Лист Мёбиуса

Лист, или лента, Мёбиуса — простейшая односторонняя поверхность, рассмотренная немецким математиком Августом Мёбиусом (1790–1868); получается при склеивании двух противоположных сторон прямоугольника ABВ'А' так, что точки А и В совмещаются соответственно с точками В' и А'.

1

Сижу перед открытым окном в номере на одного, который получил стараниями доктора Моорица. Точнее, наверное, назвать его одиночной камерой или, еще точнее, отдельной палатой, потому что это не отель, а Таллиннская психоневрологическая больница. Однако моя теперешняя и по всей вероятности весьма временная обитель нисколько не уступает второразрядной гостинице: кроме кровати у меня имеется большой стол, а на нем стопка чистых тетрадей и письменные принадлежности. Даже телевизор есть, правда, не цветной. Самое же главное, как я считаю, — в моих руках ключи от дверей. Я могу в любой момент, когда заблагорассудится, выйти прогуляться, только на первых порах доктор Моориц не разрешил мне покидать территорию больницы. Не разрешил лишь потому, как он совершенно определенно подчеркнул, что я могу заблудиться. К сожалению, так оно и есть, хотя способность ориентироваться постепенно ко мне возвращается. Например, я догадался или вспомнил — не знаю даже, как правильнее, — что там, откуда нарастающими волнами доносится и сквозь открытое окно вливается в мою комнату гул толпы и фырканье лошадей, находится ипподром. Знаю, что когда-то, давным-давно, сам бывал на этом ипподроме. Представляются оскаленные лошадиные морды, летящие клочья пены, переливающиеся атласные камзолы и картузы наездников, разноцветно-веселенькие, какие-то фальшивые и даже вымученные. Еще всплывает такая картина: на финишной прямой у вороного рысака пошла носом кровь, наездник же продолжал яростно хлестать его. «Столб галопом!» — сообщил громкоговоритель, а лошадь скакала и скакала, и наездник все ее охаживал. Темно-красная кровь, шелковистый круп, хлыст. Я знаю, что все это видел собственными глазами. И сейчас же запишу, что бывал на ипподроме. Запишу в самую первую тетрадку, потому что именно для сиюминутной фиксации подобных воспоминаний меня и снабдили письменными принадлежностями. Мне следует записывать даже такие на первый взгляд ничтожные мелочи, поскольку именно они могут оказаться самыми важными. Этот симпатичный, несколько смахивающий на армянина психоневролог Карл Моориц сравнил мое теперешнее состояние с медленным пробуждением от долгого сна: якобы в отношении меня действует закон некоего Джексона, гласящий, что в случае потери памяти, или амнезии, обычно прежде всего восстанавливаются впечатления детских лет, затем юношеских и так далее. В какой-то момент наступит критическая минута, когда мое сознание якобы выскочит на поверхность, словно поплавок в пруду, и тогда сразу все прояснится. Придется только подождать, терпеливо разматывая клубок воспоминаний.

Не знаю, почему мне предоставили такие комфортные условия. Я смотрюсь в зеркальце (оно у меня тоже есть!) и вижу в общем славное, только, пожалуй, вполне заурядное, без ярко выраженной индивидуальности и не очень мужественное лицо вполне приличного мужчины средних лет. Вероятно, какого-нибудь интеллигентишки, впрочем, внушающего доверие… Странно, немного потешно и как-то беспардонно говорить о себе такие вещи.

Сестра приносит таблетку рудотеля. Это транквилизатор, или успокаивающее, — средство общего действия, в частности снимающее психомоторное возбуждение — вначале у меня руки дрожали так, что писать было трудно, а теперь уже все в порядке; как видно, рудотель и впрямь хорошее лекарство. Мне сказали, что эти маленькие таблетки не одурманивают, от них не клонит ко сну, изъясняясь по-научному, у них отсутствует свойственное большинству транквилизаторов седативное действие. Да уж этому… (но кому? Как мне называть себя? Мужчина? Человек? Личность? Вот именно — неустановленная личность, или для краткости Эн. Эл!)… этому Эн. Эл. нельзя поддаваться сонливости.

— Разве наблюдать за деятельностью мозга при помощи того же самого мозга не равнозначно попытке Мюнхгаузена поднять себя за волосы? — полюбопытствовал я.

Доктор одарил меня долгим взглядом, а потом заметил, что речь у меня образная, хотя не без склонности к болтовне. Дескать его, моего лечащего врача, сие не тревожит, поскольку некоторые его пациенты молчат не днями, а буквально месяцами.

— Уж вы-то наверняка что-нибудь вскоре выболтаете, — улыбнулся он. И выразил уверенность, что моему темпераменту не противопоказана болтовня на бумаге, то есть писанина. На следующий день он принес мне тетрадки и длиннющий вопросник: что я помню о своих родителях, детстве, доме, школе, первых влюбленностях и т. д. и т. п. Все следует подробно записывать, потому что как же еще нащупать, кто я такой. Хотелось бы также услышать, что я знаю о Таллинне, бывал ли я в этой больнице, кто у нас сейчас возглавляет правительство, когда была последняя мировая война… Этих вопросов не перечесть. Я сказал, что для вразумительных ответов на все вопросы мне понадобится целый год.

— А вы пишите себе! По-моему, вы человек самонадеянный и весьма эгоцентричный. (Не обижаюсь ли я? Разумеется, нет.) Следовательно, душевный стриптиз будет доставлять вам определенное удовольствие.

— Эксгибиционистское? Или нарциссовое? — полюбопытствовал я.

— Мхмм… по всей вероятности, вы человек начитанный. Не иначе как с высшим образованием.

— Почему вы полагаете? — поинтересовался я. Мне показалось, он несколько смутился, хотя, возможно, я ошибаюсь.

— Проступает. Не так-то просто скрыть свои недостатки… — отделался он шуткой. Затем спросил, не играю ли я в шахматы. Я немного подумал — да ведь я и вправду помню как ходят фигуры, знаю также, что есть, например, защита Грюнфельда и будапештский гамбит, — и осмелился предположить, что в «предшествующей жизни», по-видимому, был шахматистом средней руки. А в теперешней? Шут ее знает… Доктор сказал, что, если я пожелаю, мы могли бы сыграть во время его дежурства одну-другую неутомительную партишку, — конечно, до полуночи, потому что мне, дескать, необходим покой. Дескать, занося записи в тетрадь и всецело углубившись в себя, я время от времени обязательно должен переключаться, так сказать, на другую волну. Иначе можно переборщить и удариться в иную крайность…

Очень мне нравится этот человек, весьма и весьма отличного от меня темперамента, мужественный, с улыбкой несколько мефистофельского склада (она как будто бы даже идет психоневрологу). Я бы сказал, что мы находимся на противоположных полюсах, которые притягиваются, но, конечно, не скажу, поскольку представляю себе, как бы он реагировал на такое самолюбивое, по-студенчески форсистое замечание.

Да, а вообще мне здесь хорошо и покойно.

Приятный, летний, настоенный на сиреневом цвету ветерок шуршит занавесками. И мне вспоминается кое-что из детства. Ощущаю запах ванилина и корицы — мама в кухне печет булочки. В соседней комнате вроде бы играют на рояле гаммы. Папа? Да. В этом я уверен. А кто он такой? Пока не могу сказать. Во всяком случае не пианист. Я закрываю глаза. Вот уж не подумал бы, что меня так взволнуют детские впечатления; это волнение болезненное, возможно, даже патологическое. Патологическое?.. Может быть, эти сомнения тоже следует занести в тетрадь…

Карандаш спокойно скользит по бумаге, строка ложится за строкой. Почерк у меня отчетливый, констатирую я, возможно слишком щеголеватый. Кстати, и этот острый карандаш мне очень нравится; на тупом его конце желтоватая резинка. Время от времени я ее нюхаю — у нее несколько своеобразный, слегка таинственный запах. Во всяком случае, этот запах мне не знаком.

Могу сказать, что я почти счастлив. Очевидно, до сих пор мне редко случалось быть одному. И еще хорошо, что моя комната находится не в каком-нибудь огромном, вселяющем ужас доме казарменного типа, а в невысоком отдельно стоящем здании.

Под окном отцветает сирень. На грядках тюльпаны и нарциссы и еще укроп с луком. Славные мелкобуржуазные грядки. Они тоже действуют успокоительно. Я уже могу взглянуть на себя со стороны, глазами постороннего наблюдателя, нет больше панического состояния минувших дней. А ведь оно было … Конечно, я не могу дать голову на отсечение, что все случилось именно так, как мне представляется теперь, — нельзя требовать невозможного: теперь все невольно смягчается, рисуется в пастельных тонах.

Представьте себе вокзал со всеми его запахами, шумами, голосами, с натужным кашлем громкоговорителя, извещающего о прибытии и отправлении поездов. Да еще с умиротворяюще простодушным храпом, что доносится из разных углов.

Некий человек, сидевший откинувшись на скамье, внезапно распрямляет спину. И кажется ему, будто чья-то невидимая рука медленно-медленно сдвигает с его глаз черную повязку: к нему возвращается зрение, обоняние, восприятие нашего бренного, будничного мира. Сперва все вокруг колеблется, предметы расплываются, но постепенно контуры их проясняются. Линзы фотоаппарата фокусируются. Кое-что человек (впрочем, мы ведь условились называть его Эн. Эл.) видит очень хорошо, даже, может быть, слишком. Например, сидящую против него кралю. Она только что сняла гольфы и шевелит разопревшими пальцами. Красивая молодая женщина, которая как будто думать не думает о том, что в этом занятии есть нечто постыдное и у которой столь знакомый профиль — припоминается какое-то полотно Гирландайо (смотри-ка, что всплывает в памяти!). Интересно, думает Эн. Эл. (а может быть, это я сейчас полагаю, что он тогда так думал…), для многих людей вокзала, и чем крупнее, тем лучше, являются местом, где как бы пропадает стыд. Они совершенно спокойно подкрепляются с развернутой газетки, с аппетитом обгладывают куриные ножки. Вот солидный мужчина неуклюже пришивает пуговицу к пиджаку, поодаль кто-то преспокойно дрыхнет, растянувшись на лавке без башмаков, печально демонстрируя комичные дырки на носках. Словно вокзальные залы истребляют в нас нравственное или же горделивое личное эго, словно они обезличивают нас. Наверняка люди, собравшиеся здесь, вели бы себя совсем по-другому, а красотка, проветривающая пальцы, может быть, даже модничала бы.

Он смотрит на народ и инстинктивно дотрагивается до висков. Никак не может понять, где он находится — в объятиях Морфея или, напротив, в преддверии ада. И как он вообще сюда попал?

Пружина страха выбрасывает его со скамейки. А вещи? Нет, никаких вещей не видно. Почему-то ему хочется поскорее выбраться отсюда. Босая красотка с удивлением воспринимает его внезапную спешку, однако не прерывает свою гигиеническую процедуру. Только спрашивает как ни в чем не бывало: — Что с вами?

Но он устремляется туда, где по всей видимости находится выход. Только заметив милиционера, заставляет себя сбавить темп и принимает непринужденный, точнее деловито непринужденный вид. Почему? Почему он боится милиционера?

И вот он на улице. Конечно, город ему знаком, более чем знаком. Это явно Таллинн. Конечно. Но здесь ли он родился и жил? Сам-то он эстонец, никаких сомнений нет: он ведь понимает язык. Он думает на этом языке. Впрочем, Таллинн может быть знаком жителю Тарту или Вильянди, как и любому провинциалу из медвежьего угла…

Он сворачивает к боковому крылу вокзала, обходит вокруг него и, с опаской, задрав голову, словно кто-то за ним следит, видит большие ярко-зеленые буквы, в самом деле удостоверяющие, что это Таллинн. Господи, какая чушь!

Смотрит на свою руку, щупает затылок, потом лоб. Нигде не болит. Он вполне здоров. Не заметно, чтобы его поколотили. И похмелья не чувствуется. Он наверняка ничего не пил, иначе ощущал бы признаки перепоя! А где же вещи? И… паспорт? Совершенно ничего не осталось в голове.

Опускает руку во внутренний карман — там пусто, абсолютно пусто. Ни бумажника, ни каких бы то ни было документов. Как видно, его обчистили. Но где? Когда?

Наряду с тревогой он испытывает некий трудно объяснимый стыд. Как будто перед кем-то провинился… Хочет перейти широкую площадь, но тут внезапно сознает, что это не разрешается. Здесь должен быть туннель. Конечно, он сразу же его находит.

Вскоре он присаживается на берегу пруда, носящего немецкое название — Шнелли. Но самому-то ему schnell[1] никуда не надо.

Теперь он ощупывает все карманы, обыскивает их самым основательным образом, а карманы пиджака выворачивает наружу. В результате имеет две находки: расческу и обертку от ириски «Золотой ключик». Золотой ключик… Не надо ему никакого золотого ключика, необходим самый простой ключ, который отомкнул бы затворы памяти. Расческа с двумя недостающими зубчиками тоже абсолютно анонимна. В былые годы школьники выцарапывали порой на расческах имена. А на этой даже инициалов нет.

И тут он вздрагивает. Опирается лбом на сведенные вместе руки, как бы принимая позу молящегося: невероятно, ужасно, абсурдно, даже смешно, свихнуться можно (если еще не свихнулся!) — ведь он не знает, как его зовут! Не знает ни имени, ни отчества, ни фамилии! Ни места жительства, ни места работы. Ничего не знает. Он закрывает глаза, ждет, не всплывет ли что-нибудь, ну хотя бы должность. Тщетно!

А открыв глаза, видит, что прямо у его ног на землю опустилась чайка. Птица смотрит на него, ковыляет на безопасном расстоянии вокруг скамейки, потом кидается под нее и показывается вновь с копченой салачьей головой и частью внутренностей в клюве. Глаз чайки — видна какая-то шелковисто-голубоватая радужка, — ехидный и коварный. Затем чайка поднимается в воздух. В памяти всплывает имя Хичкока. Кто такой Хичкок?..

Да кем бы тот ни был, сам-то он кто? Уж не душевно ли больной, сбежавший из сумасшедшего дома? Вроде нет, на нем не больничная пижама, на нем дорогой, бежевый костюм и брюки довольно прилично отглажены. Он только что прочитал на шелковой подкладке PURE SILK[2] и хотя эта этикетка, весьма потешная и двусмысленная, вызвала усмешку, он понял оба ее значения… Чайка, копченая салака, селедка… Какая жуть.

Ясно, у него потеря памяти. Он достаточно наслышан о таких вещах. Потеря памяти или амнезия. У кого она бывает? У запойных пьяниц, у эпилептиков? Он явно не запойный пьяница. Он вполне может страдать эпилепсией, или падучей болезнью, хотя тогда… Хотя у эпилептиков будто бы потеря памяти временная — они забываются, когда бьются в судорогах. На вокзале вокруг эпилептика наверняка собралась бы толпа перепуганных и любопытных. Но ведь ничего подобного не было. А еще… Да, кто-то рассказывал, что один инженер, кажется, инженер по технике безопасности, потерял память, когда под тяжестью пропитавшегося водой снега рухнула крыша в цехе и погребла нескольких рабочих. Конечно, сбрасывать снег не входило в прямые обязанности инженера, но он нес ответственность за технику безопасности. Говорили, будто с его памятью было все в порядке до самого момента катастрофы. Ее он не помнил, ничего о ней не знал. Как видно, амнезию может вызвать большое потрясение. Но какое потрясение?

Вдруг я совершил что-нибудь ужасное? Кого-то убил?

Он смотрит на свои руки: нет ли на них следов крови? Нет. Руки чистые, не сказать что с маникюром, но со сносно подстриженными ногтями, с удаленной на полукружиях кожицей. Кстати, руки вовсе не рабочие.

И тут возникает неодолимое желание взглянуть на себя в зеркало: может быть, он себя узнает?! Вообще в какой-то степени он может представить свое лицо, в сознании всплывают фотографии, которые ему пришлось сделать при обмене паспорта (когда это было?). Странно ли то, что вспоминаются фотографии? Нет, кажется, не очень. Да у кого же вообще есть правильное о себе представление; пожалуй, у немногих, потому что, подходя к зеркалу, мы подсознательно принимаем определенный вид, который считаем своим. От неожиданного взгляда в зеркало ведь испугаться можно.

Зеркало? Зеркало?.. Тут-то и начинает всплывать кое-что из довольно раннего детства.

Кто новогодней ночью в темной комнате смотрит в зеркало со свечой в руке, может увидеть в нем предсказание своей судьбы. Так по крайней мере говорилось в одной старинной книге. И вот он, тогда еще мальчик, решил в новогоднюю ночь отправиться на чердак. Где ж это было? Очевидно, в деревне. Конечно, в деревне.

Эн. Эл. судорожно ухватился за это воспоминание: может, всплывет что-либо существенное, прольющее свет на нынешнюю сумасшедшую ситуацию.

Предновогодний вечер, запах свечей и опаленных еловых веток, на какой-то деревянной лавке стоит миска, куда льют олово… Даже то помнится, что у него застывшее олово чем-то походило на лошадь. Мама (он хорошо помнит ее лицо, она такая молодая, с косами, заплетенными на голове), да, мама предсказала, что он станет известным спортсменом-конником … Дедушка — он помнит его очки в тонкой оправе и седоватые усы с острыми, немного задранными вверх кончиками (однако, может быть, в его сознании запечатлелись какие-нибудь фотографии из семейного альбома: господи! если бы где-то раздобыть семейный альбом в атласном зеленовато-мшистом переплете…) — так вот, дедушка заметил, рассматривая оловянную лошадку, что, пожалуй, из парня выйдет лихой извозчик. Дедушка вообще отличался несколько грубоватым юмором. У дедушки, когда он изволил пошутить, была скрипка в руках. Да, это происходило в деревне, в зале довольно большого дома, и дедушка действительно играл на скрипке, несмотря на свои толстые, заскорузлые пальцы рабочего человека. Кожа на его пальцах была какой-то особенно огрубевшей, потому что он владел кузницей и знал кузнечное ремесло. (Говорит это о чем-нибудь? Почти ни о чем. Сколько в Эстонии было кузниц…) А папа сидел за фортепьяно; у них в деревне был большой рояль «Ратке»… Папа готовился аккомпанировать дедушке. Что-то они хотели сыграть. Может, какой-нибудь хорал из порядком потрепанного сборника Пуншеля.

Когда они уже играли, мальчик выскользнул из зала, прошел через дедушкину комнату и столовую в переднюю и поднялся по лестнице на второй этаж. Там было три комнаты, дальше — чердак. Эн. Эл. помнит это все с каким-то лунатическим ясновидением (если можно соединить эти два противоположные слова).

Мальчик не зажигал в комнатах электричества, а прошел со свечой в руке прямо к двери на чердак. И он помнит даже, что боялся. Обычно на чердаке сохла чья-нибудь шкура, чаще всего телячья, но как-то раз была лошадиная. Лошадь звали Ирмой. Мальчик совсем не боялся Ирму, чего нельзя сказать о ее шкуре. К тому же на шкуре были большие свищи. Будто бы оводы откладывают яйца под шкуру лошади, а потом из яиц вылезают противные белые червяки-личинки, затем снова превращающиеся в оводов.

В тот раз на перекладине между стропилами висела шкура маленького бычка. Мальчик это знал, но ему все равно было как-то не по себе. Тем не менее, преисполненный решимости, он распахнул покрашенную белилами, резко скрипнувшую дверь и ступил в прохладную темень чердака. Пламя свечи трепетало на сквозняке, грозя погаснуть, но все же устояло. Пол на чердаке был земляной, припорошенный удивительно тонким слоем снега, просочившегося сквозь дранку. Мальчику предстояло пройти мимо огромного сундука, также нагонявшего на него страх: когда-то он слышал о своем сверстнике, который спрятался в такой же сундук, а крышка упала и замок защелкнулся. Говорили, что сверстник задохнулся и его нашли спустя много-много дней. По запаху.

Нет, об этом нельзя думать! А может, наоборот, надо думать, потому что не продумав всего, не избавишься от страха. И он собирается с силами, не проходит мимо сундука, а останавливается перед ним и поднимает крышку. Никакого трупного запаха, лишь сладковато попахивает старыми тулупами и санными полостями…

Где же старое, местами облезлое зеркало, ради которого, собственно, он и пришел сюда? Ах, вон оно, в углу. Он подходит к зеркалу и стирает слой пыли, потому что иначе ничего не видно. И тут вдруг вздрагивает, потому что совершенно неожиданно видит себя. Он обретает свое я, происходит само-обретение. Этим «я» оказывается маленький светловолосый перепуганный мальчик. Голубоглазый мальчик с дрожащей свечой в руке. Он довольно долго рассматривает собственное отражение, и тут нежданно-негаданно ему становится грустно. Отчего бы это? Он делает неосторожное движение и задевает колокольцы, висящие на каком-то крючке — колокольцы, с которыми ездят обычно зимой, преимущественно в церковь. Колокольцы звенят тихо-тихо, и ему становится еще грустнее. Почему? Ведь под дугой колокольцы позвякивают так славно, так весело. Но, оказывается, это ничего не значит, сейчас на душе мальчика все равно грусть и боль. Едва ли он думал о Жизни как таковой и о месте человека на брегах вечности. Но он, наверное, впервые почувствовал это. Может быть, я больше не посмотрюсь в это зеркало. Может быть, уже никто и никогда не посмотрится в это зеркало (зеркала тоже стало жаль). Отслужившее свое зеркало. Отслужившее так же, как некогда шкура Ирмы. Нет, более того — шкуру еще на что-то можно употребить, а зеркало уже никому не нужно. А сам мальчик? Нет, пока он очень нужен. Хотя бы увитой косами маме, которая сидит в зале и слушает музыку. Сейчас мальчика любят многие, он даже любимец сурового деда. Однако… И это «однако» повисает в воздухе, как затухающее звучание серебряных колокольцев.

Удивительно, подумал уже не мальчик, стоя перед зеркалом на чердаке, а Эн. Эл., сидя на скамейке в парке, — удивительно, с какой точностью может память извлечь из небытия давнее, прочно позабытое! А сегодняшнее, а вчерашнее…

Надо вернуться на вокзал и посмотреться в зеркало. В туалете должны быть зеркала, иногда перед ними стрекочут электробритвами обросшие щетиной, осовевшие в дороге мужчины.

Он снова входит в здание вокзала, обнаруживает в подвальном этаже уборную с зеркалами. Когда он робко появляется перед ближайшим к двери зеркалом, то старается в очередной раз принять вид порядочного человека. Он все еще опасается, что к нему кто-нибудь подойдет и схватит за рукав: «Признавайтесь сейчас же, кто вы такой!»

И что он сможет сказать в ответ?

Перед соседней раковиной стоит обрюзгший человек весьма сомнительного вида, типичный жулик. Похоже, во внутреннем кармане у него бутылка. Однако насколько же предпочтительнее его положение по сравнению с Эн. Эл.! Допустим, он в самом деле жулик, но и в этом случае он по крайней мере знает, кто он такой, как, впрочем, и то, в чем его подозревают. Без особого удовольствия он мог бы назвать воображаемому преследователю свой адрес, год рождения и прочие данные — так что предполагаемый жулик в каком-то смысле более «порядочный» человек, чем Эн. Эл. …

Эн. Эл. смотрится в зеркало. Конечно, он узнает себя.

«Я неоднократно встречался с этим господином, — произносит он мысленно. — Мы знаем друг друга. Мы большие друзья. Когда же мы последний раз встречались? По-моему, в тот раз он выглядел моложе…» Хоть плачь! Он знаком с этим господином, но имени его не знает. Не знает имени своего большого друга! Как-то неудобно.

Эн. Эл. ополаскивает кончики пальцев — ведь надо хоть что-то делать. Нельзя же без всякого толка и смысла таращиться в зеркало. Поразительно, но физиомордия в зеркале совсем не заросла. Наверное, увидеть себя с запущенной бородищей было бы утешительнее, ведь она намекала бы на некую продолжительную временную дистанцию. А гладкое, явно имевшее дело с острым лезвием лицо ясно говорит: старт дан только что, во всяком случае, совсем недавно. Старт в неизвестность. Если отправная точка совсем-совсем близко, почему же он не может повернуть обратно? Где ты, дорожный указатель?

Хотя бы знать, какая у меня специальность? — мучился Эн. Эл., ополаскивая пальцы и рассматривая свои руки. Если бы где-то был список всех профессий, может, что-то и припомнилось бы. В коридоре висело объявление: требуются слесари-вагоноремонтники, грузчики, маляры и подсобные рабочие. Нет, это все определенно не его занятия. Он отошел от зеркала и поднялся по лестнице в зал ожидания. Что же дальше? Куда податься? Куда? Никогда раньше этот вопрос не был столь мучителен и животрепещущ; кажется, в былое время вопрос «куда» стоял совсем в иной плоскости и означал лишь то, что из многих возможностей следует выбрать наиболее достойную. Место работы? В Таллинне его место или где-нибудь еще, вполне возможно, он один из тех, кто прибыл сюда в командировку…

Конечно, самое правильное было бы спросить, где находится… психушка. Да ведь неловко спрашивать такое и, кажется, еще рано. Определенно рано, внушает он себе. Я ведь наверняка чуть раньше или чуть позже справлюсь с провалом памяти. А если не справлюсь, ну тогда, конечно, придется узнать адрес лечебного заведения.

Эн. Эл. проходит мимо таксофона. Постой-ка… Справочное бюро… Да, но какой от него толк: «Извините, не можете ли вы сказать, как меня зовут…»

Он заметил телефонную книгу, тонкой цепочкой прикрепленную к стене. Если поискать в ней и наткнуться на свою фамилию, может быть, вспышка молнии прорежет тьму, ибо совершенно невероятно, чтобы человек не узнал свою фамилию! Но ведь придется перелистать всю книгу, а разве здесь это сделаешь. Или попробовать ее украсть? Но он чувствовал, что сейчас не в состоянии отважиться на такой шаг. Телефон… да, дома у него есть телефон, черный аппарат слева от пишущей машинки «Оптима». Он даже знает, что рядом с ним на темной полированной столешнице два небольших кружка пыли; сколько он их не стирал, они возникали вновь. И однажды его осенило — это следы от рюмок. По всей вероятности из них пили что-то тягучее, содержащее сахар. Когда он попадет домой, придется как следует вымыть стол теплой водой с содой. Да-а, когда-то он попадет…

Телефон… Вполне возможно, он его засекретил. (Несколько театральное выражение по отношению к аппарату, номер которого владелец не разрешил напечатать в телефонной книге.) Если засекретил, то от телефонной книги нет никакого проку. И вообще в ней хоть пруд пруди разных Касков, Таммов, Сааров и Ивановых. Сможет ли он найти себя среди них, если у него подобная фамилия? Не сможет, да и фамилия у него не такая. Если бы у него была фамилия, какой литературная братия отдает предпочтение в своих опусах, например, Лапетеус, Рейспасс либо Малтсроос, то, возможно, на него и нашло бы озарение. М-да… Кто знает, красивая у меня фамилия? Или безобразная? Многим ведь не по душе собственная фамилия.

Он усмехнулся — впервые за последнее время — припомнив, как несколько лет назад ему пришлось проверять списки избирателей в качестве агитатора, кстати, это слово кое-что утратило из своего первоначального значения. Тогда он наткнулся в одной уютной квартирке на одинокую девушку с румянцем на лице, которое стало багровым, когда она показала свой паспорт. Ее звали Венера Двоепопова…

А чему тут собственно усмехаться, ведь сейчас он согласился бы на любую фамилию.

— Это ты, Аста милая?.. Да, это я, Теофил! — радостно кричал в телефонную трубку молодой мужчина.

Волна зависти захлестнула его, и может быть, именно потому этот склонный к полноте типчик со шкиперской, сверх меры ухоженной бородкой показался ему отталкивающим. Розовые щечки и бесцветная бородка, что же это ему напомнило? Опять, наверное, что-то далекое, единственное, что еще удержалось в памяти. Ага! Так и есть. Когда-то он забыл кусок арбуза между двух тарелок (одна из них кверху дном как крышка). Потом он обнаружил этот кусок, но с отвращением выбросил в помойное ведро: на розовато-лиловой поверхности появились длинные ползучие нити, противные, светло-серые нити, по всей вероятности, какой-то вид быстро разрастающегося плесневого грибка.

Теофил закончил разговор с милой Астой и улыбался блаженно. Эн. Эл. подошел к таксофону, открыл телефонную книгу, полистал ее на всякий случай: Быстроумов, Обукакк, Рийсберг… Нет, с ходу он ничего не найдет. И тут его бросило в жар: чего он торчит возле телефона? У него ведь копейки нет за душой. Он нелепо замер с книгой в руках.

— Вы вообще-то собираетесь звонить?

Два глаза смотрели на него из-за очков колюче и пытливо. Рядом с ним стоял пожилой человек. В руке он держал трость с никелированным набалдашником в виде злой совиной головы, которая вылупилась на Эн. Эл. еще более пытливо.

Он протянул пожилому мужчине телефонную книгу.

— Да она мне не нужна! — прохрипел тот сердито. Телефонная книга повисла на цепочке, а старик подошел к автомату и опустил в прорезь двухкопеечную монету. Денежку, которой у Эн. Эл., к сожалению, нет…

Эн. Эл. опять сидит на скамейке и размышляет. Если он не коренной таллинец, то во всяком случае достаточно долго и достаточно часто здесь бывал! Он довольно хорошо помнит, что на месте теперешнего памятника борцам революции был другой: Иосиф Виссарионович самолично требовательным взглядом обозревал здание вокзала, главные ворота Таллинна. Ему не грозили неприятности, связанные с потерей памяти, потому что каждый тут же его узнал бы.

Затем происходит нечто вроде чуда средней величины.

Если потерю памяти сравнить с падением в пропасть, то представившийся случай следует считать либо одиноким деревом, умудрившимся пустить корни в каменной стене, либо последним выступом скалы, за который, может быть, удастся зацепиться.

— О, кого я вижу! Ехать куда-нибудь собрался или кого-то встречаешь? — Женщина опускает большой чемодан на ступеньку лестницы. Очень у нее знакомый голос. Ей около сорока. Нет, возможно, чуть больше — невысокая, тонкокостная, но грудастая. Бойкая, подстриженная под мальчика, во взгляде с хитринкой нечто от Гавроша. Сослуживица? Бывшая невеста? Девочка из детства, с которой возводили песочные крепости? Не знаю, совершенно не знаю! Очевидно, ищет того, кто ее должен встретить, и несколько озабочена. Само собой понятно — такой чемоданище… А-а, вспомнил: она могла свистнуть лучше многих ребят и сейчас, наверное, еще может: вот сунет два пальца в рот и дунет как в иерихонскую трубу. У людей холодные мурашки по спине побегут.

— Да я просто так… Угораздило … — А ведь его в самом деле угораздила нелегкая. Впрочем, от него и не ждут ответа.

Женщина оглядывается по сторонам, и тут он узнает запах ее духов. Девочки, играющие в песочек, не употребляют духов — значит, знакомство более позднее.

Вспоминается какая-то кухня. В комнате за стеной в разгаре вечеринка, вполне возможно какой-нибудь студенческий «междусобойчик». Завывает маг. А за кухонным окном уже брезжит рассвет. Они вдвоем с этой молодой женщиной юркнули в кухню, и она, хихикая, закрыла дверь на крючок.

— Пускай Эрвин, олух царя небесного, поищет. Он жутко ревнивый. Особенно, малость хлебнувши…

Эн. Эл. истолковал ее поступок, как сделал бы на его месте всякий нормальный мужчина, но заработал оплеуху… И тут же кто-то постучался в дверь. Конечно, Эрвин. Но он даже не заметил их, отошедших к окну. Его мучила жажда, надо полагать сильнейшая. Он наклонился к крану и глотал самозабвенно. А затем повернулся кругом и был таков.

Девушку словно уязвили. И теперь Эн. Эл. сам запер дверь. Она позволила привалить себя к плите — плита была приятно тепленькая. Позволила кое-что еще, но далеко не все. Так что в плите теплоты оказалось побольше, чем в девушке, девушка была совсем холодная и индифферентная. Кое-что дозволила как бы из мести, а ведь это унизительно для мужчины.

Вскоре они вернулись в комнату, полную табачного дыма. Тут-то девушка и свистнула, заложив два пальца в рот. Да так свистнула, что кое-кто отрезвел. И откуда только что взялось, откуда в этой хрупкой грудной клетке, скорее предназначенной экспонировать прелестную грудь, такая сила, такой напор, — подумал тогда Эн. Эл. Ну да, однако в настоящий момент это, естественно, не имеет ни малейшего значения.

— Как твои… — начала было женщина и вдруг умолкла. Ну же! Он впился ногтями в ладонь и задержал дыхание: начало фразы вселяло надежду, что сейчас вот его назовут по имени, что наконец-то его нарекут, окропив святой водой! — …Н-да, так как (еще есть надежда!) идут твои дела?

Всё!

Крещение не состоялось. И он услышал свой придурковатый ответ:

— Да как заправишь, так и идут…

— Ну какой же Эрвин олух… — пробормотала женщина.

Олух… Слово прозвучало вульгарно, тем более что находилось в явном противоречии с тоном. У нее все еще в ходу школьный жаргон: некоторые люди не отказываются от такого рода выражений, хотя они давно уже не подходят им по возрасту. Не собираются ли продлить таким образом молодость? Но годы свои так не скроешь, наоборот, тем явственнее их неумолимый бег. Когда женщина повернулась спиной, он увидел ее коленные сгибы, где намечались венозные узелки. Что касается возраста женщин, то коленные сгибы предательски его выдают. К тому же их не запудришь, не нарумянишь.

— Димка все еще работает у вас? — Вопрос прозвучал тускло, без особого интереса. Эн. Эл. неуверенно кивнул. Чем и удовольствовались.

— Ты, как и прежде, говоришь «олух», да еще о мужчине, имя которого, как мне представляется, весьма импонирует женщинам…

Крючок был заброшен. Рука, вернее голос рыболова, немного дрожал.

— Каким он был олухом, таким и останется… А чем твое имя плохо?

Поплавок лишь чуть-чуть качнулся. По всей вероятности, женщина подумала сейчас о его имени, однако на наживку не клюнула, только носом повела, и поплавок безнадежно замер среди водорослей.

— Мой кумир, как видно, задремал… — «Мой кумир» тоже было не к месту.

— Я отнесу твой чемодан на стоянку такси. Куда тебе ехать?

— Как куда? — переспросила она с удивлением. — Куда обычно едет вернувшийся из путешествия человек. Не в кабак же… Нет, я не сомневаюсь, мой кандидат наук непременно где-то здесь, но, как пить дать, не видит меня сквозь свои толстенные стекла шестнадцатого калибра. Пожалуй, снова придется встречу назначить с кем-нибудь другим под иными часами.

Она лукаво взглянула на Эн. Эл. Ясно! Значит, именно с ним, а не с «кем-нибудь другим», женщина уже встречалась и, кажется, не раз или два, а регулярно. Он попытался понимающе улыбнуться, хотя это было ужасно трудно.

— Давненько ты к нам не заглядывал. Заскакивай при случае!

— Ну что же…

Если бы его сразу пригласили в гости, может быть, протянулась бы какая-то ниточка и помогла выбраться из лабиринта. Да кто же пойдет на это. Это не принято. А с другой стороны, он может попасть в смешное положение, когда снова начнут интересоваться какими-нибудь Димками. Однако надо же что-то предпринять.

Но в тот момент, когда Эн. Эл. на миг отвернулся, женщина выкинула нечто жданно-нежданное: коротко, пронзительно свистнула! И тут же, с испугом и удивлением взглянув на него, выговорила со строгостью школьной учительницы:

— И не стыдно тебе! До старости дожил, а ума не нажил! Ты ведь не в лесу!

Конечно, после этого на него оттуда и отсюда осуждающе поглядывали люди. Только один карапуз, лихо расправлявшийся с мороженым, смотрел на него с нескрываемым восхищением.

А свист возымел-таки действие. Тут же появился запыхавшийся мужчина — неясно только, какого калибра диоптриями остекленный и в какой отрасли знаний остепененный.

— Поблагодари его! — женщина показала на Эн. Эл. и зарделась. Когда замужняя женщина краснеет при встрече с собственным мужем, можно не сомневаться — она счастлива в браке. — Это он (все то же третье лицо единственного числа!) посоветовал мне свистнуть. Я думала, что разучилась. Ан нет.

Эрвин пожал руку Эн. Эл.

— Давненько ты к нам не заглядывал. Заскакивай при случае!

Будто по жениным нотам читает, констатировал Эн. Эл. И тут Эрвин обратился к супруге:

— Юта (Ага! Конечно, Юта!), я оставил машину на улице Суур-Клоостри…

Он подхватил женин чемодан, и они помахали Эн. Эл. на прощание.

Н-да, они-то знают, куда ехать…

Эн. Эл. медленно поплелся следом. На улице он споткнулся о гофрированный шланг, такой же, как у пылесоса, только много толще. Эн. Эл. задумчиво уставился на трубу, напоминавшую хобот, и вела она к агрегату компрессорного типа. Печально стояла под навесом одинокая пескоструйка, тронутая ржавчиной. Она походила на печального слоненка, безнадежно ожидавшего мамашу. Эн. Эл. представил себе эту меланхоличную машину с грустно поникшим хоботом блуждающей среди зеленых и красных светофоров. Двигающейся все дальше и дальше… Может быть, по замкнутому кругу.

Где-то пробили куранты. Эн. Эл. почему-то был уверен, что на Ратуше. А вот какова таллиннская Ратуша, он, к сожалению, не мог вспомнить. Перед глазами всплывали разные строения подобного типа — в основном изображенные на открытках. Площадь с высоким зданием, смахивающим на церковь. С фигурками и многочисленными циферблатами. Когда часы били, фигурки передвигались по кругу. Прага? Кажется, да. Выходит, он даже в Праге побывал. Затем Эн. Эл. представил себе большую площадь с лестницей. Вероятно, площадь Испании… Но ведь находится она в Риме. Да, а здание таллиннской Ратуши никак не желало возникать в памяти.

Эн. Эл. пошел дальше, ориентируясь на бой курантов. Все дома, мимо которых он проходил, были знакомые, вполне узнаваемые, многажды виденные, однако какого-то целостного плана города он никак себе представить не мог. Дома были знакомы примерно так же, как шахматные фигуры шахматисту, однако все эти пешки и туры вроде бы располагались без логического порядка. Сдвинутая партия.

В этом низеньком домике когда-то находился тир — кажется, и сейчас еще находится, — только на двери висит большой замок. Как ему не знать тира! Платишь деньги и можешь стрелять в фигурку из жести, изображающую иллюзиониста, который при попадании благодарственно приподнимает цилиндр. А пораженная балерина, вздрогнув, пробуждается от летаргии и демонстрирует свой талант под скрежет железа. Жажду крови можно удовлетворить, попав в розовую свинью, — дернувшись, она падает и остается висеть на крючке, удерживаемая за одну ногу, будто в ожидании мясника с длинным ножом. Еще в тире — в этом или в другом? — имелось обыкновенное вращающееся колесо, которое можно было предпочесть другим аттракционам. Набрав определенную сумму очков, ты получал приз. Как-то давным-давно он к радости своей и горю выиграл бутылку шампанского, однако владелец тира не пожелал ее отдать: на что мальчику вино?! Тогда в разговор вмешался какой-то неопрятный субъект с всклокоченной бородой и заметил с укором: «Так нельзя, ибо человек потеряет веру в справедливость!» — Владелец тира уступил.

— Так нельзя, ибо человек в самом деле может потерять веру в справедливость! — повторил всклокоченный субъект, выходя на улицу, приподнял, приветствуя мальчика, кепочку и на радостях пустился прочь, крепко зажав бутылку в руке. Конечно, мальчику не жалко было шампанского, вот если бы вместо него дали коробку шоколадных конфет…

Коробка шоколадных конфет… Откуда-то аппетитно пахнуло булочками. Приятный дух шел из подвального окна — очевидно, там трудились пекари.

Эн. Эл. почувствовал голод. Хуже того — потянуло закурить. Курить захотелось особенно сильно, когда Эн. Эл. заметил сигарету, валявшуюся на тротуаре возле опорного столбика турникета. Она была девственная, невинно-непочатая. Очевидно, выпала прямо из пачки. Чертова сигарета! Угораздило же меня ее увидеть; ведь все забыл, что когда-то было, а привычка курить не забылась. Никак человек не расстанется с дурными наклонностями, что бы, черт возьми, с ним ни случилось! Они и в беде не изменяют нам, подумал Эн. Эл. и решил, что это грустная, но вместе с тем, пожалуй, остроумная мысль.

Однако же как ты ни с того ни с сего поднимешь свою находку с земли? Когда-то он прочел рассказ «Сигарета» одного французского писателя. В нем шла речь о каком-то мужчине в день его рождения, который, находясь не в полной бедности, но во временных денежных затруднениях, ужасно страдал без курева. Так вот автор утверждал, что сигарета особенно хороша после чашечки горячего крепкого кофе со сливками.

Кофе тоже хочется. Но сигарету больше.

Эн. Эл. сделал вид, будто завязывает шнурок и незаметно подобрал желанную сигарету. Когда он отважился на нее взглянуть, оказалось, что это не более не менее как «Уинстон» — прекрасная марка, однако ужасно быстро тлеющая. Предпочтительнее было бы найти отечественную, хотя бы «Приму».

Спросить огня, да еще когда у тебя в руке «Уинстон», труда не составило.

От первых же затяжек закружилась голова. Очевидно, он давно не курил. Любопытно, отважился бы я подобрать сигарету в своей предыдущей жизни (конечно, Эн. Эл. имел в виду не переселение душ).

Он пошел дальше, воображая себя разведчиком, напрочь забывшим свою легенду и даже координаты — следует признать, разведчиком, пользующимся особым доверием, ибо от него и в пыточной камере невозможно добиться никаких важных сведений… Между тем сигарета наполовину сгорела. Эн. Эл. подумал о бережливости и загасил ее. Аккуратно обтрусил обгоревшее табачное крошево и осторожно запихнул сигарету фильтром вниз в нагрудный кармашек пиджака, туда, где обычно носят изящно сложенный белый платочек тонкой материи. Держать в кармане окурки свойственно босякам, но одно то, что он подумал об этом, позволяет предположить — он не из числа опустившихся на дно типов. Весьма скверно, если он когда-то приобрел привычку подбирать окурки, и скверно особенно потому, что в трудных обстоятельствах старые привычки снова дают себя знать. Но он ведь уже попал в беду, а раз пришла беда — открывай ворота.

Эн. Эл. приметил закусочную под вывеской «10 минут». Толковое название, за десять-то минут, конечно, можно напереться до отвала. По крайней мере сейчас, когда так подвело живот. К сожалению, у него нет того металлического или бумажного эквивалента овеществленного труда, который именуется деньгами.

Судьбе угоден черный юмор: именно в этот миг перед ним возникает обтрепанный молодой джентльмен в костюме, первоначальный цвет которого затруднился бы определить даже эксперт, плутовато подмигивает своим выцветшим рачьим глазом и гудит неожиданно густым басом:

— Старик, подбрось сорок шесть грошей! Мне не хватает…

— Да у меня и двух копеек не найдется, — застенчиво произносит Эн. Эл.

Попрошайка обводит его недоверчивым взглядом — мол, кого ты хочешь обмануть:

— Кто заливает, того небесное царство не принимает, — грозится он и внезапно показывает язык. Язык у него обложенный и невероятно длинный, до кончика подбородка достает. Судя по всему, трюк отработан и эффект известен заранее. Потрясенный Эн. Эл. взирает на услужливо предложенный его взору необычайный мышечный вырост, такой шершавый, что смахивает на известную растительную губку люффу, которая исправно служит чистоплотным людям. С подобным предметом гигиены, в просторечии зовущимся мочалкой, сам обладатель длинного языка без сомнения не соприкасался со времен царя Гороха.

— К тому же у скряги рука из могилы выпростается. Шавки на нее мочиться будут…

Под занавес попрошайка пускает звучного шептуна и отправляется на поиски очередного простоволосого. Но прежде роется в карманах и роняет на асфальт коричневый бумажный комочек. Окурок, как и у меня, грустно думает Эн. Эл.

Так значит рука из могилы выпростается? Она, кажется, вылезает у тех, кто свою мать или отца угробил. Ну и пусть себе выпростается, потому что при нынешних обстоятельствах его могила останется вообще безымянной.

Что же касается сорока шести копеек, то он и сам ничего не имел бы против: по меньшей мере получил бы стакан чаю с булочками. Но что же ему предпринять? Ведь от голода так быстро не помрешь, может быть в конце-то концов наступит прояснение духа. А если не наступит? В таком случае придется найти работу. Но где? Без документов, кажется, не принимают даже шабашников.

За этими размышлениями Эн. Эл. заметил, что выпавший из кармана профессионального заёмщика коричневатый комочек подкатился ему под ноги. И, как оказалось, это вовсе не окурок, а свернутая трубочкой рублевая бумажка. Выходит, он получил денежное воспомоществование от просителя денежной помощи. Наряду с черным юмором, надо полагать, существует белый юмор, рассуждал он, направившись прямиком в закусочную «10 минут». Но прежде развернул трубочку, посмотрел на нее и нежно разгладил.

У стойки он обстоятельно изучил меню с учетом своих возможностей.

Он выбрал яичницу (18 коп.), две ватрушки (24 коп. за обе), бутерброд с колбасой (17 коп.) и стакан чаю (4 коп.). Всего набежало на 63 копейки. И на курево еще останется — конечно, не на «Уинстон».

Итак, с одной проблемой на какое-то время в некотором роде покончено; желудок приступит к пищеварению, вполне посильному, и станет вскоре давать в мозг несколько более насыщенную кровь. Может, это пособит памяти?

А что, собственно, за шутка такая наша память?

В школе им показывали красивую цветную картинку, с которой приветливо и обходительно улыбался мужчина, хотя черепушка у него наполовину была срезана. Мужчина позволял им заглянуть в святая святых своего кумпола. Привлекательным мозг никак не назовешь, по крайней мере на картинке он смахивал на какую-то требуху, серую и противную. Впрочем, были там и ярко раскрашенные пятна, на которых порой задерживалась указка преподавателя анатомии. Были названы центры зрения, слуха и обоняния, даже центр чтения. Кончик указки скользил дальше и если бы приостановился, слегка подрагивая, на центре щекотки, кто знает, не захихикал ли бы вдруг многокрасочный мужчина.

Представили им также продолговатый мозг, мозжечок и прочие отделы; где-то еще должен быть мозговой придаток, или гипофиз, специфическое и удивительное образование, регулирующее внутреннюю секрецию организма, отвечающее за рост вообще и растительность на подбородке в частности, кроме того, кажется, имеющее прямую связь с еще одним придатком, с тем, что в школьную пору находится у мальчишек в стадии формирования, но в последующую задачу которого входит продолжение рода или, если воспользоваться марксистским термином, воспроизводство рабочей силы.

Смотри-ка, мозг Эн. Эл. помнит о себе достаточно много, но какая-то его часть объявила забастовку; уж не связано ли тут дело с перебоями по линии химии или электричества. И все равно мозг — достославный инструмент (только вот стоит ли мозгу заниматься самовосхвалением): если на крупном химкомбинате откажет какой-нибудь распылитель или эксгаустер, то подчас вся система выходит из строя, а с живым организмом дело обстоит совсем не так. Даже отец кибернетики и компьютеров Винер — вот ведь эту фамилию мой мозг счел нужным удержать, отметил он с грустью… — однажды изумился гибкости нашего уникального мыслительного органа: он вел автомобиль по достаточно загруженным улицам, немножко перед этим выпив (ай-ай-яй!), и в то же время смог поддерживать веселую дискуссию с некоей дамой. А если в каком-либо производственном процессе или в компьютере случится короткое замыкание — да просто пустяковый сбой, — вся махина начинает буксовать.

Мозг, мозг, мозг… Что он еще помнит о мозге? То, что мозг Анатоля Франса весил около полутора килограммов — явный недобор, — в то время как у Тургенева минимум на треть больше. Хотя сам Эн. Эл. предпочитал продукцию мозга Франса. (Возможно, мозг Тургенева весил столько за счет сверхразвитого центра обоняния, во всяком случае «Записки охотника» весьма ароматная книга.)

Будто бы мозг наделен еще избирательными способностями — несущественное он отбрасывает. Мы даже тех фактов не помним, с которыми сталкиваемся повседневно, но которые не имеют для нас значения. Как-то раз Эн. Эл. проиграл пари — не смог назвать примерного числа окон и дверей в домах, не говоря уж об их описании, между двумя автобусными остановками, хотя изо дня в день ездил по одному и тому же маршруту. (Кстати, какого цвета и очертания цифры на ваших наручных часах?) И вот теперь из головы вылетело наиболее существенное, самое необходимое для существования. Правда, память ярче чем прежде высвечивает воспоминания молодости, отдельные детали, однако скажите на милость, зачем ему знать, что на чердаке сохнет телячья шкура или что девушка, подстриженная под мальчика, хорошо свистит? Подобные вещи гораздо лучше было бы предать полному забвению. То есть в чем-то неважном его мозг перерабатывает, а в чем-то важном недорабатывает.

К тому же лишние знания опасны. Во— всяком случае, его коллеге пришлось лечь в психушку, потому что он запоминал номера всех увиденных в течение дня автомобилей. Коллега якобы старался на них не смотреть и все-таки невольно все видел. Между прочим, его вылечили.

И тут перед мысленным взором Эн. Эл. возникла территория психоневрологической больницы. Только неизвестно, в каком месте, в каком городе. Он однажды купил темно-красные пионы с капельками росы на лепестках и пошел проведать того самого коллегу. Корпуса там были кирпичные и из бутового камня. Во дворе прогуливались люди в халатах, где-то в сторонке ребята гоняли мяч. Кто-то тащил из кухни тележку с большим котлом.

Однако ему не хотелось бы видеть себя в больничном халате, и мысль о растоптанных шлепанцах он гнал прочь. А процедуры? Там якобы замыкают на больных электроды электрической цепи, впрыскивают сильнодействующие лекарства, которые хотя и восстанавливают что-то в мозгу, на другое влияют отрицательно.

А если обратиться за помощью в отделение милиции? Но там-то что могут сделать? Отвезут на канарейке в то самое заведение, о котором он только что думал. И это будет не лучший вариант — все-таки в дело вмешалась рука закона, вместо изъявления доброй воли — принудительный привод. Конечно, принудительный, ведь его из отделения нипочем так просто не отпустят. И правильно сделают.

Как-то неприютно стало от этих мыслей. Почему?

Вероятно, история впрыснула в подсознание капельку страха. Милиционер ведь не жандарм, не констебль, тем более не легионер, однако когда к вам постучат и за дверью окажется милиционер, то вы, надо полагать, испугаетесь, хотя никаких грехов за собой не знаете. Когда на авансцене появляется страж порядка, руководствующийся иной системой исчисления, на задник тут же проецируется решетка. Пусть даже в дверь к вам постучит сама застенчивость — аккуратно подстриженный молодой человек в очках, именно такой, какими они часто бывают. Кроме того, кто может с абсолютной уверенностью утверждать, что провал памяти не связан ни с чем уголовно наказуемым, ни с каким крупным, кошмарным преступлением, которого память не вынесла и потому именно сбрендила? Может быть, Эн. Эл. уже разыскивают, может быть, на последней странице «Вечерки» помещена его фотография. «Разыскивается опасный преступник!» Н-да. Надо купить «Вечерку». Кстати, под фотографией и фамилию свою найдешь…

Кто знает, может и правда где-то лежит человек с ножом в спине и вокруг него жужжат трупные мухи с красивым, зеленоватым отливом… Эн. Эл. не допускает, что мог бы убить крысу, однако ведь многие деяния совершаются в состоянии аффекта. Вдруг он прикончил свою неверную жену? А вообще-то есть ли у меня жена?

Эн. Эл. остановился.

Кажется, есть. Или, по крайней мере, была. Полнейшая нелепица, потому что стоило подумать о жене, как перед мысленным взором возникли ноги — ну ладно бы сексапильные, в ажурных колготках, — так нет, в каких-то невыразимых шерстяных гетрах, толстых, белых с пестрым узором, и — дальше уж некуда! — даже в лаптях! Чушь собачья. Да в наши дни у мужчины, носящего дорогие костюмы, не может быть жены в лаптях! Или память извлекла на свет дряхлую прабабушку? Тут во всяком случае мозг что-то путает. Ох, черт возьми! Если бы он мог договориться с штрейкбрехерами своего мозга, то пошел бы на любые уступки, лишь бы они вновь приступили к планомерной работе.

Нет, все-таки я не убийца. Убийцы не такие, пытается успокоить себя Эн. Эл. Он ведь пристально рассмотрел себя в зеркале на вокзале. Такой заурядный, буднично-скучноватый овал лица… А разве те, кто вершит чудовищные дела, непременно выглядят чудовищами? Наивно было бы так думать…

Несколько лет назад по телевизору показали мужика, который изнасиловал несовершеннолетнюю девочку, а потом, перепугавшись, сжег ее в топке (он работал истопником). Кучка пепла, или шлак, в котором обнаружили застежку ее школьного ранца, позволила экспертам прийти к решающему заключению, приведшему к смертному приговору. Железка ведь не горит.

Когда преступника показывали в телепередаче, он трусливо загородил лицо руками. Но Эн. Эл. все же успел заметить, что на экране вовсе не Синяя Борода, а самый заурядный мужичок-коротышка. На нем был вязаный свитер с узором, который, выходя из-под пальцев женщины, уже самой судьбой предназначался потенциальному убийце.

Еще один, молодой и веселый парень, тоже насильник, тоже убийца, на которого народу дали взглянуть по телевизору, во время съемок радовался прекрасной погоде, благодарил за нее Господа и заметил, что по такой обильной росе можно схлопотать насморк. Его снимали, когда он вел следователей через луг к какой-то канаве или роднику, в котором утопил свою жертву, окунув ее головой в воду. Показывал место преступления, беспокоился из-за насморка, а ведь при этом был совершенно уверен, что скорее всего схлопочет смертный приговор. Красивый был парень, вскоре и впрямь приговоренный к расстрелу. (Между прочим, древние римляне осуждение на смерть признавали не в качестве наказания, поскольку один человек якобы не вправе вынести подобное решение в отношении другого. В осуждении преступника они видели просто способ элиминации опасного индивидуума от общества… Прелестное софистическое рассуждение, к тому же этическое, по крайней мере формально. Итак, эти злодеи внешне ничем не отличались от самых обыкновенных людей; для определения наших телеубийц френология никак бы не подошла. Эту «науку», пресловутое учение сеньора Ломброзо о черепах преступников (кажется, он особое внимание обращал на затылок), следует отнести к числу гипотетических догадок, в большинстве случаев, как и в упомянутых выше, не подтверждающихся.

Впрочем, убивают и из так называемых благородных побуждений, хотя и не очень хочется соглашаться с именем прилагательным «благородный»; наверное, правильнее было бы сказать «по фатальной неизбежности». В том числе и на войне. За такие подвиги благодарное человечество (которое обычно держится на стороне победителей) прикрепит тебе сверкающий орден на грудь. Но и подобные так называемые героические поступки тяжело переживают люди со слабой нервной системой. У них в деревне (где именно? когда? Вероятно, еще до образования колхозов!) жил отставной солдат, помогавший летом дедушке в поле. Вообще-то совсем обычный человек, но пить ему было нельзя, потому что он буквально зверел. В этом случае будто бы выручал странный ритуал, о котором мальчик знал понаслышке: мужику совали в руки вилы и ставили перед ним корзину с картошкой. Он хватал вилы наперевес и со страшным воплем (весьма возможно, лишь в мальчишеском воображении) бросался к корзине, вонзая в нее вилы под хруст прутьев и треск лопающихся картофелин. Давать мужику вилы и подставлять корзину вменялось в обязанности его жены, поскольку никто другой не смел приблизиться к нему в этот момент. Затем наступало умиротворение, пьяное раскаяние со слезами и молением о прощении. Мужик каялся в грехах, обещая исправиться, стать хорошим, кристально чистым. Слышать из уст физически крепкого человека стенания и причитания было еще горше, чем победные вопли.

Но почему вдруг корзина с картошкой? Объяснение очень простое: во время войны мужик бежал по траншее, напоролся на двух немецких солдат и одного за другим проткнул штыком. Конечно, он знал, что война справедливая, что ему не оставалось ничего другого, но нервы выдерживают не у всех Потом он стал верующим. Его боевые товарищи с более крепкой нервной системой каждый год ездили на встречи ветеранов, ели гороховый суп, пили монопольку, а он никак не мог позабыть хруста живой ткани, пронзаемой штыком. «Вот такие дела»[3].

Н-да. Дурные мысли лезли в голову Эн. Эл. Странные, хаотичные и жутковатые. Ему следовало бы подумать о чем-нибудь совершенно другом, постараться нащупать нить, которая привела бы к чему-то конкретному, внесла ясность в его теперешнее положение. Однако… уж не боится ли он своего прошлого? Конечно, никакой он не убийца, говорит ему внутреннее убеждение, и все-таки в душу закралась проклятая робость. Ведь телефонная книга на вокзале держалась не так уж крепко, человек посмелее запросто отодрал бы ее от стены, наконец и в других местах есть подобные справочники.

Носком ботинка Эн. Эл. вывел на песке вопросительный знак и уставился на него.

Если уж быть честным перед самим собой, то следовало бы попросить Эрвина подбросить его на машине — мне, мол, тоже надо в ваши края… Узнал бы, где они живут. Затем, возможно, установил бы фамилию Эрвина, а там уж было бы нетрудно выяснить место его работы (если бы оно не определилось еще раньше в разговоре). По всей вероятности, они как-то связаны по службе, возможно, занимаются одним и тем же делом. Почему он этого не сделал? Чего-то побоялся…

Эн. Эл. продолжал взирать на знак вопроса в песке.

2

— Идите, идите сюда, молодой человек! Не опасайтесь. Меня зовут Якоб, я последний сюрреалист на эстонской земле.

Ноги вынесли Эн. Эл. за город в какой-то запущенный парк или лесопарк. Местность смахивала на любимую натуру итальянских неореалистов: свирепый ветер гнал по земле мятые газеты, тут и там валялись ржавые консервные банки и бутылочные осколки. Якоб, представившийся последним сюрреалистом, сидел на пеньке и приветливо улыбался. Возле его ног лежала пустая бутылка из-под «Золотого ранета», в то время как он откупоривал вторую.

— Смотрите, вот еще один пенек. Они прекрасно подходят для медитации. Я постоянно прихожу сюда поразмышлять. Присаживайтесь, молодой человек. Помедитируем вместе.

Эн. Эл. не стал ждать повторных приглашений, ноги гудели от долгих блужданий. Он сел.

Сюрреалист Якоб выглядел весьма странно. Он вполне соответствовал требованиям упомянутого выше течения в киноискусстве. У медитатора, на вид ему было около шестидесяти, по всей вероятности осталось всего два зуба, расположенных рядышком в верхнем ряду. Они были коричневато-желтые, крупные и кривоватые. Косые глаза с лукавинкой смотрели радостно и доверчиво; один почти того же цвета что и зубы, другой нежно-зеленый, цвета морской волны. Плечи его венчал сверкающий лысиной, внушающий доверие крупный кумпол, гладкий и круглый, способный потягаться с бильярдным шаром. Комплекции Якоб был жиденькой, но с весьма солидным брюшком. Как видно, все жировые отложения сконцентрировались в одном месте. Впрочем, брюшко было не круглым, а грушеобразным, смахивающим на волынку с ее воздушным резервуаром. Такие животики получили широкое распространение в средневековой церковной живописи, где центральное место в хороводах отводилось смерти с косой.

— Я только что завершил одну любопытную вещицу малой формы. Что вы о ней скажете? — Он начал декламировать с чувством большого удовлетворения:

Рыгающий столб телеграфный кое-что помнит…

Катарина же не противится,

вовсе не противится Катариночка наша.

Только Гдов она ненавидит,

Только Гдов,

растя в ушах хризантемы.

— Каково? — спросил Якоб с гордостью и вместе с тем застенчиво. Он ждал оценки, склонив голову набок. Бильярдно-шарообразная голова, волынкоподобный живот, острые углы плеч — в комплекции этого человека преобладали геометрические конфигурации.

— Почему именно хризантемы? — поинтересовался Эн. Эл.

— Меня тоже не вполне удовлетворяют хризантемы, хотя чего бы им не расти, но… на высший класс они не тянут.

Якобу вдруг сильно взгрустнулось.

— А не могли бы они быть… — Эн. Эл. сосредоточился и ляпнул затем наобум: — Аркебузами! — Тут ему почему-то стало не по себе.

— Это предшественники ружей, да? — с любопытством спросил Якоб.

Эн. Эл. кивнул:

— Заряжаемые с дула.

— Растя в ушах аркебузы, — примерился автор занятной малой формы, молча протянув Эн. Эл. бутылку вина. Вино туманит мозг, путает понятия, подумал Эн. Эл. Да они и без того перепутались, а вдруг распутаются вновь? И он сделал порядочный глоток горьковато-сладкого сидра.

— Растя в ушах аркебузы, — продолжал примеряться Якоб проведя кончиком языка по желтым зубам. — Недурственно … — Тут он оживился и предложил новый вариант: —

Если уж так, то лучше: «аркебузы в ушах увядают»? Да, в вас есть задатки. Определенно есть. Если вы займетесь серьезно, может быть, достигнете успеха, — произнес он менторским тоном, но тут сияние на его лице померкло.

— Нет! Аркебузы не годятся!

— Почему? — И Эн. Эл. почувствовал себя приготовишкой.

— Катарина ненавидит, поэтому не годятся! Ненависть и аркебузы — слишком прямая связь. Каузальность, детерминизм, примитивизм — ясно, что из ненависти можно схватиться за ружье. Дешевка! Н-да-а … Если мы решим оставить «аркебузы», придется отбросить ненависть, но ведь Катариночка наша только Гдов ненавидит, ненавидит, как дикая кошка, по-моему, это превосходно. От этого мы не можем отказаться. Вам нравится моя ненавидящая Гдов Катарина?

— В этом что-то есть, — признал Эн. Эл.

— В этом очень даже много. И все же хризантемы плоховаты…

Якоб ссутулился. Он вздыхал всем своим видом, давая понять, до чего трудно тащить в одиночку воз сюрреализма. И в подтверждение тут же изрек со вздохом:

— Ох, до чего трудно одному тащить воз сюрреализма… Сперва нас было много, а затем все дезертировали один за другим. Стали говорить, что сюрреализм надоел, что они не видят выхода, не видят возможности двигаться дальше. А ведь умные люди… — Он смахнул мнимую слезинку. — Будто вообще возможен какой-нибудь выход или движение вперед. Но человек должен к чему-то стремиться, а я другого пути кроме сюрреализма не вижу…

Они помолчали и выпили еще. Эн. Эл. констатировал, что вино не оказывает на него никакого действия.

— Почему же единственно возможный выход в сюрреализме? — поинтересовался он.

— Природа отдает предпочтение сюрреализму. Природа сама сюрреалистична! — пустился в объяснения Якоб. — Природа не любит упорядоченности, она предпочитает хаос и ставит стохастическое выше детерминированного. Природа любит энтропию…

— Второй закон Карно, — пробормотал Эн. Эл.

— Вы образованный человек. Это и хорошо и плохо, — заметил Якоб. Однако он не собирался прерывать полет своей мысли. — Энтропия весьма крепко связана с понятием беспорядка, — продолжал он свои рассуждения.

Эн. Эл. кивнул, и не только из вежливости.

— При установлении порядка энтропия может временно уменьшиться. В замкнутой системе, конечно. Я, глупый человек, боролся за установление порядка, был бравым дружинником от поэзии…

Якоб засунул палец в ушную раковину — до чего же он глубоко ушел! Эн. Эл. невольно подумал: достанет палец до мозга или тот совсем ссохся в его черепной коробке…

— Ведь в общем смысле рифмованный стих более упорядоченный, чем вольный, да? Рифма это начало системы. Во имя порядка и торможения роста энтропии я составил для себя словарик рифм, или рифмовник. Знаете, что это такое?

Эн. Эл. признался, что недостаточно четко.

— Ну, если мы хотим найти рифму для слова «рука», то довольно скоро наткнемся на слово «мука». Скотину гладь не рукой, а мукой — учит народная пословица, наше старинное серебро. В классическом обратном словаре «мука» и «рука» стоят довольно близко. Найти в нем рифму не составляет никакого труда. Но нельзя же слишком часто повторять рифму. В своем словарике я все использованные рифмы — например, «рука», — вычеркиваю белой тушью, чтобы не брать их вторично. По крайней мере в ближайших контекстах. И знаете, куда меня завели мои благие порывы?

Эн. Эл. не знал определенно, хотя и предполагал.

— Создалась безвыходная ситуация! Энтропия, то есть неупорядоченность моего словарика рифм, неуклонно возрастала. КПД падал. В конце концов я вынужден был пользоваться двумя источниками для подыскания рифм — этим словариком и своими избранными стихотворениями… Я бился головой об стену.

Эн. Эл. хотел было заметить, что шарообразная голова Якоба весьма успешно выдержала это испытание, даже шрамов не видно. Однако же более разумным счел вспомнить недавнее утверждение Якоба о хороших и плохих сторонах образованности. Что он хотел этим сказать?

— Люди поносят бога, иными словами, — поносят природу. Они наводят порядок, но именно от этого возникает загрязнение, всякая очистка и рафинирование создает отходы. Мы тонем в тине, Леопольд, — произнес он грустно.

— Почему Леопольд?

— По-моему, вы очень смахиваете на Леопольда!

— Ну так пусть я буду Леопольдом…

— Вы человек разумный, — уважительно заметил Якоб и продолжал: — Но для людей детерминизм это чашка, с которой каждый день ходят к колодцу. А ведь пословица гласит, что чашка кланяется колодцу, пока колодец не кокнется!

— Пока чашка не кокнется! — поправил Эн. Эл.

Последний сюрреалист засмеялся, и смеялся он, следует признать, превосходно. — Конечно, чашка! Видите, молодой человек, мой стиль губителен для меня самого. Впрочем, колодец ведь тоже может кокнуться…

— Наверное, ваши стихи не слишком понятны публике? — Какой, однако, глупый вопрос.

— А что тут понимать? Кстати, детям моя продукция очень нравится. Они ведь непорочны… Нет хуже тех людей, которые хотят всё понимать, то есть понимать обычным образом. Их понимание равносильно нивелировке моего поэтического мира. Они хотят всё свести к своей логической системе координат, обтрепавшейся от каждодневного употребления. (Тут он приостановился, потом принялся бормотать: — Затасканная система координат, изношенный Декарт, отхаркивающие взаимно перпендикулярные прямые, нет… это слишком сильно. А может быть, заиндевевшая система координат? А?)

— Неужели сюрреализм не признает координат? — спросил Эн. Эл.

— Разве что криволинейные… Унизительно ведь довольствоваться тремя прямыми, как стрела, координатами!

— А что вы можете предложить еще? — спросил Эн. Эл… торжествуя про себя. — Куда вы денете четвертую прямую?

— Четвертая вонзится в ту же точку, где сходятся другие. Да туда их и больше можно вогнать, — сказал Якоб доброжелательно, снова возвращаясь к вопросам поэзии.

— Стихотворение, которое я вам прочел, вчерне было готово еще в прошлый раз. Только требовало шлифовки. Вместо «рыгающий» телеграфный столб там было «вдумчивый» (ох, с какой иронией скривил Якоб губы, издеваясь над этим эпитетом!»). Одна восхитительно красивая и восхитительна глупая женщина слушала его — между прочим, я страшно нравлюсь женщинам! — она-то, сама того не желая, открыла мне глаза на некоторую недоработку. Представьте, ей очень понравилось, что телеграфный столб вдумчивый, она вообразила, будто милый столбик размышляет о своем далеком прошлом, когда еще был елкой. Ох ты господи! Естественно, я сморщил нос. Тогда она предложила второй «вариант истолкования»… Будто стихотворение можно вообще как-то «истолковывать»! Она сказала, что на телеграфных столбах натянута проволока и по ней бегут тысячи сообщений, тысячи человеческих судеб… Дескать, это прекрасный образ, наводящий ее на размышления, и вообще, дескать, она тоже ненавидит маленькие города, особенно Пылву — там, мол, ужасно сплетничают; однажды ее подняли на смех, когда она надела шорты. А Катаринины хризантемы подсказали ей, что у бедняжки Катарины траур… В действительности же велик был мой траур. Когда молодая дама помалкивала, она была гораздо привлекательнее. По всей вероятности, — задумчиво добавил Якоб, — мне следует ее обрюхатить — беременные женщины тише и покладистее. Эн. Эл. посочувствовал Якобу и пригубил вина.

— Не увлекайтесь! Вино навевает образы, но лишает мысль ясности, — вновь ударился в нравоучения сюрреалист. — А без ясности мысли нет эффекта свежести.

— Выходит, ваша поэзия освежает мир?

— Она могла бы, если бы мир захотел. Но мне хватает того, что она освежает меня самого… Вряд ли кто-нибудь в ближайшее время опубликует мои стихи. Редакторы слишком большие формалисты.

— Редакторы формалисты? А я-то думал, они клеймят формалистом вас.

— Вы не так далеки от истины — они в самом деле непомерные формалисты. Я же наоборот стараюсь освободиться от всего формального, от всего соглашательского. В этом смысле меня, пожалуй, можно счесть постанархистом… «Розоватый телеграфный столб рыгнул после обеда по-анархистски, — мечтательно произнес он, устремив взгляд вдаль.

Ветер путался в верхушках деревьев. Кумпол стихотворца сиял в лучах заходящего солнца. Будто голова мученика в нимбе. Где-то кричали ребятишки, глухо бухая по мячу.

— Я разъяснил им, что их раздражает не содержание, а пустопорожняя форма, потому что я сочинил парафразы на существующие и хорошо известные стихотворения. Настоящий формалист тот, кого тревожит форма, кто прежде всего имеет в виду форму. Не так ли? Я разъяснил им это.

Он принялся патетически декламировать:

Дом мой отчий, скажем прямо,

гнездышко напоминает птичье.

Так что я — не осудите —

по нему порой тоскую.

Родничок довольно чистый был неподалеку,

и водой его не раз я жажду в детстве утолял;

а на выгоне изящном две-три ивы раскустились —

мастерил из них умело я свистули тонкозвучны…

— Цикл, состоящий из таких стихов в собрании моих стихотворений, кажется, очень им понравился, во всяком случае они заразительно смеялись. Правда, не все. Когда же я начал следующее стихотворение:

Широка и необъятна та страна, где я родился,

в ней богатств чертовски много, в основном природных…

лица у них вытянулись, установилась гнетущая тишина.

«У вас есть претензии к содержанию моих стихов? — спросил я. — В них ведь ни одной моей мысли, я выражаю общепринятую точку зрения. А если вам не нравится форма, значит это вы формалисты, а не я!..»

— Тут они стали поспешно собираться на обед. Я попросил их проявить еще немного терпения и сообщил, что у меня есть совершенно канонические по форме стихи. Весь третий цикл моего собрания. В нем я приближаюсь к лучшим образцам народной поэзии, столь часто печатавшимся в отрывных календарях начала пятидесятых годов, эти ретро действуют на меня освежающе, берут за душу. И я познакомил их еще с одним стихотворением:

Льет слезы крокодильи

Джонни-нефтебосс

и с Ближнего Востока

выстукивает СОС!

Народ спихнул в канаву

шикарный лимузин —

отчаливай отсюда,

брюхатый господин!

Наладим производство

мы твердою рукой.

Пусть все чужие джоны

смываются домой!!!

— Разве в этих строках нет душевной простоты, равно как классического примитива? Разве они не проникнуты оптимизмом и трогательной детской верой в идею кристальной чистоты? Смею утверждать, что в наше время по-новому, выше, чем прежде, оценивают такие старые стихи. Теперь они никого не оставляют равнодушными, в том числе и вас, я это ясно вижу по вашей ухмылке!

И как же работники редакции отнеслись к этим стихам? — поинтересовался Эн. Эл.

