Виталий Безруков

ЕСЕНИН

Талантливый актер Виталий Безруков демонстрирует новую грань своего таланта. Его роман «Есенин» — это, несомненно, яркое слово в художественном осмыслении трагической судьбы поэта.

Очищая имя Есенина от клеветы и грязных наветов, сфабрикованных из личной корысти или в политических целях, Виталий Безруков нарисовал живой образ великого русского поэта и мыслителя, роль и значение которого в истории России трудно переоценить. Художник не стремился хронологически точно воссоздать историю жизни Есенина. Он попытался заглянуть в его эмоционально-душевный мир, и это ему, на мой взгляд, во многом удалось.

Особенно радует то, что роман пополнит Есениниану в те дни, когда страна отмечает 110-ю годовщину со дня рождения Певца России, и в эти же дни по телевидению пойдет многосерийный фильм, снятый по книге.

СВЕТЛАНА ЕСЕНИНА

Президенту Российской Федерации В. В. Путину

Уважаемый Владимир Владимирович!

Мы обращаемся к Вам по поводу до сих пор нерасследованных обстоятельств гибели великого русского поэта С. А. Есенина.

Мы считаем это делом национальной значимости.

Восемьдесят лет назад на основании непрофессионально составленного сотрудником 2-го отделения милиции г. Ленинграда Н. Горбовым акта была объявлена официальная версия гибели поэта — самоубийство.

И все последующие годы так называемые «друзья» поэта, околопартийные литераторы и журналисты и даже партийные деятели формировали и муссировали образ поэта — пьяницы и скандалиста, самородка от сохи, который не увидел и не понял светлого будущего и в минуту душевного разлада наложил на себя руки.

Обстоятельства гибели от родных тщательно скрывались. Но время всё ставит на свои места. И родным поэта, и всем русским людям небезразлично отношение к светлому имени любимого певца России.

После гибели Есенина Генеральная Прокуратура СССР не сочла нужным возбудить официальное уголовное дело по обстоятельствам его смерти, тем самым она от имени государства поддерживала версию самоубийства.

В 1989–1992 гг. выяснением смерти поэта на общественных началах занималась комиссия Есенинского комитета. С самого начала была задана версия 1925 года, поэтому и материалы подбирались для ее подтверждения.

Комиссия не удосужилась ни поднять ведомственные архивы Российской Федерации, Азербайджана, Грузии и Узбекистана, ни даже исследовать беспристрастно посмертные фотографии поэта. А между тем, за последнее время обнаруживается все новые косвенные факты, заставляющие усомниться в добровольной смерти поэта.

По закону расследование причин смерти С. А. Есенина является прерогативой Генеральной Прокуратуры РФ. Однако она решительно, но малообоснованно отказалась возбудить уголовное дело, о чем свидетельствует ее ответ племяннице поэта, С. П. Есениной, в 1998 году.

Сложившаяся ситуация, господин Президент, заставляет нас обратится к Вам, — последней надежде на справедливость.

Мы просим дать указание на рассмотрение вопроса о проведении на самом высоком уровне расследования обстоятельств гибели С. А. Есенина комиссией из авторитетнейших специалистов, принципиальных и свободных от позорной защиты «чести мундира».

Мы не преследуем цели установления личностей, виновных в гибели С. А. Есенина, мы хотим смыть с него клеймо «висельника — самоубийцы», даже, если для этого потребуется эксгумация останков поэта.

Мы, как и многие соотечественники, уверены в том, что такое расследование убедительно опровергнет факт самоубийства и восстановит настоящий облик С. А. Есенина.

С. П. Есенина, племянница С. А. Есенина.

С. В. Безруков, заслуженный артист РФ, лауреат Государственной премии России, актер московского театра под руководствам О. П. Табакова, исполнитель роли Есенина в многосерийном телевизионном фильме «Сергей Есенин», который сейчас находится в производстве на первом канале Российского телевидения и будет готов к показу в октябре 2005 года, к 110-летию со дня рождения Великого Русского Поэта.

А. С. Прокопенко, историк, архивист, заслуженный работник культуры РСФСР.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

ПОД ГРИФОМ «СЕКРЕТНО»

Эдуард Хлысталов снял с себя полковничий милицейский мундир, достал из шкафа серый костюм, белую рубашку, галстук и, аккуратно разложив все на диване, направился в ванную. Наскоро сполоснувшись, на ходу вытираясь махровым полотенцем, поспешил на кухню.

— Бегу! Бегу, гаишник!

Он выключил чайник, налил кипяток в приготовленный заранее бокал с круто заваренным чаем. Вернулся в комнату, надел рубашку, галстук, брюки. Стоя, большими глотками, обжигаясь, выпил чай. В прихожей перед большим зеркалом надел пиджак. Критически глянув на свое отражение, усмехнулся.

— …А лучшие годы, как птицы, летят, и некогда нам оглянуться назад… Да! — вздохнул Хлысталов, взял кейс и, машинально надев на голову милицейскую фуражку, вышел из квартиры. Запирая ключом дверь, отметил про себя: «Надо бы дверь сейфовую поставить, а то уже дважды взламывали… И грамотно так. Никто ничего не видел… не слышал… Профессионалы! Не какие-то домушники… Только бумагами интересуются!.. Ну-ну! Последим!»

Легко преодолев четыре лестничных пролета, вышел во двор, здороваясь с сидящими на скамеечках у подъезда старушками, которые улыбались, отмечая несоответствие штатского костюма и форменной фуражки.

Сев в свою старенькую «Волгу», с трудом запустил двигатель.

— Ну! Не капризничай, старушка!

«Бах-тах-трах-ррр», — ответила машина.

Хлысталов глянул в зеркало заднего обзора и понял, чему улыбались бабули у подъезда.

«Что это я в последнее время? — Он кинул фуражку на заднее сиденье. — Плохо без Нины. Присмотреть некому! — Осторожно пересек двор, выехал на улицу и надавил на газ, вливаясь в общий поток. — Хорошо, воскресенье сегодня, пробок не будет. По Рязанке до Садового, потом до Красной Пресни, а там на Ваганьковское. — Глянул на часы: — Успею еще цветы купить тебе, дорогой наш Сергей Александрович».

Пятнадцать лет назад Хлысталову прислали письмо. Он тогда работал старшим следователем на Петровке, 38. Письмо в обыкновенном конверте, таких ежедневно приходило множество, но это запомнилось ему на всю жизнь, хотя он до сих пор не узнал адрес отправителя. Когда заглянул в конверт, то кроме двух фотографий с изображением мертвого человека ничего не нашел. Решил, что произошла ошибка, — в тот момент дел по убийству у него не было. Он позвонил в секретариат. Девушка-инспектор объяснила, что в конверте записки не было, а на фотографиях — мертвый Сергей Есенин. Вот тогда, вглядевшись, он узнал его.

Шел сорок второй год. Немцы, отступив, окопались недалеко от столицы, накапливая силы для повторного удара. Карточное голодное время, жизнь не стоила ломаного гроша. Человека могли убить за кусок хлеба. Мать Хлысталова работала надомницей. На складе швейной мастерской под расписку ей выдавали кучу слипшихся от крови шинелей, гимнастерок убитых красноармейцев. Они с матерью везли их домой, стирали в ручье, сушили, выкраивали уцелевшие куски ткани и шили рукавицы. Два раза в неделю связывали тяжелейшие сумки и, еле передвигая ноги, тащились до маминой работы. Мастерская находилась далеко от трамвайной остановки, и попасть туда можно было, пройдя километра три по Хорошевскому шоссе вдоль железной дороги или через Ваганьковское кладбище. Первый путь был длиннее, но по кладбищу ходить боялись из-за шпаны, которой было предостаточно. Однажды, понадеявшись и махнув рукой на все опасности, они решили скоротать путь и, не оглядываясь, побежали через кладбище. Пробежав добрую половину пути, изможденная мать не выдержала и села на прелую прошлогоднюю листву. Рядом свалился и Эдик. Пока переводили дух, взгляд мальчишки упал на невысокое корявое деревце со срезанной корой. На светлой древесине чернильным карандашом были нацарапаны слова: «Я такой же неудачник, как и ты». А рядом — чуть видимый под ногами могильный холмик со ржавым крестом и надписью: «С. Есенин».

Эдик вздрогнул.

«Что с тобой?» — спросила мать. «Ничего!» — а самого словно током шибануло. В свои десять лет он отлично знал, кто такой Есенин. Его стихи запрещены, за них можно было на Колыму угодить. Совсем недавно, до войны, его отец играл по воскресеньям на гармошке и тихо, чтобы не было слышно за дверью, напевал песни на стихи Есенина. Они всегда были грустными, он рукавом стирал с лица слезы. Наверное, кто-то из соседей донес куда надо (подлых людей во все времена хватало), и однажды ночью к ним по деревянной лестнице, по жалобно скрипящим ступеням, на второй этаж пришли трое молчаливых мужчин. Все перевернули, швырнули на пол гармошку, сняли со стены берданку и увели отца. Спускаясь по ступенькам, отец крикнул: «Эдик! Ты уже большой! Береги мать! И ничего не бойся!.. Помни: Есенин — душа наша!»

Придя в себя, мать Эдика побегала у ворот московских тюрем, но ничего не узнала и не добилась. Отец сгинул навсегда.

Когда Эдик подрос и полюбил поэзию, к могиле Сергея Есенина ходил часто. И не один, а с друзьями. А уж в день рождения — как на святой праздник.

Подъехав к Ваганьковскому кладбищу, Хлысталов вышел из машины, прихватив кейс, и, заперев дверцы, подошел к торгующим цветами женщинам, купил десяток ярко-красных гвоздик.

— Здравствуй, Эдик, здравствуй, дружище! — Широко раскинув руки, навстречу Хлысталову шел Алексей Велинов, грузный мужчина одних с ним лет, улыбаясь голливудской улыбкой, как и положено человеку, ухватившему «судьбу за хвост». После троекратных объятий и христианских поцелуев, несколько нарочитых со стороны Велинова, они двинулись в ворота, подавая милостыню попадающимся нищим.

— Вот еще год пролетел, Эдик, дорогой ты мой друг. Все реже встречаемся. Дела! Дела! Черт бы их взял… Замотался весь. Давай потише пойдем, задохнулся, мало двигаюсь. Кабинетный работник. А ты молодцом, форму держишь. Мне бы тоже разгрузочные дни надо устраивать. А то вот, — хлопнул он себя по животу.

— Не разгрузочные, а нагрузочные тебе, Леша, надо. Бегай по утрам. После шести — холодильник на замок.

— Тебе бы не в милиции, а в инквизиции работать, Эдик! — замурлыкал Велинов, как кот Матроскин, и сам же расхохотался своему остроумию.

— И рад бы в рай, да грехи не пускают, — в тон ему парировал Хлысталов.

— Какие у тебя грехи? Праведник был всю жизнь. Или я тебя не знаю?

— Чужие грехи, Леша, чужие не пускают. — Хлысталов остановился, глубоко вздохнул, поморщился.

— Ты чего? — встревожился Велинов. — Сердце?

Хлысталов кивнул и улыбнулся.

— Как мотор у моей «волжанки»: барахлит, но тянет.

— Менять не собираешься?

— Чего? Сердце?

— Машину! Хотя сейчас и сердце шунтируют. Раз плюнуть!

Хлысталов отрицательно покачал головой.

— На мой век хватит и этой. Скоро в отставку. Только дельце одно распутаю до конца… и все! Сниму грех, так сказать.

Чем ближе подходили друзья к могиле Есенина, тем плотнее становился людской поток.

— Ну вот и пришли! Глянь, народу сколько! — Лицо Хлысталова стало торжественным, сердечная боль отступила, на душе стало тепло и солнечно, как в детстве.

— Любит, любит народ Есенина! Как бы ни клеветали, каких бы собак ни вешали на него! — бормотал полушепотом Хлысталов. — Здравствуй, Сергей Александрович! Гений ты наш! Великомученик русский! С днем рождения тебя! — Он непроизвольно перекрестился и поклонился, на глаза навернулись слезы. — Леша!.. Леша! — с трудом произнес он, будто проглотив комок в горле. — На! Цветы положи. Ему!

Волнение друга передалось и Велинову.

— Да! Да! Конечно! Цветы! А как же! Ты спокойно, Эдик. Спокойно! У тебя сердце. — Алексей взял букет и, раздвигая людей руками и отталкивая плечом, стал продвигаться к могиле Есенина. — Позвольте! Позвольте, товарищи! Дайте пройти, — громко говорил Велинов командным голосом, не терпящим возражений. Пробившись к могиле, засыпанной охапками цветов, он поклонился, положил цветы и, обернувшись к надгробному памятнику Есенину, неожиданно высоким, срывающимся на крик голосом, начал:

— Владимир Маяковский. «Сергею Есенину»:

Вы ушли,

как говорится,

в мир иной.

Пустота…

Летите,

в звезды врезываясь.

Ни тебе аванса,

ни пивной.

Трезвость.

Нет, Есенин,

это

не насмешка.

В горле

горе комом —

не смешок.

Вижу —

взрезанной рукой помешкав,

собственных

костей

качаете мешок.

Толпа людей, окружавшая могилу Есенина, зароптала. Велинов, не обращая внимания на шум, продолжал:

Почему?

Зачем?

Недоуменье смяло.

Критики бормочут:

— Этому вина

то…

да сё…

а главное,

что смычки мало,

в результате

много пива и вина.

Из толпы уже кричали:

— Долой! Пошел ты на хрен со своим Маяковским!

— Вот такие и замучали Сергея нашего!

Какой-то мужик с затуманенным взором прорычал басом:

— Че смотришь синими брызгами, аль в морду хошь?..

Толпа подхватила:

— Правильно! Дай ему пинка под зад за-ради праздника!

Не привыкший к такому обращению, солидный Велинов побагровел, растерянно озираясь, выталкиваемый людьми, и уже совсем не к месту выкрикнул последние строчки стихотворения:

Для веселия

планета наша

мало оборудована.

Надо

вырвать

радость

у грядущих дней.

В этой жизни

помереть

не трудно.

Сделать жизнь

значительно трудней.

Кто-то пронзительно засвистел, все захохотали. Вконец сконфуженный Велинов пошел по образовавшемуся коридору к Хлысталову. Какая-то интеллигентного вида старушка в нелепой старомодной шляпке исподтишка больно ткнула его зонтиком в спину. Велинов ойкнул, резко повернулся.

— Что такое?!! — Но старушку загородил мужик с мутным взором, всем своим видом давая понять, что угроза получить ему пинка под зад сейчас очень актуальна.

Не желая еще более усугублять положение, он повернулся и подошел к Хлысталову.

— Как-то все не организовано… Пьяные хулиганы. Не продумано все как-то… Где милиция?.. — бормотал Велинов, стараясь не смотреть на Хлысталова.

— Не боись, Леша, милиция рядом с тобой, все в порядке! — ответил Хлысталов, снисходительно похлопав его по плечу. — Посмотри, все успокоились!

Раздались аплодисменты, и место, где только что читал Велинов, заняла девушка. Размахивая в такт рукой, она звонко начала читать:

Как снять ярмо самоубийцы

С поэта, Родины и птицы?

Стреляют влет и судят разом.

И слух ползет, ползет проказа,

Позор, и слава, и бессмертье.

Он просит, требует: «Поверьте!»

За ним российские деревни

И мир могучий, цепкий, древний!..

— Так что за дельце ты распутываешь, Эдик? Мокрое? — спросил Велинов, вытирая вспотевшее лицо белым надушенным платком.

— Мокрое, Леша, мокрое! — Хлысталов кивнул на надгробный памятник Есенину. — Вот мое дело, Леша.

— Я не понял…

— Вот мокрое дело, которое я вот уже десяток лет расследую…

— Есенин?!! — удивленно вскинул брови Велинов.

— Он, родимый! Ты прислушайся, что девушка читает… Сидорина ее фамилия, кстати, хорошая поэтесса… честная!.. Не верит народ в самоубийство Есенина… И я не верю! Убийство! Заказное убийство! Оно было всегда, во все времена… и сейчас есть! Тебе, как сотруднику госбезопасности, это известно не хуже моего. Да что там!.. Давай отойдем, сядем где-нибудь. — Эдуард взял Велинова под руку, и они пошли по дорожке, ища взглядом скамейку.

— Господи, погода сегодня какая! Как на заказ, ко дню его рождения. Ты чего так посерьезнел, Леша? Обиделся на народ? Так ведь «класс не запивает жажду квасом… класс, он тоже выпить не дурак…» Сам виноват! Дернуло тебя читать эти стихи. Эрудицией хотел блеснуть? Вот и блеснул… как в лужу… ваше превосходительство — товарищ генерал!

— Несмешно, Эдик. Ты мне ответь — зачем тебе все это надо?! Существует же официальная версия!

— Знаю! Все знаю! Знаю эту хрестоматийную версию, навязанную народу, как, впрочем, всю нашу историю революции…

Они вышли на площадь перед церковью, поглядели по сторонам. Скамейки, что стояли около церкви, были все заняты. Народу на кладбище по случаю выходного дня было полно. Люди несли цветы на могилы своих родных и близких, и множество людей разного возраста неиссякаемым ручейком сворачивали на Есенинскую аллею.

— К черту скамейки! Разговор серьезный, не для посторонних ушей. Пойдем в мою машину, я на служебной. — Велинов решительно зашагал к воротам кладбища.

— Если серьезный, то уж лучше ко мне в «волжанку», да и шофер, наверное, у тебя. Не будешь же выгонять! Доложит: «Встречался с резидентом». Шучу!

— В каждой шутке есть доля шутки! Шофера я действительно плохо знаю, он из новеньких… А то, что стукачи они, так чего удивляться. Работа у них такая. Кушать все хотят! Где твоя?

Увидев «волжанку», как белую ворону торчащую среди шикарных иномарок, презрительно ухмыльнулся.

— Ну и аппарат! Как говорится: старый конь борозды не портит. Несолидно, Эдик! Поменяй! Я тебе иномарочку устрою, недорогую, бэ-у, но в отличном состоянии.

— Не надо, — серьезно ответил Хлысталов.

— Почему? Денег, что ли, нет? Так я дам, вернешь, когда сможешь!

— Нине эта машина очень нравилась. Пусть все будет как при ней… На вот, глянь. — Хлысталов достал из кейса конверт с фотографиями мертвого Есенина, протянул Велинову. — Ты чекист… глаз у тебя зоркий!

Велинов вынул фотографии, поглядел, и лицо его сразу стало непроницаемым. Взгляд водянисто-голубых, обычно веселых глаз стал свинцово-серым.

— Это Есенин?

— Да… Его только что из петли вынули… Что скажешь?

— Ты не куришь, Эд?.. — Хлысталов покачал головой. — А я можно закурю? Как тут окно открывается?

— Кури! Вот эту ручку крути по часовой.

Велинов достал пачку «Мальборо», вынул сигарету, чиркнув красивой импортной зажигалкой, прикурил. Глубоко затянувшись и выпуская струю дыма в окно, еще раз поглядел на фотографию.

— Что я могу сказать? Ну, что бросается сразу в глаза… Взлохмаченные волосы, верхняя губа опухла, правая рука как-то странно поднята вверх. — Поднес фотографию поближе к окну. — На ней видны следы порезов… А это что за глубокая вмятина на лбу?

Хлысталов пожал плечами:

— Подобные повреждения судмедэксперты обычно характеризуют как «нанесенные тупым продолговатым предметом и опасные для жизни человека».

Велинов согласно покивал головой.

— Эта травма несомненно прижизненная, так как по краям вмятины — опухоль, — продолжал Хлысталов, водя пальцем по фотографии. — А вот тут, под правой бровью и на лбу, чуть выше переносицы, видишь?.. Хорошо различимые темные пятна?

— Очень напоминает проникающее ранение в голову…

— А по официальной версии… — Хлысталов потянулся за сигаретой, но Велинов положил пачку в карман. — А по официальной версии… Есенин страдал алкоголизмом, хулиганил, вел аморальный образ жизни и в конце концов — от безысходности — повесился… Но на фотографии нет характерных признаков смерти от удушения! Нету высунутого языка, что делает лицо висельника страшным… сколько я их перевидал за свою службу… — Хлысталов потянул и ослабил галстук, расстегнул ворот рубашки, словно не Есенина, а его, Эдуарда Хлысталова, сдавливала предательская петля. — Да дай ты мне сигарету, Леша. Все равно — днем позже, днем раньше.

— Лучше днем позже, — невозмутимо ответил Велинов. — Продолжай свои соображения.

— Ладно!.. Меня, Леша, особенно настораживает положение правой руки. Если труп висел, то рука должна быть вытянута вдоль туловища, ведь так?

— Я слушаю, Эд!.. Ты только не волнуйся, дело ведь давно минувших дней… преданья старины глубокой, так сказать.

— Не ерничай, Алексей! Не та ситуация! Или прекратим разговор.

— Прости, Эд. Не сердись! Ты ведь знаешь мой характер…

— Знаю! Иначе не обратился бы к тебе… Так вот, рука должна вытянуться вдоль туловища, а у Есенина она почему-то поднята вверх.

— Элементарно, Эд. Самоубийца, как только наступает удушье, инстинктивно начинает бороться за жизнь, предпринимает попытки вырваться из петли и поднимает руки вверх.

— Согласен. Но когда наступает смерть, руки падают вниз!

— Всегда?

— Всегда, Алексей! Всегда! В том-то и дело. Стало быть, трупное окоченение произошло в другом положении… А теперь глянь на второй снимок. Есенин лежит в гробу. Рядом стоят мать, сестры, жена Софья Толстая. Видишь, какие у всех лица… не скорбные, а испуганные. Сзади — первая жена Зинаида Райх уткнулась в грудь мужу Мейерхольду. И здесь все травмы видны на лице покойника… Значит, они действительно были? А?

— Откуда у тебя эти фотографии? — спросил Велинов, аккуратно складывая их обратно в конверт. — Их явно переснимали из зарубежного журнала. Я заметил по краям текст на английском языке.

— Глаз у тебя! Да, в наших изданиях таких фотографий я не видел… Мне их прислали на Петровку, давно. Судя по штемпелю, из Рязани… Когда-то я расследовал там крупное хищение…

— Ну и кто же их прислал? Для какой цели? — спросил Велинов, всматриваясь в спину человека, которого он приметил еще у могилы Есенина и который вот уже несколько раз прошел мимо их машины, каждый раз перекладывая портфель из руки в руку, и всякий раз он оказывался повернут в сторону машины Хлысталова.

«Наружка! — отметил про себя Велинов. — За мной вряд ли, стало быть, за Эдиком. Ай-яй-яй! Неужели наша контора заинтересовалась полковником Хлысталовым? Очевидно, делом, которое расследует этот «Дон Кихот в милицейских погонах»».

Чувство опасности, приобретенное Велиновым еще в бытность свою военным атташе в Вене, скомандовало ему: игра нешуточная, пора закругляться.

— Что, что ты говоришь? — переспросил он. — Прости, задумался, прослушал.

Хлысталов недоуменно посмотрел на друга.

— А мне казалось, что ты весь внимание. — Пожал плечами. — Аноним не сомневался, что я увижу на снимках признаки насильственной смерти и дам ход делу, а он сам так и останется неизвестным.

— Думаешь, боится? Чего? — И Велинов снова глянул в окошко.

— Вашего ведомства… В нашей стране всегда хозяйничала ваша контора. КГБ.

— ФСБ, — поправил Велинов. — И время сейчас другое… — Нащупав ручку на дверце, он начал крутить ее, поднимая стекло.

Хлысталов, заметив предосторожность Алексея, засмеялся:

— Ой ли! ЧК остается ЧК, под какой бы аббревиатурой она ни скрывалась. Аноним, видно, помнит, как любого сомневающегося в «светлом будущем» вы отправляли в пермские лагеря или в спецпсих-больницы.

— А ты не боишься, — лукаво сощурился на Хлысталова Алексей.

— А я не боюсь! — простодушно ответил Хлысталов. — Отец так завещал.

— Кто-нибудь видел эти фотографии?

— Да, я показывал их друзьям по работе… криминалистам, экспертам… Все они советуют одно — мне необходимо изучить материалы уголовного дела по факту убийства Есенина.

— Советы давать легко… От меня-то ты чего хочешь, Эд?

Хлысталов на мгновение замолчал, как бы подыскивая нужные слова.

— Ты мой самый близкий друг, Алексей! Ты чекист! Для тебя Есенин, как и для меня, на всю жизнь! — Чувствуя, что это не убеждает Велинова, добавил: — И слово «Россия» для тебя не звук пустой! Не так ли?

— Не дави на психику, Эд, — прервал его Велинов. — Все, что я могу для тебя сделать, — это сказать правду, а не советовать, как твои коллеги… Не перебивай!

Голос его стал жестким, официальным, словно говорил он для третьего лица, которое и подслушивало.

— Вести частное расследование такого масштаба в нашей стране — дело абсолютно бесперспективное. Даже тебе, с большими правами в части допуска к закрытым, секретным документам. А наша контора, как ты выразился, не позволит тебе даже прикоснуться к тайне гибели Есенина… Если она вообще существует. В чем я сильно сомневаюсь как профессионал внешней разведки. — И уж совсем жестко добавил:

— И хотя нас связывает многолетняя дружба, не надейся получить через меня хоть какую-нибудь информацию. Дружба дружбой, а служба службой!

И глаза Велинова стали свинцово-серыми. От его слов повеяло репрессиями сталинских времен, когда предавали друзей, доносили даже на родственников.

У Хлысталова вновь защемило сердце, он скрипнул зубами.

— Ты чего, Эдик? Обиделся?

— На правду не обижаюсь, генерал Велинов!

— Плюнь ты на все! Сейчас поедем в ресторан, обмоем мою звездочку генеральскую, а заодно и день рождения нашего великого поэта.

— Я за рулем, Леша, да и не пью я совсем.

— Как? Совсем ничего? — искренне удивился Велинов.

— Совсем ничего. Сердце, Леша… прости, не могу.

— Эх, друг называется! — протянул разочарованно Велинов. — А я-то думал, устроим праздник. — Грянул на часы: — Я в «Арагви» столик заказал. А? Поедем?

Хлысталов застегнул ворот рубашки и затянул галстук.

— Будешь расследовать?

— Буду, Леша.

— Ну докажешь ты, что не самоубийство было! — сорвался на крик Велинов. — Что «заказали» его! Опубликуешь результаты своего расследования, напишешь брошюрку, я даже допускаю, что ее напечатают при нынешней свободе слова экземпляров эдак тысяч в пять. Но кому это надо, Эдик?

— Мне надо! — ответил Хлысталов сквозь крепко сжатые зубы. — И Ему надо!

— Кому Ему? Есенину? Да ему все равно, что творится на земле. А тебе зачем? Зачем в твои годы с твоим здоровьем ты ввязался во все это… Карьерой рискуешь!!! Ведь могу турнуть «по собственному желанию» начальства.

— Какая карьера, Леша? Всю жизнь я сыскарь. Честный мент, вот и все. Да и ухожу я с Петровки. Сам ухожу. И это будет мое последнее расследование.

— Ну, видно, у каждого своя судьба, — сдался Велинов.

— Согласен… Знать, судьба, что мне прислали эти фотографии, а не тебе. В меня верят. От меня ждут. И я постараюсь. Постараюсь!

— Старайся, Эдик! Старайся! Потомки оценят твою самоотверженность. Но! — Приблизившись вплотную к уху Хлысталова, Велинов прошептал: — Эдик, погляди в окно. Вон стоит «дятел», «топтун». То ли тебя пасет, то ли меня, сейчас проверим. — Он открыл дверцу, кряхтя вылез из машины, протянул руку. — Ладно, поехал я… гости ждут! Помни, я твой друг, что бы ни случилось. До свидания. — Отдал честь, махнул рукой: — К пустой голове руку не прикладывают. — Шутливо запел: «Я люблю тебя, Россия, дорогая наш Русь!» Проходя мимо отвернувшегося человека с портфелем, сильно толкнул его плечом. Тот пошатнулся, выронил портфель и чуть было не упал. Велинов и ему шутливо отдал честь: «Извините, не нарочно! Честное слово! Голова закружилась». И пошел, не оборачиваясь, к своей машине.

Человек торопливо подобрал портфель и заглянул внутрь.

— Козел, — прошипел он вслед Велинову.

Хлысталов переложил фотографии из конверта в кейс, бросил его на заднее сиденье, вышел из машины, аккуратно заперев дверцы, и направился к воротам, искоса наблюдая за человеком с портфелем. Тот, дождавшись, когда Хлысталов затерялся среди людей, быстро подошел к его «волжанке», чем-то открыл ее и, схватив конверт, мгновенно растворился в толпе. Когда Хлысталов через какое-то время вернулся к машине, ни конверта, ни человека с портфелем не было.

«Стало быть, «хвост» за мной», — он грустно улыбнулся, завел мотор и тронулся с места.

Продолжая изучать воспоминания современников, разыскивая людей, близких Есенину в последние годы жизни, Хлысталов часто вспоминал слова однокашника своего — Леши, генерала-разведчика: «Тема Есенина для посторонних закрыта». Однако, к счастью, находились и доброжелатели. Они оказались во многих архивах, спецхранах, музеях. Рискуя своей должностью, они подсказывали ему, какие дальнейшие шаги надо было предпринять в его благом деле. Никогда никому не называл он их имен, боясь причинить вред. Как бы испытывая свою судьбу, бросая ей вызов, Хлысталов всегда брал всю ответственность на себя.

Глава 2

ДЕЛО № 1. ПРИНЦИП «ДОМИНО»

В кабинете Хлысталова на Петровке зазвонил телефон. Взяв трубку, он услышал звонкий женский голос.

— Здравствуйте! Вы Хлысталов Эдуард Александрович?

— Да.

— Следователь по особо важным делам?

— Он самый. А с кем имею честь?

— Я Лена, работаю в Государственном архиве Российской Федерации. Мне рассказали, что вы занимаетесь частным расследованием гибели Есенина… Это не телефонный разговор… Скажу только, что у нас в архиве Октябрьской революции обнаружили новые документы о Есенине, и не просто документы, а целое уголовное дело!

Хлысталов глянул на часы:

— Я могу приехать прямо сейчас?

— Да! — Голос в трубке снизился до шепота: — Только одно условие — никакого звонка не было, и… и в архив вы пройдете сами, я не смогу заказать вам пропуск. Вы меня понимаете?

— Слово офицера! Подскажите, ваш архив на Большой Пироговской находится?

— Да!

— Буду через полчаса. До встречи. Заранее огромное спасибо за помощь!

В ответ в трубке раздались частые гудки.

Перед входом в здание архива постовой милиционер, увидев полковничьи погоны и орденские планки на груди Хлысталова, даже не взглянул на удостоверение.

— Сержант, как пройти в архив революции? — спросил Хлысталов.

— По этой лестнице на второй этаж, потом по коридору и вниз в подвал, товарищ полковник, — и вслед добавил: — Можно на лифте.

Хлысталов, не останавливаясь, спросил:

— Архивистка, с голосом таким звонким… забыл, как зовут, не подскажешь?

Сержант добродушно рассмеялся:

— Ленка ее зовут. Простите, Лена Котова. У нее одной такой голос.

— Нравится? — Хлысталов остановился у лифта и нажал кнопку вызова.

— Ленка? — смутился сержант.

— Голос! — засмеялся Хлысталов, садясь в лифт.

Спустившись в архив, Хлысталов открыл дверь и лицом к лицу столкнулся с симпатичной девушкой в очках, с большими наивно-чистыми голубыми глазами и фигурой подростка.

— Ну, здравствуйте, Лена Котова. Я Хлысталов… с Петровки.

Лена, оглядевшись по сторонам, с видом заговорщика прошептала:

— Это я вам звонила. Здравствуйте, Эдуард Александрович.

