, — сказала она, когда они спускались в лифте. — Он доложил, что к тебе пришла молодая леди.

Филипп засмеялся:

— Ну и что, если пришла?

— Кто она? — спросила Инид.

— Молодая леди, — комически серьезно ответил Филипп. — Я проводил с ней собеседование.

— О, Филипп, — вздохнула Инид, — тебе уже пора отказаться от подобных собеседований. В твоем возрасте к девушкам надо относиться рационально.

Двери лифта разъехались, и в холле они увидели Минди Гуч. Инид сразу забыла свои тревоги по поводу любовных авантюр племянника. Минди тоже была в трауре — не иначе нахалка собралась испортить поминальную церемонию. Инид решила вести себя так, словно ничего не замечает.

— Здравствуйте, Минди, — сказала она. — Печальный день, не правда ли?

— Ну, если вам хочется так считать… — отозвалась Минди.

— Не появились ли новые покупатели на квартиру? — ласково осведомилась Инид.

— Пока нет. Но я уверена, ждать недолго.

— Не забудьте о наших интересах, — сладко сказала Инид.

— Да разве вы позволите? — буркнула Минди и вышла на улицу первой, кипя от злости.

Поминальная служба должна была состояться в церкви Святого Амброзия на углу Бродвея и Одиннадцатой. Перед входом образовалась грандиозная пробка; какофонию разноголосых сигналов разрезала пронзительная полицейская сирена — стражи порядка безуспешно пытались восстановить движение.

Минди зажала уши руками.

— Молчать! — заорала она. Немного разрядившись таким образом, она сразу почувствовала себя лучше и ввинтилась в толпу перед церковью, проталкиваясь к входу. Она благополучно миновала полицейскую ленту, за которой жались вездесущие папарацци, но на лестнице ее остановил дюжий охранник:

— Ваше приглашение?

— Ой, дома забыла, — сказала Минди.

— Отойдите в сторону, пожалуйста, — велел охранник.

— Миссис Хотон была моей близкой подругой, мы жили в одном доме…

Охранник пропустил группу гостей с приглашениями. Минди попыталась пристроиться сзади, но он заметил ее маневр и преградил путь:

— Отойдите в сторону, мэм.

Пристыженная, Минди отступила вправо и в бессильной ярости смотрела, как мимо нее в церковь поднимаются Инид и Филипп Окленд. Инид заметила Минди и, подойдя к ней, коснулась ее руки:

— О, кстати, дорогая, я хотела вам сказать — Сэм очень помог мне вчера с компьютером. Спасибо Господу за такую молодежь. Мы, старики, не выжили бы без них в мире новых технологий, правда?

Не дав Минди ответить, Инид пошла дальше. Гнев Минди Гуч достиг точки кипения: мало того что ее оскорбили, намекнув на принадлежность к возрастной категории Инид, так еще и подчеркнуто жестоко не пригласили внутрь. Инид легко могла провести ее в церковь — никто не осмелился бы возразить. Пожалуй, с горечью подумала Минди, следует заключить с Инид мир.

Приближаясь к церкви по Одиннадцатой улице, Билли Личфилд увидел Минди Гуч, неловко топтавшуюся чуть в стороне от толпы у входа. Провидение, набожно подумал он, не иначе, знак от миссис Хотон, чтобы ее квартиру заняла Аннализа Райс. Билли надеялся представить свою протеже Инид Мерль и через нее ввести Аннализу в дом номер один, но председатель домового комитета — рыба покрупнее, пусть она и не столь гламурная. Подходя, Билли невольно пожалел Минди Гуч. Когда-то она была почти миловидной, но с годами ее черты заострились, а щеки запали, словно выеденные горечью. Придав лицу подобающее выражение, Билли взял Минди за руки и расцеловал в обе щеки.

— Здравствуйте, Минди, — сказал он.

— А, это вы, Билли…

— Собираетесь на церемонию?

— Думала засвидетельствовать свое уважение, — ответила Минди, отводя глаза.

— А-а… — кивнул Билли, сразу оценив положение. Он знал, что миссис Хотон ни под каким видом не пригласила бы Минди на свою поминальную службу. Хотя та и председательствовала в домовом комитете, миссис Хотон никогда не упоминала ее и скорее всего даже не знала о ее существовании — или не хотела знать. Но Минди, переполняемая неуместной и чрезмерной гордостью, попыталась лишний раз подчеркнуть свой статус. — Я ожидаю приятельницу, — сообщил он. — Может, вы захотите пойти с нами?

— Конечно, — с благодарностью ответила Минди. Что ни говорят о Билли Личфилде, а он все-таки джентльмен, растроганно подумала она.

Билли взял Минди под локоток.

— Вы тесно общались с миссис Хотон?

Минди выдержала его взгляд.

— Не очень. В основном я встречала ее в холле. А вы дружили, я знаю.

— Да, — сказал Билли. — Я навещал ее не меньше двух раз в месяц.

— Должно быть, вам ее не хватает.

— Да, — вздохнул Билли. — Луиза была замечательной женщиной… Но это всем известно. — Он сделал паузу, стараясь уловить настроение собеседницы, и решился сделать ход конем: — Как же теперь квартира? Интересно, что с ней будет?

Риск оправдался — Минди охотно перешла от миссис Хотон к триплексу.

— Хороший вопрос. — Минди подалась поближе к Личфилду и произнесла драматическим шепотом: — Нашлись у нас жильцы, желающие поделить триплекс на уровни.

Билли отступил назад как бы в ужасе.

— Это будет жалкая пародия, — возмутился он. — Нельзя делить такую квартиру, это же исторический объект!

— Так ведь и я об этом говорю! — воскликнула Минди, обрадовавшись, что нашла единомышленника.

Билли понизил голос:

— Возможно, я смогу вам помочь. Есть у меня на примете знакомые, они стали бы идеальными хозяевами этой квартиры.

— Вот как?

Билли кивнул:

— Прелестная молодая женщина из Вашингтона. Я говорю это только вам, дорогая, зная, что вы правильно поймете мои слова: она одна из нас.

Минди была польщена, но сделала все, чтобы он этого не заметил.

— А она может позволить себе жилье за двадцать миллионов?

— Ну, у нее есть муж, который работает в сфере финансов… Дорогая моя, — быстро продолжил Билли, — мы с вами понимаем необходимость поддерживать славную традицию дома номер один как обители людей искусства, но видим, что происходит на рынке недвижимости. Ни один актер или писатель сейчас такую квартиру не купит. Разве что разделить ее на части, как вы сказали…

— Только через мой труп, — отрезала Минди, сложив руки на груди.

— Умница, — одобрительно сказал Билли. — В любом случае я непременно хочу вас познакомить с моей доброй приятельницей. — И тут он заметил Аннализу, выходящую из такси. — А вот и она!

Минди обернулась. К ним приближалась высокая молодая женщина с огненно-рыжими волосами, стянутыми в небрежный «конский хвост», с серьезным, но интересным лицом. Такие лица даже женщины называют красивыми — возможно, оттого, что подобный тип красоты предполагает яркую индивидуальность.

— Это Минди Гуч, — сказал Билли Аннализе. — Минди живет в доме номер один. Она была другом миссис Хотон.

— Рада знакомству, — сказала Аннализа. Ее рукопожатие было решительным.

Минди отметила, что приятельница Билли не попыталась поцеловать ее в щеку в фальшивой европейской манере и что он представил ее самое как друга миссис Хотон. Вот, подумала она, наглядный пример предупредительности, которую обитателям Пятой авеню надлежит проявлять друг к другу.

В церкви они сели в середине скамьи. Через два ряда впереди Минди увидела завитой высветленный затылок Инид, которая вообще-то была брюнеткой, но с возрастом седины у нее стало больше. Рядом матово сияло каштановое каре Филиппа. Для чего мужчине средних лет такие длинные волосы? Минди решила, что племянник с тетушкой составляют прекомичную пару — престарелая старая дева и недалекий молодящийся донжуан с замашками представителя высшего света. Положительно, они позволяют себе слишком много. Инид Мерль нужно преподать урок.

Церковный колокол медленно прозвонил десять раз, затем заиграл орган, и по проходу прошли, размахивая кадильницами, двое служек в белых одеяниях. За ними торжественно следовал архиепископ в голубой ризе и митре. Все встали. Минди низко опустила голову. Билли наклонился к ней и прошептал:

— Кто хочет разделить триплекс?

— Инид Мерль и ее племянник Филипп.

Билли кивнул. Архиепископ подошел к алтарю, прихожане опустились на скамьи. Традиционная католическая заупокойная месса, заказанная миссис Хотон, читалась на английском и на латыни, но Билли не вслушивался в слова молитв, не в силах поверить, что Инид Мерль хочет разделить квартиру миссис Хотон. Впрочем, Билли знал истинную причину, позволившую Инид почти полвека проработать бессменным автором колонки светских сплетен: она была прекрасной собеседницей, но особой добротой не отличалась. Все считали Инид и Луизу Хотон близкими подругами, однако Билли подозревал, что многое оставалось за кадром. Он припомнил кое-какие трения, возникшие по вине мачехи Инид, которые сошли на нет после переезда Флосси в соседний дом. Личфилд допускал, что Инид Мерль абсолютно безразлична судьба наследства Луизы Хотон.

В любом случае сложившаяся ситуация представляла собой моральную дилемму. Билли не хотел становиться на пути у Инид, это было рискованно — она по-прежнему контролировала в какой-то степени общественное мнение через свою колонку, но ведь триплекс всю жизнь был для Луизы Хотон утешением и радостью. Луиза правила светским обществом Манхэттена с заоблачных высот, и даже в семидесятые и восьмидесятые годы, когда центр утратил блеск и популярность и в моду вошел Верхний Ист-Сайд, не допускала и мысли о переезде. Вбивая в Билли исторические сведения, она пристукивала по полу своей тростью с мраморным набалдашником.

— Светский центр Нью-Йорка здесь, — настаивала она звучным низким голосом, — а не в тех провинциях, — указывала она тростью куда-то в направлении Ист- и Уэст-Сайда Манхэттена. — Светская жизнь здесь началась, тут она и закончится. Никогда не отрывайся от корней, Билли.

Нью-йоркский свет многое потеряет, если Инид Мерль осуществит свои планы в отношении этой квартиры, думал Билли. Задача была предельно ясной: при всем уважении к Инид Мерль он должен выполнить волю миссис Хотон.

Служба продолжалась, молящиеся опустились на колени. Минди закрыла лицо ладонями.

— Что вы делаете после мессы? — прикрыв рот рукой, прошептал Билли. — Может, сходим одним глазком взглянуть на квартиру?

Минди с удивлением покосилась на Билли. Она подозревала: Личфилд был мил неспроста, но не ожидала, что он так активно примется за дело прямо в храме Господа. Впрочем, в Нью-Йорке нет ничего святого. Чуть раздвинув пальцы, Минди посмотрела на сидевших через два ряда соседей, и в ней жгучей волной поднялась обида. Архиепископ призвал молящихся осенить себя крестным знамением.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — повторила Минди, снова села на скамью и, глядя прямо перед собой, прошептала Билли: — Пожалуй, это можно решить.

После поминальной службы Инид устроила ленч на двадцать человек в ресторане на Девятой улице. Филипп Окленд, естественно, сопровождал тетушку. Обычно закрытый по утрам, ресторан, который Инид много лет патронировала вместе с другими местными обывателями, сделал исключение в связи с печальным событием. Филипп хорошо знал приглашенных, когда-то считавшихся цветом нью-йоркского общества. Потускневшие звезды столичного высшего света выработали целую систему особых ритуалов, предписывавшую, в частности, за аперитивом разговаривать с соседкой справа, а за основным блюдом — с дамой слева, делиться инсайдерской информацией о политике, бизнесе, масс-медиа и искусстве и непременно витийствовать за кофе, который пили стоя. Окленд давно привык и воспринимал все это как должное, не замечая, насколько одряхлели славные представители влиятельных кругов.

За столом, как всегда, разгорелись бурные дебаты. Вначале говорили о трагическом несчастном случае и безвременной кончине миссис Хотон — большинство приглашенных сходились во мнении, что «у Луизы впереди было еще добрых пять лет», однако вскоре разговор перешел на приближающиеся выборы и неизбежную рецессию. Сидевший рядом с Инид прямой сухопарый старик, бывший сенатор, писавший когда-то речи для Джека Кеннеди, пустился в пространный анализ различий ораторского стиля кандидатов от демократической партии. Когда подали второе — телятину под лимонным соусом, — Инид, не прерывая разговора, взяла нож и вилку и начала нарезать сенатору мясо. Это проявление доброты ужаснуло Филиппа. Он оглядел сидевших за столом — банкет для избранных внезапно показался ему гротескной карикатурой старости.

Он отложил вилку, представив себя, каким он станет через двадцать лет, и с ужасом осознал: до старости осталось совсем немного. Это повергло его в шок; реальность, которую Окленд упорно не желал признавать, предстала перед ним со всей отчетливостью. Сценарий «Подружек невесты» еле приняли; напишет следующий — снова начнутся трения, создаст роман — раскритикуют, и через два десятка лет он будет сидеть среди таких же престарелых вершителей судеб немощным ничтожеством, которое не в состоянии нарезать себе мясо.

Он встал из-за стола, извинившись и сославшись на срочную телефонную конференцию с Лос-Анджелесом, которую нельзя отменить, — только что получил сообщение на блэкберри.

— Ты не останешься на десерт? — расстроилась Инид и спохватилась: — Вот досада, как же теперь быть с количеством гостей?!

Уход Филиппа означал, что за столом окажется больше женщин, чем мужчин.

— Не могу, Нини, — ответил Филипп, целуя тетку в подставленную щеку. — Придумай что-нибудь.

Едва отойдя от ресторана, он позвонил Лоле. От ее небрежного «алло» у Филиппа екнуло сердце, и он попытался замаскировать волнение подчеркнутой официальностью.

— Говорит Филипп Окленд.

— Что случилось? — спросила мисс Фэбрикан, хотя по голосу было слышно, что ей польстил его звонок.

— Я все же решил предложить вам работу в качестве моего референта. Сможете приступить сегодня днем?

— Нет, — ответила Лола. — Я занята.

— А завтра утром?

— Не могу, — уперлась она. — Мама уезжает, я должна ее проводить.

— В какое время уезжает ваша матушка? — уточнил Филипп, не зная, зачем поддерживает этот, судя по всему, безнадежный разговор.

— Не помню. Часов в десять или одиннадцать.

— Так почему бы вам не прийти завтра днем?

— Наверное, смогу, — неуверенно сказала Лола. Сидя на краю бассейна в «Сохо-хаус», она водила большим пальцем ноги по теплой темной воде. Лола мечтала об этой должности, но не желала соглашаться сразу: пусть формально Филипп Окленд ее босс, но прежде всего он мужчина. А в общении с мужчинами важно всегда оставлять за собой последнее слово. — Может, часа в два?

— Договорились, — с облегчением сказал Филипп и нажал «отбой».

К Лоле приблизился официант и предупредил, что в клубе запрещено пользоваться сотовыми даже на крыше. Лола уколола его ледяным взглядом и набрала сообщение для Битель, передав хорошие новости. Нанеся еще один слой крема от солнца, Лола устроилась поудобнее в шезлонге и закрыла глаза, думая о Филиппе Окленде и Пятой авеню. Может, Филипп влюбится и женится на ней, и тогда она тоже будет жить в доме номер один.

— Здесь чудесно, — восхитилась Аннализа, входя в триплекс.

Билли схватился за сердце:

— Боже, какой кошмар! Если бы вы побывали здесь при жизни миссис Хотон…

— Я бывала, — вмешалась Минди. — Помню невероятно старомодный интерьер.

В квартире уже не было старинной мебели, картин, ковров и шелковых портьер; остались голые стены с выцветшими обоями и клочьями пыли по углам. Как всегда днем, в триплекс проникало много света; не нужно было долго присматриваться, чтобы заметить облупившуюся краску и царапины на паркете. За маленькой прихожей с аркой располагался просторный холл с мраморным полом и узором-розеткой в виде солнца; отсюда начиналась парадная лестница. Три массивные деревянные двери вели в гостиную, столовую и библиотеку. Билли, обуреваемый воспоминаниями, повел всех в бескрайнюю гостиную, протянувшуюся на весь этаж. Окна выходили на Пятую авеню, а через двойные стеклянные двери можно было попасть на открытую террасу шириной десять футов.

— О, какие вечера устраивала здесь Луиза! — ностальгически сказал Билли, обводя рукой комнату. — Гостиная была оформлена под европейский салон, с диванами, канапе и мягкой мебелью, сгруппированной уютными уголками. Сюда можно пригласить сотню гостей, не опасаясь тесноты! — говорил он, переходя в столовую. — А какие гости бывали на обедах у Луизы! Помню принцессу Грейс — какая это была красавица! Никому и в голову не могло прийти, что через месяц она погибнет.

— О таких вещах никто не знает заранее, — сухо сказала Минди.

Билли словно не услышал ее реплики.

— Здесь стоял длинный стол на сорок человек. По-моему, длинные столы гораздо элегантнее круглых, на десять персон, которыми все обзавелись в последнее время. Конечно, это продиктовано жилищными условиями — у кого сейчас просторная столовая… Миссис Хотон часто говорила, что сорока гостей более чем достаточно, если это не фуршет. Ей всегда удавалось создать обстановку, в которой человек ощущал себя частью избранного круга.

— А где кухня? — поинтересовалась Минди.

Она не первый раз была в квартире, но не имела возможности подробно осмотреть триплекс и теперь притихла от почтительной зависти. Она даже не представляла, в каких роскошных условиях протекала жизнь миссис Хотон, но ведь Луиза жила на широкую ногу задолго до того, как Минди с Джеймсом сюда переехали. Пройдя через двустворчатые двери, открывающиеся в обе стороны, Билли показал Аннализе буфетную и чуть дальше — кухню, неожиданно скромную, с линолеумом и дешевыми ламинированными столешницами.

— Луиза сюда не заходила, — пояснил Билли. — Это территория прислуги. Такое своеобразное проявление уважения.

— А если ей хотелось попить воды? — спросила Аннализа.

— Звонила по телефону. В каждой комнате установлен аппарат с отдельной городской линией. Для начала восьмидесятых это было очень современно.

Аннализа посмотрела на Минди, поймала ее взгляд и улыбнулась. До этого момента Минди не знала, как относиться к гостье, по уверенному и независимому виду которой трудно было что-либо отгадать. Значит, чувство юмора у миссис Райс имеется.

Они поднялись на второй этаж и осмотрели главную спальню миссис Хотон, ванную и гостиную, где Луиза с Билли Личфилдом провели немало приятных часов. Заглянув в три спальни для гостей, поднялись на третий этаж.

— А здесь, — объявил Билли, распахивая филенчатые двери, — pièce de rеsistance[13] — бальный зал.

Аннализа прошлась по черно-белому, как шахматная доска, мраморному полу и остановилась посередине комнаты, рассматривая куполообразный полоток, камин и стеклянные двери. Зал был чудо как хорош — Аннализа и подумать не могла, что в Нью-Йорке есть квартиры с такими комнатами. Поистине, Манхэттен полон тайн и сюрпризов. Оглядывая зал, рыжеволосая красавица понимала, что еще никогда в жизни ничего не желала так, как этот триплекс.

Сзади подошел Билли.

— Я всегда говорил — если человеку не понравится этот дворец, значит, ему вообще ничто не понравится.

Даже Минди не нашлась что сказать. В атмосфере квартиры остро ощущалось алчное желание, которое Билли назвал бы вожделением, — специфическое состояние, вызванное проживанием на Манхэттене, болезненная страсть к жилью экстра-класса, толкающая людей на ложь, жизнь в исчерпавших себя браках, проституцию и даже убийство.

— Как вам квартира? — спросил Билли у Аннализы.

Сердце молодой женщины учащенно билось. Ей хотелось купить триплекс сегодня, сейчас, прежде чем кто-нибудь еще увидит его и загорится, но острый ум юриста диктовал ей успокоиться и не подавать виду.

— Чудесная. Самый подходящий для нас вариант. Будем думать. — Она взглянула на Минди. Ключи от триплекса в буквальном и переносном смысле находились в руках этой дерганой, невротичной женщины с глазами навыкате. — Но у моего мужа свои причуды: он непременно хочет увидеть финансовую отчетность по дому.

— Это элитный дом, — обиделась Минди. — У нас безупречная репутация по ипотеке. — Открыв стеклянную дверь, она вышла на террасу, с которой был прекрасно виден край балкона Инид Мерль. — Посмотрите, какой отсюда вид!

Аннализа послушно вышла. Стоя на террасе, она ощутила себя носовой фигурой корабля, плывущего по морю манхэттенских крыш.

— Великолепный, — согласилась она.

— Значит, вы из… — начала Минди.

— Вашингтона, — ответила Аннализа. — Мы переехали в связи с работой Пола, он у меня трудится в сфере финансов. — В церкви Билли Личфилд шепнул ей избегать сочетания «менеджер хеджевого фонда» и посоветовал «сферу финансов» — стильное многозначное определение. «Разговаривая с Минди, делайте упор на то, что вы самые обычные люди», — сказал он. — А вы сами давно тут живете? — вежливо спросила Аннализа, ловко меняя тему.

— Десять лет, — ответила Минди. — Мы очень любим наш дом и район. Мой сын ходит в школу в Виллидже, это невероятно удобно.

— Да, — согласилась Аннализа.

— У вас есть дети?

— Еще нет.

— В нашем доме обожают детей, — заметила Минди. — Сэм просто всеобщий любимец.

Подошел Билли Личфилд, и Аннализа решила, что настало время для решающего хода.

— Ваш супруг — Джеймс Гуч? — как бы между прочим спросила она.

— Да. А откуда вы его знаете? — удивилась Минди.

— Я читала его последнюю книгу, «Одинокий солдат», — объяснила Аннализа.

— Эту книгу прочли всего две тысячи человек, — возразила Минди.

— Я обожаю этот роман. Американская история — моя страсть. Ваш муж — замечательный писатель!

Минди колебалась, не зная, верить ли Аннализе, но ей понравилось, что гостья ищет пути к сближению. Теперь, когда с Джеймсом хотела подписать контракт сама Apple, Минди готова была признать, что ошибалась в оценке его писательских способностей. Когда-то Гуч действительно демонстрировал яркий литературный дар (не в последнюю очередь поэтому Минди за него и вышла), может, затухающий костер снова разгорится?

— Сейчас выходит новая его книга, — заявила она. — Верите или нет, но издатели прочат ей популярность не меньше, чем у Дэна Брауна.

Произнеся это, Минди и сама невольно прониклась сказанным, начиная верить, что Джеймса ждет успех. «Наконец-то мы утрем нос Окленду», — подумала она. А если Райсы купят квартиру, это станет крушением надежд и для Инид, и для Филиппа.

— Мне пора на работу, — сказала Минди, протягивая руку Аннализе. — Надеюсь, мы скоро увидимся.

— Я потрясен! — воскликнул Билли, когда они с Аннализой шли по тротуару вдоль дома номер один. — Вы понравились Минди Гуч — событие без прецедента!

Аннализа улыбнулась и подняла руку, останавливая такси.

— Вы действительно читали «Одинокого солдата»? — спросил Билли. — Там восемьсот страниц сухого, как тост, текста!

— Читала, — призналась миссис Райс.

— Так вы с самого начала знали, что Джеймс Гуч — муж Минди?

— Нет. Я нашла информацию про нее в Google, когда мы выходили из церкви. В одной статье упоминалось, что она замужем за Джеймсом Гучем.

— Умно, — похвалил Билли. Остановилось такси, и Личфилд галантно открыл дверцу.

Аннализа села на заднее сиденье.

— Я привыкла выполнять домашнее задание, — пошутила она.

Как и ожидалось, должность референта Окленда оказалась легче некуда. Три раза в неделю — в понедельник, среду и пятницу — Лола приходила в квартиру Филиппа к полудню. Сидя за крошечным столом в просторной, залитой солнечным светом гостиной, она старательно притворялась занятой — по крайней мере первые несколько дней. Филипп работал в кабинете, не закрывая дверь, и часто выглядывал, прося Лолу найти, например, точный адрес ресторана, существовавшего на Пятой авеню в семидесятые годы. Лола не понимала, зачем это Окленду — в конце концов, он пишет сценарий, так почему бы не выдумать и ресторан, как персонажей?

Когда она спросила об этом, Филипп присел на подлокотник кожаного кресла у камина и прочел ей лекцию о важности аутентичности в литературе. Сначала Лола была заинтригована, затем заскучала, а в конце очарована — не словами Окленда, но тем, что он разговаривает с ней как с равной. Так повторялось неоднократно, но всякий раз Окленд вскакивал с места и бежал в кабинет, словно что-то вспомнив, и оттуда раздавался стук клавиш. Тогда Лола убирала мешающие пряди волос за уши и, сосредоточенно хмурясь, искала в Google нужный адрес. Но ее хватало ненадолго, и через пару минут она уже читала Perez Hilton, проверяла свой контакт на Facebook и тайком смотрела новые серии «Холмов» или видеоклипы на YouTube. В обычном офисе за подобные шалости ей бы не поздоровилось — подругу Лолы по колледжу недавно уволили с должности помощника юриста как раз за использование Интернета в личных целях, — но Филипп не возражал, видимо, считая это частью работы своего референта.

На второй день Лола нашла в YouTube клип, где девушка в шикарном свадебном платье с открытыми плечами лупит зонтиком мужчину на обочине шоссе. На заднем плане стоял белый лимузин — видимо, машина сломалась и невеста вымещала злость на водителе.

— Филипп! — позвала Лола, заглядывая в его кабинет.

Окленд, сгорбившись, что-то печатал. Длинные темные волосы почти полностью закрывали лицо.

— А? — отозвался он, отрываясь от работы и откидывая волосы назад.

— Кажется, я нашла для вас полезную информацию.

— Адрес «Грушевого дерева»?

— Кое-что получше. — И Лола показала ему видеоклип.

— Ух ты! — удивился Филипп. — Это что, на самом деле происходит?

— Ну конечно. — Они послушали, как невеста осыпает водителя отборной бранью. — Вот это, я понимаю, аутентичность, — сказала Лола, садясь на свой маленький стул.

— А еще такие есть? — спросил Филипп.

— Да сотни, — уверенно ответила Лола.

— Хорошая работа, — с уважением сказал Филипп.

Лола решила, что, несмотря на стремление к аутентичности, Окленд плохо знаком с реальной жизнью. Между тем ее собственная жизнь в Нью-Йорке текла совсем не так, как Лола ожидала.

Вечером в субботу она ходила в клуб с двумя девушками, с которыми познакомилась в очереди на собеседование. Хотя Лола и считала их заурядными, других знакомых в Нью-Йорке у нее не было. Развлекаться в квартале Митпэкинг оказалось интересно, но унизительно. В два клуба их не пустили, но они нашли третий и встали в очередь. Сорок пять минут они стояли за натянутой полицейской лентой, наблюдая, как подъезжавшие на внедорожниках и лимузинах звезды беспрепятственно проходят в клуб. Девушкам оставалось лишь завистливо вздыхать, мечтая о членстве в этом эксклюзивном клубе, но зато они увидели аж шестерых знаменитостей. Очередь сразу зажужжала разговорами, словно гремучая змея затрясла хвостом, и все полезли за сотовыми в надежде на удачный кадр. Войдя в клуб, девушки снова ощутили разницу между собой (никем) и звездами (всем). Знаменитости сидели в огороженной веревочным барьером эксклюзивной зоне со шкафообразными охранниками по периметру, и на столиках стояли бесчисленные бутылки с водкой и шампанским, а безымянные «пока ничто» вынужденно толпились у бара, терпя толчки от отрывавшихся на танцполе. Бармена приходилось ждать по полчаса, полученные бокалы все держали бережно и пригубливали нечасто, не зная, когда получат следующий дринк.

Так жить нельзя, решила Лола и начала активнее искать способ пробиться в элиту нью-йоркского общества.

Вторую рабочую среду она пролежала на диване в гостиной, читая таблоиды. Филипп ушел в библиотеку, приказав ей вычитать сценарий на предмет опечаток.

— У вас что, проверка орфографии не работает? — удивилась Лола, когда босс протянул ей сценарий.

— Я ей не доверяю, — объяснил Окленд.

Лола послушно занялась сценарием, но вспомнила, что сегодня выходят свежие таблоиды, и пошла в киоск на Юниверсити. Она обожала гулять по Пятой авеню. Проходя мимо швейцаров, она небрежно кивала им, словно уже жила в доме.

Таблоиды оказались неинтересными — никто из знаменитостей не попал в реабилитационную клинику, не прибавил и не потерял несколько фунтов и ни у кого не увел мужа. Лола с раздражением отбросила наскучившие журналы, огляделась и вдруг сообразила, что Филиппа нет дома и можно разнюхать обстановку.

Она подошла к стене с книжными стеллажами. Три полки занимали экземпляры «Летнего утра» на разных языках, еще одна была заставлена классикой в красивых переплетах. Филипп коллекционировал первые издания, в частности, за «Великого Гэтсби» он заплатил пять тысяч долларов (узнав об этом, Лола решила, что Окленд с приветом). На нижней полке лежали подшивки старых газет и журналов. Лола взяла The New York Review of Book за февраль 1992 года, полистала и нашла отзыв о романе Филиппа «Темная звезда». Скучища, подумала она, кидая журнал назад. Внизу стопки она высмотрела старый Vogue. Вытянув его, Лола взглянула на обложку: сентябрь 1989 года. Внимание привлек заголовок «Молодые таланты». «Зачем Филиппу хранить такое старье?» — удивилась Лола и открыла журнал.

Ответ нашелся на развороте, в десятистраничном фоторепортаже: молодой Филипп и совсем юная Шиффер Даймонд позируют на фоне Эйфелевой башни, кормят друг друга круассанами в уличном кафе и гуляют по парижским улицам в смокинге и вечернем платье. Материал назывался «Весна любви: обладательница «Оскара» актриса Шиффер Даймонд и лауреат Пулитцеровской премии писатель Филипп Окленд представляют новые парижские коллекции».

Лола унесла журнал на диван и рассмотрела фотографии повнимательнее. Она понятия не имела, что у Филиппа и Шиффер раньше был роман, и сейчас в ней проснулась ревность. За прошедшую неделю она несколько раз ощущала мимолетное влечение к Филиппу, но каждый раз ее останавливал возраст босса — все-таки двадцать лет разницы. Окленд выглядел молодо и поддерживал форму, ежедневно занимаясь в спортзале, да и браки пожилых знаменитостей с молодыми девушками перестали быть редкостью — взять хотя бы жену Билли Джоэла, но Лола все равно опасалась неприятного сюрприза. А вдруг у него старческие пигментные пятна или, чего доброго, импотенция?

Но сейчас, глядя на фото в Vogue, Лола поняла, что не на шутку увлечена Оклендом, и стала придумывать, как его соблазнить.

В пять часов вечера Филипп вышел из библиотеки и направился домой. Он не сомневался, что Лола уже ушла. Сегодня он снова героически удержался и не переспал с соблазнительной референткой. Лола вроде бы тоже строила ему глазки из-под пряди волос, которую имела обыкновение вытягивать и накручивать на палец, но ведь она еще совсем зеленая, хотя и разбирается в Интернете и знаменитостях. В ее жизни пока не случилось ничего значительного, и, честно говоря, Филипп считал молодую референтку несколько инфантильной.

Поднимаясь на лифте на свой этаж, он неожиданно для себя резко нажал на кнопку девятого этажа. Шесть дверей, квартира Шиффер самая дальняя. Он прошел по коридору, вспомнив, сколько времени провел здесь и днем, и ночью, позвонил в дверь и подергал ручку. Тишина. Опять ее где-то носит. Она по-прежнему не бывает дома.

Он поднялся к себе и, поворачивая ключ в замке, вздрогнул при звуке голоса Лолы:

— Филипп!

В холле стоял маленький розовый чемодан лакированной кожи. Лола, сидевшая на диване в гостиной спиной ко входу, обернулась и посмотрела на него через плечо.

— Вы еще здесь, — констатировал Филипп. Он удивился, но не почувствовал раздражения. Скорее наоборот.

— Случилось ужасное, — произнесла Лола. — Надеюсь, вы не рассердитесь?

— Что? — испугался Филипп, сразу подумав о сценарии. Может, снова звонила начальница киностудии?

— У меня дома отключили горячую воду.

— О! — только и смог сказать Филипп. Догадавшись о предназначении розового чемодана, он уточнил: — Вы хотите принять душ?

— Не только. Мне сообщили, что рабочие будут всю ночь менять трубы. Я чуть не оглохла от грохота.

— Ну, они скоро закончат — после шести, я думаю.

Лола покачала головой:

— Мой дом не как ваш. Там квартиры сдаются, поэтому владельцы могут делать все, что хотят. И когда хотят, — подчеркнула она.

— Так что вы намерены делать? — спросил Филипп. Неужели она решила у него переночевать? «Даже не знаю, плохая или хорошая это идея».

— Если вы не против, я посплю у вас на диване? Только одну ночь, завтра трубы обещали починить.

Филипп колебался, соображая, не выдумала ли она эти трубы. Если ремонт всего лишь предлог, надо быть дураком, чтобы выгнать такую красавицу.

— Не против, — ответил он.

— Вот и чудненько, — обрадовалась Лола, спрыгивая с дивана и хватая сумку. — Вы меня даже не заметите. Я буду сидеть на диване и смотреть телевизор. А вы работайте, если хотите, или занимайтесь, чем вам нравится…

— Не притворяйтесь маленькой сироткой, — усмехнулся Филипп. — Я свожу вас на ужин.

Пока она была в душе, он прошел в кабинет и просмотрел полученные сообщения. На некоторые нужно было ответить, но его отвлекали шум льющейся воды и фантазии об обнаженном девичьем теле. Он листал Variety, когда вошла Лола, все еще вытиравшая волосы полотенцем, но уже одетая в короткое платье без рукавов.

Филипп закрыл ноутбук.

— Свожу-ка я вас в «Никербокер». Это здесь за углом, один из моих любимых ресторанов. Не самый модный, но еда хорошая.

Чуть позже, сидя за столиком на двоих, Лола читала длинное меню, а Филипп выбирал вино.

— Обычно я беру устриц и стейк, — заметил он. — Вы любите устриц?

— Обожаю, — улыбнулась Лола, откладывая меню и восторженно уставившись на босса. — Вы когда-нибудь пробовали водку с устрицами? Берете устрицу, кладете в бокал, заливаете водкой и добавляете соус для коктейлей. В Майами мы только это и пили.

Ни разу не пробовав устрично-водочных коктейлей, Филипп не знал, как реагировать. Судя по всему, редкостная гадость, но для двадцатилетних — верх крутизны.

— А что потом? — спросил он наугад и нечаянно попал в точку.

— Ну, мы напились, — начала Лола, поставив локти на стол. — И одна девушка — не моя подруга, но из нашей тусовки — спьяну устроила стриптиз, а рядом оказалась съемочная группа «Девушек без тормозов». А потом клип увидел ее папаша. И взбеленился. Правда, гадость, когда старики смотрят «Девушек без тормозов»?

— Может, он прослышал, чем занималась его дочь, и решил убедиться?

Лола нахмурилась:

— Ни одна нормальная девушка не признается отцу, что выделывалась голышом для Интернета. Хотя некоторые специально так поступают, чтобы вызвать интерес у парней. Им кажется, так они выглядят сексуальнее.

— А вы как считаете? — поинтересовался Филипп.

— Глупости. Ну, переспит с тобой парень, а потом что?

Филипп невольно подумал, со сколькими же парнями переспала Лола.

— А ты когда-нибудь это делала?

— Для «Девушек без тормозов»? Конечно, нет. Я, может, и разделась бы для Playboy или Vanity Fair, потому что это эксклюзивные издания с фотоцензурой…

Филипп, улыбаясь, отпил вина. Она явно хочет с ним переспать, иначе зачем заводить разговор о сексе и раздевании? Лола положительно сводит его с ума.

Ангел на правом плече настойчиво напоминал Окленду, что он не должен превращать деловые отношения в личные, а дьявол на левом подзуживал: «А почему нет? Для нее это явно не первый раз. Может, даже опыт имеется». В качестве компромисса Окленд до неприличия затянул ужин, заказав еще бутылку вина, десерт и напитки. Когда неизбежный момент наступил и пришло время возвращаться домой, Лола встала и с третьей попытки подхватила свою сумку из змеиной кожи. Она нетвердо держалась на ногах, и Филиппу ничего не оставалось, как обнять ее за плечи. На улице она, хихикая, обняла его за талию и прижалась всем телом. Окленд сразу почувствовал, как напрягся его член.

— Все было очень мило, — сказала Лола и, став серьезной, прибавила: — Я и не знала, что в кинобизнесе трудно работать.

В ресторане, разгоряченный фривольным разговором и выпитым вином, Окленд поведал восхищенно внимавшей референтке о своих проблемах с киностудией.

— Ну, дело того стоит, — заявил Филипп и небрежно погладил нежную шею Лолы. — Тебе пора ложиться спать. Я не хочу, чтобы завтра мой референт мучился похмельем.

— У-у, я завтра буду никакая, — хихикнула Лола.

В квартире она вновь с большой помпой удалилась в ванную переодеваться, а Филипп бросил на диван подушку и расстелил одеяло. Они оба прекрасно понимали, что Лола здесь спать не будет, но Филиппу хотелось соблюсти приличия. Она вышла из ванной босиком, в короткой ночной рубашечке с шелковой лентой вокруг горловины, расстегнутой как раз настолько, чтобы приоткрыть грудь. Филипп вздохнул. Собрав всю волю, он поцеловал Лолу в лоб и пошел в свою комнату.

— Спокойной ночи, — бросил он и, поборов искушение, закрыл за собой дверь.

Он разделся, оставшись в одних боксерах, и лег в постель, не выключая свет. Открыв роман «Будденброки», он почувствовал, что не может сосредоточиться, пока в гостиной сидит юная красавица в прозрачной ночнушке. Сведя брови, он пытался вчитаться, напоминая себе, что мисс Фэбрикан всего двадцать два года. Ну, переспит он с ней, а дальше что? Она не сможет на него работать, если их будут связывать интимные отношения. Или сможет? В крайнем случае он ее уволит и наймет другую помощницу. В конце концов, найти толкового референта легче, чем юную красавицу, мечтающую заняться с ним сексом.

Ну и как теперь быть? Подняться и идти к ней? На секунду у него мелькнула тревожная мысль: что, если он ошибся? Что, если Лола вовсе не хотела затащить его в постель и история с заменой труб в ее доме правда? Что, если она сейчас оттолкнет его? Вот тогда работать с ней он точно не сможет, придется увольнять. Прошла минута или две, и, к его облегчению, раздался стук в дверь.

— Филипп!

— Входи, — сказал он.

Дверь открылась, и Филипп поспешно сдернул очки для чтения. Притворяясь, что не хотела беспокоить босса, Лола прижалась к дверному косяку, сцепив руки пониже живота, как маленькая девочка.

— Можно мне стакан воды?

— Конечно, — ответил он.

— А можете мне налить? Я не знаю, где у вас стаканы.

— Пошли. — Филипп встал с кровати и, как был, в трусах, пошел к двери.

Лола уставилась на его рельефную грудь и подтянутый живот, покрытые густыми темными волосами, создававшими своеобразный узор.

— Я не хотела вас беспокоить…

— Никакого беспокойства, — заверил он, направляясь в кухню. Лола шла за ним по пятам. Филипп взял стакан и наполнил его из-под крана. Обернувшись, он чуть не наткнулся на свою референтку, стоявшую почти вплотную. Он протянул ей бокал, но вдруг передумал и обнял ее за плечи. — Лола, давай перестанем притворяться.

— Что вы имеете в виду? — лукаво спросила она, положив ладонь на густую поросль на груди Филиппа.

— Ты хочешь меня? — прошептал он. — Потому что я тебя хочу.

— Конечно. — И Лола прижалась к нему, впившись в его губы долгим поцелуем. Сквозь тонкую ткань ночной рубашки он чувствовал ее твердые полные груди и даже напрягшиеся соски. Руки Филиппа проникли под ночную рубашку, скользнули по круглым бедрам и поднялись вверх к груди; ловкие пальцы принялись играть с упругими сосками. Лола застонала и выгнулась назад, и Филипп стянул с нее кружевную рубашку. «Боже, как она красива!» — восхищенно подумал он, посадив Лолу на кухонный стол. Раздвинув ей ноги, он продолжал целовать ее в губы и медленно вести ладонь к лобку. Проникнув под трусики, тоже шелковые и кружевные, он с удивлением прислушался к ощущениям, остановился и отступил на шаг.

— Нет волос? — уточнил он.

— Конечно, нет, — гордо заявила Лола, вместе с подругами раз в месяц ходившая на восковую эпиляцию.

— Но зачем? — спросил Филипп, трогая нежнейшую кожу.

— Это заводит мужчин, — ответила Лола. — Так сексуальнее. Только не говори, что впервые видишь, — засмеялась она.

— Мне нравится, — сказал Филипп, глядя на безволосый лобок, напоминавший ему мягких голых кошек-сфинксов. Он подхватил Лолу на руки и отнес на диван. — Какая ты красивая! — шептал он.

Положив девушку на край дивана, он раздвинул ей ноги и начал лизать красноватую кожу.

— Перестань, — вдруг велела она.

— Почему?

— Я этого не люблю.

— Потому что никто не делал тебе этого правильно, — сказал Филипп. «Поцелуи внизу» продолжались целую вечность, и наконец Лола сдалась — ноги задрожали и девушка испытала бурный оргазм, после чего разрыдалась.

Филипп поцеловал ее долгим глубоким поцелуем, и она ощутила собственный вкус на губах и языке. Разум подсказывал, это должно вызывать отвращение, но все оказалось вовсе не так уж плохо, словно чистое, чуть влажное белье из сушки. Она запустила пальцы в волосы Филиппа, показавшиеся мягче и тоньше ее собственных, и пристально посмотрела ему в глаза. Когда же он скажет, что любит ее?

— Ну как, понравилось? — шепнул он.

— Да, — выдохнула Лола.

Окленд встал и пошел на кухню.

— И все? — спросила она со смехом, вытирая мокрые щеки. — А разве ты не хочешь…

Филипп вернулся с двумя стопками водки.

— Подкрепимся, — предложил он, вручая ей крошечный бокальчик. — Устриц нет, но сойдет. — Он за руку повел Лолу в спальню, где наконец снял трусы-шорты. Пенис у него был толстый, с выпуклой веной снизу, яйца заметно раскачивались в покрытой редкими волосками розовой мошонке. Лола легла на спину, Филипп завел к груди ее согнутые ноги и, встав на колени, резко вошел в нее. Лола приготовилась к некоторой боли, но, к удивлению, испытала лишь волну удовольствия. — Лола, Лола, Лола, — повторял он ее имя, словно в бреду. Вскоре его тело напряглось, спина выгнулась дугой, и он без сил рухнул на партнершу. Лола обвила его руками и тихонько целовала в шею.

В середине ночи Филипп разбудил ее, и они снова занялись любовью. Утром Лола проснулась, ощутив на себе чей-то пристальный взгляд.

— Ну что, Лола, — сказал Филипп, — как же с тобой быть?

— Со мной?

— С тобой и со мной.

Лоле эти слова не понравились.

— Филипп, — застенчиво выдохнула она и игриво провела кончиком ногтя по пенису. В следующую секунду Филипп оказался сверху. Лола раздвинула ноги, а когда он кончил и лежал на ней, обессилев, прошептала: — Мне кажется, я тебя люблю.

Он резко поднял голову и удивленно посмотрел на нее. Затем улыбнулся и поцеловал ее в прелестный носик.

— Любовь — серьезное слово, Лола. — Потянувшись, Окленд встал: — Пойду куплю чего-нибудь на завтрак. Хочешь бубликов? Ты какие любишь?

— А какие лучшие?

Он засмеялся и снисходительно покачал головой:

— Лучших не существует. Есть любимые.

— А ты какие любишь?

— С кунжутом.

— Тогда я тоже буду с кунжутом.

Филипп натянул джинсы и, глядя на обнаженную красавицу, раскинувшуюся на постели, улыбнулся. Хороший все-таки город Нью-Йорк, полный неожиданностей. Здесь жизнь человека может сказочно улучшиться буквально за одну ночь.

Пока он ходил за бубликами, Инид Мерль, обеспокоенная подозрительными ночными звуками в квартире племянника, решила его проведать. Она прошла через маленькую дверку в перегородке, разделявшей их террасы, и постучала в балконную дверь. Ее худшие опасения оправдались, когда на стук вышла молодая леди в футболке Филиппа на голое тело, открыла дверь и с любопытством уставилась на Инид:

— Вы к кому?

Инид прошла мимо девицы в гостиную.

— Филипп дома?

— Не уверена, — ответила девушка. — А вы кто?

— Сами-то вы кто? — поинтересовалась Инид.

— Я его девушка, — гордо заявила незнакомка.

— Вот как? — удивилась Инид, чуть руками не всплеснув от темпа современной жизни. — А я его тетя.

— О-о! — опешила девица. — Я не знала, что у Филиппа есть тетя.

— А я не знала, что у Филиппа есть девушка, — хмыкнула Инид. — Кстати, где он?

Девица попыталась воинственно сложить руки на груди, но спохватилась, что на ней маловато надето.

— Вышел за бубликами.

— Будьте любезны передать ему, что заходила тетя.

— Конечно, — пообещала Лола. Выйдя на террасу, она смотрела, как пожилая леди удалилась к себе через проем в перегородке.

Вернувшись в комнату, Лола опустилась на диван. Значит, у Филиппа есть родственница, проживающая буквально за стеной? Этого она не ожидала. Отчего-то Лоле казалось, что звезды вроде Филиппа Окленда не имеют родни. Она машинально листала журнал, не в силах забыть надменное выражение лица Инид, но вскоре убедила себя, что беспокоиться не о чем. Тетка совсем старая. Что она может сделать?

Глава 7

— Джеймс, что с тобой творится? — спросила Минди Гуч на следующее утро.

— Мне кажется, я не создан для славы, — признался Джеймс. — Не могу решить, что надеть.

Минди перевернулась на другой бок и посмотрела на часы. Начало седьмого. «Ну что за негодяй!» — подумала она.

— Нельзя ли потише? — попросила она. — Я устаю на работе.

— Это не моя вина.

— Неужели нужно так громко щелкать вешалками? Выбирай костюм беззвучно!

— Могла бы встать и помочь мужу!

— Ты взрослый человек, Джеймс, и должен сам решить, что надеть.

— Прекрасно. Пойду как обычно — в джинсах и футболке.

— Надень костюм, — приказала Минди.

— Я его четвертый месяц не вижу. В химчистке его, наверное, уже потеряли. — В голосе мужа появились обвиняющие интонации.

— Что ты устраиваешь, Джеймс? Тебя всего лишь сфотографируют.

— Для рекламной кампании нового романа!

— Да кто же назначает съемку в такую рань?

— Я тебе говорил — приглашен знаменитый модный фотограф. Он свободен только с девяти до одиннадцати.

— Господи Иисусе, да я сама могу тебя сфотографировать на сотовый телефон! И прекрати шуметь, я сказала! — потребовала Минди. — Если я не высплюсь, с ума сойду!

«Да ты уже сошла», — со злостью подумал Джеймс, сгребая в охапку вещи из шкафа и в гневе уходя в коридор. Сегодня торжественный день. День триумфа. Почему Минди только о себе думает?

Войдя в кабинет, он бросил одежду на стул, прямо как беспорядочная груда в тележке бездомного. Консультант Редмона по рекламе с невообразимым прозвищем Вишенка велел принести три комплекта одежды на выбор: три рубашки, три пары брюк, пару пиджаков и две пары обуви.

— Но я в основном хожу в кроссовках Converse, — сказал Джеймс.

— Надо постараться, — посерьезнел Вишенка. — Фотография станет вашим отражением.

Великолепно, мрачно подумал Джеймс. На обложке читатели увидят лысеющего типа не первой молодости. Он пошел в ванную и уставился в зеркало. Может, пора начинать брить голову? Но тогда он будет похож на большинство мужчин средних лет, скрывающих лысину. Кроме того, вряд ли ему пойдет лысина. Черты лица Джеймса были неправильные, а нос выглядел перебитым и неправильно сросшимся, хотя это была фамильная черта семьи Гуч, передававшаяся из поколения в поколение. В душе Джеймс мечтал иметь неординарную, запоминающуюся внешность. Он был бы счастлив походить на погруженного в свои мысли художника слова. Гуч попробовал задумчиво прищуриться и опустить уголки рта — получилась некрасивая гримаса. Махнув на свое отражение в зеркале, Джеймс напихал побольше одежды в тщательно сложенные запасливой Минди пакеты из Barneys и вышел в холл.

На улице лил сильный дождь. Из маленьких окон его квартиры трудно было определить погоду. Иногда можно было выйти и обнаружить, что на улице просто благодать, но чаще происходило наоборот. Еще не пробило и семи часов, но у Джеймса уже возникло предчувствие, что день не задался. Он вернулся за зонтиком, но в беспорядке общего шкафа в холле нашелся лишь расхлябанный складной инвалид, который в открытом состоянии топорщился четырьмя голыми спицами. Джеймс обеспокоенно выглянул из подъезда на сплошную водную стену. У тротуара стоял черный внедорожник с работающим мотором. В холле швейцар Фриц раскатывал пластиковую ковровую дорожку. На секунду он остановился и тоже посмотрел на улицу.

— Льет как из ведра, — озабоченно сказал он. — Вам нужно такси?

— Ничего, я сам, — ответил Джеймс. Он никогда не позволял вызывать для него машину. Он знал, как швейцары относятся к Минди, и стыдился просить о том, что другие жильцы, оставлявшие хорошие чаевые, считали в порядке вещей. Если новая книга поправит его дела, на Рождество он обязательно подарит швейцарам приличную сумму.

Лифт открылся, и в холл вышла Шиффер Даймонд. Джеймс ощутил невольное восхищение — и собственную ничтожность. Волосы актрисы были собраны в «конский хвост». На ней были блестящий зеленый тренчкот, джинсы и черные сапоги на шпильках. Шиффер не выглядела кинозвездой, мелькнуло в голове Джеймса, но, безусловно, выделялась из толпы. Куда бы она ни направилась, люди распознают в ней знаменитость и проводят любопытными взглядами. Джеймс не понимал, как можно выдержать постоянное внимание к своей особе. Привычка, что ли? С другой стороны, актерами и становятся для того, чтобы на тебя глазели открыв рот.

— Ужасная погода, да, Фриц? — сказала Шиффер.

— Ох, все хуже и хуже, миссис Даймонд.

Джеймс вышел на улицу и остановился под навесом. Жизнь на Пятой авеню замерла: на улице почти не было машин и совсем не было такси.

Из подъезда вышла Шиффер Даймонд.

— Вам куда ехать? — спросила она.

Джеймс вздрогнул от неожиданности.

— В Челси.

— Мне тоже. Давайте я вас подвезу.

— Нет-нет, я…

— Ну-ну, не глупите. Машина студийная, а дождь льет как из шланга.

Из дома вышел Фриц и открыл для актрисы дверцу внедорожника. Шиффер Даймонд забралась на заднее сиденье и сразу подвинулась.

Джеймс покосился на Фрица, подумал: «Да какого черта!» — и сел в машину.

— Сначала отвезем человека, — велела Шиффер водителю. — Вам куда? — обратилась она к Джеймсу.

— Я… э-э… точно не знаю. — Джеймс сунул пальцы в карман узких джинсов и с некоторым усилием извлек клочок бумаги с надписью «Индастрия-суперстудиос».

— О, так нам с вами в одно место, — сообразила Шиффер. — Поехали, — обратилась она к водителю и, взяв сумку, извлекла из нее айфон. Джеймс сидел неподвижно, страдая от неловкости; к счастью, между ними была консоль, до некоторой степени спасавшая положение. Под раскатистое рокотание с небес дождевые потоки шумно низвергались в забранные решетками колодцы. Как хорошо, неожиданно для себя подумал Джеймс, никогда не волноваться по поводу такси или вынужденной поездки в метро… — Ну и погодка, — сказала Шиффер. — Удивительно ненастный август. На моей памяти такого дождливого лета не было. Вот жару в тридцать семь градусов помню. И снегопад на Рождество.

— Правда? — удивился Джеймс. — Теперь снег в лучшем случае идет только в январе.

— Наверное, у меня остались слишком романтические воспоминания о Нью-Йорке.

— Теперь у нас снега не бывает по несколько лет, — поддержал разговор Джеймс. — Глобальное потепление.

«Болтаю черт-те что», — подумал он.

Шиффер улыбнулась ему, и у Джеймса мелькнула мысль, уж не из тех ли она развратниц, которые не пропускают ни одного мужчины. Он припомнил разговоры о знакомом журналисте, обычном, нормальном парне, которого известная кинодива соблазнила прямо во время интервью.

— Вы муж Минди Гуч, верно? — спросила Шиффер.

— Джеймс Гуч, — представился он.

Даймонд кивнула. Ей, разумеется, не было нужды называть себя.

— Ваша жена…

— Председатель домового комитета.

— …ведет блог, — договорила Шиффер.

— Вы читаете ее блог?

— Там очень проникновенные рассуждения, — сказала Даймонд.

— Вы так считаете? — Джеймс раздраженно потер подбородок. Даже здесь, во внедорожнике, бок о бок с кинозвездой, собираясь на фотосессию, он вынужден говорить о жене. — Я избегаю в него заглядывать, — процедил он.

Шиффер кивнула. Джеймс не понял, что означал этот жест, и некоторое время они ехали в напряженном молчании, которое нарушила Шиффер:

— Когда я сюда переехала, комитет возглавляла Инид Мерль. Тогда дом был другим. Он не казался таким… тихим.

Джеймс вздрогнул при упоминании Инид Мерль.

— Инид, — повторил он.

— Милейшая дама, не правда ли? Я ее обожаю.

— Я ее почти не знаю, — тщательно подбирая слова, сказал Джеймс, благоразумно стараясь избежать предательства родной супруги и охлаждения со стороны кинозвезды.

— Но вы наверняка знакомы с ее племянником, Филиппом Оклендом, — настаивала Шиффер, но тут же спохватилась, подумав: «Ну вот, опять все сначала: невзначай пытаюсь выведать что-нибудь об Окленде». — Вы ведь тоже писатель?

— Мы очень разные. Окленд гораздо более… коммерческий. Он пишет сценарии, а я занимаюсь литературной работой.

— То есть продаете по пять тысяч экземпляров, — уточнила Шиффер.

Смертельно униженный, Джеймс попытался не подавать виду, что оскорблен до глубины души.

— Пожалуйста, не обижайтесь. — Даймонд дотронулась до его локтя. — Я пошутила. У меня такое чувство юмора. Я уверена, что вы прекрасный писатель.

Джеймс не знал, соглашаться или скромно протестовать.

— Не принимайте всерьез то, что я говорю с серьезным видом, потому что я никогда ничего не говорю серьезно.

Машина остановилась на красный свет. Настала очередь Джеймса найти тему для разговора, но он ничего не мог придумать.

— А что с квартирой миссис Хотон? — поинтересовалась Шиффер.

— О-о! — с облегчением спохватился Джеймс. — Все, продали.

— Да что вы? Так быстро?

— Заседание комитета состоится на этой неделе, но жена считает, дело верное. Покупатели ей понравились. Кажется, семейная пара. Ну, естественно, с многомиллионным состоянием.

— Фу, как это скучно! — заявила Шиффер.

Машина остановилась у фотостудии. В очередной неловкий момент, когда они молча ожидали лифта, Джеймс отважился нарушить молчание:

— Вы сейчас снимаетесь в фильме?

— Телесериале, — ответила Шиффер. — Никогда не думала, что буду сниматься для телевидения. Но вот так смотришь на других актрис и думаешь: «Я что, тоже стану такой, со всеми подтяжками, усыновлениями, идиотскими откровенными автобиографиями, которые никто не читает, и бездарным мужем, который изменяет направо и налево?»

— Я уверен, что телесериалы — это сложный, ответственный труд, — поспешил заверить Джеймс.

— Ничего, я люблю работать. Недавно брала тайм-аут, так ужасно соскучилась по съемкам.

Они вошли в лифт.

— Это здесь снимается сериал? — вежливо поинтересовался Джеймс.

— Я приехала на фотосессию для обложки журнала. Знаете такие издания — для тех, кому за сорок?

— Неужели вы не волнуетесь? — не выдержал Джеймс.

— Я просто притворяюсь кем-то другим. В этом секрет любой удачной съемки.

Лифт остановился, и Шиффер вышла.

Через час Джеймс, покорно выдержав питательные маски и припудривание, сидел на табурете на фоне раскатанного рулона голубой бумаги, с застывшей улыбкой на лице, напоминавшей волчий оскал.

— Вы же знаменитый писатель? — допытывался француз-фотограф, старше Гуча лет на десять, но с густой шевелюрой и юной женой, годившейся ему во внучки, о чем поведала разговорчивая визажистка.

— Нет, — выдавил Джеймс.

— Ну, так скоро станете, — пообещал фотограф. — Иначе ваш издатель мне бы не платил. — Он опустил фотоаппарат и позвал визажистку, мявшуюся в дальнем углу. — Он застывший, как труп. Я не могу снимать труп. — Гуч неловко улыбнулся. — Надо что-то делать. Анита, помоги ему расслабиться.

Девушка подошла сзади и начала растирать ему плечи.

— Не надо, — попросил Джеймс, когда длинные сильные пальцы начали массировать ему затылок. — Я женатый человек. Правда. Моей супруге это не понравится.

— Что-то я не вижу здесь вашей жены, — заметила Анита.

— Но она…

— Ш-ш-ш…

— Вижу, вы не привыкли к вниманию молодых красавиц, — сказал фотограф. — Ничего, это пройдет. К знаменитостям женщины так и липнут.

— Не будет этого, — упорствовал Джеймс.

Фотограф и визажистка захохотали, и вскоре к ним присоединился весь павильон. Джеймс побагровел. Он вновь стал восьмилетним мальчиком, игравшим в команде Маленькой бейсбольной лиги и третий раз подряд пропустившим мяч между ног.

— Не расстраивайся, парень, — сказал тренер, когда Джеймса под оглушительный хохот зрителей удалили с поля. — Весь фокус в самовнушении. Ты должен представить себя победителем, и тогда ты сможешь им стать.

Остаток игры Джеймс просидел на скамье со слезящимися глазами и мокрым носом (у него был аллергический ринит), пытаясь представить, как от его удара засчитанный мяч улетает за пределы поля, однако видел одну и ту же картину — мяч предательски катится между расставленных ног и отец спрашивает: «Как прошло, сынок?» — а он отвечает: «Так себе». — «Что, опять?» — огорчается отец. «Да, пап, опять все плохо». Уже в восемь лет Джимми Гуч понимал, что ему суждено до конца жизни остаться человеком, который не годится для игры в команде.

Джеймс поднял глаза. Фотограф прятался за своей камерой. Послышался щелчок.

— Очень хорошо, Джеймс, — похвалил маэстро. — Вы сидели такой печальный, задушевный…

Гуч немного воспрянул духом. У него появилась слабая надежда достойно выглядеть в амплуа маститого писателя.

Вечером Шиффер снова поднялась к Филиппу, надеясь застать его дома. Потерпев неудачу, она постучалась к Инид.

— Филипп? — послышался из-за двери голос старой леди.

— Это Шиффер Даймонд.

— А я-то гадала, придешь ли ты меня повидать, — сказала Инид, открывая дверь.

— Как-то неловко без предлога.

— Наверное, ты решила, что я уже умерла.

Шиффер улыбнулась:

— Ну, Филипп мне бы сказал.

— Ты его видела?

— В лифте.

— Безобразие. Вы даже не сходили поужинать?

— Нет.

— Это все та чертова девчонка, — нахмурилась Инид. — Я знала, что это произойдет. Филипп нанял в референтки какую-то сопливую идиотку и тут же начал с ней спать.

— А-а… — машинально кивнула оторопевшая Шиффер. Значит, Билли был прав. Она пожала плечами, пытаясь не выдать охватившего ее разочарования: — Ну, его уже не переделать.

— Я все-таки не теряю надежды, — заметила Инид. — Может, ему на голову упадет что-нибудь тяжелое.

— Вряд ли, — сказала Шиффер. — Видимо, референтка сочла его неотразимым. В этом разница между девушками и женщинами: на девушек мужские чары действуют, на женщин уже нет.

— Ты тоже когда-то была увлечена Филиппом, — напомнила Инид.

— Я до сих пор им увлечена, — сказала Шиффер, не желая задеть чувства старухи. — Просто немного иначе. — Она быстро сменила тему: — Я слышала, в квартире миссис Хотон новые жильцы.

— Да. Не могу сказать, что я очень рада такому повороту. Это дело рук проныры Билли Личфилда.

— Но Билли такой приятный человек…

— Это он нашел сладкую парочку и свел их с Минди Гуч. Я хотела купить нижний этаж для Филиппа, но Минди и слышать не пожелала, зато собрала внеочередное заседание комитета, чтобы пропихнуть своих протеже. Ей больше по сердцу чужие в доме. Я встретила ее в холле и говорю: «Минди, я знаю, чего вы добиваетесь, назначая заседание», — а она мне, будто не слыша: «Инид, вы в прошлом году три раза задерживали квартплату». У нее зуб на Филиппа, — продолжала Инид. — Потому что Окленд — это имя, а ее муж — неудачник…

— Значит, ничто не изменилось?

— Нисколько, — отозвалась Инид. — В этом-то и вся прелесть. Зато ты изменилась. С возвращением, дорогая.

Через несколько дней Минди сидела в своем домашнем кабинете, просматривая бумаги супругов Райс. Один из плюсов должности председателя домового комитета — доступ к финансовой истории всех жильцов, вселившихся за последние десять лет. По правилам полагалось оплатить пятьдесят процентов наличными, причем у кандидата должно было остаться минимум столько же на текущем и пенсионном счетах, в акциях и прочих активах, то есть полагалось изначально иметь всю сумму целиком. Когда сюда переезжали Минди и Джеймс, правила были другими: требовалось оплатить лишь двадцать пять процентов запрашиваемой цены и документально подтвердить наличие ликвидных активов для коммунальных платежей на пять лет вперед. Минди организовала референдум и настояла на изменениях, с пеной у рта доказывая, что дом по швам трещит от тунеядцев — «тяжелое наследие» восьмидесятых, когда в доме жили исполнители рок-н-ролла, актеры, модели, кутюрье и всякие там приятели Энди Уорхола. Дом номер один был главной тусовкой в городе. Во время первого года пребывания Минди во главе комитета двое из старых жильцов разорились, третий умер от передозировки героина, а четвертая покончила с собой, когда заснул ее пятилетний сын. Бывшая модель, она считалась подружкой знаменитого ударника рок-группы, который женился на другой и переехал в Коннектикут, бросив ее с ребенком в двухкомнатной квартире, за которую ей нечем было платить. По словам Роберто, она наглоталась снотворного и надела на голову целлофановый пакет.

— О доме судят по жильцам, — сказала Минди в своем историческом обращении к домовому комитету. — Если у нашего дома будет плохая репутация, в первую очередь пострадаем мы, потеряв в ценах на квартиры. Никто не захочет селиться в доме, где у входа постоянно дежурят полицейские машины или «скорая».

— Но наши жильцы — творческие личности с интересной биографией, — возразила Инид.

— В этом доме, между прочим, и дети живут, — перебила Минди, бросив на старую леди испепеляющий взгляд. — Они не должны расти в обстановке передозировок и самоубийств.

— Так, может, вам лучше перебраться на Верхний Ист-Сайд? — невозмутимо предложила Инид. — Там живут врачи, юристы и менеджеры банков. По слухам, они вообще не умирают.

Но в конце концов предложение Минди было принято большинством в пять голосов против одного.

— По-моему, у нас с вами совершенно разные жизненные ценности, — заявила Минди.

— Несомненно, — кивнула Инид.

Инид Мерль была почти на сорок лет старше Минди, но всякий раз, общаясь с ней, Минди Гуч чувствовала себя пережитком прошлого.

Вскоре Инид ушла из домового комитета. На ее место Минди назначила Марка Вейли, приятного во всех отношениях гея со Среднего Запада, художника-декоратора, пятнадцать лет жившего с постоянным другом и удочеренной в Техасе прелестной испанской девочкой. Все жильцы единодушно согласились, что Марк просто душка, но, что важнее, он всегда смотрел Минди в рот.

На встречу с Райсами Минди решила взять Марка Вейли и Грейс Уэггинс, члена комитета с двадцатилетним стажем, которая работала в Нью-Йоркской публичной библиотеке и тихо жила в двухкомнатной квартире с двумя той-пуделями. Грейс была из тех женщин, которых жизнь совершенно не меняет (если не считать возрастных изменений), поэтому от нее можно было не ожидать всплеска амбиций; все, чего ей хотелось, — чтобы жизнь текла по-прежнему.

В семь часов Марк и Грейс пришли к Минди для получения предварительных указаний.

— Главное, они платят наличными, — говорила Минди. — Финансово благополучная пара, стоят около сорока миллионов долларов…

— А возраст? — спросила Грейс.

— Молодые, обоим чуть за тридцать.

— О, а я так надеялась, что квартиру купит Джулия Робертс… Вот бы Джулия жила у нас!

— Даже у Джулии Робертс, наверное, не найдется двадцати миллионов долларов наличными, — сказал Марк.

— Жалко, правда?

— Актрисы — плохие жилички, — фыркнула Минди. — Взять хоть Шиффер Даймонд. Ее квартира пустует годами, а как прикажете травить в доме мышей? Нет, — покачала она головой. — Нам нужна приличная, стабильная семья, которая будет жить здесь лет двадцать. Хватит с нас актеров, тусовщиков и прочих выскочек, которым только бы привлечь к себе внимание. Вы только вспомните, сколько неудобств вызвала смерть миссис Хотон! Меньше всего нам нужно, чтобы папарацци постоянно дежурили у входа. У нас для этого швейцары есть.

Райсы приехали в полвосьмого. Минди провела их в гостиную, где на диване чопорно сидели Марк и Грейс, и указала гостям на два деревянных стула. Пол Райс оказался гораздо красивее, чем ожидала Минди Гуч, — сексуальный, с темными вьющимися волосами, при взгляде на которые ей вспомнился молодой Кэт Стивенс. Минди раздала всем маленькие бутылочки с минеральной водой и уселась между Марком и Грейс.

— Ну что ж, начнем, — официально сказала она.

Аннализа взяла Пола за руку. Они несколько раз смотрели все три уровня с риелтором Брендой Лиш. Пол Райс был очарован триплексом не меньше супруги. Их будущее было в руках троих странных людей с ничего не выражавшими, слегка неприязненными лицами, однако Аннализа не волновалась. Ей приходилось выдерживать серьезные собеседования, участвовать в теледебатах и даже лично встречаться с президентом.

— Как проходит ваш обычный день? — спросила Минди.

Взглянув на Пола, Аннализа улыбнулась:

— Пол встает рано и уходит на работу. Мы решили завести детей, так что скоро, надеюсь, я буду заниматься малышом.

— А вдруг ребенок станет кричать ночи напролет? — вмешалась Грейс. У нее не было детей, и хотя она обожала чужих прелестных крошек, перспектива жить бок о бок с младенцем заставляла ее нервничать.

— Надеюсь, он — или она — будет вести себя хорошо, — сказала Аннализа, стараясь обратить вопрос в шутку. — Но мы наймем няню. Сперва кормилицу.

— В квартире, безусловно, найдется комната для кормилицы, — одобрительно закивала Грейс.

— Конечно, Полу ведь тоже необходимо высыпаться.

— А что вы делаете по вечерам? — спросила Минди.

— О, вечера мы проводим тихо. Пол приходит часов в девять, и мы или идем в ресторан, или ужинаем дома и ложимся спать — ему вставать в шесть утра.

— У вас много друзей? — уточнил Марк.

— Нет, — ответил Пол, едва не сказав «мы не любим толпы», но Аннализа вовремя сжала его руку. — Мы не очень жалуем компании, разве что по выходным. Иногда уезжаем на уик-энды.

— Конечно, нужно выбираться из города, — понимающе кивнул Марк.

— Есть ли у вас хобби, о которых нам следует знать? — задала очередной вопрос Грейс. — Игра на музыкальных инструментах, например? В нашем доме правило — никакой музыки после одиннадцати вечера.

Аннализа улыбнулась:

— Это правило актуально скорее для эпохи джаза, а дом был простроен незадолго до ее конца — кажется, в 1927 году? По проекту архитектора… — Она задумалась, словно вспоминая автора проекта, хотя знала ответ наизусть. — Харви Уайли Корбетта, который спроектировал большую часть Рокфеллеровского центра. Корбетта считали пророком от архитектуры, хотя его план сделать высокие тротуары в центре города так и не был осуществлен.

— Потрясающе, — выдохнула Грейс. — Мне уже начинало казаться, что я одна знаю историю нашего здания.

— Мы с Полом влюбились в этот дом, — сказала Аннализа, — и готовы на все, чтобы сохранить историческую целостность триплекса.

— Ну что ж, — сказала Минди, переглянувшись с Марком и Грейс. — Принято единогласно? — Члены комитета кивнули. Минди встала и пожала Райсам руки: — Добро пожаловать в наш дом.

* * *

— А ведь легко прошло, правда? — радостно сказала Аннализа Полу в «линкольне», когда они возвращались в гостиницу.

— Да нам бы в любом случае не отказали, — засмеялся Пол. — Ты видела их комитет? Просто цирковые уроды!

— А мне они показались вполне нормальными.

— И Минди Гуч? — саркастически спросил Пол. — Эта озлобленная карьеристка-неудачница?

— Откуда ты знаешь?

— Я таких каждый день на работе вижу.

Аннализа засмеялась:

— У вас в офисе нет ни одной женщины. В вашей индустрии их вообще единицы.

— Есть, есть, — отмахнулся Пол. — И все как одна — копия Минди Гуч. Высохшие пугала, всю жизнь старающиеся стать похожими на мужчин. Причем без всякого успеха, — добавил он.

— Не будь так строг с людьми, Пол. Да и какая разница, мы ее, наверное, и не увидим больше.

В гостиничном номере Аннализа, сидя на кровати, просматривала внутренние правила дома, которые усилиями Минди были сведены в аккуратно напечатанный подробный каталог.

— Ты только послушай, — воскликнула Аннализа, пока Пол причесывался и чистил зубы ниткой. — Оказывается, у нас есть кладовая в подвале и парковка на Вашингтон-Мьюс.

— Вот как? — спросил Пол, стягивая рубашку.

— А может, и нет, — заметила Аннализа, читая дальше. — Каждый год место разыгрывают в лотерею — жильцы тянут из шляпы бумажки с именами. Выигравший пользуется парковочным местом двенадцать месяцев.

— Нужно будет выиграть, — серьезно сказал Пол.

— У нас же нет машины!

— Будет. С водителем.

Отложив справочник, Аннализа игриво обвила ногами талию мужа.

— Правда, волнующе? — улыбнулась она. — Мы начинаем новую жизнь.

Поняв, что жена хочет секса, Пол чмокнул ее в губы и сразу перешел к низу живота. Их довольно неэмоциональные занятия любовью проходили по заведенному порядку: несколько минут куннилингуса, завершавшегося оргазмом Аннализы, с последующим трехминутным половым актом. В кульминационный момент Пол напрягался всем телом, выгибая спину, и обмякал. Некоторое время он лежал, а Аннализа обнимала его, нежно гладя по спине. Через минуту Пол поднимался, шел в ванную, чтобы привести себя в порядок, надевал трусы и ложился спать. Сексуальную жизнь Райсов нельзя было назвать яркой, но супругов все более-менее устраивало — оба разряжались. Однако в этот вечер Пол был рассеян и не мог удержать эрекцию.

— Что случилось? — приподнялась на локте Аннализа.

— Ничего, — проворчал он, натянув трусы, и принялся расхаживать по комнате.

— Сделать тебе минет? — спросила она.

Он отмахнулся:

— У меня из головы не идет триплекс.

— Я тоже о нем думаю.

— И место на парковке. Почему оно разыгрывается в лотерею? И почему только на год?

— Таковы правила.

— У нас самая большая квартира в доме и соответствующие коммунальные платежи. Стало быть, нам положен приоритет.

* * *

Через три недели, когда все формальности были улажены и триплекс перешел к Райсам, Билли Личфилду позвонил адвокат миссис Хотон и попросил приехать к нему в контору.

Поверенным Луизы Хотон почел бы за счастье стать любой юрист из коренных ньюйоркцев, но она предпочла уроженца Бронкса, ершистого дылду Джонни Тучина. На эту «золотую россыпь» Луиза напала на званом обеде, где Тучин правил бал как самый многообещающий молодой адвокат, представлявший интересы Нью-Йорка в деле «город против правительства» по поводу школьного финансирования. Тучин выиграл дело, а когда миссис Хотон заключила с ним договор об оказании юридических услуг, безбедное будущее было ему обеспечено.

— Среди властей предержащих преступников не меньше, чем в гетто, — любила повторять миссис Хотон. — Никогда не забывай, Джонни, что плохие намерения легче всего скрыть под хорошей одеждой.

К радости миссис Хотон, Джонни Тучин не разбирался в моде. Впрочем, тесное общение со сливками общества и крупные гонорары постепенно сделали его частью истеблишмента. Адвокатская контора Тучина превратилась в настоящий музей современной мебели и искусства: в приемной стояли два имсовских кресла и низкий стол, обтянутый акульей кожей, а стены украшали работы Кли, де Кунинга и Дэвида Салля.

— Нам нужно чаще видеться, — сказал Джонни Тучин, поднимаясь из-за массивного стола навстречу Билли. — Не в официальной обстановке, а, как раньше, на вечеринках. Жена постоянно твердит: «Мы никуда не ходим». К сожалению, времени катастрофически не хватает. А ты все гуляешь, развлекаешься!

— О, я уже не тот, — сокрушенно вздохнул Билли, не подавая виду, как неприятны ему слова Тучина. С подобными приветствиями к нему теперь часто подходили бывшие знакомые, которых он едва помнил и вряд ли увидит снова.

— Да, все мы стареем, — поддакнул Тучин. — Мне в этом году стукнет шестьдесят.

— Не будем о грустном, — прервал его Билли.

— Живешь все там же?

— В начале Пятой авеню, — сообщил Билли, мечтая, чтобы Джонни переходил уже к делу.

Тучин кивнул.

— Ты жил близко от миссис Хотон. Все знают, она тебя очень любила и кое-что оставила. — Джонни встал. — Она велела передать это Билли Личфилду в собственные руки, поэтому я и пригласил тебя.

— Ничего-ничего, никакого беспокойства, — любезно заверил Билли. — Рад был поводу увидеться.

— Ну что ж, тогда к делу, — согласился Джонни и, приоткрыв дверь, сказал секретарю: — Принесите коробку, которую миссис Хотон оставила для мистера Личфилда. — Обернувшись к Билли, Тучин добавил: — Боюсь, там негусто, учитывая размеры ее состояния.

Вот это уже лишнее, подумал Билли, которого покоробило неуважение к памяти усопшей.

— Я дружил с Луизой не из расчета, — твердо сказал он, — а потому, что она была замечательным человеком.

Секретарь вошел с большой, грубо сделанной деревянной шкатулкой, которую Билли сразу узнал: она резко выделялась среди драгоценных безделушек на бюро миссис Хотон.

— Как ты думаешь, она чего-нибудь стоит? — спросил Джонни.

Билли покачал головой:

— Нет, это просто память. Здесь Луиза хранила свои старые украшения, подобранные к платьям.

— Может, украшения чего-нибудь стоят?

— Нет, это бижутерия, — покачал головой Билли. — Но я их в любом случае не продам.

Он взял шкатулку и всю дорогу в такси держал ее на коленях. Луиза Хотон всегда гордилась тем, что создала себя из ничего. «Грязные бедные фермеры из Оклахомы — вот кто мы были», — говорила она. Шкатулку подарил ей первый школьный поклонник, он смастерил ее своими руками. Уезжая из дома в семнадцать лет, Луиза взяла шкатулку с собой и довезла на перекладных до самого Китая, где три года работала в католической миссии. В 1928 году она приехала в Нью-Йорк собирать средства для миссии и познакомилась с Ричардом Стайвесантом, за которого вышла замуж, несмотря на праведное негодование его семьи и высшего нью-йоркского общества.

— Меня сочли деревенской курицей, не знающей своего места, — рассказывала Луиза в один из долгих дней, которые они с Билли проводили вместе. — И были правы — я действительно металась в поисках места в жизни. Пока человек не определится с призванием, у него, видишь ли, нет шансов добиться успеха.

Дома Билли поставил шкатулку на кофейный столик, откинул крышку и извлек лежавшую сверху длинную нитку пластмассовых жемчужин. Даже в ранней молодости, не имея ни гроша, Луиза ухитрялась стильно одеваться: к своим платьям, сшитым чуть ли не из лоскутков, она подбирала украшения из стеклянных бусин, дешевого металла и перьев. На ней любая тряпка смотрелась вещью из бутика. После капитуляции нью-йоркского общества Луиза перешла с бижутерии на нечто посущественнее: ее легендарная коллекция драгоценностей хранилась в сейфе в триплексе. Но она не забывала своих корней, и самодельная шкатулка со стеклянными бусами всегда стояла на виду. В спальне, где можно было сплетничать без помех, они иногда затевали игру в переодевание и нацепляли на себя бижутерию из шкатулки. Вот и сейчас Билли торжественно встал и, глядя в зеркало над камином, обмотал шею пластмассовыми бусами под жемчуг и состроил жеманную гримасу. «Ох, нет, нет! — замахала бы руками Луиза. — В этом ты похож на Флосси Дэвис. Жемчуг не твоя история, дорогой, попробуй лучше перья».

Перейдя на диван, Личфилд начал бережно выкладывать бижутерию на кофейный столик. Возраст некоторых украшений приближался к девяноста годам, они буквально рассыпались в руках. Билли решил обернуть каждую безделушку тонкой упаковочной бумагой и пленкой для сохранности. Он взял опустевшую шкатулку, собираясь поставить ее на бюро. Отсюда он будет любоваться ею перед сном и сразу после пробуждения и вспоминать о Луизе. Неожиданно крышка захлопнулась, пребольно ударив его по пальцам, и Билли резко наклонил ларец от себя, чтобы открыть крышку. Он никогда не видел шкатулку пустой и впервые заметил в задней стенке маленький замок. Неудивительно, что Луиза любила эту вещицу, — ей казалось романтичным иметь шкатулку с потайным отделением. Должно быть, самодельный ларец был настоящим кладом для умной четырнадцатилетней девушки с ярким воображением, которой в силу жизненных обстоятельств приходилось довольствоваться детскими сказками.

Это была простая защелка из бронзы — язычок удерживался крошечной шишечкой. Билли открыл замок и, зацепив за край пилкой для ногтей, отодвинул деревянную дверцу. В потайном отделении действительно лежал бархатный серый кисет, стянутый черным шнурком. Билли успокаивал и уговаривал себя, стараясь не слишком обольщаться. Зная Луизу, можно было предположить, что в свертке окажется заячья лапка.

Он ослабил шнурок и заглянул внутрь.

Увиденное вызвало в нем острое желание резко дернуть шнурок и притвориться, что ничего не произошло. Однако любопытство пересилило, и Личфилд медленно развязал кисет. Блеснуло старинное золото, сверкнули крупные, плохо отшлифованные изумруды и рубины, а в середине радужно заиграл огнями огромный бриллиант грубой огранки. Сокровище как раз умещалось на ладони. Билли вспотел от волнения, к которому вскоре добавились страх и замешательство. Он подошел к окну, чтобы получше рассмотреть находку, уже не сомневаясь, что держит в руках крест Марии Кровавой.

Акт второй

Глава 8

Инид Мерль любила повторять, что не умеет подолгу сердиться, однако теперь в этом правиле появилось исключение. Встречая в холле Минди Гуч, Инид демонстративно отворачивалась и смотрела в другую сторону, словно проходя мимо пустого места. В курсе новостей Инид держал швейцар Роберто, который знал все обо всех в доме. Именно он сообщил Инид, что Минди купила собаку, карликового коккер-спаниеля, и что Райсам потребовалось разрешение домового комитета на установку внутристенных кондиционеров — просьба, в которой Минди планировала отказать. И почему, удивлялась Инид, нынешняя молодежь первым делом кидается повсюду устанавливать кондиционеры?

До примирения с Минди было далеко, но неприязнь к новым жильцам испарилась, как лужица в августовскую жару, в основном потому, что Инид заинтриговала обладательница огненных волос Аннализа Райс. Несколько раз в день Инид наблюдала за тем, как новая соседка выходит на террасу в испачканной футболке и шортах передохнуть от распаковывания коробок с вещами, опирается на перила в надежде ощутить освежающий ветерок, на секунду распускает «конский хвост» и тут же снова собирает волосы на макушке. Во вторник, самый жаркий день того лета, Инид передала через Роберто записку «для миссис Райс».

Всегда готовый помочь, Роберто лично доставил конверт к двери триплекса и с плохо скрываемым любопытством попытался заглянуть внутрь через плечо хозяйки. Без мебели и ковров квартира казалась огромной и гулкой, как дворец, хотя Роберто удалось увидеть только холл и часть столовой. Аннализа поблагодарила Роберто, решительно закрыла дверь и распечатала конверт. Внутри оказалась голубая визитная карточка с лаконичным золотым тиснением «Инид Мерль», а внизу была приписка: «Пожалуйста, заходите ко мне на чай. Я дома с трех до пяти».

Аннализа тут же кинулась наводить красоту. Она тщательно подпилила ногти, вымылась со скрабом и надела бежевые брюки и белую рубашку, завязав полы на талии. Взглянув в зеркало, она осталась довольна своим видом — непринужденно, но элегантно.

Квартира Инид оказалась не такой, как представляла себе Аннализа. Она ожидала увидеть обитую цветастым ситцем мебель и тяжелые портьеры, как у Луизы Хотон, а попала в музей шика семидесятых, с белым пушистым ковром в гостиной и подлинником Уорхола над камином.

— У вас очень красиво, — похвалила Аннализа, поздоровавшись с Инид за руку.

— Спасибо, милая. Будете «Эрл Грей»?

— О, мне можно любой.

В ожидании хозяйки Аннализа присела на белый кожаный диван. Через несколько минут Инид вышла из кухни с подносом из папье-маше, который поставила на кофейный столик.

— Я очень рада наконец-то с вами познакомиться, — сказала она. — Обычно я первой знакомилась с новыми жильцами, но, к сожалению, в данном случае это оказалось невозможным.

Аннализа положила в чай ложку сахара.

— Все произошло так быстро, — улыбнулась она.

Инид махнула рукой:

— Вы тут ни при чем, это Минди Гуч спешила как на пожар. Впрочем, ее поспешность обернулась благом: здесь никому не нужна вереница потенциальных покупателей — это добавляет работы швейцарам и беспокоит жильцов. Но ваш случай — исключение. Обычно мы рассматриваем заявления основательно, не торопясь. Одному джентльмену пришлось ждать целый год.

Аннализа сидела с натянутой улыбкой, не зная, как реагировать. Она знала, кто такая Инид Мерль, но, учитывая ядовитые намеки на неправомерное проникновение четы Райс в славные ряды жильцов дома номер один по Пятой авеню, еще предстояло выяснить, друг перед ней или враг.

— Это был так называемый специалист по оплодотворению, — продолжала Инид, — и мы правильно сделали, что не поторопились. Выяснилось, что он оплодотворял пациенток своей собственной спермой. Я твердила Минди Гуч, что в нем есть что-то отталкивающее, хотя и не могла объяснить, что конкретно. Минди, бедняжка, лишена интуиции, не дано ей. Она тогда сама пыталась забеременеть и думала только об этом. А когда разразился скандал, ей пришлось признать, что я была права с самого начала.

— Минди Гуч показалась мне довольно приятной особой, — осторожно начала Аннализа, улучив момент наконец-то поговорить о Минди. Пол чуть ли не каждый день заводил разговор о парковке на Вашингтон-Мьюс, и Аннализа решила изыскать способ сделать мужу этот подарок. Ей казалось, данный вопрос может решить Минди Гуч.

— Она умеет быть приятной, — согласилась Инид, отпивая чай. — А иногда упирается как осел, она вообще твердолобая. К сожалению, ослиное упрямство не всегда приводит к желанной цели… — Инид подалась вперед и сказала, понизив голос: — Ей не хватает навыков работы с людьми.

— Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, — отозвалась Аннализа.

— С вами она поначалу будет покладистой, — заметила Инид. — Она всегда мила и любезна, пока не получит то, что хочет.

— А что она хочет? — поинтересовалась Аннализа.

Инид вдруг рассмеялась удивительно молодым смехом.

— Хороший вопрос, — сказала она. — Во-первых, ей хочется власти. А чего еще ей хочется, она и сама не знает. В этом-то и проблема с Минди — она никак не поймет, что ей нужно. Невозможно предугадать, на чем с ней поцапаешься. — Инид налила еще чаю. — Ее супруг, Джеймс Гуч, наоборот, мягкий, как тесто. Зато у них замечательный сынишка, Сэм. Компьютерный гений — впрочем, как многие дети. От повального увлечения компьютерами как-то даже не по себе становится, вы не находите?

— Моего мужа тоже можно назвать компьютерным гением, — пожала плечами Аннализа.

— Ну конечно, — кивнула Инид. — Он же работает в сфере финансов, а там все на компьютерах.

— Вообще-то он математик.

— Ах эти цифры, — подхватила Инид. — От них у меня глаза закрываются. Правда, я всего лишь глупая старуха, мало что помню из школьной премудрости. В мое время девочек не особо учили математике — так, сложение и вычитание, чтобы можно было отсчитать сдачу. А ваш муж, стало быть, преуспевает. Я слышала, он работает в хеджевом фонде?

— Да, его недавно сделали партнером, — согласилась Аннализа. — Только не спрашивайте меня, чем он занимается. Все, что я знаю, — его работа связана с алгоритмами и рынком акций.

Инид встала.

— Думаю, нам пора перестать притворяться, — заявила она.

— Что, простите? — переспросила Аннализа.

— Сейчас четыре часа пополудни. Я весь день работала, а вы распаковывали вещи. На улице тридцать пять градусов. Нам не чай нужен, а хороший джин с тоником.

Через несколько минут Инид уже рассказывала Аннализе о бывшей владелице пентхауса.

— Мужа Луиза не любила, — говорила она. — Рэндольф Хотон был негодяй. Но именно из-за этого брака они сюда и переехали. Луиза справедливо рассудила, что дважды разведенная женщина не будет принята в Верхнем Ист-Сайде, и убедила Рэндольфа перебраться на Пятую авеню. Это сочли очень богемным и оригинальным и сразу забыли, что Рэндольф — ее третий муж.