Якоб заметил, что стихи о Джонни явно им понравились, только они не осмелились в этом признаться. Ложный стыд! Однако он выразил надежду, что даже далекие от поэзии и не способные мыслить люди, собравшиеся в издательстве, в один прекрасный день признают свои заблуждения и преодолеют их. А он, Якоб, вполне может подождать. Потому что не представляет свою жизнь вне творчества, а без популярности как-нибудь обойдется.

— Когда Якоб увлекся сочинительством? — спросил Эн. Эл. — В юношеские годы?

Вовсе нет, услышал он в ответ. Якоб решил было повеситься и подыскивал подходящую веревку, когда наткнулся на спасительную поэтическую струну.

— Я был счетоводом — хуже этого ничего себе нельзя представить… — Он передернул плечами от омерзения. — Природа наделила меня особым даром, феноменальными счетными способностями. Я мгновенно могу делить и множить в уме шестизначные числа, извлекать кубические корни и так далее. Это не высшее мировое достижение, но, полагаю, под силу далеко не многим. Как у вас со счетом, молодой человек?

— Серединка на половинку. К сожалению.

— Я бы сказал — к счастью. К вашему большому счастью.

— Почему?

— Если бы вы видели до отвращения ясные, буквально осязаемые закономерности царства цифр, то вами овладело бы чувство полной безнадежности. Вы поняли бы, что связаны по рукам и ногам, что вы порабощены. С младых ногтей на веки вечные. Жуткое дело. Потому что, например, шестьдесят четыре умноженные на сто семнадцать абсолютно безысходно дают семь тысяч четыреста восемьдесят восемь. Не так ли?

Эн. Эл. растерянно улыбнулся.

— И если вы станете думать «почему и с каких пор это так», то можете сойти с ума. «Сколько еще будет продолжаться подобное свинство?» — спросите вы. Вечно. Даже после глобальной ядерной войны. Ужасно! Пропадает желание подкрепляться и размножаться, а ведь это основа наших основ. Да-а… И я вынужден был заниматься работой, которая меня тяготила, страшила, угнетала, которая являла мне полное бессилие человека. К счастью, со временем и пространством дело не так худо. Гениальные люди несколько облегчили нашу жизнь, выступив с теорией релятивизма; если подумать, что два тела приближаются друг к другу со скоростью двести девяносто девять тысяч семьсот семьдесят шесть километров в секунду, то суммарная скорость их сближения все равно будет не больше скорости одного тела. Лавочка закрылась и никаких гвоздей! Хоть малое утешение.

Эн Эл. не без радости отметил, что он это знает. Выходит, он знает очень много. Только вот …

— С массой тут тоже происходят изумительные вещи — в дело вступает бесконечность, жизнь становится сносной. Но счетного работника такие вещи не касаются, ему суждено подсчитывать заработки трудящихся и кубометры земляных работ.

Якоб признался, что умышленно стал делать ошибки и требовать увольнения, но его, феноменального работника, никак не хотели отпускать.

— После всех сетований мне посоветовали взять отпуск — дескать, чудо природы тоже нуждается в отдыхе. Тогда я выложил им самые свои потаенные мысли, тут уж на меня стали смотреть косо и в конце концов рассчитали.

Конечно, Эн. Эл. проявил интерес к самым потаенным мыслям Якоба.

— Я углубился в такой вопрос — если я перемножу между собой две шестерки, то в какой же точно момент возникнет сумма тридцать шесть. Улавливаете? И еще меня интересовало, какое именно из всех тридцать шестых чисел появляется в данный конкретный момент — ведь их, этих чисел, по всей вероятности чрезвычайно много. А если число и без того уже существует, есть ли вообще смысл заниматься умножением? Как вы полагаете? И то, что существует бесконечное множество тридцать шестых, довольно близко к тому, что их вообще не существует.

Эн. Эл. признался, что сам он, по правде сказать, ни о чем подобном никогда не думал.

— И в математике меня смутило векторное исчисление. Опять же своей безжалостной жестокостью. Я принялся создавать теорию, в которой силы изображались бы не прямой, а веселяще волнистой линией. Само собой, из этой теории ничего не вышло.

Это привело Якоба к мысли о самоубийстве. Но помешало сомнение: если вдруг все эти бесконечные тридцать шесть вообще не существуют, можно ли быть уверенным в том, что существует он сам, Якоб?.. Самоуничтожение такого сомнительного и ненадежного индивида дело еще более сомнительное, даже абсурдное.

Кроме того, он не нашел приемлемого метода — будто бы помешали эстетические соображения. Хорошая и легкая смерть в водных глубинах, однако утопленники, по всей вероятности, выглядят не шибко привлекательно; к тому же он может напугать какого-нибудь веселого молодого купальщика, если тот, нырнув, врежется в него под водой, раздувшегося, всего зеленого… Яды и снотворное казались ему заслуживающими доверия, но только до тех пор, пока он не увидел в учебнике судебной медицины, как выглядят внутренности этих с виду спокойно уснувших людей — при вскрытии, естественно. Никакого покоя и умиротворения — внутри у них все разорвано и разворочено — легкие, печень, почки, сердце … Ох! Ему стало жаль своего тела: сердце бьется так ровно и честно, самоотверженно его обслуживает, а Якоб хочет разорвать его на части. Куда как некрасиво!

И тут Якоба спас сюрреализм. Существование Сальвадора Дали, своеобразие его мира, противоречащего нормальной логике, пробудили чувство упоения: в этом каталонце, одержимом тягучими часами, насекомыми, колдовскими лунными пейзажами и полувставшими фаллосами на подпорках, он обнаружил родственную душу. Хоан Миро своим искусством впрыснул в Якоба порцию оптимизма и ребячливости. Жизнь обрела вкус. Рисовать Якоб не умел, он обратился к поэзии: Аполлинер, Моргенштерн, молодой Арагон и многие другие замечательные мужи появлялись в его бедной холостяцкой квартире, точно дорогие гости. Отныне он был не одинок. Он тоже начал сочинять стихи. Первым внушительным примером стал для него очаровательный сборник стихов Андре Бретона «Седовласый револьвер».

В шестидесятых и первой половине семидесятых годов волна сюрреализма докатилась до Эстонии — к нам ведь всё приходит позже, — и Якоб нашел единомышленников. Вечера и ночи напролет они наслаждались поэзией и современной музыкой, попивая зеленый чай. Но счастливая пора мимолетна — соратники в большинстве своем дезертировали. Они переродились в порядочных граждан, женились на Катаринах и разъехались по разным Гдовам, безмерно полюбив свои городишки, где, между прочим, предались разведению хризантем…

Только Андрес и Виктор до сих пор более или менее верны прежним общим идеям. Виктор, например, недавно выдал прекрасное сокрушительное стихотворение:

Галстук, часы и цветы

на земле

либо в земле!!!

— Какая поразительная лаконичность! — радостно потер руки Якоб.

Неожиданно для самого себя Эн. Эл. захихикал, и это его несколько испугало. Смотри-ка, какие люди живут на нашей планете! — подумал он, глядя на декламатора. Кто знает, довелось ли бы мне встретиться с лучезарным Якобом, если бы сам я не тронулся. Ему стало весело, конечно, это было щекочущее нервы, противоестественное веселье балансирующего на краю пропасти, однако и отчаиваться уже не хотелось.

До чего же занятно Якоб рассказывает! Конечно, в его рассказах есть нечто алогичное: с одной стороны, Природа будто бы стремится к хаосу и беспорядочности, к стохастике, а с другой стороны, она вроде бы лишает его свободы, старается задушить его сюрреализм с давящей неизбежностью математических формул. Как это сопоставить? Но, черт возьми, разве так уж необходимо состыковывать все с идеальной точностью? И понятие энтропии у чудо-счетчика тоже несколько туманное, вообще гуманитарии склонны цацкаться с подобными вещами, словно дети с игрушками — крутят, вывертывают и растягивают их до безобразия. Вот именно. Но он не станет портить Якобу настроение своими сомнениями, Якоб угощает его вином, тешит стихами, нет, он все простит симпатичному брюханчику.

Якоб между тем замолчал и с почтительным видом уставился на лежавшую в траве стеклянную банку с отбитым краем, в которую набралась дождевая вода.

— Бессмертие… — пробормотал он.

— Что такое?

— Эта банка, вернее вода на ее донышке наталкивает меня на мысль о бессмертии, — серьезно сказал Якоб.

— Примерно таким вот образом:

По средам топит себя Смерть

в сосуде с сливовым компотом.

И каркают по четвергам оттуда

тринадцать голубых Бессмертий…

Не следует шутить серьезными вещами! — оказывается Якоб умел возмущаться. — Возьмите из этой банки капельку воды и взгляните на нее под микроскопом. Вы увидите потенциальное бессмертие.

— В каком смысле?

— Вы увидите амеб, молодой человек, одноклеточных, любимцев протозоологов. Наиразумнейшие амебы чихать хотели на эволюцию, они остались верны бесполому размножению. По всей вероятности, подобный способ существования сулит меньше любовных терзаний, чем прямые половые сношения двух особей (хотя кто его знает…), но ведь деление ведет к бессмертию. Иной из находящихся здесь амеб вероятно — и даже наверняка! — миллиард лет от роду, она продлевает свою жизнь, непрерывно рождаясь заново. И достигла этого, следуя принципу простоты. Она думать не думает проходить через все стадии эмбрионального развития, повторять идиотскую кутерьму происхождения видов, филогенезы, онтогенезы и так далее. Она даже не помышляет заниматься все большей дифференцировкой тканей. Амеба истинный консерватор: на развилке дорог она повернула не в ту сторону, куда наши глупые предшественники. Мы не делимся, мы не бессмертны, мы уступили свою вечную жизнь за определенные, хотя и спорные преимущества и блага, а теперь пытаемся наверстать упущенное, мечтая о загробной жизни, — философствовал Якоб, с великой нежностью смотря на стеклянную банку. — Мы можем пить яблочное вино и ездить на трамвае, однако мы ограничены во времени. В чисто физиологическом смысле эволюция равнозначна самоубийству!

Он, Якоб, не жаждет вечной жизни, но такую возможность — поменять нетленное существование на какой-нибудь велосипед — он все же не считает разумной. Ах, эволюция? По-видимому, это слово рассердило Якоба. От эволюции, которую биологи себе и нам навязывают в качестве суррогата Создателя и Демиурга, и пошла вся скверна. Не имеет смысла напоминать Леопольду, которого он считает толковым человеком, о той затасканной, но все-таки грозной опасности, что человечество может погибнуть в ядерной войне. Это с похвальным постоянством твердит реакционная пресса, в то же время не замечая, как бурно наращивается ядерный потенциал. Способны ли были на подобные ужасные выдумки стрекозы и муравьи — во всяком случае, сообщества, заметно деградировавшие по сравнению с одноклеточными? Хотя они сумели прожить на планете во многие тысячи раз больше, чем мы, люди. Мы же, судя по всему, раньше или позже — трах-тарарах! — сами себя накроем медным тазом. Если посередине пола поставить на попа кинжал и всех старательно предупреждать, все равно кто-нибудь когда-нибудь загремит на него. Пожалуй, по теории вероятности можно даже приблизительно вычислить, сколько на это понадобится лет. Эволюция ведет к гибели, провозгласил Якоб.

И все-таки Эн. Эл. не мог с ним полностью согласиться. Ведет к гибели? Вполне возможно. Но неужели и впрямь, по мнению Якоба, лучше прозябать в старой, грязной стеклянной банке чем сидеть на том же пеньке, попивая «Золотой ранет» в послеобеденной истоме и слагая стихи о рыгающем телеграфном столбе?

Наверняка лучше, стоял на своем Якоб. Уже по одному тому что эти создания ничего иного пожелать не могут — надо полагать, они находятся в некоем близком к нирване состоянии которое восточные мудрецы почитают за высшее благо. Конечно, их тоже подстерегает масса опасностей, но они повсюду успели разослать свои копии, они вечны. Кстати, может быть, они и ядерную войну смогут пережить лучше, чем мы. И еще одно положительное качество: у амеб примитивная нервная система, поэтому она всегда в порядке. Нам порой грозит сумасшествие, Якоб-то это знает! А амебы могут не опасаться даже легкого невроза. В последние десятилетия люди все более подвержены странным душевным недугам — потерям памяти, извращениям и прочим подобным прелестям, постоянно растет число коек для индивидов с признаками психического вырождения.

— И вы, мой милый друг, кажется, не совсем психически здоровы. Вид у вас такой, будто и вы не знаете, куда податься…

Это уже показалось Эн. Эл. слишком, и он неожиданно рассмеялся. Он смеялся долго, неудержимо и все это время чудо-счетчик и сюрреалист смотрел на него испуганно. Правда, к испугу, кажется, слегка подмешивалось удивление.

— Вы неописуемо проницательный сюрреалист, дорогой Якоб! — сквозь смех выдавил из себя Эн. Эл. — Вы абсолютно правы — я понятия не имею, куда податься. Изо всех людей мне известно это всех меньше. Может быть, мне и впрямь придется отправиться в Гдов выращивать хризантемы, может быть, меня там ожидает розовый анархистский телеграфный столб. Оси моих координат не то чтобы заиндевели, они просто расплавились, и черная точка в месте пересечения напрочь их заглотила… — Эн. Эл. все еще не мог унять свой нездоровый смех.

— Что вы хотите этим сказать, мой юный друг?

— Вы в полном праве называть меня Леопольдом, потому что, может статься, я действительно Леопольд. Человек, очень смахивающий на Леопольда… — И он зашелся от кашля.

Я в самом деле не пойму… — Якоб озабоченно сложил руки на животике, лежавшем у него на коленях как плотная подушка. Он погладил его с опаской.

— Я тоже не пойму… Могу только поклясться бородами всех святых апостолов, что я ей-ей не знаю, кто я такой!

— Да никто из нас не может быть совершенно уверен в том, кто он такой, — философически начал Якоб. Очевидно, он не привык поражаться, он сам был из тех, кто поражает, и поэтому походил на упавшего в воду, который не умеет плавать. Однако Эн. Эл. прервал его:

— «Никто из нас» для меня ничего не значит; я в самом прямом, самом наипошлейшем, грубо физическом смысле не знаю, кто я такой. Не знаю, как меня зовут, где я живу и работаю, не знаю ни бельмеса. Сохранились некоторые путаные детские воспоминания и, очевидно, кое-что из того, чему, по всей вероятности, когда-то учился — энтропия и так далее… А больше ни бельмеса!

— Как… как же так?.. И когда? — пробормотал Якоб.

— Если вы впрямь хотите знать, то, кажется, сегодня в первой половине дня. Я очнулся на вокзале. В карманах пусто… Никаких вещей. Как будто меня не поколотили и не обобрали до последней нитки. Пьянствовать я вроде бы не пьянствовал, это было бы заметно.

— Невероятный случай …

— Я тоже считаю — не вполне обычный. Не так ли? А что думаете вы, подлинный сюрреалист и чудо-счетчик?

Теперь Эн. Эл. решил взять чуть более циничный тон. Тем более что Якоб смотрел на него как-то благоговейно и почтительно.

— Табула раза, — прошептал он.

— К сожалению, не совсем. Я, например, знаю, что «табу-ла раза» — чистая доска, которой не пользовались, и что ее сравнивают с душой невинного ребенка, вернее наоборот — душу ребенка сравнивают с этой грифельно-девственной доской.

— Душа ребенка вовсе не так невинна, — все-таки влез было Якоб, но тут же замолчал и подобострастно навострил уши.

— Я знаю, я помню довольно много: чердак в загородном доме, женщину в дырявых шелковых чулках, чистящую угря (это только что пришло мне на ум), некоторые дома в Таллинне и кое-что еще. Знаю, например, что я не гомосексуалист, потому что недавно по дорожке проходила красивая женщина и я сладострастно уставился на ее ножки. Кажется, я также не убийца, потому что не могу без содрогания подумать о крови.

— Не обязательно же убивать а-ля Раскольников, — заметил Якоб, и Лжелеопольд уловил в его голосе смутные нотки удовлетворения.

— Выходит, вам пришлось бы по душе, если бы я оказался убийцей? — спросил он несколько нагловато. Ему показалось, что его нынешнее элитарное положение, во всяком случае в глазах Якоба, позволяет это.

— Конечно, нет, — тут же возмутился Якоб. — Но потеря памяти — а ведь вы потеряли память — подчас прямой результат шока. Мозг человека ощущает, что не может вынести воспоминаний, и просто отказывается от них, аннулирует их. Сон является защитной реакцией организма, по-видимому, тем же самым является потеря памяти. Нестерпимое следует забыть.

Якоб угодливо протянул Эн. Эл. бутылку, на донышке которой еще кое-что оставалось. И Эн. Эл. опять разразился смехом.

— Завидки вас берут, а?

Якоб остолбенел — Эн. Эл. еще не видал его в подобном состоянии, — потом молча кивнул головой.

— Да. Кажется вроде бы так. Я чувствую себя словно мальчишка перед окнами кондитерской … Ни должности своей вы не знаете и ничего такого прочего! Какая привилегия! Надеюсь, это продлится еще долго …

— Типун вам на язык! Не разделяю ваших надежд! Еще в полдень я ни шиша не знал о себе и обо всем меня окружающем, а сейчас кое-что восстанавливается.

— Вы женаты?

— Вот именно я вовсе не уверен в самых простых вещах. Полагаю, что женат или по крайней мере был женат. Мне мерещится родинка под левой грудью моей предполагаемой жены, мерещатся ноги (нет, о шерстяных гетрах лучше не упоминать!), а вместо ее лица неопределенное эллиптическое пятно.

— Остерегитесь перенапрягаться! Это может быть опасно. Не торопите время! — взмолился Якоб. В его предостережении проскальзывала корысть — не хотелось ему расставаться

: необыкновенной игрушкой. «Мама, еще не бегим дальше!» … — канючил карапуз в зоосаде.

— Во всяком случае я с удовольствием уступил бы вам свою амнезию.

А я бы непременно принял.

Что-то не верится. Вы просто не понимаете, что это, собственно, такое.

Правда, не осмелюсь утверждать, будто не захочу с ней никогда расстаться. Но на некоторое время я бы всенепременно ее одолжил, — заверил Якоб.

— Какой же вы гурман! — воскликнул Эн. Эл. с укоризною.

— Вы полагаете?..

— Несомненно.

Что это я так разболтался, упрекнул себя Эн. Эл. Какое-то кокетство, доведенное до абсурда! И он счел нужным сухо добавить, что ему вовсе не свойственны такого рода беседы. Его никогда не привлекал сюрреализм и он продолжает, мягко говоря, сомневаться в его необходимости. До сих пор для него был вполне приемлем строго упорядоченный мир. А сейчас он просто вне себя.

— Вне себя. Да… — Якоб улыбался, более того — сиял и восхищался. — Вы в самом деле вне себя. Это некоторым образом даже изумительно. Ваш дух вылетел из вас и не находит дороги домой. Ну так позвольте ему немножко пошляться, он еще к вам вернется. И тогда вы продолжите свое привычное мелкобуржуазное существование. Извините меня, но ваш костюм свидетельствует с порядочности, добросовестности и о прочих высоко котирующихся качествах, которые я, к сожалению, ни во что не ставлю. Mea culpa![4] Мне нравятся люди, которые…

— … которые по-идиотски заходятся в смехе, как только что случилось со мной. Черт возьми! Мне совершенно все равно, дорогой Якоб, какие вам нравятся люди.

— Вы сейчас, как бы сказать, пребываете в состоянии эйфории, — констатировал Якоб, нисколько не обидевшись. — Но это вполне естественно.

— Сумасшедшая естественность… — саркастически вставил Эн. Эл.

— Именно. Вы стремитесь к духовному нудизму, — ударился в теорию Якоб.

— А вы не желаете схлопотать по сопатке? — появилось вдруг желание спросить. И Эн. Эл. спросил. С каштана сорвался увесистый плод. Якоб немного подумал и пришел к выводу, что не желает. Отнюдь. Но если Леопольд в самом деле решил хрястнуть, то ничего не поделаешь…

И тут оба рассмеялись.

Первым посерьезнел сюрреалист Якоб.

— Н-да-а… В вашем случае вопросы «куда податься?», «что делать?» выливаются в подлинные проблемы. И документов у вас тоже нет.

— Если бы у меня были документы, было бы совсем иное дело. Тогда я сразу бы все вспомнил. Пожалуй, вам следует написать на обороте, — он показал на слегка отклеившуюся этикетку на винной бутылке, — предъявитель сего — Леопольд. Это был бы единственный документ, удостоверяющий мою личность, — грустно пошутил Эн. Эл.

— И деньги вам надо где-то раздобыть. У меня два рубля, — горделиво сообщил Якоб, — от одного из них готов отказаться. Завтра я получу зарплату.

— Так вы еще и на работу ходите? — удивился Эн. Эл. Как-то не верилось этому.

— Разумеется! Труд — наша почетная обязанность! Труд в нашей стране дело чести и геройства. Занимаясь делом, мы ощущаем свою силу и причастность, — философствовал Якоб. — В будущем году я мог бы пойти на пенсию, но, наверное, не пойду. Я привык к своей работе. — Он ненадолго задумался, лицо его прояснилось: — Между прочим, вы тоже могли бы получить у нас временную работу. Полагаю, это удастся устроить.

— Но у меня, как вы знаете, нет никакой ксивы, — выразил сомнение Эн. Эл. — И что это за работа?

Якоб поведал, что трудится на водокачке. Правда, он не качает для замечательных таллинцев свежую питьевую воду, он занят на вторичном, нисколько не менее важном участке извечного круговорота воды, — а именно — следит, чтобы природа получила обратно все то, что загадила негэнтропическая деятельность людей. Нечистоты — вот поприще, которому сюрреалист Якоб посвятил добрый десяток лет. Ах, кем он является и каковы его обязанности? Он трудится оператором, вернее старшим оператором, последовал горделивый ответ.

— Так что это канализационные сооружения… Представляю себе, какой там запашок, — вымолвил Эн. Эл.

Якоб признался, что запахи в самом деле весьма своеобразные, вековечные, если взглянуть на вещи философски. Но к ним быстро привыкаешь. Не мыться же в этих водах! Круг основных обязанностей и душевной склонности Якоба, как, надо надеяться, и Леопольда, ограничивается кранами, вентилями, отстойниками и прочими подобными вещами. Зарплата приемлемая, после суточного дежурства дают два свободных дня, которые можно посвятить благородной литературной или какой-либо иной совершенствующей ум и взбадривающей душу деятельности.

— Там у вас есть возможность подумать о бренности мира, — по-дружески поддел Эн. Эл.

— Как и о возрождении. Хотя эти понятия — сплошной вздор. Во всяком случае, для сюрреалиста, каковым я являюсь, место вполне подходящее. К тому же и вы в некотором роде пребываете сейчас в мире сюрреализма, — сказал Якоб, и Эн. Эл. не сумел определить, всерьез сказал или в шутку. На водокачке порой приходят прелюбопытнейшие мысли. Перед глазами старшего оператора проходит все то, что большой человеческий улей, полумиллионный город исторгает за день. Конечно, не все нечистоты проходят через сектор Якоба, но и того хватает! Кто знает, может быть, паспорт его молодого друга и прочие непременные бумаги, удостоверяющие личность, как раз в сей момент выплывают на океанские просторы.

Работенка не бей лежачего. Большую часть дня можно посвятить духовному самосовершенствованию, а если есть желание, шахматам, шашкам или морскому бою, только время от времени следует слегка пошевеливать граблями. Еще Якоб считает, что вид текучих вод действует умиротворяюще, а потерявшему память, надо полагать, требуется покой. Вообще такого рода занятия благотворны для души; великий Эйнштейн находил, что дежурство на пожарной каланче словно специально придумано для мыслящих личностей. Правда, он имел в виду пост, расположенный несколько выше уровня моря, но в принципе разницы нет. К тому же, они-то как раз находятся вблизи моря…

— Да и вам, наверное, совершенно все равно, где найти временную работу, — закончил он, вежливо улыбаясь.

— Но ведь документы …

— Ну, скажем, вы мой племянник, у которого так сложились обстоятельства, что необходимо некоторое время провести в Таллинне. И вы, мой племянник Леопольд, любезно соглашаетесь в свободное время принять участие в наших водных процедурах. За умеренную плату. Разумеется, трудовая книжка у вас в Гдове, или, допустим, в Валге, куда вы вскоре и вернетесь. Оформляться на работу вам нет нужды. Вы знаете, что имеете дело с порядочными людьми, которым можете посвятить свои свободные дни. Ребята из Ве-ка (Трест водоснабжения и канализации, восстановилось в памяти Эн. Эл.) вполне надежные! — Якоб побарабанил по животу. — Они заплатят из рук в руки. Между прочим, у нас и правда не хватает людей, потому что иногда кое-кто из коллег неразумно злоупотребляет алкогольными напитками, что, к сожалению, ведет к прогулам.

Наш Эн. Эл. невольно призадумался. Какие-то фекальные воды… какие-то надежные ребята из Ве-ка … Сюрреалист-фекалист…

— К тому же не исключено, что при виде наших мутных вод в вашей башке наступит прояснение. Может быть, пройдет несколько дней и вы снова станете влачить свое привычное жалкое существование.

— У меня такое чувство, что я… руководил достаточно большим учреждением, — неуверенно сказал Эн. Эл. — У меня такое впечатление …

— Ну тогда, господин генерал, вы взглянете на фронт с позиции рядового бойца.

— В храме Нептуна… — ухмыльнулся Эн. Эл.

— Как-как?

— Да ведь вы, дорогой дядя, приглашаете меня поработать в храме Нептуна, — с иронией пояснил Эн. Эл. Он все-таки почувствовал себя более уверенно, по крайней мере, его ждало место и занятие… Сколько можно шататься без дела?..

— Храм Нептуна! В самую точку! — Это определение очень-очень понравилось Якобу. — Грандиозно! — воскликнул он.

— Грандиозо-маэстозо! — дополнил Эн. Эл.

— И я вам гарантирую, что вы получите достойный рабочий инструмент — нечто вроде трезубца Нептуна, при помощи которого вы сможете выуживать разнообразные людские дары, пожертвованные канализационному божеству, например, старые презервативы, чтобы они не засоряли трубы.

Якоб погладил брюшко, сожмурив свои разноцветные глаза — фекально-зеленоватый и желтый как зуб.

— А ночевать можете у меня. Мой дом по-интеллектуальному аскетичен, а аскетизм благороден, — улыбнулся он.

3

ДВА ДНЯ В ХРАМЕ НЕПТУНА

— Принадлежит ли наш молодой коллега к братству водителей бензомоторных экипажей?

Этот вопрос, произнесенный торжественным тоном в третьем лице, задал вышедший из туалета сухопарый старичок, которого Эн. Эл. видел утром в проходной. Эн. Эл. даже испугался, когда тот, сидя за своим окошечком, совершенно неожиданно подмигнул ему по-панибратски. Уж не намек ли это на то, что он не считает меня племянником Якоба? — подумал было Эн. Эл., однако быстро сообразил, что подобные гримаски, в некотором роде демонические, возникают сами собой при сокращении лицевых мускулов; кажется, медики такие нервные ужимки называют тиком и объясняют их непроизвольным подергиванием мышц. Обычно человек сам страдает от собственного тика, но старичок, похоже, к нему уже привык.

— Я и правда водил автомобиль, — ответил Эн. Эл., потому что вдруг понял, что так оно и было.

— Чудненько, чудненько… — радостно потер руки старичок. Когда он сидел в будке, то, казалось, был почти такого же роста, как сейчас, стоя на своих двоих. Коротконожка!

И чем он, собственно, так вдохновился? Почему спросил о «бензомоторных экипажах»? Зашла бы речь о привлечении в общество Красного Креста или о принадлежности к профсоюзу, удивляться было бы нечему. К организаторам мотосекции этого человечка, передвигающегося по нашей земле мелкими шажками (немногим более вершка), вороватой походкой, отнести никак нельзя.

— Тогда я имею вам кое-что предложить, — хихикнул вахтер и — блям! — кинул себе в рот маленькое розовое драже. — Может быть, загляните ко мне на досуге?

Эн. Эл. проводил его недоуменным взглядом.

— Обязательно сходи, — посоветовал Якоб, который присутствовал при их краткой беседе.

— Зачем? Кто он, собственно, такой?

— Одержимый! Весьма страстная натура. Пожилой господин всецело отдавшийся единственной страсти, — объяснил Якоб. — Кстати, тебе не вспомнилось ничего нового? — Завистливо, почти ревниво прозвучал этот вопрос. Эн. Эл. вспылил:

— Вспомнилось. Я должен был тебе напомнить — купи лампочку в нужник!

И вот немного погодя Псевдолеопольд направил свои стопы через двор к вахтерской будке, предварительно взглянув на измерительные приборы и вежливо доложив Якобу о своей краткой отлучке с рабочего поста.

Отдавшийся единственной страсти пожилой господин?.. Ну, вскоре мы услышим кое-какие подробности на сей счет, подумал Эн. Эл. по пути.

Сторожка, куда ему разрешили войти, оказалась просторнее, чем можно было судить, заглянув в окошечко. В ней кроме столика перед окошком помещался еще один большой стол и два стула. На большом столе возвышалась стопка книг, журналов и брошюр. Прежде всего Эн. Эл. заметил журнал «За рулем». Но особый интерес он проявил к большому листу фанеры со всевозможными перекрестками и переездами, начерченными тушью; на нем также находилась коробочка с дорожными знаками и еще одна с маленькими деревянными моделями машин разных марок и назначения. Как видно, все они были сделаны своими руками, не очень изящно, но с явной любовью, и аккуратно оклеены глянцевой бумагой: пожарные грузовики, милицейские автомобили, машины скорой помощи и так далее и тому подобное.

— Ну-с, что молодой коллега думает по поводу нижеследующей воображаемой ситуации? Представим себе, что он имеет честь восседать за рулем крошечных прелестных «Жигулей» красного цвета, движущихся по главной магистрали. А вот отсюда, с проселка, сейчас покажется пожарная машина. — Старичок вздохнул и продолжал с трагическими нотками в голосе: — Случился пожар. Загорелась колхозная ферма. До наших ушей доносится мычание обезумевших коров…

Дедуля хитро глянул на своего коллегу, но, заметив по взгляду, что тот, естественно, намеревается уступить дорогу пожарной машине, начал ставить на карту все новые средства передвижения. На перекрестке появился велосипедист: — Чудесный молодой человек, которому нетерпится повернуть налево. Наверное, катит в гости к любимой девушке, — хихикнул дед. Затем добавил басом: — А вот отсюда приближается воинская транспортная колонна.

Эн. Эл. принялся изучать затейливую ситуацию.

— Полагаю, я съехал бы на обочину и переждал.

— Молодой коллега не хочет принимать смелое решение. Самоустранение, вот что это такое. Добровольный отказ от собственных прав! — не пожелал согласиться с ним старичок.

— Ну ладно! Если дистанции такие, как сейчас, я прибавил бы газу и наверняка проехал раньше других. Велосипедист мне не помеха, ему поворачивать налево.

Блюм! — в стариковский ротик полетела очередная конфетка, опять же розового цвета.

— Предъявите водительское удостоверение! Щелк! У вас в талоне компостерная просечка, «дырочка», как говорят русские водители.

Старичок буквально взликовал.

— Но почему? Я на главной магистрали, пожарная машина еще далеко. Может быть, я даже не вижу ее за придорожными елочками.

— А этого знака вы тоже не видите? Рассеянный к тому же! — старичок сердился и радовался одновременно. Очень длинный и не совсем чистый ноготь на его мизинце уперся в знак ограничения скорости — 40 км. Эн. Эл. в самом деле его не приметил.

— Ишь какой ушлый — он, видите ли, прибавит газу! Все вы таковы, молодые лихачи. Куда вы мчитесь? На кладбище?! Приглядитесь, оно слева, — продолжал он выкрикивать. Возле дороги и правда было нарисовано кладбище.

Тут старичок ненадолго задумался. Вид у него был многозначительный, он решал судьбу Эн. Эл. на правах высшего существа. Затем лицо старичка озарила улыбка, глаз демонически подмигнул и он добавил к знаку ограничения скорости маленькую табличку: «7—18».

— Предположим, вы попали на перекресток в восемнадцать часов одну минуту. На сей раз вы избежали наказания!..

Обстоятельно и с явным удовольствием старый вахтер объяснил, как и что должны делать водители того или иного средства передвижения, соблюдая все правила. Эн. Эл. выслушал объяснения с видом прилежного ученика, что, по-видимому, очень импонировало деду. Он то и дело ссылался на соответствующие пункты, параграфы и абзацы правил дорожного движения. Манерой речи он несколько напоминал пастора, который с должной торжественностью вещает пастве: «В тринадцатой главе Первого послания к коринфянам святой апостол Павел говорит…».

— Насколько я понимаю… — начал Эн. Эл., подыскивая подходящие слова, — вы сами компонуете эти задания. — Он заметил, что слово «компонуете» особенно пришлось по душе деду-одной-страсти.

— Да, я компоную их сам, — сообщил он с гордостью. — И, должен сказать, покуда их очень хорошо принимали… — Преисполненный самоуверенности, он открыл папку и показал Эн. Эл. ответ из журнала «За рулем», в котором сердечно благодарили Оаду Хубертовича Валгекитсеаэда (не сразу ведь и выговоришь!) за задания и одно из них обещали опубликовать.

— Вот оно! — Тут же извлекли из стопки и сам журнал, где было опубликовано задание, весьма схожее с тем, на котором проверяли познания молодого коллеги.

Показали его походя, как бы между прочим, разве что подчеркнув сие событие подмигиванием (на этот раз особенно сатанинским). Привычное дело. Его талант удостоен всесоюзного признания — всем своим видом свидетельствовал старичок.

— Некоторые мои задания признали слишком сложными… для простых смертных (ох, с каким презрением были произнесены последние слова), но сохранили их в архиве.

Разумеется, Эн. Эл. поинтересовался, каково же задание экстра-класса, хотя и признался, что он, простой смертный — единственная категория, к которой его следует отнести, — не имеет ни малейших шансов решить оное правильно и удобоваримо.

— Удобоваримо?.. О да…

На столе возникло некое в высшей степени дьявольское нагромождение. К главной дороге примыкали четыре второстепенные. И какая фантастическая разномастная свора мчалась к узловой точке! Конечно, не обошлось без машины скорой помощи (с табличкой «Реанимация»), которой предстояло обогнать синий «Запорожец» с ручным управлением. Дополнительный знак на нем информировал о том печальном факте, что водитель глухой, следовательно не может слышать сирены. И еще одна беда — техническое состояние «Запорожца» не в полном порядке: у него только что разбилось зеркало заднего вида. А ведь водителю нужно прижаться к самой кромке, потому что иначе машина реанимации никак не сможет его обойти…

С другой стороны мчится, истошно сигналя, аварийная машина газовой службы; по трагическому стечению обстоятельств загорелся детский сад, его необходимо срочно отключить от газовой сети. Между тем по главной магистрали — такова непреложная воля рока — с черепашьей скоростью ползет грузовик с боеприпасами. На нем развевается красный флажок. Флажок указывает на то, что машина ни в коем случае не должна резко тормозить. (Динамит, пироксилин, нитроглицерин и так далее, хитро прищурился вахтер.) И это еще не все. Отнюдь! К той же роковой точке устремляется группа велосипедистов, лидеров популярной международной гонки, которым, само собой разумеется, всегда обеспечен зеленый свет и которые нисколько в том не сомневаются…

Ох ты батюшки! Чуть не упустили! Вон по узкой дорожке на лошади скачет во весь опор в нашем направлении работник милиции. Он отчаянно машет фонариком, потому что недавно раскрыл шайку опасных рецидивистов; по роду службы бравому сержанту пришлось вместе с преступниками основательно заложить за воротник, в результате чего он, мягко говоря, еле держится в седле. В довершение всего идет дождь, и асфальт чертовски скользкий — на всех машинах включены фары, так что следует считаться со слепящим эффектом, действующим на водителей гипнотически.

Псевдолеопольд вытер платком лоб — положение в самом деле создалось катастрофическое. Особенно потряс его воображение галопирующий в пьяном состоянии милиционер, который отчаянно машет фонариком.

— Да уж! Как тут не вспотеть… Понятное дело! — удовлетворенно прокомментировал дед. — Что же теперь будет? — Однако с ответом вышла заминка. — Ну, как вы думаете? Конечно, мы предполагаем, что все участники интеллигентные, то есть прекрасно знающие правила дорожного движения люди. Люди, по-настоящему преданные высшим идеям автомобилизма…

— Я затрудняюсь ответить! — признал свое банкротство Эн. Эл.

Старичок самодовольно прищурился и произнес доверительным полушепотом:

— Могу вас заверить, все полетит вверх тормашками в тартарары!!!

Блюм! Словно бы с места ужасной катастрофы до ее творца шариковой пулей долетело драже и угодило прямо в рот, после чего его принялись многозначительно и с чувством явного наслаждения обсасывать.

— Всей этой петрушке предстоит взлететь в воздух? — не поверил своим ушам Эн. Эл.

— Увы, всенепременно. Откинут лапти! — и Оаду Хубертович сокрушенно развел руками. Мол, он тут бессилен.

— А если все же до этого не дойдет? Если кто-то из водителей решит послать ко всем чертям правила дорожного движения — во избежание неприятностей, — не мог успокоиться Эн. Эл.

— Послать ко всем чертям правила дорожного движения?! — Дед буквально опешил, дед пришел в ярость, потому что нарушение правил представлялось ему гораздо более кошмарным делом, чем катастрофа. — Но сколько же будет пробито дырок в талонах! Но сколько же… Конечно, в жизни так не бывает, — заметил он чуть погодя с немалой долей грусти, впрочем, тут же добавив, что это ничего не значит, поскольку искусство вовсе не обязано копировать жизнь. — А если нечто подобное все-таки случится, все сведения поступят вот в этот ящичек.

Ящичек оказался почти пустой, разве две-три перфокарты покоились в нем. Тут Эн. Эл. заметил другие ящички, набитые до отказа, и спросил, что в них такое? Оказалось, вахтер коллекционирует наиболее существенные дорожно-транспортные происшествия в республике: материалы он получает от племянника, работника автоинспекции — и далеко не рядового…

— Весьма любопытное увлечение, — сказал Эн. Эл. — И весьма важное к тому же.

— Ну, знаете ли, все зависит от того, как к этому относиться. Находятся люди, которые считают мои занятия пустой блажью. Да. Такие тоже есть, и даже в нашем коллективе!

Тут Эн. Эл. невольно пришлось произнести несколько слов по поводу невежества некоторых граждан, достойного сожаления. И получить в ответ одобрительный кивок.

Затем Псевдолеопольд воздал хвалу деятелям, ответственным за транспорт, которые с усердием, присущим миссионерам или же нашим провинциальным просветителям прошлого века, сеют зерна знаний, чтобы народ, ходящий пехом и разъезжающий в лимузинах, соображал, как удержаться на скользкой дорожке и проявлять взаимную вежливость, не слишком, впрочем, перебарщивая, что тоже не годится. Да, некоторые пропагандисты движения действительно делают свое дело старательно, вполне выдерживая сравнение с Карлом Робертом Якобсоном, который разъяснял крестьянам, каким образом разумно вести хозяйство, и, наряду с бурной деятельностью на поприще литературы и политики, нашел время написать интереснейший труд под названием «Эстонская лошадь». Редакторы журналов и руководители радиовещания тоже заслуживают признания — те, кто порой находит возможным посвятить пространную статью или же получасовку проблемам движения, этому способу существования материи, важнейшему ее атрибуту.

Если речь Эн. Эл., которую он произнес с большим подъемом, пристально при этом наблюдая за старичком, была принята вообще-то с удовлетворением, то рассуждения о старательности пропагандистов движения очень рассердили деда.

— Эти болваны ничего не смыслят! — воскликнул он. — Движению надо уделять значительно больше места, и вместе с тем избегать ошибок — недавно в эфир проскользнула поразительная глупость касательно габарита грузов, проходящих под мостами. Тупицы-неучи! Посвященный слушатель редко встречает толковые вопросы в викторинах, а самые животрепещущие проблемы, которые так высоко ставит всесоюзная публика, вообще не включают в передачи, даже ответов не удостаивают.

Эн. Эл. догадался, что какое-то замечание его авторитетного собеседника или каверзное задание из серии бум-бах-трах было отвергнуто. Однако, поскольку ему не хотелось больше выслушивать сетования, полившиеся сплошным потоком, словно прорвав запруду, он простодушно спросил, а сам-то аранжировщик заданий тоже водит машину?

— Я? — удивился дед. — Разумеется, нет! Я и вообще-то почти не хожу, живу вон в том доме через дорогу. Всякое движение очень опасно!

— Так что вы чистой воды теоретик?

— Чистый теоретик и аранжировщик! — с гордостью провозгласил старичок и подчеркнул, что передвигающихся и без него вполне хватает. Хватает также происшествий.

Тут, как видно, теоретик движения что-то вспомнил — он взял остро отточенный карандаш и аккуратно нарисовал на своем кладбище крест.

— Вчера вечером произошла катастрофа в Килинги-Нымме, — прокомментировал он. — Один откинул лапти!

— Так вы отмечаете реальные, подлинные катастрофы на своей схеме? Прямо на кладбище?

Старичок кивнул и добавил, что каждый год приходится подклеивать новый лист. Правда, очередную конфетку он в рот не отправил, но крест выводил с таким старанием и смаком, что Эн. Эл. вдруг почувствовал, как его захлестывает волна гнева. Экий смиренно-сладострастный коллекционер трупов! Ишь «один откинул лапти»! А он тоже хорош — развесил уши, внимает с почтительной вежливостью прилежного школьника и если не преисполнен признательности, то прикидывается признательным. Зачем? Зачем, черт возьми! И ему внезапно захотелось глубоко задеть, вывести из себя этого Цербера, смахивающего на морскую свинку.

— Да, ситуация на нашем перекрестке и вправду запутанная, — сказал он и почувствовал приятно подхватывающий прилив вдохновения. — Трудно, конечно, избежать катастрофы, однако шведы, например, прекрасно сориентировались бы в подобном положении.

— Шведы? — Удар оказался неожиданным и пришелся под дых. Карандаш выпал из ослабших пальчиков дедули и дорожным катком покатился по игрушечному кладбищу.

— Там полное преимущество имеют пожарники и газовщики, — сочинял Эн. Эл. — Всякие пьяные полицейские, велогонщики и даже скорая помощь беспрекословно уступают им дорогу.

— Ах вот как… — промямлил старичок, совершенно выбитый из колеи.

— А в Китае абсолютный приоритет у воинских транспортных подразделений. Пироксилин, нитроглицерин и прочие бум-бах-трахи.

Старичок увядал на глазах. Ощутительная часть земного шара тихо выскальзывала из-под контроля — беззастенчиво вторгались в его святая святых.

— Что же касается Бельгии, то — правда, не знаю, действует ли такое положение по сей день, — но еще несколько лет назад там вообще не ведали водительских прав. (Эн. Эл. и вправду где-то об этом слышал.)

— Как и на Южном полюсе? — с горькой усмешкой вставил вахтер, хватаясь за соломинку.

— Вроде бы да. Но вообще-то Бельгия одна из самых густонаселенных стран Европы. И по части культурного уровня тоже, кажется, нельзя упрекнуть всех этих фламандцев, валлонов, французов и кто там еще обитает.

— Да как они смеют? — Голос старичка сорвался.

— Говорят, сперва ты покупаешь автомобиль, усваиваешь в пригороде или в сельской местности азы вождения и постепенно переходишь на более загруженные трассы. Соваться без достаточных навыков в заторы центральной части города — все равно что самого себя подставлять под удар. Между прочим, процент дорожных происшествий там очень низкий. Да, а теперь мне пора вернуться к делу. Большое спасибо за разъяснения. Желаю успехов в создании новых композиций!

И он безо всякой жалости покинул старичка, приунывшего за столом. Наедине со своими красивыми автомобильчиками из глянцевой бумаги, дорожными знаками и собственным кладбищем…

Вечером, когда Эн. Эл. появился в проходной, на него взглянули косо. Затем поманили скрюченным пальцем.

— Чтобы к завтрашнему дню пропуск был в порядке. У нас Дисциплина строгая, не то что во всяких там других местах… в Бельгии да в Швеции. — Помолчав, старичок весьма иронично добавил: — Знаете, молодой человек, говорят в Индии тоже играют в шахматы, и будто бы ферзь там ходит конем…

Блям! — полетела в рот конфетка. Щелк! — захлопнули окошко в будке.

Порой судьба преподносит такие сюрпризы, что только диву даешься. На следующий день пропуск Эн. Эл. не потребовался. Не потребовался потому, что вахтер откинул лапти. Пал жертвой братства водителей бензомоторных экипажей.

Вечером, когда он переходил дорогу, направляясь из будки прямо домой, его сбила машина. Автоинспекция приступила к выяснению обстоятельств, всех свидетелей происшествия просят позвонить по телефону 666–768. Разыскивается синий «Запорожец», по некоторым сведениям на нем имеется знак «шофер глухонемой»…

Эн. Эл. стало как-то не по себе. Он сел за стол и машинально начертил маленький крестик на клеенке.

И тут же подумал, что ему самое время обратиться к врачу.

4

— А вы весьма прилежно поработали, — отметил доктор Моориц, выкладывая на стол шахматные фигуры. В его тоне слышалась похвала или, может быть, это ирония?

— Вы ведь просили.

Эн. Эл. взглянул на общую тетрадь, исписанную буквально от начала до конца — конечно, он занес в нее не все, о чем передумал, что перечувствовал, — и все же ему стало неловко. Но он решил не давать над собой подтрунивать и заявил с наглой откровенностью, что писанина ему понравилась и даже местами доставила радость.

— Это заметно. — Доктор вытянул вперед руки с зажатыми в кулаках пешками. Руки для человека его профессии были сильные с довольно крепкими пальцами трудяги, в отличие от лица, можно сказать, аристократического. Эн. Эл. сделал выбор и получил черные фигуры.

— Черные — это, пожалуй, даже символично, — сказал он.

— В каком смысле? — поднял брови доктор Моориц.

— Ну, я ведь и сам в известном смысле нечто вроде черного ящика, тайны которого вы должны раскрыть, разумеется, к нашей общей радости (вот и он ответил с иронией). По-моему, для первооткрывателей, для тех, кто лучом света смело проникает в темное царство, белый цвет подходит больше, чем черный. Ясность, свет, смелый почин!

— Это не совсем так. Вы знаете о себе много больше меня, поэтому в познании вашего своеобразного, интересного эго именно я фигура более темная. Однако пейте кофе! Вообще-то мне не следовало бы угощать больного таким крепким черным кофе, но я знаю, что вы гурман.

— Прикажете понимать это как намек?

— Понимайте как знаете… Я хожу d2—d4…

Э. Эл. налил себе кофе. Он и вправду был хороший.

Они сидели в кабинете доктора Моорица. За окном уже спускались сумерки. Во дворе все стихло, лишь от котельной доносились голоса.

— g7—g6, — сообщил Эн. Эл.

— Нелегко мне с вами придется. На мой прямой и открытый ход вы отвечаете осторожно, скрываетесь в сумеречных каталонских катакомбах. Никак не хотите открыть свой ларчик, — усмехнулся доктор Моориц.

Атмосфера в помещении постепенно накалялась. Два человека примеривались, изучали, прощупывали друг друга, пытаясь обнаружить тайные пружины, наметить дальнейшие шаги. Почему? Разве они не стремятся к общей цели? Да, но по всей вероятности в лечебном процессе, как в дружбе и любви, должна быть одна доминанта, господствующая идея — ведь каждый врач старается держать вожжи в своих руках.

— И каковы ваши впечатления? Или больному не полагается задавать такие вопросы? — спросил Эн. Эл. после следующего прямолинейного хода доктора Моорица с2—с4.

— Впечатления? Пожалуйста. Вот одно из них: вы хотите произвести впечатление на читателя, а может быть, и на самого себя. Вы хотите быть интересным пациентом. В противном случае вы, вероятно, обиделись бы… — Он улыбнулся. — Нет, вам нечего пугаться — вы в самом деле интересный пациент.

Тут Эн. Эл. почувствовал себя обязанным заявить в противовес, что, судя по его общению с врачами, только не надо допытываться когда и где — он не в состоянии сказать, — так вот ему показалось, будто врачи тоже стараются производить впечатление. Разумеется, он ничего не имеет против, наверняка это присуще врачебному искусству — определенная ритуальность и невинная театральность служат интересам дела. («Невинная театральность…» уж не переборщил ли я?)

Естественно, доктор не приминул выяснить (он опять поднял брови), что пациент подразумевает под «невинной театральностью и определенной ритуальностью».

Нет, нет дело не в белых халатах, наличие их довольно хорошо (но в полной ли мере?) можно объяснить требованиями гигиены; в какой-то степени понятно и то, что больному не всегда и не полностью говорят о его подлинном состоянии (мало ли куда это заведет — породит излишнюю тревогу или, наоборот, необоснованную надежду, а может быть, некрасивое желание сделаться «интересным пациентом»); это вполне понятно, но все ли это объясняет? Возможно, специальные знания в некотором роде возвеличивают врача в глазах больного — конечно, во имя гуманной цели. Однако, на его непросвещенный взгляд, существуют другие приемы, можно вести себя совершенно иначе и оставить о себе прекрасное впечатление.

Это суждение Эн. Эл. преподнес с невинным видом, да и шахматный его ход был весьма выжидательный Kg8—f6.

— Прелестный скромный ход, — сказал доктор Моориц. — По крайней мере на шахматной доске черные не желают захватывать инициативу.

— Где уж им!

— Так каковы же наши другие приемы? Надо думать, рассчитанные на завоевание авторитета? Вы ведь обиделись бы, если бы я не проявил интереса?

— Слегка обиделся бы, — откровенно признался Эн. Эл., невинно взглянув в глаза собеседнику.

— Ну, например, врачебные кабинеты заметно отличаются от кабинетов ученых или инженеров. Не улавливаете?.. Если я войду в кабинет мостостроителя, или египтолога, или энтомолога, что мне бросится в глаза? Конечно, стеллажи вдоль стен, тесно заставленные всевозможными справочниками, атласами, отраслевыми журналами. У врачей тоже пропасть всяких журналов, мне даже как-то попался английский журнал «Анус»[5], но я никогда не видел специальной литературы во врачебном кабинете. Египтолог ответит на ваш вопрос и тут же подойдет к полке, бормоча: «посмотрим, что говорят об этом Уотсон и Джеймс… А также Сапожников…» А у врачей специальная литература находится дома, они ее хранят, так сказать, прикованной цепью к скале, как герои эпоса хранили свои сокровенные книги. Так ведь?.

— Мм-да… Я об этом никогда не думал. Право слово. У нас как-то так принято. — Доктор ненадолго задумался. — Но я полагаю, что это делается ради пациентов. Если больной войдет ко мне в кабинет и я при нем стану водить пальцем по странице, открыв журнал или справочник, девять человек из десяти решат, что я ни бельмеса не смыслю, нахально лезу в шпаргалку; да я и сам могу заглянуть в книгу, подумает больной.

— Полагаю, пять из десяти, — осмелился прервать доктора Эн. Эл. — Самые необразованные, но ведь их видно за версту. А если вас посетят те трое, названные наобум: мостостроитель, египтолог и энтомолог, да они будут польщены, если вы сочтете нужным заглянуть по поводу их болезни в какое-нибудь периодическое медицинское издание Кембриджского университета. Всякий образованный человек знает, что вузы не так уж много дают помимо умения работать с литературой по специальности — полистать справочник считается само собой разумеющимся.

— Вы строите иллюзии относительно моей профессии, — сказал доктор Моориц. — Девять случаев из десяти не представляют особенного интереса, большинство распространенных недугов мы давно уже знаем назубок… Не думаю также, что мостостроитель произведет на вас хорошее впечатление, если вытащит из стола таблицу умножения и проверит, действительно ли пятью пять двадцать пять… Kb1—с3.

— Cf8—g7. Ваш пример забавный и к тому же убедительный, — признал Эн. Эл., — и все же люди обычно не прочь пустить пыль в глаза. Да и как иначе — впечатление играет существенную роль и мне кажется — вы не обидитесь? — что его значение особенно велико при вашей специальности.

Эн. Эл. понимал, что заходит слишком далеко, но какой-то бесенок все время подталкивал его сзади. — Психоневрологу по сравнению с другими врачами намного труднее произвести сильное впечатление.

— Полагаете?

— Ваш инструментариум…

И он пустился в рассуждения о том, что хирургу вообще не нужен никакой реквизит, никакая бутафория. Искусный мясник, костоправ светится — если так можно выразиться — холодным блеском стального скальпеля, и зубоврачебного кресла все мы боимся, что же касается уролога, то хотя всякие там катетеры и цистоскопы невелики по размеру, но их вводят в самые потаенные, самые интимные места нашего тела, от них холодный пот прошибает… Вы же, собственно, человек говорящий, вы должны владеть словом как оратор, фантазирующий о светлом будущем, и — прошу прощения — как пастор. Ах да, еще у вас торчит из нагрудного кармашка молоточек с резиновой нашлепкой… Только, пожалуйста, не ищите в моих высказываниях сарказма, сила слова велика, говорят ведь, что и лекарства не действуют, если в них не поверишь. А вера держится на слове. Так что…

— Так что знай себе болтай… — Доктор Моориц, как видно, нисколько не обиделся. Только в его зеленоватых глазах блеснул лукавый огонек. — Если вы будете подтрунивать надо мной, я вас загипнотизирую. Такое оружие у меня имеется. Нет-нет, не беспокойтесь, я займусь этим только в том случае, если вы сами дадите согласие. Кстати, может быть, мне еще придется провести сеанс гипноза, при помощи которого я проникну в ваш «черный ящик», но я полагаю, что с этим торопиться не следует. По всей вероятности, вы постепенно и так все вспомните, чего же спешить. А ваша личность будет установлена и без нашей помощи: вас обязательно кто-нибудь разыскивает, в наши дни более или менее видный человек — а вы таким представляетесь — не может исчезнуть бесследно. Вас уже наверняка ищут организаторы собраний и, конечно, ваша милостивая государыня. И если она сигнализировала о вашем исчезновении, то к розыску приступят работники милиции. Если не ошибаюсь, еще и недели не прошло, как вы повернулись к обществу спиной. Случается, мужчины удирают из дома на несколько дней, это еще не повод паниковать. К тому же на дворе чудесная летняя пора. Кто знает, может быть, вы в отпуске.

— Кто знает, — повторил Эн. Эл. — Может быть, у меня даже милостивая государыня есть.

— Вам так нравится окунаться в свое прошлое, что просто жестоко было бы лишать вас подобных радостей, — закончил врач с улыбкой на устах.

— Сдается мне, что каждый человек должен хотя бы раз обдумать свою жизнь, а еще лучше изложить ее на бумаге. В однообразной каждодневной суете мы уже сами не знаем, кто мы такие. Я говорю совершенно серьезно. — И Эн. Эл. не только говорил, но и поступал соответственно. — Я сейчас в привилегированном положении — у меня нет о себе предвзятого мнения, я смотрю на себя как бы со стороны, а это вообще-то, наверное, достигается с трудом.

— Правильно… Хотя и не совсем: вы вовсе не беспристрастны. Вы чрезвычайно себе нравитесь. А если и слона еще вывести… — Что доктор и сделал ходом Cc1—g5.

— е7—еб. Норовите меня связать, да еще как! Впрочем, того требует ваша должность, — заметил Эн. Эл. и углубился в положение на доске.

— Что же касается нашего инструментария, то он не так уж беден. Мы можем возвеселить вас электрошоком и медикаментов у нас тоже немало. Вы вроде бы вздрогнули? Нет, я не планирую подвергать вас электрошоку. Иногда он дает очень хорошие, а порой весьма неважные результаты. Радуйтесь, что живете в двадцатом веке, несколько столетий назад, поверьте, с вами тут в шахматы не играли бы. При потере памяти, как кстати, и при симуляции неплохие результаты давали каленое железо и прочие методы, зародившиеся на Востоке.

Эн. Эл. осмелился усомниться в благотворности железо-калёно-терапии, однако доктор Моориц не отвергал всецело подобных методов. Еще Эн. Эл. выразил сомнение, честно и правомерно ли ставить в один ряд амнезию и симуляцию. И услышал в ответ, что к симуляции тоже не следует относиться слишком предвзято; смотря, конечно, во имя чего к ней прибегают — если хотят ускользнуть от суда, то это противозаконное дело. Но симулируют также по сугубо личным соображениям, так сказать, безо всякой выгоды. И довольно часто. С чем, однако, Эн. Эл. не хотелось соглашаться.

— Если вы читали «Признания авантюриста Феликса Круля», то, вероятно, помните, что герой решил разыграть сумасшествие, дабы уклониться от воинской службы. Он так ужасно извивался и корчился, что на врачей — и что особенно важно — на него самого напал страх. Он так вжился в свою роль, что в конце концов с превеликим трудом из нее вышел. И, будьте уверены, это могло бы кончиться весьма печально. У меня тут есть один Ботвинник, теперь уже совершенно законченный, но стал он таким далеко не сразу. Между прочим, он даже шахматных ходов не знает, но это ни в малой степени его не смущает. У веры великая сила, как вы сказали. Таким вот людям иногда помогало каленое железо, которым пользовались в качестве весьма серьезного противовеса, поскольку их совсем не просто выманить из обжитой раковины.

— Методы инквизиции…

— Конечно, определенное сходство есть. В обоих случаях хотели изгнать Зло из грешного тела бедных страдальцев. Руководствуясь совершенно благородными побуждениями. О, вы опять испугались! До чего вы слабонервный. Сейчас мы даем встряску инсулиновым шоком и прочими внешне более изящными средствами, чем каленое железо.

Вид у Эн. Эл. и в самом деле был испуганный.

— Вы упомянули про «обжитую раковину»… Может, и я вдруг?.. — Он умолк. Взглянул выжидательно, чуть ли не с мольбой в зеленые глаза доктора Моорица.

— По правде сказать, я одно время так и думал. Видите ли, вы не осмелились полистать телефонную книгу, вы ничего не узнали у Юты — так, кажется? «Не осмелились» почти то же самое, что «не захотели», затем вы ждали свободы от сюрреализма, не согласились с существующими координатами, искали выход хотя бы в нелогичности… Однако при скрупулезном изучении, а я надеюсь, что вы напишите еще, обнаружилось достаточно мест, из которых действительно следует, что вы себя потеряли — подобной штуки так тонко и безошибочно не сочинишь. Ах, какие это места? Нет, этого я вам не скажу, дабы не подталкивать вас к самоконтролю и без того излишнему. К g1—f3.

— Такой ход сделал Нимцович, играя в 1913 году в Баден-Бадене против Госенкнопфа, — решил пошутить Эн. Эл., хотя это далось ему нелегко.

— Хуже было Ф dl — d2 в партии Лилиенталь — Флор в 1938 году в Белой Церкви, — подхватил доктор Моориц в том же духе.

— А еще хуже d4—d2. Так пошел Иван Недомытый, после чего его отстранили от турнира, хотя он был перворазрядником… правда, по классу бильярда…

Зазвонил телефон, и изыскания в области шахматной теории пришлось прервать, поскольку доктора Моорица вызывали в палату.

— Один больной во что бы то ни стало желает перейти в четвертое измерение. Нет ничего легче, как он утверждает. Его доставили сюда после того, как он с улыбкой на устах хотел спрыгнуть с балкона на девятом этаже. Между прочим, в руке у него был кусок торта. Подождите, я скоро вернусь, — сказал доктор Моориц, выходя из кабинета.

Наш Эн. Эл. остался в одиночестве.

Оказывается, он ошибался, говоря о книгах: в кабинете имелась полка, тщательно задернутая занавеской, которая буквально ломилась от медицинской литературы. К своему удивлению Эн. Эл. обнаружил на ней периодические издания Кембриджского университета по неврологии. У него руки задрожали, когда среди трудов по эпилепсии, алкоголизму, шизофрении и других он заметил картонную полоску с надписью «амнезия». Он вытащил одну из книг — и именно в этот момент, как назло, доктор Моориц вернулся.

— Надо полагать, «Амнезия», — предположил тот, увидев в руках Эн. Эл. книгу.

— Ну тут, наверное, нетрудно догадаться, — хмуро процедил сквозь зубы Эн. Эл. — Я бы с удовольствием незаметно изъял у вас несколько книжек. Конечно, на время.

— Согласно правилам, мы медицинскую литературу больным не даем, — начал доктор Моориц, но Эн. Эл. прервал его с обидой в голосе:

— Ясное дело. Знание только ваш удел, ваша прерогатива. Известно ведь, что от медицинских книг можно подхватить еще одну болезнь. К сожалению, не помню, как она называется…

— Да, в наши дни тяга к медицинской литературе велика, особенно среди ипохондриков.

— Это еще что за народец такой? — полюбопытствовал Эн. Эл.

Доктор Моориц собрался было объяснить, но затем, как видно, передумал:

— Ладно, я снабжу вас парочкой книг, только не оставляйте их у себя на столе — сестры тут же заберут и вернут мне. Чей ход?

— а7—а6.

— Довольно робко, — вслух подумал доктор Моориц. Затем перешел на другую тему: — А профессия вам так и не вспомнилась?

— Нет, и не только профессия, институт тоже. Очевидно, у меня технический уклон, потому что в разговоре с лучезарным Якобом обнаружилось, что мне известен закон Карно… Но самое нелепое — я ничего не знаю о своем семейном положении. Даже неловко. Когда я пытаюсь подумать о жене или вообще о женщинах, то возникает такое чувство, что вот-вот все прояснится, стоит лишь поднапрячься… Как будто я толкаю в гору тяжелую тачку, и вот нужно сделать последние усилия, но нет сил — тачка катится вниз. Я снова оказываюсь под горой, в своем детстве, наедине с первыми своими греховными думами. — Эн. Эл. вздохнул.

— Не беда. Тише едешь — дальше будешь. Изложите свои детские думы на бумаге, это пойдет на пользу, хотя я, к сожалению, не смогу исследовать их, как Фрейд… Мой ход е2—е4.

— Но я уже полагаю, что живу в Таллинне, хотя у меня много деревенских впечатлений. По крайней мере, я наверняка здесь жил и учился. Вчера ночью, например, я видел несколько щекотливый сон и определенно узнал один двор…

— Да?

— Это двор Дома писателей на улице Харью. Как всегда, там горели мусорные баки. Очень грязный двор… Вообще-то я никогда не жил в том доме, наверняка не жил, но часто ходил мимо…

— И что же вы делали в этом дворе? Разумеется, во сне.

Эн. Эл. скромно потупил взор, но вскоре справился с собой.

— Пристроился в углу. Проще говоря — справлял малую нужду. На какую-то доску. Очень мне приспичило, я обогнул Ратушу, поскольку знал — там есть туалет, но там работали польские реставраторы. И в кафе «Пегас» меня не впустили: висела табличка — «Свободных мест нет». А как признаться, что тебе необходимо в одно место … Ну да, вот я и нарушил постановление городского Совета народных депутатов — прямо на доску. А из окна книжного магазина мне грозили женщины.

Доктор Моориц засмеялся и неожиданно спросил:

— А вы ночью под себя не делаете?

Эн. Эл. обиженно промолчал.

— Ого, какая постная физиономия!.. Ничего не поделаешь, долг обязывает меня задавать самые неожиданные вопросы.

— Может быть, в колыбели, но я этого не помню… Пешка h7—h6.

— Разозлились и сразу нападать. Ну побьем Cg5:f6.

— Cg7:f6.

— Выходит, вы помните кое-что из недавнего прошлого, хотя бы польских реставраторов.

— Да, но чертовски смутно. Скорее основываясь на цветах и запахах. Какие-то блики… Например, я помню, как красили старый Таллинн.

— е4—е5. Не умолкайте, — попросил доктор.

И Эн. Эл. принялся рассказывать, что на сером лике города, по всей вероятности, несколько лет назад стали появляться разноцветные прыщики — вот именно, сперва впрямь как прыщики, потому что они казались какими-то чужеродными. Но вдруг количество перешло в качество, как-то внезапно, как обычно в таких случаях, и таллинцы с изумлением посматривали на розовые, голубые и зеленые дома. Смотрели, задирая головы. На стенах расцвели розы, обозначились гирлянды. (Материал будто бы доставили из Финляндии и таллинцы гордились, поскольку красками той же фирмы там красили президентский дворец.) В Таллинне воссоздавалось многокрасочное средневековье. Многокрасочное? Прежде мы не представляли себе многокрасочного средневековья, всегда связывали его с аскетизмом, с серыми стенами, но смотря на одну табачную лавку (кажется, в проходе Сайаканг) вдруг поверили. Ведь мир Брейгеля тоже многокрасочный. Да, сперва таллинцы кичились, но вскоре краска на стенах стала трескаться, с этим тоже освоились, и пацаны снова принялись выводить на стенах известные анатомические термины на двух бытующих здесь языках… А почему так яростно кинулись красить, Эн. Эл. сказать не берется. Какое-то крупное мероприятие, как будто бы мирового масштаба, но какое? Не приходит в голову!

— Парусная регата, олимпиада, — подсказал душевный лекарь.

Может быть… Все может быть, однако его она, кажется, особенно не касалась, потому что совершенно ничего с ней не связывается. И тут Эн. Эл. еще больше озаботился: Тарту тоже постепенно всплывает в памяти — кафе Вернера, памятник Карлу Бэру, отель «Тооме», комфорт и омлеты которого хорошо ему известны… Так что он не может утверждать категорически, что является таллинцем. Возможно, он житель Тарту, часто бывавший в Таллинне… Ему знакомы некоторые тартуские задворки, хотя они пока не связаны с такими непотребными воспоминаниями, как двор Дома писателей…

— Комфорт отеля «Тооме»… — задумчиво протянул доктор Моориц. — Вы имеете в виду буфет на нижнем этаже? Или номера?

— Номера тоже. Я совершенно определенно жил там…

— В таком случае я склоняюсь к мысли, что вы из Таллинна. С какой стати останавливаться в гостинице, если живешь в этом городе?

— Вы очень внимательны, — признал Эн. Эл. — Сам я не дошел бы до этого… Наверное, полно таких вещей, на которые сам я не обращаю внимания…

— Для того мы и пишем сочинение.

Эн. Эл. посмотрел на доску и констатировал позиционное преимущество белых. Да еще эта настырная пешка по линии «е»! Надо опять увести слона на g7, в каталонские катакомбы. Пассивный ход, но ничего не поделаешь.

Доктор наморщил лоб и вывел ферзя на d2.

— Намереваетесь рокировать в длинную сторону? с7—с6.

— Когда вы научились играть в шахматы? — поинтересовался доктор.

— Сдается, ходы мне показал дедушка… Иначе едва ли бы я их запомнил. Кстати, о дедушке я тоже собираюсь написать, хотя кто знает, что это даст.

— А где был его хутор, вы, разумеется, не знаете?

Эн. Эл. улыбнулся виновато, но с лукавинкой, и признался, что в названии местечка наверняка присутствовало слово «кюла» — деревня… и что оно находилось не в Южной Эстонии и не на островах.

— Ох уж этот черный ящик, никак не подпускает меня ближе: в Эстонии сотни и сотни таких названий. Метскюла и Мяэкюла, даже Кюлакюла где-то есть. Кажется, на острове Хийумаа… И вы сказали, что он знал кузнечное дело. Но от этого тоже толку мало.

Далее Эн. Эл. рассказал, что еще дедушка занимался фотографией, далеко не обычное дело или увлечение для деревенского жителя. По всей вероятности, он делал снимки еще в начале века. Эн. Эл. прекрасно помнит о его занятиях фотографией. Например, у дедушки на полке с химикалиями стояла банка с этикеткой Uranium nitricum, наверное, сейчас не так просто купить урановые соединения — теперь, когда элементы, посвященные Урану, идут совсем на другие цели, их едва ли хватит для придания бежевого тона портретам деревенских девушек.

Доктор сделал-таки длинную рокировку. На рассуждения Эн. Эл. о посвященных Урану элементах он не прореагировал. Но высказал уверенность, что дедушкины занятия фотографией все же следует припомнить. Вдруг всплывет в памяти снимок какой-нибудь церкви или школы и на что-либо их натолкнет. Он встал и распахнул окно.

За окном по железному скату ползла длинная зеленая гусеница, точнее даже не ползла, а бойко передвигалась, поднимая вверх дугой среднюю часть тела — она смахивала на маленького прилежного землемера.

— Катерпиллар, — произнес себе под нос Эн. Эл.

— Какой еще к лешему катерпиллар?

— Так по-английски называется гусеница, хотя по-моему, это слово никак к ней не подходит. Слишком агрессивно звучит. Уж лучше личинка. Как вы полагаете?

Доктор промолчал. Судя по виду, он рассердился. Затем высказался в том духе, что его партнер по шахматной партии весьма противный тип.

— У вас провал памяти или вы его симулируете, что в сущности почти одно и то же, а вы, простите меня, словно бы упиваетесь, балансируя на краю этого самого провала и заглядывая в него… Занимаетесь какими-то пустяками… Легкость необыкновенная!

— И никакой серьезности, да? — закончил Эн. Эл. за доктора. — Но какой толк от пустой серьезности? Между прочим, гусеница наводит меня на вполне серьезные мысли.

Он уже знал, что все и всяческие мудрствования претят приверженцу открытых дебютов, но именно это и веселило его. — Видите ли, я беднее этой зеленой гимнастки, вычерчивающей землеустроительные карты, я утратил то, чего у нее нет и не было — ощущение собственного «я», ясность в отношении эго, по поводу которого вы изволили вежливо иронизировать. Гусеница не знает, кто она такая, и от этой неизвестности, по всей вероятности, нисколько не страдает, чего вовсе нельзя сказать обо мне. У меня что-то отобрали, я нахожусь в минус-состоянии, а она не может оказаться в такой беде… Рокируюсь.

— Не может оказаться в беде и наслаждаться этим, — проворчал доктор и порывисто продвинул вперед одну из центральных пешек: d5.

— Ай-ай-яй! Какое мощное давление.

— Сами же накликали. Налейте еще кофе, а то остынет!

— Да что с ним в термосе… — Эн. Эл. все-таки налил, отпил и причмокнул. — Кофе и впрямь отличный. Выходит, я давно пристрастился к этому напитку, он мне приятен. Наверное, я часто его пил…

— Из чего, в свою очередь, можно заключить, что вы не занимались тяжелым физическим трудом. У землекопов другие напитки. Очевидно, вы из тех, у кого весь день стоит на столе кофе в термосе.

Наконец-то Эн. Эл. улыбнулся: — Видите ли, доктор… Вы в первый же день хотели узнать об орудиях моего труда. Из этого ничего не вышло. Если бы мне довелось отвечать сейчас, я бы сказал, что термос с кофе, может быть, и есть одно из орудий моего труда. А также бумага и письменные принадлежности. Еще из закутков моей памяти выглядывает стол президиума под кумачом, и трибуна мне не чужда. Только я совсем не хочу о них думать, я бы хотел, как страус, спрятать голову в песок.

Доктор поднял глаза от шахматной доски и молча вперился в Эн. Эл. долгим взглядом.

— Это честное признание. И очень образное. Из него можно кое-что вывести. Я, видите ли, все время замечаю за вами нечто такое, что, пожалуй, следует назвать потребностью в компенсации. Понимаете?

— Потребность в компенсации?.. Не совсем.

И доктор Моориц стал рассуждать гораздо любезнее.

— За столом президиума и с трибуны вы ведь не будете говорить о том, что для гусеницы больше подходит слово «личинка», чем «катерпиллар». Так же как о том, какие чувства возбуждает в вас старое зеркало на пыльном чердаке. И уж конечно, на собраниях, куда вы вынуждены ходить, не читают вирши об анархических отрыжках розовых телеграфных столбов либо о ненависти к Гдову маленькой Катарины. И если вообще что-то декламируют, например, на первомайских торжествах, то о светлом пути и о том, как славно преодолевать трудности. А в вас с детства засело что-то иное, и оно не находит выхода.