Хлысталов, также понизив голос, сказал, глядя на бесконечные ряды стеллажей:

— Елена Прекрасная! Командуйте. Я в вашем подчинении.

Услышав такое сравнение, Лена широко улыбнулась и непроизвольно сняла очки. Сильно близорукие глаза выдали ее — беззащитную и бесхитростную, но в то же время чувствовался во взгляде характер, способный на отчаянный поступок.

— Леночка, будьте моей Ариадной в этом лабиринте стеллажей! Помогите в моем розыске. И потом, мы что, так и будем шептаться, как революционеры-подпольщики?

Лена засмеялась, указала пальцем на свое ушко и взглядом показала: вокруг уши! Надела очки и звонко спросила:

— Что вас интересует, товарищ полковник?

Хлысталов подхватил ее официальный тон.

— Мне хотелось узнать, нет ли у вас в архиве каких-либо документов, касающихся Сергея Есенина. Если можно, конечно.

Лена поманила за собой Хлысталова.

— Ну что ж, давайте будем рыться. Может, что и отыщем. Вас какое время интересует? Какие года?

— Да с семнадцатого-восемнадцатого годов, как свершилась революция. Но только не то, что в учебниках, пожалуйста.

— Ой! Я столько знаю. Столько читала тут! Я считаю, вам необходим краткий экскурс в историю, без которого не разобраться в страшной обстановке тех дней и месте Есенина в них.

— Вы любите Есенина? — спросил Хлысталов. — Его поэзию?

— Как его можно не любить? — возбужденно ответила вопросом на вопрос Лена. — Обожаю! Но об этом потом. А сейчас то, чего не было ни в каких учебниках, возможно, и не будет… Хотя кто знает. Все таинственное, секретное должно быть постигнуто, разгадано. Более того, человек не успокаивается до тех пор, пока волнующая его тайна не раскроется ему до конца. Такова природа человека.

— Полностью согласен с вами. Где вы учились?

— Я закончила историко-архивный. — И, смутившись, добавила: — Это начало моей диссертации, которая никогда не будет достоянием гласности. Можно я продолжу, Эдуард Александрович?

— Да, да, Леночка, только нельзя ли мне стульчик? При моем возрасте и росте трудно, знаете ли.

— Конечно, конечно, — спохватилась Леночка, быстро куда-то сбегала и принесла стул. — Вот, садитесь.

— Спасибо. Ну, я слушаю вашу диссертацию.

Лена опять сняла очки и начала восторженно, как на экзамене по истории.

— Седьмого ноября тысяча девятьсот семнадцатого года сравнительно небольшая кучка революционеров, поддержанная из-за рубежа врагами России оружием и деньгами, свергла Временное правительство и захватила власть в стране. Затем разогнали Учредительное собрание. Ленин сказал: «Морали в политике нет, а есть только целесообразность».

Чтобы удержаться у власти, большевики срочно создают карательные органы. Седьмого декабря тысяча девятьсот семнадцатого года Совнарком поспешно узаконивает ВЧК. Председателем, как вы знаете, был назначен Дзержинский.

Хлысталов согласно кивнул.

— Но вы не знаете, Эдуард Александрович, что он страдал эпилепсией и расстройством психики.

Хлысталов непроизвольно приложил палец к губам.

Лена, спохватившись, стала говорить тише.

— Дзержинский набирал в ВЧК уголовников, психопатов, параноиков, откровенных садистов и сексуальных маньяков, большинство из которых коммунистами никогда не были. Все без исключения ответственные должности в этой карательной машине захватили худшие представители своих народов — евреи, латыши, кавказцы… Я опять процитирую Ленина: «Мы Россию отвоевали, должны теперь Россией управлять. Расстреливать, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты… Будьте образцово беспощадны, надо поощрять энергию и массовость террора!»

— Когда это он говорил? — переспросил Хлысталов.

— В феврале восемнадцатого года. Не было губернии, где бы против режима большевиков не выступили рабочие и крестьяне, но эти выступления подавлялись с невиданной жестокостью. Я вижу, вы не верите… Вот строго секретная записка члена Политбюро ВКП (б), — сказала Лена, доставая из одной из папок документ. — Вот, прочтите, это записка Ленина.

Хлысталов взял листок, стал читать: «…чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного руководства удастся по этому поводу расстрелять, тем лучше.

Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать…»

Лена вновь заговорила протестующе-звонко, гнев переполнял эту хрупкую с виду девушку:

— В основу деятельности так называемых «первичен» было положено осведомительство. Комиссары из ВЧК вербовали тайных агентов во всех слоях общества. Отказаться от фискальства было невозможно, потому что вопрос стоял: или — или! У людей брали подписку о тайном сотрудничестве. Выдача своих контактов с чекистами считалась государственным преступлением, и проговорившийся расстреливался немедленно. Все общество было окутано паутиной предательства. Теперь вы представляете, Эдуард Александрович, в какое время жил и творил Есенин…

Хлысталов погладил девушку по голове.

— Успокойтесь, Леночка! Все тайное рано или поздно становится явным. Но, — с сожалением вздохнул он, — диссертация ваша, боюсь, действительно не станет достоянием гласности, как вы сами выразились. Так что за дело Есенина вы обнаружили?

Лена по-детски смутилась.

— Простите… да, сейчас, идите сюда. — Она достала тоненькую папку. — Вот, читайте. Я отойду, потом позовете. Пойду кофе напьюсь, не могу… Только ничего не записывайте, а то вдруг… Хотя вас никто обыскивать не станет… Ну, читайте.

Хлысталов, поглядев по сторонам, развернул папку и прочел:

«Выписка из протокола заседания комиссии следственного отдела московской Чрезвычайной Комиссии от 17 января 1920 года: Дело кафе «Домино»».

Только что отгремела Гражданская война. В России голод, мор, отсутствие необходимых продуктов… Политика «военного коммунизма» и продразверстка довели народ до полного разорения. Прекратилась торговля. В деревнях нет спичек, гвоздей, керосина, ниток, ситца. Купить негде. Ни купить, ни продать. Прожив в Константинове две недели, Есенин приехал в Москву с тяжелыми впечатлениями от увиденного. Страшно ему было смотреть на эту «новую жизнь», вернее, на ее отсутствие. Видеть, как убивают русскую деревню, как погружается в небытие его родимый мир. Но и в Москве свирепствовали болезни и голод. Днем улицы заполняли тысячи беспризорников, с которыми не могла справиться милиция, ночью — банды отпетых преступников. И несмотря на все это, творческая молодежь, поэты различных направлений собирались в кафе «Домино» и вели яростные литературные споры, часто переходящие в скандалы, выяснение, кто из них гениальнее. На фоне бледных и бедно одетых поэтов, сидящих за пустыми столиками, резко выделялись разного рода спекулянты, жулики, пришедшие разогреться спиртом, который подавали в чайниках для заварки, послушать музыку, провести вечер с проституткой, подобранной на Тверской улице. Эти спекулянты и их «дамы», часто шикарно одетые, много ели и пили, вызывающе громко разговаривали и хохотали. Публики набивалось битком, люди стояли в дверях, проходах, на лестнице. Среди них были агенты уголовного розыска — поэзия тогда «кормила» многих, хлеб-то выдавался по карточкам.

После чтения стихов начинающих поэтов постаревший, много переживший, стремящийся ныне играть роль третейского судьи, эдакого литературного арбитра, символист Валерий Брюсов объявил Анатолия Мариенгофа. Но выступление его было недолгим.

— Не оскорбляй публику, хам! К чертовой матери… — началась перебранка с сытыми посетителями. От ближайшего к эстраде столика в сторону Мариенгофа полетел смачный плевок.

Снисходительно улыбаясь, Брюсов развел руками. Что, мол, поделаешь, Анатолий Борисович! Публике не по нутру, как вы «молитесь матерщиной». Извините, спасибо.

Есенин, наблюдавший из-за столика за позором приятеля, закричал:

— Толя, дай в морду этой сволочи! Я тебе помогу! — Легко вскочил на эстраду и, сунув пальцы в рот, оглушил зал диким свистом.

Озорничать на эстраде тогда было модно, а публику «Домино» сам бог велел ошарашивать.

— Молчать, я — Есенин! Объявите, Валерий Яковлевич! — и повернулся к залу, очаровывая всех своей необычной улыбкой.

— Что объявить, Сергей Александрович? Вас? Но вы уже представились, — съязвил Брюсов.

— Поэму новую… «Сорокоуст».

Брюсов поднял руку, призывая публику к вниманию:

— Бывший новокрестьянин, нынешний имажинист Сергей Есенин прочтет нам что-то новенькое… «Сорокоуст». Рожайте, Сергей Александрович!

Есенин побледнел, улыбка сошла с его лица, он шагнул к краю эстрады, поднял руку со сжатым кулаком, словно шашкой рубанул воздух:

Трубит, трубит погибельный рог!

Как же быть, как же быть теперь нам

На измызганных ляжках дорог?

Вы, любители песенных блох,

Не хотите ль пососать у лирика?

Скоро заморозь известью выбелит

Тот поселок и эти луга.

Никуда вам не скрыться от гибели,

Никуда не уйти от врага.

Есенин читал громко, так громко, что проходящие по Тверской мимо кафе люди останавливались, прислушиваясь к срывающемуся на крик голосу.

А в это время в зале поднялись невероятный шум, свист, топот, крики:

— Долой! Хватит похабщины! Хам!

Мариенгоф, словно мстя залу за свое поражение, во весь голос кричал:

— Давай, Сергун! Давай, Есенин! Браво! Читай дальше!

Брюсов непрерывно звонил в колокольчик, пытаясь утихомирить посетителей.

— Доколе мы будем бояться исконно русских слов? Господа!

Но шум не смолкал. Тогда Есенин поднял руку и вновь улыбнулся. Эта его детски-наивная улыбка обезоружила и примирила всю эту разношерстную публику. Как будто солнечный луч пробился в наполненный дымом зал.

Все в ответ заулыбались. Дамы легкого поведения и просто дамы завизжали от восторга.

— Душка Есенин! — посылали они ему воздушные поцелуи.

Есенин, довольный, улыбнулся.

— Тихо, а то я опять буду материться.

Зал ответил ему одобрительным смехом:

— Давай, Есенин! Читай дальше!

Лицо Есенина посерьезнело, он опять взмахнул рукой.

Видели ли вы,

Как бежит по степям,

Железной ноздрей храпя,

На лапах чугунный поезд?

А за ним

По большой траве,

Как на празднике отчаянных гонок,

Тонкие ноги закидывая к голове,

Скачет красногривый жеребенок?

Милый, милый, смешной дуралей,

Ну куда он, куда он гонится?

Неужель он не знает, что живых коней

Победила железная конница?

Брюсов, который вначале слушал с иронией мэтра, и в глазах его читалось: «Молодежь резвится… Пускай», — теперь неподвижно сидел и, как все, не отрываясь смотрел на голубоглазого юношу с копной кудрявых пшеничных волос. Такого он не слышал ни от кого из поэтов, такого не было раньше в русской поэзии. «Сорокоуст» — это панихида по умершему, которому заказывают и служат в церкви 40 дней, оттого и сорокоуст. Но поэма, которую теперь все слушали, затаив дыхание, напоминала не смиренно-заупокойную службу, монотонно читаемую дьячком, а крик отчаяния. Крик гибнущего человека, который всем своим существом сопротивляется надвигающейся агонии.

Черт бы взял тебя, скверный гость!

Наша песня с тобой не сживется.

Жаль, что в детстве тебя не пришлось

Утопить, как ведро в колодце.

Хорошо им стоять и смотреть,

Красить рты в жестяных поцелуях, —

Только мне, как псаломщику, петь

Над родимой страной аллилуйя.

Оттого-то в сентябрьскую склень

На сухой и холодный суглинок,

Головой размозжась о плетень,

Облилась кровью ягод рябина.

Оттого-то вросла тужиль

В переборы тальянки звонкой.

И соломой пропахший мужик

Захлебнулся лихой самогонкой.

Последние строчки Есенин читал, преодолевая спазмы в горле, стиснув зубы, не давая вырваться наружу рыданьям, слезы катились по его лицу. Он гордо стоял на подмостках, пронзаемый сотнями взглядов, обожаемый и ненавидимый. Словно небожитель, спустившись на землю, увидел Есенин всю эту шваль, которая пила и жрала во время его чтения. Злобная гримаса исказила его лицо.

— Вы ждете, что я еще вам буду читать стихи? Пошли вы все к е…й матери! В спекулянты и шарлатаны! Хрен вам всем, а не стихи!

И, повернувшись к залу спиной, несколько раз шаркнул ногами, будто собака, закапывающая дерьмо.

И неизвестно, что больше обидело публику, — ругательства Есенина, к которым уж привыкли, или этот презрительный жест. Что тут началось! Публика повскакала с мест. Кричат, стучат, залезают на столы, кто-то кинулся на эстраду драться с Есениным. А тот словно ждал этого, скинул с себя полушубок, кулаком встретил нападающего, да так встретил, что он упал в зал, подмяв ближний столик со всей закуской и выпивкой.

Истошно завизжали и шарахнулись в стороны женщины, зазвенела разбитая посуда. Началась всеобщая потасовка, когда непонятно, кто кого и за что бьет. Молодые поэты-имажинисты выскочили на сцену защищать Есенина, а он, веселый, довольный, стиснув кулаки, набычившись, стоял в центре, словно «атаман» во главе деревенских парнишек. Неизвестно, чем бы закончилось это «выступление поэтов», если бы не чекист в кожанке, который вошел в кафе «Домино» и выстрелил из нагана вверх. Этот выстрел прозвучал как самый веский отрезвляющий аргумент. Все замерли.

— Я комиссар московской Чрезвычайной Комиссии Самсонов, — жестко сказал чекист. — Прошу предъявить документы и дать объяснение происходящему скандалу! Всем оставаться на своих местах!

В кабинет следователя на Лубянке чекист Самсонов ввел Есенина. За столом сидел некто и что-то писал. Есенин огляделся, пригладил растрепанные волосы, одернул пиджак, затянул галстуком разорванный ворот рубашки.

«Куда это меня? На милицию не похоже…» — подумал он.

И как бы прочтя его мысли, сидевший, все так же не поднимая головы, равнодушно произнес:

— Вы находитесь в ВЧК, в отделе по борьбе с контрреволюцией. ГПУ вам знакомо? — добавил он, оторвавшись от бумаг. — Нет? Тогда давайте знакомиться. Я — следователь ВЧК-ГПУ комиссар Матвеев. Обыщите гражданина, — приказал он Самсонову.

Тот быстро ощупал и вывернул карманы Есенина.

— Ничего нет, товарищ Матвеев. Только вот документы гражданина, — сказал Самсонов, кладя их на стол.

Следователь долго и придирчиво вертел их в руках и, спохватившись, вежливо предложил:

— Что же вы стоите? Садитесь.

— Благодарю. Я ждал, когда мне предложат сесть, — ответил Есенин, садясь на стул, положив вызывающе нога на ногу. Но под мертвенно-водянистым взглядом следователя снял ногу и выпрямился, словно провинившийся школьник перед строгим учителем.

— Имя? Фамилия? — начал допрос следователь.

— Сергей Есенин.

— Отчество?

— Александрович.

— Год и место рождения?

— Тысяча восемьсот девяносто пятый. Село Константиново Рязанской губернии.

— Национальность?

— Русский, — громко ответил Есенин.

— Вы что, антисемит? «Русский» произносите с вызовом… Русский — так и говорите просто «русский»… Партийность?

— Имажинист.

— Что это за партия такая? — переспросил следователь, недоуменно поглядев на Самсонова. — Разновидность эсеров, что ли?

Есенин, с улыбкой поглядев на обоих, пояснил:

— Это творческое течение в поэзии.

— Так и запишем, — согласно покачал головой следователь. — Течением — имаженист.

— Не «женист», а «жинист», — поправил Есенин.

Следователь, недовольно поморщившись, исправил букву.

— Профессия?

— Поэт!

— Чем занимались до Октябрьской революции и по настоящее время?

— Я же ответил, — ухмыльнулся Есенин. — И до, и после, и по настоящее время я — поэт! Пишу стихи!

— Родители? — продолжал следователь, делая вид, что не заметил ухмылки.

— Крестьяне.

— Образование?

— Высшее. Я учился в университете Шанявского.

— Так-так! Так-так! Гражданин Есенин… — следователь прекратил записывать показания, взял со стола папиросы, закурил и, глубоко затянувшись, приказал Самсонову: — Так в чем дело? Докладывайте!..

— Сегодня по личному приказу дежурного по Комиссии товарища Рекстынь, — с готовностью начал вскочивший на ноги Самсонов, — я прибыл на Тверскую улицу в кафе «Домино» Всероссийского Союза поэтов и застал бардак. То есть большую возбужденную толпу посетителей, — спохватился Самсонов. — Из опроса установил, что около одиннадцати часов вечера на эстраде появился член Союза Сергей Есенин. — Поглядев на Есенина, добавил: — Пьяный!

— Врешь! — вскочил Есенин.

— Молчать! — рявкнул следователь. — Сядьте! Продолжай!

— Пьяный Есенин, с эстрады обращаясь к публике, произнес грубую до последней возможности брань по-матушке… Начался скандал, перешедший в драку. Кто-то из публики позвонил в ЧК и попросил прислать комиссара для ареста Есенина. По приказу товарища Рекстынь прибыл и произвел арест. Вот показания свидетелей.

— Все? Читайте! — приказал Матвеев.

— Слушаюсь! — Откашлявшись в кулак, Самсонов начал читать, с трудом разбирая почерк свидетелей: — Заявление милиционера Громова, пост № 231: «Ко мне на пост пришел служащий из кафе «Домино» и просил взять гражданина, который произвел драку. Когда пришел туда и вежливо попросил уйти из кафе, он стал сопротивляться, кричать: «Жиды предали Россию! Бей жидов!» Прошу привлечь гражданина Есенина к ответственности по статьям 176, 88, 157 и 219 и за погромный призыв. Громов».

Самсонов передал листок следователь.

— Все? — спросил тот.

— Нет! Вот еще несколько лиц дали краткие показания. Милиционер Дорошенко: «Есенин позволил себе нанести словесное оскорбление советской рабоче-крестьянской милиции, называл всех находящихся «сволочью» и другими скверными словами».

Милиционер Каптелин показал: «Гражданин Есенин говорил по адресу находящихся в кафе: «жулики», «паразиты» и т. д.». А милиционеры Ходов и Нейберг показали: «Гражданин Есенин кричал: «Хрен вам всем, а не стихи!» и позволял похабные жесты». Все! — закончил Самсонов, вытерев вспотевший лоб.

— Посетителями кафе «Домино» одни милиционеры, что ли, были? — с усмешкой спросил следователь, разглядывая показания свидетелей.

Есенин громко захохотал.

— Случайно… проходили случайно мимо, товарищ комиссар, — поняв свою оплошность, промямлил Самсонов.

Следователь встал, прошелся по кабинету, встал позади Есенина.

— Так что скажете, гражданин Ясюнин Сергей Александрович?

— Есенин я! Е-се-нин! Поэт Сергей Е-се-нин! Прошу не коверкать мою фамилию, — крикнул Есенин, вскочив со стула. — А это, — кивнул он на бумажки на столе, — все ложь! Все было не так! Никакого скандала я не делал! Пока ждал своего выступления… немного выпил. Когда начал читать стихи… публика вела себя хамски… свистели… оскорбляли… требовали еще стихов… А один вылез на эстраду и спросил меня, против ли я жидов или нет, на что я и выругался… Ну… послал его по-матушке… Назвал его провокатором и… толкнул тихонько в лицо кулаком, после чего он слетел с эстрады в публику. Был ли он милиционер… Откуда мне знать? А что потом было… и кто кого бил, я не помню. Шумно было. Тихо стало, только когда этот, — кивнул он на Самсонова, — этот стал стрелять… А у меня тоже были свидетели… сестра моя Екатерина Есенина и секретарь газеты «Беднота». Бениславская. Вы их спросите… Что ж, только милиция?

— Их показания не учитываются, они лица заинтересованные.

— А милиция — не заинтересованные? — возмутился Есенин.

Следователь выразительно посмотрел на Самсонова.

— Что ты на это скажешь, товарищ Самсонов? А?

Самсонов медленно подошел к Есенину и с размаху ударил его по лицу. Есенин упал навзничь, мгновение полежал и, вытирая кровь с губы, сплюнул на пол, а потом тяжело поднялся, сел на стул.

— Ничего, это я споткнулся… о камень… Это к завтрему все заживет.

— Заживет? — Следователь опять поглядел на Самсонова, и тот снова с размаху ударил Есенина.

От такого удара Есенин не сразу пришел в себя. Следователь налил воды в стакан, плеснул ему в лицо. Самсонов поднял и посадил Есенина на стул и остался стоять рядом, придерживая за плечо, чтобы тот не свалился.

— Известны ли вам причины вашего ареста?

Есенин отрицательно помотал головой.

— Вы обвиняетесь в контрреволюции! Да! Да! — заорал следователь Матвеев.

— Ни хера себе! — Есенин попытался улыбнуться разбитыми губами, но от боли закрыл рот рукой. — Да мои политические у-у-убеждения в отношении Советской власти… У-у-у! — простонал он. — Ой блядь! Лo-яль-ны! У меня даже имеется, — Есенин засунул руку карман, достал платок и прижал к кровоточащим губам, — имеется ряд произведений в… ре… в революционном духе!

— А кто может подтвердить эту вашу лояльность и благонадежность? Сестра?

— Народный комиссар Луначарский! Киров! Калинин! И… ряд других общественных деятелей, — с гордостью выкрикнул Есенин. На глазах его от обиды выступили слезы.

Чекисты переглянулись.

— Как вы смотрите на современную политику Советской власти? — спросил следователь, словно издеваясь над беззащитностью Есенина.

— Сочувственно… С пониманием, — и, оглянувшись на Самсонова, покосившись на его кулаки, добавил: — Каковы… бы… проявления этой власти… ни были…

— Похвально! — засмеялся Матвеев. — Похвально! Кто может взять вас на поруки? Кроме Кирова, конечно?

Есенин обхватил голову руками, бережно покачивая ее, словно больного ребенка, простонал:

— Кроме Кирова… За меня может поручиться… только Георгий Устинов. Устинов, позвоните… он сотрудник правительственной газеты. Больше сказать нечего. Я не могу больше. Голова моя… — Последние слова Есенин прошептал, падая со стула на пол.

Следователь нажал на кнопку звонка и сказал вошедшему конвоиру, кивнув на лежащего Есенина:

— В камеру его!

— В одиночку? — спросил Самсонов, помогая Есенину подняться на ноги.

— Нет! — ответил Матвеев, а когда пошатывающегося Есенина конвоир вывел из кабинета, тоном, не терпящим возражений, добавил: — Пусть из наших кто-нибудь с ним посидит. Поэты народ болтливый! На допросы не вызывать, и пусть доктор Перфилье подлечит его. Пьяная драка в их бардачном кафе тянет лишь на статью сто семьдесят шестую — хулиганство. Свидетельства одних твоих милиционеров — говно! Тоньше надо работать, Самсонов! Поэзию его почитай… Узнай про друзей его… Знаешь их? Ганин… Орешин еще…

Самсонов, поглаживая свои кулачища, добавил:

— Всех знаю. Наседкин… Клюев… Кусиков…

— К Устинову приглядеться надо. Вот где может быть дело, понял? А Есенина подержим, пока из его поручителей кто-нибудь не явится. Все! Действуй!

Узкая как склеп камера в тюрьме ВЧК. На койке, свернувшись калачиком спит Есенин.

Из забранного решеткой мутного от грязи выходящего во двор тюрьмы окна послышался рев мотора и вслед за ним раздались выстрелы и истошные душераздирающие крики: «За что?! Будьте вы прокляты!! Убийцы!! Да здравствует революция! Я жить хочу! А! А!»

Есенин очнулся, вскочил с койки и, пошатываясь, подошел к окну. Эти вопли и рев машин образовали какой-то сверхъестественный гул.

«Уж не ад ли это? — промелькнуло у него в голове. — Господи, где я? — Потрясенный услышанным, Есенин отпрянул от окна и, обернувшись, увидел сидящего на койке черного человека. — Что это со мной? Видения какие-то!» Он протер глаза кулаками.

Видение зашевелилось и оказалось соседом по камере.

— Что это? — спросил Есенин, протянув руку к окну.

— Плохо слышишь? Стреляют! Людей стреляют, сволочи!

Лицо Есенина, и без того бледное, стало как мел.

— Как стре… стреляют?

— Как скотину! Без суда и следствия. Достаточно одного доноса, и… финита ля комедия! Се ля ви, мой друг! Отсюда только два выхода: либо ты сознаешься во всем, либо вот! — кивнул он на окно и, откинувшись на кровать, пропел: «И никто не узнает, где могилка твоя!»

Есенин присел на краешек своей койки и растерянно запротестовал:

— Они не посмеют со мной так! Я… Меня лично знают Киров, Фрунзе, Луначарский!.. Вы же не знаете, кто я!

— Знаю! Есенин. Сергей Есенин… Я сразу тебя узнал, как притащили… Уже вторые сутки я за тобой ухаживаю. Горячка у тебя приключилась, Сережа! — Сосед поднялся. — Вот так-то, Сергей Александрович! А до тебя Гумилев здесь сидел… После расстреляли его… в Петрограде. — Сунув руку под подушку, достал кусок хлеба. — На-ка вот, подкрепись. Баланду твою я съел.

Есенин взял протянутый хлеб, втянул носом его запах, зажмурился от удовольствия.

Отщипывая крохотные кусочки, стал осторожно есть, стараясь не разбередить запекшиеся кровью разбитые губы.

— А вы кто? Вас за что сюда?

Сосед встал, с хрустом потянулся.

— По мне разве не видно? Бывший офицер белой гвардии, — сказал он, щелкнув подтяжками на плечах.

— Только за то, что бывший офицер? — Есенин прекратил жевать.

— Для этих инородцев, что власть в России захватили, этого достаточно. Раз офицер, значит, обязательно контра! — Он подошел к окну и прислушался. — Все! Сегодня, наверное, десятка три-четыре… — Офицер истово троекратно перекрестился. — Упокой, Господи, рабов Божьих!

— Я поражаюсь, как вы спокойно об этом говорите, — Есенин положил недоеденный кусок хлеба соседу на подушку.

— Это ваша доля, — сказал офицер, возвращая хлеб Есенину. — Я свою съел. А что до спокойствия… Я боевой офицер и с врагами тоже не церемонился!

Есенин помолчал и неожиданно спросил:

— Почему вы со мной так откровенны?

Офицер будто ждал этого вопроса и заговорил торопливо, точно актер заученную роль:

— Терять мне нечего. Я во всем сознался… Был членом контрреволюционной организации. Не сегодня-завтра меня выведут «погулять» под шум мотора. И потом — вы Есенин! С поэзией вашей знаком и про вас много слышал. Такие люди не могут быть с двойным дном. Ваши стихи — боль за Россию.

Дар поэта — ласкать и карябать,

Роковая на нем печать.

Розу белую с черною жабой

Я хотел на земле повенчать.

— Вот она, суть творящегося! — продолжал он с пафосом. — Ты гениально все зашифровал! Роза белая — это белая Россия, Белое движение, армия. А черная жаба — это жиды! Ведь так. Есенин? Россию с жидами ты мечтал повенчать на Земле?

— Нет, — крикнул ошарашенный таким напором Есенин. — Я совсем не про это писал! Вообще про нее дурное, и темное, и чистое. Светлое в человеке — вообще! Это символы! Образы! С чего вы Белую армию приплели!

— Да не бойся, Сергей! Одни мы. Видно, Господь мне тебя послал, — снова перекрестился офицер. — Я передам тебе кое-что… Записочку. Я уж отсюда не выйду. А тебя выпустят. Иначе бы не лечили. Обыскивать тебя больше не будут, это точно! Передашь нашим!

— Кому нашим?

— Кусикову, — ответил офицер, гипнотизируя Есенина взглядом, как змея.

— Какому Кусикову? Их двое! — выдержал его взгляд Есенин.

— Старшему, как его? Ну, ты знаешь.

— Сандро? — спросил Есенин.

— Да! Сандро! — обрадовался офицер. — Ему передашь, а он уж знает, куда дальше.

— Я не знал, что Сандро из ваших, — прищурился Есенин.

— Что ты! Он служил в деникинской армии со мной в черкесском полку. В бою краснопузиками был ранен в руку. Он, как и я, ненавидит Советскую власть и коммунистов тоже. Мы хотели с ним бежать к Врангелю…

«А ведь ты не офицер, батенька, а провокатор! Подсадили тебя. Ты — «черный человек»!» — подумал про себя Есенин.

— А тебя-то как зовут? — перебил Есенин.

— Разве я не представился? — рассмеялся офицер. — Головин. Поручик Головин. Николай. Будем знакомы.

— Слушай, поручик, а чего с меня подтяжки сняли, а? — наивно спросил Есенин.

— Чтоб не повесился ненароком.

— А… А с тебя почему не сняли?

Офицер, щелкнув машинально подтяжками, замялся.

— Черт их знает… Забыли, наверное, — фальшиво засмеялся он. — И на старуху бывает проруха.

Есенин зажмурился, ощутив внезапную боль в сердце. Испариной покрылись его лоб и руки. Он рванул рубаху.

«Что же делать? Что же делать мне с ним? Сволочь! Надо бы известить своих. Ах ты… твою мать!» — клокотало в душе Есенина.

— Что с вами? — насторожился офицер. — Вам плохо?

— Да нет. Душно просто. Вспотел, — ответил Есенин, снимая с себя рубашку, напряженно контролируя себя, чтобы случайно не выдать своих мыслей. Сделав усилие, он улыбнулся, медленно встал и, взяв рубашку за рукава, стал обмахиваться ею, как опахалом.

— Стихи, значит, мои знаешь?

— И знаю, и люблю, Серега! — Офицер натянуто улыбнулся, откуда-то достал папиросы, отошел к окну, сел на табурет и закурил.

Есенин чувствовал, как злоба, острая и горькая, подступила к горлу, сдавила шею. Рубашка от взмахов, скручиваясь все больше, превращалась в крепкий жгут.

— Вот этого не знаете, видно…

И вновь вернусь я в отчий дом,

Чужою радостью утешусь,

В зеленый вечер под окном…

— …на рукаве своем повешусь, — зло подхватил офицер. — И это знаю, Есенин. Вы неплохой артист, Сергей Александрович! Лучше всего у вас получается, как я успел заметить, наивность.

Есенин ненавидящими глазами смотрел на поручика.

— Не приближайтесь ко мне, святая невинность! А веревку-то поберегите для себя! Жаль, хорошая была рубашка! Неужели вы способны на убийство, Есенин? Вы, должно быть, знаете какую-то тайну? Вы выросли в моих глазах. А творчество ваше, насколько я могу судить, действительно становится шире и сильнее. Я рад сказать вам об этом, — поручик встал, небрежно швырнул окурок в угол камеры и, спокойно пройдя мимо Есенина, стал барабанить в железную дверь. Заслышав приближающийся топот, он быстро проговорил:

— Сказать откровенно, Сергей Александрович, я искренне сожалею, что наша встреча произошла здесь, а не на литературном диспуте!

Лязгнул запор, и дверь отворилась. Вошел Самсонов с двумя охранниками. Он вопросительно посмотрел на офицера.

Седые вербы у плетня

Нежнее головы наклонят.

И необмытого меня

Под лай собачий похоронят, —

продекламировал офицер и прощально помахал Есенину рукой.

— Что тут у вас? — недоуменно спросил Самсонов.