— А почему его считали негодяем? — вежливо поинтересовалась Аннализа.

— О, по самым классическим причинам, — улыбнулась Инид и допила коктейль. — Он пил и изменял. Конечно, и с такими мужьями всю жизнь живут, но Рэндольф был невыносим — грубый, высокомерный, не удивлюсь, если он давал волю рукам. Между ними случались ужасные ссоры. Мне кажется, он ее избивал. Точно не знаю — их слуги как в рот воды набрали…

— Отчего же она с ним не развелась?

— Не пришлось. Луизе повезло — Рэндольф умер.

— Понятно.

— В то время лекарств было куда меньше, чем сейчас, — продолжала Инид. — Он умер от сепсиса. Поехал в Южную Африку, чтобы влезть в бизнес по добыче алмазов, и, верите ли, порезал палец. По дороге в Штаты в порез попала инфекция. Домой его привезли еще живым, но через несколько дней здесь были похороны.

— Разве можно умереть от царапины на пальце?

Инид улыбнулась:

— Стафилококк смертельно опасен. У нас в доме когда-то была вспышка стафилококковой инфекции — много лет назад, от чьей-то ручной черепашки. Водные твари не должны содержаться в многоквартирных домах… В общем, Луиза получила роскошную квартиру и все деньги Рэндольфа и остаток жизни прожила свободной от брачных уз. В те времена брак считался для женщин чем-то вроде испытания. Если нашей сестре выпадало жить независимо, без матримониальных осложнений, это считалось подлинным благословением.

Вечером Аннализа купила бутылку вина и пиццу и устроила мужу пир на одноразовых тарелках.

— У меня был невероятно насыщенный день, — оживленно говорила она, сидя по-турецки в столовой на недавно покрытом новым лаком паркетном полу. В лучах заходящего солнца деревянные плашки отсвечивали глубоким алым цветом, словно тлеющие в камине угли. — Я познакомилась с Инид Мерль — она пригласила меня на чай.

— Она что-нибудь знает о парковке?

— Мы до этого дойдем, а пока давай по порядку. — Аннализа взяла кусок пиццы. — Сперва мы пили чай, потом джин с тоником. Оказывается, между Инид и Минди Гуч давно пробежала черная кошка. По словам Инид, чете Гуч удалось сюда пробраться только благодаря кризису на рынке недвижимости в начале девяностых. Тогда домовый комитет принял решение продать шесть маленьких комнат на первом этаже, где раньше располагались гардероб, комнаты для прислуги и чулан для хранения багажа — ведь это бывшая гостиница. Так вот, если бы не чужие чемоданы, даже духу семьи Гуч здесь бы не было, — сказала Аннализа, подражая голосу Инид Мерль. — Жаль, ты ее не видел, — очень интересная женщина.

— Кто? — спросил Пол.

— Инид Мерль! Пол, ты хоть пять минут меня внимательно послушай!

Пол покорно оторвался от пиццы и заметил:

— Все они интересные, а потом начинают вставлять нам палки в колеса.

— Зачем ей нам мешать?

— А зачем другим лезть в наши дела? Внизу меня подстерегла Минди Гуч и заявила, что мы не имеем права устанавливать внутристенные кондиционеры.

— Не имеем права? Чепуха, — усмехнулась Аннализа. — Но она хотя бы разговаривала вежливо?

— Что значит — вежливо?

Аннализа собрала грязные тарелки.

— Ты с ней не ссорься. Инид предупреждала, что с ней бывает трудно. Но достучаться до нее можно через сына, Сэма. Он компьютерный дока — налаживает компьютеры всему дому. Напишу-ка я ему е-мейл…

— Нет, — отрезал Пол. — Я не позволю какому-то мальчишке шарить в моем компьютере. Ты хоть знаешь, что у меня хранится на жестком диске? Финансовая информация ценой в миллиарды долларов! Это все равно что рисковать судьбой маленькой страны!

Аннализа обернулась и, нагнувшись, поцеловала мужа в лоб.

— Как же мальчишки любят играть в шпионов, — усмехнулась она. — Но я говорила не о твоем компьютере, милый, а о своем.

С этими словами она ушла в кухню. Пол чуть повысил голос:

— А нельзя решить проблему старым дедовским способом? Неужели в этом здании некому сунуть?

— Нет, Пол, — твердо сказала Аннализа. — Этого мы делать не станем. Мы не вправе ожидать особого отношения. Давай последуем совету Инид. Мы здесь новички и должны уважать сложившиеся правила.

На первом этаже, в маленькой душной кухоньке Минди Гуч резала овощи.

— Пол Райс послал меня в задницу, — пожаловалась она мужу.

— Вот прямо так и сказал — «Иди в задницу»? — поразился Джеймс.

— Нет, но надо было видеть его мину, когда я отказала ему в разрешении на установку внутристенных кондиционеров. Весь его вид безмолвно говорил: «Пошла ты в задницу!»

— Минди, у тебя развивается паранойя, — вздохнул Джеймс.

— Ничего подобного! — обиделась Минди. Скиппи, новый обитатель квартиры, поднялся на задние лапки, передними теребя хозяйкину ногу. Минди дала ему ломтик моркови.

— Нельзя давать собаке еду с нашего стола, — сделал замечание Джеймс.

— Морковь полезна, от нее никто не заболеет. — Минди подхватила щенка и нежно прижала к груди.

— Ты сама настояла на продаже триплекса Райсам, — напомнил Джеймс. — Вся ответственность за последствия ложится на тебя.

— Не смеши людей, — резко сказала Минди, отнесла собачку к двери и выставила на бетонную плиту их символического внутреннего дворика. Скиппи обнюхал края плиты, присел, раскорячась, и помочился. — Моя лапочка! — умиленно воскликнула Минди. — Джеймс, ты видел? Всего три дня у нас прожил — и уже не гадит в доме, умница моя!

— Кстати, ты полностью несешь ответственность и за Скиппи. Я не могу тратить время на прогулки с собакой, когда вот-вот выйдет моя книга. — Джеймс еще не определился в своем отношении к щенку. Его родители считали, что только в деревне держат животных в доме.

— Слушай, Джеймс, а можно, у меня будет что-нибудь свое? — вспылила Минди. — Пусть даже совсем маленькое? И чтобы ты не лез с критикой?

— Да пожалуйста, — махнул рукой мистер Гуч.

Щенок стрелой кинулся из кухни в гостиную. Джеймс пошел за ним.

— Скиппи! — строго прикрикнул он. — Ко мне!

Щенок не обратил на него внимания и прошмыгнул в комнату Сэма, где с разбегу прыгнул на кровать.

— Скиппи решил тебя проведать, — сказал Джеймс.

— Привет, Скипстер, чувак, — рассеянно сказал Сэм, не отрываясь от монитора. — Посмотри-ка, — обратился он к отцу.

— Что там? — спросил Джеймс.

— Только что пришел е-мейл от Аннализы Райс, жены Пола Райса, с которым мать сегодня поцапалась.

— Они не поцапались, — поправил сына Джеймс. — Они просто поспорили. — На этом Гуч ушел в свой тесный кабинет и закрыл дверь. В узкое высокое оконце был встроен кондиционер, издававший гнусавый звук, как ребенок с заложенным носом. Джеймс взял стул и сел под тепловатый воздушный поток, желая остыть.

«Тинк-тинк-тинк», — раздавалось наверху. В восемь утра Инид Мерль вышла на террасу посмотреть, что происходит; от увиденной картины у нее сразу же испортилось настроение. Снаружи возводили леса — Райсы начали ремонт. К вечеру все будет готово, но это лишь подготовка. Когда начнутся внутренние работы, какофония дрелей, шлифовальной машинки и молотков будет длиться неделями. Ничего не поделаешь, у Райсов есть право ремонтировать квартиру. До сих пор они неукоснительно соблюдали правила дома, в частности разослали уведомления другим жильцам, сообщая о начале работ и примерной продолжительности ремонта. В квартире планировалось заменить трубы и протянуть новую проводку для стиральной машины, сушки, кухонной техники ресторанного уровня и, согласно всезнающему Роберто, «компьютерного оборудования высокой мощности». Минди выиграла первый раунд борьбы с кондиционерами, но Райсы сдаваться не собирались. Сэм похвастался, что Аннализа наняла его для создания веб-сайта фонда Царь Давид, оплачивающего уроки музыки и рисования для детей из неимущих семей. Инид была знакома с благотворительной деятельностью Сэнди и Конни Брюэр. В прошлом году на праздничном вечере им, по слухам, удалось собрать двадцать миллионов долларов на специально устроенном аукционе: владельцы и совладельцы хеджевых фондов из кожи вон лезли, чтобы перекупить друг у друга лоты вроде живого концерта Эрика Клэптона. Значит, Аннализа прокладывает себе путь в новое общество, подумала Инид. Осень будет хлопотной и шумной.

В соседней квартире стук молотков разбудил Филиппа и Лолу.

— Что это за грохот? — капризно пожаловалась Лола, зажимая уши. — Если он не прекратится, я на стенку полезу!

Филипп повернулся к ней, думая, как мало это похоже на первые пробуждения рядом с новой любовью, когда ты не в силах поверить своему счастью.

— Сейчас ты перестанешь его замечать, — пообещал он, начиная ласкать ее соски. Груди у Лолы были твердыми из-за имплантатов, которые она получила в подарок от любящих родителей на восемнадцатилетие — традиция, грозящая превратиться в обязательный ритуал прощания с детством. По этому поводу устроили грандиозную вечеринку у бассейна, Лола гордо выставила новую грудь на обозрение одноклассникам.

Но сейчас Лола оттолкнула руку Филиппа.

— Я не могу сосредоточиться, — сухо сказала она. — Эти гады прямо по голове барабанят!

Филипп поморщился. Они были любовниками всего лишь месяц, но Окленд начал уставать от преувеличенного внимания Лолы ко всякого рода недомоганиям, как реальным, так и воображаемым. У нее часто «раскалывалась голова», или она «падала от усталости», или отчего-то «ныл большой палец руки». «Меньше эсэмэс надо набирать», — сказал тогда Филипп. Лекарство от всех ее хворей было универсальным — отдых или просмотр телевизора, причем желательно в его квартире, на что Филипп совсем не возражал — подобное лечение обычно заканчивалось сексом.

— Похоже, у тебя похмелье, малышка, — сказал Окленд, целуя Лолу в лоб. Он выбрался из постели и пошел в ванную. — Хочешь аспирина?

— А посильнее ничего нет? Викодина?

— Нет, — ответил Филипп, в который раз поразившись заморочкам молодого поколения. Лола была ребенком фармакологии, привыкшим к изобилию лекарств от всего, что могло болеть. — Разве у тебя ничего нет с собой? — Он уже знал, что Лола не выходит из дома без пачки таблеток, в которой, в частности, есть ксанакс, амбиен и риталин. «“Долина кукол”, новая серия», — как-то укоризненно сказал он. «Чепуха, — отрезала тогда Лола, — эти лекарства даже детям выписывают. А в «Долине кукол» женщины были наркоманками?» Она передернула плечами, словно от ужаса. Теперь же она сказала:

— А, надо посмотреть. — И переползла на другую сторону кровати, соблазнительно свесившись с края и водя рукой в поисках сумки из змеиной кожи. Подтащив ее к себе, она начала рыться в обширных сумкиных недрах.

Вид юного обнаженного тела, покрытого бронзовым загаром (из баллончика) и прелестно сложенного (Лола скрыла, что делала еще и липосакцию на животе и бедрах), наполнял Окленда экстазом. С появлением Лолы к нему вернулась удача. Киностудия с восторгом приняла новый вариант «Подружек невесты» — начало съемок назначили на январь, а агент достал для него заказ на сценарий исторического фильма о малоизвестных страницах биографии Марии Кровавой, с гонораром в миллион долларов.

— Ну, поперло тебе, бэби, — восхитился агент, сообщив новость. — Чую, дело пахнет «Оскаром».

Этот разговор состоялся накануне: на радостях Филипп повел Лолу в «Уэверли инн». В тот вечер в ресторане яблоку негде было упасть — за столиками сидели знаменитости, в одиночестве или с друзьями. К их столу тут же начали подсаживаться жизнерадостные гламурные персонажи; те, кому не хватило места, смотрели на них с завистью. Лола представлялась как референтка Филиппа Окленда — обладательница неоценимых достоинств, добавлял тот. Филипп называл Лолу своей музой и, у всех на виду, брал ее за руку и подолгу задерживал в своей. Они пили красное вино бутылку за бутылкой и наконец, спотыкаясь, добрели до дома в два часа туманной, душной ночи; в рассеянном, смягченном свете фонарей Виллидж казался картиной эпохи Ренессанса.

— Вставай, соня, — сказал Филипп, подходя к кровати с двумя таблетками аспирина.

Лола, лежа в позе эмбриона, из-под простыни протянула руку за таблеткой.

— Можно мне сегодня полежать? — попросила она, нежно смотря на Филиппа. — У меня так болит голова…

— Нет, работа ждать не будет. Мне нужно писать, а тебе — идти в библиотеку.

— Неужели ты не можешь взять выходной? Нельзя же сразу садиться за сценарий! Тебе полагаются две недели отпуска, я точно знаю, — капризничала Лола, садясь в постели. — Пробежимся по магазинам, сходим в Barneys на Мэдисон-авеню…

— Ну уж нет, — весело сказал Окленд. Мелкие изменения в «Подружек невесты» придется вносить до самого начала съемок, и черновик сценария о Марии Кровавой нужно представить к декабрю. Исторические фильмы о королевских особах — последний писк моды, и руководство киностудии хочет приступить к съемкам как можно быстрее. — Мне необходима информация, — продолжал он, игриво потянув Лолу за палец ноги.

— Я закажу книги на Amazon.com и останусь с тобой на весь день.

— Тогда я точно ничего не сделаю, поэтому это не обсуждается. — Филипп натянул джинсы и футболку. — Схожу за бубликами. Тебе что-нибудь принести?

— Да, возьми мне минеральную воду «Вита» с зеленым чаем и яблоком. Только не перепутай, я терпеть не могу с манго, в нем масса калорий. И купи мне мороженое «Сникерс», я есть хочу.

Филипп только покачал головой — завтракать сладким батончиком!

На тротуаре он чуть не столкнулся с Шиффер Даймонд, которой как раз помогали выйти из белого грузового фургона.

— Привет! — воскликнул он.

— Ты в хорошем настроении, — отметила Шиффер, целуя его в щеку.

— Взял вчера заказ на сценарий о Марии Кровавой. Играть будешь ты.

— Ты видишь меня в роли коктейля?

— Да не коктейля, королевы! Старшей дочери Генриха Восьмого. Соглашайся, — настаивал Филипп. — Будешь рубить всем головы.

— А в конце голову отрубят мне? Нет уж, спасибо, — сказала Шиффер, направляясь ко входу. — И так всю ночь снималась на Мэдисон-авеню в чертовой церкви без кондиционера, так что сыта католиками по горло.

— Я серьезно! — Филипп вдруг сообразил, что Шиффер идеально подходит на роль королевы. — Обещай хотя бы подумать! Лично принесу тебе готовый сценарий на подносе с бутылкой Cristal и банкой черной икры!

— Только не Cristal, юноша. Принесешь двухлитровую Grande Dame, тогда подумаю, — бросила Шиффер через плечо, не замедляя шага. «Вечно она уходит от меня», — подумал Филипп. Хватаясь за соломинку, он спросил, какие у нее планы.

— Спать, — блаженно протянула она. — У меня съемка в шесть вечера.

— Ну, тогда до скорого, — сказал Филипп и пошел по своим делам. Вот поэтому у них с Шиффер ничего и не сложилось: ей вечно было не до него. Было и будет. В этом Лола выгодно отличалась от Шиффер Даймонд — она всегда была под рукой.

Наверху, в квартире Окленда, Лола с трудом встала с постели и прошлепала на кухню. У нее мелькнула мысль удивить Филиппа горячим кофе, но когда она увидела пакет с кофейными зернами рядом с маленькой кофемолкой, то раздумала — слишком много хлопот. Зайдя в ванную, она тщательно почистила зубы и улыбнулась, проверяя белизну улыбки. Вспомнив о предстоящем походе в библиотеку на Сорок второй улице по жаре, Лола ощутила раздражение: обязанности референтки ей уже изрядно надоели. Зачем ей теперь вообще работать? «Обязательно уволюсь, — решила Лола, — как только мы поженимся». Пока она не помолвлена, Битель не разрешит дочери болтаться в Нью-Йорке без работы — что подумают люди? Плывя в прихотливом потоке своих безалаберных мыслей, Лола сообразила — без этой должности она не познакомилась бы с Филиппом и не стала бы его музой. Роль музы известного писателя казалась ей очень романтичной: творческие люди обычно влюбляются в своих вдохновительниц, женятся на них и обзаводятся прелестными детьми.

Обладая безошибочным инстинктом в отношении социального статуса и круга общения, Лола уже поняла, что в мире Филиппа должности штатной музы недостаточно. Одно дело — общаться со знаменитостями, совсем другое — стать среди них своей. Ей вспомнилась вчерашняя стычка с известным актером, подсевшим вчера к их столику. Пик его известности пришелся на время, когда Лола еще не родилась. Конечно же, она не знала, как его зовут и в каких фильмах он играл, но присутствующие относились к нему с огромным пиететом, ловя каждое слово, словно перед ними сидел сам Иисус, так что Лола решила не выделяться. Волею случая актер сидел рядом с ней, и когда он закончил длинный монолог о невыразимой красоте фильмов семидесятых, Лола прощебетала:

— А вы давно живете в Нью-Йорке?

Он очень медленно повернул голову и уставился на Лолу. Лола даже задалась вопросом, не хотел ли он запугать ее. Она и глазом не моргнула. Если актер думал усмирить взглядом Лолу Фэбрикан, пусть на ходу меняет планы.

— Ты кто? — спросил он, передразнив ее интонацию. — Только не ври, что актриса.

— Я референт Филиппа Окленда, — ответила она резким тоном, обычно заставлявшим стушеваться назойливых незнакомцев. Но актер перевел взгляд на Филиппа, снова на Лолу и ухмыльнулся.

— Референт? — фыркнул он. — Ой, забыл представиться: Санта-Клаус!

Оглушительный взрыв смеха за столом привлек всеобщее внимание. Понимая, что сейчас не время для демонстрации оскорбленной гордости, Лола игриво засмеялась вместе со всеми, но про себя решила — это слишком, она не привыкла к такому обращению. В этот раз она не станет устраивать скандал и ставить нахала на место, но только в этот. Она твердо решила прибрать Филиппа к рукам, но дело требовало тщательной подготовки. Жаловаться мужчине на его друзей — гиблое дело. Это может задеть его чувства, и девушка будет вызывать у него негативные эмоции.

Значит, подумала она, нужно придумать какое-нибудь средство, чтобы тебя воспринимали всерьез. Мужчина не женится на девушке с репутацией дурочки; если вдуматься, библиотека не так уж плоха.

Однако, когда Филипп вернулся, он увидел, что Лола снова улеглась в постель и притворяется крепко спящей. Он прошел в кабинет и быстро набрал пять страниц сценария. Из комнаты доносилось негромкое похрапывание. Она такая естественная, умилился он. Перечитав готовые страницы, которые оказались превосходными, он решил, что Лола — его талисман.

Интерьер в квартире Райсов постепенно начал вырисовываться. В долго пустовавшей столовой появились изысканно-вычурный стол и шесть стульев в стиле королевы Анны, которые Билли удалось, как по волшебству, достать с частного склада приятеля в Верхнем Ист-Сайде. Стол одолжили на время, пока Райсы не подберут что-то лучшее (то есть большее); сейчас он был завален книгами по декору, образцами тканей и красок и распечатками с разных мебельных сайтов. Взглянув на стол, Аннализа улыбнулась, вспоминая разговор с Личфилдом несколько недель назад.

— Дорогая моя, — пожурил он Аннализу, когда она проговорилась, что не хочет отказываться от своего призвания — юриспруденции. — Как вы собираетесь управляться на двух работах?

— Не поняла.

— У вас уже есть работа, — наставительно сказал Билли. — Отныне вашей профессией стала супружеская жизнь. Это даже больше чем работа, — добавил он, — это карьера. Ваш муж зарабатывает деньги, вы создаете атмосферу. А это потребует немалых усилий, уверяю вас. Каждое утро вы будете заниматься йогой — не просто с целью хорошо выглядеть, но чтобы привить себе выносливость. Затем вы оденетесь, уточните расписание дел на день и разошлете необходимые е-мейлы. Потом вы зайдете на благотворительную выставку, или к арт-дилеру, или к именитому фотографу. После ленча вас ожидают встречи с декораторами, обслуживающими мероприятия компаниями и стилистами. Вам предстоит подкрашивать волосы дважды в месяц, ходить на укладку трижды в неделю и пользоваться услугами визажиста. Вы будете заказывать индивидуальные экскурсии по музеям и читать, смею надеяться, три газеты в день: The New York Times, The New York Post и The Wall Street Journal. Вечер вы встретите во всеоружии и посетите две-три коктейльных вечеринки и ужин. На официальных мероприятиях следует появляться в вечерних платьях и ни в коем случае не надевать один наряд дважды. Вам придется планировать отпуск и поездки по выходным. Возможно, вы купите коттедж за городом, где тоже придется все организовать и обставить. Вы познакомитесь с нужными людьми и научитесь их обхаживать в утонченной и одновременно бесстыдной манере. А потом, дорогая, у вас родятся дети. В общем, миссис Райс, — заключил Билли, — принимайтесь за работу.

Очень скоро Аннализе и вправду пришлось засучить рукава. Каждая мелочь требовала внимания: вручную изготовленная в Южной Каролине плитка для ванной комнаты, подходящая к мраморным полам (в квартире было пять ванных комнат, и все были оформлены в разном стиле), ковры, замена окон, даже дверные ручки. Большую часть дня Аннализа проводила в мебельных салонах Восточной и Западной Двадцатых улиц, а предстояло еще разведать антикварные магазины на Мэдисон-авеню и посетить аукционы. Ремонт в триплексе продолжался. Помещения одно за другим разбирали, обдирали, меняли проводку, шпаклевали и снова собирали. Первый месяц Аннализа и Пол кочевали из комнаты в комнату на надувном матрасе, освобождая строителям место, но сейчас спальня была уже закончена, и Аннализа, по выражению Билли, «начала собирать себе какой-никакой гардероб».

Интерком зажужжал ровно в полдень.

— К вам пришли, — сообщил швейцар Фриц.

— Кто? — спросила Аннализа, но Фриц уже отключился. Интерком находился в кухне, на первом уровне квартиры. Пробежав через почти пустую гостиную, миссис Райс кинулась по лестнице в спальню, где попыталась в ускоренном темпе закончить процедуру одевания.

— Мария! — позвала она, высовывая голову из двери спальни, прислушиваясь к доносившимся из соседней комнаты шорохам.

— Да, миссис Райс? — отозвалась Мария, выходя в коридор. В обязанности нанятой через агентство домработницы входило готовить, убирать, выполнять поручения и даже выгуливать собаку, если бы у Райсов был друг человека, но Аннализа с непривычки не решалась давать Марии задания, не имея опыта общения с проживающей в доме прислугой.

— Ко мне кто-то пришел, уже поднимается, — на ходу объясняла Аннализа. — Наверное, это Билли Личфилд. Вы не могли бы открыть ему дверь?

Через спальню она прошла в гардеробную. Как говорил Билли, «гардероб — это не шкаф, а его содержимое». По словам Личфилда, Аннализе предстояло обзавестись десятками туфель, сумок, ремней, джинсов, белых блузок, а также костюмами для деловых обедов, коктейльными и вечерними платьями, одеждой для отдыха как в горах, так и на островах и экипировкой для всех мыслимых и немыслимых видов спорта: гольфа, тенниса, верховой езды, парасейлинга,[14] скалолазания, рафтинга и даже хоккея. О составлении гардероба Билли договорился с известной стилисткой Норин Нортон, которая сама выбирала клиентам одежду и приносила на дом. Норин была занята по горло и назначила новой клиентке встречу лишь через две недели, но Билли был в восторге. «Норин как эксклюзивный пластический хирург: запись за полгода, и это только на консультацию!»

Тем временем одна из шести помощниц Норин подобрала Аннализе кое-что на первое время: на нижней полке выстроились в ряд несколько обувных коробок с фотографией каждой пары, наклеенной на крышку. Аннализа выбрала шикарные черные туфли на шпильках. Она терпеть не могла днем ходить на каблуках, но Билли настаивал, что это необходимо.

— Люди хотят увидеть Аннализу Райс, так покажите им Аннализу Райс.

— Но кто же эта Аннализа Райс? — шутливо спросила она.

— А вот это, моя дорогая, мы и собираемся узнать. Интересно, правда?

Однако сейчас пришел не Билли Личфилд, а специалист по аквариумам. Аннализа провела его наверх, в бальный зал, с сожалением бросив взгляд на итальянскую причудливо расписанную люстру — на воздушных розовых облаках сидели пухлые херувимы. Когда выдавалась свободная минутка, Аннализа поднималась сюда передохнуть. Она ложилась на пол, выбрав солнечное пятно побольше, и чувствовала, что больше ей от жизни ничего не нужно. Но Пол объявил верхний уровень своей приватной территорией и планировал устроить в бальном зале «генеральный штаб», откуда, подтрунивала Аннализа, он будет править миром. Стекла в балконных дверях он планировал заменить специальным новым электрическим компаундом, который за долю секунды становится непрозрачным, стоит лишь нажать кнопку. Это позволит пресечь попытки сфотографировать комнату или находящихся в ней людей — например, длиннофокусным объективом с вертолета. Над камином появится трехмерный экран. На крыше специальная антенна будет фиксировать звонки по мобильной и спутниковой связи. Здесь же разместится огромный аквариум, сделанный по последнему слову техники, и Пол сможет любоваться коллекцией редких и дорогих рыб (таким вот новым хобби обзавелся мистер Райс). Аннализе до слез жалко было разрушать бальный зал, но Пол не желал ничего слушать.

— С остальными помещениями делай что хочешь, — заявил он. — А эта комната моя.

Аквариумный специалист начал измерять и записывать, попутно интересуясь у хозяйки напряжением в электрической сети и возможностью укрепить полы, чтобы перекрытия выдержали вес аквариума. Аннализа отвечала как могла, но в конце концов позорно сбежала вниз.

Пришел Билли Личфилд, и через пять минут они сидели на заднем сиденье новенького «линкольна», направлявшегося в центр.

— У меня для вас приятный сюрприз, дорогая, — сказал он. — Мне показалось, что после хлопот с мебелью вам захочется переключиться. Сегодня мы посмотрим предметы искусства. Вчера вечером меня посетила блестящая идея, — он сделал паузу, — для вас я считаю подходящим феминистское искусство.

— Понятно.

— Вы же феминистка?

— Конечно, — невозмутимо ответила Аннализа.

— Впрочем, это не имеет значения. Я, например, позволю себе усомниться, что вы поклонница кубизма. Но подумайте, сколько сейчас стоят кубисты, — это же недоступные цены!

— Не для Пола, — отмахнулась Аннализа.

— Даже для Пола, — настаивал Билли. — Кубизм по карману только мультимиллиардерам, а вы с Полом пока принадлежите к категории мультимиллионеров. В любом случае кубизм — это не шикарно. Не очень подходит для молодых супругов. Будущее за феминистским искусством: оно вот-вот войдет в моду, а пока большинство лучших работ можно приобрести за умеренные деньги. Сегодня мы посмотрим фотографию. Автопортрет художницы, нянчащей своего ребенка. Восхитительная эпатажность! Поразительные краски! И никто пока не перебил цену.

— А мне казалось, это хорошо, когда покупатели дерутся из-за произведения, — нерешительно сказала Аннализа.

— Список желающих — это замечательно, — согласился Билли. — Особенно если туда трудно попасть и нужно платить наличными за картину, которую вы никогда не видели. Со временем мы дойдем до этого. А сейчас нам нужны одно-два эффектных произведения, которые вырастут в цене.

— Билли, — начала Аннализа. — А что вы с этого будете иметь?

— Удовольствие, — улыбнулся Билли. Повернувшись к Аннализе, он похлопал ее по руке: — Не стоит обо мне беспокоиться, дорогая. Я эстет. Если бы я мог провести остаток жизни в любовании произведениями искусства, я был бы счастлив. Каждая работа уникальна, сделана художником с неповторимым мировоззрением и складом ума. В нашем промышленном мире единственное утешение — это искусство.

— Я не об этом спрашиваю, — заметила Аннализа. — Как вам платят?

Билли улыбнулся:

— Дорогая, я не обсуждаю мои финансовые дела.

Аннализа уже несколько раз поднимала этот вопрос, но всякий раз Личфилд менял тему.

— Мне нужно знать, Билли, а то несправедливо получается — вы тратите на меня столько времени! Всякий труд должен быть оплачен.

— За произведения искусства я получаю два процента комиссионных. От дилера. — Билли недовольно поджал губы.

Аннализа вздохнула с облегчением. Билли однажды упомянул миллионную сделку, в которой выступал посредником, и Аннализа тут же подсчитала, что ему перепало двадцать тысяч долларов.

— Вы, должно быть, купаетесь в деньгах, — пошутила она.

— Дорогая моя, — с чувством сказал Билли. — У меня едва хватает средств жить на Манхэттене.

В галерее Билли немного отошел от стены с экспозицией, скрестил руки на груди и медленно, одобрительно кивнул.

— Очень современная, но композиция классическая — мать и дитя, — важно сказал он.

Фотография стоила сто тысяч. Аннализа с чувством невольной вины — ей до сих пор было немного неловко от их огромного состояния — купила автопортрет по карте «Мастеркард», с помощью которой, по словам Билли, совершаются все крупные покупки — ради бонуса в виде частично оплаченных авиабилетов. Скидки на перелеты обладателям «Мастеркард» были абсолютно не нужны — большинство из них летали частными самолетами. Тем не менее, отъезжая от галереи с фотографией, аккуратно завернутой во вспененную пленку и уложенной в багажник лимузина, Аннализа напомнила себе, что теперь в карман Билли попадет две тысячи долларов. Это было самое меньшее, что она могла для него сделать.

Сидя за длинным столом у окна в «Старбаксе», Лола продиралась через убористый текст распечатки из Интернета. В библиотеку она так и не пошла; по мнению Лолы, это в любом случае означало бы потерю времени — в Интернете предостаточно информации. Поправив небрежным жестом очки, Лола приготовилась читать. По пути в «Старбакс» она для солидности купила очки в черной оправе. Уловка явно помогала: пока Лола читала о Марии Кровавой и ее фанатичной приверженности католицизму, напротив уселся молодой рыжий хлюпик, открыл ноутбук и принялся что-то печатать, то и дело бросая в ее сторону заинтересованные взгляды. Лола игнорировала заигрывания, опустив голову и притворившись поглощенной чтением. В статье говорилось, что королева Мария, которую современники описывали как «хрупкую и болезненную», что в переводе Лолы на современный английский означало «хилую анорексичку», была своего рода средневековой законодательницей мод. Королева всегда появлялась на людях увешанная драгоценностями стоимостью в миллионы долларов, дабы служить наглядным напоминанием о могуществе и богатстве католической церкви. Лола подняла голову, осмысливая новую информацию, и встретилась с нескромным взглядом рыжего незнакомца. Она опустила глаза и некоторое время читала, но любопытство взяло верх и ее предположение оправдалось: владелец ноутбука не сводил с нее глаз. Несмотря на светло-рыжие волосы и веснушки, парень выглядел не таким некрасивым, как показалось вначале. Наконец он нарушил молчание:

— Ты хоть в курсе, что они мужские?

— Что? — опешила Лола, уколов нахала взглядом.

— Твои очки, — пояснил ботаник. — Оправа-то мужская. Неужели еще и с простыми стеклами?

— Еще чего, — возмутилась Лола. — Они с диоптриями.

Наглец саркастически кивнул:

— Может, у тебя и рецепт имеется? Или ты их для солидности нацепила?

— Не твое дело, — зло отрезала Лола. — Ты что, на неприятности нарываешься?

— Сейчас все девушки очки носят, — ничуть не смутившись, продолжал юнец. — Сразу видно, что для понта. Прямо все слепые в двадцать два года. Очки — это для стариков. Словом, очередной обман со стороны женского пола.

Лола откинулась на спинку стула.

— И что с того?

— Вот я и заинтересовался — ты тоже фальшивая, как остальные? Выглядишь фальшивкой, но можешь оказаться и настоящей.

— Тебе-то что?

— Да вот подумал, что ты симпатичная, — усмехнулся рыжий. — Может, скажешь свое имя, а я оставлю тебе послание на Facebook?

Лола улыбнулась с холодным превосходством:

— Спасибо, у меня уже есть бойфренд.

— А кто сказал, что я набиваюсь тебе в дружки? Господи, как же девицы в Нью-Йорке любят задирать нос!

— Ты просто жалок, — бросила Лола.

— На себя посмотри, — сказал он. — Сидишь в «Старбаксе» в дизайнерском прикиде, с укладкой и искусственным загаром… Скорее всего City Sun в аэрозоле. Только он дает такой бронзовый оттенок.

Лола удивилась, что такое ничтожество хорошо разбирается в разновидностях автозагара.

— А сам-то ходишь в клетчатых штанах! — уничижительно бросила она.

— Винтажная вещь, — сообщил рыжий. — Это большая разница.

Лола собрала листки и встала.

— Уходишь? — огорчился юнец. — Так скоро? — Он встал, запустил пальцы в задний карман безобразных клетчатых штанов — даже не шотландка от Burberry, с отвращением подумала Лола — и выудил визитную карточку. «Тайер Кор», — прочитала Лола. В правом нижнем углу был указан телефон с кодом двести двенадцать. — Теперь, когда ты знаешь мое имя, скажи свое! — попросил он.

— С какой стати? — фыркнула Лола.

— Нью-Йорк — коварный город, — сказал Тайер Кор. — А я здешний джокер.

Глава 9

Несколько недель спустя Джеймс Гуч сидел в кабинете своего издателя.

— Книги теперь как фильмы, — размышлял Редмон Ричардли, пренебрежительно махнув рукой. — Делаешь масштабную рекламу, и первую неделю продажи идут прекрасно, а затем начинается спад. Нет хорошего разгона. Все изменилось. Читателям каждую неделю подавай что-нибудь новенькое. Опять же крупные корпорации интересует только чистая прибыль. Они пытаются диктовать издателям, сколько новых книг выпускать в год, — создают, понимаешь, видимость бурной деятельности, чтобы оправдать свое существование. Это чудовищно — корпорации контролируют творчество! Хуже правительственной пропаганды.

— Угу, — согласился Джеймс, тоскливо оглядывая новый офис Редмона. Прежде издательство размещалось в таунхаусе в Уэст-Виллидже, а просторный кабинет директора был завален рукописями, книгами и устлан старыми восточными коврами, привезенными Редмоном из дома бабушки-южанки. В углу стоял мягкий желтый диван для посетителей, на котором Джеймс провел немало времени, листая журналы и глазея на симпатичных девушек, мелькавших в приемной. Редмон тогда считался чуть ли не флагманом книжной индустрии: он издавал новых авторов — острые, подчас скандальные произведения. Ричардли обладал потрясающей профессиональной интуицией — писатели, с которыми он заключал контракты, впоследствии становились культовыми. Редмон Ричардли был воплощением надежности и незыблемости книгоиздания вплоть до 1998 года, когда Интернет начал брать верх.

Джеймс смотрел мимо Редмона, в большое панорамное окно. Из кабинета открывался красивый вид на Гудзон, но это не спасало холодное, безликое помещение.

— Издаем исключительно развлекательное чтиво, — продолжал Редмон, верный неистребимой привычке разглагольствовать на пустом месте, что раздраженно отметил про себя Джеймс. — Взять хотя бы Окленда. Он давно уже не в первой когорте, но его все равно раскупают, хотя и меньше. И так со всеми. — Редмон патетически воздел руки: — Искусства больше нет! Литература, прежде вид искусства, перестала им быть. Хорошая книга, плохая — никого не волнует, главное — тема. «Это о чем?» — спрашивают читатели. «Какая разница?» — отвечаю я. О жизни. Все великие книги объединяет общая тема — жизнь. Но люди разучились это понимать, им тему подавай. Если книга о модных туфлях или похищенных младенцах, все кинутся ее читать. Но мы не станем потакать вкусам толпы, Джеймс. Мы не сможем, даже если захотим.

— Разумеется, нет, — поддакнул Гуч.

— Конечно, нет, — повторил Ричардли. — Но я пытаюсь сказать о другом. Безусловно, ты написал прекрасную книгу, Джеймс, актуальный роман, но я не хочу тебя разочаровывать. Мы наверняка создадим сенсацию, но сколько мы продержимся на этой волне…

— Меня это не интересует, — перебил Гуч. — Я писал ее не для того, чтобы продать побольше экземпляров. Я просто хотел рассказать эту историю… — «И я не опущусь до твоего цинизма», — чуть не добавил он вслух. — Публика не дура, Редмон. Хорошая книга найдет своего читателя. — В его голосе послышались упрямые нотки.

— Не хочу разбить тебе сердце, — повторил Редмон.

— Мне скоро пятьдесят, — сказал Джеймс. — За последние сорок лет с моим сердцем ничего такого не случалось.

— Это хорошо, — медленно проговорил Редмон. — Это очень хорошо. Мы с твоим агентом договорились, что я сам тебе скажу. Я предлагаю тебе аванс в миллион долларов за следующую книгу, Джеймс. Корпорации, они ведь, с одной стороны, зло, а с другой — благо. У них есть деньги, и я их трачу.

От изумления Гуч не мог выговорить ни слова. Не в силах шевельнуться, он гадал, не ослышался ли.

— Треть получишь при подписании договора, — как ни в чем не бывало продолжал Редмон, словно каждый день раздавал миллионные авансы. — С этой суммой и деньгами, которые мы получим от интернет-магазинов, твой финансовый год можно считать удачным.

— Замечательно, — ответил Джеймс, не зная, как реагировать. Может, в таких случаях авторы от радости буйно отплясывают качучу?

Но Редмон воспринял отсутствие реакции как должное.

— На что потратишь денежки? — поинтересовался он.

— Отложу для Сэма на хороший университет, — отозвался Джеймс.

— Да, на это, пожалуй, все и уйдет, — согласился Редмон. — Шестьсот — семьсот тысяч — сколько там останется после уплаты налогов? Иисусе, а всякие воротилы с Уолл-стрит платят по пятьдесят миллионов за Пикассо! — воскликнул Редмон. — Думаешь, новый мировой порядок подкрался незаметно?

— Наверное, — согласился Джеймс. — Если что, можно осуществить голубую детскую мечту — купить яхту и исчезнуть на несколько лет в Карибском море.

— Это не по мне, — отказался Ричардли. — Мне все осточертеет за два дня. Я даже в отпуск не люблю ездить. Я городской житель.

— Понятно, — сказал Джеймс, глядя на Редмона. Везет человеку, знает, чего хочет. Редмон всегда был доволен собой, тогда как сам Гуч, оказывается, плохо себя знал.

— Пойдем, я тебя провожу, — предложил Редмон, вставая. Вдруг он сморщился и схватился за щеку. — Проклятый зуб, — простонал он. — Наверное, придется лечить еще один канал. У тебя как с зубами? Старость — это хуже нет, доложу я тебе, правильно люди говорят. — Выйдя из кабинета, они попали в лабиринт выгородок, разделявших рабочие места. — Но есть и свои плюсы, — продолжал Редмон. Боль, видимо, отпустила, и к Ричардли вернулась обычная самоуверенность. — Например, опыт. Все уже знаешь, все видел, ничто не ново под луной. Ты, кстати, замечал? Прогресс возможен только в сфере технологий.

— Еще бы в них что-нибудь понимать, — съязвил Джеймс.

— Чепуха, — самоуверенно сказал Редмон. — Это всего лишь набор кнопок, весь вопрос в том, на какую нажимать.

— На главную красную, чтобы взорвать наш шарик ко всем чертям.

— По-моему, эту систему давно отключили, — сказал Редмон. — Кстати, отчего бы нам не начать новую холодную войну? Сэкономим массу живой силы и техники… — Он нажал кнопку вызова лифта.

— Человечество движется в обратном направлении, — сказал Джеймс, заходя в лифт.

— Передавай семье привет от меня, — попрощался Редмон, когда двери закрывались.

Последняя фраза окончательно деморализовала Гуча: десять лет назад Редмон и слова «семья» не знал. Каждую ночь он проводил с новой женщиной из издательства и имел привычку пить до рассвета и нюхать кокаин. Многие годы ему предрекали, что он плохо кончит, ибо нарвется — загремит в реабилитационную клинику или вообще загнется. Но с Ричардли не случилось ничего плохого. Вместо этого он с ловкостью слаломиста перешел к жизни женатого человека, счастливого отца и корпоративного работника. Джеймс, хоть убей, не мог понять природу такого перерождения, утешаясь мыслью, что если Редмон смог измениться, то он, Гуч, и подавно сможет.

«У меня же теперь есть деньги», — вдруг понял Джеймс. Он вздрогнул от порыва свежего сентябрьского ветра — в Нью-Йорк наконец пришла настоящая осень. Погода, соответствующая времени года, стала редкостью, которую Гуч очень ценил: это доказывало, что все еще может наладиться.

Но когда же он получит гонорар? На Пятой авеню Джеймс рассматривал товары, выставленные в больших стеклянных витринах — недостижимая мечта покупателя со средним достатком, — и напоминал себе, что сумма не так уж велика: не хватит даже на крохотную однокомнатную квартиру в этом гигантском дорогом метрополисе. Но все же у него есть деньги, он больше не неудачник — во всяком случае, на какое-то время.

На Шестнадцатой улице Гуч по привычке остановился перед витриной бутика Paul Smith. Одежда от Paul Smith — это символ статуса, выбор делового человека с утонченным вкусом. Много лет назад на Рождество Минди купила ему здесь рубашку, тогда она гордилась своим мужем и решила немного разориться. Сейчас, рассматривая вельветовые брюки на витрине, Джеймс впервые в жизни подумал, что может позволить себе одеваться именно здесь. Окрыленный этой мыслью, Гуч толкнул стеклянную дверь бутика.

Буквально в ту же секунду зазвонил мобильный. Это оказалась Минди.

— Чем занимаешься? — поинтересовалась она.

— Хожу по магазинам.

— По магазинам? — переспросила жена с наигранным удивлением, к которому примешивалась толика презрения. — И что ты присмотрел?

— Я в Paul Smith.

— Надеюсь, ты не собираешься там что-нибудь покупать?

— Отчего же?

— Даже не думай об этом, там слишком дорого, — заметила Минди.

Джеймс собирался сразу позвонить жене, когда решится вопрос с авансом, но, к своему удивлению, предпочел наслаждаться новостью без нее.

— Когда придешь?

— Скоро.

— Как все прошло у Редмона?

— Отлично, — сказал Гуч и с силой нажал «отбой».

У них с Минди выработалось нелепо пуританское отношение к деньгам — словно они вот-вот кончатся, словно капиталы не для того, чтобы их тратить. Бережливость, как и склонность к мотовству, передается по наследству: если родители тряслись над каждым центом, значит, и дети будут избегать любых трат. Минди происходила из семьи коренных жителей Новой Англии, где жить на широкую ногу считалось вульгарным. Джеймс был потомком иммигрантов, работавших с утра до вечера, чтобы заработать на еду и образование. Оба выжили в Нью-Йорке, потому что умели экономить и не оценивали по одежке ни себя, ни других. Впрочем, в чем-то эта доктрина была ошибочной — ни он, ни Минди так и не научились уважать себя.

Джеймс побродил по магазину, задержался у стойки с пиджаками, пощупал тонкое кашемировое пальто. Он не знал, каково это — иметь собственные деньги. Гуч привык находиться у жены под каблуком. Он много лет жил с этим ощущением, отрицал это, рационализировал свое отношение к этому, стыдился, но хуже всего — никогда не старался изменить такое положение вещей. Джеймс Гуч гордился высоким полетом собственной мысли и преданностью литературе и радостно жертвовал мужской гордостью во имя высших идеалов, черпая поддержку в звании почетного трудоголика.

Но теперь-то у него есть деньги! Гуч с наслаждением вдохнул характерный запах дорогой кожи и мужского одеколона. Магазин со стенами, обшитыми деревом, напоминал сценические декорации — рог изобилия мужских желаний, скорректированных утонченностью и стилем. Посмотрев на ярлычок с ценой, где значилась тройка с тремя нулями, Гуч не без иронии подумал, сколько же стоит хорошее отношение.

Он с вызовом снял пиджак с вешалки и понес в примерочную. Сбросив свой практичный пиджак темно-синей шерсти, купленный на распродаже в Barneys пять лет назад, Джеймс внимательно оглядел себя в зеркало. Он был высокого роста, но впечатление портили широкие бедра и рыхлое брюшко. Ноги выглядели крепкими, но ягодицы стали совсем плоскими, а грудь дряблой (кажется, это называется «мужские сиськи», подумал Гуч). Однако под прекрасно скроенной одеждой эти недостатки можно было скрыть. Джеймс с удовольствием надел новый пиджак и аккуратно застегнул пуговицы. Из зеркала на него смотрел мужчина, стоящий на пороге больших перемен.

Выйдя из примерочной, Джеймс Гуч наткнулся на Филиппа Окленда. Уверенность в себе мгновенно испарилась. Paul Smith ему не по средствам, это клановый бутик, а Гуч не является частью этого клана. Филипп Окленд сразу даст это понять. Гуч часто встречал соседа у лифтов или на улице неподалеку от дома, но Окленд его никогда не замечал. Интересно, проявит ли он учтивость в этих стенах и к этому пиджаку, который сам Окленд носил бы с удовольствием? Магия места подействовала: Филипп обернулся от стопки пуловеров и совершенно по-свойски бросил:

— Привет.

— Привет, — ответил Джеймс.

На этом они бы и разошлись, но в дело вмешалась девушка, красивая девушка, которая пришла с Филиппом. Джеймс несколько раз сталкивался с ней в доме — она приходила и уходила в неурочное время, в середине дня, — и давно хотел узнать, кто она. Теперь все стало ясно: это любовница Окленда.

Пристально глядя на Гуча в обновке, она сказала:

— Смотрится хорошо.

— Правда? — переспросил Джеймс, не в силах оторвать от нее взгляд. В юной женщине чувствовалась абсолютная уверенность в себе, которая возникает только у красивых с самого раннего детства девочек.

— Об одежде я знаю все, — щебетала она. — Все подруги говорили, что я обязательно должна стать стилистом.

— Лола, прекрати, — поморщился Филипп.

— Но это правда! — возмутилась Лола, повернувшись к Окленду. — Ты выглядишь гораздо лучше с тех пор, как я помогаю тебе выбирать одежду.

Филипп пожал плечами и перевел взгляд на Джеймса, как бы говоря: «Женщины, что с них взять».

Джеймс не упустил возможности представиться.

— Я вас уже видела, — заметила Лола.

— Да, — согласился Гуч. — Я тоже живу в доме номер один на Пятой авеню. Я писатель.

— В этом доме ну просто все писатели, — высокомерно-пренебрежительно сказала Лола, чем неожиданно рассмешила Джеймса.

— Нам пора идти, — сказал Филипп.

— Но мы же ничего не купили! — запротестовала Лола.

— Слышал это «мы»? — обратился Окленд к Гучу. — Ну почему шопинг с женщиной всякий раз превращается в командную игру?

— Не знаю, — ответил Джеймс, поглядывая на Лолу и гадая, как другим удается подцепить таких штучек. Девушка была смелой, дерзкой и красивой. Его забавляло, как она перечит знаменитому Окленду, и хотелось посмотреть, как Филипп это проглотит.

— Потому что мужчины не знают, что покупать, — не растерялась Лола. — Моя мать однажды отпустила отца по магазинам, так он вернулся с акриловым свитером, представляете! А что вы пишете? — без паузы спросила она Джеймса Гуча.

— Романы, — ответил Джеймс. — Новый выйдет в феврале. — Ему было очень приятно невзначай объявить эту новость в присутствии Филиппа. «На тебе», — злорадно подумал Гуч.

— У нас один издатель, — пояснил Филипп. «Наконец-то сообразил», — усмехнулся Джеймс. — Какой тираж у вашей книги?

— Точно не знаю, — ответил Джеймс. — Но в интернет-магазины в первую неделю поступит двести тысяч экземпляров.

— Интересно, — с притворной скукой сказал Окленд.

— О да, — согласился Джеймс. — Говорят, за ними будущее книгоиздательства.

— Если мы здесь ничего не покупаем, пожалуйста, давай пойдем в Prada! — взмолилась Лола, томясь от скуки.

— Пошли, — легко согласился Филипп. — Еще увидимся, — бросил он Джеймсу.

— Конечно, — ответил тот.

Уходя, Лола обернулась:

— Обязательно купите этот пиджак. Отлично сидит и очень вам идет.

— Куплю, — пообещал покоренный Джеймс Гуч.

На кассе продавец начал укладывать покупку в фирменный пакет, но окрыленный Джеймс остановил его:

— Не нужно, я пойду домой прямо в нем.

В тот день к Аннализе пришла Норин Нортон. Это был уже третий визит знаменитой стилистки. В присутствии этой женщины с наращенными волосами, подправленным хирургом-пластиком лицом и якобы энциклопедическими знаниями о самых модных сумках, туфлях, дизайнерах, предсказателях судьбы, тренерах и косметических процедурах Аннализа чувствовала себя неловко. В первую же встречу стилистка неприятно поразила ее своей болтливостью; позже Аннализа узнала прозвище Норин — Бани Энерджайзер — и не без оснований предположила, что неиссякаемая энергия в немалой степени подогрета наркотой. Слушая стилистку, Аннализа напоминала себе, что Норин Нортон — обычная женщина из плоти и крови, но той всякий раз удавалось посеять сомнения в душе миссис Райс.

— Сейчас такое покажу — с руками оторвете, — пообещала Норин и щелкнула пальцами, подзывая ассистентку Жюли. — Золотую ламе,[15] пожалуйста.

— Золотой костюм? — уточнила Жюли, щуплая девица с жидкими светлыми волосами и глазами провинившегося щенка.

— Да, — сказала Норин так, словно ее терпение было на исходе. С помощницей стилистка обращалась как с нашкодившей собакой, зато с Аннализой она была сама забота, мгновенно преображаясь в почтительную приказчицу, показывающую товар знатной даме.

На вытянутой руке Жюли подняла вешалку с прозрачным пакетом, в котором были крошечная золотая блузка и мини-юбка.

Во взгляде Аннализы появилось смятение.

— Боюсь, Полу это не понравится.

— Слушайте, дорогая. — Норин присела на край кровати с плиссированным шелковым балдахином, недавно доставленным из Франции, и приглашающе похлопала по покрывалу рядом с собой. — Нам нужно поговорить.

— Вы так считаете? — холодно осведомилась Аннализа. Она не испытывала ни малейшего желания садиться рядом с Норин, а тем более слушать очередную лекцию. Раньше она кое-как терпела нотации, но сегодня у нее не было настроения.

Но, взглянув на Жюли, неподвижно застывшую с вешалкой в вытянутой руке, как девушка с призом в игровом шоу, Аннализа невольно почувствовала жалость — рука помощницы, наверное, уже затекла. Буркнув «ладно», она направилась в ванную примерять наряд.

— Вы удивительно скромная! — крикнула ей вслед Норин.

— А? — Аннализа высунула голову.

— Я говорю, вы очень скромная. Переодевайтесь здесь, чтобы я могла что-то скорректировать, — говорила Норин. — Вряд ли у вас есть что-нибудь, чего я не видела.

— Понятно, — сказала Аннализа и захлопнула дверь. Повернувшись к зеркалу, она поморщилась. Как она оказалась в такой ситуации? Идея нанять стилиста поначалу казалась правильной. Билли заявил: «Сейчас у всех есть стилисты» — в смысле, у всех людей с деньгами или статусом, которых много фотографируют на бесчисленных тусовках, — и заверил, что это единственный способ обзавестись приличной одеждой. Однако процесс вышел из-под контроля. Норин то и дело звонила или присылала е-мейлы с прикрепленными фотоснимками одежды, аксессуаров и бижутерии, увиденных во время шопинга или в мастерских дизайнеров. Раньше Аннализа и подумать не могла, что существует столько коллекций одежды — не только весенняя и осенняя, но и для курортов, круизов, лета и Рождества. Каждый сезон диктовал новый облик, для создания которого требовалось не меньше стратегического планирования, чем для иного военного переворота. Одежду надлежало выбирать и заказывать за несколько месяцев, иначе ее раскупали.

Аннализа на секунду приложила вешалку с золотым комплектом к подбородку. Нет, подумала она, это переходит всякие границы.

Впрочем, слишком далеко зашло практически все. Ремонт и отделка квартиры под присмотром Аннализы шли споро и гладко, однако Пол ходил мрачный как туча. Парковку на Вашингтон-Мьюс разыграли в лотерею, и Райсы вытянули пустую бумажку. К этому добавился обескураживающий официальный ответ за подписью Минди Гуч, извещавшей, что просьба разрешить установку внутристенных кондиционеров отклонена.

— Ничего, без них обойдемся, — бодро сказала Аннализа, желая поднять настроение мужа.

— Я не обойдусь.

— Придется, они не оставляют нам выбора.

Пол бросил гневный взгляд на жену:

— Это заговор! Нам завидуют, что у нас есть деньги, а у них нет!

— У миссис Хотон были деньги, — пыталась Аннализа урезонить Пола. — Но она без проблем прожила здесь несколько десятилетий.

— Она была одной из них, — возразил Пол. — А нас воспринимают как чужаков.

— Пол, — терпеливо начала Аннализа. — К чему ты клонишь?

— Я сейчас зарабатываю реальные деньги и не собираюсь терпеть пренебрежительного отношения.

— А мне казалось, реальные деньги ты зарабатывал полгода назад, — шутливо удивилась Аннализа, желая разрядить ситуацию.

— Сорок миллионов — этого недостаточно. Вот сто миллионов — это уже разговор.

Аннализе чуть не стало дурно. Она знала, что Пол уже сколотил неплохой капитал и не собирается останавливаться на достигнутом, но ей и в голову не приходило, что это может осуществиться так быстро.

— Но это безумие, Пол, — запротестовала она, проклиная себя за невольное волнение — словно рассматриваешь грязные картинки, хотя возбуждения не наступает, а интереса стыдишься. Возможно, избыток денег сравним с переизбытком секса: переходя границы, физическая любовь становится порнографией.

— Перестаньте ребячиться, Аннализа. Откройте дверь, покажитесь мне, — послышался из спальни голос Норин.

В этом Аннализе тоже чудилось нечто скабрезное — стоять полуголой перед посторонней женщиной, слышать постоянные приказы повернуться или переменить позу. Аннализа чувствовала неловкость, как на приеме у гинеколога.

— Ну, я не знаю, — с сомнением в голосе сказала она, выходя из ванной.

Золотой костюм состоял из юбки длиной до середины бедра и блузки покроя рубашки-поло (когда Аннализа была маленькой, в моду вошли мужские сорочки от Lacoste; она называла их «крокодиловыми рубашками» — яркое свидетельство того, в каком блаженном неведении относительно моды росла будущая миссис Райс), соединенных широким ремнем, низко сидевшим на бедрах.

— И какое белье сюда надевать? — спросила она.

— Никакого, — ответила Норин.

— Но как же без трусов?

— Называйте их трусиками, дорогая. Если хотите, можете надеть золотистые. Или серебристые, для контраста.

— Пол никогда мне этого не позволит, — твердо сказала Аннализа, надеясь положить конец дискуссии.

Норин игриво ухватила Аннализу за щеки, как младенца, и, выпятив губы, проворковала визгливым голоском:

— Нельзя, нельзя такое говорить! Какое нам дело до вкусов папаши Пола? Повторяйте за мной: «Я сама выбираю себе одежду».

— Я сама выбираю себе одежду, — нехотя повторила Аннализа, уступая. Норин упорно не понимала очевидного: если клиентка заявляет, что мужу это не понравится, наряд не нравится ей самой, просто жаль обижать стилистку.

— Молодец, — похвалила Норин. — Я занимаюсь подбором гардероба уже давно — может, даже слишком давно, — но одно я знаю точно: мужья не запрещают женам носить то, в чем жена выглядит счастливой. И красивой. Лучше, чем жены других.

— А если не лучше? — в отчаянии воскликнула Аннализа.

— Тогда приглашают меня, — с безграничной самоуверенностью сказала Норин. Щелкнув пальцами, она приказала Жюли: — Фото, пожалуйста.

Жюли взяла сотовый телефон и сфотографировала Аннализу.

— Ну как? — спросила Норин.

— Хорошо, — дрожащим от ужаса голосом ответила Жюли, передавая телефон начальнице, которая впилась глазами в крошечное изображение.

— Очень хорошо, — подтвердила она, поднося Аннализе телефон под нос.

— Безвкусица, — не удержалась Аннализа.

— А я нахожу, что это прекрасно, — возразила Норин. Вернув сотовый Жюли, она скрестила руки на груди и завела новую лекцию: — Слушайте, Аннализа, ведь вы богаты. Вы можете делать все, что захотите, и за углом не прячется страшный призрак с воздаянием наготове.

— Надо же, а мне казалось, воздаяние идет от Бога, — буркнула Аннализа.

— Бог? — переспросила Норин. — Никогда не слышала. Духовность — это шоу для других. Астрология — да. Таро — да. Столоверчение, сайентология, даже сатанизм — да. Но настоящий Бог — нет. С ним как-то несподручно.

Сидя в офисе, Минди Гуч упоенно печатала: «Отчего мы мучаем наших мужей? Это объективная необходимость или закономерный результат врожденного разочарования противоположным полом?» Откинувшись на спинку стула, она удовлетворенно посмотрела на почти готовую еженедельную статью. Ее блог быстро приобрел популярность: за два месяца Минди получила восемьсот семьдесят два письма с поздравлениями смелой писательнице, отважившейся говорить на темы, считавшиеся табу, — например, нужен ли женщине муж после рождения ребенка. Подавшись вперед, Минди продолжила: «Это экзистенциальный вопрос, а нам, женщинам, не позволено задавать вопросы бытия. Нам полагается благодарить небо за то, что имеем; недовольных записывают в неудачницы. Нельзя ли взять передышку от навязываемого счастья и признать, что абсолютно нормально чувствовать себя опустошенной, несмотря на то что у тебя есть? Абсолютно нормально чувствовать, что жизнь проходит мимо и давно стала бессмысленной. Отчего бы не признать это нормальным и не впадать в отчаяние?»

Дав такую же несентиментальную оценку мужчинам и брачным отношениям, Минди заключила, что брак напоминает демократический строй — несовершенный, но ничего лучше пока не придумали.

Минди перечитала незаконченное предложение, обдумывая, как продолжить мысль. Ведение блога немного напоминало сеансы у психоаналитика — приходилось анализировать свои ощущения, но лучше созерцать свой пуп перед десятитысячной аудиторией, чем перед одним мозговедом, который, как Минди помнила из собственного опыта, при этом спит с открытыми глазами и интересуется только гонораром. «На этой неделе я подсчитала, что почти тридцать минут в день трачу на упреки и шпынянье мужа. Интересно, с какой целью? Все равно ничего не меняется», — напечатала Минди, подняла глаза и увидела, что перед столом стоит ее помощница.

— Вы назначали Полу Райсу? — спросила она, словно Райс был вещью. При виде удивления на лице Минди секретарша заторопилась: — Я так и думала. Сейчас скажу охране, чтобы его вывели.

— Нет, — чуть более поспешно, чем нужно, сказала Минди. — Это мой сосед. Пусть его пропустят.

Она сунула ступни в туфли и встала, расправив юбку и одернув блузку, поверх которой носила довольно убогий шерстяной жилет: она все собиралась его выбросить, но никак не решалась. Сообразив, что Райсу незачем знать, что она целый день ходит в жилете, Минди сняла его. Усевшись за стол, она поправила прическу, порылась в верхнем ящике стола, отыскала завалявшуюся старую помаду и потыкала в губы высохшим стерженьком.

На пороге кабинета появился Пол Райс в прекрасном дорогом костюме и белоснежной крахмальной рубашке. Он выглядел скорее утонченным европейцем, чем гениальным математиком с перепачканными чернилами руками… Хотя сейчас уже никто не пачкает рук чернилами. Математики делают расчеты на компьютерах.

Минди встала и перегнулась через стол, протянув руку.

— Здравствуйте, Пол, — улыбнулась она. — Какой сюрприз! Присаживайтесь. — Она показала на маленькое кресло.

— Я ненадолго, — отказался Пол, посмотрев на часы — винтажный золотой Rolex. — На семь минут, если быть точным. Именно столько уйдет у моего водителя, чтобы объехать вокруг здания.

— Сейчас полпятого, — слегка растерянно напомнила Минди. — Везде пробки, он проездит четверть часа.

Пол Райс молчал, не сводя с нее пристального взгляда.

Минди ощутила приятный жар в груди.

— Чем могу помочь? — спросила она.

Познакомившись с Полом на достопамятном заседании домового комитета, она нашла его сексуальным и мало-помалу серьезно им увлеклась. Минди всегда питала слабость ко всему гениальному, а Пола Райса многие считали гением. Плюс мультимиллионер. Платоническая страсть Минди Гуч была свободна от меркантильного компонента, но ведь люди, умеющие зарабатывать огромные деньги, всегда интересны.

— Мне нужны кондиционеры, — сказал Пол Райс.

— Слушайте, Пол, — начала Минди учительским, как показалось даже ей самой, тоном. Опустившись в кресло, она скрестила ноги под сиденьем, представила себя в роли миссис Робинсон и невольно улыбнулась. — Я же все объяснила в письме. Наш дом — это памятник архитектуры. Правила запрещают жильцам изменять экстерьер здания.

— А какое отношение ваши правила имеют ко мне? — недобро прищурившись, спросил Пол.

— А такое, что вы не имеете права устанавливать внутристенные кондиционеры. И никто не имеет, — заметила Минди.

— Сделайте для меня исключение.

— Не могу, это незаконно.

— У меня много дорогостоящего компьютерного оборудования, поэтому необходимо поддерживать в помещении определенную температуру.

— Какую? — поинтересовалась Минди.

— Восемнадцать градусов по Цельсию.

— Мне хотелось бы вам помочь, Пол, но я не в силах.

— Сколько это будет стоить?

— Вы предлагаете мне взятку?

— Называйте как хотите, — отмахнулся Пол. — Мне нужны кондиционеры и парковочное место на Вашингтон-Мьюс. Давайте сделаем все для обоюдного удовлетворения сторон. Назовите вашу цену.

— Пол, — медленно произнесла Минди. — Дело не в деньгах.

— Верно, не в деньгах, а в их количестве.

— В вашем мире — возможно, но не в нашем доме, — надменно сказала Минди. — Речь идет о сохранении памятника архитектуры. Не все продается и покупается.

Пол остался бесстрастным.

— Я заплатил за квартиру двадцать миллионов долларов, — спокойно сказал он. — И вы дадите мне разрешение на установку кондиционеров. — Он снова взглянул на часы и встал.

— Не бывать этому, — отрезала Минди.

Пол сделал шаг вперед:

— Тогда война.

У Минди перехватило дыхание. Она знала, что должна была направить Райсам официальное письмо с отказом в установке кондиционеров еще когда они в первый раз представили план ремонта, но ей хотелось увидеться с Полом в приватной обстановке. Но теперь игры, похоже, кончились.

— Вы мне угрожаете? — ледяным тоном спросила она.

— Я никогда не трачу время на угрозы, миссис Гуч, — все так же спокойно ответил Пол. — Я просто констатирую факты. Если вы не дадите разрешения на кондиционеры, будет война, которую выиграю я.

Глава 10

— Ты посмотри, — сказала Инид Мерль на следующий день. — Премьера нового телесериала с Шиффер Даймонд бьет все рекорды популярности, собрав четырехмиллионную зрительскую аудиторию!

— Это много? — спросил Филипп.

— Лучший проект за всю историю кабельных каналов.

— Нини, — поморщился Филипп. — Отчего тебя это так интересует?

— Скажи лучше, отчего тебя это не интересует. Сериал стал настоящим хитом!

— Я читал рецензии, — процедил Филипп, не уточняя, что одна называлась «Шиффер Даймонд[16] сверкает вновь», а другая — «Даймонд навсегда».

— Шиффер — звезда, — торжественно заявила Инид. — Всегда была и всегда такой останется. — Она отложила Variety. — Как бы я хотела…

— Нет, Нини, — перебил ее Филипп, зная, к чему клонит тетушка. — Этого не будет.

— Но Шиффер такая…

— Чудесная? — язвительно подсказал Филипп. Инид обиженно заморгала, и он поспешил добавить: — Я понимаю, ты ее обожаешь, но жить с актрисой невозможно. Разве ты не помнишь?..

— Но ведь вы оба повзрослели, — возразила Инид. — Мне невыносимо думать, что ты…

— Променял ее на Лолу? — договорил Филипп. Перспектива совместной жизни с мисс Фэбрикан выглядела вполне реальной — Лола была влюблена в него как кошка. — Я очень хочу, чтобы вы поближе познакомились. Это для меня действительно важно.

— Посмотрим, — проворчала Инид.

Филипп вернулся к себе. Лола смотрела телевизор, лежа на диване.

— Где ты был? — спросила она.

— Навещал тетю.

— Ты же к ней вчера ходил!

Филипп с трудом сдержал раздражение.

— А кто каждый день звонит матери?

— Так то мама!

Филипп ушел в кабинет и плотно закрыл дверь. Через пару минут он не выдержал, встал из-за стола и выглянул в гостиную:

— Лола! Уменьши, пожалуйста, звук.

— Зачем?

— Я пытаюсь работать.

— Ну и что? — зевнула она.

— Исправленный сценарий нужно сдать через четыре дня. Если я его не закончу, сорвется начало съемок.

— Тоже мне проблема, — фыркнула Лола. — Подождут. Ты — Филипп Окленд, а у них судьба такая — ждать.

— Не будут они ждать, Лола, — терпеливо объяснил Филипп. — Есть такая штука, контракт называется. Это означает быть взрослым и соблюдать обязательства, не подводить, если люди на тебя рассчитывают…

— Тогда пиши, — велела она. — Что тебе мешает?

— Ты, — не сдержался Окленд.

— Я сижу здесь и смотрю телевизор!

— Поэтому я прошу тебя — сделай потише. Я не могу сосредоточиться!

— Почему я должна прекращать делать то, что я делаю, чтобы ты мог заниматься тем, чем хочешь?

— Тем, чем должен, — поправил Филипп.

— Если тебе не хочется что-то делать или стало неинтересно, не надо себя заставлять, — изрекла Лола.

— Мне нужно, чтобы ты выключила телевизор. Или по крайней мере приглуши звук.

— Ну что ты ко мне пристал со своим телевизором?

Филипп сдался и закрыл дверь. Тут же открыл снова.

— У тебя тоже есть работа. Не хочешь сходить в библиотеку?

— Я только что сделала маникюр! И педикюр. — Лола вытянула ножку и пошевелила пальцами, чтобы Филипп полюбовался. — Правда, прелесть? — спросила она капризным голоском маленькой девочки.

Филипп вернулся за свой стол. Телевизор, казалось, работал прямо над ухом. Окленд схватился за голову: как, черт побери, вышло, что Лола водворилась в его квартире, подчинила себе его жизнь, а теперь еще и не дает работать? Ванная завалена ее косметикой. Лола никогда не надевает колпачок на тюбик зубной пасты, не покупает туалетную бумагу. Если пипифакс заканчивается, она пользуется бумажными полотенцами, укоризненно глядя на Филиппа, словно он нарочно усложняет ей жизнь. Каждый день у нее превращается в бесконечную оргию баловства собственной особы: запись к парикмахеру, к массажисту, на тренировки по непонятным азиатским боевым искусствам. Лола объяснила, что это часть подготовки к некоему грядущему великому событию, которое радикально изменит ее жизнь, и ей важно постоянно быть готовой, чтобы хоть сейчас в кадр. А у Окленда не хватало силы духа спровадить ее домой.

— Лола, телевизор ты можешь смотреть и у себя.

— Но твоя квартира гораздо прикольнее моей!

— Ты живешь намного лучше большинства ровесников, — повысил голос Филипп. — Многие вынуждены довольствоваться пригородами Бруклина или Нью-Джерси и каждый день пересекать реку на пароме.

— Чего-о? Я, что ли, в этом виновата? Еще скажи, они из-за меня так живут! При чем тут я? Ерунда какая!

Окленд пытался объяснить ей, что порядочному человеку полагается испытывать чувство неловкости при виде трудностей своего ближнего; это называется «иметь совесть». Однако под давлением Лолы ему пришлось признать, что угрызения совести — удел его поколения. Лола, по ее собственным словам, была дитятей осознанного выбора: родители сами решали, заводить ребенка или нет. Люди старшего поколения, как мать Окленда, такого выбора не имели и вбивали в своих отпрысков чувство вины за то, что те незвано-непрошено явились в этот мир. Можно подумать, дети от сырости заводятся!

Спорить с Лолой было все равно что дискутировать с существом с другой планеты.

Окленд поднялся, открыл дверь и крикнул:

— Лола!

— Слушай, разберись с собой, наконец! — возмутилась она. — Я ничего не сделала! У тебя плохое настроение, потому что сценарий не пишется? Ну так иди и срывайся на ком хочешь, а я не собираюсь терпеть такое отношение! — Лола вскочила.

— Куда ты? — спросил Филипп.

— Отсюда подальше.

— Ну и прекрасно, — сказал он и закрыл дверь. Однако угрызения совести не заставили себя ждать. Лола и вправду не сделала ничего плохого, а почему у него плохое настроение, Окленд не мог понять.

Он открыл дверь. Лола невозмутимо нашаривала ступнями модные балетки на плоской подошве.

— Ты можешь остаться.

— Нет уж, я пойду, — сказала она.

— Когда вернешься?

— Понятия не имею, — бросила Лола и хлопнула дверью.

В лифте она проверила свою страницу в Facebook, куда, как и следовало ожидать, недавно наведывался Тайер Кор. Он регулярно оставлял сообщения, хотя Лола отвечала редко. Прочитав ее анкету, он узнал, что Лола родом из Атланты, а посмотрев фотографии, справедливо решил, что она заядлая тусовщица. «Привет, южанка, — писал он. — Давай дружить близко-близко».

«Зачем оно мне надо?» — отвечала Лола.

«Затем, что ты от меня без ума, — писал Тайер Кор. — На мне девчонки просто виснут».

«ТЯП», — набирала Лола, что означало «Так я и поверила».

Сейчас ей пришло в голову поймать Тайера Кора на слове. Лучший способ отомстить мужчине — заставить его ревновать, хотя Филипп вряд ли сочтет рыжего ботана опасным соперником. Однако Тайер молод, интересен и лучше, чем ничего. «Чем занимаешься?» — набрала она.

Ответ пришел немедленно: «Низвожу богатеньких».

«Давай пересечемся», — написала Лола и тут же получила адрес.

Тайер жил на пересечении авеню Си и Тринадцатой улицы, в малоэтажном кирпичном здании с грязным китайским ресторанчиком на первом этаже. В тесном, как гроб, лифте Лола поднялась на третий этаж. Коридор был выложен большими квадратами коричневого линолеума. В конце короткого коридора на секунду приоткрылась дверь, и небритый детина в покрытой пятнами майке-алкоголичке хмуро глянул на визитершу.

Открылась другая дверь, из которой высунулась прыщавая мальчишечья физиономия.

— Ты к Тайеру? — спросил юнец.

— Да, — ответила Лола. — А чего он высматривает? — Она кивнула в сторону двери недовольного жизнью соседа.

— А, не обращай внимания, он наркоман. Наверное, его ломает, а дилер опаздывает, — подробно объяснял пацан, явно гордясь своей осведомленностью. — Я Джош, мы с Тайером соседи. Заходи.

Квартира превзошла худшие ожидания Лолы. Доска на двух пластмассовых ящиках заменяла кофейный столик. В углу был брошен матрац с простынями цвета баклажана, едва видневшимися из-под наваленной сверху груды одежды. На кухонном столе, условно делившем комнату на кухонную зону и гостиную, громоздились коробки из-под пиццы, китайской еды, пакеты из-под чипсов, кальян для марихуаны, грязные очки и бутылка водки. В комнате пахло грязными носками и марихуаной.

— Ты новая подружка Тайера? — спросил Джош.

— Как это тебе в голову пришло?

— А Кор окучивает сразу трех-четырех. Я уже давно со счета сбился. Шустрый он. — Джон постучал в хлипкую дверь в фанерной перегородке: — Тай!

— Какого хрена тебе надо? — послышалось из-за стенки.

— Тайер — серьезный писатель, — заявил Джош. — Занят, наверное.

— Ну, тогда я пошла, — громко сказала Лола.

Дверь сразу открылась, и вышел Тайер Кор собственной персоной. Он оказался выше, чем запомнила Лола, — минимум шесть футов два дюйма, в полосатых штанах, шлепанцах и рваной розовой рубашке Lacoste. Бедненько, но чистенько, с неприязнью подумала Лола.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — отозвалась она.

— Я сказал Лоле, что ты писатель. Он писатель, — повторил Джош, повернувшись к гостье.

— В смысле?

— Получаю деньги за то, что пишу всякое дерьмо, — ухмыльнулся Тайер.

— Его печатают, — похвастался Джош.

— Ты написал книгу? — удивилась Лола.

— Джош, ты кретин.

— Он пишет для Snarker, — гордо сказал Джош.

— Дай мне твоего плана, Джош, — неожиданно попросил Тайер.

— Там почти не осталось, — вспылил Джош.

— Вот и неси остаток. Я потом еще достану.

— Я это слышал вчера вечером.

— Слушай, что ты как этот?! Вчера я был на гнусном коктейльном пати у Cartier, куда нас не пустили, и на какой-то арт-вечеринке в музее Уитни, куда нас тоже не пустили. В «Боксе» было клево, толпа хипстеров, но никакого плана, только кокс. Мать твою, Джош, хватит жаться, выручай товарища!

Джош неохотно полез в карман и вынул пакетик с марихуаной.

— Так у тебя с собой? Ну ты и мудак, — покрутил головой Тайер.

— План в любую минуту может понадобиться.

— Ага, как сейчас, — хмыкнул Тайер.

— Я пошла, — сказала Лола.

— Почему? — удивился Тайер. — Мне показалось, ты настроена повеселиться. Куда ты отсюда пойдешь? Здесь центр Вселенной, лучшая дыра на Манхэттене, откуда ему и хана придет от одной-единственной чумной крысы, получающей три тысячи зеленых в месяц.

— Прелестно, — скривилась гостья.

Тайер протянул ей кальян, и Лола затянулась. Она не собиралась курить марихуану, но раз уж в одной квартире оказались Лола и гашиш, то почему бы и нет? Кроме того, Тайер вызывал у нее раздражение и непонятное любопытство: он словно бы не понимал, что она не его поля ягода.

— Где твой бойфренд? — поинтересовался он.

— Я на него разозлилась.

— Видишь, Джош? — самодовольно заявил Тайер. — Все дороги ведут ко мне.

Сотовый Лолы зазвонил. Увидев, что это Филипп, она сбросила звонок.

— Кто звонил? — встрял Тайер.

— Не твое дело.

Тайер смачно затянулся белым дымом.

— Спорим, это ее дружок, — сказал он Джошу. — Какой-нибудь занудный первокурсник с Юга.

— Не угадал, — не сдержалась Лола. — Он знаменитый человек.

— О-о-о! Джоши, дружище, ты это слышал? Знаменитый человек! Нашей принцессе с Юга подавай только лучшее. Я его знаю? — спросил Тайер у Лолы.

— Конечно, — гордо сказала она. — Филипп Окленд, писатель.

— Окленд? — вытаращил глаза Тайер Кор. — Бэби, да из него песок сыплется!

— Такой старикан, ему за сорок минимум! — возмущенно подхватил Джош.

— Он мужчина, — ответила Лола.

— Слышал, Джош? Он мужчина. А мы, значит, нет.

— Ты-то уж точно нет, — съязвила Лола.

— А кто я?

— Говнюк, — бросила она.

Тайер засмеялся:

— Раньше был нормальным, пока не приехал в Нью-Йорк и не влез в этот вонючий коррумпированный бизнес под названием «масс-медиа».

— Ничего, ты еще напишешь книгу, — встрял Джош. — Я тебе говорил, что Тайер станет великим писателем?

— Что-то не верится, — театрально закатила глаза Лола.

— Мне нравится, что ты прокладываешь себе путь наверх одним местом, — усмехнулся Тайер. — Я бы тоже с удовольствием, но меня не вдохновляет мысль о члене в заднице.

— Это нужно понимать метафорически, — вставил Джош.

— О чем ты говоришь с Оклендом? — спросил Тайер. — Он же старый.

— О чем говорят телки? — пожал плечами Джош. — Их что, говорить приглашают?

— Тоже мне знаток нашелся, — сказал Тайер, с отвращением глянув на Джоша.

Некоторое время разговор продолжался в том же духе, затем начали собираться гости. Пришла невероятно бледная девица с крашеными черными волосами и некрасивым лицом.

— Ненавижу королев красоты! — заорала она при виде Лолы.

— Заткнись, Эмили, она своя, — оборвал ее Тайер.

Прошло еще немного времени. Тайер поставил музыку семидесятых, все пили водку и выделывались под музыку, а Джош снимал все это на мобильник. Пришли еще две девушки и парень, высокие и красивые, как модели. Тайер представил их мажорными детками видных ньюйоркцев; если отпрыск не выглядит как модель, родители от него отрекаются. Девушку звали Франческа, у нее была привычка во время разговора размахивать длинными тонкими руками.

— Я тебя уже видела, — сказала она. — На премьере фильма с Николь Кидман.

— Да, — громко ответила Лола, чтобы перекричать музыку. — Я была с бойфрендом, Филиппом Оклендом.

— Обожаю Николь, — вздохнула Франческа.

— Ты с ней знакома?

— С раннего детства. Она приходила на мой тринадцатый день рождения. — Франческа увела Лолу в ванную поправить макияж. В ванной пахло несвежими полотенцами и рвотой. — Филипп Окленд классный. Где ты с ним познакомилась?

— Я его референт.

— Когда мне было шестнадцать, я встречалась с учителем. Люблю мужчин постарше.

— Я тоже, — усмехнулась Лола, глядя на Тайера и Джоша, затеявших дружескую встречу по боксу. Покрутив головой, она решила, что достаточно наказала Филиппа. — Мне пора.

Вернувшись на Пятую авеню, она застала Филиппа в кухне — он наливал себе бокал вина.

— Котенок! — воскликнул он при виде Лолы, поставил бокал и обнял любовницу, но когда он потянулся поцеловать ее и начал гладить грудь, Лола резко отстранилась. — В чем дело? — спросил он. — Я тебе звонил, ты не ответила.

— Я была занята.

— Вот как? — переспросил он, словно удивившись, что Лола нашла себе занятие. — Где ты была?

Лола пожала плечами:

— С друзьями.

Взяв бокал, она налила вина и направилась в спальню.

Окленд немного выждал и пошел за ней.

— Котенок, — начал он, присаживаясь рядом с ней на кровать. — Что ты делаешь?

— Читаю Star.

— Хватит дуться, — примирительно сказал Филипп, потянув журнал у нее из рук.

— Отстань. — Лола отвесила Окленду увесистый шлепок и углубилась в рекламу костюмов для Хэллоуина. — Нужно решить, кем переодеваться на праздник. Я могу одеться Линдси Лохан или Пэрис Хилтон, но я не знаю, в чем будешь ты. Или я могу одеться госпожой, а ты — бизнесменом вроде того, что живет в пентхаусе. Ну, которого ты терпеть не можешь.

— Полом Райсом? — сказал Филипп. — Этим мудаком, мистером Хеджевый Фонд? Лола. — Он погладил ее по ноге. — Я сделаю все, что ты захочешь, но не стану делать из себя клоуна на детском празднике.

Лола резко подалась вперед, зло посмотрев на него.

— Это Хэллоуин, — с нажимом сказала она, словно вопрос не подлежал обсуждению. — Я хочу повеселиться. Я хочу на вечеринку! Это же главный праздник года!

— Знаешь, что? — нашелся Филипп. — Одевайся кем хочешь, останемся дома и устроим собственный маленький Хэллоуин.

— Нет, — капризничала Лола. — Какой смысл наряжаться, если никто тебя не увидит?

— Я тебя увижу, — пообещал Филипп. — Или я никто?

Лола отвела глаза.

— Я хочу веселиться. Тайер Кор сказал, в отеле «Бауэри» будет отвязная вечеринка.

— Кто такой Тайер Кор?

— Парень, который пишет для Snarker.

— А что такое Snarker?

Лола шумно вздохнула, словно последний вопрос переполнил чашу ее терпения, отшвырнула журнал, встала с кровати и направилась в ванную.

— Как это получается, что мы никогда не делаем, чего я хочу? Почему мы должны постоянно ходить к твоим друзьям?

— Так уж случилось, что мои друзья — весьма интересные люди, — ответил Филипп. — Но так и быть, если ты хочешь пойти на ту вечеринку, сходим.

— И ты кем-нибудь оденешься?

— Нет.

— Тогда я пойду одна.

— Хорошо, — ответил он и вышел. Пожалуй, он слишком стар для подобных игр. Взяв телефон, он позвонил режиссеру «Подружек невесты», который, к счастью, оказался дома, и пустился в подробное обсуждение будущего фильма.

Через несколько минут Лола вошла в кабинет и остановилась, сложив руки на груди. Филипп взглянул на нее и отвел взгляд, продолжая разговор. Лола, кипя от злости, вернулась в гостиную. Не зная, как вывести его из равновесия, она вспомнила снимки из старого Vogue. Взяв журнал с полки, она громко шлепнула его на кофейный столик и открыла посередине.

Ее расчеты оправдались: вскоре Филипп вышел из кабинета, увидел фотографии и замер.

— Что ты делаешь? — жестко спросил он.

— Ты что, не видишь? Журнал смотрю.

— Где ты это взяла? — спросил он, подходя к ней вплотную.

— На книжной полке, — невинно ответила Лола.

— Положи на место.

— Почему?

— Потому что я так сказал.

— А ты кто? Мой отец? — задорно спросила она, радуясь, что от его спокойствия не осталось и следа.

Но Филипп не отреагировал на шутку и вырвал журнал у нее из рук.

— Это переходит всякие границы!

— Ты что, стесняешься?

— Нет.

— А, понятно, — протянула Лола, прищурившись. — Ты ее все еще любишь! — Она вскочила и кинулась в спальню, откуда тут же донеслись глухие удары, словно кто-то лупил кулаками по подушкам.

— Лола, прекрати, — поморщился Филипп.

— Как ты можешь любить меня, если все еще любишь ее? — завопила мисс Фэбрикан.

— Это было давно. И я не говорил, что люблю тебя, Лола, — твердо сказал он. Эти слова явно были лишними.

— Значит, ты меня не любишь? — Пронзительно завизжала Лола.

— Я не говорил, что не люблю, просто мы знакомы всего два месяца…

— Дольше! Десять недель как минимум!

— Хорошо, десять недель, — уступил Филипп. — Какая разница?

— А ее ты любил? — не отставала Лола.

— Хватит, котенок, не глупи, — сказал он, подошел к Лоле, которая попыталась — не очень решительно — его отпихнуть. — Слушай, я к тебе очень привязан, но о любви говорить еще рано.

Лола сложила руки на груди и заявила с упрямым видом:

— Тогда я ухожу.

— Лола, — взмолился Филипп, — чего ты от меня хочешь?

— Хочу, чтобы ты меня любил. И еще хочу пойти на ту вечеринку.

Филипп с облегчением вздохнул:

— Ладно, хочешь — значит, сходим.

Это вроде бы смягчило Лолу. Она потянулась к ремню его джинсов, затем ловко расстегнула молнию. Не в силах протестовать, Филипп запустил пальцы в густые волосы девушки, которая опустилась перед ним на колени. Незадолго до кульминации Лола на секунду вынула его член изо рта и, подняв глаза, спросила:

— Ты наденешь костюм?

— А? — очнулся Филипп от сладких грез.

— На Хэллоуин?

Филипп прикрыл глаза.

— Ладно, — решился он, рассудив, что удовольствие стоит костюма.

За неделю до Хэллоуина резко похолодало. Температура упала до минус одного, заставив ньюйоркцев усомниться в реальности глобального потепления и повергнув в уныние Тайера Кора. У него не было пальто, а холодный воздух властно напомнил, что его ждет третья промозглая зима в Нью-Йорке. Тайлер давно возненавидел холод и бизнесменов в длинных кашемировых пальто, кашемировых же шарфах и утепленных ботинках на кожаной подошве. Он ненавидел нью-йоркскую зиму — мерзкую слякоть на улицах, отвратительные грязные лужи в метро и свой пуховик с акриловым утеплителем, который приходилось надевать при минус пяти. Единственной надежной защитой от холода была дурацкая лыжная куртка, подарок матери на день рождения в тот год, когда Тайер переехал в Нью-Йорк. Она была в восторге от своего подарка — в плоских карих глазах появился восторженный блеск, что случалось нечасто, и Тайер Кор ощутил боль, оттого что его мать выглядела жалкой, и раздражение, оттого что он ее сын. Мать любила Тайера беззаветно, совсем не зная его и не догадываясь, что он на самом деле думает. Ее уверенность в том, что сыну понравился практичный подарок, выводила Тайера из себя. Ему хотелось залить гнев спиртным и заглушить наркотиками, однако в отсутствие других вариантов он покорно надевал лыжную куртку.

В середине дня середины недели, когда, по его прикидкам, большинство населения Америки занималось скучной и неблагодарной работой в офисах, Тайер Кор вышел из метро на Пятьдесят пятой улице и пешком отправился в отель «Времена года», где намеревался поесть икры и выпить шампанского под предлогом подготовки статьи о том, как привилегированные бездельники заполняют свой многочасовой досуг.

Это был его третий визит на официальный ленч, который устраивали раз в неделю для рекламы фильма (независимого, нередко хорошего, но всегда скучного). Гостям полагалось обсуждать премьеру — как участницам книжного клуба, куда ходила мать Тайера, романы, — но вместо этого собравшиеся пели друг другу в уши, как прелестно каждый выглядит, что особенно возмущало Тайера. Он считал их старыми, испуганными и никчемными. Тем не менее Тайер регулярно получал приглашения, поскольку еще не писал об этих ленчах в Snarker. До бесконечности тянуть не получалось, но на данном этапе Тайера больше волновала возможность бесплатно и вкусно поесть.