Эн. Эл. напряженно слушал, молча кивал головой, забыв о своем кофе.

— А здесь, в больнице, как это ни абсурдно, вы вдруг получили… вы почувствовали себя… раскованно. В нашем закрытом и замкнутом заведении вы сбросили путы, вы, как раскаленный, готовый взорваться котел, с шипением выпрыскиваете в небеса облака перегретого пара своих эмоций, воспоминаний и тайных вожделений. Жестокая жизнь и скверные добропорядочные люди хотели убить в вас вашего Моцарта, — тут Карл Моориц даже рассмеялся, — но, как видите, доктор Моориц не настроен антимоцартовски. Впрочем, Моцарта я в вас не обнаружил. В вас сидит нечто весьма далекое от Моцарта, недужный Скрябин, если вам так уж необходимо броское имя, если вас так разбирают…

— Духовные поллюции, — тихо вымолвил Эн. Эл.

— Тоже неплохое сравнение! — прокомментировал доктор, впервые так серьезно, аналитически импровизировавший на тему о вероятных причинах пробелов памяти Эн. Эл. — Собственно, нам следовало бы сразу после вашего прихода заручиться помощью милиции, но мы этого не сделали. И гипнозом мы не воспользовались. У нас, и у меня тоже, складывается мнение, что прежде вам, как бы сказать, необходимо выпростаться. Ибо это тоже лечение, а у нас лечебное заведение.

— Спасибо!..

— Однако уже поздно, двенадцать часов. Мы отложим партию до следующего раза. А завтра с утра углубляйтесь в свою писанину; караульте прилежно и вожделенно у провала своей памяти и подцепляйте пером-гарпуном все, что промелькнет в черных водах, — наставлял душевный лекарь, сопровождая свои слова Мефисто-улыбкой. — И если подцепленные вами выродки не по зубам широкой общественности, мне-то их можно показать. Впрочем, вы и не стесняетесь, скорее наоборот… Самое позднее после-послезавтра я вернусь из Тарту и мы продолжим игру. Игру в шахматы и игру более крупную. Не так ли? А теперь проваливайте в свою монашескую келью!

Доктор водрузил доску с фигурами на шкаф.

— Покойной ночи!

— И вам того же…

Эн. Эл. встал и вышел в коридор.

Тихонько приоткрылась дверь одной из палат. Из щелочки выглянуло длинное лошадиное лицо, хитро улыбнулось и прошептало:

— Играли в шахматы с Моорицем, я все слышал. Игрочишка слабенький — понятия не имеет об одновременной жертве двух коней на краю доски…

— Вот как… — А что еще можно на это сказать.

— Он принимает меня за Ботвинника, — хихикнули из-за двери.

— Вон оно что… А вы не Ботвинник?

— Конечно нет, я притворяюсь…

— Но зачем?

— А то сочтет меня за Эйве. Он немножко не в себе.

— Так вы в самом деле Макс Эйве?

И тут чемпион рассмеялся. Изо рта у него попахивало.

— Я такой же Эйве как вы Грибоедов! А у меня есть гриб. Тайный гриб… — Он поднес палец ко рту в знак молчания, поклонился и тихо притворил дверь.

5

После завтрака коллеги Эн. Эл. — если так можно сказать о душевнобольных и это не покажется натяжкой, — в большинстве своем отправились на трудотерапию. А он открыл новую тетрадь. Труд лечит, труд облагораживает, не так ли? Труд, рекомендованный членам высшей духовной академии (именно так называл психоневрологическую больницу, да не только называл, но и считал ее таковой, один больной, симпатичный шизофреник, подбиравший окурки и набивавший ими самодельную трубку), труд, от которого Эн. Эл. на первых порах освободили, заключался в сортировке палочек для мороженого. Откуда-то, по всей вероятности с мелкого лесоперерабатывающего предприятия, сюда привозили палочки, которым в дальнейшем самою судьбою предназначено было попасть в эскимо, а затем, послужив в качестве каркаса этого деликатеса, содержащего сливки, сахар и шоколад, — в руки сладкоежкам. Увы, на сем их высокая миссия, впрочем, выполненная с честью, заканчивалась, ибо из рук любителей этого ценного, питательного продукта они, палочки, попадали в урны.

Между прочим, в отход палочки могли попасть и раньше, ибо не все они шли по своему прямому и благородному назначению — были кривые, были занозистые, опасные для языка, были нестандартные, больше или меньше нужного размера. Так что в сферу деятельности недужных коллег Эн. Эл. входили селекционная работа, сортировка и упаковка палочек, годных для последующего использования на молочных комбинатах. И доктор Карл Моориц учтиво предупредил Эн. Эл. — вас ждет та же трудотерапия, если будете халатно относиться к своей писанине.

Кстати, на трудотерапию ходили с явным удовольствием. Это могло бы показаться маловероятным, если бы не одно обстоятельство: бракованный материал, как известно, шел в отход, то есть в котельную. Однако до котельной доходило очень мало палочек. Дело в том, что неврастеники, параноики, психопаты всех мастей и шизофреники в легкой форме, чьи недуги и пристрастия заметно отличались друг от друга, проявляли завидное единодушие и равный, ревнивый интерес к палочкам для эскимо. Некий, теперь уже неведомый псих в минуту прозрения нашел остроумный способ склеивать их, используя соответствующие шаблоны, и получать таким образом всевозможные пирамидальные, призматические, четырех-, шести-, восьми— и даже двенадцатигранные вазочки, по большей части сужающиеся в середине и снова расширяющиеся кверху, то есть напоминающие песочные часы, и прекрасно подходящие для фруктов, печенья и прочих сладостей. Вазочки покрывали лаком, иногда раскрашивали. Они предназначались для жен, детей, даже для тещ. Следует сказать, что эти кустарные изделия несомненно свидетельствовали о тонком вкусе и изобретательности ущербного человеческого духа. Выглядели они прелестно, и мало кто догадывался, из чего сотворены. А если догадывался, то восхищался еще больше.

Во имя будущих вазочек народ гурьбой валил в мастерскую сортировать палочки, прихватив с собой полиэтиленовые мешочки. Это не возбранялось, ибо что же плохого в том, когда больные в вечерние часы занимаются в своих палатах делом. Однако сестре-наставнице приходилось быть начеку: стоило отвести взгляд в сторону, как прилежные сортировщики запихивали в свои мешочки самые лучшие палочки — гладкие, прямые, с приятной фактурой дерева. А в пачки, предназначенные для мороженого, попадали кривые и колючие, потенциальные занозы в языке. Такова история увлекательной трудотерапии, в которой Эн. Эл. пока не должен был принимать участия, поскольку его основная обязанность, определенная доктором Моорицем, заключалась в том, чтобы караулить на краю провала своей памяти. Как это он сказал? А, караульте прилежно и вожделенно…

Утро выдалось медвяное, теплое и солнечное, никаких лесных страшилищ либо морских чудовищ, подсказывала интуиция, никаких шотландских «Несси» в этот день ждать не следовало. Да и были ли они в волнах его подсознания? Значит щелкнем лекаря по носу каким-нибудь рафинированным пустячком, не очень-то приятным для приверженца открытых дебютов.

Ежели душевный лекарь ждет, что я начну свои раскопки с раннего детства, дескать, по законам психиатрии самого светлого периода, то, по всей вероятности, первые удары заступом следует сделать в той части памяти-грунта, где запечатлелась высокая, прямая фигура дедушки с лихими усами. Вот он стоит позади хрупкого деревянного треножника, на котором укреплен большой и, вероятно, очень дорогой пластиночный фотоаппарат. С завидным безразличием дедушка набрасывает на голову черное покрывало, несколько страшащее мальчика, и, наклонившись к аппарату, смотрит, что же. изобразилось на матовом стекле. Без покрывала, в чем и мальчику позволено было убедиться, на стекле едва видны смутные контуры, а под ним все преображается, становится сверкающе ясным. И переворачивается вверх ногами? Нет, этого я не помню, но почему же возник такой вопрос? Ладно, оставим вопрос открытым.

Конечно, вполне можно было бы показать дедушку в его столярке либо в кузнице, а также на поле, но эта полусогнутая поза под черным покрывалом самая впечатляющая. К тому же символическая — ему ведь самому следует исхитриться и заглянуть во что-то непроглядное.

Одно из помещений их большого, двухэтажного, не столько деревенского, сколько пригородного (конечно, по нынешним представлениям) дома, в котором насчитывалось семь, не то восемь комнат, было отведено под фотолабораторию или под ателье, как теперь говорят. По-видимому, занятие фотографией приносило доход, потому что каждый уважающий себя хуторянин старался повесить в горнице портреты, свои и близких, в красивых рамках и преимущественно в бежевых тонах. И в каждой семье, за исключением разве самых бедных, обязательно имелся альбом в бархатном переплете. Иногда даже с художественно выполненной застежкой, кажется, в стиле модерн. Дедушкина продукция пополняла эти сокровищницы, порой снабженные застежками с секретом, и поскольку в ближних пределах не было конкурентов, работы ему хватало.

Эн. Эл. помнит не только фотокомнату, но еще так называемую «комнату для съемок», в которой почти всю стену занимало окно, состоящее из маленьких квадратных стекол, чтобы было больше света. В ней находились два декоративных задника. На одном из них был нарисован пейзаж с чудесными стройными березами. Перед березами ставили круглый коричневый столик с резьбой, покрывали его кружевной скатертью и на нее клали песенник. А уж на нем лежала рука крестьянской девушки, и взгляд ее был устремлен вдаль. Карточки, имевшиеся почти в каждой семье, получались прекрасные; можно было представить, как шумят березки. Руки у девушек были толстопалые, знакомые с нелегким крестьянским трудом, не самым лучшим образом чувствовавшие себя в состоянии покоя. Лица получались оторопевшие от испуга, глаза неестественно выпученные, словно девушки страдали базедовой болезнью. По большей части об очаровании не могло быть и речи, наверное, из-за длительной выдержки, ведь приходилось сидеть неподвижно. (Мальчик тоже боялся неподвижности — то ему хотелось чихнуть, то почесаться. Один групповой снимок пришлось из-за него выбросить, дедушка его отругал — он никому не давал спуску. После этого случая мальчик еще больше боялся фотографироваться.)

Но пуще всего мальчику нравился сам процесс печатания карточек.

— Если ты хочешь посмотреть, то сходи прежде во двор по нужде, я тебя так скоро отсюда не выпущу, — говорил дедушка и ему не приходилось повторять это дважды. Между прочим, дедушке, кажется, нравилось, что мальчик наблюдает за проявлением-закреплением, интересуется делом.

Да уж, в фотокомнате вершился мистический, языческий, а может быть, божественный ритуал. Прежде всего закрывали ставни, свет давал один лишь красный фонарь, в котором горела лампа. Этот красный свет был и замечательный и жуткий. Словно бы в нем заключалось нечто запретное. Вот дедушка нежно берет своими заскорузлыми от кузнечной и столярной работы пальцами стеклянную пластинку и погружает в ванночку так, чтобы раствор сразу ее покрыл. Молочно-белая пластинка начинает тускнеть, обозначаются смутные контуры, по которым еще никак не поймешь, что же должно появиться. В этом есть что-то от ворожбы. Время от времени дедушка достает пластинку из проявителя, разглядывает ее и его глаз многозначительно сверкает за очками. Он бормочет «мхмм» и снова погружает пластинку в раствор, а ванночку периодически покачивает, чтобы свежий слой раствора мог продолжить свое таинственное действо. И впрямь таинственное, ибо на пластинке волшебным образом возникает мир с обратным знаком — черное становится белым и наоборот. (Когда Эн. Эл. слышит теперь слово «антимир», ему тут же приходит на память работа в темной комнате.) Это своеобразное, чуточку религиозного свойства вывертывание шиворот-навыворот, наблюдая за которым, так и тянет перефразировать рокочущий голос священника: «кто был белым, тот станет черным…»

Но еще интереснее и быстрее делать сами карточки. («Сегодня нам предстоит позитивный процесс!» — торжественно объявляет мальчик бабушке. Словно язык не поворачивается сказать просто: сегодня мы будем печатать карточки.) Белый лист мистически тускнеет, и ты еще не можешь угадать, какая нечисть притаилась на дне ванночки и вот-вот зыркнет на тебя оттуда. Почему-то ему не удается точно определить момент, когда ничто превратится в нечто, хотя бы в Тоомаса с хутора Пеэтриаду. А иногда появляется совсем не то, чего ты ждал: сквозь мерцающее зеркало раствора на тебя смотрит худой, кожа да кости, и иронически улыбающийся покойник. Ты вздрагиваешь. И некое необъяснимое чувство овладевает тобой: будто ты знаешь, что в тот миг, когда на бумаге проступят знакомые черты, в черном ящике под свежим могильным холмиком позади церкви должно произойти какое-то внезапное, скрытое ото всех движение. Мальчик буквально ощущал, что между человеком и его карточкой должна существовать своеобразная связь. И когда он много лет спустя прочитает, что магометане даже рисовать человека не разрешают, то нисколько не удивится этому.

Из проявителя карточки перемещаются на промывку в воду, слегка попахивающую уксусом, а уж оттуда в закрепитель. Затем дедушка аккуратно складывает неиспользованную фотобумагу обратно в черный, цвета смерти, пакет. Когда же он наконец распахивает ставни, впуская дневной свет, вся мистика исчезает. Все обнажается, становится беспомощным. Застенчиво смотрят на тебя зафиксированные на фотобумаге, словно бы забальзамированные человеческие существа. И даже запечатлен миг, выхваченный из потока времени и составляющий какие-то секунды, — например, 15.00 15 июня 1946 года, причем в этом акте есть что-то насильственное.

Иногда дедушка позволял себе подтрунивать над укрощенными мгновениями, потому что всякое выворачивание наизнанку в какой-то степени издевка: к проявленной пластинке он прикладывал чистую и засвечивал ее, как обычно поступал с фотобумагой. Со второй пластинки дедушка делал новый отпечаток, где все выходило наоборот. Фосфорически поблескивали глазницы на негроидных лицах, за тобой следил с карточки таинственный народ, какое-то страшное существо вертело тросточкой, другое, подняв два пальца, делало рожки стоящему впереди. Потусторонний мир, гротескный карнавал скелетов.

Однако работа окончена, надо навести порядок и снова слить растворы в бутыли, причем их ни в коем случае нельзя перепутать, говорит дедушка, иначе все испорчено. Предостережение звучит так грозно, что кажется, стоит ошибиться, как произойдет тотальный взрыв и всеобщая катастрофа. В своих дурных снах мальчик непременно сливает жидкости не так и случается ужасное несчастье — сам он исчезает и осаждается на бумаге, замирает на ней так же потеряно, как его предки, отошедшие в мир иной. Электрохимические процессы делают свое волшебное дело.

Неужто и в мозгу Эн. Эл. идет нечто подобное процессу проявления? Ведь он обнаруживает все новые точки. Когда же свершается непостижимый переход и точки превращаются в линию? Однако пока ни линий, ни контуров не возникло; наверное, математики докажут, что для возникновения линии потребуется бесчисленное множество точек, ибо у этих чертовых точек нет протяженности. Ну, а как же из них тогда хоть что-то может получиться? Впрочем, жизнь это все-таки не математика.

Большой интерес представляет также полка с химикалиями. Она задернута плотной занавеской, предохраняющей от дневного света, но якобы жара тоже пагубна для этих таинственных веществ. Каких только завораживающих снадобий нет на полке — глицин или пара-оксифениламиноуксусная кислота, гидрохинон, метабисульфат! Еще красная и желтая кровяная соль. «Почему такие мрачные названия?» — спрашивает мальчик. Этого, кажется, даже дедушка не знает, потому что он хмурится. Зато он знает, для чего они нужны. Уж конечно, для нового колдовского фортеля: готовую карточку опускают в раствор, содержащий эти соли, — и надо же! — словно все их предыдущие хлопоты пошли насмарку, потому что кровянка вбирает в себя забальзамированные мгновенья — изображение исчезает, в растворе опять лежит белый лист — табула раза. Однако тут вступает в дело uranium nitricum — едкое зелье из коричневой бутыли — этот ураниум удивительным образом помнит все, даже кошку, которая в тот давнишний зафиксированный миг сидела на крыше. Все восстанавливается, теперь уже в мягких коричневатых тонах. Откуда урановой соли все это знать, коль скоро она находилась в бутыли? Рождение, угасание и возрождение как некий вечный круговорот, или «все вновь проступает на солнце», как было сказано когда-то в одном стихотворении.

Угасание и возрождение. Эти понятия перекликаются с той молитвой, что пастор произносит у гроба. Он говорит о дне страшного суда, о вознесении и о том, что «в доме отца моего обителей много» [6]. А какой запашок идет от возносящихся в этот святой день, никто не говорит. Во всяком случае, мальчик знает, как в летнюю пору пахнут гробы усопших, но об этом тоже не говорят… Мальчику представляется, что крестьяне слушают рассуждения пастора о вечной жизни, не вникая в суть, ибо как же еще объяснить их равнодушный вид на кладбище (мужики по очереди отходят в кустики покурить), а у него благодаря фотокомнате чувство посвященного в таинство — там тоже имеет место исчезновение и возрождение. Он пристально смотрит в глаза пастору, словно стараясь передать — он, мальчик, несмотря на молодость и короткие штанишки, знает об этих вещах гораздо больше всех остальных. Однако во взгляде пастора нет ни проблеска радости, ни намека на взаимопонимание, он по-прежнему, как ни в чем не бывало, произносит свое напутственное слово. И на поминках пастор за обе щеки уписывает студень, — хотя посвященному это как-то не пристало. И вообще, посвященный ли он?

В фотокомнате не до разговоров, как видно, они мешают извлекать из небытия минувшие мгновения, хотя изредка бывают исключения. В таком случае дедушка покашливает как-то необычно и мальчик может не сомневаться — сейчас последует какой-нибудь каверзный вопрос. По большей части из области математики, науки, к которой дедушка относился с большим почтением. У него было много книг по математике, химии и физике, преимущественно на немецком и русском языках, которые он по вечерам прилежно изучал.

Например, дедушка спрашивал, какова окружность земного шара. Ответ — «несколько десятков тысяч километров» — не находил полного одобрения, как, впрочем, и осуждения, просто дедушка уточнял: пока остановимся на сорока тысячах километров, хотя это и не совсем точно. Ну что же — остановимся! Затем следовал промежуточный вопрос — знаете ли вы в своем пятом классе, чему равна длина окружности? Да, мы проходили весной, она равна диаметру, умноженному на число «пи», уверенно сообщал мальчик. Тут дедушка хмыкал одобрительно и выдерживал солидную паузу — побалтывал раствор или переворачивал пинцетом снимки. Но мальчик знал — так легко ему не отделаться, вскорости последует главный вопрос, тот крепкий орешек, из-за которого и затеян разговор. Обычно пауза затягивалась, и мальчик уже начинал думать, что дедушка забыл о нем. Вот тогда-то он и задавал вопрос:

— Если бы ты опоясал земной шар канатом (очень было весело вообразить такое!), на это ушло бы сорок тысяч километров каната, не правда ли? А теперь представь себе, что канат необходимо поднять на метр над каждой точкой земного шара, то есть так, чтобы коровы на озимые не попали. Тебе наверняка придется попросить у хозяина какой-то дополнительный кусок каната, чтобы нарастить прежний. А теперь скажи, сколько тебе придется попросить?.. — И тут он усмехнулся: — У этого очень богатого хозяина…

И опять пинцет звякал по ванночке и пластинку снова опускали в раствор, чтобы выявить последние, самые мелкие детали.

Мальчик напрягал воображение, хотя знал наперед, что едва ли сможет ответить. «Пи» весьма своеобразное бесконечное число — три запятая четырнадцать и так далее. Диаметр земного шара он вполне мог бы вычислить, но для этого понадобится карандаш и бумага. А тут было ясно, что надо обойтись без того и другого, иначе вопрос не был бы задан. После долгих раздумий, которые, само собой, ничего не дали, он решил сказать, что попросил бы у «богатого хозяина» по меньшей мере тысячу километров каната. Дедушка слегка фыркнул в усы и немного погодя спросил снова:

— Какой длины леска на твоем удилище?

— Не знаю… Метра четыре или пять наверняка.

— Тогда прихвати с собой удилище!

— Зачем?

— Твоей лески хватит и еще немного останется.

Ну уж этому мальчик никак не хотел поверить — такой большущий земной шар и вдруг его леска…

— Попробуй потом подсчитать сам. Если споткнешься, я тебе помогу. Хотя вообще-то молодой человек, знакомый со столь важными вещами как «пи», да, весьма сообразительный молодой человек, не должен попадать впросак в таком простом деле.

Наконец гасили красный свет — торжественный как королевская мантия в театре — и в комнату впускали солнышко.

Немного погодя мальчик попробовал обвить веревочкой банку, измерил, дал припуск и сообразил, что дедушка, вероятно, прав: для того чтобы между банкой и веревкой было расстояние в сантиметр, пришлось удлинить веревку примерно на три сантиметра. То же самое произошло с более длинной веревкой, когда он повторил операцию с самой большой банкой, оказавшейся в доме — веревку также пришлось удлинить сантиметра на три. Дедушка посмотрел на его потуги и сердито изрек: какой смысл давать образование современному человечку, мышление которого осталось на уровне каменного века, если он все хочет пощупать своими руками. Дедушка торжественно снял колпачок самописки, которую постоянно носил в нагрудном кармашке жилета, и показал мальчику, как обстоит дело, при помощи цифр и знаков; и в самом деле каната потребовалось на три и четырнадцать сотых или чуть больше, одним словом на «пи» метров больше, чтобы вожделенно мычащее стадо не попало на молодые, светло-зеленые озимые…

Если признаться, положа руку на сердце, мальчика не очень-то интересовали все эти «пи», — полет фантазии при таких задачках был гораздо занимательнее. (Мальчик все-таки решил тайком поднять канат чуть-чуть выше — на метр двадцать сантиметров, — скорее всего потому, что это требовало так мало дополнительных затрат, немножко больше десяти сантиметров). Но мысль работала дальше. Если земной шар на высоте двух метров покрыть тоненькой пленкой, ну, вроде оболочки воздушного шара, то из-под нее высовывались бы (не будем принимать в расчет деревья и жирафов, а только людей) головы нескольких баскетболистов и прыгунов в высоту; во всяком случае самых толковых голов среди них было бы относительно немного. Подлинно умственная сфера заключалась бы между метром шестьюдесятью пятью и метром восьмьюдесятью пятью; те головы, что находятся в этом промежутке, выдумали большую часть всего хорошего и плохого, что нам известно. В том числе, конечно, растворы и пластинки, над которыми дедушка колдует в своей фотокомнате, как, впрочем, и то задание, которое дали мальчику. Затем следует сердечная сфера. В ней располагаются, кстати, те самые соблазнительные жировые образования на женских грудных клетках, которые равным образом интересуют пеленашек и взрослых мужчин… А на высоте метра от земли идет бурный пищеварительный процесс — там шедевры поварского искусства разлагаются на составные части; эта булькающая сфера не очень-то привлекательна.

Еще ниже сфера, связанная с таинствами продолжения рода — да, необходимые для зачатия нового человека атрибуты у мужчин помещаются примерно на равной высоте от земли. Эта сфера для молодого мыслителя пока была сферой будущего, и музыка этой сферы — музыкой будущего… И так далее, и так далее. А где-то в самом низу по свету шествуют ноги — одни с прелестным педикюром, другие — с ужасными мозолями.

Когда же мальчик поделился с дедушкой своими мыслями, особого одобрения они не получили. Дедушка слегка усмехнулся, затем признал их глупыми и прямым ходом отправил мальчика к карьеру, где добывали гравий, собирать цветы донника, которые он имел обыкновение добавлять в свой табак. Он признавал собственные папиросы, сам набивал табак в гильзы (теперь их, кажется, и в продаже-то нет). Он даже смастерил машинку собственной конструкции с красивым рычажком, которая довольно хорошо набивала табак в гильзы, однако часто их рвала, так что ее постоянно совершенствовали.

Да, мальчик понял, что далеко не всеми интересными мыслями стоит делиться со взрослыми. Умные люди, хотя бы тот же дедушка, осуждали их и находили, что интеллектуальный потенциал следует использовать более продуктивно: изучать математику, собирать радиоприемники (дедушка и с этим справлялся), или же осваивать языки. Сам дедушка свободно читал как по-немецки, так и по-русски, да еще, кажется, немного по-английски и на эсперанто, однако мальчик вынужден был отчаянно понуждать себя ко всем этим благородным и похвальным занятиям. Впрочем, в школе он тогда учился превосходно.

Только какой толк от всей этой информации доктору Моорицу? Кстати, Эн. Эл. и не утруждал себя подробными записями. Едва ли таинство исчезновений и возрождений может заинтересовать высокообразованного психиатра. А вот его самого очень интересует в качестве одного из элементов конструкции, одного из составляющих человеческой души. Поскольку цепь неразрывна, и любое ее звено тянет за собой следующее… Смеси, растворы, сосуды, кюветки — что-то зашевелилось в глубинах сознания: уж не химию ли он изучал студентом?.. Полной уверенности нет, но… Подождем, может, еще что вспомнится.

Давеча в его палату долетали звуки фортепьяно, очевидно, у кого-нибудь трансляция включена. Стало быть, пора написать о музыке и об отце, который всплывает под эти звуки в памяти, чтобы тут же вновь сойти на нет.

6

МУЗЫКАЛЬНЫЕ ИЗЛИШЕСТВА И ОТКРЫТИЕ ЕВРОПЫ

В чудесные утренние часы при ярком свете — очевидно, по воскресеньям — отец любил посидеть часок за фортепьяно. Вообще-то он был любителем, а не профессиональным пианистом: у нас немало людей бегает ради здоровья, может быть, отца Эн. Эл. следовало причислить к бренчащим ради здоровья. Во всяком случае, отец не мечтал о славе великого пианиста, просто играл для своего удовольствия.

Мальчику тоже надлежало получить начатки музыкальной грамоты. И после ознакомления с нотными знаками ему, вполне естественно, вручили светло-зеленые альбомы Лейпцигского издательства Петерса с простейшими этюдами Черни — «Gelaufigkeite»[7] и всякими прочими «-keite». Подобные занятия не слишком-то пленяют молодых людей, особенно если они не помышляют о карьере пианиста. (О чем не имело смысла говорить вслух: отец, считавший музыкальное образование непременным для каждого приличного человека, не одобрил бы его.)

Так вот именно Черни являлся тем композитором, чьи по-инженерному прямолинейные композиции, словно созданные при помощи рейсшины и пантографа[8], отец очень высоко ставил. Они были строгие, однозначные, линеарные. Их кульминации — весьма солидные и сдержанные, а-ля «не слишком напрягайся — пупочек развяжется!» — проектировались по принципу золотого сечения. В противовес всевозможным «Coeur brise», «Reverie» и «Am Kamin»[9], тоже лежавшим на крышке инструмента, от этюдов Черни веяло рационализмом высшей марки. И еще его опусы были весьма функциональны: ты сразу же определял — вот этот сконструирован для того, чтобы разработать твой непослушный безымянный палец, а этот призван натаскать ученика перекидывать руки крест-накрест, с тем чтобы правая колотила по басам, в то время как самой природой предназначенная для того левая, наоборот, фривольно звякала в верхнем регистре, в третьей или четвертой октаве. Ибо так в расчете на твое будущее мудро предусмотрел добропорядочный Черни.

Конечно, в семье знали Шопена, чьи этюды совершенно иного склада, как правило, недоступные для подростка, отдавали корицей, маслом миро и закатным солнцем, или напротив, приводили в ярость, хоть головой об стену бейся. (Таков, например, до-минорный, так называемый «революционный этюд», первые восемь тактов которого мальчик, стиснув зубы, все же выучил. Бахвальства ради.) Знали Вагнера, чьи произведения слушали на граммофоне. Его музыка, чрезвычайно серьезная, насыщенная смелыми неожиданными модуляциями, сложными аккордовыми комплексами, в финале возносила до светлых высот непреклонную идейную убежденность нибелунгов (или, наоборот, низвергала в пропасть…). Н-да. Также был представлен Дебюсси, жаждавший раствориться в сумбурно-зыбкой дымке.

Однако отцу вопреки всему нравился добропорядочный Черни. Человек в чистой сорочке. Представитель трезвой архитектуры без всяких излишеств — архитектуры прямых ионических колонн с их королевской простотой пропорций, беломраморных лестниц, строгих портиков, где ни одна неверная линия не нарушает чисто геометрической красоты. Его музыка казалась мальчику несколько трезвучной и примитивной, но отцу он, разумеется, сказать об этом не смел. Зато нашел иной, более рафинированный способ издеваться над пьесами Черни, созданными для истязания пальцев.

Теперь, по прошествии лет, представляется, что мальчик должен был обнаружить что-то стоящее в сдержанности и благочинности этих этюдов, иначе какое же удовольствие потешаться над ними; тот, кто выводит углем непристойности на белоснежной стене, уверен в ее высокой ценности. (Глуп педагог, считающий, что такому пачкуну недоступна элементарная красота. Будто порча стены грязной, стены с потрескавшейся, облезлой штукатуркой может кому-нибудь доставить развлечение.)

И мальчика принялся искушать тот самый бесенок, что вкладывает в руку пачкуну кусочек угля или мела. Чрезвычайно потешно было то, насколько просто оказалось шаржировать сугубо степенные, выдержанные по форме порождения пианистического классика. Если, играя Дебюсси, можно незаметно сфальшивить, то в этюдах Черни ужасно комично было заставить хромать некоторые благородно задуманные ноты, повышая или понижая ступени звукоряда (диезы или бемоли). У ажурных кружев на манишке обладателя фрака совершенно иное назначение, чем у брезентовой робы грузчика. Например, этюд, написанный на четыре четверти, очень эффектно было играть в ритме вальса: существенные акценты, разрешения падали не на те места, возникало буквально кривое зеркало, приводя слушателя в замешательство. Стоило в минорной пьесе сместиться на четверть, как тут же в комнату вступал Восток — рикша облачался в смокинг, солидная сигара превращалась в кальян с арабской вязью. И так далее. И так далее. То тем, то другим манером.

Но при этом мальчик заметил (сколько ему тогда было? Лет тринадцать-четырнадцать, не меньше), что отрадные передергивания, которые он в глубине души все-таки, кажется, окрестил «скверными поступками» и слегка в них раскаивался (без чего не получал бы истинного удовольствия), не очень-то далеко его уведут. Ибо и тут возникнут новые правила, иная система координат, появится другая, совершенно отличная, хотя, вполне возможно, такая же высокая степень совершенства. Комизм исчезнет, беспорядок самоорганизуется — окажется, что утверждение «анархия — мать порядка», вовсе не так уж абсурдно. Ну да это к слову.

Как-то раз, когда мальчик проделывал свои намеренно не доведенные до конца экзерсисы, в комнату ворвался отец. Он был вне себя, лицо его пылало, что случалось чрезвычайно редко. Мальчик уронил руки на колени, но было поздно. Отец обозвал своего сына грязным поросенком. И еще непотребным варваром. И душегубом. Правда, опасными для общества его действия не квалифицировали, но, по всей вероятности, сочли их таковыми. Зато было произнесено слово «извращенец» и даже «рукоблудник». Отец разразился гневной тирадой и для сравнения издевательств сына над роялем привел (разумеется, в духовном плане) притчу о библейском Онане, не подчинившемся левирату, согласно которому ему, как деверю, надлежало войти к жене его умершего брата-первенца и восстановить его семя; Онан же неугодным Господу образом воспротивился этому и, «когда входил к жене брата своего, изливал семя на землю, чтобы не дать семени брату своему»[10]. Тут уж осквернитель Черни пылал не меньше, чем его родной отец… Мальчик потупил глаза долу и долго молчал, но все же нашел в себе силы и попытался выкрутиться:

— Это у меня вышло не лучшим образом, — пробормотал он, но, уже осмелев, стал утверждать, что некоторые вольности, или импровизации, — а ведь это вполне законный музыкальный термин — звучат довольно привлекательно. И сразу же, не дожидаясь возражений, исполнил дрожащими руками простой этюд, альтерированный и синкопированный в мусульманском духе. Замер последний аккорд, и в комнате вроде бы повеяло ладаном или опиумом. Отец слушал внимательно, гнев его угас, уступив место тревожным раздумьям. Мальчик интуитивно и не без торжества подметил, что отец растерялся и не знает как поступить.

Однако отец нисколько не растерялся. Он подозвал все еще пылавшего мальчика к окну и показал на вновь построенный дом. Своеобразный монстр даже для своеобразной архитектуры первых послевоенных лет: бесчисленное множество балконов, на которые невозможно выйти, поскольку не предусмотрели дверей, всевозможные раковины и моллюскоподобные образования прилепились к стенам; дом мог бы щегольнуть множеством колонн в стиле классицизма, но они абсолютно ни на что не опирались — висячие колонны, угрожавшие загреметь на головы прохожих. И в довершение вместо крыши некий гибрид турецкого купола и голубятни. Все это венчали звезда и серп с молотом — священные символы государства… Конгломерат типа цыганской рождественской елки (не знаю, правда, бывают ли у них елки?) прорезали какие-то невероятные монастырские, аскетические, иезуитские то ли окна, то ли бойницы.

— Тебе нравится подобная архитектура? — спросил отец. — А я-то считал тебя европейцем… Что тебя ждет? — И он вышел из комнаты, не дожидаясь ответа.

Юноша остался у окна. Что его ждет? Он не задумывался над этим и не смог бы ответить, хотя внутренне был уверен, что его ждет нечто необыкновенное и великое. Но, стоя у окна, он думал о метком сравнении, приведенном отцом, и решил, что отец человек остроумный… Коль скоро его музыкальные экзерсисы так остроумно сравнили с архитектурой, то выходит, что люди среднего и пожилого возраста, отягощенные своими каждодневными заботами, в душе все-таки окончательно не закоснели, сверх ожидания мальчика сумели уберечь в себе нечто достойное восхищения. (До чего заносчивые, запальчивые, задиристые, забиячливые рассуждения, отметил Эн. Эл., в мельчайших деталях вспомнивший все происходившее, вплоть до собственных мыслей.) Как это он в то время, смотря на уродливый домище, мог размышлять с таким апломбом? Но тут он вспомнил, как в его присутствии отец и его друзья говорили, будто взрослые действительно забывают, утрачивают что-то из того, что они знали в детстве. Дескать, в процессе освоения речи затухают некие эмбриональные знания. Поскольку их посещали преимущественно представители точных наук, потенциальные технократы, этот взгляд почти всеми был осужден. Однако же мысль была высказана и запала в голову мальчика, которому всегда разрешали слушать разговоры взрослых, и там, в его голове, превратилась в твердое убеждение. Тем более что у него уже были некоторые смутные представления о таких вещах, какие он никоим образом не мог познать опытным путем. Итак, он смотрел в окно, обуянный гордостью за своего отца, такого умного, чутко реагирующего, еще не утратившего своих врожденных, благородных наклонностей.

Что еще сказать об отце? Разумеется, он почитал своего родителя. Вызывал восхищение его всегда содержавшийся в полном порядке чертежный стол, где вдоль стерженьков двигались две идеальные линейки, обычно укрепленные под абсолютно прямым углом. Однако, повернув винт, можно было образовать и другие углы, так что нерушимая прямолинейность не была возведена в идеал. (И сегодняшний угол зрения отца был неожиданным.) Тщательно отточенные карандаши «Кох-и-Ноор» различной твердости, очень хорошие, необычайно мягкие темно-красные резинки с матово-белой сквозной полоской, пробуждавшие чувство уверенности: ошибки будут тут же устранены, уйдут в небытие; и следом за ними туда же, в небытие, отправятся резиновые катышки, счищенные с бумаги шелковистой щеточкой. Транспортиры выглядели элегантно, кнопки — решительно. И еще готовальни с циркулями, рейсфедерами и прочими инструментами, такими ярко сверкающими на черном приглушающем бархате.

Любо было смотреть, как отец работал за своим чертежным столом, покрывая сеткой тончайших линий превосходные листы ватмана, — делал густую штриховку, все же не производившую монотонного впечатления благодаря изящным лекальным дугам. Юношу не очень-то интересовало, что именно изображалось посредством этих линий; он не знал определенно, архитектор его отец или инженер-строитель и начертил ли отец точно вычисленную несущую конструкцию моста или какого-нибудь другого строения, зато он ощущал, что отец человек посвященный, придерживающийся определенного ритуала. И теперь, после того разговора, прямо скажем щекотливого, к другим эпитетам он добавил еще один — производный от слова Европа. Само собой разумеется, здесь, возле отцовского стола, все было европейское, весьма далекий Восток тонул в туманной дымке. И в глубине души мальчик отчетливо сознавал: его идеалы во многом совпадают с отцовскими. Своими азиатскими или индийскими увлечениями он шокировал западный дух, в некотором смысле нарушал верность. Он чувствовал себя виноватым, правда, несколько еретически думая при этом, что нарушение порядка весьма даже желательно постольку, поскольку пробуждает угрызения совести… (С понятием «диалектика» он, кажется, еще не был знаком.)

Да, он смотрел на отцовский рабочий алтарь и находил, что должен стать европейцем. Человеком-в-чистой-рубашке! Должен заняться физкультурой, усерднее прежнего играть в теннис; фу! какой позор — ногти обкусаны и кожицей заросли у основания…

Так что перед отцовским чертежным столом, у колыбели будущих строений (наверняка не таких, как тот ужасный дом за окном!) один длинноногий прыщеватый полумужчина-полумальчик дал клятву верности европейскому духу: не осквернять больше Черни!

И он действительно стал делать по утрам зарядку, включил в программу холодные водные процедуры — подлинное мучение для изнеженного молодого человека. Из теплой постели, с простынок, на которых, кстати сказать, уже появлялись порой постыдные влажные пятна, поблескивавшие при высыхании, следовало выскочить одним махом, чтобы противопоставить восточному идеалу ничегонеделания (он читал об этом: у них была хорошая домашняя библиотека) спартански-западническую самозакалку. Для увлекающегося греховно-сладостными медитациями юноши постель была как бы частью его раковины, выбираться из которой противно и очень мучительно. Однако он не сдавался! Кто не в силах подчиниться самому себе, тот и другими командовать не сможет! Вот о чем мы помышляли…

И на корте молодой человек появлялся все чаще. Он бился над своими пока еще хлипкими ударами справа и слева (последние по старой памяти называли back-hand'ами, пережитки капитализма в послевоенные годы были весьма живучи) перед деревянным щитом, который отражал мячи с досаждающей коррекцией; такую тренировку именовали игрой у стенки. Кортов не хватало, на них далеко не всегда можно было попасть.

Примеров для подражания юноша, стремившийся к физической и духовной гармонии, имел достаточно, хотя теннисистов можно было строго разделить на две группы. В первую, конечно, входили первоклассные игроки, настоящие теннисные асы, которые менее чем с тремя ракетками на площадки не приходили. Вместе с отечественными ракетками «Динамо» они непременно прихватывали с собой хотя бы одну ракетку фирмы «Данлоп». И на каждый сет брали новенькие белоснежные мячи. Мальчик с открытым ртом следил за блестящими ударами знаменитостей, которые выполнялись как бы между прочим, без какого-либо внешнего напряжения. Что-то говорило юноше — ты до такого уровня никогда не дойдешь…

Однако постепенно в нем крепло уважение к джентльменам (а как ты еще их назовешь?) среднего и пожилого возраста, которые сначала казались ему комичными. Эти архитекторы, музыканты, инженеры, директора, врачи составляли тогдашнюю теннисную элиту, являлись лидерами так называемого Теннисного клуба. Они не слишком заботились о классе игры, не корячились из последних сил, ни в коем случае не унижались до стиля, находившегося в противоречии с fair play[11]. Одевались джентльмены не совсем обычно — в обязательном порядке носили белые брюки. Впрочем, совсем белыми им, кажется, быть не полагалось, больше почитался некий блеклый, молочный, бежеватый тон, под цвет слоновой кости. Были среди игроков знакомые отца, в частности, один архитектор, ставший для молодого человека идеалом джентльмена. Он носил особенно «выдержанные» бежевато-белые брюки, особенно белые носки грубой шерсти, слегка прихрамывал, что вовсе не мешало ему играть, даже присовокупляло некоторую элегантность. И еще молодой человек приметил, что перед выходом на корт архитектор закладывал за щеку зеленую холодящую конфетку. Мятные конфетки он держал в оригинальной жестяной коробочке.

И еще были господа постарше, перевалившие за шестой десяток. Их удары заметно отличались от ударов игроков младшего поколения и явно носили печать начала века: удары справа выполнялись особенно яростно, а когда они подавали, кое-кто вспоминал о Большом Билле Тилдене и о разных вариантах американской крученой подачи. В раздевалке или в душе они говорили о диете и избыточном весе. Два пожилых господина горячо дискутировали о предстательной железе, очевидно недуге весьма изысканном, и юноша, понимая, что старости все равно не избежать, сам не прочь был пострадать от этой рафинированной болезни.

Если не первой ракеткой, то уж солидным игроком я должен стать, ставил он перед собой цель. Может быть, в стремлении к такого рода идеалу тоже было примирение с неизбежностью, поскольку он обычно проигрывал своим двужильным сверстникам, у которых мячи были лысые, струны на ракетках то и дело лопались, чему они, впрочем, не придавали ни малейшего значения. Причем проигрывал с разгромным счетом! Самый уважаемый тренер Крее в упор не видел молодого человека, как бы тот ни изощрялся у него на глазах.

Однако в ту пору, именно тогда, когда молодой человек упорно стремился к идеалу солидности, к спортивному образцу в его европейском виде, он вдруг перестал понимать своего отца: тот начал посматривать на сына как-то саркастически и с ухмылкой, словно бы посмеиваясь над ним про себя. Почему?

Более того — отец стал прибегать (конечно, не на кортах) буквально к дьявольским козням, чтобы уязвить достоинство молодого человека. На дороге, ведущей к джентльменской идее возвышенности, всё чаще стали опускать бело-красный шлагбаум. Почему? Но прежде всего несколько примеров.

Не следует забывать, что во время войны во всем ощущалась нехватка и прежде всего, конечно, в продуктах. Теннисный клуб уподобился бездонной яме, прорве, и само собой, джентльменам пришлось затягивать пояса на своих кремовых брюках, чтобы удержаться на плаву. Они шли на это, ибо иллюзии способствовали сохранению собственного достоинства.

Родители мальчика в основном перебивались продуктами, поступавшими с дедушкиного хутора. По субботам отец уезжал в деревню, а в воскресенье возвращался с разнообразными съестными припасами, правда, не бог весть какими, но среди прочего почти всегда оказывался мешок картофеля. Машин в то время почти не было, у вокзала свои услуги предлагали перевозчики с тележками. Отец прибегал к их помощи, поскольку на собственном горбу не мог донести такую тяжесть, тем более что жили они далеко от станции.

Однако в один прекрасный, нет, в один премерзкий субботний день юноша, священнодействовавший перед зеркалом над недавно вошедшим в моду узлом галстука, услышал странный грохот, доносившийся с улицы. Он подошел к окну и увидел, что отец, человек, пробудивший в нем так называемые европейские идеалы и вроде бы презиравший восточный асимметричный лад, толкает перед собой дерьмовую тележку, цельнодеревянную, кричаще-оранжевую, цвета карбункула! Колеса и те деревянные, точно донышки бочки, забранные железным ободом. Каждый метр, пройденный по булыжной мостовой, производил такой треск, словно разряжали полный диск автомата. А сам отец торжествовал, не в силах скрыть улыбку. И стыда ни в одном глазу!

Мальчик сразу же понял, что завтра ему предстоит взойти с этой тележкой на Голгофу. Ему придется встречать отца на вокзале. И он потащится под адскую дробь колес, сгорбившись за тележкой точно бедный азиатский кули. И непременно напорется по дороге на какую-нибудь девушку, свою знакомую по танцевальным курсам… Кстати, танцы тоже входили в программу самосовершенствования, поскольку кто-то изрек, что солидный человек должен хорошо танцевать, играть в теннис и в бридж. Сюда же относились умение водить машину и стрелковый спорт (вероятно, на случай дуэли). Впрочем, эти два показателя мужества в послевоенные годы, разумеется, совершенствовать было затруднительно. Хотя теперь вместо автомобиля открывается возможность «водить» тележку…

Так и произошло.

Лукаво, несколько по-швейковски улыбаясь, досточтимый папаша сообщил, что завтра первенцу представляется удобный случай внести свой вклад в хозяйственную жизнь семейства — пусть встречает его в семь часов вечера на станции!

— Отныне тележка наша. Не правда ли, замечательная! Когда мальчик, криво усмехнувшись, спросил, неужели отец

и впрямь не смог купить двуколку на резиновом ходу (ему очень хотелось найти самое уничижительное выражение, но разве мыслимо слово «тяготнее» тележки!), отец сказал, что шины частенько спускают и, может быть, парню будет неловко где-нибудь на улице, на глазах миловидной девушки, приседать и подкачивать колеса… Так что всё до мелочей было продумано, ход его мыслей заранее предугадан! Но во имя чего? И вообще, кажется, отцу доставляло удовольствие по всякому поводу ставить мальчика, вернее уже молодого человека, в неловкое положение, всячески досаждать ему, и при этом сам отец напрочь утрачивал чувство стыда, опускался буквально до нарочитого хамства, находившегося в кричащем противоречии с его собственным «я». Как будто это не ему принадлежали циркули в бархатной колыбельке, корпоративная шапочка на стене и хорошая, очень хорошая библиотека.

Иногда мальчику приходилось вместе с отцом отправляться на дровяной склад; в подобном случае отец с явным удовольствием натягивал на себя безобразные тренировочные штаны, требовал того же от мальчика и в довершение совал ему в руки пилу, которая ни разу не потребовалась, поскольку они шли покупать дрова, а не пилить! Особенно отчетливо Эн. Эл. помнит одну позорную поездку в трамвае, когда напротив них сидели «истинный джентльмен» (в точности такой, каким на нескольких фотографиях в семейном альбоме запечатлен отец, кое-где даже во фраке) и дама в изящном летнем платье с крупными цветами.

— Ох ты!.. Смотри, какое красивое платье на этой женщине! Сплошь розы! И какие прекрасные! Во сколько же оно обошлось!.. — Отец изумлялся так громко, что в вагоне все слышали. Несчастный молодой человек с никчемной пилой в руке толкнул отца локтем и буквально залился краской. Господи, с каким презрением взглянула на них эта дама! Мальчик готов был публично объявить, что и они не такие замухрышки, какими сейчас выглядят, что у отца высшее образование, а сам он играет в теннис, порой отправив за щеку мятную конфетку наподобие одного известного архитектора. Однако ему пришлось томиться и ждать, потупив взор, до самого дровяного склада, где они уже не будут белыми воронами.

Отцу вообще нравилось порой подделываться под простачка. В те годы было принято проводить после работы ужасно серьезные лекции с обязательной на них явкой. Когда слушателям докладывали о тяжкой доле негров в джунглях капитала и провозгласили — «один человек ничем не хуже другого», отец будто бы поднял руку (об этом зашла речь как-то на вечеринке у них дома) и попросил слова. «Совершенно правильно!» — подольстился отец к лектору и добавил от себя, мол, на его взгляд, один человек иногда может быть чем-то лучше другого! На него якобы очень пристально посмотрели с трибуны, а отец одарил лектора самой простодушной и верноподданической улыбкой.

Да! Отец был не лыком шит, и юноша до тех пор не мог разобраться в его закидонах, понять его намерения, пока не заметил, что он забывает на столе то одну, то другую отверстую книгу — Фейхтвангера, Генриха Манна и бог знает кого еще. В этих книгах, открытых на нужной странице, повествовалось или об унижении Генриха Четвертого в связи с Варфоломеевской ночью, или о еврее Иосифе Флавии, который вместе с римлянами вынужден наблюдать за разрушением храма в Иерусалиме. Осмеянные, уязвленные великие люди в тех ситуациях, когда трудно остаться великими. И тут молодой человек, конечно, понял, на что отец намекает: ему хотят преподать разницу между формой и содержанием, между чем-то действительным и чем-то лицедейским. Но ведь это шито белыми нитками — юноше даже стало не по себе.

Однако несмотря на все это, дабы положить конец нетерпимым выходкам отца, мальчик пришел к достаточно остроумному решению. Когда он в очередной воскресный день притащился к вокзалу с мерзкой двуколкой цвета карбункула, на ее оглоблях красовались розовые бантики из широкой шелковой ленты… Отец в глубоком раздумье уставился на мальчика, а тот улыбался любезно, невинно и лукаво. (Кто знает, может быть, такая же улыбка играла на его лице, когда он предавался музыкальным излишествам.) Отец ничего не сказал, усмехнулся, и молодому человеку показалось, что на сей раз неловко стало старшему европейцу.

Как отец относился к политике? Он не любил распространяться на эту тему. По вечерам он занимался верховой ездой, высшей математикой и теорией каких-то пленок. Над отцом отца, то есть над дедушкой мальчика, нависла опасность, затем отпавшая (его чуть было не признали кулаком), вполне естественно, это не слишком вдохновляло отца. Один лишь раз он сказал нечто такое, что крепко запало в голову юноши: на свете достаточно много интересного, и интеллигентный человек сумеет устроить свою жизнь так, чтобы не заострять внимания на общественных течениях, господствующих в настоящее время.

Не следует забывать, что время было суровое — конец сороковых годов.

Как бы всё сложилось в дальнейшем, Эн. Эл. не знает, поскольку вскоре отца унес неожиданный инсульт.

Эн. Эл. помнит его в гробу, в темном костюме и с удивительной улыбкой, застывшей на устах, — казалось, он что-то существенное уносит с собой. Слишком рано умер отец, чтобы Эн. Эл. мог понять его до конца.

Однако же следует повернуть немного вспять, к тому времени, когда еще был жив отец. Надо ведь рассказать и о «первых мужеских чувствах», хотя, конечно, насколько они мужеские, вопрос весьма спорный, и все-таки его сознанием и подсознанием завладевала женщина.

7

Как упоминалось, для существа лежебокого, в некотором роде склонного к лени, не столь уж легко и приятно заниматься физзарядкой и водными процедурами, но с этим как-то обошлось, тем более что к холодной струе, попадавшей в теплую со сна пупочную впадину и заставлявшей тело содрогаться и протестовать, можно было относиться как к некоему мазохистскому наслаждению. Хотя наружную оболочку драили и отмывали дерзкой мочалкой и лихими окатываниями, с нутряным дело обстояло сложнее. Туда, в застенки подсознания, проникнуть далеко не просто — н-да, если свою греховную плоть истязать подобно монахам, повесить на шею пудовую цепь, хлестать себя нещадно, может быть, успех и будет обеспечен, но — хорошенькое дело! — ведь тут отдает средневековьем, что совершенно чуждо европейскому духу, стремящемуся к свету.

(Кажется, «вопросы европеизма» требуют небольшого отступления, краткого пояснения, дабы не бросить тень на воспитательные принципы отца.

Однажды под вечер молодой человек листал большой, богато иллюстрированный альбом по античному искусству. Поскольку греческое и римское искусство в эпоху ренессанса обрело новую славу и благодаря чистоте своих форм находилось в полном ладу с упомянутым выше «принципом Черни», юноша усердно старался восхититься одной из прекрасных круглогрудых дев Праксителя. Однако та нисколько его не вдохновляла. Оставляла холодным как холодный мрамор, из которого была изваяна. И юноша счел нужным сказать отцу, что ему никак не удается воспламениться античностью — естественно, в «эстетическом смысле», тут же уточнил он. Во всяком случае, индуистский Шива и выкопанная где-то в Кноссе древняя Венера лично на него производят заметно большое впечатление. Художественное, естественно.

Отец тут же сообразил, на что сын намекает, и объяснил ему, слегка запинаясь и подбирая слова, что сорвавшееся некогда с языка понятие «европеец» вовсе не означает исключительно сосредоточенности на культуре Европы и только глупый и спесивый человек пренебрегает Древним Востоком. Он имел в виду оскорбление не только культурных достижений европейского Запада, но вообще всей ойкумены. Конкретные импровизации на темы этюдов маэстро в самом деле были возмутительны именно потому, что пародировали и опошляли обе культуры. Он возражал против скверной, срамной мешанины, не более того. Испытывать радость от пачкотни нездорово, именно болезненная, извращенная тяга к деформации заслуживает осуждения западного рационализма.

Отцу вообще не нравились заумные разглагольствования, он вроде бы стыдился их и во время своей уточняющей тирады повернулся спиной к сыну, несколько обескураженно и вовсе не по-джентльменски засунув большие пальцы за подтяжки, оттягивая и хлопая ими. Архитектор, который во время игры в теннис держал за щекой зеленую конфетку, право, не поступил бы так.

Итак, педагогический эпизод запечатлен и справедливость восстановлена.)

Заглянем глубже, вернее попытаемся проникнуть в те душевные закутки, санитарным состоянием которых мальчик был удовлетворен далеко не полностью. Там жили инстинкты, отнюдь не достойные похвалы — правда, их подавляли, запирали на засовы, но это мало помогало. Они пускали грязновато-белые ростки, смахивающие на картофельные (вовсе не кремово-белые). Говорят, эти ростки, лишенные солнца и хлорофилла, ядовиты, похоже, так оно и есть.

Больше всего сознание молодого претендента на джентльменский и теперь в достаточной степени утонченный европейский образ жизни смущала засевшая в катакомбах подсознания Кристина, или Кристина-клинок, как звали ее односельчане в той самой деревне, покуда все еще анонимной, где школьник проводил свои каникулы.

Что же это была за женщина? — вынуждены мы спросить. Какая скверна в ней таилась, коль скоро из-за нее в молодой душе зрело крайнее недовольство собой? И почему она, вопреки всем усилиям беззащитного юноши, стоявшего на пороге зрелости, донимала его, по крайней мере по ночам?

— Весьма вульгарная женщина, — как-то в присутствии молодого человека сказала о Кристине его мать, чрезвычайно редко выносившая однозначно осуждающие оценки. Еще о Кристине говорили, будто она позорит деревню. А если бы спросили мнение сухотелых тетушек, отличавшихся водянистыми глазами и собиравшихся кучками возле баптистского молельного дома, тех самых, что мечтают о высоком титуле Христовой невесты (ведь Иисуса изображают на рисунках красивым брюнетом, и, надо полагать, все эти тетушки до смерти ему надоели), то непременно услышали бы в ответ, что в этой на вид тридцатилетней женщине цыганского склада сидит сам Вельзевул.

Мужчины в основном относились к Кристине терпимо; разумеется, преимущественно те мужчины, которых можно причислить к греховодникам. Да и вообще Кристина больше ладила с мужчинами, чем с женщинами — вместе с ними у магазина тянула прямо из горлышка пиво и кое-что покрепче, примостившись на деревянном ящике, «отклячив зад», как судачили кумушки. И еще вроде бы Кристина гнала самогон, добавляя в него всякие разные снадобья, сводящие мужиков с ума, известно с какой целью…

Кристина — женщина в соку с низким, несколько хрипловатым голосом, жизнерадостная смуглянка, — конечно, обладающая «дурным глазом», способная наслать любую порчу на ближних своих и на их скотину. Она вполне сошла бы за цыганку, если бы не присущая ей тяжеловесная медлительность. И все же — пусть не по части темперамента — нечто цыганское в ней явно проглядывало, в манере одеваться и особенно в отношении к мылу и мочалке, поскольку она полагала, что вполне достаточно попрыскать на себя одеколоном. Приторно-сладкое облачко клубилось вокруг Кристины, такое чарующе-дурманящее благовоние и впрямь может сбить мужика с пути истинного, увлечь в геенну огненную. Разумеется, наш будущий мужчина не верил в преисподнюю, хотя понятия Добра и Зла все же наличествовали в его сознании как некие основополагающие представления. И его чуткий нюх улавливал их запахи, ибо для него существовали запахи добра и зла — в данном случае можно даже говорить об этике духов.

Кристина на протяжении нескольких лет возбуждала в молодом человеке (собственно, когда это началось, он еще был мальчиком) определенное беспокойство, волнение, некий неосознанный стыд. Когда он встречал Кристину-грешницу возле магазина или просто на шоссе, он как-то внутренне подбирался, и она, естественно, ощущала это. Поздоровавшись, Кристина умышленно задерживала мальчика, подходила ближе и спрашивала что-нибудь о дедушке или об отце. Чаще всего что-нибудь совершенно несущественное. Сама она покачивалась взад-вперед — была у Кристины такая привычка — и под ее плотно облегающим, тут и там расползающимся по швам, ярко-красным ситцевым платьем слегка колыхалось тело, какое-то особенно плотское тело, колыхалось, насколько позволяло платье. Ее могучие груди, чьи размеры, вероятно, определил сам Вельзевул, не желали умещаться в лифе и каждую минуту грозили выскочить на белый свет. Вот именно выскочить.

При каждой встрече эта полная, не водянисто-толстого, а скорее атлетического сложения женщина впивалась в мальчика карими глазами, смотрела на него, усмехаясь и медленно покачиваясь, вполне очевидно, даже не ожидая ответа на свой вопрос. Мальчик, старавшийся стоять прямо в витавшем над Кристиной, кружившем голову благовонном облачке, буквально попадал в беду — ему хотелось отвести глаза, потупить взор, что было не совсем прилично, на что требовалось еще больше смелости: Кристина, собираясь в магазин, обычно надевала растоптанные туфли, которые русские называют лодочками, и непременно шелковые чулки. На чулках всегда были спущенные петли, как будто тонкое плетение не выдерживало высокого давления икр. Белые полоски на темных чулках, подчас шириной в ленточного глиста, шли от самых туфель вверх и исчезали… ох, об этом страшно подумать, хотя и думать тут особенно не о чем. Да, потупить взор мальчик не смел, потому что ленты-глисты грозили перехватить дыхание. Да и что можно ответить на вопрос: «и какое же сегодня настроение у нашего вольного господина?» Кристина всякий раз называла его вольным господином.

— Может, придешь пособить Кристине сено приминать? — спрашивала эта вульгарная (так уж мать определила), порочная, отталкивающая, но вместе с тем самым странным образом притягивающая и околдовывающая женщина. — Мне помощь нужна, я ведь полуодинокий человек…

В подобных случаях мальчик отвечал запинаясь, что его ждут неотложные дела.

— Ну, как-нибудь в другой раз придешь, — рокотала Кристина своим воркующим контральто.

О Кристининых сеноприминаниях немало злословили в деревне. Происходили они в основном вечером и ночью, порой в них принимали участие сразу несколько мужиков. Якобы меньшее число помощников Кристину не удовлетворяло.

Теперь насчет полуодинокого человека.

Она и впрямь была полуодинокой, поскольку под одной с ней крышей жил злополучный мужичишка, заикавшийся и редко просыхавший. Своему Юхану Кристина якобы тоже разрешала участвовать в сеноприминаниях, даже будто бы требовала, чтобы муж был на месте, однако при групповых приминаниях ему будто бы отводилась роль наблюдателя.

А на следующий день муж будто бы получал от Кристины трепку. В деревне ничего необычного не видели в том, что иная баба побойчее охаживала своего окосевшего мужика по горбу, хотя чаще случалось наоборот, но у себя в доме Кристина вроде бы завела свои порядки. Такие, что односельчане только руками разводили. Муж якобы не возражал против экзекуции, сам снимал портки и растягивался на лавке, легонько вереща от боли и — куда уж хуже! — от наслаждения. А Кристина орудовала можжевеловым прутом, сверкая белками будто ведьма. Кто знает, насколько россказни соответствовали действительности. Только будто бы не один и не два человека это видели, подглядывая под окном. От мужичонки, который ни с чем иным кроме плетения корзин (их-то он и впрямь делал хорошо, да ведь дело это стариковское) не мог справиться и которого Кристина, по всей вероятности, держала в доме для удовлетворения своей порочной страсти, не было никакой помощи по хозяйству. Кристина и мужскую работу вершила сама, даже такую работу, с которой не всякий мужик справится. О такой работе говорили шепотом, при этом у женщин, особенно у святош и богомолок, странно горели глаза. Одно уж холощение поросят, на их взгляд, было делом несообразным и мерзопакостным, а ведь Кристина этим отнюдь не ограничивалась. У нее был необыкновенно длинный и острый нож, чтобы колоть свиней, и она орудовала им с превеликим удовольствием — правда, поначалу только в своей деревне. Задача ее Юхана-коротышки заключалась в том, чтобы держать бедную жертву за ноги. Ему приходилось одному справляться с нелегким делом, на которое обычно требовалось несколько мужиков. Бедняга Юхан барахтался со свиньей на загаженной соломенной подстилке, а Кристина между тем стояла поодаль как злая королева (мальчик прекрасно себе это представлял), покачивалась туда-сюда, зажав в руке серебром сверкавший нож, прескверным образом посмеиваясь, и упивалась тем, как у ее ног подсобник из последних сил мечется в навозе. Не скоро он справлялся со своей обязанностью, и уж тогда Кристина приступала к завершающей операции…

Когда кололи свинью на дедушкином хуторе, мальчик на полдня убегал в лес. У него не хватало смелости присутствовать при этом жутком событии, да ему и не разрешили бы. Мальчику приходилось уходить со своей корзиночкой для ягод как можно дальше, чтобы не слышать предсмертных визгов свиньи, летевших вдогонку. Какие же все-таки люди изверги, размышлял мальчик, вообще-то никогда не отказывавшийся от свиной отбивной. Библия трактует смерть как кару за грехи, но разве сыщешь на белом свете животное более добродетельное и далекое от греха, чем свинья: истово, не давая себе передышки трудится она, поглощая мешанки, не гонится за личной выгодой, не нарушает норм морали. Свиньи — праведницы, ударницы по части привесов, но и это нас не останавливает!

Да, мальчик не выносил поросячьего визга, затыкал уши пальцами. Красиво ли он поступал? Отнюдь, размышлял мальчик, особенно если рассматривать его поступок с точки зрения свиньи. Ведь затыкая уши, он поступает своекорыстно, поскольку даже настроения своего не позволяет испортить несчастному животному, совершенно ничем не желая поступиться за удовольствие отведать карбоната. И нечего уповать на свою душевную тонкость — явление в общем-то со знаком минус. Вот такие дела!

Еще несколько слов на ту же неприятную тему.

Под рукой или под ножом Кристины свиньи почему-то вопили удивительно долго, чуть ли не полдня. Может, она живую скотину полосует на кусочки, терялись в догадках бабы, а мальчик склонялся к предположению, что Кристина, по-видимому, услаждается самим процессом убийства. Это предположение окончательно выбивало из колеи формирующуюся человеческую душу. Он осуждал жестокость живодера в юбке. «Когда-нибудь отольются ей все свинкины слезки!» — утешал себя мальчик, однако как бы там ни было, Кристина продолжала являться ему в сновидениях и, что самое удивительное и самое ужасное, в таких положениях и позах (не будем, пожалуй, вдаваться в подробности), где ее должна была бы заменить хотя бы та же круглогрудая прелестница Праксителя. Половозрелый юноша с тонкой душевной организацией осыпал себя градом упреков, но легче ему не становилось.

Он шагал к магазину и его пагубное «я» пребывало в надежде вновь повстречаться с парящей в благовонном облачке Кристиной, а как-то раз он даже пустился через кусты, не зная, куда деть глаза, и не в силах унять колотящегося сердца, лишь бы их пути пересеклись. И ждал, пытаясь скрыть одышку, очередного вопроса: как поживает наш вольный господин…

У него ведь было много знакомых девушек, хотя бы с танцевальных курсов. Почти все они своей чистотой, опрятностью, благовоспитанностью да и красотой тоже превосходили эту непристойную, невероятно старую для его возраста женщину, однако горожанки блекли и тускнели по сравнению с Кристиной, откатывались на задний план, в положение статисток. В том числе и Нелли-Инес, дочь близкого отцовского друга, которую по просьбе родителей ему иногда приходилось сопровождать на каток, дабы девушку не обидели хулиганы.

Нелли-Инес — нежный, хрупкий ангелочек, молчаливая барышня, которая или вышивала, или зубрила, — на каток ее пускали редко, да уж, зубрила она по-черному, потому что была туповата, особенно по математике, совсем ей не дававшейся. Молодому человеку и тут приходилось ей помогать. Аккуратно положив белые пальчики на край стола, как того требовали правила хорошего тона, девушка выслушивала объяснения по части решения кубических уравнений, выслушивала, мученически улыбаясь и ни бельмеса не понимая. В торжественных случаях Нелли-Инес делала холодную завивку, или папильотки, или как это у них называется, надевала невинно-синенькое платьице и белые туфельки. На едва намечавшейся груди у нее поблескивала серебряная брошка в виде суденышка викингов. Да, белый и синий были любимыми цветами этой благовоспитанной девушки из хорошей семьи. Они, эти цветы, хорошо гармонировали с ее светлыми волосами и анемией. Малокровие у бедняжки Нелли было от печеночной двуустки.

Печеночная двуустка — болезнь, как все прочие болезни, только лучше бы молодым людям о ней вообще не знать: всякий раз, встречая Нелли-Инес, он прежде всего вспоминал о печеночных двуустках. О, какие же невинные существа печеночные двуустки по сравнению со сверкающим ножом, но как ни странно, они омрачали отношения молодого человека с девушкой гораздо больше, чем страшное орудие смерти. Где тут логика? — спрашивал он сам себя. Не было тут никакой логики. Абсолютно никакой. О Нелли-Инес он думал с определенным снисходительно-ироническим сочувствием. Да, если вообще о ней думал, а с Кристиной у него возникала масса проблем, которые с определенными оговорками, пожалуй, можно назвать философскими. В связи с Кристиной возникали вопросы Добра и Зла, и молодой мыслитель впервые столкнулся со странной относительностью этики.

Сердце подсказывает нам, что если кто-то получает удовольствие от убийства, то это действительно плохой человек. Безоговорочно плохой. Однако юноша как-то наткнулся на тоненькую, заставившую его глубоко задуматься книжечку стихов в прозе, автором которых был француз Шарль Бодлер, образцовым поведением в жизни, как он слышал, не отличавшийся. Молодой человек обнаружил в ней стихотворение, в котором утверждалось, что самые скверные и самые бессмысленные из всех скверных поступков те, когда обе стороны не добиваются выгоды, — поступки, совершенные без умысла! Вот ведь до чего и то ничего! Голос сердца вопиет против подобной точки зрения: я заехал нечаянно тебе палкой по голове и это, оказывается, хуже, чем стукнуть намеренно?!. Однако уголовный кодекс — сухой, избегающий эмоций свод статей — в данном случае находится в полном согласии с совестью и считает предумышленные деяния особенно предосудительными. Но, если подумать, циничному французу не откажешь в логике: поступок не доставил выгоды или радости ни одной из сторон — следовательно, тут, как и над преступлением, повисают два явных знака минус. Если же деяние было умышленное, в астральном времени-пространстве или просто в извечной приходно-расходной книге свершенных деяний, сохраняется одна величина со знаком минус и вторая со знаком плюс: пришиб тебя и завладел твоими деньгами или по крайней мере получил удовольствие… А плюс и минус могут обратиться в нуль, и тогда с точки зрения стороннего наблюдателя как бы ничего существенного вообще не произошло. Какая-то непроглядная софистика крылась за такими рассуждениями, и молодая душа восставала против подобной злой логики. Однако эти построения, опирающиеся, как подсказывал голос сердца, на песок, а не на гранит, невозможно было так просто пошатнуть. А если и можно, то результат получается эгоистичный и корыстный: мы осуждаем другого за нанесение телесных повреждений — в особенности умышленных — именно потому, что сами не хотим схлопотать дрючком по голове. Явная корысть! Во всяком случае достойным такое обоснование не назовешь.

Что касается подлинного преступления, то о нем, пожалуй, еще можно составить собственное мнение, пусть смутное, пусть не совсем ясное, но все оказывается значительно сложнее, когда сталкиваешься с неприглядным, но неизбежным актом: некрасиво закалывать и сжирать симпатичную свинку, которая к тому же всеядна, как и мы. А брюхо требует… Выходит, оно повелевает этикой! И дальше проблема становится все мрачнее, запутывается безнадежно. Нам хочется кушать, и если некая Кристина делает эту неприятную работу с удовольствием, что же тут, собственно, такого? Ведь согласно бодлеровской системе плюс-минус, все в полном порядке; чего ради обвинять греховную Кристину с ее грудями, норовящими выпрыгнуть из лифа, если вдруг ее охватывает сладкий трепет, когда она заносит нож, охватывает сладкий трепет и бежит по хребту, по подвязкам, наверняка замызганным, и по чулкам со спущенными петлями, и если при этом глаза ее сверкают?

Конечно, это ужасно (к сожалению, чуточку чарующе тоже), однако в уже упоминавшиеся гроссбухи вечности все-таки заносится одна позитивная эмоция, одно деяние, прекрасно тонизирующее исполнителя.

Если пойти еще дальше, разум вынужден будет окончательно капитулировать.

Должны ли мы считать мясника, который с радостью делает свою нечистую и нелегкую работу, у которого, так сказать, «работа спорится под свист» (как поют семь гномов), хуже его коллеги, кто орудует ножом с полным отвращением и со слезами на глазах? Должны ли мы осуждать крысолова, который выполняет свое весьма необходимое, хотя с общественной точки зрения не очень-то престижное дело, с энтузиазмом подлинного передовика производства, так что впору заносить его на Доску почета? Во всяком случае, Маяковский писал, что в нашей стране «все работы хороши, выбирай на вкус!»

Да, такие вот мысли не давали покоя молодому человеку, причем он вовсе себя не оправдывал. Отнюдь! Он безо всякой пощады осуждал как Кристину, так и самого себя. Конечно, такие мысли не шевелились в его черепушке, когда он наподобие лягушонка замирал под змеиным взглядом, где уж там! Там он ощущал сладостную дрожь, пробегавшую по спине, и ждал вопроса о самочувствии вольного господина. Об осуждении можно было думать только на почтительном расстоянии от источника опасности, однако беспощадное суждение непременно следовало вынести, иначе… иначе молодой искатель ойкуменистической идеи уподобился бы в духовном плане… страшно сказать! — злосчастному Юхану, вязавшему красивые корзины. Кстати, уж не являлось ли зверское полосование мастера ивовой лозы действием с двумя знаками плюс?! И ведь, оправдывая Кристину, недолго докатиться до оправдания отличившихся на поприще истязаний в концентрационных лагерях. Нет уж. Где-то должен быть рубеж! Но где? Мальчик вовсе не собирался признавать достойным уважения ижорца Колю, который был специалистом своего дела, если Кристину считать любительницей. Он холостил жеребцов, резал любых домашних животных и сдирал с них шкуру. От этого мужика не порочным духом веяло, а несло дешевым самогоном, о котором говорится — слона с ног свалит — и который стал его профессиональным напитком. Коля ходил с хутора на хутор в своей засаленной кепчонке, выполняя свои экзекуторские обязанности. На вид был туп непроходимо, и молодой человек ни минуты не сомневался, что Коля жахнет быка обухом по лбу, даже глазом не моргнув. Узколобый гориллоподобный мужик. Натуральный живодер. Хотя по всем законам совести его следовало бы поставить много выше Кристины, но как ты пустое место, круглый нуль поставишь кому-нибудь в пример?

Истина в нашем мире весьма и весьма относительна, или релятивна. (Ее можно бы назвать амбивалентной, но молодой человек этого слова тоже еще не знал.) Однако мы вынуждены признать к его чести, что он никоим образом не хотел капитулировать перед относительностью и не просто пускался в пустопорожние рассуждения, а переживал всем сердцем.

Впрочем, размышлял он тоже достаточно, более чем достаточно. И тут мы приближаемся к тому дню, когда юноше довелось увидеть Кристину в одном из элементов ее предполагаемого тайного промысла прямо и непосредственно. И более явственно, чем на шоссе, ощутить ее запах.

Как-то раз в конце июля Кристина вошла к ним во двор с большой картофельной корзиной, покрытой куском материи и перехваченной бечевкой, — наверняка изделием умельца Юхана.