— Я предупреждал, ничего с ним не получится. Подтяжки подвели, — сказал офицер, снова щелкнув подтяжками по плечам. — А впрочем, при чем тут подтяжки… Посторонитесь, Самсонов, дайте пройти.

Самсонов проводил взглядом Головина и, повернувшись к Есенину, скомандовал:

— Есенин, встать! Руки за спину! Следуйте за мной!

— Здравствуйте, Сергей Александрович! — Радушно улыбаясь, следователь Матвеев вышел из-за стола, протянул Есенину руку, но тот демонстративно оставил руки за спиной, как арестант.

— Поздравляю вас, — продолжал Матвеев, не замечая неприязни Есенина. — В ВЧК товарищу Ксенофонтову пришло ходатайство от наркома товарища Луначарского, а также поручительство товарища Блюмкина. — Матвеев вернулся за стол, взял листок, начал читать.

Но Есенин уже не слушал следователя, сердце его заколотилось так, словно готово было выпрыгнуть из груди.

«Свобода! Свобода! Спасибо, Яков! А хорошо, что у меня приятели евреи — они в фаворе. Луначарский молодец, вступился», — мелькали мысли в опьяненной от радости голове.

Есенину выдали его пиджак, подтяжки, документы. Наскоро приведя себя в порядок, он вышел из внутренней тюрьмы ВЧК. Не успели за ним захлопнуться ворота, как на шее визгом повисла его сестренка Катя.

— Сереженька, родной! Наконец-то! Я со страха чуть не померла! — стрекотала она, обнимая и целуя брата в щеки, лоб, губы.

Есенин ойкнул. Катя отстранилась и только теперь заметила его разбитые губы.

Мгновенно слезы сострадания брызнули из ее, как у брата, васильковых глаз.

— Как ты там, Сереженька? Тебя били?

— Не спрашивай! Потом расскажу… Как-нибудь. Здравствуй, Галя! — отстранив сестру, Есенин крепко пожал руку подошедшей Бениславской. — Спасибо, что вы пришли! Больше никого? А Мариенгоф?

Бениславская покачала головой.

— Тпру-y-y, — раздалось сзади.

К тротуару подкатил извозчик. Он, лихо натянув поводья, крикнул лошади:

— Стой, залетная!

В пролетке, стоя во весь рост, будто на эстраде, и размахивая рукой, словно читая стихи, Яков Блюмкин прочитал нараспев:

— Я, нижеподписавшийся Яков Блюмкин, член ЦК Иранской коммунистической партии, беру на поруки гр. Есенина.

Это сокращенное «гр.», а не «гражданин» всех развеселило. Девушки захохотали, даже Есенин улыбнулся разбитыми губами. Блюмкин повторил:

— Гражданина Есенина Сергея Александровича, обвиняемого в контрреволюции, беру на поруки, под личную ответственность. Я ручаюсь в том, что этот…

Девушки не дали ему закончить, зааплодировали, закричали:

— Браво, Блюмкин! Ура!

Яков, как плохой артист, церемонно раскланялся во все стороны:

— Спасибо, спасибо. Не надо оваций.

— Это лучшие твои стихи, Яков, — похвалил Есенин. — Над рифмой только надо поработать.

— У Мариенгофа тоже она черт-те что, — парировал Блюмкин. — Ну ладно. Все залезайте в коляску.

Когда девушки и растерянно-счастливый Есенин уселись в пролетке, Блюмкин скомандовал:

— Извозчик, трогай! Все ко мне в «Савой». Отметим твою свободу, Серега. Да здравствуют имажинисты?

Когда коляска покатила по улицам, Есенин, оглянувшись, неуверенно попросил:

— Яков! Слышь, Яков! Мне бы надо привести себя в порядок… Помыться, побриться. Рубаху вот… сменить. А? А то я только что из тюрьмы…

Все засмеялись.

— А правда. Давайте сначала заедем ко мне, Сергей переоденется, а вечером мы к вам, — поддержала его Бениславская. — Правда, Яков Григорьевич! Пусть Сергей придет в себя.

— А Катя как считает? — пошутил Блюмкин.

— Я как Сережа, — серьезно ответила Катя.

— Меньшинство подчиняется большевикам, — поднял, сдаваясь, руки вверх Блюмкин. — Убедили. Езжайте! А вечером жду в номере сто тридцать шесть гостиницы «Савой»… Все! Не прощаюсь. Катя, я красивых таких не видел, — процитировал он Есенина и, лихо спрыгнув на ходу, помахал вслед рукой: — Жду!

Молчание, которое наступило после ухода Блюмкина, первой нарушила Катя.

— Мы, Сережа, ночей не спали. Если бы не Галя… Она как ураган. Всех обегала, даже Калинину звонила. Представляешь, он заявил, что в курсе происшедшего, но ничем помочь не может, ВЧК поступила по закону… Ведь так он сказал? Да, Галя?

Бениславская с горечью в голосе ответила:

— Как пить за счет Есенина, так все тут как тут! А случилась беда, попрятались как крысы!

— Куда мы едем? — спросил Есенин, с жадностью оглядывая все вокруг — дома, людей, небо, — будто не неделя прошла в тюрьме, а целая вечность.

А небо взвилось над Москвой голубое, прозрачное, чистое, словно в упрек грязным земным деяниям людей, суетливо спешащих по тротуарам в поисках своей судьбы, а может, просто пропитания.

— Ко мне, — по-будничному просто ответила Галя и, наклонив голову, чтобы Есенин не увидел радостных глаз, спросила: — Сережа… Катя мне сказала, вы разошлись с женой. Это правда?

— Да, — грустно улыбнулся Есенин, почувствовав ее настроение. — Уже и документы о разводе получил. Так что я одинокий. Давно одинокий.

— И очень хорошо, — вырвалось у Бениславской, — то есть… будете жить у меня.

— А вы не боитесь, Галя, что о вас могут нехорошо думать?

— А мы будем жить втроем, — быстро нашлась она и, смеясь, обняла и поцеловала его сестру. — Правда, комната у меня маленькая, но есть еще темный чуланчик. Там вполне может поместиться походная кровать.

Никогда и нигде Есенин не чувствовал такого одиночества, как последние года два-три здесь, в Москве. Это одиночество изнуряло его, нагоняло тоску, от которой он не знал порой, куда деться. Оно толкало его на постоянное общение с людьми. С людьми чужими, близкими, но недалекими. Он боялся одиночества, а потому с благодарностью согласился.

Щеки Бениславской запылали маковым цветом, несмотря на холод. Она стала обмахивать ладонью лицо. Наконец настал тот день или, скорее, ночь, о которой так мечтала Галя Бениславская.

Галина Бениславская, давно и безнадежно любившая Есенина, была девушкой неглупой, достаточно самокритичной и понимала, что недостаточно красива: среднего роста, нескладная, с темными косами, с зелеными в густых ресницах глазами под чертой чуть не сросшихся на переносье бровей. Хотя и была она девушкой образованной, современной, но все-таки не смогла избежать влияния стихов Есенина и гипноза его голубых глаз и очаровательной улыбки. И какой-то внутренний голос подсказывал ей, что она может быть ему полезна и таким путем сумеет завоевать его любовь. Все произошло, как и мечталось. «Пришла и спасла!»

Сохранившаяся со времени работы в ВЧК секретарем у Крыленко связь помогала ей выручать Есенина из милиции, куда он не раз попадал после пьяных скандалов. А теперь вот и из тюрьмы ВЧК.

— Дальше куда ехать? — обернулся извозчик.

— Ко мне, на Брюсовский, — встрепенулась Галя. — Почти приехали.

Глаза ее, зеленые, точно посветлели, стали совсем изумрудными, они теперь безотрывно были прикованы к лицу беззаветно любимого Сережи. Сереженьки, как она ласково называла его про себя.

Гале кажется, что она победила, что Есенин со временем станет ее.

— Приехали, Галя. Твой дом, — прервала ее мечтания Катя.

— Остановитесь здесь.

Извозчик остановился. Есенин легко выскочил из коляски и подал руку Гале. Сестра сама выпрыгнула прямо на Есенина, обхватив его сзади за шею, повисла на нем.

— Погоди, Катька, не балуй! — Стряхнул ее с себя и, сунув руку в карман, хотел расплатиться с извозчиком. Пошарив во всех карманах, понял, что денег нет, и растерянно повернулся к Гале: — Нету! Денег у меня даже ЧК не нашло ни копейки. — Повернувшись к извозчику, сказал, извиняясь. — Прости, брат. У первого поэта России денег нет!

— Вот, возьмите, — протянула Бениславская деньги извозчику.

Извозчик снял шапку, перекрестился.

— Христос с вами! Полно, Сергей Александрович, нешто я не видел, отколь вы вышли! Может, еще свидимся. Что мы, нелюди? Нешто мы не понимаем! Но-о-о-о! Милай! — хлестнул он вожжами лошадь и, обернувшись, крикнул: — Держись, Сергей Александрович! Бог не выдаст, свинья не съест. Ничаво!

Тронутый до слез участием простого извозчика, Есенин засмеялся.

— Ну, пошли. Показывайте свое жилье, Галя.

Катя бросилась вперед, открывая дверь в подъезд.

Галя, чинно взяв Есенина под руку, обернулась по сторонам. «Хоть бы кто из знакомых увидел мое счастье!» Но не встретив никого, рассмеялась своим глупым желаниям.

Как бы случайно прижавшись к Есенину в узкой двери, Галя так и шла с ним до лифта, где их ждала Катя с шутливо-многозначительным лицом, всем своим видом давая понять: уж она-то знает, к чему дело идет!

Глава 3

ОТСРОЧКА

Хлысталов понимал, что без изучения материалов, находящихся в прокуратурах и секретных архивах КГБ, восстановить причину трагической смерти Есенина нельзя, и он решился обратиться напрямую.

Заранее заказав пропуск, поднявшись на нужный этаж и пройдя по длинному коридору, Хлысталов постучал, отворил дверь и вошел в приемную высокого начальства КГБ.

— Я Хлысталов Эдуард Александрович. Здравствуйте!

— Здравствуйте! Пожалуйста, товарищ Хлысталов. Вас ждут, — произнесла услужливая секретарша.

Хлысталов вошел в кабинет. Начальник, в сером костюме, в белоснежной рубашке, отложив в сторону свежие газеты, предложил Хлысталову кресло:

— Здравствуйте, Эдуард Александрович. Слушаю вас.

— Я хотел бы получить доступ в архивы КГБ, чтобы отыскать дело по факту самоубийства в «Англетере» поэта Сергея Есенина, — выпалил Хлысталов давно заготовленную фразу.

Начальник изобразил на своем лице недоумение:

— Самоубийство Есенина? А для чего вам это нужно?

— Хочу установить правду о гибели поэта.

— А разве она не установлена? У вас имеются какие-нибудь документы?

— Я полковник милиции, заслуженный работник МВД СССР, — протянул Хлысталов свое удостоверение.

Начальник, заглянув в него на всякий случай, небрежно бросил его обратно Хлысталову.

— Меня это не интересует. Кто поручил вам заниматься делом Есенина? — Лицо его стало неприступным, глаза злыми.

— Я выступаю как частное лицо.

— Следствие ведут знатоки, — съязвил начальник. — Полковник Хлысталов, вы более чем кто-либо другой должны знать порядок ознакомления с архивными документами постоянного хранения! — отчитал он Хлысталова.

Оторопев от такого приема, Хлысталов, помедлив, встал, положил удостоверение в нагрудный карман. Он еще надеялся, но начальник вновь потянулся к газетам.

— Все, товарищ полковник! Будут еще вопросы?

— Благодарю вас, — растерянно ответил Хлысталов и, повернувшись, вышел в приемную.

— До свидания, — сочувственно сказала ему вслед секретарша.

Выйдя из здания, Хлысталов сделал несколько глубоких вдохов, поглаживая сердце, не торопясь отыскал свою «волжанку», сел и, положив руки на руль, уткнулся в них.

— Как башкой об стену! Эх!!! А ведь предупреждал меня друг-чекист Леша Велинов! Ну вот и убедился — не расстаются со своими секретами чекисты ни в какие времена! Ах, Сергей, Сергей! До сих пор они тебя боятся. Даже мертвого боятся! Ничего… Будем искать другие подходы. Найдем другие секретные архивы! — Он тронулся, лавируя средь машин.

«Все равно тайное рано или поздно становится явным», — вспомнил он слова Леночки Котовой.

Вспомнил их последнюю встречу, когда она, оглядываясь по сторонам, шептала: «Вот документ, Эдуард Александрович, его мой сокурсник по историко-архивному достал мне на один день. Ой! Если его поймают, беда будет! Вы его прочтите прямо сейчас. А потом я его перепишу вам, если понадобится».

Хлысталов поглядел по сторонам Тверского бульвара, ее тревога передалась и ему. Он положил документ в сложенную газету и, откинувшись на спинку садовой скамейки, принялся читать.

«Кровавый красный террор, проводившийся в стране ВЧК, вызвал бурю протестов. Некоторые руководители страны откровенно называли ВЧК собранием убийц и насильников. Многие вожди, понимая, что не сегодня-завтра они сами могут стать жертвами произвола, выступали на заседаниях ЦК партии против репрессий ВЧК. Дзержинский от расстройства упал в припадке эпилепсии прямо на заседании…»

Хлысталов читал, покачивая от изумления головой:

«…Он вынужден был дать во все губ ЧК шифрограмму, в которой приказывал прекратить расстрелы. Все эти события происходили в обстановке строжайшей секретности, и рядовые сотрудники о них не знали и продолжали «разоблачать» врагов Советской власти».

— Вы знаете, Эдуард Александрович, что Есенин находился в тюрьме ВЧК восемь суток! — прервала чтение Леночка. — Восемь суток! Он каждую ночь слышал, как во дворе расстреливают арестованных. Я вам сейчас перескажу один документ, я его знаю наизусть. Мне его показал мой сокурсник.

— Дима, что ли? — спросил Хлысталов.

— Нет. Я его не назову даже вам, не обижайтесь. Ну, он так просил. Поставил условие… В общем, так. Начальный бюллетень эсеров, — начала она, понизив голос. — Так вот… «Иногда стрельба неудачна. С одного выстрела человек падает, но не умирает. Тогда выпускают в него ряд пуль, наступая на лежащего, бьют в упор! В голову или в грудь…» Вот еще: «10–11 марта Р. Ореховскую, приговоренную к смерти за пустяковый проступок, который смешно карать даже тюрьмой, никак не могли убить. Тогда Кудрявцев (он недавно стал коммунистом) взял ее за горло, разорвал кофточку и стал крутить и мять шейные хрящи. Девушке не было 19 лет. Снег во дворе весь был красный и бурый. Все забрызгано кругом кровью. Устроили снеготаялку, благо дров много, жгут их в кострах полсаженями. Снеготаялка дала жуткие ручьи из крови…» Простите, дальше не могу! — Лена закрыла лицо руками и заплакала.

Хлысталов, отложив документ с газетой, привлек девушку к себе, стал гладить по голове.

— Ну успокойся! Успокойся, детонька. Нельзя же принимать так близко к сердцу!

Девушка уткнулась ему в грудь, плечи ее продолжали вздрагивать.

В комнату в Брюсовом переулке, где жила Бениславская, через единственное окно заглядывал багровый закат, освещая небогатое убранство жилища. За столом у окна отдохнувший, выбритый, аккуратно причесанный, щегольски одетый Есенин, держа в ладонях стакан с горячим чаем, время от времени прихлебывал из него с деревенским прифыркиванием.

На кровати, поджав под себя ноги, Бениславская, кутаясь в накинутую на плечи шаль, восторженно слушала откровения своего кумира.

— Мне сейчас очень грустно, — говорил Есенин, поглядывая в окно. — История переживает тяжелую эпоху умерщвления личности, ведь строящийся социализм совершенно не тот, Галя, о котором я мечтал и ждал. Совершенно без славы и мечтаний… в крови! Ты понимаешь меня?

Галя кивнула.

— Только, Сережа…

А Есенин продолжал:

— Тесно в нем живущему сейчас… тесно будет и грядущим поколениям! Ну ладно, хватит, а то… — он допил чай и, перевернув стакан вверх дном, поставил на блюдечко, — весь самовар выдул. Катька, скоро ты? — крикнул он в сторону чуланчика, где ему поставили топчан. — Ты что-то сказать, Галя, хотела?

— Да! Прошу тебя. Сережа, — то, что ты мне сейчас говорил, — заторопилась она, — все правда. Правда! Но не говори это у Блюмкина! — Она соскочила с кровати, подошла к Есенину и, преданно глядя на него своими зелеными глазами, положила ему руки на плечо. — Неужели не чувствуешь, что вокруг и над тобой тучи сгущаются? И умоляю, не пей много, а то контроль над собой потеряешь. Дай слово, Сережа!

— Обещаю! — обнял он Галю.

Она с готовностью потянулась к нему влажными губами, но Есенин, прижав ее к себе, поцеловал в щеку. Скрипнула дверь чуланчика. Есенин отстранился от Гали и смущенно закашлял.

— А я ничего не видела! — сказала вошедшая Катя, хитро прищурившись. — Как вам мой наряд? — добавила она, вертясь перед зеркалом. — Как шляпка?

— Как корове седло, — осадил ее Есенин. — Сними и не фасонь! Ну, поехали, а то неудобно, люди ждут…

Гостиница «Савой» встретила приехавших своей былой роскошью. Катя восторженно оглядывала парадную лестницу, горящие канделябры, гладила мраморные перила, придирчиво поглядывала на себя, проходя мимо многочисленных зеркал. Есенин, видя ее восторг, хмурился. Он любил свою сестру. Кровное чувство у Есенина было очень сильно, он знал, что они с Катькой во многом похожи друг на друга, как близнецы, которые воспринимают мир и чувствуют почти одинаково… Но он четко осознавал свои недостатки и страшно боялся, как бы она не наделала ошибок, которые легко прощаются мужчинам и не прощаются женщине. «Ей уже двадцать лет, а она никак не может понять, что деньги я зарабатываю потом и кровью. А у нее женихи на уме да наряды. Учится небрежно, кое-как. На Приблудного хвост подняла. Вертихвостка! Нашла сокровище! По мне, Наседкин надежнее. И любит, видно, без памяти дурищу», — размышлял Есенин, широко шагая по коридорам, поглядывая на таблички на дверях номеров.

Забежавшая вперед Катя остановилась.

— Сюда! Вот сто тридцать шестой номер. Наверное, здесь, — сказала она, прислушиваясь к шумным голосам и бренчанию гитары, доносящимся из-за двери.

В номере за столом, уставленном бутылками с закуской, читал свои стихи Мариенгоф. Напротив поэты Наседкин с Ганиным, делая вид, что внимательно его слушают, сосредоточенно что-то жевали. Развалясь на диване между двух девиц, поэт Кусиков приятным баритоном пел свою «Отраду». Девицы покачивались в такт мелодии, изредка прихлебывая вино из бокалов, глубоко затягивались папиросами, вызывающе касаясь певца своим бюстом — пытались обратить на себя его внимание.

Пир был в самом разгаре, наступил тот самый момент, когда все говорят и никто никого не слушает. Изрядно пьяный Блюмкин, в красном халате, держа поэта Мандельштама за ворот пиджака и крутя трубкой перед его носом, куражился:

— Ося! Жизнь людей в моих руках… Подпишу бумажку — через два часа нет человеческой жизни. Понял?!! Вот Есенин. Я взял его сегодня на поруки, из тюрьмы ЧК вытащил, потому что он поэт, не чета всем этим, — кивнул он в сторону поэтов. — Этому говну! И хотя он большая ку… культурная ценность России… я… я… вот возьму и подпишу ему смертный приговор! А? А? Ты-то! Ха-ха! Нет! Но если ты хочешь, если тебе нужна его жизнь, я ее оставлю…

— Уж пожалуйста, Яков, оставь его для меня и… для России, — попросил Мандельштам, терпеливо слушая пьяное изгаляние террориста.

— Не веришь?! — зло ухмыльнулся Блюмкин. Мотнувшись к письменному столу, он достал пачку незаполненных бланков на расстрел. — Вот. Смотри! — Глядя на присутствующих, поочередно стал заполнять. — Ганин! — быстро заполнил бланк, подписал. — Пожалуйста! Дальше… Кусиков! — также заполнил и подписал. — Да, число надо! Какое нынче? Так… Милости просим! Вот! А теперь этого… как его? — ткнул он пальцем в Наседкина. — Забыл… поэт сраный!.. Да! Наседкин, кажется. А хочешь, тебя, Ося? А? Я могу… Для революции никого не пощажу!

Мандельштам мгновенно схватил со стола заполненные бланки и разорвал их в клочки.

— Оставь эти дурацкие штучки, Яков! Отдай сейчас же эти смертоносные бумажки, — сдавленно шипел Осип, вырывая у Блюмкина чистые бланки. — А то расскажу сейчас всем.

— Ося! — Блюмкин схватил за галстук Мандельштама и притянул его вплотную к себе. — Ося! Если ты хоть слово об этом пикнешь, я тебе буду мстить… Запомни! А мстить я умею! И ваш Луначарский не поможет! Все! Баста! — Подошел к столу, налил себе, выпил и, покачиваясь, стал слушать.

Мариенгоф, довольный, что слушателей у него прибавилось, читал, стараясь перекричать гитару и пение Кусикова:

Кровью плюем зазорно

Богу в юродивый взор.

Вот на красном черным:

— Массовый террор!

Метлами ветра будет

Говядину чью подместь.

В этой черепов груде

Наша красная месть!

Блюмкин зааплодировал, и все подхватили.

— Неплохо, Марьин-граф! Французские революционеры тащили мятежных аристократов на фонари — вешали врагов народа тысячами! Русская революция ставит врагов к стенке и расстреливает их. Завтра мы заставим тысячи их жен одеться в траур! Через трупы — к победе! Тихо! — Взгляд его блеснул безумием. — Вот из моего… последнего… называется «Улыбка ЧК», — объявил он, обращаясь к одному Мандельштаму.

Нет большей радости, нет лучших музык,

Как хруст ломаемых костей и жизней,

Вот отчего, когда томятся наши взоры

И начинает бурно страсть в груди вскипать,

Черкнуть мне хочется на вашем приговоре

Одно бестрепетное: «К стенке! Расстрелять!»

— Браво! Браво. Яков Григорьевич! — первым громко зааплодировал Мариенгоф. — Вот это поэзия! Шедевр!

Все нерешительно поддержали, а жена Блюмкина, Нора, красивая брюнетка, сидевшая во главе стола, глядя на весь этот шабаш, закрыла лицо руками.

— Яков Григорьевич! — льстиво продолжал Мариенгоф. — Мы с Сандро недавно были в Музее революции, так, знаете… там вам и убийству Мирбаха посвящена целая стена.

— Неужели? Очень приятно, а что там на стене? — самодовольно спросил Блюмкин.

Мариенгоф, хитро подмигнув Кусикову, продолжал:

— Да всякие газетные вырезки, фотографии, документы, цитаты… Цитаты! Правда, Сандро?

Кусиков понял, что Мариенгоф разыгрывает Блюмкина, и с готовностью поддержал:

— Да, цитаты! Я даже помню, что поверху через всю стену цитата из Ленина, я ее помню наизусть. Прочесть, Яков Григорьевич?

— Если помнишь, давай! — согласился Блюмкин, не ожидая подвоха.

Кусиков встал и, как вождь с трибуны, прокричал:

— Нам не нужны истерические выходки мелкобуржуазных дегенератов, нам нужна мощная поступь железных башмаков пролетариата.

Все засмеялись. Блюмкин, по-прежнему не понимая, что его разыграли, огорчился.

— Надо будет сходить проверить. Я жизнью тогда рисковал… а они меня так… сволочи!!

Есенин решительно распахнул дверь и вошел в номер, широко улыбаясь.

— Привет честной компании! Мало вас? Не надо ли нас?

Приход Есенина с девушками оказался как нельзя кстати, ибо розыгрыш, который учинил над Блюмкиным Мариенгоф, в отместку за Марьин-графа, по-видимому, сильно озлил Якова Григорьевича.

— Ба! Сергун! — искренне воскликнул обрадованный Мариенгоф. — Те же и «Явление Христа народу», и, как всегда, с девочками! Ну наконец-то! А то мы уже заждались.

— Мы заждались и нажрались! — срифмовал Кусиков.

Наседкин, предупреждая возможную грубость, одернул его.

— Сандро, остынь! Тут дамы. Проходите сюда, Катя, Галя!

Жена Блюмкина радостно вышла из-за стола навстречу Есенину. — Проходите, Сережа! Девушки! Вот сюда. Подвиньтесь, господа-товарищи-имажинисты! Пожалуйста, поухаживайте за дамами!

— Чур, рядом со мной, — Наседкин усадил Катю около себя. Подвинул свою тарелку, налив ей в бокал вина, счастливый, забыл обо всем на свете, не скрывая своего чувства к девушке.

— А Приблудного нет? — спросила Катя, оглядывая присутствующих.

— Нет! Приблудного сегодня нет! — ревниво ответил Наседкин.

Бениславская вначале хотела сесть рядом с Есениным, но Кусиков, потянув Галю за руку, усадил ее рядом с собой.

— Мы, горцы, любим только кавказских женщин. Сакартвело! — добавил он по-грузински.

Галя хотела запротестовать, но, увидев просящий взгляд Есенина, осталась.

— Я только наполовину грузинка, по матери, а отец мой француз, но я его никогда не видела, — ответила Галя. — Бениславская — это фамилия отчима.

До этого молчавший Блюмкин встал, налил полный бокал вина, протянул Есенину:

— Давай, Серега! За твое избавление!

Есенин, увидев умоляющий взгляд Гали, ободряюще подмигнул ей.

— Нет! Яков! Дайте мне выпить одному бутылку… ну… буду знать, сколько выпил… это лучше… а то я меру потеряю… Будет казаться, что выпил немного…

— Вот, Сергей, — поставил перед ним бутылку вина Блюмкин. — Кто, кроме Сереги, притронется к ней, пристрелю на месте! Вы меня знаете! — И неожиданно вынув наган из кармана халата, положил перед собой на стол.

— Ой, как страшно, — засмеялся Мариенгоф, но Блюмкин так посмотрел на него, что тот поперхнулся.

— Завтра его в Кремль вызывают! Поняли? И он должен иметь лицо, а не лошадиную морду! — сказал Блюмкин, опять зло глядя на продолговатое, и впрямь похожее на лошадиное, лицо Мариенгофа.

Есенин звонко рассмеялся, поняв прямой намек Блюмкина, но, желая разрядить обстановку, отшутился:

— Вот тебе раз. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Из огня да в полымя. Ты откуда знаешь, Яков?

— Оттуда! — Блюмкин высокомерно хмыкнул. — Я уже месяц работаю в секретариате товарища Троцкого! Личным порученцем. По особо важным делам!

Кто-то удивленно присвистнул. Мандельштам осуждающе покачал головой, Кусиков, поперхнувшись, закашлялся, а у Мариенгофа лицо еще больше вытянулось. Только Наседкин ничего не слышал, с восторгом рассказывая что-то на ухо Кате, а Ганин сделал вид, что это ему неинтересно. Одни девицы, действительно ничего не понимая, глуповато поглядывали вокруг.

Пользуясь правом хозяйки дома, Нора подняла бокал:

— Ну что ты, Яков! Взял и всех перепугал. Давайте выпьем наконец за Сергея Есенина! За его благополучное возвращение, — и первая выпила свой бокал до дна, перевернула его, показала всем, что там не осталось ни капли, призывая всех последовать ее примеру.

Все радостно подхватили. Вставая и протягивая свои бокалы, чокались о бутылку Есенина.

— За тебя, Сергей!

— Сергей, твое здоровье!

Мандельштам, чокаясь с Есениным, многозначительно произнес, искоса поглядывая на Блюмкина:

— За благополучное избавление, Сергей! Я искренне рад, знаешь!

— А вы рады, Сергей Александрович? — пошутила Нора.

— Еще бы не рад, — ответил за него Мариенгоф. В голосе его прозвучала тщательно скрываемая, давно затаенная зависть посредственности к истинному таланту. — Сам Троцкий за него вступился, теперь в Кремль вызывает!

— Спасибо! Спасибо! — чокался со всеми Есенин и, глотнув из бутылки, поднял ее, приветствуя Блюмкина. — Яков, я твой должник!

— Какие могут быть счеты… Свои люди… Имажинисты… И не меня благодари, а вот ее. — Схватив жену за волосы, он пьяно и вульгарно поцеловал ее в губы. — Как фурия набросилась! «Яков, ты должен спасти! Немедленно звони Троцкому!» Любит она тебя, Серега! У меня глаз… Все вижу!

— Ну полно тебе, Яков, глупости болтать! Я люблю не Сергея, а самого лучшего поэта России Сергея Есенина, — выпалила, покраснев от стыда за мужнин поступок, Нора.

— Так я и поверил! — завелся было Блюмкин, но Нора уже взяла себя в руки, захлопала в ладоши и скомандовала:

— И хватит пить! Слышите, вы, пьяницы с глазами кроликов, — засмеялась она. — Хочу стихов!

— Хо-чу сти-хов! — подхватили все, скандируя. — Стихов! Стихов!

Мариенгоф встал, как будто только он один был здесь поэт и именно его просят почитать свои стихи.

— Тихо! Сандро, оторвись от бутылки! Вот мое последнее…

— Сядь, — рявкнул Блюмкин, не выдержав его откровенной наглости. — Ишь, выскочил! Ты уже сегодня своими стихами всю комнату провонял! Козел!.. С лошадиной мордой! — пьяно процедил он.

— Это не я… это Кусиков, а может, Мандельштам, — фальшиво засмеялся Мариенгоф, испугавшись такого прямого оскорбления, желая замять неловкость и свести все к шутке. — Здесь все поэты! Почему сразу я? Другие тоже свои стихи читали… Наседкин, Ганин… давайте посчитаем: «В этой пьяненькой компанье стихами кто-то навонял, — считал он, тыча пальцем в каждого, кроме дам, Блюмкина и Есенина. — Раз, два, три… это, верно, будешь ты!» — закончил он счет на Наседкине, который в это время продолжал разговаривать с Катей.

Все захохотали.

— Наседкин! Наседкин! На-сед-кин! Браво!

Не понимая, в чем дело, Наседкин встал и чинно раскланялся:

— Благодарю! Благодарю! Всегда к вашим услугам!

Все зааплодировали и захохотали еще сильнее.

Наседкин, смутившись, сел.

— Да ну вас! Катя, не обращайте на них внимания. Имажинисты, они и пьяные имажинисты! Маму родную обсмеют — не пощадят!

Когда все утихли. Нора, вытерев выступившие от смеха слезы, обратилась к Есенину:

— Сережа! Можно вас попросить? Почитайте что хотите! Прошу вас, — от вина у нее тоже немного закружилась голова и в голосе ее появились какие-то мурлыкающие нотки, черные глаза стали бархатными.

Как влюбленный человек, обостренно чувствующий все, что касается объекта ее страсти, Бениславская с удивлением поглядела на Нору и, закусив губу, замерла, осторожно поглядывая на Блюмкина: «Только бы он ничего не понял! Господи!»

Но никто, а тем более опьяневший Блюмкин, не заметили столь явного выражения чувств Норы. Только Есенин что-то заподозрил, но виду не подал, лишь улыбнулся победной улыбкой.

— Сандро, дай-ка гитару! — он решил не читать, а петь.

— Жарь из «Москвы кабацкой», — ударив по столу кулаком, потребовал Блюмкин. — Только попохабней! — Он посмотрел на жену мутным ревнивым взглядом. — Я знаю, чего ей хочется!

Есенин ударил по струнам.

Пой же, пой. На проклятой гитаре

Пальцы пляшут твои в полукруг.

Захлебнуться бы в этом угаре,

Мой последний, единственный друг.