Он всегда приезжал одним из первых, чтобы пройти незамеченным. Сняв куртку, он уже хотел отдать ее гардеробщику, когда сзади подошел Билли Личфилд. При виде Билли в Тайере вскипела желчь. Личфилд, по мнению Кора, мог служить наглядным примером того, что может произойти с человеком, попавшим в омут Нью-Йорка. Чем он живет? Нигде не работает, но не пропускает ни одной вечеринки. Его устраивает роль дополнения при богатых и привилегированных. Как ему не надоело? Тайер посещал светские тусовки всего два года и уже ощущал смертельную скуку. Если он не остановится, то со временем превратится во второго Билли Личфилда.

А теперь Билли еще и увидел его куртку.

— Здравствуйте, молодой человек, — галантно сказал Личфилд.

— Здрасьте, — пробормотал Тайер, злясь, что этот человек наверняка не помнит его имени. Он агрессивно ткнул Билли руку для приветствия, не оставив выбора. — Меня зовут Тайер Кор, я пишу для Snarker.

— Я отлично знаю, кто вы, — ответил Билли.

— Ну и хорошо, — отмахнулся Тайер. Украдкой осмотревшись, он резво взбежал по лестнице, чтобы Билли позавидовал юной прыти и энергии, и уселся, как обычно, возле бара, откуда мог все видеть и слышать, оставаясь незамеченным до самого начала ленча.

Билли отдал пальто гардеробщику, жалея, что не смог уклониться от обмена рукопожатиями с рыжим юнцом. «Каким ветром его сюда занесло?» — гадал Личфилд. Тайер Кор вел блог на одном из скандальных сайтов, расплодившихся в последние годы и исходящих беспрецедентной для цивилизованного Нью-Йорка ненавистью и язвительностью. То, что писали блоггеры, казалось Билли бессмыслицей, комментарии читателей — тоже. Не верилось, что и то и другое написано людьми. По крайней мере насколько Билли их знал. В этом недостаток Интернета: чем глубже узнаешь мир, тем неприятнее кажутся люди.

Это была одна из причин, по которой Билли начал принимать прозак.

— Это лекарство применяется уже четверть века. Его даже детям прописывают, — сказал психотерапевт. — У вас ангедония — равнодушие к радостям жизни, потеря чувства удовольствия.

— Дело не в равнодушии к удовольствиям, — возразил Билли. — Скорее, это ужас перед жизнью.

Офис психотерапевта находился в трехкомнатной квартире в таунхаусе на Одиннадцатой улице.

— Как же, помню, помню, — сказал доктор, едва Билли вошел.

— Мы знакомы? — Билли приподнял бровь, надеясь, что это недоразумение и у него с врачом нет общих знакомых.

— Вы добрый приятель моей матери.

— Правда? — спросил Личфилд, стараясь держаться официального тона, но против воли польщенный.

— Си-Си Лайтфут, — подсказал доктор.

Билли не удержался от удивленного восклицания. Он хорошо знал Си-Си, музу знаменитого модного дизайнера, скончавшегося от СПИДа, в те дни, когда у кутюрье еще водились музы. «Как я скучаю по тем временам», — подумал Личфилд.

— Как поживает ваша матушка?

— О, ее ничто не берет, — ответил доктор, причем в голосе смешивалось отчаяние и веселое удивление. — Здесь у нее двухкомнатная квартира, в Беркшире дом, там она в основном и живет.

— Чем же занимается миссис Лайтфут?

— Мама ведет удивительно активную жизнь для своего возраста — занимается благотворительностью, спасает лошадей…

— Как благородно, — отметил Билли.

— А вы как себя чувствуете? — спохватился доктор.

— Не очень, — ответил Личфилд.

— Тогда вы пришли по адресу. Мы в два счета приведем в норму ваши чувства.

Таблетки действительно помогли. Конечно, они не решали всех проблем, зато Билли перестал себя изводить — ему все стало безразлично.

Присев у барной стойки, Личфилд заказал стакан воды. Поглядывая на Тайера Кора, он отчасти пожалел юнца: что за ужасный способ зарабатывать себе на жизнь! Молодой человек наверняка полумертв от унижения. Кор сидел совсем рядом, в нескольких футах, но их разделял океан тридцатилетнего опыта. Билли решил не морочить себе голову чужими проблемами и со стаканом воды в руке пошел обрабатывать зал.

Через полчаса ленч был в полном разгаре.

— Я обожаю вашу героиню! — кричала женщина в вышитом костюме, перегнувшись через Билли, желая дотянуться до кумира — Шиффер Даймонд.

Шиффер подмигнула Личфилду.

— Я надеялась, хоть здесь не будут говорить о сериале, — комически пожаловалась она. — Мне обещали.

С начала показа «Госпожи аббатисы» на канале «Шоутайм» на Шиффер со всех сторон сыпались приглашения, и сегодня она решила побаловать себя на маленькой «поляне» нью-йоркского общества. Ее опекали и всячески обхаживали. Пока в активе Шиффер был роман со знаменитым миллиардером, оказавшимся умнее и приятнее, чем можно было ожидать (правда, после трехчасового ужина он заявил, что они не подходят друг другу и вместе им делать нечего), и известным кинорежиссером, который был не прочь жениться в третий раз. Сегодня Шиффер пришла вместе с шестидесятитрехлетним Дереком Браммингером, корявым и морщинистым, как дуб, да еще исклеванным оспинами от старых прыщей. Его два года назад уволили с поста президента крупной медиакорпорации, выплатив восемьдесят миллионов компенсации. Браммингер недавно вернулся из годичного кругосветного круиза, за время которого безуспешно пытался найти себя.

— Я почувствовал, что пока не готов быть пенсионером, — утверждал он. — Мне еще рано уходить со сцены.

— И я пока не собираюсь уходить со сцены, — весело сказала Шиффер.

За соседним столиком рядом с Тайером Кором сидела Аннализа Райс.

— Наверное, вести блог — очень интересное занятие, — сказала она.

— Вы сами пробовали? — спросил Тайер.

— Я рассылала е-мейлы.

— Вести блог любой может. Всего-то и дела, что засирать Интернет, — заметил Тайер с презрительным смешком.

— О, я уверена, это неправда.

— Правда, правда, — устало сказал Тайер. — Это самый дерьмовый способ зарабатывать на жизнь.

— Ну, не хуже, чем у адвокатов, — пошутила Аннализа.

— Разве что, — согласился он. — Я мечтал стать писателем. А вы?

— Я всегда хотела стать юристом. Это ведь не профессия, а диагноз, как говорится. Сегодня я пришла увидеть произведение искусства, о котором говорит весь Нью-Йорк, а это оказалась пара кроссовок и пластмассовый динозавр, приклеенный к детскому одеяльцу. За полмиллиона долларов!

— Вас это не бесит? Меня бесит. Мы живем в мире обманщиков и ничтожеств.

— Ну, может, детское одеяльце одного человека — произведение искусства для другого, — улыбнулась Аннализа.

— Неоригинально, — скривился Тайер, залпом допив третий бокал шампанского.

— О, я не оригинальничаю, — сказала Аннализа без всякой злости. — Здесь и без меня полно оригиналов. Просто все еще пытаюсь понять Нью-Йорк.

Тайер невольно подумал, что эта рыжеволосая женщина — одна из самых приличных людей, которых он встречал на подобных тусовках.

— Если бы вы были символом эмоций, то каким? «Смайликом»? — спросил он.

Аннализа засмеялась:

— Нет, недоумевающей рожицей.

— Ага, в отзывах о детском одеяльце за пол-лимона. Надеюсь, вы его не купили?

— Нет. Мне хватает огромного аквариума, который приобрел муж.

— Аквариума? Где же вы живете? — небрежно поинтересовался Тайер.

— Пятая авеню, дом один.

Тайеру оставалось сложить два и два: перед ним сидела Аннализа Райс, которая поселилась в квартире миссис Хотон. Ее муж — Пол Райс, кровосос из хеджевого фонда, который к тридцати двум годам сколотил многомиллионное состояние. Покупка триплекса удостоилась упоминания в разделе недвижимости The New York Observer.

Вернувшись домой после ленча, Тайер испытал особенно сильный приступ депрессии — контраст жалкой дыры, в которой он жил, с изяществом и чистотой «Времен года» угнетал до невозможности. Окна были закрыты, пар с шипением вырывался из дыры в старой батарее. Джош дрых на куче одежды, которую называл своей постелью, с разинутым ртом, хрипло дыша в предельно сухом воздухе.

Кого он обманывает? Джош — патологический неудачник, он никогда ничего не добьется. Большой куш здесь срывают только гады вроде Пола Райса, сидящего в своей гигантской квартире на Пятой авеню, глядя на редких рыб, пока его красивая и добрая жена, мизинца которой он не стоит, вынуждена ходить по выставкам псевдоискусства с этим мерзким Билли Личфилдом. Накрутив себя до состояния праведного гнева, Тайер прошел в свою комнату и сел за компьютер. Он был готов беспощадно припечатать всех этих райсов, личфилдов, а заодно и ленч во «Временах года». Обычно его возмущения хватало на пять сотен слов оголтелой критики, но вдруг его гнев улегся и на смену ему пришла редкая гостья — сдержанность. Тайер вспомнил лицо Аннализы, улыбавшейся ему с явной симпатией, вызванной, как Кору хотелось думать, его обаянием. Она не подозревала о его истинных намерениях. Да, он старательно ненавидел представителей нью-йоркского света, но разве он приехал сюда не для того, чтобы стать одним из них?

Он новый Ф. Скотт Фицджеральд, напомнил себе Кор. Однажды он напишет своего «Великого Гэтсби», и все почтительно склонятся перед его гением. А пока Аннализа Райс будет его Дейзи Бьюкенен.

«Иногда человеку повезет встретить существо женского пола столь естественное и прелестное, что эта встреча удерживает его от немедленного бегства из адского гадюшника, коим является наш Нью-Йорк», — напечатал он. Через два часа новая запись в блоге Тайлера появилась в Snarker, принеся ему двадцать долларов.

Тем временем Минди Гуч, сидя в своем безликом кабинете в тихом центре Манхэттена, тоже азартно строчила в своем интернет-дневнике. «Когда родился мой сын, — писала она, — я поняла, как далеко мне до суперженщины, особенно в эмоциональной сфере. Я обнаружила, что у меня не хватает эмоциональной энергии на окружающих, включая мужа: все чувства были отданы сыну. Я убедилась, что объем человеческих эмоций не безграничен, а ограничен. Все до капли уходило на ребенка, и мужу ничего не оставалось. Я сознавала, что мне должно быть стыдно, и чувствовала себя виноватой, но не из-за этого. Я стыдилась собственного огромного счастья».

Сбросив файл помощнице, Минди принялась просматривать другие блоги — The Huffington Post, Slate, The Green Thumb (скромный сайт о садоводстве, который оказывал на Минди неожиданно успокаивающее действие) — и наконец, приготовившись к шоку, унижению и остракизму, — Snarker.

Каждую неделю Snarker в пух и прах разносил ее блог в разделе, названном «Кризис мамаши среднего возраста». Читать сочившиеся злобой отзывы посетителей было форменным мазохизмом (некоторые доброхоты откровенно писали: «Я ее ненавижу. Хоть бы она сдохла»), но Минди подсела на это, как на наркотики. Чужая ненависть питала ее демонов самоуничижения и неверия в себя; чтение комментариев стало чем-то вроде виртуального нанесения себе порезов. Чувствовать себя ужасно все-таки лучше, чем вообще ничего не чувствовать.

Однако сегодня в Snarker о ней не оказалось ни строчки. Минди вздохнула с облегчением, хоть и была слегка разочарована: отсутствие комментариев гарантировало на редкость скучный вечер в семейном кругу — не из-за чего будет даже попикироваться с Джеймсом. Она уже хотела закрыть сайт, когда на экране выскочила новая ссылка. Минди открыла статью, прочла первую фразу и нахмурилась: речь шла об Аннализе Райс, ее муже Поле и его аквариуме.

«Вот этого нам совсем не нужно», — озабоченно подумала Минди Гуч. Когда дело касалось дома номера один по Пятой авеню, хорошей рекламой считалось ее отсутствие.

На следующее утро Минди Гуч спозаранку топталась у дверного глазка, поджидая Пола Райса. У ее ног вертелся подросший кокер-спаниель, который из-за нездоровой атмосферы в доме хозяев или вследствие дефектной наследственности взял в привычку бросаться на людей без видимых причин, хотя за минуту до этого дружелюбно вертел хвостом.

Ровно в семь часов створки лифта раздвинулись и в холл вышел Пол Райс. Минди открыла дверь.

— Прошу прощения, — громко начала она.

— В чем дело? — обернулся Пол. В этот момент в приоткрытую дверь выскочил Скиппи, оскалил зубы и бросился на хозяйского недруга, вцепившись зубами в брючину. Пол побледнел. — Уберите свою собаку! — заорал он, прыгая на одной ноге и пытаясь стряхнуть Скиппи. Минди выждала секунду, затем вышла и оттащила спаниеля. — Я могу подать на вас за это в суд! — крикнул Пол.

— Собаки проживают в этом доме на совершенно законных правах, — сказала Минди, скалясь не хуже Скиппи. — В отличие от декоративных рыб. Да-да, — подтвердила она, наслаждаясь удивлением, проступившим на лице Пола. — Я все знаю о вашем аквариуме. Здесь невозможно что-либо утаить.

Вернувшись к себе, она чмокнула Скиппи в носик.

— Умница мой, — проворковала она.

Война была развязана.

Вечеринка по случаю Хэллоуина, куда Лола вытащила Филиппа, проходила не в отеле «Бауэри», а в заброшенном здании по соседству. Лола оделась шоу-гёрл — в расшитый пайетками бюстгальтер и трусики, сетчатые колготки и туфли на немыслимых каблуках. В таком наряде она выглядела потрясающе — хоть сейчас на обложку мужского журнала.

— Неужели ты так и пойдешь? — изумился Филипп.

— А что?

— Ты же почти голая!

— Ой, не более голая, чем на пляже! — отмахнулась она, обвивая шею меховым боа. — Так лучше?

Пытаясь проникнуться духом праздника, Филипп оделся как сутенер — в полосатый костюм, белые очки и шляпу из меха. На Восьмой улице Лола купила ему поддельное бриллиантовое колье, с которого свешивался облепленный псевдобриллиантами кулон в виде черепа.

— Правда, прикольно? — восторгалась Лола, когда они шли на вечеринку. На улицах было тесно от гуляющих обывателей, одетых в самые немыслимые костюмы.

Да, признал в душе Филипп, взяв Лолу за руку, это и вправду забавно. Он много лет не веселился подобным — признаться, довольно дурацким — образом. Что с ним произошло? Отчего он стал таким до тошноты серьезным?

— Вот увидишь, тебе понравится Тайер Кор, — сказала Лола, увлекая его вперед, держа за руку, как маленького, — Филипп шел медленнее ее.

— Какая еще Кора? — сострил Филипп, но, заметив раздраженную мину Лолы, поспешил добавить: — Знаю, знаю, молодой импресарио, который хочет стать писателем.

— Не хочет, а уже стал, — поправила Лола. — Он каждый день пишет для Snarker.

Филипп улыбнулся. Лола была решительно не способна понять разницу между литератором и графоманом, оригинальностью и подражанием. В ее представлении блоггер приравнивался к писателю, а участница реалити-шоу — к актрисе. Да уж, что выросло, то выросло, напомнил он себе. Молодое поколение сформировалось в условиях навязчивой демократии, где все равны и каждый победитель.

Перед ветхим даже на вид домом собралась толпа. Крепко держа Лолу за руку, Филипп пробился ко входу, где их ждали два парня с пирсингом на лицах — трансвестит в розовом парике и рыжий Тайер Кор собственной персоной, с сигаретой в зубах. Он пожал Окленду руку.

— Это вечеринка терминаторов, — сказал Кор. — Дом завтра сносят. Мы должны разнести его сами и успеть до приезда легавых.

Филипп и Лола вошли в подъезд и поднялись по деревянной лестнице. Внутри было жарко, в воздухе плавали сизые полосы дыма, освещенные одинокой лампочкой. Под лестницей кто-то громко блевал, временами заглушая гремевшую наверху музыку — динамики стояли на подоконниках. В помещении было не повернуться.

— Что-нибудь будет? — прокричал Филипп в ухо Лоле.

— Нет, тусуйся просто так. Смотри, как здорово! — отозвалась она.

Они протолкались к наскоро сооруженному бару, где получили по красной пластиковой чашке с разбавленной водкой и клюквенным соком без льда.

— Когда мы отсюда уйдем? — прокричал Филипп, стараясь переорать оглушительную музыку.

— Ты что, уже хочешь уйти? — изумилась Лола.

Филипп огляделся. «Я никого здесь не знаю», — думал он. Все они юные, с гладкими лицами, молодой агрессией, охорашиваются и орут друг на друга. И музыка — слишком громкая, бьющая по нервам, без различимой мелодии. Собравшиеся танцевали, вертя бедрами, а головы и плечи оставались неподвижными. «Я так не смогу», — понял Филипп.

— Лола! — прокричал он ей на ухо. — Я пошел домой.

— Нет! — взвизгнула она.

— А ты оставайся, повеселись. Жду тебя дома через час.

Домой по Пятой авеню Окленд шел с чувством облегчения и недоумения. Для него не могло быть ничего хуже, чем остаться в переполненной, душной комнате на препаскудной вечеринке. Что там хорошего? «Тоже мне оттянулся!» Но ведь тридцать лет назад он ходил на подобные вечеринки, и ему действительно было весело! Была «охота на мусор»[17] в кроссоверах, бесконечные походы в маленькие прокуренные бары и дорогие клубы с новой темой каждый вечер. Он помнил клуб в старой церкви, где желающие танцевали в алтаре, и другой, в заброшенном туннеле метро, куда ходили зарядиться кокаином. Манхэттен был огромной дискотекой, где всегда царили веселье и шум. Однажды жаркой августовской ночью они с Шиффер без приглашения явились на вечеринку трансвеститов, проходившую на подгнившем пирсе на Гудзоне. Несколько участников спьяну свалились в воду, и их спасали приехавшие по вызову пожарные. Филипп и Шиффер хохотали до слез, пока она не сказала, держась за болевший от смеха живот:

— Все, малыш, меняем образ жизни. Бросаем работу и тусуемся двадцать четыре часа в сутки. Это ж какая красота! А когда надоест, поселимся где-нибудь на старой ферме в Вермонте.

«Куда только делись те дни?» — гадал Окленд. Войдя в дом, он поймал свое отражение в зеркале рядом с лифтами и увидел, что выглядит как дурак — молодящийся дядя в летах. Да когда же он успел состариться?!

— Филипп? — послышалось за спиной. — Филипп Окленд, это ты? — И серебристым колокольчиком зазвенел знакомый смех.

Он обернулся. Вошедшая вслед за ним Шиффер Даймонд прижимала к груди кипу сценариев. Она, видимо, возвращалась со съемки — тщательно причесанная и накрашенная, но в джинсах, лохматых сапогах и ярко-оранжевой парке с белым кашемировым шарфом. Она по-прежнему была хороша собой, а насмешливая мина заставила Филиппа вспомнить, как Шиффер выглядела при первой встрече двадцать лет назад. Отчего над ней время словно не властно, а у него годы берут свое?

— Малыш, я тебя узнала, — сказала она. — Боже, что ты нацепил?

— Сегодня Хэллоуин, — напомнил Окленд.

— Я в курсе. Ну, так кого ты изображаешь?

Филипп уже начинал ощущать неловкость и раздражение.

— Никого, — отрезал он, ткнув в кнопку вызова лифта.

Двери открылись, и они вошли в кабинку.

— Классная шляпа, Окленд, — похвалила Шиффер, осмотрев Филиппа с головы до ног. — Но маскироваться ты никогда не умел.

Лифт остановился на девятом этаже. Шиффер напоследок смерила Филиппа взглядом, покачала головой и вышла. «Опять она уходит от меня», — подумал он.

Основательно зависнув на вечеринке с Тайером, Лола начисто позабыла о времени. Тайер Кор был знаком со всей компанией и то и дело представлял ее друзьям. Лола присела к нему на колени.

— Чувствуешь, как встрепенулся мой дружок? — спросил он.

Подошла Франческа. Они с Лолой выскользнули на лестницу покурить марихуаны, затем нашли кого-то с бутылкой водки. Тут один динамик выпал за окно — веселье только начиналось.

В три часа ночи комната озарилась красно-белыми вспышками полицейских машин и на пороге появились стражи порядка с фонариками. Лола со всех ног кинулась вниз по лестнице и во всю прыть припустила по Третьей авеню. На Пятой улице она остановилась, спохватившись, что оказалась одна на улице глубокой ночью. Было холодно, ноги разболелись от каблуков, во рту пересохло, и на пьяную голову она никак не могла сообразить, что делать.

Обхватив плечи руками, чтобы хоть как-то сберечь тепло, Лола, оступаясь, пошла вперед. На улицах по-прежнему было много гуляющих, которые дружно оборачивались на бредущую практически в одном нижнем белье соблазнительную девушку. «Какая у тебя красивая задница!» — восхищенно повторял Тайер Кор. Не будь Филиппа, Лола ушла бы к Тайеру, но при мысли о сексе в кошмарной квартире с Джошем за фанерной стенкой ее чуть не выворачивало наизнанку. Так часто и бывает — встречает девушка интересного парня, а он живет в отвратительной дыре. Она, Лола, никогда не смогла бы существовать в таких условиях. Вот и мама говорит: «Это не жизнь, а выживание».

Наконец она доковыляла до Пятой авеню, пустынной и призрачной в желтом свете уличных фонарей. Лола еще не возвращалась сюда так поздно. Вход оказался закрыт; в панике она забарабанила в дверь и разбудила швейцара, мирно спавшего в кресле. Лолу он не знал и вымотал ей всю душу, настаивая, чтобы она позвонила мистеру Окленду по интеркому. Когда Лола наконец поднялась на тринадцатый этаж, Филипп стоял в прихожей в одних трусах и футболке с «Роллинг стоунз».

— Господи Иисусе, Лола, четвертый час!

— Я отрывалась, — хихикнула она.

— Это я вижу.

— Я пыталась тебе позвонить, — начала она оправдываться, хлопая ресницами. — Но ты не отвечал.

— Угу, — хмыкнул Филипп.

— Я не виновата, — настаивала Лола. — Вот что бывает, когда ты трубку не берешь!

— Спокойной ночи, — ледяным тоном сказал Филипп, повернулся и ушел в спальню.

— Ну и отлично, — разозлилась Лола и двинулась на кухню. Такого приема она не ожидала. Кипя от злости, она решительно направилась в спальню вправлять мозги сценаристу и учить его обращаться с девушками. — Я развлекалась, понятно? — громко начала она. — Это что, преступление?

— Иди спать. Или возвращайся к себе домой.

Лола решила сменить тактику. Она просунула руку под одеяло Филиппа и погладила пальчиками его пенис.

— А ты не хочешь развлечься?

Окленд резко отбросил ее руку.

— Ложись спать, я сказал. Не можешь заснуть, уходи на диван.

Лола возмущенно взглянула на него, медленно стянула — ну, скажем так — одежду и легла на кровать. Филипп лежал с закрытыми глазами. Лола перевернулась на живот, как бы нечаянно задев его ступней.

Он сел в кровати.

— Я не шучу, — повысил он голос. — Не спится — перебирайся на диван.

— Да в чем твоя проблема? — завела она снова.

— Слушай, мне нужно поспать. У меня завтра насыщенный день.

— Ладно, ладно, — огрызнулась она. — Я выпью снотворное.

— Универсальное решение, правда? — пробормотал Филипп. — Одна пилюля, и готово.

— Сам ты пилюля, — буркнула Лола.

Она заснула не сразу, лежала в темноте и злилась на Филиппа. С таким по вечеринкам не походишь. Наверное, лучше будет порвать с ним и уйти к Тайеру. Но тут же она вспомнила его жуткий гадюшник, отсутствие денег и то, что в принципе Кор — плохо отмытый засранец. Порвав с Филиппом, она вернется в исходную точку: жизнь в Нью-Йорке придется начинать с нуля. Довольствоваться крошечной квартиркой на Одиннадцатой улице и ходить на терминаторские вечеринки. Не будет ни громких премьер, ни обедов в «Уэверли инн», ни гламурного общества. Нет, нужно остаться с Филиппом еще на какое-то время. Либо он женится на ней, либо кто-нибудь еще подвернется и она прославится без его помощи.

На следующее утро Филипп приветствовал ее арктически холодным «добрым утром». Голова у Лолы была как шар для боулинга, но она не жаловалась, ожидая, когда Филипп сменит гнев на милость. Она с трудом поднялась с кровати и поплелась в ванную, где он брился. Присев на стульчак, она обхватила ноги Филиппа и посмотрела на него снизу вверх сквозь спутанные черные пряди, падавшие ей на лицо.

— Не сердись на меня, — попросила она. — Я не знала, что ты так огорчишься.

Филипп положил бритву и посмотрел на нее. Вчера после неловкой встречи с Шиффер он лежал в постели, ожидая возвращения Лолы, и размышлял, в кого он превратился. Может, Нини права и он староват для двадцатилетней? Но что прикажете делать? Шиффер Даймонд одержима карьерой — ей он не нужен. Можно, конечно, попробовать найти милую, культурную, воспитанную женщину своего возраста вроде Сондры, но это означало поставить крест на хорошем сексе. К такому Филипп был не готов. Для него это было равносильно тому, чтобы вывесить из окна белый флаг.

А тут в ванной роскошная Лола Фэбрикан, раскаивающаяся и готовая на все. Он вздохнул:

— О’кей, Лола. Но чтобы больше подобное не повторялось.

— Никогда! — Она вскочила. — Обещаю. О, Филипп, я так тебя люблю! — И весело побежала в спальню.

Филипп улыбнулся. Где она набралась столь нереальных представлений о любви?

— Лола! — крикнул он. — А ты не хочешь приготовить завтрак?

Она засмеялась:

— Ты же знаешь, я не умею готовить!

— Может, пора научиться?

— Зачем? — удивилась она.

Филипп закончил бриться и внимательно оглядел себя в зеркало. У него и раньше были молодые любовницы, но всем им далеко до Лолы, решил он. Обычно молодые гораздо более покладисты. Он отступил на шаг и похлопал себя по щекам, затем покачал головой — кого он обманывает? Шиффер Даймонд была куда бесшабашнее Лолы. Но ее он любил, хотя временами готов был лезть на стенку — однажды Шиффер, например, предложила ему заняться сексом с другим мужчиной. Может, пошутила, однако голову на отсечение Филипп бы не дал. А в Лолу он не влюблен, стало быть, подбодрил себя Окленд, неуязвим для ее выходок.

Филипп вернулся в спальню. Символически укрывшись, обнаженная Лола лежала на животе, словно ждала его. Филипп стянул простыню и сразу забыл о Шиффер Даймонд и обо всем на свете при виде прекрасного тела Лолы. Она приглашающе раздвинула ноги. Филипп бросил полотенце, опустился на колени, приподнял ее бедра и нежно вошел в нее.

Хватило его ненадолго. За пароксизмом наслаждения сразу наступило сонливое спокойствие. Окленд закрыл глаза. Лола подобралась поближе и начала играть с его волосами.

— Филипп! — нежно начала она. — А что ты делаешь на День благодарения? Хочешь поехать со мной в Атланту?

— Может, и съездим, — пробормотал он, уже проваливаясь в сон.

Глава 11

Наверху снова пронзительно заныла дрель. Потеряв терпение, Инид Мерль встала из-за рабочего стола и вышла на террасу. Этажом выше на террасе она увидела груду медных труб. Стало быть, Райсы еще не закончили ремонт в ванной комнате. А может, трубы предназначались для аквариума, который Пол Райс, по слухам, устанавливает в бальном зале миссис Хотон? Инид надеялась, что ремонт не превратит ее в одну из тех старух, которые в отсутствие новостей в собственной жизни начинают шпионить за соседями. Чтобы отвлечься, она включила телевизор и нашла канал «История», программы которого напоминали об истинной сути людской натуры: пока избранные пытаются стяжать славу и возвыситься, основная часть человечества упражняется в грубом искусстве выживания, продолжения рода и потакания низменным инстинктам вроде убийства себе подобных, паранойи и разжигания войн.

В дверь позвонили. Думая, что пришел Филипп, Инид, не спрашивая, открыла дверь и остолбенела, увидев в коридоре, как обычно, угрюмую Минди Гуч со сложенными на груди руками.

— Мне нужно кое о чем потолковать, — сказала она.

— Входите. — Инид придержала дверь, пропуская соседку в квартиру. Визит главы домового комитета ее заинтриговал — они не разговаривали со дня похорон миссис Хотон.

— Мне кажется, у нас проблема, — начала Минди.

Инид улыбнулась.

— Я живу в этом доме всю жизнь, дорогая, — сказала она, предположив, что речь идет о возникшем между ними отчуждении. — Я жила здесь задолго до того, как вы въехали, и собираюсь жить здесь после того, как вы переедете. Если в ближайшие пять лет мы не обменяемся и парой слов, уверяю, я легко это перенесу.

— Речь не о вас, — перебила Минди. — Я говорю о Райсах. С ними нужно что-то делать.

— Неужели? — холодно осведомилась Инид Мерль.

— На прошлой неделе Пол Райс пришел ко мне на работу.

— Видимо, пытался наладить дружеские отношения?

— Он пытался предложить мне взятку за разрешение на установку внутристенных кондиционеров!

— И что вы ответили?

— Сказала «нет».

— Ну, так в чем же проблема? — терпеливо переспросила Инид.

— А вот. — Минди протянула на ладони крошечного зеленого пластмассового игрушечного солдатика, делающего выпад штыком.

— Не понимаю, — осторожно сказала Инид.

— Сегодня утром я открыла дверь, чтобы забрать газету, и обнаружила на коврике целую армию таких…

— И решили, что это дело рук Пола Райса, — сдерживая смех, предположила Инид.

— Я не решила, я знаю, что это сделал он, — возмутилась Минди. — Он ведь сказал, если я не дам разрешения, будет война. И если это не знак, — продолжала она, повертев солдатика перед самым носом Инид Мерль, — то не знаю, что и думать.

— Ну так приструните его, — предложила Инид.

— Одна я не могу, — понизила голос Минди. — Мне нужна ваша помощь.

— Чем же я могу вам помочь? — спокойно спросила Инид. — Решать проблемы с жильцами входит в ваши обязанности. Теперь вы у нас председатель домового комитета.

— Вы возглавляли комитет пятнадцать лет, — напомнила Минди. — Должен же быть выход! Можно этих людей как-то отсюда выставить?

Инид улыбнулась:

— Они только что въехали.

— Слушайте, Инид, — начала Минди, теряя терпение, — когда-то мы были друзьями…

— О да, — кивнула Инид Мерль, — мы дружили довольно долго и оставались в приятельских отношениях даже после того, как вы с помощью интриг сместили меня с поста главы домового комитета.

— Да я же просто хотела освободить вас от обузы! — запротестовала Минди.

— Это и вправду была обуза, потому я простила вас. Я подумала — раз женщине так сильно хочется занять эту должность, почему бы не сделать ей приятное?

Минди отвела взгляд.

— Что, если одобрение кандидатур Райсов было ошибкой? — нерешительно спросила она.

Инид вздохнула:

— Ничего не поделаешь. Выселить можно только злостных неплательщиков. Учитывая состояние Райсов, шансов у вас практически нет.

— Я не могу жить в одном доме с этим человеком, — призналась Минди.

— Значит, вам нужно переехать, — весело сделала вывод Инид и открыла дверь: — Очень жаль, что не смогла помочь вам, милочка. Всего хорошего.

Отложив толстый том «Искупления»,[18] Лола открыла балконную дверь и вышла на обледеневшую террасу в сапогах от Chloе. Перегнувшись через перила, она посмотрела, не идет ли Филипп. Вернувшись на диван, Лола захлопнула книгу и мрачно уставилась на обложку. Это был сувенир от Окленда — точнее, подарок со значением — после испорченного ужина с одним из его давних знакомых.

— Замечательный роман, — сказал Филипп. — Должен тебе понравиться.

— Спасибо, — поблагодарила Лола, хотя сразу раскусила, к чему клонится дело. Окленд пытался ее развивать, и хотя она была благодарна за внимание, не понимала, с чего он вдруг так озаботился ее образованием. Она была убеждена, что это Филиппа надо обтесывать. Когда Лола упоминала молодого красавца актера, или заводила речь о видеоклипе с YouTube, о котором говорил весь Нью-Йорк, или просто включала музыку со своего айпода, Филипп заявлял, что никогда об этом не слышал. Лола огорчалась, но благоразумно удерживалась от критики, ужасно гордясь своим тактом: не стоит ранить чувства Окленда, напоминая старикану о его преклонном возрасте.

Действуя таким образом, Лола обнаружила, что может добиться от Филиппа почти всего, что ей хочется. Сегодня, например, они собрались на съемки очередной серии нового телепроекта с Шиффер Даймонд. В городе только и разговоров было, что об этом сериале, и Лола, зная, что Филипп и Шиффер, как он выразился, старые друзья, невзначай невинно удивилась, отчего он не навестит ее на съемочной площадке. Филипп тоже, кажется, удивился и под давлением Лолы спустился на этаж Шиффер и прикрепил ей записку к двери. Вечером Шиффер позвонила. Филипп ушел к себе в кабинет и говорил с ней около часа, плотно прикрыв дверь. В гостиной Лола с ума сходила от нетерпения. Выйдя, Филипп сказал, что отправляется на съемки к Шиффер, но ей, Лоле, не нужно беспокоиться, ведь съемочный процесс — дело вовсе не такое интересное и там ей будет скучно. И это при том, что идея пойти туда принадлежала ей! Лола устроила Окленду массаж ступней и, нежно растирая правую подошву, обронила, что как его референту ей полезно было бы разобраться в съемочном процессе, чтобы лучше понимать специфику работы сценариста.

— Ты знаешь, в чем состоит эта специфика, — запротестовал Филипп без особого, впрочем, энтузиазма. — Я целыми днями сижу за компьютером.

— Неправда, — возразила Лола. — В январе ты на две недели едешь в Лос-Анджелес… Может, и я с тобой на недельку съезжу… И тогда мне придется ходить с тобой на съемки — не сидеть же в отеле с утра до вечера!

— С Лос-Анджелесом мы уже все обсудили, — возмутился Филипп, и его ступня напряглась под пальцами Лолы. — Первые две недели съемок всегда самые трудные. Я буду работать по шестнадцать часов в сутки — развлекать тебя мне будет некогда.

— Так это что, я тебя две недели не увижу? — взвизгнула Лола.

Филипп, должно быть, почувствовал угрызения совести, потому что почти сразу согласился взять ее с собой на съемки «Госпожи аббатисы». Лола была так довольна, что даже не стала возмущаться решением Филиппа не ездить к ее родителям на День благодарения, сказав себе: в конце концов, вместе они совсем недолго, еще рано проводить праздники в семейном кругу. Лола и сама не хотела бездарно тратить время на Инид: по сложившейся традиции Филипп водил тетушку на нудный ленч в клуб «Столетие». Однажды он повел туда Лолу, но, увидев посетителей, средний возраст которых переваливал за восемьдесят, мисс Фэбрикан пришла в ужас и мысленно поклялась — больше в этот клуб ни ногой. Поэтому она с удовольствием съездила в Виндзор-Пайнс, встретилась с подружками и до трех часов ночи в субботу хвасталась фотографиями квартиры Окленда и своими снимками с Филиппом. Одна из ее подруг была помолвлена и планировала свадьбу, другие еще заманивали бойфрендов в брачные сети. Девушки смотрели на снимки Филиппа, квартиры и дома на Пятой авеню и завистливо вздыхали.

Это было три недели назад, а теперь на носу Рождество, и Филипп наконец назвал день, когда они пойдут на съемки сериала. Два дня Лола тщательно готовилась: сходила на массаж, нанесла автозагар, вызолотила отдельные пряди своих темных волос и купила платье от Marc Jacobs. После покупки сразу позвонила ее мать с вопросом, неужели дочь в самом деле оставила две тысячи триста долларов в бутике. Лола возмутилась, что за ней шпионят с помощью кредитной карты, мать и дочь поссорились — а такое с ними случалось крайне редко, — и Лола бросила трубку. Впрочем, мучимая раскаянием, она тут же перезвонила. Битель едва сдерживала слезы.

— Мама, что случилось? — настаивала Лола. Когда мать не ответила, она в панике выпалила: — Неужели вы с папой разводитесь?

— Нет, в этом плане у нас с твоим отцом все в порядке.

— Так в чем же дело?

— Ох, Лола, — вздохнула Битель, — поговорим об этом, когда ты приедешь домой на Рождество. А пока будь поэкономней.

Это была очень странная для Битель фраза, и Лола нажала «отбой», вконец озадаченная. Однако вскоре она решила, что для паники нет причин. Мать вечно расстраивалась из-за денег, но неизменно преодолевала свою скупость и, чтобы задобрить Лолу, покупала ей какой-нибудь милый пустячок вроде очков от Chanel.

Тем временем Филипп сидел в парикмахерской на углу, и мастер подравнивал ему каре. Уже тридцать лет Окленд ходил в этот салон на Девятой улице, в двух шагах от Пятой авеню. В семидесятых сюда заглядывала его мать; тогда клиенты и мастера ставили кассеты с музыкой в огромный здешний бумбокс и нюхали кокаин. Владелец салона был близким другом матери Филиппа, излучавшей флюиды очаровательной беспомощности, что побуждало окружающих всячески заботиться о прелестном существе. Обладательница трастового фонда, Анна отличалась еще и редкой красотой, но в ней был какой-то надлом, что лишь странным образом усиливало ее обаяние. Ее самоубийство в 1983 году никого не удивило.

Владелец салона по имени Питер делал Филиппу одну и ту же стрижку много лет. Он уже почти закончил, но Окленд тянул время. Зная, что Питер недавно вылечился от рака и возобновил ежедневные занятия спортом, он завел об этом разговор. Затем они побеседовали о доме Питера в горах Катскиллс и о том, как изменился их район Манхэттена. В глубине души Филипп жутко боялся предстоящего визита на съемочную площадку и неизбежной встречи своей прежней любимой и новой любовницы. Существует четкая разница между любимой женщиной и любовницей: первая считается уважаемой и благородной, вторая — временной и заурядной, а если речь идет о Лоле, то она еще и постоянно ставит его в неловкое положение.

Неприглядная реальность колола глаза. Чего стоил, например, обед с югославским режиссером. Обладатель двух «Оскаров» оказался глубоким стариком, пускающим слюни из дряблого рта. Его русская жена, одетая в золотое платье от Dolce & Gabbana (лет на двадцать моложе мужа — примерно та же разница, как у него с Лолой, прикинул Филипп), кормила режиссера супом с ложечки. Кинодеятель оказался брюзгой и грубияном, его жена — ходячим анекдотом, но все-таки югослав был живой легендой, несмотря на старческие причуды и глупую супругу, поэтому Филипп держался с глубочайшим уважением в продолжение всего обеда, которого ждал несколько месяцев.

Лола, напротив, вела себя отвратительно. Во время долгой беседы, когда режиссер объяснял суть своего очередного проекта (фильм о малоизвестной гражданской войне в Югославии в тридцатые годы прошлого века), Лола не отрывалась от своего айфона, рассылая текстовые сообщения, и даже ответила на звонок подруги из Атланты.

— Выключи сейчас же, — прошипел Филипп.

Обиженно взглянув на него, Лола подозвала официанта и заказала водку с «Джелло», объяснив сидящим за столом, что не пьет вина, поскольку вино — это для стариков.

— Прекрати, Лола, — одернул ее Окленд. — Еще как пьешь. Ты всегда делаешь то, что делают все.

— Красное я не пью, — возразила она. — А сейчас мне нужно что-нибудь покрепче, чтобы досидеть до конца этого обеда.

Затем она спросила режиссера, снял ли он хоть одно популярное кино.

— Популярное? — удивился старик. — Чито есть это?

— Ну как же, — ответила Лола, — кино для нормальных людей.

— А чито есть нормальные люди? — спросил оскорбленный в лучших чувствах режиссер. — Может, мои вкусы есть слишком сложны для молодой леди вроде вас?

Старик и в мыслях не имел сказать что-то обидное, но так уж вышло — языковой барьер и все такое, вот Лола и не упустила повода прицепиться.

— Это как же понимать? — начала она. — Я считаю, искусство предназначено для всех. Если люди не понимают кино, тогда зачем оно нужно?

— Вот в чем проблема Америки, — сказал режиссер, поднося к губам бокал вина. Испещренная коричневыми пятнами рука дрожала так сильно, что полбокала он расплескал на стол. — Избыток демократии — это гибель для искусства.

Остаток вечера сидевшие за столом Лолу попросту не замечали.

Возвращаясь домой в такси, Лола кипела от ярости, подчеркнуто отвернувшись к окну и теребя волосы.

— Что опять не так? — со скукой в голосе спросил Филипп.

— На меня никто не обращал внимания!

— Что ты имеешь в виду?

— Меня игнорируют, Филипп! Если я не ко двору, для чего меня всюду с собой таскать?

— С тобой бы все нормально общались, не сделай ты того глупого замечания по поводу фильмов этого югослава.

— Да он просто унитаз на подтяжках, кому нужно его кино? Ах, пардон, — ядовито поправилась она, — его фильмы!

— Он гений, Лола. Ему присуще своеобразие. И он по праву пользуется всеобщим уважением. Тебе надо научиться с почтением относиться к таким людям.

— Ты опять меня критикуешь? — завелась Лола.

— Я говорю, что ты в состоянии усвоить пару простейших жизненных истин!

— Слушай, Филипп, если ты еще не понял, я не признаю авторитетов. Мне плевать, какие у кого достижения. Я не хуже их, ясно? Да будь у него хоть три «Оскара»! Неужели ты считаешь, что награды ставят кого-то выше других?

— Да, Лола, я так считаю, — ответил Филипп.

В дом они вошли в полной тишине. Впрочем, эта размолвка тоже закончилась сексом. Лола знала: когда Филипп сердит на нее, ей обязательно удастся отвлечь его внимание новой сексуальной уловкой. В тот вечер она вышла из ванной в трусиках с вырезанной ластовицей, выставив эпилированный воском лобок — любовнику «на закуску». Филипп не устоял перед искушением, и на следующее утро все стало как раньше.

Филипп покачал головой, вспоминая Лолу. Парикмахер прошелся щеткой по его пиджаку, стряхивая срезанные волосы. В этот момент Филипп увидел за окном проходившего мимо Джеймса Гуча. Филиппа передернуло — еще один собрат по перу. Когда же это кончится? Сглазили его, что ли? Они с Гучем много лет прожили в одном доме и всегда сосуществовали самым мирным образом — не замечали присутствия друг друга. Но после достопамятной встречи в Paul Smith Окленд натыкался на Гуча чуть ли не каждый день. Он не собирался сближаться с соседом, но все яснее видел, что этого не избежать: типы вроде Гуча липнут тем настойчивее, чем решительнее их отталкиваешь. Вот и сейчас Гуч заметил его над выставленными в окне париками и, не в силах скрыть удивления, вошел в салон.

— Как поживаете? — радостно спросил он.

Филипп кивнул, стараясь избежать разговора. Если он заговорит, сосед не отвяжется.

— Не знал, что здесь и мужчин стригут, — сказал Джеймс Гуч, оглядывая фиолетовые бархатные кресла и драпировки с бахромой.

— Сто лет тут мужской салон, — буркнул Филипп.

— Как близко от дома! Может, я тоже буду сюда ходить, а то по старой памяти езжу к мастеру в Верхний Уэст-Сайд.

Филипп вежливо наклонил голову в знак одобрения.

— Там мы жили раньше, — продолжал Джеймс Гуч. — Жена спасла меня от однокомнатной квартиры и раскладушки. Если бы не Минди, мы до сих пор ютились бы в Верхнем…

— Ну, вы преувеличиваете, — перебил Филипп, вставая.

— А вы? — не отставал Гуч. — Вы всегда жили в центре?

— Да, я всю жизнь прожил в доме номер один, — ответил Филипп. — Я здесь вырос.

— Прекрасно, — восхитился Джеймс. — Кстати, как вам Райсы? Пол Райс, по-моему, большой засранец. Треплет нервы моей жене, устанавливает у себя аквариум на две тысячи галлонов…

— Я не привык вникать в размолвки соседей, — сухо сказал Филипп. — Это прерогатива моей тетушки.

— Вы, кажется, знакомы с Шиффер Даймонд? — сменил тему Джеймс. — И даже встречались когда-то?

— О, очень давно. — Филипп расплатился и быстро вышел на улицу. Однако Джеймс тут же выскользнул за ним, и теперь Окленду предстояло целую вечность — два квартала — шагать до дома в компании этого человека.

— Нам нужно как-нибудь пообедать вместе, — сказал Джеймс. — Я с женой и вы с подругой. Как ее зовут, я забыл?

— Лола, — ответил Филипп.

— Молоденькая, — как бы невзначай заметил Джеймс.

— Двадцать два года.

— Надо же, совсем девочка, — умилился Гуч. — Годится вам в дочери.

— Боже сохрани! — вырвалось у Филиппа.

У самого дома Гуч повторил предложение пообедать семьями.

— Почему бы не сходить куда-нибудь поблизости, в «Никербокер», например?

Филипп не видел иного выхода, кроме как согласиться. Не мог же он сказать: «Меньше всего на свете я хочу обедать с тобой и твоей женой»?

— Может быть, после Рождества, — неопределенно ответил он.

— Отлично, — просиял Гуч. — Значит, на первой или второй неделе после Нового года. Моя книга выходит в феврале, позже мне предстоит поездка.

— Что ты делаешь на Рождество? — спросил Браммингер по телефону у Шиффер Даймонд.

— Пока никаких планов, — ответила она, выпрямляясь на стуле в гримерке. У них с Браммингером уже было четыре свидания; после четвертого ужина они решили переспать, чтобы разделаться наконец с этой проблемой и решить, подходят ли они друг другу. Секс оказался прекрасным — зрелым и технически совершенным. Процессу слегка не хватало молодой страсти, но в целом все было хорошо. Кроме того, Браммингер был умен и довольно приятен, хотя ему недоставало чувства юмора. Воспринимать смешное мешала еще не забывшаяся обида из-за увольнения два года назад и последовавшая за ним борьба — необходимо было преодолеть то, что Браммингер считал утратой статуса. Если он не президент корпорации, если на визитке под фамилией не значатся два волшебных слова, то кто же он? Годичное путешествие научило его, что поиски своего предназначения — хорошо, а обретение — лучше, и он вернулся в Нью-Йорк начинать все сначала. Сейчас Браммингер пытался вести дела с другими бывшими руководителями, которых отправили на покой к шестидесяти годам. «Клуб экс-президентов», — шутил он.

— Хочешь на Сент-Бартс? Я снял виллу с двадцать третьего декабря по десятое января. Могу тебя подкинуть на частном самолете.

В дверь заглянул помощник режиссера Алан.

— К вам пришли, — произнес он беззвучно. Шиффер кивнула.

В гримерную вошли Филипп Окленд и его молодая подружка, Лола. Филипп упомянул, что приведет ее, и Шиффер согласилась — любопытно было посмотреть, кому же это удалось удержать его дольше, чем она предполагала.

Филипп озвучил очевидное:

— Вот, я привел Лолу.

Шиффер протянула руку:

— Я слышала о вас от Инид.

— Правда? — спросила польщенная Лола.

Предупреждающе подняв указательный палец, Шиффер вернулась к прерванному телефонному разговору.

— Так что решаем? — спросил Браммингер.

— Отличная идея. Жду с нетерпением, — ответила Шиффер и повесила трубку.

— Чего ты ждешь с нетерпением? — спросил Филипп с забавной фамильярностью бывшего любовника.

— Отдыха на Сент-Бартсе на Рождество.

— Я всегда мечтала отдохнуть на Сент-Бартсе, — не без зависти призналась Лола.

— Попросите Филиппа, — сказала Шиффер, глядя на Окленда. — Это один из его любимых островов.

— Это у всех любимый остров, — проворчал Окленд. — И с кем ты летишь?

— С Браммингером, — сказала Шиффер, опустив глаза, пока гримерша красила ее ресницы.

— С Дереком Браммингером? — уточнил Филипп.

— Да.

— Ты с ним встречаешься?

— Вроде того.

— Надо же! — Филипп опустился на стул рядом с ней. — И с каких же пор?

— С недавних, — ответила Шиффер.

— А кто это — Браммингер? — встряла Лола.

Шиффер улыбнулась:

— Когда-то он был богатым и занимал высокий пост, а теперь утратил власть и стал еще богаче.

— А он старый? — спросила Лола.

— Дряхлая развалина, — отозвалась Шиффер. — Еще старше Окленда.

— Все готово, — снова заглянул в гримерную Алан.

— Спасибо, милый, — поблагодарила Шиффер и повела Лолу с Филиппом на съемочную площадку. Пробираясь по лабиринту коридоров, Лола, не закрывая рта, мило чирикала о том, как она счастлива здесь оказаться, охала и ахала при виде задника, изображавшего Манхэттен на фоне вечернего неба, десятков людей, сновавших вокруг, великого множества кабелей, шнуров, юпитеров и прочего оборудования. Шиффер уже не удивлялась, что Инид сразу невзлюбила Лолу, — Филипп безропотно подчинялся ей, едва она пошевелит мизинцем с черным блестящим ноготком. Однако девица оказалась вовсе не так уж плоха. Лола держалась приветливо и производила приятное впечатление своей бойкостью и юной жизнерадостностью. Она была очень молода — выбор Филиппа красноречиво свидетельствовал о начале кризиса среднего возраста. «Но это не моя проблема», — напомнила себе Шиффер. Их с Филиппом дороги разошлись много лет назад, и обратного пути не было.

Бросив взгляд на Лолу, беспечно усевшуюся в кресло режиссера, не подозревая о своем faux pas,[19] Шиффер вошла в кадр, приказав себе выбросить Филиппа и его подружку из головы. Снимали сцену в кабинете в редакции журнала; Шиффер предстояло ссориться с молодой подчиненной, которая завела служебный роман с начальником. Шиффер Даймонд села за стол и надела очки для чтения в черной оправе, припасенные реквизиторами.

— Тишина на съемочной площадке! — крикнул режиссер. — Мотор!

Шиффер встала и сняла очки, увидев молодую актрису, медленно шедшую к ее столу.

— Боже мой, это же Рамблин Пейн! — завопила Лола.

— Стоп! — рявкнул режиссер. Оглядевшись, он заметил в своем кресле незваную гостью и решительно направился к ней.

Шиффер успела вмешаться:

— Все в порядке. Это свои.

Режиссер остановился, посмотрел на нее и неодобрительно покачал головой, но тут заметил Филиппа, стоявшего рядом с Лолой.

— Окленд? — удивился он, подошел к Филиппу, схватил его за руку и крепко пожал, дружески похлопав по спине. — Почему вы не сказали, что здесь сам Окленд? — обратился он к Шиффер.

— Хотела сделать вам сюрприз.

— Как твои дела, друг? Я слышал, ты добил «Подружек невесты»?

— Да, — сознался Филипп. — Съемки начнутся в январе.

Режиссер пристально посмотрел на Лолу:

— Твоя дочка, что ли?

Шиффер очень хотелось увидеть выражение лица Филиппа, но он упорно смотрел в пол. Бедняга, подумала она.

По дороге в город Филипп сидел мрачный как туча и лелеял свою меланхолию. Лола ничего не желала замечать; она весело болтала, не обращая внимания на угрюмое молчание спутника. Она буквально прозрела на съемочной площадке — ей открылось, в чем ее призвание! Она тоже может стоять перед камерой и делать то, что делает Рамблин Пейн, — оказывается, это совсем не трудно. Или все же лучше реалити-шоу? Можно запустить реалити-проект о том, как молодая женщина строит жизнь в большом городе. В конце концов, подчеркнула Лола, жизнь она ведет гламурную и девушка она красивая — не хуже любой другой участницы реалити-шоу. А главное, она интересная личность.

— Ведь я интересная личность, правда, Филипп? — обратилась она к нему.

— Конечно, — машинально ответил Филипп. Они переезжали мост Уильямсберг, который ведет в южную часть Манхэттена. Вид, открывавшийся отсюда, сильно отличался от знаменитой панорамы ночного города на фоне неба. Приземистые коричневые и серые дома выглядели вросшими в землю и запущенными. Здесь возникали мысли об отчаянии и обреченности, а не о новой жизни и исполнении мечты. Глядя на южный Манхэттен, Филипп, в свою очередь, тоже прозрел. Шиффер Даймонд вернулась в Нью-Йорк и начала новую жизнь: она вновь добилась известности и даже завела роман. А он топчется на месте, живя по установленному распорядку. Единственное, что менялось, — темы сценариев и женщины. Думая о приближающемся празднике, Филипп особенно остро ощутил внутренний разлад. Рождество он, как всегда, проведет со своей тетушкой. Они, как обычно, сходят поужинать в «Плазу»… Стоп, отеля «Плаза» уже нет, теперь это ультрадорогой современный кондоминиум. Филипп даже растерялся, не зная, куда вести Инид. Шиффер улетит на Сент-Бартс, Лола поедет домой к родителям. Чувствуя себя старым неудачником, Окленд собрал волю в кулак и приказал себе не раскисать. Тут его второй раз озарило, и он нашел спасение от депрессии.

— Лола, — сказал он, взяв ее за руку. — Ты хотела бы встретить Новый год на Карибах?

— На Сент-Бартсе? — радостно спросила мисс Фэбрикан.

— Нет, — ответил Филипп, не желая портить себе отдых неожиданными встречами с бывшей любимой и ее новым любовником. — Кое-где получше.

— О, Филипп! — воскликнула Лола, бросаясь ему на шею. — Я так счастлива! Я ужасно волновалась, что мы никуда не выберемся на Новый год. Боялась — все, забыл, а ты, видишь как, сюрприз мне приготовил!

Не в силах сдержать восторга, она мгновенно позвонила матери и сообщила хорошие новости. В последнее время Битель вела себя несколько странно, и Лола подумала, что это ее подбодрит.

Через три дня Лола, утопая в розовых мечтах, летела в Атланту. В мыслях она была уже на Карибах; она улетала двадцать седьмого прямым рейсом на Барбадос, а оттуда вместе с Филиппом на Мастик. Каждая девушка знает — когда мужчина везет тебя в отпуск, он устраивает проверку, желая посмотреть, как у вас получится жить бок о бок несколько дней подряд. Если поездка пройдет хорошо, дело может увенчаться (какое прекрасное слово!) помолвкой. Поэтому за неделю, оставшуюся до отлета, Лоле предстояло успеть не меньше, чем невесте перед свадьбой. Надо было купить купальные костюмы и одежду для отдыха, сделать восковую эпиляцию с головы до ног (в смысле — кроме головы, конечно), удалить огрубевшую кожу стоп, обработать скрабом локти и выщипать брови. Сидя в кресле самолета, Лола представляла собственную свадьбу. Они с Филиппом будут венчаться на Манхэттене и пригласят Шиффер Даймонд и того смешного писателя Джеймса Гуча. Про свадьбу напишут в The New York Times, Post и даже в таблоидах, и мир узнает Лолу Фэбрикан. Решительно настроившись на счастье, Лола забрала чемоданы с транспортера и вышла к поджидавшей ее Битель. И у отца, и у матери были новенькие «мерседесы» — не старше двух лет, и Лола раздувалась от гордости при виде столь несомненного доказательства недосягаемого превосходства семейства Фэбрикан над простыми смертными.

— Мам, я по тебе соскучилась, — сказала Лола, забираясь на заднее сиденье. — Поехали в Buckhead!

Для матери и дочери шопинг был свято чтимой рождественской традицией. Еще когда Лола училась в колледже и приезжала домой на праздники, они с Битель первым делом отправлялись в торговый центр, где укрепляли отношения, приобретая туфли, аксессуары и наряды для Лолы. Стоя у примерочной кабинки, Битель ждала возможности выразить восторг по поводу «прелестных» джинсов или платья от Nicole Miller. Но в этот раз Битель Фэбрикан не была одета для шопинга. Как правило, она появлялась на людях с выпрямленными и уложенными волосами, при макияже и в одежде от недорогого дизайнера (обычно это были слаксы с блузкой, дополненные шарфом от Hermеs и тремя-четырьмя массивными золотыми цепочками). Однако сегодня Битель была в джинсах и спортивном свитерке, а вьющиеся мелким бесом волосы стянула невзрачной резинкой — словом, миссис Фэбрикан предстала перед дочерью в «рабочем» виде, словно собиралась помогать домработнице чистить серебро, мыть хрусталь от Tiffany и передвигать тяжелую дубовую мебель при уборке.

— Резинка для волос? Мам, что это ты? — с любовью, но не без раздражения спросила Лола. Глаз новоявленной жительницы Нью-Йорка сразу отметил недостатки во внешнем виде матери. — Не можем же мы вот так ехать в магазин!

Битель сосредоточенно вела «мерседес», ловко объезжая длинную колонну фур. Она несколько дней готовилась к этой встрече и даже репетировала объяснение с дочерью, как советуют психологи перед трудным разговором.

— В этом году ситуация немного изменилась, — сказала она.

— Что?! — возопила страшно разочарованная Лола. Она-то рассчитывала начать оргию покупок сразу после приземления! И она выместила раздражение на спутниковом радио, настроенном на сентиментальные хиты семидесятых. — Кто включил такое дерьмо на полную громкость?

Битель давно привыкла к резкостям Лолы, взяв за правило пропускать их мимо ушей, всякий раз напоминая себе, что это ее родная дочка, которая любит маму и не хочет ее обидеть. В конце концов, Лола, как все молодые люди, порой не догадывается о чувствах окружающих. Но сейчас презрительное замечание дочки показалось Битель ударом под ложечку.

— Мам, давай переключим! — капризно потребовала Лола.

— Нет, — ответила Битель.

— Почему?

— Потому что мне нравится эта программа.

— Но это же отстой, — заныла Лола. — Это так старомодно!

Битель на секунду перевела взгляд с дороги на дочь, нетерпеливо ерзавшую на переднем сиденье. Ее вдруг охватил необъяснимый гнев; ощущая острое отвращение к собственной дочери, она громко сказала:

— Лола, будь добра, заткнись, пожалуйста!

У Лолы по-рыбьи приоткрылся рот. Она повернулась к матери, не в силах поверить своим ушам. Битель сидела с жестким, непроницаемым выражением лица, какое Лола видела всего несколько раз в жизни — например, когда глава школьного комитета отклонил ее предложение подавать в столовой латук, непременно выращенный без удобрений. Но материнский гнев еще никогда не обрушивался на Лолу, и теперь она испытала настоящий шок.

— Я не шучу, — сказала Битель.

— Да что я такого… — начала девушка.

— Не сейчас, Лола, — нетерпеливо отмахнулась Битель.

Они выехали на шоссе. Битель представила сорокаминутную дорогу в плотном потоке машин и решила, что так долго не выдержит. Нужно сказать сейчас. И Битель свернула на ближайший съезд.

— Мама! — заорала Лола. — Да что с тобой? Это же не наш поворот, мы не доехали!

Битель вырулила на бензозаправку и заглушила мотор, напоминая себе, что она, Битель Фэбрикан, смелая и многими уважаемая женщина, в состоянии выдержать самые суровые испытания и выйти из них победительницей.

— Что случилось? — настойчиво спрашивала Лола. — Что-то с папой, да? У него роман на стороне?

— Нет. — Битель смотрела на дочь, пытаясь предугадать ее реакцию. Наверное, расплачется и запричитает — сама Битель плакала и причитала, когда услышала новость. Но сейчас она немного привыкла, как пациенты хосписа, которых она иногда навещала, привыкают к постоянной физической боли. — Лола, — мягко сказала Битель. — Мы разорены. Мы потеряли все наши деньги. Вот, теперь ты знаешь все.

На секунду Лола застыла, но тут же зашлась истерическим хохотом:

— Ой, мам, вечно ты драматизируешь ситуацию! Как мы можем разориться? Я вообще не понимаю, как это!

— Это означает, что у нас нет денег, — терпеливо повторила Битель.

— Не может такого быть, у нас же всегда были деньги! Папочку что, уволили? — Лолу начала охватывать паника.

— Он сам ушел, — сказала Битель.

— Когда? — встревожилась Лола.

— Три месяца назад.

— Почему вы мне не сказали?

— Не хотели расстраивать, боялись отвлечь от работы.

— Папа найдет другую работу, — растерянно пробормотала Лола.

— Может, и найдет, — ответила ей мать. — Но это не решит наших проблем. Во всяком случае, полностью.

Страх не позволил Лоле уточнить, что имелось в виду. Битель повернула ключ зажигания, и остаток пути они проехали молча.

Виндзор-Пайнс был построен как маленький город. Если в Атланте бесконечные торговые центры средней руки и заведения быстрого питания тянулись паучьими лапами на долгие мили, в Виндзор-Пайнсе были только дорогие бутики и магазины высшего класса, а в центре можно было видеть торговые представительства фирм «Мерседес», «Порше» и «Роллс-ройс». Здесь были отель «Времена года» и белоснежное здание муниципалитета, отделенное от дороги зеленым газоном с эстрадой-раковиной. «Город» Виндзор-Пайнс, появившийся на картах в 1983 году, насчитывал пятьдесят тысяч жителей и располагал двенадцатью площадками для игры в гольф — в пересчете на душу населения больше, чем в любой другой точке Джорджии.

Особняк семьи Фэбрикан стоял на самом краю одного из полей для гольфа, в огороженном жилом массиве с ограниченным въездом, и представлял собой результат диковинного смешения разных стилей — в основном эпохи Тюдоров, поскольку Битель обожала «английскую деревню», но с реверансом великой плантаторской архитектуре в виде высоких белых колонн у входа. При доме был гараж на три машины, над ним — центр развлечений со столом для пула, гигантским плоскоэкранным телевизором, баром и секционными кожаными диванами. Просторная кухня с мраморными столешницами переходила в огромную смежную комнату. Помимо нее, в доме имелись гостиная и столовая, которыми практически не пользовались, четыре спальни и шесть ванных комнат. Покрытая белым гравием дорожка, подновляемая каждую весну, плавно поворачивала ко входу с колоннами. Когда они свернули к дому, Лола ахнула от изумления: справа и слева от дорожки в газон были воткнуты таблички «Продается».

— Вы продаете дом? — в ужасе воскликнула она.

— Не мы, а банк.

— Что это значит? — внезапно осипнув, спросила Лола, начиная понимать, что мать не шутит. От ужаса у нее перехватило дыхание, слова давались ей с трудом.

— У нас забирают все, — сказала Битель.

— Но почему? — взвыла Лола.

— Поговорим об этом позже, — сказала мать. Открыв багажник, она устало вытащила чемоданы дочери и понесла к дому, сделав на полпути передышку. Казалось, Битель стала ниже ростом, словно высокие колонны, громадный особняк и чудовищность ситуации придавливали ее к земле. — Лола! — позвала она. — Ну ты идешь?

Сэм Гуч никогда не ждал прихода Рождества с замиранием сердца. Все его знакомые на Рождество уезжали, только он застревал в городе с родителями. Зато Минди называла это время года самым лучшим в Нью-Йорке: все разъезжаются, по улицам разгуливают одни туристы, да и те в их квартал забредают редко. После Нового года, вернувшись в школу, Сэм слушал в классе болтовню учеников про экзотические каникулы. «А ты где побывал, Сэм?» — обязательно спрашивал кто-нибудь, и кто-то другой непременно отвечал: «Сэм совершил восхождение на Эмпайр-Стейт-билдинг».

Однажды семья Гуч выбралась на Ямайку, но Сэму тогда было всего три года и он почти ничего не запомнил, хотя Минди иногда припоминала ту поездку Джеймсу, упрекая его за общение с растаманами.

Возвращаясь со Скиппи после прогулки в парке на Вашингтон-сквер (Скиппи совершил там нападение на здоровенного ротвейлера, наполнив хозяина странной гордостью), Сэм размышлял о том, почему и в этом году они остались в Нью-Йорке. Отец как будто ждал денег за свою книгу, но их рождественские планы от этого не поменялись. Как обычно, ранним рождественским утром они поедут в Пенсильванию, к маминым родителям на традиционный рождественский ужин — жареная говядина и йоркширский пудинг, а потом — поездка на Лонг-Айленд, к отцу Джеймса. Джеймс происходил из еврейской семьи, не отмечавшей Рождество, поэтому там предстоял ужин в китайском ресторане.

Скиппи он водил на поводке-рулетке. На прогулке псу нравилось отбегать от хозяина как можно дальше. Сейчас он пулей влетел в дом номер один по Пятой авеню, отмотав рулетку на несколько футов, и Сэм, войдя следом за ним, обнаружил, что поводок опутал ноги Роберто.

— Воспитывай свою собаку, парень, — резко сказал Роберто.

— Это мамина собака, — напомнил ему Сэм.

— Она относится к нему как к ребенку, — пробурчал Роберто. — Кстати, тебя искала миссис Райс. У нее сломался компьютер.

Когда Сэм постучался к Аннализе Райс, она разговаривала по телефону.

— Мне очень жаль, мама, — говорила она, — но Пол хочет куда-то ехать с этими людьми… — Она жестом пригласила Сэма войти.

Всякий раз, оказываясь в квартире Райсов, Сэм пытался делать вид, что ему нет никакого дела до обстановки, но всегда испытывал благоговейный ужас. Холл был выложен блестящим белым мрамором, штукатурка на стенах походила на иней. В холле было нарочито пусто, только на одной стене висела поразительная фотография: тучная темноволосая женщина с белокурым младенцем, настоящим ангелочком, на руках. Женщина выглядела как любящая мать, но в ее взгляде читался вызов, словно на тот случай, если у зрителя возникнет сомнение, что ребенок ее. Сэма гипнотизировали ее огромные груди с сосками размером с теннисные мячики. Странные создания эти женщины! Из уважения к матери и к Аннализе он целомудренно отводил глаза от фотографии. В холл можно было попасть и с другой стороны, по широкой красивой лестнице — такие можно увидеть разве что в старых черно-белых фильмах. В доме располагалось несколько двухэтажных квартир, но там лестницы были узкие, витые и крутые, такую ни за что не преодолел бы человек старше семидесяти пяти лет. А ширина этой лестницы тянула, по прикидке Сэма, футов на шесть, на ее ступеньках свободно можно было бы пировать целой компанией.

— Сэм? — окликнула его Аннализа.

У нее было умное «лисье» личико, собственно, она и была лисой. В этот дом она въезжала в джинсах и в футболке, а теперь одевалась с иголочки. Например, сегодня на ней были белая блузка и серая юбка, бархатные тапочки с котятами и толстый кашемировый кардиган, который Сэм оценил в несколько тысяч долларов. Обычно, когда он заходил помочь ей налаживать веб-сайт, она охотно с ним болтала, рассказывала, что она адвокат, защищает сбежавших из дому девчонок, с которыми родственники плохо обращаются и которые нередко попадают в тюрьму. По ее словам, помогая этим бедняжкам, она колесила по всем штатам и часто разочаровывалась в людях. Ей то и дело попадались типы, способные на ужасные поступки: одни колотят детей до смерти, другие бросают их на произвол судьбы. Сэму казалось, что люди, о которых она говорит, живут в другом мире, но Аннализа утверждала, что подобные вещи творятся постоянно: каждые девятнадцать минут где-нибудь в Америке какая-нибудь девочка подвергается жестокому обращению со стороны родителей. Вспомнила она и о своих встречах с президентом. Таких встреч было две. Однажды ее пригласили на прием в Белый дом, в другой раз она выступала перед сенатским комитетом. Сэму это было куда интереснее, чем теперешняя жизнь Аннализы. По ее словам, на прошлой неделе она присутствовала на рекламном ленче, посвященном новой модели дамских сумочек. Ее невероятно позабавила обстановка, царившая на ленче, было даже удивительно, что сумочку не усадили в кресло и не угостили шампанским, — так она сказала.

Аннализа всегда отпускала шуточки на такие темы, и Сэм подозревал, что эта новая жизнь ей не особо по вкусу. «Очень даже по вкусу! — возражала она в ответ на его сомнения. — Это ведь здорово — устраивать приемы для сбора денег, на которые покупаются компьютеры для обездоленных африканских ребятишек! Правда, все женщины на этих приемах щеголяют в мехах, а потом разъезжаются на дорогих машинах с водителями…»

«В Нью-Йорке так было всегда, — пришел ей однажды на помощь Сэм. — С этим бессмысленно бороться. Всегда найдется другая, чтобы с радостью занять ваше место».

Но сегодня Аннализе было некогда болтать.

— Слава Богу, ты пришел, Сэм. — Она поднималась по лестнице. — Я уже не знала, что делать! Вечером мы уезжаем, — говорила она через плечо.

— Куда вы едете? — вежливо осведомился Сэм.

— С ума сойти, до чего разнообразный маршрут! Лондон, Китай, потом Аспен. В Аспене, кажется, предстоит отдых. В Китае у Пола полно дел, к тому же китайцы не празднуют Рождество. Мы будем путешествовать три недели.

Аннализа провела его через гостиную в небольшую комнату, оформленную в насыщенных голубых и зеленых тонах, которую она называла своим кабинетом, и включила ноутбук.

— Не могу войти в Интернет, — пожаловалась она. — У меня вроде как современная беспроводная версия, позволяющая подключиться к Сети где угодно во всем мире. Но что в ней толку, если у меня не получается это сделать даже в собственной квартире?!

Сэм уселся перед компьютером, пощелкал по клавишам.

— Любопытно! Плохое прохождение сигнала…

— Как это понимать?

— На языке «чайников» — вы уж извините! — это означает, что сигналу мешает какой-то мощный компьютер, может быть, даже спутник. Вопрос в том, откуда берется эта помеха.

— Разве спутники висят не повсюду? — удивилась Аннализа. — Глобальная система навигации! Теперь по их милости можно разглядеть любую подворотню!

— Эта помеха посильнее, — проговорил Сэм, хмурясь.

— Вдруг она идет сверху, из кабинета мужа?

— Зачем ему спутниковая система?

— Мужчины! — пожала плечами Аннализа. — Для него это новая игрушка.

— Со спутником не поиграешь, — веско произнес Сэм. — Спутниками управляют правительства.

— Каких стран — больших или маленьких? — попробовала пошутить Аннализа.

— Ваш муж дома? — спросил ее Сэм. — Может, выясним у него самого?

— Он почти никогда не бывает дома, — пожаловалась Аннализа. — Он всегда на работе. Оттуда и в аэропорт собирается ехать.

— Вообще-то можно попытаться устранить проблему и без него, — сказал Сэм. — Я поменяю вам настройки, перезагружу компьютер — и все наладится.

— Слава Богу!

Аннализа знала, Полу не понравилось бы, что Сэм возится у него в кабинете. С другой стороны, можно было не ставить его об этом в известность. Что, собственно, у него там водится, кроме рыбок? Вдруг что-нибудь сломается в их отсутствие? В доме и так все время что-то выходило из строя: встроенная в стены система кондиционирования так и не была запущена, поэтому Полу пришлось укоротить снизу двери и смонтировать в нижней части оконных проемов кондиционеры. Так и надо было поступить с самого начала — но Минди Гуч из-за всего этого до сих пор с ней не разговаривала. При виде Аннализы Минди всегда холодно произносила: «Наслаждаетесь квартирой, надеюсь?» — и торопилась прочь. Даже швейцары, сперва — само дружелюбие, стали держаться с Райсами отчужденно. Пол подозревал швейцаров в несвоевременной доставке заказов, за это она обвиняла его в паранойе, но он был отчасти прав. Взять хотя бы ту проблему с жакетом Chanel, с бисером, стоимостью несколько тысяч долларов: служба доставки клялась, что привезла его вовремя, но вещь, как ни странно, обнаружили через два дня в квартире Шиффер Даймонд. Да, в надписи на пакете была ошибка, но Аннализе все равно казалось, что другие жильцы их недолюбливают. Теперь вот эти компьютеры! Вдруг что-нибудь сломается, пока они будут в другом полушарии, в Китае?

— Послушай, Сэм, я ведь могу на тебя положиться? Давай, я оставлю тебе мои ключи. Храни их на всякий случай до нашего возвращения. Только никому ни слова! Ни маме, ни другим, ладно? Разве что если случится такое, что иначе будет нельзя! У моего мужа легкая паранойя…

— Понимаю, — кивнул Сэм. — Я не расстанусь с ключами даже под страхом смерти.

Уже через минуту он спускался по лестнице с тяжелыми ключами от волшебной квартиры в кармане джинсов.

В доме в Виндзор-Пайнс Битель сидела у туалетного столика в своей комнате и накладывала на лицо остатки крема La Mer. Она знала, что Сим будет прятаться в развлекательном центре, где он теперь проводил все время. После получения из банка две недели назад уведомления об утрате права выкупа заложенного имущества Сим перебрался спать на кушетку перед огромным плоским телевизором. Лола, как предполагала Битель, сидела в своей комнате, пытаясь переварить реальность.

Но где там понять происходящее Лоле, если сама Битель с трудом его понимала?

Битель достала остаток крема кончиком наманикюренного ногтя. Когда начались неприятности? Полгода назад? Она всегда знала, что Симу в его компании несладко. Сам он никогда в этом не признавался, потому что был склонен держать свои мысли при себе, и она, чувствуя, что не все идет гладко, старалась все же гнать такие мысли, убеждала себя, что благодаря мобильной системе предупреждения, изобретенной Симом, они непременно разбогатеют. Но однажды, три месяца назад, Сим неожиданно рано вернулся с работы домой. «Тебе нехорошо?» — задала она ему вопрос. Он ответил, что уволился, потому что у него есть гордость и всякому терпению наступает предел. «Ты о чем?» — спросила она. «О неуважении!» В конце концов ей удалось из него вытянуть, в чем дело. Причиной ухода Сима стало то, что босс присвоил его изобретение себе. Босс заявил, что патент принадлежит компании и что Сим не получит ни цента. Битель и Сим наняли адвоката по патентному праву из Атланты, которого им порекомендовали, но от него не было никакого толку. Битель прозвала про себя адвоката «масляным типом», и не только потому, что его кожа лоснилась на фоне синего костюма в полоску и красного галстука, но и из-за необходимости постоянной «смазки»: часовая встреча с ним обошлась им в семьсот долларов. Потом адвокат вроде бы приступил к изучению дела. «Доказательства, что Сим разработал это сам, отсутствуют», — объявил он по телефону. «Тем не менее это его изобретение, — возразила Битель. — Я видела, как он над ним работал». «Как?» — «На компьютере». — «Боюсь, этого мало для доказательства, миссис Фэбрикан. Можете судиться, если хотите, но чтобы довести дело до суда, вам понадобятся сотни тысяч долларов. А в результате вы скорее всего все равно проиграете». Битель бросила трубку. У нее возникло ощущение, что Сим с самого начала ее обманывал, что эта система предупреждения не была его личным изобретением, что он работал над ней вместе с другими людьми. Но зачем было ей лгать? Наверное, чтобы сделать ей приятное, догадалась она, чтобы вырасти в ее глазах. При ее энергичности он мог чувствовать себя слабаком, вот и врал для улучшения своего имиджа. Ему хорошо платили, целых триста пятьдесят тысяч в год, но уже через неделю после его увольнения она убедилась, что его зарплата — одна видимость. Они жили от получки до получки, трижды перезаложили дом, причем последнюю закладную пришлось изъять полгода назад, чтобы помочь Лоле перебраться в Нью-Йорк. Они накопили больше миллиона, можно было бы продать дом и спокойно жить на вырученное, но тут некстати рухнул рынок. В прошлом году дом стоил миллион двести тысяч, а теперь всего семьсот тысяч долларов. «Так что, — объявил банкир сидевшим перед ним и дрожавшим от страха Битель и Симу, — у вас на самом деле триста тридцать три тысячи долларов. Еще сорок два цента, если быть точным».

«Триста тридцать три тысячи долларов. И сорок два цента», — вертелось у нее в голове. Она так часто это повторяла, что перестала реагировать на сумму. Сумма превратилась в цифру, не связанную с реальной жизнью.

«Нью-Йорк!» — подумала Битель и вздрогнула. Если бы не обстоятельства, то как хорошо она могла бы сейчас жить, не боясь нужды! Счастливица Лола приехала в Нью-Йорк с деньгами, не то что в свое время Битель, которой пришлось сразу же устроиться медсестрой в больницу «Коламбия», всего на двенадцать тысяч долларов в год. Тогда она жила в обветшалой квартире с двумя спальнями вместе с тремя девушками и наслаждалась жизнью. Только продолжалось это недолго. Уже через три счастливых месяца она познакомилась с Симом в старом Дворце конгрессов на Коламбус-Серкл, там, где теперь вырос величественный небоскреб с офисами и торговый центр. Тогда никакого великолепия не было в помине, тянулись бесчисленные лотки, на которых торговали всякой всячиной, от шарикоподшипников для сердечных клапанов до лечебных магнитов универсального действия. Такие уж это были времена, технология еще недалеко ушла от колдовства и черной магии. Там-то, среди титановых клапанов и противораковых магнитов, она и встретила Сима.

Он спросил ее, где выход, и она оглянуться не успела, как они уже вместе шли пить кофе. Где день, там и вечер, а значит, бар в отеле «Эмпайр», где он остановился. Оба были бесстыдно молоды, полны карьерных надежд, их завораживал Нью-Йорк, которым они любовались на Линкольн-сквер за коктейлями «Текила Санрайз». Была весна, бил фонтан, извергая разноцветные потоки воды.

Далее последовал секс — такой, как это обычно бывало в далеком 1984 году, когда люди были еще не так искушены. У нее была большая, тяжелая грудь, такие груди почти сразу обвисают, им дарован всего один сезон спелости, способной завлекать мужчин. Вот она и завлекла Сима.

Он был тогда сексуальным мужчиной. Во всяком случае, так ей показалось при ее неопытности. Одно то, что Сим проявил к ней интерес, вскружило ей голову. Впервые она жила тайной, неизведанной, запретной жизнью. Наутро она проснулась свободной и современной, новых встреч с Симом она не ждала. Днем он улетал к себе в Атланту. Но вместо этого он стал ее преследовать, осыпать цветами, названивать, даже слал открытки. Она их не выкидывала, но к тому времени она уже познакомилась с другим мужчиной, влюбилась и игнорировала мольбы Сима.

Влюбилась она во врача. Несколько недель она все делала для того, чтобы поддержать в нем интерес к ней. Позорилась, играя в теннис. Убиралась у него на кухне. Заявлялась к нему на работу с сандвичами. Ей удалось полтора месяца продержаться на стадии поцелуев и сдаться только по истечении этого срока. На следующее утро он ей сказал, что помолвлен с другой женщиной.

Битель была совершенно сбита с толку, а потом, когда он перестал отвечать на ее звонки, почувствовала себя опустошенной.

Спустя неделю гинеколог сообщил, что она беременна. Она бы и сама догадалась, но спутала тошноту с головокружением, обычным при влюбленности. Сначала она думала, что ребенок от врача, и придумывала, как она ему об этом скажет и как он поймет, что ему нужна только она, и женится на ней. Только надо будет поторопиться, чтобы никто не заподозрил. Но когда анализы были готовы, гинеколог уточнил, что она на третьем месяце беременности. Битель занялась обратным отсчетом, чувствуя, как вся ее жизнь словно пятится назад. Отцом ребенка оказался Сим. Гинеколог отговорил ее от аборта, объяснив, что надо было думать раньше.

Битель поплакала, а потом позвонила Симу и объявила, что беременна. Он пришел в экстаз, прилетел на уик-энд в Нью-Йорк, снял номер в отеле «Карлайл» (уже тогда начав тратить деньги, которых не имел), устраивал романтические ужины в шикарных ресторанах, подарил ей кольцо от Tiffany с бриллиантом в полкарата, клянясь, что она заслуживает только самого лучшего. Через два месяца они заключили брак у мирового судьи в Гранд-Рапидс, где жили его родители. После церемонии они поужинали в загородном клубе. Вскоре родилась Лола, и Битель поняла, что все происходило не зря.

Как она любила Лолу! Чувства к врачу у Битель прошли, но порой при виде красавицы и умницы Лолы у нее появлялось странное ощущение. Крохотная ее частичка продолжала верить и надеяться, что произошла ошибка, что Лола — дочь знаменитого онколога Леонарда Пирса.

Битель встала из-за туалетного столика и, войдя в спальню, застыла перед эркерным окном, выходившим на лужайку для гольфа. Что теперь будет с ней и с Лолой? В прошлом ей случалось размышлять о том, как бы она поступила, если бы с Симом произошло несчастье. Когда он запаздывал, возвращаясь на машине из Флориды после ежегодного паломничества в гости к матери, ее посещала мысль, что он может погибнуть в автокатастрофе с участием огромной фуры. Она представляла себя вдовой в трауре в Виндзор-Пайнс: черное платье, черная шляпка-таблетка с вуалью, хотя никто уже не надевал ни шляпок, ни вуалей, на поминальной службе в церкви невнятной конгрегации, в которую ходила вся округа. Замуж она больше не выйдет. Но чувство утраты не мешало ей фантазировать: она продаст дом и будет вольна поступить со своей жизнью так, как ей самой вздумается. Возьмет и переедет в Италию, как та молодая писательница, автор книги «Под солнцем Тосканы»!

Но это только в том случае, если за дом можно будет что-то выручить. Банкротство ставило на всех мечтах крест, и порой ее посещали ужасные мысли: не было бы ей лучше без Сима? Почему бы не уйти от него, не переехать к Лоле в Нью-Йорк, в ее милую квартирку на Одиннадцатой улице?

Но на это не хватило бы денег. Эту квартирку они тоже не могли уже себе позволить, придется как-то объяснить это Лоле.

Битель вздрогнула, поняв, что Лола стоит рядом.

— Я тут думала, мама… — начала дочь, аккуратно садясь на край кровати. Беглая инспекция показала, что дела обстоят хуже, чем она предполагала: в холодильнике сыр из супермаркета вместо деликатесного, беспроводной Интернет отключен за неуплату, из всех кабельных телеканалов осталось только несколько базовых. — Мне не обязательно вкалывать на Филиппа. Я бы предпочла устроиться на настоящую работу. Может быть, связанную с модой. Или начала бы учиться актерскому мастерству. Филипп всех знает, он подскажет мне, куда лучше поступить. Уверена, у меня получится. Я видела игру Шиффер Даймонд, и мне показалось, что это не так уж трудно. Реалити-шоу — тоже неплохо. Филипп говорит, что их снимают в Нью-Йорке все больше. Там и без таланта можно обойтись.

— Лола, милая, — откликнулась Битель, тронутая желанием дочери помочь, — это все было бы чудесно, если бы нам была по-прежнему по карману твоя жизнь в Нью-Йорке.

Лола прищурилась:

— То есть как?

Битель покачала головой:

— Мы больше не можем себе позволить платить за квартиру. Я боялась тебе об этом говорить, но управляющую компанию уже пришлось предупредить. Аренда оплачена только до конца января.

Лола вскрикнула:

— Ты у меня за спиной избавилась от моей квартиры?

— Мне не хотелось тебя огорчать.

— Как ты могла?! — простонала Лола.

— Пойми, милая, у меня не было выбора. В январе мы лишимся обоих «мерседесов»…

— Как ты такое допустила, мама?

— Не знаю! — взвыла Битель. — Я доверилась твоему отцу. А он все это нам устроил. Теперь всем нам придется ютиться в каком-нибудь кондоминиуме, где нас никто не знает… мы попытаемся начать все сначала.

Лола усмехнулась:

— Думаешь, я стану жить в многоквартирном доме? С тобой и с папой? Нет, мамочка! — Ее голос окреп. — И не подумаю! Я не уеду из Нью-Йорка. Я слишком далеко продвинулась, чтобы теперь от всего отказаться. Нам только и остается надеяться, что на меня в Нью-Йорке.

— Где же ты будешь жить? — крикнула Битель. — Не на улице же!

— Буду жить с Филиппом, — сказала Лола. — Так и так я с ним живу.

— Лола! — пришла в ужас Битель. — Жить с мужчиной до замужества? Что скажут люди?

— У нас нет выбора, мама. Когда мы с Филиппом поженимся, никто не вспомнит, что мы жили с ним раньше. У Филиппа теперь уйма денег. Только что ему заплатили аванс — миллион долларов за сценарий. Поженимся и что-нибудь придумаем, — заверила Лола, косясь на мать. — Он уже давно сделал бы мне предложение, если бы не его тетка. Вечно она толчется рядом, вечно за ним подглядывает… Слава Богу, она уже старуха. Рано или поздно заболеет раком или еще чем-нибудь и освободит квартиру. Тогда туда переедете вы с папой.

— Дорогая! — Битель хотела ее обнять, но Лола увернулась. Она знала: если мать до нее дотронется, она раскиснет и сама разревется. А сейчас было не время давать слабину. Словно почувствовав в себе перед лицом невзгод легендарную силу своей матери, она встала.

— Поехали в торговый центр, мама! — предложила она. — Ну и что, что у нас нет денег? Я не могу махнуть на себя рукой. Наверняка на твоей кредитной карточке осталось хотя бы немножко.

Глава 12

Билли Личфилд ехал в поезде в Спрингфилд, штат Массачусетс. По пути ему позвонила сестра: их мать неудачно упала и сломала бедро, теперь она в больнице. Она возвращалась из магазина с покупками и поскользнулась у самого дома на льду. Ее жизнь вне опасности, но раздроблены кости таза. Хирурги соберут таз и скрепят его металлическими пластинами, но выздоровление займет много времени, кроме того, бедняжка до конца жизни останется в инвалидном кресле. Ей всего восемьдесят три, она легко могла бы протянуть еще лет десять — пятнадцать.

— У меня нет времени за ней ухаживать! — кричала в трубку сестра Билли, Лаура. Она работала юристом в корпорации, была дважды разведена и воспитывала двоих детей, восемнадцати и двенадцати лет. — Место для нее в доме престарелых мне тоже не по карману: Джекобу на будущий год поступать в колледж. То и другое мне не потянуть.

— Все будет в порядке, — ответил ей Билли. Он воспринял ужасное известие спокойнее, чем сам ожидал.

— Каким это образом? — не унималась сестра. — Если происходит что-то в этом роде, значит, началась плохая полоса.

— У нее должны быть деньги, — предположил Билли.

— Откуда у нее деньги? — фыркнула сестра. — Не сравнивай всех со своими богатыми нью-йоркскими дружками.

— У меня есть кое-какое представление о жизни других людей, — возразил Билли.

— Придется тебе вернуться жить в Стритэм и заботиться о ней, — угрожающе произнесла сестра. — Она ходила за продуктами для тебя. Обычно она делает закупки в четверг утром. — Тон был осуждающий, будто случившееся было на его совести.

— Спасибо, родная.