После обычных «как поживает вольный господин» Кристина поинтересовалась, дома ли кто-нибудь из старших. Отец находился в Таллинне, мать ушла за земляникой, бабушка понесла еду дедушке и другим работникам в луга (у них говорили «на пажить»). Там завершался сенокос.

— Может, вам угри нужны? — спросила Кристина.

— Не знаю… — ответил молодой человек. — По всей вероятности…

— Вот и я так разумею — еще не находился человек, кто бы от угрей отказывался. Я пока оставлю одного побольше. Если хозяева захотят, могут еще штук пять получить. Авось сам тогда заскочишь…

Силы небесные! Да ведь это самые настоящие змеи копошатся в корзине. Перед глазами всплыла одна из гравюр Вийральта в книге Яйка «Вырумааские рассказы». Живых угрей молодой человек до сих пор не видел. Сильная рука Кристины схватила извивающегося угря за скользкое туловище, с гордостью подняла его вверх, словно демонстрируя красивую безделушку, а не этого урода. Мальчик — теперь вместо молодого человека опять был мальчик — буквально остолбенел, точно взглянул на горгону Медузу.

— Ты будто никогда живого угря не видывал… — испуг мальчика рассмешил Кристину.

Мальчик молча кивнул.

Кристина стояла против солнца и казалась очень большой, когда вот так размахивала поднятым угрем и беззвучно смеялась. Этот миг запечатлелся в мозгу молодого человека, как будто его выхватили из быстротекущего времени — Кристина замерла в скульптурной стойке и вместо лица у нее застывшая маска с ощеренным ртом. Именно так дедушкина пластиночная камера, стоявшая на треноге, выхватывала мгновения жизни, которые затем увековечивались в кюветках с химикалиями.

— Куда ты его денешь? Он такой бодрячок, чуть чего смоется и ежели попадет куда посырее, к примеру в низинку, будет жить и уползет обратно в реку. — Кристина немного подумала, потом спросила, нет ли старой ванночки или лохани — она сама вычистит рыбу. — Твоя мать тоже тонкая городская барыня, не станет она возиться с этой пакостью.

— Ну как же — есть лохань, — пробормотал мальчик. — Старая лохань под сараем валяется, на дрова пойдет… — Он не понимал, зачем Кристине понадобилась лохань. Решила пустить в нее угря поплавать, что ли? — Только воду она, наверное, держать не будет…

— Это не важно…

Мальчик провел Кристину к сараю. Как видно, лохань оказалась годной.

— И финка какая-нибудь острая у вас тоже должна быть. Твой дедушка большой мастер. Принеси-ка мне!

Вон до чего дошло! — вздрогнул мальчик. Судьба уготовила ему роль подручного палача. Он переступил с ноги на ногу.

— Финку, значит…

— Во-во. Будь добр, дорогой мой вольный господин, принеси тете Кристине финку или большой нож. (При слове «тете» она как-то странно улыбнулась.)

— Хорошо, я принесу финку или большой нож, — пробормотал мальчик. Это прозвучало как добросовестный афирмативный, или утвердительный, ответ по грамматике.

И он поплелся. Слегка дрожащей рукой взял финку с дедушкиного столярного верстака (так назывался длинный стол для работы по дереву). И еще одну, ибо кто же знает, какой из них сподручнее приканчивать угря. Финки были сверкающие, остро отточенные.

Кристина стояла и ждала. Сквозь старую крытую дранкой крышу тут и там проникали золотистые солнечные лучи как бы прошивая насквозь темноту сарая. Таких длинных и острых лучей, как бы апокалипсических пик было много в роскошной Библии с иллюстрациями Доре. Совсем под другим, вовсе не библейским углом зрения можно было бы сравнить эти светлые полоски со спущенными петлями на чулках Кристины. В Библии подобными лучами, как мечами, орудовали ангелы, а здесь — порочная женщина, чье имя и впрямь брало начало от Христа, а в руке трепетало нечто змееподобное.

— Сойдет та, что побольше. Мы же вместе с тобой, вольный господин, не свинью приканчивать будем. — При словах «вместе с тобой» мальчика опять стала бить дрожь; с опаской протянул он Кристине смертоносный клинок.

— Подойди-ка поближе! Эта тварь живучая. Кишки выпотрошишь, а она все равно норовит утекнуть. В случае чего, поможешь ловить.

Ничего другого мальчику не оставалось, как подойти ближе. Кристина прижала угря к дну лохани, и тут финка сделала длинный разрез по животу, жутко хрустнувшему. В ответ угорь принялся бешено биться, извиваться и дрыгаться. Мальчик с отвращением отстранился, однако видеть все это уголком глаза было еще ужаснее — развернулась отчаянная борьба, но Кристина, как видно, вполне справлялась сама. Впрочем, мальчик все равно не сумел бы ей ничем помочь.

— Ишь ты, нечистая сила! Может, тебе не желательно попасть на обед вольному господину? У-у!.. — И она запустила пригоршню в рыбье брюхо. Вероятно, дарованные Кристине природой необъемные вымена наполовину высунулись из выреза ситцевого платья, когда она склонилась над лоханью, подол приподнялся, обнажив чулки до самого верха, но молодому человеку было совсем не до того. Он едва сдерживал подступившую к горлу тошноту. Запах свежей рыбы мешался с запахом кристининого пота и одеколона — с души воротило от этой пакости, от смердящей плоти.

И еще одна мерзость на дне лохани, буйство непотребных красок: ярко-красной и блекло-розовой, а также карминной и даже мягко переливающейся бледно-синей — невинного нелли-инесиного тона. И то, что такая жуть декорирована в столь нежных тонах, выглядело как-то особенно неприглядно. В тех же цветах пестрели-переливались некоторые религиозные репродукции, выпускавшиеся издательством «Лоодус». Душегубство, расцвеченное всеми цветами радуги, предельно противоестественно! И касается это не только рыбы.

— Принеси две-три старые газеты и воды в каком-нибудь не больно чистом ведре!

Спасительное распоряжение. Молодой человек со слезами отвращения на глазах выскочил из сарая, отбежал немного в сторону и исторгнул из себя нечто желтоватое на листья лопуха. Внутренности его выворачивались наизнанку, будто у несчастного угря на дне лохани. Он постоял немного, едва переводя дух, хватая ртом воздух, и только затем, взяв все, что требовалось и сверх того старую тряпку, потащился в сарай, но не стал там задерживаться, а оставил Кристину с ее рыбиной, все еще продолжавшей извиваться, сам же встал у двери на солнышке.

— У тебя кровинки в лице нет, будто у графского сынка в былые времена, — подковырнула Кристина, и мальчику показалось, что вид у нее ехидно самодовольный. Она тоже тяжело дышала, когда подошла к мальчику и дала волю рукам, скользнувшим по нему — от плеч до бедер, не дальше, сказав при этом:

— Красивым ты мужиком станешь… — Ждала она чего-то? Едва ли. Мальчик вовсе не собирался обмякать в объятиях Кристины: финка со следами внутренностей перерезала кинопленку и та гневно свернулась в моток.

— Ничего, смелость придет с годами, — закончила Кристина-клинок. Не ясно только, следовало эту «смелость» отнести к расправе с угрем или к чему-нибудь еще.

Во всяком случае, кристинина глава в биографии будущего мужика была на сем завершена.

Кристина взяла корзину с оставшимся мерзким живым товаром и направилась к воротам. Молодой человек проводил ее взглядом и пробормотал:

— Фу, какая поганая, отвратная толстуха… — Он сплюнул и добавил: — Весьма и весьма вульгарная особа!

Итак, кристинин период завершился. Тем не менее иной раз ввечеру размышления на те же темы продолжались. И молодой человек пришел к выводу, что достоин презрения больше, нежели Кристина: предаешься срамным слепым страстишкам, а осуществить ничего не решаешься — мечтаешь о похотливом, поганом, пышном теле, даже о крови, графский сынок, а от капельки угрёвой крови тебя тянет блевать! Пошляк! Мерзостный любитель вонючего сыра! Жалкий теоретик порока!

Впрочем, долго ли может дуться на себя молодой человек — должен же он найти оправдание. И он нашел: это не моя среда! Эти потрошители рыбы не достойны меня! Мы совершенно полярны (юноша часто употреблял это слово), и вполне понятно, между двумя противоположностями может возникнуть взаимная тяга, конечно, временная. Древние мудрые народы почитали Вишну, Шиву, Молоха — правда, в этих вещах графский сынок был не очень силен, — но ведь в обожествлении зла есть все-таки нечто своеобразное и достойное внимания. По-видимому, это некий архетип. А что касается взаимного притяжения, юноша припомнил закон Кулона. В конце концов параллели из истории и физики успокоили его.

Однако он делает выводы. Он использует изоляторы и не дает больше проникать в свою сферу носителям отрицательных зарядов. У него иное будущее и иная траектория!

Конечно, ничто человеческое мне не чуждо, — полагал молодой идеалист (вторя классику), а, с другой стороны, всякую оплошность еще во времена Рима признавали свойственной человеку. А ты ведь явно оплошал — вместо рафинированного порока вляпался в плебейское дерьмо. Надеюсь, в будущем ничего подобного с тобой не случится…

И вновь приходило удовлетворение.

Между прочим, теперь малокровная Нелли-Инес со своей домашней коллекцией фарфора и блекло-синим гардеробом виделись в гораздо лучшем свете. (Вот именно, пусть только избавится от печеночной двуустки!) Невелика важность, если она превратится в страдающую мигренями женщину, как ее мать, чьей точной копией она была. Все-таки в этой девушке, которую кидает в дрожь от кубических уравнений, нет ничего вульгарного. Она принадлежит к той же среде, что и он.

Вот именно. На одном из следующих занятий, когда он склонится над девушкой и личико Нелли-Инули побледнеет еще сильнее, а потом пойдет розовыми пятнами, может быть, он осчастливит ее, слегка коснувшись губами прозрачной ушной раковины… Невелика важность, если Нелли-Инес тут же доложит об этом своей выпеченной из того же теста мамочке!

Однако вскоре после пятнадцатилетия с тайными страстями было раз и навсегда покончено. После скарлатины, приключившейся с молодым человеком сравнительно поздно, он долго отсутствовал в школе и вынужден был брать дополнительные уроки, так сказать, поднатаскаться по английскому языку. Одна молодая учительница, лет эдак тридцати (конечно, не из их школы), заодно с английским благосклонно и с большим знанием дела помогла мальчику стать мужчиной. Поднатаскала, так сказать, по слегка расширенной программе.

8

— Что у вас произошло с доктором Фурором? Когда я упомянул о вас, он помрачнел, принял обиженный вид и дал понять, что вы совершенно несносный тип.

Они снова сидели в кабинете доктора Моорица. Снова был вечер, и они хотели продолжить свою партию, но слишком усердная уборщица заметила оставленную на шкафу доску и недолго думая в форсированном темпе закончила игру — сложила фигуры. Позиционное преимущество белых в дебюте открытой партии и скрытые прострелы черных, притаившихся в каталонских лабиринтах — все было ликвидировано в один миг.

— Выходит, доктор Фурор способен принимать обиженный вид. Вот уж никогда не подумал бы. Да ведь он одно сплошное сияние, как медный самовар, он буквально цветет. — И Эн. Эл. продекламировал:

Доктор Юлиус Фурор —

чародей и чудотвор!

— Неужели он так говорит? — удивился доктор Моориц и по обыкновению вздернул свои кустистые брови.

— Нет. Но так говорит все его естество. Я никогда не видел столь жизнерадостного «рубаху-парня». Этот Юлий-Юлиус счастлив безмерно уж одному тому, что он Фурор. Наверняка считает, что Юлий Цезарь ему в подметки не годится.

— Ну-ну… — Это прозвучало сердито, но оценка Эн. Эл. явно развеселила Моорица.

— Когда-то у нас в школе был парень точно такого же типа, мы его звали Недоумком, позже к нему прилипла кличка Жизнерадостный Кретин. Видимо, под влиянием одного американского романа. У него была радостно-розовенькая физиономия, совсем как у куклы из папье-маше. И он всегда был превосходно подстрижен. На майскую демонстрацию приходил с барабаном и бил в него с полным воодушевлением.

— Н-да… Но и сами-то вы та еще штучка. Чего ради вы затеяли спор по поводу «Тоомаса Нипернаади» [12] — кажется, его показывали в клубе?

— Именно так. Юлиус Фурор пустился превозносить великолепную операторскую работу…

— А она того не заслуживала?

— Заслуживала. Просто я не выношу людей, которые распространяются о великолепной операторской работе или о виртуозной технике скрипача — по большей части это профаны. Да что какой-то психолекарь — прошу прощения — знает о таких вещах.

— А вы что знаете?

— Немножко больше. Я все-таки снял несколько фильмов любительской камерой. Порядочно запорол, но далеко не все. Я хотя бы столько смыслю в освещении, чтобы понять, что почти ничего не смыслю, а Юлиус Фурор из тех, кто знает абсолютно все. Кстати, он еще говорил, будто этот фильм значительно укрепил в нем любовь «к нашей маленькой прекрасной родине — Эстонии». Я краснею от подобных славословий, а уж если я краснею, то выхожу из себя. Он это заметил, посмотрел на меня с тревогой и велел принять какие-то таблетки. Жутчайшие таблетки. Я проглотил одну, и словно меня дубинкой по голове жахнули, сперва был совсем как лунатик, а потом дрых как чурка. Когда же очнулся, почувствовал себя так, будто спал в закупоренной бутылке, выставленной на солнце. Во всяком случае, больше я их принимать не собираюсь!

Эн. Эл. пошарил в кармане и вытащил три белых шарика. Он хотел вышвырнуть их в окно, но Карл Моориц остановил его. Посмотрел на таблетки, понюхал их и положил к себе в ящик.

— По-моему, они вам в самом деле не требуются. Я не говорю, что доктор Фурор ошибся, просто он недостаточно основательно знает вас и ваш недуг. Совершенно естественно, поскольку именно мне выпала честь, в каком-то смысле приятная, в каком-то хлопотная, быть вашим лечащим врачом.

Эн. Эл. вздохнул с облегчением, но тут же снова завелся.

— И утром его высокоблагородие Юлий явился и спросил, как я спал и видел ли сны. Я сказал, что спал как чурка и снов не видел… И добавил, что это-то меня и возмущает.

— Почему же?

— Да по какому праву некий Жизнерадостный Кретин («Но-но!» — покачал головой Карл Моориц) лишает меня моих прелестных цветных снов? Если бы я был юристом, то сказал бы, что он покушается на личную собственность!

— Вы видите цветные сны?

— Точно так. Я читал, будто цветные сны видят наркоманы, гении и идиоты, но, осмелюсь предположить, цветные сны видят большинство людей. Только сами того не ведают. Если сон некая проекция действительности, то ведь мы, совершенно естественно, должны воспроизводить ее правильно, хотя бы по форме. Кстати, черно-белые фильмы уже считаются снобистскими. И если, например, Бергман это делает, то с сугубо художественными намерениями.

— Так значит, цветные. В естественных тонах? — проявил интерес Моориц.

— Я бы сказал, они трех сортов. Во-первых, сны абсолютно в тех же тонах, что в жизни, то есть цвета есть, но на них как бы не обращаешь внимания, они как бы само собой разумеющиеся. Затем несколько тонированные цветные сны, если не ошибаюсь, то таким же тонированным был фильм «Мужчина и женщина». Третий тип, может быть, и впрямь не совсем нормальный — нарочито красочный. Ну, нечто вроде переводных картинок, тех, что смачивают и растирают, куда-нибудь прилепив. Ах да! когда-то еще были глянцевые картинки, ангелочки, зайчики и так далее, которые приклеивали на рождественские и пасхальные подарки. Цвет у них ненатуральный и несколько жгучий. Их я вижу реже… Разве это так уж плохо?

— На самом деле утверждают так — гении, наркоманы и хронические алкоголики, но это весьма спорно. Как и многое другое в моей злосчастной науке.

— Прошу прощения, но мне очень нравится ваше выражение «злосчастная наука». Известный нам Юлиус никогда бы так не сказал. Для него все, что относится к духовной жизни человека, кристально ясно. Такой типчик никак не может иметь дело с чем-то мало-мальски сомнительным.

— Вы буквально взъелись на моего коллегу; я и не представлял себе, что вы тоже способны кого-нибудь ненавидеть.

— Ничего не могу поделать, уж очень он напоминает мне того Жизнерадостного Кретина студенческой поры. Говорят, У Фурора пятеро детишек, у Кретина тоже впоследствии было их пять. По воскресеньям они маршировали под предводительством Жизнерадостного папочки в зоосад или шли обозревать какой-нибудь культурно-исторический памятник. Отец на полном серьезе пускался в объяснения, сдабривая их сомнительными шуточками, над которыми дети смеялись хором. — Однажды Эн. Эл. видел эту процессию — она чрезвычайно смахивала на картину Дикса. Кажется, «Sonntagsspaziergang» [13]. И затем амнетик выразил удивление, как это вообще доктор Фурор осмеливается входить в палаты к психам, к настоящим психам.

— Люди его склада, как правило, робостью не страдают, они даже способны на самопожертвование, — задумчиво высказался Карл Моориц и, как выяснилось позже, не ошибся. — А вы презираете его прежде всего, пожалуй, потому, что он относится к вам и к вашему недугу без достаточного уважения … — усмехнулся врач.

Может быть, так оно и было, поскольку возражений не последовало.

— Во всяком случае, я видел сегодня, уже под утро, один сон, и он меня очень рассердил.

Доктор Моориц проявил интерес, и Эн. Эл. рассказал, что во сне к его кровати подошел сияющий Юлиус (у него даже, кажется, был божественный нимб вокруг головы) и сообщил, что Эн. Эл. будет немедленно оказана помощь в его беде. Лабораторные исследования показывают, что нарушен его гормональный баланс, якобы отсюда и все остальное. Однако пусть Эн. Эл. не тревожится, поскольку ему сейчас же сделают операцию по методу доктора Фурора: вырежут одно из яичек. Левое. А если возникнет необходимость, то прибегнут к другому типу оригинальной операции профессора Фурора, которая отличается от первой в основном количественно, то есть удвоенным удалением — специалисты окрестили эту произведшую фурор операцию тотальной кастрацией Юлиуса Фурора.

Карл Моориц не сдержался и рассмеялся, смеялся он тихо и симпатично, с придыханиями.

— Теперь мне понятно, дорогой пациент, теперь понятно … — Он закурил сигарету, вообще он курил редко. — Проблема гормонального баланса и впрямь существует. И в средневековье иногда прибегали к методу Юлиуса Фурора. Вполне возможно, что в исключительных случаях он даже приводил к успеху…

— Так что выжигайте каленым железом и кастрируйте. Весьма вдохновляющие методы. — И Эн. Эл. заметил, что наука доктора Моорица достаточно впечатляющая, ибо инквизиция тоже была впечатляющей. Доктор возразил, что его эта параллель, которую полностью игнорировать, конечно, нельзя и которую скорее следует считать точкой пересечения двух явлений, его она не впечатляет; впрочем, он понимает своего подопечного, так интересно пишущего о некоей Кристине-клинке.

Тут уж Эн. Эл. ощутил необходимость переменить тему и снова заявил, что не позволит никому, особенно же торжествующему Фурору, реквизировать свои сновидения. У каждого советского гражданина есть гарантированное право на неприкосновенность личных снов, декларировал он; наверняка есть, хотя трудно сказать, относятся ли сны к свободе совести, к отправлению религиозных культов или к тайне переписки… Тем не менее они ему необходимы, поскольку во сне может всплыть что-то очень существенное; кстати, уже всплыло — теперь он по меньшей мере на восемьдесят процентов уверен, что получил химическое образование. Он видит во сне реторты и колбы, во всяком случае он был химиком, но, кажется, не в самое последнее время, ибо у него такое впечатление, будто он пришел в это уважаемое лечебное учреждение не прямо от лабораторного стола.

Химию он учил, это вытекает также из того, что одна книга, которую доктор любезно ему предоставил, содержит сведения о психотропных медикаментах, и ее было очень легко читать — структурные формулы не доставляли ему никакого труда.

Тут Эн. Эл. усмехнулся, и лечащий врач, естественно, поинтересовался, по какому поводу? И услышал в ответ, что, приняв то отвратительное снотворное, он выведал у доктора Фурора, что оно относится к соединениям карбромалов. Как видно, Фурор полагал ошеломить его столь замысловатым названием. Но не тут-то было. Он спокойно сообщил доктору, что у него аллергия к гетероциклическим соединениям, где группа NH2 находится в мета-положении и изомеризуется из-за присоединения к нечетному атому углерода… «Рубаха-парень» очень рассердился, хотя и пытался это скрыть. Конечно, утверждение о мета-положении сплошной блеф, впрочем, вполне себя оправдавший, потому что бедняга Юлиус, как видно, полный профан в органической химии. Когда же Эн. Эл. попросил считать себя вполне нормальным человеком, немножко знающим химию, а не ипохондриком, Фурор потешно покраснел, поскольку наверняка причислил Эн. Эл. к этой категории психопатов.

— Ну, теперь я понимаю, — сказал доктор Моориц, — почему мой коллега терпеть вас не может.

— О, вы еще далеко не все знаете. Мы также повздорили по поводу воплощения самого Нипернаади. Когда доктор Фуpop заговорил о создании интересного образа — да, да, кроме операторской работы он счел нужным проанализировать мастерство актера, — Эн. Эл. не в силах был промолчать. Гм, интересный, оригинальный образ? По-моему, весьма шаблонный — человек именно такого типа, надо полагать, не чужд доктору Фурору. И когда оппонент растерялся, Эн. Эл. смело квалифицировал Тоомаса Нипернаади «неустойчивым психопатом».

— Ого! — изумился доктор Моориц.

Тогда Эн. Эл., словно прилежный школьник, декламирующий хорошо заученное стихотворение, пошел шпарить дальше с явным удовольствием:

— Неустойчивого психопата характеризует тяга к переменам и новым впечатлениям, новым условиям, новой обстановке. Неустойчивый психопат не имеет обыкновения долго задерживаться на одном месте, им владеет постоянное желание разъезжать, менять работу и квартиру. Эта тяга вовсе не обязательно связана с трудностями, неприятностями или конфликтами. Даже при самых лучших условиях работы и жительства неустойчивый психопат вскоре пресыщается к ищет чего-нибудь иного… Это я почерпнул из взятой у вас «Судебной психиатрии».

Карл Моориц весьма серьезно посмотрел на Эн. Эл. и спросил, не потому ли его пациент запомнил все это так хорошо, что и сам в известной мере…

— Вполне возможно! — не возражал Эн. Эл. — Надеюсь, мы скоро это выясним. — Затем он вернулся к прежней теме — к разговору с Фурором. Не счел бы правильным почтенный ученый муж, спросил он, накачать Тоомаса Нипернаади транквилизаторами и снотворным? Может быть, таким образом удалось бы избавить Нипернаади от фантасмагорий, в которые тот, как видно, вполне серьезно верит? Может быть, таким образом, удалось бы закалить его волю и вернуть обществу трудолюбивого гражданина? После этих вопросов ученый муж Юлиус рассердился не на шутку, повернулся спиной и ретировался молча. А немного позже, когда Юлиус прогуливался вместе с «тяжелобольными» по двору, сам, конечно, впереди всех, как надутый гусак («Ну, знаете ли!» — вставил доктор Моориц), то, повстречавшись с Эн. Эл., гордо, как и подобает великому Цезарю, оставил его, Эн. Эл., без знаков внимания.

— Так вы полагаете, что вы химик-органик? — спросил позабавившийся и вместе с тем притомившийся психоневролог. — Может быть, это приведет нас к цели уже через несколько дней. Вам примерно сорок пять, плюс-минус два года. Мы можем справиться в Тартуском университете и в Таллиннском политехническом институте, кто… в начале шестидесятых годов окончил эти вузы. Можем также запросить список исключенных.

— Не думаю, чтобы меня исключали. И я почему-то уверен, что учился все-таки в Таллинне.

— Почему? — последовал вопрос.

И Эн. Эл. сказал, что у него такое впечатление, будто он никогда не жил в общежитии, а всегда дома. Никуда не денешься — он индивидуалист, предпочитающий обособленность. А с другой стороны, у него такое впечатление (он только вчера пришел к этому выводу), что он родился в Таллинне и даже, наверное, поблизости от этой «психоакадемии». Ему чертовски знакома территория больницы. Когда-то он вон там вон гонял в футбол и даже к покойницкой подходил.

— К покойницкой?

— Ведь тот зеленый сарайчик, одноэтажное деревянное здание возле главных ворот, покойницкая?

Доктор Моориц кивнул.

И бедняжке опять пришлось выслушивать то, что, очевидно, не соответствовало его вкусу. Эн. Эл. упомянул, что давным-давно, еще во времена начальной школы, он порой шатался по территории больницы и даже заглядывал в окна. Заметив сердитый взгляд доктора Моорица, Эн. Эл. мягко добавил, что подобный интерес не следует осуждать, что и сам доктор наверняка еще в детстве испытывал интерес к тому, что позже стало его призванием…

С языка духолекаря сорвалось какое-то забористое словечко, но он тут же подал знак продолжать.

Один одноклассник Эн. Эл., в те годы, конечно, мальчика, кажется, даже жил на территории больницы. Весьма возможно, что мать одноклассника работала здесь, вероятно, санитаркой или сестрой, потому что отца у него не было и жили они довольно бедно. Н-да, бедный паренек, насколько помнится, весьма посредственный, не блиставший умом ученик, хорошо знал здешнюю обстановку, и они как-то решили заглянуть в покойницкую, хотя и располагавшуюся на первом этаже, но с довольно высокими окнами. Одноклассник туда уже заглядывал и сказал, что на столе лежит мертвяк, жуть как его напугавший: дескать, упокойничек без черепушки — то ли ее вскрыли, то ли ее кто-то снес — и здорово смахивает на консервную банку (прошу прощения!). Ребят ведь интересуют такие вещи. Обалденно и потрясно…

Когда же они, привстав на цыпочки, заглянули в окно, того мертвеца уже не было, его куда-то унесли, зато они увидели другого. У него ступни торчали из-под белой простыни. Такие желтые-желтые, следует заметить во славу истины. И его приятель, флегматичный парень, даже улыбнуться себе лишний раз не позволявший, вдруг захихикал и признался, что его подмывает «малость пощекотать ноготком подошву упокойничка». Он, Эн. Эл., никак не ожидал от туповатого парня столь странной прихоти и после этого стал внимательно к нему приглядываться.

— Фу! — проронил доктор Моориц.

Конечно, признался Эн. Эл., воспоминание малоэстетичное и не слишком привлекательное, но он привел его исключительно потому, что сам собой напрашивается вывод — в отрочестве он жил где-нибудь неподалеку. Кажется, именно такие воспоминания от него и ждут.

— Да вы просто скабрезный, мелочно скабрезный тип. Господи, у меня порой такое чувство, что лучше бы в вашей памяти вообще ничего не всплывало. Это же поганая помойка. Кому и с какой стати нужно в ней копаться?

Несколько приниженно, но с явным лукавством Эн. Эл. заметил, что не возражает и далее заглядывать в свое прошлое, оно, как и сновидения, его личное достояние. Каким бы оно ни было, мы как-нибудь стерпим…

— Сыграем партишку, что ли? — хмуро спросил доктор и после утвердительного кивка Эн. Эл. поставил доску на стол. — На сей раз у вас белые. За вами право первого хода и инициатива, если только вы соблаговолите ею воспользоваться.

После активного хода Эн. Эл. от короля доктор как-то недоверчиво повел головой — да неужели? Однако, когда вслед за обоюдным развитием королевских коней белые не вывели королевского слона на пятую горизонталь, что указало бы на острое испанское начало, а пошли конем от ферзя, разыгрывая дебют четырех коней, доктор снова нахмурился.

— Тоска по симметрии, недостаток смелости, — прокомментировал он. — Зеркальное расположение фигур…

На это Эн. Эл. заметил, что прежде не имел представления, до какого беспокойства может довести полная симметрия, воздействуя более угрожающе, чем предумышленная асимметричность. Он поведал, что после их прошлой партии, которая, к сожалению, осталась неоконченной, он встретился в коридоре с человеком, считающим себя Ботвинником. Он собрался было добавить, что, по правде сказать, тот выдает себя за Ботвинника лишь потому, чтобы его не принимали за Эйве, и что у того есть гриб, тайный гриб… как вдруг им овладело некое чувство, которое, пожалуй, можно было бы назвать психосолидарностью, и промолчал. Вместо этого он сказал, что его испугал вид случайно встреченного человека и он только потом сообразил по какой причине — лошадиная физиономия этого своеобразного субъекта была совершенно, абсолютно симметричной. К этому наблюдению лекарь отнесся более благосклонно — да неужели? А ведь, кажется, и впрямь. Есть что-то необычное в его лице.

Партнеры продолжали развиваться в полной симметрии, пока это доктору не наскучило, он ее нарушил и его положение сразу же ухудшилось. Однако ухудшение было незначительное, фигуры стояли все так же скучно.

— Значит, вы хотели бы дать Нипернаади успокаивающее? — вернулся к прервавшемуся разговору Карл Моориц.

— Вовсе не я! Ни в коем случае! Но я уверен, что доктор Фурор тотчас пошел бы на это. Как только я подумаю о его таблетках… — И Эн. Эл. опять разозлился. — Вполне возможно, Нипернаади при помощи психотропных средств станет порядочным и смиренным дядечкой, утратив свою неповторимую индивидуальность. Что вы дадите ему взамен? — спросил он.

— Да, что мы дадим взамен… — Вопрос попал в цель. Доктор Моориц заговорил чистосердечно и серьезно: — Порой я спрашиваю себя о том же. Подлечишь временно какого-нибудь застарелого пьяницу и он из веселого превратится в угрюмого. Мне и вправду нечего предложить взамен человеку, человеку в годах, который и без того уже не строит никаких иллюзий и идеалов. — Он оставил пешку под боем, но партнер сделал вид, что не заметил промашки.

— Поясните мне, клятва Гиппократа в самом деле говорит о нивелировке? — спросил Эн. Эл. — Если дело идет об опасном для общества субъекте, я все могу понять, в противном случае — нет.

— Гиппократ, конечно, не говорит о нивелировке, он говорит о здоровье. Практически здоровых людей, конечно, можно нивелировать, но совсем не обязательно.

Тут снова заговорил Эн. Эл. Заговорил о Макаренко, который, само собой, является гордостью советской педагогики и так далее, но все ли его достижения исключительно позитивны? Если представить на минутку приятного, остроумного жулика — ну, конечно, не слишком опасного, — скорее такого, о каком рассказывают Ильф и Петров, так вот, затратив массу сил и терпения, из жизнерадостного, оригинального комбинатора в конце концов сделают прилежного конюха или добропорядочного истопника — как-то даже жалко становится…

Доктор заметил, что пешка в опасности, и поспешно продвинул ее вперед; партнера это позабавило, тем более что доктор, кажется, понял — белые могли поживиться, но не воспользовались.

— Сложные вопросы… Сдается мне, здесь невозможно провести четкую грань, а если ее нет, то в силе остается традиционная врачебная этика и следует использовать все возможности, чтобы вылечить человека.

В ответ Эн. Эл. позволил себе слегка поддеть традиционную, консервативная врачебную этику и нашел, что так, пожалуй, можно было бы подходить к паровой машине Джеймса Уатта, а не к людям; в других науках и во всей системе мышления двадцатый век суть век релятивистского познания — истину давно уж не рассматривают в качестве абсолюта; нарисуйте треугольник на воздушном шарике, и сумма его внутренних углов будет далеко не сто восемьдесят градусов.

Однако тут доктор Моориц ожесточился: о релятивизме и субъективизме в этике не может быть речи. Ни в коем случае! Если допустить, что какого-либо человека не обязательно лечить, то вскоре дойдут до того, что его нельзя лечить, затем еще дальше — будто в некоторых случаях надо помочь болезни, а это равносильно убийству. Отсюда рукой подать до Гитлера, который считал, что общество должно освобождаться от душевнобольных, физически уничтожать их. И тогда вместо лечения мы начнем убивать; страшную силу обретут коллегии, выносящие решения по поводу того, излечим кто-нибудь или нет. До подобного изуверства не доходили даже во мраке средневековья, когда к бесноватым относились с известным уважением, как к отмеченным перстом господним.

Разумеется, Эн. Эл. не стал защищать Гитлера. Расовая теория и евгеника не вызывают в нем ни малейшей симпатии. Но ему не давало покоя другое сложное существительное, первая часть которого та же самая (кажется, означающая по-гречески «хороший») — евтаназия. Насколько он знает, евтаназия — это облегчение смерти, избавление неизлечимого больного от ужасных мучений, и к ней Эн. Эл. относится гораздо лучше, хотя должен признать, что глубоко над этим вопросом не задумывался. Зачем мучиться? Если говорят об усыплении животных из жалости, то что же тут безнравственного применительно к человеку. Ведь человек тоже никто иной как животное. А между Добрым и Дурным иногда тоже не проведешь четкой грани.

— Между Добрым и Дурным тоже? Выходит, вы согласились бы делать такие «избавляющие» уколы?

Доктор Моориц нервничал все сильнее и потерял качество, что-то мешало ему сосредоточить все внимание на фигурах. Эн. Эл. показалось, что поднятые им вопросы затрагивают доктора не только в общетеоретическом плане, но и как-то очень личностно.

Несколько попятившись назад, Эн. Эл. сказал, что вовсе не подразумевал, будто врачи должны впрыскивать какие-нибудь безболезненно умерщвляющие средства, то есть брать на себя роль палача, он, во всяком случае, страшится таких специалистов будущего, — а не правильнее было бы предоставить больным самим решать свою судьбу? Конечно, после того как некий высший свет с полным единодушием признает их положение абсолютным безнадежным.

Абсолютно безнадежных положений не бывает, возразил доктор Моориц. Происходит достаточно много так называемых чудо-исцелений. И если существует хотя бы малейшая возможность чудо-исцеления, а она существует, потому что никто не может ее прогнозировать, — то следует предпринять все для излечения больного.

Врачи в этом вопросе, не сдавался Эн. Эл., весьма близки служителям культа, которые считают самоубийство особенно тяжким злодеянием. Вообще большинству мистико-религиозных толкователей почему-то свойственно безоговорочно осуждающее отношение к самоубийству: якобы, самоубийцы перевоплощаются в горбунов, в загробном мире к ним относятся хуже, чем к тем индивидам, которые вместо себя убивают других. Это никак нельзя считать разумным — моя жизнь как и мое прошлое (даже мои сновидения!) принадлежат прежде всего мне самому, они юридически не регламентируются и не являются общественным достоянием или кооперативной собственностью… Да разве Хемингуэй поступил предосудительно? Эн. Эл. смеет предположить, что если бы у него самого были все признаки последней стадии рака, он попросил бы летальную дозу снотворного и ушел бы из земной юдоли смиренно и безболезненно. Разумеется, он принял бы свою дозу сам, не осквернив чужих рук. Конечно, и в этом случае нельзя исключить преступления — ведь человеку можно злонамеренно внушить, что он в безвыходном положении. Но вероятность подобных случаев не слишком велика, и полной гарантии в нашем преходящем мире нет ни от чего; кто поручится, что еще сегодня тебе на голову не упадет кирпич с крыши? Таков уж наш мир — мир случайностей.

И даже понятие «смерть», несмотря на его ирреальность, более того, фатальную предопределенность и конечность, по своему содержанию вовсе не такое простое, однозначное и тривиальное; во всяком случае он слышал, что медики, юристы и даже теологи в последнее время весьма бурно дискутируют о дефиниции смерти — тем более что при помощи определенной аппаратуры в человеке, чей мозг давно прекратил свою интеллектуально-электрическую деятельность, можно условно (да условно ли?) еще долго-долго поддерживать жизнь и приостановить разложение его белков на простые, первичные, неприятно пахнущие компоненты. Обязаны ли мы поддерживать жизнь в индивиде, прекратившем свою физическую и интеллектуальную деятельность?

— Я более чем убежден, что вы не примите ту дозу снотворного, — заметил доктор. — Вот именно вы, на мой взгляд, человек (кажется, он усмехнулся?), собирающийся основательно пережить и проанализировать даже собственную смерть. — Между прочим, в обыденной жизни глотающих смертельные снадобья много меньше, чем представляет себе Эн. Эл.: даже в реанимационной палате человек считает, что его сосед по койке вполне может умереть, а сам он едва ли. В наших решениях априорный момент больше, чем можно предположить, но, как ни удивительно, нам просто не дано набраться заранее навыков смерти, что следует приветствовать.

Эн. Эл. полностью с этим согласился, однако заметил, что не верит, будто в этих корпусах — он бросил взгляд в окно, и они вдруг показались ему более мрачными, чем обычно, — нет больных, которым очень хотелось бы распрощаться с жизнью. Вероятно, ведь существуют палаты, где предусмотрено все, чтобы не допустить самоубийства: нет ни крючков, ни дверных ручек, на которых можно было бы повеситься, стены обиты чем-нибудь мягким и так далее.

— В подобных случаях, — пояснил доктор, — мы используем традиционные смирительные рубашки — правда, вам не по нраву все традиционное! Они весьма похожи на рубашки давно минувших лет, модернизация почти их не коснулась. И еще помогают современные эффективные антидепрессанты — такие, воздействия которых человек вашего склада, яростно восстающий против чуть более сильных снотворных, даже представить себе не может. — И он добавил, что по большей части приступы буйства — партнер по шахматам, предпочитающий иностранные слова, может называть их моторными шоками, — проходят в депо довольно быстро.

— В депо? Что это такое? — спросил Эн. Эл. и заметил, что слово звучит несколько цинично и даже устрашающе. Как будто дергающихся и что-то бессвязно бормочущих больных сравнивают с паровозом. Хорошенькое дело…

Действительно, слово жаргонное, объяснил доктор, и означает всего лишь отдельную палату или изолятор, куда буйного в смирительной рубашке помещают, так сказать, на отдых. разве было бы разумнее, если бы они, психиатры, совали в руки потенциальным самоубийцам чашу с ядом?!

— Нет, совсем нет! Ни в коем случае! — запротестовал Эн. Эл., что, по всей вероятности, порадовало доктора, хотя едва ли то же самое можно сказать о последующих рассуждениях его подопечного. Поскольку мы мало смыслим в душевных болезнях, то и к страдающим ими не можем относиться так, как, например, к раковым больным, которым в самом деле следовало бы разрешить самоубийство, дабы избежать мучений. Что касается вопросов психоневрологии, то Эн. Эл. солидаризируется с хорошо известной Вдовой полковника[14], восклицавшей: «Врачи ничего не знают!» Разумеется, о воздействии лекарств психоневрологи знают, но почему они воздействуют именно так, а не иначе? Во всяком случае на основе просмотренной литературы у Эн. Эл. создалось впечатление, что полного представления они не имеют. Хотя бы потому, что нет материальных доказательств умопомешательства — какого-либо химического соединения, какой-либо ткани, которые при гистологическом исследовании отчетливо свидетельствовали бы о душевных расстройствах. Конечно, он не говорит об опухолях мозга, конечно, он не говорит о травматических повреждениях черепа в результате несчастных случаев. Исключает он также людей с сорока пятью и сорока семью хромосомами. А например, по поводу потери памяти, или амнезии, которой он сам удостоился и о которой по понятным причинам довольно много прочитал, ни слова не говорится о химии или электричестве. Как и в отношении неврозов, психопатических состояний, большинства форм паранойи. «Ignoramus», осмелится он сказать и не преминет добавить «ignorabimus»[15] … И если для некоторых болезней в самом деле обнаружены химические показатели — как для фенилкетонурииолигофрении, если он правильно произносит этот безумно сложный термин, — все равно вопрос «почему?» остается в силе. Скажите-ка, почему симпатичная аминокислота фенилаланин, в которой к консервативному бензольному кольцу прилепилось несколько вполне обычных групп, — почему красивый и запоминающийся аланин, который, между прочим, добавляют в некоторые кремы, призванные приукрасить женскую кожу, — скажите в самом деле, какого черта это простое милое соединение в ряде редких случаев выкидывает такие безобразные штучки? Никто не знает! Или возьмем хотя бы диэтиламид лизергиновой кислоты — также простое соединение, которые химик средней руки в лаборатории средней оснащенности может синтезировать в любое время; возьмем так называемый ЛСД — галлюциноген, наделавший столько шума, поскольку доводит разумных и во всех прочих отношениях добропорядочных гомо сапиенсов до невообразимых безобразий и оргий, причем одна половина корчится от смеха, тогда как другая, совсем наоборот, почему-то заливается слезами. Почему именно так действует ЛСД? Диэтиламид лизергиновой кислоты мы знаем, а вот мозг — не тут-то было! Не знаем, несмотря на то, что нейрологи чистой воды, к которым Эн. Эл. относится с полным респектом, в каких-то областях знают его до тонкости: он видел атласы мозга, где число образований с уже известными функциями приближается к сотне. Красивые атласы, прекрасные мозговые ландшафты, океаны плещущихся мыслей и чувств, а вот проникнуть в их глубинные течения, в слои бентоса, никак не можем! Тут Эн. Эл. застыл с открытым ртом. Он словно обмер.

— Что я сейчас сказал? Что я сказал в конце этого монолога?

— Вы изволили упомянуть о глубинных течениях, — кажется, к доктору уже пристала чужая выспренная манера говорить, — и о бентосе… Что с вами?

— Бентос, — повторил Эн. Эл. — Знаете, я вспомнил свое имя! — почти выкрикнул он. — Меня зовут Пент, вот!

— Великолепно! Видите, мы все-таки продвигаемся вперед! — Доктор взглянул прямо в глаза пациенту. — А фамилия? Она сама должна слететь с языка после произнесенного имени.

— Пент, Пент… — повторил Эн. Эл. — теперь, стало быть, Пент, — и развел руками: — Нет! Пока не вспоминается… Только Пент Нурмекунд вертится на языке — есть такой лингвист, полиглот…

— Ну, обязательно вскоре вспомните! Желаю успеха! Смотрите-ка, вы даете мне возможность объявить вечный шах, что я и делаю.

Между тем вскочивший со стула Пент немного обиделся, ибо Карл Моориц не проявил, по его мнению, достаточного воодушевления, более того — нашел время обдумать свое положение на доске. Словно прочтя его мысли, доктор заметил:

— Мне очень приятно. Очень. Но я не сомневался, что рано или поздно так и будет.

— Значит, этот человек, эта неустановленная личность все-таки Пент! — радовался Пент. — Недурственное имя, на финское смахивает. Теперь понятно, почему я в последнее время так упорно таращился на пятиугольники!

— Таращились на пятиугольники?

— Так точно! как говорят солдаты, у которых ведь тоже звездочки на пилотках. Таращился… как баран на новые ворота.

Доктор Моориц воззрился на него с изумлением.

— Что вы на меня так смотрите? А-а, понимаю. Понес шизофреническую ересь. Но скажите-ка, как еще называется пятиугольник?

— Пятиугольник?.. — Врач задумался и с некоторым сомнением назвал пентаграмму.

— Вот именно! Пентаграмма. Пента — Пент…

Наконец и психиатр сообразил, в чем дело, сообразил представитель науки, которой только что дали здесь не самую высокую оценку.

— Сегодня у нас игра больше не заладится, — сказал Пент (фамилии у него пока не было) и стал складывать фигуры в коробку. — Я малость не в себе. Н-да, и впрямь в каждом деле есть доброе и дурное: вы во всяком случае такой радости не испытывали из-за какого-то односложного имени. Я тоже. Кстати, при наречении этого имени, при обретении своего первого личного достояния я будто бы воспротивился с отчаянным плачем и во время крещения запустил в святую купель резиновой собачкой. А теперь вот радость несказанная!

— Если и дальше так пойдет, скоро наступит конец нашей шахматной игре. Вы химик, родились в Таллинне — нет, скажем осторожнее — росли в Таллинне, потому что места рождения, где вы запустили собачкой в воду, мы твердо не знаем. Так. Приблизительный год вашего рождения мы можем определить с весьма малой погрешностью. Найдем в архиве ТПИ за определенные годы списки выпускников. С этим мы справимся за три-четыре дня.

Химик Пент особой радости не выразил:

— Дайте мне все-таки еще недельку… Мне так хочется выяснить все самому. Вы же видите, как мне понравилось второе обретение имени… — У него был вид ребенка, у которого хотят отобрать его резинового щеночка. Врач смотрел на него с усмешкой.

— Не возражаю, тем более, что вас никто не разыскивает. Оно и понятно, учитывая ваш характер. По крайней мере мне. Вообще же все это необычно. Вот именно. Но вы можете быть вполне спокойны и продолжать свои мемуары, поскольку я все равно бы так сразу вас не выписал.

— Почему? — удивился Пент. Даже испугался.

— Разве вы чувствуете себя вполне здоровым человеком?

— Ну конечно!

— И полагаете, что подобная потеря памяти — вещь вполне обычная? Если бы я признал ее обычной, то вы…

— … Да, я в самом деле немного обиделся бы, — доверительно улыбнулся бесфамильный химик.

— Вам нужно время, чтобы прийти в себя, а я, со своей стороны, хотел бы установить причины вашей амнезии. Сказать по правде, тут у меня нет ни малейшего представления. Так что уж доверьтесь нам по-хорошему, хотя, как выяснилось, вы не питаете к нам особого уважения. И будьте довольны, что пока все идет в соответствии с обычной, «консервативной врачебной этикой», которая ни в малейшей степени не угрожает вашей драгоценной жизни.

— Пожалуйста, не считайте меня человеком, подносящим чашу с ядом, — произнес Пент (который должен примириться с тем, что отныне перешел в разряд полуустановленных личностей). — Вообще-то я человек лояльный и смирный, боящийся смерти и относящийся к ней уважительно. Когда я в средней школе на уроке химии должен был капнуть концентрированной азотной кислотой на живой желток — ведь оплодотворенное яйцо можно считать живым в какой-то степени, — то почувствовал себя палачом. Жизнь для меня — святое понятие, и было время, когда я чуть не попал в «сети религии». Правда, не совсем традиционной.

— Да что вы?! — пробурчал Карл Моориц.

— Представьте себе… — сказал Пент, затем взглянул на доктора вопросительно: — Очень интересно, что бы произошло, если бы я ничего не смог вспомнить и меня поэтому невозможно было бы идентифицировать? Дали бы мне — конечно, не сразу — новое имя и новый паспорт? И мне пришлось бы начинать свою жизнь сначала?

— Право же, я как-то не задумывался над таким исходом, — признался лечащий врач. — В практике я ничего подобного не встречал. Вообще-то попадаются люди с полной и окончательной амнезией, по большей части от травм черепа, но их личность так или иначе всегда устанавливалась. Правда, бывают и такие больные, о которых ничего не сообщают, какие-нибудь бродяги, которых, может быть, выгнали из дома, но насколько я знаю, это уже полные идиоты; они до конца дней своих остаются в лечебнице и паспорт им совершенно ни к чему… Но неужели вы и вправду хотели бы начать все сначала именно теперь, в лучшие свои годы?

В комнате стало сумеречно, но доктор Моориц не поднялся, чтобы включить свет. Издалека доносился негромкий рокот моря и где-то хрипло и печально прогудел тепловоз.

— Не думаю, чтобы я о чем-то особенно сожалел… — Пент немного помолчал. — Но полагаю, что большинство людей стремится к чему-то подобному, возможно, не отдавая себе в том полного отчета.

Теперь и доктор промолчал. И снова прогудел тепловоз, по всей вероятности отыскивая в хитросплетении рельсов свой путь, свою единственно правильную колею.

— Я, — вполголоса начал Пент, ему как-то неловко было нарушать тишину и он наверняка не смог бы это сделать в своей привычной, лженаучной, щеголеватой манере, которая, возможно, была своеобразной защитной оболочкой. — Я знаю одного человека, которому пришлось все начать сначала… Но, может быть, мне лучше написать об этом. Если времени хватит…

Врач продолжал хранить молчание.

— А теперь пора идти. Завтра я верну вам парочку книжек. Мне немного неловко, что я их так глотаю. Покойной ночи!

Химик Пент встал и тихим шагом направился к двери.

— Покойной ночи!

Карл Моориц остался сидеть за столом.

Взошла полная луна.

Четко обозначились контуры корпусов. В каждом светилось несколько окон. За ними дежурят врачи и сестры; Пент вспомнил, что одна из сестер предсказала сегодня днем беспокойную ночь — психи, нет, скажем все же больные, будто бы особенно беспокойны в полнолуние.

Вероятно, и снотворных дали больше, однако с какой-нибудь подушки наверняка поднимется голова и вытаращит глаза, ничего не понимая, на синеватый колдовской свет. В такую ночь, как сегодня, наверняка заговорят Голоса. Монотонно и настойчиво доведут они до сведения избранника: «Человечество на краю гибели. Если ты хочешь его спасти, убей свою мать. Одну ее почку ты должен съесть, а вторую спрятать под лестницей в доме номер 17 по улице Кёйе. Во вторник будет ливень, и ты получишь весть». И больной встает, крадется к окну и яростно трясет решетку: ему дали задание! Но вот уже идут его мучители — санитары, а на самом деле иностранные шпионы и мясники, и на него натягивают смирительную рубашку. Его переводят в изолятор, или в депо, привязывают к кровати и сестра, конечно подкупленная, появляется с большим шприцем. «Только не троньте почку! — хрипит перепеленутый. — Во вторник ливень принесет мне весть», — и он норовит укусить мясников в белых халатах. Но вот он уже впадает в забытье. Голова падает на подушку, луна просачивается в комнату и проглатывает его. Почка матери остается нетронутой.

Песок хрустит под ногами Пента. Он смотрит на безмолвные корпуса и впервые за время пребывания здесь сознает всю отвратительность и фатальность большого фильтра, при помощи которого общество производит селекцию недужных. Их кормят и лечат, за ними ухаживают, но они должны находиться здесь. Где-то пьют и поют, в залитом светом зале ресторана хлопают пробки шампанского и жареный поросенок розовеет на большом блюде с розой в зубах. Люди танцуют, потные тела липнут друг к другу — но все это не для тех, кто здесь. И пока не для него.

Может быть, сегодня кто-нибудь умрет и бледное тело положат на цинковый лоток в маленьком домике. Завтра явятся ученые мужи и вскроют череп по швам. «Ясно. Конечно. Так мы и предполагали». И станут сыпать латынью.

Теплый, тихий вечер. Здесь тоже пахнут цветы. Они не выбирают, где расти. К приемному покою подкатывает машина скорой помощи с мигалкой. Из нее выводят человека. Как видно, его подмывает бежать, но он понимает безнадежность своей затеи. Одежда на нем порвана, половина лица в крови. Когда он поворачивает голову к луне, Пенту видится ужас в его застывшем взгляде. Конечно, это обитель тоски и боли, маленькая самостоятельная держава в большой людской державе. Да ведь ничего плохого с тобой не случится, весьма вероятно, ты здесь поправишься, хочет утешить его Пент. Но подойти поближе опасается, дабы не возбуждать к себе интереса, хотя на нем его собственный костюм. Он ретируется. Он не намерен доставлять осложнения доктору Моорицу.

Пент отходит к своему корпусу. По дороге срывает какой-то цветок, его названия он не знает. Цветок несет приторно-сладостную весть. О чем сигнализирует он своим запахом? Кому говорит о любви? Здесь?

Пент стоит на лестнице, нащупывая в кармане ключи. Открывает замок, но задерживается в дверях. Окидывает взглядом больничную территорию, залитую лунным светом, и тут ему становится стыдно за свои слова о чаше с ядом, за свои мелкие зацепки, потуги на оригинальность, за свой хитровато-наглый интеллектуальный разврат. А… а если я таким уродился?

Он еще раз смотрит на контуры зданий и представляет себе, что утром здесь все преобразится. Загремят тележки, на которых развозят завтрак, возле котельной соберутся легкобольные с лопатами в ожидании команды на разгрузку угля. Остальные разбредутся по аллеям парка, одни станут стрелять курево, другие ухмыляться исподтишка в полной уверенности, что кто-то принимает их за Ботвинников, которыми они вовсе не являются.

И химик Пент внезапно сознает, что мучительно любит это место, хотя некоторые сравнивают его с тюрьмой. Он пугается своего чувства и поспешно входит в дом.

9

Пент опять уселся за письменный стол. Заполнение тетрадок превратилось для него в потребность. Писанины хватало: недавно он ходил в лабораторию на анализ и когда увидел там колбы и бюретки, ему вдруг вспомнились (словно вспышкой молнии озарило) все его практикумы по химии в студенческую пору. Странно, но фамилия все еще не всплыла в памяти, пожаловался он в своих записках доктору, однако добавил, что тут тоже наметился определенный сдвиг: теперь он совершенно уверен — фамилия начинается на букву «С». Его инициалы P. S. — post scriptum, — а в таких вещах не ошибаются. И еще Пент знает, что его фамилия немного потешная, немного легкомысленная… Во всяком случае, теперь достаточно исходных данных, чтобы безошибочно установить его личность и выяснить фамилию, которая сама по себе не что иное как пустая условность, семантический знак… И вообще: уместно ли обозначать человека каким-то знаком, вешать на него ярлык? Ну да ладно.

Об учебе в институте писать особенно нечего, ничего необычного в эти годы не происходило. Пент был весьма заурядным студентом, а в чисто технических дисциплинах и вовсе беспомощным. Некоторых лабораторок он даже боялся, потому что его руки, весьма легко порхавшие по клавишам рояля, за лабораторным столом совершенно его не слушались; Пент прямо-таки виртуозно справлялся со всякими быстрыми движениями и сильно нервничал, когда приходилось замирать, словно в изваяние превратившись, и унять невольную дрожь в руках при взвешивании или измерении. Так что в этой части, доктор Моориц, химик Пент С. в некотором роде невротик.

Однажды доцент Вийльпокк на практикуме по аналитической химии заметил, что руки у Пента дергаются, отчего аналитические весы — тонкий инструмент, реагирующий на каждый миллиграмм, — ходят ходуном и дребезжат на столе, словно при землетрясении. Если бы преподаватель не следил столь внимательно за его действиями, может быть, руки у Пента и не дрожали бы так — его сбивал посторонний взгляд; а Вийльпокк громогласно объявил, что с такими руками химиком нипочем не стать. Это не очень-то расстроило Пента, поскольку он и сам был уверен, что в жизни его ждет нечто иное, нечто «необыкновенное»… Да, человек почти окончательно формируется в детские годы, что также утверждает Зигмунд Фрейд, и несколько высокомерная уверенность в своей «избранности» неизменно крепла в нем еще со времен дедушкиной темной комнаты.

Тем не менее Пент кое-как справился с аналитической и неорганической химией. От них в закутках памяти остались приятные, элегантно окрашенные впечатления (например, осадок никелевых солей в виде розовых ватных водорослей), кроме того эти разделы химии создавали уверенность в упорядоченности и детерминизме нашего мира и позволяли считать химика представителем точной науки, дирижером молекул.

Зато практикумы по органике, связанной с жизнью, можно даже сказать, химией жизни, если не касаться собственно биохимии, — производили более сильное, какое-то мистическое впечатление и вновь поколебали возникшую было иллюзию относительной ясности.

Никак нельзя пройти мимо одного лабораторного занятия по органической химии, у которого опять же имеется связь — да будет позволено вновь выразиться в возвышенном стиле — с вечными проблемами Жизни и Смерти и с некоторыми их тайными сторонами. Тем более мы должны это сделать, что выше нашлось достаточно места для подробного описания просыхавших на чердаке шкур и для рассказа о некоей особе, предположительно подпавшей под влияние маркиза де Сада, правда, при рассмотрении студиумов по химии есть опасность съехать на вопросы теории, но мы постараемся держаться подальше от глубин науки, ограничиваясь эмоциями.

У нас уже был разговор об одной загубленной жизни, когда в средней школе каплей концентрированной азотной кислоты прервали дальнейшее развитие ovum'a, или желтка, и о связанных с этим легких угрызениях совести. Но сама эта желтая жижица еще не пахла Тленностью; а в высшей школе случилось так, что о себе возвестила химия смерти, причем возвестила так резко, остро, едко, что однажды половина студентов, заполнявших лабораторию, вынуждена была бежать из нее, зажав нос…

Жизнь, как объясняют классики, есть форма существования белковых тел. Также, наверное, каждый знает, что белки построены из остатков аминокислот. При разложении белков, будь то в каком-нибудь деревянном ящике, опущенном в могилу, или где-либо еще, возникают амины, диамины, треамины и так далее. Среди них попадаются амины, даже в самых малых дозах подающие сигнал бедствия нашим ноздрям, а еще больше нашему разуму: эти запахи напоминают нам о нашей собственной участи; разложение, гниение и прочие подобные процессы вселяют страх и отвращение во всех кроме разве заскорузлых эскулапов (простите, доктор Моориц!). В лаборатории органической химии, как можно догадаться, занимаются именно реакциями синтеза и разложения. Однажды в пасмурный осенний день будущий химик Пент С. должен был синтезировать амин. Для этого ему надлежало воздействовать водородом на определенные азотные соединения. А получить предстояло самый простой амин — безвредный, почти не пахнущий, во всяком случае не отравляющий существования амин, но по-видимому, дело было в нечистых исходных веществах — внезапно помещение наполнилось такой вонью, что все и прежде всего, конечно, сам Пент сильно испугались, буквально содрогнулись.

Из наполненной мутной булькающей жидкостью круглодонной колбы, где со свойственной материи невозмутимостью продолжала жужжать бездушная электрическая мешалка, к потолку поднимался страшный запах, нет, жуткое зловоние, как при эксгумации. Ох, только масштаб был совсем иной! На память приходили Бородинское сражение и захватнические походы Чингизхана. А также столь типичные для нашего века массовые убийства. Девушки бросились вон из помещения. За ними воспоследовали многие молодые люди. Только хладнокровный профессор, освоивший, как и подобает профессиональному химику, почти все запахи, отнесся к событию равнодушно, хотя и тот поморщил нос. Он подошел к доске и написал два слова: путрецин и кадаверин. В скобках привел латинские обозначения исходных веществ, из которых получаются эти пахучие диамины, возникшие здесь из-за какой-то ошибки. Падаль и мертвечина — вот что такое эти диамины. Разумеется, профессор привел структурные формулы, выглядевшие на доске вполне безобидно, и добавил, что эти ядовитые диамины появляются при разложении трупов в очень малых количествах, нам же «посчастливилось» получить их, по-видимому, в весьма большой дозе и в чистом виде…

Открыли окна, долго проветривали лабораторию, но в тот день в нее не вошел больше ни один студент. Только бедный Пент вынужден был закончить свое задание и избавиться от соединения, полученного с таким трудом. Само собой, он не мог вылить его в раковину. Колбу с мутным содержимым пришлось отнести на задний двор, где Пент приподнял крышку канализационного колодца, устремил на колбу прощальный взгляд и метнул ее под звон стекла в темноту, которую теперь с полным основанием можно было сравнить с могильным мраком…

А что, собственно, особенного в этой истории с душком? Скорее уж комический случай. Но нет, он потряс Пента: все мы стремимся инстинктивно поверить в vis vitalis, или в жизненную силу, вообще в своеобразие жизни и в истинность всего, что зарождается в природе. А все созданное человеческими руками в лаборатории считаем искусственным и неестественным. Теперь же — подумать только! — из-под рук Пента вышли точно такие вещества, которые продуцирует Ее Величество Безносая! В этом есть нечто пугающе-колдовское! И еще знаменательно то, что если мы до сих пор не можем воспроизвести в лаборатории жизнь, то с продуктами смерти вполне справляемся. Да, кудесник-дедушка порой в своей темной комнате печатал на бумаге покойников, а его внук пошел дальше и добрался до запахов. А ведь запах гораздо реальнее снимка, запах первичен, а снимок вторичен. Это наводило на размышления.

И еще немало всякого лезло в голову. Хотя бы некрасивое поведение Природы, ее абсолютная бесцеремонность… Как было бы прелестно, если бы покойнички покидали нас, растворяясь в запахе сирени или — еще лучше — распространяя некий чистый, бодрящий и своеобразный аромат бесконечности. Но нет! В памяти скорбящих запечатлевается самый отвратительный из всех мыслимых запахов. И это в столь тяжкие для них минуты. Конечно, рассуждал Пент, устремив взор в чернеющую глубину канализационного колодца, конечно, здесь нельзя сбросить со счетов субъективную сторону; вероятно, в оценке запахов участвует наше собственное сознание; и вообще — может ли один запах быть хорошим, а другой — плохим? Для жука-мертвоеда тот же самый запах наверняка ассоциируется с чем-то намного более приятным — с размножением, с жизнью. Да, и все-таки ничего хорошего во всем этом не было, к тому же Пента довольно долго после его промашки называли за спиной могилокопателем и даже некрофилом. В шутку, конечно, и тем не менее.

— Я вам еще покажу! В следующий раз синтезирую индол и скатол! — отбрехивался Пент. Но о том, что это за вещества, мы лучше умолчим, и без того, кажется, от тетрадки идет скверный дух. Так что обратимся к чему-нибудь почище.

Математика — вот наука безо всякого запаха! Как обстояло с ней дело у молодого мыслителя?

Следует сказать, что преподаватель математики произвел на Пента сильное впечатление. Он весьма высокомерно провозгласил, что математик, как таковой, не знает, с чем имеет дело, и не испытывает к этому ни малейшего интереса!.. Заявление заносчивое и самоуверенное, декларирующее полное безразличие. Почти такое же по отношению к человеческим радостям, горестям, слабостям и так далее, как у самой природы (или, вернее, Природы?). Дабы слегка подорвать сей интеллектуально-аристократический суверенитет, Пент вынужден был провести определенную параллель с некоей механической мешалкой, которая перемешивала в его колбе шибающий трупным запахом диамин столь же равнодушно, как и все прочее — хотя бы эфир, пахнущий земляникой или ананасами. Он вынужден был провести эту параллель хотя бы ради самозащиты, потому что в глазах математика Пент пощады не находил. Стоя у доски, он при сложении векторов безнадежно перепутал их невыразительно прямые линии, не имеющие никакой индивидуальности, и не справился с довольно простым заданием. (Любопытно, как бы отреагировал преподаватель, если бы он упомянул в этой связи об увлечении друга Якоба веселяще волнистыми векторами?)

Математик поставил на нем крест, буквально перестал его замечать. Примерно так же, как некогда известный теннисный тренер. Обидно, конечно, но Пент понимал, что преподаватель прав в своей вызывающей уважение интеллектуальной заносчивости. Ничего не поделаешь!

А как с общественными дисциплинами?

Тут Пент С. чувствовал себя совершенно свободно, хотя порой несколько докучал ученым мужам, используя швейковскую тактику отца. Он гневно разглагольствовал о грехах правых и ошибках левых в жаркой классовой борьбе, а центристов провозглашал особенно опасными скрытыми врагами. Затем вдруг растерянно умолкал и застенчиво спрашивал, если все это так, а так оно и есть! — то не может ли товарищ преподаватель указать, какую позицию должен занять он, студент Пент С, на этой большой трибуне или арене? Чуточку левее середины или же, наоборот, правее?

(Уважаемый доктор Моориц! Да не пробудит этот пример сомнений по части идеологической зрелости вашего пациента! Химик Пент С. всегда был человеком смирным, законопослушным и безраздельно преданным господствующим идеям, не принадлежал к числу насмешников и зубоскалов, хуже того — к лагерю оппозиционеров. Он всегда знал, где сесть, какую позицию занять, и понятие дозволенных компромиссов вполне ясно лояльному полуамнетику. Подобные вопросы коварного свойства задавили только для того, чтобы проверить остроту ума лектора; такие штучки откалывали примерно с той самой целью, с какой вы пользуетесь своим молоточком с резиновой нашлепкой: дабы выяснить быстроту рефлексов. Подобным образом студенты с давних пор испытывали своих духовных наставников. Ну, теперь и это сказано.)

Что еще?

Конечно, он мог бы детально описать так называемые студенческие междусобойчики, или пирушки. В те годы они казались весьма импозантными, а теперь, по прошествии лет, весьма безобидными.

Химики находились в лучших условиях, чем прочие студенты, поскольку они порой имели возможность добраться до спирта (конечно, благодаря шахер-махеру и ловкости рук). Они умели прекрасно очистить технический спирт активированным углем в установке, заполненной кусочками стеклянных трубочек, даже с денатуратом справлялись — коагулировали сивушные масла перманганатом калия, а затем перегоняли остаток. Еще химики готовили знатные ликеры, а также смеси всех цветов радуги, где при помощи соответствующих добавок каждый цвет располагался слоями, не смешиваясь с другими. А вообще химики закладывали не больше остальных студентов. И Пент в этом отношении нисколько не выделялся (правда, несколько позже наступил период, о котором такого не скажешь).

Между прочим, учеба Пента совпала с годами, когда самоуверенность студентов снова стала подниматься: они отвоевали право носить цветные шапочки, дискутировали относительно принципа свободного посещения лекций и объявляли несущественным получение всеми поступившими диплома о высшем образовании, лишь бы каждый стал стопроцентным интеллигентом. В то время Пент где-то раздобыл брошюрку, изданную лет сто назад, в которой шла речь о так называемых фуксах. В ней указывалось: «мордашка у лисенка вполне может быть глупенькая, только ей надлежит быть гладенькой…», то есть безусой и безбородой. Весьма забавно было читать такое, особенно когда он сам вышел из подобного возраста и обрел возможность тюкать первокурсников-фуксов.

Да. Так и прошли эти годы. Вскоре он закончил высшую школу, и студентов стали распределять на работу. Вполне понятно, Пент не возглавлял списка успевающих. Его заткнули на Ряпинаскую бумажную фабрику.

Ой — вот уж тут студент-тихоня проявил колоссальную активность, ибо — милостивые небеса! — не позволит он себя загнать к черту на кулички. Как он в конце-то концов отбоярился от ссылки на берега Чудского озера, мы тут распространяться не будем. Да и нельзя это уточнять, ибо в противном случае неизбежно пришлось бы кое-кого скомпрометировать. Скажем лишь, что помощь подоспела от одной незамужней министерской дамы, с которой бедняга Пент, недолюбливавший солнце, вынужден был все лето загорать в Пирита. Вот ведь мучение какое. Дама чувствовала себя на солнцепеке как моржиха на лежбище, ровно через каждые полчаса вздыхала и переворачивалась со спины на брюхо, если так можно сказать о представительнице слабого пола и работнице министерства, у которой гротескный листочек на носу, чтобы тот не облупился, и большие, будто совиные, темные очки; Пент буквально ее ненавидел, но поделать ничего не мог. От этой женщины зависела его судьба. Естественно, приходилось оказывать и прочие услуги. Упомянем лишь, пожалуй, что Пент пособлял ей советом и мускульной силой при покупке мебели…

Теперь, по прошествии многих лет, боязнь Ряпина представляется совершенно беспочвенной — Пент ни разу там не был и вообще рисовал себе это весьма симпатичное, даже прелестное местечко в мрачных тонах. Особенно шокировало его представление о старом тряпье, из которого делают бумагу высших сортов. Кто-то расписал ему, как отвратно воняет барахло, собранное деревенскими старьевщиками, и как женщины срезают с обносков кнопки и пуговицы острыми косами, торчащими из стола. Затем лоскуты поступают в машину, которую называют серым хищником и которая яростно их пережевывает. Впоследствии выяснилось, что все это далеко не так, однако людская молва устрашила студента-белоручку, мечтавшего об абстракциях и побаивавшегося стальных кос. Кто знает, хорошо оно или плохо, только к осени Пент выхлопотал себе местечко в Таллинне. Он раздобыл справочку об исключительно слабых легких, которым вредна пыль и необходимо постоянное наблюдение в диспансере, каковая в руках его перезрелой лежебокой приятельницы стала убедительным аргументом для перераспределения. Затяжная эта операция явилась для Пента первой жизненной и дипломатической школой.

Итак, осенью Пент С. приступил к работе в Таллинне. Сменным мастером на бумажной фабрике. То есть оказался на заурядной первой ступеньке в типичной карьере инженера. И мы обязаны воздать ему должное: по крайней мере вначале он стремился показать себя на нижней ступени устремленной вверх служебной лестницы весьма расторопным и дельным: мы видим, как сменный мастер берет пробу канифольного клея и вносит предложение об улучшении его качества, как внимательно он наблюдает за процессом, происходящим в большом смесительном бассейне; н-да, ламинарное течение переходит там в турбулентное, пожалуй, было бы полезно их измерить и изобразить графически. Склонив голову набок, серьезно изучает он и саму бумагоделательную машину. Кажется, что молодой специалист думать забыл о своей «избранности» и «исключительности». Однако горячий порыв постепенно затухает, поскольку на истовое кукареканье петушка, взлетевшего на первую планку лестницы, почти никто не обращает внимания: другие инженеры находят способы увеличить выпуск продукции и сократить затраты материалов, то есть занимаются конкретным и жизненно важным делом, а он измеряет какие-то скорости и ускорения и выглядит смешным в глазах невозмутимых сторонних наблюдателей. Толчет воду в ступе. Но кому же охота выглядеть смешным? И вскоре Пент машет рукой на теоретические изыскания, заводит дружбу с рабочими, перед которыми в глубине души робеет, пьет с ними в раздевалке пиво и, как ни странно, к нему начинают относиться лучше: говорят, что молодой инженер вживается, обретает место в коллективе и так далее. Когда Пент окончательно отказывается от всяких попыток рационализации, люди находят, что, кажется, чудак взялся за ум.

Страсти быстро проходят —

были, есть и уж нет,

как порхающей бабочки

исчезающий след…

заливается, вернее надсадно дребезжит подернутый плесенью репродуктор при входе в душевую. И как только дозволяют такие песни?! Впрочем, слова эти никого не трогают и не только из-за своего пессимизма, а еще и потому, что в помещении находится один лишь химик Пент, заступивший в ночную смену, да и тот сладко похрапывает, подложив под голову портфель. Он стал славным рядовым инженером. Однако спать на скамье не больно удобно да и не совсем прилично даже для рядового инженера, так что вскоре фортуна приводит Пента к так называемому розовому ящику.

10

«Розовый ящик» — что это такое? Мы слышали о «черном ящике» из области физики, да и в наших записках, кажется, о нем упоминалось. Обычно черным называют такой таинственный ящик, в который через точечное отверстие проникает луч света, но уже никогда из него не выходит наружу. Задняя стенка, на которую луч падает, сконструирована под таким углом, что он должен отразиться от нее на переднюю, затем на следующую и так далее. Углы отражения высчитаны так коварно, что луч никогда уж не выберется вон через входное отверстие. Так что черный ящик есть символ абсолютно черного тела, и умные головы, спекулируя мудреными понятиями, построили сложнейшую теорию, которая, как ни странно, привела к практическим результатам. Так что черный ящик физиков вовсе не такой черный ящик, какой был у дедушки одного парня и назывался камерой-обскура — на ее противоположной стенке можно было наблюдать изображение предметов, находившихся перед отверстием.

Если черный ящик был концом, гашением чего-то, то розовый ящик, наоборот, явился началом, краеугольным камнем весьма недурственной карьеры одного убогого инженеришки. И тут, пожалуй, пора сказать, что розовый ящик — это самый простой, очень большой ящик, куда валили бракованную продукцию бумагоделательной машины. Дело в том, что при запуске машины, операции самой по себе весьма хлопотливой, обычно не сразу получается бумага, соответствующая ГОСТу. Вес кубометра бумаги, процентное соотношение неорганических веществ и клея только тогда начинают соответствовать суровым требованиям стандартов, когда машина наберет определенную постоянную скорость и все параметры стабилизируются. А до этого она мечет ворохами, рушит девятым валом теплую, приятно пахнущую, бракованную бумагу, которую отправляют в большой ящик, чтобы затем снова пустить в переделку. Так что розовый ящик ничто иное, как временное пристанище. А розовым его называют потому, что бумагоделательная машина, возле которой он стоял, обычно выдавал розоватую потребительскую бумагу.