Эту строчку он пропел Гале, та в ответ благодарно и понимающе смежила свои густые ресницы. Но в мыслях Есенин был с другой. И пел о той, единственной, которую любил, которая родила ему детей и с которой он недавно разошелся, о которую оцарапался душой глубоко. И рана эта кровоточила и не заживала до конца его дней.

Не гляди на ее запястья

И с плечей ее льющийся шелк.

Я искал в этой женщине счастья,

А нечаянно гибель нашел.

Пел Есенин протяжно, с надрывом, по-цыгански. Две девицы повторили последние строчки как припев. Есенин, одобрительно кивнув им головой, снова взвился высокой нотой:

Я не знал, что любовь — зараза,

Я не знал, что любовь — чума.

Подошла и прищуренным глазом

Хулигана свела с ума.

Предоставив девицам спеть припев из последних двух строк, он как заправский гитарист аккомпанировал им, ловко перебирая струны. Следующий куплет вместе с Есениным запел Сандро, отчего песня стала еще разгульней:

Пой, мой друг. Навевай мне снова

Нашу прежнюю буйную рань.

Пусть целует она другова,

Молодая красивая дрянь.

У девиц оказались неплохие голоса, хотя изрядно пропитые и прокуренные, зато чувств было — хоть отбавляй. Они кокетливо подергивали плечами и щелкали пальцами.

Пристукивая в такт пению каблучками, девицы рвались в пляс, и только присутствие серьезных людей сдерживало их.

— Что вы, Катя? — спросил удивленный Наседкин, видя, как у Кати на глаза навернулись слезы.

— Сережа с Зинаидой… с женой разошелся!

— Эка беда! — пытался пошутить Наседкин, но осекся.

— Детей жалко. Маленькие они, — шептала, всхлипывая, Катя. — Сережа Танюшку любит! Что теперь будет? Господи! Он пить стал больше! Сумасшедший прямо иногда!

А Есенин меж тем продолжал:

Льется дней моих розовый купол.

В сердце снов золотых сума, —

и с вызовом, в лицо всем:

Много девушек я перещупал,

Много женщин в углах прижимал.

Девицы завизжали от восторга:

— Браво, Есенин! Нас еще не прижимал!!

Кусиков пригрозил им кулаком:

— Тихо! Вы… Давай, Сергей! Один!

Сделав небольшую паузу, Есенин пропел тихо, обреченно опустив голову:

Да! Есть горькая правда земли,

Подсмотрел я ребяческим оком:

Лижут в очередь кобели

Истекающую суку соком.

И снова, резко ударяя по струнам, бросая вызов всем женщинам, которых он любил и любит, набычившись, упрямо замотал русыми кудрями:

Так чего ж мне ее ревновать,

Так чего ж мне болеть такому.

Наша жизнь — простыня да кровать.

Наша жизнь — поцелуй да в омут!

Девицы под припев пустились в пляс, настолько захватывающе звучали последние строчки стихотворения. Сандро Кусиков, размахивая руками, как истинный горец, на цыпочках вился вокруг пляшущих, вскрикивая: «Асса! Асса!»

И все хором вместе с Есениным уже не пели, а истошно кричали:

Пой же, пой! В роковом размахе

Этих рук роковая беда.

Только знаешь, пошли их на хер.

Не умру я, мой друг, никогда.

— Браво! Браво! Есенин! — аплодировали и кричали все разом.

Блюмкин обнял Есенина и расцеловал.

— Вы все должны учиться у него! Пигмеи! Наша жизнь — простыня да кровать… Сегодня жив, а завтра в омут… Пойду еще выпивки достану! — Скинул халат и, надев кожаную куртку, сунул в карман наган.

— Яшенька, может, хватит?.. Наган оставь, зачем наган? — встрепенулась Нора, с тревогой посмотрев на гостей.

— «Только знаешь, пошла ты на хер, не умру я, мой друг, никогда!» — зло процитировал Блюмкин.

— Яков, ты совсем одурел! Прекрати, слышишь! — первым возмутился Мандельштам. — А то я уйду!

— Яков Григорьевич, ты в своем уме? — решительно поддержал его Ганин.

— Это уже не смешно. Яков Григорьевич, — добавил Мариенгоф, больше обращаясь к присутствующим.

— Что с тобой, Яшенька? Яша, я тебя не узнаю, — заплакала Нора.

— Это я тебя не узнаю… истекающая… сука… соком… — мстительно пробормотал пьяный Блюмкин.

Есенин побледнел, положил гитару и, встав в дверях, преградил ему дорогу.

— Опомнись, Яков! За что ты ее? Какая муха тебя укусила? Не уходи никуда… не пущу, ты же пьян!.. И вообще, хватит вина, я не буду больше пить!

— Да, Григорич, мы тоже не будем, уж если Есенин пить отказывается, — съязвил Мариенгоф.

— Сидеть! Всем сидеть! — крикнул Блюмкин. — Я сейчас. — Подойдя к Есенину, стоявшему в дверях, прохрипел, сунув руку в карман:

— Прочь с дороги!

— Ты с ума сошел, Яков! Ты с ума сошел! — не двинулся с места Есенин.

— Считаю до трех, — Блюмкин достал наган. — Раз! Два! Три! — И нажал на курок, целясь Есенину в лицо. Выстрела не последовало, только холодный щелчок, но и он произвел на всех впечатление еще большее, нежели бы прозвучал сам выстрел. Все оцепенели.

Ганин яростно бросился на Блюмкина и заломил ему руку:

— Что сидите?! Сандро, Толя, помогите!

Девицы истерично закричали. Бениславская вцепилась в волосы Блюмкину. Кусиков бросился на помощь Ганину, выхватил у Блюмкина наган. Поясом от халата они связали ему руки за спину, и тот сразу скис.

— Пустите! Я пошутил, наган не заряжен… Развяжите! Ну, больно же руки! — почувствовав чужую силу, Блюмкин сразу протрезвел.

— Ладно, давай развяжу! — пожалел его Есенин.

Гости, спешно одеваясь, стали прощаться с женой Якова.

— Я не знаю, что это с ним? Простите, пожалуйста, нас, — извинялась Нора, вытирая платочком непрерывно текущие слезы. — Трезвый — милейший человек, а выпьет — сами видели.

Сандро, тайком передавая ей наган, прошептал:

— Спрячьте. И учтите, он заряжен! Просто была осечка, — и вышел, прихватив гитару и девиц.

— Боже мой! — ужаснулась Нора. Оглянувшись на мужа, она быстро вышла в спальню, сунула наган в свою шкатулку. — Извините, пожалуйста, — жалко улыбнулась она, вернувшись к гостям. — Так хорошо было, и вот…

— Ничего-ничего! С кем не бывает! Переутомился… Все в порядке, — произнес, прощаясь, бодрым тоном Мариенгоф и исчез за дверью.

Есенин подошел к Норе, поцеловал руку.

— Я заеду завтра. Нам ведь в Кремль с ним. Спасибо, Нора, до свидания. Галя, Катька, поехали!

Девушки, стоя уже в дверях с Наседкиным, вежливо попрощались с хозяйкой.

— До свидания! Спасибо! — Мандельштам поцеловал руку Норе и, не обращая внимания на Блюмкина, вышел следом.

Есенин, подождав, когда Ганин наденет пальто, подошел к Блюмкину.

— Дурак ты, Яша, и шутки у тебя дурацкие! Завтра стыдно тебе будет… по себе знаю. До завтра! Проспись! Пошли, Леша!

Когда они были уже в дверях, Блюмкин на прощанье крикнул:

— За мной должок, дорогие имажинисты! Долги я всегда плачу! Ганин, тебе первому! Будь спок!

Ганин вернулся и, наклонившись к нему, что-то с веселой усмешкой прошептал, а вслух добавил:

— Понял, морда пьяная! — и вышел вслед за Есениным, аккуратно притворив за собой дверь.

Нора, не желая оставаться вместе с мужем, ушла к себе в спальню.

Оставшись один, Блюмкин, пошатываясь, походил по комнате, поглядел на дверь, прислушался к удаляющимся шагам гостей. Потом достал из стола расстрельные листки и, обмакнув ручку в чернильницу, стал заполнять.

«В ГПУ. Ганин Алексей, 1893 года. Поэт. Большевистскую диктатуру воспринял как геноцид ко всем народам, кроме еврейского.

На основании декрета «О борьбе с антисемитизмом», принятом в 1918 году, прошу назначить Алексею Галину мерой наказания лагерь особого назначения либо высшую меру — расстрел».

И подписался: член ВЧК Яков Блюмкин.

У Бениславской Ганин сразу же уселся за стол, налил себе чая из самовара и, неторопливо макая в стакан черствый сухарь, принялся с наслаждением грызть его, изредка прихлебывая.

— И то, что он тебя с Лубянки вызволил, Серега, ни о чем не говорит, — сказал он Есенину, стоявшему у широкого «венецианского» окна. — Им нужен ты… Ты — Россия! Понимаешь? Из нас, крестьянских поэтов, ты самый яркий. Они хотят тебя приручить. Помяни мое слово: они будут душу твою за сребреники покупать… Все они такие, Лейбманы…

— А Леня Каннегисер? — спросил Есенин, продолжая глядеть в окно. — Что его толкнуло на убийство начальника Петроградского ЧК Моисея Урицкого в восемнадцатом году?

Галя Бениславская, переодетая по-домашнему в скромный халатик, сидя на своей кровати, укутавшись в накинутую на плечи шаль, ответила, глядя на Есенина:

— Наверное, желание отомстить за погибшего друга.

Ганин усмехнулся.

— Нет, друзья мои. Я убежден: чувство еврея-интернационалиста, желающего перед русским народом, перед историей противопоставить свое имя именам других евреев — Урицких и Зиновьевых — и для этого совершить акт самопожертвования…

— Психологическая основа была, конечно, сложная, — согласился Есенин. — Но думаю, что она состояла из самых лучших, самых возвышенных чувств.

Глядя с седьмого этажа на виднеющийся в надвигающихся сумерках Нескучный сад, Воробьевы горы, купола Новодевичьего монастыря и темной синевой отливающуюся ленту Москва-реки, он вспомнил, как Каннегисер был у него в Константинове в 15-м году, бродил по берегу Оки. Ночуя в лугах, говорили, сидя у костра, до самого рассвета. Черные глаза молодого поэта Лени Каннегисера напоминали ему глаза Левитана, его неподдельный восторг, истинную горячую любовь к России, ненависть к ее поработителям. Эх, Леня, Леня! И, повернувшись к Ганину, Есенин проговорил с горечью:

— Между прочим, в тюрьме ВЧК меня бил Самсонов. Русский! И в камере провокатор был тоже русский… Ладно! Хватит об этом… Давайте выпьем, что ли. Галя, у тебя ничего нет? — спросил он с робкой надеждой.

— Есть! — засмеялась Галя. — Но с условием: выпьем, но искать больше не будем… как Блюмкин. — Она соскочила с кровати и, сходив в чулан, вернулась с бутылкой вина, видимо, припасенного для такого неожиданного случая. — Бедная Нора, как она может жить с ним, — добавила она, ставя бутылку на стол.

— Любовь зла, полюбишь и козла… — грубо сострил Ганин.

— А Катька где? — спросил Есенин, разглядывая этикетку на бутылке.

— С Наседкиным пошли гулять по ночной Москве… Мне кажется, Сережа, Наседкин давно увлечен Катей.

— Сопля она еще! Какой может быть серьез?

— Этой сопле уже девятнадцать лет, она красивая и стройная девушка, — не сдавалась Галя, подавая штопор и чистые стаканы. — А Наседкину столько же, сколько тебе!

— Но он же поэт! — поморщился Есенин.

— Ты тоже поэт.

Ганин, увидев реакцию Есенина, захохотал:

— Ну ты сравнила хер с пальцем!

— Я прошу не материться в моем доме! — возмутилась Галя.

— Леша, ты што, ох… охренел? Выгонит — куда нам деваться? Мариенгоф женился, дорога к нему заказана. Так что приспичит материться — иди в сортир и изрыгай… Я прав, Галечка? — шутливо-угодливо произнес Есенин, разливая вино по стаканам.

Галя ответила ему влюбленным взглядом, благодарно кивнув головой.

— Ну, чокнемся, — Есенин поднял стакан. — А Катька… то есть Екатерина Александровна, девятнадцати лет от роду получит от меня… — глянул он на Галю, — … на орехи! Как, я культурно выразился, Галечка?

— Да, очень. Спасибо, — и еще раз чокнувшись с Есениным, стала пить маленьким глоточками.

Есенин, залпом выпив свое вино, вздохнул, с грустью глядя на опустевший стакан:

— Жизнь — это глупая штука! В ней все пошло и ничтожно. Ничего в ней нет святого, один сплошной хаос разврата… — задумался он о чем-то своем. — Все люди живут ради чувственных наслаждений…

— Не надо, Сережа, — нежно коснулась его руки Бениславская.

— …но, правда, есть среди них в светлом облике непорочные, чистые, как бледные огни догорающего заката.

— Красиво, — Ганин налил себе из бутылки. — Дети мои, не стесняйтесь, скажите, если мне пора уходить.

— Еще слово, Леша, и я… я пойду в сортир материться.

Ганин встал и, подняв стакан, будто тост в честь хозяйки дома, прочел:

Русалка — зеленые косы,

Не бойся испуганных глаз,

На сером оглохшем утесе

Продли нецелованный час…

Галя застеснялась откровенного намека на ее чувство.

— Не смущайся, Галя, — вступился за нее Есенин. — Эти стихи он Зинаиде Райх посвятил, когда мы с ней венчались под Вологдой…

— Да, на моей родине… в церкви Кирика и Улиты, — подтвердил Ганин. — Все верно. Любил ее, а она вышла за тебя.

Под небом мой радужный пояс

Взовьется с полярных снегов,

И снова, от холода кроясь,

Я лягу у диких холмов!

Шумя, потечет по порогам

Последним потоком слеза,

Корнями врастут мои ноги,

Покроются мхами глаза.

Не вспомнится звездное эхо

Над мертвою зыбью пустынь;

И вечно без песен и смеха

Я буду один и один… —

прочел Есенин до конца стихотворение друга, словно желая этим отблагодарить его, утешить.

Ганин обнял Есенина:

— Спасибо, Сергун! Тронут! Надо же! Наизусть! Здорово! Я думал, ты только свои стихи помнишь…

— Чужие тоже, — засмеялся Есенин, довольный, что угодил ему. — Если они того стоят. Твои стоят. Правда, не все. Извини, брат.

— А правда, Сергей, что ты с Зинаидой разошелся? — простодушно спросил Ганин.

Есенин молча кивнул.

— Да полно тебе, Галя, что за секреты! — сказал он, заметив ее умоляющий жест. — Живет она теперь с ученым, умным мужем, и не нужна ей наша маета, и сам я ей ни капельки не нужен. С Мейерхольдом она, Леша! С Всеволодом Эмильевичем! К нему ушла… в театре у него… прима…

— Артистка?! — удивился Ганин. — Не поздновато ли в ее годы?

— Я видел ее в «Даме с камелиями», — пожал Есенин плечами. — Лучше бы не видел! Какая она артистка! Это видно всем, кроме Мейерхольда… Но он в своем театре хозяин, что хочу, то ворочу. Ладно, бог с ними! — закончил он, видя, что Галя осуждает его откровения. — Скучно! Выпить больше нечего? Может, мы?.. Ах, да! Слово дал! Давайте спать, что ли.

Есенин на минуту задумался: «Завтра с Блюмкиным — в Кремль, к Троцкому. «Что день грядущий мне готовит?..»»

— Сережа, я тебе постелила в темной комнате… где топчан походный. Там неплохо, только темно, — засуетилась Галя, — но ты возьми свечку. Мы с Катей на кровати, как она вернется, а вы, Леша, вот тут, у окна. Я сейчас положу матрасик, и подушка есть, а укроетесь пальто.

— Не беспокойтесь. Галя, добрая душа! Я рано утром уйду, — помогая Есенину отодвигать стол от окна, сказал Ганин. — По издательствам пойду. Везде блокируют… стихи возвращают, бль… — чуть не выругался он. — А если берут — денег не платят… Жить нечем. Эх! — горько вздохнул он, взяв папиросы со стола. — Вы ложитесь! Я пойду на лестницу, покурю.

Пройдя тускло освещенную прихожую, он вышел на площадку и увидел, как по лестнице метнулась чья-то тень и кто-то затопал вниз по ступенькам.

— Эй! — крикнул он вдогонку. — Кто тут? Слышь ты, сволочь? Что прячешься?

Далеко внизу хлопнула входная дверь.

В комнате Галя постелила на пол матрасик, подушку, разобрала свою кровать.

— Отвернись, Сережа, я разденусь.

— Что? Да-да… — отвернулся Есенин, но в зеркале трюмо ему было видно, как раздевается Галя. Он увидел ее грудь, стройную фигуру.

— Я тоже пойду покурю, — сглотнул он слюну.

— Дверь входную не забудьте покрепче захлопнуть, а то замок плохой, — юркнула она в кровать, укрывшись с головой одеялом.

На площадке Есенина встретил испуганный Ганин.

— Т-с-с-с! — приложил он дрожащий палец к губам.

— Ты чего, Леша? — прошептал Есенин.

— Кто-то стоял у двери, слушал. Как я вышел, убежал!

Есенин замер, прислушался, заглянул в темноту лестничного пролета. Испуг друга отозвался в нем нервной дрожью.

— Это меня… Как зверь чувствую! Меня они хотят убить! — И устыдившись своего страха перед другом, крикнул с вызовом: — Эй, вы, суки! Идите! Идите сюда!..

Но в ответ лишь испуганная кошка метнулась мимо них.

«Мяу! — злобно мяукнула она, словно угрожая. — Мяу!»

Есенин прикурил и, щелчком швырнув догорающую спичку в темноту, глубоко затянулся раз, другой, третий.

— Жуть, Леша! Сумасшедшая, бешеная, кровавая жуть! В тюрьме ВЧК я слышал, как расстреливали во дворе… каждую ночь! Что-то не то в нашей России творится!

— Я давно это понял… и сделал выводы… — приглушенно заговорил Ганин. — Нам надо бороться с ними. Нужно организованное сопротивление. Для этого не обязательно большое количество людей, хотя нас уже много, таких, кто готов идти до конца. Террор! Вспомни историю бомбометаний в России. Они сами подали пример… Основа нашей программы — национализм. На этом чувстве можно вести за собой всю громаду народа.

— У вас и оружие есть?

— Оружие — дело второстепенное… не вооруженность решает дело, а воля, спокойствие, хитрость, затаенность. Надо закалять в себе волю! А оружия можно достать сколько угодно… Я умею делать пироксилин. Щепотка в жестяной банке взорвет массу народа…

— Опять кровь?!

— Да! Кровь за кровь!

— Брат на брата?

— Это бесноватый Блюмкин, который нынче чуть не застрелил тебя? Он тебе брат? Или Лейба Бронштейн, что приглашает тебя завтра в Кремль, чтобы поставить «раком» и отодрать… В общем… переворот рано или поздно будет! Ты знаешь, у нас уже есть список будущих министров. Я тебя, Серега, включил министром народного просвещения. Не веришь? У нас и типографский шрифт есть!

— Ты больной, Леша? Бросай нюхать кокаин! А меня из списка вычеркни! — жестко потребовал Есенин. — Нашел министра…

— Не хочешь, не надо! Будет Приблудный министром. Только не пожалей потом.

— Не пожалею, контрреволюционер хренов! — Есенин бросил под ноги папиросу, раздавил каблуком. — Хватит! Пошли спать, — отворил он дверь.

— Может, еще винца? — заспешил за ним Ганин.

— Будет тебе, ты и без вина виноватый. Ложись и ни гу-гу, а то ты меня знаешь, я и в морду дам, не посмотрю, что друзья.

— Молчу, молчу! Правильно, Серега! Бей своих, чужие бояться будут! — Он разулся, положил ботинки под матрас, накрылся своим пальто и затих.

Есенин посмотрел на отвернувшуюся к стене Галю, взял со стола свечу и пошел в чулан. Поставил свечу на стул. Разделся, лег, закинув руки за голову. Через какое-то мгновение дверь в чулан скрипнула, и, крадучись, вошла Галя, босиком, без халата, в одной сорочке… Встала перед Сергеем, прижав руки к груди.

— Ты что, Галя? Ганин пристает?

— Нет! Я сама к тебе… Тоскливо, Сережа! — прошептала она, задыхаясь.

— Глупости не надо делать даже с тоски, — вдруг тоже часто задышал Есенин.

— Я люблю тебя, Сережа, — заплакала Галя. — Я обрадовалась, как узнала, что ты разошелся с Райх. Прости! Я с ума схожу. Я люблю тебя! Возьми меня… у меня еще никого не было.

Южный темперамент, унаследованный от матери-грузинки, от отца-француза, свобода чувств захлестнули ее. Она медленно сняла с себя рубашку, мгновенье постояла, словно давая полюбоваться Есенину своей девственной чистотой, и, дрожа всем телом, осторожно легла на него, легким выдохом погасив свечу.

В комнате Ганин приподнял голову прислушиваясь к стонам и вскрикам, доносившимся из чуланчика.

— «Наша жизнь — простыня да кровать, наша жизнь — поцелуй да в омут», — как молитву прошептал он слова друга.

Редко девушка в первую свою близость с мужчиной испытывает восторг физического наслаждения. Все происходит не так, как мечталось. Но Есенин был из той породы мужчин, которые, удовлетворяя свою страсть, не были «эгоистами». «Небольшой, но ухватистой силою» он всегда давал возможность женщине испытать «восторг сладострастья», сколько ей этого хотелось. И, видимо, поэтому любовь Галины к Есенину — человеку, личности слилась с удовлетворенной женской страстью в одно огромное чувство, которое делает женщину либо «рабою», либо «деспотом».

В Гале проснулась «рабыня». С этой ночи она стала по-собачьи предана ему. Наутро, поливая Есенину воду из чайника, когда он традиционно мыл свою кудрявую голову перед серьезным деловым свиданием, она торопливо наставляла его.

— Знай еще: Троцкий — Сальери нашего времени. Он может придумать тебе конец не хуже моцартовского… Он сумеет рассчитать так, чтобы не только уничтожить тебя физически, но и испортить то, что останется… Всякую память о тебе очернить. — Она подала Есенину полотенце. — И еще, Сережа! Умоляю, в Кремле… там у них, не показывай свою храбрость… не поймут, то есть поймут, но не так, как надо…

— Я приглашен ко Льву в пасть к тринадцати, видимо, на обед, — пошутил Есенин, уже одетый в свой лучший серый костюм, причесываясь перед зеркалом.

— Я серьезно, Сережа! Зло против тебя у него в глубине большое, сам знаешь… Он хорош с тобой, пока ты ему нужен.

— Да уж, — согласился Есенин и пропел, оглядывая себя всего и приплясывая:

Что-то солнышко не светит,

Над головушкой туман.

То ли пуля в сердце метит,

То ли близок трибунал!

Эх, доля, неволя…

……………………………………….

— Неотразим! — обняла его Галя, поправляя отдельные кудряшки на лбу, и потянулась губами для поцелуя.

— Ну тебя! Запугала совсем, — отстранился Есенин. — На месте разберусь!

Галя обиженно отошла, достала белый платок, подала Есенину.

— Возьми, он чистый! Внимательно смотри! Ну, с Богом… то есть удачи вам, Сергей Александрович.

Есенин почувствовал ее обиду. Он остановился в дверях и, решительно обернувшись, глядя ей прямо в глаза, произнес:

— Вы потрясающий человек, Галя… у меня сейчас никого нет ближе вас, то есть тебя… но, прости… я… я все-таки не люблю тебя, как Райх… как Зину! Прости! Но так уж вышло… Я теперь вот живу у тебя… о тебе могут нехорошо подумать… Хочешь… хочешь, женюсь, официально женюсь? — добавил он обреченно.

Бениславская отвернулась к окну, скрывая навернувшиеся слезы отчаяния и горечи.

— Я… Я не пойду за вас замуж, Сергей Александрович, только из-за того, чтобы люди об мне хорошо думали… Иди, Сережа, я сама отвечаю за себя! Пусть будет все, как оно есть!

Есенин хотел что-то сказать, как-то утешить девушку, но, не найдя слов, глубоко вздохнул и, неопределенно взмахнув рукой, вышел.

Галя, оставшись одна, на запотелом окне пальцем стала писать строчки из стихотворения теперь близкого, но оставшегося бесконечно далеким Есенина:

Предрассветное. Синее. Раннее.

И летающих звезд благодать.

Загадать бы какое желание,

Да не знаю, чего пожелать!..

Что желать под житейскою ношею,

Проклиная удел свой и дом!

Стерла написанные на стекле строчки и беззвучно зарыдала.

Глава 4

В ПАСТИ У ЛЬВА

У Спасских ворот, в пальто нараспашку, в чуть сдвинутой на затылок шляпе Есенин ходил взад-вперед, с тревогой поглядывая по сторонам, нетерпеливо постукивая нога об ногу.

«Твою мать, Яша!.. Неужели не протрезвел… А может, натрепал?.. Вчера, если бы не осечка… Что ж, у каждого человека своя судьба! — думал он. — Своя дорога. Идти по ней порой тяжело, временами просто невыносимо, страх сковывает сердце, чугунными становятся ноги… Но чувствую, что предназначение мое высокое! Буду идти!.. Что бы ни случилось…»

Тоска сдавила душу. Спасская башня, враждебно нависая, угрожала опрокинуться, подмять его… Теснимый мрачными мыслями, Есенин не заметил, как подкатила пролетка и из нее выскочил Блюмкин.

— Молодец! Уже здесь, — бросил он на ходу. — Пошли, а то опаздываем!

Часы на башне пробили два раза.

— Я Блюмкин, — сказал он, показывая часовому свой мандат. — А это писатель Есенин со мной. Вот его приглашение.

Часовой, не взглянув на бумажку, взял под козырек:

— Здравствуйте, товарищ Блюмкин! Проходите!

Когда они миновали часового у входа в здание и Блюмкин во второй раз представил его писателем, Есенин спросил:

— Почему, Яков, ты меня писателем обозвал?

— Для солидности. Что эти серые шинели могут понимать в поэзии? Тем более латыши… Ой! Здорово вчера гульнули… ничего не помню! — засмеялся он, краем глаза проверяя Есенина. — Ты-то как?

— Все в порядке.

— Где обосновался?

— У Бениславской… пока.

— Это хорошо! Галя… это хорошо… наш человек!

— Ваш? Как это понять?

— Ну, в смысле, преданный делу революции человек… — Уклончиво ответил Блюмкин. — Ну вот и пришли.

Секретарь в приемной, взглянув на часы, укоризненно покачал головой.

— Здравствуйте, товарищи! Лев Давидович уже о вас спрашивал, товарищ Есенин. — И, взяв трубку, доложил: — Лев Давидович, Есенин прибыл… Слушаюсь! Проходите, товарищ Есенин!

— Давай, Есенин! Это твой шанс, не упусти! — хлопнул Есенина по плечу Блюмкин.

— А ты разве не идешь? — растерялся Есенин.

— Нет. Он же тебя вызывал. А у меня здесь работа… Давай! Потом увидимся.

За большим столом Троцкий читал бумаги и даже не взглянул в сторону вошедшего Есенина. Когда затянувшаяся пауза стала совсем длительной, Есенин кашлянул в кулак.

— Здравствуйте, Лев Давидович!

— А? Что? А-а-а… это вы, Сергей Александрович… — Он изобразил на лице смертельную усталость государственного деятеля. — Заждался я вас!

Не предложив Есенину сесть, Троцкий начал что-то писать.

— Извините, сейчас закончу… Ну вот и все! — сказал он, вставая и выходя из-за стола. — Здравствуйте, Есенин, здравствуйте!

Он оскалился мефистофельской улыбкой, опустив свой ястребиный нос.

Небо как колокол.

Месяц — язык.

Мать моя Родина.

Я — большевик!

— Так кто вы, Есенин? Большевик или попутчик? — и, не дожидаясь ответа, возможно, и не желая его, нравоучительным тоном, пытливо глядя сквозь стекла очков на Есенина, продолжил визгливым голосом: — На совещании ЦК РКБ(б) по вопросам литературной политики особое внимание было уделено отношению большевистской партии к «попутчикам» и прежде всего крестьянским поэтам и писателям. У нас должна быть крестьянская литература. Ясное дело, мы должны давать ей ход.

Заложив одну руку за спину, другой размахивая, он ходил взад-вперед перед стоящим Есениным, словно читая лекцию перед аудиторией.

— Должны ли мы ее душить за то, что она не пролетарская? Это бессмысленно… Но мы держим курс на то, чтобы привести крестьянина под руководством пролетариата к социализму, используя все радикальные революционные средства. Понимаете? Радикальные! Я всегда с предельной прямотой указывал на важность жесткой диктатуры пролетариата, необходимость принуждения! Подчеркиваю — принуждения по отношению к крестьянству.

— И в области художественной литературы? — обратил на себя внимание Есенин.

— И в области литературы, и в других идеологических областях! — Черный клочок бородки Троцкого вызывающе дернулся. — Нам надо создавать новую литературу, которая была бы верной опорой большевистской власти. Новое революционное искусство должно стать воспитателем и наставником масс… А у вас что? «Исповедь хулигана»? — неожиданно остановился он перед Есениным. — Хотите быть «желтым парусом в ту страну, куда мы плывем…»? Не выйдет, Есенин, — погрозил он пальцем. — Я вижу, что мое стремление к дальнейшим революционным преобразованиям и резкая критика в отношении работы партийно-государственных органов вызывает страх у многих чиновников, привыкших жрать и пить в три горла… Кстати! Вы читали мою статью «Литературные попутчики революции»?

Есенин кивнул.

— Да, Лев Давидович!

— Это хорошо! Очень хорошо! В ней как будто собраны все мои статьи! Тогда вы понимаете, о чем говорю? — Троцкий снял пенсне, не снял, а скорее сдернул, и нацелил белые от злобы глаза на Есенина.

«Что он со мной, как со школяром? Чего он хочет?» — пытался понять Есенин.

— Я считаю, что поэзия Клюева ущербна, — продолжал Троцкий, чеканя каждое слово как приговор. — И его дальнейший путь — скорее от революции. Слишком уж он насыщен прошлым. А вот с вами, Сергей Александрович, не все так просто, — снова оскалился он улыбкой. — С большого таланта и спрос большой… Мне вот не нравится ваша драма «Пугачев». Емелька ваш, его враги и соподвижники — сплошь имажинисты…

Есенин хотел было запротестовать, но Троцкий остановил его жестом.

— И все же, несмотря на большие претензии к вам, Сергей Александрович, учитывая вашу молодость и опять же, повторяю, большой талант, мы дарим вам возможность продолжить работу в новой литературе. При условии, что вы сможете стать революционным поэтом. А пока, товарищ Есенин, вы попутчик революции, «желтый парус», как вы сами о себе выразились в «Исповеди хулигана».

— Пусть я не близок коммунистам, как романтик в моих поэмах, — стал оправдываться Есенин, — но я близок им умом и… и надеюсь, что буду, может быть, близок и моим творчеством.

— Я тоже надеюсь, — прервал Троцкий. — Поэтому и пригласил вас. Мало поэтов, которые остались с революцией… Блюмкин мне доложил, что вас арестовала ВЧК… Сколько вы провели в тюрьме?

— Восемь дней!

— Восемь дней?! — покачал он сочувственно головой. — В чем обвиняют?

— В контрреволюции, — ответил Есенин.

Троцкий зашелся в дьявольском хохоте.

— Теперь уже и в контрреволюции?! Идиоты!!! Я знаю ваше творчество, Есенин, — заговорил он, успокоившись, — пристально слежу за ним… Вы смелый человек, порой безрассудно смелый, поэтому я буду говорить с вами настолько откровенно, насколько позволяет мне мое положение во власти.