Он прервал связь и уставился в окно на безрадостные, привычно бесцветные ландшафты Нью-Хемпшира. Он ненавидел возвращаться в дом, где прошло его несчастливое детство. Его отец, врач-ортодонт, считавший гомосексуальность болезнью, а женщин — людьми второго сорта, заслужил презрение и Билли, и его сестры. Оба сочли его кончину пятнадцать лет назад избавлением. При этом Лаура всегда недолюбливала Билли, маминого любимца. Билли знал, что Лаура не может простить матери, что та позволяла ему заниматься в колледже всякой ерундой: искусством, музыкой, философией. Билли в отместку записал сестру в безнадежные зануды. Она была воплощением заурядности: непонятно, как природа умудрилась подсунуть ему такую скучную сестрицу! «Настоящая тунеядка» — этим словосочетанием Билли обозначал про себя самое страшное, что может произойти с человеком в жизни. Все ее существование было лишено увлечений и страстей, поэтому она вечно раздувала любое, даже самое незначительное событие. Билли склонялся к мысли, что сейчас сестра сильно преувеличивает последствия маминого падения.

Но, добравшись до больницы на окраине Спрингфилда, он убедился, что матери гораздо хуже, чем он предполагал. Она всегда была крепкой женщиной, но сейчас, на больничной койке, выглядела бледной беспомощной старухой, хотя успела, готовясь встречать сына на Рождество, подкрасить седые волосы.

— Вот и ты, Билли!.. — тихо вздохнула она.

— Конечно, мама, куда же я денусь!

— Ей ввели морфий, — предупредила его медсестра. — Несколько дней ей будет трудно ориентироваться.

Мать заплакала:

— Не хочу быть обузой тебе и твоей сестре! Может, лучше меня усыпить?

— Не мели вздор, мама! — прикрикнул на нее Билли. — Ты поправишься.

Когда закончилось время посещения больных, лечащий врач отозвал Билли в сторонку. Операция прошла хорошо, но сказать, когда больная сможет ходить и сможет ли вообще, пока нельзя. До поры до времени ее удел — инвалидное кресло. Билли кивнул и взял чемодан Gaultier. Дорогой французский чемоданчик смотрелся совершенно неуместно в скромной провинциальной больнице. Потом он целых полчаса прождал на холоде такси. Дорога до дома матери заняла двадцать минут. Это обошлось в сто тридцать долларов — Билли чуть не застонал от неожиданной дороговизны. Теперь, когда с матерью случилось несчастье, ему придется начать экономить. В снегу у двери остался отпечаток тела — здесь упала его мать.

Задняя дверь оказалась незапертой. В кухне Билли наткнулся на два пакета с покупками — скорее всего их занес в дом сердобольный санитар. Билли всегда считал себя циником, но с недавних пор стал замечать, что любые проявления человеческой доброты вызывают у него приступы сентиментальности. С тяжелым сердцем он доставал из пакетов еду. В одном из пакетов он обнаружил упаковку нежирных сливок. Так вот чем был вызван злополучный внеочередной поход матери в магазин! Билли всегда любил кофе со сливками.

Следующим утром, в девять часов, он был в больнице. Вскоре явилась его сестра с младшей дочерью, Доминикой, — тощей светловолосой девочкой с клювообразным носом, копией своего папаши — местного плотника, выращивавшего летом марихуану и в конце концов угодившего за решетку.

Билли попытался заговорить с племянницей, но ничего не вышло: либо ей неинтересно, либо просто она бестолковая. Она призналась, что терпеть не может читать, даже «Гарри Поттер» ей до лампочки. Чем же она в таком случае занимается? — осведомился Билли. Болтает с друзьями в Интернете — был ответ. Билли повернулся к сестре и вопросительно приподнял брови, но Лаура только пожала плечами:

— Ее не оторвать от компьютера. У всех теперь возникает одна и та же проблема с детьми, да и, честно говоря, всем нам некогда с ними заниматься. Особенно мне.

Билли был к этой девочке неравнодушен — все-таки близкое родство, но она его сильно огорчила. Он уже решил, что ее судьба — прозябать среди «белых отбросов». Какая все же ирония в том, что его родители выбивались из сил, чтобы добраться до верхушки среднего класса, выучить детей, сделать их культурными людьми (отец слушал у себя в зубном кабинете Бетховена), — а в результате их внучка отворачивается от книг! Вот-вот наступят новые «темные века», обреченно подумал Билли.

Он провел с матерью целый день. Гипс ей наложили от колена до поясницы. Он не выпускал ее руку.

— Билли, — твердила она, — что со мной будет?

— Все будет хорошо, мама, вот увидишь.

— Вдруг я не смогу водить машину?

— Что-нибудь придумаем.

— Вдруг я попаду в дом престарелых? Я туда не хочу, там я умру.

— Я этого не допущу, мама.

От страха у него свело живот. Если дойдет до дома престарелых, как он сможет это предотвратить? Он чувствовал полное бессилие.

Сестра пригласила его к себе поужинать — ничего особенного, макароны с сыром. Лаура жила недалеко от матери, в большом одноэтажном доме, купленном для нее отцом после ее первого развода. Семья никак не могла взять в толк, почему Лауре, дипломированному юристу, не удается сводить концы с концами. Билли полагал, что она, составляя записки по судебным делам, зарабатывает меньше, чем могла бы, с ее-то дипломом. К тому же она была неисправимой транжирой. Все полы в ее доме были застелены коврами, кухня была устроена в кокетливой нише, бросались в глаза полки с фарфоровыми фигурками, коллекции плюшевых медвежат, телевизоров Билли насчитал четыре штуки, у дивана в гостиной выдвигались подставки для ног и имелся держатель для чашек. Сама мысль о том, чтобы провести вечер в такой обстановке, привела Билли в ужас, поэтому он поспешил пригласить Лауру и племянницу в дом матери.

Он пожарил цыпленка с травами, потушил картофель с розмарином и сделал салат с зеленой фасолью. Готовить он научился у поваров своих состоятельных друзей, потому что никогда не гнушался общения с тружениками кухни. Доминика, племянница, пришла в восторг — не иначе никогда в жизни не видела, как люди колдуют над едой. Наблюдая за девочкой, Билли успокоился: кажется, на ней рано ставить крест. Широко расставленные глаза, милая улыбка, вот только портящие ее острые, хищные резцы…

— Чем Доминика займется, когда вырастет? — спросил он сестру на кухне, прибираясь после ужина.

— Понятия не имею. Ей еще только двенадцать лет, — пожала плечами Лаура.

— У нее есть какие-нибудь интересы, особые таланты?

— Кроме привычки меня бесить? Заявила, что хочет стать ветеринаром. Я в двенадцать лет мечтала о том же. Все девочки так говорят.

— Ты не жалеешь, что не стала ветеринаром?

— Я жалею, что я не жена Дональда Трампа и не живу в Палм-Бич. — Лаура хлопнула себя по лбу. — Так и знала! Склероз! Надо было выйти замуж за богатого.

— Почему бы тебе не отправить Доминику в заведение мисс Портер в Коннектикуте?

— Тут ты прав, — молвила Лаура. — Тогда хоть она выскочила бы за богача. Конечно! Если бы не одна загвоздка: чтобы заиметь денег, нужны деньги, помнишь это правило? Разве что какая-нибудь из твоих зажиточных подруг захочет назначить ей стипендию.

— У меня есть связи, — сказал Билли. — Я бы мог постараться.

Сестра посмотрела на него в упор:

— Связи? Можно подумать, что ты инопланетянин, Билли! Мать угодила в больницу, а ты думаешь только о том, как поместить мою дочь в частную школу, где ее будут учить правильно пить чай!

— Тебе стало бы проще жить, если бы ты научилась цивилизованно разговаривать с людьми.

— Хочешь сказать, что я невоспитанная? — Лаура швырнула на стол кухонное полотенце. — Надоело! Вечно ты, как приедешь, донимаешь меня своей нью-йоркской надменностью. Ведешь себя так, будто все остальные ниже тебя. А сам-то ты кто такой? Чего ты добился в жизни? У тебя даже работы нет. Если только не называть работой сопровождение старушек. — Она стояла посреди кухни с таким видом, словно готовясь к схватке. — И мечтать не смей о возвращении в Нью-Йорк! — прошипела она. — Не вздумай предоставить мне одной все это расхлебывать. Я уже пятнадцать лет ухаживаю за матерью. С меня хватит, теперь твоя очередь.

Они с ненавистью уставились друг на друга.

— Извини, Лаура, — проговорил Билли, протискиваясь мимо нее. — Я иду спать. — И он поднялся в свою комнату.

В его старой комнате все оставалось как когда-то, в отличие от комнаты Лауры, которую их мать превратила в спальню для гостей. Он рухнул на кровать — ложе четвертьвековой давности с четырьмя столбиками, с бельем Ralph Lauren, — тогда сам Ральф только начал заниматься домашней обстановкой. Эта кровать была винтажной, все ее убранство тоже. Собственно, и сам он, Билли, был таким же. Удрученный этой мыслью, он принял таблетку ксанакса и взял наугад книгу с полки под окном. Это оказалась «Смерть в Венеции» Томаса Манна.

Только этого не хватало! Он отложил книгу, жалея, что не купил в супермаркете скандальных журнальчиков для развлечения. Погасив свет, он стал ждать, что темнота его усыпит, но ожидание затянулось. Нагрянувшие беды представлялись все реальнее, все грознее, они превратились в валуны, которые громоздились и громоздились на нем, пока не продавили грудную клетку до самого хребта. Он уже задыхался и боялся умереть.

Спасла его внезапно возникшая мысль. Он сел в кровати и зажег свет. Потом встал и нервно заходил перед камином. Для того чтобы уладить все проблемы — свои собственные, матери, даже сестры, — достаточно провернуть одну-единственную сделку: продать крест Марии Кровавой. За него можно было запросто выручить три миллиона долларов, а то и больше. С такими деньгами он нанял бы для матери сиделок, отправил бы Доминику в частную школу, выкупил бы свою квартиру. Став ее владельцем, он бы зажил на Пятой авеню, нежась в расслабляющем коконе культурного общения… В следующую секунду он осознал неприглядную реальность. Ни о какой продаже креста не могло быть речи: это была украденная ценность, опасная, как заряженный револьвер. С такими редкими предметами старины работали особые люди, которые тайно возили их по всему миру, предлагая тем, кто предложит больше всех, кто изойдет слюной от подвернувшейся возможности их присвоить. Но торговля предметами старины — преступление международного масштаба, за нее легко загреметь в тюрьму. Свежий пример — приговор одному торговцу антиквариатом, вынесенный недавно в Риме: пятьдесят лет лишения свободы!

Назавтра матери стало хуже: она подхватила инфекцию. Так она могла остаться в больнице на неделю, а то и дольше. Тогда кончится вся ее страховка, и ей придется перейти на систему «Медикэйд», а это значит перевод в другую больницу, подешевле, в центре Спрингфилда.

— Мне так жаль, Билли! — повторяла она, стискивая ему руку. Она чувствовала слабость, глаза были наполнены страхом. — Кто бы подумал, что в нашей жизни произойдет такое! — прошептала она.

Когда она уснула, Билли вышел подышать воздухом, купил в газетном киоске сигареты, хотя бросил курить уже много лет назад, когда заказчицы запретили курение в своих квартирах. Он присел на скамейку. Был типичный для Новой Англии холодный серый день, грозивший снегом, но снега все не было. Он глубоко втянул дым, который с непривычки обжег легкие, у него слегка закружилась голова, даже появилась тошнота. Но он отдышался и затянулся опять.

В следующие дни, пока мать лежала в больнице, Билли опять заделался курильщиком — это помогало снимать стресс. За сигаретой он вел с самим собой один и тот же разговор. Что бы он ни предпринял, он разорен. Если он не продаст крест, если продаже помешают его моральные принципы, то он обречет мать на бессмысленные мучения, а то и на смерть. А если продаст, то его самого замучает совесть. Даже если его не сцапают, он будет чувствовать себя преступником в том утонченном обществе, в котором вращается. Он убеждал себя, что такая мораль давно вышла из моды, что никто ее не придерживается, всем все равно.

На третий день медсестра, проходя мимо него, сказала:

— С Рождеством вас!

— И вас с Рождеством! — отозвался он, только теперь вспомнив, что наступило рождественское утро. Он затушил сигарету. Нет, крест придется продать, другого выхода нет. Если удастся найти хорошего покупателя, то все может получиться.

Минди любила праздничные дни в Нью-Йорке. Каждый год она покупала в магазине деликатесов за углом елку — до чего же удобно жить на Манхэттене! — приносила из местного магазинчика подарков новые украшения, укутывала основание зеленого деревца старой белой простыней, устраивала ясли в складках простыни. Там сидели Мария и Иосиф, стояли пять овечек, лежал младенец Иисус, к ним приходили три волхва, а над всей этой сценой, на нижней ветке елки, неизменно висела Звезда Давида. Год за годом Джеймс, рассматривая эти ясли, качал головой.

А традиционные семейные прогулки! Катание на катке «Уолмен» («Сейчас я тебя поймаю, Сэмми!» — заученно кричала Минди, гоняясь за сыном на коньках и заставляя его краснеть; Джеймс наблюдал за ними, стоя в сторонке), посещение «Щелкунчика» в «Нью-Йорк-Сити балет». Сэм уже три года пытался уклоняться от этих увеселений под тем предлогом, что уже вырос, но Минди ничего не желала слушать. Когда на сцене вырастало дерево, возникала фантастическая лесная поляна, вся в снегу, она даже пускала слезу. Сэм сползал в кресле, но был бессилен что-то изменить. После спектакля они ездили в Чайнатаун, где Минди настаивала на туристическом поведении: требовала, чтобы семья восторгалась вместе с ней золотым драконом из папье-маше длиной шестьдесят футов, привезенным в разобранном виде на Манхэттен в конце семидесятых годов. Она каждый раз заказывала там блюдо под названием «Муравьи ползут по дереву» (это была всего-навсего говядина с брокколи) и всегда с удовольствием объясняла Джеймсу и Сэму, что не может устоять перед этим названием.

В этом году все было как обычно, за исключением одного маленького отличия: у Сэма появился секрет.

Перед самым Рождеством случайная реплика швейцара Роберто подсказала Минди, что Сэм побывал в квартире Райсов наверху, помогал Аннализе чинить компьютер. Обычно Сэм обсуждал с ней такие события, но вот наступило Рождество, а Сэм так и не раскололся. Это было очень странно, Минди даже поделилась своим недоумением с Джеймсом.

— Почему он врет? — удивлялась она.

— Какое же это вранье? Он не сказал тебе, вот и все. Это разные вещи, — невозмутимо сказал Джеймс.

За обедом в Чайнатауне, в ресторане «Шун Ли-Вест», Минди решила, что с нее довольно.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать, Сэм? — спросила она.

Сэм вздрогнул, но сразу взял себя в руки. Он догадался, что она имеет в виду. Надо было попросить Роберто помалкивать! В их доме все ужасные болтуны! Лучше бы занимались своими делами и не лезли в чужие.

— Ничего, — ответил Сэм, спешно набивая рот креветочными клецками.

— Роберто обмолвился, что перед Рождеством ты поднимался к Райсам.

— Вот ты о чем! Ну да! Эта леди, как ее там, никак не могла запустить компьютер.

— Пожалуйста, не называй женщин «эти леди». Всегда говори о женщинах «женщины».

— Хорошо, — согласился Сэм. — У этой женщины возникли проблемы с подключением к Интернету.

Минди пропустила сарказм мимо ушей.

— И все?

— Все! — заверил ее Сэм. — Клянусь!

— Я хочу услышать все подробности, — не унималась Минди. — Мне надо знать, нет ли в этой квартире чего-то нового, каких-нибудь изменений.

— Все как обычно, квартира как квартира, — заверил ее Сэм, пожимая плечами.

Сэм не рассказал Минди о том случае по одной простой причине: он еще не научился убедительно врать матери. Рано или поздно она бы у него выведала, что Аннализа Райс оставила ему ключи, а затем настояла бы, чтобы он отдал их ей, — и непременно наведалась бы в квартиру.

Именно к этому все теперь и шло.

— Сэм, — обратилась Минди к сыну лукавым тоном, когда они вернулись домой, — что ты от меня скрываешь?

— Ничего, — не сдавался Сэм.

— Почему ты так странно себя ведешь? Ты что-то видел. Аннализа Райс предупредила тебя, чтобы ты мне об этом не рассказывал. О чем?

— Ни о чем. Она просто дала мне ключи от двери, вот и все! — выпалил он.

— Отдай их мне! — потребовала Минди.

— Не отдам, — попробовал упереться Сэм. — Она оставила ключи мне, а не тебе. Если бы она хотела, чтобы ключи были у тебя, то тебе и отдала бы.

Минди оставила вопрос открытым до утра, когда снова принялась за сына:

— Я глава домового комитета, моя обязанность — следить, чтобы в этой квартире не происходило ничего дурного.

— Дурного? — переспросил Джеймс, отрываясь от тарелки с хлопьями. — В нашем доме всего дурного — одна ты.

— К тому же у них есть прислуга, вдруг она в квартире? — нашелся Сэм.

— Нет, она уехала на праздники к себе в Ирландию, — сообщила Минди. — Мне сказал об этом Роберто.

— Хорошо, что Роберто не работает на службу национальной безопасности, — бросил Джеймс.

— Ты мне поможешь, Джеймс? — спросила Минди.

— Нет, не помогу! — отрезал Джеймс. — Не собираюсь ввязываться в незаконные дела. А ты, Сэм, лучше отдай матери ключи, иначе в доме не наступит мир.

Сэм нехотя подчинился. Минди тут же след простыл: она поехала на лифте в пентхаус.

По пути наверх она вспоминала, как ее не включили в число счастливчиков, приглашенных в квартиру миссис Хотон на чай. Ее даже на ежегодное празднование Рождества не звали. Несмотря на положение Минди в доме, миссис Хотон ее игнорировала — хотя, говоря по справедливости, когда семья Гуч сюда въехала, миссис Хотон уже было под девяносто лет и она почти не покидала квартиру. Лишь изредка спускалась с небес вниз, как ангел (или как какая-нибудь греческая богиня), к обычным смертным. Она выходила из лифта в собольей накидке, вся в бриллиантах и в жемчугах — по слухам, она всегда носила только настоящие драгоценности, потому что уверенность в своей славе и безупречной репутации позволяла ей — может, и опрометчиво — не опасаться ограбления. Она гордо представала перед соседями, как генерал перед войском. Сиделка или горничная звонила вниз, предупредить, что ее величество спускается, и когда кабина лифта достигала нижнего этажа, миссис Хотон встречали самое меньше двое швейцаров, подручный и комендант. «Разрешите вам помочь, миссис Хотон!» С этими словами комендант вел ее под руку к старинному лимузину. По случаю выхода миссис Хотон Минди очень старалась оказаться рядом и, из принципа не желая никому кланяться, все же ловила себя на поклоне этой старухе.

«Миссис Хотон! — робко бормотала она и, не отдавая себе отчета, почтительно кивала. — Я Минди Гуч. Живу здесь и вхожу в домовый комитет».

Было понятно, что миссис Хотон понятия не имеет, кто это такая, однако она никогда не показывала своего недоумения.

«Да, моя дорогая! — восклицала она, словно признавала в Минди родственницу, с которой давно мечтала снова увидеться, даже дотрагивалась до ее руки. — Как поживаете?»

Но в нормальный разговор это никогда не выливалось: прежде чем Минди успевала придумать, что еще сказать, миссис Хотон направлялась к двери.

А теперь вместо обходительной миссис Хотон в триплексе поселился этот презренный Пол Райс. Минди впустила его в дом, поэтому считала себя вправе разгуливать по его квартире. Она подозревала, что Пол Райс вовлечен в какие-то незаконные, гнусные делишки. Ее долгом было защитить остальных жильцов.

Ей пришлось повозиться с ключами — электронными, что само по себе являлось нарушением правил дома. Наконец дверь открылась, и она буквально ввалилась в квартиру. Минди не разбиралась в искусстве («В этом городе нельзя разбираться во всем, иначе не будет времени чего-либо достигнуть», — написала она недавно в своем сетевом дневнике), поэтому не удостоила вниманием лесбийскую фотографию. В гостиной было мало мебели — то ли такова была концепция дизайна, то ли ее еще не закончили обставлять. Передвижная абстрактная композиция из папье-маше, изображавшая скорее всего автомобили, заслоняла камин. «Детские игрушки!» — подумала Минди, передернула плечами и отправилась в кухню. Но и там ее ждало разочарование: очередная кухня в стиле «хай-тек» с мраморной столешницей и ресторанными кухонными принадлежностями. Она заглянула в комнату домработницы — безликое помещение с узкой кроватью и плазменным телевизором. На кровати громоздились подушки. Приподняв уголок пухового покрывала, Минди разглядела марку постельного белья — Pratesi. Это ее немного разозлило. Эти люди определенно любили транжирить деньги. У них с Джеймсом такое белье было уже десять лет, они приобрели его на распродаже в универмаге Bloomingdale’s. Минди поднялась наверх, миновала две пустые спальни, ванную. Вот и кабинет Аннализы. На книжной полке стояло несколько фотографий в рамках — вероятно, единственные во всей квартире предметы с личным отпечатком ее жильцов. На одной, большой и сентиментальной, красовались Аннализа и Пол в день их свадьбы. На Поле был смокинг, он выглядел более худым, чем теперь. Аннализа выходила замуж в маленькой бисерной тиаре с кружевной вуалью. Вид у них был счастливый — но кто выглядит по-другому на собственной свадьбе? Тут же стояли снимки Пола и Аннализы на чьем-то дне рождения, в бумажных колпаках; была еще фотография Пола и Аннализы с родителями — судя по всему, ее — перед таунхаусом в Джорджтауне; другие фотографии: Пол в байдарке, Аннализа на ступеньках площади Испании в Риме. Все выглядело до того банально, что Минди даже испытала разочарование.

Теперь ее путь лежал в спальню — комнату с камином и встроенными книжными полками. Она полюбовалась большой кроватью под балдахином, но от простыней поморщилась — золотые, вот безвкусица! Затем перешла к туалетному столику и проявила интерес к флаконам духов на серебряном подносе. Наибольшее внимание привлек флакончик Joy — настоящие духи, а не туалетная вода, подаренная ей, Минди, Джеймсом и Сэмом на День матери несколько лет назад и так и стоявший нетронутым, потому что ей было не до таких девчоночьих глупостей, как духи. Другое дело — спальня другой женщины: здесь Минди аккуратно сняла крышечку и подушилась за ушами. Потом присела на край кровати и огляделась. Каково это — быть Аннализой Райс, никогда не переживать из-за денег? Нет, за такие фантазии всегда приходится расплачиваться, и в данном случае этой расплатой был Пол Райс. Как может женщина жить с таким мужчиной? Джеймсом она, Минди, могла по крайней мере управлять. Да, он не совершенство, зато рядом с Джеймсом она могла быть самой собой, а это значит в жизни гораздо больше, чем постельное белье Pratesi.

Минди встала и широко распахнула дверь гардеробной, благо что она была приоткрыта. Там стоял огромный шкаф, в котором могли бы легко поместиться три комнаты Сэма. Вдоль одной стены тянулись бесконечные полки с сумочками, шарфами и поясами, на противоположной стене висели несчетные вешалки с одеждой, частично с сохранившимися ценниками. Минди пощупала кожаный пиджак за восемь тысяч восемьсот долларов и почувствовала, что впадает в ярость. Вот мелкий пример образа жизни богачей! Как тягаться с людьми, выбрасывающими почти девять тысяч на кожаный пиджак, который не собираются надевать?

Она уже собиралась покинуть гардеробную, когда ее взгляд упал на ношеные, потерявшие форму брючные костюмы на проволочных вешалках. Ага, подумала Минди, вот и одежда Аннализы из ее прошлой жизни! Только зачем она ее хранит? Как напоминание, откуда она вышла? Или, наоборот, она не исключает, что может туда возвратиться?

Минди махнула рукой: снова и снова она убеждалась, какие скучные люди эти богачи. Они с Джеймсом в сотни раз интереснее, пусть денег у них в сотни раз меньше. Она вышла из спальни и поднялась наверх, в бывший бальный зал. Сначала она оказалась в еще одном мраморном фойе с двумя высокими деревянными дверями. Двери оказались запертыми, но на то у Минди и были ключи, чтобы не пасовать перед замками. Распахнув двери, она замерла на пороге. В помещении было темновато, как при завешанных шторами окнах, хотя никаких штор Минди не увидела. Она шагнула внутрь и огляделась.

Так вот что произошло с прославленным бальным залом миссис Хотон! Наверное, она перевернулась в гробу. Ничего, кроме камина и потолка, от прежнего зала не осталось. Исчезли легендарные сцены из древнегреческих мифов на стенах — все было заштукатурено. Посередине комнаты громоздился пустой аквариум. Над камином висела черная железная рама. Минди подошла и привстала на цыпочки, чтобы изучить эту штуковину. Обнаружив цветные лампочки размером с сосновые шишки, она решила, что перед ней объемный проекционный экран, как в футуристическом шпионском кино. Непонятно, действует он или висит просто так, для виду. По бокам от камина стояли запертые шкафы, но от них у Минди ключей не было. Они припала ухом к дверце одного из шкафов и уловила неприятное гудение. «Черт возьми, — подумала она, — ничего интересного!» Сэм был прав, обычная квартира.

Досадуя, она присела за письменный стол Пола. Вращающееся кресло, обтянутое гладкой шоколадной замшей, было ультрасовременным, как и сам стол — длинный, полированный. На нем лежала пачка гостиничных бланков для записок, стояли серебряный стаканчик с шестью карандашами с ластиками и фотография в серебряной рамке, с которой хищно смотрел ирландский волкодав. Наверное, любимая собачка Пола в детстве. Нет, Пол — определенно полная задница, подумала Минди в приступе отвращения.

Минди поставила фотографию на место и взяла бланки. Их явно позаимствовали из бангкокского отеля «Времена года». Верхний листок остался чист, следующие два были исписаны математическими формулами, в которых Минди ничего не смыслила. На четвертом листке она наткнулась на карандашную строчку маленькими печатными буквами: «Мы нувориши».

Что правда, то правда. И задницы при этом. Она забрала пачку с собой: пусть, вернувшись из поездки, Пол Райс хватится своих бумажек. Пусть знает, что в его квартире побывали гости. Это будет ее маленькое послание ему.

Ее квартира выглядела по сравнению с полупустым жилищем Райсов настоящей свалкой. Райсы живут как в гостиничном номере, решила она, садясь за свой сетевой дневник. «Сегодня я сделала очередное открытие: я всего этого не хочу!» — записала она с наслаждением.

«Не думай — делай!» — напомнил себе Филипп. С женщинами это была единственная возможная философия. Если слишком много о них думать, если рассуждать об отношениях и об их смысле, то жди беды. Кто-то (обычно женщина) будет разочарован, хотя мужчина (обычно) в этом не виноват. Что поделать мужчине, любителю женщин и секса? Утром он наконец капитулировал и попросил Лолу переехать к нему.

И тут же понял, что это, возможно, ошибка. Но слова уже были произнесены, назад их не возьмешь. Лола подпрыгнула, полезла обниматься.

— Ну, ну… — бормотал он, гладя ее по спине. — Мы же не женимся, просто поживем вместе. Поэкспериментируем.

— Мы будем такими счастливыми! — прошептала она и стала искать в своем чемодане купальник. Найдя, обернула бедра миниатюрным парео и потащила его на пляж.

И вот теперь она по-щенячьи резвилась в волнах и, озираясь на него, манила к ней присоединиться.

— Еще рано! — отозвался он с шезлонга.

— Уже одиннадцать часов, глупенький! — не отставала она и обрызгала его.

— Мне не нравится влага до обеда, — шутливо защищался он.

— А как же утренний душ? — игриво спрашивала она.

— Это разные вещи. — И он со снисходительной улыбкой возвращается к штудированию журнала The Econоmist.

Лола воспринимает все слишком буквально, подумал он. Хотя какая разница? «Не думай», — напомнил он себе еще раз. Она переедет к нему. Если из этого выйдет толк — отлично, если нет — они разъедутся. Большое дело! Перелистывая страницы, он обратил внимание на распад корпорации «Тайм Уорнер». Положив журнал на песок, он закрыл глаза. Ему необходим отдых. С Лолой решено, теперь — отдыхать.

Такая перспектива выглядела маловероятной двумя днями раньше, когда он встречал Лолу в аэропорту Барбадоса. В отличие от шумных отпускников в яркой одежде она не веселилась, а потерянно сидела на чемодане на колесиках Louis Vuitton в больших темных очках, с упавшими на лицо прядями волос. Когда он подошел, она встала и сняла очки. Глаза у нее были опухшие.

— Мне не следовало приезжать, — проговорила она. — Я не знала, как поступить. Хотела тебе позвонить, но зачем портить тебе Рождество? Зачем тебя огорчать? Все равно ничего нельзя было поделать. Все так грустно!

— Кто-то умер? — брякнул он.

— Если бы! Мои родители обанкротились. Теперь мне придется уехать из Нью-Йорка.

Филипп не мог понять, как вышло, что ее родители лишились всех средств. Разве у них нет сбережений? По его впечатлению, мамаша и папаша Фэбрикан, хоть и не хватали звезд с неба, были людьми простыми и практичными и ни за что не ввязались бы в какой-нибудь скандал. Особенно Битель: слишком болтливая, слишком приверженная своему узкому кругу, слишком большая любительница осуждать других, но при этом совершенно не способная сама угодить в предосудительное положение. Однако Лола утверждала, что невозможное все-таки случилось. Ей придется расстаться с Нью-Йорком, она еще не думала, куда податься, знает только, что не станет жить с родителями. А самое худшее — то, что теперь она не сможет на него работать.

Он сразу смекнул, куда она клонит. Достаточно было одного его слова, чтобы решить все ее проблемы. Забота о Лоле не станет для него финансовым бременем: денег у него полно, детей нет. Но правильно ли будет так поступить? Инстинкт подсказывал отрицательный ответ. Пока что он не несет за нее ответственности, но будет нести, если она к нему переедет.

Въехав в отель «Коттон-хаус» на острове Мастик, они без промедления занялись любовью, но когда он уже собирался кончать, она вдруг зарыдала, отворачиваясь, словно не хотела, чтобы он это видел.

— Что-то не так? — поинтересовался он у Лолы, забросившей ему на плечи ноги.

— Ничего… — пролепетала она.

— Нет, что-то определенно не так. Я делаю тебе больно?

— Нет.

— Я уже кончаю…

— Может быть, нам скоро уже не придется заниматься любовью. Вот я и грущу, — объяснила она.

Как тут сохранить эрекцию? Он растянулся рядом с ней.

— Прости, — сказала она, гладя ему лицо.

— У нас есть целая неделя для любви, — напомнил он ей.

— Знаю. — Она со вздохом покинула постель, подошла к зеркалу, стала рассеянно расчесывать длинные волосы, перекинув их на обнаженную грудь. В ее взгляде, адресованном самой себе, а заодно и любовнику у нее за спиной, была тоска.

— Эта неделя кончится, и мы больше друг друга не увидим.

— Брось, Лола! — простонал он. — Это тебе не кино и не роман Николаса Спаркса.

— Почему ты всегда шутить, когда я говорю серьезно? — вспылила она. — Наверное, тебе все равно, останусь я в Нью-Йорке или нет.

— Ничего подобного, — буркнул он.

Надеясь поправить ей настроение, он повез ее в бар «Бейзилз», славящийся тем, что туда любит заглядывать сам Мик Джаггер. Им повезло: Мик оказался там, но Лола вела себя так, словно ее ничего вокруг не занимало, безразлично тянула ромовый пунш через соломинку и кидала многозначительные взгляды на бухту, на несколько пришвартованных яхт. На вопросы отвечала односложно. Наконец он встал, подошел к Джаггеру и попросил помочь развеселить девушку. Но Лола даже на мировую знаменитость смотрела полными грусти глазами и пожимала великодушно поданную руку совсем вяло, как жертва семейного насилия.

— Это же сам Мик Джаггер! — напустился на нее Филипп, когда тот отошел. — Тебе все равно?

— Я в восторге. — Она пожала плечами. — Но что толку? Вряд ли он мне поможет.

Они вернулись в отель. Она пошла гулять по пляжу одна, сказав, что ей надо подумать. Он попробовал дремать. Над кроватью была противомоскитная сетка, но ему никак не удавалось ее как следует запахнуть, и после трех укусов он сдался, побрел в бар и немного выпил. За ужином Лола заказала трехфутового омара, но почти к нему не притронулась. Когда официант, увидев несъеденного омара, подошел спросить, все ли в порядке, Лола заплакала.

Назавтра было не лучше. Они пошли на пляж, где Лола то плакала в полотенце, то пыталась вызвать у него ревность, флиртуя с двумя молодыми англичанами. Филипп понял, что придется либо сдаться, либо отказаться от нее. Почему женщины вечно занимаются выкручиванием рук?

Днем, когда ему делали массаж, она заявила, что пойдет спать. Вернувшись в бунгало, он запаниковал: Лолы не было. Вдруг он ее недооценил, вдруг она что-нибудь натворила? Он звонил ей на мобильный, но оказалось, что она оставила его в номере, вместе с сумочкой. Он еще сильнее разволновался, отправился в главное здание и попросил портье поездить с ним по территории отеля на багги для гольфистов. Они искали Лолу целый час, но она как сквозь землю провалилась. Портье сказал Филиппу в утешение, что она не могла уйти далеко — остров все-таки. Но Филипп от этого еще больше испугался, вспомнив, как двумя годами раньше на островке в Карибском море пропала девочка-англичанка. Тогда портье предположил, что Лола отправилась за покупками. Филипп помчался на такси в порт и принялся обходить бары и магазины. В «Коттон-хаус» он вернулся побежденным. Как ему теперь поступить? Позвонить ее родителям и сказать: «Я слышал, вы потеряли все свои деньги, мне очень жаль, но теперь вы потеряли еще и вашу дочь»? От безнадежности он опять набрал номер ее мобильного — вдруг она возвращалась в его отсутствие? — но телефон громко звонил в ее сумочке. Он оборвал связь, не в силах больше слышать этот звук.

Наконец, в шесть часов вечера, она объявилась — с печальным взором, но явно после продолжительных солнечных и морских ванн.

— А, Филипп, — бросила она, — ты вернулся?

— Конечно, вернулся! Ты-то где была? Я уже три часа разыскиваю тебя по всему острову.

От этих его слов она просияла, но тут же опять сникла.

— Я подумала, что тебе хочется от меня отдохнуть.

— О чем ты говоришь? Я был на массаже, вот и все.

— Знаю. Но мне так тоскливо. Не хочу портить тебе отпуск.

— Где ты была? — спросил ее Филипп.

— В пещере.

— В пещере? — переспросил он.

— Я нашла маленькую пещеру. Среди скал, у самой воды.

— Ты целых три часа сидела в пещере? — не отставал он. Она кивнула:

— Да, искала место, где можно спокойно подумать. Я поняла: что бы ни произошло, я тебя люблю. И всегда буду любить. Ничего не могу с собой поделать.

Филиппу захотелось ее защитить. Она так молода! Молода и бесхитростна. Куда она без него? Чего он артачится? Он привлек ее к себе. Она подарила ему страстный любовный сеанс с бурным минетом и прочими сладостными ухищрениями. У него произошел оргазм, подобный взрыву, он захлебнулся от восторга. Разве можно от такого отказаться?

Но он почему-то не смог тем же вечером предложить ей переехать к нему. За ужином Лола была уже почти прежней: дурачилась, заигрывала с официантом, щекотала Филиппу пятку пальцем ноги. Она не заводила речь об их отношениях, своем исчезновении, финансовых проблемах родителей, он тоже обо всем этом помалкивал.

Но наутро, проснувшись, он обнаружил, что она собирает вещи.

— Что ты делаешь? — удивился он.

— О, Филипп! — Она вздохнула. — Там, в пещере, я поняла, что слишком тебя люблю, чтобы осталось все как есть. Раз мы не будем вместе, то лучше не влюбляться в тебя еще сильнее, потому что в конце будет слишком больно. Поэтому я уезжаю. Знаю, что нужна матери, а нужна ли тебе, я не уверена.

До него дошло, что она права. Он тоже не мог так продолжать. Стоя к нему спиной, она нагнулась, ища что-то в чемодане, и он вспомнил, какой бурный секс был у них ночью.

— Ты не должна уезжать, Лола, — промямлил он.

— Должна, Филипп, — отозвалась она, не поднимая головы.

— Я к тому, что ты можешь перебраться ко мне. Если хочешь, конечно, — добавил он, словно решение принимал не он.

…Теперь, сидя на пляже в шезлонге, он заложил руки за голову. Ясное дело, она согласилась. Она же его любит.

Его забытье прервал оживший мобильный телефон. Звонили из Нью-Йорка — видимо, Инид, с новогодними поздравлениями. Он испытал испуг. Придется сказать тетке, что Лола переезжает к нему, и ей это не понравится.

— Алло!

Его ждал приятный сюрприз.

— Привет, дружище! — радостно сказала Шиффер. — Как ты там? Что поделываешь?

— А ты? — спросил Филипп, садясь в шезлонге. — Я думал, ты на острове Сент-Бартс.

— У меня не вышло, — ответила она. — Пораскинула мозгами и передумала. Зачем продолжать отношения с человеком, которого я не люблю? Ведь он мне не нужен, верно?

— Тебе лучше знать, — сказал Филипп. — Я думал…

Она засмеялась:

— Не думал же ты, что у меня серьезно с Браммингером?

— Почему нет? От него все в восторге.

— Очнись, Окленд! — Меняя тему, она продолжила: — Ты где, собственно? Если где-то рядом, то не повидаться ли нам с Инид? Что-то я в последнее время ее забросила.

— Не могу, — пробубнил Филипп неохотно.

— Почему? — удивилась она. — Ты вообще где? Я тебя еле слышу. Говори громче, если хочешь, чтобы я что-то разобрала.

— Я на острове Мастик, — сказал он.

— Что?!

— Мастик! — крикнул он.

— Какого черта тебе там понадобилось?

Он почувствовал головокружение.

— Я с Лолой.

— Во-о-о-от оно что! — Только сейчас до нее дошло.

— Я подумал… Ты и Браммингер… В общем, я предложил ей переехать ко мне.

— Вот и славно, Окленд, — сказала она как ни в чем не бывало. — Тебе давно пора остепениться.

— Дело не в этом, просто я…

— Я все поняла, дружок, — перебила она его. — Ничего страшного. Я позвонила лишь спросить, не против ли ты пропустить вместе стаканчик. Встретимся, когда вернешься.

И она отключилась. Филипп посмотрел на телефон и покачал головой. Никогда он не поймет женщин! Он убрал телефон и стал наблюдать за Лолой. Она по-прежнему плескалась в воде, но, подражая европейским туристкам, сняла верх купальника. Весь пляж глазел на то, как Лола забавляется, не обращая внимания на окружающих. К ней уже торопились с другого конца пляжа двое седовласых джентльменов.

— Давай, детка! — крикнул один из них с английским акцентом. — Повеселимся вместе!

— Лола! — окликнул ее Филипп. Он уже собирался подсказать ей надеть лифчик, но спохватился, как смешно это прозвучит, — не папаша же он ей, в конце концов! Поэтому он улыбнулся и встал, делая вид, что готов присоединиться к ней в воде. Сняв солнечные очки, он аккуратно положил их на столик под зонтиком. Любуясь Лолой, он гадал, кто он на самом деле — счастливейший на свете человек или величайший болван.

Акт третий

Глава 13

— Вот послушай! — сказала Минди, входя в спальню. — «Действительно ли секс — необходимость?»

— А? — Жена застала Джеймса за копанием в ящике с носками.

— Действительно ли секс — необходимость? — повторила Минди, держа перед собой распечатку своего Живого Журнала. — Мы принимаем важность секса за данность. Расхожая истина гласит, что это так же важно, как воздух и еда. Но если хорошенько поразмыслить, то в определенном возрасте секс становится совершенно не обязательным…

Джеймс нашел второй носок и поднял оба носка над головой. Что действительно совершенно не обязательно — так это Живой Журнал его жены.

— «Зачем утруждаться, когда вы уже вышли из детородного возраста? — продолжала она читать. — Ежедневно по пути на работу я прохожу по меньшей мере мимо пяти плакатов, рекламирующих секс в виде кружевного белья…»

Джеймс, натягивая носки, представил Лолу Фэбрикан в кружевном белье.

— «Можно подумать, — не унималась Минди, — что кружевное белье — это ответ на все наши жизненные огорчения». — Может, и не ответ, подумалось Джеймсу, но вреда не приносит. — «И я говорю, — вещала Минди, — срывайте эти плакаты! Жгите магазины Victoria’s Secret! Подумать только, сколько всего мы, женщины, могли бы достичь, если бы нам не приходилось беспокоиться о сексе!» — Она сделала торжественную паузу и посмотрела на Джеймса: — Ну, хочу услышать твое мнение.

— Пожалуйста, не пиши больше про меня! — взмолился Джеймс.

— Я пишу не про тебя, — возразила Минди. — Ты что, услышал свое имя?

— Еще нет, но уверен, что оно еще прозвучит.

— Вообще-то здесь речь не о тебе.

— Есть надежда, что так будет и впредь?

— Ни малейшей! — вынесла приговор Минди. — Я замужем за тобой, ты мой муж. В блоге говорится о моей жизни. Мне что, делать вид, что тебя не существует?

— Да, — ответил Джеймс, хотя ответ был риторический. По каким-то невообразимым для него причинам блог Минди приобретал все больше популярности. Дошло до того, что у нее состоялась встреча с продюсером программы «Вид», подумывавшим, не сделать ли с Минди цикл передач.

С тех пор ее уже невозможно было остановить. Пусть у него, Джеймса, готовилась к печати новая книга, пусть ему недавно выплатили миллионный аванс, пусть его успех был уже не за горами — все по-прежнему вертелось исключительно вокруг Минди.

— Может, ты по крайней мере изменишь мое имя? — попросил он.

— Как ты это себе представляешь? — разозлилась она. — Нет, уже поздно. Всем известно, что ты мой муж. Кроме того, мы оба писатели. Мы понимаем, как это действует. В нашей жизни нет запрещенных тем.

За исключением сексуальной жизни в их семье, подумал Джеймс. И по одной-единственной причине: у них таковая отсутствовала.

— Тебе не пора собираться? — спросил он.

— Я и так готова, — зло ответила она, указывая на свои серые шерстяные брюки и водолазку. — Подумаешь, ужин по соседству, в «Никербокере». На улице сильный мороз. Не собираюсь наряжаться ради какой-то двадцатилетней потаскушки!

— С чего ты взяла, что Лола Фэбрикан — потаскуха?

— Типичное мужское высказывание! — заявила Минди. — Ни ты, ни Филипп Окленд не видите правды. Чего удивляться, ведь мужчины думают не головой, а головкой.

— Я — нет, — невинно возразил Джеймс.

— Неужели? — прищурилась Минди. — Зачем ты в таком случае нацепил галстук?

— Я всегда ношу галстуки.

— Никогда ты их не носишь!

— Может, это новый, — сказал Джеймс, стараясь превратить все в шутку.

На его счастье, Минди эта тема не слишком интересовала.

— Такой галстук с таким пуловером носят одни тупые мужланы, — заявила она.

Джеймс послушно стянул пуловер, потом махнул рукой и избавился от галстука.

— Никак не пойму, чего ради мы идем на этот дурацкий ужин, — повторила она в четвертый, если не в пятый раз за день.

— Нас пригласил Окленд, помнишь? Мы уже десять лет соседи по дому, но ни разу вместе не собирались. Я подумал, неплохо было бы поужинать вместе.

— Ну вот, тебе уже нравится Окленд, — скептически высказалась Минди.

— Человек как человек.

— А я думала, ты терпеть его не можешь. Он же тебя никогда не узнает.

Вот что такое брак, подумалось Джеймсу. Брак — это цепь, которой ты навечно прикован к гире прошлого.

— Я никогда подобной ерунды не говорил.

— Говорил-говорил! Только это и твердишь.

Джеймс попытался укрыться от Минди с ее вопросами в ванной. Минди была права: насчет ужина он ей наврал. Филипп и не думал их приглашать, хуже того, первую половину января он старался избегать Джеймса, прошмыгивая мимо него в вестибюле дома. Но Джеймс проявил настойчивость, и Филиппу пришлось сдаться. Джеймс его не переносил, зато к Лоле относился очень даже хорошо. Повстречав ее однажды с Филиппом в магазине Paul Smith, он почему-то возомнил, что он ей понравился.

Напомнив себе, что через несколько минут он будет лицезреть сногсшибательную Лолу Фэбрикан, Джеймс снял очки и присмотрелся к своей физиономии в зеркале. Пустой взгляд, как у пещерных жителей Платона, которым еще только предстояло увидеть свет! Между глазами залегли две глубокие борозды, куда так часто попадали семена его недовольства жизнью, что от них уже нельзя было избавиться. Он оттянул кожу, борясь с этими свидетельствами своего несчастья. Потом шагнул к двери ванной.

— Как это называется? — спросил он у Минди.

— Ты о чем? — Минди сняла брюки и теперь натягивала черное трико.

— Ну, чем пользуются все эти светские люди для разглаживания морщин.

— Ботокс, а что?

— Я подумал, что он и мне пригодился бы. — Видя удивление Минди, он объяснил: — Я же буду ездить с рекламой книги. Как говорится, выглядеть моложе не вредно.

Лола терпеть не могла ресторан «Никербокер», там вечно было полно стариков и жителей Гринвич-Виллидж. Разношерстная толпа, гламура ни на грош, вокруг одни свитера да очки для чтения. Если ее жизнь с Филиппом будет такой же, она выпрыгнет из окна! Одно облегчение — что им предстоял ужин с Джеймсом Гучем, о его будущей книге все только и говорили, хотя Филипп утверждал, что не понимает, с какой это стати. По его словам, Джеймс Гуч был второсортным писателем. Пусть даже так, все равно Лоле было невдомек, почему Филипп воротит от Джеймса нос. Ей он как раз приглянулся: таким олухом, как он, ничего не стоило вертеть. Он все время на нее поглядывал и, ловя ее взгляд, опускал глаза.

Его жена, Минди Гуч, наоборот, бесила Лолу. Каждое ее слово заставляло Лолу морщиться. Минди даже не старалась скрыть, что для нее Лолы не существует. Она не изволила повернуть голову в ее сторону и сосредоточивала все свое внимание на Филиппе. Хотя разговаривать с этой Минди Лоле совершенно не хотелось. Ужас, а не женщина: с большим бюстом, остроносая, бледная, как смерть. Удивительнее всего было то, что она вела себя так, словно считала себя очень даже миловидной. Лоле пришла в голову остроумная мысль: миллион лет назад, когда Минди было восемнадцать лет, она, возможно, и была смазливой. Но потом красота поблекла. По мнению Лолы, в восемнадцать лет любая могла быть хорошенькой, но настоящее испытание красоты приходит с возрастом. Сохранила ли ты красоту в двадцать два года? В тридцать? Даже в сорок? Это напомнило ей о Шиффер Даймонд: Филипп заявил, что та, несмотря на свои сорок пять, по-прежнему красавица. Это утверждение вызвало у Лолы принципиальные возражения, Филипп в ответ назвал ее ревнивицей. Она не соглашалась, доказывая обратное: это она вызывает ревность у других женщин. Филипп стоял на своем, и ей в конце концов пришлось признать, что Шиффер Даймонд красива — ясное дело, «для своих лет».

Но Минди Гуч вызвать ревность не могла. У Лолы возникало одно желание — ткнуть ее вилкой.

— Мне нужно, чтобы мясо было хорошо прожарено, — втолковывала Минди официанту. — Гарнир — овощи, приготовленные на пару. Именно на пару! Если увижу масло, вам придется их унести.

— Конечно, мэм, — твердил официант.

«Если я превращусь в такую Минди Гуч, то наложу на себя руки», — решила Лола.

Минди, кажется, всегда была такой, недаром Филипп и Джеймс не обращали внимания на ее выпендреж, поглощенные своим высокоумным разговором.

— Каково предназначение художника в современном обществе? — спрашивал Джеймс. — Иногда я задаюсь вопросом, ко двору ли он теперь.

— «Он»? — вмешалась Минди. — Как насчет «нее»?

— Раньше он отражал человека, — продолжал Джеймс. — Художник подносил обществу зеркало. Он мог показать нам правду, мог вдохновить.

— Если художник отражает общество, значит, нам художники больше ни к чему, — возразил Филипп. — Для этого у нас есть реалити-шоу. У телевидения это лучше получается.

— Смотрел кто-нибудь «Мою сладенькую шестнадцатилетку»? — осведомилась Лола. — Очень даже ничего!

— Я смотрел, — поддержал ее Джеймс.

— А «Холмы»? — спросила Лола. — Как насчет «Холмов»?

— Что еще за «Холмы»? — проворчала Минди. Джеймс встретился взглядом с Лолой и улыбнулся.

После ужина, уже на улице, вышло так, что Джеймс остался с Лолой наедине: Минди задержалась в туалете, Филипп встретил знакомых. Лола застегивала пальто. Джеймс рассматривал улицу, стараясь на нее не таращиться.

— Замерзли, наверное? — выдавил он.

— Я не мерзну, — сообщила она.

— Правда? А моя жена все время мерзнет.

— Плохо! — отрезала Лола, ей совершенно не хотелось обсуждать Минди. — Когда выходит ваша книга?

— Ровно через шесть недель, — доложил Джеймс.

— Представляю ваше нетерпение! Я и то жду не дождусь, чтобы ее прочесть.

— Неужели? — искренне удивился Джеймс. Лола оказалась очень интересной, Минди ошибалась, называя ее потаскухой. — Я бы мог презентовать вам сигнальный экземпляр.

— Давайте! — обрадовалась Лола.

— Я принесу его вам домой завтра же. Вы будете дома?

— Заходите часиков в десять, — сказала Лола. — Филипп в это время занимается в спортклубе. Мне по утрам всегда ужасно скучно.

— Десять утра, — повторил Джеймс. — Заметано.

Она шагнула к нему, и Джеймс увидел, что она дрожит.

— Вам точно не холодно? — спросил он.

Она пожала плечами:

— Немного продрогла.

— Возьмите мой шарф. — Он размотал полосатый шерстяной шарф, купленный на уличном прилавке. Оглянувшись на ресторан и не увидев ни Минди, ни Филиппа, он ласково укутал шею Лолы шарфом. — Можете вернуть его завтра.

— А вдруг я его вообще не верну? — игриво спросила она, глядя на него в упор. — Не каждый день девушка берет шарф у своего любимого писателя!

— Вот вы где! — раздался голос Минди. За ней вышел Филипп.

— Кто-нибудь хочет еще выпить? — спросил Джеймс.

— Только не я, — сухо заметила Минди. — Сегодня вторник, впереди несколько загруженных дней.

— А что, было бы неплохо… — обратился Джеймс к Филиппу.

— Я тоже пас, — ответил Филипп, беря под руку Лолу. — Лучше как-нибудь в другой раз.

— Конечно, — пробормотал Джеймс. Он чувствовал себя раздавленным.

Лола и Филипп зашагали домой. От Джеймса с Минди их отделяли считанные футы. Лола двигалась с энергией, присущей юности, и тянула Филиппа за собой, то и дело заглядывая ему в лицо и смеясь. Джеймс дорого дал бы, чтобы узнать, что ее так развеселило. Ему тоже хотелось прогуливаться с девушкой и наслаждаться жизнью, но вместо девушки рядом с ним тащилась постылая Минди. Он знал, что ей холодно, она отвергала шляпу из-за того, что шляпа будто бы портила ей прическу. Минди брела молча, вобрав голову в плечи, со скрещенными на груди руками — так теплее. Достигнув дома номер один по Пятой авеню, Филипп и Лола без промедления вошли в лифт, пообещав в будущем снова устроить совместный ужин. Минди переоделась в спальне во фланелевую пижаму. У Джеймса не выходила из головы Лола, с которой его назавтра ждала новая встреча.

— Вот черт! — расстроилась Минди. — Я совсем забыла про Скиппи.

— Ничего, — сказал Джеймс, — я сам его выведу.

И он вышел с собакой в мощенный булыжником переулок Вашингтон-Мьюс рядом с домом. Пока Скиппи делал свое дело, Джеймс стоял, задрав голову, словно мог разглядеть Лолу на высоте в несколько сот футов. Но перед взором представал один внушительный, давящий серый фасад. Когда он вернулся в квартиру, Минди уже лежала в постели и читала The New Yorker. При его появлении она опустила журнал.

— Что это значит? — недовольно спросила она его.

— Ты о чем? — Он разулся, снял сноски.

— Об этой «Моей сладенькой шестнадцатилетке»! — Минди выключила свет. — Иногда я тебя не понимаю. Совершенно не понимаю.

Джеймс не чувствовал себя уставшим, поэтому отправился в кабинет, уселся босой за письменный стол и стал смотреть в окошко, выходившее во внутренний дворик. Сколько часов провел он за этим столом вот так, глядя в окно и вымучивая свою книгу! Чего ради? Целую жизнь, сплетенную из загубленных вот так секунд, гробить у компьютера в попытках заново создать жизнь, когда настоящая жизнь течет вокруг?

Пора что-то менять, подумал он, вспоминая Лолу.

Он вернулся в спальню, улегся и растянулся рядом с женой.

— Минди! — позвал он.

— М-м-м?.. — сонно простонала она.

— Мне все-таки нужен секс, — сказал он. — Между прочим.

— Отлично, Джеймс, — проговорила она в подушку. — Но только не со мной. Не сегодня.

И она уснула. Джеймсу не спалось. Минуло несколько невыносимо бессонных секунд, счет пошел на минуты, дальше — на часы. Джеймс встал и закрылся в ванной Минди. Он редко туда заходил: если она заставала мужа в своей ванной, то обязательно требовала отчета, «что ему там понадобилось». Предостережение было строгим: пусть только посмеет справить там нужду!

В этот раз он смело нарушил правило: помочился, сознательно не подняв сиденье унитаза. В поисках аспирина он открыл аптечный шкафчик Минди. Как и во всем остальном в их жизни, здесь уже много лет не проводилось уборки. Он обнаружил три почти полностью выдавленных тюбика зубной пасты, жирную бутылочку детского масла, косметику в грязных коробочках и дюжину пузырьков всевозможных медикаментов, в том числе три упаковки антибиотика «сипро», изготовленных еще в октябре 2001 года — Джеймс вспомнил, как Минди готовила семью к эвакуации после 11 сентября 2001 года, — средство от малярии, антигистамины (от укусов и сыпи, как было сказано на этикетке) и снотворное с предупреждением об опасности передозировки на упаковке. В этом вся Минди, подумал он: приготовилась ко всему, включая возможность добровольного ухода из жизни. В ее планы не входило только одно — секс. Он покачал головой и принял таблетку снотворного.

Стоило ему прикоснуться головой к подушке, как он погрузился в сон, полный ярких цветных сновидений. Он парил над землей, посещал причудливые края, где все жили в лодках, переплывал теплое соленое море, занимался любовью с кинозвездой. Но кончить не успел — проснулся.

— Джеймс? — Минди уже встала и собирала перед уходом на работу белье для стирки. — Ты здоров?

— Здоровее не бывает, — заверил ее Джеймс.

— Ты разговаривал во сне. Разговаривал и стонал.

— Неужели? — Он бы не возражал досмотреть сон, снова полетать, поплавать, заняться любовью. Но тут он вспомнил, что у него назначена встреча с Лолой, и встал с кровати.

— Что ты сегодня делаешь? — спросила Минди.

— Не знаю. Много всего.

— Нам нужны бумажные полотенца, средство для мытья стекол, мешки для мусора. Алюминиевая фольга. Собачий корм для Скиппи — «Экануба», маленькие кусочки, самые мелкие. Это важно, большие он не ест.

— Может, напишешь список?

— Никакого списка! Хватит с меня, надоело все делать и быть для всех мамочкой. Тебе нужен список — сам и составляй.

— Разве не я делаю покупки? — возмутился Джеймс.

— Ты, большое спасибо. Вот и выполняй свою обязанность целиком, а не наполовину.

— Ах так? — Это было обыкновенное начало обыкновенного дня в жизни Джеймса Гуча.

— У меня пухнет от мыслей голова, — сообщила Минди. — Сам знаешь, когда ведешь блог, обязательно думаешь про вещи, о которых раньше избегала думать…

«Предположим, — мысленно ответил ей Джеймс, — но нежнее это тебя не сделало. Как наезжала на людей на манер катка, так и наезжаешь!»

— Я пришла к выводу, — продолжила она, — что ключевое значение имеет выбор в качестве супруга взрослого человека. — И, не дав ему ответить, она вышла из спальни. Судя по ее возгласам, неуемную сочинительницу сетевого дневника в очередной раз посетило вдохновение.

«Еще одно радостное открытие, — фиксировала свои мысли Минди, — состоит в том, чтобы не только не желать, но и не делать! Сегодня утром меня осенило: с меня хватит! Беспрерывная возня: стирка, покупки, складывание белья и одежды, списки. Бесконечные списки! Мы все знаем, что это такое. Вы пишете список для мужа, а потом вам требуется столько же времени для того, чтобы проследить, что он купил все по списку, сколько потребовалось бы на то, чтобы все купить самой. Ну нет, теперь это в прошлом. В моем доме больше такого не будет».

Довольная, она вернулась в спальню, чтобы еще потеребить Джеймса.

— И еще. Я знаю, твоя книга выходит через шесть недель, но тебе уже пора садиться за новую. Не тяни резину. Если книга окажется успешной, то написать еще одну сам доктор прописал. А если провалится, то тебе все равно придется взяться за другой проект.

Джеймс, возившийся в ящике со своим нижним бельем, поднял голову:

— Я думал, тебе расхотелось изображать из себя мамочку.

Минди улыбнулась:

— В самую точку! Раз так, предоставляю твое будущее тебе. Но все-таки не забудь о мини-кусочках для собаки!

После ее ухода Джеймс тщательно оделся, несколько раз поменяв джинсы и рубашку и в конце концов остановившись на черной шерстяной водолазке. Посмотрев в зеркало, он остался доволен результатом. Возможно, Минди он больше не привлекает, но это не значит, что он утратил интерес для других женщин.

Утром, по пути в гимнастический зал, Филипп зашел перекусить и столкнулся с Шиффер Даймонд. Все эти дни он думал о Шиффер. Он убеждал себя, что поступил правильно, но его все равно не покидала потребность извиниться и объясниться.

— Я как раз собирался позвонить, — промямлил он ей.

— Ты вечно собираешься позвонить, — парировала она. Теперь, с переездом Лолы в его квартиру, с чувствами к Филиппу у Шиффер должно было быть решительно покончено. Но увы, они никуда не делись, а только дополнились иррациональным раздражением. — Жаль, что дальше сборов никогда не идет.

— Могла бы позвонить сама.

— Филипп!.. — вздохнула она. — Обрати внимание, мы уже взрослые люди.

— А-а, ну да… — Он старался не обращать внимания на витрину с соблазнительными вкусностями. Сколько раз они были здесь вместе, покупали после воскресного секса мороженое, кофе, The New York Times! Таких мгновений умиротворения и комфорта он с тех пор не испытывал. Тогда он был готов поверить, что они до восьмидесяти лет так и будут наслаждаться этим воскресным ритуалом. Хотя бывало и иначе после очередной ссоры или после ее отъезда в Лос-Анджелес или на съемки, когда им не удавалось построить планы на будущее: по таким случаям он покупал здесь сигареты, страдал и давал себе слово, что больше не будет с ней встречаться.

— Послушай… — начал было он.

Она взяла с полки журнал, где была помещена ее фотография на обложке, и стала его разглядывать.

Он улыбнулся:

— Ты по-прежнему все это коллекционируешь?

— Не так, как раньше. — Она заплатила за журнал и направилась к выходу. Он поспешил за ней.

— Я насчет Лолы…

— Филипп, я же тебе говорила: меня это не касается. — Она называла его по имени, только когда бывала на него сердита.

— Я хочу объяснить.

— Не стоит.

— Я не виноват. Просто ее родители остались без денег, и ей негде жить. Что мне было делать — оставить ее на улице?

— Родители остались без денег? Перестань, Филипп, неужели ты такой легковерный?

— Это правда! — Произнося это, он сознавал, что смешон. Он развернул купленный шоколадный батончик и заявил: — Ты-то была с Браммингером! Как же ты можешь злиться на меня из-за Лолы?

— Кто тебе сказал, что я злюсь?

— Когда ты была нужна, тебя никогда не было, — добавил Филипп. Ну почему с женщинами так трудно договориться?

— Я здесь, Филипп, — ответила она, останавливаясь на углу Восьмой улицы и Пятой авеню. — Вот уже несколько месяцев.

«Она не утратила интереса ко мне», — сообразил Филипп.

— Тогда я приглашаю тебя поужинать.

— С Лолой? — едко спросила Шиффер.

— Нет, без Лолы. Как насчет четверга? Лола пойдет с Инид на балет.

— Какой достойный план! — произнесла Шиффер с усмешкой.

— Давние друзья могут вместе поужинать. Почему бы нам не остаться друзьями? Почему ты вечно устраиваешь бурю в стакане воды?

— Идет, — согласилась она. — Ужин так ужин. Я даже могу сама его приготовить.

Тем временем неподалеку, в доме номер один по Пятой авеню, Джеймс Гуч готовился к любовному свиданию с Лолой Фэбрикан. Секса он не предполагал, зная, что это за пределом возможного, но акт словесной любви считал вероятным. Он жаждал ее интереса и признания. В десять минут одиннадцатого, не желая показывать излишнее рвение, он вознесся в лифте на тринадцатый этаж. Его мысли занимала только Лола, но стоило ей открыть дверь, как он отвлекся на квартиру Филиппа и поневоле сравнил ее со своей. Это были настоящие апартаменты, а не комнатушки, как у него: и тебе просторная гостиная, и камин, и холл. Идя следом за Лолой в гостиную, Джеймс успел оценить размер кухни, мраморную столешницу и стол на четыре персоны. Все здесь источало аромат старых денег, развитого вкуса, путешествий, к интерьерам явно приложил руку дизайнер с воображением, отсюда сочетание старины и современности. Джеймса восхитили восточный ковер, африканские статуэтки, кожаные кресла перед камином. Интересно, часто ли Окленд нежится в них с Лолой, попивает виски, занимается с ней любовью на шкуре зебры?

— Я принес вам книгу, — напомнил Джеймс смущенно. — Как обещал.

Лола была одета не по-зимнему — маечка (впрочем, современным девушкам свойственно обнажать свою плоть, невзирая на погоду) и клетчатые облегающие брючки, на синих замшевых туфельках красовались черепа со скрещенными костями. Протягивая руку за книгой, она, видимо, заметила его интерес к этой кладбищенской теме и, приняв изящную позу, объяснила:

— Это прошлогодний мотив. Мне хотелось с ангелочками или с бабочками, но где там! Они стоят шестьсот долларов, мне это не по карману. — Она вздохнула и присела на диван. — Я девушка бедная.

Джеймс не знал, как реагировать на ее необязательные сведения. Зазвонил ее мобильный телефон. Она отвечала монотонными «боже!» и «вот хрень!», словно была одна. Джеймса слегка задело ее поведение. По пути сюда он тешил себя надеждой, что она заинтересовалась им и что книга — только предлог, но теперь засомневался. Вытерпев десять минут, он сдался и направился к двери.

— Подождите! — Она указала на телефон и объяснила жестом, что не в силах остановить поток слов на другом конце. Убрав телефон от уха, она спросила Джеймса: — Вы уходите?

— Пожалуй.

— Почему?

— Не знаю…

— Останьтесь. Еще минутка, и я закончу.

Джеймс ей не поверил, но послушно сел, обнадеженный, как восемнадцатилетний юноша, воображающий, что ему может обломиться секс. Он наблюдал, как она расхаживает по комнате, восхищенный и напуганный ее энергией, молодостью, напором, а главное — тем, что она подумает о нем.

Наконец она небрежным жестом швырнула телефон на диван.

— Это же надо! Две гламурные девицы поцапались в клубе, а какие-то типы сняли их на видео и поместили в Интернете.

— Неужели с девушками до сих пор такое случается? — проговорил Джеймс.

Она посмотрела на него как на умалишенного:

— Шутите? Девушки бывают еще какие злющие.

— Понятно, — промямлил Джеймс, после чего последовала неловкая пауза. — Я принес вам свою книгу, — повторил он, чтобы не молчать.

— Знаю, — ответила она и прикрыла ладошкой глаза. — Я так смущена!

— Не хотите — не читайте, — свеликодушничал Джеймс.

Книга лежала перед ними на кофейном столике. На ее обложке была изображена нью-йоркская гавань в 1775 году. Над мачтами кораблей алела надпись: «Дневник американского террориста».

Она убрала руку от лица и уставилась на него. Потом, вспомнив про книгу, взяла ее со столика.

— Очень хочу прочесть, очень! Но я расстроена из-за Филиппа.

— О!.. — выдавил Джеймс. О Филиппе он и думать забыл.

— Он такой злюка!

— Вот как?

Она кивнула:

— Сразу стал таким, как только предложил мне к нему переехать. Что бы я ни сделала, ему все не по нраву. — Она поерзала на месте. — Например, недавно. Я делала в ванной косметическую маску, ну, и капнула солью на пол. Потом меня что-то отвлекло — в магазин выскочила, что ли, — а Филипп как раз вернулся домой, ну, и поскользнулся на этой соли. Прихожу, а он как разорется, что я грязнуля!

Джеймс придвинулся к ней.

— По-моему, это мелочь, — твердо сказал он. — Мужчины — они такие. На притирку нужно время.

— Правда? — В ее взгляде сквозило любопытство.

— Обязательно, — подтвердил он, уверенно кивая. — Мужчинам всегда требуется время, чтобы привыкнуть.

— А Филиппу тем более! — подхватила она. — Мама меня предупреждала. С возрастом мужчины становятся негибкими, им трудно от чего-то отвыкать, приходится их долго обрабатывать.

— Вот именно! — поддакнул Джеймс. Сколько лет, по ее мнению, ему самому?

— Но мне это дается с трудом, — продолжила она. — Рискую-то я! Мне ведь пришлось расстаться со своей квартирой. Если у нас не получится, мне будет некуда идти.

— Я уверен, что Филипп вас любит, — заметил Джеймс, надеясь, что это не так и что это место светит ему самому. Хотя такой возможности все равно не представится, если только Минди не надумает от него избавиться.

— Вы так думаете? — спросила она с жаром. — Он сам вам это сказал?

— Нет… — признался Джеймс. — Но разве может быть иначе? Ведь вы такая… — Он помялся. — Такая красавица!

— Это правда? — спросила она, словно сомневалась в своей внешности.

Она прелесть, подумал Джеймс. Сама не знает, до чего эффектна!

— Жаль, что я не слышу подобных слов от Филиппа.

— Он вам этого не говорит?

Она грустно покачала головой:

— Он никогда мне не говорит, что я красивая. И никогда не говорит: «Я тебя люблю». Только когда его заставишь.

— Все мужчины одинаковые, — сказал Джеймс с видом мудреца. — Я тоже никогда не признаюсь жене в любви.

— Вы женаты, — возразила Лола. — Она и сама это знает.

— Все не так просто, — произнес Джеймс, закидывая ногу на ногу. — Между мужчинами и женщинами все очень сложно.

— Не знаю, вчера вечером вы с женой выглядели вполне счастливой парой.

— И у нас случаются неплохие моменты, — задумчиво произнес он, хотя в данный момент не мог вспомнить ни одного. Снова кладя ногу на ногу, он надеялся, что она не заметит его эрекцию.

— Ну что ж, — прочирикала Лола, — у меня скоро встреча с Филиппом.

Джеймс нехотя поднялся. Неужели это все? Так быстро? И как раз тогда, когда он решил, что дело на мази!

— Спасибо за книгу, — улыбнулась она. — Сегодня же начну читать. Я вам сообщу свое мнение о ней.

— Отлично! — Его воодушевило ее желание увидеться еще раз.

В дверях он попытался чмокнуть ее в щеку. Получилось неуклюже: она отвернулась, и поцелуй достался ее волосам. Ошеломленный ощущением ее волос на своем лице, он отпрянул и споткнулся о ковер.

— Вам нездоровится? — спросила она, ловя его за руку.

— Все в порядке. — Он поправил очки и улыбнулся.

— До встречи!

Помахав ему рукой, она закрыла дверь и побрела по квартире. Джеймс Гуч к ней неравнодушен — чудесно! Разумеется, она не могла ответить ему тем же, но такой мужчина, как Джеймс, сделал бы все, чего бы она ни захотела. К тому же он автор бестселлеров. Такой в будущем может пригодиться.

Джеймс тем временем ждал лифта, с сожалением фиксируя этапы ослабления эрекции. Ну и болван этот Филипп Окленд, подумал он с досадой, вспоминая грудь Лолы. Бедная девочка, она, наверное, не понимает, что ее ждет.

Этажом выше Аннализа Райс налепила большую красную марку в углу конверта и передала его соседке. Шесть женщин, включая саму Конни Брюэр, восседали вокруг ее обеденного стола, готовя конверты для благотворительного приема фонда «Царь Давид». Фонд «Царь Давид» был детищем Брюэров, зародившимся однажды вечером в ресторане на Уолл-стрит и выросшим до престижного сборища в «Армори», освещаемого всей прессой. Весь Уолл-стрит стремился познакомиться с Сэнди Брюэром и с его бизнесом, все были готовы ради этого немало отвалить на поддержку его дела. Конни пригласила Аннализу разделить с ней бремя председательства. Требования были нехитрые: она должна была купить два антикварных столика по пятьдесят тысяч долларов каждый (Пол выписал чек не моргнув глазом), после чего допускалась к составлению плана.

Аннализа погрузилась в работу с той же самоотверженностью, с какой трудилась раньше на юридической ниве. Она изучила финансовую отчетность — в прошлом году прием собрал тридцать миллионов пожертвований, очень много, в этом году они рассчитывали на тридцать пять. Она занималась цветочным оформлением, проверяла списки приглашенных, часами просиживала на заседаниях подготовительного комитета. Работа была не слишком увлекательной, зато давала ощущение цели, позволяла не замыкаться на быте и не думать о Поле. После поездки в Китай, где Пол и Сэнди занимались днем делами, а Конни и Аннализа разъезжали в это время в «мерседесе» с водителем и посещали в сопровождении гида храмы и музеи, Пол сделался небывало неразговорчивым и замкнутым. Дома он почти не выходил из кабинета, где висел на телефоне и составлял на компьютере графики. Обсуждать свои дела он отказывался, объясняя, что они с Сэнди готовят потрясающую сделку с китайцами, которая перевернет мировой фондовый рынок и принесет им миллиарды долларов.

— Ты что-нибудь знаешь об этой китайской сделке? — спросила Аннализа у Конни, как только они вернулись в Нью-Йорк.

— Я давным-давно перестала задавать вопросы, — честно ответила Конни, открывая маленький ноутбук. — Сэнди несколько раз пытался что-то мне объяснить, но я так ничего и не поняла и перестала спрашивать.

— Тебя устраивает, что ты знаешь о делах мужа? — не отставала от нее Аннализа.

— Вполне, — заявила Конни, просматривая список благотворителей.

— А вдруг это что-то незаконное? — не унималась Аннализа. Почему ее посетила эта мысль?

— Сэнди никогда бы не занялся противозаконными делами. Как и Пол. Он твой муж, Аннализа. Ты его любишь, он чудо.

Аннализа проводила с Конни много времени и давно разобралась в ее характере. Конни была наивной и романтичной, оптимисткой, восхищавшейся своим супругом и верившей, что ей доступно все, чего она пожелает. Деньги мужа она считала чем-то совершенно естественным и никогда не задумывалась, изменилась бы ее жизнь, если бы их поубавилось. Аннализа поняла, что это не спесь, а простота. С шестилетнего возраста жизнь Конни была посвящена одним лишь танцам, в восемнадцать она стала профессиональной танцовщицей и даже не доучилась в школе. Конни не была дурочкой, просто зазубрила все ответы, и теперь необходимость что-либо проанализировать ставила ее в тупик, как ребенка, выучившего названия штатов, но не представляющего, где и как они друг с другом граничат.

Аннализа, с ее сильным характером, быстро стала управлять Конни, и та вроде бы приняла ее главенство как данность. Она следила за тем, чтобы Аннализу не забывали приглашать на ленчи и на коктейли в бутиках, снабжала ее координатами людей, которые могли постричь, подкрасить, сделать прическу, макияж, маникюр и педикюр на дому («Так тебя не увидят на публике с фиксаторами между пальцами ног»). Конни была поглощена поддержанием собственного имиджа и полагала, что для Аннализы это так же важно. Она распечатывала фотографии Аннализы со светских веб-сайтов, которые обшаривала каждое утро. «Сегодня на таком-то сайте твоя отличная фотография!» — вдохновенно, с детским энтузиазмом докладывала она. Или: «Я нашла лучшую фотографию нас обеих на вчерашнем ленче парфюмерной фирмы!» Затем она осведомлялась, не отправить ли распечатки Аннализе домой с посыльным. «Не надо, Конни, я сама могу на них взглянуть», — заученно возражала Аннализа. И все же спустя часа два швейцар сообщал ей о доставке конверта, а потом заносили сам конверт. Равнодушно рассмотрев снимки, Аннализа убирала их в ящик письменного стола.

— Неужели тебя и вправду занимают такие вещи? — спросила она как-то раз у Конни.

— А как же! — удивилась та. — Разве тебя они не занимают?

— Вообще-то не очень, — призналась Аннализа. У Конни был обиженный вид, и Аннализа тут же пожалела, что по неосторожности лишила ее одного из главных удовольствий. Конни гордилась своей дружбой с Аннализой, хвастала перед другими женщинами, что Аннализа написала в колледже книгу, давала интервью Чарли Роузу, встречалась с президентом и вообще «работала в Вашингтоне». Аннализа, в свою очередь, берегла чувства Конни. Слишком та была миниатюрной, прямо фея: худенькие плечи, изящные ручки. Эта фея любила все сверкающее, маленькое, розовое, предпочитала драгоценности от Harry Winston и Lalaounis. Демонстрируя свое последнее бесценное приобретение, она настаивала, чтобы Аннализа примерила колечко с желтым бриллиантом или сапфировое ожерелье, даже требовала, чтобы подруга это поносила.

— Нет, — отвечала Аннализа с неизменной твердостью, отдавая драгоценности владелице. — Я не собираюсь разгуливать с кольцом стоимостью полмиллиона долларов на пальце. Мало ли что может случиться.

— Оно же застраховано! — возражала Конни, словно страховка освобождала от всякой ответственности.

Сейчас, сидя в столовой своего пентхауса и готовя конверты в компании Конни и других дам из комитета, Аннализа невольно сравнила их и себя с детьми на уроке рукоделия. Она усердно клеила на конверты марки, пропуская мимо ушей обычное женское шушуканье о детях, мужьях, домах, одежде, прическах, слухах, подхваченных накануне. Различались они только доступными той или другой средствами. Одна подумывала, не отправить ли дочь в швейцарский пансион, другая — какой построить дом на собственном острове в Карибском море, подбивая остальных последовать ее примеру, «чтобы не разлучаться». Кто-нибудь обязательно вспоминал материал из последнего номера журнала Women’s Wear Daily на тему, вот уже три недели не дававшую покоя этому обществу. Речь шла о том, кто из светских львиц займет место легендарной миссис Хотон. Аннализу называли третьей в очереди. В журнале ее восторженно описывали как «вашингтонскую красавицу с огненными волосами, устроившую фурор в Нью-Йорке». Ее саму это сильно смущало. Стоило ей где-то появиться, кто-нибудь непременно об этом заговаривал. Ее стали всюду узнавать, фотографы выкрикивали ее имя, требовали остановиться, оглянуться, попозировать. Большого вреда от этого не было, но Пол все равно бесновался.

— Зачем они тебя фотографируют? — спрашивал он сердито, хватая ее за руку на краю короткого красного ковра, окруженного рекламой модных журналов и производителей электроники.

— Сама не знаю, Пол, — отвечала она.

Неужели он пребывает в наивном неведении о том, что собой представляет тот мир, в который он сам ее так настойчиво затаскивал? Билли Личфилд часто говорил, что все эти приемы предназначены для женщин, чтобы они могли показать наряды и драгоценности. Наверное, Пол как мужчина просто этого не понимал. Все светское всегда его злило, он был не в состоянии разглядывать людей, вести светские беседы. В непонятной для него ситуации он напрягался и мрачнел, старался помалкивать, как будто боялся ляпнуть лишнее. В тот вечер, заметив его плохое настроение, Аннализа предприняла попытку объяснить ему правила, действующие в данном кругу.

— Это похоже на день рождения, Пол. На дне рождения тоже фотографируются, чтобы запечатлеть памятный момент.

— Не нравится мне все это, — буркнул Пол. — Не желаю, чтобы по Интернету порхали мои фотографии. Не хочу, чтобы люди знали, как я выгляжу, где нахожусь.

Аннализа засмеялась:

— Это уже паранойя, Пол. Все позволяют себя снимать. Например, фотографии Сэнди можно увидеть где угодно.

— Я не Сэнди.

— Тогда тебе лучше сидеть дома.

— Как и тебе.

Это его замечание вывело ее из себя.

— Тогда нам лучше вернуться в Вашингтон! — повысила она голос.

— Ты это о чем?

Она удрученно покачала головой. Спорить с ним было бесполезно, она уяснила это еще в самом начале их супружеской жизни. Когда их мнения расходились, Пол выхватывал из контекста отдельные слова и отвлекал внимание от обсуждаемой темы, поэтому достигнуть компромисса было заведомо невозможно. Пол не сдавался из принципа.

— Ни о чем! — отрезала она.

Три вечера подряд она провела дома, Пол же никак не менял свое расписание, поэтому она сидела в огромной квартире одна, слонялась из комнаты в комнату, дожидаясь, пока Пол не возвратится в десять вечера. Он съедал бутерброд с арахисовым маслом, приготовленный их домработницей Марией, и отправлялся наверх, работать дальше. Билли Личфилд все еще находился у матери, и Аннализа чувствовала опустошение, полное одиночество в большом городе, где у всех, кроме нее, были важные и неотложные дела. На четвертый вечер она не выдержала и отправилась с Конни на прием, где ее снова фотографировали. Она убрала новые фотографии в ящик и ничего не сказала Полу.

Одна из женщин, проявлявших крайнее любопытство к истории из журнала, спросила Аннализу как ни в чем не бывало:

— Как вы попали в этот список? Всего-то после шести месяцев в Нью-Йорке!

— Сама не знаю, — честно призналась Аннализа.

— Она непременно будет следующей миссис Хотон, — гордо заявила Конни. — Так говорит Билли Личфилд. Из Аннализы получится такая миссис Хотон, какой я в подметки не гожусь.

— Ничего подобного! — возразила Аннализа.

— Вас готовит к этому Билли? — уточнила одна из дам.

— Билли — очаровашка, но иногда он проявляет бесцеремонность, — высказалась другая.

— Не понимаю, почему эта тема вызывает такой интерес, — проговорила Аннализа, наклеивая очередную марку на очередной конверт. — Миссис Хотон умерла. Пусть себе покоится с миром.

Дамы дружно защебетали, потрясенные такой неслыханной репликой.

— Вы побеждаете потому, что вам этого не хочется, — заявила одна. — Все всегда достается тем, кому все равно.

— Совершенно верно, — согласилась Конни. — Когда я познакомилась с Сэнди, то даже смотреть на него отказывалась, но в конце концов мы поженились.

— Мария, — обратилась Аннализа к домработнице, заглянув в кухню. — Будьте добры, подайте уолдорфский салат с курицей и сырное печенье.

Вернувшись за стол, она опять взялась за конверты.

— Ты уже добилась парковочного места? — задала вопрос Конни.

— Еще нет.

— Надо быть потверже с людьми из домового комитета, — посоветовала одна из дам. — Не позволяйте им вас игнорировать. Вы дали им понять, что готовы заплатить сверху?

— У этого дома есть свои особенности. — У Аннализы уже началась головная боль.

С парковочным местом, как и с кондиционерами, все было очень запутанно. Пол обратился к жильцу, выигравшему парковочное место, тихому кардиологу из «Коламбии», с предложением перекупить у него место. Врач пожаловался Минди, и та послала Полу записку с требованием не подкупать жильцов дома. Увидев эту записку, Пол побелел.

— Откуда у нее это? — Он указывал не на текст, а на бумагу — листок из блокнота бангкокского отеля «Времена года». — Она была у нас в квартире! Вот откуда у нее это — с моего стола!

— Не сходи с ума, Пол.

— Если не с моего стола, то откуда?

— Понятия не имею.

Сказав это, Аннализа тут же вспомнила, как доверила Сэму на Рождество ключи от квартиры. Сэм, разумеется, уже вернул ей ключи, но в их отсутствие он, значит, отдавал их своей мамочке. Признаться Полу она не могла, поэтому ей оставалось только настаивать на том, что это совпадение. Снова она не могла открыть Полу правду и от необходимости лгать испытывала невыносимое чувство вины, словно у нее на совести было тяжкое преступление. Пол сменил замки, а Минди Гуч возненавидел еще сильнее. Он даже поклялся, что найдет способ изгнать «эту женщину» из дома.

Мария принесла ленч и сервировала стол серебряными приборами Asprey и фарфором от Tiffany — тому и другому, как утверждал Билли, по-прежнему не было соперников.

— Сырное печенье! — воскликнула одна из дам, опасливо поглядывая на горку золотистых кусочков на хрустальном подносе. — Напрасно вы так нас балуете, Аннализа. Клянусь, ваша цель — раскормить нас, как гусынь!

Глава 14

Время перед выходом книги и без того выдалось нервным, но, казалось, этого Джеймсу было мало. Он ненавидел себя за нервозность, ведь он всегда презирал писателей, которые каждые полчаса проверяли свой рейтинг на сайтах Amazon и Barnes & Noble, шарили в Интернете в поиске рецензий и просто упоминаний. Это было мучительное состояние, он уже походил на безумца, которого преследуют выдуманные призраки. А тут еще Лола! В моменты просветления Джеймс приходил к трезвому умозаключению, что она — воплощение соблазна, прекрасная роза, утыканная опасными шипами. С виду их отношения оставались совершенно невинными: ничего ведь не происходило, кроме обмена текстовыми сообщениями и несколькими ее неожиданными визитами в его квартиру. Раза два в неделю она внезапно появлялась и нежилась в кресле у него в кабинете, как довольная пантера. Она запросто поймала бы его при любых обстоятельствах, но ловушку делало вдвойне надежной то, что она без промедления прочла его книгу и теперь желала ее обсудить, а заодно просила совета, как ей быть с Филиппом.

Выходить ли ей за него замуж? Конечно, она его любит, но не хочет вступать в брак, когда он считает, что обязан на ней жениться. Тут Джеймс разрывался, как царь Соломон. Он хотел, чтобы Лола принадлежала ему, но еще больше ему хотелось, чтобы она при любых обстоятельствах осталась в доме. Выгнать жену и поселить Лолу у себя он не мог, поэтому считал, что ее проживание наверху — это лучше, чем ничего. Поэтому он врал, неожиданно принужденный давать советы о личных отношениях двадцатидвухлетней особе.

— По-моему, принято считать, что в таких вещах надо действовать методом проб и ошибок, — говорил Джеймс, извиваясь как червяк. — Вы всегда сможете развестись.

— Нет, ни за что. Религия не позволит.

«Какая еще религия?» — раздраженно думал Джеймс.

— Раз вы говорите, что любите Филиппа…

— Я говорю, что думаю, что люблю, — поправила она его. — Но мне только двадцать два года. Откуда мне знать? Откуда взять уверенность?

— Уверенность взять неоткуда, — соглашался Джеймс, вспоминая о Минди. — Брак — это такая штука, которая длится и длится, пока кто-то один не положит этому конец.

— Вам повезло! — сказала Лола со вздохом. — Вы приняли решение. И потом, вы гений. Когда выйдет ваша книга, вы заработаете миллионы.

Эти тайные визиты продолжались несколько недель, а потом наступила заветная среда — день, когда издатель Джеймса должен был получить предварительный отзыв от The New York Times Book Review. В этот день Лола пришла к нему с подарком — плюшевым мишкой («На счастье», сказала она), но Джеймс слишком волновался, чтобы оценить подарок, и рассеянно засунул его в гардероб.

От этого отзыва зависело буквально все. Как писатель, чья прошлая книга разошлась в количестве семи с половиной тысяч экземпляров, он сейчас нуждался в очень громкой похвале, чтобы пробить стеклянный потолок продаж своей прошлой книги. Это действие он представлял себе буквально: в его воображении стремительно летящий вверх стеклянный лифт в куски разносил крышу шоколадной фабрики Вилли Вонки. Он уже побаивался, как бы у него не зашел ум за разум.

— Представляю, как вы взволнованы, — щебетала Лола, идя следом за ним в кабинет. — Отзыв будет великолепный, я уверена!

Джеймс этого не знал, но бедная Лола была слишком молода, чтобы понимать, что не все в жизни происходит так, как нам хочется. От волнения у него пересохло во рту. Все утро он впадал то в ликование, то в отчаяние.

— Каждый воображает себя победителем, — выдавил он. — Все думают, что если вести себя как киногерои, как гости Опры, как те, кто оставил вдохновенные воспоминания, если никогда не сдаваться, то их ждет победа. Но это совсем не так.

— Почему? — спросила Лола с раздражающей доверчивостью.

— Единственная гарантия успеха — тяжелый труд, — усмехнулся Джеймс. — Статистически это так. Но ручаться нельзя. Ручаться вообще ни за что нельзя.

— Поэтому и существует настоящая любовь, — заявила Лола.

Настроение Джеймса менялось беспрерывно. Сейчас ему стало лучше, настроение поползло в гору, как вагончик на «американских горках». «Какая прелесть! — думал он, глядя на Лолу. — Понятия не имеет о жизни, но ее вера в саму себя так чиста, что не может не вдохновлять».

— Это только цифры, — кивнул он. — Цифры, ничего, кроме цифр. Наверное, так было всегда, — задумчиво добавил он.

— Вы о чем? — спросила заскучавшая Лола. Разговор принял неожиданный оборот и затронул неимоверно скучную область. О налогах, например, она отказывалась думать из принципа.

— О рейтингах. О графиках спроса. — Джеймса графики тоже вгоняли в тоску, вместо этих геометрических фигур он бы предпочел любоваться красотой обнаженной Лолы. Но признаться в этом было немыслимо.

Или мыслимо?

— Мне пора, — заявила она. — Обнимайте мишку покрепче, целуйте его — это приносит удачу. Не забудьте мне написать. Жду не дождусь этого отзыва.

Стоило ей уйти, как Джеймс снова полез в Интернет, проверил свою электронную почту, рейтинги на сайтах Amazon и просто в Google, поискал свое имя на всех связанных с книжным бизнесом Интернет-сайтах, включая Huffington Post, Snarker, Defamer. Следующие пять часов прошли за этим пренеприятнейшим занятием.