Людям, особенно занятым в ночную смену, этот ящик очень понравился. Ибо не всем, кто обслуживает бумагоделательную машину, нужно толочься возле нее, когда она работает в нормальном режиме. Можно по очереди прикорнуть до следующего сбоя или обрыва. И стоит ли мечтать о чем-то лучшем, когда под боком теплый бумажный ворох. Разве о том, чтобы компанию тебе составила приятная собеседница, с которой удастся найти общий язык и обменяться мнениями на производственные темы…

Однако мы вовсе не намерены заострять внимание на тех фактах, о которых юристы сказали бы «ин-флагранти». К чести нашего молодого инженера, занимавшего должность сменного мастера и поэтому часто проводившего здесь ночи, следует признать, что он подобных поступков, в общем плане осуждаемых нашим моральным кодексом, не совершал. Когда он забирался в ящик, то размышлял «о возможности жизни на нашей планете» [16], или просто давал отдых серому веществу, а чаще всего слушал музыку, прихватив с собой кассетный плейер и надев наушники. (Эту в то время весьма редкую игрушку ему прислал из-за океана дальний родственник.)

Что касается возможности жизни на Земле, то она после штудирования органической химии оказалась под большим вопросом: их молодой профессор весьма скептически относился к схеме возникновения жизни обласканного в свое время академика Опарина. Из исходных веществ мы вполне можем получить в своих ретортах метан и некоторые азотистые соединения, а вот надежды на возникновение аминокислот очень мало. И почти невероятно получить все это одновременно и в таком соотношении, которое необходимо для возникновения белка, и если пойти дальше, для создания такого тонкого органа как глаз. Правда, заявил циничный молодой ученый, не следует говорить об абсолютной невозможности, расчетная вероятность столь же велика, как у теннисного мяча, брошенного в стенку, где в этот самый миг выпадает кирпич — и он пролетает сквозь нее в образовавшуюся дыру.

— Это совершенно нереально! — выкрикнул кто-то.

— Ну, не скажите, — возразил профессор. — Для такого события нужно лишь одно — чтобы хаотическое броуновское движение мельчайших частиц внезапно превратилось в совершенно определенное однонаправленное. Если, например, в чайнике все молекулы воды разом станут двигаться в одном направлении, то не пугайтесь, если он поведет себя несколько неожиданно, вдруг оторвавшись от плиты и взлетев в воздух… Подобные явления, столь же возможные, как и то, что гора пойдет к Магомету, называются флуктуацией, и занимаются ими термодинамическая теория вероятностей и математическая статистика.

— Но мы же существуем! — сердито воскликнула комсорг их курса, высокоидейная девица, которой подобные разговоры были не по душе.

— Похоже на то, — задумчиво склонив голову, сказал молодой профессор, ныне исследующий широко известный парамагнитный резонанс или как его там? — Н-да, хотя в это трудно поверить…

О таких вещах хорошо было думать в пахучем бумажном ворохе. «Мыслю, следовательно существую», повторил молодой, далекий от жизни инженер и проводил взглядом жука, ползущего по стенке ящика. — «Ты не мыслишь, но, черт возьми, кажется, тоже существуешь! Очень интересно, что мы с тобой так вот встретились. Как велика вероятность такой встречи?»

Вероятность в самом деле не особенно велика, потому что серьезные инженеры старшего возраста не унижались настолько, чтобы забираться в ящик: сменный инженер в таком ящике — вещь необычная. Даже тогда, когда делать было нечего, инженеры с задумчивым видом прогуливались по цеху или находили для сна укромное местечко подальше от глаз рабочих. Они заботились о своем авторитете. Однако если рабочие и относились терпимо к начинающему инженеру, то именно потому, что он ничуть не заботился о своем авторитете. Да и как бы он помог машинисту бумагоделательной машины? До такой ответственной должности добирались в зрелые годы и то лишь, когда начинали работать на фабрике мальчишкой; ведь бумагоделательная машина представляет собой хитросплетение валов, насосов, фильтров и многих прочих деталей, протянувшееся на добрых пятьдесят метров, притом у каждого узла свой норов. Опытный машинист бумагоделательной машины будто волшебник, который сто очков вперед даст любому молодому инженеру, и это естественно — в ракетный век даже академик не справится в космосе.

Молодой инженер Пент понял это сам и дал понять другим — в этом смысле он был дипломат. Все равно ведь болтался без дела, опустив руки и не зная, куда деть глаза от стыда. Следовало найти себе какое-нибудь занятие. И он нашел — на собраниях, где обсуждали административные и бытовые проблемы, поднимали вопросы заработка и так далее, он оказался при деле как опытный полемист и вскоре всем стало ясно, что он умеет отстаивать права рабочих. Именно с теми бедами, с которыми не решались идти к директору или главному инженеру, обращались к долговязому химику. Он сделался кем-то вроде подпольного адвоката. Но все же эта роль особого уважения не заслуживала и поэтому в розовом ящике порой судьба виделась ему далеко не в розовом свете. Накатывал комплекс неполноценности. Пент понимал, что химиком он, пожалуй, еще может стать, а инженером-руководителем едва ли. Особенно ясно он ощутил это, когда к ним на фабрику прислали на практику двух студентов. В том числе широкую в кости грудастую девушку, на верхней губе которой намечался легкий темный пушок. Родилась она в Южной Эстонии, владела местным диалектом, а нарекли ее простым эстонским именем Лайне.

Как-то утром, придя на работу, Пент заметил во дворе Лайне, хлопочущую над насосом, часто выходившим из строя. Вся в масле, она копалась в трубах и муфтах, напружинив тугие икры и широко улыбаясь. Пенту был знаком этот насос. Порой он даже пинал его ногой, приговаривая: «Надо как-нибудь наладить это старье». Но слова так и оставались словами. А девушка сразу взялась за дело, меняла прокладки, что-то отпиливала и ее, разумеется, никто об этом не просил. И вот тогда, смотря на девушку, Пент понял, что сам он настоящим инженером не станет. Неожиданная мысль озарила его голову, словно вспышка магния, которым пользовался дедушка, когда снимал своей камерой вечером в комнате. Не выйдет из тебя инженера, Пент! Надо было пристроиться на кафедре в каком-нибудь институте или в университете, потому что чистая химия ему ближе инженерной химии, а на фабрике его специальные знания вообще не к месту. Но ничего не поделаешь. Придется тянуть лямку три года, как того закон требует.

С директором отношения тоже не клеились. Номенклатурный руководитель, перемещаемый с места на место, этот человек работал в десятках разных систем, бумагоделательное производство знал весьма поверхностно, зато в людях, по всей вероятности, разбирался. Тем более, что знание людей и человеческой психики считал своим любимым коньком и призванием. Ни для кого не было тайной, что на его необъятном письменном столе всегда лежало много захватывающих книг, прямого отношения к директорской работе не имевших. Прежде всего, конечно, на нем покоились брошюры по основному производству, планированию и хозяйствованию. Именно покоились. Для отвода глаз. А под ними прятались издания, свидетельствовавшие о подлинных вкусах и пристрастиях директора: биография Рихарда Зорге, повести о разведчиках, тайной войне против Советского Союза и так далее. Даже монография о Жозефе Фуше, пресловутом министре полиции Франции, которого так ярко изобразил Стефан Цвейг. Такие похвальные, разве что несколько необычные для человека предпенсионного возраста интересы — ведь в данном случае, наверное, нельзя сказать мальчишеские интересы? — таились в глубине души этого невысокого, неприметного человека. И когда по телевизору передавали «Семнадцать мгновений весны», директор обо всем на свете забывал, блаженно мурлыкая, хотя и немного подвирая, лейтмотив сериала.

Да, прозорливый директор фабрики быстро определил, что химик Пент звезд с неба не хватает, нет у этого интеллигентного мальчика ни организаторских способностей, ни инициативы. Вскоре он даже перестал отвечать на приветствия Пента, шустрил себе мимо.

Итак, химик Пент вздыхал и посапывал в розовом ящике. Однако молодой человек не собирался оставаться в нем веки вечные. Не суждено было лучу его разума зачахнуть, как заплутавшемуся в зеркалах лучу света в черном ящике — вскоре в его жизни наступила пора больших перемен.

Все началось с того, что как-то утром Пента никто не разбудил. Когда инженер проснулся, то понял лишь одно — пересменок он проспал. И проспал основательно. Он приставил глаз к дырочке от сучка, испугался и покраснел, потому что положение было незавидное. Возле машины дремал Оскар из следующей смены. Поскольку машина работала без перебоев, поблизости никого больше не было, так что самое время вылезать из лона розового ящика. Самое крайнее время, потому что Пент вспомнил еще кое-что неприятное, даже весьма неприятное: этим утром к ним в гости должна приехать какая-то международная комиссия или делегация, дабы ознакомиться с распорядком дня, техникой безопасности, гигиеной и прочими подобными вещами. Только того еще не хватало, чтобы его застукали в ящике!..

Пент высунул голову из ящика и увидел… Увидел человека, которого меньше всего хотел бы сейчас увидеть, человека, который вообще сюда редко заглядывал, — их уважаемого директора собственной персоной!

Они довольно долго таращились друг на друга. Лицо у директора вытянулось, он вылупился на Пента, будто на привидение. Впрочем, оно и понятно, ибо Пент забыл снять наушники, шнур от которых тянулся к портативному магнитофону.

— Что это… зачем они у вас? — почему-то шепотом спросил директор.

И тут Пента осенила блестящая идея, настолько оригинальная, что он не сразу осознал ее значение. Конечно, ее можно было бы назвать ребяческой, но что из того.

— К нам приезжают иностранцы, — тихо вымолвил он.

Директор кивнул. Однако испуг не сошел с его лица, более того — обозначился резче.

— Я собираюсь их записать! — Пент пристально взглянул на своего шефа и крепко сжал губы.

— Записать?

— А почему бы нет? Все-таки живой иностранный язык…

— Правда, Пент произнес это не так уверенно, но, может, оно и к лучшему. — Идиомы и прочее…

— Вы думаете, что… — Очевидно, директор счел объяснение Пента не слишком убедительным.

— Я ни о чем не думаю… Разумеется, я менее всего подозреваю их в промышленном шпионаже … — и Пент улыбнулся как-то загадочно.

— Вы убеждены, что …

— Я не уверен, что мы выбрали подходящее место и время для разговора на эту тему…

Пент приложил палец ко рту и странным образом (чего только на свете не случается) точно таким же паралингвистическим, нет, скорее уместным для конспирирующегося школьника жестом ему сразу ответил пожилой начальник. И тут Пент явно испугался своего бестолкового замечания.

Между тем на лестнице послышались голоса.

— Загляните ко мне после! — успел пробормотать директор. И вот уже появились гости. Впереди шагал пожилой джентльмен, возможно страдавший водянкой. Он пыхтел и помахивал оригинальной тросточкой. Рядом с ним семенила девушка, по всей вероятности, исполнявшая обязанности переводчика. Во всяком случае она время от времени что-то кричала на ухо джентльмену (возле работающих машин не так уж тихо). Следом важно шествовала длинная как жердь женщина с потухшим взором — именно так не слишком одаренные карикатуристы изображают англичанок, — которая то и дело морщила нос. Как видно, ее не вдохновляли здешние запахи. Затем в цех вошли еще двое или трое иностранцев не столь примечательной наружности, которым что-то объясняла на пальцах самоуверенная дама из министерства. Пент не знал, какую она занимала должность. Конечно, это была иностранная делегация, однако Пент не обнаружил среди ее членов хоть кого-нибудь отдаленно смахивавшего на инженера, скорее они напоминали представителей армии спасения из какой-либо оперетки. (Позже выяснилось, что Пент не так уже ошибался.) Они с достоинством шагали вдоль бумагоделательной машины, высокорослая англичанка то и дело морщилась и спрашивала что-то, скорее всего о вентиляции, потому что ей тут же показали пылеуловители, охраняющие здоровье человека. Директор извлек из глубин кармана использованный трамвайный билетик и с его помощью продемонстрировал возле соответствующего отверстия, что тяга действительно есть. Директор чувствовал себя неуютно, пытался улыбнуться, но вместо этого выдавил из себя жалкую гримасу. Наличие вентиляции успокоило англичанку, но ее, кажется, продолжали тревожить здешние запахи, вообще-то не такие уж скверные — ей явно не нравилось то, что на бумажной фабрики пахнет как… на бумажной фабрике.

Не обошлось и без маленького комического происшествия: когда смахивающий на больного водянкой, но все же вполне симпатичный пожилой господин, слегка напоминавший мистера Пиквика, что-то спросил о суконном валике (бумага бежит в машине частично по валкам, обтянутым тонким высококачественным сукном) и дотронулся до него своей тростью, валки захватили его дорогую трость с набалдашником в виде льва, она выпала из его руки и вознеслась на бумажном полотне под самый потолок. Джентльмен проводил ее испуганным взглядом, он выглядел без трости каким-то неожиданно беспомощным, а жердеподобная англичанка разразилась визгливым безудержным хохотом. При этом у нее обнажились длинные зубы и десны, и она стала походить на смеющегося кролика, хотя, наблюдавший сквозь дырочку за торжественной процессией Пент, следует признать честно, ни разу в жизни не видел смеющегося кролика.

Директора тоже испугало воздушное путешествие тросточки, и он стал выкрикивать что-то маловразумительное неожиданно высоким тенором на манер ариозо — вообще-то у их любящего музыку шефа был баритональный бас, — причем несколько раз прозвучало весьма странное слово, нечто вроде «шпациренштокке», и Пент в своем укрытии отметил, что, по всей вероятности, директор когда-то очень давно и под руководством очень слабого педагога учил немецкий язык.

Наконец положение спас помощник машиниста Федя, который подпрыгнул и ловким движением выхватил трость из пасти машины. Напоминавший мистера Пиквика господин был очень и очень благодарен, долго и сердечно тряс руку спасителю трости, затем с любопытством понюхал набалдашник и сказал «well» [17].

Хотя наш химик сам пребывал в весьма щекотливом положении, он и за других успел поволноваться; вспомнились господа из прежнего Теннисного клуба и джентльмен-зеленая-конфетка. Они-то наверняка знали бы, как поступить с иностранцами.

Пент также заметил, что директор время от времени с опаской косился на его укрытие. Кажется, вблизи ящика он старался говорить громче. Уже не боялся ли, что Пент вдруг чихнет?

Когда потешная процессия покинула цех, Пенту удалось незаметно выбраться из ящика. Он отнес в лабораторию свой магнитофон с наушниками, а также журнал «Бумажная промышленность», который всегда брал с собой в ящик, хотя никогда его не раскрывал, сходил в душ, ополоснул лицо, причесался, открыл окно и выкурил подряд две сигареты. Когда он затем посетил известное местечко, предназначенное исключительно для джентльменов, то очень удивился, поскольку там царила буквально стерильная чистота, а на подоконнике стояла ваза с цветами и пепельница! Удивительный сегодня день!

Пент не знал, смеяться или плакать. Уж не походит ли он на Остапа Бендера или на Феликса Круля! Да нет, все-таки они были гораздо самоувереннее. Кажется, его ложь во спасение каким-то образом сошла. И вроде бы неожиданно получила право на существование… Но так ли? Какое с его стороны ребячество! Едва ли он теперь выкрутится. И тогда получит волчий билет! Ну и что ж — отсюда так или иначе надо улепетывать, потому что он и сам чувствует, что пришелся не ко двору.

И все равно его разбирал смех — в худшем случае директор сочтет его — как бы сказать помягче? — самодеятельным разведчиком. А разве это так уж предосудительно? За что же его, мнимо бдительного человека, осуждать? В нашей литературе для детей сплошь и рядом встречаются пионеры, разоблачающие диверсантов, и утверждается, что они молодцы. И среди героев Агаты Кристи есть шустрая старая дева мисс Марпл, которой автор явно восхищается. Нет, стыдиться тут нечего. И никаких объяснений по поводу своих промышленно-шпионских подозрений он давать не собирается. Пусть старик думает что угодно!

И вообще — если уходить, то не склонив рабски головы, во всяком случае ругать себя он не позволит! Он сядет на стул даже в том случае, если директор забудет ему предложить, положит ногу на ногу, сплетет пальцы — так советовали в одном старом журнале «Факир», ибо таким образом якобы замыкается наш внутренний «психический ток» и астральные флюиды собеседника не могут в нас проникнуть, не могут нам повредить…

Пент сунул сигарету в пепельницу и зашагал к директорскому кабинету.

Едва он вошел в предбанник, молоденькая секретарь-машинистка предупредительно вскочила из-за своего стола и сказала, что директор ждет его.

— А комедианты еще здесь? — спросил Пент.

Секретарша кивнула и распахнула перед ним дверь. С полным уважением. Несколько неожиданным.

Директор встал, улыбнулся и проговорил нечто совершенно непредвиденное а-ля «наш доблестный молодой инженер, выдающийся химик, будущее нашей фабрики» — да, такие вот слова, запинаясь, произнес директор, представляя Пента, и переводчица тут же перевела их на язык Великобритании.

Внезапно Пент ощутил какое-то особенное веселье, под ложечку пробрался холодок, будто его закрутил вихрь. Явное озарение! И он почувствовал себя хозяином положения.

— Ladies and gentlemen! I know, my pronunciation is bad, I must brush up my English, but now, it goes without saying, I do my best. I'm looking forward to entering into conversation. Let's make the most of it…[18] — выуживал из себя Пент. Нет, не выуживал. Он говорил свободно, спокойно, изящно, с уважением к себе и другим. Он даже директору сказал (правда, сам при этом слегка испугавшись): — Make yourself at home[19].

Что это было? Откуда эти слова будто сами по себе слетали с языка? Практически он не владел английским. Только читал.

— Spassibo! — вымолвил потрясенный директор и сел: ну, теперь ему совершенно ясно, что за человек этот шалопаеподобный Пент и какими ответственнейшими делами он тут занимается!

«Откуда что берется? Это же сплошные идиомы, это не по школьной программе» — кроме самого Пента думала переводчица «Интуриста», чувствуя себя не в своей тарелке. Шпарит как по писанному, нет, точно механический грохот! (Перед посещением фабрики девушка выучила некоторые технические термины.)

Впрочем, Пент догадался, откуда взялась эта словесная лавина. Не иначе как из книжицы Джорджа П. Маккаллума «Idiom drills» (for student of English as a second language)[20]. Эту книжицу он как-то купил в букинистическом магазине и она скрашивала его уединение в ящике, где к ней относились много лучше, чем к «Бумажной промышленности». Пент нисколько не сомневался, что рано или поздно распрощается с розовым ящиком и выведет свою ладью на безбрежные просторы жизни. А может быть, именно туда она и взяла сейчас курс…

Англичанка тоже подняла голову (спинка ее носа сильно смахивала на киль, и еще у нее были непомерно длинные пальцы, будто созданные для того, чтобы держать мундштук, просто невозможно было представить в них какой-нибудь другой предмет). Она с интересом смотрела на необычно свободно державшегося советского инженера, смотрела с таким интересом, что Пент впервые в жизни подумал, наверное, я очень красив… Однако внимание дамы скорее привлекали социолого-этнографическо-гигиенические интересы. Да, и гигиенические, потому что ее миссия в эту странную Страну Советов, в данном случае в ее западную провинцию, в качестве представительницы учреждения, каким-то образом связанного с одним из комитетов ООН, важной и авторитетной организации, заключалась в ознакомлении с вопросами техники безопасности, охраны труда и бытовыми условиями трудящихся. Между прочим, она взяла за правило, куда бы ни заявлялась, прежде всего осматривать санитарно-гигиенические центры, обыкновенно обозначаемые аббревиатурой, составленной из инициалов уважаемого сэра Winston Churchill.

Когда Пент согласно доброму английскому обычаю заметил «what a beautiful weather we are having to-day» [21], — на что англичане признательно и уважительно закивали, то почувствовал, что лучшая часть его английского иссякает… Поэтому он выразил полную готовность ответить на вопросы гостей, буде таковые имеются к нему или к директору — главный инженер куда-то исчез.

При этом, естественно, ему придется воспользоваться услугами переводчицы, поскольку на родном языке ему говорить значительно проще. А уважаемые гости, надо полагать, знают, что все языки в нашей великой державе равноправны и наша конституция, на его взгляд, самая демократическая в мире, всем национальным языкам гарантирует суверенность и полную возможность для дальнейшего развития. — La douce langue estonienne[22], — закончил он как бы нечаянно по-французски, затем вроде бы споткнулся и добавил по-латыни: — Lapsus linguae… Errare humanum est! [23]— La douce langue estonienne, — следом за ним уважительно повторил джентльмен, напоминавший больного водянкой, и добавил, что имеет честь знать одного дальнего родственника Яниса Райниса и что «Записки охотника» этого автора еще в детстве произвели на него огромное впечатление.

Затем словесные вожжи перехватила тощая леди. А на нее огромное впечатление произвела история с тростью мистера Апплетона. Конечно, она нас позабавила (Да, подумал Пент и вспомнил о смеющемся кролике…), но все-таки эта приготавливающая бумагу машина достаточно «Dangerous» [24]: если бы вместо трости мистера Апплетона под ужасные валы попала его рука, что бы тогда было? Она снова обнажила свои десны, и Пент вдруг подумал — а черт ее знает! — может, дама расхохоталась бы еще пуще. У вас часто бывают несчастные случаи? Не разумнее было бы огородить эти жуткие машины металлической сеткой?

Пент объяснил (теперь, конечно, с помощью переводчицы), что бумагоделательная машина действительно весьма грозная штука, особенно для людей, не прошедших инструктажа по технике безопасности. Если бы члены уважаемой делегации поближе познакомились с рабочими, то, вероятно, заметили бы, что у некоторых не хватает пальца, особенно у рабочих старшего поколения. (Тут Пент заметил, что директор встревожился.) Именно у старых рабочих, потому что в стесненных условиях буржуазного строя, а тем более в период немецкой оккупации, здоровье рабочих ни во что не ставили. Директор снова расплылся в улыбке, однако ей не суждено было задержаться надолго, потому что химик Пент сказал далее, что в последнее время серьезных несчастных случаев не было, если не считать одного. Да, одного, который, однако, очень сильно на него подействовал.

Жердеподобная леди тут же вытащила блокнот и архидлиннющую, отлично уместившуюся между ее пальцами «ballpoint pen» [25] и в глазах ее вспыхнул огонек, пожалуй, свидетельствовавший о том, что несчастные случаи (вероятно, не только на производстве) представляют для нее большой, возможно, даже выходящий за пределы ее служебного задания интерес…

— Это случилось с милым маленьким «kitten» [26], — пояснил Пент.

Ручка замерла в руке у дамы.

— Kitten? — огонек в ее глазах потух. Конечно, котенок это весьма несущественно, она, наверное, предпочла бы услышать нечто вроде того, что машина оторвала кому-нибудь голову, впрочем, определенный интерес все-таки сохранился.

Да, миленькая маленькая кошечка каким-то образом оказалась на кожухе машины и безжалостный валик ухватил ее за хвост.

— Terrible…[27] — отреагировала дама и поинтересовалась, что же произошло дальше.

— Ein Klecks[28], — ответил Пент. Ноздри под тонкой переносицей дамы дрогнули, как у старого кавалерийского коня, почуявшего запах пороха. (Сравнение, кажется, заимствовано из прадедушкиного романа, но, по всей вероятности, способно произвести впечатление и в наши дни.) Дама все тщательно записала.

А теперь Пент счел необходимым завершить рассказ о печальном происшествии — действительно имевшем место! — сообщением о принятых мерах. Товарищ директор, большой любитель музыки, человек с тонкой душевной организацией, после этого мрачного инцидента приказал забрать металлической сеткой все ведущие в цех отверстия («кошачьи норы»). Ничего подобного больше не случится! Что же касается рабочих, то с ними постоянно проводятся занятия по технике безопасности не только возле бумагоделательной машины, но и в других местах — возле смесительного бассейна и суперкаландра.

— А там тоже могут произойти несчастья? — полюбопытствовала дама, приподняв брови; как видно, несчастный котенок явился для нее hors d'?uvre [29] — закуской, после которой должно последовать нечто более существенное.

Пенту пришлось рассказать еще об одном случае — о скальпированной девушке. Гораздо более жадно, чем бумагоделательная машина, заглатывает своими валами суперкаландр, тот самый, что придает бумаге глянец. Когда-то давным-давно в самом деле был такой случай: волосы одной работницы попали в валки — но уж тут целиком была ее собственная вина, потому что к этой машине даже соблюдающие инструкцию мужчины не подходят без кепки. Однако история закончилась весьма благополучно, поскольку девушка дополняла свои не слишком густые от природы волосы накладной косой. Эту-то косу машина и заглотила. Однако Пент не упомянул о благополучном завершении истории, уточнил лишь, что это несчастье случилось тоже в условиях буржуазного строя, не заботившегося о здоровье рабочих.

Когда же Пент поведал еще, так сказать, для удовлетворения аппетита кровожадной дамы о мужчине, который упал ночью в ванну с кислотой и чью личность установили только по пряжке от ремня (было такое несчастье пару десятилетий назад на каком-то химкомбинате, производящем серную кислоту), та, кажется, более или менее насытилась.

— Каково положение верующих? Их подвергают дискриминации? И вообще принимают ли верующих на работу? Представителей каких религий и сект у вас больше всего?

Этим градом вопросов разразился тихий мужчина средних лет, настолько неприметный в своем темном костюме, что Пент до сих пор как бы не видел его вовсе. Переводчица «Интуриста» представила его как человека, «связанного с Ватиканом». Вон оно что!.. К счастью, в каждом вопросе присутствует ответ: было ясно, что патера, или кто он, собственно, такой, едва ли интересуют успехи воинствующего атеизма. Так наивно мог подумать разве лишь многоуважаемый директор.

Тут Пент вполне серьезно рассказал о свободе совести, о том, что коммунисты никому не позволяют осквернять алтарь души. Если верующие к тому же хорошие работники, их очень уважают на фабрике, поскольку в большинстве своем это люди трезвые и исполнительные.

Среди рабочих многие исповедуют лютеранство, вдохновенно импровизировал Пент, а некоторые поляки и литовцы вроде бы признают догматы римско-католической церкви. Русские рабочие в основном — как же это называется? ах да — православные, часть из них предпочитает креститься тремя перстами, другие убеждены в преимуществе двуперстного варианта; администрация фабрики относится одинаково терпимо к воззрениям тех и других, не отдавая никому предпочтения. Есть еще баптисты, методисты и анабаптисты… Пент старался изо всех сил, дабы припомнить все новые и новые секты. Среди молодых кое-кто интересуется буддизмом, а супружеская паpa Файнгольдов отдала свои сердца Яхве и трепещет перед ним, как то принято и положено. Свое перечисление он закончил — правда, с некоторым замешательством — одним мормоном, при этом переводчица «Интуриста» фыркнула в платочек.

— А атеисты? Есть ли представители такой секты?

Пент испугался: очевидно, он перестарался в своем усердии и нарисовал картину, которая может смутить кого угодно — длинная процессия верующих торжественно, неся хоругви, приближается к проходной; часть товарищей истово крестятся тремя перстами, часть осеняет себя двуперстием, буддист, погрузившись в нирвану, порой бормочет: «От mani padme hum» и теребит цветок лотоса; мормон… А этот что должен делать? Да ведь мормоны, кажется, многоженцы. Ну, значит идет мормон, одной рукой поддерживает Люсю, а другой взял под локоток Лейду… Но, черт возьми, может быть, я что-то путаю?

— Конечно, у нас особенно много атеистов, хотя мы не считаем атеизм сектанством. Но и к атеистам относимся очень уважительно, — заверил Пент. И в качестве образца бравого, безусловно воинствующего атеиста привел товарища директора лично, достигшего больших успехов в отрицании бога.

— А каких догматов придерживается он сам? — поинтересовался предполагаемый святой отец.

Этот вопрос требовал ответа с хитринкой, потому что «человек, связанный с Ватиканом», судя по всему, жаждал вступить в жаркую религиозную дискуссию. Его прежде совершенно равнодушный взгляд оживился, глаза загорелись, как у приметившего добычу хищника. Поэтому Пент поспешно признался, что хотя сам он атеист, но с большим почтением относится к накопленному Ватиканом опыту. (Вопрошающий взгляд директора: не перегибает ли он палку? Нет, не перегибает!) И когда святой отец заглотил наживку и пожелал, чтобы Пент уточнил, что именно он ценит в опыте Ватикана, у молодого специалиста был готов ответ. Его, химика Пента, всегда интересовала история и судьбы общественных институтов. Да, даже больше чем судьбы отдельных личностей и народов! Хотя он, к великому сожалению, не может разделить идеи Ватикана, все же с глубоким восхищением должен отметить тот удивительно долгий, бесконечно длинный период, который сумела выдержать организация, основывающаяся на жесткой субординации. Ведь сколько за это время успело родиться и погибнуть государств! Уж не в первой ли половине шестого века был создан орден францисканцев? А бенедиктинцы, кажется, появились еще раньше? (Эти сведения недавно потребовались ему для решения своеобразного кроссворда в одном английском иллюстрированном журнале, по правде сказать, весьма далекого от религии, даже фривольного издания! И решал он его, кстати, во время ночной смены в упомянутом розовом ящике, почерпнув сведения из энциклопедии.)

— Да… Все-таки более тысячи трехсот лет! — Пент вздохнул. Он далек от того, чтобы превозносить Ватикан — разница идеологических взглядов, — но сам он, гражданин нашего относительно молодого государства, считает этот неимоверный временной отрезок достойным всяческих похвал. Да, еще раз просим понять нас правильно!

— А чем вообще отличаются взгляды францисканцев от взглядов бенедиктинцев? — спросил он затем с наигранным, хитро продуманным интересом.

Пент, советский инженер, который неожиданно точно знает такие сведения и который с такой неожиданной стороны подходит к истории Ватикана, этот экстраординарный коммунист (а кем же еще он может быть!) буквально обворожил патера. Тот вытащил записную книжку и дал Пенту свои координаты — телефон и номер в гостинице, — выразив горячее желание встретиться с ним позже. Для небольшой беседы на религиозные темы.

Уголком глаза Пент видел, что почти все присутствующие смотрят на него с немалым восхищением. Пент встал, с достоинством, но и со смирением опустив голову на грудь, и на какой-то миг застыл перед святым отцом — такого рода выражение благодарности он видел в фильме «Красное и черное»; так кланялся обаятельный Жюльен Сорель. Затем Пент молча взял листок из записной книжки.

Между тем англичанка заскучала. Теперь она проявила интерес к вопросам, связанным с мылом, полотенцами и — стыдно сказать — туалетной бумагой. За них не приходится платить? Пент деликатно попросил ответить на эти вопросы товарища директора, который говорил долго, вдохновенно и, к сожалению, довольно скучно о правах, свободах и обязанностях наших граждан. Пент заметил, что директору было приятно — наконец-то ему удалось раскрыть рот.

Не interested in[30] гости чем-нибудь еще?

Обрюзгший мистер, успевший слегка вздремнуть, спросил, употребляют ли рабочие алкоголь. Пент взглянул на него и решил, что этот интерес весьма личного, физиологического свойства. Гостям сервировали кофе, минеральную воду и фрукты, что не самым лучшим образом свидетельствовало о нашем гостеприимстве. Пент рассказал, что рабочие, если такое случается, отдают предпочтение сухому вину кавказского производства и шампанскому. Вино они обычно разбавляют водой — vin rouge coupe[31] — любимый напиток рабочих бумажной фабрики. А он сам? Пент улыбнулся и сказал, что, елико возможно, старается воздерживаться от алкоголя, поскольку он препятствует интеллектуальной деятельности и ведет к нежелательной эйфории; в особенно же торжественных случаях он принимает несколько капель эквимолекулярного водного раствора этилового спирта. Ну, джентльмен, конечно, выразил желание более подробно услышать об этой эквимолекулярности. Пент набрался смелости — он знал, что если их директор чем-то отличается, так страшной ненавистью к алкоголю, — и, несмотря на это, сказал, что, по-видимому, есть возможность принести для дегустации немножко этой интересной смеси.

— Я отвечаю, — сказал он директору, едва тот открыл рот, чтобы наложить запрет. И директор покорился, словно под воздействием высших сил.

Вскоре Пент явился из лаборатории с большой колбой Эрленмейера в серебристых хлопьях изморози. О, как сладко причмокнул джентльмен!

— What about a little drink?[32] — спросил Пент и во все бокалы, приготовленные для нарзана, налил равные порции адской смеси, у которой в охлажденном виде почти исчезает неприятный сивушный привкус.

К его великому удивлению первой со своей порцией расправилась дама-жаждавшая-крови. Она с легкостью проглотила крепкую смесь, даже не поморщившись. Пент тут же отпустил ей вторую точно такую же порцию, что явно не понравилось господину, напоминавшему Пиквика, и он, не желая отставать, последовал ее примеру.

Директор, теперь уже всецело послушный Пенту, с большим трудом и тяжелым вздохом справился со своей тяжкой долей, сопроводив эту процедуру двумя вполне явными отрыжками. Добавки он себе так и не позволил налить.

Поговорили еще немного, и гости стали посматривать на часы — их ждали важные дела. Дама несколько странным образом позабыла осмотреть туалетные комнаты, по части которых она, по всей вероятности, была крупным докой. Вместо этого она попросила молодого инженера показать то место, где произошел трагический случай с «kitten». Там она повздыхала и возложила один цветочек из подаренного гостям букета на какой-то предохранительный щит.

Пент обещал сам проводить гостей — ведь его смена кончилась, он идет домой. Директор, сияя от радости, тепло и долго тряс его руку.

— Мы справились прекрасно… — вынес он свою оценку.

Проведя гостей через проходную, Пент успел пожелать леди «many happy returns!»,[33] что очень ее удивило. Откуда молодой инженер знает, что сегодня день ее рождения. Тут пришла очередь удивиться Пенту — ему не оставалось иного выхода, как неопределенно и лукаво улыбнуться, что он и сделал, все еще ничего не понимая.

А переводчица «Интуриста» захихикала в платочек. И, мило склонив головку набок, уставилась на Пента. Смех и подобный взгляд очень ей шли, и через два месяца Пент женился на резвушке Стелле. Может быть, благодаря этому взгляду чуть-склонив-головку-набок, что придавало ей сходство с трясогузкой, несмотря на отсутствие хвоста. И несмотря на то, что у Стеллы при всей ее хрупкости были несколько толстоватые ноги.

(Доктор Моориц! Обратите внимание: Стелла! Кажется, мы немножко продвинулись вперед.

Кстати, из клубка памяти удалось вытянуть еще одно существенное обстоятельство: через два дня Пента вызывают в министерство — он произвел очень хорошее впечатление на министерскую даму. Спустя неделю Пент уже работает в штате министерства и занимается вопросами внешних сношений.

Вы довольны, доктор Моориц?)

11

Десять дней пребывания в «духовной академии» остались позади. Пент усердно вел записи, отдавая им почти семь часов в день, как и надлежит рабочему человеку. В результате две толстые тетради оказались заполненными красивыми, четкими, маленькими буковками — семантическими знаками, — за суммарное излучение или воздействие от которых доктор Моориц, как известно, упрекал кокетливо-нахального квартиранта.

Наряду с письменными занятиями Пент успел несколько ближе познакомиться со здешней жизнью. Он три раза терпел поражение в шашки от человека, которого мы условно называем Ботвинником.

— Скроемся за дымовой завесой, — прошептал тот как-то утром, встретив Пента в парке. Да, в шашки этот человек с пугающе симметричным лицом и впрямь играл очень хорошо. Впрочем, Пент не совсем был в этом уверен, потому что имел весьма смутное представление о тонкостях передвижения по диагоналям.

После третьей партии Ботвинник решительно сообщил, что с таким профаном он больше не играет. Но существует еще одна «интересная и требующая проницательности игра», в которую они могут попытать счастье. Этой «требующей проницательности» оказались настольная игра «Стойте! Идите!» Пент странным образом уступал всегда партнеру и в эту любимую детьми младшего школьного возраста игру.

— У вас еще нет достаточного навыка бросать кубик. Придется потренироваться на досуге, — утешил его Ботвинник. Когда же Пент набрался смелости и предложил сгонять в шахматы, Ботвинник раскраснелся в гневе: — Вас тоже купили? — взревел он. Два дня он не разговаривал с Пентом, а на третий день пригласил его попробовать силы в простейшей карточной игре, которая называется «Черная злодейка».

За этим занятием их застал служитель Нептуна и сюрреалист Якоб. Он долго наблюдал за игрой из-за дерева.

— Сногсшибательное занятие! Здесь все зависит от случая! — провозгласил он и преподнес Пенту пачку печенья «Шахматы», странный цветок, похожий на каллу, только сиреневого цвета, и оловянного солдатика. Он извинился за то, что дарит оловянного солдатика, оправдываясь тем, что нашел его по дороге.

— Я решил — подарю-ка я солдатика человеку, которому необходима твердость духа. Поставьте на подоконник в своей палате!

— Этого парня зовут Пент, — сообщил Пент.

— Выходит, все уже прояснилось? — расстроился Якоб.

— Не совсем! Фамилии пока не знаю, да и много другого тоже. — Это несколько успокоило Якоба. Он пожелал Пенту выдержки. Что он под этим подразумевал, осталось неясным.

— Изрядно, но для меня вы по-прежнему Леопольд!

Пент заверил, что никаких возражений не имеет — Якоб может называть его так и впредь.

Когда Пент выразил удивление по поводу сиреневой каллы, Якоб поведал, что сам перекрасил цветок. При помощи пульверизатора. К сожалению, он не может взять патент на перекраску цветов, потому что его опередил Оскар Уайльд, упрекавший Ее Величество Природу в щегольстве и эстетическом несовершенстве, то есть в плохом вкусе. Якоб сказал, что во многом разделяет взгляды Уайльда. Он бы еще добавил к ним дешевый неэтический прагматизм цветов.

— Дурной вкус? Цветочный прагматизм? — удивился Пент и заметил, что это любопытная точка зрения, над ней следует подумать.

— Подумайте, подумайте! Тут хорошие условия для раздумий. Я сразу предположил, что вы решите в пользу этого места. После того как вы покинули нас, я был уверен, что вы направитесь именно сюда.

Пент заметил, что Ботвинник помрачнел. Взрослый человек, которому так везет в детские игры, взял пачку печенья с шахматными клеточками на обертке и вдруг объявил:

— Вы провокатор!

— Вполне возможно, — мягко согласился Якоб. — А почему вы так полагаете?

— Это и чокнутый разглядит!

— Разве вы чокнутый? — спросил Якоб уважительно.

— Да не я, а вы!

Якоб сказал, что, может быть, так оно и есть, поскольку и раньше многие приходили к подобной мысли. Он принялся внимательно разглядывать Ботвинника.

— А вы, мой милый, по-моему, — надеюсь, вы не обиделись? — какой-то очень уж симметричный индивид. — Значит, Якоб тоже заметил необычное строение его лица.

И тут индивид рассмеялся. В его смехе проскальзывали нотки превосходства.

— В том-то и дело! Взгляните на эту шахматную… (он было запнулся, но сразу поправился)… шашечную доску. Да разве она не симметрична? Ну?! — спросил он торжествующе.

Якоб выразил полное согласие. Возникла неловкая пауза, которую Якоб прервал, спросив, не может ли он присоединиться к их интереснейшей карточной игре, которой он, к сожалению, помешал.

— С чокнутыми провокаторами я в карты не играю. Силь ву пле! — Он поднялся, взял колоду и высокомерно отчалил.

— Какой любопытный человек. Жаль, что он обиделся, — искренне огорчился сюрреалист Якоб.

— Самый обычный шизофреник. По всей вероятности психопатоподобный, — высказал предположение Пент. Он слегка гордился своими знаниями.

Якоб взглянул на Пента с упреком и сказал, что ни один шизофреник не может быть вполне обычным, все такого рода недуги относительные и в высшей степени спорные.

Пент не мог полностью с этим согласиться. Конечно, существуют спорные истории болезни, но его лечащий врач доктор Моориц утверждает, что это самый типичный случай.

— Все зависит только от того, под каким углом взглянуть на него. Именно под каким углом!

Пент попросил друга объясниться подробнее.

Якоб удивился и спросил, разве он не познакомил Пента при их прошлой столь интересной встрече со своей геометрической, впрочем, можно также сказать, стереометрически-психопатологической теорией?

— Отнюдь! Так значит стереометрическая психопатология… Выходит, она рассматривает конические и пирамидальные помутнения рассудка? — Ему чрезвычайно лестно познакомиться с подобной теорией. Если Якоб не возражает, он отнесет подарки в личные апартаменты. Этот удивительный цветок может пробудить излишнее любопытство фланирующей публики. Естественно, Якоб выразил готовность подождать его.

— Потом мы немного пройдемся под столетними деревьями. Они такие родные… — сказал он.

И вскоре они уже прогуливались под родными деревьями. Прежде всего Пент поинтересовался, что нового в храме гидравлики, действующем в энтропическом направлении? Вахтера, аранжировщика настольных катастроф, конечно, уже предали земле?

Якоб кивнул и рассказал, что похороны исследователя транспортных проблем не обошлись без некоторых фатальных обстоятельств: по дороге на кладбище в похоронный автобус врезалась пожарная машина. Правда, пострадал лишь гроб с покойником, которому, к счастью, врачебная помощь уже не потребовалась… Пент высказался в том духе, что судьба поистине несправедлива; Оаду Хубертович наверняка выяснил бы виновника несчастного случая, наверняка тщательно занес бы все данные в картотеку.

Некоторое время они шли молча, как бы почтив минутой молчания человека, который вполне заслужил титул «посвященного». Глубокомысленно шумели деревья, из расположенного неподалеку леска доносилась шуточная песенка о пареньке, купившем мотоцикл — средство передвижения, вождение которого регламентируется специфическими правилами, безусловно хорошо известными покойнику…

Затем очередь дошла до психопатологии. Поскольку в парке царил полный порядок, удобного местечка для медитации не нашлось, и Пент, дабы не создавалось скверное впечатление от его нового дома, притащил из поленницы два солидных чурбачка. Они приняли сидячее положение, как и при прошлой своей беседе.

Якоб устремил задумчивый взгляд вдаль и сконцентрировался. Зрелище, право слово, весьма импозантное. Кстати, мы, кажется, не упомянули о том, что на сюрреалисте был солидный темный костюм — по-видимому, тот самый, в котором он проводил в последний путь Оаду Хубертовича, — а из нагрудного кармашка торчал почти чистый, почти белый шелковый платочек, в который, кажется, раз-другой все-таки высморкались. Якоб порылся в карманах и извлек на свет санитарно-гигиенический предмет самоухода, некогда с полным правом называвшийся расческой; ныне на ней уцелело всего два-три зубчика, однако, учитывая густоту шевелюры автора теории геометрического умопомешательства, вернее почти полное ее отсутствие, данный факт особого значения не имел.

Якоб начертил на дорожке, возле которой они сидели, четыре фигуры:

Впоследствии, когда Пент в своих апартаментах, значившихся под номером восемь — исключительный знак, который, будучи опрокинут набок, обозначает бесконечность, — принялся излагать в тетради их беседу, вернее урок, он подумал, что разумнее всего это сделать в стиле учебника химии, увидевшего свет в начале века и с тех пор стоявшего в дедушкиной библиотеке. Бернард Шоу считал драматургию высшей формой литературы; химик Пент едва ли с ним согласился бы, однако избрал классическую форму потому, что в противном случае пришлось бы употребить жуть сколько разных эпитетов вроде «печально-задумчивый», «уважительный», «энергичный», «алкающий», «лиричный», «архипылкий» и так далее, а также глаголов «допустил», «заметил», «установил», «констатировал», «поразился» и прочих им подобных, от которых практически мало толку, к тому же при первой встрече двух мыслителей они достаточно широко использовались. Пент счел целесообразным запечатлеть устные рассуждения в сжатой форме диалога, а кто УЧИТЕЛЬ и кто УЧЕНИК, и без того должно быть ясно. Так-то вот. Приступим. Конечно, позволив себе некоторую поэтическую вольность. УЧИТЕЛЬ: Надеюсь, фигуры, которые я начертил, тебе знакомы.

УЧЕНИК: Да, Учитель. Меня познакомили с ними мои предыдущие учителя, о которых я вспоминаю с благодарностью и которым желаю долгих лет жизни.

УЧИТЕЛЬ: Прекрасно, мой мальчик! Правильно и справедливо! А теперь ты, может быть, скажешь мне, как называются эти геометрические фигуры.

УЧЕНИК: Полагаю, что вы изобразили черту, то есть отрезок прямой, квадрат, равносторонний треугольник и окружность.

УЧИТЕЛЬ: Твои предыдущие учителя потрудились изрядно. Однако я считаю, что для нас с тобой, любознательный юноша, наступила пора обратиться от простых истин к более сложным.

УЧЕНИК: Для того я и пришел к вам, Учитель.

УЧИТЕЛЬ: Мне хотелось бы сегодня поговорить с тобой о релятивизме, или об относительности наших знаний. Надеюсь, ты уже созрел для подобных теорий, хотя я должен предупредить, что понимание относительности может смутить молодую душу. На примере этих форм я покажу тебе, что не все так просто, как представляется нам на первый взгляд, что они не обязательно только такие, а какие-то еще.

УЧЕНИК: Вы имеет в виду великого мудреца Платона, говорившего об идеалах и о том, что предлагает нам мир? Тогда я должен сказать, что эта черта, извините, отрезок прямой, который вы здесь накарябали, далек от идеала. Можно, пожалуй, сказать, что он бледное отражение идеального отрезка прямой. Ведь он изогнут посередине и смахивает на ту деревянную часть, которую используют возчики, запрягая лошадь.

УЧИТЕЛЬ: Ты подразумеваешь дугу?

УЧЕНИК: Вот именно.

УЧИТЕЛЬ: Твоя наблюдательность свидетельствует о том, что у тебя острый глаз, а мое умение чертить не на высоте. (Улыбается, затем становится серьезным.) Еще я думаю о том, что твой интерес к трудам великих греческих мудрецов похвален, и все-таки мне кажется, что тебе, пожалуй, слишком рано браться за них.

УЧЕНИК: Как пожелаете, так и будет.

УЧИТЕЛЬ: Изрядно. А что бы ты сказал, если бы я, твой учитель, стал утверждать, будто начертил здесь одну плоскость, или простейшую поверхность, две пирамиды и одну трубу либо цилиндр?

УЧЕНИК (теряется): Я подумал бы, что сегодня мой учитель не в полном здравии…

УЧИТЕЛЬ (со смешком): А если он заверит, что чувствует себя прекрасно?

УЧЕНИК: Тогда я не знаю, что и подумать…

УЧИТЕЛЬ: Приятно, что ты отвечаешь честно.

УЧЕНИК: Так меня воспитали родители.

УЧИТЕЛЬ: Изрядно. А теперь представим себе, что ты орел.

УЧЕНИК: Орел?

УЧИТЕЛЬ: Да, орел, обладающий острым зрением и летящий над великой пустыней, где воздвигнуты разные строения: прежде всего ты видишь высокую стену. Условимся, что стена очень тонкая и орел летит очень высоко, другими словами, для нас не имеет значения ее толщина. Как ты видишь эту стену?

УЧЕНИК (задумался): Я нахожусь точно над этой стеной?

УЧИТЕЛЬ: Толковый вопрос! Да, ты находишься точно над этой тонкой высокой стеной.

УЧЕНИК (догадывается. Радостно): Осмелюсь предположить, что я не вижу ничего иного кроме черты… отрезка прямой.

УЧИТЕЛЬ: Отлично, мой мальчик! Ты наделен воображением, что весьма важно для ученого мужа. (Ученик краснеет.)

УЧИТЕЛЬ: Скажи-ка мне теперь, и это задание уже потруднее, можешь ли ты быть совершенно уверен в том, что четырехугольник, или квадрат, изображенный на моем втором чертеже, непременно должен быть плоским ковром? Не может ли он быть чем-нибудь еще?

УЧЕНИК: Я… (Радостно.) Это тоже может быть стена, хотя и совершенно другой формы… Например, такой формы, как тот брусок, на котором сидит уважаемый учитель.

УЧИТЕЛЬ: Отлично. Можешь ли ты сказать что-нибудь поточнее о высоте этой стены?

УЧЕНИК: Полагаю, что никак не могу, пока не увижу ее с боковой стороны.

УЧИТЕЛЬ: А кроме стены этот четырехугольник ничего больше тебе не напоминает?

УЧЕНИК: Нет… Больше ничего.

УЧИТЕЛЬ: Ну, тогда вот сюда, в середину четырехугольника, поставим точку и проведем две линии, которые называются диагоналями. (Учитель ставит точку в середине квадрата и проводит через нее две диагонали.) Теперь ясно?

УЧЕНИК (в недоумении): Нисколько.

УЧИТЕЛЬ: Не расстраивайся! Я хочу тебе немного помочь… Слышал ли ты об огромных и величественных сооружениях, которые фараоны повелевали возводить для собственного праха на земле египетской?

УЧЕНИК: Я слышал об этом. Такую громадную пирамиду приказал своим строителям поставить фараон Хеопс.

УЧИТЕЛЬ (лукаво): Не скажешь ли ты, гордый орел, как могут выглядеть такого рода усыпальницы при взгляде сверху?

УЧЕНИК: Я должен немного подумать.

УЧИТЕЛЬ: Думай, думай.

УЧЕНИК (с прежней радостью): Полагаю, учитель-батюшка, что пирамида будет выглядеть точно так, как квадрат, в котором вы провели диагонали. (Задумчиво.) Пожалуй, некоторые из этих пирамид могут походить на треугольник, стоящий третьим в ряду…

УЧИТЕЛЬ: Это большое достижение! Только учти, что фараоны строили не трех-, а четырехсторонние пирамиды. Но ты все равно заслуживаешь похвалы!

УЧЕНИК: Я стараюсь… Я очень стараюсь и теперь понимаю, что этот треугольник не обязательно должен быть пирамидой. Он может быть своеобразной трехугольной стеной, хотя я не знаю, на что она нужна… У меня также есть соображения по поводу четвертой фигуры. Это может быть башня, какая-нибудь Вавилонская башня, но так может выглядеть и труба, какие сооружают для отвода дыма. Я не очень уверен, но геометрическая фигура, которую мы называем конусом, — не оставляет ли она такой же след. Возможно, я тогда увидел бы в центре круга острую вершину, или точку, но твердо утверждать не берусь, тем более что точка, как меня учили, вообще не имеет величины.

УЧИТЕЛЬ: Отлично! И если ты еще немного подумаешь, то обнаружишь, что орла может сбить с панталыку большое круглое яйцо или шар, потому что они тоже видятся как круг.

УЧЕНИК (подумав): А ведь в самом деле!

УЧИТЕЛЬ: Итак, мы поставили под сомнение некоторые точные знания, которые могут завести в тупик бесхитростную душу.

УЧЕНИК: Я не чувствую страха и не сбит с толку.

УЧИТЕЛЬ: На что я и рассчитывал. Но пройдем немножко дальше. Представим себе, что ты не орел, а лягушонок. Маленький лягушонок, который и впрямь должен бояться орла. (Учитель и ученик разом улыбаются.) Твои глаза находятся у самой поверхности земли. Что же они теперь видят?

УЧЕНИК: Полагаю, что я увидел бы четырех— и трехугольник. Да. Пожалуй, я бы еще увидел кружок. Вместо большого яйца, или шара.

УЧИТЕЛЬ: Изрядно! Ты делаешь успехи. Теперь попрошу тебя дома перечертить набело эти фигуры в свою тетрадку и пометить, что бы ты увидел в качестве орла, и в качестве лягушки. Постарайся не сажать клякс и писать отчетливо! (Задумывается.) Ах да! Еще взгляни на эти сооружения глазами крота из-под земли!

УЧЕНИК (с сомнением): Да ведь крот из-под земли ничего не увидит!

УЧИТЕЛЬ: Но ты же не крот, мой мальчик! Ты наделен воображением, у тебя голова на плечах, которая никогда не подведет. Ступай теперь с миром и передай поклон своему достопочтенному родителю. Можешь ему сказать, что ему не придется облегчать кубышку для-ради платы за твои уроки. До тех пор, пока ты делаешь успехи, я буду учить тебя бесплатно.

УЧЕНИК (озабоченно): Но ведь эдак, господин учитель протянет ноги с голодухи…

УЧИТЕЛЬ: Не беспокойся! Ко мне приходят молодые люди без царя в голове, они ленивы и по части сообразительности в подметки тебе не годятся, хотя папаши у некоторых вельможные. (Усмехается.) Но пусть этот разговор останется между нами. (Погружается в раздумья, затем говорит застенчиво.) Впрочем, если твои родители непременно хотят мне что-нибудь послать, пусть пихнут тебе в котомку лишнее яичко или шматок мяса. Ученым мужам тоже порой хочется положить на зуб что-нибудь существенное. Глубокочтимые власти предержащие не всегда желают понимать, чем они нам обязаны…

УЧЕНИК (страстно): Как подумаю об этом, сразу чувствую, как во мне гнев нарастает…

УЧИТЕЛЬ: Не поддавайся чувству гнева! Думай о том, что те знания, которыми мы с тобой каждый день упиваемся, неизмеримо слаще… А теперь — всего доброго! Мне еще предстоит вычислить движение некоторых небесных тел.

УЧЕНИК (благоговейно): Всего наилучшего, господин учитель! Не дай мне бог помешать вашим научным трудам. (Уходит домой.)

Такую вот запись сделал Пент в своей домашней тетради, стараясь не сажать клякс, писать красиво и отчетливо. Содержание его беседы с Якобом — конечно, за исключением завершающей части — было и вправду весьма близко к изложенному. С одной лишь разницей: по некоторым статьям ученик Пент превосходил своего учителя Якоба. Например, из лекций по начертательной геометрии ему вспомнились вырожденные фигуры, линии невидимого контура. Если мы повернем эллипс вокруг малой оси, то в какой-то момент он в проекции (NB! Взгляд орла!) даст окружность, а повертывая вокруг большой оси получим отрезок прямой на эпюре. В философском плане окружность видится Пенту в некотором роде совершеннее эллипса, как бы даже символичнее, но тут уж ничего не поделаешь! К сожалению, она все же представляет собой, если так можно сказать, вырождение эллипса, декаданс овала. И еще более своеобразная наука топология, где торы (они напоминают баранки) завязывали как узлы, где встречались с односторонней поверхностью. Да, но об этой дисциплине Пент, к сожалению, знает мало.

Но зачем мы так подробно говорим о геометрии? Какое отношение эта элегантная наука имеет к здешним проблемам? Ну конечно имеет! Если уж орел с его острым зрением попал впросак с определением круга, цилиндра и шара — а ведь это совершенно разные фигуры! — как же мы можем быть уверены в том, что сумеем отличить одну форму умопомрачения от другой? Дефиниции шара и куба у нас есть, их можно выразить при помощи уравнений и формул, а при дефиниции и разграничении психопатов, параноиков, даже буйных невротиков у каждого наблюдателя оказывается своя точка зрения. Разве что Господь на небеси, в существование которого Якоб не очень-то верит, хотя и хотел бы, сумеет быть объективным и увидеть один предмет со всех точек сразу.

— Так что, например, конический психопат в лягушачьей перспективе, вероятно, трудно отличим от пирамидального шизофреника и шарообразного параноика? — сообразил Пент, и было видно, что ему доставляют удовольствие столь необычные словосочетания. — Конечно, если вообще пристало выражаться так образно… — тут же добавил он.

— Выражайтесь себе сколько влезет, — улыбнулся Якоб своей улыбкой Будды. — Видно, это доставляет удовольствие вам, лунатическому амнетику. Тем самым я хочу сказать, что достопочтенная амнезия убывает, как луна на ущербе.

— Да, в какой-то степени, — выразил согласие Пент. Он также признался, что очень хотел бы познакомить с теорией стереометрической психопатологии Карла Моорица. И еще того более здешнего счастливчика Юлиуса Фурора. Тот наверняка сильно рассердится и настоятельно порекомендует подвергнуть Пента инсулиновому шоку. Благодарю покорно! Разве что Карл Моориц убережет его от подобных испытаний.

Долго ли Пент намерен оставаться в сем вольном граде заблудших душ, поинтересовался Якоб.

— Теперь уже недолго. Хочу только расправиться со своими записями. И еще хочу вспомнить свою фамилию; правда, доктор полагает, что мы запеленгуем ее по месту моей работы в качестве химика, а также по имени и моему примерному возрасту.

— Химия, или, как говорили встарь, египетская наука, — прекрасное поле деятельности для ищущего человека, — сказал Якоб. Особенно эмоциональными он считает ранние модификации химии, хотя бы алхимию, которая вкупе с астрологией являлась в прошлом краеугольным камнем учености. Пент тут же подхватил, что и эти области исследований, правда, теперь называемые псевдонауками (между прочим, в самое последнее время все же появились определенные признаки ренессанса: мы не отрицаем влияния Луны и Солнца на интеллектуальную деятельность людей, даже на кризисы, войны и так далее), так вот, эти классические, эзотерические умонаправления в студенческие годы очень его увлекали. Он помнит ночи, проведенные в лаборатории с одним другом, когда они водружали череп на вытяжной шкаф и в свое удовольствие нарекали химикалии Красным Тигром, Саламандрой, Зеленым Духом и прочими подобными именами. К сожалению, лекции по прикладной химии все больше удалялись от старых торжественных формул и в последние годы учебы ему пришлось иметь дело с разными ситами, сортировками, сепараторами — курс «Процессы и аппараты химического производства» не давал ему никакого удовлетворения. И со всеми этими сепараторами-перфораторами дело у него не ладилось. Если бы была возможность посвятить себя изучению какой-нибудь двойной соли кобальта, очаровательной соли двуликого нрава, или металлоорганическим соединениям, химия по-прежнему была бы ему мила.

— Отмечаю с радостью, хотя это и заслуживает осуждения, что прикладные науки не вызывают у вас большого энтузиазма. Стыдитесь, сын технического века! Впрочем, вынужден снова отметить, что мы с вами единомышленники. Мне тоже не мило обуздывать полет благородной научной мысли ради удовлетворения пошлых жизненных потребностей; заниматься производством всяких там искусственных туков и порошковых смесей для быстрой выпечки, на мой взгляд, все равно, что запрягать Пегаса в телегу с навозом. Я знаю, моя позиция ложная, и все же остаюсь ей верен. Искусство для искусства и наука для науки! — какой прекрасный лозунг! По меньшей мере для последнего сюрреалиста.

Пент принялся развивать тему дальше: среди людей науки тоже есть одиночки, разделяющие милый ему образ мыслей. Он рассказал о знакомом биологе, вернее микологе, или специалисте по грибам, который с презрением относился к обогащению нашего стола растительными белками в виде какого-нибудь банального грибного соуса и углубился в изучение микофлоры тех видов, от которых никак не ждал практического применения. Он посвятил себя микофлоре кожного покрова наших голов и обнаружил у людей разных национальностей и вероисповеданий целое сонмище микрогрибов, причем ему посчастливилось открыть новые виды и составить на них авторское описание на латинском языке и на веки вечные присвоить им свое имя. Однако ему недолго пришлось заниматься своим покойным, благородным трудом: однажды Пент встретил своего друга, который был в полном отчаянии.

— Почему? — живо заинтересовался Якоб. И тут Пент сообразил, что коснулся не слишком тактичной темы: закатное солнце золотило шарообразную голову Якоба, такую гладкую, такую сверкающую, хоть пускай зайчики и слепи близстоящих.

— Это самое… — смущенно выговорил Пент. — У нас на голове будто бы полным-полно микрогрибов — кажется, тридцать шесть разновидностей или около того, — и если их у какого-нибудь человека нет, то он… гммм… лысеет.

— Ну, здесь, — удовлетворенно рассмеялся Якоб и нежно провел рукой по своему бильярдному шару, — не найдешь ни одного. Мне повезло. Моя голова мила мне именно в таком виде.

Пент вздохнул с облегчением.

— Почему же ваш друг был в отчаянии? — спросил Якоб.

— Конечно потому, что к его исследованиям вдруг проявили небывалый интерес. Пришли к той мысли, что если ввести в кожный покров головы недостающие виды грибов, то может быть, начнут расти волосы! Приходится констатировать, что далеко не все придерживаются ваших взглядов по части явлений атавизма… Мой друг, как я уже говорил, питал отвращение к дешевому практическому использованию достижений благородной науки.

— И что же сталось с вашим симпатичным другом?

В качестве следующего своего объекта он выбрал семейство грибов, или даже род, представители которого внешне широкому кругу потребителей ничуть гриб не напоминают: у них нет ножки и вообще это какие-то студенистые, расплывчатые нашлепки на стволе дерева, походящие на … слюновыделение густой консистенции. Он так надеялся, что эти грибы — вполне возможно, что они были из отдела слизевиков — никогда ни на что не станут использовать. И снова его ждало разочарование: японские исследователи обнаружили, что при помощи определенных микробиологических методов их можно переработать в чрезвычайно питательный, хорошо переваримый и высококалорийный продукт… Мой легкоранимый друг тяжело переживал; полагаю, он чувствовал нечто подобное тому, что и вы в пору работы счетоводом, когда вместо тех самых благородных тридцать шестых, так сказать, эмбриология и генезис которых вас интересовали, перед вами на бумаге вдруг появились какие-то кубометры земляных работ…

— Да. Мне кажется, я вас понимаю, Леопольд… То есть мне совершенно понятно состояние вашего друга. Надеюсь, он не кончил жизнь самоубийством?

— Нет, к счастью, нет… Теперь он снова занялся микрогрибами. На этот раз такими, которые целыми колониями располагаются на одной сосновой веточке. Эти грибы, признался он с горькой усмешкой, не то чтобы совершенно ни на что не годны, но близки к этому, поскольку в извечном круговороте природы они участвуют исключительно в процессе разложения. Помимо всего он специализируется на одном лишь каком-то мелком виде из класса то ли хитридиодов, то ли моноблефов, который на протяжении всей истории найден единожды… на острове Абрука, на кривой высохшей шишке. Им самим. Он сказал, что теперь уже чувствует себя довольно спокойно. Во всяком случае во всем мире только он один знает об этом грибе.

— Очень интересно! Очень симпатично, что в наш трескучий век еще находятся возвышенные души.

Он провел пальцем по лбу, золотистому, лучезарному, даже слегка флюоресцирующему в вечернем свете солнца; палец был влажный и на лбу появилась тусклая полоска.

— Я тоже горел желанием лучше всех на свете познать какой-нибудь маленький и несущественный объект. Поскольку у меня нет необходимого образования, конечно, я не мог открыть для себя какой-то новый вид, хотя это очень заманчиво, — мне пришлось довольствоваться чем-то простым и незначительным. Я остановился на маленькой вишенке под своим окном. Я заметил ее, когда она проклюнулась из земли на пять-шесть сантиметров… — Якоб растрогался. — Разве я вам еще не рассказывал о своей вишенке, теперь-то это уже большое, плодоносящее дерево!

Нет, не рассказывал. И Пент-Леопольд настоятельно попросил восполнить пробел.

Итак сюрреалист Якоб решил стать фундаментальным монознатоком подрастающей крошки. Прежде всего он начертил схему деревца, обозначил греческими буквами веточки, отходящие от ствола, и определил углы между ними. Разумеется, он пронумеровал все листочки. Еще ему посчастливилось, осторожно разрыхлив почву, выяснить своеобразие корневой системы. Он рассмотрел через лупу листья и кору, дабы ознакомиться с возможными вредителями и болезнями растения, к его огорчению в тот начальный период их не было. Потом-то появились. Все сведения о вишенке он поместил вместе с чертежами и схемами в скоросшиватель. Наблюдения проводил раз в неделю.

Сперва работа была вполне по силам, поскольку количество листочков еще не выходило за пару дюжин. На третий год исследований, в безоблачный июньский день, произошло драматическое, хотя пока еще не трагическое событие. На первом этаже их деревянного дома жила пожилая дама, державшая кроликов. Дверца одной клетки случайно оказалась не запертой, из нее выскочил большущий ангорский кролик, ослепительно белый самец, и нагло набросился на приемыша Якоба, слопав листья под номерами 19, 31, 32 и 79. Якоб почти сразу заметил опасность и устремился во двор. По правде сказать, он даже собирался выпрыгнуть из окна. И все же четыре листика были сожраны.

Впрочем, несчастье оказалось не так велико: вскоре появились новые листочки, на старых местах выросли 32а и 79а.

Однако с силами природы тягаться трудно: в скором времени Якоб перестал справляться с этим, правда, теперь уже большим деревом. Количество листьев превысило полтысячи, Якоб сбивался со счета, да еще несведущие элементы подтрунивали над ним, когда он, человек далеко не худенький, забирался на дерево, ведя наблюдения, естественно, при этом не тронув ни одной вишенки… Скоросшиватели пухли, Якоб еле успевал вычерчивать скелет кроны, однако его чертежи из-за множества новых веток и веточек уже напоминали схему водоснабжения и канализации города средней величины.

Между тем Якоб заметил на нескольких листочках вирусные заболевания, нашел следы долгоносиков и два противных вида гнили с весьма красивыми названиями: Monilia cinerea и Monilia fructigena (он воспользовался помощью соответствующего определителя). Зарегистрировав все это, он вынужден был прервать работу на неопределенное время. Скоросшиватели ждут продолжателя или целой бригады сотрудников. А вишня живет себе и ветвится.

— Да, такова история дерева, которое теперь дает обильный урожай. А мне вишни не нравятся, — закончил Якоб.

— Может, стоит изучать яблоню или сливу, — сказал Пент.

— Зачем? — удивился Якоб. — Корысть мне чужда! — Собственно, это и по нему видно.

А подвигается ли поэтическое творчество Якоба? Кое-как подвигается, но в последнее время ему особенную радость доставляет творчество коллеги-сюрреалиста Виктора. Якоб признался, что в душе даже счастлив, что его другу не удалось выразить свои принципы в другой области искусства — в архитектуре.

— Какие принципы? И что ему помешало? — поинтересовался химик Пент.

— Виктор обозлился на человечество!

— Объект достаточно большой и вполне достойный ненависти, — вставил Пент.

— И тогда он решил построить дом, такой маленький, внешне совершенно стандартный коттедж на одну семью. Окна, двери, даже труба. Только в него невозможно войти.

— Почему?

— Он заполнен изнутри. В нем нет ни одной комнаты. Сплошная каменная стена в виде дома. Неплохая мысль, а?

— Во всяком случае оригинальная… И уж наверное, Виктору было бы приятно посмотреть, как некий рассерженный представитель человеческого рода ходит вокруг дома, а внутрь попасть не может… — Эта явно антиобщественная мысль все же была весьма забавна.

— Н-да… Но у него не хватило денег на кирпич. Уж очень много его потребовалось. — Якоб загоготал.

— И тогда он махнул рукой на архитектуру и ушел в поэзию? — предположил Пент.

— Не сразу. Его следующий проект был поскромнее: точно такой же дом, но внутри полый.

Пент заметил, что вторая идея Виктора какая-то бескрылая, несколько уступающая первой.

— Но тоже интересная. Образно говоря, он положил дом на бок и входить надлежало через трубу. Только вскоре выяснилось, что в Австралии уже имеется примерно такой же шедевр строительного искусства. И с тех пор Виктор ударился в поэзию… Я вам прочту. — И Якоб продекламировал:

ВЯРДИ

в лесу нашел

ВЯРДИ

В этом стихотворении сокрыта некая безмерная распахнутость. То, что его можно читать снизу вверх и сверху вниз, указывает на бесконечность и извечное коловращение. Впрочем, стихи, одинаково читаемые с обеих сторон, писали и раньше. Но у этого творения есть еще одно, по крайней мере Якобу доселе не встречавшееся достоинство.

— Ах, какое именно?.. Видите ли, строка «в лесу нашел» представляет собой нечто вроде дробной черты. Поскольку первый ВЯРДИ идентичен второму ВЯРДИ, то интереснейший поэтический опус можно изобразить дробью 1/1. Но такая дробь равна единице, поэтому мы можем написать1/1 = 1. Весьма и весьма интересная каламбурная стихо-философия… — с жаром пояснил Якоб.

— Ой, у меня тоже были переживания с числами. Можно даже сказать, поразительные, — осмелился наконец поделиться своим сокровенным Пент. И добавил, будто на него произвело сильнейшее впечатление такое тождество:

0=+1+(-1)

— Взгляните внимательнее… — начал было он и осекся, потому что кто-то в точности повторил его слова на дереве, буквально у них над головой:

— Взгляните внимательнее наверх! — нежно прощебетал тонкий женский голосок.

Оба посвященных в науку чисел и поэзию, как по команде, задрали головы. Сперва они ничего не увидели. Вернее увидели высоченный раскидистый клен, графическое изображение кроны которого и присвоение листьям порядковых номеров обеспечило бы работой большой коллектив на долгие годы. Затем они разглядели существо, сидящее верхом на толстом суке и беззаботно раскачивающееся вверх-вниз; только непохоже было, чтобы оно пересчитывало листочки.

— Идите сюда, разделите мои радости! — раздался воркующий зов, скорее всего исходивший от дамы, ибо такие прелестные тонкие голени и, напротив, весьма внушительные окорока могли принадлежать лишь представительнице слабого пола.

— Ребятки! Лезьте наверх! — поступило распоряжение из кроны.

— Да что вы там делаете? — изумился Якоб. Н-да, ведь это клен, а не вишня, он не мог нам предложить ничего существенного кроме красивых челноподобных образований, которые дети прилепляют на нос, удлиняя его вдвое. Да и челноки эти вроде бы клейковаты только по весне. Так что не пошлая корысть подвигла это прекрасное женское существо средних лет забраться на дерево.

— Я балл… бал-луюсь… Лезьте тоже со мной бал-ловаться! — щебетала она, нажимая на букву «л». — Вот ты, симпатяжка, можешь быть первым… — махнула она Якобу.

— Сами видите! Я решительно нравлюсь женщинам, — пояснил «симпатяжка» Пенту и стал снимать пиджак.

— Да вы ведь не всерьез? — всполошился Пент-Леопольд.

— А что такого? — спросил в ответ Якоб.

— Если… если вас застукают на дереве, вы окажетесь моим товарищем по палате.

— С большим удовольствием! Она того стоит, она ведь очаровательна, да?

— Я жаворонок маленький, зальемся вместе, миленький… — колокольчиком звенела колоратура из кроны. Хрипловатым голосом, не придерживаясь особенно мотива, слово в слово повторил Якоб тот же детский стишок. Он тоже величал себя «жаворонком маленьким», утверждение, в правдоподобность которого не слишком-то верилось.

Однако на сей раз карабкаться не пришлось.

— Пилле! Слезай сейчас же!

Голос принадлежал Юлиусу Фурору, который, тяжело дыша, поспешал к месту происшествия.

— И не подумаю! — донеслось сверху.

— Это вы ее подбили! — гневно наскочил Юлиус на двух медитаторов. Впрочем, предположение и самому ему показалось маловероятным, и он, обращаясь к Пилле, еще строже повторил первоначальное требование. Естественно, с тем же успехом.

— Я позову Карла! — пригрозил Юлиус Фурор, покрасневший оттого, что его распоряжение, силу его психиатрического внушения ни во что не ставили. На сей раз он дал команду Пенту:

— Подите-ка, пригласите доктора Моорица! Пусть сам возится со своими пациентами. Давно уж надо было послать эту неизлечимую Пилле… Слишком много набирается у Моорица своих пациентов, которых следовало бы…

Он не закончил фразу. Почему это «своих пациентов» он произнес с явной недоброжелательностью? Пент не мог понять. А потом, конечно, понял. Его ведь тоже имели в виду…

Он отправился выполнять поручение.

Доктор Моориц сидел в своем кабинете и заполнял какие-то карточки. Они лежали перед ним стопкой.

— Это самое… Пилле на дереве!

Фраза прозвучала весьма нелепо.

Карл Моориц, обычно такой спокойный, неторопливый в движениях, вскочил из-за стола:

— Что она там?.. У нее веревка?..

— Не заметно было. Ничего такого она не делала. Она сказала, что… балуется. — И это разъяснение было ненамного толковее.

— Балуется?..

— Так она сказала. Доктор Фурор велел вам сообщить. А сам остался там. Так я пойду. Может, помощь нужна?