Есенин весь внутренне подобрался: «Держи ухо востро, Сергун!» — вспомнил он Галины наставления.

— Все эти провокации в отношении вас… да-да, именно провокации и ничего более, я так считаю, — губы у Троцкого сжались, — обвинения в антисемитизме при каждом пьяном скандале, — это всего лишь вызов мне, Льву Троцкому. Вся эта кампания против Есенина и других крестьянских поэтов, обвинения в антисемитизме — результат моего напряженного противостояния триумвирату Зиновьев — Сталин — Каменев. Борьба за власть достигла такой кульминации, при которой все средства хороши.

— Я не понимаю, кому и для чего, как вы говорите, в борьбе за власть понадобилось поднимать шумиху вокруг инцидента в пивной, — искренне изумился Есенин.

— Объясню популярно, — презрительно скривил губы Троцкий. — Мои политические противники, коих я назвал… и иже с ними… помимо умаления моего значения в истории революции как председателя Реввоенсовета, как руководителя Октябрьского восстания, не побрезговали разыграть национальную карту… В общем… приписываемые вам и бесконечно повторяемые в центральной прессе пассажи о «жидовской власти» предназначаются для привлечения внимания народа и, прежде всего, членов партии, к развернувшейся кампании по борьбе с антисемитизмом… Этим малограмотным людям предлагают задуматься: «Уж не тот ли Троцкий, которого поэты якобы ругали в пивной?!! Ага! Видно, не зря поговаривают, что на словах-то Троцкий за демократию, а получит власть — житья не даст! И пива спокойно не попьешь!»

Есенин улыбнулся.

— Да, Сергей Александрович, а кто усомнится в антисемитизме Есенина, о котором так гневно писал член ЦК товарищ Лев Сосновский? Так-то, Сергей Александрович!

Есенин изобразил на лице непорочную наивность:

— Мне мстят за вашу доброжелательность ко мне?!

— Если хотите, можно понимать и так… примитивно… В контексте этой борьбы, когда партия, каждый ее член, лавируя между вождями, стремится в то же время быть предан пролетарской идеологии… Ваша поэзия, Сергей Александрович, выступает разменной монетой, с помощью которой, играя в друзей трудового крестьянства или во врагов, можно заработать хорошие очки в аппаратной схватке.

— Я один, что ли? — опешил Есенин.

— Ну, и других крестьянских поэтов… Но именно вас, как самого талантливого из современных русских поэтов, используют во взаимоотношениях между нациями.

— Вот блядь! — вырвалось у Есенина. — В какой омут я попал!

Троцкий засмеялся его непосредственности.

— Да, бляди! Политические проститутки! Образнее и не скажешь! В омут… именно в омут! В омут невидимой, тайной и грязной борьбы за власть попали вы, Сергей Александрович. Но политика не терпит сантиментов: «а-ля гер ком а-ля гер…». У меня к вам одна просьба: не давайте повода для этих провокаций милиции и ВЧК! А в остальном я вам помогу, — он глянул на часы. — Где вы печатаетесь?

— «Красная новь», — ответил Есенин.

— Знаю. Редактор — Воронский. Хороший журнал. Я там тоже печатаю свои статьи. Правда, там же публиковал резкие выпады против меня Вардин… Вы с ним не знакомы? — словно невзначай спросил Троцкий.

— Нет, то есть я познакомился с ним через Анну Берзинь, это было в Кремлевской больнице. Он настойчиво советовал начать работу над темой революции и ее вождей.

— Вождей, конечно, Зиновьева, Сталина, Каменева, Бухарина? — вставил Троцкий. — Ну, а вы? — продолжал выпытывать он.

— Энтузиазма не проявил, — вывернулся Есенин.

— И навлек гнев высокопоставленного большевика?

— Напротив, он даже предложил поселиться в его великолепной квартире.

Троцкий насторожился.

— Но я отказался. Не желаю быть обязанным.

— Как всегда, вы поступили опрометчиво, Сергей Александрович! И скоро это почувствуете, последствия не заставят ждать… — Он отошел к столу, сел на стул, потянулся и, не стесняясь, широко зевнул. — Извините, не высыпаюсь! Дел по горло!

«Лев разинул пасть, — насмешливо подумал Есенин. — А зубы-то у тебя вставные…»

И отчаянно, словно ныряя в этот «омут» с головой, спросил с неподдельным трепетом:

— Лев Давидович, только откровенно… Вы лично считаете меня антисемитом?

— Ну вот! Опять на колу мочало… — Не сразу нашелся Троцкий. — Глупость! Знаете, Сергей Александрович, стоит мне лишиться своего могущества, как эти сосновские, устиновы, бухарины не стесняясь и меня обвинят в русофобии. Они будут спрашивать со страниц газет и прочих изданий: «Может, происхождение Бронштейна-Троцкого мешает поверить в историческую возможность русского народа?» Никакой вы не антисемит, так же как я никогда не был и не буду русофобом… — Как бы отвечая уже не Есенину, а более серьезному и грозному оппоненту, Лев Давидович вновь превратился в «трибуна» вождя революции. — Просто работает система, созданная Лениным для захвата и удержания власти любой ценой. И эта система, в создании которой и я принимал активное участие, сумела разрушить Российскую империю не потому, что она более эффективна и совершенна, а потому, что ее набор средств борьбы за власть не имеет никаких морально-этических ограничений. И эта игра на национальных чувствах — лишь небольшое и не самое ужасное средство для выживания! — Троцкий поглядел на часы. — И хватит об этом! Хотите издавать журнал?

— Это так неожиданно, Лев Давидович, — опешил Есенин, не ожидая такого поворота.

— Ну почему же… Не надоело зависеть от Воронских, Устиновых и прочая, прочая? Начинайте свое дело! Денег я дам, сколько потребуется, только определитесь, с кем вы, Есенин! Но… если в вашем творчестве не произойдет поворота, ваш поэтический путь для меня закончится, вы меня поняли?

— Понял, — коротко ответил Есенин. В голубых глазах его блеснули льдинки, зубы крепко сжались.

— И еще, Сергей Александрович, — продолжал Троцкий тоном покупателя, уже совершившего выгодную сделку. — Хотелось бы убедить вас, Есенин, что современный революционный художник не должен обращать слишком много серьезного внимания на тяготы жизни народа, его нищету или просчеты властей. Поэту следует устремлять свой взгляд в будущее, в то время, когда мировая революция объединит все народы в одну счастливую семью. Вы должны дать людям надежду, что все испытания и страдания их не будут бесконечными. Вот я лично… Я лишен меркантильных забот о своем собственном очаге! — Тут Есенин непроизвольно оглядел огромный кабинет Троцкого. — Будьте и вы выше быта и работайте ради светлого будущего.

— Я понял, — упрямо наклонив голову, как перед дракой, повторил Есенин.

— Так что поняли?

— Я… Я Божья дудка! — произнес Есенин с отчаянием.

Троцкий опять устало снял пенсне.

— Теперь уже я ничего не понял. Что значит «Божья дудка»?

— Я не разделяю ничьей литературной политики. Она у меня своя собственная. Я сам! Пишу, как дышу. Как говорят мужики у нас в Константинове, «че вдыхаю, то и выдыхаю». Понимаете, Лев Давидович? Северный крестьянин не посадит под свое окно кипарис, ибо знает закон, подсказанный ему причинностью вещей и явлений.

«А этот крестьянин «в цилиндре» не так-то прост… Видно, сколько волка ни корми… — Промелькнуло за стеклами очков Троцкого. — Ну что ж… Дышите, Есенин, дышите… Только не задохнитесь ненароком…»

— Все! До свидания! Надеюсь на вашу крестьянскую смекалку. Думаю, она вам подскажет, «че вдыхать и че выдыхать». Обращайтесь прямо ко мне или к Блюмкину. О нашем разговоре никому не «выдыхайте». Даже Бениславской… Хорошая девушка. Я слышал о ней от своего сына, Льва Седова… Эх, молодость, молодость! До свидания, Есенин, — попрощался Троцкий, демонстративно заложив руки за спину. И добавил вслед уходящему легкой походкой поэту: — Вам бы лучше уехать из Москвы, если предоставится такая возможность.

Выйдя из кабинета, Есенин увидел спешащего ему навстречу Блюмкина.

— Уже поговорили?

— От души. Денег предложил на издание журнала! — побледнел Есенин от ярости, вспомнив разговор с «трибуном революции».

— Я же говорил, — самодовольно ухмыльнулся Блюмкин. — Ну, а ты как?

— А я ни КАК и ни СИК!.. Я просто дышу, Яков Блюмкин, как Божья дудка. Тебе этого не дано понять!

— Нет, я понял. Понял, — озверел Блюмкин, как накануне в гостинице «Савой». — Зря я тебя из тюрьмы вызволил, Есенин, зря! Жалко, осечка вчера вышла, — крикнул он вслед удаляющемуся по коридору Есенину.

— И сегодня тоже, — обернулся Есенин. — Но за тобой это не заржавеет, Яша! Член Иранской компартии… Еще все впереди, я надеюсь! — И не осознавая, где он и кто сейчас вокруг него, или, наоборот, все прекрасно понимая, прочел на ходу, громко, с вызовом:

И пускай я на рыхлую выбель

Упаду и зароюсь в снегу…

Все же песню отмщенья за гибель

Пропоют мне на том берегу.

Глава 5

«ДОМИНО»

Был холодный, ветреный зимний вечер февраля 1924 года. Ветер несся по улицам и переулкам, то затихая, то снова усиливаясь, лохматил лошадиные гривы, вырывал клочки сена с возов. От его порывов хлопали входные двери и гремело оторванное железо на крыше. В свете качающихся фонарей снежные хлопья летели косо, быстро наметая сугробы.

Есенин и молодой ленинградский поэт-имажинист Вольф Эрлих шли по переулку, подняв воротники и придерживая рукой шапки. Есенин, стараясь перекричать вьюгу, шутливо выговаривал ему:

— Вы там у себя кричите: «Есенин, Есенин!..» В сущности говоря, каждое ваше выступление против меня — бунт!.. Что будет завтра — мы не знаем, но сегодня я вожак! Вот! — он вынул руку из кармана и показал массивный перстень, надетый на большой палец правой руки. — Видал?!

— Это же как у Александра Сергеевича?! — догадался Эрлих.

— Точно! Только ты никому не говори. Они — дурачье. Сами не догадаются, а мне приятно…

— Ну и дитё же ты, Сергей! А ведь ты старше меня.

— Да я, может быть, только этим и жив! — засмеялся Есенин и, сделав приятелю подножку, ткнул его в сугроб.

— Дурак вы, Есенин, и шутки ваши дурацкие, — заверещал Эрлих, выбираясь из сугроба.

Есенин снял шапку и стал отряхивать приятеля, поглядывая по сторонам. Когда они шли по переулку, Есенин заметил, как от подъезда дома напротив отделилась человеческая тень и на некотором расстоянии стала следовать за ними, изредка пропадая в подворотнях. «Вряд ли случайность», — подумал Есенин. И сейчас, озорно пошутив над Эрлихом, он уверился в своем подозрении. Человек в кожанке и такой же фуражке, избегая освещенных окон на первых этажах, пряча свое лицо в поднятый воротник, следовал за ними, не приближаясь и не отставая.

— Ну, наконец-то! Все как и обещано! Глянь, Вольф! За нами следят, — засмеялся Есенин коротко и невесело, нахлобучивая свою шапку на самые брови.

— Что за бред? — спросил Эрлих, вытряхивая попавший за шиворот снег. — Не преувеличивай, пожалуйста, свое значение, Сергей! Кому мы нужны? Что, у них других забот мало, за поэтами следить?

— А ты оглянись незаметно, — посоветовал Есенин. — Он давно идет.

Когда они вышли на Арбат, Эрлих обернулся, как бы от порыва ветра и увидел спешащего за ними человека.

— Неужели правда, Сергей?

— А мы сейчас проверим… Давай зайдем, — предложил он Эрлиху, останавливаясь у кафе. — Пусть он померзнет, сука! А мы посидим за кружкой пива с зеленым горошком.

— В этом угаре… стоит ли тратить время? Может быть, лучше в «Стойло Пегаса», — предложил Вольф, косясь на остановившегося в отдалении человека в кожанке.

— Потом в «Стойло»! Иди и не рассуждай! — скомандовал Есенин, распахивая перед ним дверь.

Несмотря на солидное название, «кафе» оказалось убогой пивнушкой. На маленьком подобии сцены артистка, одетая в легкое, без рукавов, с большим вырезом на груди платье, пела хриплым голосом «Ухарь купец, удалой молодец».

— Что, не нравится? — спросил Есенин, садясь за свободный столик, снимая шапку и засовывая ее в карман пальто.

— Напрасно мы сюда зашли, — поморщился Эрлих, оглядывая пьяных посетителей. Он отодвинул пустые кружки и грязные тарелки и положил на стол свою шапку.

— Вот в эдакой обстановке, как здесь, среди звона стаканов, кружек, окурков, помню, сижу я пьяный с Орешиным, Ганиным и…

— Тоже пьяными, — уточнил Эрлих.

— Как ты догадался? Ну вот… А рядом, вижу, голова лежит, заснувшая. Пьяный еврей своей длинной бородой столик вытирает. Может, он действительно положил голову, засыпая, а мне взбрело в голову: «Подслушивает!» А может, Ганин бросил эту мысль, не помню. Ну и началось… Слово за слово, пивом в ухо!

— Как это все старо! — перебил его Эрлих. — Что еврей, что русский, не все ли равно? Особенно когда пьяны.

— Верно! — согласился Есенин. — Все одинаково напиваются и скандалят, но видишь, кому-то надо было подсунуть в это обыкновенное дело антисемитизм. Шутка?! Знаешь, что за это дают?

— Знаю! — ответил Эрлих, оборачиваясь на стук входной двери.

Есенин, увидев вошедшего преследователя, добавил:

— Я теперь знаю, кому и для чего это надо…

Подошел опрятно одетый, в хороший костюм хозяин кафе. Оглядев быстро бегающими глазками Есенина, спросил Эрлиха:

— Будете заказывать? — И добавил по-еврейски: — Вы кто, из наших будете? Что-то вас в нашем заведении впервые вижу.

— При чем тут «из наших»? — застыдился Эрлих.

Хозяин слащаво заулыбался:

— Я это спросил, потому что я сам еврей и хозяин этого кафе. Так будем заказывать?

— Не будем, — поморщился Есенин. — Тут как в хлеву, пошли отсюда, — и он двинулся к двери, Эрлих за ним.

Пройдя мимо повернувшегося спиной к ним человека в кожанке, который сделал вид, что изучает прейскурант на стене, они вышли на улицу и бегом пустились по Арбату, поддерживая друг друга, если кто-то подскальзывался. На перекрестке Никитской и Суворовского бульвара, дождавшись трамвая, вошли в вагон, а в другой на ходу проворно вскочила «кожанка». Мельком взглянув на них, преследователь остался на площадке.

— Неужели правда, Сергей? — помрачнел Эрлих.

Есенин сидел в дребезжащем трамвае рядом с Эрлихом, смотрел в заиндевелое окно, молчал, грустно раздумывая. «Начавшаяся слежка не может кончиться ничем… она к чему-то приведет… Да! Веселого мало. Судьба, кажется, показывает норов, не подчиняясь моим желаниям!»

— О чем задумался? — толкнул его плечом Эрлих. — «Кожанка» тревожит?

— Хрен с ним, — сказал сердито Есенин. — Я о нем уже забыл. — Он выдохнул пар изо рта, откинув голову на спинку скамейки. — Думаю, надо к тебе в Ленинград подаваться, Вольф. Здесь, видишь, обложили! Да и не держит тут ничего. Ни жены, ни друзей…

— Ну, друзей-то у тебя…

— Эти собутыльники — друзья? Только и знают, жрать да пить за счет Есенина! А там у тебя я буду работать… работать…

— Ну что ж, попробуй. Приезжай! Я постараюсь помочь с жильем.

— Вставай, приехали, — глянул Есенин в оттаянное чьей-то ладонью пятнышко на окне.

Трамвай остановился на Пушкинской площади. Они вышли и, не оборачиваясь, пошли по Тверской. Когда трамвай тронулся, человек в кожанке легко выпрыгнул на ходу, ни на секунду не теряя их из виду.

Добежав до кафе «Домино», которое было совсем рядом с Пушкинской площадью, Есенин остановился, запыхавшись, закашлялся:

— Зайдем сюда!

— Мы же хотели в «Стойло Пегаса», — подошел Эрлих.

— Да ну его! Там сейчас Мариенгоф больше заправляет… Не хочу его видеть, не то настроение. Пошли!

В кафе, куда они вошли, было полно разношерстного люду. В одной половине богато одетые, сытые мужчины угощали девиц, подобранных на улице, и весело хохотали. Гремел цыганский оркестр. Бледные, кое-как одетые люди, куря папиросу за папиросой, приютились по углам, с завистью глядя на эту жирующую публику. Какой-то смертной тоской веяло от этого веселья в студеный зимний вечер. Пройдя мимо этого сброда в другую половину, Есенин остановился, приветствуемый узнавшими его завсегдатаями и поэтами, сидящими за отдельными столиками возле эстрады.

— Есенин! Есенин! — неслось со всех сторон. — К нам садись! Давай, друг!

Среди гомона и дыма Есенин за одним столом разглядел поэтов Мандельштама, Пастернака, Шершеневича, Райзмана… Поэт Приблудный, встав во весь рост, рявкнул:

— Учитель! Браво! Снизошел до нас, смертных! Прошу к нам!

Есенин сделал вид, что не узнал его или не заметил. Он прошел к столику с двумя девицами, сидевшими в одиночестве за бутылкой дешевого вина и громче всех выражавшими свой восторг. Есенин, благосклонно улыбаясь, царственно подал им руку, что привело девиц в экстаз, и небрежно, словно продолжая прерванный разговор, громко сказал, глядя по сторонам:

— Если я за целый день не напишу четырех строк хороших стихов, я спать не могу… потому что я поэт! А знаешь, почему я поэт, а Маяковский — так себе, непонятная персона? — хитро улыбнулся Есенин. И сам ответил: — У меня Родина есть. У меня Рязань. Я вышел оттуда и какой ни есть, а приду туда же. А у него — шиш! — Есенин сделал всем знакомый жест рукой. — Да, кажется, и шиша-то нет. Живут втроем: Лиля Брик, Ося и он… — Девицы на двусмысленный намек вульгарно захохотали. — Вот он и бродит без дорог, и тянуться ему некуда.

Официантка тем временем принесла несколько бутылок вина, бокалы и незамысловатую закуску. Есенин, щедро разлив всем вина, поднял бокал:

— Хочешь, добрый совет дам? Ищи Родину! Не найдешь — все псу под хвост пойдет. Нет поэта без Родины! — И, чокнувшись с девицами, выпил залпом.

Не веря своему счастью оказаться рядом за одним столиком с самим Есениным, девицы, раскрыв накрашенные рты, внимали каждому его слову, будто проповеди священника в церкви. Есенину было приятно. Он привык к восторгам и поклонению и любил его, особенно поклонение женщин, впрочем, как и их самих. Он не делал различия по социальному положению и одинаково любил, будь то проститутка или богемная, салонная девица. Есенин забыл про метель за окном, про «кожанку», преследовавшую его весь вечер. И хоть прокуренный воздух «Домино» затрудняя дыхание, он не замечал этого. На душе Есенина стало светло и как-то торжественно, словно он был отныне посвящен в некую «кремлевскую тайну», к которой до этого ему не было доступа…

Он встал. Ему уже было мало внимания сидящих за столом Эрлиха с девицами. Есенин наклонился к одной из них и продекламировал:

Мне сейчас хочется очень!!!

Из окошка Луну обоссать!!!

Девицы зааплодировали.

— Не верите? Ей-богу, сделаю! Извините, я сейчас. — Он пошел между столиками в уборную. Проходя мимо Мандельштама, Есенин остановился и, наклонясь к уху улыбающегося поэта, громко, чтобы слышали сидящие рядом с ним остальные, произнес: — А вы, Осип Эмильевич, пишите пла-а-ахие стихи… И дурацкие! — И, по-идиотски захохотав, ушел за портьеру.

Через некоторое время, возвращаясь из уборной, он опять наклонился и громко крикнул в ухо Мандельштаму:

— Осип, вы никудышный поэт! Вы плохо владеете формой! У вас глагольные рифмы. — И, прежде чем покрасневший от гнева Мандельштам собрался ему что-то ответить, Есенин снова возвратился к своему столику и на весь зал прокричал: — А если судить по большому счету, чьи стихи действительно прекрасны, так это стихи Мандельштама! Нельзя не восхищаться красотой его «Венецианской жизни», его «Ласточками» или «Сумерками свободы»! Я не переврал названий, Осип? — Есенин, обняв, поцеловал его. — Встань, Ося! Поклонись людям! — И первый зааплодировал ему.

— Ты не назвал еще «Пшеницу человеческую», — смущенно раскланиваясь, пробормотал Мандельштам.

— И «Пшеница человеческая», — крикнул Есенин, — чудо! И еще «Песнь о хлебе». Прекрасные слова! Слава Осипу! Поэт и Слово — все равно что утро, роща и птицы. Глуха роща без птиц. Поэт без Слова — улей без пчел. А Слово — история. Слово — философия, натура народа, — продолжал Есенин, вдохновенно торопясь поведать все, о чем он думал, чего не высказал тогда в Кремле Троцкому, о чем болела его душа. — Нет плохих народов! Нет народов неискренних, неталантливых! И ты, Осип, искренен искренностью своего народа, талантлив его талантом. Поэты-изменники — не поэты!

— Подождите, Сергей! Дайте мне сказать! — остановил Есенина тронутый до слез Мандельштам. — Я понимаю. Я понял, о чем хотел сказать поэт Сергей Есенин. Я сейчас прочту строчки из стихотворения… Мне кажется тоже, лучше и искреннее не скажешь, — и, подражая Есенину, рубя рукой воздух, прочел:

Но и тогда,

Когда во всей планете

Пройдет вражда племен,

Исчезнет ложь и грусть, —

Я буду воспевать

Всем существом в поэте

Шестую часть земли

С названьем кратким «Русь».

Это его наивное подражание есенинской манере чтения, его искренность и особенно еврейское грассирующее «Р-р-русь…» привели в восторг публику. Все захохотали. Никогда Мандельштам не получал столько аплодисментов. Есенин обнял его и повел к своему столику. Дамы вскочили, приветствуя его.

Есенин налил всем вина.

— Давай за твой триумф, поэт Мандельштам! — Он выпил и, откинувшись на спинку стула, закурил свои любимые папиросы «Сафо», бросив коробку на стол.

Девицы, жеманничая, закурили тоже.

— Боже! Какой аромат! Сергей Александрович! — выдыхали они изо рта клубы дыма.

За одним из столиков компания поэтов пила вино под нехитрую закуску и наблюдала «братание» Есенина с Мандельштамом. Один из присутствующих, Алексей Крученых, по оценке Есенина, поэт «ерундовый», как человек трусливый и злобный, не переносил любого успеха Есенина. И теперь лицо его исказила гримаса, которую с трудом можно было назвать улыбкой.

— Мандельштам лопух! Развесил уши! «Нет плохих народов!» Ишь ты! Да Есенин — волк в овечьей шкуре! Я лично слышал от Демьяна Бедного — ему Есенин звонил из милиции. «Дорогой товарищ, мы тут зашли в пивнушку, ну, конечно, выпили. Стал говорить о жидах. Вы же понимаете, дорогой товарищ Демьян, куда ни кинь — везде жиды. И в литературе все жиды. А тут какой-то тип и привязался. Вызвали милицию — и вот мы попали!» Демьян попросил Есенина передать трубку дежурному и заявил: «Поступайте с ними по закону! Я таким прохвостам не заступник!» — Крученых счастливо захихикал. — Ну, а дальше — суд! Жаль, меня там не было. Сандро! А ты-то был, расскажи! Расскажи друзьям про этих героев. Как Есенин юлил… Расскажи…

— Да ну тебя на хер! — отмахнулся Кусиков.

— Чё, правда юлил? — недоверчиво спросил Приблудный.

— Слушай ты его, он наговорит. Ты что, Крученых не знаешь? Юлил… Он сидел как струна. Глаза горят. Я боялся, что сорвется, понесет всех. Потому что выступали многие против него, требовали пресечь зло в корне… Демьян Бедный, сука, как ты, Крученый, так же злорадствовал: «Антисемиты! Писателями еще называются… Вам место не в Доме печати, в тюрьме». Ну, Демьян, понятно, мстил Есенину за то, что он его Ефимом Лакеевичем обозвал в стихотворении. Но меня Мариенгоф поразил: с пеной у рта доказывал, что Есенин — больной человек, который не в состоянии отвечать за свои поступки… А? Ни хрена себе, защитил друга? — Сандро осуждающе покачал головой и, вспомнив что-то, неожиданно захохотал. — Лидка Сейфуллина выступила… как… как в лужу пернула: «Есенин, почему вы не сказали, что ругали не только евреев, но и татар, и грузин, и армян?» А Есенин вытаращил свои голубые глаза: «Бог с вами, Сейфуллина, да никого я не ругал». — Он так точно изобразил Есенина, но с грузинским акцентом, что все, кроме Крученых, засмеялись. — В итоге сошлись на том, что все участники скандала — и евреи, и Есенин — были пьяны, и в конце концов их оправдали. Слава богу — гора с плеч! — Он допил свой стакан, закурил.

Ждали хама, глупца непотребного,

В спинжаке, с кулаками в арбуз, —

Даль повыслала отрока вербного

С голоском слаще девичьих бус.

Он поведал про сумерки карие,

Про стога, про отжиночный сноп.

Зашипели газеты: «Татария!

И Есенин — поэт-юдофоб!»

Это стихотворение Крученых прочел желчно, как свидетель обвинения на суде. Он торжествующе поглядел на недоумевающих приятелей:

— Это не мои стихи… Это Клюев! Вот! Клюев, божий человек, еще когда Серегу раскусил!

До сей поры молчавший писатель Андрей Соболь грохнул кулаком по столу.

— Что вы распаляетесь, Крученых! Шипите как змея… и жалите исподтишка. Я еврей! Скажу искренне: я — еврей-националист. Антисемита я чую за три версты! Есенин, с которым я дружу, близок для меня как брат родной!

— Таки брат? — всплеснул руками Крученых. — Скажите, как похож! — добавил он с издевкой.

— Да! — опять стукнул Соболь кулаком по столу. — В душе Есенина нет ненависти ни к одному народу! А вы, батенька, мразь! — Он плеснул вином в лицо Крученых.

— Ах ты гад! Морда! Да я тебя! — Крученых схватил со стола бутылку, но его руку перехватил Приблудный, сунув ему под нос свой кулачище:

— А это видел? Враз зашибу! Сядь!

Крученых сел и, достав носовой платок, стал утираться.

— Чего тебе Есенин, соли на хрен насыпал? Чего ты на него? Андрей прав! Сам ты антисемит! А если ты такой храбрый, — Приблудный хитро сощурился, — пойди к Есенину, прочти эти вирши.

— Брось, Иван! Не надо! — встревожился Кусиков. — Будет скандал. Драка. Есенину это нужно, Ваня, как моей жопе гвоздь в диване!

— Ну что же ты, «гвоздь в диване», — продолжал подначивать Алексея Крученых Приблудный, — забздел?!

— Ой! Испугался! Как же… Мы тоже драться умеем.

— Иди!

— И пойду. — Крученых встал и решительно пошел к столику Есенина.

— Здорово, Сергей! — протянул Есенину руку. — Привет, Вольф! Осип, привет! — поздоровался он со всеми. — Серега, мы вот тут заспорили… — он кивнул на Приблудного, — послание «Евангелист» Демьяну ты написал?

— Кто это сказал? — насторожился Есенин.

— Да все говорят. Больше некому. И по сути, и по форме твое.

— А если и мое, хотя я этого не утверждаю, то что с того?

— Да ничего! Послушать бы, как ты его читаешь… хотя… Хотя теперь, после «суда», наверное, побоишься? — Последние слова Крученых произнес громко, скорее обращаясь к окружающим, чем к Есенину.

Есенин улыбнулся, но глаза его холодно сверкнули, как голубые льдинки. Он понимал, что Крученых его провоцирует. «Гад! Уж очень удобный момент выбрал!» А Крученых еще громче, на все кафе:

— Прочтите, Сергей Александрович, своего «Евангелиста». Просим!

— Не надо, Сергей. Ну их! Ты же видишь, он провокатор, — наклонившись к Есенину, горячо прошептал Мандельштам.

Но уже не только дамы, сидящие с ними за столиком, но и другие посетители стали аплодировать:

— Стихов, Есенин! Стихов, стихов! — кричали они. — Есенин испугался? Не верим! Не может быть!

— Читай, учитель! Читай, мать их! — рявкнул пьяный Приблудный.

Есенин налил в свой стакан вина, встал, залпом выпил. Выходя из-за столика, благодарно пожал плечо Мандельштаму:

— Спасибо, Ося! Но отступать? Перед этим?.. — Он вышел на эстраду, постоял, дожидаясь, пока все в один голос не стали требовать: «Сти-хов! Сти-хов!» Губы Есенина дрогнули, и все лицо озарилось обаятельной улыбкой. Он поднял руку. Зал замер.

— Только тихо! Не чавкать! — Кто-то засмеялся, но лицо Есенина стало серьезным. — Сейчас я прочту стихотворение, которое народная молва приписывает мне… Ну что ж! Как Пушкин сказал: «Если честно, от хороших стихов сил нет отказаться…» Ну, в общем, слушайте! — Какие-то доли минуты он помолчал. Лицо его побледнело, и только глаза полыхали весенней небесной синью. Поэт вскинул голову и рубанул рукой воздух:

Я часто думаю, за что его казнили,

За что он жертвовал своею головой?

За то ль, что, враг суббот, он против всякой гнили

Отважно поднял голос свой?

За то ли, что в стране проконсула Пилата,

Где культом кесаря полны и свет, и тень,

Он с кучкой рыбаков из бедных деревень

За кесарем признал лишь силу злата?

За то ли, что, себя на части разорвав,

Он к горлу каждого был милосерд и чуток,

И всех благословлял, мучительно любя, —

И маленьких детей, и грязных проституток.

Вся разношерстная публика замерла, внимая чуть хрипловатому, но певучему голосу Есенина. Многие из присутствующих уже слышали, а некоторые из поэтов уже и читали это послание «Евангелисту» Демьяну, а потому одни со страхом, другие со злорадством глядели на этот откровенный вызов с эстрады.

Не знаю я, Демьян, в Евангелье твоем

Я не нашел правдивого ответа.

В нем много бойких слов,

Ох, как их много в нем!

Ни слова нет, достойного поэта!

Я не из тех, кто признает попов,

Кто безотчетно верит в Бога,

Кто лоб свой расшибить готов,

Молясь у каждого церковного порога.

Не признаю религию раба,

Покорного от века и до века,

И вера у меня в чудесное слаба, —

Я верю в знание и силу человека.

Есенин читал, а людям казалось, что со сцены надвигается гроза. Как летом, в июле или августе, где-то далеко над полем появилось облачко. Оно на глазах потемнело и уж надвигается тучей, охватившей весь горизонт. Черное небо перечеркивают вспышки молний, но грома еще не слышно. Безотчетный страх охватывает тебя всего перед надвигающейся стихией. Хочется бежать, но цепенеют ноги. Так и публика в зале, завороженная предельной искренностью стихов, идущих от сердца, оцепенела перед есенинским бесстрашием. А он словно бурю обрушил в тишину:

Я верю, что, стремясь по нужному пути,

Здесь, на Земле, не расставаясь с телом,

Не мы, так кто-нибудь ведь должен же дойти

Воистину к божественным пределам.