Телефон зазвонил только в четверть четвертого.

— Победа! — раздался в трубке торжествующий голос Редмона. — Ты на первой странице The New York Times Book Review. Тебя уже называют современным Мелвиллом.

Джеймс был так потрясен новостью, что лишился дара речи. Придя в себя, он сказал так, будто его книги никогда не покидали первую страницу The New York Times Book Review:

— Это меня устраивает.

— Это нас более чем устраивает! — подхватил Редмон. — Если бы отзыв писали мы сами, он все равно не получился бы лучше. Сейчас я велю ассистентке переслать его тебе по электронной почте.

Джеймс повесил трубку. Впервые в жизни он добился настоящего успеха.

— Я триумфатор, — произнес он вслух. У него закружилась голова — он приписал это радости, даже затошнило — вот странно! У него много лет, с самого детства, не случалось приступов рвоты, но сейчас ему стало так худо, что пришлось совершить в ванной самый немужественный поступок: опорожнить желудок в унитаз.

Все еще нетвердо держась на ногах, он вернулся в кабинет, открыл приложение к только что присланному письму и распечатал его, жадно прочитывая каждую страницу, выползавшую из принтера. Наконец-то его талант признан! Не важно, какое количество книг найдет покупателя, признание его в литературном мире — вот что имеет значение. Он выиграл! Что же теперь? Конечно, поделиться новостью — так обычно поступают все счастливчики.

Он стал набирать номер Минди, но внезапно передумал звонить жене. Поставить в известность ее он всегда успеет. Есть человек, который оценит новость гораздо лучше: Лола. Вот кто заслуживает услышать о его успехе первой, ведь это она разделила с ним последние, самые тяжелые дни. Схватив отзыв — все три страницы, — он выскочил в коридор, где, нервно ожидая лифт, сочинял свое сообщение («Я сделал это»? «Вы будете мной гордиться»? «Вы были правы»?) и предвкушал дальнейшее (она его, конечно, обнимет, объятия перейдут в поцелуй, а поцелуй, возможно, в… одному Богу известно, как все произойдет). Наконец лифт с верхнего этажа прибыл, он торопливо шагнул в кабину и поехал наверх, глядя то на меняющийся номер этажа, то на фразу в отзыве, ярко отпечатавшуюся у него в мозгу: «Современный Мелвилл».

Джеймс нетерпеливо забарабанил в дверь квартиры 13В, услышал шарканье. Он ждал Лолу и был поражен, когда дверь открыл Филипп Окленд. При виде Джеймса Филипп побледнел и на его лице отразилась скука.

— Гуч, — холодно сказал он, — что вы здесь делаете?

Сцена, достойная школьного двора, подумалось Джеймсу. Он попытался ненароком заглянуть за спину Филиппа в надежде увидеть Лолу.

— Я могу вам чем-то помочь? — осведомился Филипп.

Джеймс тут же нашелся.

— В The New York Times Book Review готовится хвалебный отзыв на мою книгу. — Листы у него в руке выглядели ненужно и жалко.

— Примите мои поздравления, — сухо заметил Филипп, явно собираясь закрыть дверь.

— Лола дома? — спросил Джеймс в отчаянии. Филипп посмотрел на него и наполовину саркастически, наполовину жалостливо усмехнулся, как будто для него дошла цель прихода соседа.

— Лола! — позвал он, оглянувшись.

Лола подошла к двери в шелковом халате, с мокрыми волосами, наверное, только что вышла из душа.

— Что? — Она по привычке засунула ладонь за пояс джинсов Филиппа.

Джеймс неуклюже протянул ей свои листочки.

— Вот отзыв из Times, — промямлил он. — Я подумал, что это может вас заинтересовать.

— Да, конечно! — откликнулась она небрежным тоном, словно не сидела у него в квартире несколько часов назад, вообще там не бывала и почти его не знала.

— Хороший отзыв, — пояснил Джеймс, зная, что потерпел поражение, но не желая в этом признаваться. — Даже не просто хороший, а превосходный.

— Как это мило с вашей стороны, Джеймс, — проговорила она. — Правда, мило? — обратилась она к Филиппу.

— Чрезвычайно мило! — отчеканил Филипп и все-таки захлопнул дверь.

Джеймс не мог припомнить, когда он оказывался в столь глупой ситуации. Дома ему потребовалось несколько минут, чтобы опомниться после этой унизительной сцены. От ужасной мысли его отвлек телефонный звонок. Звонила Минди.

— Я только что узнала, — начала она разговор прокурорским тоном.

— О чем? — Он почувствовал себя взрослым человеком на допросе у родителей.

— О том, что твоя книга попала на первую страницу The New York Times Book Review. Почему ты сам мне не сказал? Мне обязательно узнавать об этом из чужого блога?

— Я только что сам узнал, — вздохнул он.

— Разве ты не рад? — удивилась Минди.

— Рад, конечно.

Он повесил трубку и упал в кресло. Он не надеялся, что радость от триумфа будет вечной, но не ожидал, что она пройдет так скоро.

Билли Личфилд возвратился на Манхэттен через несколько дней. Его матери стало лучше, но для них обоих не являлось тайной, что ее смерть уже не за горами. И все же месяц, проведенный в отдаленном пригороде, у самых Беркширских гор, на многое открыл ему глаза — например, он понял, как ему повезло в жизни. Он был уроженцем пригорода, и то, что ему больше тридцати лет удавалось избегать деревенской жизни, было невероятной удачей. Увы, облегчение от возвращения на Манхэттен было недолгим. На двери своей квартиры он увидел уведомление о выселении.

Пришлось отправиться в суд по жилищным делам на Стейт-стрит. Вот где был настоящий Манхэттен: каждый здесь имел преувеличенное представление о собственной значимости и о своих правах. Билли томился среди сотен людей, на пластмассовом стуле, в помещении без окон, пока до него не дошла очередь.

— Что скажете в свое оправдание? — спросил его судья.

— Заболела моя мать. Мне пришлось уехать и ухаживать за ней.

— Это халатность.

— Моя мать считает иначе.

Судья нахмурился, но проявил снисхождение.

— Заплатите просроченную квартплату и штраф. И чтобы я вас больше здесь не видел.

— Да, ваша честь, — прочувственно произнес Билли.

Он отсидел еще одну длиннющую очередь, чтобы заплатить, потом спустился в метро. Теплый, гнилостный воздух в вагоне подземки тисками сдавил ему голову. Разглядывая лица, он поймал себя на мысли о бессмысленности жизни многих людей. Хотя, возможно, все дело в его собственных завышенных ожиданиях. Вдруг Бог не подразумевал другого смысла жизни, кроме продолжения рода?

В таком настроении он встретил Аннализу перед домом номер один и сел в ее новый зеленый «бентли» с шофером. Билли помог Аннализе приобрести этот автомобиль. Сейчас, видя ее после продолжительного перерыва, он удивился, как сильно она изменилась. При их знакомстве девять месяцев назад она смахивала на мальчишку-сорванца. Впрочем, ей до сих пор удавалось выглядеть естественно. Можно было подумать, что она не пользуется косметикой, не прибегает к услугам парикмахера-стилиста, не носит брюки за пять тысяч долларов, не тратит много времени на уход за собой — хотя он знал, что тратит. Не стоит удивляться, что ее наперебой приглашают на приемы, журналы не устают помещать в прессе ее фотографии. Но ее огромный успех вызывал у него теперь смутное сомнение. Это было для него ново, и он задумался, чем вызвано такое отношение: последними событиями или открытием, что сам он за долгие годы трудов почти ничего не добился.

«Фотография — это всего лишь изображение. Сегодня оно есть, завтра его уже нет, — захотелось ему сказать. — Удовлетворения душе это не принесет». Но он промолчал. Почему бы ей не получать удовольствие от жизни, раз оно само идет в руки? Время для сожаления наступит позже, и его будет хоть отбавляй.

Они приехали в галерею «Хаммер» на Пятой авеню, где Билли уселся на скамейку и стал изучать новые картины. В чистом, кондиционированном воздухе галереи, среди белоснежных стен ему полегчало. Ему стало понятно, почему он всем этим занимается. Конечно, он не мог себе позволить приобретать произведения искусства, вот и окружал себя ими через тех, кто мог. Аннализа сидела рядом с ним, рассматривая знаменитую картину Эндрю Уайета — женщина в синей комнате на пляже.

— Не укладывается в голове, что картина может стоить сорок миллионов долларов, — простонала она.

— Дорогая, эта картина вообще бесценна. Она совершенно уникальна. Это труд, взгляд одного человека, и при этом в ней видна рука Создателя всего сущего.

— Такие деньги можно было бы потратить на настоящую помощь людям, — не согласилась Аннализа.

Билли надоели бесконечные споры. Он уже не раз выслушивал ее доводы.

— Это верно — на поверхности, — сказал он. — Но без искусства человек — животное, причем не очень привлекательное: алчное, упертое, эгоистичное, склонное к убийству. А здесь — радость, благоговение, внимание. — Он указал на картину: — Это пища для души.

— Сами-то вы как, Билли? — спросила Аннализа. — Только честно.

— Прекрасно! — заверил ее Билли.

— Если я могу как-то помочь вашей матери… — Она заколебалась, зная, что Билли терпеть не может разговоров о своем финансовом положении. Но благотворительность была ее коньком. — Если вам нужны деньги, то… Пол столько зарабатывает… Он говорит, что скоро у него будут миллиарды. — Она улыбнулась, словно неудачно пошутила. — Но я все равно не заплатила бы за картину даже десять миллионов. Другое дело, когда человеку нужна помощь.

Билли не сводил глаз с полотна Уайета.

— Не нужно обо мне беспокоиться, дорогая. Я уже давно живу в Нью-Йорке и наверняка выживу.

Билли вошел в квартиру под звук телефонного звонка. Это была мать.

— Я попросила девушку, свою помощницу, купить мне в супермаркете треску, а она оказалась тухлая. Казалось бы, человек должен отличать хорошую рыбу от плохой…

— О, мама… — Он почувствовал себя совершенно беспомощным.

— Что мне делать? — вздохнула она.

— Ты не можешь позвонить Лауре? — спросил он, хотя какой толк от его сестрицы?

— Мы снова поссорились. Мы разговаривали только потому, что здесь был ты.

— Я бы предпочел, чтобы ты продала дом и переехала в кондоминиум в Палм-Бич. Там тебе было бы гораздо лучше.

— Мне это не по средствам, Билли, — сказала она. — И потом, я не смогу жить с чужими людьми.

— У тебя была бы своя квартира.

— Я не смогу жить в квартире. Я сойду с ума.

После этого разговора Билли тяжело вздохнул. Его мать стала невыносимой — наверное, так происходит со всеми стариками, когда они не желают соглашаться, что в их жизни должны произойти серьезные перемены. Он нанял медсестру, она должна посещать его мать дважды в неделю, а также девушку, чтобы та убиралась и совершала покупки. Но это было только временное решение. Мать была права: она не могла продать дом и купить квартиру во Флориде. Он обращался в риелторское агентство, где ему сказали, что рынок упал и дом матери теперь стоит самое большое триста тысяч долларов. Вот двумя годами раньше она получила бы за него тысяч четыреста пятьдесят.

Но два года назад положение матери еще его не занимало. В данный момент она кое-как перебивалась, но рано или поздно ей все равно придется переселиться туда, где ей будут помогать. Сестра говорила, что содержание в таком заведении обойдется в пять тысяч долларов в месяц. Если продать дом, то вырученных денег хватит года на четыре. А что потом?

Он оглядел свою тесную квартирку. Неужели он тоже лишится дома? Неужели и он станет объектом благотворительности? Вопрос Аннализы Райс, не нужны ли ему деньги, — дурной признак. Выходит, его отчаянное положение всем понятно? Как только люди почувствуют его слабость, от него отвернутся. «Слыхали про Билли Личфилда? — спросит кто-нибудь. — Ему пришлось продать квартиру и уехать из Нью-Йорка». Немного поболтают — и забудут о нем. Кому нужно помнить о неудачнике?

В ванной он открыл деревянную шкатулку, наследство миссис Хотон. Крест Марии Кровавой был на месте — в потайном отделении, в замшевом мешочке. Он подумывал, не арендовать ли для хранения креста сейф, но боялся, что подобным жестом вызовет подозрение. Раньше он, совсем как миссис Хотон, держал его на своем письменном столе. Разворачивая крест, он вспомнил слова миссис Хотон: «Проблема с искусством в том, Билли, что оно не решает проблем. А деньги решают все».

Билли надел очки и в тысячный раз осмотрел крест. По нынешним стандартам, у бриллиантов была грубая огранка, они были далеки от совершенства и по цвету, и по прозрачности, имели мутные включения. Зато они старинные и, главное, огромные. Камень в середине тянул не меньше, чем на двадцать каратов. На рынке за крест дали бы миллионов десять — двадцать.

Главное не жадничать: чем больше денег он запросит, тем вероятнее, что кто-нибудь заподозрит неладное. Нет, он ограничится тремя миллионами — такая сумма, по его прикидке, покрыла бы все расходы по уходу за матерью, и он смог бы спокойно вести вполне скромную жизнь в Нью-Йорке.

Но в следующее мгновение Билли испытал страх, осознав, что задумал. Он вспотел и, оставив крест на кровати, вернулся в ванную, проглотил две таблетки ксанакса и принял душ.

Потом, с удовольствием растираясь мягким белым полотенцем, он приказал себе проявить твердость в осуществлении задуманного. Продать крест он предпочел бы Аннализе Райс, которой полностью доверял, но Аннализа — юрист, она сразу поймет, что сделка незаконная. Оставался единственный вариант: Конни Брюэр. Она не блещет умом, что может в конце концов его погубить, зато твердо следует полученным инструкциям. Он не уставал напоминать ей о необходимости помалкивать, так что с этой стороны опасность не грозила. Закутавшись в шелковый халат с шотландским орнаментом, он еще раз напомнил себе: «Решился — так не тяни, действуй!» Он схватил телефон у кровати и позвонил Конни.

Она как раз забирала детей из школы, но согласилась встретиться с ним в четыре часа. В четыре тридцать в дверь позвонили. В тесную квартирку впорхнула Конни.

— Ты говоришь загадками, Билли! — пожаловалась она.

Он молча показал ей крест.

— Что это?! — вскрикнула она и подалась вперед, чтобы лучше разглядеть диковину. — Он настоящий? Можно подержать? — Она торопливо подставила ладонь. — Это бриллианты?

— Надеюсь, — сказал он. — Он принадлежал королеве.

— О, Билли! — простонала она. — Хочу, хочу, хочу! Я должна его иметь. Он мой! — Она прижала крест к груди и залюбовалась собой в зеркале над камином. — Он со мной разговаривает. Учти, я всегда слышу голос драгоценностей. Эти шепчут, что они мои.

— Очень рад, что тебе нравится, — бросил Билли с некоторой небрежностью. Он приступил к сделке и успокоился. — Это особенная вещь. Не каждый дом ее достоин.

Конни заговорила по-деловому, словно боялась, что крест может от нее ускользнуть, если она проявит ротозейство.

— Сколько ты за него хочешь? — спросила она, садясь на диван и вынимая из сумочки айфон. — Я немедленно звоню Сэнди, пусть выписывает тебе чек.

— Это было бы чудесно, дорогая, но, боюсь, все не так просто.

— Я хочу его прямо сейчас! — заупрямилась она.

Билли позволил ей забрать крест и облегченно вздохнул, когда она ушла, унося из его квартиры опасный предмет. Теперь дело было только за деньгами.

Вечером ему надо было на прием, но он остался дома, ждать Сэнди.

В восемь вечера Сэнди нетерпеливо забарабанил в дверь. Он никогда не был у Билли дома, поэтому, озираясь, не смог скрыть неприятное удивление, такой маленькой оказалась эта нора.

— Когда ты получишь деньги, то, надеюсь, переедешь в апартаменты попросторнее этих, — ехидно сказал Сэнди, открывая кейс.

— И не подумаю, мне и здесь хорошо, — заметил Билли.

— Дело твое.

Сэнди приготовил желтый блокнот и приступил к делу. Минут за двадцать они с Билли обо всем договорились.

После его ухода изможденный Билли прилег в постель. Сэнди, конечно, счел странной необходимость сохранять тайну: он решил, что крест — безделушка, а Билли — эксцентрик. Но условия оказались несложными, главное было гарантировать невозможность связать деньги с продажей креста. Сэнди обязался открыть для Билли инвестиционный счет в женевском банке и перевести на него три миллиона частями, менее десяти тысяч долларов в день. На это уйдет десять месяцев, зато власти ничего не заподозрят, так как они отслеживают только переводы, превышающие десять тысяч. Обменявшись с Билли рукопожатием, Сэнди в шутку предложил Билли составить завещание.

— Зачем? — испуганно спросил Билли.

— Если с тобой что-то случится, правительство попытается наложить на деньги лапу, — объяснил Сэнди, захлопывая кейс.

Билли закрыл глаза. Дело сделано, обратного хода нет. Он тут же забылся и проспал до утра. В первый раз за долгие недели он сумел заснуть без снотворного.

Но через два дня его ждал нешуточный испуг. Дело было на премьере постановки «Драгоценности» Баланчина в театре «Нью-Йорк-Сити балет», куда Билли решил пойти один, чтобы отдохнуть от обязанности корчить из себя невесть кого перед чужими людьми. Ему ли не знать, что в Нью-Йорке от людей никуда не деться, только у себя дома от них можно спрятаться. В первом же антракте он налетел на Инид Мерль в странном обществе красотки с ослепительной улыбкой. Инид не стала знакомить его со своей спутницей и вообще повела себя не слишком дружелюбно. Сказав только «А-а, Билли», она отвернулась.

Билли не придал этому большого значения, он помнил, что Инид позволяет себе и не такое. На поиск рационального объяснения ее поведения ему не потребовалось много времени: как и все в Нью-Йорке, кого он знал много лет, Инид Мерль уже состарилась.

Но минула всего секунда — и его хлопнули по плечу. Обернувшись, Билли увидел Дэвида Порши, директора Метрополитен-музея. У Порши был лысый череп, бледная кожа и здоровенные мешки под глазами. Он был относительно молод — всего-то пятьдесят пять лет — для такой должности: совет управляющих надеялся, что он пробудет на этом посту еще лет тридцать.

— Билли Личфилд! — проговорил Дэвид, сложив руки на груди с неодобрительным видом, словно Билли учудил что-то неподобающее.

Билли пришел в ужас. Как директор Метрополитен-музея Дэвид мог быть в курсе тайны креста Марии Кровавой. Билли даже посетила нелепая мысль, что Дэвид знал, что миссис Хотон, владелица креста, отдала его Билли. Но это оказалось лишь проявлением паранойи, потому что Дэвид произнес всего лишь:

— Сто лет вас не видел! Где вы прячетесь?

— Я всегда неподалеку, — осторожно ответил на это Билли.

— Я перестал встречать вас на наших мероприятиях. После кончины миссис Хотон — да хранит Господь ее щедрую душу! — вы, сдается мне, стали нами пренебрегать.

Уж не пытается ли он что-то раскопать? Стараясь сохранить невозмутимость, Билли торопливо объяснил:

— Ничего похожего! В моем календаре трижды подчеркнуто ваше торжество в следующем месяце. Я собираюсь привести Аннализу Райс. Они с мужем приобрели апартаменты миссис Хотон.

Больше ничего говорить не пришлось. Дэвид Порши сразу понял, что появление потенциального донора может принести немалую пользу.

— Превосходно! — обрадовался он. — На вас всегда можно рассчитывать, мы с вами отлично понимаем друг друга.

Билли проводил его улыбкой, но стоило Дэвиду удалиться, он поспешил в мужской туалет. Неужели ему теперь придется все время дрожать от страха, непрерывно озираться, опасаясь, как бы его в чем-нибудь не заподозрили люди вроде Дэвида Порши? Его знает весь мир искусства. Он не сможет избегать этих людей, пока будет жить на Манхэттене.

Он нашарил в кармане упаковку с оранжевыми таблетками и проглотил, не запивая. Таблетка должна была подействовать через несколько минут, но все равно поздно, вечер был безнадежно испорчен. Оставалось одно — отправляться домой. По пути он опять столкнулся с Инид Мерль, которая удостоила его лишь высокомерным взглядом. Он помахал ей, она даже не ответила.

— Кто это был? — поинтересовалась Лола.

— Кто, милочка? — спросила Инид, заказывая два бокала шампанского.

— Мужчина, который вам помахал.

— Не знаю, о ком вы, дорогая, — ответила Инид. Она, конечно, сразу поняла, кого Лола имеет в виду, но все еще была сердита на Билли Личфилда из-за триплекса миссис Хотон. Она всегда считала Билли своим хорошим другом, так почему он не наведался сначала к ней, почему не соизволил поставить ее в известность о своих планах в отношении Райсов?

Впрочем, размышлять о Билли Личфилде, Райсах, их квартире ей сейчас не хотелось: балет все-таки. Посещение балета было одним из немногих удовольствий в жизни Инид, и она обставляла его множеством ритуалов. Она непременно сидела в первом ряду партера в кресле номер 113, которое считала лучшим местом во всем зале, в антрактах всегда позволяла себе по бокалу шампанского. Завершился изящный первый акт, «Изумруды». Заплатив за шампанское, она посмотрела на Лолу:

— Хотелось бы ваше мнение услышать, моя дорогая.

Лола уставилась на клубнику в бокале. Она знала, что балет считается вершиной искусства. Но первый акт ее не просто утомил, она была готова кричать и рвать на себе волосы. Медленная классическая музыка действовала ей на нервы, причем до такой степени, что она даже задумалась, стоит ли ей быть с Филиппом. Но она вовремя опомнилась: Филипп ни при чем, его здесь вообще нет. Он поступил мудро: остался дома.

— Мне понравилось, — сказала она осторожно.

Они отошли от буфета и присели у столика сбоку, потягивая шампанское.

— Правда? — подхватила Инид. — Все спорят, какой балет лучше: «Изумруды», «Рубины» или «Алмазы». Лично я предпочитаю «Алмазы», но многим нравится огонь в «Рубинах». Вам придется решать самой.

— Это надолго? — не вытерпела Лола.

— На много часов, — заверила ее Инид со счастливым видом. — Я долго думала и пришла к выводу, что балет — прямая противоположность Интернету. Балет — противоядие от Сети. Он побуждает к глубине, к размышлению.

— Или ко сну, — попробовала пошутить Лола. Инид пропустила ее слова мимо ушей.

— В идеале балет должен погружать в транс, переносить в другие миры. Я часто называю балет видом медитации. После у вас появится чудесное ощущение.

Лола отхлебнула шампанского. Горьковато, от пузырьков запершило в горле, но она решила оставить неудовольствие при себе. Этот вечер предоставлял возможность подружиться с Инид или по крайней мере дать ей понять, что она намерена выйти замуж за ее племянника и что Инид нет смысла этому препятствовать. Но приглашение на балет застало Лолу врасплох. Когда они с Филиппом вернулись с острова Мастик, она ждала, что Инид взбеленится из-за того, что она у него поселилась. Но вместо этого Инид демонстрировала бурную радость. Последовало приглашение на балет. Инид назвала это «девичником», хотя Лола не думала, что Инид считает ее девочкой. Потом ее посетила еще более тревожная мысль: что, если Инид совсем не против ее переезда к Филиппу и собирается проводить с ними как можно больше времени? Сидя с опущенной головой над бокалом с шампанским, Лола исподтишка взглянула на Инид. Если так, размышляла она, Инид ждет неприятный сюрприз: Филипп принадлежит теперь ей, Лоле, так что его тетке придется усвоить, что в личных отношениях трое — это уже толпа.

— Филипп рассказывал вам, что в детстве он занимался балетом? — спросила Лолу Инид.

Лола представила себе Филиппа в белом трико и поперхнулась шампанским. Неужели это правда? Или Инид попросту выжила из ума? Лола пыталась украдкой рассмотреть Инид. Тщательно уложенные светлые волосы, костюм в черно-белую клетку, изумрудные серьги и ожерелье. Лола с ума сходила по этим драгоценностям и ломала голову, как бы так сделать, чтобы они достались ей после смерти Инид. На сумасшедшую Инид не была похожа. Лоле пришлось признать, что для своих восьмидесяти двух лет эта женщина выглядит очень даже неплохо.

— Нет, не рассказывал, — напряженно проговорила Лола.

— Неудивительно, вы ведь знакомы совсем недавно, он еще не успел все вам рассказать. Представьте, в детстве он танцевал в «Щелкунчике» партию юного принца! Это было — и поныне остается — шикарным занятием. Балет всегда был неотъемлемой частью нашей жизни. Ничего, совсем скоро вы обо всем этом узнаете.

— Жду не дождусь, — сказала Лола с деланной улыбкой.

Прозвучал звонок, оповещавший об окончании антракта, и Инид встала.

— Идемте, дорогая, а то опоздаем на второй акт. — Она подала Лоле руку и тяжело оперлась о молодую спутницу. Медленно приближаясь к дверям зала, она не переставала щебетать: — Я так счастлива, что вы любите классическое искусство! В балете зимний сезон продолжается только до конца февраля, но остается еще «Метрополитен опера». И конечно, фортепьянные концерты, вечера поэзии. Угроза остаться совсем без культуры отсутствует. Теперь, когда вы живете с Филиппом, дело упрощается. Мы с вами соседи, вы можете повсюду меня сопровождать.

У себя в доме номер один Филипп брился во второй раз за день. Выскребая себе щеку, он вдруг замер с поднятой бритвой. Ему чего-то недоставало. Шум, подумал он. Шум исчез. Впервые за несколько месяцев.

Он возобновил бритье. Брызгая на лицо водой, он почувствовал угрызения совести: как-то нехорошо заводить шашни за спиной у Лолы. Чувство вины сменилось раздражением: он вправе поступать как захочет, ведь они не женаты. Он просто ей помогает, предоставил ей приют, пока она не разберется в своем положении.

Проходя через гостиную, он обратил внимание на разбросанные по дивану Лолины журналы. Он взял в руки Brides, потом Modern Bride, Elegant Bride. Сплошь журналы про невест! Придется с ней поговорить, внести в их отношения ясность. Он не позволит, чтобы его принудили выполнить обещание, которое он не сможет сдержать. Приняв это решение, он отнес журналы на кухню и отправил их в люк мусоросжигателя, хотя бросать туда бумагу не позволяли правила дома.

После этого он спустился на лифте на девятый этаж.

— Вот и ты! — приветствовала его Шиффер Даймонд. — Здравствуй!

— Здравствуй! — откликнулся Филипп.

Она оделась непритязательно: джинсы, полосатая кофточка, босоножки. Она сохранила способность элегантно выглядеть в любом облачении. Невольно сравнив ее с Лолой, он понял, что сравнение получается в пользу Шиффер.

Шиффер притянула его голову и поцеловала.

— Давно не виделись, Окленд.

— Давно, — согласился он, входя и оглядываясь. — Но квартира, как я погляжу, совершенно не изменилась.

— Я этим не занималась. Времени не было.

Филипп побрел в гостиную и там уселся. У него было чудесное ощущение, что он дома, он снова чувствовал себя молодым, словно и не было всех этих лет. Он взял фотографию: они с Шиффер в Аспене в 1991 году.

— Невероятно! Ты все еще это хранишь! — воскликнул он.

— Здесь останавливается время. Боже, мы тогда были еще совсем детьми! — Она подошла, чтобы вместе с ним разглядеть снимок. — Но прекрасно смотрелись вместе.

Филипп кивнул, пораженный тем, какими счастливыми они кажутся на фотографии. Он давно не чувствовал себя таким счастливым.

— Что же произошло?

— Мы постарели, вот и все, — бросила она через плечо, удаляясь на кухню. Она выполняла свое обещание — готовила ему ужин.

— Говори за себя, — буркнул он ей вслед. — Я еще не старый.

Она высунулась в дверь:

— Старый, старый! Тебе пора это осознать.

— А тебе? — Он присоединился к ней в кухне, где она фаршировала курицу луком и лимоном, устроился на высоком табурете, на котором столько раз сиживал прежде, и стал, попивая красное вино, любоваться, как она колдует над фирменным блюдом — жареной курицей. Среди ее других фирменных блюд числились также чили с картофельным салатом, летом она варила моллюсков и омаров, но ее жареная курица осталась для него легендарным лакомством. В первое же воскресенье, которое они провели вместе — сколько лет минуло с тех пор! — она заявила, что зажарит цыпленка в крохотной духовке, в кухоньке гостиничного номера. Когда он подтрунивал над ней из-за этого, утверждая, что эмансипированной женщине стряпать противопоказано, она парировала: «Даже дуре неплохо бы уметь приготовить себе что-нибудь вкусненькое!»

Сейчас, задвинув противень с курицей в духовку, она сказала:

— Я никогда не вру про свой возраст. Разница между нами в том, что я не боюсь стареть.

— Я тоже не боюсь, — запротестовал он.

— Конечно, боишься!

— С чего ты взяла? Потому что я с Лолой?

— Не только. — Она перешла в гостиную, положила полено в камин, зажгла длинную спичку и дала ей разгореться. — Все в тебе кричит об этом, Филипп. Все твое поведение.

— Может, я бы таким не был, если бы вел рейтинговое телешоу, — подразнил он ее.

— Почему бы тебе тоже этим не заняться? Почему бы не начать снова писать книги? У тебя за шесть лет не вышло ни одной.

— Что-то вот здесь мешает. — Он указал на голову.

— Ерунда! — отрезала она, зажигая камин. — Просто ты напуган. Раньше ты был другим. Чем ты теперь занят? Пишешь сценарии всяких дурацких фильмов. Даже названия повторять стыдно!

— Я написал сценарий про Марию Кровавую. Фильму сопутствовал успех, — попытался он оправдаться.

— Это «мыло», Филипп. Еще одна отговорка! Ни малейшей связи с реальной жизнью.

— Что плохого в эскапизме?

Она покачала головой:

— Всю жизнь ты живешь в одной и той же квартире. Не можешь измениться, сместиться в сторону даже на дюйм. И при этом каким-то образом умудряешься все время убегать!

— Кажется, сейчас я здесь? — Ему казалось, что они уже много лет ведут один и тот же разговор.

— Это потому, что тебе необходимо отдохнуть от Лолы. Притвориться, что тебе есть куда деваться, если ничего не выйдет. Не выйдет, можешь не сомневаться! Где ты тогда будешь?

— Ты действительно так думаешь? — удивился он. — Что я здесь для того, чтобы спрятаться от Лолы?

— Не знаю.

— Я здесь не для этого, — заверил он ее.

Проходя мимо Филиппа, она шаловливо потрепала его волосы.

— Тогда для чего?

Он схватил ее за руку, но она высвободилась.

— Не надоедай мне своими речами о том, что можно любить человека, но не находить возможности быть с ним вместе, — предупредила она.

— А если так оно и есть?

— Полная чушь! — бросила она. — Годится только для слабаков и для людей, не знающих вдохновения. Куда подевалась твоя страсть, Филипп?

Он закатил глаза. Вечно она вот так его будоражила, заставляла почувствовать силу и бессилие одновременно. Хотя разве не в этом суть отношений?

— Ничего не получится, — предупредил он ее.

— Ты о своем мужском приспособлении? — весело спросила Шиффер, снова направляясь в кухню, проверить готовность курицы.

— О нас, — сказал он ей из двери. — Мы попробуем, но у нас не получится. Опять.

— Ну и?.. — Она открыла духовку.

Она так же не уверена, как и он, подумал Филипп.

— Ты действительно туда хочешь — снова? — спросил он.

— Господи! — воскликнула она, обмахивая лицо прихваткой. — Мне надоело тебя уговаривать. Почему бы тебе самому не принять честное, достойное решение?

— Вот видишь, — произнес он, заходя ей за спину, — вечно ты актерствуешь! Никогда не задумывалась, как бы все сложилось, если бы ты перестала воображать себя на сцене?

— Я не воображаю.

— Воображаешь. Постоянно.

Она бросила рукавицу на стол и, захлопнув дверцу, повернулась к нему.

— Ты прав. — Она смотрела ему прямо в глаза. — Я всегда играю роль. Это моя самозащита. Она есть у большинства людей. Однако я изменилась.

— Изменилась, говоришь? — изумленно переспросил Филипп.

— Ты не согласен?

— Я не знаю, — сказал Филипп. — Давай узнаем? — Он притянул Шиффер к себе и стал нежно целовать ее затылок.

— Прекрати! — потребовала она, отмахиваясь.

— Почему?

— Ладно, не прекращай, — согласилась Шиффер. — Давай займемся сексом, раз ничего больше не остается. А потом станем прежними.

— Возможно, я не захочу вернуться назад, — предостерег он ее.

— Захочешь. Так всегда бывает.

Она первой вбежала в спальню и стянула с себя кофточку. Ее маленькие округлые груди, всегда сводившие его с ума, ничуть не изменились. Он разделся до трусов.

— Помнишь наш фокус? — спросила она.

— Какой такой фокус?

— Мы дурачились: ты, лежа на спине, задирал ноги, я ложилась сверху на живот и делала вид, что лечу.

— Тебе правда этого хочется?

— Не тяни время! — И она повалила его на спину.

Какое-то мгновение она парила над ним, раскинув руки, потом его ноги задрожали и согнулись, и она с хохотом рухнула на него. Его тоже развеселила эта милая жалость, уже очень давно он не смеялся с таким удовольствием. До чего же все просто! Он вспомнил, как они проводили вместе час за часом, вот так резвясь в кровати, придумывая всякие сумасшедшие словечки и игры. Этого им вполне хватало.

Она села, убрала с лица волосы. «Начинается, — подумал Филипп. — Опять я в нее влюбляюсь». Он уложил ее, навалился сверху.

— Я все еще могу тебя любить.

— Разве эта реплика произносится не после секса? — пробормотала она.

— Я произношу ее до.

Они синхронно избавились от оставшейся одежды. Она погладила его член, оценивая качество эрекции.

— Я хочу почувствовать тебя у себя внутри, — сказала она.

Он вошел в нее. Они замерли на мгновение. Потом она со вздохом запрокинула голову:

— Давай!

Он начал двигаться, проникая все глубже. Им не пришлось приноравливаться друг к другу, единение получилось немедленным и полным. У нее начался оргазм, она дала себе волю и закричала, он тоже кончил. Через пятнадцать минут, когда все завершилось, они посмотрели друг на друга с восторженным ужасом.

— Потрясающе! — тихо сказал он.

Она выскользнула из-под него и, сев на краю кровати, обернулась. Потом упала, положила голову ему на грудь.

— Что дальше?

— Не знаю, — прошептал он.

— Может, мы напрасно это сделали?

— Почему? Ты опять сбежишь? — испуганно спросил Филипп.

Он встал и направился в ванную.

— Нет, — сказала она, садясь. Последовав за ним, она, сложив на груди руки, наблюдала, как он мочится. — Сам-то ты что собираешься делать?

— Я не знаю.

— Хочешь есть?

— Очень, — отозвался он.

— Это хорошо. Мне до смерти хотелось рассказать тебе про нашего нового режиссера. Он все время молчит, только жестикулирует. Поэтому я прозвала его «Бела Лугоши».

Филипп откупорил бутылку «шираза», уселся на высокий табурет и стал ею любоваться, потягивая вино. Его снова охватило чувство довольства, от которого замирало время. В эту минуту в кухне были только он и она, остального мира вообще не существовало. Он подумал, что всегда был здесь — и всегда будет. Он принял решение.

— Я скажу Лоле, что все кончено, — объявил он.

Балет завершился в начале двенадцатого, так что Лола и Инид вернулись на Пятую авеню только к полуночи. Лола смертельно устала, зато Инид сохранила всю свою энергию, хотя упорно висела на Лоле, как будто не обошлась бы без подпорки. В середине представления она попросила Лолу забрать у нее сумочку, якобы чересчур тяжелую. Сумочка из крокодиловой кожи действительно весила все пять фунтов, и Лоле пришлось весь вечер только и делать, что выуживать из сумки Инид то очки, то помаду, то пудру. Когда старуха в третий раз потребовала пудреницу, до Лолы дошло: она хочет ее позлить. Иначе зачем еще так часто вспоминать о своей косметике?

Но потом, проезжая по Пятой авеню в такси на пути к славному дому номер один, Лола пришла к выводу, что не напрасно потратила этот вечер. На тринадцатом этаже она нашла в сумке ключи Инид, отперла дверь и отдала сумку владелице. Инид отблагодарила ее поцелуем в щеку — никогда еще она не делала ничего подобного.

— Спокойной ночи, милая, — сказала она. — Я чудесно провела время. До завтра!

— У нас есть планы на завтра? — удивилась Лола.

— Нет, но теперь, когда вы живете с Филиппом, нам не нужны планы. Я просто к вам постучусь. Может быть, мы пойдем гулять.

«Отлично!» — со злостью подумала Лола, входя в квартиру Филиппа. На завтра обещали минусовую температуру.

— Филипп? — позвала она.

Не получив ответа, Лола заглянула в каждую комнату, но Филиппа не обнаружила. Куда он подевался? Она позвонила ему на мобильный и услышала, как мобильный откликается в кабинете. Наверное, Филипп вышел купить чего-нибудь вкусненького и вот-вот вернется. Лола села на диван, сбросила туфли и задвинула их под кофейный столик. Час от часу не легче! Куда запропастились ее свадебные журналы?

Она нахмурилась, встала и начала искать свои журналы. В одном из них рекламировалось особенно привлекательное платьице — расшитое бисером, без лямок, с длинным шлейфом (на ходу он развевается, а когда стоишь, элегантно обвивает ноги). Если журнал пропал, не видать ей этого платья, ведь не все страницы свадебных изданий дублируются в Интернете: это делается специально, чтобы невесты тратили деньги на журналы. Она поискала сначала в кухне, потом в кабинете Филиппа и пришла к выводу, что он случайно все выбросил. Придется сделать ему выговор: пусть учится аккуратно обращаться с ее вещами. Вернувшись в кухню, она вылила в бокал остатки белого вина, потом открыла люк мусоропровода, чтобы выбросить бутылку. Филипп несколько раз говорил ей не выбрасывать туда бутылки, но она отказывалась слушаться. Раскладывать мусор по категориям — ужасная возня, к тому же совершенно бесполезная. Планету уже изуродовали предыдущие поколения.

В узком жерле застрял один из ее журналов. Она брезгливо вытащила его и швырнула на стол. Значит, Филипп выбросил ее журналы намеренно. Что он хотел этим сказать?

Лола отнесла бокал с вином в ванную и открыла кран. Она считала, что Филипп намерен на ней жениться, — а почему бы и нет? Понятно, его пришлось бы к этому подталкивать. То, что она говорила про Филиппа Джеймсу Гучу, было враньем: при необходимости она была готова сама волочить Филиппа к алтарю. Всем известно, что мужчин приходится силой приводить в церковь, но им только того и надо, потом они испытывают благодарность. Если бы пришлось, она бы даже забеременела. Знаменитости всегда сначала беременеют, а потом выходят замуж, и потом, ее малыша можно было бы нарядить и нести по проходу в церкви в корзиночке — какая прелесть!

Она уже разделась до бюстгальтера и трусиков, когда услышала, как в замке ворочается ключ, и в таком виде побежала в коридор. Она заметила, что Филипп вернулся с пустыми руками, без покупок, и старался избегать ее взгляда. Что-то здесь не так…

— Где ты был? — спросила она, потом спохватилась и изобразила безразличие. — Мы с Инид так наслаждались балетом! Невероятно красиво, я даже не ожидала. «Алмазы» — просто восторг! Инид говорит, что ты в детстве танцевал в «Щелкунчике». Почему ты мне не рассказывал?

Он отвернулся, чтобы запереть дверь. Снова повернувшись, он наконец-то заметил, что она не одета. Обычно это его возбуждало, он спешил дотронуться до ее груди. Но на этот раз он только покачал головой.

— Лола… — произнес он со вздохом.

— Что такое? Что-то случилось?

— Оденься и давай поговорим.

— Не могу, — ответила она как ни в чем не бывало. — Я как раз собиралась залезть в ванную. Тебе придется со мной разговаривать, когда меня покроют пузырьки. — И, не дав ему ответить, убежала.

Филипп пошел в кухню, схватившись за голову. Поднимаясь в лифте от Шиффер Даймонд, он воображал, что разговор с Лолой пройдет гладко и легко. Он скажет Лоле правду — что жить вместе не самая удачная идея — и предложит ей денег. Арендная плата за ее прежнюю квартиру позволяла прожить там еще две недели. Он заплатит еще за полгода вперед, за это время она постарается найти себе постоянную работу. Он согласен даже оплачивать ее счета за сотовый телефон и покупки на Мэдисон-авеню, если уж до этого дойдет. Он приготовился открыть ей всю правду: он любит другую женщину. Но потом решил, что это будет слишком жестоко. Теперь он видел, что она сильно затруднит ему задачу. Он был немного пьян — они выпили вдвоем с Шиффер почти две бутылки белого вина, но требовался дополнительный кураж, и он щедро плеснул водки на кубики льда в стакане. Сделав глоток, он отправился в ванную.

Он застал Лолу за намыливанием груди. Важно было не отвлекаться на ее алые соски, задорно торчавшие от горячей воды. Он опустил на унитазе крышку и сел.

— Где же ты пропадал? — спросила она игриво, щелчком посылая в его сторону радужный пузырь. Он глотнул еще водки.

— Я был с Шиффер Даймонд. Ужинал у нее дома.

Эта фраза должна была стать началом обсуждения, но реакция Лолы неожиданно оказалась вялой.

— Как мило! — прощебетала Лола, протянув «и» в «ми-ло». — Ты хорошо провел время?

Он кивнул, удивляясь ее равнодушию.

— Вы давние друзья, — пояснила она с улыбкой. — Отчего вам не поужинать вместе? Хотя ты говорил, что собираешься поработать. Наверное, проголодался.

— Не совсем так, — сказал он зловещим тоном.

Тут Лола смекнула, что Филипп решил с ней порвать — вероятно, ради Шиффер Даймонд. Все ее нутро скорчилось от тревоги, но Филипп не должен был об этом знать. Она на пару секунд погрузилась в воду, чтобы прийти в себя. Если ей удастся не позволить Филиппу порвать с ней прямо сейчас, то у него может пройти желание избавиться от нее, и тогда все продолжится как было. Вынырнула она, уже обладая планом действий.

— Я так рада, что ты пришел! — зачастила она, обрабатывая пятки пемзой. — У меня неважные новости. Звонила моя мать, она просит чтобы я приехала в Атланту на несколько дней, а может, и дольше, на целую неделю. У нее неприятности. Ты знаешь, что банк отобрал у нее дом?

— Знаю, — буркнул Филипп. Финансовые беды семьи Лолы приводили его в ужас, постоянно принуждая продолжать их отношения, усиливая ее зависимость от него.

— Ну да ничего, — продолжала Лола, с напускным спокойствием разглядывая свои ступни. — Я знаю, что ты через три дня улетаешь в Лос-Анджелес. Не хочется тебя огорчать, но поехать с тобой я не смогу. Слишком далеко, вдруг я понадоблюсь матери. Но когда ты вернешься, я буду здесь, — пообещала она, словно это был утешительный приз.

— Насчет этого… — открыл было рот Филипп.

Лола покрутила головой:

— Знаю, все это очень неудобно. Вот и обсудим, меня сложившаяся ситуация расстраивает. Утром мне придется отправиться в Атланту. Хочу попросить тебя о большой услуге. Ты не возражаешь, если я займу у тебя тысячу долларов на авиабилет?

— Нет, — ответил Филипп со вздохом. Он смирился с тем, что прямо сейчас расставить все точки над i не удастся, и это принесло ему облегчение. Все равно она уже завтра отчалит. Вдруг она не вернется, тогда удастся вообще обойтись без разрыва. — Никаких проблем. Главное — не беспокойся. Помоги матери — это важнее всего.

Она вылезла из ванны и обняла его — мокрая, вся в пене.

— О, Филипп, — прошептала она, — я так тебя люблю!

Ее ладонь скользнула по его груди, пальцы уже расстегивали ему ширинку. Он мужественно убрал ее руки и отстранился:

— Не сейчас, котенок. Ты огорчена. Нам обоим это будет не в радость.

— Хорошо, бэби, — согласилась она и стала вытираться.

Войдя в роль, она побрела в спальню и стала нехотя собирать вещи, словно кто-то умер и она отправлялась на похороны. Потом написала в кабинете Филиппа записку.

— Можешь передать это Инид? — грустно спросила она, отдавая записку. — Это благодарность за балет. Я сказала твоей тете, что мы завтра увидимся, и не хочу, чтобы она решила, будто бы я про нее забыла.

Битель Фэбрикан удивил утренний звонок Лолы из аэропорта Ла-Гуардиа: дочь садилась в самолет на Атланту.

— У тебя все хорошо? — испуганно спросила ее Битель.

— Все в порядке, мама, — раздраженно ответила Лола. — Я сказала Филиппу, что беспокоюсь за тебя, и он дал мне денег, чтобы я навестила тебя в выходные.

Закончив разговор, Лола принялась расхаживать взад-вперед по залу ожидания. Хуже момента, чтобы оставить Филиппа одного, нельзя было придумать: сейчас у него только Шиффер Даймонд на уме, их разделяет всего несколько этажей. Но если бы Лола осталась, он обязательно попытался бы с ней расстаться. Ей пришлось бы плакать, умолять его передумать. После этого на всех надеждах можно было бы поставить крест. Мужчина оставит женщину при себе, но уже никогда не будет ее уважать. «Где справедливость?» — думала она, вышагивая по грязному аэропортовскому ковру. Она молодая и красивая, у них с Филиппом превосходный секс. Чего ему еще надо?

С обложки журнала Harper’s Bazaar в маленьком газетном киоске на нее смотрела Шиффер Даймонд. На актрисе было синее платье на бретельках, она манерно выгибала спину в позе профессиональной модели, длинные темные волосы, прямые и блестящие, струились по бедру. «Ненавижу ее!» — мелькнуло в голове у Лолы при виде фотографии. Тем не менее она купила журнал и впилась взглядом в обложку, выискивая в лице Шиффер изъяны. Ее охватило отчаяние: как можно соперничать с кинозвездой?

Объявили ее рейс, и Лола встала в очередь на посадку. На телевизионном мониторе, показывавшем утреннее шоу, она опять увидела Шиффер Даймонд — в этот раз в простой белой блузке с поднятым воротником, с несколькими нитями бирюзы на шее, в узких черных брюках. От ненависти у Лолы запульсировала жилка на горле.

«Я вернулась в Нью-Йорк, чтобы все начать сначала, — говорила Шиффер ведущей шоу. — Ньюйоркцы — чудесные люди, здесь я наслаждаюсь жизнью!»

«С моим бойфрендом!» — чуть было не крикнула Лола.

Ее подтолкнули вперед.

— Вы будете входить в самолет? — спросил мужской голос.

Волоча за собой чемоданчик Louis Vuitton на колесиках, Лола прошла через салон первого класса и двинулась в хвост лайнера. Если бы она была Шиффер Даймонд, то путешествовала бы в первом, подумала она с горечью, укладывая чемоданчик в багажный отсек над креслами. Она устроилась на тесном сиденье, расстегнула ремень на джинсах, сбросила туфли. Взгляд опять невольно упал на обложку Harper’s Bazaar, и она чуть не разрыдалась. Почему Шиффер Даймонд разрушает ее мечту?

Лола уперлась затылком в подголовник и закрыла глаза. Еще ничего не кончилось, напомнила она себе. Филипп еще не порвал с ней, в воскресенье он на две недели улетит в Лос-Анджелес. Там он будет занят — речь шла о новом фильме, и она надеялась, что ему будет не до мыслей о Шиффер Даймонд. В его отсутствие Лола перевезет в его квартиру все свои вещи. Он вернется — а его будет встречать она.

Дома, в Виндзор-Пайнс, Лола убедилась, что положение в самом деле ухудшилось. Мебели в доме почти не осталось, все ценные напоминания о ее детстве — пластмассовые лошадки, домик Барби, огромная коллекция куколок — ушли на распродаже в чужие руки. Осталась только ее кровать с белым кружевным покрывалом и с розовой подушкой с рюшечками.

Битель проявляла натужную жизнерадостность. Она потащила Лолу к соседям на барбекю, где всем доказывала, что они с Симом невероятно счастливы, что переезжают в кондоминиум, где не придется самим заботиться о состоянии дома. Соседи старались не подчеркивать незавидность положения семьи Фэбрикан и усиленно демонстрировали фотографии своего новорожденного внука. Битель, не желая ударить в грязь лицом, объявила, что ее Лола — без пяти минут невеста знаменитого писателя Филиппа Окленда.

— Разве он для нее не староват? — осуждающе спросила одна из женщин.

Лола окинула ее презрительным взглядом. Ясное дело, завидует: ее-то дочь вышла за местного парня, владельца озеленительного агентства.

— Ему сорок пять лет, — отчеканила она. — И он дружит с кинозвездами.

— Всем известно, что актрисы на самом деле шлюхи, — заметила соседка. — По крайней мере мама меня всегда так учила.

— Моя Лола такая утонченная! — поспешно сказала Битель. — Она всегда выделялась среди остальных девочек.

После этого разговор перешел на мелкие семейные инвестиции на фондовом рынке и на падение стоимости частных домов. Все это производило гнетущее впечатление и навевало скуку. Глядя на соседку, спрашивавшую про Филиппа, Лола поняла, что все они мелкие, недалекие людишки. Неужели она раньше здесь жила?

Потом, лежа в своей постели в пустой комнате, Лола поняла, что никогда больше не будет спать на этой кровати, в этой спальне, в этом доме. Привстав и оглядев комнату, она решила, что нисколько не будет по всему этому скучать.

Глава 15

Конни Брюэр обещала Билли никогда не надевать крест Марии Кровавой. Она выполняла свое обещание, но Билли ничего не говорил о том, что крест нельзя ставить в рамку и повесить на стене, поэтому спустя две недели после приобретения этой диковины она отнесла ее к известному мастеру в багетную мастерскую на Мэдисон-авеню. Мастер был стариком не менее восьмидесяти лет от роду, тем не менее он сохранил изящество, зачесывал назад седую шевелюру и щеголял в желтом галстуке. Он изучил крест и поднял на Конни любопытный взгляд.

— Где вы это взяли? — спросил он.

— Это подарок, — соврала она. — От моего мужа.

— А к нему он как попал?

— Понятия не имею! — отрезала Конни. Она уже догадывалась, что напрасно вынесла эту драгоценность из дому, но мастер ничего больше не сказал, и Конни перестала беспокоиться — в отличие от мастера. Тот поделился новостью с торговцем драгоценностями, тот не скрыл ее от своего клиента, и вскоре по миру искусства разнесся слух, что во владении Брюэров оказался крест Марии Кровавой.

Конни, щедрая натура, пожелала, естественно, поделиться радостью с подругами. Как-то в конце февраля, после ленча в «Ла Гулю», она пригласила к себе Аннализу. Брюэры жили на Парк-авеню, в апартаментах, составленных из двух стандартных шестикомнатных квартир, с пятью спальнями, двумя детскими и просторной гостиной, где Брюэры праздновали Рождество: Сэнди каждый год одевался Санта-Клаусом, а Конни — феей, для чего облачалась в красный вельветовый спортивный костюм с белыми норковыми отворотами.

— Я должна кое-что тебе показать, только, чур, никому ни слова!

Конни повела Аннализу в свою небольшую гостиную рядом с хозяйской спальней. Выполняя требование Билли Личфилда держать крест в тайне, она повесила обрамленную драгоценность в этом помещении, куда можно было попасть только через спальню, что делало его самым потайным во всем этом жилище. Туда не допускался никто, кроме прислуги. В этой комнате Конни дала волю фантазии: она была украшена розовым и светло-голубым шелком, всюду были развешаны зеркала в позолоченных рамах, на почетном месте красовалось венецианское кресло, под окном стояла кушетка с подушками, на обоях были изображены разноцветные бабочки. Аннализа уже дважды здесь бывала и никак не могла решить, красота все это или уродство.

— Смотри, что купил мне Сэнди! — прошептала Конни, указывая на крест. Аннализа шагнула к стене и вежливо осмотрела изделие на темно-синей замше. Она не разделяла интерес Конни к драгоценностям, но произнесла из великодушия:

— С ума сойти! Что это?

— Вещица королевы Марии. Подношение от признательного народа за сохранение католицизма в Англии. Вещь не имеет цены.

— Если она настоящая, то ей место в музее.

— Так и есть, — согласилась Конни. — Но в наши дни многие старинные вещи принадлежат частным лицам. Не думаю, что богатым людям надо запретить хранить сокровища прошлого, наоборот, это, по-моему, наш долг. Такая важная вещь — и исторически, и эстетически…

— Важнее, чем твоя крокодиловая сумочка Birkin? — усмехнулась Аннализа. Она нисколько не сомневалась, что крест — подделка. Билли говорил ей, что Сэнди в последнее время буквально заваливает Конни драгоценностями и прослыл поэтому легковерным простаком. Зная Сэнди, она могла с легкостью предположить, что он купил крест у какого-нибудь подозрительного дельца — тот, наверное, до сих пор довольно потирает руки!

— Сумочки — уже вчерашний день, — предупредила Конни Аннализу. — Так написано в Vogue. Сейчас шикарнее всего иметь что-нибудь, чего больше ни у кого нет. Что-нибудь уникальное.

Аннализа прилегла в венецианском кресле и зевнула. За ленчем она выпила два бокала шампанского, и теперь ее клонило в сон.

— Я думала, что королева Мария была очень жестокой. Кажется, она приказала убить родную сестру, или я что-то путаю? Будь осторожнее, Конни, вдруг этот крест приносит несчастье?

Как раз в эту минуту в нескольких кварталах от них, в кабинете Метрополитен-музея на первом этаже, старый знакомый Билли Личфилда Дэвид Порши закончил разговор и повесил трубку. Ему только что рассказали про слух о существовании креста Марии Кровавой, оказавшегося в руках у Сэнди и Конни Брюэр. Дэвид, откинувшись в рабочем кресле, гадал, может ли услышанное оказаться правдой.

Он знал о загадочном исчезновении этого креста в пятидесятых годах. Год за годом крест включали в перечень пропавших музейных ценностей. В похищении креста обычно подозревали миссис Хотон, но она всегда была выше любых подозрений, а главное, ежегодно жертвовала музею по два миллиона долларов, поэтому это дело никогда толком не расследовали.

Но теперь, после смерти миссис Хотон, настало, вероятно, время разобраться в этой истории, тем более раз крест всплыл вскоре после ее кончины. Дэвид нашел Сэнди и Конни Брюэр в Интернете и понял, кто они такие. Сэнди был управляющим хеджевым фондом — ничего удивительного, если такой выскочка в конце концов добывает ценнейший предмет антиквариата. Он и его жена Конни хвастались, что являются «крупными коллекционерами», и Дэвид сразу заподозрил в них нуворишей, готовых отваливать горы денег за всякий, по мнению Дэвида, хлам. Такие, как Брюэры, обычно не представляют интереса для таких, как Дэвид Порши, управляющий огромным музеем — за исключением того, сколько денег у них можно выудить на благотворительном приеме.

Но просто так позвонить Брюэрам и спросить, у них ли крест, было невозможно. Тот, кто продал его им, вряд ли предупредил покупателей о происхождении драгоценности. Хотя темное прошлое ценности редко останавливало покупателей. Психология покупателя таких вещиц чем-то схожа с психологией покупателя наркотиков. Обоим щекочет нервы нарушение закона и шанс остаться безнаказанным. Правда, в отличие от покупателя наркотиков покупатель краденых предметов старины может потом долго наслаждаться своим приобретением. От близости к такому предмету его владелец начинал считать и собственную жизнь нескончаемой. Дэвид Порши знал, что приобретшие крест люди — личности специфического склада. Его путь к кресту не будет коротким.

Ему некуда было спешить — в конце концов, крест пропал уже почти шестьдесят лет назад. Ему был необходим «крот». Он сразу подумал о Билли Личфилде. Как-никак они вместе учились в Гарварде. Билли Личфилд разбирался в искусстве, а в людях и подавно.

Он нашел номер сотового телефона Билли и на следующее утро позвонил ему. По удачному стечению обстоятельств Билли направлялся в этот момент в такси не к кому-нибудь, а к Конни Брюэр, обсуждать Базельскую ярмарку искусств. Услышав голос Дэвида, Билли побагровел от злости, но попытался не выдать себя.

— Как дела, Дэвид? — спросил он с напускным спокойствием.

— Мои — неплохо, — ответил Дэвид. — Я тут вспомнил твои слова на балете — о потенциальных новых благотворителях. Мы как раз ищем свежую кровь, нам необходимы деньги на новое крыло музея. Всплыли имена Сэнди и Конни Брюэр. Я подумал, может, ты с ними знаком?

— Действительно знаком, — спокойно сказал Билли.

— Отлично! — оживился Дэвид. — Можешь устроить небольшой ужин? Ничего шикарного, достаточно будет «Твенти уан». И, Билли, — как будто спохватился он, — если не возражаешь, постарайся не раскрывать им заранее цель ужина. Сам знаешь, как люди могут себя повести, если заподозрят, что у них станут просить деньги!

— Конечно, — ответил Билли. — Это строго между нами.

И он в панике оборвал связь. Такси уже казалось ему тюремной камерой. Он тяжело дышал.

— Будьте добры, остановите машину! — обратился он к водителю, барабаня по перегородке.

Он оказался на тротуаре и стал озираться в поисках кафе. В заведении на углу он присел к стойке и, пытаясь отдышаться, заказал имбирный эль. Что именно известно Дэвиду Порши? Как он все пронюхал? Билли проглотил таблетку ксанакса. Она вот-вот должна была подействовать, а Билли тем временем пытался мыслить логически. Возможно ли, чтобы Дэвиду понадобилось встретиться с Брюэрами по той причине, которую он назвал? Билли не мог такого представить. Метрополитен-музей был последним бастионом старых денег, хотя не так давно понятие «старые» пришлось уточнить: теперь оно означало не сто лет, а только двадцать.

— Конни, что вы натворили? — взвыл Билли, добравшись до Брюэров. — Где крест?

Он последовал за ней в потайную комнату, где в ужасе уставился на крест в рамочке.

— Сколько людей видело это? — тихо спросил он.

— Не волнуйтесь, Билли. Только Сэнди, горничные и Аннализа Райс.

— А также мастер в багетной мастерской, — добавил Билли. — К кому вы его носили?

Конни назвала мастера.

— Боже! — Билли со стоном опустился на край кресла. — Этот всем растрезвонит!

— Откуда ему знать, что это такое? Я ему не говорила, — заметила Конни.

— Вы ему не говорили, откуда у вас это? — уточнил Билли.

— Конечно, нет, — заверила его Конни. — Ни ему, ни кому-либо еще.

— Послушайте, Конни. Придется вам снять это со стены. Заприте крест в сейф. Учтите, стоит кому-нибудь об этом пронюхать — и мы все можем угодить в тюрьму.

— Такие люди, как мы, в тюрьму не садятся, — заявила Конни.

— Увы, садятся. В наши дни это случается каждый день.

Конни послушно сняла крест со стены.

— Видите? Я его уберу.

— Обещайте мне запереть его в сейф. Это слишком ценная вещь, чтобы держать ее в шкафу.

— Слишком ценная, чтобы ее прятать! — возразила Конни. — Зачем она мне, если я не смогу ею любоваться?

— Об этом позже, — перебил ее Билли. — Сначала уберите с глаз долой.

Он не исключал, что Дэвид Порши не знал о кресте, иначе, по мнению Билли, он давно прислал бы детективов, а не устраивал бы ужинов. А ужин обязательно должен был состояться, иначе у Дэвида возникли бы новые подозрения.

— Нам предстоит ужин с Дэвидом Порши из Метрополитен-музея, — объявил Билли. — Ни слова не говорите ему о кресте, Сэнди тоже предупредите. Даже если он станет задавать вопросы.

— Какой крест? — пожала плечами Конни. — Знать ничего не знаю!

Билли провел ладонями по лысой голове. Как ни хотелось ему остаться в Нью-Йорке, он уже видел свое будущее. Получив три миллиона, он будет вынужден покинуть страну, поселиться где-нибудь в Буэнос-Айресе, где не действуют законы об экстрадиции… Билли поежился.

— Ненавижу пальмы! — вырвалось у него.

— Что? — встрепенулась Конни, решившая, что чего-то не расслышала.

— Ничего, дорогая, — быстро сказал Билли. — Просто голова набита всякой всячиной.

Покинув дом Конни на Семьдесят восьмой улице, он сел в такси и велел водителю ехать по Пятой авеню на юг Манхэттена. На Шестьдесят шестой возникла пробка, но Билли не было до этого дела. Такси было новое, с запахом пластмассы, таксист без устали тараторил по мобильному телефону. Вот бы навсегда остаться в этом такси, подумал Билли, вот бы только и делать, что ездить взад-вперед по Пятой авеню, мимо знакомых и памятных мест: замок в Центральном парке, «Шерри-Неверленд», где он пятнадцать лет подряд почти каждый день обедал в «Киприани», «Плаза», Bergdorf Goodman, Saks, Нью-Йоркская публичная библиотека… Его охватило ностальгическое чувство, сменившееся горечью. Как он сможет расстаться со своим ненаглядным Манхэттеном?

Зазвонил его собственный сотовый.

— Ты ведь будешь там сегодня вечером, правда, Билли-бой? — спросила Шиффер Даймонд.

— Конечно, буду, — ответил Билли, хотя, учитывая обстоятельства, ему следовало бы как минимум на неделю все отменить и залечь на дно.

— Отлично! А то я всего этого не выношу, — фыркнула Шиффер. — Болтать с незнакомыми людьми, со всеми ворковать — с ума сойти! Терпеть не могу, когда меня водят по кругу, как лошадь по арене.

— Тогда лучше не ходи! — посоветовал ей Билли.

— Что с тобой, Билли-бой? Я не могу не ходить. Если я откажусь, меня выставят стервой. Может, послушаться и заделаться стервой? Одинокой звезде это к лицу, ты согласен, Билли? — В ее тоне слышалась несвойственная ей обреченность. — Куда в этом городе подевались все мужчины? — И она бросила трубку.

Прошло два часа. Шиффер Даймонд сидела на табурете у себя в ванной и в четвертый, а то и в пятый раз подряд переделывала прическу и заново наносила макияж. Ее рекламный агент Карен читала в гостиной журналы и беседовала с ней по сотовому телефону. Люди, ответственные за ее прическу и макияж, вились вокруг Шиффер, пытаясь вызвать ее на разговор, но она была не в настроении. Какое могло быть у нее настроение сразу после случайной встречи с Лолой Фэбрикан, кравшейся в дом номер один как преступница?

Хотя «красться» — не совсем верное слово. На самом деле Лола шагала, катя за собой чемоданчик Louis Vuitton, c самым что ни на есть хозяйским видом. Шиффер была шокирована. Разве Филипп не порвал с этой особой? Ясно, у него не хватило силы воли. Чертов Окленд! Почему он такой слабак?

Лола вошла в дом, когда Шиффер ждала лифта, поэтому им пришлось ехать наверх вместе. Лола болтала с Шиффер, как с закадычной подругой: спрашивала про телешоу, признавалась в любви к новой прическе Шиффер, хотя прическа была прежняя, и аккуратно избегала упоминаний о Филиппе. Шиффер пришлось заговорить о нем самой:

— Филипп говорил мне, что у ваших родителей трудности…

Лола издала сценический вздох.

— Это просто ужас! — воскликнула она. — Если бы не Филипп, я даже не знаю, как бы все было.

— Филипп — прелесть! — улыбнулась Шиффер.

Лола согласилась и насыпала соли на рану актрисы, добавив:

— Я так счастлива, что мы вместе!

Теперь, вспоминая в подробностях эту поездку в лифте, Шиффер критически изучала себя в зеркале.

— Готово! — объявила гримерша, напоследок наложив еще один слой пудры на лицо Шиффер.

— Спасибо.

В спальне Шиффер надела взятые напрокат вечернее платье и драгоценности, потом позвала своего рекламного агента, чтобы та помогла ей с молнией. Подбоченившись, она заявила ей:

— Я подумываю о переезде. Мне нужна более просторная квартира.

— Можно найти ее прямо здесь. Такой замечательный дом!

— Мне он надоел. Слишком много новых лиц. Не то, что раньше.

— Кое у кого неважное настроение, — определила Карен.

— Неужели? У кого?

Шиффер, ее рекламный агент, стилисты и визажисты поехали вниз и разместились в ожидавшем их у подъезда лимузине. Карен открыла сумку, достала ежедневник и стала просматривать записи.

— В Letterman’s подтвердили вторник, Michael Kors прислал вам на примерку три платья. Помощники Мерил Стрип спрашивают, будете ли вы на поэтическом вечере двадцать второго апреля. По-моему, это заманчиво: во-первых, Мерил, во-вторых, высокий класс. В среду у вас эфир в час дня, поэтому я назначила фотосессию журнала Marie Clairе на шесть утра, чтобы с этим покончить: их репортер придет вас интервьюировать в четверг. В пятницу вечером приезжает президент Boucheron, он уже пригласил вас на небольшой прием в двадцать ноль-ноль. Думаю, вам надо принять это приглашение — вреда не будет, к тому же они могут использовать вас в рекламной кампании. Днем в субботу телеканал хочет снимать рекламные ролики. Я пытаюсь перенести это на вторую половину дня, чтобы вы успели выспаться.

— Спасибо, — сказала Шиффер.

— Как насчет Мерил?

— Это еще когда будет! Я пока не знаю, доживу ли до двадцать второго апреля.

— Значит, приглашение принято, — решила Карен.

Визажист приготовила тюбик блеска для губ, и Шиффер подалась вперед, подставляя ей губы. Поворот головы — и стилист распушил ей волосы и брызнул на них лаком.

— Как называется эта организация? — спросила у Карен Шиффер.

— Международный совет модельеров обуви, ICSD. Деньги пойдут в пенсионный фонд работников обувной промышленности. Вы вручаете премию Christian Louboutin и сидите за его столиком. Ваши реплики выводятся на телесуфлер. Хотите заранее их проверить?

— Не хочу, — отрезала Шиффер.

Лимузин свернул на Сорок вторую улицу.

— Подъезжает Шиффер Даймонд, — сообщила Карен кому-то по телефону. — Осталась одна минута.

Она убрала телефон и посмотрела на вереницу лимузинов, на фотографов, на толпу зевак, облепивших полицейское заграждение.

— Всеобщая любовь к обуви! — проговорила она, качая головой.

— Билли Личфилд здесь? — спросила Шиффер.

— Сейчас выясню, — ответила Карен и, опять вооружившись сотовым телефоном, воспользовалась им как рацией. — Билли Личфилд приехал? Может, узнаете? Хорошо. — Она кивнула и закрыла телефон. — Он уже внутри.

Двое охранников помогли водителю припарковаться, один из них распахнул дверцу. Карен вышла первой и, коротко переговорив с двумя женщинами в черном, в наушниках, жестом показала Шиффер: «Пора!» По толпе пробежала волна возбуждения, фотовспышки слепили глаза.

Сразу за дверями Шиффер нашла Билли Личфилда.

— Еще один вечер на Манхэттене, да, Билли? — Она взяла его под руку.

К ней тут же подскочила молодая корреспондентка Women’s Wear Daily c вопросом, не даст ли она интервью, потом — молодой человек из журнала New York. Прошло полчаса, прежде чем они с Билли смогли оказаться за своим столиком. Проталкиваясь сквозь толпу, Шиффер сказала:

— Филипп продолжает встречаться с этой Лолой Фэбрикан.

— Тебя это задевает?

— Не должно было бы.

— Вот и не надо. У нас за столом Браммингер.

— Он прямо какой-то неразменный пятак: то и дело лезет под руку!

— Скорее, не пятак, а купюра в миллион долларов, — поправил ее Билли. — Сама знаешь, любой мужчина, какого ты захочешь, будет твоим.

— Ничего подобного. Такое, — она обвела рукой зал, — годится только для мужчин определенного склада. А такие мужчины не всегда желанны.

За столом она поздоровалась с Браммингером, сидевшим напротив нее, тоже в центре.

— Нам очень не хватало вас на острове Сент-Бартс, — сказал он, сжимая ей руки.

— Жаль, что меня там не было, — ответила Шиффер.

— На яхте подобралась отличная компания. Вам обязательно надо к нам присоединиться. Я так легко не сдаюсь.

— Конечно, не сдавайтесь! — С этими словами она уселась. Ее уже ждала тарелка с салатом и кусочками омара. Она развернула салфетку, взяла вилку. Только сейчас она осознала, что сегодня еще не ела. Но не тут-то было: подошедший глава ICSD изъявил желание представить ее человеку, чье имя она не уловила, потом незнакомка стала утверждать, что дружила с ней двадцать лет тому назад, а еще две женщины порадовали ее известием, что они ее поклонницы, и попросили оставить автограф на их программках. Потом пришла Карен и сказала, что пора за кулисы, готовиться к выступлению. Она пошла за ней и стала ждать своей очереди в ряду других знаменитостей, построенных помощниками и друг с другом не знакомых.

— Принести что-нибудь? — деловито осведомилась Карен. — Может, воды? Или ваше вино со стола?

— Ничего не надо, спасибо.

Программа началась. Шиффер стояла, дожидаясь своей очереди. Она видела в щель толпу, заинтересованные лица одних, вежливо-скучающие — других. Ее посетило чувство гнетущего одиночества.

Много лет назад они с Филиппом получали искреннее удовольствие от таких вечеров. Наверное, так получалось потому, что они были молоды и так поглощены друг другом, что каждое мгновение воспринимали как сцену из сентиментального кинофильма. Она разглядела Филиппа в смокинге, в белом шелковом шарфе и вспомнила его руку у себя на талии — мускулистую, твердую, вспомнила, как он выводил ее из толпы и вел через тротуар к машине. Иногда они собирались целой компанией в полдюжину человек и со смехом, с воплями набивались в машину, чтобы мчаться на следующий прием, потом еще на один и так до бесконечности. Домой они возвращались уже на рассвете, когда птицы пробовали голоса. Она клала голову Филиппу на плечо, сонно закрывала глаза.

«Будь моя воля, я бы перестрелял этих птиц!» — злился он.

«Заткнись, Филипп! Какие очаровательные певуньи!»

Разглядела она в щелку и Билли Личфилда. Он выглядел усталым, слишком уж часто ему приходилось в последнее время бывать на таких мероприятиях. Он жаловался ей, что то, что раньше было развлечением, теперь превратилось в рутину. А ведь он прав, решила она. Услышав свое имя, она вышла на слепящий свет, помня, что в конце вечера ничья теплая рука не поведет ее к машине.

Когда она вернулась за стол, главное блюдо уже успели и подать, и унести. Впрочем, Карен позаботилась, чтобы официанты оставили для Шиффер еду. Филе-миньон уже остыл. Шиффер поклевала немного, попыталась поговорить с Билли, но их опять прервала женщина из ICSD, намеревавшаяся и дальше знакомить Шиффер с модельерами обуви. На это ушло еще полчаса, затем к ней подошел Браммингер.

— Как я погляжу, с вас уже довольно, — молвил он. — Хотите, я вас уведу?

— Сделайте одолжение! — радостно воскликнула она. — Может, найдем местечко повеселее?

— Завтра у вас эфир в семь утра, — напомнила ей Карен.

У Браммингера был лимузин с водителем, с двумя телевизорами и мини-баром.

— Как насчет шампанского? — спросил он, вынимая початую бутылку.

Они отправились в «Бокс» и засели в занавешенном кабинете наверху. Шиффер позволила Браммингеру обнять ее за плечи и переплести свои пальцы с ее. На следующий день в колонке светских сплетен появилось сообщение, что их видели обнимающимися и что они, по слухам, встречаются.

Вернувшись во вторник в квартиру Филиппа, Лола раскопала старый номер журнала Vogue с фотографией Филиппа и Шиффер на развороте (этот журнал он по крайней мере не попытался спрятать — хороший знак!). Рассматривая фотографию молодого красивого Филиппа и роскошной юной Шиффер, Лола боролась с желанием отправиться вниз, к Шиффер, и закатить ей сцену. Но на это у нее не хватило духу — вдруг Шиффер даст ей отпор? Потом ей пришло в голову просто выбросить журнал — так же Филипп поступил с ее журналами. Но как быть тогда с удовольствием смотреть на фотографию Шиффер и ненавидеть ее? Она решила посмотреть «Летнее утро».

Этот DVD оказался сущей пыткой. В фильме молоденькая девушка спасала юношу от него самого, до него доходило, что он в нее влюблен, а потом он погибал в автокатастрофе. Сюжет считался автобиографическим, и хотя Филипп не снимался в фильме, все реплики актера, игравшего Филиппа, повторяли его мысли. Следя за любовной историей Шиффер Даймонд и персонажа, подразумевавшего Филиппа, Лола чувствовала себя третьей лишней. При этом ее любовь к Филиппу только усилилась, как и решение его удержать.

На следующий день она отправилась на работу и упросила Тайера Кора и этого его ужасного соседа, Джоша, помочь ей окончательно переехать к Филиппу. Тайеру и Джошу предстояло упаковать ее вещи в коробки и пластиковые мешки и, уподобившись шерпам, перетащить их в дом номер один по Пятой авеню.

Джош все утро ныл, жалуясь на ломоту в пальцах, в спине (он утверждал, что унаследовал у матери больную спину) и в ногах — на нем были белые, похожие на гипс, кроссовки. Зато Тайер был на удивление бойким. Ему очень хотелось побывать в прославленном доме, в особенности в квартире Филиппа Окленда. Поэтому он не возражал, когда Лола заставила его сделать три ходки туда-обратно, волоча по Гринвич-авеню мешок для мусора с обувью Лолы. За два предыдущих дня Лола все распродала из своей квартиры, воспользовавшись интернет-сайтами Craiglist и Facebook, причем относилась к каждому продаваемому предмету как к старинному музейному экспонату. Она драла максимальную цену за всю мебель, купленную ее родителями менее года назад, и выручила в итоге восемь тысяч долларов наличными. При этом она не желала тратиться на такси для перевозки своих пожитков. Если последний месяц, когда она столкнулась с кое-какой нуждой, чему-то ее научил, то разве что тому, что одно дело — с шиком транжирить чужие деньги и совсем другое — отсчитывать свои собственные.

На четвертой ходке троица столкнулась в вестибюле дома номер один с Джеймсом Гучем. Тот толкал ногой к лифту два ящика с экземплярами своей книги в переплете. При виде Лолы он залился краской. Ее визиты и текстовые сообщения резко оборвались после его встречи с Филиппом, оставившей Джеймса смущенным и обиженным. Теперь, увидев Лолу в компании двоих молодых людей, один с виду остолоп, другой — неудачник, Джеймс заколебался, стоит ли ему вообще с ней заговаривать.

Но она приняла решение за него: не только окликнула, но и уговорила помочь с вещами. Так он оказался в лифте нос к носу с ней, с молодым остолопом, нагло на него таращившимся, и с неудачником, нудившим что-то про свои больные ноги. Возможно, всему виной было воображение Джеймса, но, прижимая к груди коробку с начатыми пузырьками шампуня, он был готов поклясться, что от Лолы исходят электрические волны. Сталкиваясь с его собственными электрическими зарядами, ее электроны — вот оно, неуемное воображение! — затевали нескромный сексуальный вальс прямо в лифте, у всех на виду.

Когда Джеймс поставил коробку на пол в коридоре около двери Филиппа, Лола сообразила наконец представить его как «писателя, соседа по дому» молодому остолопу, который тут же стал задирать его на тему оправданности успеха любого современного прозаика. При такой аудитории, как Лола, Джеймс воодушевился и поставил балбеса на место, назвав фамилии Делилло и Макьюэна, которых тот, конечно, не читал. Ум Джеймса разозлил Тайера, но он сказал себе, что этот писака — мелкая сошка, презренное порождение шумихи, такое же, как остальные жильцы элитного дома. Из разглагольствований Лолы о новой книге Джеймса и о хвалебном отзыве на нее в The New York Times Тайер окончательно уяснил, кто такой Джеймс, и излил на него весь свой гнев.

Уже вечером, осушив две бутылки лучшего красного вина из коллекции Филиппа Окленда, Тайер приплелся в сырую нору, где обитал, нашел Джеймса Гуча при помощи поисковой системы Google, обнаружил, что тот женат на Минди Гуч, посетил сайт Amazon, вычитал там, что его не изданный еще роман уже находится на восемьдесят втором месте, и принялся сочинять в своем сетевом дневнике витиеватый злобный текст, в котором Джеймс представал опасным педофилом, страдающим словесным поносом.

Тем временем Лола, еще бодрствуя и отчаянно скучая, послала Джеймсу сообщение с предостережением не говорить Филиппу, что он побывал у него в квартире, так как Филипп ревнивец. Эсэмэска Лолы поступила на телефон Джеймса в час ночи. Сигнал оповещения разбудил Минди. У нее родилось подозрение, что Джеймс закрутил роман, но она тут же отвергла эту мысль.

По рабочим дням Пол Райс пробуждался с утра раньше всех остальных жильцов дома номер один по Пятой авеню. Уже в четыре часа утра он проверял курсы европейских рынков, занимался на велотренажере и кормил рыбок. Аквариум длиной в весь бальный зал миссис Хотон уже установили. Пол реализовал свою заветную мечту. Это была затопленная морем Атлантида с выходившими из песчаных пещер брусчатыми древнеримскими дорогами. Приобретение самых желанных рыбок тоже было непростым делом: он смотрел видеозаписи с только что вылупившимися мальками, потом воевал с продавцами — ведь за самых модных рыбок запрашивали не меньше ста тысяч. Ничего не поделаешь, любому успешному человеку требуется хобби, особенно если он целый день только и делает, что кует (или теряет) денежки.

Но в один необычайно теплый вторник в конце февраля Джеймс Гуч тоже проснулся ни свет ни заря. Уже в половине пятого он встал, чувствуя, как натянут каждый его нерв. Ночью он долго ворочался и уснул всего на час. Проснулся он разбитый, ненавидя себя за такое непригодное состояние в самый важный день его жизни.

День издания его книги наконец-то наступил. Утром он должен был появиться в телешоу «Сегодня», затем дать несколько интервью радиостанциям. На вечер намечалась раздача автографов всем жаждущим на своей книге в книжном магазине «Барнс энд Ноубл» на Юнион-сквер. В книжные магазины по всей стране одновременно поступало двести тысяч экземпляров его детища, еще столько же размещалось в iStores, а в воскресенье книга появлялась на первой странице The New York Times Book Review. Все происходило по строгому плану, а поскольку в жизни самого Джеймса по плану не происходило ничего и никогда, он пребывал в раздражении и ждал провала.

Он принял душ, сварил себе кофе, затем, нарушив данное себе обещание, проверил рейтинг на сайте Amazon. Позиция книги — двадцать второе место — стала приятной неожиданностью, ведь до ее фактического выхода в свет оставалось еще целых пять часов. Гадая, как мир узнаёт о его книге, он склонялся к мнению о загадке, чуде, доказывающем, что случающееся в жизни человека не поддается никакому контролю.

Потом он набрал свою фамилию в Google. В конце первой страницы ссылок он наткнулся на заголовок: «Бестолковый виновник шумихи надеется доказать, что литература еще жива». Отсюда уже нетрудно было дойти до статейки Тайера Кора. От чтения этого текста у Джеймса разболелась голова. Тайер насочинял невесть чего о книге Джеймса и о его браке с Минди, «старомодной училкой с бархатным взором», а его самого безжалостно сравнил с неким вымершим видом пернатых.

Джеймс пришел в ярость. Неужели это и есть истинное мнение о нем людей с улицы? «Джеймс Гуч смахивает на педофила, больного словесным поносом», — прочел он в десятый раз. Это же противозаконно! Мерзавца следует засудить!

— Минди! — крикнул он. Ответа не было, поэтому он отправился в спальню и нашел Минди притворившейся спящей и для большего эффекта положившей себе на голову подушку.

— Который час? — слабо простонала она.

— Пять.

— Дай мне еще часок…

— Ты мне нужна! — рявкнул Джеймс. — Прямо сейчас!

Минди вылезла из постели, подошла следом за Джеймсом к монитору и сонно уставилась на гадкие строчки.

— Типичная брехня, — определила она.

— С этим надо что-то делать, — бросил Джеймс.

— Что тут сделаешь? Такова жизнь. Остается только смириться. — Она еще раз просмотрела текст на мониторе. — Как они про тебя узнали? И откуда им известно, что мы живем в доме номер один на Пятой авеню?

— Понятия не имею, — раздраженно ответил Джеймс, начиная понимать, что виноват сам: если бы он не столкнулся с Лолой в день ее переезда, то не познакомился бы с Тайером Кором.

— Забудь об этом, — посоветовала Минди. — Эту дрянь читают всего десять тысяч человек.

— Всего десять тысяч?! — взвыл Джеймс. В тон ему подал голос мобильный телефон.

— Это что еще такое? — возмутилась Минди. Ее глаза сверлили его, лицо было бледным, почти без морщин — вот что значит упорно прятаться от солнца. — С каких пор ты получаешь эсэмэски среди ночи?

— Ты о чем? — фыркнул Джеймс. — Это, наверное, от фирмы, предоставляющей машину для поездки на телешоу.

Выпроводив Минди, Джеймс жадно проверил послание. Как он и надеялся, оно было от Лолы. «Желаю удачи! — написала она. — Я буду смотреть». В конце стоял «смайлик».

Джеймс ушел из дому в 6.15. Минди не справилась с собой и перечитала глупости про Джеймса и про себя, окончательно испортив себе настроение. Что за времена! Любой, кто повинен в попытке что-то совершить в жизни, превращается в жертву нападок в Интернете, за которые невозможно расквитаться, остается терпеть. В таком настроении она села за компьютер и стала перечислять в своем блоге все неподвластные ей проявления жизни, несущие наибольшее огорчение: неспособность забеременеть, переехать в лучшую квартиру, покончить с жизнью — гонкой к постоянно отдаляющейся, невидимой финишной прямой. Даже наметившийся успех Джеймса не сулил облегчения, а только сильнее высвечивал все эти несовершенства.

Когда в семь утра подал признаки жизни лифт, выпуская в вестибюль Пола Райса, она специально распахнула дверь и выпустила туда же Скиппи. Скиппи, как водится, зарычал на Пола. Минди, все еще пребывая в дурном расположении духа, позвала собаку не так быстро, как следовало, и Скиппи вцепился Полу в штанину с бешеной злобой, которую хотела выплеснуть, да не могла, сама Минди. Скиппи успел прогрызть в штанине дырочку, прежде чем Пол сумел его стряхнуть. Нагнувшись, Пол осмотрел повреждение, потом выпрямился и противно поцокал языком.

— Вы ответите за это по суду, — холодно пригрозил он.

— Валяйте, — сказала Минди, — сделайте одолжение. Хуже все равно уже не будет.

— Еще как будет! — пообещал Пол. — Вот увидите.

С этой угрозой Пол покинул здание. Тем временем Лола Фэбрикан встала и включила телевизор. Вскоре на экране появился Джеймс. Вероятно, благодаря гриму он выглядел неплохо. Конечно, ему не хватало раскованности, но он всегда был зажатым. Неплохо было бы немного его растормошить, подумала Лола. Он попал на телеэкран! В YouTube может залезть любой, но настоящее телевидение, тем более общенациональный канал, — это уже серьезно!

«Я вас видела, — написала Лола Джеймсу. — Вы были классным! Лола». Послание кончалось ее постоянным виртуальным девизом: «Тело смертно, дух вечен».

В телестудии рекламный агент, тощая особа с длинными светлыми волосами, смазливая и вкрадчивая, сказала Джеймсу с улыбкой:

— Все прошло отлично.

— Неужели? А я сомневался. Я еще никогда не выступал по телевидению.

— Все было хорошо, поверьте, — сказала она неубедительно. — А теперь поторопимся, иначе вы не успеете ко времени своего интервью на радиостанции Си-би-эс.

В машине Джеймс размышлял о том, станет ли он знаменитостью, будут ли его узнавать на улице после сегодняшнего телевыступления. Он не ощущал в себе перемены, водитель тоже обращал на него не больше внимания, чем раньше. Потом он проверил свою электронную почту и увидел сообщение Лолы. Хоть кто-то его ценит! Он опустил стекло — в салон ворвался сырой уличный воздух.

День, когда отец Сэма подписывал свою книгу, выдался необычно теплым, что спровоцировало в классе дискуссию о глобальном потеплении. Согласились с тем, что крайне гнусно вступать в мир, уже изуродованный родителями, где детям приходится жить под угрозой Армагеддона, грозящего гибелью всему живому. Сэм знал, что его мать чувствует себя лично повинной в этом — она учила его раскладывать мусор по категориям и выключать свет, но далеко не все взрослые походили в этом на нее. Когда он заговорил об этом с Инид, она его высмеяла и сказала, что так было всегда: в тридцатые годы существовали рационирование питания и угроза голода (а в Великую депрессию некоторые действительно голодали); в сороковых и пятидесятых годах боялись воздушных налетов, в шестидесятых и семидесятых — атомной бомбы. И при этом люди не только выживали, но и процветали, иначе население Земли не выросло бы за это время на несколько миллиардов. Сэму все это не показалось убедительным: он доказывал, что лишние миллиарды — это и есть проблема.

Шагая по Уэст-Виллиджу с друзьями, Сэм вел с ними беседу о том, что Земля и так охладилась на два процента из-за самолетов, усиливающих облачность, которая поглощает на пять процентов больше солнечного света. Он утверждал, что это научный факт и что два дня после 11 сентября 2001 года, когда прекратились авиарейсы и благодаря этому уменьшилась облачность, отмечалось повышение температуры на два градуса. Выбросы самолетов приводят к увеличению отражения света от земной поверхности, доказывал он.

На Шестой авеню они задержались у баскетбольной площадки, где шла игра. Сэм сразу забыл об изменении климата и сбросил куртку, чтобы присоединиться к играющим. Он с двухлетнего возраста играл в баскетбол на этом замусоренном, потрескавшемся асфальтовом пятачке: отец водил его сюда по утрам весной и летом и учил дриблингу и броскам. «Только матери не говори, Сэмми, — просил отец. — Она обзовет нас лодырями».

В этот раз играли жестко — возможно, из-за потепления, придавшего всем энергии. Сэм играл неудачно, получил локтем под подбородок и был больно прижат к сетке ограды, после чего махнул рукой и ушел. По пути домой он купил пончик с плавленым сыром. Дома он с увлечением занялся апгрейдингом своего интернет-сайта. От этого занятия его оторвал звонок: швейцар сообщил, что к нему пришли.

В вестибюле дома стоял изрядно помятый человек. Осмотрев Сэма с ног до головы, он спросил, дома ли родители, и когда Сэм отрицательно покачал головой, сказал:

— Ты тоже сгодишься. Расписаться сможешь?