— Никакой помощи! И лучше бы вы туда не ходили. Я сам…

Когда Пент вышел, дверь за ним приоткрылась, и он увидел, как доктор Моориц подошел к маленькому шкафчику, вытащил из него бутылочку, налил себе полстакана какой-то жидкости и выпил ее одним глотком.

Несмотря на запрещение, Пент поспешил к дереву, на котором сидела Пилле. Надо было перехватить Якоба. Но тот уже шел навстречу, посмеиваясь.

— Курьезная история, дорогой мой юный друг, невольно поколебавшая мою веру во врачебное всемогущество. Оказывается, вовсе не врачи смотрят на пациентов сверху орлиным взглядом, вы ведь помните наш разговор о проекционной психиатрии?

— Конечно, помню.

— Сверху вниз смотрят их любимые супруги… — негромко рассмеялся Якоб.

— Я не понимаю…

— Доктор Фурор, представившийся мне со своей дежурной улыбкой, как у гармониста на деревенском празднике, сказал, что очаровательная Пилле будто бы дорогая супруга другого доктора — Карла Моорица! Что вы по этому поводу думаете?

Пент обомлел и остановился. Он не знал, что и подумать…

— Ну, что это у вас такой серьезный вид? Забавно ведь.

— Не вижу ничего забавного!

— А я вижу! Доктор, помоги себе сам, как говорили древние римляне. — И Якоб снова засмеялся, затем смахнул со лба, совершенно очевидно лишенного каких бы то ни было грибных культур, удивительно крохотные, буквально бисерные капельки пота.

Пенту было совсем не по себе. Вся их весьма веселая пирамидальная шизофрения вдруг стала неуместной и несуразной. Несуществующие пирамиды отбрасывали реальные тени, мрачные и печальные. Становилось стыдно. Неожиданно для себя он воскликнул, хотя это прозвучало несколько плаксиво:

— Вам-то что! Знаете, Якоб, вы мерзкий, циничный тип! И вообще — вы когда-нибудь сочувствовали людям? Разве что своей вишенке, с которой кролик содрал три-четыре листика, а живой человек для вас забавная игрушка!

И он чуть было не бросил в лицо Якобу угрозу, что вовсе не намерен рассказывать ему, противному розовому телеграфному столбу и Гдово-ненавистнику, о тождестве со столь захватывающей связью между нулем и единицами. Однако это выглядело бы совсем по-мальчишески, как если бы один пацан пригрозил другому никогда больше с ним не водиться и, более того, напрудонить в его песочный ящик.

— Больного человека следует уважать! А сумасшедший — такой же больной!

Якоб оторопел. Он высморкался в белый шелковый платочек, внимательно посмотрел на содеянное и наконец изрек, что сочувствие сумасшедшим и признание их чуть ли не святыми вполне свойственно средневековью. И как-то не верится, чтобы в наши дни художник химических хитросплетений был столь консервативен.

— Да вы хоть раз кому-нибудь посочувствовали?

Якоб задумался. Затем тихо и откровенно признался:

— Самому себе. Иногда.

— Вот видите!

Реплика Пента должна была прозвучать как упрек, собственно, так она и прозвучала, хотя честное и злополучное существование Якоба также возбуждало нечто вроде сочувствия. Пент понимал, что не сможет поругаться с этим человеком, ибо он тоже в некотором роде чокнутый и заслуживает снисхождения. Конечно, не такого, как доктор Моориц. На Якоб ведь и впрямь невменяемый. Наверное, Пент еще расскажет ему о своих нулевых изысканиях, только не сейчас, сейчас это представляется явным абсурдом. Подлинным абсурдом на фоне подлинного несчастья другого симпатичного человека: жена у психиатра псих … Нет, сегодня он не желает прощаться с Якобом по-дружески! Он повернулся спиной, все же процедив сквозь зубы:

— Мне пора ужинать…

Якоб проводил его долгим, печальным взглядом, несколько смахивавшим на собачий.

Жизнь весьма потешная штука.

Жизнь весьма печальная штука.

И Пенту почему-то вдруг вспомнился подаренный Якобом оловянный солдатик, призванный воодушевлять и подбадривать человека.

12

МАЛЕНЬКОЕ ГРУСТНОЕ ИНТЕРМЕЦЦО О МОЛОДЫХ ВЛЮБЛЕННЫХ

Жена Карла Моорица забралась на дерево… Следовательно, жена Карла Моорица сумасшедшая. Да, но разве можно считать человека сумасшедшим только потому, что он ощутил необходимость забраться на дерево «побалл-ловаться»? (В ушах Пента это слово и сейчас еще звучало так, как было произнесено впервые.) Якоб ведь тоже забирался на дерево, чтобы начертить схему кроны своей дорогой вишни, а ведь он не сумасшедший. Просто он большой чудак. И у Трумэна Капоте, современного американского писателя, в замечательной повести «Голоса травы» одна дама тоже влезала на дерево. Она искала уединение, душевную свободу и не без оснований была зла на весь мир.

Так рассуждал Пент С., потому что его глубоко потрясло несчастье Карла Моорица. Но он сознавал, что его теперешние рассуждения — просто бегство от правды: ведь Юлиус Фурор совершенно ясно сказал, что Пилле Моориц безнадежная, неизлечимая больная и что ее вообще надо отослать отсюда. И давно она больна? Как это случилось?

Эти вопросы мучили Пента, но мучиться пришлось не слишком долго, даже меньше часа. Чуть ли не сразу ему довелось выслушать если и не всю правду, то некий ее вариант.

Когда он, погрузившись в раздумья, гулял по парку — писанина никак не шла на ум, — то видел, как крепко досталось сестре Марте от доктора Моорица. (Пилле уже водворили в палату.) В таком запале Пенту еще не приходилось видеть Моорица. Очевидно, сестра Марта, немолодая уже женщина, была виновата в том, что Пилле выскользнула во двор. Вид у Марты был очень виноватый, кажется, она и пол-словечка не сказала в свою защиту, только слезы вытирала. Когда Моориц повернулся в сердцах и помчался прочь, сестра Марта осталась во дворе одна и, хмуря брови и поминутно утирая щеки, побрела в глубь парка по дорожке, ведущей к морю.

Пент, не слишком мешкая, поспешил следом.

Вскоре он увидел, что сестра сидит на камне, по-прежнему плача, и сделал несколько неуклюжую попытку ее утешить: доктор Моориц резок на словах, но душа у него добрая, во всяком случае, Пент так считает, и гнев его наверняка скоро пройдет. Тем более что все ведь кончилось благополучно.

— Вам-то какое дело! Оставьте меня в покое! Это я виновата! — выговорила Марта с неожиданной злостью. Пенту ничего не оставалось, как подождать, пока она успокоится.

Марта была женщина грузная, короткорукая и коротконогая. Сейчас, безутешно сгорбившись на камне, она походила на забытую кем-то тряпичную куклу, большую и плохо набитую. Она носила круглые очки с толстыми стеклами, и слезы текли из-под них ручьем.

— Очень хорошо, что он меня отругал! — всхлипывала Марта. — Очень даже хорошо! Я счастлива, что он, бедняжка, смог излить свой гнев! Гнев и боль!

Марта сняла очки и провела тыльной стороной ладони по глазам, серым, чтобы не сказать бесцветным, и близоруким. Не слишком красиво сравнивать глаза плачущей женщины с кусочками студня, но именно такое сравнение напрашивалось, отчего, наверное, Пенту стало не по себе: если она еще долго будет тереть глаза, от них ничего не останется.

Между тем Марта шмыгнула носом и перевела свой мутный взгляд на Пента. Ну надо же! Он прочел в ее взоре нечто вроде счастья или гордости. Невероятно, конечно, но именно так! Пент и раньше замечал нечто подобное — как ни странно, брань боготворимого может радовать. Во всяком случае, лучше брань, чем полное пренебрежение.

— Доктор Моориц — замечательный человек! Ужасно несчастный человек… — Эта немолодая женщина явно боготворила своего патрона. Вероятно, Марта одинока, кольца у нее на руке нет. В том числе и на левой, как у вдовы или разведенки.

— А Пилле Моориц очень тяжело больна? — решился спросить Пент, ибо что-то подсказывало ему — Марта непременно ответит, не упустит случая излить душу.

Так оно и было. Сестра Марта довольно быстро справилась с охватившим ее огорчением и с явным энтузиазмом — его даже уместно было бы поубавить — принялась рассказывать о своем идеале и божестве.

В ее лексике то и дело встречались эпитеты «ужасный», «чрезвычайный», «захватывающий», а из имен существительных превалировали «боль», «мучение», «благородство», «душевность», «отчаяние», и все эти слова она произносила так, что в печатном виде их следует давать если не с большой буквы, то по меньшей мере разрядкой.

Итак, Карл Моориц родился в очень хорошей семье и был чрезвычайно одаренным студентом-медиком. Уже первые его работы в студенческом научном обществе вселили самую большую уверенность в его блестящем будущем. Он специализировался по хирургии и можно не сомневаться, что достиг бы превосходных результатов и спас бы многих бедных страдальцев, потому что скальпели буквально порхали в его руках … (Здесь, несмотря на серьезность ситуации, Пент С. не сдержал легкой усмешки: от порхающих скальпелей хочешь не хочешь станет не по себе. К тому же интересно было бы знать, каким образом сестра Марта все это видела собственными глазами.) Первые же исследования Карла Моорица сразу нашли место в ученых записках университета и наделали много шума. И сверх того Карл Моориц был отличным спортсменом и пленительно красивым молодым человеком. (Марта вздохнула.)

На третьем или четвертом курсе научные интересы молодых людей — Карла и Пилле — соединились. Кстати, Пилле также была очень перспективной студенткой, конечно, не такой, как Карл, но все же тетя Марта могла быть уверенной и в ее будущих успехах. Милая нежная девушка, казалось, избрала весьма подходящую профессию, а именно пе… педиатрию. Педиатры лечат детей, сочла нужным уточнить добрая Марта.

Сестра Марта также отдала должное красоте Пилле — у нее были золотистые локоны и глаза цвета незабудки. Общие научные интересы переросли в дружбу и затем… Затем уже в любовь. Молодые люди гуляли рука об руку в парке Тоомемяги и в других местах — кафе и увеселительные заведения их не привлекали. Особенно часто они задумчиво стояли перед памятниками корифеям медицинской науки Карлу фон Бэру и Пирогову.

Следует сказать, что Пент С. слушал Марту с большим интересом и в то же время чувствовал себя как-то неловко. Содержание рассказа сомнений не вызывало, потому что и Карл Моориц и Пилле, насколько он сумел разглядеть ее на суку, были красивыми людьми и почему бы им не учиться хорошо. А если они влюбились, то наверняка гуляли в парке. Но по форме монолог Марты со всеми подъемами и падениями голоса, многозначительным паузами был просто невыносим. Тем более что прекрасный замок иллюзий наверняка возводили с таким старанием исключительно для того, чтобы тут же его разрушить. И было совершенно необходимо, чтобы он рухнул с превеликим шумом и грохотом, в высшей степени трагически.

Сентиментализм — жуткая штука! — думал Пент. Его сладости дьявольски смахивают на садистские. Не следует забывать, как это часто случается, что садист тоже любит свой объект: если бы он был ему безразличен, то и страдания его были бы ему столь же безразличны. Во всяком случае, это относится к подлинному, так сказать, классическому садисту, поскольку садизм не что иное как извращенная форма любви. Конечно, встречаются садисты-дегенераты, но… гмм — это уже тема для обсуждения с Якобом. А вообще Пент перенес бы оба эти чувства, равно начинающиеся на букву «с» — сентиментализм и садизм, — на ту искривленную поверхность, которая в последнее время слишком часто, буквально с патологической регулярностью возникала в его размышлениях, — на знаменитый лист Мёбиуса. Ибо при тщательном рассмотрении переход из одного состояния в другое неуловим; разве лишь в том единственная разница, что сентименталист черпает свои радости в страданиях, творимых природой или другим человеком, в то время как садист готов услужливо сотворить их сам …

Да, обо всем этом Пент мог подумать, поскольку просто не желал выслушивать то, как губы двух молодых людей впервые соприкоснулись, как хорошее воспитание и высокая мораль яростно сопротивлялись естественным, самой природой назначенным порывам, но в конце-то концов вынуждены были уступить первородному диктату… А там уж, естественно, сразу же начали строить планы о совместном устройстве прелестного гнездышка. К счастью, Пент противопоставил собственное воображение окололитературной слащавости Марты: и как это она с рвением, достойным настоящего детектива, следила за ними издали — по всей вероятности, дородной женщине приходилось порой подсматривать за молодыми, укрывшись за широкой спиной фон Бэра или спрятавшись где-нибудь под мостиком. (Вероятно, она вооружилась инфракрасным биноклем для наблюдений в полной темноте и великолепным, самым современным, нашедшим применение в шпионаже направленным микрофоном. И едва ли в долгие годы слежки ей удалось закрепиться на какой-нибудь работе…)

Но вот уже фатум стучится в дверь, продолжала Марта. У Пилле появились легкие признаки струмы, весьма опасного заболевания щитовидной железы. Правда, в наши дни этот недуг не представляет такой большой опасности, как в прошлом, но разумеется, молодому Карлу страшно было подумать, что тело его прелестной Пилле, если болезнь быстро прогрессирует, начнет пухнуть, подбородок раздуется и веселая, игривая девушка с лучистыми глазами превратится в апатичное, вялое существо. По его инициативе немедленно прибегли к соответствующему лечению и с угрозой справились. Снова засияло солнце, счастью молодых как будто ничто не грозило. Однако темные силы уже вступили в действие — ни Карл, ни Пилле не знали, что во время краткого и интенсивного лечения Пилле носила под сердцем будущего человечка, крошечного птенчика, который в первые свои недели был такой нежненький — хрупенький.

— Я понимаю, — встрял Пент, — вы, наверное, хотите сказать, что лекарства, которые принимали в начале беременности, отрицательно повлияли на плод?

— Еще как! — вздохнула Марта, кажется, с некоторым недовольством, поскольку ей не дали подробно описать ужасный вред, нанесенный слабенькому эмбриону.

— Случился выкидыш? — спросил Пент.

— О-о, каким счастьем обернулся бы ранний самопроизвольный аборт! Конечно, ужасно говорить «счастьем», но ведь на самом деле так. Уж как-нибудь молодожены пережили бы этот печальный эпизод, возможно, он не сказался бы прямо на их светлом будущем. Наверное, следующая крошка появилась бы на свет здоровой.

Дальнейший ход событий был поистине трагическим: родился недоношенный ребенок. У малютки был лишь наполовину окостеневший скелет и невероятно большая голова, но при этом такие красивые-прекрасивые глазки цвета незабудки и чудесные светлые волосики…

Еще Марта, которая, право же, так сочувствовала в душе молодым, что на нее грех сердиться, пыталась красочно расписать, как несчастная Пилле задрожала и лишилась чувств, когда впервые увидела своего младенца, но Пент не позволил ей слишком увлечься. И снова подумал: откуда Марте все так хорошо известно — уж не подсматривала ли она под кроватью?

— А что же дальше?..

После этого у Пилле (ребенок скоро скончался и был похоронен в великолепном белом гробике) начались припадки тяжелой болезни — шизофрении, — которые случались все чаще и проходили все тяжелее. (Крошка с огромной головой и золотистыми волосиками в воображении Пилле то и дело тянулась к маме крошечными ручонками и просила грудь…)

Что же предпринял Карл Моориц? Он страстно любил свою Пилле и сделал все для ее спасения. Разумеется, тетя Марта, вновь залившаяся слезами, хотела было подробнее остановиться на том, как Карл в задумчивости бродил по Тоомемяги (залитые лунным светом скульптурные изображения прославленных ученых мужей, на которые теперь пришлось смотреть одному, и так далее и тому подобное), но, видя нетерпение слушателя (к сожалению, большинству людей начхать на чужие беды!), она довольно быстро дошла до того, как Карл Моориц однажды бессонной ночью дал слово вылечить Пилле: преклонив колена, поклялся перед памятником фон Бэру!.. Поэтому он решил сменить профессию: будущий талантливый хирург переквалифицировался в невролога и психиатра. Это была великая жертва, но самое печальное, конечно, в том, что существенной пользы — разумеется, для Пилле — она не дала… Бедная женщина, которая кое-как держится благодаря неимоверному количеству таблеток, то находится в глубокой депрессии, причем не раз пыталась покончить с собой, то переходит в другую крайность — к нездоровому веселью, как сегодня, когда ее едва уговорили спуститься с дерева. Хорошо хоть сегодня у нее был приступ веселья, если его можно так назвать… Да, но как от бесконечных мучений переменился Карл Моориц! Несколько лет назад, пока еще брезжила надежда на выздоровление Пилле — вдруг все-таки поправится, — Карл Моориц был веселый, часто улыбающийся человек, никогда не повышал голоса, всякий раз находил для Марты, пожилой уже женщины, комичное словечко, иногда угощал шоколадной конфеткой или дарил цветочек: «без Марты я все равно что без рук», шутил он порой. А теперь? Карла Моорица больше не узнать! Раньше он глоточка шнапса в рот не брал, а теперь, бедняжка, уже… Тут Марта смешалась и осеклась. Но сразу же нашла возможность похвалить идеального доктора и изрекла, что Карл Моориц до сих пор самая светлая голова в больнице. А то, что он иногда выходит из себя, вполне понятно. Марта даже почитает за честь, если доктор сорвет на ней гнев, что случается крайне редко.

Как видно, Марта вполне довольствовалась ролью громоотвода и, надо полагать, именно поэтому глаза ее сквозь слезы светились гордостью.

Вероятно, именно так и обстояли дела, о чем свидетельствовало поведение Марты: она, взглянув на часы, сперва испугалась, а потом озарилась радостью и сказала:

— Ага, мне снова будет взбучка! Я должна была выполнить одно спешное поручение, а сама, видите ли, расселась тут и распустила нюни! Ну, сейчас он мне выдаст по первое число…

И она, перебирая короткими ножками, опрометью кинулась к больнице, где одинокую женщину ждало ее разгневанное божество.

— Страстотерпец! — воскликнула она, употребив неизвестно откуда появившееся в ее лексиконе слово.

Пент медленно поплелся следом.

13

Доктор, вы поинтересовались, кстати, весьма корректно тем, как я отношусь к алкоголю. Я и зеленый змий? Так что попытаюсь ответить честно и нелицеприятно.

По правде сказать, сия лихая напасть меня не миновала. В прошлом был период, длившийся примерно три года, когда она навалилась на меня и держала очень цепко. Обычно у человека, попавшего в такую передрягу, стараются выяснить, что же его толкнуло к злому зелью, связано ли это с наследственными факторами или жизнь дала трещину; некоторые весьма доброжелательные и простодушные люди готовы свалить вину на скверные пережитки прошлого. Доводилось мне слышать, что бациллы чумы и столбняка могут поджидать свою жертву, притаившись в земле, десятки и даже сотни лет, чтобы затем неожиданно наброситься на нее; что-то не больно верится в подобные хмельные микробы, впрочем, если кому-нибудь нужны смягчающие обстоятельства, чего не порадеть людям. Легче все свалить на других!

Впрочем, в моем случае нельзя полностью отрицать пагубного, разлагающего влияния капиталистического лагеря, ибо мне очень часто, порой несколько раз в неделю, приходилось иметь дело с иностранцами, в том числе с представителями загнивающего мира. Причем они с превеликим удовольствием продолжали загнивать и в нашей стране. Почти всякое посещение крупной делегации либо симпозиум кончались банкетом (кстати, «симпозиум», кажется, и означает в буквальном переводе «пиршество»), лишь редкие гости являли западную скромность и аристократическую сдержанность духа. Маловато осталось джентльменов с манерами Теннисного клуба!

Финны, братская народность лесозаготовителей и бумагоделателей, весьма уважительно относились к водке (особенно к «Виру валге»), немцы — правда, более скромные — всем напиткам предпочитали… водку, французы, изобретатели шампанского и красных вин (они приезжали к нам реже), находили, что весьма любопытно отведать для разнообразия водочки. Гости из наших крупных республик (их было больше всего и они далеко не самые сдержанные) утверждали, будто все та же классическая забористая водка чище всех напитков и меньше всех подрывает здоровье…

Нелегкая у меня была должность. Недоставало тренажа, присущего дипломатам. Конечно, я не мог посетовать на полное отсутствие навыков — о них немного говорилось выше, — но до сих пор мои упражнения проходили в скромных студенческих рамках. Мы опрокидывали по окончании сессии, иногда после какого-нибудь особенно ответственного экзамена, но в общем-то редко. Химик Пент С. потреблял горячительное от случая к случаю и по-дилетантски. А теперь потребление становилось профессиональным и систематическим. Представительские обязанности могли сделать меня запойным пьяницей, безнадежным алкоголиком, буквально босяком. Может быть, оно и к лучшему, поскольку такого служащего уволили или по меньшей мере перевели бы на какую-нибудь другую работу, хотя товарищ, мистер, герр и месье Пент С. почти никогда не компрометировал свое высокое государственное учреждение. Правда, он напивался, ну скажем, до средней степени опьянения, но, как порой говорится, «с катушек не валился». Однако постепенно становился хроническим алкоголиком: поправлять голову приходилось по крайней мере через день и одно место на пиджаке против внутреннего кармана требовалось часто гладить, поскольку там отпечатывался след славной плоской бутылочки, которую приходилось постоянно носить с собой — иначе не удавалось унять дрожь. Ведь они посещали не только рестораны, они бывали на предприятиях, в общественных местах и Пент был всегда обязан давать исчерпывающую и вместе с тем остроумную информацию.

Особенно тяжелыми были ночи после застолий. Жуткой была бессонница, которая рано или поздно начинает мучить любителей подобного образа жизни. Просыпаешься часа в четыре в холодном поту, тебя колотун бьет, как говорят посвященные, в углу притаилась банкетка, которая назойливо маячит перед тобой, смахивая на гигантскую лягушку… Ох, вспоминать противно!

Нет, до настоящего делирия все-таки не дошло. Кто-то, уж не вы ли сами, доктор Моориц, утверждали, будто это декадентское детище больного мозга, весьма своеобразное, потрясающее, дьявольское, посещает только восемь-десять процентов злоупотребляющих алкоголем — подлинных избранников. В подобных случаях одному моему знакомому якобы наносят визиты маленькие человечки в зеленых и красных мундирах, с гордостью носящие кривые ятаганы; сеньоры из группы беспозвоночных и паукообразных тоже подбираются к его кровати, к тому же якобы привычное нам четырехмерное пространство начинает подкладывать свинью: образовывать какие-то пустоты, вести себя примерно так, как по утверждению астрофизиков будто бы происходит при гравитационном коллапсе. Такое Пенту не мерещилось, однако своего рода сумасбродства, скорее теоретического и философского плана, также связанные с пространством и временем, начали и его донимать. И, как ни странно, именно тогда, когда их вовсе не ждали, на четвертый-пятый день трезвости, в том скверном состоянии, которое называется катценяммером, или воздержанием, и даже в заключительной фазе этого состояния. (Теперь-то химик Пент прочитал к своему огорчению, что он не представлял исключения — подобные явления весьма обычны, с некоторыми людьми они порой происходят через неделю-другую после загула.)

Каковы же они были — эти каверзы с пространством, временем и материей?

Особенно крепко запомнилось одно почти неделю длившееся состояние разброда мыслей, по поводу которого Пенту С. пришлось обратиться за помощью в четвертую привилегированную поликлинику. К ней его прикрепили после повышения в должности. Все-таки у Пента хватило соображения не раскрывать перед врачами свою концепцию в полной красе и объеме, а только пожаловаться на бессонницу, переутомление, сумеречное состояние. Как честный человек, он еще сказал о предположительных причинах и пообещал вскоре поменять работу. Конечно, беднягу Пента тут же напичкали хорошо известными средствами: глюкозой, аскорбиновой кислотой, солями кальция и магния, большинством витаминов группы В и так далее. Кроме того, он принимал успокоительное и по прошествии нескольких дней все образовалось — антимиры больше не досаждали должностному пьянице.

Антимиры?.. Вот именно. Пенту С. не давали покоя антимиры. Сейчас это трудно изложить, потому что как у пишущего, так и у читающего совсем не то состояние духа. Скорее всего изложение будет воспринято как заумь, тогда же не мудрствовали, но чувствовали.

Ранее уже упоминалось наталкивающее на размышления числовое тождество 0=+1+(-1).

Именно с него все и началось.

Ex nihilo nihil — из ничего ничего не получается, декларировали еще в античные времена. И если мы не закосневшие солипсисты, то будем считать, что у нас, к сожалению, все-таки «что-то есть». (Даже у солипсиста есть — он сам.) Однако скажите-ка, откуда, черт возьми, это что-то появилось? Конечно, всех нас учили, что это всегда существовало и вся недолга! Да, но эта аксиоматическая истина трудно воспринимается простым смертным; не озаряет наше лицо светлая радость познания, та дурашливая эвристическая улыбка, что сопутствует реальному решению какой-нибудь трудной задачи. Во всяком случае это тождество доставило Пенту массу эмоциональных переживаний. Мы никак не можем написать 0=1; серьезный математик счел бы ужасающей ересью наше сумасбродное утверждение, будто единица обратилась в ничто и тем самым перевернула весь мир вверх тормашками. Он, пожалуй, просто приговорил бы нас к смертной казни (которая, как порой говорят, вовсе не наказание, а форма устранения из общества крайне нежелательных элементов). А если нуль — образно выражаясь — рассечь пополам, заменить его суммой из плюс единица и минус единица, то вроде бы никакого свинства не будет. Мы ведь всегда можем добавить в ту или другую часть тождества равные величины с противоположным знаками. Да, а вдруг так оно и происходит с миром!? Нуль разрешился двумя симметричными, в абсолютном значении эквивалентными мирами под противоположными знаками. (Но почему двумя? Их ведь может быть больше, если придерживаться заданных условий.)

Пент поднял голову. Нет, сейчас эти рассуждения не впечатляют, не затрагивают так, как прежде. Ну, раздвоился и что из того? «Ерунда», как говорит один русский товарищ… Но ведь появлению этой мысли подыгрывал еще один немаловажный фактор, именуемый катценяммером и придающий всякой мысли особенно болезненную многозначительность; он дает встряску, уводит из серых будней. Нет, просим пардону, возводить в апофеоз мы сей синдром все же не будем! Да, но антимир и вправду стал тревожить Пента: ведь там, надо думать, тоже есть Пент С. со знаком минус (— Пент С.), ибо симметрия должна быть полной! А если она не полная, всё снова рухнет и окажется нулем — мыльным пузырем. Симметрия ужасная штука, кто только решился утверждать, будто она умиротворяющая! Симметрия скорее галлюцинация! Недаром ведь абсолютная симметрия физиономии Лжеботвинника вслед за Пентом испугала сюрреалиста Якоба, чего только не повидавшего на своем веку…

Отныне Пент стал буквально физиологически ощущать существование минусового Пента. (Впрочем, он и сам может быть отрицательным, в таком случае его тезкой будет положительный Пент.) В самом деле физиологически, поскольку и в медицине известно понятие «фантомные боли» — так называют боли, которые ощущаются в несуществующих конечностях после их потери или ампутации. Придя к мысли о существовании своей копии, Пент С. чувствовал подобные тоскливые, но вполне реальные боли. И вообще он вынужден был считаться как со вторым Пентом, так и со всем миром: не должен же он нарушать симметрию! Так что судьбы миров легли на его узкие плечи. Он даже словесно опасался нарушить равновесие: вместо определенных «да» или «нет» предпочитал при всяком удобном случае сказать «может быть» — констатацию нейтральную, ничего не могущую поколебать…

Вообще судьба Пента-secundo отныне представляла для него большой и даже связанный с некоторыми надеждами интерес: если у одного здесь, в наших земных сферах, все складывалось, грубо говоря, дерьмово, значит у второго там у них наоборот, все в самом лучшем виде. Не могут ли они временно поменяться местами? Даже на нашем земном шаре с его борением страстей практикуется обмен студентов и ученых… Неужто тот, второй, Пент не чувствует, что его копия в беде? Неужто он и впрямь так заскоруз, что не поспешит на помощь? По всей вероятности, обмен должен совершиться через нуль, через аннигиляцию… И ничего ее так уж бояться.

— Давай махнемся! Будь другом! — бормотал Пент ночью, глядя в потолок.

Самое поганое в его ситуации было то, что погружаясь в эти размышления — нет, это не те слова! лучше скажем проникаясь подобным чувством, — он был более или менее трезвым. Ну, легкие винные пары, пожалуй, вились вокруг, потому что совсем без алкоголя он свои затруднения выдержать не мог. Но даже его родная жена ничего особенного не замечала. Конечно, она говорила: ты переутомился, вид у тебя нездоровый, тебе надо перейти на другую работу. Но в душу не заглядывала. Тем более что Пент изо всех сил старался проявить интерес к самым прозаическим, будничным делам, пытался рассуждать на темы, ни малейшего интереса для него не представлявшие, например, об очень хорошем здоровье его очень здоровой жены… А про себя ждал знака от своего инозначного двойника — не пора ли выворачиваться наизнанку? Долго еще дожидаться умножения на минус единицу?

Однажды он даже решил, что всё — момент наступил.

Стелла в очередной раз натянула шерстяные гетры, обула лапти, надела паскудно пеструю юбку — принадлежности национального костюма (мы еще коснемся отношений между Стеллой и Пентом, а также национального вопроса), — и любовалась собой перед зеркалом. Она собиралась отплясывать на каком-то вечере народного искусства, хотя на сей раз у нее была еще одна задача, которой она очень гордилась. Ей выпала честь вместе с парой подружек открыть где-то в Тмутаракани или черт знает в каком медвежьем углу представление чтением старинных рун.

Пент смотрел на свою женушку, чьи икры в шерстяных гетрах были гораздо толще, чем обычно, с едва сдерживаемой яростью. Английский филолог, гид «Интуриста», и какие бредовые увлечения! Но он попытался улыбнуться.

— Вернусь завтра утром, — сказала Стелла. — Отдыхай себе! Кушай витамины!

— Повинуюсь, дорогая…

И уже совсем собравшись, видимо, решив порадовать Пента, она промурлыкала в дверях:

Леело, левло, лее!

Леело, леело, лее!..

С чем и вышла. Но еще с лестничной клетки доносился тот же, почему-то предельно претивший Пенту лепет.

— Леело, леело, лее, — повторил Пент. А как будет с конца к началу, как будет палиндром-перевертень? Кажется, «Еел, олеел, олеел…» Батюшки! Это же почти симметрично! Симметрия — умножения на минус единицу! По-видимому, старт!

Пент закрыл глаза и стал ждать. Сознание на какой-то миг и вправду отключилось. Может, он был в обмороке.

Так. Однако в антимир его на этот раз не транспортировали (или не трансформировали?). Когда он открыл глаза, из угла на него таращилась все та же паршивая банкетка-лягушка. Минус-Пент крупно его наколол!

На следующий день, еще не совсем уняв дрожь, но все же несколько очухавшись, он отправился к врачам.

Вот как обстоят дела с алкоголем и антимирами, доктор Моориц.

* * *

Поскольку определилось существование Стеллы, а в связи с этим недолгий период супружества Пента (даже зашел разговор о Стеллиных икрах — да не произведут они скверного впечатления! — просто у нее красивые крепкие, можно сказать, эстопятые икры), мы, кажется, не вправе все это так и оставить висеть в воздухе. Жена наш друг, товарищ и сестра, но прежде всего, конечно, жена. Как-то не годится совсем ее игнорировать.

Брак был довольно краткий, по всей вероятности, два года и четыре месяца, хотя остережемся датировать его с полной определенностью. Вообще-то славный был брак и закончился он весьма безболезненно, свелся к нулю, аннигилировал, если воспользоваться вышевстречавшейся терминологией. Пент и Стелла и сейчас не в ссоре. Во всяком случае их отношения не тянут на забойный материал для серьезной научной передачи на семейные темы, которую радиовещание нашей маленькой союзной республики выдает в эфир по субботам утром. Они разошлись со Стеллой, обменявшись букетиками васильков и даже поцелуями, правда, без страсти и не в уста, но все же с почтением, приводя в смущение нечаянных свидетелей.

И все-таки разошлись. Почему? Пент С. готов признать, что основанием послужил некий своеобразный вид импотенции. (Если при этом иностранном слове у читателя что-то шелохнулось, увы, его придется разочаровать.) Данный вид бессилия, иными словами импотенции, весьма далек от биологии, его, пожалуй, можно назвать национальной импотенцией Пента С., его неспособностью страстно отдаваться национальному чувству.

Конечно, все накапливалось исподволь. Когда прелестная Стелла предстала перед ним свадебной ночью в длинном льняном одеянии, в котором равно присутствовали элементы ночной сорочки и национального костюма (не знаю только, в каком из наших приходов носят подобные), и когда Пенту протянули грубую рубаху того же простонародного происхождения, это не вызвало особого протеста. Пент даже нашел, что у жены весьма своеобразное, а может быть, пикантное понимание секса. Правда, предложенный ему черный цилиндр Пент водрузил на туалетный столик, опасаясь, что тот каким-нибудь потешным образом помешает предполагаемым телодвижениям, связанным с исполнением заветных супружеских обязанностей первой ночи. Очень ему понравились васильки на тумбочке. Большую серебряную брошь Стелла положила на туалетный столик, надо полагать, по тем же соображениям, что и Пент свой цилиндр. Все было в полном ажуре. И когда Стелла, незаметно шевельнув пальцем ноги, включила магнитофон в изголовье постели и из него полилась наша чудесная народная мелодия «Правой ножкой, левой ножкой», Пент был на верху блаженства. Он решил, что инсценировка великолепна, хотя, пожалуй, носит легкий налет извращенности. О чем свидетельствовало еще одно обстоятельство — ни он, ни молодка не удосужились выключить механическое чудо, рождавшее звуки, и опомнились спустя долгое время, когда пленка, кончившись, забилась на бобине. Такой свадебной ночью мог бы похвастать далеко не каждый мужчина, не исключая, наверное, и Пента со знаком минус из антимира.

Эта пакостная, носящая теоретический характер национальная импотенция стала им досаждать только после медового месяца, после возвращения в реальную жизнь, когда Пент с оторопью стал подмечать, что благородные национальные потуги Стеллы вовсе не свадебный ритуал, а нечто близкое к религии. Это его ужаснуло.

Конечно, национальные чувства были вовсе не чужды Пенту. Когда пели «Моя отчизна — моя любовь», у него мурашки по спине бежали. Да, моя любовь, думал он. Выходит, что так. Немного стыдно, даже, может быть, рискованно признаваться, но гимн братской Финляндии действовал на него примерно так же. Пент отнюдь не был буржуазным националистом, однако услышанный в ранней юности мотив, по-видимому, оставил свой след; наверное, дошкольник Пент еще не созрел до понимания того факта, что в каждой национальной культуре заключаются две культуры, что буржуазная Эстония вовсе не была раем и так далее.

Пент также находил, что васильки вполне красивые цветочки, хотя, если разобраться, самые натуральные сорняки. И деревенские ласточки славные птички. Но следует честно признать, что в крайнее умиление он от них не впадал, как его венчанная молодица и ее единомышленники. От подобных проявлений национальных чувств Пенту становилось неловко, хотя он пытался себе втолковать, что это священное проявление духа, крайне необходимое для сохранения малых народностей. Наши братские народности на Кавказе доказывают это своей историей, да и сами мы — конечно, в более суровой, нордической манере — тоже. Тем не менее до подлинного экстаза Пент не доходил. Он даже вначале слегка подтрунивал над женой. Когда Стелла вздыхала, поглаживая венок из васильков у себя на голове (вздыхала так, как иногда вздыхают в постели), то Пент принимался расхваливать василек (Centaurea cyanus), но вместе с тем присовокуплял, что, помимо своей красоты, он еще тем хорош и ценен, тем выделяется среди других представителей семейства сложноцветных, что его цветки, настоенные на кипятке или водке, известны в народной медицине как хорошее отхаркивающее средство. Жена гневно реагировала на подобные шутливые замечания, вероятно, приравнивая их к змеиному укусу, и тут же замыкалась в твердыне бойкота…

Когда Стелла солидаризировалась с нашим хорошим, известным поэтом, провозгласившим реку Выханду священной, Пент ничего не мог возразить против. И не посмел сказать, что Ганг тоже считают священной рекой, что местные жители очень высоко ставят Волгу и Сену — его благоверная наверняка рассердилась бы. Разумеется, Стелла делала все для того, чтобы увлечь Пента своим любимым занятием — народными танцами, — но тут он был непреклонен: они его не привлекают. К сожалению, он еще поведал Стелле, будто как-то раз один фанатик молдавских народных танцев, увидев на сцене нашу «Ригу в Тарга», пришел в крайнее изумление и спросил, неужто и впрямь смысл эстонских народных танцев только в том и заключается, чтобы исполнители как можно меньше двигались? Такое невежественное суждение ранило Стеллу в самое сердце, и Пенту пришлось провести ночь на диване: у жены ужасно разболелась голова.

— На кой черт ты изучала английскую филологию? — спросил однажды Пент. — Тебе бы больше подошла эстонская филология или даже, на мой взгляд, этнография. — И он добавил, коль скоро уж посчастливилось овладеть языком, ее должен привлекать мир Шоу, Уайльда, Скотта, Фицджеральда и Фолкнера. Да, Пенту не хотелось бы сравнивать Таммсааре и Фолкнера, писатели ведь не спортсмены, чтобы их стричь под одну гребенку, однако же для него Фолкнер предпочтительнее. И Стелла снова обиделась, снова попрекнула Пента тем чувством, вернее его отсутствием, которое он сам про себя честно и с некоторой горечью дерзнул назвать национальной импотенцией. Нет, Стелла прежде всего для того учила английский язык, чтобы знакомить иностранцев со своей маленькой родиной, пробудить в них любовь к чудесной Кунгла и дубравам Таара[34]. Образно говоря, дело обстояло так: если бы Пент воспользовался английским языком примерно как доктор стетоскопом, приложив его к груди иной культуры и внимательно вслушиваясь в биение ее сердца, то Стелла использовала стетоскоп на манер автомобильного гудка или пастушьего рожка, дабы трубить на весь мир о делах эстонских. На его взгляд, сей инструмент порой издавал какие-то скрипучие звуки, от них звенело в ушах… (Да простит его староэстонский бог Уку!)

Пент терпеть не мог широковещательную любовь с патетическим налетом и даже считал, что всякое чувство, выраженное в кричащей форме, чуждо подлинно эстонской душе. Превозносить народ, к которому ты принадлежишь, вообще странно, вроде бы даже равнозначно самовосхвалению. Да и собирать под одной крышей всю Эстонию, как бы мала она ни была, тоже представляется непосильным занятием.

Пенту особенно нравился приветливый и в то же время лукавый нрав островитян, недурны были Пылваский и Выруский края. Самые противоречивые чувства он испытывал к Центральной Эстонии. Но вот ведь забавно — именно центральные эстонцы, самые недоверчивые и замкнутые, даже можно сказать вероломные, были ему ближе всех.

Едешь по пыльной равнине и наконец прибываешь на место (дедушка Пента тоже жил в Центральной Эстонии). При этом можешь не сомневаться, что какой-нибудь правнук Тийта Хундипалу[35], твой «тихий» сосед, пялится на тебя из-за дерева, собственного носа не высовывая. Относится он к тебе далеко не лучшим образом. Вскоре случайно узнаешь в деревне, что сам ты горький пьяница, твоя невеста или жена (тут в два счета определят, кто она такая!) жуткая мотовка да еще вдобавок клептоманка, а у твоей собаки трихинеллез в опасной форме — иначе какого шута она вертится на месте, пытаясь ухватить себя за хвост…

Все же постепенно тебя как бы принимают в свою среду и наступает день, когда тот самый сосед одобрительно говорит другому, дескать, пусть жена у Пента страшная пьяница, собака клептоманка, а у него самого трихинеллез, в общем и целом он все-таки истинный эстонец. И в чудесную, бархатистую ночь под Ивана Купалу, когда костер трещит, озаряя небо, и девушки «как изюминки в сдобной булке ночи» (это стихотворение поэта Хейти Талвика очень Пенту нравится!), когда на траву легла роса и где-нибудь на лесной поляне в замершем, таинственно теплом воздухе расцветает папоротник, н-да, в такой чарующий момент сосед, махнув рукой, подзывает тебя к себе под кустик и, вытащив из-за пазухи бутылку, предлагает глотнуть. Говорить вам особенно не о чем, ты просто поглядываешь на огонь, но всеми фибрами своей души ощущаешь: вот оно — твое отечество!

Однако не стоит ударяться в лирику, ибо на следующий день все может вернуться на круги своя. Что, впрочем, не имеет значения.

Стелле особенно нравилось все связанное с районом Тарту и прежде всего с самим городом. Пент тоже с большим почтением относился к Тарту, колыбели эстонской национальной культуры. Там жили, учились сами и других учили (это в большой части действительно и для нынешнего времени) наши самые выдающиеся умы. И на его взгляд, «Эдази» до сих пор самая интересная газета в Эстонии, хотя и в ней слишком превозносят свой край. Смешно сказать, до чего порой доходит — стоит какому-нибудь хмырю провести год-другой в Тарту, хотя бы подлечить легкие в окрестных сосновых борах, как тут же возле его фамилии появлялась почтенная приписка: «экс-тартусец». Рехнуться можно! Для выходцев из маленьких городков вроде Тырва или Мустла подобный квасной патриотизм извинителен, но в случае с Тарту представляется недостойным и как бы даже обидным для города с университетом, отметившим свое 350-летие. Стоит ли ломиться в открытую дверь?

Как-то раз, сидя дома, он читал о Роберте Шумане. В книге говорилось, что композитор и его жена Клара по пути в Петербург остановились в Тарту и, само собой разумеется, дали концерт, а в этот самый момент — бывают же совпадения! — по радио стали передавать фортепьянную пьесу «Карнавал» и Пент, бывший разводитель растворов и будущий муж в разводе, возьми да брякни: мол, гениальный автор этой живописной романтической миниатюры к его великому удовольствию «экс-тартусец Шуман»… Дверь тотчас хлопнула, по квартире пронесся грохот, словно ударили в литавры. А немного погодя Пент направился к холодильнику, потому что в этот вечер рассчитывать на семейный ужин не приходилось.

Ну, над подобными штучками можно посмеяться, однако как-то раз Пент обиделся не на шутку. Оказалось, что он попал в безвыходное положение: плохо, когда он с достаточной определенностью не проявляет своих национальных чувств, еще хуже, если он их проявляет…

Короче говоря, Пент и Стелла любили свой народ и свой край совсем по-разному, на взгляд Пента, Стелла склонялась к идеализации простых, естественных вещей.

Обычно такая разность взглядов еще не доводит семью до разрыва. Пент усвоил манеру поведения одного вида пауков: приближаясь к паучихе с определенными намерениями, паук прихватывает с собой подарок — обыкновенную муху. Когда же подарка нет, паучиха сжирает партнера после копуляции. И упрекнуть мы ее не можем: если перед яйцекладкой она не запасется животным белком, то и все предшествующее не имеет смысла.

Конечно, мух Стелла не жаловала, но букетик голубых перелесок, или пластинка с потрясающими записями мужского хора, или какая-нибудь безделушка из магазина народных промыслов «Уку» оказывали точно такое же действие. И приносить их нужно было не всегда, а время от времени, что не составляло труда. А эффект был большой. Стелла вновь становилась той самой трясогузочкой, на которую приятно посмотреть.

Вообще они подходили друг другу, но все-таки полной гармонии, увы, не возникло. Для обоих внесемейные занятия оставались личным делом, как и связанные с ними радости и горести, которыми они не делились, потому что инстинктивно понимали, что тут сразу же возникнут разногласия.

Впрочем, Стелла не отказалась окончательно от своих планов «обратить» Пента. Однажды, надо полагать в воспитательных целях, она привела в гости своего «духовного отца», человека по имени Лембит Нооркууск, который скорее мог быть ее братом (кстати, братом не намного ее старшим). Визит был столь значительным событием, что умолчать о нем никак нельзя.

Лембит — щуплый человечек, без вершка среднего роста, несколько смахивающий на альбиноса. Во всяком случае физически ни малейших ассоциаций с легендарным вождем эстов Лембиту. Тщедушный белесый мужичишка, серые глазки без всякого проблеска народности-театральности, маленькие, но совсем не нежные руки, и миниатюрные ножки, которые он сидя держал носками внутрь.

Стелла заварила для Лембита малинового чая, кофе он якобы не пил. После обычного обмена любезностями Стелла пошла в кухню взглянуть на коржи для пирожного. Лембит тут же встал, покружил по комнате и бросил взгляд на мои книжные полки. (Мне почудилось, будто Стелла, выходя из комнаты, задержалась в дверях и показала на них глазами.)

Чего только не было на моих полках, но Лембит Нооркууск сразу же обнаружил те из них, на которых стояли, как я считал, самые ценные книги. Ибо они того заслуживали. Несмотря на свои демократические взгляды и антипатию ко всякого рода разграничениям и классификациям — что уж тут говорить о явлениях типа индийской кастовой системы, — в области литературы химик был некоторым образом расист: терпеть не мог, когда так называемая расхожая беллетристика теснила шедевры (особенно его раздражало, когда в заголовках встречались похожие слова — не следует допускать, чтобы «Харчевня королевы Гусиные лапы» Анатоля Франса соседствовала с прекрасной книгой Оскара Крууса «Женщина с гусиным пером»; иногда доходило до весьма отдаленных ассоциаций: «Мумия» Хуго Ангервакса и «Куклы» Болеслава Пруса могли только мечтать о том, чтобы притереться друг к другу), так что на полках, как в шахматах, существовала своеобразная субординация — гроссмейстер, международный мастер, кандидат в мастера, перворазрядник и т. д. Пент С. был весьма строг по части интеллектуального ценза.

— Франс, Достоевский, Томас и Генрих Манн, Сол Беллоу, Джон Апдайк, Герман Гессе… — перечислял Лембит вполголоса не без тревожных ноток. — Известные писатели. Я их читал, правда, больше в юности…

— А теперь они потеряли для вас свою прелесть? — поинтересовался я — меня задело это его «в юношестве». Да и сомнительно, чтобы он читал в юношестве Беллоу или Апдайка. — Каких же авторов вы предпочитаете ныне? — спросил я.

— Нет-нет, своей прелести они не потеряли, однако прелесть для меня уже не главное, — очень мягко, почти подобострастно произнес Лембит Нооркууск, однако сквозь елей проглядывало некоторое превосходство избранника. Такое превосходство химик Пент иной раз наблюдал у верующих и оно всегда его раздражало. Это тяжкий, опасный грех, говорил Иисус Христос, когда себя считают лучше других. Даже в том случае, если ты этически выше многих. Гордыня один из семи смертных грехов, а в классическом перечне даже первый.

Тут вернулась Стелла со свежевыпеченными пирожными; я очень люблю крыжовенные пирожные.

— Сейчас меня интересует нечто большее, — Лембит и Стелла обменялись взглядами, — героическая, многотрудная история нашей маленькой родины, ее памятники и прекрасная природа.

Пент признал эти интересы заслуживающими уважения, умолчав о том, что едва ли на нашем земном шаре (еще дедушка в одном из своих заданий заставил опоясать его канатом) найдется хоть один народ, который не утверждал бы то же самое о своей истории и природе своего края… Пенту очень хотелось знать, в чем его гость, которого очевидно настроили провести здесь духовную профилактику, упрекает поименованных выше великих писателей.

— Ну например, Франса? — будто с ножом к горлу пристал Пент.

Лембит отломил маленький кусочек пирожного, отведал и, переведя взгляд на Стеллу, произнес тихо, но суггестивно, как бы с внушением:

— Они вам прекрасно удались, Стелла. Я не знал, что при всем разнообразии увлечений у вас еще хватает времени и любви к кухне. — Химик удивился тому, что они на «вы». И с не меньшим удивлением заметил, как Стелла, выслушав комплимент, залилась краской. Затем Лембит повернулся к Пенту:

— Да, Франс… Видите ли, он и еще аббат, кажется, Куаньяр… глубоко понимают людей с их грехами, но при этом для них нет ничего святого… И можете ли вы сказать, как они нас собственно… — Он запнулся, подыскивая нужное слово, но Стелла его опередила:

— … окрыляют?

— Именно! Благодарю вас, Стелла! Да, я по крайности не понимаю, к чему они нас призывают, чем воодушевляют. И вообще мне кажется, значение Франса преувеличили. Сейчас его звезда померкла… — Он все-таки не сказал «к счастью, померкла».

— Ну, в конце концов и Солнце померкнет, — смущенно возразил Пент. Больше всего его задевала менторская самоуверенность полуальбиноса, его спокойная внутренняя уверенность в том, что он всегда и непременно прав.

— Анатоль Франс не Солнце, — улыбнулся Лембит. — Разве что Луна. Он сам не светит. Франс черпает свои темы из архивов и из книг, а не из жизни. — Он снова отломил кусочек пирожного и с довольным видом принялся жевать мелкими белыми беспорочными зубками. Стелла следила за ним, затаив дыхание.

— А Томас Манн? Какого вы о нем мнения? — Признаться, химик хотел спросить, излучает ли он, Лембит Нооркууск, собственный свет, но это привело бы к нежелательной язвительности. Кстати, как ни странно, какой-то свет от Лембита все-таки исходил.

— Примерно та же характеристика, — прозвучало в ответ. — Да, он виртуоз, этого не отнимешь, но его подлинную ценность, по-моему, умаляют пессимизм и материализм… Он улыбнулся. — Материализм не совсем подходящее слово, мы употребляем его сейчас в ином смысле, но надеюсь, вы сами понимаете, что я имею в виду…

— По всей вероятности, отсутствие идеалов и то, что он не задается так называемой благородной целью, — пробормотал Пент и почувствовал, что и вправду начинает раздражаться.

— Да. Именно так. Литература должна звать нас вперед. В этом я вижу ее миссию!

— А я одну из ее миссий. Вы наверняка пребываете в ожидании позитивного героя и прежде всего требуете воплощения рабочего человека?

— Я тоже рабочий человек, — провозгласил Лембит Великий и добавил, что вправду ждет от литературы пламенного позитивного героя. — А вы? — спросил он весьма требовательно.

Пент немного подумал и ответил, что рабочий человек в процессе производства встречается в нашей литературе крайне редко. Однако счел нужным подчеркнуть, что вопрос о рабочем человеке для него не главный. Почему именно? Дело в том, что он, надо полагать, довольно хорошо знает рабочих, поскольку сам является инженером, и ой, какие же они разные! Он также хорошо знает нашу программу и верит в ее осуществление. Поэтому не осмеливается ждать в этой области какого-то чуда от художественной литературы.

Пент тоже пытался говорить очень тихо и бесстрастно, но у него явно не получалось так хорошо, как у жаждавшего позитивности Лембита Великого.

— Видите ли, я самый обыкновенный читатель… — продолжал он, стараясь не выходить из себя.

— Все мы такие, — вставил Лембит.

— Вы, кажется, не такой. Но дайте мне, пожалуйста, договорить.

— Говорите на здоровье, — снова прервал его Лембит.

И тут Пент осмелился предположить, что самый обыкновенный читатель, не политик и не агитатор, никогда особенно не любил призывов к идеалам архипозитивных героев. Рядовой читатель и даже, как ни странно, историки литературы, вообще-то люди намного более сведущие, искали в литературе нечто иное. Возьмем, например, Пушкина, мировую величину, гениального поэта, чуть ли не обожествляемого русскими — он бывал на ежегодных Пушкинских празднествах, собирающих массу народа. Н-да. Главным его трудом считают «Евгения Онегина», так ведь герой (на эстонский лад можно сказать Эуген) слоняется по будуарам и не проявляет особого интереса к положению крестьянского сына Ивана… И разве можно считать позитивным героем того офицера, которого Лермонтов сам называет «героем нашего времени»? А что вы думаете о Раскольникове Достоевского? О Свидригайлове? Правда, у писателя есть близкий к идеалу образ — главный герой романа, которому он дал название «Идиот». Гениальный почвенник Достоевский, воздадим ему должное, упорно искал идеал и мучительно исследовал русскую душу. И он забрел в потрясающие, поразительные апокалиптические дебри превратного христианства и панславизма…

Пент едва перевел дух. Как Лембит, так и Стелла слушали его с напряженным вниманием, но так, как присяжные заседатели слушают обвиняемого.

— Честное слово, я не знаток литературы, — продолжал Пент, — хотя читал послание Пушкина «К Чаадаеву», «Жалобы турка» Лермонтова и так далее, но ведь только с этими стихотворениями авторы не вошли бы в историю литературы. Это прекрасные стихи, они выражают гражданские чувства, неприязнь к царизму и являются естественным откликом человека на несправедливость, но неповторимыми, единственными в своем роде их не назовешь. Они даже в некотором смысле тривиальные, само собой разумеющиеся. Некрасов, кажется, сказал — поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан…

— Весьма верный взгляд!

— Только эти стихи гражданская, плакатная сторона литературы, значение которой у меня нет ни малейшего желания отвергать, потому что…

— … этого нельзя сделать!

— Но определяющими их все-таки не назовешь!

Пент глотнул из чашки, дабы промочить горло — кофе был горький и крепкий, — и с брезгливым сочувствием взглянул на малиновую бурду, которой вынужден был довольствоваться бедный Лембит то ли из-за слабого здоровья, то ли кто-его-знает из каких соображений.

— А Томас Манн… чтобы перейти ко всемирной литературе. Его Ганс Касторп и Нафта и тот Сеттембрини, которого так забавно высмеивают именно за его поиски идеалов (Пент мог бы привести к общему знаменателю образ мыслей того и другого, Сеттембрини и Лембита, но это было бы слишком жестоко, а может быть, и неточно), эти герои «Волшебной горы» мало способствуют решению самых жгучих и насущных задач, стоящих перед рабочим классом, не так ли? На первый взгляд это действительно так. Особенно если подходить упрощенно; однако Адольф Гитлер сразу понял, с кем имеет дело, и Томасу Манну пришлось эмигрировать. Что я хочу сказать? Только то, что позитивная программа не должна быть открытой, примитивной, вернее, ей просто нельзя быть такой, а герои могут быть какими угодно, только не позитивными…

Пент чувствовал, что его пыл при изложении простых истин несколько комичен, что он, как и синьор Сеттембрини, слишком увлекается и надо бы вновь умерить свой тон. Но полностью это не удалось. Именно потому не удалось, что теперь на него смотрели, как на больного, которому ставят диагноз.

— В мировой литературе вообще чертовски мало чистых, абсолютно позитивных героев. Разве Кола Брюньон, хотя он не дотягивает до вполне стерильной позитивной мерки из-за пристрастия к вину и женщинам. Ну, есть еще, конечно, Павел Корчагин. Может быть, я согрешу, если скажу, что Николай Островский просто должен был создать такого героя — он и сам в нем нуждался! Учитывая его ситуацию. Вообще же положительный герой крепко смахивает на гомункулуса и, по-моему, сильно попахивает лабораторией… Между прочим, у меня тоже есть лауреаты Сталинской премии. Вон там… — химик ткнул рукой в самый темный угол комнаты. — Я не думаю, чтобы они вам понравились, хотя их герои целиком и полностью устремлены к цели… Да, недавно я прочитал один опус — название не существенно. Роман буквально болезненно благородный. Мне даже пришло на память одно невротическое явление, кажется, боязнь микробов, или бактериофобия, при которой дверные ручки протирают эфиром. И в то же время книга в своем роде совершенство, а всё совершенное весьма просто перевести в новую систему координат. Умножить на минус единицу, конечно, образно говоря.

Они смотрели на Пента очень озабоченно. Но это только его порадовало.

— Вы пробовали когда-нибудь переиначивать Черни? — спросил Пент.

Лембит кашлянул. Стелла тоже кашлянула.

— А-а, ну конечно нет… — засмеялся Пент, вполне возможно, что тоже несколько болезненно. — Вас ведь больше влечет народная музыка. Мне тоже нравится «Рига в Тарга»…

— Пент! — воскликнула Стелла уже с отчаянием.

— Сейчас, сейчас… — Химик-бумагоделатель с бумагами химика решил их напугать как следует. — Знаете, добавив всего лишь три фразы, можно вдохнуть в роман новую струю.

— Три? — удивился Лембит. — На весь роман?

— Я считаю, что хватит. Там выведен один мужественный человек, который борется «с отдельными недостатками» на заводе сельскохозяйственных машин. Вместе с ним работает поклонник западного менталитета, разумеется негодяй. С такими скверными людьми очень трудно вести борьбу, поскольку они прикрываются прогрессивной фразеологией… Но я вдаюсь в подробности! Итак, там есть один эпизод — главный герой Николай, усталый и подавленный, приходит домой. В спальне уже темно. На занавесках переливаются отсветы неоновой рекламы находящегося напротив ресторана. Доносятся слабые, нервически пульсирующие звуки джаза. На туалетном столике в свете уличного фонаря мерцают флакончики и баночки.

С постели поднимается Наталия Федоровна. Какой-то миг они стоят молча, затем сильный несгибаемый муж припадает к ее груди. Минута слабости. У нее слезы навертываются на глаза. Понимаете?

Чего же тут не понять.

— Да, но представьте себе, что Николай прижался к груди… Василия Федоровича… — Пент взглянул на них с торжеством. — Каково? Разве весь опус не обрел бы иное пространство и время, трагическое и увлекательное?

— К груди Василия Федоровича? — до Лембита не дошло. В отличие от Стеллы. Она вздрогнула и закусила губу.

— Вы понимаете, Стелла?

— Вероятно, Пент хотел сказать, что роман обрел бы это… ну, иное пространство и время, если бы главный герой был… — она сглотнула, — педерастом…

Лембит поперхнулся своей розовенькой бурдой и зашелся в кашле. Потом принялся чихать.

— Я… я вас не понимаю, — еле перевел он дух. По крайней мере на миг Пент выбил его из колеи. — Вы, кажется, шутите? Но литература это такая вещь, над которой нельзя потешаться подобным образом. На мой взгляд. — Он вытер нос большим клетчатым платком — почему-то на нем не было национального узора! — и повторил еще раз: — На мой взгляд.

Однако Лембит, преодолев кратковременное замешательство, пристально посмотрел на осквернителя литературы и заметил, что, может быть, хватит на сегодня беллетристики — тем более что «вы начинаете нервничать» от разговоров на подобные темы…

И тем не менее Лембит счел необходимым сам закончить эту тему.

— Ваши последние рассуждения мы со Стеллой (почему, черт возьми, «мы») считаем попыткой слегка пошутить. Вообще же, кажется, все мы придерживаемся одного мнения — у литературы прежних лет есть свои большие эстетические достижения, хотя мы (почему опять «мы»?) не должны плестись в хвосте великих предшественников. Мы сами должны что-то суметь. Нам требуется что-то новое. Новое и основополагающее! — И он спросил, что по этому поводу думает «гражданин вселенной».

— Право, не знаю… — помедлил Пент, потом добавил: — Впрочем, против руководящих указаний возражать не принято!

— Ну вот, вы и сами признаете! — То ли он не заметил сарказма последней фразы Пента, то ли просто его игнорировал. — И наряду с новым, зовущим вперед, нам, эстонцам, необходим глубокий анализ минувшего, мы ни на что не должны закрывать глаза, мы должны все прочувствовать.

— Вполне возможно, — холодно отреагировал Пент. Стелла, заметив равнодушие мужа, взглянула на него с укоризной. А Лембиту, по всей видимости, было достаточно того, что ему не возражали.

Тут в самом деле тема разговора переменилась. И несколько странным образом.

Маленький человечек вдруг весь засветился радостью и провозгласил:

— В 1683 году моего прапрапрадеда вместе с его женой обменяли на двух чистокровных охотничьих собак. У меня есть на сей счет подлинный документ. Они жили где-то под Синди, а затем их перевезли на остров Кихну. Дедушка (то есть прапрапрадед) знал кузнечное дело, а на Кихну якобы настоящего кузнеца не было. Что вы по этому поводу скажете? — И он задрал голову, словно легавая в стойке.

Пент ничего не сказал, только подумал, что едва ли решился бы обнародовать такой факт.

Затем Лембит взглянул на кофейную гущу в чашке Пента и свет с новой силой озарил его лик.

— Как-то у наших островов судно с кофе наскочило на прибрежную скалу. Ну, крестьяне, конечно, запаслись колониальным товаром. Только женщины не знали, что с ним делать. Это было не так давно, на рубеже столетия. — Лембит многозначительно поднял вверх мизинец. Моя милая женушка уставилась на его белый мизинец как на маяк. Может, он в самом деле излучал какой-то невидимый Пенту свет. — Одна из женщин решила пойти к соседям, которые умели заваривать кофе. Там сварили кофе и дали ей выпить. После этого женщина прибежала домой и выпалила в гневе: «Вот черти окаянные, мне дали жижу выпить, а себе всю гущу оставили!..» — Лембит негромко хохотнул. — Что вы скажете?

Опять! Да что тут можно сказать? Пент тоже решил рассмеяться. Затем Лембит переменил тональность, тенор перешел в резкий баритон. Он стал чеканить:

— Наш культурный слой тонкий! Мы невежественный народ! Мы не должны это забывать! Мы веками голодали! Может быть, вы знаете эту свадебную песню? — Он снова перешел на тенор и затянул странным, скрипучим голосом, от которого стало как-то не по себе:

Свадьба, свадебка у нас!

Ой да свадебка у нас!

Жирно ест народ

и хмельное пьет.

Булки белые, колбасы свежие,

сало в руку толщиной,

а какая каша —

вот оно, веселье наше!

И, конечно, опять спросил мнение Пента. Когда тот пожал плечами — было и смешно и неловко, — Лембит сказал нравоучительно:

— Да-а… Не стоит забывать прошлое. Кто не помнит о прошлом, тот лишен будущего! — Он отправил в рот кусочек пирожного и закончил весьма многозначительно: — Когда водолаз слишком быстро поднимается с глубины, то может погибнуть. Вот! — Это и впрямь прозвучало угрожающе. Глаза Лембита округлились, выпучились, словно он сам подвергся этой напасти. — Кровь закипает… Эта штука называется кессонной болезнью. Да, не следует этого забывать! — И поскольку его взгляд остановился на полке с самыми ценными книгами, Пент с грехом пополам понял скрытый смысл сказанного: рано, мол, нам замыкаться на гениях, у нас есть дела поважнее.

Затем Лембит взглянул на часы.

— Ой, мне пора. Я обещал зайти к одному коллеге посмотреть слайды. Каменные могильники. Да, а вам обязательно нужно проветриваться, не то закоснеете тут… Стелла будет брать вас иногда в нашу компанию…

Он поднялся. Они простились, и Стелла пошла проводить гостя в переднюю.

— Вам с ним нелегко, Стелла, — донесся до Пента приглушенный шепот Лембита.

Пент не сомневался, что сейчас получит нагоняй от Стеллы, но когда она вернулась в комнату, то и сама, оказывается, вздохнула с некоторым облегчением.

— К сожалению, я показал себя не слишком воспитанным человеком, — заметил Пент. Каково же было его удивление, когда Стелла улыбнулась. После того как идейный маяк перестал озарять комнату своим светом, она изменилась. Если Стелла и напоминала старательную молодую гусыню, смотревшую в рот вожаку-гусаку, то теперь она вновь превратилась в ту симпатичную птичку, которая трясет гузкой, но чье название во избежание приторности не следует повторять слишком часто.

— Извини меня, но какого лешего он гордится тем, что во время оно его пра-пра— и так далее родителей обменяли на охотничьих собак? Боже ты мой, в этом есть что-то патологическое.

— Сам ты сплошная патология… Дернуло же тебя вякать о педерастии… Так перепугал Лембита, что… — Но Стелла говорила безо всякой злости.

— Видишь ли, — продолжал Пент затронутую тему, — я представлял себе, что он начнет распевать о былых вольностях, золотой поре Эстонии и о трофейных воротах шведской Сигтуны. И еще, возможно, о своеобразии угро-финского праядра и об опасности ассимиляции. И что же? Гораздо важнее для него оказалось то, что мы в прошлом были невежественными. Самое, по-видимому, существенное. Нечто вроде разглагольствования вокруг слов из песни «А эстонец и его племя — их никто не уважает». Весьма странные радости. Или особый вид мазохизма? И как он смаковал прожорливость пращуров — «а какая каша — вот оно, веселье наше!» Ничего не понимаю. Можно подумать, что этот махонький, белесый, озабоченный, суровый, непахучий мужичишка презирает свою нацию…

— Махонький, белесый, озабоченный, суровый и непахучий… Так ты сказал? — засмеялась жена. И она, стуча каблучками, направилась к буфету. — Знаешь, мне хочется рюмочку коньяку. Благоухающего.

Стелла достала бутылку и рюмки и налила превосходного коньяка «Бисквит», подаренного Пенту одним иностранным гостем. Ему порой перепадали подобные подарки. И поскольку коньяк был особенно хорош, он пересилил себя и не откупорил сразу бутылку. Что в тот период, кстати сказать, было очень нелегко.

Слово «непахучий», как видно, особенно рассмешило Стеллу. Почему? И почему Пент, характеризуя Лембита, к другим эпитетам добавил именно этот? Вспомнился такой эпизод. Когда Пент совсем перепугал Лембита своими бредовыми рассуждениями, он на радостях махнул рукой и уронил на ковер сигарету. Она покатилась к ногам Лембита, и Пенту пришлось лезть под стол, чтобы поднять ее. И там он узрел его миниатюрные ножки, обращенные пальцами внутрь. На Лембите оказались носки с народным узором; этот культ национальной самобытности, распространившийся во все мыслимые пределы, пробудил в Пенте необъяснимую неприязнь, и он сделал глубокий вдох. Вероятно, подсознательно хотел к чему-нибудь придраться. И что же он ощутил? Ровным счетом ничего. От ног не пахло. У Пента был чувствительный нос химика — если там что-то и пахло, то его же собственные так называемые гостевые шлепанцы. Вот как появился эпитет «непахучий».

Свои несколько позорные придирки Пент решил оставить про себя. Но не тут-то было.

— Лембит и впрямь непахучий, — шаловливо защебетала Стелла. — И знаешь почему? Злые языки говорят, будто у него вошло в привычку таскать с собой запасные носки. Якобы в обеденное время он заглядывает в туалет и меняет их.

Тут тайные сладострастники рассмеялись.

Н-да, итак они потягивали свой «Бисквит». Чашечка с остатками сенного настоя Лембита не смотрелась на столе — Пент сказал, чтобы Стелла выплеснула эту силосную жижицу. Она опять захихикала и упрекнула мужа: дескать, как он непочтительно отзывается о ее целительном питье!

— Нет, ты просто обязана немного рассказать о мировоззрении Лембита. Сейчас ты готова слегка посудачить о нем, но вообще-то ты его уважаешь. Что же получается — смакование нашей былой невежественности для него ничто иное как сладкое самобичевание? Так ведь?

Стелла перестала смеяться и хотя без явной охоты, все же допыталась разъяснить позицию Лембита. То, что она наговорила, ясностью не отличалось, но какой-то смысл в этом, кажется, имелся. Кто действительно любит человека, явствовало из ее рассказа, тот любит его со всеми недостатками; закрывать на них глаза было бы нечестно. Многие же склонны любить свой народ приукрашено, позабыв все тягостное, все то, что мешает нашей нынешней европеизации. Надевают шоры на глаза. Отсюда определенная нечестность, даже надлом. Лембит утверждает, что только тот, кто прочувствовал, кто болезненно пережил нашу довольно печальную и не слишком утешительную историю, не разочаровавшись при этом, — только тот может сказать, что в самом деле любит свой народ. Как Достоевский любил русский народ. То есть чувство должно быть не поверхностное, а страстное, прошедшее через чистилище.

— Ну ладно, — не вытерпел Пент. — Допустим у тебя на кончике носа вскочил нарыв, неужели я должен его полюбить? Это же противоестественно. На мой взгляд, я никогда не полюблю твой злосчастный нарыв, но мои чувства к тебе он не поколеблет…

Стелла приняла этот пример с улыбкой и опять хотела увильнуть от серьезного разговора, но Пент проявил настойчивость.

— Конечно, в нашей истории немало нарывов, только не слишком ли усердно ищет их товарищ Нооркууск? Уж не приукрасил ли он историю со своими предками?

Стелла подтвердила догадку Пента и кое-что добавила. Из переписки двух помещиков следует, что один из них разводил охотничьих собак и продавал их даже за пределы Эстонии. Но у этого господина не было хорошего кузнеца. И когда второй решил приобрести собак, первый попросил уступить ему кузнеца, и если работник окажется толковым, обещал подарить собак просто так.

— Ну вот — всё не столь уж худо. Ничего похожего на невольничий рынок, который так хотели изобразить. Унижать людей не собирались.

— Между прочим, предок Лембита вроде бы очень сильно разбогател, поскольку на Кихну не было конкурентов, — сказала в довершение Стелла.

— И вообще, разве наша история так уж постыдна, — продолжал Пент. — В том же семнадцатом веке Форселиус представил шведскому королю эстонских парней, которые хорошо читали и пели. И те якобы удостоились высочайшей похвалы. В начале семнадцатого столетия во всей Европе, вероятно, было не так много крестьянских детей, знавших грамоту. А в середине этого столетия у нас открылся Тартуский университет. Конечно, он подвергался германизации, но раз сами немцы хотели нас германизировать, значит эстонцев не так уж презирали. К тому же эстонцы путешествовали. Например, тот самый Ситтов, о котором пишет Яан Кросс, в пятнадцатом веке обучался в Нидерландах живописи и получил европейскую известность. Конечно, он не Рафаэль, но ведь мы маленький народ, нас всего миллион. Однако мы больше всего можем гордиться тем, что пережили всех немцев, шведов и царей и все еще существуем.

— Ага, теперь ты дуешь в мою дуду, — заметила Стелла.

— И ведь все это время нас хотели ассимилировать. Даже сам Гиммлер. И то, что он провозгласил, выходит из ряда вон — ты ведь знакома с материалами Нюрнбергского процесса, — «Эстонцы относятся к тем немногим народам, которым мы можем позволить слиться с нами без ущерба для себя…» Конечно, нам это чести не делает, скорее наоборот, поскольку предполагает, что нас легче поглотить, чем, скажем, чехов или поляков…

Пент отметил про себя, что Стелла, вообще столь бойкая в национальном вопросе, проявляет апатию; очевидно, осталась недовольна борцом за идею Лембитом. Пент ощутил некую атавистическую гордость самца. Тем более что супруга весьма недвусмысленно поглядывала на спальню. Когда из двух бьющихся сохатых остается один, лосиха долго не кочевряжится. (Доктор, я прекрасно знаю, что законы биологии нельзя трактовать расширительно, упрощать их и переносить в человеческую сферу, ну да ладно!) И Пент продолжал донимать Стеллу:

— После всех твоих разговоров я полагал, что скоро стану рогоносцем. Ведь у вас с Лембитом в некотором роде общие взгляды и я считал, что ваши сердца бьются в унисон, теперь уже не считаю. А если женщина увлечена идеями мужчины, то она увлечена и самим мужчиной. Такими душевными существами считают женщин умные мужчины. А если души настроены на один лад, то мне вмешиваться нечего.

— Господи, какая ты бестолочь! Лембит?! Совершенно не мой тип. Махонький, белесый, озабоченный и непахучий… — захихикала она. — Но скажи-ка, почему же тебе нечего вмешиваться? Хотя это так глупо…

— Общность духа и плоти, дорогая! Если ты разрешаешь своей жене отдаться религии, то не вправе запрещать религиозный экстаз… Знаешь, все эти люди, доходящие до глоссолалии и прочих вывихов, приобщаются к святому духу, иногда в полном исступлении. А это почти то же, что отдаться физически. «Почти» я говорю потому, что святые духи пока, к сожалению, больших вольностей своим адептам не дозволяют… А если великое духовное единение будет крепнуть — честное слово, я не собираюсь глумиться над верующими! — и превратится в физическое, в полное обладание, посмею ли я ревновать? Чувства, особенно чувства такого плана, представляют собой нечто вроде беспрерывного и неделимого процесса, который можно уподобить…

— Я уже знаю! — воскликнула Стелла и пошла шпарить на манер студентки-зубрилки: — Этот процесс можно уподобить односторонней, одноповерхностной ленте Мёбиуса… или, может быть, сосуду Клауса? Нет, знаешь, мне больше нравится вот этот сосуд.