И все-таки, когда я в «Правде» прочитал

Неправду о Христе блудливого Демьяна,

Мне стыдно стало так, как будто я попал

В блевотину, изверженную спьяна.

Пусть Будда, Моисей, Конфуций и Христос —

Далекий миф, — мы это понимаем, —

Но все-таки нельзя ж, как годовалый пес,

На все и вся захлебываться лаем.

Молодые поэты, пришедшие во главе с Пастернаком, не найдя места, расположились вдоль стены, кто-то присел на подоконник. Они с восторгом глядели на эстраду. Пастернак, много раз слышавший чтение Есенина перед многочисленной аудиторией, всякий раз испытывал жгучую зависть к нему, к этому «крестьянину в цилиндре», к его способности захватывать, завораживать людей — не только «половодьем чувств» своих стихов, но самим чтением. Он ревниво покосился на разинутые рты молодых поэтов и, увидев свободное место за столиком Кусикова и Соболя, подсел к ним, пытаясь обратить на себя внимание, но те лишь досадливо отмахнулись:

— Тихо ты! Не мешай!

А со сцены хлестал ливень. Теплые, очищающие, освежающие капли, в сущности, обыкновенных, простых слов западали в души слушателей, пробуждая в них ростки чего-то большого и сокровенного. Женщины плакали. Мужчины непрерывно курили.

Христос, сын плотника, когда-то был казнен.

Пусть это миф, но все ж когда прохожий

Спросил его: «Кто ты?» — ему ответил он:

«Сын человеческий», — он не сказал — «Сын Божий».

Пусть миф Христос, как мифом был Сократ,

И не было его в стране Пилата.

Так что ж из этого? Не надобно подряд

Плевать на все, что в человеке свято!

Ты испытал, Демьян, всего один арест,

А все скулишь: «Ах, крест мне выпал лютый!»

А что, когда б тебе голгофский дали крест

И чашу с едкою цикутой?

В зале послышался одобрительный гул голосов, но Есенин поднял руку, и все враз смолкли. Он молниеносно оглядел толпу, и этого ему было достаточно, чтобы понять: она взята в полон целиком, безраздельно. И уже не нужен «голосовой набат». Тихой хрипотцой он продолжал:

Хватило б у тебя величья до конца

В последний час по их примеру тоже

Благословить весь мир под тернием венца

И о бессмертии учить на смертном ложе?

И все поняли, что не к Демьяну Бедному, хулителю Христа, обратился Есенин, а к ним, всем вместе и к каждому в отдельности. Многие виновато опустили головы. А Есенин, словно великодушно «отпущаще» грехи, громогласно и гневно припечатал:

Нет, ты, Демьян, Христа не оскорбил,

Ты не задел его своим пером нимало.

Разбойник был, Иуда был,

Тебя лишь только не хватало.

Ты сгустки крови у креста

Копнул ноздрей, как толстый боров,

Ты только хрюкнул на Христа,

Ефим Лакеевич Придворов.

— Так его, Учитель! — не выдержав, гаркнул Приблудный.

Но Есенин на него даже не взглянул. Стихи и чтение захватили его. Он только встряхнул кудрявой головой и показал толпе кулак.

Но ты свершил двойной тяжелый грех:

Своим дешевым балаганным вздором

Ты оскорбил поэтов вольный цех

И малый свой талант покрыл позором.

Но тут уже весь присутствующий «вольный цех» поэтов в знак согласия с Есениным разразился шквалом аплодисментов. Есенин озорно сверкнул голубыми глазами.

— Остыньте! — поднял он обе руки и, когда все утихли, звонко и весело закончил:

Ведь там, за рубежом, прочтя твои стихи,

Небось злорадствуют кликуши:

«Еще тарелочку Демьяновой ухи,

Соседушка, мой свет, пожалуйста, откушай».

А русский мужичок, читая «Бедноту»,

Где образцовый блуд печатался дуплетом,

Еще отчаянней потянется к Христу

И на хер вас пошлет при этом!

Есенин замолк и, по-детски хлопая ресницами, улыбнулся. Рев восторга обрушился на него.

— Браво!.. Браво! — орала публика и аплодировала так, что звенели стекла в окнах кафе, а прохожие на Тверской останавливались и заглядывали в заиндевевшие окна, любопытствуя, что происходит.

А в зале стали требовать от Есенина еще стихов.

— Даешь «Москву кабацкую», — раздавались пьяные голоса.

— Знаете, почему вам моя «Москва кабацкая» нравится?! — крикнул Есенин.

В ответ визг и аплодисменты.

— Потому что вы сами в душе хулиганье и бандиты! Оттого и нравится вам похабщина в моих стихах, потому и считаете, что я пишу про себя, а не про вас!

В ответ засвистели, заулюлюкали:

— Хулиган! Есенин! Браво, Есенин!

Какой-то господин, рукавом утирая пьяные слезы, пошатываясь, подобрался к эстраде, протягивая бутылку со стаканом:

— Выпьем, Серега! За Христа, за кровь Христову.

Приблудный, ухватив пьяного за воротник, бесцеремонно отшвырнул его.

— Прочь! Утри слюни! — Он протянул руку, помогая Есенину спрыгнуть с эстрады. Отталкивая особенно назойливых почитателей, провел его за столик.

Девицы с визгом бросились целовать Есенина. Мандельштам сидел и радостно улыбался, размышляя над услышанным. «Талантище, истинное дарование! За Есениным не угнаться ни ему, Мандельштаму, ни Пастернаку, — глянул он в его сторону, — да, пожалуй, и Маяковскому».

Эрлих тоже бесповоротно понял, что Есенин оставил позади себя всех их: имажинистов, футуристов, кубистов и прочих «истов» — искателей формы, а не смысла и содержания. Но зависть маленького дарования и чрезмерное честолюбие не позволяли радоваться за Есенина, как мог это делать Мандельштам.

Когда все снова уселись за столиком, разлили вино, Приблудный театрально встал на колено перед Есениным, преклонив голову:

— Учитель, перед именем твоим позволь смиренно преклонить колени.

Есенин, довольный, рассмеялся:

— Эрлих! А ты можешь сказать про себя, что ты мой ученик?

— Только с глазу на глаз могу.

— А при всех, как Иван?

Эрлих не ответил.

— Ну да ладно! — поднял стакан Есенин. — Давайте за Русь!

— За Русь, до дна! — поддержал тост Мандельштам.

Приблудный выпил и тут же налил себе еще.

— За Русь, Сергей, я должен сразу еще выпить. За Русь! — Он залпом выпил и, поперхнувшись, отчаянно закашлялся.

— Талантливый парень! А? Сергей? — засмеялся Мандельштам.

— Талантливый, сволочь, — улыбнулся Есенин. — Перешел на полное мое иждивение, хамству его нет предела… Ты понимаешь, Иван, что ты — ничто! — постучал он Приблудного кулаком по спине, помогая откашляться.

— Что ты списал у меня, ну хорошо, а дальше? Дальше нужно свое показать, свое дать. А где оно у тебя? Где твоя работа? Ты же не работаешь, Иван!

— Прости, Сергей! — Приблудный прокашлялся и высморкался в платок, вытерев кулаком выступившие слезы. — Прости, я увез твои башмаки.

— Да хрен с ними, хотя они были самые лучшие… Не простился почему?!

Приблудный виновато опустил голову: «Потому что получил деньги, а при деньгах я дрянной человек».

— Имя мое треплешь, сволочь! — вскипел Есенин.

— Сволочь! — согласился Приблудный. — Я… я назанимал денег, под свою бедность сшил себе вот этот костюм, чтобы не позорить тебя своим видом.

Есенин беззвучно засмеялся:

— Ладно!.. Костюм что надо! А? Осип? Но если я пойму, что, кроме подражательства, как стихотворец ты ни на что не способен, — тогда пошел к чертям, нечего тогда с тобой возиться, Иван!

Приблудный покорно встал:

— Раз так, я пошел работать. Учитель. Только дай денег… ты же получил в Госиздате, знаю.

— Откуда знаешь?

— Все знают! — ухмыльнулся Иван.

— Все?!! — удивился Есенин. — Ну и ну!.. — Он достал бумажник, вынул деньги. — Пропьешь, опять клянчить будешь.

— Учитель, ты тоже пьешь, — начал было возражать Приблудный, но Есенин так зыркнул на него, что тот осекся.

— Ду-у-рак! Я кончаю тем, с чего ты начинаешь! Уловил разницу? Удались! — Он положил бумажки на край стола. Приблудный мгновенно сгреб деньги своей лапищей, зажал их в кулаке:

— Учитель! Ты! Ты!.. Ты добрый! И… веселый! — И, потрясая кулаком с деньгами, отошел к своей компании.

Есенин потянулся к бутылке и снова стал наливать всем. Мандельштам прикрыл ладонью свой стакан:

— Хаим все! — пошутил он. — Мне пора домой. — Он протянул руку: — Спасибо тебе, Сергей! Береги себя!.. Помни: ворон кружит!..

Есенин встал, обнял Мандельштама:

— Помню, Ося!.. Прощай!

Он сел, выпил несколько глотков, грустно глядя ему вслед.

— Я, пожалуй, тоже пойду, — неожиданно подхватился Эрлих.

— Ты чего вдруг? — нахмурился Есенин.

— Да так. Я же Мариенгофу обещал в «Стойло Пегаса» зайти…

— А!.. Ну-ну! — криво усмехнулся Есенин. Хмель ударил ему в голову. — Ты считаешь, что корабль уже тонет… Ну, бегите… бегите.

Эрлих зло сжал зубы, ощерился в улыбке. Хотел что-то ответить, но, махнув рукой, стал пробираться к выходу.

Есенин поглядел на притихших девиц, улыбнулся: «Ну вот, опять один». Еще никогда и нигде не чувствовал он такого одиночества, как теперь, здесь, в кафе, полном народу. Проститутка, словно почувствовав его настроение, робко положила свою ладонь ему на руку:

— Сергей… Александрович! Вы правда добрый и… веселый!

— Не я веселый, а горе мое весело!.. — кивнул головой Есенин. — Давайте помянем друга моего… Поэт Ширяевец — слыхали? — Девицы отрицательно помотали головой. — Хороший поэт был… и друг… тоже настоящий… не как эти все! — неопределенно махнул он рукой в сторону окружающих. — Представляете… когда его хоронили, рядом на березе, у могил, соловей запел… Это… это лучшее надгробное слово над могилой русского поэта… Понимаете?.. Было пять друзей… один ушел… Лучшие уходят навсегда и безвозвратно. — Из глаз Есенина полились слезы, но он не стыдился их. Глядя на него, зашмыгали носами девицы.

Есенин выпил вина и хрипло вполголоса запел:

Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный…

Девицы робко подхватили: «Я не буду больше молодым».

Есенин повернулся к компании, где сидел Кусиков.

— Сандро! Сандро! — крикнул он. — Слышь? Гитара с тобой? Дай гитару!

Кусиков обернулся:

— Сергей! Ты чего? Один?! Иди к нам!!

Есенин поглядел на девиц:

— Пойдем, что ли? Там кавалеров много!

— С вами хоть к черту на рога! — обрадовались девицы.

— Сергей Александрович! — понизив голос, сказала та, что пожалела его. — Если захотите, то у меня и комната есть чистая, я тут неподалеку живу… Ну в общем… вы меня понимаете?

— Понимаю! Там видно будет! Как зовут тебя?

— Меня Екатерина, а ее Верка!

— Вот, знакомьтесь: это Екатерина, а это Вероника! — представил Есенин девиц, подойдя к компании Кусикова. — А это… это поэты… Они сами назовутся… Да у вас и сесть-то негде…

— Это мы мигом, — вскочил Приблудный. — Боря, — ткнул он Пастернака, — помоги!

Но тот только презрительно глянул на девиц.

Кусиков усадил Есенина на свое место, а сам пошел вслед за Приблудным, который уже сграбастал своими ручищами столик Есенина и перетащил к своему. Когда Сандро принес еще три стула и все расселись, Приблудный, усадив рядом с собой одну из девиц, представился:

— Поэт Приблудный, будем знакомы!

— Вера, — жеманно подала та руку. — Очень приятно!

— А это вот писатель — Андре Бобер…

— Соболь! Андрей Соболь! — засмеявшись, поправил Соболь.

— Это Сандро Кусиков. Это он написал песню: «Живет моя «отрава» в высоком терему»… А этого вы уже знаете — Сергей Есенин, наш великий русский поэт! Мой ученик!

Все грохнули. Есенин хохотал до слез…

— А что? Я что-то не так сказал? — прикидывался дурачком Приблудный.

— Ну сволочь!.. Ну, Иван! Ты скоро будешь всем говорить, что не ты воевал у Буденного, а он у тебя в ординарцах сапоги чистил.

— Как можно. Мы вместе беляков рубали!

Все опять засмеялись. Пастернак отодвинулся от стола, заложил нога на ногу, всем своим видом стараясь показать, что он выше этого кондового юмора. Держа за донышко на вытянутых пальцах стакан с вином на уровне глаз, он взбалтывал его и, сделав маленький глоток, вглядывался в стакан. Свет от лампочки, проходя сквозь вино, делал его кроваво-красным.

С первых дней знакомства с Есениным Пастернак проявлял к нему особый интерес. При каждой встрече он ожидал, что Есенин непременно оглоушит и его, и других молодых поэтов чем-нибудь неожиданным, вызывающим сложное чувство восторга вперемешку с завистью, удивлением перед огромным талантом Есенина и в то же время глубокую досаду. Хочешь не хочешь, а ведь все они между собой соперники на поэтическом Парнасе.

— Есенин! — заговорил Пастернак, когда все отсмеялись. — Я слышал, как вы тут безапелляционно даете оценки творчеству всего поэтического братства. — Он оглянулся на пришедших с ним молодых поэтов, которые примостились кое-как неподалеку на подоконниках.

— Вон Безыменский, Уткин, Алтаузен, да и другая поэтическая молодежь, мне кажется, давно хотят услышать, что вы думаете по их поводу?

— Перестаньте, Борис! Не заводитесь! Вы же знаете его отношение! — вскинулись Соболь и Кусиков.

— Я-то знаю! И они знают! — не унимался Пастернак. — Но не за глаза, а здесь, при всех! Вслух, так сказать!

Есенин медленно встал. Кусиков вцепился ему в рукав, пытаясь остановить друга: «Не надо, Сергей!» — но Есенин резко выдернул руку.

— Здесь! При всех! И вслух! Я скажу, — начал говорить Есенин, еле сдерживаясь от ярости. — Ваши стихи, Пастернак, — вы ведь про себя хотите услышать, что я думаю? — так вот, я ваши стихи на дух не переношу! Вся ваша поэзия нужна только очень ограниченному кружку читателей… потому что ваши стихи… косноязычны. Кос-но-я-зычны! Их никто не понимает. Народ вас не признает никогда — это я не иронизирую и не шучу!

Пастернак допил свое вино и аккуратно поставил стакан на столик.

— Если бы вы, Сергей Александрович, были более образованны, то вы бы знали, как опасно играть словом «народ». Был такой писатель Кукольник, о котором, я убежден, вы и не слышали. Так вот, ему тоже мнилось, что он знаменитость, признанная народом. А оказалось: «Пу-у-у-к», — сделал он звук губами. Многие засмеялись, а молодые поэты, внимательно следившие за их пикировкой, зааплодировали.

— Не боись, Боря! О Кукольнике я знаю не меньше тебя. Но я знаю также и то, что наши потомки будут говорить: «Пастернак? Поэт? Не знаем, а вот траву пастернак знаем и любим». Это касается и вас, и вашей поэзии.

— Браво, Учитель! — заржал Приблудный. — Трава ты, Пастернак. Полынь горькая!

— А что касается молодых советских талантов, упомянутых вами, — Есенин поглядел на придвинувшихся поближе молодых поэтов, — этих, что ли? Безыменский, Уткин… кто там еще?.. Они гвардия бездарностей, которая копытит на ниве русской словесности и потрясает при каждом удобном случае своим евре…

Кусиков опять предостерегающе дернул Есенина за рукав, но тот досадливо дернулся и продолжил:

— Своим… еврейским происхождением. Это банда! Другого слова для них нет. Спаянная и наглая, как в человеческом, так и в литературном поведении… Так и передайте им! Вон они окружили! А ты!.. Ты! Пастернак!!! — Есенин сжал кулаки. — Так Пастернаком и проживешь!

Последние слова показались Пастернаку обиднее всего. Он тоже вскочил.

— А ты не бронзовей!.. Сергей… Александрович, потому что ты не Александр Сергеевич! — крикнул он визгливо и кинул в Есенина скомканный носовой платок, которым вытирал свои вспотевшие ладони.

Этот нелепый театральный жест развеселил Есенина.

— Я так понимаю, ты меня на дуэль вызываешь, Пастернак? — сказал он, оглядывая всех, как бы призывая в свидетели. — Хорошо! Дуэль — это красиво! Я принимаю вызов! Хотя я не Александр Сергеевич.

— Какая дуэль? Ты чего? — растерялся Пастернак.

— Давай на кулаках… Выйдем вон во двор и честно… один на один. Дуэль! Что, обосрался?

Как всегда и везде, толпа, насытившись хлебом, требует зрелищ. Так и теперь, в кафе, публика, с любопытством наблюдавшая скандал, стала подначивать:

— Ура! Дуэль! Дуэль! Пушкин и Дантес! На кулаках! Гениально! Браво. Есенин — Пушкин, Пастернак — Дантес. Трус! Трус! Трус!

— Хорошо! Пошли! — согласился Пастернак. — Ты думаешь, я драться не умею, — храбрился он, пробираясь за Есениным к черному ходу во двор, — но надо и секундантов взять, раз дуэль, а не драка!

— А на хрена нам свидетели? — остановился Есенин. — Хочешь, чтобы завтра в газетах напечатали: «Есенин в пьяном виде избил Пастернака»? Ладно, черт с тобой, бери секундантов… только двоих.

— Что же вы Есенина одного отпускаете? — прошептала на ухо Приблудному одна из девиц.

— Я с тобой, Учитель! — спохватился Приблудный, но Есенин остановил его:

— Спасибо! Не надо, Иван! Я один! Да мне не привыкать. — И, сдвинув шапку на затылок, скрылся в коридоре.

— Если что, я здесь! — крикнул Приблудный ему вслед и, увидев, как человек пять приспешников Пастернака направились во двор, преградил им дорогу.

— Куда, курвы! Учитель сказал: только два секунданта… Значит, два! А остальные — вали! А то я в гражданскую с Буденным воевал, враз башки поотшибаю!..

Двое молодых поэтов осторожно протиснулись мимо него, остальные ретировались.

— Сандро! Ты последи, чтобы никто туда не совался! А я пойду с улицы, гляну на всякий случай. — Он накинул шинель и, допив свой стакан, двинулся к выходу.

Взяв гитару, Кусиков сел на стул, загородив спиной коридор, куда ушли дуэлянты, и, нервно перебирая струны, что-то запел. Девицы подсели к нему.

— Вы не бойтесь, товарищ Сандро. Мы вам поможем, если что. Мы за Есенина всем глаза выцарапаем!

Глава 6

ДУЭЛЬ

Двор, куда выходил черный ход кафе «Домино», был весь завален снегом. Бушевавшая еще час назад метель утихла. Небо очистилось, тусклая лампочка едва освещала небольшое пространство у подъезда.

Есенин вышел, с трудом распахнув дверь, и остановился, оглядываясь по сторонам.

Постояв, прислушиваясь какое-то мгновение, он решительно направился к ближайшем сугробу и со всего маху упал в него навзничь.

«Так, наверное, и Пушкин у Черной речки», — подумалось ему.

Есенин лежал на снежной перине, глядя на небо, окрашенное багрянцем заходящего солнца. В памяти всплыли стихи другого великого дуэлянта:

Над Москвой великой, златоглавою,

Над стеной кремлевской белокаменной…

Заря алая подымается…

Уж зачем ты, алая заря, просыпалася?

На какой ты радости разыгралася?

— Что ты там бормочешь, лапотник рязанский? — услышал Есенин. Он поглядел в сторону подъезда. В дверях стоял Пастернак с двумя секундантами. — Богу молишься? — съехидничал Пастернак.

Есенин встал и, шапкой отряхивая с себя снег, направился им навстречу:

Как сходилися, собиралися

Удалые бойцы московские…

…на кулачный бой.

Разгуляться для праздника, потешиться, —

звонко читал Есенин лермонтовские строчки, расшвыривая ногами снег в разные стороны.

— Чё встали, господа? Секунданты херовы! Это ваше дело — место для дуэли готовить!

Молодые поэты бросились так же, как Есенин, ногами расчищать середину двора. Когда площадка была готова, Безыменский и Уткин, те, о ком так нелестно отозвался Есенин, встали по сторонам.

— И ты, конечно, Калашников, «молодой купец, удалой боец»? — подхватил Пастернак лермонтовскую тему, все еще не веря в серьезность «дуэли», надеясь, что здесь, на морозе, Есенин остынет и все обратит в шутку.

Но Есенин снял пальто, шапку, бросил их рядом в сугроб и вышел в центр утоптанной площадки. Поглядев на секундантов, которые окружили его справа и слева, он не торопясь вынул пачку «Сафо» и, закурив, вызывающе выпустил в сторону противника струю дыма, презрительно, через зубы, сплюнул.

— Что ждем, Киррибеевич? — спросил Есенин, нарочно грассируя.

Пастернак снял пальто, отдал его услужливо подскочившему Безыменскому и нерешительно шагнул к Есенину.

— Как драться будем, Степан свет Парамонович? Серьезно? До крови? Так и быть, обещаюсь для праздника. Отпущу живого с покаянием! — храбрился он.

Сделав несколько приседаний и помахав руками, он стал скакать вокруг Есенина, как боксер на ринге. А Есенин стоял, попыхивая зажатой в зубах папиросой, широко расставив ноги и засунув руки в карманы брюк и только, набычившись, следил за Пастернаком и секундантами, словно предчувствуя, что бой будет не «один на один».

— Не шутки шутить, не блядей смешить, — кивнул он на секундантов. — К тебе я вышел теперь, бусурманский сын. Вышел я на страшный бой, на последний бой.

— Хватит лирики, Есенин! — озлобился Безыменский. — Оставь свои стишата проституткам. Давайте уже деритесь!

— Дай ему, Борис! — поддержал Уткин товарища. — Хватит с ним цацкаться, а то он опять свою дохлую лирику начнет…

— Это Лермонтов, козлы! Бездарные! Только свои стихи знаете!.. Ну! Ну! Бей меня в лицо! — шагнул Есенин к отпрянувшему Пастернаку. Он изжевал потухшую папиросу, смачно плюнул ее в лицо противника. Пастернак вытер лицо рукавом и с криком: «Сволочь!» вцепился в кудрявую есенинскую голову. Наклонив его, он стал остервенело коленом бить Есенина в лицо.

— На тебе! На! Ты просил в лицо? Получи! Сволочь! Деревня! На! На! Вот тебе! Вот тебе, хамло!!!

Видя такое преимущество, секунданты ликовали.

— Так его. Борис! Так! С хамом иначе нельзя! — вопил Уткин.

— Молодец, Боря! Знай наших! Здорово! Дай ему за нас! — вторил Безыменский, явно желая поучаствовать в драке.

Пастернак остановился, держа Есенина за волосы, всем туловищем нависнув над ним.

— Ну что, хватит? Или еще хочешь, удалой боец?

— «Чему суждено, то и сбудется, постою за правду до последнева!» — ответил Есенин лермонтовскими строчками и сплюнул кровь с разбитой губы.

Пастернак опять хотел ударить его коленом в лицо, но Есенин успел перехватить его ногу одной рукой. Изловчился он, приготовился — и неожиданно схватил Пастернака за яйца.

— Ой! Ой! Мой бог! — заверещал Пастернак. — Больно! Пусти, Есенин! Сволочь! Пусти! Ой, все, больше не буду! Ой, мой бог! Помогите, он мне их раздавит! — блажил Пастернак, безуспешно пытаясь вырваться.

Оба «секунданта» набросились на Есенина, начали пинать его, без разбору нанося удары.

Есенин яростно отбивался ногами, продолжая цепко удерживать противника за причинное место. Никто не заметил в пылу схватки, как в подворотне появился преследователь в кожанке. Понаблюдав за дракой, он достал кастет и, оглянувшись по сторонам, хотел ударить Есенина, но в это время хлопнула дверь и во двор вбежала Бениславская, а с ней сестра Есенина Катя с Наседкиным и Приблудный.

— Сергей! — отчаянно закричала Бениславская. — Прекратите сейчас же!

Она отважно кинулась к дерущимся и, подпрыгнув, повисла сзади на Безыменском. Тот, не ожидавший такого нападения, поскользнулся и упал. Наседкин повалил Уткина, ловко сделав ему подножку.

— Сережа, родной, что это! Почему драка? — теребила Катя брата за плечи.

Есенин разжал кулак, и Пастернак, упав на колени и скрючившись от боли, ткнулся в снег.

— Прекратить! Что за драка?! — закричал чекист, незаметно спрятав кастет в карман.

— Это не драка, это дуэль! — икнув, восторженно пробасил Приблудный.

— Какая дуэль? Охренел, что ли? — возмутился Наседкин.

— Я же вам сказал — самая настоящая!.. На кулаках. Есенин сам вызвал!.. — веселился Приблудный.

— Все, предъявите документы! — грозно потребовал чекист.

— Я секретарь ВЧК Бениславская, — подала Галя свое удостоверение. — А этот, которого эти негодяи избивали, знаменитый советский поэт Сергей Есенин.

— А я его сестра, Екатерина Есенина, — добавила Катя, помогая Наседкину поднять Есенина. — А это мой муж, поэт Василий Наседкин. Сереженька, боже мой, за что они тебя?! — стала она отряхивать брата и стирать с его лица кровь.

— Ну, я им дал!.. — улыбнулся Есенин разбитыми губами. Он взял пригоршню снега, вытер им лицо. Снова зачерпнул и, положив в рот, стал жевать и выплевывать окровавленную кашицу. — Ну, я им дал! — снова сказал он.

— Понятно! Пьяная драка… — Чекист вернул удостоверение Бениславской. — Чего не поделили, гражданин Есенин?

— Россию!.. Россию не поделили! — сказал серьезно Есенин, пытаясь попасть в рукав пальто, которое Наседкин с Галей заботливо пытались на него надеть.

— А вы? — обратился чекист к Пастернаку и его секундантам. — Не стыдно? Трое на одного! Хорошо, я случайно сюда заглянул… Могло бы и убийством все кончиться… в пьяной драке…

— Он сам виноват! Он первый начал! Вот у меня секунда… то есть свидетели… молодые поэты… Уткин и Безыменский, — стал горячо оправдываться Пастернак, — а я поэт Пастернак…

— Не слыхал про такого, — оборвал его чекист. — Есенина читал, «Исповедь хулигана».

Есенин неожиданно захохотал, да так весело, заразительно, что все присутствующие невольно заулыбались, сами еще не понимая чему.

— Пастернак, поэт ты, слов нету, большой. А он у тебя, — Есенин шлепнул себя по ширинке, — он у тебя, ей-богу, такой маленький… Я слыхал, что вам обрезают, но чтобы так… Еле ухватил!

Тут уж заржали все, даже секунданты Пастернака.

— Сволочь! — взвизгнул Пастернак и снова было кинулся на Есенина, но Иван Приблудный, ржавший во все горло, преградил ему дорогу.

— Это видал? — сунул он под нос Пастернаку свой кулачище. — Так огорчу тебя, Боря, вместе с твоими… сикунантами… Ты меня знаешь… Я у Буденного… всю войну башки белякам рубил…

— Прекратить! — крикнул чекист, доставая наган. — Всем стоять! Товарищ Бениславская, я уведу этих троих… а то опять начнется… А вы товарища Есенина.

— Спасибо, товарищ! Все будет в порядке.

— Пройдемте, граждане поэты… малые и большие… А ну марш отсюда!..

Безыменского с Уткиным как ветром сдуло. Стараясь не уронить свое достоинство, поспешая не торопясь, вышел через подворотню и Пастернак.

— А вы, товарищ Есенин, домой! Домой, иначе…

— Да! Да! Мы сейчас! — встрепенулась Катя. — Вася! Поймай извозчика.

Наседкин побежал на улицу, а за ним, козырнув всем на прощание, скрылся чекист.

— Зря тебя послушал, Учитель… надо было с тобой идти, — оглядывая место «дуэли», сказал Приблудный. — Он видишь какой… Пастернак херов… Ты что, ему яйца раздавил, а, Учитель? — Приблудный снова заржал.

— А что мне оставалось? Он мне в волосы вцепился и коленом в лицо бил, сука.

— Извозчика я поймал, он там, у ворот, — вбежал Наседкин. — Сергей, ты сможешь идти?

— А то! — Есенин пошатнулся и чуть не упал. Приблудный легко подхватил его на руки.

— Учитель! Я тебя на руках донесу… куда хочешь. Хошь на Олимп!

— Не надо на Олимп, Ваня… неси на улицу, в пролетку, — командовала Галя. — Вася, ты Приблудного придерживай! А то он тоже пьяный, чего доброго упадет…

Выйдя из подворотни на Тверскую, кое-как погрузились в пролетку.

— Пожалуйста! Тут рядом: Брюсовский переулок, дом четыре, — назвала адрес Бениславская.

— А сколько дадите? Хоша и близко, да вас вон сколько… — заупрямился извозчик.

— Этого хватит? — сунул Наседкин извозчику смятую бумажку.

Извозчик снял шапку и, засунув деньгу за подкладку, снова нахлобучил ее по самые уши.

— Это хватит!.. Спаси Христос, господа-товарищи! — Он щелкнул кнутом. — Нн-нооо! Милая! Нн-н-нооо!

Пролетка тронулась и не спеша покатила по мостовой.

Когда компания отъехала на большое расстояние, из-за угла вышел чекист, проводил долгим ненавидящим взглядом уехавшего Есенина, сплюнул и, надвинув фуражку на глаза, двинулся следом, бормоча: «Брюсовский переулок, дом четыре… Брюсовский переулок, дом четыре…»

Сидя на руках у Приблудного, Есенин задремал, уткнувшись ему в плечо. Все молчали, каждый по-своему переживая увиденную драку. Неожиданно извозчик, оглянувшись через плечо, спросил:

— А это кто… избитый-то? Лицо будто знакомое. Может, подвозил когда?..

— Это гениальный поэт — Сергей Есенин, отец! — пробасил Приблудный, бережно, как ребенка, укутывая его полой своей шинели.

Услышав свое имя, Есенин очнулся и, обведя всех мутным взглядом, остановился на сестре.

— Катька! Это правда?

— Что, Сергей?

— Васька, — кивнул он на Наседкина, — твой муж?

— Да, Сережа. Мы решили пожениться вчера.

— Мы любим друг друга, Сергей! — пришел ей на помощь Василий.

Но Есенин даже не взглянул на него.

— Дура! Нашла счастье! Ты слыхал, Иван? — ткнул он кулаком Приблудного.

— Любовь зла, полюбишь и козла… — хмыкнул Приблудный.

— Учтите, помогать не буду!.. Живите как хотите! — стал заводиться Есенин.

— Потом, Сережа! Потом! Сейчас не время и не место! Поговорим завтра утром, когда протрезвеешь! — строго сказала Галя и тут же пожалела, что вмешалась.

— А ты чего командуешь?! — взорвался Есенин. — Ты!.. Ты кто? «Я средь женщин тебя не первую!» Суу-ука! Товарищ Бениславская… в кожаной тужурке… Подстилка гэпэушная! — И, вырвавшись из рук Приблудного, на ходу соскочил с пролетки. — Пошли все нахер! Слышите?