— Конечно.

Сэм понимал, что незнакомца следовало бы выпроводить с помощью швейцара, но все произошло слишком быстро. Человек отдал ему конверт и показал, где поставить подпись. Сэм расписался, не умея противоречить взрослым. Человека сразу след простыл: он проскользнул во вращающуюся дверь. Сэм остался стоять с конвертом в руках.

Обратный адрес принадлежал адвокатской конторе на Парк-авеню. Сэм знал, что конверт открывать нельзя, но все-таки сделал это, решив сказать, что нарушил запрет случайно. В нем оказалось письмо на двух страницах. Адвокат писал от имени своего клиента, мистера Пола Райса, постоянно подвергающегося беспричинному преследованию со стороны матери Сэма. Если это немедленно не прекратится и если последствия такого поведения не будут устранены, Пол Райс и его юристы наложат на Минди судебный запрет и подадут на нее иск в соответствии с законом.

В спальне Сэм перечитал письмо, чувствуя непримиримый юношеский гнев. Мать часто выводила его из себя, однако он, как большинство мальчиков, был готов броситься на ее защиту. Она умная, безупречная, с его точки зрения — красивая; он водружал ее на пьедестал и сравнивал с ней всех девушек. И вот теперь его мать подверглась новому нападению со стороны Пола Райса. От этой мысли он рассвирепел и даже собрался что-нибудь расколотить, но, оглядевшись, не нашел ничего подходящего, поэтому просто переобулся и вышел подышать воздухом. Он совершил пробежку по Девятой улице, мимо порношопов, магазинов для любителей животных и чайных салонов. Он собирался пробежаться по Гудзон-авеню, но на причалы нельзя было попасть: вход был перегорожен красно-белыми ленточками.

— Утечка газа! — крикнул здоровяк в каске приближающемуся Сэму. — Давай в обход!

Вид аварийной машины навел Сэма на любопытную мысль, и он повернул домой. Он понял, как поквитаться с Полом Райсом за его угрожающее письмо. Все в доме испытают, конечно, неудобство, но ненадолго, зато Пол Райс со всем его компьютерным оборудованием пострадает изрядно. Возможно, даже потеряет все данные. Сэм заулыбался, представляя себе злость Пола. Можно было рассчитывать даже на выезд недруга из их дома.

В половине седьмого вечера Сэм отправился с родителями в книжный магазин «Барнс энд Ноубл» на Юнион-сквер. Туда было идти десять кварталов, и рекламный агент предложила прислать за ними машину — как сказала Минди, чтобы Джеймс никуда не подевался по пути, но Минди отвергла это предложение, заявив, что им нетрудно пройтись пешком. Напомнив забывчивым о своей недавней клятве «позеленеть», она подчеркнула, что нет никакой необходимости жечь горючее и портить воздух выхлопом, когда Создатель оснастил их превосходными приспособлениями для самостоятельного передвижения под названием «ноги». Сэм, не желая слушать родительскую болтовню, обогнал их на несколько футов и заново переживал на ходу события дня. Он не показал матери письмо от адвоката Пола Райса: он не позволит Райсу портить его родителям праздник! Сэм не удивился бы, если бы выяснилось, что цель Райса состояла именно в этом.

Семья Гуч задержалась у витрины, любуясь объявлением о творческой встрече с Джеймсом и его фотографией, сделанной в тот день, когда его подвозила Шиффер Даймонд. Джеймс остался доволен снимком: он выглядел на нем достаточно серьезным интеллектуалом, единственным обладателем некоей тайны всемирного значения. В магазине его ждали усталая женщина — рекламный агент — и еще двое сотрудников, которые повели его на пятый этаж. Там ему надлежало ждать в тесном кабинете, пока принесут коробки с книгами, которые он станет подписывать. Джеймс вооружился ручкой Sharpie и замер над титульной страницей со своим именем: Джеймс Гуч. Он отдавал себе отчет, что в его жизни наступил исторический момент, и хотел запомнить свои чувства.

Но эти чувства его не очень устраивали: он не ждал, что испытает легкое разочарование. Он уже прошел через восторг, страх, но чаще не чувствовал вообще ничего…

— Что с тобой? — прикрикнула на него Минди. Он вздрогнул и быстро надписал первую книгу.

В пять минут седьмого пришел Редмон Ричардли. Он поздравил Джеймса и повел его выступать. Виновника торжества поразил размер аудитории. Все раскладные стулья были заняты, проходы тоже оказались заполнены любопытствующими. Такого не ожидал даже Редмон.

— Человек пятьсот! — прошептал он, хлопнув Джеймса по плечу. — Молодец!

Джеймс неуклюже забрался на кафедру. Собравшиеся казались ему единым организмом — огромным, требовательным, полным нетерпения. Он опять перестал понимать, как все это произошло. Как все эти люди о нем узнали? И чего они от него хотят?

Он открыл свою книгу на заранее выбранной странице. У него дрожали руки. Глядя на слова, которые он выдавливал из себя столько лет, он заставил себя сосредоточиться. Открыл рот, молясь, чтобы ему удалось пережить это испытание, и начал читать вслух.

В тот же вечер Аннализа Райс встретила своего мужа у дверей, соблазнительно облаченная в короткий греческий хитон, с тщательно продуманной прической и гримом, выглядевшими так, словно она не приложила к ним никаких усилий. Вид получился немного взъерошенный и чрезвычайно сексуальный, но Пол не обратил на это никакого внимания.

— Извини, — пробормотал он и сразу поспешил наверх, к себе в кабинет, возиться с компьютером и любоваться рыбками.

Аннализа со вздохом направилась в кухню, где домработница Мария священнодействовала с приправами, и щедро плеснула себе виски. Со стаканом в руке она заглянула в кабинет мужа.

— Ты собираешься, Пол? — спросила она. — Конни сказала, что ужин начинается в восемь часов. Уже восемь.

— Это мой ужин, — откликнулся Пол. — Когда начнем, тогда и начнем.

Он спустился вниз, чтобы сменить костюм. Аннализа ушла к себе в кабинет и стала разглядывать в окно монумент в парке на Вашингтон-сквер. Парк на целый год огородили цепью. Жители Гринвич-Виллиджа годами требовали переноса фонтана, чтобы он гармонировал с монументом, и наконец добились победы. Делая глоток за глотком, Аннализа думала о том, как приятно уделять внимание мелочам. Потом вспомнила о времени и пошла в спальню, торопить Пола.

— Чего тебе неймется? — одернул ее Пол. Она покачала головой и, в очередной раз убедившись, как непросто добиться взаимопонимания с мужем, решила подождать его в машине.

На Юнион-сквер Джеймс продолжал подписывать книги. К восьми вечера триста человек вытянулись в очередь, каждый с его книгой в руках, и он считал необходимым поговорить с каждым. Процедура грозила занять часа три. Минди отправила Сэма домой, делать уроки. На Пятой авеню Сэм увидел Аннализу, садившуюся на заднее сиденье зеленого «бентли». Шагая мимо машины, Сэм испытал сильное разочарование и обиду. Он так часто помогал ей с интернет-сайтом, что был к ней неравнодушен. Он воображал ее принцессой, девицей, оказавшейся в беде. Но когда он увидел ее в шикарном автомобиле, за рулем которого восседал водитель в фуражке, его иллюзия рассеялась. Вовсе она не бедствует, подумал он с горечью, она просто еще одна богатая леди с кучей привилегий, жена богатого кретина. С этими мыслями он вошел в дом.

Дома он полез в холодильник. Его мучил лютый голод — в последнее время ему постоянно хотелось есть. Родителям было невдомек, насколько растущий организм нуждается в пище, поэтому в холодильнике он нашел только две коробки с нарезанными фруктами, остатки острого индийского блюда и немного соевого молока. Сэмми стал пить молоко прямо из пакета и оставил совсем немного, чтобы матери было с чем выпить утром кофе. Он понял, что хочет настоящего мяса, и решил отправиться в ресторан на Девятой улице, утолить голод бифштексом у стойки.

Выходя из дома, он чуть не налетел сзади на Пола Райса, направлявшегося к «бентли». У Сэма учащенно забилось сердце, он вспомнил свой коварный замысел. Он еще не решил, когда его осуществить. Видя, как Пол залезает в машину, он сказал себе, что напакостит этим же вечером, пока Райсов не будет дома. Проходя мимо «бентли», он помахал Аннализе, та в ответ тоже помахала рукой и улыбнулась.

— Сэм Гуч — очень милый мальчик, — сказала Аннализа Полу.

— Зато мамаша у него дрянь, — сказал Пол.

— Ты бы заканчивал свою войну с Минди Гуч!

— Уже закончил.

— Вот и хорошо, — сказала Аннализа.

— Минди Гуч и ее дурацкая собака мне осточертели.

— Собака? — удивилась Аннализа.

— Сегодня я велел адвокату отправить ей письмо. Хочу выгнать эту женщину, эту шавку, всю эту семейку из моего дома.

Даже для Пола это было чересчур. Аннализа прыснула:

— Твой дом, Пол?

— Совершенно верно, — ответствовал Пол, глядя поверх фуражки водителя. — Сегодня состоялась сделка с китайцами. Пройдет пара недель, и я смогу купить все квартиры в этом доме.

Аннализа ахнула:

— Почему ты мне не сказал?

— Говорю сейчас.

— Когда это произошло?

Пол посмотрел на часы:

— Минут сорок назад.

Аннализа запрокинула голову:

— Я поражена, Пол. Что же из этого следует?

— Идея моя, но провернули мы все вместе с Сэнди. Мы продали один из моих программных алгоритмов китайскому правительству в обмен на долю их фондового рынка.

— Разве такое возможно?

— Еще как! Я же сделал это. — И он без малейшей паузы обратился к водителю: — Планы меняются. Мы едем на вертолетную площадку в Уэст-Энде. — Он повернулся к жене и похлопал ее по бедру. — Я подумал, что нам лучше устроить праздничный ужин в Лодже. Знаю, тебе всегда хотелось там побывать.

— О, Пол!

Пол говорил о шикарном курорте в Адирондакских горах, по слухам, там было необычайно красиво. Аннализа читала про него несколько лет назад и говорила Полу, что мечтает отметить там их годовщину. Раньше это место стоимостью три тысячи долларов за ночь было слишком дорогим даже для них. Но Пол не забыл про ее мечту. Она заулыбалась и покачала головой. В последние месяцы Пол заставлял ее порой огорчаться, но все это пустяки. Пол остался Полом, он был чудесен в своей неподражаемой, невообразимой манере. Конни Брюэр не ошиблась: Аннализа любила мужа.

Сейчас он достал из кармана брюк черную бархатную коробочку. В ней лежал большой желтый бриллиант в окружении розовых камней — красивый, радующий глаз, такой непременно понравился бы Конни Брюэр. Аннализа надела кольцо на средний палец правой руки.

— Нравится? — спросил Пол. — Сэнди сказал, что у Конни есть похожий. Я подумал, тебе тоже может захотеться.

— Ах, Пол… — Она погладила его по голове. — Это такая прелесть! Я уже его обожаю.

Тем временем Сэм порылся в ящике с нижним бельем матери, нашел старые кожаные перчатки и засунул их за пояс своих джинсов. В ящике с инструментами, выуженном из битком набитого одежного шкафа, он отобрал маленькую отвертку, плоскогубцы, острый резак, кусачки для проволоки и моток изоляционной ленты. Все это он распихал по карманам и удостоверился, что пола длинной рубашки не позволяет разглядеть, что он при оружии. Поднявшись в лифте на этаж Филиппа и Инид, он прокрался по холлу и забрался по лесенке на первый этаж пентхауса.

Он оказался в маленьком коридоре перед служебным входом, где находился, как он знал, стальной щиток. Сэм натянул мамины перчатки, вооружился отверткой, отвинтил винты и снял щиток, закрывавший нишу с кабелями. У каждой квартиры был свой блок. Обычно на одну квартиру приходилось по два кабеля, и только для этажа Райсов, напичканного аппаратурой Пола, Сэм насчитал целых шесть. Он вытянул их из отверстия и разрезал белую оплетку, после чего соединил вперемешку разные провода, прижав соединения плоскогубцами. Все это он замотал изоляцией, потом задвинул провода обратно в стену. Он не мог заранее сказать, что теперь произойдет, но точно знал — переполох выйдет что надо.

Глава 16

Пол Райс, самая ранняя птаха, должен был первым вкусить всю прелесть «катастрофы Интернета», как это потом нарекли жильцы дома номер один. Но вышло так, что первой жертвой пал Джеймс Гуч. После триумфальных чтений накануне вечером («Продано четыреста двадцать экземпляров книги, а это практически рекорд!» — радовался Редмон) Джеймс должен был вылететь в Бостон из аэропорта Ла-Гуардиа первым рейсом, в шесть часов утра; дальнейшее его турне включало Филадельфию, Вашингтон, Сент-Луис, Чикаго, Кливленд, Хьюстон, Даллас, Сиэтл, Сан-Франциско и Лос-Анджелес. Его отсутствие должно было продлиться две недели. Поэтому ему пришлось встать в три часа ночи, чтобы успеть собраться. Собирался Джеймс шумно, с нервами. Неудивительно, что Минди тоже проснулась. В обычной ситуации она бы не пощадила того, кто помешал ее сну — ценнейшему достоянию современного человека, но в этот раз проявила понимание. Вчера вечером она была горда Джеймсом. Оказалось, что она не зря столько лет поддерживала мужа, хотя уже готова была смириться с тщетностью всех своих усилий. Она уже представляла огромные деньги, хлынувшие к ним рекой. Если книга принесет миллион, они смогут отдать Сэма в любой университет — хоть в Гарвард, хоть в английский Кембридж, что еще престижнее. Два миллиона — это, кроме университета для Сэма, собственный автомобиль с гаражом и выплата закладной за квартиру. Три миллиона — все это плюс маленький домик в Монтауке, Амагансетте или в округе Личфилд в Коннектикуте. Дальше этого воображение Минди уже не заходило. Она так привыкла к жизни в относительной нужде, что уже мало чего хотела.

— Зубную пасту взял? — спросила она, заглядывая в ванную к Джеймсу. — А расческу? Не забудь зубную нить.

— Уверен, в Бостоне есть аптеки, — огрызнулся Джеймс.

Минди опустила крышку на унитазе и села, наблюдая, как он роется в аптечке.

— Не хочу, чтобы ты беспокоился из-за мелочей, — объяснила она. — Тебе нужно будет полностью сосредоточиться на чтениях и на интервью.

— Минди, ты меня нервируешь, — не выдержал Джеймс, клавший в сумку Ziploc упаковку аспирина. — Тебе нечем заняться?

— В три часа ночи?

— Тогда свари мне кофе.

— Конечно!

И Минди поспешила в кухню. Сейчас Джеймс вызывал у нее сентиментальное чувство. За четырнадцать лет брака они ни разу не провели врозь больше трех ночей подряд, а теперь он уезжал на целых две недели! Будет ли она по нему скучать? Вдруг без него у нее все будет валиться из рук? Она одернула себя: что за глупости! Она взрослая женщина, почти все делающая сама. Ну, не совсем все: Джеймс уделял много времени Сэму. Как ей ни нравилось на него жаловаться, Джеймс был не так уж плох. Особенно теперь, когда он начал наконец зарабатывать деньги.

— Сейчас принесу тебе носки, — сказала Минди, подавая Джеймсу чашку с кофе. — Ты будешь по мне скучать? — Она задала этот вопрос, засовывая ему в чемодан несколько пар шерстяных носок, вся в мыслях о том, сколько пар ему понадобится на две недели.

— Я и сам могу, — пробормотал Джеймс, смущенный вниманием к себе. Минди нашла на одном носке дырочку и просунула в нее палец.

— У тебя дырявые носки, — сообщила она.

— Подумаешь! Мои носки никто не увидит.

— Так ты будешь по мне скучать?

— Не знаю, — честно признался Джеймс. — Может, буду, а может, и нет. Вдруг мне будет некогда?

В приступе предотъездной паники он выскочил из дому в четверть пятого. Минди собиралась снова уснуть, но от натянутых нервов ей оказалось не до сна. Почему бы не проверить рейтинг Джеймса на сайте Amazon? Компьютер заработал, но соединения с Интернетом не было. Странно! Она проверила провода, несколько раз включала и выключала компьютер. Браузер был ни при чем.

Пол Райс тоже был уже на ногах. Ровно в пять часов утра он намеревался запустить свой алгоритм на китайский фондовый рынок. Поэтому уже в половине пятого он сидел за рабочим столом, приготовив чашку кофе с молоком и находясь в полной готовности. По привычке он взял из серебряного стаканчика карандаш и проверил острие грифеля. После этого он включил компьютер.

Монитор зажегся привычным успокоительным светом — зеленым, цветом денег. Пол занес пальцы над клавиатурой, но… Ничего! Пол удивленно вскинул голову. При включении компьютера автоматически включались спутниковая система и Интернет. Он кликнул по иконке Интернета. Экран опустел. Он нашел ключ, отпер дверь у себя за спиной и осмотрел пирамиду жестких дисков. Питание было в порядке, но лампочки обмена сигналами не загорались. После секундного колебания он бросился вниз, в кабинет Аннализы, чтобы попробовать зайти в Сеть через ее компьютер, который он называл в шутку приспособлением из каменного века, но и здесь потерпел неудачу.

— Что за черт! — крикнул он.

За дверью, в главной спальне, Аннализа повернулась на другой бок и проснулась. На праздничном ужине накануне вечером Райсы и Брюэры выпили редких вин на пять тысяч долларов и прилетели на вертолете обратно в город только в два часа ночи. Голова у нее была как свинцовая. Она надеялась, что слышала возглас Пола во сне. Но нет!

— Ну и чертовщина! — крикнул он опять. Он был уже рядом, натягивал вчерашние брюки. Аннализа села в кровати.

— Пол?..

— Нет Интернета, будь я проклят!

— А я подумала… — пролепетала Аннализа, смешно жестикулируя спросонья.

— Где машина? Мне нужна эта долбаная машина!

— Машина в гараже. Но он, наверное, заперт.

Пол застегивал пуговицы на рубашке, пытаясь одновременно надеть туфли.

— Именно поэтому я хотел иметь парковочное место во внутреннем дворе! — крикнул он. — Именно для такого экстренного случая.

— Что случилось? — спросила Аннализа, спрыгивая с кровати.

— Не работает Интернет. Это значит, что мне крышка. Крышка всей долбаной китайской сделке. — И он выбежал из спальни.

— Пол? — Она бросилась за ним, свесилась с перил. — Что я могу сделать, Пол?

Но он уже вызывал в холле лифт. Кабина поехала к нему с первого этажа. Он посмотрел на часы, решил, что времени на ожидание нет, и побежал вниз по лестнице. Он вывалился в вестибюль и разбудил ночного портье, дремавшего в своем кресле.

— Мне нужно такси! — крикнул Пол задыхаясь. — Такси, мать твою!

И он выбежал на пустую улицу, размахивая руками.

Такси не было, пришлось трусить вверх по Пятой авеню. На Двенадцатой улице он наконец увидел такси и шлепнулся на сиденье.

— Угол Парк-авеню и Пятьдесят третьей улицы! — рявкнул он. — Давай, давай!

— На красный я не могу, сэр, — возразил таксист, разворачиваясь.

— Заткнись и поезжай! — взвизгнул Пол.

По дороге в Мидтаун он несколько раз умирал. Кто мог подумать, что по Нью-Йорку нелегко проехать даже до пяти утра? Он опустил стекло, просунул в окно голову и бранился на других водителей, разгоняя их мощными взмахами руки. В 4.53 такси подвезло его к зданию офиса.

Здание было заперто, пришлось целую минуту надрываться и лупить ногой в дверь, чтобы поднять дежурного. Еще две минуты ушло на путь наверх и на открывание стеклянной двери «Брюэр секьюритис» при помощи магнитной карточки. Несколько секунд на пробежку по коридору до своего кабинета. У своего компьютера он был в пять часов одну минуту сорок три секунды. Пальцы забарабанили по клавишам. Когда он закончил, часы показывали пять часов одну минуту пятьдесят шесть секунд. Он рухнул в кресло, откинулся, закрыл лицо ладонями. Опоздание в две минуты стоило ему двадцать шесть миллионов долларов.

У себя в доме номер один Минди Гуч выглянула из двери.

— Роберто, — обратилась она к швейцару, — куда-то подевался Интернет.

— Ничего не знаю, спросите своего сына, Сэма, — ответил швейцар.

В половине седьмого она разбудила Сэма.

— Куда-то подевался Интернет.

Сэм улыбнулся и зевнул.

— Скорее всего это из-за Пола Райса. У него там, наверху, столько аппаратуры! Она могла выбить Сеть во всем здании.

— Ненавижу этого типа! — прошипела Минди.

— Я тоже, — поддакнул ей Сэм.

Несколькими этажами выше пыталась зайти в Сеть Инид Мерль. Ей нужно было прочитать колонку, составленную с утра пораньше ее штатным колумнистом, чтобы украсить текст своим фирменным пафосом. Но компьютер барахлил, поэтому Инид, торопясь закончить работу до восьми часов, чтобы она появилась в Сети, а потом вошла в дневной выпуск газеты, позвонила Сэму. Сэм и Минди явились на зов уже через несколько минут. Минди осталась во фланелевой пижаме, только натянула сверху джинсы.

— Компьютеры не работают ни у кого, — сообщила она. — Сэм говорит, что это из-за Пола Райса.

— При чем тут он? — спросила Инид.

— Похоже, — ответила Минди, косясь на сына, — он нагромоздил там у себя слишком много мощной и, вероятно, незаконной компьютерной техники. Весь бальный зал миссис Хотон занял! — Видя, что Инид все еще сомневается, Минди добавила: — Сэм видел это собственными глазами, когда приходил помочь Аннализе Райс с ее компьютером.

Сама Аннализа взволнованно расхаживала по гостиной с сотовым телефоном в кулаке, когда вошла Мария.

— К вам пришли, — доложила Мария.

— Полиция?

— Нет, люди снизу.

Аннализа приоткрыла дверь на несколько дюймов.

— Да? — сказала она нетерпеливо.

Минди Гуч, не позаботившаяся убрать из-под глаз остатки вчерашней туши, попыталась протиснуться внутрь.

— Не работает Интернет. Мы считаем, что источник проблемы находится в вашей квартире.

— У нас тоже вырубилось! — выпалила Аннализа.

— Нам можно войти? — спросила Инид.

— Нет, нельзя, — ответила Аннализа. — Сюда уже едет полиция. Ничего нельзя трогать.

— Полиция? — ахнула Минди.

— Она самая. Это акт вредительства. Отправляйтесь по своим квартирам и ждите. — Она захлопнула дверь.

Инид повернулась к Сэму:

— Сэм?

Сэм посмотрел на свою мать. Та покровительственно погладила сына по голове.

— Сэм не в курсе дела, — проговорила Минди твердо. — Райсы — параноики, это всем известно.

— Что происходит в этом доме? — спросила Инид.

И все разошлись по своим квартирам.

У себя в гостиной Аннализа сложила руки на груди, покачала головой и опять зашагала взад-вперед. Раз Интернета лишился сразу весь дом, значит, Пол ошибается. Он позвонил ей в половине шестого утра и стал кричать о том, что потерял чертову уйму денег, утверждать, что кто-то пронюхал про сделку с китайцами и специально вывел из строя его домашние компьютеры. Это он настоял, чтобы она вызвала полицию, она так и поступила, но ее подняли на смех и посоветовали позвонить провайдеру, «Тайм Уорнер». Пришлось минут десять умолять, прежде чем ей пообещали прислать ремонтника во второй половине дня. Пол запретил ей кого-либо впускать в квартиру, прежде чем полиция снимет отпечатки пальцев и выполнит все прочие следственные действия.

У себя дома Минди достала из морозильника вафли.

— Сэм! — позвала она. — Ты будешь завтракать?

Сэм появился в дверном проеме с рюкзаком на спине.

— Я не хочу есть, — сказал он.

Минди положила одну вафлю в тостер.

— Как интересно! — сказала она.

— Что? — тревожно спросил Сэм.

— Эти Райсы. Полицию они вызвали — из-за какого-то сбоя Интернета! — Тостер выплюнул вафлю, она положила ее на блюдце, намазала маслом и дала Сэму. — С этими приезжими вечно так! Они не понимают, что в Нью-Йорке может произойти все, что угодно.

Сэмми молча кивнул. У него было сухо во рту.

— Когда ты вернешься из школы? — спросила Минди.

— Наверное, как обычно, — промямлил Сэм, глядя на вафлю.

Минди отрезала кусок от вафли, предназначавшейся Сэму, и отправила себе в рот, потом вытерла тыльной стороной ладони масло со рта.

— Когда бы ты ни вернулся домой, я буду здесь, — сказала она. — Хочу взять отгул. Я глава домового комитета, кому, кроме меня, разбираться с этой ситуацией?

В трех кварталах оттуда, в доме Билли Личфилда, с Интернетом все было в порядке. Проведя бессонную, тревожную ночь, Билли усердно проверял блоги, посвященные искусству, сайт The New York Times и всех мыслимых газет на предмет упоминания креста Марии Кровавой. Упоминаний не было, зато нельзя было пройти мимо сообщений во всех финансовых разделах о сделке Сэнди Брюэра с китайским правительством, ценой которой была доля на китайском фондовом рынке, и бурной реакции на нее. В редакционных статьях двух крупных газет подвергалась сомнению нравственность таких совместных действий богатых персонажей финансового мира и высказывалось подозрение, что из этого может вырасти некое сверхправительство, влияющее на политику других стран. Это явно противоправно, но законов, позволяющих противостоять этому, пока не придумали…

В сетевых дневниках упоминался не только Сэнди Брюэр. Нашлось там место и Джеймсу Гучу. Кто-то снял его сотовым телефоном на творческой встрече в магазине «Барнс энд Ноубл» и разместил видеозапись в Snarker и YouTube, и теперь все, кому не лень, критиковали прическу Джеймса, его очки, манеру говорить. Его обзывали «говорящим овощем», «очкастым огурцом». Бедный Джеймс, подумал Билли. Такой смирный, скромный человек! Непонятно, почему он превратился в центр отрицательного внимания. Наверное, дело в его успехе. Успех — это подобие преступления, решил Билли.

Манхэттен, Мидтаун, несколько минут спустя. Сэнди Брюэр, опухший, в дурном настроении после злоупотребления спиртным накануне вечером, заходит в офис «Брюэр секьюритис», берет с кресла мягкий баскетбольный мяч, идет с ним в кабинет Пола Райса и бросает мяч Полу в голову. Пол подскакивает на месте.

— Ты сдурел, Райс? Совсем не в себе? — заорал Сэнди. — Двадцать шесть миллионов баксов! — С багровым от злости лицом он навис над столом Пола. — Лучше верни эти деньги, иначе ты уволен!

* * *

Поскольку Филипп находился в Лос-Анджелесе, Тайер Кор неплохо проводил время в его апартаментах, попивая его кофе и красное вино и время от времени занимаясь сексом с его подружкой. Тайер был слишком большим эгоистом, чтобы добиваться как любовник высоких показателей, но порой, когда Лола была не против, он соизволял предаваться с ней этому занятию. Она заставляла его пользоваться презервативом, иногда даже двумя, поскольку не доверяла ему, отчего секс доставлял меньше удовольствия. Зато это компенсировалось восторгом от того, что все происходило в постели Филиппа.

— Знаешь, ты не любишь Филиппа, — произносил потом Тайер.

— Нет, люблю, — возражала Лола.

— Врешь! — настаивал Тайер. — Разве влюбленная женщина станет заниматься сексом с другим в постели любимого?

— У нас с тобой не секс, — отвечала на это Лола, — просто мне скучно.

— Большое спасибо.

— Ты же не ждешь, что я в тебя влюблюсь? — спрашивала его она, кривясь так, будто съела какую-то гадость.

— Я постоянно вижу, как в квартиру заходит какой-то молодой человек. Кто это? — спросила однажды Лолу Инид. Она заглянула попросить взаймы картридж для принтера. Вечно она «занимала» у Филиппа что-нибудь в этом роде, и Лола не переставала удивляться, почему бы ей не отправиться за всем этим в «Стэплс», как делают остальные люди.

— Знаете, такие вещи можно заказывать на дом прямо по Интернету, — сообщила ей Лола на этот раз, сложив руки на груди.

— Знаю, милочка, но так гораздо интереснее, — призналась Инид, роясь в ящиках Филиппа. — Вы не ответили на мой вопрос насчет молодого человека.

— Мало ли… — небрежно сказала Лола. — Какой он из себя?

— Высокий, очень привлекательный, волосы светлые, рыжеватые, выражение лица пренебрежительное.

— А, этот! — Лола кивнула. — Это Тайер Кор, мой приятель.

— Я так и подумала, — кивнула Инид. — Иначе трудно представить, зачем ему проводить столько времени в квартире Филиппа. Кто он, чем занимается?

— Он ведет колонку сплетен, совсем как вы.

— Где?

— На сайте Snarker, — сказала Лола нехотя. — Он собирается стать прозаиком. Может, когда-нибудь возглавит телеканал. У него ума палата. Все говорят: чем бы он ни занялся, его ждет успех.

— Тогда понятно. — Инид нашла картридж и выпрямилась. — Теперь я точно знаю, кто это. Знаете, Лола… — Она замялась. — Меня немного тревожит правильность ваших суждений о людях. Напрасно вы пускаете человека такого сорта в квартиру Филиппа. Не уверена даже, что такого можно пускать к нам в дом.

— Он мой друг! — возмутилась Лола. — Разве мне нельзя иметь друзей?

— Не хочу вмешиваться не в свое дело, — вежливо сказала Инид. — Просто решила дать вам хороший совет.

— Благодарю вас, — ответила Лола многозначительным тоном и проводила пожилую даму к двери. После ее ухода вышла на цыпочках в коридор и исследовала глазок в двери соседки. Вдруг та и сейчас к нему прильнула? Много ли разглядит старуха в такую дырочку? Выходило, что много, даже слишком. Возвращаясь в квартиру Филиппа — ее и Филиппа, мысленно поправилась Лола, — она сочиняла версию, объяснявшую визиты Тайера. Помощь Филиппу в предсценарных исследованиях? Или это она помогает Тайеру, задумавшему роман? То и другое звучало вполне невинно. Видеть происходящее в квартире Инид не могла, так откуда ей знать, чем Лола с Тайером занимаются?

Лола не собиралась далеко заходить в своей связи с Тайером Кором. Она знала, как это опасно, но именно опасность ее и волновала. К тому же неопределенность отношений с Филиппом служила оправданием ее поведения: она говорила себе, что нуждается в запасном варианте на случай, если с Филиппом ничего не выгорит. Да, на роль утешительного приза Тайер Кор не очень годился, зато он многих знал и часто хвастался ценными связями.

Впрочем, через несколько дней Филипп должен был вернуться, и Лола предупредила Тайера, что они вот-вот расстанутся. Тайеру это не понравилось — не потому, что он боялся заскучать без Лолы, просто ему нравилось болтаться в доме номер один. Здесь его устраивало буквально все, даже просто входя в это здание на Пятой авеню, он чувствовал себя сверхчеловеком. Прежде чем войти, он часто оглядывался — вдруг кто-нибудь его видит? — и наслаждался каждой секундой. Швейцаров он миновал, небрежно взмахивая рукой со словами: «Наверх, к Филиппу Окленду». Швейцары смотрели на него с подозрением — и он догадывался, что вызывает у них неодобрение, даже неприязнь, — но останавливать его они не смели.

В это утро Тайер, явившись в квартиру Филиппа, предложил Лоле открыть какой-нибудь порносайт. Лола ела картофельные чипсы, громко хрустя, — ради самого хруста, подумалось Тайеру.

— Не получится! — отрезала она.

— Почему? Ты что, ханжа?

— Нет. Интернет накрылся. Все этот Пол Райс! По крайней мере все так говорят. Инид утверждает, что они попытаются его выселить. Не знаю, получится ли, но теперь весь дом его ненавидит.

— Пол Райс? — небрежно переспросил Тайер. — Тот самый? Муж Аннализы, гламурной шлюшки?

Лола пожала плечами:

— У них денег куры не клюют. Она разъезжает на «бентли», а шмотки ей присылают прямо из модных салонов. Ненавижу ее!

— А я ненавижу их обоих, — высказался Тайер с улыбочкой.

Решив не медлить, Минди и Инид объявили внеочередное собрание домового комитета. Направляясь вниз, к Минди, Инид задержалась у двери Филиппа. До нее донеслись голоса — Лолы и, наверное, этого типа по имени Тайер Кор. То ли девица решила не прислушиваться к ее словам, то ли она просто дурочка. Инид постучала в дверь.

Голоса сразу стихли. Инид постучалась снова.

— Лола! — позвала она. — Это я, мне надо с вами поговорить.

Она услышала шушуканье, потом дверь открылась.

— Здравствуйте, Инид! — пропела Лола, изображая радость.

Инид протиснулась мимо нее и увидела Тайера Кора — тот чинно сидел на диване со сценарием в руках.

— Хэлло! — поприветствовала она его. — Вы кто?

Тайер мигом преобразился в пай-мальчика — образ, с которым он старался расстаться последние пять лет. Он встал и приветливо протянул руку:

— Тайер Кор, мэм.

— Инид Мерль, тетка Филиппа, — сухо представилась пожилая дама.

— Надо же, Лола не говорила мне, что вы приходитесь Филиппу тетей.

— Вы друг Филиппа?

— Да, его и Лолы. Мы с Лолой обсуждали мой сценарий. Я надеюсь получить от Филиппа ценные советы. Но, вижу, у вас с Лолой свой разговор. — Тайер кротко переводил взор с Инид на Лолу и обратно. — Пожалуй, я пойду. — И он схватил свою куртку.

— Сценарий не забудьте! — напомнила ему Инид.

— Конечно, — сказал Тайер и переглянулся с Лолой. Та натянуто улыбнулась. Тайер прихватил сценарий и вышел в коридор, сопровождаемый Инид.

Вниз они ехали молча. Тайера это устраивало. В голове у него буквально теснились мысли, и ему не хотелось потерять их нить. За истекшие полчаса он набрал материала сразу для нескольких записей в блоге. Дом номер один оказался очагом интриг, и Тайер надеялся накропать целый сериал про события в этом гадюшнике. Называться это будет «Кооператив». Или, скажем, «Из жизни богатых и привилегированных».

— До свидания! — твердо сказала ему Инид под звук открывающихся дверей лифта. Тайер кивнул ей и исчез. Для энергичного нападения на жильцов дома номер один ему требовалось одно — постоянное поступление сведений. Он посмотрел на унесенные из квартиры бумаги и ухмыльнулся. Это был первый вариант сценария Филиппа Окленда, рабочее название — «Мария Кровавая». Филипп будет рвать и метать, если обнаружит, что Лола выпустила из дома его незаконченный сценарий. Ничего, утечки не произойдет, пока она остается хорошей и послушной девочкой. Теперь, решил Тайер, не он будет навещать ее, а она его: пусть держит его в курсе развития событий в доме. Когда устанет рассказывать, может сделать ему минет.

Инид позвонила в дверь Минди. Дверь открыл Сэм. Он решил не идти в школу, сказавшись больным. Мальчик привел Инид в крохотную гостиную, где троица — весь домовой комитет — повела яростный спор о Поле Райсе.

— Разве мы не можем заставить его пустить в квартиру людей из «Тайм Уорнер»?

— Конечно, можем! Монтеры есть монтеры. К тому же он наносит ущерб другим жильцам. Если откажется, надо будет обратиться к юристу, обслуживающему здание.

— Пытался кто-нибудь с ним поговорить?

— Все пытались! — заявила Инид. — С ним невозможно иметь дело!

— А его жена? Может, кто-нибудь обратится к ней?

— Попытаюсь еще раз, — вызвалась Инид.

За стенкой Сэм Гуч, лежавший в постели, делал вид, что читает мамин New Yorker. Он оставил дверь приоткрытой, чтобы ничего не упустить из разговора. Он смотрел в потолок и был исключительно доволен собой. Да, его поступок всполошил весь дом, он до смерти боялся, что его разоблачат, но ради того, чтобы поквитаться с Полом Райсом, он был на все готов. Сэм полагал, что теперь этот человек перестанет донимать всех, особенно его маму. Сам он ничего Полу не скажет, но, столкнувшись с ним в вестибюле дома, так на него взглянет, что тот сразу сообразит, чьих это рук дело. А доказать, надо надеяться, ни за что не сумеет!

Через несколько минут Инид постучала в дверь Райсов. Домработница Мария чуть приоткрыла дверь и сказала в щель:

— Никаких посетителей.

Инид сунула в щель палец.

— Не глупите. Мне нужна миссис Райс.

— Инид? — раздался голос Аннализы. Она вышла в холл и прикрыла за собой дверь. — Мы не виноваты.

— Конечно, нет.

— Причина в том, что Пола все ненавидят.

— Кооператив — все равно что частный клуб, — стала объяснять Инид. — Особенно в таком доме, как наш. Вам не обязательно восторгаться жильцами, но ладить приходится со всеми, иначе не избежать полного крушения. Сначала до посторонних доходит информация, что жить тут не так уж хорошо, потом валится цена на квартиры. А это, дорогая моя, никому не нравится.

Аннализа стояла, не поднимая глаз. Инид продолжала:

— Таков неписаный кодекс поведения. Мы не можем допустить, чтобы одни соседи оскорбляли других. Да, дом номер один — шикарное здание. Но одновременно это — жилище многих людей, их святилище. Если святилище становится небезопасным, люди начинают испытывать гнев. Мне страшно за вас с Полом, я боюсь того, что может случиться, если вы не впустите к себе монтера из «Тайм Уорнер».

— Он уже здесь, — сообщила Аннализа тихо.

— Вот как! — поразилась Инид.

— Его впустили через служебный вход. Полагаю, вы захотите с ним поговорить.

— Не откажусь, — кивнула Инид.

Она последовала за Аннализой к двери, ведшей к лестнице. Монтер держал в кулаке пучок кабелей.

— Их перерезали, — бросил он хмуро.

— Привет, Роберто! — Филипп Окленд вошел в дом номер один по Пятой авеню с чемоданом. — Как дела?

— Тут такое творилось! — Роберто рассмеялся. — Вы многое пропустили.

— Неужели? Что именно?

— Крупный скандал. С миллиардером, Полом Райсом Но ваша тетушка все уладила.

— Конечно, — сказал Филипп уже от двери лифта. — Как всегда.

— Как потом оказалось, кто-то перерезал кабели, идущие в апартаменты миллиардера. Кто это натворил, никто не знает. Потом Райс вызвал полицию. Сцена между Минди Гуч и Полом Райсом. Ох, и ненавидят они друг друга! Теперь Райс заставляет кооператив установить видеокамеры на лестницах, а миссис Гуч ничего не может с этим поделать. Ну и бесновалась она! Миссис Райс теперь ни с кем не разговаривает. Когда она спускается, домработница нам звонит, мы подзываем водителя с машиной к самому подъезду. Правда, на них никто не держит зла, ведь кабели-то кто-то перерезал, да и Пол Райс дал швейцарам по тысяче баксов, чтобы охраняли его жену. Теперь любой, кто входит в здание, даже посыльный из химчистки, должен регистрироваться и показывать удостоверение личности. Тюрьма, да и только! Некоторые думают, что во всем виноват приятель вашей подружки.

— Что?! — Филипп, жавший на кнопку лифта, резко опустил руку.

— Этот лифт торопиться не умеет! — засмеялся Роберто.

В кабине лифта Филипп от волнения трижды давил на кнопку тринадцатого этажа. Что за ерунда здесь творится?

В Лос-Анджелесе он без продыху трудился над исправленной версией сценария сериала «Подружки невесты встречаются вновь». Первые дни он о Лоле даже не вспоминал. Она звонила ему раз десять, но он не отвечал на звонки. На третий вечер в Лос-Анджелесе он попытался с ней связаться, полагая, что застанет ее еще у матери. Но там ее не оказалось. Она уже была в Нью-Йорке, в его квартире.

— Лола, мы должны это обсудить, — сказал он.

— Я уже переехала. Думала, это предусмотрено планом. Я распаковала все свои вещи. Они заняли только угол в стенном шкафу в спальне. Кое-что из твоей одежды я спрятала в хранилище в подвале. Надеюсь, ты не возражаешь? — спросила она, словно вдруг сообразила, что он может запротестовать.

— Это не самая блестящая идея, Лола.

— Почему? Ты предложил мне к тебе переехать. Помнишь, на Мастике? Если теперь ты говоришь, что больше меня не любишь… — И она заплакала.

Ее слезы разжалобили Филиппа.

— Этого я не говорил. Ты мне небезразлична, Лола. Просто…

— То ты утверждаешь, что я тебе небезразлична, то не хочешь, чтобы я была рядом. Хорошо, я уйду. Стану жить на улице.

— Тебе не обязательно жить на улице, Лола.

— Мне двадцать два года. — Она всхлипнула. — Ты меня соблазнил, заставил в тебя влюбиться. А теперь губишь мою жизнь.

— Прекрати, Лола. Все образуется.

— Так ты меня любишь?

— Обсудим это, когда я вернусь, — уступил он.

— Знаю, ты еще не готов это сказать, — защебетала она, — но ты это скажешь. Пока идет период притирки. Да, чуть не забыла: твоя подружка Шиффер Даймонд встречается с неким Дереком Браммингером. Об этом писала Post. Потом, я сама видела, как они утром выходят из дома. Он не очень хорош: старый, плохая кожа. Казалась бы, кинозвезда могла бы найти себе кого-нибудь получше. Но видно, не может. Вообще-то она сама уже не молода.

Филипп некоторое время молчал.

— Алло, алло! — окликнула его Лола. — Ты меня слышишь?

Значит, она вернулась к Браммингеру, думал Филипп. Сначала сказала ему избавиться от Лолы, а потом… Почему он решил, что она изменилась?

Сейчас, едва войдя в квартиру, он крикнул:

— Лола! Что это за история про твоего дружка?

Но Лолы дома не оказалось. Филипп оставил чемодан на кровати и постучался к своей тете. Лола была у Инид.

— Филипп! Вот ты и дома! — Лола бросилась ему на шею. Он, хлопая ее по спине, вопросительно смотрел на тетушку, та улыбалась и возводила глаза к потолку. — Инид показывала мне свои книги по садоводству, — тараторила Лола. — Весной я займусь твоей террасой. Инид говорит, там можно выращивать в ящиках тюльпаны. Пусть у нас будут цветы!

— С приездом, Филипп. — Инид медленно встала с кушетки. После двухнедельного отсутствия Филипп особенно ясно увидел, как она стара. Скоро он ее лишится и тогда станет по-настоящему одинок. От этой мысли у него изменилось настроение. Какое счастье, что у него есть тетка, что Лола осталась в его квартире и ладит с Инид! Может, все в конце концов уладится.

— Хочу показать тебе, что я сделала в кухне, — нетерпеливо сказала Лола.

— Ты заходила туда? — спросил он с шутливым удивлением и последовал за ней к себе в квартиру, где она продемонстрировала ему плоды своих усилий. Да, после этой перестановки в кухонных шкафах он никогда ничего не найдет. — Зачем ты это сделала? — Филипп открывал шкафчик, где раньше держал кофе и приправы и где теперь громоздились тарелки.

Лола выглядела раздавленной.

— Я думала, тебе понравится.

— Мне нравится. Так лучше, — соврал он, осмотрев, к чему еще она приложила руку. Он опасливо открыл шкаф в спальне. Половины его одежды — пиджаков и рубашек, висевших в строгой последовательности долгие годы, — там не оказалось. Теперь там в беспорядке висели, как елочные украшения, Лолины вещи.

— Ты забыл про меня? — Она подошла к нему сзади и запустила руки ему в джинсы. Потом опрокинулась на кровать.

Филипп мгновенно возбудился — вот что значит две недели без секса! — и забросил ее ноги себе на плечи. Однако всего секунду он созерцал роскошь, которую она выставила ему на обозрение, и понял, что хотел совсем не этого. Но ему предлагалось только это, и он не стал мешкать.

Потом, рыская по кухне в поисках убранных неведомо куда винных бокалов, Филипп снова спросил:

— Так что это за история про то, как какой-то твой приятель перерезал интернет-провода, идущие в апартаменты Райсов?

Лола тяжело вздохнула:

— Все это ужасная Минди Гуч! Она меня подставляет, ведь Джеймс, ее муженек, все время пытается за мной приударить у нее за спиной. Вот она и обвинила во всем Тайера Кора. Помнишь, мы праздновали с ним Хэллоуин? Тайер заглядывал сюда всего пару раз — он хочет стать сценаристом, вот я и пыталась ему помочь. Штука в том, что Тайер пишет в Snarker про Минди и ее мужа, поэтому Минди решила ему отомстить. Когда это случилось, Тайера не было в доме.

— Он часто здесь бывал? — спросил Филипп, полный подозрений.

— Я же тебе говорю: всего пару раз, точно не помню.

В соседней квартире Инид огорченно качала головой, убирая книги по садоводству. Она все перепробовала, лишь бы избавиться от Лолы: заставляла ее искать в трех дорогущих супермаркетах на Шестой авеню некую особенную консервированную фасоль, водила на ретроспективу Дэмиена Херста с дохлыми коровами и акулами, даже знакомила ее с Флосси — все без толку. Лола утверждала, что тоже обожает именно эту фасоль, что признательна Инид за знакомство с подлинным искусством. Даже Флосси ее не смутила: Лола упросила старуху рассказать о юных годах и о карьере манекенщицы и внимала рассказу, сидя в изножье кровати. Инид поняла, что недооценила цепкость Лолы. После «катастрофы с Интернетом», когда Инид снова приперла Лолу к стенке в связи с ее отношениями с Тайером Кором, та с невинным видом заявила: «Вы были правы, Инид, он подонок. Я с ним больше не разговариваю».

В отличие от Минди Гуч Инид не поверила, что кабели Пола Райса перерезал Тайер Кор. Он был наглецом и, как все наглецы, трусом. Такие опасаются конкретных действий и предпочитают подгадить другим, ничем не рискуя, например, сидя за монитором компьютера. Своими обвинениями Минди отвлекала внимание от настоящего виновника, а им был, как подозревала Инид, Сэм Гуч.

К счастью для Сэма, полиция провела расследование кое-как. Случившееся было квалифицировано как шалость, следствие вражды между жильцами. Подобные шалости совершались все чаще в жилых домах даже самого высокого класса. Соседи бойко кляузничали друг на друга: кто-то стучит шваброй в потолок, кто-то срывает чужие рождественские украшения, кто-то страдает от сигаретного дыма, проникающего в квартиры некурящих и грозящего их детям раком. «Я всем говорю: «Живите сами и дайте жить другим», — сказал один из полицейских Инид. — Но вы знаете, какие теперь люди. Денег слишком много, а места мало. И с манерами беда. Отсюда и взаимная ненависть».

Между жильцами дома номер один всегда происходили мелкие стычки, но до сих пор всех примиряла общая гордость за свой престижный дом. Вероятно, равновесие нарушили Райсы, значительно превосходившие благосостоянием всех остальных. Пол грозил иском, поэтому Инид пришлось сделать Минди суровое внушение, напомнив, что если Пол Райс выполнит свою угрозу, то жильцам придется платить штраф, а это отразится на всех в виде повышения ежемесячных эксплуатационных расходов. Взглянув на ситуацию с точки зрения финансов, то есть узрев угрозу лично для себя, Минди присмирела и даже согласилась письменно извиниться перед Полом и Аннализой Райс. Установилось хрупкое перемирие, но подробности дрязг просочились в Snarker. Инид была уверена, что информация попадает туда от Лолы, но как это доказать? Сама Инид была совершенно ни при чем, однако Минди теперь не давала бедняжке проходу: останавливала в холле, спрашивала, читала ли Инид очередную грязную запись, и при отрицательном ответе пересылала ее той по электронной почте.

— Так не может продолжаться! Надо что-то предпринять! — завопила Минди однажды утром. Инид вздохнула:

— Если вас это так задевает, наймите этого парня на работу.

— Что?! — воскликнула Минди в гневе.

— Наймите его, — повторила Инид. — Он большой трудяга, раз с таким старанием пишет о нашем доме. Какой-то умишко у него есть — он умеет составлять фразы, иначе вы бы так не сердились. Дайте ему достойную зарплату и заставьте вкалывать. Тогда у него не будет времени писать всякую чушь. Только не платите слишком много, чтобы не накопил денег и не ушел. Обеспечьте его страховкой и бонусами, возьмите дармоеда в оборот — и он больше не будет вас беспокоить.

Если бы все проблемы решались с такой же легкостью! С этой мыслью Инид отправилась на кухню, заварила чай и стала пить с осторожностью, чтобы не обжечься. Подумав, она понесла чай в спальню. Отключила телефоны, расстелила постель и впервые за много лет улеглась в разгар дня. Глаза сами закрылись. Стара она стала для подобных драм.

Последние события в доме номер один превратили Пола Райса в еще большего параноика и поклонника всего таинственного, чем раньше. Он то и дело срывался по поводам, которые прежде оставляли его равнодушным. Он орал на Марию, когда та неправильно складывала его джинсы, а после кончины одной из его драгоценных рыбок обвинил в умышленном убийстве Аннализу. Это переполнило чашу ее терпения, и она отправилась с Конни Брюэр на спа-курорт в Массачусетс на шесть дней. Полу предстоял уик-энд в одиночестве. Последнее время он посвящал все уик-энды своим собственным интересам, но ценил преимущество иметь рядом Аннализу. Ее отъезд, даже ненадолго, напугал его: вдруг она его бросит?

Сэнди Брюэру, судя по всему, были чужды подобные тревоги.

— Эй, пижон, — обратился он к Полу, заглянув к нему в кабинет, — девчонок в эти выходные не будет. Может, поужинаешь у меня? Хочу тебя кое с кем познакомить.

— С кем? — спросил Пол. После той вспышки бешенства у Сэнди Пол не сводил с него глаз, ища свидетельства намерения найти ему, Полу, замену. Но вместо этого обнаружил, что Сэнди оплачивает услуги эскорт-агентств, подбирающих ему проституток для бизнес-поездок. Не собирается ли Сэнди в отсутствие Аннализы подсунуть шлюху и ему?

— Подожди, увидишь, — загадочно ответил Сэнди. Пол принял приглашение с мыслью, что если он приведет проститутку, то когда-нибудь это можно будет использовать для давления на партнера.

Сэнди любил демонстрировать, чего он добился упорным трудом. Ужин на три персоны был накрыт в его столовой, где висели два огромных полотна кисти Дэвида Салле. Третьим за ужином оказался вместо проститутки мужчина по имени Крейг Акио. Пол пожал Крейгу руку, заметив только, что тот моложе его и что у него черные пронзающие насквозь глаза. Сначала они наслаждались белым вином редкого сорта и супом из морепродуктов.

— Я восхищаюсь тем, что вы делаете, Пол, — обратился к нему Крейг Акио с другого конца стола из полированного красного дерева. — Ваша последняя работа попросту гениальна!

— Благодарю, — коротко отозвался Пол. Он привык, что его называют гением, и отнесся к комплименту как к должному.

— Жду не дождусь, когда начну работать вместе с вами.

Пол замер, не донеся ложку до рта. Такого поворота он не ожидал.

— Вы переезжаете в Нью-Йорк? — спросил он.

— Уже нашел квартиру в новом здании Гуотми. Это шедевр современной архитектуры!

— На Уэст-Сайд-хайвей, — весело уточнил Сэнди.

— Ничего, я привык к автомобилям. Я вырос в Лос-Анджелесе.

— Где вы учились? — спросил Пол ровным голосом, хотя это давалось ему с трудом. Сэнди мог бы сначала предупредить его о новом партнере.

— В Массачусетском технологическом институте, а вы?

— В Джорджтауне, — ответил Пол. Он смотрел поверх головы Крейга на картины Дэвида Салле. Обычно он не обращал внимания на такие вещи, но сейчас не мог не испугаться персонажей картин — двух шутов с радостными и в то же время свирепыми гримасами на лицах. Пол поспешно глотнул вина. Он не мог этого объяснить, но шуты вдруг показались ему живыми людьми, потешающимися над ним.

До конца ужина разговор шел только о предстоящих выборах и об их влиянии на бизнес. Затем все перешли в кабинет Сэнди, к коньяку и сигарам. Предложив гостям сигары, Брюэр заговорил об искусстве, хвастаясь своим недавним ужином с неким Дэвидом Порши.

— Билли Личфилд — хороший друг моей жены, — продолжал он. — Когда вы женитесь, он вашей жене станет хорошим другом, — объяснил он Крейгу Акио. — Это он свел нас с Порши, главным человеком в Метрополитен-музее. Порши знает об искусстве все, что неудивительно. Благодаря ему я и задумался о пополнении моей коллекции, о переходе с новых мастеров на старых. Как ты считаешь, Пол? Новую вещь может приобрести любой, верно? Дело только в деньгах. Но кто бы что ни говорил, неизвестно, сколько эта вещь будет стоить через пять или даже через два года. Может, вообще ничего.

Пол помалкивал, Крейг оживленно кивал. Сэнди, желая усилить впечатление, открыл сейф.

Конни выполнила просьбу Билли: она заперла крест в сейф в кабинете Сэнди, чтобы иметь возможность любоваться им, когда захочется. Тем не менее она старалась сохранять приобретение в тайне — в отличие от мужа. Когда Билли впервые предложил Сэнди купить крест, тот остался равнодушен, сочтя его очередной антикварной безделушкой, которую загорелось заиметь его жене. Конни убеждала его, что это настоящая старина, но Сэнди не обращал внимания на эти уговоры, пока не познакомился с Дэвидом Порши. Дэвид был настоящим ценителем искусства. В тот вечер, вернувшись домой, Сэнди рассмотрел крест вместе с Конни, начиная понимать: это действительно ценность. Больше всего ему льстило, какое удачное приобретение он сделал. Такой штуковины не было больше ни у кого. И теперь он взял за правило заманивать доверенных гостей к себе в кабинет после ужина и хвастаться раритетом.

Сейчас, сняв черный шнурок с замшевой упаковки, Сэнди провозгласил:

— Сейчас вы увидите нечто редкостное. Этому позавидовал бы любой музей. — Не выпуская крест из рук, он позволил Крейгу и Полу им любоваться.

— Откуда у вас это? — воскликнул удивленный Крейг Акио.

— Такое не всякому удается, — ответил Сэнди Брюэр, убирая крест в сейф. Попыхтев сигарой, он продолжил: — Такие вещи сами находят себе владельцев. Подобно ей, и вы, Крейг, сами нас нашли. — Сэнди повернулся к Полу и выдохнул в его сторону дым. — Я жду, чтобы ты, Пол, научил Крейга всему, что знаешь сам. Вы будете работать в тесном контакте. Во всяком случае, сначала.

Последние слова — «во всяком случае, сначала» — насторожили Пола. А что потом? До него вдруг дошло, что подразумевает Сэнди, говоря об обучении Крейга: когда Пол обучит новичка, его уволят. Работу Пола может и должен выполнять один человек: работа эта тайная, в ней важна интуиция, главное в ней — импровизация. Полу показалось, что он весь горит. Он вскочил и попросил воды.

— Воды? — пренебрежительно отозвался Сэнди. — Надеюсь, ты не превращаешься в хлюпика?

— Я еду домой, — сказал Пол.

Он ушел от Сэнди разъяренный. Сколько пройдет времени, прежде чем Брюэр укажет ему на дверь? Он перешел тротуар, залез в «бентли», в сердцах хлопнул дверцей. Водитель запустил мотор. Может, он и машины лишится? Вместе со всем остальным? В сложившейся ситуации потеря этой работы означала конец всему, к чему он уже привык. Придется сменить образ жизни, переехать в более скромную квартиру. Пока денег у него было полно, но их количество изменялось день ото дня, завладеть ими было так же проблематично, как горшочком с золотом на краю радуги. Правильнее было бы поймать самый выгодный момент — вот тогда ему обломился бы целый миллиард!

Из головы у Пола не выходил Сэнди с его намерением нанести подлый удар. Следующие тридцать шесть часов Пол провел дома, в полной панике. К утру воскресенья его уже не могли успокоить даже рыбки, поэтому он решил совершить пешую прогулку. На пути к двери увидел на столике номер The New York Times. Расстелив газету на ковре в гостиной, он стал бездумно листать страницы.

Решение проблемы с Сэнди пришло само собой, оно скрывалось в разделе «Искусство». Там красовалась статья с портретами королевы Марии, посвященная загадке креста Марии Кровавой. Дэвид Порши, познакомившись с Брюэрами и заподозрив, что Сэнди скупает краденые исторические ценности, позаботился о появлении в прессе этой статьи.

Прочитав ее, сидя корточках, Пол Райс прозрел. Все просто! Он опрокинулся на ковер, обдумывая, как распорядиться полученной информацией. Варианты плодились в его мозгу с необыкновенной скоростью. Пока Сэнди, обвиненный в приобретении краденой драгоценности, будет выпутываться из этой непростой ситуации, ему будет не до увольнения Пола. А Пол пойдет дальше: свалив Сэнди, усядется на его место. Фонд окажется в его распоряжении, Сэнди же, заработавшему судимость, будет запрещено заниматься биржевой торговлей. Он, Пол, все приберет к рукам! Только так можно обеспечить себе полную безопасность.

Он захватил с собой газету и отправился в интернет-кафе на Астор-Плейс. Порывшись в Сети, он нашел все, что хотел, и зарегистрировал электронный адрес на имя Крейга Акио. Потом сочинил письмо о том, что он, Крейг Акио, видел крест в доме Сэнди Брюэра. Это письмо Пол отправил тому журналисту, который написал материал в The New York Times. По привычке он перечитал свой текст, остался доволен и нажал кнопку «Отправить».

Шагая по суетному даже в выходной день Бродвею, Пол впервые за несколько дней чувствовал себя спокойно. Входя в дом номер один, он с ухмылкой подумал, что в век информационных технологий никто ни от чего не застрахован. Никто, кроме него, — по крайней мере пока.

Глава 17

Билли Личфилду апрель принес не только весенние ливни, но и изнуряющую зубную боль. Отвратительная по года усугублялась хождениями к зубному врачу, и этому не было видно конца. К стоматологу его погнало превращение тупой боли в боль совершенно невыносимую. Рентген показал, что у него не в порядке сразу два корня. Требовалась немедленная операция. Он замучился ходить к врачу, устал от новокаина, антибиотиков, кашеобразной пищи. Для облегчения боли он глотал викодин.

— Не понимаю! — ныл Билли в кресле дантиста. — У меня за всю жизнь не было кариеса!

Конечно, Билли немного преувеличивал, однако он действительно привык гордиться своими белыми, ровными зубами, а все стоматологические проблемы сводились только к скобам, которые он носил в детстве два года.

Дантист пожал плечами:

— Привыкайте, с возрастом от этого никуда не денешься. Ухудшается обмен веществ, и первыми реагируют зубы.

Это привело Билли в еще более угнетенное состояние — он налег на прозак. Личфилд никогда не был рабом своего организма, и этот новый опыт он находил не только унизительным, но и способным перечеркнуть все его жизненные достижения. Правы философы: все рано или поздно кончается разложением и смертью, которая уравнивает всех.

Однажды, приходя в себя после очередного несправедливого обращения с его челюстью (ему удалили зуб и вкрутили на его место стальной винт, и теперь следовало дожидаться, пока в лаборатории изготовят искусственный зуб), он вздрогнул, услышав стук в дверь.

В коридоре стоял незнакомец в синем костюме от Ralph Lauren. Не дав Билли опомниться, он показал ему свой жетон.

— Инспектор Фрэнк Сабатини, — представился он. — Можно войти?

— Конечно… — Билли был так потрясен, что не мог возражать. Ведя детектива в гостиную, он вдруг спохватился, что принимает его в халате, и представил, как в наручниках бредет в камеру в этом же шелковом клетчатом облачении…

Инспектор открыл ноутбук.

— Вы Билли Личфилд? — спросил он.

Билли думал соврать, но решил, что так будет лишь хуже.

— Да, это я. В чем дело, офицер? Кто-то умер?

— Детектив, а не офицер, — поправил его Фрэнк Сабатини. — Я очень стремился к этому чину, и мне нравится, как он звучит.

— Понимаю вас, — сказал Билли и, желая оправдаться за халат, добавил: — Я, видите ли, отлеживаюсь после визита к стоматологу.

— Сочувствую! Я сам терпеть не могу лечить зубы. — Детектив Сабатини был само радушие. Билли решил, что арестом, пожалуй, пока что не пахнет.

— Не возражаете, если я переоденусь? — спросил он.

— Пожалуйста, я подожду.

Билли ушел в спальню и прикрыл дверь. У него сильно дрожали руки, и потребовалось некоторое время, чтобы сменить халат на вельветовые брюки и шерстяной джемпер. Потом он принял в ванной таблетку викодина и две таблетки ксанакса. Если его ждала тюрьма, он хотел туда отправиться как можно более спокойным.

Вернувшись в гостиную, Личфилд застал детектива за разглядыванием его фотографий.

— Вы знакомы со многими важными людьми, — сказал Сабатини уважительно.

— Да, — кивнул Билли, — я живу в Нью-Йорке давно, уже сорок лет. Успел приобрести друзей.

Детектив кивнул и перешел к делу:

— Вы продаете предметы искусства?

— Это не совсем так. Иногда свожу людей с продавцами, но сам не торгую.

— Вы знаете Сэнди и Конни Брюэр?

— Да, — тихо сознался Билли.

— Кажется, это вы помогали им составлять коллекцию?

— Было дело, — согласился Билли. — Но коллекция уже тогда была почти полной.

— Вам известно о каких-нибудь их недавних приобретениях? Может быть, без участия посредников?

— М-м… — замялся Билли. — Что значит «недавних»?

— Скажем, за последний год.

— Они ездили на ярмарку искусств в Майами. Могли купить там картину. Я же говорю, они уже почти составили свою коллекцию. Я сейчас работаю, причем напряженно, с другой клиенткой.

— С кем, позвольте спросить?

Билли проглотил слюну.

— С Аннализой Райс.

Детектив записал имя и подчеркнул его.

— Спасибо, мистер Личфилд, — сказал он, протягивая Билли визитную карточку. — Если узнаете еще что-нибудь про коллекцию Брюэров, прошу вас со мной связаться.

— Разумеется! — просиял Билли. — Это все? — спросил он, помолчав.

— В каком смысле? — спросил детектив, уже шедший к двери.

— У Брюэров неприятности? Такие приятные люди!

— Еще какие неприятности! — ответил детектив. — Не теряйте мою карточку. Возможно, скоро мы снова к вам обратимся. Всего хорошего, мистер Личфилд!

— И вам всего хорошего, детектив.

Билли запер дверь и рухнул на диван. Потом вскочил, кинулся к окну, осторожно посмотрел в щелку между занавесками на Пятую авеню. В голове у него вертелись всевозможные сценарии вроде тех, по которым снимают дешевые криминальные телесериалы. Ушел ли детектив? Что именно ему известно? Не сидит ли он теперь в какой-нибудь неприметной машине, готовясь следить за Билли? Не появится ли за ним «хвост»?

Следующие два часа он был слишком напуган, чтобы кому-нибудь звонить или проверять электронную почту. Вдруг он выдал себя полицейскому идиотским вопросом «Это все?». Зачем было упоминать Аннализу Райс? Теперь полиция займется ею. Много ли этому детективу известно? Со страху Билли побежал в спальню и проглотил еще две таблетки. Потом улегся на кровать. К счастью, его вскоре сморил сон. Засыпал он с мыслью, что лучше бы больше не просыпаться.

Пробуждение, однако, состоялось — спустя три часа. Залеживаться не позволил сотовый телефон. Звонила Аннализа Райс.

— Мы можем увидеться? — спросила она.

— Господи, коп и к тебе наведался?

— Заходил, когда меня не было. Он сказал Марии, что это насчет Брюэров, спрашивал, знаю ли я их.

— Что она ответила?

— Что она не в курсе.

— Молодец!

— Билли, что происходит?

— Ты одна? — спросил Билли. — Можешь ко мне заглянуть? Я бы сам к тебе пришел, но не хочу, чтобы меня видел швейцар у вас в доме. Обрати внимание, нет ли за тобой слежки.

Через полчаса Аннализа сидела напротив Билли.

— Хватит, Билли! — взмолилась она, махнув рукой. — С меня довольно. Ты и так рассказал слишком много. — Она встала. — Не смей никого в это посвящать. Ни слова, слышишь? Все, что ты скажешь, может быть использовано против тебя в суде.

— Все настолько плохо? — простонал Билли.

— Тебе нужно нанять адвоката. Дэвид Порши убедит полицейских затребовать ордер на обыск. Возможно, к делу уже подключился прокурор. Тогда обыщут квартиру Брюэров и найдут крест.

— Может, и не найдут, — возразил Билли. — В квартире креста уже нет. Я велел Конни спрятать его в банковском сейфе.

— Рано или поздно и туда нагрянут с обыском, это вопрос времени.

— Я бы мог позвонить Конни и предупредить. Пусть спрячет крест подальше, скажем, в Хэмптонс или в Палм-Бич. Он шестьдесят лет хранился в доме номер один, и никто о нем знать не знал.

— Билли, ты несешь вздор, — ласково сказала Аннализа. — Не усугубляй свое положение, оно и так хуже некуда. Ты в этом замешан, если ты свяжешься с Брюэрами, то тебя обвинят в сообщничестве.

— Сколько пройдет времени, прежде чем меня загребут? — спросил Личфилд.

— В каком смысле?

— Ну, прежде чем меня посадят в тюрьму?

— Ты не обязательно кончишь в тюрьме, Билли. Мало ли что может случиться? Ты можешь заключить сделку о признании своей вины в обмен на смягчение наказания. Если ты прямо сейчас отправишься к прокурору и расскажешь все, что знаешь, то скорее всего вообще избежишь приговора.

— То есть для спасения самого себя мне надо выдать Брюэров?

— Получается, так.

— Не могу, — сказал Билли. — Они мои друзья.

— Мои тоже, — сказала Аннализа. — Но Конни не совершила преступления, приняв подарок у мужа. Не будь глупцом! — произнесла она грозно. — Сэнди Брюэр ни минуты не раздумывал бы, если бы ему было выгодно выдать тебя.

Билли обхватил голову руками.

— Нет, так поступить невозможно. В нашем кругу так не делают.

— Ты ничего не путаешь? Это не детские игры! — прикрикнула на него Аннализа. — Подумай хорошенько, Билли. При чем тут традиции? Придется тебе смотреть в лицо фактам и решать, как быть. Действовать надо так, как лучше для тебя самого.

— А что будет с Брюэрами?

— О них не беспокойся, — твердо произнесла Аннализа. — Сэнди сказочно богат. Он откупится, вот увидишь. Заявит, будто не знал, что приобретает. Будет утверждать, что регулярно покупал у тебя произведения искусства. Расхлебывать кашу придется тебе, а не ему. Я восемь лет проработала адвокатом. Поверь мне, под колесами паровоза всегда оказываются маленькие люди.

— Маленькие люди… — прошептал Билли, качая головой. — Вот до чего дошло! Я все равно маленький человек.

— Прошу тебя, Билли, позволь тебе помочь! — взмолилась Аннализа.

— Мне нужно время. Дай подумать, — сказал Билли, провожая ее к двери.

Через два дня детектив Фрэнк Сабатини в сопровождении четырех полицейских ровно в три часа дня явился в офис компании «Брюэр секьюритис». Детектив Сабатини давно определил, что это самое удобное время для ареста преступников из числа «белых воротничков»: они уже вернулись с ленча, а сытые люди проявляют больше кротости.

Фрэнк Сабатини был совершенно уверен, что виновный изобличен. Накануне Крейг Акио, гневно отрицавший на допросе какую-либо связь с присланным в полицию электронным сообщением и крестом, загадочным образом улетел в Японию. Приведя как довод возможность бегства подозреваемого по примеру мистера Акио, детектив обзавелся ордером на обыск жилища Брюэров. Была неделя школьных каникул, и Конни увезла весь выводок вместе с двумя няньками в Мексику. Дома находились только горничные, совершенно беспомощные перед грозным ликом Закона. Сабатини ждал занятный денек: сейф предстояло вскрывать при помощи взрывчатки. Взрывник был опытным специалистом, и все в сейфе осталось в целости, включая крест. Дэвид Порши, вызванный детективом, подтвердил, что это и есть давно разыскиваемая краденая реликвия.

Пол Райс, услышав шум в офисном коридоре, вышел из своего просторного белоснежного кабинета и присоединился к нескольким партнерам и сотрудникам, смотревшим, как выводят Сэнди Брюэра в наручниках.

— Джесси, — бросил на ходу Сэнди своей секретарше, — звони моему адвокату. Здесь наверняка какая-то ошибка.

Пол невозмутимо наблюдал за происходящим. Когда Сэнди благополучно погрузили в лифт, Пол вернулся к себе. Весь офис гудел, все гадали, что произошло. Общее мнение свелось к тому, что Сэнди провернул какую-то финансовую махинацию, и теперь все торопились к компьютерам — чистить личные счета. Пол решил устроить себе укороченный рабочий день.

Он застал Аннализу в ее кокетливом кабинетике, за поисками в Сети. При его появлении она вздрогнула и торопливо выключила монитор.

— Ты уже вернулся? — встревоженно спросила она. — Что-то случилось?

— Ровным счетом ничего.

— Все в порядке?

— Конечно! — заверил ее муж. — А что?

— После всех этих передряг в нашем доме за последние два месяца можно ожидать чего угодно, — вздохнула она.

— Беспокоиться больше не о чем, — сказал Пол, направляясь наверх, к своим рыбкам. — Я обо всем позаботился. Теперь все будет хорошо.

Два дня, предшествовавшие задержанию Сэнди Брюэра, Билли Личфилд провел в страхе. Он никому не звонил, так как мог в любой момент повести себя неадекватно. Он опасался, что если его спросят, то он непременно все разболтает о своей причастности к истории с крестом. Несколько раз он начинал думать о бегстве из страны, но куда он мог сбежать? У него были кое-какие деньги, но недостаточно, чтобы больше сюда не возвращаться. Он мог бы полететь в Швейцарию, за первыми долями причитавшихся ему денег. Но его парализовал страх. Он часами сидел в Интернете, ища через Google новости про Сэнди Брюэра. От одной мысли о том, чтобы бронировать билет и собирать чемодан, он приходил в ужас, залезал под одеяло и скорчивался в позе зародыша. Его мучили несвязные фантазии, на ум почему-то все время приходила фраза из истории про привидения, напугавшей его в детстве: «Я хочу печени!»

А вдруг Сэнди Брюэр выскользнет из лап правосудия? Вдруг они оба выпутаются? Кто знает, какими уликами располагает детектив? Возможно, у него ничего нет, возможно, дело ограничится слухами, а слухи рано или поздно затихнут. Миссис Хотон годами держала крест на столике в своей спальне в доме номер один, и ничего! Билли давал себе слово, что если его не схватят, то он полностью изменит жизнь. Раньше все его существование посвящалось светским обязательствам, желанию оказаться с правильными людьми в правильное время в правильном месте. Теперь он отчетливо видел, как сильно ошибался. Он воображал, будто желание добиться в жизни самого лучшего принесет ему что-то существенное и осязаемое. Где там!

Запершись в квартире, он вспоминал, как часто повторял себе: «У кого есть богатые друзья, тому не нужны деньги». Кто из богатых друзей поможет ему теперь?

Глядя из окна гостиной на вечную картину — епископальную церковь, бурые от копоти камни, — он вдруг обнаружил, что его дом одели в леса. Ну да, владельцы затеяли ремонт, готовясь к превращению дома в кооператив. Он ничего не предпринимал со своей квартирой, не зная, сможет ли остаться в Нью-Йорке. Не поздно ли? И имеет ли это теперь значение? Он вернулся в постель и включил телевизор.

Одним из главных сюжетов вечерних новостей был арест Сэнди Брюэра. Все те же кадры — Сэнди в наручниках, лапища полицейского у него на голове при посадке на заднее сиденье полицейской машины — крутили снова и снова. Бегущая строка утверждала, что у Сэнди Брюэра обнаружили бесценное сокровище, прежде принадлежавшее одной из крупнейших в городе благотворительниц, миссис Луизе Хотон. Про Билли — молчок.

В следующую секунду ожили разом его домашний и сотовый телефоны. «Друзья или репортеры?» — подумалось ему. Он не стал отвечать. Несколько раз прожужжал домофон — видимо, посетитель, не добившись ответа, отправился наверх. И точно, вскоре раздался стук в дверь. Вместо того чтобы открыть, Билли ретировался в спальню. Стук прекратился. Он не сомневался, что его тоже арестуют, ждать оставалось недолго. О нем раструбят газеты и Интернет, кадры с ним покажут в новостях и в YouTube, он тоже будет позорно опускать голову, пряча глаза. Хотя для такого поведения были кое-какие оправдания — ему понадобились деньги, — никому не придет в голову его оправдывать. Надо было сразу отдать крест в Метрополитен-музей! Но нет, он боялся бросить тень на миссис Хотон. А теперь она мертва, ее имя так или иначе замарано, ему светит тюрьма. От отчаяния он даже пожалел, что когда-то перебрался в Нью-Йорк. Остался бы в Беркшире, довольствовался бы тем, что ему поначалу сулила жизнь, — тогда не произошло бы этой беды.

Он открыл аптечку и вытащил все таблетки, которые там скопились. Выбор был обширный: два вида снотворного, ксанакс, прозак, викодин от зубной боли. Если все это проглотить и запить водкой, можно разом со всем покончить. Но, глядя на таблетки, он понял: у него не хватит духу совершить самоубийство.

Другое дело — оглушить себя до беспамятства. Он принял две таблетки викодина и две ксанакса, потом два разных снотворных. Всего через несколько минут он уже спал и смотрел трепетный многоцветный сон, которому не было конца.

Инид Мерль услышала про арест Сэнди Брюэра одной из первых. Ей без промедления позвонил репортер из ее газеты, находившийся на месте событий. Пока не были собраны все факты, вывод, что Сэнди Брюэр каким-то образом купил крест у миссис Хотон, которая похитила его из музея, она считала ложным. Да, крест находился у Луизы, но Инид догадывалась, что Метрополитен-музей здесь ни при чем: она добыла его у Флосси Дэвис. Виновность Флосси всегда была для Инид очевидной, но она никогда не понимала, почему Луиза не вернула крест в музей. Вместо этого она хранила и крест, и секрет, оберегая Флосси от наказания за преступление. Луиза была верующей католичкой; возможно, выдать Флосси правосудию ей помешали соображения морали.

Впрочем, Инид не исключала и другое объяснение. У Флосси мог быть на Луизу какой-то компромат. Зря Инид давным-давно не раскопала эту историю до самого дна, но она никогда не считала ее достойной таких усилий. В данный момент у нее тоже не было времени: необходимо срочно передать в газету колонку, а поскольку дело касалось Луизы Хотон, она собиралась написать ее сама.

Инид изучила то, что раскопала в Интернете про семейство Брюэр. Вся эта история имела второстепенное значение — не сравнить ни с президентскими выборами, ни с убийством на войне невинных гражданских лиц, ни с унижениями, которым сплошь и рядом подвергаются обыкновенные люди. Речь шла всего лишь о нью-йоркском «обществе». Хотя, напомнила она себе, желание пробиться в «общество» присуще любому человеку, без этого желания пришлось бы проститься с надеждой на торжество цивилизации. Читая статью в Vanity Fair о Конни Брюэр и ее сказочном загородном доме в Хэмптонс, Инид задумалась, можно ли перегнуть палку в естественном стремлении вращаться в «обществе». У Брюэров было все, о чем можно мечтать, — четверо детей, свой самолет, никаких забот. Но этого им показалось мало, и теперь отец семейства мог угодить за решетку. Какая ирония судьбы в том, что Сэнди Брюэр и Луиза Хотон заслуживают одного и того же приговора! Будь миссис Хотон жива, она никогда не снизошла бы до такого выскочки, как Сэнди… Инид откинулась в кресле. Текст еще далек от завершения, а сдавать колонку надо было не позже чем через четыре часа. Она размяла пальцы над клавиатурой и написала: «Мы с Луизой Хотон были добрыми подругами…»

Через восемь часов Билли Личфилд очнулся в своей короткой ванне. Он пощупал свои ноги, руки — странно, как он остался жив! Почему-то его охватило веселье. Была глубокая ночь, но ему ужасно захотелось послушать Дэвида Боуи. Он вставил в проигрыватель диск и с мыслью: «Почему бы и нет?» — решил запустить музыку на четыре часа, воспроизведя все песни с 1967 по 1993 год. Слушая любимую музыку, Билли расхаживал босиком по квартире, пританцовывая на затертом паркете в развевающемся, как мантия, клетчатом халате. Потом он принялся разглядывать фотографии. У него в квартире было сотни четыре фотографий в рамках: одни висели на стене, другие стояли в несколько рядов на каминной полке, часть он расставил перед книгами, часть хранилась в ящиках. Пока Билли разглядывал фотографии, его осенила идея: неплохо было бы проиграть все свои аудиодиски! На протяжении следующих двадцати часов он как будто улавливал звонки домашнего телефона и мобильника, но отвечать на них не собирался. Он принял еще таблеток, потом вдруг осознал, что выпил полбутылки водки. Найдя бутылку джина, он, громко распевая под музыку, осушил и ее. Билли стало подташнивать, тогда он, желая сохранить чудесное состояние, при котором ничего из того, что происходило в прошлом, не имело значения, принял еще две таблетки викодина. Самочувствие стало немного лучше. Под оглушительную музыку — теперь это была Дженет Ино — он упал на кровать без чувств.

В какой-то момент он поднялся как сомнамбула и побрел к шкафу, но снова упал. Ночью у него отказали почки, а потом и сердце. Билли ничего не почувствовал.

Акт четвертый

Глава 18

В тот вечер Шиффер Даймонд столкнулась с Полом и Аннализой Райс на тротуаре Пятой авеню, перед своим домом. Шиффер возвращалась после долгого съемочного дня, а супруги, наоборот, выходили из дома, одетые по-вечернему. Шиффер кивнула им, пробегая мимо, потом остановилась.

— Простите, — обратилась она к Аннализе, — вы, кажется, знакомы с Билли Личфилдом?

Пол и Аннализа переглянулись.

— Совершенно верно, — подтвердила Аннализа.

— Вы давно с ним виделись? Я два дня ему звоню и никак не дозвонюсь.

— Он не отвечает на звонки. Я заходила к нему, но не застала дома.

— Уехал, должно быть, — сказала Шиффер. — Надеюсь, с ним все в порядке.

— Если свяжетесь с ним, будьте добры, дайте мне знать, — попросила Аннализа. — Я волнуюсь.

У себя наверху Шиффер пошарила в кухонном ящике, надеясь найти ключи от квартиры Билли. Много лет назад — сколько воды с тех пор утекло! — когда они с Билли только подружились, они на всякий случай обменялись ключами. С тех пор она не разбирала этот ящик, поэтому ключи должны были лежать там. Существовала, правда, небольшая вероятность, что Билли поменял с тех пор замки. И вот удача! В глубине ящика она нашла ключи. На кольцо с ключами Билли повесил синюю пластмассовую бирку с надписью «Обиталище Личфилда!» — с восклицательным знаком, словно провозглашавшим их дружбу.

Шиффер прошла три квартала до дома Билли, постояла минутку под строительными лесами, потом попробовала отпереть парадное. Ключ подошел. Почтовый ящик Билли в ряду других металлических почтовых ящиков был распахнут — слишком много конвертов туда набилось за неделю. Похоже, Личфилд уехал. Внутри здания тоже начался ремонт: лестница на четвертый этаж была застелена коричневой бумагой, закрепленной синей изолентой. Из квартиры Билли доносилась музыка. Шиффер громко постучала. В холе открылась другая дверь, в щель выглянула аккуратно причесанная соседка.

— Вы ищете Билли Личфилда? — спросила она. — Он уехал. А музыку не выключил. Даже не знаю, как быть. Я пыталась звонить коменданту дома, но он не берет трубку. Все из-за реконструкции. Мы с Билли задержались здесь последними. Нас пытаются выселить. Со дня на день отключат электричество.

Грустно было сознавать, что друг оказался в таком положении.

— Надеюсь, до этого не дойдет, — сказала Шиффер.

— Хотите войти? — спросила соседка.

— Да, Билли дал мне свои ключи.

— Пожалуйста, выключите музыку, а то я с ума сойду!

Шиффер кивнула и вошла. У Билли в гостиной всегда было тесно от вещей, но он старался поддерживать порядок и чистоту. Теперь там царил кавардак. На полу валялись фотографии и пустые пластмассовые коробочки от аудиодисков, на диване, двух креслах, столиках — повсюду лежали книги, раскрытые там, где имелись фотографии Джеки Онассис. Найдя аудиосистему, встроенную в старинный шкаф-кабинет, Шиффер выключила музыку. Все это было совершенно не похоже на Билли.

— Билли! — позвала она.

Она прошла по короткому коридору к спальне, обратив по пути внимание на голые крючки, на которых раньше висели фотографии. Дверь в спальню была закрыта. Шиффер постучала, потом повернула ручку.

Билли лежал на кровати со свесившейся вниз головой. Глаза были закрыты, мышцы на бледном веснушчатом лице затвердели, отчего оно приобрело хмурое, незнакомое выражение. Тело на кровати уже не принадлежало Билли. Того Билли Личфилда, которого знала Шиффер, больше не было.

— О, Билли… — прошептала она. На шее у Билли осталось несколько нитей мелких бус, свисавших на пол. Можно было подумать, что бедняга собирался повеситься, но не успел — умер раньше. — О, Билли! — повторила Шиффер. Она осторожно разобрала путаницу из бус на шее трупа и спрятала их на место, в его шкаф.

Затем она побрела в ванную комнату. Билли был аккуратистом. На полке над унитазом стопкой лежали белые махровые полотенца. Правда, все в этом помещении было дешевое и старое, Билли обустраивал его лет сорок назад. Она всегда считала, что деньги у Билли водятся, но, как видно, заблуждалась: со времени переезда в Нью-Йорк его образ жизни не поменялся. Шиффер стало еще более грустно от мысли о нужде, которую Билли старательно скрывал. Он был одним из тех ньюйоркцев, которых все знают, но о которых никто не знает толком ничего. Она открыла его аптечку и была поражена количеством успокоительных и снотворных: прозак, ксанакс, викодин… Она понятия не имела о его стрессе и удрученности. Надо было проводить с ним больше времени, подумала она с горечью, но ведь Билли казался вечным, как сам Нью-Йорк. Она считала, что он всегда будет рядом.

Она поспешно выбросила в унитаз содержимое всех пузырьков. Как во всех зданиях довоенной постройки, в кухне имелся люк инсинератора, туда Шиффер и отправила пустые пузырьки. Билли не захотелось бы, чтобы люди решили, будто он собирался покончить с собой или имел зависимость от химических препаратов. На шкафу в спальне она увидела грубую деревянную коробку. Это было как будто не в духе Билли. От любопытства она открыла коробку и увидела там аккуратно завернутые и сложенные дешевые украшения. Неужели Билли был тайным трансвеститом? Даже если так, эту свою особенность он тоже предпочел бы не афишировать. Она взяла из шкафа коробку от обуви, положила туда свою находку, сунула все в пакет Valentino. И только потом набрала номер 911.

Двое полицейских прибыли через несколько минут, следом за ними приехали санитары, которые разорвали на Билли халат и попытались вернуть его к жизни. Под действием электрошока тело Билли подскочило на кровати на несколько дюймов. Шиффер было тяжело на это смотреть, и она ушла в гостиную. Наконец приехал следователь в синем костюме.

— Детектив Сабатини, — представился он, протягивая руку.

— Шиффер Даймонд.

— Киноактриса? — оживился он.

— Совершенно верно.

— Это вы нашли тело? Как вы тут оказались?

— Билли был моим хорошим другом. Пару дней назад он пропал. Я зашла его проведать. Получается, слишком поздно.

— Вы знали, что он находился под следствием?

— Билли? — с недоверием переспросила Шиффер. — Из-за чего?

— Кража произведения искусства, — отчеканил детектив.

— Не может быть! — отмахнулась Шиффер.

— Именно так и было. У него имелись враги?

— Его все любили.

— В деньгах он нуждался?

— О его финансовых делах я ничего не знаю. Билли о них не говорил. Он был очень… сдержанный.

— Но про людей он много чего знал?

— Он многих знал, это правда.

— Можете назвать кого-нибудь, кто желал бы его смерти? Сэнди Брюэр, например?

— Понятия не имею, кто это.

— Я думал, вы были хорошими друзьями.

— Да, мы дружили — раньше, — подтвердила Шиффер. — Но я не видела Билли много лет, пока не вернулась в Нью-Йорк девять месяцев назад.

— Мне придется пригласить вас в участок для допроса.

— Сначала я позвоню своему рекламному агенту, — твердо ответила она. До нее еще не дошло, что Билли умер, но она уже понимала: неприятностей будет куча. Они с Билли вполне могли оказаться на следующий день на первой странице The New York Post.

Ранним утром следующего дня Пол Райс, блуждая по Интернету, наткнулся на сообщение о смерти Билли Личфилда. Он не связывал Билли со скандалом с Брюэрами, поэтому новость не произвела на него впечатления. Но вскоре он отметил, что на это событие откликнулись и The New York Times, и The Boston Globe: газеты писали, что 44-летнего Билли Личфилда, бывшего журналиста, имевшего в последнее время отношение к рынку искусства и вращавшегося в кругу представителей «света», нашли накануне вечером мертвым в его квартире. В Daily и Post было гораздо больше подробностей. Обе газеты поместили на первых полосах гламурные фотографии Шиффер Даймонд, обнаружившей бездыханное тело, и Билли в смокинге. На других снимках фигурировал Билли в компании знаменитостей. На одной фотографии он был запечатлен под руку с миссис Хотон. Сообщалось о расследовании полиции, подозревающей насильственную смерть.

Пол выключил компьютер. Он хотел разбудить жену и сообщить ей о случившемся, но одумался, решив, что она расстроится. Это приведет к долгой сцене, полной демонстрации чувств, чего следовало избежать. Он решил рассказать Аннализе про Билли позже.

Торопливо шагая по вестибюлю дома, но увидел за дверями журналистов.

— Что происходит? — обратился он к Роберто.

— Кто-то умер. Труп нашла Шиффер Даймонд.

«Опять Билли Личфилд!» — сообразил Пол.

— Почему они здесь, у нашего дома? — спросил он.

Роберто молча пожал плечами.

— Ладно, не важно! — бросил Пол и постучал в дверь Минди. Она приоткрыла дверь самую малость, чтобы не выскочил Скиппи, который тут же разлаялся и заелозил лапами по ее ноге. Теперь натравливать его на Пола было себе дороже. Тот временно одержал верх над Минди: ей пришлось согласиться не выходить со Скиппи в вестибюль утром и вечером, когда там мог оказаться Пол.