Она вновь наполнила рюмки.

В тот вечер магнитофон играл не чарующе-дремотную «Правой ножкой, левой ножкой», нет, из него лились шансоны Джо Дассена.

Право же, доктор, неловко, но признаюсь не без гордости, что вообще-то довольно сдержанная Стелла порядком вымотала в ту ночь химика Пента С.

Тем не менее, когда Пент уже под утро забылся, сон его был весьма беспокойный. Он дрался с Лембитом Нооркууском на дуэли! Они стрелялись из маленьких револьверов. Пули Пента у него на глазах, словно попав под влияние неких излучаемых этим человечком силовых линий, по прелестным логарифмическим спиралям устремлялись в бесконечность. Зато стоило нажать на курок Лембиту, как из его револьвера вылетал целый рой пулек с кисточками, какими ребята стреляют из пневматической винтовки. Они жужжали вокруг головы Пента, будто растревоженные пчелы, и со свистом впивались в тело, помахивая кисточками. В местах попадания появлялись маленькие капельки крови, какие средневековые художники столь жутко сколь и красиво изображали на телах святых мучеников. В довершение всего Лембит мелкими шажками приблизился к Пенту, остановился против него, привстав на цыпочки. На правой руке у него была лайковая перчатка. И он ударил Пента прямо в переносицу как-то чудно, словно забивая в стену гвоздь, после чего Пент упал. И проснулся.

Кстати, доктор Моориц, сейчас я вижу тот вечер и ту ночь — сон в счет не идет — совсем в ином свете, и гордиться мне нечем. Не сочтите меня за фантазера, да и ярым ревнивцем я никогда не был. Я так же глух к ревности, как к национальному вопросу. Но я могу заверить вас, что дражайшая Стелла проявила в тот вечер бурную страстность по одной лишь причине — весьма деликатного, пикантного и трудно вообразимого свойства: решила изменить Лембиту со мной! Это был сладостно-греховный экстаз адюльтера (в законном браке она с Лембитом еще не состояла), взвинтивший ее в ту ночь…

Я слишком хорошо знаю Стеллу и могу наши интимные отношения разделить строго на два типа: иногда, вернее в большинстве случаев, она отдавалась как всякая любящая жена, ну, я бы сказал образно, заимствуя из великолепного «Декамерона»: поставив паруса, мы на собственной яхте под солнечным, безоблачным небом плавно и нежно брали курс к берегам любви; а в тех случаях, когда Стелла возвращалась с какого-нибудь, деликатно говоря, археологического или фольклорно-этнографического мероприятия, она превращалась в пирата, в кровавого предводителя разбойничьего судна. Эта картина и сейчас вызывает у меня усмешку, по-видимому, у вас тоже, но так оно и было.

Я не больно верю в астрологию, но все же следует упомянуть, что Стелла родилась под знаком Близнецов. А уроженцам этого созвездия предсказывают постоянные колебания между двумя началами, одним словом, дуализм. Якобы это в их природе. И Стелла обычно воевала на два, всегда весьма различных фронта. Ведь английская филология и панэстонизм достаточно полярны. В общении со мной она была рационалисткой, а до этого (о чем я узнал позже) чуть ли не религиозным адептом. Насколько я понимаю, мы — я и Лембит — полярные, совершенно различные, буквально антагонистические типы. Ей приходилось метаться между нами. Могу дать голову на отсечение, что после той ночи, вызванной моим анализом запахов соперника, вернее их отсутствием (дабы вернуться к химии, похвалиться и посердить вас, доктор, осмелюсь заметить, что обычно неприятные запахи появляются при разложении белков — гидролизе, декарбоксилировании, деметилировании, автоокислении жиров и так далее, а среди производных вполне могут быть ранее упоминавшиеся кадаверин и путрецин, а также непременная альфа-кетомасляная кислота…), после той святотатственной ночи в душе Стеллы наверняка возникло желание искупить вину и очередное шараханье бросило ее в объятия Лембита. И вполне возможно, что они обсуждали шкалу моих запахов. Хотя я не очень уверен, поскольку Лембит Нооркууск — стерильная душа, борец за идею и человека, болезненно воспринимающий историю своей страны, может быть, к нему следует подходить с иной гигиенической меркой. Кто знает.

На следующее же утро в Стелле пробудились стыд и жажда очищения, она попросила меня, попросила буквально со слезами на глазах забыть об ушате помоев, вылитых на Лембита. Дескать, она очень-очень скверная женщина и ее следует поколотить.

Итак, когда я наутро принялся было снова подтрунивать над Лембитом и сказал, что он взирал на моих классиков как блюститель морали («Эта книга ущербная, а эту вам рано читать — может кровь взбурлить…»), Стелла меня не поддержала. Она даже смеяться не стала, хотя случилось нечто такое, отчего Лембит окончательно упал в моих глазах. Когда я по какому-то странному наитию заглянул в старую «Эстонскую энциклопедию», изданную в тридцатых годах, то чуть не зашелся от смеха. Я прочитал для Стеллы вслух: «Франс Анатоль, французский писатель… Переведен почти на все европейские языки и, пожалуй, переоценен. В последнее время его звезда стала меркнуть».

В статье о Томасе Манне дословно говорилось следующее: «Материалистическое и пессимистическое отношение к жизни снижает достоинство его произведений». Упоминалось и о том, что он эмигрировал из Германии в 1933 году. А о том, что это связано с приходом к власти Гитлера, скромно умалчивалось. А «Эстонская советская энциклопедия», к которой вообще-то у меня немало претензий, в этом, на мой взгляд, весьма важном вопросе, точна.

— Стелла, ты наверняка рассказала ему о моих любимых писателях? — спросил я наобум.

— Ну и что из того? — ответила она задиристо.

— Этот щупленький пастор усердно подготовился к проповеди…

— Ну и что из того?

— Поскольку у бедняжки не было собственного мнения, он преспокойно зазубрил кое-что на память… Нет, это уже слишком …

— Ну и что если зазубрил? Хотя он наверняка ничего не зубрил. Что же странного в том, когда человек пользуется энциклопедией? Сам-то ты что сейчас делаешь? И почему у Лембита не может быть собственного мнения, совпадающего с энциклопедией?

Боже мой, ведь ей не откажешь в логике! До чего иногда трудно спорить с женщиной.

— А вот я посмотрю, чьи же мнения Лембит выдает за свои собственные! — И я нашел в первом томе три фамилии. Три фамилии, заставившие меня примолкнуть.

— Что там? — спросила Стелла. Она подошла ко мне, заглянула через плечо, затем засмеялась холодно и торжествующе: — Магистр А. Анни, приват-доцент А. Орас, писатель Ф. Туглас… Разве они для тебя не авторитет?

Пришлось придержать язык. И все-таки я был разочарован. Выходит, Томаса Манна упрекают в материализме и пессимизме? А звезда Франса померкла… Уже в те годы?

Трое умных людей… Для меня оказалось неожиданностью, что их оценки столь суровы. Что это — серьезное убеждение? Или какие-нибудь комплексы? Или отголоски новой национальной идеологии второй половины тридцатых годов? Мне стало не по себе.

— Вот видишь! — позлорадствовала Стелла. И пошла переодеваться, скрывшись за дверцей шкафа, что случалось с ней редко.

В тот вечер Стелла не вернулась домой. Позвонила днем, сказала, будто уезжает с туристами на экскурсию и переночует в Тарту. Может быть, в самом деле уехала.

Месяца через два ко мне снова пожаловал тов. Л. Нооркууск в неизменном сером костюме. Чрезвычайно неприятно, но он должен сообщить, что решил соединить свою судьбу со Стеллой — духовное родство и так далее… Потом Лембит покраснел как первоклассник: Стелла полагает, что забеременела. От него. Якобы Стелла давно хотела ребенка и именно от Лембита Нооркууска. Дескать, ей нужны чистые эстонские гены, поскольку они и духовность несут, как теперь установлено…

Меня не очень-то поразило известие о том, что Стелла хочет разойтись со мной. Хотя… к чему лукавить — поразило, конечно!.. Впрочем, мне с самого начала казалось, что наш брак не долговечен. Благодаря этому предчувствию я с некоторых пор тоже перестал быть моногамом: на всякий яд следует находить противоядие. Хотя я все-таки, кажется, родился моногамом. Но мне стало тошно, когда я посмотрел на заморыша, в хилом тельце которого будто бы таились особенно чистые эстонские гены. Столь же противно было слышать, что всегда могу рассчитывать на дружбу Лембита Нооркууска…

— Согласен на развод, — произнес я так спокойно, как только мог. По всей вероятности, мне это вполне удалось, потому что Лембит, кажется, был несколько уязвлен. Позже до меня дошли слухи, что Стеллу раздосадовало мое спокойствие, разумеется, наигранное. Более того, мое равнодушие было ей словно нож в спину… Гм, сказал бы я по этому поводу.

Наш развод прошел мирно, по обоюдному согласию. Как уже говорилось, мы обменялись букетиками васильков и даже поцелуями — к досаде Лембита. Когда два человека полностью понимают друг друга, то сперва это приводит к ненависти, а затем, на мой взгляд, ненависть уступает место какому-то довольно теплому чувству. Наверное, мы и впрямь поняли друг друга. Признаюсь, я уже в то время считал, что отношения Стеллы и Лембита не будут длиться вечно; мною владело странное чувство, что именно я являюсь гарантом их продолжительности.

Так и вышло. В скором времени после развода я раз-другой встретил Стеллу с писаным красавцем спортивного склада. Правда, он показался мне несколько глуповатым, но это наверняка от ревности, потому что к нему я ревновал больше, чем к Лембиту. Как я и полагал, моя в своем роде замечательная экс-жена не удовольствовалась воскресными прогулками на яхте по тихим водам, ее пиратская кровь требовала большего. Требовала противовеса. (Между прочим, беременность Стеллы бесследно исчезла, если вообще была.)

В один прекрасный день, во всяком случае для меня, ибо месть сладка и тогда, когда ты сам руки не приложил, — итак, в один прекрасный день меня вновь посетил Лембит Нооркууск. Он был на сильном взводе и нес ахинею: оказывается, я виноват в крушении их брака! Дескать, моральная неустойчивость Стеллы берет начало в моем доме. От меня и моих зовущих к распущенности книг. Он очень сбивчиво говорил о еврейской литературе и тлетворном влиянии Запада. Его нападки были столь задиристы, что я невольно вспомнил прусского Бисмарка, рейхсканцлера германской империи, утверждавшего, будто без войн мир загнивает… Да, маленький Лембит хотел всех мобилизовать на войну, на священную войну во имя чистоты духа, верности идее и против всеобщей деградации. Я, естественно, поинтересовался, в чем, собственно, дело и услышал в ответ: мало того, что Стелла утратила всякий интерес к национальной идее и отдалась альпинистским страстям в горах разных дальних, чуждых стран. Она будто бы зашла так далеко, что изменяет своему законному мужу с каким-то тупоумным тренером по альпинизму. Лембит шипел — точнее слова не подберешь, — дескать, женщин, которые не придерживаются святой супружеской верности, в старой Эстонии казнили. Казнили вкупе с их полюбовниками. Я нашел возможным намекнуть, что в таком случае и у Лембита Нооркууска мало шансов остаться в живых… Он чуть было не бросился на меня, но предпочел заплакать.

Я налил рюмку коньяка, он ее сразу выпил. Тут пришла моя очередь заверить Лембита, что он всегда может рассчитывать на мою дружбу… После чего я выпроводил его на свежий воздух.

Куда как нехорошо, просто ужасно, но это был один из лучших дней в моей жизни. Н-да.

Что еще сказать для полноты картины? Разве то, что исходя из некоторых обстоятельств и смутных предчувствий, я не сомневаюсь — Стелла хочет возобновить наши отношения. Конечно, не в форме канонического супружества. Разумеется, я согласен. Ничего не имею против милой трясогузочки, которой на роду написано поблескивать глазами, преклоняя головку то там то тут. И в качестве традиционного паучьего выкупа на сей раз я преподнесу ей не васильки, а нейлоновый канат: пусть покоряет горные вершины в дальних чуждых странах.

У меня такое ощущение, что она была, есть и будет моей женой. Конечно, разве лишь наполовину, но в данном случае никто не может рассчитывать на большее.

14

Самые лучшие дни, когда меня приходит проведать Якоб. В жизни у меня было немало друзей, хотя дело вовсе не в количестве, поскольку приятственный сюрреалист-фекалист занимает совершенно исключительное положение. Не знаю, вправе ли я вообще называть его другом. Скорее этот человек с шестиклассным образованием (так он сам сказал) — мой учитель. По заведенному в Древней Греции обычаю мы гуляем в парке, и у него всякий раз находится для меня что-нибудь новенькое.

Когда он нанес очередной визит, я не смог скрыть своего удивления. На лбу у него красовалась шишка, и под глазом лиловым цветом цвел тропический цветок внушительного размера. Между тем сам Якоб был вполне спокоен, даже радостен. Более того — жрец храма Нептуна гордился своим подбитым глазом. Он достал зеркальце и принялся с любопытством изучать синяк.

— Какое буйство красок! — воскликнул он. — Только крайне ограниченный человек сочтет его сиреневым, внимательному взору открываются гораздо более причудливые зеленоватые и даже желтоватые тона, которые вместе с черновато-лиловыми образуют потрясающие, несколько пугающие контрасты. Но особенно любопытно то, что палитра динамична, она беспрерывно меняется. Полагаю, каждый час или два тут обнаруживается что-либо новое. По крайней мере в цветовых нюансах.

Пент спросил, каким образом Якоб, человек миролюбивый, склонный к созерцанию, попал в круговорот событий настолько бурных, что в результате появилась бесспорно интересная, хотя и достаточно мучительная цветокомбинация? Визитер пояснил, что именно миролюбие — правда, не пацифистское, а воинственное — послужило причиной сего биологически-абстрактного творения: за хорошие показатели в работе профком их учреждения, поддерживающего энтропически-негэнтропическое равновесие в городе, премировал старшего оператора велосипедом «Турист». Якоба признали лучшим в своей профессии и запечатлели на фоне трестовского знамени.

— Ага! Стало быть, прокатились на велосипеде! — пришел к скоропалительному выводу Пент и добавил в утешение: — Всякое начало трудно…

— Уж не полагаете ли вы, будто я не умею кататься? — обиделся Якоб. Он объяснил, что великолепно владеет искусством езды: еще мальчишкой, в тяжелейших условиях буржуазного строя, он вынужден был разносить газеты и, накопив с великим трудом нужную сумму, приобрел-таки велосипед. Таким образом, у него более чем полувековой стаж! С этим следует считаться!

— Так в чем же дело? — спросил Пент. — Уж не подрались ли вы?

— О, какая была драчка! — с гордостью выпалил Якоб. И добавил многозначительно: — Ну, падла! Была же драчка! — Слово «падла» прозвучало в устах Якоба весьма забавно, совсем как «цорт!» у четырехлетнего карапуза.

— Расскажите же наконец! — пристал Пент.

Якоб еще раз с умилением, буквально с восторгом взглянул в зеркальце на серо-буро-малиновую блямбу под глазом и сказал вполне серьезно:

— Видите ли, химик Пент, когда общество вас ценит, когда оно относится с уважением к вашему труду, вы чувствуете себя обязанным выразить ему, данному обществу, его идеалам и образу жизни, свое одобрение. Я не так давно читал о велопробеге борцов за мир Скандинавских стран и Советского Союза, который финишировал в Америке. Перед Белым домом. Демонстранты имели при себе лозунги и плакаты, выражавшие их озабоченность и пожелания, касающиеся будущего нашего мира. Связанный по работе, я не мог отправиться в столь дальний рейс, однако же решил совершить трехдневную демонстрационную поездку. Тем более что за свой труд получил велосипед… Посмотрел на карту шоссейных дорог и подумал, что мне по силам маршрут Таллинн — Рапла — Таллинн общей протяженностью сто шесть километров. Вильяндиское шоссе вьется по прелестным местам, на пути лежит несколько интересных населенных пунктов, самый большой из которых — Кохила, связан с бумагоделательным производством. Я решил там остановиться и при возможности восславить наш образ жизни и наши достижения.

Пент одобрительно кивнул. Он тоже знал о бумажной фабрике в Кохила.

Затем Якоб стал подбирать материалы для наглядной агитации. Целый день провел в библиотеке, где ознакомился с разными руководящими документами и газетными публикациями. Прежде всего ему требовались зажигательные и короткие призывы, да, именно короткие, потому что большой плакат, укрепленный на спине, порядком затруднит движение при встречном ветре, и наоборот, при попутном ветре благодаря эффекту парусности жизнь агитатора окажется в опасности. Итак, Якоб решил соорудить три-четыре наспинных плаката и два лозунга, для укрепления которых на велосипеде придумал остроумную конструкцию из лыжных палок.

Ему не удалось найти призывов прямо обращенных к работникам водокачек и фекалистам, что его, само собой, несколько огорошило, однако он сообразил, что профессий у нас тысячи и сочинить воодушевляющие строки на все случаи жизни просто невозможно («Тутоводы! Объединяйте свои усилия, чтобы…» или «Доблестные ловцы миног! Делайте все от вас зависящее…» и так далее.) Он остановился на лозунге, долженствовавшем воздействовать на моряков и речников, ибо труд Якоба тоже связан с водной субстанцией — он каждый день направляет под кили наших судов десятки тонн разнообразной водной суспензии. Лозунг призывал работников морского и речного флота плавать лучше и быстрее, внедрять рациональные методы труда. Упоминались также срочность доставки и качество погрузочно-разгрузочных работ. Вторым лозунгом Якоб хотел воодушевить пахарей художественной и литературной нивы, прежде всего донести до их сердец важнейшую задачу — воспевать красоту, воспитывать народ. Якоб признался, что испытал неловкость при выборе этого лозунга и вынужден был серьезно подумать над целями своего собственного творчества… Остальные плакаты призывали к миру.

На всякий случай Якоб решил согласовать тексты в вышестоящих инстанциях. Здравая мысль пришла ему в голову, заверил он Пента. Симпатичного вида молодой человек посоветовал обдумать все еще раз. Не взваливает ли на свои плечи одинокий велосипедист-агитатор задачу Атласа: всех на земле волнуют вопросы войны и мира — проблемы, по которым государственные мужи дискутируют месяцами и годами на конференциях в Женеве и Хельсинки, в Москве и Мадриде. Конечно, желание посодействовать решению жгучих вопросов в высшей степени похвально, но не сочтет ли кто-либо из саркастически настроенных граждан, что обвешанный лозунгами, жмущий на педали человек страдает неким недугом, смахивающим на манию величия. После непродолжительных раздумий Якоб согласился с молодым человеком. «Вы правы, — сказал он, — тем более что меня и раньше упрекали в мании величия, может быть, не без основания».

Пока Якоб рассказывал, к ним подошел доктор Моориц и присел на краю скамейки. Он подал знак, чтобы собеседники продолжали, не обращая на него внимания. Якоб вежливо кивнул в ответ: мол, его никто не способен смутить, и снова заговорил. Еще молодой подающий надежды политик намекнул на такую возможность, кажется, усмехнувшись при этом, — если Якоб отправится в путь со столь вдохновенными лозунгами, то не исключено, что многие работники сельского хозяйства и бумажной фабрики почувствуют себя обязанными последовать за ним — ведь идеи Якоба близки всем сердцам, — а это может повести к нежелательной приостановке работ… «И точно ведь!» — согласился собравшийся в агитационный поход. А как быть с призывом к красоте? Якоб никак не хотел бы от него отказываться. Молодой специалист пояснил, что сомневается в необходимости прибегать к призывам и без того всем известным. Пусть Якоб не обижается, но ведь ею весьма симпатичная комплекция несколько выше средних кондиций в какой-то степени указывается на опасность, связанную с долгим и благим периодом нашей спокойной жизни — он имеет в виду переедание, широко распространившееся в Эстонии, — и может вызвать бурную реакцию некоторых насмешливо настроенных элементов, в известной мере дискредитирующую все начинание. Вот когда Якоб отправится в следующую поездку, закалившись в своем первом пробеге и достигнув лучшей физической формы, его призыв к красоте будет гораздо уместнее…

«А какие же, собственно, должны быть агитационные, воодушевляющие материалы?» — спросил Якоб в полном недоумении.

«Больше творожных продуктов для нашего стола!» — привел в качестве примера вежливый инструктор. Кроме того, неплохо было бы повести антиалкогольную пропаганду, поскольку, как то ни прискорбно, мы еще не покончили с проклятым зеленым змием.

Якоб согласился с пожеланиями, однако не в полном объеме — не явится ли его мирный пробег слишком аполитично-гастрономическим? Если выступление с весьма звучными, крупномасштабными призывами кажется чересчур претенциозным — а подобного оборота никак не исключишь, — нельзя ли ему выйти с каким-нибудь более скромным, но тем не менее касающимся международного положения лозунгом — уж очень хочется произнести свое рабочее слово… Тут же была выражена готовность выслушать его новые предложения с полным вниманием. В глазах молодого человека и прежде вспыхивали смешинки, а когда Якоб объявил о своих вариантах, тот не в силах был удержаться и слегка прыснул. (Якоб признался, что это его несколько покоробило.) «Уж не Дон Кихот ли ваш любимый герой?» — последовал вопрос. «Разумеется!» — с гордостью воскликнул Якоб и добавил, что хотя в сражении с ветряными мельницами присутствует комический элемент, в то же время в поступке героя преобладают элементы прекрасного и жертвенного.

— Ох, ну и даете же вы, комический, прекрасный и жертвенный оператор мутных вод! Бог с вами! Пишите свои плакаты — что еще я могу вам сказать… — закончил консультацию молодой человек и выскочил в другую комнату, прижав ко рту платок. Будто бы там начиналось важное совещание.

— Как же выглядели ваши новые плакаты? — в один голос спросили Пент и доктор Моориц.

Якоб с гордостью процитировал:

СВОБОДУ ВЕРОИСПОВЕДАНИЯ ЖЕНЩИНАМ НИЖНЕЙ ПОРТОБОНИИ!

— таков был первый лозунг. Второй гласил:

ТРЕБУЕМ ОБЕСПЕЧИТЬ ТАЙНУ ПЕРЕПИСКИ В ВЕРХНЕЙ ВОЛЬТЕ!

— Что тут смешного? — спросил Якоб с некоторой обидой, хотя у Пента создалось впечатление, что друг и сам слегка потешался про себя. Тем не менее Якоб поспешил разъяснить, что не он выдумал эти требования — о них говорилось в прессе, а это свидетельство того, что подобные мысли считаются весьма важными. О религиозном давлении, которое оказывают на женщин в Нижней Портобонии, он читал в одном занимательном журнале, к выводу о имевшем место преступном вскрытии и просмотре почтовых отправлений, равно как о подслушивании телефонных разговоров в Верхней Вольте он пришел после лекции в тресте.

— Значит, вы полагаете, что в Верхней Вольте пишут много писем? — поинтересовался доктор.

— В Верхней Вольте действительно не так много пишущих письма. К сожалению, там еще плоховато с грамотностью. Да и телефоном пользуются не слишком широко, но не это самое важное. Существенна принципиальная, антидемократическая сторона дела! — решительно высказал Якоб свое мнение. Мнение, с которым, естественно, пришлось согласиться.

Однако агитпоход с целью распространения крайне необходимой информации сложился далеко не так гладко, как рассчитывал пропагандист. Еще при выезде из города за ним увязалась группа ребят на самокатах, что, по мнению Якоба, могло оставить комическое впечатление у взрослых наблюдателей и представить обоснованные требования женщин Нижней Портобонии в ложном, водевильном свете. Ребята громко улюлюкали и использовали наспинные плакаты Якоба в качестве мишени, отрабатывая броски. На его протесты не обращали внимания, только отмачивали непотребные шуточки. Весьма прискорбно, но взрослые тоже отнеслись несерьезно к благородному начинанию Якоба, даже поддержали хулиганов… Опытный консультант не ошибся и в том, что поездка Якоба может отвлечь людей от работы. Люди бросали свои дела на полях и выходили к дороге поглазеть на Якоба. Он хотел было поддать жару, да былое умение езды на велосипеде утратилось из-за отсутствия постоянных тренировок. Мешали также солидное брюшко и размеры наглядной агитации. В довершение всего несущая конструкция лозунгов из двух лыжных палок не выдерживала тряски и Якобу то и дело приходилось прибегать к помощи веревок.

Но самые тяжкие испытания борца за идею ждали впереди. Когда он решил купить в деревенском магазинчике бутылку своего любимого «Золотого ранета» — слабенького винца, которым он никогда не злоупотреблял (пояснение было сделано для доктора) — ему в этом пустяке отказали.

— Почему? — полюбопытствовал Пент. Правда, в деревенских магазинах алкогольные напитки продаются не во всякое время, но, насколько ему известно, ограничение не везде соблюдается.

— Так и есть, — подтвердил Якоб и сказал, что вокруг магазина толпились мужики, баловавшиеся пойлом куда более вредным для здоровья, чем сидр. Они единодушно воспротивились тому, чтобы Якобу продали вино. Основанием послужил лозунг, который он не снял со спины, входя в магазин, — лозунг, в необходимости которого он полностью солидаризировался с молодым консультантом.

Разумеется, Пент и доктор проявили интерес к его дословному содержанию.

Водка — враг,

и тот вахлак,

кто еще идет в кабак!

Такова была сочиненная Якобом сентенция, ничуть не понравившаяся деревенским мужикам. Так что Якоб остался без «Золотого ранета» и отбыл под дружный свист и брань.

«Нелегка жизнь просветителя…» — подумал он, в поте лица нажимая на педали.

Затем произошла заминка, когда работники милиции узрели в его святом начинании фарс, если не явное хулиганство. «Нешто молодки Нижней Портобонии взяли вас в адвокаты?» — спросили у него не без иронии. Увы, Якобу пришлось ответить отрицательно. Не стал он также утверждать, будто согласовал свое предприятие с представительством этой далекой страны… Правда, ему разрешили пропагандировать творожные и грибные блюда, но лозунги в защиту интересов населения упомянутых выше государств потребовали свернуть в трубочку.

Конечно, Якоб стал протестовать. Однако безрезультатно. Более того, ему намекнули на КПЗ и на вполне вероятную возможность обследования умственных способностей у психиатра.

Якобу не оставалось ничего другого как подчиниться. Велика же была его досада! В порыве гнева он сделал остановку и сочинил в придорожных кустиках новый лозунг. Необходимые для того принадлежности он прихватил с собой на случай непредвиденных стихийных бедствий. Лозунг был такой:

Я НИЧЕГО НЕ ТРЕБУЮ!

— Пацифизм отнюдь не безопасное мировоззрение, — заметил Якоб со вздохом. Когда он добрался до бумажной фабрики в Кохила, то его глубоко миролюбивая декларация распалила галдевших и споривших на улице мужчин.

Почему?

Как выяснилось, они, напротив, чего-то требовали! На бумажных фабриках рабочим выдают по литру молока в день. Это предусмотрено в связи с характером работы, опасной для здоровья, — во избежание отравлений.

— Выдача молока предусмотрена законом не во всех цехах, а только в тех, где имеют дело с определенными химическими соединениями, — уточнил Пент, но Якоб попросил не перебивать — его этот вопрос не интересует. Будто бы главный инженер не хотел больше давать молоко всем, что вызвало взрыв возмущения. Поэтому лозунг Якоба, ничего более не требовавшего, пришелся им не по душе, более того — смахивал на провокационный… Якоб пояснил, что на улице собрались не такие уж большие любители молока — из рук в руки ходила бутылка с какой-то прозрачной жидкостью. Так что Якоб ощутил настоятельную необходимость осудить злоупотребление алкогольными напитками. Он развернул лозунг, в котором клеймил пьющих водку вахлаками! После чего мужики заманили его за какой-то сарай…

Якоб снова взглянул в зеркальце на свой синяк.

— Вас вздули? — спросил Пент, хотя и так все было яснее ясного.

— Зверское было побоище! — похвастал Якоб и в глазах его блеснула гордость и непреклонность мученика. Собеседники узнали, что мощный прямой слева делал жуткое дело и косил мужиков штабелями. Правой Якоб наносил сокрушительные удары, которые на мальчишеском жаргоне называются зубодробительными. Они тоже давали результат. Однако нападавшие имели численный перевес, поэтому Якоб воспользовался средствами наглядной агитации — две лыжные палки вместе с призывом отстаивать обоснованные требования представительниц нежного пола Нижней Портобонии мелькали словно мечи. Н-да, но в конце концов Якоб не устоял. Какой-то безобразно горланивший люмпен схватил лист фанеры с грибной рекламой и подобрался сзади. Затем он огрел Якоба по голове с такой силой, что парусяще-наглядная плоскость не выдержав соприкосновения с блестящим кумполом, продырявилась и села на плечи, как бы охватив шею воротничком (по всей видимости, весьма аристократическим). К сожалению, после столь коварного нападения Якоб лишился сознания.

Бедняжка пришел в себя и с грустью огляделся. Две женщины помогли ему встать. Хотя бы то отрадно, что они обратили внимание на его плакат.

— А что на нем было? — последовал вопрос.

И Якоб произнес с выражением:

От грибов не располнеешь,

разве лишь поздоровеешь!

И он добавил с некоторым сожалением, что едва ли производил впечатление такого уж поздоровевшего человека, когда лежал на земле в обмороке. Но в общем и целом — ой, ой, славная была потасовка!..

Пент заметил, что в тот момент, когда Якоб ясным и звучным голосом знакомил их со своей рифмованной грибной рекламой из кустов сирени показалась голова Лжеботвинника. Он слушал с большим интересом. Но голова тут же исчезла в листве, когда доктор Моориц слегка шевельнулся на скамейке.

— Такие пропагандистские походы следует предпринимать чаще, — сделал Якоб совершенно неожиданный вывод.

— Смотрите-ка, ваш друг активно участвует в общественной жизни, — усмехнулся доктор Моориц. — А мы тут исследуем ваш глубоко субъективный дух. Мы занимаемся частными случаями, инженер. А где же социальность?

Как ни удивительно, Якоб воспринял мысль доктора с некоторым раздражением. В его голосе проскользнула нотка протеста:

— Уважаемый доктор, я с вами не согласен. Если инженеру, по всей видимости преуспевающему, отказывает память и если он — я вижу это совершенно ясно — нашей кипучей действительности предпочитает вашу «духовную академию», то это, на мой взгляд, проблема целиком социальная. Целиком и полностью социальная!

Установилось непродолжительное молчание.

— Н-да-а… — вымолвил Карл Моориц. — Может быть, так и есть. Я как-то не подходил к вопросу с этой стороны…

— Вот видите! — возликовал Якоб. И затем без всякого перехода, без всякой подготовки спросил нечто такое, от чего химик Пент С. буквально оцепенел.

— Как поживает ваша супруга? Она и сегодня забиралась на дерево?

В кустах тихонько хихикнул Лжеботвинник, но Пент был уверен, что Карл Моориц этого не слышал. К счастью. Как же доктор отреагирует?

Доктор посмотрел на Якоба долгим взглядом и убедился в том, что над ним не подтрунивают. Во взоре Якоба читалось искреннее беспокойство.

— Разумеется, нет. Это случается редко.

— А вы не допускаете мысли, что, может быть, с ней стоило бы поговорить мне?

— Вам? — доктор решил снова убедиться в том, что над ним не потешаются.

— Именно мне… — Якоб ввинчивал мизинец в ушную раковину. Весьма усердно. Пент и раньше замечал, что, оказавшись в затруднительном положении, тот часто лезет за поддержкой в ухо.

— Дело в том, что я — ярко выраженный параноик и у меня такое чувство, что в контакт с душевными больными лучше всего вступать тем, кто сам… ну, не совсем здоров. Осмелюсь даже утверждать, что подобных лиц немало среди известных психиатров…

Доктор Моориц рассмеялся с облегчением.

— Почему вы считаете себя параноиком?

— Да так оно и есть. Сальвадор Дали провозгласил себя самым гениальным параноиком мира. Параноиком номер один. Мои претензии, конечно, меньше, но все же…

— Кто знает, полностью исключить нельзя. Но как вы можете быть столь уверены? Если и орел со своим острым зрением не видит. Если и ему трудно установить разницу между конической и сферической паранойей. А?

Якоб даже улыбкой не удостоил контраргументы доктора.

— Видите ли, — пояснил он, как некогда Учитель Ученику, — одно дело достичь ясности извне и совсем другое самому оказаться внутри пространственной фигуры. Вы пощупаете руками и довольно легко поймете, где оказались.

— Находчивый ответ, — заметил доктор Моориц. После чего поднялся со скамьи. — Ваше имя, кажется, Якоб? — Якоб кивнул. Доктор по-дружески опустил руку на его плечо. — Благодарю вас, Якоб, за добрые пожелания. Я бы нисколько не возражал против вашей помощи. Но дело зашло уже так далеко, что мы оба в равной мере бессильны. Поздно!

И не дожидаясь ответа, Карл Моориц пошел прочь. Но почти тут же остановился и обратился к Пенту.

— В последнее время вы начали конфабулировать.

— Конфабулировать? Это значит «выдумывать»?

— Примерно.

— Инженер талантлив. Сдается мне, что он способен выдумать интересные вещи, — радостно молвил Якоб.

— Что же я выдумал? — Пент был испуган и обижен. — Вы хотите сказать, что я лгу?

— Конфабуляция не совсем то же, что ложь. И вы можете спокойно конфабулировать дальше, ничего такого здесь нет.

— Я полагаю, что сущность человека проявляется в его выдумках отчетливее, чем в пресной правде, или в том, что у всех навязло в зубах, — вслух подумал Якоб.

— Но что же я все-таки?.. — спросил несчастный Пент.

— До вашего «розового ящика», по-видимому, все в порядке, а уж дальше… Ну да ладно! Продолжайте сочинять. Дня через два я все равно вас выпишу. Ах да! Вы обещали рассказать об одном человеке, который изменил лицо… Я правильно вас понял? — Пент подтвердил. — Приступайте!

Карл Моориц уже заворачивал за живую изгородь, когда Пент воскликнул:

— Но доктор?!.

Тот остановился.

— Вы сказали, что выпишете меня… Куда? Я ведь своего адреса не знаю, — взмолился Пент.

— Может быть, я знаю, — помахал на прощанье доктор.

— И все же мой белый слон бьет пешку на крайней вертикали, — голос Пента прозвучал как глас вопиющего в пустыне.

— А я просто рокируюсь, — и доктор Моориц оказался вне досягаемости.

— Играете в шахматы? — спросил Якоб.

— Да, почти каждый вечер.

— Увлечение шахматами заслуживает уважения, — заметил Якоб. — Но… — И тут сюрреалист-фекалист-чудо-счетчик задумался. — Шахматисты, мой дорогой беспамятный друг, народ ужасно консервативный, — произнес он не без грусти. — Они презирают нововведения.

Беспамятный друг не пожелал с этим согласиться и счел своей обязанностью упомянуть, что каждый крупный турнир обогащает теорию шахмат. Стоит вспомнить хотя бы смелый ход пешкой экс-чемпиона мира Михаила Таля в достаточно хорошо известной защите Kapo-Кана: уже на четвертом ходу наш латышский сосед, игравший белыми, удивил противника ходом h2—h4, который комментаторы тут же сопроводили вопросительными и восклицательными знаками, и оказался в центре внимания…

Якоб прервал полет мысли собеседника с явным нетерпением:

— Все это вполне возможно, однако шахматисты отдаются своей древней игре с какой-то особенно атавистической страстью, которую, пожалуй, можно сравнить с ортодоксальностью владельцев дедушкиных автомобилей, готовых любой ценой прокатиться на дурацких моделях начала века. Неважно, что скорость ограничивается тридцатью километрами в час, неважно, что за сомнительное удовольствие приходится платить дорогой ценой — все свободное время лежать под машиной. Да, кардинальные нововведения серьезные шахматисты презирают всей душой!

Химик Пент поинтересовался, что же Якоб подразумевает под кардинальными нововведениями.

— Мы с вами размышляли над процессом эволюции и извечным круговоротом жизни. По-моему, круг — понятие весьма существенное, весьма философское. Это усвоили не только мыслители, но и художники: например, кубисты хотели свести пестрый и сумбурный мир к простым образам и формам, во всяком случае, они высоко ставили магический круг. Однако в шахматах вовсе отсутствует та существенная форма движения, что встречается как в развитии общества, так и на звездном небосклоне, куда, кстати, Иммануил Кант советовал нам время от времени обращать свой взор. Как же можно признать шахматы совершенной игрой?

Тут Пент обратил внимание Якоба на то, что шахматная доска априорно, благодаря своему, так сказать, квадратному складу, не пригодна для движения по кругу, в содержательности которого и впрямь нет смысла сомневаться. Якоб согласился, но заметил, что выход из затруднительного положения все-таки есть. Ведь квадрат можно считать предшественником круга, потому что идя по пути удвоения его сторон до бесконечности, то есть получая восьми-шестнадцатиугольник и так далее, — можно предельно близко подойти к кругу. Пожалуй, на первых порах разумно было бы внести в шахматную игру усовершенствование — позволить передвигаться по сторонам квадрата; эмбрионально такая возможность имеется у ферзя, ладьи, а также у слона, только по крайней мере ферзю следует предоставить право мчаться по квадрату без излишних задержек. Остановка, неизбежная остановка, оправдана только в том случае, когда ферзь что-то бьет на своем пути. А если путь свободен, пусть мчится, например, по маршруту al — а8—b8—hl — a1 или же dl — а4—d7—g4—dl. Последний явился бы суммой четырех ходов слона или увеселительной прогулкой по ромбу.

Химик смог мысленно проследить за вышеупомянутой траекторией лишь с известным напряжением. Он все-таки буркнул, что Якоб, как человек, наделенный необыкновенной фантазией и способностью к счету, мог бы тактично предположить, что у большинства простых смертных подобный дар отсутствует.

— Н-да, — усмехнулся Пент и признал, что выражение «увеселительная прогулка» неплохая находка. А вот, какой прок от подобных шараханий, он, право же, понять не в состоянии.

— Ведь бегуны на дистанцию четыреста метров после круга по стадиону достигают финиша, точно совпадающего со стартом. Разве не так? Однако они, невзирая на это, вовсе не расстраиваются… — Якоб лукаво улыбнулся. Затем признал, что лично он получил бы особое удовольствие, буде подобные траектории станут возможны на шахматной доске. Ему это просто необходимо, поскольку он считает себя человеком дела, даже весьма азартным человеком дела.

Пент опять вынужден был обратиться за разъяснениями.

— Как часто неожиданно для самого себя хватался я в пылу борьбы за ферзя, ладью или слона, собираясь разнести противника в пух и прах, но тут же находил, что намеченный ход был бы грубой ошибкой. А шахматисты, эти педанты, совершенно не по-джентльменски требуют хода именно той фигурой, до которой ты дотронулся. Поэтому я стал вежливо говорить: «Поправляю» прежде чем сделать ход ферзем, да и другими фигурами тоже. Но и такая вежливость с моей стороны ужасно злит серьезных шахматистов. А мое нововведение в крайнем случае позволило бы вернуться на первоначальное поле, абсолютно не нарушая правил.

Пент признался, что в подобной ситуации его чувства не слишком отличались бы от тех, что проявляют партнеры Якоба, даже если бы сюрреалист сказал: «И ты, Брут!». После недолгих размышлений Пент спросил, каким фигурам Якоб разрешил бы экстраординарные увеселительные прогулки?

— Полагаю, на первый случай только королеве. Кстати говоря, я бы переименовал даму, обретшую теперь новую, модную и более философскую траекторию. Тем более что время королей и королев в большинстве цивилизованных стран прошло. Хотя кое-где их еще почитают в качестве культурных и исторических памятников, требующих охраны.

Пент заметил, что подобный закон — закон об охране памятников культуры и старины — существует и в нашем обществе, правда, не распространяется на упомянутых выше венценосных особ.

— Исходя из этого исторического факта, я переименовал бы весьма подвижную и энергичную даму, действующую на шахматной доске. Я с удовольствием провозгласил бы ее председательницей совета народных депутатов, — совершенно серьезно высказался Якоб, но затем задумался. — Нет! Это не то. Шахматные правила слишком отличны от требований морального кодекса нашего общества, скорее даже находятся с ним в антагонизме. И с нашими мирными устремлениями шахматы, естественно, не имеют ничего общего… Может, следует поискать в какой-нибудь другой области. Председательница парламента? Нет, пока еще не знаю…

— А ведь мы могли бы как-нибудь опробовать ваши модернизированные шахматы, — выразил готовность Пент. — Возможно, следовало бы разрешить ходы туда и обратно прочим шахматных фигурам? Конечно, выражение «что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку» классическое, но все же антидемократическое! — добавил он.

Якоб в принципе согласился с его утверждением, но призвал собеседника к рыцарской вежливости, по меньшей мере к благовоспитанности, потому что лично он даму с конем (пусть даже с кобылой) не стал бы равнять. Дам ни с того ни с сего не марают! Иное дело пригласить даму на небольшую увеселительную прогулку. Что и разрешает его нововведение.

Они прохаживались по аллеям парка. Солнце вычерчивало свою траекторию во вселенной, они вращались вокруг Солнца, и в то же время сами ходили по широкому кругу, строго держась на равном расстоянии от предполагаемого центра окружности, что в некотором роде бессмысленно и не совсем привычно в житейском плане, зато вполне оправданно с философской точки зрения. Не прекращали своего перемещения кучевые облака, напоминавшие пирожное безе, порой заслоняя солнышко, а затем предоставляя ему возможность вновь сиять в полную силу. Лысина Якоба порозовела, свидетельствуя о том, что ультрафиолетовые лучи святого источника света усиленно способствуют сложному веществу, названному эргостеролом, синтезировать витамин Д. И Пент внес предложение выбирать затененные места, дабы уберечь покровный слой гладкой черепушки от огорчительного и малоэстетичного шелушения.

— У вас и другие нововведения есть, я имею в виду кардинальные? — поинтересовался он.

— Ну разумеется, — ответил Якоб. — Только, как я уже сказал, шахматисты не проявляют к ним ни малейшего интереса. — Однажды добрый друг Якоба, микрохирург, с которым они конструировали противогазы от дихлофоса для букашек (О-о! Расскажите об этом! — воскликнул Пент; Якоб обещал, но только как-нибудь в другой раз, поскольку не хотел слишком уклоняться от избранной темы), так вот, микрохирург заметил, будто в партии, которую они играли, у него явное преимущество в пространстве. Конечно, Якоб не мог согласиться с понятием «преимущество в пространстве», ибо в традиционных, так сказать, классических шахматах речь может идти лишь о поверхностном преимуществе или о перевесе. Партнер, обычно такой сообразительный, взглянул на него с испугом. Но Якоб уже воскликнул про себя «Эврика!», открыв великолепные возможности пространственных шахмат.

— О пространственном преимуществе речь могла бы идти лишь в том случае, если бы мы играли в изобретенные мною пространственные или двухэтажные шахматы, — сообщил он спокойно и тут же начал излагать новые правила. — Ведь ваш последний ход был конем, да? — Микрохирург подтвердил. — Обратите внимание — это был пространственный ход, — объяснил Якоб, — потому что размашистый скачок весьма опасным образом перенес ваше копытное через головы двух моих пешек. Мне даже показалось, что на их киверах колыхнулись воображаемые султаны… Мои двухэтажные шахматы открыли бы перед вашим конем новые возможности — он мог бы приземлиться и на верхнем этаже, на другой шахматной доске, где белыми фигурами играете вы, а я черными. Кстати, в этом случае мы освобождаемся от исторической несправедливости, которая заключается в преимущественном темпе белых…

— И куда же приземлится мой конь в ваших двойных шахматах? — поинтересовался партнер не без иронии.

Однако Якоб и сам еще не имел ясного представления. Впрочем, он быстро нашел ответ в свойственной ему логико-эвристической манере:

— Конечно, возможности вашего коня не увеличатся беспредельно, он только сможет прыгать по-другому. Как известно, классическая возможность ограничивается тремя полями; если же он употребит одну свою условную лошадиную силу для перемещения по вертикали, в запасе у него останутся еще две, что позволяет сделать выбор: пройти на одно поле вперед, а затем повернуть на одно поле вправо или влево, но с тем же успехом он может отказаться от продвижения вперед и израсходовать два оставшихся кванта энергии сразу, то есть в виде двух скачков в сторону. Если мы поля находящейся вверху шахматной доски пометим индексом «прима», то это будет выглядеть так: Kcl — с1'—d2' или же Kcl — с1'— а1'. Конечно, не исключены и прочие варианты…

Якоб взглянул на Пента и спросил:

— Вы понимаете?

— Надеюсь, что да… Мгм… у ваших шахмат и впрямь широкие возможности.

— Примерно то же самое сказал мой друг, — смиренно молвил Якоб, — только несколько иным тоном: он холодно улыбнулся, встал и заявил, что у него больше нет времени. Между прочим, после он целых две недели со мной не здоровался… Видите теперь, как консервативны серьезные шахматисты. Они утверждают, что любят парадоксы, но я скорее назвал бы их парадоксальными ортодоксами…

Некоторое время они шли молча. Пент представлял себе коня нового типа и хотел знать, может ли он скакать сверху вниз. Разумеется, ответил Якоб. Пент сказал, что подобный крылатый конь, которого можно сравнить с Пегасом, напоминает ему высматривающего добычу сокола. Сей образный эквивалент тоже признали приемлемым.

— Может, у вас есть другие нововведения? — спросил Пент теперь уже не без страха, потому что шастающие по полям ферзи и вспархивающие кони и в нем пробудили определенное беспокойство.

— А то как же! Вы ведь сами понимаете, что преобразование квадрата в параллелепипед страдает ограниченностью. Во всяком случае, далеко от идеала.

— А что является идеалом?

— Куб, мой дорогой друг. Что же еще?

Мимо них прошла лошадь арденнской породы, тащившая телегу на резиновом ходу с кучей старой мебели и задремавшим в кресле возницей. У нее был очень печальный вид. Уж не стала бы она радостней, прослышав о новых возможностях передвижения?

— Куб? Это… это что же значит — восьмиэтажные шахматы? — Господи боже мой! Это и в самом деле немножко множко.

— Совершенно верно. Я достаточно много размышлял над пространственными шахматами и сейчас мне кажется, что фигуры могли бы располагаться на первом, третьем, пятом и седьмом этажах. В противном случае игра превратится в сплошную свалку. — Якоб сорвал листок сирени и приспособил его в качестве забавно бибикающего музыкального инструмента. Он пытался выдуть мотив, отдаленно напоминающий «На прекрасном голубом Дунае» Иоганна Штрауса.

Пент и впрямь был потрясен: скользящие вверх-вниз на лифте ладьи — восьмиэтажные шахматы, по всей вероятности, допускали такую возможность, — восемь ферзей, молниями проносящиеся по диагоналям… Ой-ой-ой! Вы испытываете трудности на пятом этаже, зато овладеваете подвалом и чердаком…

— Да, но они и слышать не желают о моих шахматах. Очевидно, меня ждет посмертная слава… — заметил Якоб. — Конечно, при игре в такие шахматы возникнут определенные трудности конструктивного порядка, но ведь у нас есть компьютеры, которые в любой момент могут дать поперечный и продольный разрез игрового пространства. Поэтому-то я и тружусь сейчас над учебником пространственных шахмат. Захватывающее дело! Вы даже представить себе не можете, какая оригинальная полифония возникает при совместном использовании испанской партии и сицилианской защиты…

И тут… из-за дерева выступил Лжеботвинник собственной персоной. Вид у него был торжественный и горделивый. Четким офицерским шагом направился он к двум шахматным мыслителям и отвесил легкий поклон.

— Я ошибался в вас! Прошу меня извинить.

Якоб счел нужным ответить поклоном на поклон.

— Ваши разговоры о шахматной игре смахивают на детский лепет, — вынес заключение Лжеботвинник. — В настоящие шахматы нельзя играть в трехмерном пространстве.

— Тогда может быть, в n-мерном? — спросил Якоб. Спросил с полным пиететом.

— Конечно, вы более или менее на правильном пути, но и n-мерное пространство тут не поможет. В последнее время я занимаюсь шахматами по системе n+2. Весьма многообещающая штука. — В этот миг Лжеботвинник был каким-то особенно симметричным.

— Приму к сведению, — ответствовал Якоб, снова отвесив поклон.

— Примите, примите, — улыбнулся человек, думавший в системе n+2, но тут же посерьезнел. — Вы вдохновили меня, так прекрасно сказав о грибах. Мерси боку! И особенно о том, что от них поздоровеешь. В грибах заключена очень большая сила. Я знаю!

Грибы… грибы… Пент вдруг вспомнил, что как-то раз, когда он вышел из кабинета доктора Моорица после игры в шахматы — да, после их первой партии — этот самый человек прошептал ему в коридоре что-то о своих тайных грибах. Выходит, он неслучайно завел о них разговор.

— Да? — В этом утверждении Якоба таился дискретный вопрос, дескать, почему этот человек именно себя считает компетентным в грибной силе.

— Я высший военачальник здешнего грибного воинства, — с гордостью сообщил тот.

— Нечто вроде генерала? — помог ему Якоб, естественно, не теряя серьезности.

— Пожалуй, можно даже сказать маршал! — после недолгих раздумий выпалил Лжеботвинник.

— Великолепно. Для нас изрядная честь познакомиться с вами поближе.

— Я тоже так полагаю! — Он несколько помешкал, осторожно оглянулся по сторонам и наконец решился. — Могу вам кое-что показать, да, вам обоим, но вы должны поклясться, что никому ничего не скажите!

— Мы клянемся, — торжественно провозгласил Якоб. Он поднял вверх правую руку и опустил голову. Пент последовал его примеру.

— Ну, тогда пошли! Я пойду на шесть-семь шагов вперед вас. Конспирация! — Он двинулся в путь.

— Конспирация! — в тон ему повторил Якоб. Пент и Якоб двинулись следом.

Лжеботвинник медленно шагал по направлению к морю, заложив руки за спину, словно прогуливался по территории больницы. Ухоженные дорожки вскоре кончились, потянулись грядки и поля. Затем впередиидущий свернул влево, где, насколько знал Пент, были лишь кусты и нечто вроде выгребной ямы. Именно туда и устремился Лжеботвинник. Он раздвинул кусты и скрылся за ними.

— Куда он нас ведет? Там сплошная чащоба, — нерешительно вымолвил Пент. Якоб попросил молча следовать за ним.

Противное было место и неприглядное. Повсюду валялись ржавые консервные банки, колючая проволока, обрывки бумаги. Когда кусты сомкнулись за ними, и они стали прокладывать дорогу в сумерках руками, Пент подумал, что вот сейчас они наткнутся на что-нибудь жуткое. Ведь на таких задворках обнаруживают трупы в детективных фильмах.

Тут они увидели проводника. Он стоял возле полузавалившейся кирпичной стены и ждал их. Пент все еще не замечал ничего особенного.

— Мы почти на месте, — прошептал Лжеботвинник. Его голос прерывался от волнения. Словно он находился в ожидании чего-то великого. — Так что полный молчок! — прохрипел он.

— Абсолютный! — заверил Якоб.

Лжеботвинник церемониальным шагом обогнул стену и махнул рукой. Пент почувствовал, как гулко бьется его сердце. Они тоже завернули за угол.

Что же они там увидели?

На первый взгляд ничего примечательного. Просто залитая асфальтом площадка около ста квадратных метров величиной. Кроны деревьев смыкались над ней, не пропуская света; стена, вероятно, осталась от бывшего гаража. Именно из-за гаража, наверно, это пространство и заасфальтировали. Пент ощутил пряный, несколько сладковатый запах.

И тут он увидел.

Картина была удивительная и чарующая.

Сквозь старый потрескавшийся асфальт пробивался, лез, выпирал легион коричневато-бежеватых грибов. Морщинистые шляпки, одни потемнее, другие пожелтее. Забавно и потрясно было видеть, как слабенькие грибы вздымали в асфальте пирамиды и конусы, продирались сквозь вспухшие вершины, чтобы хрупкие их тела предстали пред ликом небес. То, каким образом эта нежнейшая из нежных, иллюзорная, чуть ли не астральная форма живой материи проникала сквозь каленую броню асфальта, было таинственно, великолепно, ирреально и и реально одновременно.

А перед своим грибным воинством стоял сам грибной маршал Лжеботвинник. Он застыл в торжественной стойке смирно. Пент взглянул на Якоба. Сюрреалист тоже стоял потрясенный, но потом и он распрямил спину и произнес очень медленно, дрожащим от волнения голосом:

— Я ПОМНЮ ЧУДНОЕ МГНОВЕНЬЕ: ОГРОМНЫЙ ГРИБ ЯВИЛСЯ МНЕ…

Голос его прервался.

Наступила пауза.

Затем Якоб подошел к грибам, отвесил низкий поклон и стал читать напевно, как бы молясь:

Легким, зряшным и непрочным

видится мне с вами рядом

мир растительно-зеленый:

красочных цветов цветенье,

их нектар и запах сильный

душу мне не растревожит.

О-о, Земля! Ты наше лоно —

в теле мощном стародавнем

спят напоры потаенны;

из глубин твоих подземных

летней ночью в полнолунье

прыщет с древней тайной силой

спермы бель, грибы родящей…

О-о, Земля, ты вечный странник,

в бесконечности летящей,

Фаллократ и Созидатель —

ты даешь, берешь, хоронишь!

Слава семени земному,

вам, поллюциям священным!..

Выдержав небольшую восторженную паузу, Якоб сказал тихо, как бы оправдываясь, что сильные впечатления обычно пробуждают его медитировать белым стихом. Будто бы это обыкновение появилось у него после «Гойи» Фейхтвангера.

— Великолепно! — вымолвил он затем с умилением, показав на грибы. — Как вам это удалось?

— Я молился за них. Я сдабривал их соками своего тела.

— Я просто слов не нахожу…

— Вы нашли прекрасные слова! О священных поллюциях Земли и так далее. Я вам благодарен.

— В самом деле чудо, — осмелился вставить инженер Пент. — Силы диффузии, осмоса, набухания, — продемонстрировал он свои знания коллоидной химии. — Эйнштейн выразил эти силы в формуле, где универсальная газовая постоянная умножается на абсолютную температуру и делится на число Авогардо. Там еще присутствует дробь: одна шестая …

— В ХРАМЕ НЕ ПРЕДАЮТСЯ РАСЧЕТАМ, ИНЖЕНЕР! — гаркнул Якоб. В таком гневе Пент его еще не видел. Да ведь и Иисус выгнал меновщиков из храма… Пент осекся.

— Скоро мы пойдем в атаку, — сообщил Лжеботвинник.

— Пойдете в атаку? — удивился Якоб.

— Грибница проникнет под фундамент и полное крушение сумасшедшего дома ознаменуется громким грохотом. — Сказал он, будто пропел отходную.

— Вот, значит, каковы ваши планы… — заметил Якоб и хотел что-то добавить, но передумал.

Пенту невольно представилось, как дома зашатаются, потому что в один прекрасный день сквозь балки и полы проникнут неисчислимые грибы. Библейская, апокалиптическая картина! Разве сравнимая с тем, что увидит человечество после ядерной войны.

Молча здесь они стояли,

восхищаясь видом чудным,

горьковатый запах чуя

чуть дурманящих грибов.

Вдалеке по-за кустами

пламенел в лучах заката

дом их скорби безысходной.

Из окон, из-за решеток

там и сям смотрели лица

в муках боли откровенной.

Крах и гибель ожидают,

значит, ту обитель горя,

коли маршал глянул мрачно

на груди скрестивши руки, —

видно, что в поход готовый

воинство грибное двинуть…

ИСТОРИЯ ОДНОГО ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЯ

(Записана по просьбе доктора Моорица)

Грустно жить человеку под солнцем, когда работа не доставляет удовлетворения, начинает обременять, день ото дня вызывая все большую антипатию, даже омерзение.

Йонас Плоомпуу был инженер-строитель, надо сказать, весьма везучий, ибо его жизненный путь отмечен сплошными благодарностями и выдвижениями. Ведь иной раз вступает в действие пресловутый принцип Питера, согласно которому человека, хорошо справляющегося со своими обязанностями, следует снять с места, где он все наладил, и непременно двигать дальше — к новым горизонтам.

Так что вскоре Йонаса выкорчевывают с поста рядового инженера. Отныне со званием инженера его связывает разве что маленькая логарифмическая линейка, которую он носит в нагрудном кармашке (как медики свой стетоскоп или резиновый молоточек), и он приземляется на нижней ступени высокой руководящей лестницы. Если бы у нас продолжал действовать табель о рангах Российской Империи, мы, конечно, более точно определили бы его положение в государственном механизме. Непременные его занятия — участие в разного рода необходимых совещаниях и скрепление своей драгоценной подписью бесчисленных бумаг; иногда ему приходится разрезать ленточку вводимых в строй объектов и отведывать хлеб с солью.

Чудак-человек, не умеет он жить, всей душой наслаждаться персональным лимузином, государственной дачей и прочими пленительными благами. Мягкий и приветливый от природы, великолепный исполнитель, он вместе с тем несравненный организатор. Никто не замечает за его улыбкой признаков раздвоенности, никто не замечает, как атлет постепенно оплывает жирком. Как в физическом, так и в духовном смысле. Им довольны, к нему привыкли. Когда на субботнике Йонас не ограничивается посадкой березки, чтобы тут же укатить по неотложным делам, снимает пиджак и начинает ворочать сам, а затем углубляется в расчеты и в бестолково снующем муравейнике наводит разумный, целенаправленный порядок, его порой осуждают за спиной в излишнем рвении и в желании выделиться. Никто не догадывается, что он не представляет себе работу без полной самоотдачи.

Также не обходится без некоторого замешательства, когда Йонас, торжественно приняв какой-нибудь завод, не довольствуется хлебом-солью либо отвлекающим бокалом шампанского, а возвращается вскоре на вновь введенный объект и спрашивает примерно следующее: «Как же вы справляетесь с насосами в этом чертовом четвертом корпусе?» Впрочем, руководители предприятия не удивляются его осведомленности, потому что в начале строительства Йонас Плоомпуу был здесь старшим прорабом. Никто не понимает руководящего работника, в студенческую пору походившего на Калевипоэга, а ныне всей своей комплекцией скорее смахивающего на бравого солдата Швейка, славу и гордость чешской земли, когда он, Йонас Плоомпуу, улучив момент, в полном одиночестве опирается о стену и обводит любовным взглядом недавно построенный завод.

Дома у него с виду тоже все в полном порядке. Его вообще-то прелестная и глубоко интеллектуальная жена увлечена творчеством нидерландских полифонистов, предшественников Баха. Она защитила кандидатскую диссертацию, но вовсе не намерена почивать на лаврах. Приятственно и то, что она не боготворит Йонаса, как некоторые жены своих мужей, и не побуждает его к новым достижениям. Снисходительно уступает она свекрови заботы по хозяйству, как должное принимает жалование мужа и корректно относится к немногим его друзьям. Разве вот когда ей приходится отправляться в неглиже в их общую спальню, по лицу ее пробегает тень недовольства и отвращения: так тяжело отрываться от табулатур, пленок с записями и наушников стереомагнитофона…

Как было сказано, она не вмешивается назойливо в мужние дела. По правде говоря, она точно не знает, чем он занимается — кажется, какой-то координацией в области строительства или чем-то подобным, вполне возможно, у него в некотором роде интересное, но, увы, далекое от музыки и недуховное поприще. Однако же, когда иной раз вечером мужа на всю Эстонию показывают по телевидению, она готова оторваться от своих пленок, мельком взглянуть на экран и сделать доброжелательное замечание по поводу его галстука.

Для Йонаса Плоомпуу единственным огорчительным моментом в семейной жизни является отсутствие детей. Еще не пришло время, считает жена. Муж вынужден соглашаться, он вообще человек покладистый, но разумеется, в душе зреет что-то самому ему не совсем понятное: вроде бы все проходит мимо, есть ли вообще какой-нибудь толк от его жизни и от него самого? Впрочем, внешне он себя не выдает: Везувий пребывает в покое, мягкий вечерний свет льется по склонам и пастух играет овцам на свирели…

Восточная пословица говорит о последней пушинке, ломающей хребет верблюда, диалектики пишут о скачкообразном изменении качества в результате постоянного нарастания количества.

А ведь в самом деле мелкие неприятности постепенно накапливаются. Они пустяковые и не бесспорные, обо всех не расскажешь, да и откуда мне все знать, но о некоторых стоит упомянуть.

По вполне понятной причине в доме чуть ли не постоянно включены магнитофоны. Все женщины говорят с подругами о своих мужьях, чему же тут удивляться, если что-то случайно, по небрежности зафиксируется на пленке.

Однажды Йонас и его друг (не слишком преуспевший химик Пент С., который утрачивал связь с химией, будучи забранным от своих колб и бюреток в министерство) играли в шахматы и потягивали из банок превосходное датское пивко. Один из них возьми да включи магнитофон. Просто так, ради музыкального фона. А вместо музыки на пленке разговор двух подруг, спутниц жизни обоих мужчин. Конечно, они, усмехнувшись, начинают слушать. Сначала Йонас торжествует, потому что Стелла упрекает Пента в отсутствии подлинных прогрессивных национальных чувств (даму, изучающую нидерландских полифонистов, эта тема оставляет вполне равнодушной) и в злоупотреблении алкоголем, а госпожа Плоомпуу говорит о своем Йонасе только хорошее. Но ее тон настораживает Пента.

— Как она о тебе говорит! — срывается у него с языка.

— Что ты имеешь в виду? — не понимает Йонас.

— Она сказала: «Да он у меня просто пупсик!»… Но ведь в таком тоне говорят о любимой моське! — Выпалив это, Пент и сам пугается. Кто его дернул так резко… Но жена Йонаса всегда была Пенту антипатична. После этого они доводят партию до конца, попивая пивко, но обычно стойкий и скрупулезный Йонас допускает ряд ошибок.

Еще как-то Пент, заглянув к Йонасу (они учились в одном классе и живут поблизости), оказывается свидетелем не совсем приятной сцены.

Соседке Плоомпуу нужно сбегать в магазин, и она просит госпожу Плоомпуу — у Пента язык не поворачивается называть ее как-нибудь иначе — присмотреть пока за ребенком. Маленький джентльмен еще не вырос из колясочки и, как вскоре выясняется, не слишком водоустойчив. Тут оба мужчины замечают, что жена Йонаса буквально физически не выносит карапуза. Раскрасневшийся, зашедшийся от крика младенец вызывает у нее страх и отвращение. Ну, Йонас сам берется его перепеленать, ему явно по душе маленький человечек. Но улыбка сходит с его лица, когда он бросает взгляд на неприкаянно замершую музыковедку.

На работе тоже копятся неприятности. Всё служебное время уходит на пустую беготню и всевозможные формальности; и вообще Йонас удивлен — чем выше поднимается он по служебной лестнице, тем меньше от него что-либо зависит. Сверху поступают циркуляры, требующие срочного исполнения, снизу приходят разные сигналы, а что собственно там происходит, Йонас четкого представления не имеет. Основное внимание приходится уделять тому, чтобы их система в очередной раз получила переходящее Красное знамя. Тут должно быть все в порядке или по крайней мере оставлять такое впечатление. При этом на некоторые вещи надобно закрывать глаза. Конечно, Йонас Плоомпуу, опытный руководящий работник, со всем справляется, но где-то внутри, несмотря на внешнее спокойствие, что-то бурлит, ищет выхода.

И как-то раз — все шло к тому! — чаша переполнилась. На очередном совещании, в котором Йонас обязан принять участие, хотя собравшиеся сами толком не знают, для чего, собственно, их пригласили, он не выдерживает. Тем более поползли слухи о новом продвижении Плоомпуу, в результате чего присутствующие буквально рассыпаются перед ним мелким бесом.

Но лесть ему претит. И когда один за другим несколько человек удаляются, вежливо объясняя, будто надо поспеть еще на одно совещание (по вопросам противопожарной безопасности, орнитоза голубей и черт знает кого еще), Йонас встает и спокойно говорит, что ему тоже надо идти. Куда? Он должен пойти… в кабак! Разумеется, в этом видят намек на необоснованный уход людей, и шутку Йонаса единодушно признают весьма остроумной…

Но Йонас в самом деле отправляется в кабак! Его нервы больше не выдерживают.

Alea jacta est!.. Жребий брошен. В его жизни начинается серия неожиданностей.

На людей, редко прикладывавшихся к рюмке, крепкие водные растворы спирта действуют очень сильно. И не составляет труда найти собеседника, готового за стопочку выслушать и одобрить мысли, высказанные в необычно резкой для Йонаса форме. Мысли в высшей степени критические и радикальные: «Таких нахлебников следует отправлять лес пилить или канавы копать! Тогда из нас, пожалуй, еще получатся настоящие мужчины!» Прямо так и режет раскрасневшийся Йонас Плоомпуу, и мы вынуждены констатировать, что в его заявлении есть нечто пророческое.

Мерзопакостный зеленый змий взял в полон благородного и не слишком опытного Йонаса Плоомпуу, и гулянка продолжается. Продолжается всю ночь в разных местах и финиширует в каком-то весьма сомнительном притоне, где несчастный Йонас просыпается на следующее утро в объятиях сострадательной женщины далеко не первой молодости. Можно считать, что Йонас первый раз нарушил супружескую верность, конечно, если какое-то нарушение вообще имело место.

Разумеется, его мучают угрызения совести. Разве в том лишь некоторое облегчение, что музыкальная спутница его жизни укатила в Грузию на симпозиум меломанов-полифонистов. Гораздо страшнее другое — таинственным образом затерялась папка с важными бумагами, даже чрезвычайно важными, как представляется ему теперь.

Надо отправляться на поиски. И Йонас, человек до сих пор кристальной честности, вынужден позвонить на работу и солгать, будто он занедужил. Да и ложь ли это?

Поиски папки начинаются с первого пристанища — того самого кабака. Сегодняшний день пролетает быстрее вчерашнего и заканчивается в том же самом притоне. Конечно, без папки.

Деньги на исходе. Йонасу кажется, что всё пропало. Стыдно сказать, но по части выпивки наш герой, которому до сих пор фортуна улыбалась, опыта не приобрел. Конечно, он знает о прогулах, приходилось подписывать фиксировавшие их документы, а вот сам себе никак не может втолковать, что ничего из ряда вон выходящего с ним не произошло, мир не рухнул.

Ноги приносят Йонаса домой. Он достает сберкнижку; ой, как трясутся руки — трудно заполнить расходный ордер! Прежде всего надо чуточку поправить головку… Наконец он отделывается от дружков и отправляется бродить по городу в мрачном одиночестве. Эх ты, венец творения, небось почувствовал на собственной шкуре — коли пришла беда, отворяй ворота! Все равно как с пчелами — когда раз тебя ужалили, жди второй, и третий, и десятый, потому что у пчелиного яда есть запах, привлекающий новых нападающих; а вот сопутствует ли попавшему в переплет человеку своеобразный запах, притягивающий новые несчастья? Кто знает.

Йонас оказывается в пригороде. Дорога ведет к мясокомбинату, где они с большим трудом ввели в срок новые мощности. Всего неделю назад Йонас передал директору комбината символический ключ на бархатной подушечке. И в теленовостях показали это событие. Оба деятеля — Йонас Плоомпуу и директор мясокомбината елейно улыбались друг другу. Фактически же дела обстояли скверно: объект завершен не полностью, масса недоделок, но от передачи последнего земного пристанища скотины зависела судьба переходящего знамени. Йонас взглянул в вечерних сумерках на новое строение, и сердце у него защемило. Он пошел вдоль глухого забора, ибо подобные изобильные мясом места с максимальной строгостью отгораживаются от прочего мира.

И тут вдруг… прямо под ноги Йонаса Плоомпуу шмякнулся большой сверток в плотной оберточной бумаге. Что это такое? Йонас наклонился и посмотрел. А что там, собственно, могло быть кроме мяса. Этакий оковалок килограммов на восемь-девять. Явно воровского происхождения.

Йонас Плоомпуу, честный человек, конечно, не мог пройти мимо — поднял сверток с земли и решительно направился туда, где, насколько он знал, находилась будка вахтера и проходная. Однако и нескольких шагов сделать не успел, как к нему бросились три человека, причем один в милицейской форме. Сверток тут же отобрали, а Йонаса не слишком ласково попросили следовать за ними.

— Наконец-то ворюг сцапали! Правильно мы Освальда подозревали, а это что за птичка? Ну ничего, сейчас выясним. Во всяком разе спиртным от него несет, как из бочки.

Йонаса препроводили в проходную и потребовали документы. Все его оправдания, мол, он понятия не имеет о свертке и его содержимом — только теперь видит, что там мясо, — пропустили мимо ушей.

— Хватит зубы заговаривать, — посоветовал тот, что постарше, назвавшийся сотрудником ОБХСС.

Йонас снисходительно предъявил удостоверение — пускай убедятся, что перед ними не кто-нибудь, а весьма ответственный работник.

— Смотри-ка! Большой начальник по бумагам судя, — радостно воскликнул второй. — Не мелкая пташка — настоящий коршун. Обычно важные шишки сами рук не марают, да чего на свете не бывает.

Они беззастенчиво осмотрели Йонаса с головы до пят и быстро решили, в чем дело — выпивка пришлась человеку по вкусу, а жалования уже не хватает …

— Я вам не пташка и не коршун. Правда, я сегодня выпил, скрывать не стану, но вообще-то вы должны шапку передо мной снять. Мы недавно построили здесь новый корпус. Я вручал от него ключ вашему директору…

— Надо было второй себе оставить! — ехидно подхватил человек в форме. — Вот и проясняется картина: строил корпус, знакомыми обзавелся, те не стесняясь запускают руку в государственный карман, и пошло-поехало. Хорошенькое дельце! Интересно, куда веревочка потянется.

— Тоже мне строители… — презрительно протянул пожилой мужчина. — Крыша течет, двери не закрываются, да и процедура приемки сомнение вызывает …

Составили протокол. Разумеется, Йонас Плоомпуу виновным себя не признал. На ночь его отпустили домой, а утром обязали явиться. Для проведения очной ставки между жуликами.

Только этого не хватало! Что же ему делать? И несчастный Йонас раздобывает еще одну бутылку.

Дальше — больше: следуют совсем уже неразумные шаги. Через час сбитого с толку Йонаса видят… на вокзале. Без чемодана, безо всяких вещей, хорошо хоть с деньгами. Нет у нас пути назад!

— Один билет, пожалуйста!

— Куда?

И недолго думая, Йонас Плоомпуу выпаливает — в Тбилиси!..

Почему в Грузию; он и после объяснить не мог — просто первое что взбрело на ум, а может быть потому, что жена туда укатила …

В дороге Йонас — совсем уже потерявший голову — то и дело взбадривает себя горячительным, чтобы не думать о бедах, свалившихся на него.

За окном мелькают стройные ели, раскидистые березы — впору зацепить за сук веревку… Но колеса отстукивают километры, лес уступает место степи, близятся Кавказские горы.

Это что за человек, небритый, грязный и обрюзгший, едва выйдя на перрон и заметив милиционера, безотчетно пустился бежать? На него уж в поезде нашло нечто вроде мании преследования — все на меня смотрят, все обо мне говорят! — в его состоянии, на взгляд медиков, явление вполне обычное. А у милиционера при виде бросившегося наутек бродяги срабатывает профессиональный рефлекс, и он догоняет нашего героя на путях между вагонами. Однако Йонас, не желая покориться судьбе, оказывает сопротивление, что, как известно, подпадает под статью уголовного кодекса и грозит немалым; сроком…

Надо же такому случиться, что на Кавказе в это самое время разыскивают мелкого преступника, тоже уроженца Прибалтики, правда, по имени Аэду Аер. Не разобравшись как следует, Йонаса принимают за Аера, а ему будто то и нужно. Он не отказывается…

Ну и типы собрались на этапе, следующем на те самые работы, о которых Йонас пророчески разглагольствовал при недавнем посещении кабака — лес валить да канавы копать!