Побежал по тротуару, но поскользнулся и упал, разбив рукой окно в подвальном помещении.

Извозчик остановил лошадь. Все выскочили и бросились к Есенину. Первой подбежала Бениславская:

— Сережа, любимый, ты что? Что с тобой? — Увидев, как из пораненной стеклом руки хлещет кровь, дико закричала: — Сережа! Боже мой! Помогите! Катя! Наседкин!

Есенин потерял сознание. Подоспевший Наседкин снял с себя белое кашне и туго перевязал руку Сергею.

— Иван, давай, взяли! Вместе!

Они подняли Есенина и осторожно понесли к пролетке.

— Куды вы его! Кровища-то какая… — запротестовал извозчик.

— Тихо, отец! Не бойся, я пальто подстелю! Да гони, родной, скорее в Шереметевскую! Гони! А то в шею накостыляю!

— Гони! Такую ораву! У меня, чай, не тройка! — не сдавался извозчик. — Двоих возьму, а остальные сами добирайтесь!

— Катя, Галя, вы поймайте извозчика и следом, — скомандовал Наседкин, помогая Приблудному укладывать Есенина на пальто. — Мы помчались, а то Сергей кровью изойдет!

Извозчик хлестнул лошадь кнутом:

— Но, милая! Вывози!

Лошадь, словно почуяв беду, с места взяла в галоп.

Бениславская обняла плачущую Катю:

— Пойдем. По пути, может, поймаем извозчика.

Но Катя вывернулась из объятий и побежала вперед. Галя догнала ее:

— Ты что, Катя?

— Ничего!

— Это ты насчет гэпэушницы?.. Сергей тебе что-то говорил? — остановила она Катю.

— Сергей врать не будет… сама слышала…

— Глупенькая, да я работаю секретарем-машинисткой в ВЧК. Но это ничего не значит… Я люблю Сергея.

— Только Сергея? А Лев Седов?

— Кто? А… Вот оно что… Это тоже Сергей сказал? Да, любила Льва Седова…

— Сына Троцкого!

— Да, сына Троцкого… Хотя Троцкий тут ни при чем. Катенька, все не так просто…

— Конечно! — возмутилась Катя. — Ты выполняешь задание! Тебя приставили к Сергею… Следить! Доносить! — Она снова бросилась бежать.

— Я?!! Следить?! Доносить?! — заплакала Галя. — Глупая, я люблю его больше жизни, — крикнула она вслед убегающей Кате.

Увидев приближающуюся коляску, она выбежала на дорогу и, раскинув руки, закричала:

— Стой! Стой! Ну пожалуйста!

Лошадь остановилась. Извозчик, встав на козлах, заорал:

— Ты что, мать твою разэдак! Жить надоело?!

— Миленький! Родной! Пожалуйста! Срочно надо в больницу! — умоляюще сложила Галя руки. — Поскорей! Я заплачу!

— Ладно, садись! В какую больницу-то?

— В Шереметевскую! Только вон ту девушку захватим, — указала она вслед бегущей Кате.

Извозчик хлестнул лошадь. Та коротко заржала и понесла.

Спустя некоторое время к кровавому пятну на заснеженном тротуаре подошел чекист.

Оглядев следы, он по-волчьи потянул носом воздух. Достал милицейский свисток и засвистел.

Глава 7

ШЕРЕМЕТЕВСКАЯ ГОРЯЧКА

Отдельная палата Шереметевской больницы. На кровати с забинтованной рукой лежит Есенин. Он без сознания. Около него сидит пожилая сиделка, время от времени смачивая полотенце в тазике с водой и прикладывая его ко лбу Есенину.

— Тихо, тихо, родимый! Успокойся, касатик!

— Пропустите меня! Что вы делаете? Вы с ума сошли! — мечется в горячечном бреду Есенин. Ему привиделся расстрел царской семьи. Но когда в подвале Ипатьевского дома собрались все Романовы и Юровский, председатель ЧК Екатеринбурга, зачитал им смертный приговор, ему почудилось, что вместо царя сидит сам Есенин, на руках у него его сын Юрий, рядом с ним Райх, Бениславская, Ганин, Наседкин, Приблудный, Орешин, Мейерхольд.

«Вы с ума сошли! Вы с ума сошли, неужели пришла пора? А казалось, еще вчера… дорогие мои! Дорогие! Хорошие!» — беззвучно кричит свои стихи Есенин, пытаясь руками защитить сына от града пуль.

И далее, как в калейдоскопе, одно видение страшней другого: проткнутая штыками, отчаянно сопротивляющаяся Зинаида Райх кричит:

«Вы не знаете, никто не знает! Мы остались сиротами!» — и падает в лужу крови.

Мейерхольд зажал руками лицо. Сквозь его пальцы сочится кровь.

«Я виноват… я не вынес пыток! Простите! Я всех оклеветал! Я боюсь боли! Ты ж обещала, Зиночка!» — упал он на колени перед мертвой женой.

Сошедший с ума Ганин, дико хохоча, дергает Есенина за раненую руку:

«Я говорил, нужен был террор… взорвать их всех! Я могу… назначить тебя, Есенин, министром просвещения! Я умею делать бомбы! Бомбы! Вот, Есенин, гляди! Вот! — швыряет он невидимые бомбы в чекистов. — Кх! Бум! Бум!»

Бениславская с простреленной головой подползла к Есенину и, обхватив его колени, прижалась к нему.

«Ни о чем не жалею! Здесь все самое дорогое!» — шепчут мертвые губы.

Один из палачей, очень похожий на Ленина, стряхивая кровь с рук, пытается доказать свою непричастность к изуверской казни.

«Я умываю руки, Феликс Эдмундович! Я люблю только перепелиную охоту… Дорогой Феликс Эдмундович, прошу вас спасти жизнь поэта Сергея Есенина — несомненно, самого талантливого в нашем Союзе».

«Но несчастье в том, — вмешивается главный расстрельщик, сняв запятнанное кровью пенсне, — что Есенин вследствие своего хулиганского характера и пьянства не поддается никакому врачебному воздействию…» Нацепив пенсне, он поднимает наган и целится в Есенина…

«Но все равно жаль парня, жаль его таланта и молодости, товарищ Свердлов. Он много еще может дать благодаря своему необыкновенному дарованию! — картавит Ленин, вытирая кровавые руки о Свердлова. — Крепко жму руку! С партийным приветом! Ваш Ленин! С приветом, ха-ха, ваш Ленин! Ваш Ленин! Ваш Ленин, ха-ха, с приветом! Ленин с приветом! Ха-ха-ха!» — хохочет бездушный даун.

Дзержинский, вперив в Есенина свой стальной взгляд, грозит ему пальцем:

«Вы еще до сих пор живы?! Как же вы живете таким незащищенным? Смотрите! Яков Михайлович, покажите Есенину, как расстреливают людей!»

Есенин обернулся и вновь увидел царскую семью как на фотографии.

Императрица ласково улыбнулась:

«Почитайте нам свои стихи, Сергей Александрович! Почитайте, не стесняйтесь, здесь все свои, здесь вас любят. Княжна Анастасия, попроси поэта!»

Анастасия стала медленно раздеваться…

«Хорошо! Я прочту стихотворение, Русь», — согласился Есенин, зачарованно глядя на обнаженную княжну.

Потонула деревня в ухабинах,

Заслонили избенки леса.

Только видно, на кочках и впадинах,

Как синеют кругом небеса.

Он хотел было продолжать, но княжна Анастасия подошла вплотную и, прижавшись своим прекрасным молодым телом, закрыла его рот страстным поцелуем. И через этот поцелуй в Есенина полилась какая-то неземная, целительная сила жизни. Горячечные видения растаяли, как туман над рекой. Он стал глубже и спокойней дышать, судороги прекратились. Сиделка вытерла пот с его лица и, перекрестив, прошептала:

— Слава богу! Беда миновала, касатик! Теперь поспи. — Она поправила ему подушку под головой и, поплотней укутав серым больничным одеялом, вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Прошло несколько дней. Узнав, что в больнице лежит такая знаменитость, медперсонал и ходячие больные стали наведываться к Есенину послушать, а то и просто поглазеть на него. «Надо же! Сам Есенин!»

Есенин никому не отказывал в общении.

Однажды, когда Галина Бениславская в очередной раз пришла его навестить, то застала такую картину: больничная палата была битком набита медперсоналом — врачи, сиделки, больные, коим не нашлось места в палате, теснились в дверях. В коридоре тоже стояло много желающих послушать самого Есенина.

А Есенин, сидя на больничной койке в халате, с перевязанной рукой, читает:

Годы молодые с забубенной славой,

Отравил я сам вас горькою отравой.

Я не знаю: мой конец близок ли, далек ли,

Были синие глаза, да теперь поблекли.

Он не читает свое стихотворение, он хрипит, рвется изо всех сил с больничной койки и в такт бьет о железную кровать забинтованной рукой:

Где ты, радость? Темь и жуть, грустно и обидно.

В поле, что ли? В кабаке? Ничего не видно.

Руки вытяну — и вот слушаю на ощупь:

Едем… кони… сани… снег, проезжаем рощу.

«Эй, ямщик, неси вовсю! Чай, рожден не слабым!

Душу вытрясти не жаль по таким ухабам!»

А ямщик в ответ одно: «По такой метели

Очень страшно, чтоб в пути лошади вспотели».

«Ты, ямщик, я вижу, трус! Это не с руки нам!»

Взял я кнут и ну стегать по лошажьим спинам!

Бью, а кони, как метель, снег разносят в хлопья.

Вдруг толчок… и из саней прямо на сугроб я.

Встал и вижу: что за черт — вместо бойкой тройки…

Забинтованный лежу на больничной койке.

Голова Есенина бессильно склонилась, голос прервался. И не как поэт, читающий свои стихи, а как человек, который рассказывает жуткую правду своей жизни, совсем тихо прошептал:

И заместо лошадей по дороге тряской

Бью я жесткую кровать мокрою повязкой.

Есенин читал, а многие из медсестер плакали, вытирая слезы концами белых косынок. Один врач прошептал другому:

— Он пришел в наш мир либо запоздав, либо преждевременно…

Полковник Хлысталов идет по институту Склифосовского в сопровождении главврача.

— Вы знаете только, что Есенин был госпитализирован с порезанной рукой в начале двадцать четвертого года, так?

— Да! И что многие «доброжелатели» поспешили представить это как попытку покончить жизнь самоубийством. Но эту ложь легко опровергнуть, достаточно посмотреть историю болезни, не правда ли, доктор?

— Совершенно с вами согласен, но вам не известна точная дата… А должен вам сказать, любезнейший товарищ, что срок хранения истории болезни по существующему положению, которое пока никто не отменил, — двадцать пять лет. Так что ваши усилия тщетны, уважаемый Эдуард… простите, позабыл отчество?

— Александрович, — подсказал Хлысталов. — А я все-таки рискну, если позволите!

Они остановились у двери с надписью «Архив».

— Как знаете. Желаю успеха! — ответил врач и, церемонно поклонившись, ушел.

С помощью работников архива института Склифосовского в результате долгих поисков Хлысталову удалось найти журнал регистрации больных, из которого он узнал, что Есенина положили в Шереметевскую больницу, ныне институт Склифосовского, 13 февраля 1924 года.

— Вот еще один документ, смотрите, — протянула работница архива пожелтевший от времени листок. — Есенина привезли в двадцать три часа тридцать минут, лежал он в хирургическом отделении в первой палате. А вот и диагноз — читайте!

Глянув на написанное, Хлысталов усмехнулся:

— Я не силен в латыни.

— Рваная рана левого предплечья, — помогла ему женщина.

— А как же резаные вены? — опасливо спросил Хлысталов.

— Никаких резаных вен не было. Это же документ! Он свидетельствует…

— Огромное спасибо! Клевета опровергнута документально!

В порыве благодарности Хлысталов поцеловал руку, протянувшую ему это свидетельство.

— Ой, что вы? Зачем? — засмущалась сотрудница архива. — Руки у меня не стерильны, а мы все-таки в больнице!

— У вас и руки, и душа чисты… Спасибо еще раз от меня и от имени Есенина! Будьте здоровы!

Торжествующий Хлысталов буквально промчался по коридорам института, постучал в кабинет к главврачу и, услышав: «Да! Да!», вошел.

— Все! Спасибо вам за содействие. Все документы сохранились… Клевета… Резаных ран не было! — выпалил он, запыхавшись.

— Сядьте, любезный! Что вы задохнулись, будто за вами гонятся? Где эти документы? Вы их взяли?

— Что вы, как можно? — отрицательно помотал головой Хлысталов. — Это же архив!

— Подождите, Эдуард Александрович, я прикажу сделать копии.

— Премного обяжете, — обрадовался полковник.

Главврач снял трубку.

— Это архив? Галя! У вас сейчас был полковник из МУРа… Да! Сделайте копии документов, и ко мне! Да! Под мою ответственность. Жду… Сейчас принесут. Давайте пока выпьем за вашу находку.

— Признаюсь, меня не везде так принимают, — улыбнулся Хлысталов.

— Почему?

— Для многих и теперь имя Сергея Есенина «табу» или как красная тряпка для быка…

— Глупость какая! Русофобия, равно как и антисемитизм, омерзительны, я бы даже сказал — преступны! — поморщился главврач, доставая из сейфа бутылку коньяку. — Живем на пороге третьего тысячелетия…

В дверь главврача профессора Герштейна постучали.

— Да-да, войдите! — пригласил Герштейн. Двое чекистов, в которых Есенин сразу бы узнал следователя Самсонова и «подсадного» офицера Головина из тюрьмы ВЧК, решительно вошли в кабинет и предъявили свои удостоверения.

— Профессор Герштейн, мы агенты ГБ… — начал было Головин, но Самсонов перебил его:

— Мы агенты уголовного розыска, из милиции, явились к вам, чтобы арестовать Есенина.

— Да! Скрывающегося у вас гражданина Есенина, — добавил Головин.

— Это какое-то недоразумение… ошибка! — Профессор снял очки, достал платок и стал тщательно протирать стекла. — У нас в больнице Есенин не скрывается, а находится на лечении в хирургическом отделении с диагнозом… — он снова надел очки, вынул папку с документами и, найдя нужный листок, протянул его чекистам: — Вот, прочтите сами.

Самсонов взял листок, недоуменно повертел его и кинул на стол перед профессором.

— Вы что, издеваетесь?!

— Ой, простите! — спохватился Герштейн. — Я забыл, что там по-латыни написано!.. Сейчас! По-русски это звучит так: рваная рана левого предплечья. Представляете, что это такое?! Может начаться заражение крови… Ему надо лежать под нашим наблюдением месяца полтора-два. В противном случае я вам гарантирую хорошее заражение крови. И вообще, на каком основании вы здесь?!! — возмутился Герштейн.

— Не горячитесь, товарищ профессор, — оборвал его Самсонов. — Есть решение судьи Краснопресненского района Комиссарова арестовать Есенина.

— Здесь больница! — не сдавался Герштейн. — Здесь находятся тяжелобольные, и никакой Комиссаров мне не указ. Я буду сейчас же звонить Луначарскому… Нет! Я позвоню самому Льву Давидовичу Троцкому! — Он решительно снял телефонную трубку, но чекист Головин положил руку на рычаг:

— Не надо звонить! Никому не надо звонить, — осклабился он. — Мы вам верим. Только вы дадите нам подписку о сохранении доверенной вам государственно тайны… и…

— И обязательство заранее предупредить, когда Есенина будете выписывать, — добавил Самсонов ласковым тоном, от которого у Герштейна задрожали руки.

— Всенепременно! Подождите, я сейчас! — овладел собой профессор. Он достал чистый лист бумаги и начал было писать, но спохватился. — Тьфу, мой бог, вам ведь надо не по-латыни! — Взяв другой листок, он снова стал писать, бормоча что-то себе под нос.

— А что это у вас в коридоре больные собрались? Около палаты, внизу. Плачут. Умер кто? — спросил Самсонов, прохаживаясь по-хозяйски по кабинету.

— Умер? Кто умер? — не сразу сообразил Герштейн. — А! Да! Внизу, в хирургическом отделении… Да! Сегодня… Хороший человек был, потому и плачут… рваная рана предплечья, — пробормотал профессор, подавая подписку-обязательство о неразглашении. — Вот, прошу! Рад был познакомиться. До свидания!

Когда чекисты, козырнув, ушли, Герштейн рухнул в кресло, вытер вспотевший лоб, потом вышел из-за стола, подошел к стеклянному шкафчику, дрожащими руками налил в стакан из колбы, на которой был нарисован череп с костями и большими буквами написано «Яд!». Выпил, крякнул, занюхал нашатырем, еще налил и опять выпил и занюхал.

В палате Есенина опять собрался народ. Утомленным, еле слышным, надорванным голосом он читает свои стихи. Все замерли, внимая каждому слову. Есенин улыбнулся, чуть тряхнул головой. Выпрямился, опираясь на койку, и голос его окреп:

На лице часов в усы закрутились стрелки.

Наклонились надо мной сонные сиделки,

Наклонились и хрипят: «Эх ты, златоглавый,

Отравил ты сам себя горькою отравой.

И с беспощадной откровенностью и горечью завершил он не стихи, а словно откровенный рассказ о себе, в недоумении разведя руками:

Мы не знаем, твой конец близок ли, далек ли, —

Синие твои глаза в кабаках промокли».

Палата, коридор, да и вся больница, казалось, взорвались от бешеных аплодисментов.

— Спасибо! Спасибо вам! — слабо улыбался Есенин.

— Еще! Еще! Читай, Серега! Сергей Александрович, спойте «Письмо к матери», у нас и гитара есть! — наперебой сыпались просьбы со всех сторон.

Есенин опять улыбнулся, показав забинтованную руку.

— Все, хватит! Прекратите сейчас же! — в палату как буря ворвался профессор Герштейн, бесцеремонно расталкивая медперсонал. — Вы что, угробить мне хотите товарища Есенина? Больные, все по палатам! А вам не стыдно?! — закричал он на медсестер и врачей. — Вы должны оберегать покой нашего великого поэта, а вместо этого тут митинг устроили. Марш все отсюда!

Торопясь и толкаясь, все стали протискиваться вон из палаты.

— Сергей Александрович, вы дали честное слово: никаких выступлений, никаких сборищ! А сами концерт целый устроили! Людей до слез довели!

— Простите, профессор! Поэзия меня лечит! — пытался отшутиться Есенин.

— Бросьте ваши шутки, Сергей Александрович! У вас, возможно, заражение крови. Вам нужен покой! Ложитесь! Ложитесь, и никаких разговоров… Товарищ Бениславская, слава богу, вы здесь сегодня!..

— Я каждый день здесь, Иосиф Давыдович, — улыбнулась Галя, поправляя одеяло и подушку на кровати у Есенина.

— Да-да! Я знаю! Очень хорошо! Это очень хорошо, Галина, не знаю, как вас по отчеству.

— Просто Галя.

— Очень хорошо. Просто Галя Бениславская, можно вас попросить выйти со мной, — Герштейн заговорщицки подмигнул ей, беря за руку. — На минутку!

— Конечно! С вами хоть на две! — засмеялась Галя. — Ложись, Сережа. Ты прости, виновата, не надо было давать читать стихи!

— Не давать мне дышать? — Есенин улегся на кровать, обиженно отвернувшись к стенке. — Хорошо. Я больше не буду ни читать, ни дышать…

Когда Герштейн с Галей вышли в коридор, профессор мгновенно посерьезнел. Глаза сквозь линзы очков казались огромными от ужаса. Он оглянулся по сторонам и, убедившись, что все разошлись, потащил Бениславскую по коридору.

— Галя, катастрофа! Боже мой, Галя, я погиб!

— Что случилось, Иосиф Давыдович? Успокойтесь! Говорите, нас никто не слышит! — Она тоже оглянулась назад.

— Ой, Галя! Это государственная тайна, но я вам ее выдам. Только что приходили два товарища в кожаных куртках, сказали, из милиции, но я понял, что они из ВЧК. Он приходили арестовать Есенина. Показали ордер на арест от какого-то там Комиссарова…

— Этого не может быть, Иосиф Давыдович, — обмерла Галя.

— В нашем государстве, да еще в такое время!.. Не перебивайте меня, Галя, а то я собьюсь. Так вот… я дал подписку о неразглашении и обязался сообщить им, когда Сергей Александрович будет выписываться… Ой, мой бог! Чтоб им пусто было! Вы знаете, Галя, я не трус, но у меня дети… Ха-ха-ха! — нервно засмеялся профессор. — Я их настращал, что буду звонить жаловаться Троцкому… Их как ветром сдуло. У вас есть папиросы?

— Нет, я не курю, — ответила Галя.

— Я тоже, но в такой ситуации закуришь! Гляньте, у меня, у хирурга, пальцы дрожат! Кошмар! Идите сюда! — он повернул в какой-то коридорчик. — Они могут вернуться, Галя, это такие люди… Вы бы видели их глаза. Особенно один… с офицерской выправкой, Головин.

— Что делать, профессор?

— Срочно посоветуйтесь с вашими друзьями. Кто там есть? Есенин говорил о какой-то влиятельной Анне Абрамовне.

— Берзинь? — подсказала Галя.

— Кажется. Только Сергея Александровича надо немедленно перевести от нас в Кремлевскую больницу. Там они его не достанут.

— Хорошо, Иосиф Давыдович, я завтра свяжусь с кем надо!

— Нет! — отчаянно зашептал Герштейн. — Сегодня надо. Завтра может быть поздно! У меня дурное предчувствие. Вы бы видели их глаза! Это убийцы! Знаете, я не трус, но у меня дети… — снова повторил он.

— Не бойтесь, профессор, мы не подведем вас. Но как же все-таки быть?! — лихорадочно соображала Галя. — Я боюсь оставить Сергея одного. Ваши сиделки — ненадежная охрана, только не обижайтесь, Иосиф Давыдович!

— Что обижаться? Я сам знаю. Хорошего персонала не хватает…

Галя посмотрела на часы — скоро должны прийти сестра Есенина с мужем.

— Все устроим! Они подежурят, а я свяжусь с нужными людьми. Я ради Сергея на все пойду. Я спасу его. Я все сделаю! Спасибо, профессор, идите к себе! Спасибо вам! — Галя в порыве благодарности обняла Герштейна и поцеловала его в губы.

— Ну знаете, Галя! Так меня уже давно никто не благодарил! — Герштейн нелепой походкой пошел по коридору, потом быстро вернулся и тоже поцеловал ее в губы. — И не возражайте! Вот так, Галя. А вы как думали?!

— Вы что пили, Иосиф Давыдович? — засмеялась Галя.

— Сто граммов чистой соляной кислоты! Я не трус, Галя! И я не боюсь! — И Герштейн решительно зашагал по коридору, декламируя на ходу:

Милая, не бойся, я не груб,

Я не стал развратником вдали

Дай коснуться запылавших губ,

Дай прижаться к девичьей груди…

Бениславская пошла к Есенину, но, завернув за угол, отпрянула назад: из палаты Есенина, озираясь, вышел человек. Галя узнала в нем чекиста, который появился во дворе, когда Есенин дрался с Пастернаком.

Дождавшись, когда чекист скрылся, Галя метнулась в палату. Есенин лежал, свернувшись калачиком и повернувшись лицом к стенке, и спал, положив руку под голову. Пристально оглядев комнату, она вдруг увидела, что графин, который стоял на тумбочке рядом с кроватью и до этого был полон воды, пуст. Но зато стакан, стоящий рядом, был налит до краев и со дна его поднимались пузырьки. Галя подошла к раковине умывальника и провела по ней рукой. Да! Воду из графина только что вылили. Она вернулась к тумбочке, взяла стакан, понюхала содержимое, выплеснула его в раковину, снова понюхала.

— Боже мой! Сережа! Звери! Убийцы! — с ненавистью прошептала она. — За что? За что они тебя? — Глаза ее наполнились слезами. — Ну ничего! Я рядом! Я твоя верная Галя! Я с тобой! — Она достала из-за пазухи миниатюрный браунинг, поставила табурет у спинки кровати, загородив собою спящего Есенина, и села, проверяя патроны.

— Спи, Сереженька, жизнь моя! Они не пройдут мимо меня! Они не пройдут!

В коридоре послышались шаги и голоса.

Галя вскочила, взвела курок и приготовилась к «бою».

— Ну, входите, гады!!!

Дверь распахнулась, и на пороге в изумлении остановилась сестра Есенина Катя и Василий Наседкин.

— Вот те на! — воскликнул он.

Бениславская отвела браунинг и медленно опустилась на табурет:

— Тише, Сережа спит! Тише!

Глава 8

КРЕМЛЕВСКАЯ БОЛЬНИЦА. РАЙХ

Вновь и вновь мысленно возвращаясь в то беспредельное время, Хлысталов не уставал задавать себе вопрос: почему? Почему все-таки большевики не вытащили Есенина из Шереметевской (Склифа) и не уничтожили его, как многих других неугодных им людей?

Более того, Есенин попадает в Кремлевскую больницу. Чудовищное противоречие: с одной стороны, стоило какому-нибудь прохожему на пьяного Есенина указать пальцем, и, не особенно разбираясь, его тащат в милицию, заводят дело, готовятся к суду, с другой стороны, этого скандалиста кладут в главную лечебницу большевистских вождей, охраняемую ОГПУ и той же милицией. Разумеется, попасть туда Есенин мог только с ведома и санкции партийной верхушки — тех, кто большевикам был не нужен и опасен, «вылечивали» во дворе и в подвалах Лубянки. Так, Ганина ОГПУ расстреляло, обвинив его в принадлежности к фашистской организации.

Как же могли уживаться оголтелая травля поэта и трогательная забота о его здоровье? Как бездомный, беззащитный поэт мог оказаться в такой больнице? Ответ, видимо, надо искать в новом витке борьбы за власть.

По хорошей отдельной палате Кремлевской больницы перед Есениным, сидящем на подоконнике, взад-вперед расхаживает Вардин, заведующий отделом печати ЦК ВКП(б).

— Я настойчиво советую вам, Сережа, начать работу над темой революции и ее вождей, — размеренно говорит он с заметным кавказским акцентом. — Но прежде надо ответить на вопрос: с кем вы?!

— Мать моя — Родина, я — большевик, Илларион Виссарионович, — отшутился Есенин, простовато улыбаясь.

— Мы все большевики! — не принял шутки Вардин. — Скажите, кто для вас самая яркая личность, способная, на ваш взгляд, после смерти Ленина встать во главе? Стать большевистским вождем?

— Я не вижу принципиальных различий между большевистскими вождями, — ответил Есенин, стараясь разгадать, куда клонит этот партийный чиновник.

— Как вы относитесь к Троцкому? — напрямую спросил Вардин.

Каким-то звериным чутьем Есенин уловил подвох в этом неожиданном вопросе.

— Я к Троцкому? Честно? Я честно к нему не отношусь!

Вардин довольный захохотал:

— Молодец! Чувствуется крестьянская мудрость!

Есенин догадался, что хочет услышать от него Вардин, и совсем простодушно добавил:

— Не знаю! Мне, откровенно говоря, Зиновьев больше по душе. Он человечней, доступней, что ли…

Вардин поверил в искренность Есенина.

— Доверяйте душе своей, Сережа, доверяйте! У Зиновьева немало заслуг перед большевиками, перед революцией… Он долгое время был в тени Ленина, являясь его ближайшим другом. Он поставил на службу Ленину свой талант оратора и организатора. Скажу вам еще более откровенно: многие статьи Ленин написал в соавторстве с Зиновьевым.

— Ленин? В соавторстве? — продолжал наивничать Есенин.

— Да-да! А знаете ли вы, что они вдвоем несколько месяцев жили в шалаше, в Разливе накануне Октябрьского восстания?

«С милым рай и в шалаше!» — подумал Есенин, а вслух сказал, сдерживая смех:

— Надо же! А я-то думал! А Крупская… как же? Она что, не против была?

— У вшивой куме одно на уме! — захохотал Вардин, поняв намек Есенина. — Какой ж вы хулиган, Сергей Есенин! Но я не сержусь. Вы, поэты, думаете, если большевик, то шутить не умеет. Юмор нам тоже не чужд! Вы, Сергей, где живете?..

— Где придется, — пожал плечами Есенин.

— Вай, вай, вай! Такой поэт, и не имеет своего угла! Непорядок, — запричитал Вардин, цокая языком. — Я лично прослежу, чтобы вам выделили хотя бы комнату! А пока, мы женой были бы рады предложить вам временно поселиться в нашей квартире! Места хватит… квартира великолепная…

— Нет! — категорически отказался Есенин. — Никому не хочу быть обязанным! Нет! Спасибо! — а про себя подумал: «В золотую клетку заманиваешь, кацо».

— Напрасно, напрасно, — огорчился Вардин. — Как знаете! Кстати, я недавно на заседании ЦК разговаривал с Зиновьевым. Он мечтает видеть вас в Ленинграде.

— Зачем? — насторожился Есенин.

— Видимо, хочет поговорить о поэзии, о литературе, вообще об искусстве. Об издании вами журнала «Вольнодумец». Он также предлагает вам выступить в зале бывшей Городской думы! Представляете, афиши по всему Ленинграду: «Сергей Есенин»! Сейчас в Москве о таком выступлении вы не можете и мечтать, а?

«Как же я им нужен сейчас! Эти люди зря ничего не делают!» — размышлял Есенин, пока Вардин рисовал перед ним радужные планы.

— Заманчиво! А возможно в Ленинграде издать мою «Москву кабацкую»? — открыто поставил условие Есенин.

— Возможно! Все возможно, Сергей Есенин, — обрадовался Вардин, похлопывая его по плечу. — Только надо жить и работать так, как я вам советую! И тогда у вас будет и свое жилье, откроются двери издательств, будет разрешение и средства на свой журнал. Будет все! Если…

— Я приеду в Ленинград! — решительно проговорил Есенин. — Подлечусь и приеду!

— Это мудро, Сергей Александрович, и дальновидно! — не скрывал своего удовольствия Вардин. Еще бы — самого Есенина переманил на свою сторону! — Значит, мы вас ждем!

— Заказывайте афиши!

— Весь внимание! — Вардин взял вечное перо и блокнот. — Весь внимание!

Есенин, подумав, продиктовал: «Сергей Есенин! Прочтет стихи и скажет слово о мерзости и прочем в литературе».

— Браво! Вызов «непопутчикам»?

— Как хотите.

Вардин, записав, спрятал блокнот и перо в карман и протянул Есенину руку, весьма довольный собой и сговорчивостью поэта.

— Я сегодня выписываюсь. До скорой встречи, Сергей свет Александрович! Рад, что мы поняли друг друга! — Крепко пожав Есенину руку, он открыл дверь и лицом к лицу столкнулся с Зинаидой Райх:

— Извините! Я, видимо, ошиблась палатой! Я думала, здесь Сергей Есенин. Извините!

— Вы не ошиблись. Сергей Александрович, к вам очаровательная гостья. Позвольте представиться: Вардин, член ЦК ВКП(б), — напустив на себя многозначительность, он пропустил Райх в комнату.

— Очень приятно. Артистка театра Мейерхольда Зинаида Николаевна Райх, — вежливо улыбнулась и подала руку Райх.

— Как же! Как же! Слышал, — заворковал Вардин, целуя ей руку выше кисти. — Супруга гениального Всеволода Эмильевича Мейерхольда! Рад познакомиться. К сожалению, не видел вас на сцене… Верю, что так же талантливы, как и красивы. Не буду мешать! До свидания, Сергей Александрович! Сегодня же доложу Зиновьеву о нашем душевном разговоре! — и снова, склонившись, поцеловал Райх руку и вышел.