— Что теперь? — Она с ненавистью смотрела на него.

— Это. — Пол указал на папарацци за дверями.

Минди вышла без собаки, закрыв за собой дверь. Она еще была в шлепанцах и в пижаме, поверх которой накинула шелковый халат.

— Что там такое, Роберто? — спросила она.

— Сами знаете, я ничего не могу с ними поделать. Тротуар — общественная собственность, они имеют право там находиться.

— Вызовите полицию! — потребовал Пол. — Пусть их арестуют.

— Кто-то умер. Труп нашла Шиффер Даймонд, — повторил свою версию Роберто.

— Билли Личфилд, — уточнил Пол.

— Билли?! — изумилась Минди.

— Я хочу с этими покончить, — не унимался Пол. — Эти фотографы преграждают мне путь, я не могу ехать на работу. Мне не важно, кто насколько знаменит, главное — ничто не вправе мешать нормальной жизни в этом здании. Выселить Шиффер Даймонд! Если на то пошло, Инид Мерль тоже. И Филиппа Окленда. И вашего мужа. Да и вас тоже, — заявил он Минди.

Она побагровела. Ее голова будто превратилась в готовую лопнуть гнилую помидорину.

— Почему бы вам самому отсюда не убраться?! — заорала она. — С тех пор как вы въехали в этот дом, никому не стало покоя. Вы мне надоели! Еще одна жалоба от вас или от вашей жены — и я вами займусь. Сколько бы это ни стоило, даже если нам придется платить по пять тысяч долларов в месяц, мы подадим на вас в суд и выиграем дело. Вы здесь всем поперек горла! Надо было мне послушаться Инид и разделить триплекс. Какая разница — все равно вы погубили квартиру своими дурацкими рыбками и компьютерами. Вам удалось отвертеться только потому, что в распоряжениях местных властей ничего не говорится о чертовых аквариумных рыбках!

Пол повернулся к Роберто:

— Вы слышали? Она мне угрожает. — Он прищелкнул пальцами. — Все запишите! Это ей так просто не сойдет с рук!

— Я ни при чем, — сказал Роберто, пятясь назад и пряча ухмылку. Еще нет семи часов, а тем для сплетен набралось на целый вагон. Денек обещал выйти занятным.

— Чтоб ты провалился! — выкрикнула Минди, не помня себя от ярости. Вместо того чтобы ответить на оскорбление, Пол Райс стоял и качал головой, словно Минди являла собой самое жалкое зрелище. — Выметайся! И женушку прихвати! — проорала она. — Собирайте вещи — и вон из этого дома! — Набрав в легкие воздуху, она закончила: — Сейчас же!

— Миссис Гуч, — выступил посредником Роберто, — может, вам лучше уйти к себе?

— Сейчас уйду, — пообещала Минди. — А ты получишь решение суда на пятьдесят футов ко мне не приближаться! Попробуй жить в доме, когда тебе нельзя ходить через его вестибюль.

— Валяй, — разрешил Пол с насмешливой улыбкой. — Мне только того и надо. Тогда я смогу подать в суд лично на тебя. Между прочим, адвокаты в наши дни берут все больше, так что лучше тебе заранее продать квартиру, чтобы было чем с ними расплатиться.

Он бы говорил и дальше, но Минди уже скрылась в своей квартире, хлопнув дверью.

— Мило! — раздался голос Роберто.

Пол не мог понять, издевается швейцар или действительно принял его сторону. Впрочем, какая разница? Если потребуется, он сделает так, что Роберто тоже уволят. В его силах было уволить всех швейцаров вместе с ненавистной Минди Гуч. Закрывая руками лицо, он пробежал сквозь толпу папарацци и сел в машину.

Оказавшись в безопасности, на заднем сиденье «бентли», Пол с облегчением перевел дух и принялся диктовать инструкции своей секретарше. Столкновение с Минди совершенно его не тронуло; блестяще подстроив арест Сэнди и оставшись ни при чем, Пол еще больше поверил в свои силы, в свою способность управлять всем вокруг. Сэнди, правда, уже вернулся в офис — его выпустили под залог, но ему было уже не до работы. Пол надеялся на суд и на тюремный приговор для Сэнди. Тогда весь бизнес перейдет к нему, Полу, и это будет только начало. На китайском направлении дела шли превосходно, постепенно можно будет принудить и другие страны раскошелиться. Он заработает целый триллион! В наши дни даже это реально. У большинства государств дефицит исчисляется как раз такой суммой.

Пока машина везла его по Парк-авеню в манхэттенский Мидтаун, он проверил курс на фондовых рынках многих стран мира и получил предупреждение с сайта Google: их с женой упомянул в связи с Билли Личфилдом один из интернет-сайтов, освещающий светскую жизнь. Пол снова подумал, что напрасно не разбудил Аннализу и не поставил в известность о происшедшем: шум из-за смерти Билли поднялся такой, что теперь получалось, Пол недооценил это событие. Но возвращаться домой уже было поздно, а звонить — рано. Он решил послать Аннализе текстовое сообщение: «Посмотри газеты. Умер твой друг Билли Личфилд». Он по привычке проверил написанное и, решив, что текст может показаться холодноватым, добавил: «С любовью, Пол».

* * *

Минди бросилась к компьютеру и написала: «НЕНАВИЖУ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА. НЕНАВИЖУ ЕГО. Я ЕГО УБЬЮ». Потом вспомнила про Билли, набрала его имя в поисковой системе и увидела, что о его смерти пишут все газеты. Бедняге было всего сорок четыре года. Она была потрясена, от горя защипало глаза. Вспомнив, что не очень-то любила Личфилда, считая его снобом, она почему-то разрыдалась. Минди принадлежала к тем женщинам, которые гордятся тем, что почти никогда не плачут, — отчасти оттого, что заплаканной выглядела откровенно плохо. У нее распухали глаза и нос, она по-рыбьи разевала рот, из носа начинало обильно течь. Так происходило и в этот раз.

Ужасающий, с повизгиванием, вой матери разбудил Сэма. От страха у него сдавило грудь: он вообразил, что она каким-то образом пронюхала о его затее с кабелями, ведущими в квартиру Райсов, и что теперь его ждет арест. Ответа, кто виновник, до сих пор не было, как ни бесновался Пол Райс. Две последние недели Сэм жил в страхе, что его изобличат, хотя в действительности полиция не удосужилась заняться серьезным расследованием, ограничившись допросом швейцаров, Инид и нескольких жильцов. После этого полицейские удалились и больше не появлялись. Мать Сэма настаивала, что безобразие учинил блоггер Тайер Кор, вечно сочинявший всякие ужасы про дом номер один. Но Сэм догадывался: Инид подозревает его. «Возмездие настигает виновного сложным путем, — сказала она ему как-то, когда они случайно встретились на тротуаре у парка. — Наказание бывает серьезнее преступления. Рано или поздно человек постигает, каким удивительным способом решает судьба такие ситуации. Остается только ждать».

Сейчас, смирившись с неизбежным, Сэм побрел в кабинет матери.

— Что случилось?

Она помотала головой и, раскрыв объятия, неловко притянула к себе сына.

— Умер один наш друг.

— О! — У Сэма отлегло от сердца. — Кто?

— Билли Личфилд, знакомый миссис Хотон.

— Такой лысый, — вспомнил Сэм. — Он все время был рядом с Аннализой Райс.

— Он самый, — кивнула Минди. Потом она вспомнила свою стычку с Полом в вестибюле и опять рассвирепела. «Я сама скажу Аннализе Райс про Билли», — решила Минди, поцеловала Сэма, отправила его в его комнату и с суровой решимостью вышла из квартиры.

Только в кабине лифта она сообразила, что раз о смерти известно Полу, значит, Аннализа тоже в курсе. Но Минди все равно хотелось посмотреть, как та приняла это известие. Она очень надеялась, что Аннализа будет раздавлена. Теперь, когда не стало Билли, Райсам сам Бог велел покинуть Нью-Йорк и вернуться в Вашингтон — там им самое место. Или пусть проваливают еще дальше, в другую страну. Если они съедут, Минди уже не повторит ошибки с квартирой. На этот раз она, Инид и Филипп поделят триплекс. Теперь, когда Джеймс стал наконец зарабатывать приличные деньги, они, возможно, смогут позволить себе даже это.

Дверь открыла Мария. Минди уставилась на нее. Ох уж эти богачи, думала она, качая головой, сами открыть двери и то ленятся.

— Миссис Райс дома? — спросила она.

Мария приложила палец к губам:

— Она спит.

— Разбудите ее. Мне надо сказать ей кое-что важное.

— Мне бы не хотелось этого делать, мэм.

— Будите! — прикрикнула Минди. — Я глава домового комитета.

Мария в страхе попятилась. Пока она поднималась по лестнице, Минди вошла в квартиру. Здесь многое изменилось после ее разведывательного рейда на Рождество, сходство с гостиницей исчезло. Даже Минди, не имевшая никакого представления об украшении жилища и принадлежавшая к тем людям, которые уже спустя пять минут забывают об окружающей их обстановке, не могла не оценить плодов труда Аннализы. Пол во втором фойе теперь был из ляпис-лазури, посередине стоял мраморный круглый столик с цветущей яблоневой веткой. Минди подождала здесь, но, не услышав сверху никаких звуков, перешла в гостиную. Там было несколько прекрасных бархатных диванов и диванчиков со светло-голубой и желтой обивкой, на полу лежал огромный шелковый ковер с витиеватым узором оранжевых, розовых, кремовых и голубых тонов.

Аннализа Райс явно не торопилась вставать. Минди, все больше злясь, уселась на диван. Он оказался пуховым, и Минди утонула в подушках. Полосатые шелковые шторы французских окон изящно ниспадали на пол, по всей комнате были расставлены столики и вазы с цветочными композициями. Минди вздохнула. Если бы она заранее знала, что книгу Джеймса ждет успех, эта комната могла бы сейчас принадлежать ей.

Наверху Мария постучала в дверь спальни Аннализы. Та потерла лоб, надеясь, что домработница сейчас уйдет, но стук становился все настойчивее. Пришлось встать с кровати. Она очень надеялась отдохнуть — после ареста Сэнди Брюэра она почти не спала. Билли тоже должны были рано или поздно арестовать, но после их разговора он перестал отвечать на ее звонки. Аннализа не меньше пяти раз пыталась к нему зайти, но на звонок домофона он тоже не отвечал. Даже Конни с ней не разговаривала — замкнулась.

— Не знаю, кто теперь мои друзья, — заявила Конни. — Кто-то на нас донес. Откуда я знаю, вдруг это ты? Или Пол.

— Не болтай глупости, Конни! — ответила тогда Аннализа. — Ни мне, ни Полу совершенно незачем вредить тебе или Сэнди. Понятно, ты напугана. Но я тебе не враг.

Но все мольбы Аннализы ничего не дали: Конни повесила трубку, попросив больше ее не беспокоить, так как адвокат запретил им с кем-либо разговаривать. Единственный, на ком все это нисколько не сказалось — вернее, сказалось положительно, поправила себя Аннализа, — это Пол. Он стал меньше ворчать, сделался менее скрытным, даже разрешил сфотографировать их квартиру для обложки одного журнала. Неприятно было только получать разрешение от домового комитета на подъем фотооборудования в служебном лифте.

Надев бархатные тапочки и тяжелый шелковый халат, Аннализа открыла дверь спальни.

— Там, внизу, леди, — доложила Мария, взволнованно оглядываясь.

— Кто? — спросила Аннализа.

— Та леди, соседка.

— Инид Мерль?

— Нет, другая, злая.

— А-а, Минди Гуч! — Что ей здесь надо? Наверное, опять будет жаловаться на Пола. Напрасно она так нервничает, учитывая, что Пол винит в повреждении кабелей ее Сэма. Сама Аннализа с ним не соглашалась. «Получается, что тебя одолел тринадцатилетний оболтус? — дразнила она Пола. — По-моему, это маловероятно». Марии она сейчас сказала: — Сварите, пожалуйста, кофе. И достаньте те вкусные круассаны.

— Конечно, миссис Райс.

Аннализа неторопливо почистила зубы, тщательно умылась, надела легкую белую блузку и синие брючки, украсила средний палец правой руки подарком Пола — кольцом с желтым бриллиантом. Потом спустилась вниз и была мгновенно раздосадована представшим ей там зрелищем — Минди комфортабельно расположилась у нее в гостиной и разглядывала серебряный викторианский ларчик для карт.

— Доброе утро, — произнесла Аннализа официальным тоном. — Мария подаст кофе в комнате для завтрака. Пройдемте со мной, пожалуйста.

Минди встала, поставив ларчик на место.

«Что ж, — рассуждала она, следуя за Аннализой по квартире, — она, конечно, важничает, но это типично для людей, имеющих такие деньги, — они ведь считают себя лучше всех!»

Жестом предложив Минди сесть, Аннализа налила кофе в две фарфоровые чашечки с эмалированными ободками.

— Сахар? — спросила она. — Или предпочитаете заменитель?

— Сахар, — пробормотала Минди. Хмурясь, взяла крохотную ложечку и положила себе в кофе несколько ложек сахара. — Вы тут изрядно потрудились. Очень красивая квартира, — признала она через силу.

— Спасибо, — произнесла Аннализа. — Ее придут фотографировать для обложки журнала. Для этого придется воспользоваться служебным лифтом. Я заранее сообщу дату. — Она посмотрела в глаза Минди: — Полагаю, я могу на вас рассчитывать. Не хотелось бы проблем.

— Думаю, их не будет, — была вынуждена пообещать Минди, не найдя разумных возражений.

Аннализа кивнула и отпила кофе.

— Чем могу быть вам полезна? — спросила она.

— Значит, вы еще не слышали… — Минди прищурилась, готовясь нанести удар. — Умер Билли Личфилд.

Рука Аннализы застыла над столиком, но она, справившись с собой, сделала новый глоток и вытерла губы льняной салфеточкой.

— Очень прискорбно это слышать. Как это произошло?

— Никто не знает. Шиффер Даймонд нашла его мертвым у него в квартире вчера вечером. — Минди наблюдала за Аннализой и поражалась отсутствию реакции. Тени под глазами — это да, но глаза стального цвета смотрели холодно, почти с вызовом. — Перед нашим домом толпятся фотографы, — продолжила она. — Всем известно, что вы с Билли дружили. О вас всегда пишут в светской хронике. Так что вам лучше на несколько дней залечь на дно.

— Благодарю за совет. — Аннализа поставила чашку на блюдце. — Что-нибудь еще?

— Пожалуй, это все. — У Минди не хватило духу рассказать прямо сейчас о своей последней стычке с Полом и объявить, что она собирается выселить семью Райс.

— Что ж… — Аннализа встала. Беседа определенно закончилась.

Минди тоже пришлось встать. У двери она оглянулась, чтобы все-таки заговорить о Поле и его несносном поведении, но бесстрастный вид Аннализы заставил ее прикусить язык.

— Кстати, про Пола… — начала было она, но миссис Райс сразу ее оборвала:

— Не сегодня. И не в другое время. Спасибо, что зашли. — Она захлопнула за непрошеной гостьей дверь. Оказавшись в коридоре, Минди услышала, как поворачивается замок.

Выпроводив Минди, Аннализа побежала наверх и схватила свой блэкберри. Но звонить Полу оказалось излишним: она увидела его сообщение. Выходит, он уже знает. Аннализа спустилась вниз и упала в кресло. Она боролась с острым желанием кому-нибудь позвонить — не важно кому, — чтобы оплакать Билли. Но оказалось, ей не с кем разговаривать. В целом мире у нее были только Билли и Конни, по сути, чужие ей самой люди. Но Билли — тот был для нее даже больше, чем настоящий друг: ее проводник, советчик, благодаря ему она получала удовольствие от жизни. Без него она уже не будет знать, что делать. Какой во всем этом смысл? Она в отчаянии уткнулась лицом в ладони.

— Миссис Райс? — обратилась к ней вошедшая в комнату Мария.

Аннализа поспешно выпрямилась и осторожно провела кончиками пальцев под глазами.

— Все в порядке, — сказала она. — Просто хочу немного побыть одна.

Этажом ниже Инид Мерль распахнула дверцу, отделявшую ее террасу от террасы Филиппа, и постучала в его стеклянную дверь. Племянник выглядел отвратительно — он вернулся таким из Лос-Анджелеса и с тех пор не пришел в себя. Инид гадала, в чем причина: то ли его угнетают отношения с Лолой, то ли не дает покоя то, что Шиффер Даймонд постоянно появляется в городе в обществе Дерека Браммингера.

— Слышал? — без предисловий спросила Инид.

— Что на этот раз? — спросил Филипп.

— Умер Билли Личфилд.

Филипп запустил пальцы в свои редеющие волосы. Из спальни появилась Лола в футболке и в длинных трусах Филиппа.

— Кто умер? — спросила она с интересом.

— Билли Личфилд, — пробормотал Филипп.

— Я его знаю?

— Нет! — отрезал он.

— Ладно, — проворчала Лола, — кричать-то зачем?

— Тело нашла Шиффер, — сказала Инид, обращаясь к Филиппу. — Представляешь, каково ей сейчас? Ты должен ей позвонить.

— Шиффер Даймонд нашла труп? — с энтузиазмом воскликнула Лола. Она ринулась мимо Инид и Филиппа на террасу и перегнулась через перила. Перед входом в дом волновалась толпа фотографов и репортеров. Она узнала среди них по макушке Тайера Кора. Черт, подумала она, Тайер может позвонить ей в любую минуту и потребовать информацию. Ей придется что-то отвечать, иначе он снова пригрозит выложить в Интернете незаконченный сценарий Филиппа. То-то Филипп взбесится!

Лола вернулась в комнату.

— Ты будешь ей звонить? — спросила она Филиппа.

— Буду. — Филипп ушел к себе в кабинет и закрыл дверь.

Инид посмотрела на Лолу и покачала головой.

— Опять что-то не так? — спросила Лола.

Пожилая дама вместо ответа вновь покачала головой и ушла к себе. Лола плюхнулась на диван. Филипп только-только привык к перестановке на кухне и перестал громко хлопать от раздражения дверцами кухонных шкафов. Теперь из-за смерти Билли Личфилда он снова будет в дурном настроении. Во всем этом Лола винила Шиффер Даймонд. Филипп снова будет уделять ей внимание, а Лоле придется воевать с соперницей. Лола опрокинулась на спину, рассеянно почесывая живот. Решение пришло само собой: пора забеременеть!

Филипп вышел из кабинета, побывал в ванной комнате, начал одеваться. Лола не отходила от него.

— Ты поговорил с ней? — спросила она.

— Да, — ответил Филипп, доставая из шкафа рубашку.

— Ну и как она?

— А как ты сама думаешь?

— Куда идешь? — не отставала Лола.

— Мне надо с ней повидаться.

— А мне можно?

— Нельзя! — отрезал Филипп.

— Почему?

— Она работает. Натурные съемки. Нельзя слишком ее отвлекать.

— А как же я? — заныла Лола. — Я тоже огорчена. Вот, смотри! — Она вытянула руки. — Вся дрожу.

— Не сейчас, Лола, пожалуйста. — Он протиснулся мимо нее и выбежал из квартиры.

И конечно, спустя считанные мгновения ожил ее мобильник. Тайер Кор прислал сообщение: «Только что видел выбегавшего из подъезда Окленда. В чем дело?»

Лола немного подумала и, сообразив, что есть возможность устроить неприятность Шиффер, написала в ответ: «Он встречается с Шиффер Даймонд. Она на съемках где-то в городе».

Инид тоже собиралась на улицу. Ее источники сообщали, что Билли подозревали в продаже креста Сэнди Брюэру. Причастность Билли к уголовному делу была не единственным, что ее озадачивало и гнало из дома.

Она спустилась вниз, прошла мимо двери Гучей.

Минди звонила в офис.

— Я сегодня не приду, — сказала она. — Скоропостижно скончался мой хороший знакомый, я слишком расстроена и должна побыть дома.

Она повесила трубку и открыла новую тему в своем блоге — смерть Билли.

«Сегодня я официально перешла в категорию среднего возраста, — записала она. — Не собираюсь прятаться от правды, наоборот, буду провозглашать ее во весь голос: я женщина средних лет. Недавняя безвременная смерть самого моего любимого друга обозначила неизбежное: вот я и достигла возраста, когда начинают умирать друзья. Не родители — к этому мы в какой-то степени готовы, — а друзья. Наши сверстники. Мое поколение. Начинаешь думать, сколько еще времени остается тебе самой и как ты намерена использовать это время».

Инид перешла улицу и постучала в дверь Флосси Дэвис. Потом отперла дверь своим ключом. Она удивилась, увидев Флосси не в постели, а в гостиной — старуха наблюдала в окно за столпотворением перед домом номер один.

— Я как раз думала, скоро ли ты пожалуешь, — обратилась Флосси к гостье. — Видишь? Я была права: крест находился в квартире Луизы Хотон. А мне никто не верил! Ты не представляешь, каково это: столько лет знать правду и подвергаться насмешкам! Ты не догадываешься…

— Хватит! — оборвала ее Инид. — Совершенно понятно, что крест взяла ты. Луиза узнала об этом и заставила тебя отдать его ей. Почему она тебя не выдала? У тебя был на нее компромат?

— А еще называешь себя автором колонки сплетен! — фыркнула Флосси, цокая языком. — Много же времени тебе потребовалось, чтобы догадаться!

— Зачем ты взяла крест?

— Захотела — и взяла! — фыркнула Флосси. — Уж больно хорошенький! И уж больно плохо лежал… Его собирались запереть в этом дурацком музее, вместе с остальными мертвыми вещами. Луиза подсмотрела, как я его беру. Я не знала, что она это видела, до модного показа Полин Трижер. Луиза подсела ко мне — раньше она никогда так не поступала. «Мне известно, что у тебя в сумочке», — сказала она мне шепотом. Луиза и тогда умела нагнать страху. Странные у нее были глаза — то ли голубые, то ли серые. «Не знаю, о чем ты», — ответила ей я. Следующим утром она явилась ко мне домой. Я тогда жила в квартире Филиппа — мальчика еще на свете не было, а ты работала в газете и не обращала внимания ни на кого, кроме самой себя.

Инид кивала, вспоминая. Насколько та жизнь отличалась от нынешней! Целые семьи сплошь и рядом жили в квартирах всего с двумя спальнями и с одной ванной, да еще считали, что им повезло. Ее отец купил две соседние квартиры и собирался превратить их в одну, но внезапно умер от сердечного приступа. Так Инид осталась в одной квартире, а Флосси с маленькой дочерью — в другой.

— Луиза обвинила меня в краже креста, — продолжила рассказ Флосси. — Она пригрозила, что донесет на меня и что я сяду в тюрьму. Она знала, что я вдова и у меня на руках ребенок. Вот и сказала: «Отдай крест мне, тогда я тебя пощажу». Она пообещала вернуть крест в музей так, чтобы никто ничего не заметил.

— Пообещала, но не вернула, — закончила за нее Инид.

— Вот именно! Вздумала оставить его себе. Она так решила с самого начала. Она была очень жадной. И потом, если бы она вернула его в музей, то не могла бы всю жизнь держать меня на крючке.

— Ты что-то про нее знала, — сказала Инид. — Что именно?

Флосси окинула взглядом комнату, словно желала убедиться, что их не подслушивают, потом пожала плечами, наклонилась в кресле.

— Теперь она мертва и ничем мне не навредит. Почему бы все не рассказать? Пусть весь мир узнает, что Луиза Хотон была убийцей!

— Брось, Флосси! — сказала Инид, скорбно глядя на нее.

— Ты мне не веришь? Как хочешь. Тем не менее это правда: она убила своего мужа.

— Всем известно, что он умер от стафилококка.

— Это была версия самой Луизы. Никому не пришло в голову в ней усомниться. Как же, Луиза Хотон! — От возбуждения Флосси задышала с присвистом. — После ее приезда в Нью-Йорк все обо всем забыли, столько времени она провела в Китае! А ведь она отлично разбиралась в разных болячках: знала, как от них лечить и как их усугубить. Кто-нибудь когда-нибудь интересовался, что она выращивает на своей террасе? А что росло у нее в теплице? Никто не интересовался — кроме меня. И в один прекрасный день я выяснила: белладонна! И я ей сказала: «Сдашь меня — я тебя тоже сдам». Вот она и не осмелилась вернуть крест в музей: без него она оказалась бы против меня безоружной.

— Бессмыслица какая-то! — отмахнулась Инид.

— Тебе нужен смысл? — удивилась Флосси. — Ты отлично знаешь, что к чему. Луиза отказывалась расставаться с квартирой, своей гордостью и отрадой. А потом, когда она истратила миллион долларов на ее переделку по собственному вкусу, когда все стали в один голос называть ее «королевой высшего общества», ее муженьку вдруг вздумалось продать квартиру. Она ничего не могла с этим поделать. Все деньги были у него, квартира записана на его имя. Он всегда был очень ушлым. Догадался, наверное, что за штучка его Луиза. И тогда она отправила его путешествовать, а он через две недели взял да и преставился.

— Учти, тебе по-прежнему грозит опасность, — предупредила старуху Инид. — Теперь, когда крест нашли, дело опять откроют. Кто-то другой, кроме Луизы, мог видеть, как ты брала крест. Например, доживший до наших дней охранник музея. Тогда ты все-таки отправишься в тюрьму.

— У тебя никогда не было головы на плечах! — бросила Флосси. — От охранников Луиза откупилась. Кто же меня теперь выдаст — ты? Собираешься донести на мачеху? Если так, то изволь все рассказать, и про то, что Луиза — убийца, тоже. Но ты этого никогда не сделаешь: не посмеешь. Ты будешь и дальше стараться сберечь репутацию дома. Я бы не удивилась, если бы ты тоже кого-нибудь убила ради этого. — Флосии набрала в легкие побольше воздуху, чтобы продолжить наступление. — Я никогда не понимала тебя и таких, как ты. Это же всего-навсего дурацкий дом! В одном Нью-Йорке таких миллионы. А теперь выметайся! — приказала Флосси с присвистом.

Инид принесла старухе стакан воды и ушла только после того, как убедилась, что гнев Флосси улегся.

Выйдя на воздух, Инид постояла на тротуаре напротив дома номер один, не сводя с него глаз. Как она ни старалась увидеть его так, как Флосси — просто как дом, — у нее ничего не получалось. Этот дом был произведением искусства, неповторимым и прекрасным, удачнейшим образом расположенным в начале Пятой авеню, вблизи — но не слишком близко — от парка на Вашингтон-сквер. Один адрес чего стоит — дом номер один на Пятой авеню! Ясность, внушительность, а главное — класс, деньги, престиж и даже, как давно поняла Инид, какое-то волшебство, делающее жизнь в нем бесконечно интересной. Она пришла к твердому заключению, что Флосси ошибается. Жить по адресу Пятая авеню, дом номер один мечтает каждый, а тот, кто к этому равнодушен, просто лишен воображения.

Она взмахнула рукой, останавливая такси. Сев на заднее сиденье, назвала водителю адрес Нью-Йоркской публичной библиотеки.

Алан, личный секретарь, постучал в дверь съемочного трейлера Шиффер Даймонд. Ее рекламный агент Карен приоткрыла дверь.

— К вам Филипп Окленд, — сказал Алан и посторонился, пропуская Филиппа. Тут же собрались стая папарацци и две новостные бригады, разнюхавшие, где ведется съемка, и за углом Украинского института на Пятой авеню обнаружившие трейлер Шиффер Даймонд. Билли Личфилд их не сильно волновал, зато Шиффер Даймонд вызывала жгучий интерес. Ведь это она нашла тело и, возможно, была как-то связана с его смертью, что-то об этом знала, давала ему препараты или сама их принимала…

В трейлере имелся кожаный диванчик, столик, крохотная гримерная, туалетная комната с душем, даже спальня — кроватка и стул. Адвокат Джонни Тучин, приглашенный в связи с развернувшимися событиями, сидел на диванчике и разговаривал по телефону.

— Привет, Филипп! — сказал он, помахав рукой. — Ну и суматоха!

— Где она? — спросил Филипп. Карен указала на спальню.

Филипп открыл узкую дверь. Шиффер сидела на кровати в махровом халате, подобрав под себя ноги. Она не сводила невидящего взгляда со сценария. При появлении Филиппа подняла глаза.

— Не знаю, смогу ли я сегодня работать, — посетовала она.

— Конечно, сможешь! — сказал Филипп. — Ты отличная актриса. — И он опустился на стул напротив нее.

Она закуталась в халат, словно ей было холодно даже в этом тесном закутке.

— Знаешь, если бы не Билли, мы с тобой, наверное, никогда бы не познакомились.

— Все равно как-нибудь познакомились бы.

— Нет! — Она покачала головой. — Я не стала бы киноактрисой и не снялась бы в «Летнем утре». Я не перестаю размышлять о том, как случайная встреча с кем-то способна изменить всю твою жизнь. Что это — судьба или совпадение?

— Тебе представилась возможность, и ты ее не упустила.

— Ты прав, Филипп. — Она выглядела сейчас такой уязвимой. Над ней еще не успели потрудиться гримеры, лицо было чистое, с едва заметными морщинками вокруг глаз. — Вот и я думаю: почему у нас никак не получается? Почему мы все время упускаем возможности?

— Кажется, я опять все испортил, — повинился Филипп.

— Это точно, — кивнула она. — С моей помощью. Все эти годы я думала: что было бы, если?.. Если бы я не уехала в Европу. Или если бы увидела тебя тогда, в Лос-Анджелесе.

— Или если бы я сумел порвать с Лолой… Ты бы тогда продолжала встречаться с Браммингером?

— Ты хочешь знать? — тихо проговорила Шиффер.

— Ну да… Кажется, мне никак не удается задать правильный вопрос.

— Тебе это когда-нибудь удастся, Филипп? Если нет, лучше покончим с этим раз и навсегда. Я хочу двинуться в ту или в иную сторону. Хочу, чтобы мой путь был свободен.

Филипп откинулся на стуле, взъерошил себе волосы. Ему стало смешно.

— Что тебя рассмешило? — спросила она.

— Все это, — сказал он. — Ситуация… Ты только полюбуйся! — Он пересел к ней на кровать и взял за руку. — Наверное, это наихудший момент, чтобы тебя об этом спрашивать, но ты хочешь за меня замуж?

Она посмотрела на его руку и покачала головой:

— А как ты сам думаешь?

Глава 19

Два часа спустя Шиффер Даймонд, уже в гриме и в длинном платье для сцены в Украинском институте, вышла из трейлера. Филипп не выпускал ее руку, словно не осмеливался разжать пальцы. Лишь только он помог ей спуститься по ступенькам, их осадили фоторепортеры с камерами. Филипп и Шиффер переглянулись и бросились бегом к поджидавшему их у тротуара микроавтобусу. Папарацци не ожидали побега, в толпе возникла свалка, двух репортеров сбили с ног. Тем не менее Тайеру Кору удалось высоко поднять айфон и зафиксировать счастливую парочку. Отправляя снимок Лоле, ловкач сопроводил его комментарием: «Кажется, твой приятель тебе изменяет».

Лола прочла послание в ту же секунду и попыталась дозвониться Филиппу. Она подозревала: произойдет что-то в этом роде, но теперь, когда так и вышло, не могла в это поверить. Филипп, конечно, не отвечал на звонки, поэтому она отправила Тайеру Кору эсэмэску с просьбой узнать, где Филипп. Когда она открыла шкаф, чтобы одеться, у нее от разочарования и злости так дрожали руки, что несколько плечиков свалилось на пол. В порыве ярости она нашла на кухне ножницы, взяла с полки Филиппа несколько пар джинсов и обрезала им штанины. Потом аккуратно, чтобы ничего не было заметно, сложила джинсы и пристроила на место. Затолкав отрезанные штанины под кровать, Лола накрасилась и отправилась в город.

Тайера она увидела у полицейского заграждения на Семьдесят девятой улице. Атмосфера была карнавальная, множество папарацци привлекали внимание прохожих, останавливавшихся и заинтересованно вытягивавших шеи.

— Я войду, — хмуро предупредила Лола, заходя за заграждение. Вход преграждали четверо мускулистых парней. — Я девушка Филиппа Окленда, — сказала она, желая объяснить, почему ее необходимо пропустить.

— Очень жаль, ничего не выйдет, — невозмутимо произнес один из четверки.

— Я знаю, что он здесь, — настаивала она. — Мне надо его увидеть.

С ней поравнялась молодая женщина.

— Говорите, вы девушка Филиппа Окленда? — осведомилась она.

— Она самая.

— Он только что вошел внутрь с Шиффер Даймонд. Мы все решили, что они вместе.

— Нет, это я его девушка, — уперлась Лола. — Я с ним живу.

— Вы шутите! — Собеседница сунула свой сотовый телефон Лоле под нос, записать на встроенный диктофон ее слова. — Как вас зовут?

— Лола Фэбрикан. Мы с Филиппом уже несколько месяцев вместе.

— Шиффер Даймонд его у вас увела?

— Вот именно! — Лола сообразила, что у нее появилась возможность сыграть в этой драме заметную роль. Входя в роль, она сказала самым смущенным тоном, на какой была способна: — Еще сегодня утром все было замечательно. А потом, всего два часа назад, кто-то переслал мне фотографию, на которой они держатся за руки!

Сплетница ахнула:

— Вы только что узнали?

— Только что! А ведь я, возможно, беременна его ребенком!

— Вот сволочь! — посочувствовала сплетница, исключительно из женской солидарности.

Такая характеристика личности Филиппа испугала Лолу: не слишком ли далеко она зашла? Она не собиралась врать про беременность, слова вырвались случайно, но изменить ничего уже было нельзя. К тому же Филипп ее действительно обманул. И разве беременность — такая уж проблема?

— Брендон! — крикнула болтливая особа, подзывая одного из фотографов и указывая на Лолу. — Она называет себя девушкой Филиппа Окленда. Она ждет от него ребенка. Нам нужна фотография.

Фотограф прицелился, опершись о заграждение, и снял Лолу. В считанные секунды его примеру последовала вся репортерская братия, наводя на нее камеры и спуская затворы. Лола приняла эффектную позу: молодец она, что, предвидя внимание к себе, явилась сюда на высоких каблуках, в длинном плаще. Наконец-то наступил момент, о котором она мечтала всю жизнь! Она широко улыбалась, зная, насколько важно выглядеть как можно лучше на фотографиях, которые, без всякого сомнения, Интернет за считанные часы разнесет по всему свету.

Смерть Билли сочли не самоубийством, а результатом непреднамеренной передозировки. Он проглотил меньше таблеток, чем сначала заподозрили; его убило скорее сочетание четырех разных сильнодействующих средств. Через две недели в церкви Святого Амброзия, там, где всего девять месяцев назад Билли скорбел по миссис Луизе Хотон, заупокойную мессу отслужили по нему самому.

Как оказалось, Личфилд недавно составил завещание, по которому все, чем он владел, переходило его племяннице, а в церкви, которой покровительствовала его обожаемая миссис Луиза Хотон, надлежало молиться за блаженство его души на том свете. На службу пришли сотни людей, знавших почившего. Как ни доказывали Брюэры, что крест Марии Кровавой им продал Билли, все сочли, что доказательства этого факта отсутствуют, особенно после того, как Джонни Тучин выяснил: миссис Хотон оставила Билли целую шкатулку недорогих украшений. Эту шкатулку так и не нашли, происхождение креста осталось загадкой, а репутация Билли — незапятнанной.

На поминальной службе несколько человек удостоили покойного самых добрых слов, назвав символом целой эры в Нью-Йорке, завершившейся вместе с его уходом.

— Нью-Йорк больше не Нью-Йорк без Билли Личфилда, — заявил потомственный банкир, муж знаменитой светской львицы.

Возможно, это и так, но город продолжает жить прежней жизнью, подумала Минди. Словно в подтверждение этого в самый разгар службы в церковь ворвалась Лола Фэбрикан, отчего в задних рядах возникла суматоха. На ней было короткое черное платье с большим вырезом и — вот неожиданность! — черная шляпка с вуалью, закрывавшей глаза. По мнению самой Лолы, шляпка придавала ей загадочности и соблазнительности и помогала играть новую роль — оскорбленной молодой женщины. На следующий день после того, как Шиффер и Филиппа сфотографировали вместе, в трех газетах появились снимки Лолы, их обсуждали сразу в шести блогах. Преобладало мнение, что она милашка, а Филипп ей не пара. Но после этого интерес к ней быстро увял. Поэтому, невзирая на опасность встречи с Филиппом, Шиффер и Инид, они с Тайером решили, что ей следует посетить поминальную службу по Билли, хотя бы с целью напомнить о своем существовании.

Лола согласилась неохотно. С Филиппом и Шиффер она при необходимости еще могла встретиться, но Инид внушала ей ужас. В тот день, когда она пыталась увести Филиппа со съемочной площадки в Украинском институте, она вернулась в дом номер один после «нападения» на нее — так она сама это назвала — папарацци, поняв, что если задержится, то утратит флер загадочности. Запершись в квартире Филиппа, она прождала его весь день, не переставая обдумывать положение и жалея, что нельзя все вернуть назад. Необходимо было позаботиться о восстановлении собственной репутации. Часов в пять в квартиру Филиппа заявилась Инид. Она бесшумно встала за спиной у Лолы, наливавшей себе в кухне очередную рюмку водки. От страха девушка чуть не выронила бутылку.

— Боже! — сказала Инид. — Вы здесь?

— Где еще мне быть? — нервно отозвалась Лола, залпом опрокидывая рюмку.

— Вопрос в другом: где бы вам следовало быть, — возразила Инид. Она с широкой улыбкой села на диванчик и похлопала ладонью рядом с собой: — Идите сюда, милочка! — Ее улыбка могла только испугать. — Я хочу с вами поговорить.

— Где Филипп? — спросила Лола.

— Полагаю, он с Шиффер.

— Почему?

— Разве вы не знаете, дорогая? Он ее любит. Любил всегда. Как вам это ни неприятно, он будет ее любить и дальше.

— Филипп попросил вас сказать мне это, или вы просто выражаете свое мнение?

— Я не разговаривала с Филиппом с утра. Однако многие, с кем я связывалась, сообщили: завтра о вас напишут в газетах. И не делайте удивленное лицо, моя дорогая, — попросила Инид. — Я работаю в прессе, и у меня много связей. Это одно из преимуществ преклонного возраста: за жизнь обрастаешь друзьями. Вы уверены, что не хотите присесть?

Лола попыталась взмолиться о пощаде.

— О, Инид! — С этим криком она опустилась на колени и, изображая стыд, зарылась лицом в подушку. — Я не виновата. Та особа пристала ко мне, и я не знала, что сказать. Она каким-то образом из меня это вытянула.

— Ну, будет, будет… — Инид погладила Лолу по голове. — Рано или поздно это с любой случается. Вы были как змея, подвергшаяся нападению мангуста.

— Именно так, — подтвердила Лола, не имевшая представления, кто такой мангуст.

— Я могу все поправить. Мне только надо знать, беременны ли вы.

Лола выпрямилась и потянулась за рюмкой.

— Не исключено, — сказала она, снова готовясь к обороне.

Инид положила ногу на ногу.

— Если вы носите ребенка Филиппа, то предлагаю вам немедленно вылить водку из рюмки в раковину.

— Говорю вам, я еще точно не знаю, беременна ли я.

— Так почему бы нам это не выяснить? — С этими словами Инид вынула из пакетика пластмассовую полоску — тест на беременность.

— Вы не можете меня заставить! — крикнула Лола и в ужасе отпрыгнула.

Инид протянула ей тест. Лола закрутила головой, и Инид оставила его лежать на столике между ними.

— Где Филипп? — спросила Лола. — Если бы он знал, что вы себе позволяете…

— Филипп — мужчина, милочка. И, к сожалению, слабоват. Он пасует перед женской истерикой. Мужчины этого, знаете ли, не переносят. — Инид сложила на груди руки и, окинув Лолу взглядом с головы до ног, продолжила: — Я лишь пекусь о ваших интересах. Если вы беременны, то вам нужна забота. Конечно, ребенка вы родите. Было бы так чудесно, если бы у Филиппа появился малыш! Мы постараемся, чтобы о вас заботились всю жизнь. У меня есть вторая спальня, вы могли бы устроиться со мной. — Она выдержала паузу. — Если же тест покажет, что вы не беременны, то я постараюсь, чтобы об этом поскорее перестали болтать, а вы пострадали в самой минимальной степени. — Инид снова напугала Лолу своей улыбкой. — Но вы правы, заставить вас я не могу. Если вы отказываетесь, я заключаю, что вы не беременны. А если вы не беременны, но продолжаете об этом лгать, то я превращу вашу жизнь в настоящий ад.

— Не запугивайте меня, Инид, — грозно проговорила Лола. — Кто меня пытается напугать, тому приходится худо.

— Не глупите, дорогая! — рассмеялась Инид. — Угрозы имеют смысл, только когда в вашей власти их осуществить. А вам это не под силу. — Она встала. — Довольно с меня ваших фокусов. Я долго терпела, но сегодня вы меня очень сильно разозлили. — Она указала на столик: — Сделайте тест!

Лола схватила полоску. Инид стара, но это не мешало ей быть очень злобной. Таких злющих бестий Лола еще не встречала, и ей было страшно. Со страху она вышла в ванную комнату, помочилась на полоску и отдала ее Инид, которая изучила результат с мрачным удовлетворением.

— Как удачно, милочка! — сказала она. — Похоже, вы совсем даже не беременны. Окажись по-другому, могли бы возникнуть осложнения. Ведь мы бы не знали, кто отец. Это стало бы ясно только после рождения ребенка. Может, Филипп, а может, Тайер Кор? Разве годится при таких обстоятельствах производить на свет дитя?

Лола могла бы значительно дополнить список. Но сейчас, глядя на Инид, она не нашлась что возразить.

— Считайте это удачной возможностью, дорогая, — все наседала на нее Инид. — Вам лишь двадцать два года, и у вас есть шанс начать жизнь с чистого листа. Сегодня у меня был долгий разговор с вашей матерью, она уже едет за вами, чтобы увезти в Атланту. Ваша мать — чудесная женщина. Еще час — и она будет здесь. Я заказала вам номер в отеле «Времена года», чтобы ваша последняя ночь в Нью-Йорке прошла на уровне.

У Лолы прорезался голос.

— Только не это! — Она в панике оглянулась, увидела на полу свою сумочку, схватила ее. — Я не уеду из Нью-Йорка!

— Будьте благоразумны, дорогая!

— Вам меня не заставить! — крикнула Лола и распахнула дверь, зная одно: пора уносить ноги. Она чуть не вывихнула палец, давя на кнопку лифта. Инид вышла следом за ней в коридор.

— Куда вы поедете, Лола? Вам некуда податься!

Лола отвернулась от нее и повторно нажала на кнопку. Куда подевался лифт?

— У вас нет денег, — напомнила Инид. — Квартиры тоже нет. Как и работы. Выбирать не приходится.

Лора обернулась:

— Наплевать! — И она вошла в наконец-то приехавший лифт.

— Вы пожалеете! — бросила Инид ей вслед. Двери уже закрывались, но она не унималась. — Вот увидите! В Нью-Йорке вам не место! — добавила она в сердцах.

Теперь, в церкви, Лола с наслаждением вспоминала, чем обернулся план Инид. Предупреждение, что Лоле не место в Нью-Йорке, только усилило решимость девушки. За истекшие две недели она многое пережила. Ей пришлось вернуться с матерью домой, в Виндзор-Пайнс, и пройти там через испытание — отвергнуть попытку матери познакомить ее с сыном подруги, учившимся на бизнесмена, о котором она не хотела даже слышать. Она продала через аукционный сайт eBay несколько пар туфель и две сумочки и наскребла денег на билет обратно в Нью-Йорк. Она явилась к Тайеру и временно поселилась с ним и с Джошем в их дыре, где спала вместе с Тайером на узкой кровати. На третий день Лола не выдержала и устроила уборку у них в ванной комнате и помыла кухонную раковину. Потом отвратный Джош, решив, что она совершенно доступна, полез к ней с поцелуями, и ей пришлось дать ему отпор. Делить ложе с Тайером и дальше было невозможно. Пора было искать собственный угол — но как?

Лола напряженно вглядывалась в затылки, стараясь высмотреть Филиппа и Инид. Первой она узнала, несмотря на шляпку, Инид. Как прореагирует ужасная старуха на ее возвращение в Нью-Йорк? Рядом с Инид сидел Филипп. Лола разом вспомнила все оскорбления и несправедливости, которые от него вытерпела.

В тот, последний свой вечер, попрощавшись с домом номер один по Пятой авеню, она бродила по Уэст-Виллиджу, прикидывая свои шансы. Через два часа у нее смертельно устали ноги, и она поняла, что Инид права: денег нет, идти некуда. Пришлось возвращаться в дом, где ее дожидались мать, Филипп и Инид. Они были осторожны, обращались с ней как с умалишенной в период обострения болезни. До Лолы дошло, что выхода у нее нет, придется выполнять их план. Ее ждало еще одно унижение: она позволила матери помочь собрать вещи. Филипп при этом жутко нервировал ее своей отчужденностью. Он казался совсем другим человеком, вел себя так, словно они были едва знакомы, словно они с ним не занимались сексом раз сто, и именно это расстраивало Лолу больше всего. Как мужчина, чья голова побывала у нее между ног, а член — у нее во влагалище и во рту, мужчина, который ее целовал, обнимал, щекотал ей живот, может вдруг притвориться, что ничего этого не было?.. Уезжая с матерью в такси, она разревелась и долго не могла остановиться.

— Филипп Окленд — болван, — со злостью заявила Битель. — А его тетка и того хуже. Никогда не встречала таких ужасных стерв! — Она обняла дочь и погладила ее по голове. — Очень хорошо, что теперь с этой отвратительной семейкой покончено.

От этих ее слов Лола еще сильнее разрыдалась. У Битель сердце разрывалось от сочувствия. Как было не вспомнить ее собственное приключение с врачом, оставшееся у нее в душе вечной занозой! Ей было тогда примерно столько же лет, сколько Лоле теперь. Теснее прижав к себе дочь, Битель осознала, что мало чем может помочь ее горю. Она поняла: Лола впервые столкнулась со страшной правдой жизни. Видимость и реальность — разные вещи, сказки не обязательно оказываются явью, на любовь мужчины полагаться опасно.

На следующий день Филипп навестил Лолу в отеле. У нее на мгновение возникла надежда, что он назовет случившееся накануне ошибкой и признается ей в любви. Но стоило ей открыть дверь — и выражение его лица показало яснее всяких слов, что он не передумал. У него под мышкой она увидела Post и Daily News. Они спустились в ресторан, там Филипп положил газеты на стол.

— Хочешь взглянуть? — спросил он.

Ей хотелось, еще как, но лучше было не давать ему в руки дополнительное оружие.

— Не хочу, — ответила Лола высокомерно, как будто все это было ее недостойно.

— Послушай, Лола… — начал он.

— Зачем ты пришел? — перебила она его.

— Я должен попросить у тебя прощения.

— Ничего не желаю слышать!

— Я совершил ошибку, от которой пострадала ты. Мне очень жаль. Ты молода, а мне следовало быть умнее, не позволять нашим отношениям продолжаться. Надо было положить им конец еще до Рождества.

У Лолы упало сердце. Официант принес ее заказ, но Лола, глядя в тарелку, сомневалась, что когда-либо опять сможет есть. Неужели вся ее связь с Филиппом была сплошной ложью? Потом она догадалась, в чем дело.

— Ты меня использовал! — выпалила она.

— Перестань, Лола. Мы оба использовали друг друга.

— Я тебя любила! — произнесла Лола с вызовом.

— Нет, не так, — возразил Филипп. — Не меня, а свое представление обо мне. Это далеко не одно и то же.

Лола швырнула салфетку на тарелку.

— Вот что я тебе скажу, Филипп Окленд: теперь я тебя ненавижу. И всегда буду ненавидеть, до конца жизни. Не смей больше ко мне приближаться!

Она встала и, задрав подбородок, покинула ресторан.

Немного погодя, уезжая с матерью из отеля, Лола размышляла, сможет ли она когда-нибудь воспрянуть духом. Однако уже в аэропорту, купив газеты, увидев на третьей странице Post свою фотографию и прочитав короткое сообщение о том, что Филипп бросил ее ради Шиффер Даймонд, она почувствовала себя лучше. Она не ничтожество, она Лола Фэбрикан! Когда-нибудь она покажет Филиппу и Инид, как они ошиблись, как недооценивали ее.

В церкви, присмотревшись к тем, кто сидел на одной скамье с Филиппом и Инид, Лола узнала Шиффер Даймонд. С ними пришла также рыжеволосая Аннализа Райс. В нескольких рядах от них Лола увидела ужасную Минди Гуч с каменным узлом высветленных волос на голове и Джеймса Гуча с его разрастающейся лысиной. Лола подумала, что напрасно она забыла про Джеймса Гуча, а ведь он уже успел вернуться из рекламного турне. Теперь он восседает перед ней как само Провидение! Она достала айфон и отправила ему сообщение, первой строчкой в котором была такая: «Я в церкви, позади вас».

Прошла минута, прежде чем он получил ее сообщение. Вздрогнув от писка своего телефона, он полез за ним в карман. Минди покосилась на завозившегося мужа. Тот пожал плечами, вынул телефон и украдкой прочитал сообщение. У него побагровел затылок, и он поспешил выключить телефон.

«Я по вам соскучилась, — написала Лола в своем сообщении. — Встретимся в три часа на Вашингтон-Мьюс».

Через час Джеймс Гуч, уйдя в угол переполненной людьми гостиной Райсов и убедившись, что за ним не подсматривает Минди, еще раз прочел послание Лолы. Его распирало от любопытства и возбуждения. На выходе из церкви он крутил головой, пытаясь высмотреть Лолу, но она уже позировала на улице фотографам. Он хотел с ней заговорить, но Минди быстро его увела. На часах было уже без нескольких минут три. Джеймс протиснулся сквозь толпу и поискал глазами Минди. С подноса проходившего мимо официанта он взял две крохотные тартинки с черной икрой и отправил обе в рот. Другой официант долил ему в бокал шампанского Dom Perignon. Аннализа Райс очень постаралась, чтобы достойно почтить память Билли: она пригласила к себе домой не меньше двухсот человек. Внезапная смерть Билли опечалила Джеймса, и он, прилетев из Хьюстона, первым делом познакомился с записью об этом в блоге своей жены. В кои-то веки он был вынужден с ней согласиться: смерть друга заставляет понять, что жизнь не бесконечна, и почувствовать, что надо спешить быть молодым — или по крайней мере молодиться.

Впрочем, смерть бедного Билли стала лишь одним из событий в цепи странных происшествий, обрушившихся на дом номер один за его отсутствие. В их число входили «катастрофа Интернета» и обнаружение креста Марии Кровавой, который, как некоторые предполагали, раньше тайно хранился в квартире миссис Хотон. А смертельная передозировка Билли, а утверждение Лолы, что она беременна от Филиппа Окленда, отказавшегося от нее ради Шиффер Даймонд! За всем этим, по утверждению Минди, должно было последовать объявление о предстоящей после надлежащего траура свадьбе Филиппа Окленда и Шиффер Даймонд. Все это было, на вкус Джеймса, довольно возмутительно: что же теперь будет с бедняжкой Лолой Фэбрикан? Есть кому-нибудь дело до ее судьбы? Этот вопрос его волновал, но он не осмеливался его задать вслух.

Ничего, теперь он все выяснит! Заметив Минди в столовой, за разговором с Инид — они вроде бы снова стали друзьями и теперь были как будто полностью заняты своей любимой темой, домом номер один, — Джеймс кивнул жене, привлекая ее внимание.

— Да? — недовольно спросила она. Он постарался перекричать две сотни голосов:

— Я пойду выгуляю Скиппи!

— Зачем? — спросила Минди.

— Ему пора на улицу.

— Как хочешь. — И она продолжила беседу с Инид.

Джеймс попытался ускользнуть незамеченным, но его остановил Редмон Ричардли, разговаривавший с Дайаной Сойер. Редмон схватил его за плечо и спросил Дайану:

— Вы знакомы с Джеймсом Гучем? Его книга уже пять недель занимает первое место в списке бестселлеров The New York Times!

Джеймс кивнул и опять двинулся к двери, но теперь его задержал главный редактор Vanity Fair, вздумавший предложить ему написать в журнале о смерти Билли. Когда Джеймс вырвался из квартиры Райсов, было уже десять минут четвертого. Он спустился к себе, схватил Скиппи и поспешил за угол дома.

Там, в коротеньком, мощенном булыжником переулке он не сразу увидел Лолу. Потом он услышал свое имя, и она выступила из увитого плющом дверного проема. Его поразил вид девушки. Видимо, после похорон она побывала дома и переоделась, поскольку теперь на ней были грязные джинсы и старая красная куртка. Но выражение ее лица осталось прежним — ласковым и восторженным. Джеймс, как всегда, решил, что она им восхищается, и почувствовал потребность ее защитить. Скиппи прыгнул ей на ногу, она со смехом нагнулась, чтобы погладить собачонку.

— Я беспокоился, не случилось ли с вами что-нибудь, — сказал Джеймс.

— Ах, я так счастлива снова вас видеть! Я боялась, что вы не придете. Все приняли сторону Филиппа, и я лишилась друзей. Мне даже жить негде.

— Вы что, ночуете на улице? — спросил Джеймс, еще больше напуганный ее видом.

— Нет, на кушетке у знакомого, — ответила она. — Сами понимаете, каково это! Так не может продолжаться. Уехать домой, в Атланту, я тоже не могу. Даже если бы хотела, там мне негде приткнуться: мои родители обанкротились.

— Боже! — ужаснулся Джеймс. — Как Окленд мог так с вами поступить?

— Ему нет до меня дела. Нет и никогда не было. Он использовал меня для секса, а когда насытился, вернулся к Шиффер Даймонд. Я совсем одна, Джеймс! — С этими словами она схватила его за рукав, как будто боялась, что он тоже попытается сбежать. — Мне страшно! Прямо не знаю, как быть!

— Первое — это квартира. Или работа. Или то и другое, — сказал Джеймс деловито, словно решить эти проблемы было легче легкого. Потом он с недоумением покачал головой: — Трудно поверить, что Окленд вышвырнул вас на улицу, даже не дав немного денег.

— Именно так, — ответила Лола — и соврала. На самом деле Филипп прислал на адрес ее родителей чек на десять тысяч долларов, который Битель переправила на адрес Тайера. Но Джеймсу не надо было этого знать. — Филипп Окленд совсем не такой, каким его считают… — прошептала она.

— Он как раз такой, каким его всегда считал я, — заявил Джеймс.

Лола подошла ближе и отвела глаза, как будто от стыда.

— Конечно, мы с вами едва знакомы, — проговорила она тихо, — но я надеялась, вы сумеете мне помочь. Больше мне не к кому обратиться.

— Бедняжка! — посочувствовал Джеймс и храбро предложил: — Скажите, что мне сделать, — и я это сделаю.

— Я могу занять у вас двадцать тысяч долларов?

Джеймс побледнел.

— Это большие деньги, — осторожно напомнил он.

— Простите. — Лола сделала шаг назад. — Не надо было вас беспокоить. Я что-нибудь придумаю. Я рада нашему знакомству, Джеймс. Вы единственный в доме номер один, кто хорошо ко мне относился. Поздравляю вас с успехом. Я всегда знала, что вы настоящая звезда. — И она побрела прочь.

— Подождите, Лола! — окликнул ее Джеймс.

Она оглянулась, храбро улыбнулась и покачала головой:

— Я выпутаюсь. Как-нибудь выживу.

Он догнал ее.

— Мне очень хочется вам помочь. Я подумаю, как это сделать.

Они договорились встретиться на следующий день под аркой в парке на Вашингтон-сквер. После этого Джеймс вернулся на прием и там сразу налетел на дьявола во плоти — Филиппа Окленда.

— Простите, — пробормотал Джеймс.

— Я слышал, ваша книга занимает первое место в рейтинге, — сказал Филипп. — Поздравляю!

— Спасибо, — вежливо ответил Джеймс. Он заметил, что на этот раз Филипп Окленд не торопится от него сбежать, и ему захотелось как-то его уязвить. Узнав о положении Лолы, он счел это своей обязанностью.

— Только что я видел вашу подружку, — начал он осуждающе.

— Ну да? — Филипп смутился. — Кого это?

— Лолу Фэбрикан.

Филипп смутился еще сильнее.

— Мы расстались, — сообщил он и для храбрости отхлебнул шампанского. — Извините, я вас правильно расслышал? Вы видели ее только что?

— Правильно. В переулке за нашим домом. Ей негде жить.

— Ей положено находиться в Атланте, у родителей.

— Она не в Атланте, а здесь, в Нью-Йорке.

Джеймс развил бы тему, если бы не Шиффер Даймонд, подошедшая к ним и взявшая Филиппа за руку.

— Здравствуйте, Джеймс. — Она даже чмокнула его в щеку, словно они были давними друзьями. Смерть всех делает давними друзьями, пронеслось у него в голове.

— Вы тоже знали Билли? — спросил он ее. В следующую секунду он вспомнил, что это Шиффер нашла тело, и почувствовал себя идиотом. — Извините…

— Ничего, бывает, — снизошла Шиффер.

Филипп теребил ее руку.

— Джеймс говорит, он только что встретил прямо здесь, на Вашингтон-Мьюс, Лолу Фэбрикан.

— Она была на службе, — сказал Джеймс, желая объяснить, как это вышло.

— Боюсь, мы ее не заметили. — Шиффер и Филипп переглянулись, потом Шиффер сказала: «Прошу меня извинить», — и отошла.

— Рад вас видеть, — бросил Филипп Джеймсу и последовал за ней.

Джеймс взял с подноса полный бокал шампанского и присоединился к другим гостям. Шиффер и Филипп стояли в нескольких шагах от него, держась за руки, и кивали, беседуя с другой парой. Похоже, Филипп Окленд не испытывает чувства вины за то, как обошелся с Лолой, подумал Джеймс с отвращением. Он проскользнул в гостиную, опустился на диванчик и оглядел помещение. Вокруг толпились известные люди: из мира моды и искусства, прессы, светские тусовщики. Все эти болтуны в последние лет двадцать задавали тон в Нью-Йорке. Теперь, после месячного отсутствия, Джеймс на все смотрел по-новому. Все вокруг казалось ему до смешного глупым. Разве что половина собравшихся в этой комнате, включая мужчин, занималась в жизни чем-то конкретным. Смерть бедняги Билли оказалась для них очередным поводом, чтобы выпить шампанского, полакомиться черной икрой и поболтать про свои последние проекты. А в это время совсем рядом, на улице, бродила без крыши над головой, возможно, даже голодала ни в чем не повинная молодая девушка, ненадолго принятая в этот круг, а потом отвергнутая им потому, что не отвечала каким-то его требованиям…

Мимо Джеймса прошла незнакомая пара.

— Я слышала, у Райсов есть Ренуар, — донесся до него шепот.

— Он висит в столовой. Совсем маленький. — Они помолчали, потом прыснули. — Картина обошлась им в десять миллионов долларов! Но это подлинный Ренуар, за такого мастера ничего не жалко!

Джеймс подумал, что проще всего было бы попросить двадцать тысяч для Лолы у Аннализы Райс. У нее, судя по всему, такая куча денег, что она уже не знает, на что бы их потратить.

«Погоди-ка! — сказал себе Джеймс. — У тебя самого теперь тоже есть деньги, даже больше, чем ты рассчитывал!» Две недели назад агент сообщил ему, что если его книгу и впредь будут раскупать так же бойко — а причин сомневаться, что спрос сохранится, как будто не было, — то он заработает не меньше двух миллионов. Но его жизнь ничуть не изменилась! После возвращения в Нью-Йорк все шло как раньше: он по-прежнему просыпался утром Джеймсом Гучем, мужем Минди Гуч, и влачил унылое существование во все той же маленькой квартирке. Вся разница сводилась к тому, что сейчас, в двухнедельном антракте, прервавшем его авторское турне, ему было нечего делать.

Джеймс встал и, пройдя через гостиную, вышел на нижнюю из трех террас Райсов. Перегнувшись через перила, он стал рассматривать Пятую авеню. Улица тоже ни капельки не изменилась. Он допил шампанское и, заглянув в пустой бокал, ощутил у себя внутри такую же пустоту. Первый раз в жизни над ним не нависала угроза полного краха, ему не на что было жаловаться, причины для дурного настроения как будто отсутствовали. Тогда почему он не испытывал удовлетворения? Джеймс вернулся в гостиную, жалея, что находится здесь, а не внизу, с Лолой.

На следующий день Джеймс и Лола встретились, как условились, под аркой в парке на Вашингтон-сквер. Джеймс твердо решил быть героем и все утро посвятил поиску квартиры для Лолы. Минди была бы поражена его предприимчивостью, но жене в отличие от Лолы его помощь никогда не требовалась. Секретарша Редмона Ричардли сделала несколько звонков и доложила Джеймсу о сдающейся квартире в ее доме, на углу Восемнадцатой улицы и Десятой авеню. Стоила эта студия тысячу четыреста долларов в месяц. Джеймс связался с владельцем, который, как оказалось, не только слышал о его книге, но даже прочитал ее и очень лестно о ней отозвался, и договорился о просмотре квартиры в три часа дня. Потом он отправился в банк и, чувствуя себя преступником, снял наличными пять тысяч долларов. Придя в парк, Джеймс увидел, что Лола уже там. Тушь у нее под глазами была размазана, словно она плакала, а потом не стала приводить себя в порядок.

— У вас неприятности? — спросил он.

— А вы как думаете? — ответила она с горечью. — Я чувствую себя бездомной. Все мои пожитки хранятся на складе, я плачу за это сто пятьдесят долларов в месяц. Мне негде ночевать. Ванная комната в той конуре, где я вынуждена ютиться, такая мерзкая, что меня тошнит, я боюсь принимать там душ. У вас получилось… что-нибудь придумать?

— Я принес вам денег, — сказал Джеймс. — И кое-что еще… Это вас по-настоящему обрадует. — Он выдержал паузу, проверяя произведенное впечатление, и с гордостью закончил: — Кажется, я нашел вам квартиру.

— О, Джеймс! — воскликнула Лола.

— Всего за тысячу четыреста в месяц. Если она вам подойдет, то можно будет заплатить наличными за первый месяц аренды и внести депозит.

— Где она расположена? — осторожно спросила Лола. Он ответил, и она не скрыла разочарования. — Слишком далеко на западе, у самой реки…

— Это почти рядом с Пятой авеню, — заверил привереду Джеймс. — Мы сможем часто видеться.

Лола все равно настояла на такси. Машина подвезла их к небольшому зданию из красного кирпича. Джеймс заподозрил в нем, учитывая расположение, бывшую ночлежку. На первом этаже находился ирландский бар. Они с Лолой поднялись по узкой лестнице в короткий холл с линолеумом на полу. Джеймс подергал ручку на двери квартиры 3С. Дверь была не заперта, они вошли. Квартирка оказалась крохотной, не больше трехсот квадратных футов, такую площадь имеет одна комната в нормальном доме. Маленький стенной шкаф, ванная с душем, две двери, за которыми располагалась малюсенькая кухонька. Зато тут было чисто и светло — квартирка угловая, с двумя окнами.

— Недурно, — похвалил Джеймс.

Лоле стало нехорошо. Неужели всего за девять коротких месяцев, проведенных в Нью-Йорке, она так низко пала?

Хозяйка, особа с обесцвеченными волосами и с выраженным нью-йоркским акцентом, сообщила, что ее семья владела этим домом уже лет сто, и главное ее требование, после способности платить, состояло в том, чтобы жильцы были «приятные люди». В Лоле ей хотелось видеть дочь Джеймса. Он разочаровал ее, объяснив, что девушка — его добрая знакомая, которой не повезло с парнем — тот ее обманул. Мужское коварство было одной из излюбленных тем хозяйки, которая изъявила полную готовность помочь пострадавшей от мужчин. Джеймс сказал: «По рукам!» Он даже заявил, что квартира напомнила ему его первое гнездышко на Манхэттене. Как счастлив он был тогда, обретя свою первую нью-йоркскую крышу над головой!

— Добрые старые деньки! — говорил он хозяйке, отсчитывая сотнями три тысячи долларов. Еще две сотни должны были покрыть Лоле расходы по переезду. — Теперь для вас главное — кровать, — сказал Джеймс после заключения сделки. — Может, лучше раскладной диван? Рядом, на Шестой авеню, как раз есть специальный магазин.

И Джеймс направился было в восточном направлении. Мрачная гримаса Лолы заставила его замедлить шаг.

— В чем дело? — спросил он ее. — У вас несчастный вид. Разве не радость — получить собственную квартиру?

Лола пребывала в панике. Квартира в ее намерения совершенно не входила, тем более такое неказистое, навевающее тоску жилье. У нее был другой план: раздобыть у Филиппа и у Джеймса денег и поселиться в Сохо, чтобы оттуда снова приступить к покорению нью-йоркского «общества». Как вышло, что этот ее план так быстро рухнул? Только она и видела три тысячи долларов!

— Я не ожидала, что это произойдет так быстро, — сказала она.

— Здесь не медлят! — Джеймс наставительно поднял указательный палец. — Таков нью-йоркский рынок недвижимости. Если бы мы не сняли эту квартиру, она бы ушла за час. Приходится рвать когти.

Джеймс купил Лоле диван с экономичной синенькой обивкой. Ставь на такой сколько угодно пятен — они останутся незаметными. От одного прикосновения к этой дешевке Лола почувствовала себя донельзя мерзко. Джеймс объяснил, что это отличная модель, обрадовался, что такая удобная вещь в разложенном виде просто огромная, предлагается по сходной цене, — и еще тысячи пятисот долларов как не бывало.

Затем Гуч проводил свою подопечную в пустую квартиру, где ей предстояло дождаться доставки дивана.

— Не понимаю, как вам все так быстро удается, — выдавила Лола. — Большое спасибо. — Последовал поцелуй в щеку.

— Я загляну завтра, посмотрю, как вы устроились, — пообещал он.

— Буду ждать, — сказала Лола.

Джеймс мог бы отдать ей остаток денег, но она не посмела клянчить их сразу. Эта тема была перенесена на завтра.

Сразу после ухода Джеймса Лола бросилась в конуру к Тайеру Кору.

— У меня появился свой угол, — объявила она.

— Как тебе это удалось? — спросил Тайер, отрываясь от компьютера.

— Джеймс Гуч нашел для меня квартиру. — Лола сняла пальто. — Нашел и оплатил.

— Ну и дурак!

— Он в меня влюблен. — Лола уже почти ликовала: с мерзкой дырой Тайера и Джоша было покончено! Тайер становился все более несносным, требовал от нее орального секса и дулся, когда она уклонялась, даже грозился ее скомпрометировать. «Блефуешь?» — спрашивала она. «Сама увидишь!» — отвечал он.

— А ты, Тайер, попридержи язык! — сказала она ему теперь. — Я и так знаю, какая ты мразь.

— Я думал, ты попытаешься пролезть обратно в дом номер один. Мне нужна информация.

— Раздобуду у Джеймса.

— А он возьмет и потребует взамен секса.

— Я ведь занимаюсь сексом с тобой, так какая разница? Он по крайней мере незаразный.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — сказала она. — У него за двадцать лет не было другой женщины, кроме жены.

— Вдруг он спит с проститутками?

— Не равняй всех по себе, Тайер. Бывают и достойные мужчины.

— Вот-вот! — насмешливо закивал Тайер. — Такие, как Джеймс Гуч. Он спит и видит, как бы изменить жене. Хотя, если бы я был женат на Минди, меня бы тоже тянуло на сторону.

На следующий день, придя в новую квартиру Лолы, Джеймс увидел ее на голом диване всю в слезах.

— Что теперь? — спросил он, присаживаясь с ней рядом.

— Вы только посмотрите! У меня нет даже подушки!

— Я принесу вам подушку из дому. Жена не заметит.

— Не хочу старых подушек из вашего дома! — крикнула Лола. Надо же было умудриться взять на роль поклонника самого большого идиота на всем Манхэттене! — Лучше дайте денег. Тысяч пятнадцать.

— Сразу столько не смогу, — сказал Джеймс, — у жены возникнут подозрения.

Хорошенько поразмыслив, Джеймс составил план: он будет полгода оплачивать за Лолу аренду квартиры и давать ей по две тысячи в месяц на расходы.

— Когда найдете работу, все наладится, — сказал он. — У вас будет гораздо больше денег, чем было в вашем возрасте у меня.

Джеймс стал наведываться к ней каждый день. Иногда он водил Лолу обедать в ирландский бар внизу — по его словам, чтобы она хотя бы раз в день как следует питалась, а потом торчал у нее в квартире. Ему нравилось незагроможденное видами пространство, солнце в окнах. Он не уставал повторять, что в квартире у Лолы света больше, чем у него.

— Джеймс, — не выдержала она однажды, — мне нужен телевизор.

— У вас есть компьютер, — возразил Джеймс. — Разве по нему нельзя смотреть телепрограммы? Кажется, теперь все так делают.

— У всех есть и компьютеры, и телевизоры.

— Могли бы книжку почитать. Читали «Анну Каренину»? А «Мадам Бовари»?

— Читала, скука смертная! И потом, у меня здесь нет места для книг, — пожаловалась Лола, обведя рукой тесное жилище.

Пришлось Джеймсу купить ей телевизор — 16-дюймовый «Панасоник», который они водрузили на подоконник.

Накануне возобновления своего авторского турне Джеймс явился к Лоле раньше обычного. Было уже одиннадцать часов, но она еще спала. Она купила в магазине ABC Carpet пуховую подушку и пуховое одеяло — Джеймс подозревал, что эти покупки потянули на тысячу, а то и больше. Правда, на его вопрос по этому поводу Лола ответила, что нашла то и другое на распродаже, всего за сотню баксов. Не думает ведь он, что она будет спать не накрываясь? Нет, так он не думал. На этом их разногласия закончились.

— Который час? — спросила она, сладко потягиваясь.

— Скоро полдень, — сообщил он укоризненно. Ему не понравилось, что Лола так долго валяется в постели, в голову закрался вопрос: чем она занималась накануне вечером, если потом столько спала? Или дело в ее неважном настроении?

— Завтра рано утром я уезжаю, — объяснил он свой ранний приход. — Захотелось попрощаться. И убедиться, что у вас все в порядке.

— Когда я снова вас увижу? — спросила она, продолжая потягиваться. На ней была оранжевая майка на бретельках и больше ничего.

— Не раньше чем через месяц.

— Куда это вы собрались? — спросила она в испуге.

— Англия, Шотландия, Ирландия, Париж, Германия, Австралия, Новая Зеландия.

— Какой ужас!

— Ужас для нас, зато хорошо для книги, — сказал Джеймс.

Лола отбросила одеяло и похлопала ладонью по дивану рядом с собой.

— Полежим рядом, — сказала она. — Я буду скучать.

— Я не думаю, что… — забормотал Джеймс, у которого сильно забилось сердце.

— Подумаешь, обняться! — Она шутливо надула губки. — Какие могут быть возражения?

Он лег рядом с ней, неловко растянувшись в нескольких дюймах от нее и очень стараясь к ней не прикасаться. Она повернулась к нему лицом и ткнулась коленями ему в пах. У нее изо рта неприятно пахло водочным перегаром и табаком, и он снова стал гадать, как она провела вчерашний вечер и с кем.

— Ты такой смешной! — хихикнула Лола.

— Правда?

— Ты только на себя посмотри! — Снова смех. — Зачем так напрягаться?

— Я не уверен, что нам нужно это делать, — сказал он.

— А мы ничего и не делаем, — возразила она. — Но ведь тебе хочется, да?

— Я женат, — прошептал Джеймс.

— Твоя жена ничего не узнает. — Она провела рукой по его груди и дотронулась до члена. — Полная готовность, — прокомментировала она.

И она принялась целовать его в губы, просунула свой язык ему между зубов. Джеймс был так поражен, что не сопротивлялся. Ласки Лолы разительно отличались от поцелуев Минди — коротких сухих клевков. Он уже не помнил, когда и с кем в последний раз так целовался, и поражался, что это еще может происходить. Кожа Лолы была приятной на ощупь, совсем как у младенца. Он в упоении гладил ее руки. Шея у нее тоже была гладкой, без единой морщинки. Он робко потрогал ее грудь сквозь ткань майки и оценил задорно торчавшие соски. Потом он оказался над ней и, упираясь руками в кровать, заглянул ей в лицо. Надо ли идти дальше? Джеймс так давно не занимался любовью, что побаивался, не забыл ли все приемы.

— Хочу, чтобы ты в меня вошел, — заговорила она, трогая его напряженный член. — Давай, загони свою штуковину в меня поглубже, слышишь, как там хлюпает?

Это оказалось для него чересчур, и, пока он пытался расстегнуть на штанах молнию, случилось неизбежное: он кончил.

— Черт! — пробормотал он.

— Что-то не так? — Она села.

— Просто я… Ну, сама понимаешь. — Он засунул руку в джинсы, нащупал предательскую влагу. — Проклятие!

Она опустилась перед ним на колени и потерла ему плечи.

— Ничего страшного, первый раз не в счет.

Он прижал ее руку к своим губам.

— Ты такая прелесть! Ты самая прелестная девушка, какую я встречал.

— Неужели? — Она соскочила с постели и натянула шерстяные спортивные брюки. — Джеймс, — завела она сладеньким голоском, — раз ты улетаешь и я тебя целый месяц не увижу, то…

— Тебе нужны деньги? — догадался он и потянулся к карману джинсов. — У меня с собой всего шестьдесят долларов.

— За углом есть банкомат. Ты не против? Я задолжала хозяйке двести долларов за домашний скарб. И потом, ты же сам не захочешь, чтобы я здесь без тебя голодала.

— Не захочу, — согласился он. — Но ты все равно постарайся найти работу.

— Обязательно! — пообещала Лола. — Только это нелегко.

— Я не смогу тебя постоянно содержать, — сказал он, продолжая переживать свою неудачу.

— Об этом я тебя и не прошу, — сказала она обиженным тоном.

На улице Лола взяла его за руку.

— Не знаю, что бы я без тебя делала.

Сняв в банкомате пятьсот долларов, Джеймс отдал их ей.

— Я буду по тебе скучать. — Она обхватила его руками. — Как только вернешься, сразу позвони. Мы встретимся. В следующий раз все получится, — обнадежила она его, уходя.

Джеймс проводил ее взглядом и побрел по Девятой авеню. Неужели он простофиля, которого бессовестно дурачат? Нет, убеждал он себя, Лола не такая. Иначе она бы не сказала, что хочет его. Пятой авеню он достиг, полный уверенности в себе. В дом номер один на Пятой авеню он входил, уже уговорив себя, что инцидент с преждевременным семяизвержением — настоящая удача: обмена жидкостями не произошло, а значит, измена не состоялась.

Глава 20

Вечером того же дня, направляясь к Тайеру Кору, Лола остановилась напротив дома номер один и уставилась на подъезд. Она часто здесь стояла, надеясь на встречу с Филиппом или с Шиффер. Неделю назад было объявлено об их помолвке, все таблоиды неистово трубили об этом и о программе празднеств, словно союз двух немолодых людей был потрясающей новостью и мог вдохновить на подвиги все неприкаянные сердца, всех одиноких женщин средних лет, где бы они ни коротали свое одиночество. Шиффер приняла участие в шоу Опры, якобы для рекламы «Госпожи аббатисы», а на самом деле — так считала Лола, — чтобы похвастаться предстоящей свадьбой. По словам самой Опры, этот брак служил подтверждением новой тенденции, когда мужчины и женщины находят тех, кто был их первой любовью, и понимают, что они созданы друг для друга. «Да, но на этот раз человек уже повзрослел и набрался ума — я на это надеюсь!» — сказала Шиффер, вызвав понимающий смех аудитории. Оставалось лишь назначить время и место.

Шиффер уже определилась с платьем — белым, узеньким, расшитым крупными серебряными бусинами. Опра продемонстрировала платье зрителям. Аудитория восторженно заохала, а Лоле стало дурно: Опра должна была бы нести весь это вздор про ее свадьбу, при чем тут Шиффер? Лола бы выбрала платье получше — традиционное, с кружевами и шлейфом. Она не могла не думать про эту свадьбу: испытывая жестокую зависть и злость, она изводила себя фантазиями, как столкнется нос к носу с Филиппом или со стервой Шиффер, потому и дежурила перед домом номер один. Правда, на слишком долгие бдения она не отваживалась: встретиться с Филиппом или с Шиффер еще куда ни шло, но только не с Инид!

Через три дня после поминальной службы по Билли Личфилду Инид сама позвонила Лоле. Та не узнала номер и ответила.

— Я слышала, вы вернулись в Нью-Йорк, дорогая, — начала Инид.

— Совершенно верно.

— И напрасно. — Инид вздохнула. — На что собираетесь жить?

— Откровенно говоря, Инид, это не ваше дело! — выпалила Лола и отключилась. Теперь она опять будет под наблюдением Инид и должна проявлять осторожность. Разве угадаешь, что предпримет это чудовище?

Но в этот вечер, стоя напротив дома номер один, Лола увидела только Минди, вернувшуюся домой с тележкой снеди.

* * *

— Мне нужна работа, — заявила Лола Тайеру через несколько минут, шлепаясь на кипу грязного белья, которую Джош называл своей постелью.

— Зачем? — поинтересовался Тайер.

— Не будь ослом. Ради денег.

— Ты не одинока. Работать хотят в Нью-Йорке все, кому еще нет тридцати. Но все места давно расхватали те, кому сейчас от сорока до шестидесяти, их чертова уйма: результат бэби-бума. Для нас, молодых, ничего не осталось.

— Хватит с меня твоих шуток, — сказала Лола. — Я говорю серьезно. Джеймс Гуч опять смотался. Я выудила у него всего пятьсот баксов. Он полная дешевка! Между прочим, его книга уже два месяца остается в списке бестселлеров, он огребает по пять тысяч в неделю. Дополнительно, представляешь? — Она сложила руки на груди и злобно прищурилась. — Я ему говорила: «Дай денег!»

— А он что? Ты ведь с ним трахалась? Значит, у него перед тобой должок. Зачем еще тебе с ним трахаться, если не для денег?

— Я не шлюха, — проворчала Лола. Тайеру стало смешно. Отсмеявшись, он сказал:

— Кстати, у меня для тебя найдется работенка. Кто-то прислал нам сегодня по электронке запрос. Нужны писатели, вернее, писательницы, для нового веб-сайта. Обещают тысячу баксов за текст! Подозрительно все это! Но ты можешь проверить.

Лола записала на бумажке координаты. Раньше она не представляла, до чего в Нью-Йорке дорого бездельничать. Если она засиживалась в своей крохотной квартирке, ей становилось не по себе. Не позже девяти вечера Лоле было необходимо выйти. Обычно она искала убежища в одном из ночных клубов «Мясного квартала». Секьюрити знали ее и обыкновенно впускали бесплатно: хорошенькие женщины привлекают дополнительных клиентов. Она почти никогда не платила за выпивку сама, но без еды еще никто не выживал, а еще ей нужна была одежда, чтобы прилично выглядеть и претендовать на угощение за чужой счет. Получался замкнутый круг. Чтобы продолжать даже такую жизнь, Лола нуждалась в наличных.

На следующий день Лола пришла по адресу, указанному в предложении о работе. Это было недалеко от ее дома, в одном из огромных новых зданий, выросших над Гудзоном. Ей надо было в квартиру номера 16С. В доме номер один по Пятой авеню швейцар позвонил бы туда, здесь же ее попросили расписаться в журнале посещений, как будто она шла в офис. На ее стук дверь открыл молодой человек со страшноватой татуировкой вокруг шеи. Присмотревшись, Лола заметила у него татуировки не только на шее, но и на правой руке снизу доверху. Картину дополняло кольцо в левой ноздре.

— Вы, наверное, Лола, — сказал он — Я Марки. — Обошлось без протянутой руки.

— Марки? — удивилась она, идя за ним в скупо обставленную гостиную с видом на Уэст-Сайд-хайвей, бурую воду Гудзона и небоскребы Нью-Джерси вдали. — Вас зовут Марки?

— Именно, — холодно подтвердил он. — А что? Вы не из тех, кто устраивает проблемы из-за имен?

— Нет. — Лола улыбнулась, желая показать ему, что ей совсем не страшно. — Просто я никогда не слышала, что бывает такое имя.

— Это потому, что я сам его придумал, — сказал Марки. — Марки на свете всего один, и я хочу, чтобы все это запомнили. Расскажите, что вы умеете.

Лола осмотрела гостиную. Обстановка ограничивалась двумя диванчиками, покрытыми, как ей показалось, простой белой тканью. Это оказался белый муслин. Диванчики словно стояли в одном нижнем белье.

— А что умеете вы?

— Я умею делать деньги. Кое-какие уже сделал. — Марки обвел рукой квартиру. — Знаете, сколько стоят такие хоромы?

— Лучше не буду гадать, — сказала Лола.

— Два миллиона. Это при одной-то спальне!

— Вау! — Лола сделала вид, что поражена. Встав и подойдя к окну, она спросила: — Что за работа?

— Секс-обозреватель, — ответил Марки.

— Оригинально!

— Еще как! — Марки говорил без всякой иронии. — Видите ли, проблема большинства колонок про секс состоит в том, что в них нет секса. Сплошная болтовня про отношения. Поэтому никто не хочет их читать. Моя идея совершенно нова. Этого еще никто никогда не делал: настоящая секс-колонка про секс.

— Кажется, это называется «порно», — подсказала Лола.

— Если вы собираетесь называться секс-обозревателем, то покажите мне секс.

— Если вы собираетесь нанять меня для секса, то покажите мне деньги, — ответила Лола.

— Желаете наличными? — спросил Марки. — Наличности у меня полно. — Он достал из кармана набитый купюрами бумажник и помахал им у нее перед носом. — Договариваемся так: каждый материал — тысяча долларов.

— Аванс — пятьдесят процентов, — потребовала Лола.

— Идет! — Марки отсчитал пять сотенных купюр. — Только чтоб с подробностями: длина и ширина, отличительные свойства, где и когда.

Вечером, вместо того чтобы идти в ночной клуб, Лола осталась дома и уселась писать про секс с Филиппом. Это оказалось на удивление просто, даже освежало голову. Она пришла в искреннее возмущение, когда попыталась поярче отразить жестокость, которую он проявил, променяв ее на Шиффер Даймонд. «Член у него толстый, яйца болтаются в мошонке из прыщавой кожи. Затылок морщинистый, на мочках ушей растут волосы. А сначала мне эти волосики даже понравились…» Закончив свое «произведение», Лола поймала себя на желании не останавливаться на малом: Филипп заслужил больше, нежели какой-то жалкий грязный текстик. Достаточно будет изменить его имя и профессию — и она настрочит еще как минимум три подобных сочинения. Пора было подумать о том, как она потратит свой заработок. Просмотрев несколько таблоидных журналов, она наткнулась на элегантное платьице от Hervе Lеger и решила: вот то, чего ей хочется.

Через три дня Инид Мерль затеяла уборку на своих кухонных полках. Она делала это каждый год, не желая уподобляться пожилым людям, которые обрастают пылью и всяким хламом. Когда Инид извлекла из заповедных глубин железную коробку со старым серебром, ее отвлек звонок в дверь. На пороге стояла возмущенная Минди Гуч.

— Видели? — спросила она с ходу.

— Вы о чем? — переспросила Инид с некоторым неудовольствием. Теперь, когда они с Минди снова были в хороших отношениях, та не оставляла ее в покое.

— Snarker! Вам это не понравится, — предупредила Минди и, подскочив к компьютеру Инид, сама открыла сайт. — Я уже не первый месяц страдала от этого Тайера Кора, — сказала она таким тоном, словно вина за это безобразие лежала на Инид. — Но это никто не принимал всерьез. Теперь кое-кто схватится за голову: досталось вашему Филиппу.

Инид надела очки и уставилась на монитор вместе с Минди. Заголовок «Богатые и неугомонные» был набран мелкими красными буквами, далее следовала строка крупным шрифтом «Аду неведома злость». Иллюстрацией служила фотография: Лола перед церковью, где шла поминальная служба по Билли. Инид оттолкнула Минди и стала читать: «Красотка Лола Фэбрикан, отвергнутая любовница потасканного сценариста Филиппа Окленда, поквиталась с ним на этой неделе, предложив собственную блестящую версию секса с мужчиной, сильно напоминающим этого стареющего холостяка». Слова «блестящая версия» были выделены, и, кликнув по ним, Инид угодила на сайт «Замочная скважина», где красовалась еще одна фотография Лолы и рисунок — половой акт молодой женщины с мужчиной средних лет. Зубы, пальцы, даже волоски на мочках ушей — все это позволяло безошибочно опознать Филиппа, хотя подробности относительно его пениса Инид читать не стала.

— Ну? — нетерпеливо спросила Минди. — Что вы предпримете теперь?

Инид устало посмотрела на соседку:

— Я еще несколько месяцев назад советовала вам нанять этого Тайера Кора. Если бы вы послушались, это бы прекратилось.

— Почему нанять его должна была я, а не вы?

— Если он будет работать на меня, то продолжит заниматься тем же: таскаться на приемы, придумывать невесть что и писать о людях разные гадости. А если его наймете вы, то он поступит работать в компанию, будет томиться в офисе, ездить на метро, как весь остальной персонал, питаться сандвичами за рабочим столом. Так перед ним откроются новые жизненные перспективы.

— А как быть с Лолой Фэбрикан?

— О ней не беспокойтесь, дорогая. — Инид улыбнулась. — Это я возьму на себя. Я обеспечу ей именно то, чего она хочет, — рекламу.

Прошло два дня — и в газетной колонке Инид Мерль появилась «правдивая» история Лолы Фэбрикан. Там было все: и то, как Лола врала про беременность, чтобы удержать мужчину, и про ее сдвиг на тряпках и статусе, и про то, как безответственно она относится к своим собственным поступкам, даже о том, что от нее может быть польза для других: на ее примере многие молодые женщины смогут научиться, как следует себя вести. Инид описала Лолу в своей фирменной манере — так высказалась бы строгая школьная учительница. Получился настоящий плакат из серии «Вредные поступки и их последствия».