Первые дни складываются трудно. Человек, привыкший сидеть за письменным столом, привлекает к себе повышенное внимание насмешливых солагерников. Не столько своей никчемностью, сколько усердием и пылом. Шкура он или просто дурак, не могут они понять.

(Извините, у нас кое-что выпало. Слишком быстро закружилась карусель. На привале в одном прелестном уголке, имеющем важное культурно-историческое значение — там зародилась оригинальная школа грузинских полифонистов, — Йонас выкидывает нечто совершенно неожиданное: пытается: сбежать, по крайней мере его поступок так выглядит со стороны. Причиной послужила внезапная встреча с эстонкой-музыковедом, которая в рамках симпозиума знакомится с чудесной природой Грузии. Конечно, женщина даже взглядом не удостаивает Ааду Аера. Тем не менее охваченный страхом беглец несколько минут высиживает в колючем кустарнике, а когда дают команду построиться, снова оказывается на своем месте.)

Итак, первые дни нелегкие. Далеко не все умеют ценить красоту и облагораживающее значение труда. Наш герой переносит насмешки со свойственным его натуре терпением, к чему за несколько недель окружающие успели настолько привыкнуть, что его работу записывают на счет другого (такой «порядок» ввели уголовники-верховоды, сами пальцем пошевелить не желающие), и того типа за хорошие показатели премируют посещением лавки, где можно купить курево, консервы и чай — именно чай, который здесь ценится превыше всего. Тут у псевдобродяги терпение лопается… К крайнему изумлению окружающих он в гневе набрасывается на грозного главаря. Это может показаться невероятным, но интеллигентный читатель наверняка знаком с трудом Лионеля Стронгфорда, вышедшем в начале века на эстонском языке, «Сила и красота тела — как их достичь» и легко припомнит, что физический труд на свежем воздухе дает особенно быстрые результаты именно при атлетическом телосложении. Что же теперь будет? Не затухнет ли его свеча после столь опрометчивого поступка? Нет! Главарь, с улыбкой взглянув на него, смахивает с носа капельку крови, сплевывает сквозь зубы и протягивает Ааду Аеру руку, примирительно буркнув из-под усов: «Во лбина!» или что-то вроде того…

Следует заметить, что наш герой превосходно чувствует себя на новой работе. Вольный воздух, нормальная нагрузка, сносное питание при хорошей работе и прежние заботы не гложут — благодаря всему этому он удивительно быстро становится другим человеком. Отпускает бороду, сбрасывает лишний жирок, совершенно преображается.

— Ах ты черт!.. — скажет он много позже химику Пенту С. — Как приятно вместо портфеля брать утром топор с лопатой и отправляться в горы, поросшие лесом. Никаких проблем. Птички поют, смолой пахнет. Нет слов!

Не надо забывать, что у нашего знакомого инженерное образование и опыт организации труда. Нельзя плошку держать под спудом. Когда десятник отдает бредовое распоряжение, полагая, будто вода в канаве сама потечет в гору, Ааду Аер, уважаемый уже человек, потихоньку отзывает его в сторону. Объясняются они долго и бурно, потом десятник замолкает и, выпучив глаза, смотрит на уцелевший по странной случайности предмет, который в последнее время служил разве в качестве сувенира. Это маленькая счетная линейка. Разумеется, в распоряжение вносят коррективы. Много лет спустя Йонас Плоомпуу признался, что судьба его явно оказалась в опасности: он снова мог угодить за письменный стол, но к счастью сия кара его миновала.

Пролетает шесть месяцев. Совершенно незаметно. Йонас-Ааду становится кем-то вроде старшего прораба. Ему идут зачеты и начальство благоволит, поскольку работа стала продвигаться много лучше, да и люди больше заколачивают. Ему предлагают место на воле. А почему бы не остаться? Матери он посылает денежные переводы, и она знает, что с сыном все в порядке. Единственное, о чем сын просит — никому ничего не рассказывать, даже жене. Особых угрызений совести Йонас не испытывает, ибо прошлое видится ему совсем в ином свете: он не без оснований считает, что хладострастная меломанка, собственно, едва ли замечает отсутствие мужа. А если и замечает, то исключительно из-за денег. Прежняя работа? Да его туда калачом не заманишь. И наверняка в высоком кресле уже кто-нибудь сидит. (Йонас еще не знает, как усиленно его искали и как долго держали для него место; не знает он и того, что в течение полугода значился во всесоюзном розыске…)

Ему полагается новый паспорт. Новый паспорт… на имя Ааду Аера! Может, он не принял бы его, только стоит ли возражать против столь распространенного на острове Сааремаа имени, когда заодно тебе даруется холостое состояние… А это существенно, поскольку в жизнь Йонаса вошла местная учительница, подлинная красавица Екатерина. Она крепко привязалась к немногословному северянину атлетического сложения. Увлечение следует признать взаимным. В комнате Екатерины постель с горкой подушек, служащих, на его взгляд, символом славянского матриархального уюта. Саму Екатерину природа щедро наделила нежностью — в отличие от ограниченно эрудированной историко-музыкальной госпожи Плоомпуу, — что открывает неведомые доселе горизонты..

Кстати, Екатерина очень любит детей. Когда Ааду в первый. раз переступает порог ее дома, то видит трех мальчишек, радостно поглощенных игрой. Один — смуглый и курчавый, с типично кавказскими чертами лица, второй, на год моложе, слегка смахивает на якута, третий — блондин с удивительно голубыми глазами, буквально чистокровный ариец. Наконец-то у Йонаса появились отцовские обязанности! А почему бы не попытаться сконструировать трехместный тандем, или триндем? И дети липнут к Йонасу. Теплым взглядом одаривает Екатерина свое семейство, вытирая глиняные миски… Да еще все свидетельствует о том, что вскоре может появиться на свет новый гражданин, теперь эстонских кровей…

Однако столь идиллической картинкой приключения Ааду Аера закончить нельзя: телеграмма извещает, что серьезно заболела мать. Насколько серьезно, решить трудно. Ясно лишь, что у пожилой женщины ничего не осталось в жизни, разве семь раз на дню смахивать пыль в комнате. С невесткой общего языка не находит, близких людей нет, вполне может зачахнуть хотя бы от тоски по сыну.

Добросердечная Екатерина, широкая русская душа, считает, что надо непременно поехать в Прибалтику, как же иначе! И они отправляются в полном составе, квинтетом.

Случаются в жизни неожиданности: трое в некотором роде внуков заодно с четвертым на подходе доставляют старой даме большую радость, нравится ей милая, кроткая, любящая детей иноверка (правда, не станем утверждать, будто с первого же взгляда), и старушка, у которой теперь хлопот полон рот и хлопцев полный дом, образно говоря, выздоравливает от испуга.

Появление Йонаса поражает, понятно, не самым приятным образом, прежнюю спутницу его жизни, которую общие интересы успели связать с симпатичным пожилым профессором, специализирующимся на ранних полифонистах Франции. Само собой, ничто не препятствует разводу, если не считать мужнего паспорта, о котором тот не распространяется. Однако с разводом и свадьбой приходится погодить, поскольку Екатерина решает произвести на свет еще одного светловолосого младенца. Событие свершается в таллиннском родильном доме.

Приходится на какое-то время задержаться на месте, хотя сперва надеялись побыстрей вернуться вместе с матерью, конечно, если здоровье ей позволит. Между тем на небосводе собираются мрачные тучи: Йонас встречает на улице своего коллегу и узнает, что начатая им на прежнем посту работа высоко оценена и удостоилась престижной республиканской премии. Дескать, его хоть сейчас готовы восстановить в должности. Конечно, он попал в неприятную историю, даже отбыл за кого-то наказание, но теперь все позади, он ведь давно зарекомендовал себя как нельзя лучше — над ним нависает угроза вновь очутиться за ненавистным столом. Когда наш физически окрепший герой представил себе этот заваленный бумагами стол, всплыли тягостные воспоминания и его чуть кондратий не хватил. Он порядком струхнул — вдруг не сможет отказаться, если министр лично попросит его, человека по натуре мягкого и добросовестного.

Итак, вскоре мы видим Ааду Аера, оставшегося твердым в своем решении, на вокзале, где он покупает три взрослых и четыре детских билета! Ясно, на какой поезд…

Доктор Моориц, здесь перед излагающим эту чуть ли не детективную историю открывается заманчивая возможность приукрасить действительность: кто бы вздумал возражать, если бы мы сказали, будто соприкосновение с реальной жизнью и с людьми иного круга настолько закалили Йонаса Плоомпуу, то есть Ааду Аера, что он смело сел в свое кресло. Он наверняка смахнул бы со стола пустопорожние, макулатурные бумаги и с удвоенной силой взялся за дело, теперь уже на новой основе. Да, такой вариант вполне вероятен и все же наш Йонас предпочел Грузию, страну, где он стал другим человеком…

Выходит, совсем ассимилировался? Нет. Ничего подобного. Своих детей он устроил в школу-интернат на эстонской земле, чтобы они стали настоящими эстонцами. Сам каждый год проводил достаточно продолжительный отпуск в дубравах наших отцов и дедов… И по выходе на пенсию обещал вернуться сюда.

Вот, пожалуй, и все. Нашу наинатуральнейшую быль, хотя и смахивающую на притчу, можно было бы поведать много подробнее, гораздо интереснее, не в сжатом, конспективно-телеграфном стиле, но… просто недосуг. В конце-то концов в ваш приют приходят, чтобы писать о себе самом, а не о других. Предоставьте же Пенту такую привилегию. А он в качестве компенсации, чтобы сухая корка не драла горло, берет на себя смелость закончить главу белым стихом в подражание Якобу.

МОРАЛИТЕ

Как-то в теплый летний вечер

Пент со старым своим другом

за бутылочкой «Гурджани»,

не за датским пивом в банках,

мирно время коротали.

— Почему же, — Пент промолвил, —

все еще ты Ааду Аер?

Ты теперь спокойно мог бы

в прежнем выступать обличье…

Йонас криво усмехнулся:

— Раньше, — отвечал он живо,

взгляд на Пента устремивши, —

в каждой бочке был затычкой,

всякий, кто стоял повыше,

помыкал мной, как захочет.

А теперь казак я вольный,

сам собой распоряжаюсь. —

Замолчал и светлым взором

проследил за кроткой жинкой,

подливавшей им напитки.

Капелька вина повисла

у него на бородище.

Он смахнул ее и молвил:

— Ведь к тандему мне придется

Колесо шестое ставить…

«Почему же это мясо,

чтоб его побрали черти,

на меня не загремело?!» —

некто про себя подумал,

горестно главой поникнув…

ВМЕСТО ФИНАЛА

Они снова сидели в кабинете доктора Моорица. По всей вероятности, в последний раз. Все выглядело несколько торжественнее обычного: шахматные фигуры куда-то убраны, темные шторы наполовину задернуты. И на самом докторе темный костюм и галстук. Вероятно, по чистой случайности, а может быть, из-за Пента. Приятно ведь думать о собственной значимости. Даже кофейные чашечки оказались из одного сервиза, не как раньше, и серебряная ложка в сахарнице!

Впрочем, стоит ли упоминать о мелких деталях, когда сам Пент был охвачен ожиданием чего-то важного. В каком-то смысле «Тайная вечеря», разве что за скромным столом, где лишь кофе и сигареты.

— Ваше время, химик Пент, на исходе, — начал Карл Моориц. — Судя по всему, вы заметно окрепли, витамины и успокоительное помогли. Надо полагать, сон тоже наладился?

Пент кивнул. С бессонницей он совладал на вторую или третью ночь.

— В понедельник я приведу в порядок ваши бумаги, хотя почти не сомневаюсь в том, что вы в них не нуждаетесь… Но об этом после. — Карл Моориц усмехнулся по своему обыкновению и продолжал: — Вы здесь славно поднаторели. Интересно, какой бы вы поставили себе диагноз? Я предлагаю не мудрствуя лукаво невротическое состояние. Вероятно, вы предпочли бы нечто коническое или сферическое, но к сожалению, наша наука так далеко еще не зашла.

— Значит, как бы я сам себя диагностировал? Это бы вас повеселило?

— В какой-то степени. — И уже более серьезно доктор добавил, что испытывает чисто профессиональный интерес.

— Стало быть, в зависимости от моего диагностирования вы уточните собственный диагноз, продолжая меня наблюдать. Так следует понимать? — не без хитрости допытывался Пент.

— Вы хотели бы знать, продвинусь ли я вперед в зависимости от того, как вы реагируете на новое?.. Эх вы, устремленный в бесконечность… Наше время не бесконечно, у нас всего несколько часов, так как после отбоя вам надлежит спать. У меня-то вся ночь впереди, но я едва ли захочу посвятить ее вашей исключительной личности. Так что хватит разводить турусы на колесах и приступим к делу… Есть такая хороводная песня: «да, да, да, покажи-ка мне, чему ж ты научился». (Не попахивает ли от него алкоголем?) Итак, к делу.

— Насколько я понимаю, амнезия вас не устраивает…

— Существуют генерализованные расстройства памяти, встречается также амнезия, базирующаяся на истерии — почти всегда у женщин. Вы не подпадаете ни под ту ни под другую. Разве что ввести синдром Пента?..

— Вам не идет цинизм, доктор Моориц, — заметил Пент и добавил, что всегда считал своего лечащего врача серьезным человеком. А цинизм — ничто иное как духовная распущенность.

— Видите ли, Пент (его последнее замечание доктор явно пропустил мимо ушей), амнетики плохо ориентируются во времени и пространстве, путаются в лицах и так далее. У вас вполне мог быть провал памяти на вокзале, но он быстро прошел. Ваши мемуары или хроники свидетельствуют о превосходной памяти. Правда, вы изложили их с учетом упомянутого мною закона Джексона, однако… а-а, да что тут говорить! Мне следовало бы показать вам настоящего больного амнезией, — махнул рукой доктор. — И совсем уже невероятно, будто человек вспоминает свое имя без фамилии. Ведь только вместе они образуют, деликатно говоря, тот самый семантический знак, который определяет индивида. Допускаете ли вы, что кто-нибудь может вспомнить лишь половину буквы А?.. Вашу фамилию, которую вы сами хорошо знаете, я вскоре вам назову.

Пент объявил, что с замиранием сердца ждет этого момента и, конечно, доктор правильно поступает, не выпаливая фамилию сразу, тем самым усиливая драматический накал их сегодняшнего, последнего свидания; между прочим, нет нужды усиливать накал, поскольку он, Пент, и без того находится в крайнем напряжении, вызванном многозначительностью ситуации, а также темными шторами на окнах и широким импозантным галстуком доктора. (Он ждал вспышки гнева, или хотя бы легкого неудовольствия, однако Карл Моориц пребывал в изначальном лукавом спокойствии.) Если амнезия не подходит, продолжал Пент, то, наверное, следует предложить симуляцию. Но чего ради ему симулировать? Чего ради?

— Невротическое состояние, — кратко резюмировал доктор.

— По всей вероятности, вы подобрали удобный колер на все случаи жизни…

— Термин действительно емкий, — по-прежнему немногословно подтвердил Карл Моориц.

— Но ведь симуляция тоже, кажется, емкое понятие, — размышлял Пент. — Кто из нас не симулировал. Я прикидывался примерным супругом и отличным инженером, стойким борцом за идею. Кстати, мне кажется, в этом доме симулируют меньше, чем за его стенами. Я спрашивал самого себя, правда, риторики ради, сумасшедший ли это вообще-то дом…

— И еще пущей риторики ради вы наверняка добавите, что в окружающем мире все посходили с ума. Нам довольно часто приходится слышать подобные высказывания.

Жаль, сказал Пент, если его признание, сделанное от чистого сердца, не оригинально, но он ничего не может поделать. Ему и впрямь так кажется. В нашем, как бы сказать, цивильном мире все симулируют честность; разве тот же химик Пент выложил бы с трибуны все, что он на самом деле думает? Далеко не всегда. А здесь разрешено, даже необходимо высказываться с полной откровенностью. Здесь у него, химика Пента С., который вскоре снова станет счастливым обладателем своей фамилии, возникает некое чувство исповедальни. И вообще у него такое впечатление, что всем нам, живущим в этом безумном столетии в громадных пчелиных ульях из камня, кстати, живущим весьма одиноко, требуется нечто вроде исповедальни. Это не обязательно означает, будто нам необходим религиозный взгляд на мир, нет, но сдается, что некоторые люди религиозны не по своему миропониманию, а по своей природе. Это разные вещи.

Пент совсем уж было закусил удила.

— Не уклоняемся ли мы от темы? — прервал поток его красноречия доктор.

— Ладно. Вернемся к симуляции. Помнится, вы говорили о дешевой, утилитарной симуляции, имеющей юридическую подоплеку в виде невменяемости. Но симуляция ради самого себя… Что это такое? Искусство ради искусства? И позвольте узнать, есть ли существенная разница между двумя пациентами, из которых один воображает, будто он Казанова или Ботвинник, а другой что он… почти никто. Ведь амнезия означает отказ от прошлого и от самого себя. Один хочет возвести себя в степень, другой низвести до нуля. Да, на первый взгляд разница огромная, но все же не принципиальная… Тем не менее Лжеботвинника вы зачисляете в шизофреники, а химика Пента в невротики. Почему мне не быть хотя бы шизофреником в стертой форме? Изредка накатит и отойдет.

— Нет оснований, — судя по тону, доктор еле сдерживался. — Ни один шизофреник не рассуждает так, как вы. В этом и заключается разница. И вы, мой дорогой, сами знаете, что вы не шизофреник.

Пент закурил сигарету и пустил колечко дыма под потолок.

— Допустим, что знаю…

— Несомненно знаете!

— Ну, предположим тогда неустойчивую психопатию. Мы поставили такой диагноз Тоомасу Нипернаади. Ему нравилось вожжаться с девушками — славный человек, но дома усидеть никак не мог. А меня, дурака, тянет не к дамам, а в психоневрологическую больницу.

— Пожалуй, что-то тут есть. Но не в этом суть. Если вам нравится быть психопатической личностью, будьте ей на здоровье! — Доктор уже ершился. — Я прекрасно понимаю вашу мысль: вы тщитесь показать, будто в психиатрии не существует четких границ между различными заболеваниями, не так ли? Почему это вас веселит? Не отрицаю, кристальной ясности нет, краски слегка размытые. Но подумайте, так ли для нас важно, синевато-зеленый это цвет или зеленовато-синий? Гораздо важнее определить, что цвет не красный и не желтый. И основные понятия у нас довольно ясные… Ваш орел не делает разницы между пирамидой и призмой, потому что он высоко в небе. А ведь пирамида не призма — они разнятся хотя бы по массе. Если не ошибаюсь, масса пирамиды составляет треть массы призмы той же высоты…

Тут уж вода полилась на мельницу Пента. Он буквально засветился:

— Ого! Вот это здорово! Вопрос массы умопомрачения! Это стоило бы обсудить с Якобом… Воображаемая шизофреническая масса в сравнении с параноической! Я, право же, еще не дошел до того, что у мысли и духа может быть масса … Раз уж масса, то ее можно выразить в международной системе единиц…

— Черт бы вас побрал, химик! — воскликнул психиатр. Наконец-то в его глазах вспыхнуло красивое злое пламя, можно даже сказать «полыхнуло». Пент снова вынужден был сдержаться: однажды ведь, когда доктор рассердился, у него возникло желание подколоть того еще сильнее. Теперь Пенту захотелось сказать в привычной мягкой и кроткой манере, выводящей Моорица из себя, — до чего же, мол, жаль, ведь доктор мог бы испробовать на нем свои гипнотические способности! Нет, не испробовать, а использовать! Под таким именно взглядом он, скромный инженер, дескать, чувствует себя как лягушка, наскочившая на змею. Но сегодня вспышка гнева Моорица превзошла все обычные пределы, и Пент счел за благо промолчать — тут уж нечего подначивать.

— Да, черт бы вас побрал! Кроме международной системы единиц имеется еще система Юлиуса Фурора, и его диагноз в отношении вас вполне определенный: «Этот человек — самодовольное дерьмо, разыгрывающее интеллигента! А вообще он здоров как бык!» И по-моему, это самый лучший, самый точный диагноз, когда-либо поставленный доктором Фурором.

— И тут воцарилось долгое молчание, — пробормотал Пент, тем самым его нарушив.

— С вами — и вдруг молчание! Как же! Держи карман шире! — выпалил Карл Моориц. — Ваш подлинный недуг — эгоцентризм, неистовое самолюбование и в устной, и в письменной форме. — Он показал на стопку тетрадей. — Что там понаписано? Что это вообще такое? Поскольку вы любите иностранные слова, я скажу, что это душевный онанистическо-нарциссовый стриптиз!

Доктор полистал тетради.

— Сплошное превозношение собственного интеллекта — на каждой странице, на каждой строке. До чего же я интересный человек! До чего же потрясно я втюрился в деревенскую Кристину! Смотрите, какое таинственно-греховное зернышко мазохизма таится в моей душе! Придите же в изумление от моих сугубо утонченных, архииндивидуальных перверсий — настолько утонченных, что ни у кого другого таких быть не может! Да еще музыкальный садизм, вивисекция на Черни. Гром и молния!

Доктор вскочил на ноги, галстук вылетел из-под пиджака, длинными быстрыми шагами, как зверь в клетке, заходил он от двери к окну и обратно.

«Галстук на нем как птичье крыло…» — внезапно и абсолютно не к месту всплыли в памяти Пента слова из какой-то вздорной кабацкой песни. Однако и сам он тоже разволновался не хуже доктора, руки его дрожали, коленка под столом отбивала дробь.

— Вы кичливый маньяк! — воскликнул Карл Моориц. — Если бы я не видел так ясно жалких истоков вашего позерства, я бы дал волю рукам.

И этому можно было поверить, судя по состоянию доктора.

— Ну-ну… — пробормотал Пент С.

— Да, но я ведь вижу, и поэтому наряду с отвращением проникаюсь сочувствием.

— Ну-ну, — снова пробормотал Пент, на сей раз немного громче. При этом он успел заметить, что на рубашке доктора не хватает двух пуговок. Жена ведь у него не шьет… Уж не потому ли он нацепил галстук?

— У вас ностальгия по чудесному отрочеству, по франтоватой, изнеженной юности, когда вы с удовольствием играли роль вундеркинда, золотого яичка в гнездышке. Вы тоскуете по той поре, хотите вернуть все, чего не смогли удержать, что утекло как вода между пальцев. Но поскольку — как ни удивительно! — вы пока еще стесняетесь причитать, то задаете работу серому веществу мозга, дабы оно утешало вас в вашей беде. Доказываете, что в мире все относительно, нет плохого и хорошего, нет движения вперед и назад, а все мы кружим по полоске Мёбиуса то ли с одной стороной, то ли с одной поверхностью — точно не помню — ну да, по неориентированной полоске, смахивающей на свернувшуюся липкую бумагу для мух…

Как же сверкали глаза у доктора!

— Знаю, заглянул в энциклопедию, прочитал о пресловутом листе Мёбиуса, столь вам милом, и обнаружил, что символики предостаточно. Эта перекрученная штука не символизирует ничего иного кроме вашей собственной жизни, химик Пент. Вы думали об этом?

Доктор сел, сделал глоток кофе и Пенту налил, но с таким ожесточением, что половина выплеснулась на блюдечко.

— И вообще эта проективная геометрия… Конечно, если пирамиду Хеопса можно уместить на носовом платке, чем же тогда плоха ваша жизнь? На носовом платке, столь же замусоленном как ваш жизненный путь…

— Ну знаете! Сквернословить вам не пристало! — воскликнул Пент.

— Ох, как мило! Вы оказывается и рассердиться слегка можете. Мне это нравится. Не предполагал… Ладно, оставим эпитеты. Этот чертов платок, при взгляде снизу, из позиции крота, вполне может быть представлен как основание пирамиды. Какое утешение! В таком относительном мире, конечно, ваша судьба не столь уж трагична… Тумана напускаете! Дурацкого тумана! Разорвите свою проклятую ленту и станьте опять человеком!

— Если вы хотите знать, если вы не сочтете за труд подумать, то мой лист Мёбиуса вообще не такой уж утешительный образ! (Доктор Моориц поднял брови. Голос Пента опять задрожал.) Мудрые мужи говорили, что нельзя дважды войти в ту же самую реку — она все время меняется. Если я сделаю круг по нашему земному шару и вернусь на берег той же реки, то буду считать, что я тоже изменился — все-таки кругосветное путешествие. И такая игра существует…

— Мхм… А если река и вы сами настолько изменились, — улыбнулся доктор Моориц. Он улыбнулся хитро. Ой, как хитро! — Да, настолько изменились, что вы стали намного ближе друг другу, чем когда-либо раньше. Некая идентичность, что ли, возникла…

— Вы порочны больше, чем я полагал, это же философский сарказм! — взорвался Пент. — Примите мои поздравления! — Тут Пент разволновался еще больше. — Между прочим, муха должна сделать два круга по моему листу… чтобы прийти к начальной точке… в первый раз она окажется под ней вверх ногами… — попытался он объяснить, подыскивая слова.

Но его тут же отрезвили:

— … что сути дела не меняет.

Доктор Моориц произнес это вполне спокойно. Он предложил Пенту сигарету и помог ее зажечь. Сам Пент сейчас, пожалуй, не смог бы прикурить.

— Хорошо, что вы еще способны волноваться. Мне следовало бы злить вас больше, даже тряхануть электротоком, раскаленной железякой на средневековый манер выгнать вас из глухой берлоги… Грязен этот ваш черный ящик внутри. И печален. Печален, конечно, тоже… Какая-то тайная тоска все еще сидит в вас. Полулетаргическая. И порой вы думаете о своем старом друге Аере, или Плоомпуу, который был жалким чиновником, но, к счастью, стал наконец мужчиной. И вот ноги несут вас на вокзал. Вам хочется задать стрекача. Ото всех. Прежде всего, разумеется, от самого себя… Только кишка тонка, решительности не хватает. И на вокзале, когда вы притулились на скамейке, слабая нервная система и впрямь дала осечку: раскачались на качелях и полетели вниз головой. Провал памяти! Вполне возможно, потому что в мозгу, доведенном до крайнего предела, срабатывает защитный рефлекс — он отбрасывает, забывает напрочь то, чего никак не может перенести. По крайней мере пытается отринуть, и порой это получается. Просто ваш мозг отверг своего носителя. И вся недолга! В таком состоянии вас вполне могли обобрать, настоящий амнетик ничегошеньки не соображает. Хотя, — доктор стряхнул упавший на галстук пепел, — при вашем темпераменте я предположил бы, что вы, предваряя ситуацию, все же поставили свой чемодан в багажный ящик и запомнили номер на дверце. Что вы скажете?

— Ничего не скажу! — Химик Пент был белее мела и это свидетельствовало о том, что он разгневался до предела. — Подбирайте отмычки к собственной жене! Карл Моориц вздрогнул, и Пент понял, что переборщил.

— Прошу прощения! Удар ниже пояса… — промолвил он тихо.

Тут и вправду воцарилась тишина.

— Я тоже прошу прощения, — наконец глухо вымолвил Карл Моориц. — Может быть, я в самом деле преступил пределы… Но знаете, что я вам посоветую? — Доктор собрался с мыслями. — И от самого чистого сердца. Если хотите, я позвоню на Балтийский вокзал и закажу билет. Сдается мне, вам и впрямь следует уехать. Куда-нибудь удрать и начать все сначала.

— Спасибо! Но я и сам справлюсь. Вполне возможно, я так и сделаю. Во всяком случае, место работы поменяю обязательно.

— Проявите, ради бога, силу воли.

— Неужели мои тетради так уж вас рассердили? — спросил Пент С. — Что в них особенного? Неужели они так амбициозны? Мне кажется, в подсознании людей, в воспоминаниях. их детства и в первых сексуальных переживаниях тоже не все ясно, не все кристально чисто… Правда, я мало читал Фрейда, но… — Он замолчал.

— Теперь я не отношусь к поклонникам Фрейда, хотя полностью с вами согласен в том, что у всех нас — ну, скажем, у большинства — странный осадок в глубине души. Это во-первых. Во-вторых, что касается ваших так называемых мемуаров, они действительно невероятно амбициозные, в высшей степени эгоцентричные, претендующие на исключительное положение, бесстыдно самоуверенные. Но это не самое скверное. Я ведь сам рекомендовал вам принять, образно выражаясь, слабительное и вывернуть душу наизнанку. Полагаю, это пошло на пользу. Ведь застоявшаяся вода начинает гнить в болоте. Больше всего меня тревожит, что вы позволяете себе, очевидно хронически, предаваться подобным самокопаниям, потому что все эти мысли несомненно родились не здесь и не за две недели — вы записали то, что давно вынашивали. И сделали это с какой-то удивительно бесцеремонной радостью. Пожалуй, вы могли бы позволить себе патологические развлечения, будь вы помещиком прошлого века, но загонять душевные порывы внутрь в наше время, в нашу эпоху — я бы назвал это дезертирством…

— Надо полагать, теперь последует сентенция о гражданских обязанностях? — апатично спросил Пент.

— Обязательно последует. Я прекрасно понимаю, что сентенции звучат избито: высокие слова вообще сильно девальвировали. Поэтому не стану говорить о государстве, о домнах, тракторах и жилищном строительстве, очевидно, вы знаете это лучше меня. Я буду краток.

Каждая мать внушает ребенку, что такое «мнака» и что такое «бяка» — очень хочется напомнить вам эти элементарные истины, потому что вы себя страшным образом перегрузили и совершенно в них запутались. — Доктор сделал глоток кофе и продолжал: — Взгляните хотя бы на наших санитаров! Нравится ли им ходить за тяжелобольными, кормить, поить и подносить утки? А им порой приходится бегом пускаться с уткой, потому что иной больной минуты потерпеть не желает. Санитары делают свое дело. Некоторые, как например сестра Марта, стараются изо всех сил. А вы муравьишка, воззрившийся на собственный пуп… Пардон, я не уверен, есть ли у муравья пупок… — Тут можно было усмехнуться, напряжение, по всей вероятности, спадало; во всяком случае, доктор и пациент пытались понять друг друга.

— Я тоже делаю свое дело, — сказал в свою защиту Пент.

— Несомненно, общество просуществует и без помощи химика Пента, если ему вообще суждено… А химик Пент окончательно рехнется, разглядывая собственный пупок, так-то вот.

— Я тоже делаю свое дело, — повторил Пент.

Карл Моориц вздохнул.

— Конечно. Что-то вы делаете… Дня через два вы вернетесь в свою мыловарню, благоухающую прогорклым салом и, разумеется, вашими трупными аминами… Что вы зенки вылупили? Само собой, я там побывал! Такова моя обязанность. И что же я увидел? — Он выдержал продолжительную паузу и продолжал без всякой жалости: — Поржавевшие, засиженные мухами аналитические весы. Бог знает, сколько лет ими не пользовались. И если решитесь воспользоваться, взвесьте мушиные трупики — их полно на чашечках. А какие реактивы у нашего химика? Разве баночек пять насчитаешь. Я заметил лакмус, соляную кислоту и мыльный камень… Я не утверждаю, что мыловарение хуже других занятий, но подумайте сами, как вы опустились в своем захолустном поселке! Конечно, формально вы работаете, вы даже представляете нашу техническую интеллигенцию. Но что это за работа? Ведь вы не тянете в четверть, да что там в четверть — в одну десятую своей силы, дорогой Пент Саксакульм… Ну что вы изображаете крайнее изумление. Это ваша фамилия, кстати, тоже какая-то незадачливая, нет, нет, я вовсе не хочу обидеть вашего дедушку или отца… Да вы прекрасно знаете свою фамилию, и когда сюда пришли, знали. Только предпочли инкогнито. Почему? Право, это глупо, потому что мы все равно бы ее установили.

— Значит, вы туда съездили… — Пент вытащил из пачки доктора сигарету, но забыл прикурить и нервно вертел ее в руках. — Саксакульм … Пент Саксакульм… А ведь действительно. Но с чего вы взяли, будто я знал свою фамилию, когда явился сюда? Когда я явился, честное слово (он и в самом деле казался искренним), я ничего не знал… Докажите! — И Пент гневно, даже воинственно забросил ногу на ногу.

— С превеликим удовольствием.

Карл Моориц достал ключ, открыл ящик письменного стола и, уловив на себе удивленный взгляд Пента — теперь можно сказать Пента Саксакульма, — пояснил:

— Н-да, ящики приходится запирать. Разные попадаются пациенты. Немало таких, что посмелее вас.

Доктор протянул Пенту какой-то листок, как будто знакомый.

— Что это? — подозрительно взглянул Пент. Он даже дотронуться до бумаги не решался.

— Запись нашего первого разговора. Я ее сделал, когда вас расспрашивал. Вы рассказывали о своем пробуждении на вокзале и о событиях двух-трех последующих дней. Графы с вашей фамилией, именем, годом рождения и прочими данными, как вы хорошо знаете и сейчас видеть можете, остались пустыми… Наша беседа уместилась на двух листочках. А теперь взгляните на второй листок! Нет смысла читать всю запись. Взгляните, взгляните! Бумага не кусается!

— Выражение у вас, как у кота, который предвкушает… — пробормотал Пент и тут же осекся: внизу страницы он увидел свою милую, несколько форсистую подпись. Собственно, она была какой угодно, только не форсистой — по всей вероятности, рука сильно дрожала, но в конце листа и впрямь стояла подпись «Пент Саксакульм». Несомненно сделанная его рукой. Таким образом он удостоверял своей подписью, что согласен с написанным.

— Я подсунул вам эти странички и к моему удивлению вы их завизировали. Завизировали совершенно машинально. Как видно, вам приходилось подписывать много бумаг.

Страничка дрожала в руке Пента. Вид у него был явно огорошенный.

— Я … Я этого в самом деле не знал!

— Вполне возможно, что в то время вы действительно не знали своего имени. Точнее — ваш мозг не знал. Рука делала это помимо сознания. Неврологи говорят, что действие совершалось «при помощи проводящих путей на уровне спинного мозга». Да, а дня через два связи нарушаются, спинной мозг уже не помощник.

Он взял из стопки тетрадей верхнюю и открыл в месте, отмеченном закладкой. Длинной кожаной полоской, из которой, сделав полоборота и склеив концы, можно получить… Карл Моориц показал Пенту внутреннюю сторону задней обложки, где находился уже целый столбец подписей, красивых и элегантных. Их было больше десятка, аккуратно расположенных одна под другой, выведенных каллиграфически и с явным удовольствием. На щеках Пента выступила краска.

— Нет-нет, ничего не говорите, не нужно. — Карл Моориц улыбнулся и добавил: — Вы тут хорошо подучились. Можете пополнить свой багаж еще одним иностранным словом: состояние, в котором вы наплодили эти подписи, называется персеверацией и означает стереотипное повторение человеком какого-либо действия. Конечно, вы можете сказать, что написали этот столбец также не отдавая себе отчета, но это уже свидетельствует о рассеянности. И ни о чем ином. К тому же в тот самый день вы очевидно изложили для меня встречу нового года в деревне, изложили выразительно и детально, так что ваше сознание было уже в полной норме.

— Но если вы в первый день все знали, чего же вы тогда… И почему вы мне не сказали?

— На этот вопрос вы и сами можете ответить. Если появляется такой странный человек, им следует заняться. У вас ведь было умопомрачение! И в мою задачу входило определить причины. Н-да… Полагаю, что причины — по крайней мере частично — мы теперь знаем.

Что тут было сказать. Пенту…

За окном занималось утро. Стрелки показывали четыре часа. Ведь июньские ночи скоротечны в Эстонии.

— Не пройтись ли нам по свежему воздуху? — спросил доктор Карл Моориц. — Не думаю, что вы сразу же заснете, и снотворное я не советовал бы вам принимать. Мне тоже спать не хочется. К тому же я сегодня на дежурстве. Погуляем немного возле дома.

Он встал и потянулся. Пент тоже встал. Передернул плечами, покрутил головой.

— Смотрю я — вы как-то по-другому выглядеть стали… Совсем как человек, который сбросил наконец с себя гнетущий груз. Да, вы вроде бы даже выросли… Возьмите свои тетрадки! Мне они больше не нужны. Просто замечательно, что они теперь есть у вас. Могли бы быть у каждого, — высказал он свое пожелание и добавил, что заглянет на минутку к дежурной сестре и присоединится к Пенту во дворе.

Они гуляли в предрассветной дымке. Легла роса, обещая прекрасный, ясный день. На востоке, точнее на северо-востоке, розовело небо. Гравий на дорожках парка поскрипывал под ногами, чего днем почти не слышно. Воздух был свежий, не застоявшийся, а будто бы миг назад возникший. То же самое касалось запаха цветов, днем приглушенного, флегматичного и пресного. Повсюду в природе ощущалась такая свежесть, что мысли уносились к сотворению мира по библейскому варианту. Верилось, что именно таким мог быть рай в то утро, когда Всевышний в принципе завершил свой созидательный труд и направился по травке, оставляя следы босых ног, к спящему Адаму, дабы сделать первую в пластической хирургии операцию. Представители точных наук не очень-то доверяют Библии, но и у них в ходу понятие in statu nascendi — в момент образования.

Однако свежесть и прохлада были не такими полными, как показалось в первый момент: вскоре в нос шибануло паленым — где-то, вероятно в порту, горела нефть. И вообще море источало запахи далеко не идиллические, напоминая о сюрреалисте Якобе и его храме Нептуна.

— Когда-то я ходил купаться в бухту Строма, — пришло на ум Пенту. — Помните, там еще был курзал, впоследствии сгоревший. Кажется, еще была оркестровая раковина.

— Теперь там купаться запрещено. Вполне обосновано. Из-за нефти. Во всяком случае, выйдя из моря, вы походили бы на негра. Да, чистых вод остается всё меньше. Чистого воздуха тоже. Загрязнение. Все скудеет.

— А кое-какие величины возрастают, — возразил Пент и сослался на увеличивающуюся потребность в койках хотя бы в здешней «духовной академии»…

Доктор кивнул — так оно и есть.

Они гуляли и как бы слегка стеснялись друг друга. Словно не знали, о чем говорить. И хотя это было не очень к месту, Пент решил снова вернуться к стилю своих заметок, потому что молчать или перебрасываться случайными фразами было еще хуже.

И он начал с понятия «осквернение духа». Загрязнение, или осквернение, атмосферы и вод — истины известные и даже заезженные, но об осквернении духа вроде особенно не говорится. А поговорить следует. Ведь одна из непременных предпосылок нашего здорового Духа заключена в том, чтобы его команды, данные Телу, шли на общую пользу. А нам сплошь да рядом приходится заполнять бессмысленные бумаги, составлять планы, которые нет надежды претворить в жизнь, мало того — от этих дурацких бумаг подчас зависит наш успех, наша карьера. И сколько интриг может породить бумажная карусель! Суета сует и всяческая суета. В отличие от садовника мы не всегда видим плоды своего труда и это травит душу. Если добавить постоянную угрозу ядерной войны, новые виды оружия, напряженность в мире, — всё это вместе травмирует нашу психику.

Пент совсем разошелся. А доктор молчал, вероятно, не находя причин для возражения. Где-то в городе шелестели по асфальту шины первого в это утро троллейбуса.

Да еще вся эта спешка! Пент сравнил наше поколение с людьми гонимыми амоком, которые бешено несутся куда-то, не отдавая себе отчета о цели или не считая ее существенной. Правда, тут Пент почувствовал себя неловко, потому что сегодня кое-кого уже упрекали в работе в одну десятую возможностей. Но он поспешно отбросил эту мысль. Новейшие компьютеры — третьего или уже четвертого поколения? — якобы делают миллион операций в секунду. Это же подлинное безумие! Подумаем об Андресе и Пеару[36], которые за всю свою жизнь едва ли сделали двадцать тысяч математических операций, если учесть поездки на ярмарки, выходы в кабак и ежегодные подсчеты урожая. Для таких операций машине потребуется несколько сотых секунды, время, которое даже в спорте не всегда фиксируется. А вообще мы в лучшем случае живем двадцать пять тысяч дней. К чему всё это?

И тут губы Пента растянулись в улыбке, он даже фыркнул. Не разумно ли было бы изобрести компьютер, который делал бы за нас не только интеллектуальную работу, но и сходил с ума?.. Вот было бы достойное изобретение! Хотя… хотя поприще доктора Моорица тогда, по всей вероятности, сократится.

Доктор высказался в том духе, что в таком случае он начнет лечить людей, которые изобретают эти компьютеры. Ответ, остроумие которого Пент с удовольствием отметил бы, но не решился. Приходят ли сюда лечиться ученые? — проявил он интерес. Попадаются и ученые, но больше все-таки творческих личностей, особенно артистов, да и писателей тоже. Композиторов почему-то меньше. Довольно часто приходится ставить диагноз — как и Пенту — невротическое состояние. Люди выжимают себя как лимон — да, именно сами выжимают! — потому что никто иной не может это сделать, сделать в такой степени. Подчас этому сопутствует алкоголизм. Хотя обычно он не причина, а следствие. Самая распространенная беда — общий стресс и истощение. В прежние годы весьма обычным был маниакальный психоз («рассерженные молодые люди отстаивают свои взгляды!» — хотел было вставить Пент, но почувствовал, что это не в струю, и промолчал), а теперь даже в литературе по большей части говорят о депрессивном состоянии. Депрессия занимает всё более важное место. И это в эпоху, когда жизненный уровень постоянно растет. Где же логика?

Карл Моориц посмотрел на Пента и вдруг добавил:

— Мне и в голову не приходило, что вы такой выпивоха, — он произнес это не столько с упреком, сколько с удивлением.

— Я? Сейчас я особенно… — стал заикаться Пент и смолк совсем.

— Сейчас и здесь, конечно! Но у себя дома… Я-то предполагал, будто у вас полно книг. Но… картина оказалась жалкой…

— Последние дни, нет, последние недели, — пробормотал Пент, — были ужасные. Я продал большую часть книг.

— И тем не менее у вас достало разума всё тщательно продумать. Коллеги по работе ведь считают, что вы отдыхаете и лечите свои нервы в Крыму… О вашей судьбе не тревожатся. Н-да. Конечно, нашему учреждению льстит, что вы сюда пожаловали… Но чем я мог быть вам полезен? Да и вообще — многим ли я могу помочь. Правда, лекарства стали эффективнее, появились новые методы лечения, но вообще я не могу особенно гордиться своей наукой — к сожалению, тут вы правы. Разумеется, неврология точная наука, а психиатрия весьма эмпирична и приблизительна. Сплошная говорильня. Вас это забавляет, а меня нисколько. Мы вовсе не виноваты, просто человек очень сложное существо. Он не компьютер… — Карл Моориц приостановился и добавил глухо: — Есть болезни, с которыми мы никак не сладим… Полагаю, вы понимаете, о ком речь.

Пент предпочел промолчать.

— Конечно, тетя Марта напустила вам туману, девяносто пять процентов чистой выдумки. Но пять процентов все-таки правда… А-а, лучше этого не касаться…

Они пошли дальше, и Пент с умилением — точнее с болезненным умилением и даже со страхом — посмотрел на свое временное пристанище. В лучах восходящего солнца оно выглядело таким безопасным. Даже жизнерадостным. Завтра он его покинет.

— Послушайте, — вдруг что-то вспомнилось ему. — Вы, кажется, упомянули давеча, будто с нашим Ботвинником что-то стряслось?

— Совершенно неожиданный и сильный шок. Вообще он такой тихий чудак с хитринкой, да вы и сами знаете, вы ведь играли с ним в лото… — усмехнулся Карл Моориц. — А сегодня за обедом он вспылил. Сам я не присутствовал, но он будто бы взревел, да, буквально взревел: «Я Сатурн, пожирающий своих детей!» Абсолютно непонятная история. Сейчас он в изоляторе.

— Сатурн, пожирающий своих детей… Кажется, у Гойи есть такая картина. А что же ему подали?

— Никакого мяса на столе не было; тут бы я хоть что-то понял. У них сегодня, то есть вчера, было необычное блюдо. Ради разнообразия доктор Фурор принес повару две корзины свежих сморчков. Якобы собрал где-то здесь. Фурор еще подчеркнул, чтобы на тот стол, где сидит наш псевдошахматист, дали самые большие порции…

— Грибы! Сморчки? — Пент остановился.

— Да. Что это с вами? Вы застыли будто каменное изваяние …

Однако изваяние обрело дар речи:

— Пойдемте! — Пент повернул налево и припустил чуть ли не бегом.

Печально выглядел сумеречный пятачок между деревьями, верхушки которых склонились над ним как плакальщицы над покойником. В воздухе все еще держался грибной дух, хотя самих грибов уже не было. Армию Лжеботвинника истребили. Чей-то нож с педантической точностью срезал гордые головки воинов в странных складчатых шлемах на равном расстоянии от земли. Отсечение голов — декапитация… Из асфальта торчали голые обрубленные шеи. А некоторых ратников грубые подошвы втоптали в землю.

— Что это такое? — спросил Карл Моориц.

И Пент рассказал о грибной армии, которая должна была уничтожить эскулапов и их учреждение, об армии, которую человек с симметричным лицом, вероятно, проведывал каждый день и даже тайком орошал соками своего тела.

О Земля, ты вечный странник,

ты даешь, берешь и топчешь!

Слава ж семени земному,

вам, поллюциям священным… —

всплыло в памяти Пента, и кажется, не совсем точно. Всё это было бы очень смешно, если бы не было столь грустно. И где-то далеко печально свистнул тепловоз — Пент и раньше его слышал.

— А ведь я в тот раз вроде бы заметил Юлиуса Фурора! — свирепо выпалил Пент. — Он мог красться следом, наверное, даже подслушал наш разговор. Если это так, если он не без умысла подсунул под нос Ботвинника солдатские головки, то… то…

Пент посмотрел на грибные ножки, потемневшие, поникшие и морщинистые, таким взглядом, что было совершенно ясно, как он собирался закончить фразу.

— Почему не без умысла?.. Хороший человек набрел на великолепное грибное место; наверняка он все это сделал по доброте душевной.

— Нет ничего хуже злодеяния, совершенного по недомыслию!

— Знаю, один человек уже писал об этом. В связи с некоей дамой, размахивавшей кинжалом.

Пент еще раз с грустью взглянул на поле брани. Посмотрел более внимательно и отвесил поклон. Нет, не всё еще потеряно. Тут и там сквозь асфальтовый панцирь пробивались новые бойцы. Воинство пострадало, но не истреблено.

— Очень это наивно, доктор, — вымолвил Пент, — и вы, конечно, рассмеетесь, но я бы очень вас просил дать Ботвиннику понять, что… — Он споткнулся, подыскивая слова.

— Но может быть, вы сами…

— Нет, — Пент трусливо покачал головой. — Мне кажется, он сочтет меня за предателя. Я ведь дал клятву… И вообще я не знаю, как обращаться с человеком в шоковом состоянии…

— Ладно, — легко согласился Карл Моориц. — В понедельник кончается ваш отпуск. Мне грустно думать о том, что вам предстоит вернуться в этот ваш поселок. Но очень хочется надеяться, что отныне ваша жизнь изменится. Иначе всё снова может повториться и муха — пусть даже несколько поумневшая — завершив свое странствие по вашему листу Мёбиуса, окажется в исходном пункте. На вокзале, в зале ожидания, где разопревшая мадонна проветривает ножки… — Доктор вдруг осекся и потупил глаза долу. — Не надо, не давайте обещаний! По крайней мере мне. Если уж хотите, лишь только себе!

— Доктор Моориц, благодарю вас за хорошее отношение. И признаюсь, я наплел вам все же больше, чем вы думаете… — Он вроде бы хотел сказать что-то еще, однако доктор прервал его:

— Не нужно! Оставим это. Покойной ночи … или с добрым утром!

Он повернулся и, не оглядываясь, пошел к главному корпусу.

Судя по выражению лица, Пента так и подмывало что-то крикнуть или догнать доктора.

Но он остался на месте.

Печально склонив голову.

Однако же постепенно на устах Пента Саксакульма появилось нечто вроде улыбки. Он чихнул. И раз и два и, может быть, три…

И принялся декламировать, теперь уже широко улыбаясь:

Славлю вас, сыны отечества!

Вы в работе горячи.

Вам теперь — и это твердо установлено —

не до лежебочества:

Цель ясна пред вашим взором и нету

в сердце горечи…

Пент маршевым шагом двинулся к своей дорогой комнатке, к своей интеллектуальной лаборатории — башне из слоновой кости. Надеемся, в последний раз.

15

Странный человек этот химик Саксакульм, мысленно честил доктор Моориц. Мы так славно поговорили, даже в лирику ударились, вместе взглянули на потешные грибы, и он вдруг задает стрекача… Я же обещал его выписать в понедельник, а он убегает в воскресенье. Если Фурор узнает, неприятностей не оберешься, а у него собачий нюх на такие вещи. И что это Пенту в голову взбрело?

За окном электрички плыл серый, скучный пейзаж. Накрапывало. Поезд останавливался не везде; начальники станций и дежурные на переездах с флажками в руках казались серьезными и суровыми.

Карл Моориц вспоминал свою первую поездку к Пенту, когда ему посоветовали заглянуть в станционное здание и узнать, не приходила ли от того весточка. Якобы у Саксакульма там «пассия», добавили с кривой усмешкой, временами он даже живет там.

И Моориц заглянул на вокзал. Начальника станции, как и следовало ожидать — женщину, он застал в служебной квартире, хотя это слишком громко сказано о убогой комнатушке, где над плитой тесно висели на веревке дешевые хлопчатобумажные чулки — один возле другого в ряд, как органные трубы. Точно такие же чулки, растянутые и провисающие, были на тонконогой железнодорожной служащей, сухопарой, патлатой женщине средних лет. Землистый цвет лица свидетельствовал о запущенной болезни печени и вкупе с запахом изо рта — о принадлежности женщины к числу почитательниц Бахуса. Никак не укладывалось в уме, что она кому-нибудь может приглянуться, разве предположить, что кто-то с ней на пару приглядывался, вернее прикладывался к чему-либо еще (порой именуемому органическим растворителем).

На вопрос о Пенте Саксакульме она ответила желчно, дескать, вовсе не нанималась караулить этого пропойцу, впору уследить за движением поездов; впрочем, Моорицу все-таки удалось узнать, что химик вроде бы бьет баклуши где-то на юге.

Одно лишь оставалось доктору — оставить женщину в покое.

Он вышел из пропахшей кислятиной комнаты на свежий воздух и подумал, что тот, кто скрывается в таком месте, в такой берлоге, вероятно и впрямь должен подсознательно мечтать об амнезии. Что больше всего встревожило доктора Моорица? По всей вероятности то, что женщина нисколько не стеснялась своего жилища. Противные трубочки-чулки, неприбранное ложе на диване — если она не находит в этом ничего постыдного, то явно дошла до ручки.

Бедный Саксакульм! Славно и тщеславно пишет он о своей; юности, а какую жизнь влачит сейчас… Карл Моориц представил себе, как мимо станции мчатся поезда — разумеется, без остановки, — устремляясь к большим, залитым огнями городам, и как химик просыпается от перестука колес, затихающего вдали, выходит едва одетый по малой нужде; вероятно, он провожает взглядом огни уносящихся поездов, направляет бледно-желтую струю алкоголика на куст сирени и сплевывает на листья сгусток слюны, отдающий желчью. Жалкая жизнь.

И еще очень жаль, что доктор Моориц не может помочь таким людям. Ну какой от него толк, если он собственной жене… Да что тут говорить!

…Наконец поезд подходит к месту назначения.

Перед станционными постройками прохаживается женщина в растянутых чулках. Большая красная фуражка на голове производит впечатление гротескное и печальное.

Кроме доктора из состава выходит еще один пассажир — старуха с огромной корзиной, из которой торчит любопытная гусиная головка.

Карл Моориц бочком проскальзывает в здание вокзала, радуясь тому, что начальник станции его не заметила. А может, ему стоило бы подойти к этой служительнице в красной шапке, нисколько, впрочем, не смахивающей на Красную Шапочку, и спросить, не показывался ли Пент Саксакульм. Вдруг он и сейчас еще здесь? Все же доктор предпочел прогорклую мыловарню. И направился к ней, решив по дороге заглянуть к Пенту домой.

Во дворе большой черный пес принялся истошно брехать на дипломированного медика, стал прыгать на цепи и рычать. Глаза его горели зеленой ненавистью. В собачьем монологе присутствовали пронзительные короткие гавканья, переходящие в длинные очереди, словно выстраиваясь во фразы. Карл Моориц внимательно слушал и пытался разобрать, в чем его корят. Может быть примерно в следующем:

— Гад! Где твой ошейник! Как от тебя пахнет! Тебе даже ногу на столб задрать неохота! Дуролом! Хозяина на тебя нет! А щенки у тебя есть? Гавкать ты не научился, слоняешься по белу свету, нацепив брюки… Вся шерсть вылезла! Рррр…

Сольная партия барбоса получила отклик — открылась дверь развалюхи, которую Карл Моориц однажды уже посетил, и на жалобно заскрипевшее крыльцо вышел рыхлый мужчина в мешковатых тренировочных штанах и майке, некогда, по-видимому, голубого цвета. Он был заросший и лохматый, и если утверждают, будто со временем собака начинает походить на своего хозяина (или наоборот — хозяин на собаку), то на сей раз так оно и было. Да и настроение хозяина не слишком отличалось от собачьего.

— Кого вам надо? — рявкнул он раскатистым басом.

— Пента Саксакульма, — несколько виновато ответил Карл Моориц. — Он должен жить здесь… — Что за человек? Вероятно, бывший собутыльник его пациента, некогда поклонника западных идеалов. Пент Саксакульм рассказывал о господах из Теннисного клуба в щегольских кремовых брюках, а заросший господин чесал ляжку прямо через дырку, по-видимому, образовавшуюся как раз на нужном месте…

— И живет, черт дери! Я Пент Саксакульм, и что из того?!

— Вы!? — Карл Моориц, опешив, замолчал. Чего нельзя сказать о псе, продолжавшим свой монолог.

— Так вы… вы, значит, ездили на юг?

— Было дело! И что из того?! — Опять «и что из того?!»

Карл Моориц только теперь заметил, как сильно загорел мужчина — да уж, под прибалтийским солнцем столь ровного, бронзового загара не приобретешь.

— Ну так чего вам надо? — Вид у мужчины был такой, что он вот-вот захлопнет за собой дверь да еще и на замок запрет.

— Может, пригласите в дом?.. Если вы и правда Пент Саксакульм (после подобного сомнения загар на лице мужчины еще чуточку потемнел), а вы, конечно, Пент Саксакульм, — поспешил выкрутиться доктор, — то двумя словами не обойдешься.

Мужчина что-то буркнул, почесался еще — через ту же самую дырку (кстати, в то же время и с тем же усердием начал чесаться большой пес), — но все же освободил дверной проем, почти целиком закрытый телом.

— Ну так входи…

Карл Моориц не заставил себя ждать.

В сумеречной комнате пахло как в гареме… Мы хотели сказать, что кто-то явно злоупотреблял здесь одеколоном. Когда глаза привыкли к темноте, доктор заметил на подоконнике пяток пустых флаконов из-под «Тройного»… И еще здесь, по-видимому, питали пристрастие к пиву, потому что, весь угол был заставлен порожней посудой.

— Тут, черт дери, какая-то путаница… Один идиот позвонил мне из сумасшедшего дома, представляете себе… Я подумал, кто-то шутки шутит, а выходит, меня разыскивали вовремя отпуска. Да вы еще вдобавок. Кто-то, очевидно, заварил кашу. Пива хочешь?

Карл Моориц решил принять это предложение.

После долгих поисков мужчина поставил на стол кружку с большой красной розой, но без ручки. К счастью, у доктора не было возможности убедиться в чистоте посудины, поскольку ее тут же наполнили пенящимся пивом. Даже пролили на клеенку, где тоже цвели большие красные розы. По-видимому, хозяин страдал розоманией. Между прочим, себе он даже стакана взять не удосужился, а жадно припал к горлышку, причем кадык заходил вверх-вниз с удивительно большим размахом: то исчезал в ложбинке на груди под вырезом, майки, то поднимался так высоко, что, надо полагать, попадал прямо в рот. Настоящий насос.

— И впрямь чушь какая-то. Конечно, если вы на самом деле… — Тут Карл Моориц тоже хватил пивка. — Видите-ли, это я звонил, когда вы бросили трубку на рычаг. И я вовсе не шучу, когда говорю, что я действительно врач и работаю в Таллиннской психоневрологической больнице.

— В дурдоме, — счел нужным уточнить мужчина.

— Пусть будет так. И у нас находился один пациент, утверждавший, будто он Пент Саксакульм.

— Черт дери! — Возглас прозвучал воинственно — Лжесаксакульму явно непоздоровилось бы, находись он здесь. — Значит, прикрывался моим честным именем!

Разумеется, Карл Моориц рассудил за благо не распространяться на тему его честного имени, тем более что имя вообще не что иное, как пустой семантический знак. Сказал лишь, что пациент утверждал, будто потерял паспорт и он по глупости своей поверил. То есть, конечно, не сразу, а выяснив прежде по нескольким каналам место работы химика, затем позвонил сюда, в мыловарню, да еще сам приехал удостовериться. И что же выяснилось? А то, что в поселке хорошо знают инженера Пента Саксакульма, только сам он находится в отпуске на юге. И доктор Моориц пришел к естественному заключению, что тот Саксакульм, то есть Лжесаксакульм, вернее, человек, который явился в больницу за помощью, просто хитрец: решил не говорить на службе, что почувствовал необходимость подлечить нервы. Хотя что же в этом постыдного? А он, видите ли, предпочел уйти в отпуск, сказал, что уезжает на юг, сам же обратился в Таллиннскую психоневрологическую больницу.

— В дурдом, — вновь сочли нужным уточнить.

«Понимает ли этот человек, о чем я говорю?» — подумал Карл Моориц. Кажется, все-таки понимает, хотя медленно и с трудом; впрочем, чему тут удивляться — у самого Моорица в глазах запестрело от всей этой истории.

Постепенно лицо мужчины озарилось улыбкой — вполне добросердечной и несколько ребяческой:

— Вот хитрый черт!.. Гляди, чего удумал, поросячье рыло! Да откуда он всё это взял? Меня и даже то, что я в отпуске…

— Понятия не имею, — признался доктор. — Но я почти уверен, что он учился вместе с вами в институте. В Таллиннском политехническом. Не знаю, на одном курсе или нет, но он тоже химик.

— Покажите его фото! — Желание совершенно естественное, однако фото… фото ведь нет. Конечно, надо было его сфотографировать, выговаривал себе Карл Моориц.

— Значит, нет фотки! — удивился Пент Саксакульм, в подлинности которого теперь уже не было сомнений. — Я-то думал, что в таких заведениях обязательно снимают на фотку. Выходит, обвели вас вокруг пальца! Глотнем пивка!

Пент откупорил вторую бутылку, к которой и приложился проверенным способом, прежде плеснув немного в кружку Карла Моорица.

— Ну а раз у вас фотки нет, чего вы от меня-то хотите? — заметил он вполне резонно. — Откуда мне знать, какой прохиндей скрывался под моим честным именем (опять это честное имя!). Безнадежное дело!

— Да уж, выходит, что так! — согласился Карл Моориц.

— И он от вас драпанул? Хотя чего тут спрашивать — конечно, драпанул… Ищи ветра в поле, — Пент Саксакульм неожиданно прибег к поэтическому иносказанию. — Он что-нибудь такое отмочил, раз вы его разыскивать кинулись. Я думаю, при помощи милиции наверняка найдете.

— Но он ничего такого не сделал, чем бы заинтересовалась милиция… Бюллетень у него не закрыт, вернее, печать не поставлена. И еще я хотел кое от чего предостеречь его и дать с собой снотворное.

Упоминание о снотворном произвело на Пента Саксакульма сильное впечатление:

— Вы бы, доктор, и мне могли его дать! У меня в последнее время совсем паршиво со сном. Если вы правда доктор, так поймете почему. — Он бросил взгляд на батарею флаконов из-под одеколона и добавил: — Этим я снотворное запивать не собираюсь — не такой я дурак, все-таки диплом химика имею. Один мой знакомый запил снотворное спиртным и протянул ноги. Но седуксен, эуноктин и что там еще — хорошие средства. В нашей аптеке их уже не достанешь… Да, на юге я был в полном ажуре, а когда вернулся, собрались друзья… Я правда хочу бросить это дело… Уж как-то раз чуть не откинул штиблеты… Так что… — Грузный, смахивающий на медведя мужчина комично выглядел в роли просителя.

— Теперь у нас есть на вас история болезни, — Карлу Моорицу попала вдруг смешинка в рот. — Может, и сами к нам на излечение пожалуете?

— Ни за какие коврижки! — неожиданно прозвучал решительный ответ. — Мужик должен сам себя преодолеть… А историю болезни порвите, потому что у меня права на мотоцикл и вообще… — На сей раз о честном имени не упомянули.

И Карл Моориц — сам себе слегка удивляясь — вытащил из внутреннего кармана бумажник, где были припасены для Пента (н-да, кто знает, как его настоящее имя…) две пачечки реланиума.

— Реланиум. Практически то же самое, что седуксен. Буду запивать только водой.

Он осторожно, как школьник принимающий подарок, взял из рук доктора лекарство, встал и даже изобразил нечто вроде поклона.

— Чертовски интересно узнать, кто же это поросячье рыло? — вслух подумал Пент Саксакульм.

— Мне тоже. Очень интересно… Ну да ладно, не здесь ведь это узнавать.

Карл Моориц собрался уходить. Очень у него пакостно было на душе.

— Но если выяснится, кто да что, сообщите мне! Я больше не буду бросать трубку, когда позвонят из сумасшедшего дома. Мы теперь старые знакомые! — рассмеялся он.

Конечно, Карл Моориц мог бы завести разговор о вреде зеленого змия, однако не очень-то ему хотелось выставлять себя на посмешище.

— Принимайте хотя бы витамины. И обязательно пейте минеральную воду!

Пес отнесся к неврологу гораздо снисходительнее. Пивом от него несло, что ли? Всего лишь разок тявкнул, что, вероятно, следовало понимать примерно так: заглядывайте еще как-нибудь! Все-таки старые знакомые…

Поезда доктору Моорицу оставалось ждать недолго, каких-нибудь четверть часа. Он не захотел быть объектом дружеского внимания зеленых навозных мух в зале ожидания и решил походить вокруг маленьких станционных построек, которые стали ему лучше знакомы, но оказаться в которых он больше никогда бы не хотел.

Итак, ты прохаживаешься здесь — эрудированный врачеватель душ, которого Пент, то есть Лжепент, полуиронически окрестил как-то инженером человеческих душ… Он был вправе назвать меня так с полной иронией. Выходит, дипломированного эскулапа облапошили как последнего недоумка; явившись в больницу, весь дрожа — такого и Лжепент не смог бы подделать — он сумел чертовски хитро и на первый взгляд совершенно машинально накарябать чью-то фамилию. Разумеется, для того, чтобы возбудить во мне особый интерес. И у меня-таки возник интерес к чудо-амнетику. Да еще какой!

А позже розыгрыш продолжали целым столбцом калиграфических автографов, тех самых, которые я назвал проявлением персеверации. И еще посоветовал запомнить это слово…

Как ни печально, мы вынуждены констатировать, что благовоспитанный невролог Карл Моориц несколько раз смачно сплюнул, довольно громко повторяя между плевками вышеприведенный психиатрический термин.

И тут его взгляд остановился на шустром мальчишке.

Да, на шустром мальчишке, при виде которого мысли доктора изменили направление. Босоногий шкет, может быть, в будущем весьма уважаемый гражданин, катил перед собой при помощи длинной проволоки кольцо, или обруч от бочки, в то же время с великим тщанием подражая звукам мчащегося автомобиля. Обруч гулко грохотал по камням, как видно потому, что кому-то взбрело в голову изменить его первоначальный вид — перегнуть на полвитка, так что… Нет, хватит! Sapienti sat![37]

* * *

Наподобие шкета, вскоре исчезнувшего со своим обручем в дорожной пыли, нас покидают все те, с кем мы познакомились в этой порядком затянувшейся истории.

Кое-кто уходит от нас трагически.

В конце чудесного, довольно жаркого июля в «Вечерке» появилось соболезнование семье Юлиуса Фурора в связи с гибелью супруга и отца. Похороны состоялись в тот же день на кладбище Пярнамяэ. Сестра Марта, снова готовая выплакать все глазах, вполголоса комментировала случившееся. Она считала, что в газете следовало напечатать о «героической гибели Юлиуса Фурора при исполнении служебных обязанностей». («Если бы вы видели его мужественные, решительные шаги, когда он устремился к краю крыши!») Священный пламень в очах Юлиуса Фурора, вероятно, полыхал так сильно, что его видели стоявшие внизу… Из перегруженного эпитетами монолога Марты все же можно было вышелушить зернышко печальной правды: Пилле Моориц каким-то образом забралась на крышу. Там она танцевала и пела в состоянии эйфории как «лебедушка, машущая крыльями перед дальним полетом». Она походила на Офелию. Решительный Юлиус Фурор бросился к ней, но оступился и… Площадка перед четырехэтажным зданием была заасфальтирована, к тому же на ней валялся железный хлам… Смерть наступила мгновенно. Пилле Моориц отправили в другое место. Все они — само собой разумеется, медицинские работники — торжественно обещали хранить молчание об этом происшествии…

— Как прекрасен, как мужествен покойник… — вздохнула Марта, показывая на открытый еще гроб. Наверное, так оно и было.

Полагаем, Пент Саксакульм, вернее Эн. Эл. на траурной церемонии не присутствовал, во всяком случае возле часовни его не видели; но если бы он там был, то со стыдом вспомнил бы кое-что из сказанного о Фуроре прежде. И ему было бы больно смотреть на пятерых светлоголовых детишек и па их очень тихую и беспомощную мать с несколько кукольным личиком, которая пыталась вымученно улыбнуться сквозь слезы. Право же, ничего похожего на полотно Дикса.

Доктор Моориц, конечно, пришел на кладбище. Можно представить себе, с каким чувством он смотрел на мать и детей, поскольку ведь он тоже косвенно виноват в случившемся.

Однако оставим кладбище, оставим вещи (совершенно нетипичные для современной больницы), которые мы все равно не в силах изменить. «Жизнь должна продолжаться!» — как сказал рыжеусый гражданский распорядитель похорон, смахивавший на лису, весьма красноречивый человек с хорошими актерскими задатками. Впрочем, во взгляде распорядителя едва ли были та посвященность, которую юный Эн. Эл. напрасно искал у его церковного коллеги.

Жизнь и впрямь продолжается, что, пожалуй, подтверждают сморчки в больничном парке, потому что вопреки всем невзгодам им удалось широко рассеять свои пылеобразные споры.

Что же еще? Ах да — сюрреалист Якоб. До нас дошло, что однажды вечером, ближе к ночи, он пребывал в растрепанных чувствах.

Ящик со световыми картинками — телевизор в храме Нептуна, которому вот-вот стукнет четверть века — заслуживал всяческого уважения; вполне возможно, в канун своего юбилея он даже принял повышенные обязательства. Что касается звука, претензий быть не могло — он вопил как зарезанный, но с изображением дело обстояло много хуже: правда, подчас возникала легкая синеватая рябь, унося мысли в соответствии с местоположением на морские просторы, однако кто бы ни появлялся на экране, все были на одно лицо, впрочем, порой смахивающее на человеческое… Так что Якоб и впрямь не знал, друг ли это его Леопольд или нет выступал в тот поздний час, призывая с трибуны всех химиков к новым достижениям. Кажется нет, ведь Леопольд значительно интеллигентней и, что еще важнее — человечнее. Но где же он тогда? Якоб слышал лишь, что тот унес ноги из «духовной академии». Куда? И встретятся ли они когда-нибудь? Сколько еще тем, предметов и вопросов ждало их обсуждения…

Якоб вздохнул.

Якоб вышел во двор подышать свежим воздухом.

Небо было чистое. Где-то, как обычно, гукнул одинокий печальный тепловоз. Якоб поднял разноцветные глаза в бесконечную небесную ширь.

Раздраженно посмотрел он

на Медведицу Большую,

что парит в безмолвье неба,

будто нас не замечая.

Храм Нептуна, сотворяя

энтропии и негэнтропии

важные процессы скопом,

Cбрасывал в залив открытый

мутноватую водичку

с духом не совсем приятным.

Якоб обошел вкруг дома,

обошел совсем как Атлас,

на плечах своих несущий

ношу страшную — весь мир наш,

мельтешащий и шумящий.

А затем он молвил смело,

кажется, себе под нос лишь.

— Склеил Мёбиус пространство

без конца и без начала.

Ну, а что о человеке

он, умнейший, мог сказать бы?

Я же, право, тут сникаю.

Вперил взор он в свод небесный,

Словно манны ожидая…

Но ничто во всем пространстве

универсума большого,

хоть в запасе было время,

не откликнулось, молчало,

точно в рот воды набравши.

Тут наш Якоб звездам гордо

показал язык, подумав:

оставайтесь над двором вы,

путь свой зряшный совершая,

я ж пойду к себе в каморку,

выпью чаю с бутербродом.

Что и сделал с чистым сердцем.

Примечания

1

Быстро (нем.).

2

Чистый шелк (англ.), причем те же слова по-эстонски означают «грызи, салака».

3

Рефрен из «Бойни номер пять» Курта Воннегута.

4

Моя вина (лат.).

5

То же, что анальное отверстие

6

Евангелие от Иоанна: 14—2.

7

«Школа беглости» (нем.).

8

Приспособление для копирования планов чертежей и т. п. в измененном масштабе.

9

Названия музыкальных пьес: «Разбитое сердце», «Мечта», «У камина».

10

Бытие: 38 — 8, 9.

11

Честной игрой (англ.).

12

Кинофильм по одноименному роману Аугуста Гайлита.

13

Воскресная прогулка (нем.).

14

Героиня пьесы «Вдова полковника, или Врачи ничего не знают» Юхана Смуула.

15

Не знаем… и не узнаем. (лат.).

16

Парафраз названия повести Мати Унта «О возможности жизни в космосе».

17

Прекрасно (англ.).

18

Леди и джентльмены! Я знаю, что у меня плохое произношение, я должен подшлифовать мой английский, но сейчас, само собой, я делаю все от меня зависящее. Я очень хочу вступить в разговор. Давайте сделаем все для этого… (искаж. англ.)

19

Будьте как дома! (англ.).

20

«Отработка идиом» (для изучающих английский как второй язык).

21

Какая сегодня прекрасная погода (англ.).

22

Милый эстонский язык (фр.)

23

Обмолвка … Человеку свойственно ошибаться (лат.).

24

Опасная (англ.).

25

Шариковая ручка (англ.).

26

Котенком (англ.).

27

Ужасно (англ.).

28

Клякса (нем.). Здесь: мокрое место.

29

Закуска (фр.).

30

Интересуются ли (англ.).

31

Разбавленное красное вино (фр.).

32

Как насчет того, чтобы выпить? (англ.).

33

Долгих вам лет! (англ.) Обычное поздравление с днем рождения.

34

Кунгла — сказочная страна счастья, Аркадия; дубравы Таара — рощи языческого бога.

35

Зажиточный хуторянин, персонаж эпопеи А. Таммсааре «Правда и справедливость».

36

Герои эпопеи А. Таммсааре «Правда и справедливость».

37

Для понимающего достаточно сказанного (лат.).

Content

Лист Мёбиуса

1

2

3 ДВА ДНЯ В ХРАМЕ НЕПТУНА

4

5

6 МУЗЫКАЛЬНЫЕ ИЗЛИШЕСТВА И ОТКРЫТИЕ ЕВРОПЫ

7

8

9

10

11

12 МАЛЕНЬКОЕ ГРУСТНОЕ ИНТЕРМЕЦЦО О МОЛОДЫХ ВЛЮБЛЕННЫХ

13

14

ИСТОРИЯ ОДНОГО ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЯ

ВМЕСТО ФИНАЛА

15

Примечания