Уже в день появления материала Инид Лола, сидя на кровати в своей квартирке, изучала отзывы о ней в Интернете. Рядом с компьютером лежала газета, открытая на колонке Инид. Сначала, прочтя колонку, Лола заплакала. Откуда у Инид такая безжалостность к ней? Но одной колонкой дело не ограничилось: статья вызвала целый шквал отрицательных откликов о Лоле в Интернете. Ее обзывали потаскухой и шлюхой, ее внешний облик подвергался тщательному анализу, выявившему недостатки: несколько человек выдвинули предположение (соответствовавшее истине), что у нее исправленный нос и имплантаты в груди. Сотни мужчин оставили сообщения на ее странице в Facebook, вволю пофантазировав о том, что бы им хотелось с ней сотворить в постели. Ничего приятного она там не прочла: один, например, так увлекся, что всем сообщил о своей мечте «запихнуть свои яйца ей в горло, чтобы она подавилась и чтобы у нее глаза вылезли из орбит…». Раньше Лола получала удовольствие от гадостей, которые позволяют себе писать в Сети всевозможные чересчур раскованные личности: ей казалось, что те, о ком все это пишется, заслуживают и не такого. Но теперь, когда грязно облили ее саму, ей стало противно, обидно, даже больно, она почувствовала себя загнанным зверем, оставляющим за собой кровавый след. Прочитав чье-то мнение, что все лолы фэбрикан на свете заслуживают того, чтобы сдохнуть в одиночестве в ночлежках, она опять разревелась.

Это несправедливо, думала она, обхватив себя за плечи и раскачиваясь на краю кровати, как китайский болванчик. Еще накануне она воображала, что все ее будут обожать, стоит ей прославиться. В отчаянии она отправила Тайеру Кору эсэмэску: «Где ты?????????????» Подождав ответа несколько минут, она написала: «Я не могу выйти из дому. Я голодная, у меня нет еды». Послав это сообщение, она сопроводила его еще одним: «И выпить захвати». Прошел час, прежде чем Тайер соизволил отозваться. «Занят», — прочла она.

В конце концов он явился с пакетом сырных палочек.

— Все это из-за тебя! — заорала на него Лола.

— Из-за меня? — удивился он. — Я думал, ты всегда этого хотела.

— Хотела, только не этого.

— Значит, не надо было соглашаться. — Он пожал плечами. — Тебя никто не заставлял.

— Ты должен все исправить, — сказала Лола.

— Не могу. — Он открыл пакет и отправил в рот несколько сырных палочек. — С сегодняшнего дня я работаю. У Минди Гуч.

— Что?! — взвизгнула Лола. — Я думала, ты ее терпеть не можешь!

— Это еще мягко сказано, — согласился Тайер. — Но на ее денежки моя ненависть не распространяется. Мне будут платить сто тысяч долларов в год. Работа в отделе новых информационных средств. Через полгода я даже смогу его возглавить. Там ребята ни черта не смыслят в этих вещах.

— А мне как быть? — спросила Лола.

Он окинул ее равнодушным взглядом:

— Почем я знаю? А впрочем, заруби себе на носу: если ты ничего не сумеешь извлечь из рекламы, которую я тебе обеспечил, то ты даже большая неудачница, чем я думал.

* * *

Наступил июнь, принесший не по сезону теплую погоду. Три дня подряд температура подбиралась к тридцати градусам, в квартире Гучей стало нестерпимо жарко, и Джеймсу пришлось включить плюющийся водой кондиционер. Как-то утром, сидя под ним у компьютера и делая вид, что раздумывает, не начать ли новую книгу, он слышал, как за стенкой, в комнате Сэма, жена и сын собирают вещи. Джеймс посмотрел на часы: до отхода автобуса Сэма оставалось сорок минут. Сразу после ухода Минди и Сэма, то есть с минуты на минуту, он собирался прочитать секс-колонку Лолы. Возвратившись из своего турне, уставший и очумевший от разницы во времени, он заявил, что слишком устал, чтобы снова начать писать, зато шесть раз за десять дней умудрился побывать у Лолы. Каждый раз у них получался фантастический секс. Однажды она встала над ним, раздвинула половые губы, и он лизал ее твердый клитор. Еще она любила усесться на него верхом, спиной; пока она прыгала на его члене, он засовывал средний палец ей в анус.

Возвращаясь вечером домой, Минди находила мужа в прекрасном настроении. Он отвечал, что настроение у него и правда хорошее, а что, разве у него нет на это права? Тогда Минди заводила волынку про загородный дом. Она соглашалась, что дом в Хэмптонс — это для них дороговато, но можно что-нибудь подыскать в округе Личфилд, а там так же красиво, если не лучше, ведь там пока еще преобладают люди искусства, а не финансисты. Проявив обычную навязчивость, Минди уговорила Джеймса поехать на уик-энд в Личфилд и остановиться там в отеле «Мэйфлауэр», заплатив за две ночи две тысячи долларов, чтобы днем полюбоваться домами. Джеймс знал — Минди старается проявлять благоразумие и ограничивает выбор домами стоимостью не более одного миллиона трехсот тысяч. В каждом он находил недостатки. Бросая вызов мужу, она определила Сэма на месяц в детский теннисный лагерь в фешенебельном городке Вашингтон в штате Коннектикут. Детей там размещали в спальне частной школы.

Сейчас, пока Минди собирала вещи Сэма, Джеймса так и подмывало заглянуть в колонку Лолы. В прошлый раз она распространялась о том, как он входил в нее то посредством вибратора, то естественным образом. В отличие от Минди Лоле хватило ума изменить его имя: у нее он получил прозвище Терминатор благодаря силе оргазмов, которые она от него получала, — таких сильных, что недолго было скончаться. Эта грубая лесть настолько нравилась Джеймсу, что он не мог злиться. Он даже купил ей эмалевый браслет от Hermеs, по которому она помирала: твердила, что такие есть у всех женщин Верхнего Ист-Сайда. Джеймс, проявив находчивость, заплатил за эту вещицу наличными, чтобы Минди не смогла отследить покупку. Теперь он сидел, с вожделением поглядывая на компьютер: ему не терпелось узнать, не написала ли Лола о нем снова, и если да, то что. Но пока Минди находилась в квартире, читать такое было бы слишком рискованно. Вдруг жена его застукает? Доблестно сопротивляясь соблазну, Джеймс встал и заглянул в комнату Сэма.

— Четыре недели сплошного тенниса! — сказал он сыну. — Не боишься заскучать?

Минди, укладывавшая в сумку Сэма пачку белых спортивных носков, заверила:

— Не заскучает!

— Ненавижу подражать привычкам представителей высших классов! — признался Джеймс. — Что плохого в баскетболе? Мне его вполне хватало.

— Твой сын — не ты, Джеймс! — фыркнула Минди. — Ты взрослый умный человек, мог бы и сам сообразить.

— Гм… — отозвался Джеймс. В последнее время Минди была с ним грубовата, и он, опасаясь, что причиной тому было подозрение о его связи с Лолой, предпочел замять тему.

— И потом, — продолжила Минди, — я хочу, чтобы Сэм освоился в тех местах. Скоро у нас будет там дом, пусть он приобретает новых друзей.

— У нас там будет дом? — изумился Джеймс.

— Да, Джеймс. — Минди скупо улыбнулась. — Непременно будет.

Джеймс разволновался и вышел в кухню, налить себе еще кофе. Через несколько минут Минди и Сэм поцеловали его на прощание и отправились на автобусную станцию. Минди собиралась ехать оттуда на работу. Не успели они закрыть за собой дверь, Джеймс ринулся к компьютеру, ввел заветный адрес и прочел: «Терминатор наносит ответный удар. Мое горячее мокрое влагалище обхватывает его член, а он снова пускается во все тяжкие: лезет пальцами мне в зад, пока я скачу на нем, добывая его семя».

— Лола, — сказал он ей, впервые прочитав в Интернете описание его сексуальных подвигов, — как ты можешь? Тебя не беспокоит твоя репутация? Представляешь, тебе хочется поступить на работу, а твой наниматель читал это?

Взгляд Лолы означал, что Джеймс безнадежно отстал от времени.

— Чем я отличаюсь от других знаменитостей, трахавшихся на экране? Им это не повредило. Наоборот, они построили на этом свои карьеры.

Сейчас, читая блог Лолы, Джеймс сильно возбудился. Это состояние требовало немедленного внимания. Он перешел в ванную комнату и провел там сеанс самоудовлетворения. Салфетку со спермой он спустил в унитаз. В следующий раз при встрече с Лолой он проявит решительность и перейдет к настоящему анальному сексу.

* * *

Минди посадила Сэма в автобус до Саутбери, штат Коннектикут, и махала рукой перед его окном, пока автобус не покинул подземную стоянку. Она с облегчением перевела дух: теперь Пол Райс не причинит ее сыну вреда, даже если захочет. Она поймала такси, залезла на заднее сиденье и достала из сумочки клочок бумаги. «Это сделал Сэм», — было написано на нем карандашом, мелким отчетливым почерком Пола Райса. На бумажке был символ отеля «Времена года» в Бангкоке — наверное, у Пола Райса неиссякаемый запас этих бумажек.

Она снова сложила записку и спрятала в сумочку. На днях Минди нашла ее в своем почтовом ящике. Джеймс заблуждался, считая, что она хочет переселиться в загородный дом из тщеславия: на самом деле она искала способ спасти Сэма от Пола, не вызвав подозрений. Человек, заграбаставший фондовый рынок целой страны, на все способен, в том числе на преследование мальчишки. Все население их дома почтило умершего Билли, один только Пол не посетил церковную службу и не был даже на траурном приеме у Аннализы. Минди считала, что он по-прежнему выясняет, кто перерезал его кабели Интернета, и близок к тому, чтобы доказать: это дело рук Сэма.

Минди не хуже Пола Райса знала, что это сделал ее сын. Но она, разумеется, никому никогда бы об этом не сказала, даже Джеймсу.

Впрочем, это был не единственный ее секрет. Теперь у нее работал Тайер Кор. Приходя в офис, она сначала проходила мимо Тайера Кора, сидевшего в своем закутке, как зверь в клетке. Сейчас он просматривал длинный список электронных сообщений. Минди остановилась и заглянула к нему через перегородку, словно напоминая о своей власти над ним:

— Распечатал протокол вчерашнего совещания?

Тайер откатился на кресле назад и, как будто бросая вызов, закинул ноги на стол и сложил руки на груди.

— Какого совещания?

— Всех! — Она зашагала дальше, потом замерла. — Да, и еще секс-колонку Лолы Фэбрикан.

Когда Минди скрылась в своем кабинете, Тайер пробормотал:

— Не можешь, что ли, прочесть на собственном компьютере, как все остальные?

Он встал и побрел мимо других кабинок к принтеру, на котором уже были готовы излияния Лолы. Он просмотрел их и покачал головой. Лола опять спит с Джеймсом Гучем! Ну и дура же эта Минди, если не догадывается, что Лола пишет о ее муженьке! Он почувствовал к Джеймсу Гучу подобие родственного чувства. Джеймс давал Лоле деньги, а Тайер пользовался теми же привилегиями, что и он, бесплатно, поэтому ему было не до возражений.

— Держите! — Тайер положил распечатку на стол Минди.

— Спасибо. — Она не сводила глаз с монитора. Тайер задержался, стараясь поймать ее взгляд.

— Я могу получить прибавку? — спросил он.

Так он завладел ее вниманием. Минди надела очки для чтения, взяла распечатку, заглянула в нее, потом посмотрела на наглеца:

— Как давно ты у нас?

— Месяц.

— Я и так плачу тебе сто тысяч долларов в месяц.

— Этого мало.

— Потерпи еще пять месяцев, тогда мы вернемся к этому разговору.

«Старая карга!» — подумал Тайер, возвращаясь к себе в кабинку. Но если честно, Минди его приятно удивила: раньше он думал о ней гораздо хуже. Однажды она даже пригласила его попить пива и засыпала неудобными вопросами: где он живет, что да как. Когда он признался, что живет на авеню Си, она поморщилась.

«Тебе это не подходит, — сказала она. — То ли дело — гнездышко где-нибудь в Уэст-Виллидже!» Она дала ему несколько советов, в частности принять более «корпоративный» вид, надев галстук.

Он почему-то прислушался к ее совету. А ведь она права, подумал он, вернувшись в свою мерзкую конуру. Он достоин лучшего жилья. Ему двадцать пять, некоторые его сверстники уже миллиардеры, да и сам он неплохо зарабатывает: сто тысяч в год — огромная сумма, по сравнению с заработками его приятелей. Он посидел на сайте Craiglist и нашел квартиру на Кристофер-стрит, в четырехэтажном доме без лифта. В спальне там не помещалось ничего, кроме огромной кровати. За квартиру просили две тысячи восемьсот в месяц — три четверти его жалованья, но она стоила этих денег. Ему пора двигаться вверх.

У себя за рабочим столом Минди, водрузившая на нос очки, внимательно читала последнюю колонку Лолы. Девица оригинально живописала половой акт и, не ограничиваясь описанием собственно совокупления, подробно перечисляла физические характеристики своего партнера. В первых четырех колонках в роли ее любовника явно выступал Филипп Окленд, но в этой, как и в предыдущей, со всей очевидностью рассказывалось о Джеймсе. Хотя Лола дала партнеру прозвище Терминатор, вызвавшее у Минди громкий смех, по описанию его члена «с созвездием родинок по всей длине — кажется, они складываются в Осириса» Минди сразу узнала Джеймса. Его выдали не только особенности пениса. «Я хочу изучить все твои местечки, включая самое грязное», — сказал Терминатор. Примерно те же слова произносил Джеймс в первые годы их супружества, когда склонял Минди к анальному сексу.

Отложив колонку, Минди вписала в строку поиска адрес агента по недвижимости в округе Личфилд, открыла сайт агентства и нашла фотографии и описание одного из выставленных на продажу домов. В прошлый уик-энд агент объяснила, что в доступной для них ценовой категории предложений мало: дом дешевле миллиона вряд ли отыщется. У нее был для них именно такой дом, как им нужно, только он немного дороже. Минди захотела его посмотреть.

Дом был в неважном состоянии — из него только что выехал пожилой фермер. Но такое строение — редкость на рынке: участок целых двенадцать акров, возведен в конце восемнадцатого века, с тремя каминами… Старый яблоневый сад, красный амбар (развалюха, конечно, но ее легко восстановить). К тому же дом располагается на одной из лучших улиц в одном из самых дорогих городков округа Личфилд — Роксбери, штат Коннектикут. Население — две тысячи триста человек, но что за люди: Артур Миллер и Александр Колдер, Уолтер Мэтью… До Флипа Рота рукой подать — несколько миль. Дом отдают буквально даром: за миллион девятьсот тысяч.

— Слишком дорого! — возмутился Джеймс. Они ехали в арендованной машине.

— Зато дома лучше этого не найдешь, — возразила Минди. — Ты слышал, что сказала риелторша: таких на рынке почти не бывает.

— Мне не по душе вбухивать столько денег в дом. К тому же его еще нужно ремонтировать. Знаешь, сколько это потянет? Сотни тысяч! Допустим, сегодня у нас есть деньги. Но кто знает, что произойдет в будущем?

Действительно, думала Минди теперь, у себя в кабинете, нажимая кнопку коммутатора, кто знает?

— Тайер, — сказала она, — зайди ко мне, пожалуйста.

— Что теперь?

Минди улыбнулась. Мистер Тайер Кор ее приятно удивил, оказавшись не только мастером своего дела, но и таким же, как она, вместилищем зла, паранойи и всяких темных мыслей. Он напоминал ей ее саму в двадцать пять лет. Его откровенность действовала на нее освежающе.

— Мне нужна еще одна распечатка, цветная, — сказала она.

Через несколько минут Тайер вернулся с распечатанной брошюрой про дом в Роксбери. Она прикрепила ее к двум секс-колонкам Лолы, посвященным Джеймсу, приклеила бумажку, написала на ней «FYI»[20] и отдала все это Тайеру:

— Будь добр, отправь это с курьером моему мужу.

Тайер полистал страницы, восхищенно присвистнул и сказал:

— Сильное средство!

— Спасибо, — сказала Минди и велела ему убираться.

Тайер вызвал курьера из службы доставки и сложил листки в плотный бумажный конверт. Делая это, он уважительно хмыкал. Много месяцев он поднимал Минди Гуч на смех. Он и сейчас находил ее потешной, но отдавал ей должное: храбрости ей не занимать.

Часа через два Минди позвонила Джеймсу.

— Ты получил от меня посылку?

Джеймс издал стон, означавший испуганное «да».

— Я тут поразмыслила, — продолжила она, — и решила, что хочу купить этот дом. Немедленно, не желаю ждать ни дня. Прямо сейчас позвоню риелторше и велю подготовить сделку.

— Конечно, — пискнул Джеймс, слишком напуганный, чтобы изображать энтузиазм.

Минди откинулась в кресле, намотала на палец телефонный шнур.

— Меня так и подмывает побыстрее начать ремонт. У меня столько блестящих идей! Между прочим, как поживает твоя новая книга? Продвигается?

У себя в триплексе в доме номер один по Пятой авеню Аннализа Райс изучала схему рассадки гостей на благотворительном приеме фонда «Царь Давид». Список гостей занимал двадцать страниц, и она указывала напротив каждой фамилии номер столика. Занятие нуднее трудно придумать, но кто-то должен был это делать. Теперь, когда Аннализа сменила Конни Брюэр в роли председателя, обязанность пала на нее. Она подозревала, что Конни с радостью председательствовала бы и дальше, но с приближением суда над Сэнди другие члены комитета посчитали это неуместным. Присутствие Конни напоминало бы о скандале с крестом Марии Кровавой, и репортеры переключились бы с освещения самого события на чету Брюэров.

До бала оставалось четыре дня, и он должен был затмить размахом предыдущий. Ждали выступления Рода Стюарта, на роль ведущей пригласили Шиффер Даймонд. После смерти Билли Аннализа и Шиффер сблизились: сначала они находили утешение в обществе друг друга, а потом их печаль переросла в настоящую дружбу. Обе были постоянно на виду, но общим у них было не только это. Шиффер предложила Аннализе нанять ее рекламного агента Карен, а Аннализа познакомила Шиффер со своей сумасшедшей стилисткой Норин. В съемках сериала «Госпожа аббатиса» образовалось «окно», поэтому Шиффер часто поднималась к Аннализе ближе к полудню, выпить кофе. Они устраивались на террасе, иногда к ним присоединялась Инид. Аннализа искренне наслаждалась такими моментами. Инид оказалась права: кооператив — вроде семьи, причуды других жильцов давали пищу для веселых пересудов.

— Минди Гуч вняла наконец моему совету и взяла на работу Тайера Кора, — сообщила однажды Инид. — Больше он не будет нам докучать. А у Джеймса тем временем роман с Лолой Фэбрикан.

— Бедняжка! — произнесла Шиффер.

— Кто, Минди или Лола? — спросила Аннализа.

— Обе, — решила Шиффер.

— Лола вовсе не бедняжка, — возразила Инид. — Это настоящая золотодобытчица, побойчее Флосси Дэвис. Ей одно было надо: жить у нас в доме и транжирить деньги Филиппа.

— Вы не считаете, что были с ней жестковаты? — спросила Шиффер.

— Совершенно не считаю! К таким, как она, надо проявлять твердость. Она спала с Тайером Кором, обманывая Филиппа, в его же постели. По-моему, она как вирус — от нее трудно избавиться, — сказала Инид.

— Но зачем она вернулась? — спросила Аннализа.

— Ее бы решительность — да на благие цели! Ничего, она далеко не уйдет, вот увидите, — предрекла Инид.

Вспоминая сейчас тот разговор, Аннализа поймала себя на мысли, что не может осуждать Лолу за желание жить в доме номер один. Она сама, подобно Инид и Шиффер, любила этот дом. Единственной проблемой оставался Пол. Узнав про обручение Шиффер и Филиппа, он предложил жене воспользоваться своим влиянием и вынудить Филиппа и Инид продать им, Райсам, свои квартиры под тем предлогом, что молодоженам понадобится больше места, да и Инид захочет переехать. Аннализа решительно отказывалась. Существовал другой план: Шиффер и Инид обмениваются квартирами, после чего Филипп и Шиффер объединяют свое жилье на тринадцатом этаже в одну квартиру. Тогда Пол предложил, чтобы они, Райсы, переехали в квартиру побольше, миллионов за сорок. Против этого Аннализа тоже возражала: «Это явный перебор, Пол». Оставалось гадать, куда заведет его бешеное стремление к большему и лучшему.

Обсуждение временно отложили, когда Пол загорелся идеей купить самолет «Джи-6», который обещали доставить через два года. Пол заплатил двадцать миллионов долларов задатка, но горько жаловался на несправедливость жизни: как же, он был в списке ожидания только пятнадцатым, а не первым! Его мании, как замечала Аннализа, все больше выходили из-под контроля. А на днях он швырнул в Марию хрустальную вазу только за то, что та немного запоздала с докладом о доставке двух рыбок для его аквариума! Каждая рыбешка стоила сто тысяч долларов и была специально привезена из Японии. Мария оставила рыбок в упаковочных контейнерах с водой на целых пять часов, за это время они вполне могли бы испустить дух! Мария уволилась, и Аннализа выплатила ей двести тысяч долларов — годовую зарплату, — чтобы та не подала на Пола в суд. Теперь Аннализа наняла двух горничных и этим как будто умилостивила Пола, который потребовал, чтобы одна из них круглосуточно дежурила при рыбках. Это вызвало у Аннализы тревогу, но еще больше ее волновало отношение мужа к Сэму.

— Это его работа, — заявил Пол как-то вечером, за ужином, вспомнив о перерезанных кабелях. — Маленького негодяя Сэма Гуча.

— Не сходи с ума, — сказала Аннализа.

— Знаю, это он, — уперся Пол.

— Откуда ты знаешь?

— Он на меня посмотрел. В лифте.

— Тринадцатилетний мальчишка посмотрел на тебя в лифте — и ты решил, что это он перерезал кабели? — спросила Аннализа, с трудом сдерживаясь.

— Я установил за ним слежку.

Аннализа положила вилку на стол.

— Брось это! — сказала она твердо.

— Из-за него я потерял двадцать шесть миллионов долларов.

— В тот день ты все равно стал богаче на сотню миллионов. Что такое по сравнению с этим двадцать шесть миллионов?

— Двадцать шесть процентов, — ответил Пол.

Слова Пола о слежке за Сэмом Аннализа сочла преувеличением, но через несколько дней, готовясь ко сну, увидела, как Пол читает непривычный документ — не таблицы и не графики, с которыми муж обычно знакомился на сон грядущий.

— Что это? — спросила она.

Пол поднял глаза.

— Донесение по Сэму Гучу. От частного детектива.

Аннализа вырвала у него из рук бумагу и стала читать вслух:

— «Подозреваемый находился на баскетбольной площадке на Шестой авеню… Подозреваемый посещал с другими школьниками Музей науки и технологии… Подозреваемый явился в дом номер 742 по Парк-авеню и провел там три часа, после чего вышел, сел в метро на Лексингтон-авеню и доехал до Четырнадцатой улицы…» Ты что, Пол? — С гримасой отвращения Аннализа порвала донесение в клочки и выбросила в корзину.

— Напрасно ты это сделала, — сказал ей Пол, когда она легла.

— И ты напрасно. — С этими словами она выключила свет.

Теперь всякий раз при мысли о Поле у нее все замирало внутри. Постепенно выявилась обратно пропорциональная зависимость между количеством зарабатываемых им денег и его умственными способностями. Чем больше Пол зарабатывал, тем менее стабильным становилось его душевное равновесие. Сэнди Брюэр погрузился в подготовку к судебному процессу, а больше никто не мог укоротить Пола.

Аннализа отложила схему рассадки и пошла наверх, переодеваться. Суд над Сэнди начинался уже скоро, велся сбор письменных свидетельских показаний, и Аннализа с Полом, принадлежавшие к тем немногим, кто видел крест, попали в список. Пол дал показания накануне: следуя совету адвоката, он утверждал, что не помнил ни креста, ни разговоров, с ним связанных, и ничего не может сказать по поводу причастности к этой истории Билли Личфилда. Более того, он якобы и самого Билли не знал, а только в курсе, что у его жены был знакомый, носивший это имя. Сэнди Брюэр, присутствовавший при допросе Пола, испытал облегчение из-за его слабой памяти. Но Пол знал гораздо меньше, чем Аннализа. Хуже того, адвокат сообщил, что ее показания будут сниматься в присутствии Конни Брюэр. Они с Конни не виделись уже несколько месяцев.

Аннализа выбрала белый габардиновый брючный костюм, который одобрил бы Билли. Ее мысли о нем теперь всегда окрашивала горечь. Какая бессмысленная смерть! Он должен был жить!

Дача показаний происходила в офисе юридической компании Брюэра, в помещении для совещаний. Сэнди отсутствовал, зато Конни сидела между двумя членами команды его защитников. Во главе стола расположился представитель штата. Бледная Конни выглядела испуганной.

— Начнем, миссис Райс, — сказал представитель штата. На нем был бесформенный костюм, кожа лица имела нездоровый вид. — Вы видели когда-нибудь крест Марии Кровавой?

Аннализа посмотрела на Конни, но та сидела, не поднимая глаз.

— Не знаю, — ответила Аннализа.

— В каком смысле не знаете?

— Конни показывала мне крест, это правда. Но я не знаю, был это крест Марии Кровавой или какой-нибудь другой.

— Как она его назвала?

— Она сказала, что это вещь королевы. Но он мог попасть к ней откуда угодно. Я подумала, это дешевое украшение.

— У вас были разговоры о кресте с Билли Личфилдом?

— Нет, не было, — твердо солгала Аннализа. Билли умер из-за этого дурацкого креста, разве не достаточно?

Допрос продолжался час, потом Аннализу отпустили. Конни проводила ее к лифту.

— Спасибо тебе, — прошептала ей Конни.

— Что ты, Конни! — Аннализа обняла подругу. — Это такая мелочь! Как ты сама? Может, пообедаем вместе?

— Может, и пообедаем. Когда все это кончится, — ответила та.

— Конец уже близок. Все будет хорошо.

— Всякое может случиться. Федеральная комиссия по связи отстранила Сэнди от биржевых торгов, поскольку он под следствием, так что поступление денег прервалось. Я выставила на продажу нашу квартиру. Адвокаты выписывают огромные счета. Даже если Сэнди выпутается, мне вряд ли захочется и дальше жить в Нью-Йорке.

— Как жаль! — сказала Аннализа.

Конни пожала плечами:

— Это всего лишь один город, один из многих. Я подумываю о переезде туда, где нас никто не знает. Например, в Монтану.

Вечером Аннализа попыталась рассказать вернувшемуся домой Полу о том, как прошел у нее день. Он стоял в кабинете перед гигантским аквариумом.

— Конни говорит, они собираются продать квартиру, — начала она.

— Вот как? — отозвался Пол, не отрываясь от своих рыбок. — Сколько они за нее хотят?

Она посмотрела на него с удивлением:

— Я не спрашивала. Как-то неудобно было.

— Может, нам ее купить? — предложил Пол. — Она больше этой. Они в отчаянном положении, так что их квартира может достаться нам по сходной цене. Рынок недвижимости падает. Им придется поторопиться с продажей.

Аннализа смотрела на мужа во все глаза. Комок у нее в животе превращался в камень.

— Пол, — проговорила она осторожно, — я не хочу переезжать.

— Возможно, — сказал Пол, следя за рыбами. — Но деньги мои, мне и решать.

Аннализа замерла. Потом, двигаясь нарочито медленно, словно Пол стал настолько неуравновешенным, что от него уже не приходилось ждать нормальной реакции, она направилась к двери. По пути она лишь тихо обронила:

— Как скажешь, Пол. — И осторожно затворила за собой тяжелые двойные двери.

На следующее утро Лола Фэбрикан очнулась ближе к полудню. Ее шатало и мутило с похмелья. Она с трудом встала, приняла болеутоляющее, потом стала изучать в крохотной ванной комнате свое лицо. Несмотря на обильное возлияние вчера вечером, на дне рождения знаменитого рэпера, ее кожа осталась совершенно свежей, как после спа-салона. За последние два месяца она поняла: что бы она ни выпила, что бы ни съела, чем бы ни занималась, на лице у нее это не отражалось.

К сожалению, о ее квартире сказать то же самое было нельзя. В крохотной ванной было грязно, повсюду валялась косметика, кремы, лосьоны; бюстгальтеры и трусики La Perla были разбросаны у унитаза: так она напоминала самой себе о необходимости стирки. Но Лола давно запустила домашние дела, и ее квартирка постепенно превращалась, по выражению Тайера Кора, в настоящий свинарник. «Так найди мне уборщицу!» — возразила она, добавив, что запущенность ее жилища не отбивает у него охоту здесь ошиваться.

Она ступила в пластмассовое корыто душевой кабины, такой тесной, что, намыливая шампунем волосы, она всегда билась локтями о стенки. Как же она ненавидела эту конуру! Даже Тайер Кор сумел перебраться в квартиру побольше, в более приличном районе, что он не уставал подчеркивать. После получения работы у Минди Гуч Тайер превратился в зануду, в одержимого карьериста, хотя был всего-навсего помощником, пусть на его визитной карточке и значилось «компаньон». Они по-прежнему виделись, только теперь это происходило поздно вечером. Просидев допоздна в клубе, Лола вспоминала, что ее ждет возвращение в постылую пустую квартиру, и, борясь с одиночеством, звонила приятелю и просила пустить переночевать. Тайер обычно соглашался, но уходить надо было вместе с ним, в половине девятого утра: он говорил, что не так ей доверяет, чтобы оставлять ее одну в своей квартире, ведь теперь, когда у него появилось достойное жилье, ему не хотелось превращать его в хлев.

Обрабатывая волосы кондиционером, Лола находила утешение в мысли, что скоро и у нее будет просторное жилье. Днем она записалась на пробу для участия в реалити-шоу. После успеха фильма «Секс в большом городе» продюсеры решили сделать на его основе реалити-шоу. Прочитав ее секс-колонку, они обратились к ней через ее страницу в Facebook и пригласили на пробы, назвав ее «настоящей Самантой». Лола согласилась, нисколько не сомневаясь, что роль отдадут ей. Уже целую неделю она представляла себя на обложке Star — чем она хуже девчонок из шоу «Холмы»? Она станет более известной, чем Шиффер Даймонд, и натянет нос Филиппу Окленду и Инид Мерль. Как только у нее появятся деньги, она первым делом купит квартиру в доме номер один на Пятой авеню. Пусть маленькую, с одной спальней — не важно. Главное — превратить жизнь своих врагов в кромешный ад!

Пробы начинались в два часа дня, у Лолы еще было время купить новую одежду и подготовиться. Завернувшись в полотенце, она достала из-под кровати обувную коробку и пересчитала деньги. Целых два дня она приходила в себя после нападения Инид в газете, зато теперь полностью оправилась и заявила Марки, что приобрела настоящую известность и требует от него больше денег. Она запросила у него пять тысяч долларов, он закатил истерику, но все-таки согласился поднять ее гонорар с одной тысячи долларов за статью до двух. У Лолы уже собралось восемь тысяч своих денег, еще восемь тысяч она получила от Филиппа, и по две тысячи в месяц поступало от Джеймса Гуча. Джеймс оплачивал аренду и содержание ее квартиры, поэтому ей удалось скопить еще двенадцать тысяч. Сейчас она взяла из коробки три тысячи стодолларовыми купюрами, чтобы прикупить что-нибудь броское от Alexander McQueen.

В бутике на Четырнадцатой улице ее взгляд сразу привлекли высокие, до бедра, замшевые сапоги с пряжками по бокам. Пока Лола их примеряла, продавщица ворковала насчет того, что эта модель буквально для нее создана, и это определило выбор. Лола отвалила за сапоги две тысячи долларов и понесла их домой в огромной коробке. Дома она натянула сапоги и застегнула на них молнию, потом надела приобретенное пару недель назад марлевое платьице. Эффект получился сногсшибательный.

— Обалдеть! — произнесла она вслух.

В превосходном настроении она прикатила на пробы в такси, хотя преодолеть надо было всего-то семь кварталов — все происходило в офисе крупного кастингового агентства. В лифт вместе с Лолой набилось еще восемь девиц, определенно направлявшихся туда же. Лола, оценив конкуренток, решила, что ни одна ей не чета и что ей не о чем тревожиться. Лифт остановился на пятнадцатом этаже, где волновалась целая толпа молоденьких женщин всех ростов и комплекций.

Лола решила, что произошла ошибка. Очередь змеилась до двери и продолжалась в маленькой приемной. Оттуда появилась особа с перекидным блокнотом. Лола остановила ее.

— Извините, я Лола Фэбрикан. Мне назначен просмотр в два часа.

— Простите, — ответили ей, — это открытый просмотр. Вам придется постоять в очереди.

— Я не стою в очередях, — сказала Лола. — Я автор секс-колонки. Продюсеры пригласили меня лично.

— Не встанете в очередь — не пройдете просмотр.

Лола, возмущенно пыхтя, была вынуждена встать в хвост очереди.

Ожидание растянулось на два часа. Наконец, когда она отстояла в коридоре и в приемной, наступил ее черед. Она вошла в просмотровый зал, где за длинным столом сидело четверо человек.

— Имя? — спросил один из них.

— Лола Фэбрикан! — отчеканила она, задрав подбородок.

— У вас есть фотография и резюме?

— Мне это ни к чему. — Лола усмехнулась, удивленная, что они не знают, кто перед ними стоит. — У меня собственная колонка в Интернете. Моя фотография появляется в ней каждую неделю.

Ее попросили присесть в маленькое кресло. Оператор направил на нее видеокамеру, продюсеры начали задавать вопросы:

— Зачем вы приехали в Нью-Йорк?

— Я… — Лола разинула рот и застыла.

— Давайте еще разок. Так зачем вы приехали в Нью-Йорк?

— Чтобы… — Лола хотела продолжать, но количество возможных объяснений затрудняло выбор. Рассказать про Виндзор-Пайнс, о том, что она всегда стремилась к лучшему, на самый верх? Или это слишком дерзко? Начать с Филиппа? С того, что она всегда воображала себя действующим лицом «Секса в большом городе»? Хотя это будет не совсем правдиво: героини сериала старые, а она молодая.

— Лола? — окликнул ее кто-то.

— Да?

— Ты можешь ответить на вопрос?

Лола покраснела.

— Я приехала в Нью-Йорк… — начала она сдавленно и осеклась: в голове не нашлось ни одной мысли.

— Спасибо, — бросил один из продюсеров.

— Что?.. — вздрогнула она.

— Ты можешь идти.

— Это все?

— Да.

Лола встала.

— Так, значит?..

— Да, Лола. Ты не то, что мы ищем. Спасибо, что пришла.

— Но…

— Спасибо.

Открывая дверь, она услышала голос:

— Следующая!

Лола в растерянности вошла в лифт. Что это было? Она потерпела неудачу? Бредя по Девятой авеню к своей квартире, она сначала находилась в странном оцепенении, потом пришла в ярость и загрустила, словно умер кто-то родной. Поднимаясь по обшарпанным ступенькам к своей двери, она подумала, что умерла, судя по всему, она сама.

Она свалилась на неубранную кровать и уставилась на большое пятно с бурым ободом на потолке — след протечки. Она поставила все свое будущее на этот просмотр, на получение этой роли. Прошло два часа — и все кончено. Как ей дальше жить? Она перевернулась на спину и проверила электронную почту. Одно письмо было от матери — та желала ей удачных проб, другое от Джеймса. «Джеймс!» — промелькнула у нее мысль. Все-таки у нее оставался Джеймс. «Позвони мне», — написал он.

Она торопливо набрала его номер. Было около пяти часов, для звонка поздновато: его жена часто возвращалась домой раньше времени. Но Лоле было все равно.

— Алло, — прозвучал сценический шепот Джеймса.

— Это я, Лола.

— Можно, я тебе перезвоню?

— Валяй, — позволила она.

Она швырнула телефон на кровать. Потом принялась расхаживать по комнате, перед дешевым зеркалом в полный рост, которое она поставила у голой стены. Вид у нее — пальчики оближешь, чего еще надо этим продюсерам? Почему они не разглядели, кто к ним пожаловал? Она закрыла глаза и затрясла головой, стараясь не расплакаться. Нью-Йорк несправедлив. Несправедлив, и все тут! Она провела в Нью-Йорке целый год, и все здесь выходит у нее не так: взять хоть Филиппа, хоть ее «карьеру», даже Тайера Кора…

Зазвонил телефон — Джеймс.

— Что? — спросила она раздраженно, но тут же вспомнила: Джеймс — ее последняя надежда, и смягчила тон: — Ты хочешь ко мне заглянуть?

Джеймс прогуливался по переулку со Скиппи — он не осмелился позвонить ей из дому.

— Мне надо с тобой поговорить, — услышала она его сдавленный голос.

— Ну так приходи!

— Не могу, — прошипел он в ответ, на всякий случай озираясь — вдруг его подслушивают? — Моя жена пронюхала… про нас.

— Что?! — взвизгнула Лола.

— Спокойно! Минди нашла твою секс-колонку. Судя по всему, она ее прочитала.

— Как она теперь поступит? — спросила с интересом Лола. Развод Минди и Джеймса открывал перед ней новые перспективы.

— Не знаю, — ответил Джеймс. — Она еще ничего не говорила. Но обязательно скажет.

— Но что-то она все же сказала? — спросила Лола с растущим раздражением.

— Сказала, нам надо купить дом, загородный.

— Ну и что? — пожала плечами Лола. — Вы разведетесь, она будет жить за городом, ты — в городе. — «А я перееду к тебе», — добавила она мысленно.

Джеймс замялся:

— Не все так просто. Мы с Минди… Мы женаты пятнадцать лет. У нас сын. Если мы разведемся, мне придется оставить ей половину. Половину от всего. А мне этого как-то не хочется. Мне надо писать новую книгу, я не хочу расставаться с сыном и…

— К чему ты ведешь, Джеймс? — перебила его Лола стальным голосом.

— К тому, что мы больше не сможем видеться! — выпалил он.

Лола почувствовала, что с нее хватит.

— Ты и Филипп Окленд! — крикнула она. — Вы все одинаковые. Тряпки вы, вот кто! Ты мне противен, Джеймс. Все вы мне противны.

Акт пятый

В преддверии начала суда над Сэнди Брюэром The New York Times поместила серию статей о кресте Марии Кровавой. Знаменитый историк утверждал, что из-за этого креста за четыреста лет было совершено немало преступлений, включая убийство. Священник, хранивший эту драгоценность в восемнадцатом веке во Франции, скончался от удара дубинкой по голове при обычном в те времена ограблении ризницы. Вместе с крестом грабители унесли четыре монеты по одному су и ночной горшок. Они, очевидно, не знали, на что посягнули, и, как полагают, продали свою добычу старьевщику. Однако потом крест оказался среди сокровищ вдовствующей герцогини Гермионы Бельвуар. После ее кончины крест снова исчез.

И теперь он всплыл опять, и Сэнди Брюэра обвинили в краже произведения искусства. Аннализа полагала, что, будь жив Билли, он взял бы всю вину на себя. Но мертвые молчат, а защита так и не отыскала загадочную деревянную шкатулку, оставленную миссис Хотон Билли Личфилду, как и еще что-нибудь, связывавшее его с преступлением. Поэтому обвинение и вцепилось в Сэнди Брюэра. Он попытался заключить с судом сделку, признав вину, предложил большую сумму — более десяти миллионов долларов, но за месяцы, истекшие после обнаружения креста, произошло обрушение фондового рынка и цен на нефть, многие начали терять недвижимость и сбережения. Из-за угла выглядывала рецессия, возможно, она уже угрожала каждому. Народ, как заявлял прокурор, требовал головы баснословно богатого управляющего хеджевым фондом, не только присваивавшего средства «маленьких» людей, но и посягнувшего на национальное достояние другой страны.

Следствием всего этого стало возрождение интереса к судьбе миссис Хотон. Ее добрые дела, мотивы поступков, сама ее личность стали темой другой большой статьи в той же газете. В семидесятых годах двадцатого века, когда Метрополитен-музей чуть не обанкротился, миссис Хотон чуть ли не единолично спасла этот столп американской культуры, пожертвовав ему десять миллионов долларов. Но одновременно с восхвалениями ее деятельности возродились и слухи о том, что она похитила крест Марии Кровавой. У нескольких знавших ее стариков, в том числе у Инид, взяли интервью, но все они утверждали, что миссис Хотон была на такое совершенно не способна. Кто-то припомнил, что порочащий ее слух пустила некогда Флосси Дэвис. Репортер попытался обратиться к ней, но вмешалась Инид, отозвавшаяся о Флосси как о дряхлой старухе, страдающей слабоумием, которую ничего не стоит довести до инсульта. Интервью может оказаться для нее смертельным.

Аукционный дом «Сотбис» воспользовался моментом и выставил на торги драгоценности миссис Хотон. Посмотреть на них пришла Аннализа Райс, у которой вызывала острое любопытство прежняя хозяйка ее квартиры. Аннализа не была большой любительницей украшений, но, любуясь обширной коллекцией миссис Хотон, она испытала сильное волнение. Трудно было остаться равнодушной при виде связующей нити традиций. Ее поразило, как жизнь одной женщины может сказаться на жизни другой. Так вот почему матери передают дочерям свои вещи: при передаче драгоценностей происходит передача силы! Но главное, решила Аннализа, — вещи должны находиться там, где им положено. Местом хранения драгоценностей миссис Хотон должно снова стать то место, где они всегда находились, — триплекс в доме номер один по Пятой авеню. На аукционе Аннализа отчаянно торговалась и сумела приобрести с дюжину предметов. Принеся большие бархатные коробки домой и расставив их на туалетном столике, она испытала странное чувство: ей показалось, что квартира наконец-то готова для жизни.

На прием фонда «Царь Давид» Аннализа Райс собиралась в первый раз надеть драгоценности миссис Хотон. Перед зеркалом в просторной мраморной ванной комнате она примерила серьги с бриллиантами и жемчугом и отступила, любуясь ими. У крупных жемчужин был естественный желтый оттенок, хорошо сочетавшийся с ее рыжими волосами и серыми глазами. Это снова напомнило ей о Билли, о том, как понравилось ему преображение квартиры и ее хозяйки. Поправляя серьги, Аннализа вздрогнула от оклика Пола:

— Что у тебя на уме?

Он стоял в дверях и смотрел на нее.

— Ничего, — быстро ответила она и сама спросила: — А ты что делаешь? Я думала, мы встретимся на приеме «Царя Давида».

— Нет, я передумал, — сказал он. — Это важный для нас вечер. Я считаю, нам лучше отправиться туда вместе.

— Как мило!

— Кажется, ты не очень рада?

— Я рада, Пол. Просто вспоминала Билли Личфилда.

— Опять? — буркнул Пол.

— Да, опять. Он был моим другом. Наверное, я никогда не перестану о нем думать.

— С какой стати? — удивился он. — Он мертв.

— Это верно. — Она с усмешкой прошла мимо мужа в спальню. — Но если бы Сэнди не поймали, он бы остался жив. — Она открыла свою гардеробную. — Тебе не пора собираться?

— При чем тут Билли? — Пол снял ботинки и начал развязывать галстук. — Я хочу, чтобы ты выбросила Билли Личфилда из головы.

— Ты намерен контролировать мои мысли?

— Пора двигаться дальше, — сказал Пол, расстегивая рубашку.

— Это Билли продал крест Сэнди, — сказала Аннализа. — Наверное, Сэнди говорил тебе об этом.

Пол пожал плечами:

— Нет, не говорил. Но в любом деловом маневре есть элемент непредвиденной случайности. Полагаю, в данном случае таким элементом оказался Билли Личфилд.

— О чем это ты, Пол? — спросила Аннализа. Она вышла из гардеробной, держа золотистые туфли на ремешках, на высоком каблуке. — Какой деловой маневр? — Она открыла шкатулку с драгоценностями и выбрала платиновый браслет с бриллиантами в стиле ар-деко, одну из вещиц миссис Хотон.

— Я про Сэнди Брюэра, — стал объяснять Пол. — Если бы я его не вытеснил, ты бы сейчас не носила драгоценности Луизы Хотон.

Аннализа застыла.

— На что ты намекаешь? — тихо спросила она.

— Брось! — сказал Пол. — Ты понимала, что Сэнди мог меня уволить после той проблемы с компьютером. Ну, когда проходила китайская сделка. Откуда мне было знать, что Личфилд имел отношение к Сэнди и к кресту? Но если проследить всё до самых истоков, то во всем виноват Сэм Гуч. Если бы он не перерезал кабели, мне бы не пришлось делать то, что я сделал.

— Что ты сделал, Пол? — так же тихо спросила Аннализа.

— Отправил в Times электронное сообщение про крест, — сознался Пол, вытягивая шею и прилаживая галстук-бабочку. — Детские игрушки! — Он подергал бабочку за края. — Принцип домино: толкни одну костяшку — и повалятся все.

— Я думала, сообщение пришло от Крейга Акио, — сказала Аннализа, стараясь, чтобы ее тон оставался ровным.

— Опять детские игры! — фыркнул Пол. — Поддельный электронный адрес может завести любой. — Он надел смокинг. — Это было, конечно, озарение, а дальше — удача. Лучший способ избавиться сразу от двух человек — сделать так, чтобы они сцепились и выбыли из игры вдвоем.

— Господи, Пол! — не выдержала Аннализа. — Получается, вокруг тебя никому не поздоровится?

— В этом доме — точно, — подтвердил он из своей гардеробной. — Мне еще надо придумать, как выгнать из нашего дома Минди Гуч и ее выродка сыночка. Когда их здесь не станет, я верну их квартире ее первоначальное назначение: там опять будет служебное помещение.

Он надел кожаные туфли.

— Ты готова? — Видя, что жена все еще возится с браслетом, он сказал: — Давай помогу.

— Нет! — крикнула Аннализа и отступила назад. Браслет сам по себе защелкнулся, и она, стараясь овладеть собой, показала мужу запястье: — Видишь, получилось. Я справилась.

Став главой комитета по подготовке благотворительного приема, Аннализа первым делом перенесла его в отреставрированную «Плазу». Выйдя из лимузина, присланного за ней Аннализой, Инид одобрительно кивнула. Теперь, когда этот прославленный отель снова распахнул свои двери, Нью-Йорк должен стать прежним. С этой мыслью она медленно пошла к парадному входу по устланным ковровой дорожкой ступенькам. По обеим сторонам сгрудились папарацци. Услышав, как они выкрикивают ее имя, Инид задержалась и кивнула головой с аккуратной прической. Ей доставляло удовольствие то, что папарацци все еще хотели ее запечатлеть. В здании гостей встречал строй волынщиков. Инид взял под руку молодой человек в черном костюме.

— Вот и вы! Добро пожаловать! Аннализа Райс попросила меня вас проводить.

— Благодарю, — сказала Инид. Филипп вызвался быть ее кавалером, как в былые времена, но она отказалась. Она обойдется без провожатого, и потом, Филипп теперь жених, ему надо быть с невестой. Она настояла на своем: Филипп с Шиффер приехали раньше ее, чтобы успеть дать интервью, — что ж, так и должно было быть.

Гости собирались в бело-золотом зале на третьем этаже. Инид всегда поднималась туда по мраморной лестнице, как будто специально построенной для киносъемок, но сейчас услужливый молодой человек повел ее к лифту. Оказавшись в металлическом ящике, Инид удрученно покачала головой.

— Полнейшее не то, — пробормотала она.

— Простите? — не понял провожатый.

— Не обращайте внимания. Не важно.

Лифт доставил их в просторный холл, где всегда устраивали коктейли, и Инид почувствовала себя лучше, убедившись, что все здесь осталось как раньше. Появилась Аннализа Райс, расцеловала Инид и сказала:

— Я так рада, что вы приехали!

— Ни за что не пропустила бы такое событие, моя дорогая, — заверила ее Инид. — Это же первый ваш крупный благотворительный проект! Вы председатель комитета, вам и речь произносить! Председатели всегда выступают с речами.

— Да, я кое-что набросала.

— Молодчина! — похвалила Аннализу Инид. — Нервничаете? Не стоит. Не забывайте, вы знакомы с самим президентом.

Аннализа взяла Инид за руку и отвела в сторонку.

— Пол совершил ужасный поступок. Он только что мне в этом признался. Это выплыло, когда мы готовились выхо…

Инид прервала ее на полуслове:

— Что бы это ни было, забудьте. Выбросьте из головы. Ведите себя так, словно все замечательно, как бы вы себя ни чувствовали. Это то, чего все сейчас от вас ждут.

— Но…

— Билли Личфилд посоветовал бы вам то же самое, — сказала Инид. Видя на лице Аннализы ужас, она ободряюще потрепала ее по руке. — Позаботьтесь об улыбке, дорогая. Так-то лучше! Идемте! Тут столько народу, и все жаждут с вами поболтать!

— Спасибо, Инид, — сказала Аннализа.

Инид вошла в зал. Вдоль стен стояло несколько длинных столов под белыми скатертями, на которых были выставлены объекты для продажи. Инид задержалась перед большой цветной фотографией колоссальной яхты. Внизу предлагалось описание яхты и подписной лист, на котором желающие могли записывать свои ставки. «“Импрессор”, — прочла Инид, — длина — двести пятьдесят футов, четыре каюты с двуспальными кроватями, команда — 12 человек, в том числе инструкторы по йоге и подводному плаванию. Свободна с июля. Минимальное предложение — 250 тысяч в неделю».

Инид подняла глаза и увидела рядом Пола Райса.

— Советую попробовать поторговаться, — сказала она.

Пол молча таращился на нее — по мнению Инид, так он обычно реагировал, если приходилось разговаривать с почти незнакомыми людьми.

— Вы считаете? — сказал Пол. — Зачем?

— Все мы знаем про ваш аквариум, дорогой, — приступила к разъяснению Инид. — Понятно, что вы любите рыб. На борту яхты есть инструктор по подводному плаванию. По-моему, океан — все равно что огромный аквариум. Вы когда-нибудь погружались с аквалангом?

— Нет, — признался Пол.

— Я слышала, этому очень легко научиться, — заметила Инид и двинулась дальше.

Удары гонга позвали на ужин.

— Нини! — воскликнул Филипп, высмотревший в толпе свою тетушку. — Весь вечер тебя ищу. Где ты пропадала?

— Немного поболтала с Полом Райсом.

— Зачем он тебе понадобился? Тем более после всех неприятностей, которые он устроил у нас в доме.

— Мне нравится его жена, — заявила Инид. — Вот было бы замечательно, если бы с Полом что-нибудь случилось и Аннализа осталась в квартире без него!

— Замышляешь убийство? — рассмеялся Филипп.

— Конечно, нет, дорогой, — ответила Инид. — Но такое уже бывало.

— Убийства? — подсказал Филипп, качая головой.

— Нет, дорогой мой, — невозмутимо возразила Инид, — несчастные случаи.

Филипп улыбнулся и повел ее к главному столу. Их места были рядом с Аннализой и Полом, с Шиффер, разумеется, и еще с несколькими людьми, которых Инид не знала, но которые оказались партнерами Пола по бизнесу. Шиффер сидела рядом с Полом, по другую руку от нее располагался Филипп, дальше — Инид.

— Замечательный прием, — сказала Шиффер Полу, пытаясь завязать беседу.

— Полезный для бизнеса, не более того, — отрезал Пол.

Филипп дотронулся до затылка Шиффер, она наклонилась к нему, и они поцеловались. Аннализа, следившая за ними через стол, испытывала зависть. У них с Полом теперь ничего подобного не будет, подумала она. Вставая, она задавалась вопросом, что же будет у них.

Она направилась к кафедре. Ее речь уже была выведена на повернутый к ней монитор. Аннализа перевела взгляд на море лиц. Одни ждали, что она скажет, другие откровенно скучали, развалившись в креслах. Почти все эти люди выглядели очень самодовольными — но почему бы и нет? Ведь они богачи, владельцы вертолетов, самолетов, загородных особняков. И произведений искусства. Этого добра у них навалом. Аннализа с Полом — убедительный пример. Она взглянула на мужа. Он барабанил пальцами по столу, словно считал минуты до завершения приема.

Она сделала глубокий вдох и, отвернувшись от монитора, заявила:

— Этот вечер мне бы хотелось посвятить Билли Личфилду.

Пол резко вскинул голову. Аннализа продолжила:

— Билли отдал всю свою жизнь искусству как антитезе денег, хотя это звучит, возможно, нелепо для тех из вас, кто принадлежит к миру финансов. Но Билли знал истинную цену искусству: она не в том, сколько стоит полотно, а в том, что дает искусство душе. Все ваши сегодняшние пожертвования пойдут детям, жизнь которых лишена искусства. Но благодаря фонду «Царь Давид» мы можем это изменить. — Аннализа улыбнулась, перевела дух и продолжила: — В прошлом году мы собрали больше двадцати миллионов. Сегодня вечером надеемся собрать еще больше. Кто хочет встать и сделать первый взнос?

— Я! — вызвался человек из первого ряда. — Полмиллиона долларов.

— Полмиллиона здесь! — выкрикнул другой.

— Миллион долларов! — объявил третий.

— Два миллиона!

Пол, желая остаться непревзойденным, встал и сказал:

— Пять миллионов.

Аннализа перевела на него невозмутимый взгляд, потом кивнула, ощущая растущее возбуждение. Это был еще не конец.

— Еще пять миллионов! — крикнул кто-то.

На все ушло десять минут. Она собрала тридцать миллионов долларов. Что ж, подумала она грустно, план выполнен.

Потом, когда она вернулась на свое место за столом, Инид потянулась к ней и взяла за руку. Аннализа наклонилась, чтобы расслышать ее шепот:

— Отлично, дорогая! У самой миссис Хотон не вышло бы лучше. — Взглянув на Пола, она привлекла Аннализу еще ближе. — Вы на нее очень похожи, моя милая. Только помните: не надо заходить слишком далеко.

Через полтора месяца Аннализа Райс, стоявшая у перил суперъяхты, наблюдала, как Пол и инструктор по подводному плаванию скрываются в океанской пучине Большого Барьерного рифа. Стоило ей повернуться — и молодая женщина, входившая в команду яхты, оказывалась рядом.

— Могу я что-нибудь вам предложить, миссис Райс? Чаю со льдом?

— Чай со льдом — именно то, что нужно.

— Когда подавать обед?

— Когда вернется мистер Райс. Примерно в час дня.

— А он будет погружаться во второй половине дня?

— Надеюсь, нет, — ответила Аннализа. — Как будто не собирался.

— Будет исполнено, мэм. — И девушка отправилась в кубрик за чаем.

Аннализа поднялась по лестнице на верхнюю палубу, где вокруг маленького бассейна были расставлены восемь шезлонгов. На другом краю верхней палубы было устроено нечто вроде крытой хижины с шезлонгами, на другом — бар. Аннализа улеглась на солнышке и забарабанила пальцами по тиковой раме шезлонга. Ей было скучно. Какая ужасная мысль, тем более что она появилась во время путешествия на суперъяхте длиной двести пятьдесят футов! У Аннализы над головой, на самой верхней площадке, стоял наготове вертолет, рядом был подвешен скоростной катер, здесь же красовались водные лыжи и прочие игрушки, приспособления для получения удовольствия на море. Но ее все это не прельщало. После двух недель на яхте в обществе Пола ей не терпелось вернуться к себе на Пятую авеню — там она по крайней мере проводила дневное время без Пола. Но ему не было дела до ее настроения. Муж был без ума от своего нового увлечения — погружения с аквалангом — и отказывался прервать отпуск. Он напоминал, что истратил на аренду яхты два миллиона долларов, чтобы обставить другого претендента на нее на приеме фонда «Царь Давид», предлагавшего на сто тысяч меньше. И теперь Пол собирался отдохнуть и развлечься именно на эту сумму. Аннализа, конечно, не могла спорить с ним. Один из самых сильных его доводов заключался в том, что соседка снизу — как там ее, Инид, кажется? — сразу посоветовала ему поторговаться за эту яхту.

Аннализа находила это странным, как и замечание Инид о том, что ей не следует заходить слишком далеко. Ей было невдомек, что Инид хотела этим сказать, но одно было несомненно: та была полна решимости изгнать Пола из дома номер один. Вероятно, она рассудила, что месяц без Пола Райса — это лучше, чем ничего. Но волновалась она зря — Пол в последнее время только и твердил о своем желании продать триплекс в доме номер один сразу после возвращения.

— Там нам слишком тесно, — жаловался он.

— Нас всего двое, — возражала Аннализа. — Сколько места тебе хочется занять в мире?

— Много, — отвечал Пол, не замечая ее иронии.

Она улыбалась, но, по появившейся с недавних пор привычке, разговор не продолжала. С тех пор как Пол поведал ей про организованное им крушение Сэнди Брюэра, за которым последовала гибель Билли Личфилда, Аннализа жила день за днем словно на автопилоте, беспрерывно размышляя о том, как ей дальше быть. Она больше не понимала, кто рядом с ней находится, знала только, что это непонятное существо представляет опасность. Когда она заводила речь о разводе, Пол ничего не желал слышать.

— Если ты действительно хочешь переехать, — сказала она однажды вечером, когда он кормил рыбок, — то поступай как решил. Я могла бы остаться здесь…

— Ты про развод? — негромко спросил Пол.

— В общем, да, Пол. В наши дни такое случается.

— С чего ты взяла, что я отдам тебе квартиру? — осведомился он.

— Это я все здесь сделала.

— На мои деньги, — хмуро напомнил он.

— Ради тебя я пожертвовала карьерой, переехала в Нью-Йорк.

— Кажется, ты не слишком перенапряглась, — заметил Пол. — Я думал, тебе здесь нравится. Думал, тебе по вкусу этот дом. Хотя никогда не понимал почему.

— Дело не в этом.

— Ты права. — Пол отвернулся от аквариума и перешел к своему рабочему столу. — Не в этом дело. Дело в другом: учти, о разводе не может идти речи. У меня прошли переговоры с правительством Индии. Их может заинтересовать сделка вроде китайской. Развод сейчас создал бы проблемы.

— Когда тебе будет удобно развестись?

— Не знаю. — Он нажал клавишу на компьютере. — Кстати, как стало понятно на примере Билли Личфилда, гораздо более практичным выходом может оказаться смерть. Если бы Билли не умер, он точно оказался бы в тюрьме. Это было бы ужасно. Представляешь, что происходит в тюрьме с такими, как он?

Вот она и получила ответ. С того дня Аннализа жила в страхе, что рано или поздно Пол и с ней расправится. Что заставит его перейти от угроз к делу? Если она останется с ним, это будет для нее как жизнь в тюрьме: все время за ним наблюдать, угадывать его настроение, трястись, что близится день, когда она уже не сумеет его разжалобить.

Пол всплыл на поверхность через полчаса, полный новых впечатлений о подводной жизни. В час дня супруги уселись на разных концах длинного стола, накрытого накрахмаленной до хруста белой скатертью, чтобы полакомиться омарами и цитрусовым салатом.

— Ты днем тоже будешь нырять? — спросила Аннализа.

— Хотелось бы. Тут неподалеку лежит на дне затонувшее судно, вот бы его облазить!

Бесшумно приблизились два стюарда в серой униформе и белых перчатках. Они убрали тарелки и ловко разложили серебряные приборы для десерта.

— Не желаете еще вина, мэм?

— Нет, благодарю, — ответила Аннализа. — Немного болит голова.

— Дело в атмосферном давлении. Оно меняется. Завтра возможно некоторое ухудшение погоды.

— А я выпью еще вина, — решил Пол.

Пока стюард наполнял его бокал, Аннализа сказала:

— Я бы не советовала тебе погружаться сегодня днем. Ты же знаешь, нырять больше двух раз в день опасно. Особенно когда выпьешь.

— Но я выпил меньше двух бокалов, — возразил Пол.

— Хватит и этого.

Пол не послушался и воинственно налег на вино.

— У меня отпуск. Что хочу, то и делаю.

После ленча Аннализа ушла в каюту — вздремнуть на широкой кровати. Пол зашел переодеться.

— Даже не знаю… — протянул он, зевая. — Может, не нырять больше?

— Меня радует твое благоразумие, — сказала Аннализа. — Слышал, что сказал стюард? Меняется давление. Лучше не рисковать, вдруг разыграется шторм?

Пол повернулся к иллюминатору.

— Погода совершенно безоблачная, — заявил он с присущим ему духом противоречия. — Если сейчас отказаться от погружения, то может пройти несколько дней, прежде чем появится новая возможность.

Пока Пол натягивал костюм аквалангиста, к нему подошел с таблицей, где регистрировались погружения, капитан яхты.

— Мистер Райс, я обязан вам напомнить: это третье ваше погружение за сегодняшний день. В общей сложности вы можете провести внизу не более тридцати минут, включая десять минут на подъем.

— Я умею считать, — сказал Пол. — Занимаюсь математикой с трехлетнего возраста. — И он прыгнул в воду.

При погружении к Полу, наслаждавшемуся ощущением, близким к невесомости, и недавно обретенной ребяческой радостью при избавлении от гравитации, присоединился инструктор-аквалангист с яхты. Вода у Большого Барьерного рифа была восхитительно прозрачной даже на глубине восьмидесяти футов, и Пол без труда нашел затонувший корабль. Это было что-то потрясающее! Пол чувствовал себя совершенно счастливым, заплывая внутрь заросшего ракушками остова и выплывая наружу. Вот почему отказаться от погружения было превыше его сил. Он вспомнил предупреждение из инструкции для аквалангистов и то, что уже ощущал легкое головокружение, которое может быть симптомом скорого азотного наркоза, но отбросил паникерские мысли. Минут пять — десять у него еще оставалось. Но очень скоро головокружение усилилось, Пол увидел, как инструктор делает ему знаки начинать всплытие. Но вместо того чтобы послушаться, Пол быстро поплыл в сторону. Впервые в жизни он поступал иррационально, вопреки жестким правилам, всегда управлявшим его жизнью. Он вырвался на свободу.

Инструктор устремился за ним. Последовала безмолвная подводная схватка, совсем как в кино про Джеймса Бонда. В конце концов инструктор одержал верх: он захватил Пола сзади за шею. Они стали медленно подниматься, но было уже поздно. В позвоночнике у Пола образовался водяной пузырь, который увеличивался по мере подъема. Когда Пол достиг поверхности, пузырь лопнул, разорвав в позвоночнике нервные волокна.

* * *

— Эй! — позвала Инид Мерль Аннализу Райс. Аннализа сидела на террасе, наблюдая, как рабочие раскладывают большой белый тент. Инид взволнованно махала рукой, привлекая ее внимание. — Мне позвонил репортер из газеты. Сэнди Брюэру вынесли обвинительный приговор. Он отправится в тюрьму.

— Поднимитесь и расскажите подробно! — крикнула Аннализа вниз.

Через несколько минут Инид вышла к ней на террасу, слегка задыхаясь и обмахиваясь газетой.

— Ну и жара! В сентябре так быть не должно. Говорят, в субботу температура превысит тридцать градусов. Да еще грозу обещают!

— Все будет в порядке! — подбодрила соседку Аннализа. — В нашем распоряжении тент на террасе и вся квартира. Я вынесла из бального зала почти все вещи Пола, так что места хватит.

— Как Пол? — по привычке спросила Инид.

— Без изменений, — ответила Аннализа. Как всегда, говоря про Пола, она понизила голос и печально покачала головой. — Я навещала его сегодня утром.

— Не представляю, как вы это выносите, дорогая, — посочувствовала Инид.

— Остается небольшой шанс, что он поправится. Говорят, иногда случаются чудеса.

— Тогда он станет еще одним Стивеном Хоукингом,[21] — сказала Инид и похлопала Аннализу по руке.

— Я решила пожертвовать от имени Пола средства на новый больничный корпус. Даже если он никогда не выйдет из комы, то лет через десять чудо может произойти с кем-нибудь другим, получившим такую же травму.

— Правильное решение, дорогая, — похвалила ее Инид, одобрительно кивая. — То, что вы по-прежнему каждый день его навещаете, достойно искреннего восхищения.

— Это полчаса на вертолете, — сказала Аннализа, переходя в прохладу квартиры. — А теперь расскажите мне побольше о Сэнди.

— В общем, — начала Инид с глубоким вздохом, соответствовавшим важности новости, — его приговорили к пяти годам.

— Какой ужас!

— Обвинитель решил сделать этот процесс показательным. На самом деле, я надеюсь, он проведет в тюрьме гораздо меньше времени, скажем, года два с половиной, а потом выйдет, и все про все забудут. Так всегда бывает. Одно мне непонятно: как крест вообще попал к Сэнди Брюэру.

— Разве вы не знаете? — удивилась Аннализа.

— Представьте, понятия не имею, дорогая!

— Тогда идемте, — позвала ее Аннализа. — Я вам кое-что покажу.

И она повела Инид наверх, в спальню. Там, на туалетном столике, стояла грубая деревянная шкатулка, которую миссис Хотон оставила Билли.

— Узнаете? — спросила Аннализа, открывая крышку. Она вынула украшения миссис Хотон, которые приобрела, и, указывая на крючок на задней стенке, подала шкатулку Инид. — Здесь есть второе дно, — объяснила она.

— О Боже! — воскликнула Инид, с любопытством вертя в руках шкатулку. — Вот, значит, где она его хранила! — Она вернула шкатулку Аннализе. — Очень похоже на Луизу. Спрятать на самом виду, чтобы никто не догадался! Откуда у вас это, дорогая?

— От Шиффер. Она отдала мне шкатулку после благотворительного вечера фонда «Царь Давид». Ее растрогали мои слова о Билли, и она настояла, чтобы я это забрала.

— А у нее это откуда?

Аннализа улыбнулась:

— Вы и этого не знаете? Она унесла шкатулку из квартиры Билли в тот день, когда нашла его мертвым.

— Умница! — сказала Инид. — Я так счастлива, что они с Филиппом наконец-то поженятся!

— Идемте наверх, — предложила Аннализа. — Я хочу показать вам бальный зал.

— Какая прелесть! — воскликнула Инид, остановившись в широких двойных дверях. Мраморный пол стал прежним — в черно-белую клетку, аквариума больше не было, мраморный камин опять сиял, резьба на нем наглядно демонстрировала историю богини Афины. На счастье, до потолка Пол не добрался, и там осталась прежняя роспись — херувимы в синем небе. По залу были расставлены столики, кресла, вазы с белыми лилиями и сиренью. Аромат был упоительный. Подойдя к камину, Инид рассмотрела изысканную резьбу.

— Чудесно! — одобрила она, кивая. — Вы сделали так много — и так быстро!

— Я не теряю времени, — ответила Аннализа. — К тому же после несчастья с Полом мне было просто необходимо чем-то заняться. А показываться на людях мне пока не стоит.

— Это верно, еще как минимум полгода. Но пригласить к себе гостей — почему бы и нет? Подумаешь, каких-то семьдесят пять человек!

— Я позвала Минди и Джеймса. И Сэма, конечно, — стала перечислять Аннализа. — Я решила, что Минди сильно смахивает на ведьму из сказки братьев Гримм. Если ее не пригласить, она учинит скандал.

— Полностью с вами согласна, — сказала Инид. — И потом, дети на свадьбе — это всегда прекрасно. — Она с удовольствием осмотрела просторное помещение. — Ах, как же веселились когда-то в этом бальном зале! Луиза была еще молода… О приглашении на ее вечера мечтали все, от Джеки Онассис до Нуриева и принцессы Грейс, тогда еще Грейс Келли. Однажды даже королева Елизавета пожаловала со своими телохранителями — интересными молодыми людьми в костюмчиках, сшитых на заказ.

— А теперь выясняется, что миссис Хотон была воровкой, — заявила Аннализа, глядя Инид прямо в глаза. — Так по крайней мере кажется.

Инид споткнулась, и Аннализа поддержала ее под локоть.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросила она, подводя соседку к креслу.

Инид помассировала себе левый бок.

— Приемлемо, милая. Все дело в жаре. Старикам в жару приходится несладко. Поэтому только и слышишь эти ужасные истории про стариков, умирающих от теплового удара. Можно мне немного воды?

— Конечно! — Аннализа нажала кнопку интеркома. — Герда? Будьте добры, принесите немного воды со льдом для мисс Мерль.

Долго ждать воду не пришлось. Инид отпила большой глоток.

— Мне уже лучше. Так на чем мы остановились, моя дорогая?

— На кресте и на миссис Хотон.

Инид отвернулась.

— Вы слишком на нее похожи, моя милая. Я убедилась в этом тогда, на приеме.

— Хотите сказать, у меня здесь тоже спрятана какая-нибудь историческая ценность? — засмеялась Аннализа.

— Нет, дорогая. Миссис Хотон не была воровкой. Ее можно было много в чем обвинить, но только не в выносе из музеев экспонатов.

Аннализа присела рядом с Инид в неглубокое кресло.

— Как же тогда у нее оказался этот крест?

— Какая вы любопытная! — усмехнулась Инид.

— Просто мне интересно.

— Есть тайны, которые лучше оставить тайнами.

— Из-за этого расстался с жизнью Билли Личфилд.

— Да, милая. — Инид потрепала ее по руке. — До самой последней минуты, пока вы не показали мне шкатулку, я не могла вообразить, что Билли Личфилд был причастен к продаже креста. Это было не в его характере.

— Он оказался в отчаянном положении, — сказала Аннализа. — Его дом превращался в кооператив, а у него не было денег на выкуп квартиры. Он был уверен, что ему придется покинуть Нью-Йорк.

— Да, Нью-Йорк… — проговорила Инид, выпив еще воды. — Нью-Йорк всегда был непростым местом. В конце концов, этот город значительнее, чем все мы, вместе взятые. Я прожила здесь дольше семидесяти лет и много раз наблюдала одно и то же. Город устремляется вперед, а отдельные люди за ним не поспевают, многих переезжает, как катком. Боюсь, то же самое произошло и с Билли. — Инид откинулась в кресле. — Я устала, милая, — призналась она. — Тоже старею.

— Нет, Нью-Йорк ни при чем, — не согласилась Аннализа. — Вина лежит на Поле. Сэнди Брюэр показал ему крест. Пол боялся, что Сэнди уволит его за потерю двадцати шести миллионов долларов в то утро катастрофы с Интернетом. Вот он и отправил электронное письмо в The New York Times.

— Вот оно что! — Инид махнула рукой, словно не желая принимать во внимание услышанное, и добавила: — Вот видите! Все всегда разрешается наилучшим образом.

— Наилучшим? Ну, не знаю. Я по-прежнему хочу узнать, как крест попал к миссис Хотон. — Она решительно смотрела в глаза Инид. Та вспомнила, что такая же манера — мучить человека взглядом до тех пор, пока он не отступит, — была у Луизы. — Инид, у вас передо мной долг.

— Долг, вы считаете? — Инид рассмеялась. — Наверное, вы правы. Еще неизвестно, что случилось бы с этой квартирой, если бы не вы. Что ж, моя дорогая, если вам так хочется правды — извольте. Луиза не крала крест из музея. Она отобрала его у моей мачехи, Флосси Дэвис. Флосси стянула крест, поскольку была дурочкой: она решила, что это очень милая вещица. Луиза видела, как Флосси это сделала, и заставила ее отдать крест. Я не сомневаюсь, что Луиза собиралась вернуть крест в музей, но у Флосси был на Луизу компромат. Она была уверена, что Луиза убила своего мужа.

Аннализа встала.

— Кажется, вы говорили, что он умер от стафилококковой инфекции.

Инид вздохнула:

— Я запомнила такую версию. Но после смерти Билли у меня произошел разговор с Флосси. А потом я побывала в библиотеке. Нет сомнения, что Рэндольф Хотон вернулся домой с какой-то заразой. Уже на следующий день ему сделалось хуже, прошло двенадцать часов — и его не стало. Причину смерти точно и не установили, но в те времена это никого не удивляло. Тогда не было нынешних возможностей для анализов, всей этой медицинской аппаратуры. Предположили, что его погубила инфекция. Но Флосси никогда этому не верила. Похоже, кто-то из прислуги рассказал Флосси, что перед самой смертью Рэндольф совсем потерял голос. Это один из признаков отравления белладонной. Ужасно старомодно!

— Значит, Луиза убила мужа? — спросила Аннализа.

— Скорее, она просто была страстной садовницей, — аккуратно ответила Инид. — В свое время она устроила у себя на террасе теплицу, но после смерти мужа разобрала ее. Флосси утверждает, что Луиза выращивала там белладонну. Для этого без теплицы нельзя было обойтись, это растение не живет на прямом солнечном свету.

— Понятно! — закивала Аннализа. — Наверное, вам хотелось, чтобы я проделала примерно то же с Полом.

— Вовсе нет! — возмутилась Инид. — Хотя, признаться, меня посещала мысль, что Рэндольф умер не зря. Луиза много сделала для города! Но нет, в наши дни она бы так легко не выпуталась! К тому же ваш муж жив. Я знаю, вы бы ничего не предприняли, чтобы причинить ему зло.

— Вы правы! — подтвердила Аннализа. — Теперь Пол совершенно безобиден.

— Вот и хорошо, милочка. — Теперь встала Инид. — Вы уже все знаете, поэтому я убегаю. На этой неделе мы с Шиффер меняемся квартирами, так что мне пора собирать вещи.

— Конечно. — Аннализа поднялась, взяла Инид под руку и проводила вниз по лестнице. У дверей она остановилась. — Но кое-что вы мне еще не раскрыли. Зачем миссис Хотон это сделала?

Инид хмыкнула:

— А вы как думаете? Ее мужу вздумалось продать квартиру. — Она помолчала. — Теперь ваша очередь ответить мне начистоту. Как вы это сделали?

— Я ничего не делала, — ответила Аннализа. — Я только упрашивала Пола больше не нырять.

— Ну конечно, — согласилась Инид. — Мужчинам это так свойственно! Они всегда все делают по-своему.

Часом позже Филипп застал свою тетушку на кухне. Опасно балансируя на табурете, она доставала вещи с верхней полки стенного шкафа.

— Нини! — окликнул он ее. — Чем ты занимаешься? Мы же наняли людей, которые сами все упакуют. — Он взял ее за руку и помог спуститься на пол. — Завтра я женюсь. Вдруг бы ты упала, вдруг сломала бы бедро?

— Ну и упала бы, ну и сломала! — Она любовно потрепала племянника по щеке и, вспомнив Аннализу, добавила: — Все продолжалось бы по-прежнему. Так или иначе все всегда продолжается.

Утро дня, на который была назначена свадьба Филиппа и Шиффер, выдалось мглистым и жарким. Все ждали, что тучи рассеются, но позже не исключалась гроза. В своей донельзя раскаленной кухне Минди Гуч прорабатывала вместе с Джеймсом каталог ультрасовременных холодильников Sub-Zero.

— Я понимаю, что это только загородный дом, — говорила она, — но почему бы нам не обзавестись самой лучшей моделью? Мы можем это себе позволить. Зато лет двадцать не придется заботиться о приобретении новой. — Она посмотрела на Джеймса и улыбнулась: — Через двадцать лет нам с тобой будет за шестьдесят. Почти сорок лет в браке! С ума сойти, да?

— Да, — подтвердил Джеймс. Он в последнее время почти постоянно нервничал. Минди еще ни разу не обмолвилась про Лолу, но это было не обязательно. Ему хватило присланных газетных вырезок. Они никогда об этом не заговорят, думал Джеймс, как никогда не говорил о том, что не удалось в их браке. Собственно, Минди прекрасно обходилась без таких обсуждений, достаточно было того, что она писала о своем супружестве в сетевом дневнике.

— Тебе какой больше нравится, сорока- или шестидесятидюймовый? — спрашивала она его сейчас. — Я бы выбрала шестьдесят дюймов, не важно, что это на три тысячи долларов дороже. У Сэма будет там много друзей, нам понадобится много места для продуктов.

— Звучит неплохо, — покорно соглашался Джеймс.

— Между прочим, ты закупил туалетную бумагу и бумажные полотенца? — спросила Минди.

— Еще вчера, разве ты не заметила?

— Мне не до этого, Джеймс, у меня и так много дел, — объяснила она. — Ремонт дома, переработка моего блога в книгу… Кстати, Сэм будет на свадьбе со знакомой девочкой. Я попросила Тайера Кора заехать сюда в два часа, забрать его и встретить вместе с ним ее на Пэнн-стейшн. Она едет из Массачусетса, из города Спрингфилд. Можешь сказать мне за это спасибо: я подумала, тебе захочется спокойно провести день, поработать над новой книгой.

— Спасибо, — промямлил послушный Джеймс.

— Да, и еще, — не унималась Минди. — Доминика — племянница Билли Личфилда. Как тебе такая ирония судьбы? По-моему, это очень жизненно: мир так тесен! Сэм познакомился с ней в летнем теннисном лагере, она поступает летом в учебное заведение мисс Портер. Смотри, не ляпни чего-нибудь неодобрительного про Билли! Думаю, девочка должна быть очень ранимой. Хотя особенно жалеть ее не приходится. Сэм говорит, ей досталось в наследство от Билли три миллиона долларов на счету в швейцарском банке. Кто бы мог подумать, что у Билли столько денег?

В тот же день, уже после полудня, Лола Фэбрикан проснулась в постели Тайера Кора, чувствуя себя совершенно не отдохнувшей. Тайера не было дома — наверное, побежал выполнять поручения кошмарной Минди Гуч. Лола по привычке первым делом включила свой сотовый. Суббота считалась у нее выходным, но новый босс, психованный режиссер Гарольд Диммик, уже успел прислать ей целых шесть отчаянных призывов: он ждал ее у себя дома, чтобы она посоветовала, в чем ему идти на свадьбу Шиффер и Филиппа. Сначала Лола решила наплевать на его эсэмэски, но потом передумала. У Гарольда Диммика были невыносимые привычки, он редко соизволял открывать рот, больше мычал, но из-за того, что он такой чокнутый, ему приходилось платить своим сотрудникам по восемьдесят тысяч в год, за меньшие деньги никто не шел работать к психу. А Лоле были позарез нужны и работа, и деньги, поэтому она мирилась и с Гарольдом, и с переработками. Диммик недавно приступил к съемкам собственного фильма и работал круглосуточно, соответственно доставалось и ей.

Она встала и побрела в крохотную ванную комнату, где поплескала себе в лицо водой. Глядя в зеркало, она в который раз недоумевала, что происходит с ее жизнью. После отказа Джеймса встречаться с ней удача от нее отвернулась. Марки исчез вместе со своим сайтом «Замочная скважина» и — как Лола ни бесновалась — задолжал ей две тысячи долларов — поделать она ничего не могла. Какое-то время она пыталась жить на свои средства, но деньги быстро утекали между пальцев, и ей пришлось проситься жить к Тайеру. Она даже попробовала найти постоянную работу, но оказалось, что Джеймс был прав, когда стращал ее последствиями сочинения иллюстрированной секс-колонки. Каждый потенциальный работодатель знал, кто она такая, и ей не удавалось попасть даже на собеседование. Но однажды, околачиваясь от тоски рядом с домом номер один на Пятой авеню, она столкнулась с Шиффер Даймонд. Шиффер заметила ее в кустах перед домом Флосси Дэвис, перешла улицу и поздоровалась.

— Привет, подружка! — Можно было подумать, что они действительно дружили, что актриса не увела у Лолы Филиппа. — Я все думала: что с тобой случилось? Инид говорила, ты вернулась в Нью-Йорк.

Лола попыталась разжечь в себе былую ненависть к Шиффер Даймонд, но та была птицей слишком высокого полета: как-никак кинозвезда, и потом, раз уж Филиппу было суждено уйти от Лолы, то даже лучше, что его увела сама Шиффер Даймонд, а не какая-нибудь свистушка двадцати двух лет вроде самой Лолы. Она сама не заметила, как перечислила все свои несчастья. Шиффер согласилась ей помочь, сказав, что считает это своей обязанностью. Она устроила Лоле встречу с Гарольдом Диммиком, одним из режиссеров, делавших сериал «Госпожа аббатиса». Благодаря рекомендации актрисы Гарольд предложил Лоле работу, хотя теперь Лола уже не считала, что ей поспособствовала Шиффер: режиссер был до того странный, что горбатиться на него мог только человек, попавший в самое отчаянное положение.

— Наконец-то ты встала! — раздался у нее за спиной голос Тайера, вернувшегося домой.

— Если помнишь, я вчера вкалывала до трех ночи! — взвилась Лола. — Не у всех работенка не бей лежачего, с девяти до пяти.

— А с девяти до семи не хочешь? — обиделся Тайер. — Да еще эта Гуч заставила меня работать сегодня. Мне придется везти на вокзал ее сынка, он встречает свою девчонку.

— Сама, что ли, не могла поехать? — пробурчала Лола. — Ее ребенок, пусть сама и везет.

— Работает она. Книгу пишет.

— Представляю, что это за ужас! Надеюсь, ее опус провалится.

— Скорее всего, наоборот, произведет фурор. У нее в блоге уже сто тысяч отзывов.

— Могла бы по крайней мере устроить, чтобы нас пригласили на свадьбу.

— Ты все никак не поймешь, что к чему. — Тайер махнул рукой. — Нас считают обслугой.

— Ну, знаешь… — оскорбилась Лола. — Если ты хочешь так думать о себе — валяй, а я ни за что не буду.

— Ты не посвятишь меня в свои планы? — спросил ее Тайер.

— Я не собираюсь сидеть и ждать, пока со мной что-то произойдет. И тебе не советую. Слушай внимательно, Тайер. — Она перешла в маленькую кухню и достала из мини-холодильника бутылку минеральной воды. — Я не буду дальше так жить. Я изучала объявления об аренде жилья и наткнулась на одну квартирку в цокольном этаже здания на Пятой авеню, между Одиннадцатой и Двенадцатой улицами, всего за четыреста долларов в месяц. Здание только что стало кооперативным.

— Так ведь там жил Билли Личфилд! — сообразил Тайер.

— Тебе платят сто тысяч долларов в год, мне восемьдесят, после налогов остается девяносто тысяч в год. Это почти восемь тысяч в месяц. Значит, мы способны взять на покупку этой квартиры ипотечный кредит.

— Ты права, — согласился Тайер. — Только квартирка-то, наверное, площадью с обувную коробку.

— Это бывший склад. Ну и что, зато Пятая авеню!

— А потом тебе захочется замуж, — предположил Тайер.

— И что? Вряд ли ты найдешь кого-нибудь лучше меня.

— Я об этом поразмыслю, — сказал он. Небо за окном потемнело, раздались раскаты грома. — Сейчас начнется гроза. Мне надо торопиться.

Пока он ждал с Сэмом поезд на Пэнн-стейшн, тучи рассеялись, не расщедрившись даже на каплю влаги. Выйдя с вокзала на Седьмую авеню уже с Доминикой — худышкой с мягкими светлыми волосами, Тайер чуть не задохнулся от неподвижного раскаленного воздуха. Он остановил такси и посадил своих подопечных на заднее сиденье.

— Я никогда не бывала в Нью-Йорке, — призналась Доминика. — Как здесь много народу! И как некрасиво!

— Ничего, вот увидишь хорошие районы — запоешь по-другому, — пообещал ей Тайер.

Когда такси вырвалось на Пятую авеню, на Нижний Манхэттен надвинулся новый грозовой фронт. Небеса разверзлись в тот самый момент, когда такси затормозило у дома номер один. Тайера, Сэма и Доминику обдало ливнем, капли были здоровенные, величиной с монету.

— Я вся промокла! — крикнула Доминика и заскочила в парадное.

Роберто вышел с раскрытым зонтом, но было уже поздно. Он со смехом покачал головой:

— Та еще погодка, верно, Сэм?

Сэм вытер мокрое лицо.

— Позже обещают прояснение.

— Уверен, так и будет. Прямо к свадьбе. Миссис Райс всегда получает то, чего хочет. — Роберто подмигнул Сэму.

В честь события вестибюль дома украсили сотнями благоухающих белых роз. Доминика восторженно озиралась: ее удивили швейцары в ливреях, мраморные стены, цветочное буйство.

— Даже не верится, что ты тут живешь, — сказала она Сэму. — Когда вырасту, я тоже буду здесь жить.

— Желаю удачи! — ухмыльнулся Тайер.

Аромат цветов проник в квартиру Гучей, достиг ноздрей сидевшей за компьютером Минди. Она сделала глубокий вдох, зажмурилась и откинулась на спинку кресла. Ей захотелось определить, когда она ощутила это загадочное, незнакомое чувство довольства жизнью. Когда Аннализа Райс вернулась домой без Пола? Или раньше, когда завела сетевой дневник? Может, оно было ей даровано, когда она обнаружила, что Джеймс спит с Лолой? Будь благословенна эта шлюшка, подумала Минди. Благодаря Лоле у нее с Джеймсом теперь безупречный брак. Муж не смеет ей перечить. А ей больше не приходится с ним спать. Пусть, если хочет, пользуется иногда услугами проституток. Лично у нее есть все, чего она хочет.

Она напечатала: «Все сразу — зачем?» Потом помедлила, собралась с мыслями и начала: «Почему бы не облегчать себе жизнь, если это возможно? Хватайте свой шанс, если судьба его вам посылает, а на все остальное наплевать».

От автора

Выражаю благодарность Эллен Арчер, Памеле Дорман, Саре Лэндис, а еще Бет Гебхард, Чарлзу Эскегарду, Келвину Бушнеллу, Саре Коллтон и Энн Херст Макинерни.

Примечания

1

Убежище, пристанище (фр.)

2

Трехуровневая квартира. — Здесь и далее примеч. пер.

3

Brewer — пивовар (англ.).

4

Глаза (фр.)

5

Имеется в виду знаменитый кордебалет, куда отбирают высоких длинноногих красивых танцовщиц.

6

Популярная тема о пользовании Интернетом людьми среднего и старшего возраста.

7

The Atlantic — американский журнал общего направления, ранее печатавший обозрения литературных и культурных событий; Harper’s — ежемесячный журнал, посвященный вопросам искусства, литературы, культуры, финансов, политики и др.; Salon — журнал, посвященный вопросам искусства и культуры, регулярно печатающий произведения известных авторов. ПЕН-клуб — общественная организация, защищающая права журналистов и писателей.

8

Пренебрежительное название претенциозного особняка огромной площади, типичного строения в новых американских «элитных» пригородах; возникло по аналогии с «Макдоналдсом» из-за распространенности и соответствующего качества.

9

Акриловый пластик.

10

Автомагистраль имени Франклина Д. Рузвельта.

11

Bridezilla — невеста, одержимая свадебной лихорадкой (англ.). Слово сложилось из двух других: bride — невеста, Godzilla — Годзилла (англ.).

12

ICM (International creative management) — одно из крупнейших американских литературных и актерских агентств.

13

Основное блюдо (фр.).

14

Полет на парашюте за буксирующим его катером или яхтой.

15

Парча (фр.).

16

Игра слов: фамилия героини (Diamond) буквально означает «бриллиант».

17

Игра, участники которой должны за ограниченное время собрать определенные предметы.

18

Имеется в виду роман ведущего английского писателя Йена Макьюэна.

19

Промах (фр.).

20

For your information — для информации; для вашего сведения (англ.).

21

Стивен Хоукинг — известный математик и физик. Из-за болезни он лишен дара речи и возможности передвижения.

Content

Бушнелл Кэндес Пятая авеню, дом один

Пролог

Акт первый

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Акт второй

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Акт третий

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Акт четвертый

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Акт пятый

От автора

Примечания