Оставшись одни, Есенин и Райх долго оценивающе глядели друг на друга. Первой отвела взгляд Зинаида. Она подошла к окну и прижалась лбом к стеклу, постояла так с закрытыми глазами и, когда через какое-то время отстранилась, отчетливо увидела в стекле свое отражение. «Красивая», — подумала она. Открыв свой чувственный рот, она подышала на окно. Холодное стекло сразу запотело. Изящным мизинчиком Зинаида Николаевна написала: «Есенин! Я тебя люблю!» Буквы немного продержались, а потом потекли водяными слезами.

Когда Есенин подошел и взял Райх за плечи, она обернулась и бросилась ему на шею.

— Сережа! Я с ума схожу! Что мы наделали? Я люблю только тебя, слышишь?! — целовала она его лицо, вцепившись в кудрявую голову. Их губы слились в долгом страстном поцелуе. Есенин стал срывать с Зинаиды одежду, бросая прямо на пол. А она разорвала на нем рубашку и прильнула губами к его груди.

— Хочу тебя, Сережа! Хочу! Люби меня, родной мой! Люби!..

Есенин поднял обнаженную Райх и положил на кровать. Одним прыжком подскочил и запер дверь, вставив в дверную ручку стул. Вернулся к кровати, с восторгом оглядел обнаженную Зинаиду, прекрасную в своем женском бесстыдстве, и, простонав: «Зинаида!» — упал на нее!..

За окном уже совсем стемнело, когда утомившаяся Райх попросила:

— Все, Сергей, больше не могу! Дай мне отдохнуть!

Тяжело дыша, Есенин лег рядом, и Зинаида положила ему голову на грудь. Нежно ласкаясь, словно насытившаяся кошка, она с откровенностью, на которую способна лишь женщина, бесконечно благодарная любимому за утоленную страсть, призналась:

— Сереженька, любимый… у меня с тобой всегда как в первый раз!.. Я даже теряю сознание от наслаждения…

Это произошло в поезде, когда они в августе 1917-го вместе с влюбленным в Райх Ганиным совершали романтическое путешествие на Север. Русский Север покорил их своей суровой, непривычной красотой. Они побывали в Архангельске, Мурманске, посетили Соловки. Есенин и Ганин наперебой ухаживали за Зиночкой, но по молчаливому уговору она считалась невестой Ганина. Теперь Есенин уже не мог себе ответить, всерьез он тогда был влюблен в Зинаиду Райх, когда, оставшись с ней в купе наедине, взял ее руки и, поцеловав ладони, прошептал: «Я хочу!.. Я хочу на вас жениться», или просто «половодье чувств» захватило его…

Есенин прекрасно осознавал свою мужскую привлекательность! Ответом на это предложение был страстный поцелуй…

В дверь купе постучали.

— Кто там? — спросил в темноте Есенин.

— Это я, — ответил Ганин.

— Не открывай! — умоляюще прошептала Райх.

— Не бойся. Я твой муж! — Он включил свет. — Погоди, Леша, сейчас. — Есенин спокойно натянул штаны и рубаху и открыл дверь. Войдя в купе, Ганин поглядел на Зинаиду, которая сидела, опустив голову, закутавшись в простыню и прижавшись в углу у окна, потом на Есенина, с вызовом усевшегося рядом с ней.

— Простите, ребята… но уже ночь прошла, к Вологде подъезжаем…

Он сел напротив Есенина.

— Что случилось, Сергей? Ты… Она же моя невеста…

— Была твоя невеста… а стала… — он взял папиросу, закурил, — а стала мне женой, Алексей! Прости, так вышло! Мы любим друг друга!

— Ты почему молчишь, Зина? Это правда? Любишь его? — допытывался Алексей, все еще на что-то надеясь.

Райх решительно подняла голову и открыто поглядела на Ганина.

— Правда, Алеша! Я люблю Сережу… Прости, если сможешь! — виновато сказала она и заплакала.

Алексей нежно погладил ее по голове и горько улыбнулся:

— Чего же ты плачешь? Это мне плакать надо… Ну что ж! Поздравляю вас, Зинаида Есенина!

Он поцеловал ей руку и, нахмурив брови, строго сказал Есенину:

— Сергей, если это всерьез, то… непременно венчаться. Я буду у вас и свидетелем, шафером, и дружкой вашим. Нынче и повенчаетесь в моей Вологде… Денег, правда, кот наплакал…

— Деньги есть! — сияя от счастья, что все обошлось миром, сказала Зинаида. — Мне отец из Орла выслал сто!

— Ура! Я все беру на себя! Кольца!.. Невесту нарядим! — Ганин резко встал и вышел в коридор. — Одевайтесь, а то уже подъезжаем.

Был яркий солнечный день. К церкви, где должно было состояться венчание, подъехала пролетка с Зинаидой в наряде невесты и Ганиным в белой рубашке и черном сюртуке, явно с чужого плеча.

— А Есенин где? — привстала Райх, оглядывая собравшихся зевак и нищих перед входом в церковь.

— Вон твой Есенин, — кивнул Ганин. — Цветы тебе рвет.

Есенин торопливо нарвал букет на лужайке за церковью, подбежал к ним и, протянув Зинаиде нехитрые полевые цветы, пробормотал, виновато опустив голову:

— Прости, на настоящий букет денег не хватило…

— Спасибо, Сережа, родной, эти еще прекрасней, — она обняла Есенина, поцеловала.

Повернувшись к Ганину, тоже хотела его поцеловать, но Есенин нарочито грубо одернул Райх:

— Не вешайся на чужих мужиков, коли свой теперь есть!

— Никак не могу опомниться, Сережа! Ты мой муж?!! — счастливо засмеялась Зинаида. — Я на минуту даже не могу представить себе, как сложится наша жизнь, — прошептала она на ухо Есенину, крепко прижимаясь к нему, когда они вслед за Ганиным вошли в церковь. — Хочу иметь настоящую семью, мужа… детей!..

— Сергей! Ты меня не слышишь! — теребила его Райх, лежа рядом с Есениным.

— А?.. Что? — очнулся Есенин от воспоминаний. — Ты что сказала? Прости, я задремал… — он вновь начал ласкать ее груди, бедра…

— Нет! Нет, все! Сергей, мне пора, уже поздно. Мейерхольд уже, наверное, вернулся из театра. — Она освободилась из его объятий, собрала в охапку одежду и, подойдя к окну, положив все на стул, стала одеваться.

Напоминание о Мейерхольде окончательно «отрезвило» Есенина. Он грустно поглядел, как в тусклом свете уличного фонаря, проникающего с улицы в окно, деловито-тщательно одевалась жена Мейерхольда. На ум пришли стихи Блока:

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века,

Все будет так — спасенья нет!..

А вслух он прочел свои:

Простите мне…

Я знаю: вы не та —

Живете вы

С серьезным, умным мужем;

Что не нужна вам наша маята,

И сам я вам

Ни капельки не нужен.

Живите так.

Как вас ведет звезда,

Под кущей обновленной сени.

С приветствием,

Вас помнящий всегда

Знакомый ваш

Сергей Есенин.

— Будь проклят Мариенгоф! Ненавижу! — воскликнула в темноте Райх. — Он все сделал, чтобы мы разошлись! Бездарность!

— Что «все»? — спросил Есенин.

— Все! Это он оклеветал меня, мерзавец прилизанный!

— Есенины черными не бывают! — холодно ответил Есенин.

— Это Мариенгофа слова, а не твои!.. Чем хочешь клянусь тебе… Костя — твой сын! Слышишь, твой!

Есенин опять вспомнил, как в ту первую ночь в поезде Зинаида солгала, сказав ему, что он ее первый мужчина. Этого обмана по своей крестьянской натуре «собственника» он не мог простить ей.

— Он не похож на меня! — почувствовал злость Есенин.

— Дурак! — взорвалась Райх. — Он похож на меня и своего деда, такое не допускаешь?

— Ты зачем пришла? Ворошить старое? — Есенин, нашарив на полу штаны и рубаху, тоже стал одеваться.

— Нет. Я знаю, ничего уже не вернуть! Я пришла требовать, чтобы ты давал деньги на содержание твоих детей!

Есенин включил свет. Зинаида от неожиданности зажмурилась, защищаясь рукой от лампочки.

— Ладно, не хочешь на Костю, бог с тобой… Но на Татьяну будь любезен, иначе… иначе я подам в суд! Ты этого хочешь? — Она окончательно оделась и, встав перед своим отражением в окне, стала нервно поправлять волосы.

— Успокойся, Зина! У меня просто не всегда бывают деньги. Ты знаешь, я в деревню отцу с матерью посылаю, сестры на мне. Но я… — пытался избежать скандала Есенин.

Но Райх уже понесло:

— Не лги! На пьянство и друзей деньги находишь! У вас книжная лавка… Ты хозяин кафе «Стойло Пегаса».

— Послушай, Зина! Я не один хозяин, и потом…

— Ничего не хочу слушать… Не будешь регулярно давать деньги, подам на алименты! Заплатишь по суду! Все! Прощай! — Она отошла от окна, еще раз оглядев себя, и направилась к двери. — И еще. Прошу тебя, не приходи к нам! Мейерхольду это не нравится!

— Пошел на хер твой Мейерхольд!.. Я прихожу к дочке!.. — соврал Есенин.

— Она после твоего посещения сама не своя! Выпусти меня!

Есенин вытащил стул из дверной ручки и, поставив, отошел к окну.

Любимая! Меня вы не любили…

А мой удел —

Катиться дальше, вниз…

Держась за дверную ручку, Райх постояла мгновение, словно ожидая от Есенина чего-то, и, не дождавшись, распахнула дверь и вышла. В тишине коридора долго слышны были ее удаляющиеся шаги. Все стихло. Постучав в дверь, вошла молоденькая медсестра.

— Вам пора принимать лекарства, Сергей Александрович. Вот градусник, поставьте.

— Хорошо. Непременно, — безучастно ответил Есенин.

Когда медсестра проходила мимо него, он взял ее за руку и, улыбнувшись своей неотразимой улыбкой, спросил:

— Простите, у вас есть спирт?

— Конечно есть, — с готовностью ответила медсестра. — Вы хотите что-то продезинфицировать?

— Да, деточка. Вы угадали! Душу! Душу мне надо срочно продезинфицировать!..

Глава 9

ДУНКАН

Мастерская художника Якулова помещалась на самом верхнем этаже дома № 10 по Большой Садовой. Студия была сплошь заполнена картинами, афишами театральных спектаклей, везде стояло много разных фигурок и статуэток. На полу красовался огромный персидский ковер. Мебель была непритязательная: несколько стульев, табуреток, заваленных красками. У большого окна стоял мольберт. Необычно длинный, узкий стол, выполненный по эскизу Якулова, весь был уставлен бутылками с вином, разношерстными бокалами и нехитрой закуской. Арка с темно-вишневым занавесом скрывала от посторонних глаз маленькую уютную комнату с большой тахтой, двумя мягкими креслами по углам и миниатюрным столиком между ними. Богемная вечеринка была в полном разгаре: дым, как говорится, коромыслом, когда все разом разговаривают и никто никого не слушает; взрывы беспричинного смеха. Накурено так, что хозяин призывает всех курить «по очереди».

Выпившие Сандро Кусиков и Мариенгоф играют в шашки на «интерес» — проигравший должен читать свои стихи. На фоне занавеса стоит Есенин, окруженный поклонницами сомнительной репутации, знакомыми актерами и актрисами из театра Таирова, которые расположились прямо на ковре, как зрители в партере, с бокалами и папиросами в руках, внимая своему кумиру. А он, наигрывая на гармошке и приплясывая, пел:

Сыпь, гармоника! Скука… Скука…

Гармонист пальцы льет волной.

Пей со мной, паршивая сука,

Пей со мной!

Излюбили тебя, измызгали —

Невтерпеж.

Что ж ты смотришь так синими брызгами?

Иль в морду хошь?

Стихи Есенина легко ложились на музыку. Получалась песня! Горькая и отчаянная. Казалось, вся обида на Райх и других продавших его женщин вылилась в этих строчках.

Я средь женщин тебя не первую…

Немало вас,

Но с такой вот, как ты, со стервою

Лишь в первый раз.

— Здорово, Сергей! Браво! Так их! — кричала богема и пьяно повторяла последние строчки: —…Лишь в первый раз.

Есенин запыхался, кудри разметались, прилипнув к потному лбу. Он остановился и, обведя сидящих на ковре женщин презрительным взглядом, зло бросил:

К вашей своре собачьей

пора простыть…

Но гармошка в его руках прозвучала вдруг тонко и жалобно. И сам Есенин, любящий, страдающий и ранимый, пропел тихо-тихо:

До-ро-гая… я пла-а-ачу-у-у,

Про-сти-и-и… про-сти-и-и-и…

Все участники вечеринки, да и сам хозяин, увлеченные выступлением Есенина, не заметили, как в мастерскую тихо вошла Айседора Дункан в сопровождении своего импресарио Шнейдера. Шнейдер хотел было привлечь всеобщее внимание к приходу знаменитости, но Айседора властным жестом остановила его. Она удивленно и с нескрываемым восторгом смотрела на поющего и пляшущего Есенина. Его хулиганская удаль, горящие глаза, лихие звуки гармошки ошеломили Айседору. Минутную паузу, воцарившуюся после того, как смолкла гармошка, первой нарушила Дункан:

— Браво! Браво, товарищ! Браво! — аплодировала она, протягивая в его сторону выразительные руки гениальной танцовщицы.

Есенин замер, глядя на статную женщину с отличной фигурой и очень красивым лицом. Все обернулись и, заверещав, повскакивали с мест, восторженной толпой окружив Дункан:

— Господи, неужели? Сама Дункан! Ура, Айседора! Виват Айседора! Жорж, почему ты не сказал, что у тебя будет сама Дункан?

Необычайно гордый, что приглашенная через Шнейдера Дункан все-таки пришла в его студию, Якулов суетился, пытаясь навести хоть какой-нибудь порядок на столе.

— Айседора, наконец-то! А я думал, вы уже не придете!

Мариенгоф с Кусиковым, стараясь перещеголять друг друга в галантности, помогли Дункан снять пальто и широкополую шляпу. Шнейдер с шумом открыл принесенную с собой бутылку шампанского и, разливая по бокалам, заговорил по-английски:

— Айседора! Знакомьтесь: это московские художники, поэты, артисты… Богема! Театр!

— Богема! Карашо! Лублю! Я есть богема! — говорила она, коверкая русские слова и продолжая неотрывно смотреть на Есенина.

Якулов, поставив на изящный подносик бокал вина, подошел к Дункан:

— Мисс Дункан, надо пить! Дриньк! Обычай! До дна!

— Дриньк! Карашо! Товарищ! — Айседора с изящным поклоном приняла бокал.

Все хором запели:

Дуня! Дуня! Дуня!

Дуня, пей до дна!

Пей до дна, пей до дна!..

Айседора, медленно выпив ровно половину, неожиданно подошла к Есенину и протянула ему бокал.

— Дриньк! Карашо! Товарищ! Брудершафт, do you want, — добавила она по-английски, исчерпав весь свой запас русских слов.

Есенин, как завороженный, опустил гармонь. Взял бокал и залпом опустошил его.

Дункан, запустив пальцы в его волосы, прильнула к поэту страстным поцелуем.

— Залатая! Га-ла-ва! За-ла-та-я! Га-ла-ва! Ангель! — прошептала она, оторвавшись.

— Боже мой! Она же ни слова не знает по-русски! — изумился Шнейдер.

Что же происходило в эту минуту, в это мгновение между двумя великими людьми?

Знаменитая танцовщица Айседора Дункан, королева танца, покорившая своим искусством Европу и Америку, одна из немногих среди западных интеллигентов, писателей, художников, театральных деятелей, которые устали от сытой американской и европейской жизни, увидела в русской революции освежающую бурю. Она поверила, что на необъятных просторах России строится новое светлое будущее.

— Я хочу танцевать для масс, для рабочих людей, которые нуждаются в моем искусстве… Я хочу танцевать для них бесплатно! Я буду работать для будущего русской революции и для ее детей.

Одержимая этими идеями, приехала она в Москву, совершенно не предполагая, что здесь, теплым осенним вечером, ей предстояло встретить свою судьбу, свою последнюю любовь, своего единственного законного мужа — великого русского поэта Сергея Есенина.

А он? Он уже загодя влюбился в славу Дункан, но когда наконец увидел эту восхитительную женщину, «половодье чувств» охватило его. В нем вспыхнула безудержная страсть. И мысли и чувства переплелись настолько, что они понимали друг друга без слов.

«Вот та самая женщина, которая мне нужна. Она может стать моей музой».

«Что он говорит? Нет, не говорит — нежно напевает? Золотая голова?»

«Чудная… как нежно гладит она мои волосы. Сколько тепла и ласки излучают ее глаза, ее голос, ее руки, ее губы!»

«Его губы… эти чистой голубизны глаза… Как прекрасно он сложен! Как пропорциональны линии его тела!..»

«Как она прекрасна! Богиня! Бронзовая богиня!.. Что это со мной: меня тянет к ней! Как в омут тянет!»

«Как он молод! Мой бог! На сколько он моложе меня? Ну и пусть… Годы и душа не всегда ровесники… А его душа… О, как она глубока… как омут! Он затягивает! Нет сил противиться!»

И вновь Айседора поцеловала Есенина. Тесно прижавшись друг к другу, они опустились на колени. Есенин, обхватив ее прекрасное тело, стал буквально терзать Айседору, словно желал вобрать ее в себя, слиться с ней воедино.

— No! Щерт! Щерт! — с трудом вырвалась она из объятий и, встав, протянула ему руки. Так и стояли они, взявшись за руки, глядя друг другу в глаза! Все исчезло, только он и она! Он и она!

— Ай да Айседора! Укротила нашего Сергея, — снасмешничал кто-то из гостей.

— Не знаю еще — кто кого? — возразил Кусиков.

А потом она полулежала на тахте, сладострастно запустив руку в золотые кудри Есенина, а он, примостившись на ковре у ног ее, читал, не отрываясь глядя на ее маленький, нежный рот:

Пускай ты выпита другим,

Но мне осталось, мне осталось

Твоих волос стеклянный дым

И глаз осенняя усталость.

И хотя она ничего не понимала из того, что читал Есенин, музыка его стихов завораживала ее. Она всей душой своей, всем своим нутром чувствовала, что перед ней — гений!

За полночь участники вечеринки, уже изрядно набравшись, нарушили их уединение:

— Танец! Айседора! Танец! «Интернационал»! — требовали они, скандируя. — «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов», — пели они вразнобой.

Дункан поцеловала Есенина в голову:

— Гений! Ты есть гений! — Она грациозно встала с тахты и обвела царственным взглядом всю мастерскую художника, его полупьяных гостей. — Но! Нет карашо! — покачала она головой. — Немедленно извозчика, и ко мне на Пречистенку! Там будет танцевать Айседора Дункан. Переведите, Шнейдер! — сказала она по-английски.

Шнейдер услужливо перевел:

— Айседора всех приглашает к себе в особняк на Пречистенке. Она там будет танцевать.

— Yes, yes! Танцевать! Танцевать! — подтвердила Айседора, надевая поданное Якуловым пальто и шляпу. Взяв Есенина под руку, шутливо обмотав его и себя длинным легким шарфом, Дункан, счастливая и восторженная, потянула Сергея за собой: — Май дарлинг! Золотая голова! Mon amour!

Опьяненный то ли выпитым вином, то ли Айседорой, Есенин, блаженно улыбаясь, повиновался, неотступно следуя за ней.

— Все, пропал поэт Есенин! Повели нашего гения, как теленка на веревочке! — недоброжелательно острил Мариенгоф. — Амур Есенин! Ангелочек с крылышками! — подхватил он гармошку с пола.

— Завидуешь? Жалеешь, что не тебя избрала богиня танца? — заступился за приятеля Кусиков.

Но их пикировки уже никто не слышал. Вся ватага гостей, горланя «Интернационал» на радость спящим соседям, уже двинулась к выходу. Было совсем светло, когда они вышли на улицу. Поймав единственную проезжавшую в столь ранний час пролетку, Айседора с Есениным уселись на сиденье, а Шнейдеру ничего не оставалось, как примоститься на облучке рядом с извозчиком.

Остальные пошли пешком в надежде по пути поймать хоть какой-нибудь транспорт.

Проехав по Садовой, извозчик свернул на Пречистенку. Лошаденка кое-как перебирала копытами по мостовой, иногда спотыкаясь и дергая коляску, но Дункан и Есенина это совершенно не тревожило. Она дремала, уютно устроившись на плече у Есенина, и была вполне счастлива. Есенин, закрыв глаза, изредка поглаживал ее лицо своей щекой. Извозчик тоже клевал носом, отпустив вожжи, пригретый лучами восходящего солнца.

— Эй, отец! Ты что, венчаешь нас, что ли? Разуй глаза! Вокруг церкви, как вокруг аналоя, уже третий раз едешь! — выговаривал Шнейдер, толкнув извозчика в бок.

Есенин, узнав, в чем дело, радостно засмеялся, показывая Айседоре на церковь, мимо которой они проезжали:

— Повенчал! Понимаешь? Свадьба! Ты и я повенчаны!

Когда Шнейдер перевел ей, она со счастливой улыбкой снова прижалась к Есенину.

— Марьяж! Yes! Карашо! Свадьба!

Но вот пролетка остановилась у роскошного особняка на Пречистенке, который был предоставлен советским правительством Дункан и ее школе. Есенин подал Айседоре руку. Они поднялись по ступенькам и вошли в дверь. С этой ночи, вернее, с этого солнечного утра Есенин стал жить у Дункан. И уже через полчаса, наскоро приведя себя в порядок, они принимали притащившуюся следом и желавшую веселиться «богему». Гости восхищенно, с завистью разглядывали огромный зал, расположившись в мягких креслах, растянувшись на пушистом ковре. Шнейдер подал каждому по бокалу шампанского, открыл большую коробку конфет.

— One moment! Чичаз! Танго! — Дункан достала пластинку и отдала Кусикову. — Танго! Аргентино танго! Please! — А сама скрылась за ширму.

— Понял, мадам! Сейчас поставлю. — Кусиков открыл граммофон, покрутил ручку и поставил пластинку. Полились звуки аргентинского танго.

— Стоп-стоп! Шнейдер! I’ll give you the sign! — крикнула Айседора из-за ширмы.

— Погоди, Сандро! — остановил Кусикова Есенин, снимая пиджак. — Она, наверное, переодеться хочет! Подай-ка гармошку, Толя, — попросил он Мариенгофа.

— Брось, деревня! Тут Европа! Танго! А ты со своей тальянкой…

— Заткнись, умник прилизанный, — цыкнул на него Есенин. Он взял гармошку, уселся на стол и неожиданно для всех быстро и ловко подобрал мотив танго.

— Браво, Езенин! — обрадованно крикнула Дункан. — Так, так! Yes! Карашо!

— Are you ready, Icedora? Can we start? — спросил Шнейдер.

В ответ Дункан, величественная и преображенная, появилась из-за ширмы. Гости встретили танцовщицу дружными аплодисментами.

— Now! — скомандовала Дункан.

Кусиков поставил иглу на пластинку. И, словно желая помочь Айседоре, Есенин рванул тальянку и заиграл танго, да так уверенно, широко раздвигая меха гармошки, что казалось, будто сама Россия распахнула свою душу, принимая в объятия эту бесконечно талантливую несчастную иностранку.

Дункан танцевала танго «апаш», странный и прекрасный танец. Узкое розовое тело шарфа извивалось в ее руках. Она ломала ему хребет, судорожными пальцами беспощадно сдавливала горло. Трагически свисала круглая шелковая голова ткани. Она танцевала, она вела танец. И уже Есенин был ее повелителем, ее господином. Это ему она как собака лизала руку…

Дункан закончила танец, распластав на ковре перед Есениным судорожно вытянувшийся «труп» шарфа, и сама опустилась рядом с ним.

— I love Ezenin! Я лублу Езенин! — всхлипывая, прижалась она к его ногам.

Есенин уже ничего не видел, кроме ее страдальческого лица, залитого слезами. Он поставил гармошку, подхватил свою Айседору на руки и, бережно прижимая, понес прочь, словно желая защитить ее от этих пьяных, алчущих скабрезностей людей.

— Я с тобой, Изадора! Я с тобой, любимая! Не бойся, я с тобой!

— Езенин! Езенин! — мурлыкала проснувшаяся Айседора, шаря рядом с собой по кровати. — Езенин? — Не найдя его, резко приподнялась, тревожно огляделась, вылезла из постели и, накинув полупрозрачный шелковый халат, подбежала к двери и выглянула. В соседней комнате, за огромным письменным столом, одетый в пестрый халат и в тапочках на босу ногу, сидел, склонясь к настольной лампе, Есенин и сосредоточенно писал.

Айседора счастливо улыбнулась и на цыпочках, грациозно покачивая бедрами, подошла, ласково обняла Есенина за шею.

— Езенин! — протянула она. — Пачему ушел? Пачему не спит? Изадора не нравится как женщина?

Отодвинув исписанные листки, она уселась перед ним на столе, вызывающе манящая.

Есенин понимающе улыбнулся:

— Нравится женщина, Изадора! Нравится! — гладил он ее бедра. — Но я работал, Изадора! Писал стихи! Вдохновение нашло, и я проснулся! Вот! — протянул ей один листок.

Дункан взяла и, как мартышка из басни Крылова, попыталась понять незнакомые буквы.

Она то отдаляла их, сощурившись, от себя, то переворачивала вверх тормашками, то вдыхала запах чернил.

— Карашо! Yes! Езенин! Байрон!

Есенин восторженно хохотал.

— Какая ты смешная, Изадора! Слушай, я прочту!

Он взял листки и, продолжая одной рукой ласкать ее бедра, стал читать:

Дорогая, сядем рядом,

Поглядим в глаза друг другу.

Я хочу под кротким взглядом

Слушать чувственную вьюгу.

Закрыв глаза, Айседора в блаженной истоме раскачивалась в такт стихам. Хрипловатый грудной голос Есенина будил в ней желание двигаться, танцевать.

— Езенин! Ты — бог, твои стихи — музыка! Я все понимай! Еще! Еще! Езенин!

И словно отвечая на ее страстный призыв, его голос, как неизвестный музыкальный инструмент, зазвучал с новой силой.

Айседора, медленно поднявшись перед ним на столе во весь рост, начала танец любви, предназначавшийся только ему — Есенину! Танец интимный, откровенный и чистый в своей откровенности. Как греческая богиня в прозрачном хитоне, она пела в ритме стиха и голоса Есенина всем своим прекрасным телом, глазами, губами. Ее жесты были самой страстью последней любви.

Я давно мой край оставил,

Где цветут луга и чащи.

В городской и горькой славе

Я хотел прожить пропащим.

Закончились стихи, утихла музыка. Айседора в изящной, грациозной позе спящей Венеры улеглась на письменном столе перед Есениным.

— Браво, Изадора! Ты чудо! Какая же ты красивая баба!

Есенин стал снимать с нее прозрачный халат, но Айседора выскользнула из его рук.

— Ти гений! Ти ангель! Ти щерт! — Она соскочила со стола, подбежала к зеркалу и, взяв ярко-красную помаду, написала на стекле большими буквами: «I love Ezenin!»

— Я лублю Езенин! Карашо?..

Есенин подошел к зеркалу. Долго, пристально глядел на надпись, и вдруг лицо его исказилось гримасой страха: ему померещилось, что буквы на зеркале начали постепенно кровоточить, каплями стекая по стеклу. Есенин вздрогнул, обернулся к Айседоре:

— Изадора! Там… там кровь! Посмотри, кровь! — Но Дункан, не понимая его испуга, улыбалась, продолжая ластиться к нему:

— Лублу, Сереженька! Лублу! I love you!

Старинные часы в гостиной пробили восемь раз.

— Oh, my God! — встрепенулась Айседора. — Уже восемь?! Меня ждут дети! Школа танца! Ирма, Ирма! — позвала она свою ученицу и приемную дочь, которую привезла собой в качестве помощницы. — Ирма, быстро одеваться! — скомандовала она вошедшей Ирме, проходя в спальню. — Дети уже собрались?

— Да, Айседора. Тридцать детей ждут. — Ирма чопорно поклонилась Есенину, проходя следом за Дункан. — Шнейдер тоже здесь. Он сносно говорит по-английски и по-немецки.

— Ты сказала, тридцать? О майн гот! Луначарский обещал мне тысячу! — возмущалась Айседора, надевая перед зеркалом красную блузку. — Посмотри, Ирма! Я хочу выглядеть, как товарищ! Красный товарищ! Езенин! Смотри! Красный товарищ, карашо? Yes? — спросила она.

— Ну, Изадора! Карашо! Ес! — насмешливо ответил Есенин.

Довольная собой, Дункан чмокнула его в щеку.

— Лублу Езенин! Я чичаз! — Она открыла дверь и тожественно и величаво проследовала в зал.

— Товарищ Есенин! — Ирма задержалась около Есенина. — Там пришли какие-то типы. Спрашивают вас. Мне кажется, они очень пьяные!

— Хрен с ними, — ухмыльнулся Есенин. — Пусть идут сюда!

— Товарищ Есенин, Айседоре будет неприятно! — запротестовала Ирма. — У нее сейчас будут занятия с детьми! Школа Дункан! Вы можете это понять? Вы… — хотела она что-то еще добавить, но Есенин так выразительно посмотрел на нее, что та, прикусив язык, ретировалась вслед за Дункан.

Послышались голоса, и в кабинет ввалились Якулов с Кусиковым.

— Здорово, Серега! — заорал Кусиков. — Как ты тут? Да! Жилище для поэтов! — Он обошел кабинет и уселся на край письменного стола. — Ай да Сергун! Ухарь-купец! В халате! Ни хера себе!

— Не лайся здесь по-матушке, Сандро! — Есенин кивнул на дверь в зал, где была Дункан.

— Фу-ты ну-ты! Надо же! Давно ли Серега материться перестал? — не унимался Кусиков.

— Ты чего пристал к Сереге как банный лист, — поморщился Якулов. — Давайте лучше выпьем, а то башка трещит после вчерашнего… Чего только не пили… Здорово повеселились.

— Я работаю, — Есенин кивнул на лежащие на столе стихи. — Ты же знаешь, когда работаю, я не пью…

— Верно, Сергун, если пьянка мешает работе… брось работу, — заржал Кусиков. — Черт с тобой, мы и без тебя выпьем! — Он достал из оттопыренных карманов пальто бутылку водки и стаканы, протянул Якулову.

Расположившись на столе, они разлили по полстакана и чокнулись.

— За Серегу!

Залпом выпили. Есенин брезгливо передернулся:

— Как вы можете?!. Водку?! С утра?!!

— Очень хорошо!! — парировал Кусиков.

Из-за двери, ведущей в зал, послышалась музыка. Есенин подошел, легонько приоткрыл ее и заглянул в образовавшуюся щель. Он увидел свою божественную Изадору в окружении тощих детишек, с испугом слушающих странную тетю в нелепом одеянии.

— Дети! Я не буду учить вас танцам! — торжественно говорила она ничего не понимающим детям. — Вы будете танцевать, когда захотите! Я хочу научить вас радоваться — порхать как бабочка в траве, дышать легко и свободно, как птицы. Я хочу, чтобы детские руки могли коснуться звезд и обнять мир! Переведите, — обратилась Айседора к Шнейдеру.

Ваня ходит неумытый,

А Сережа чистенький.

Потому Сережа спит

Часто на Пречистенке, —

неожиданно пропел Сандро, притопывая ногой. — Это про тебя Мариенгоф вчера сочинил! — осклабился он, икнув.

— Тихо, вы!.. — Есенин осторожно прикрыл дверь и подошел к друзьям. — Зря вы так. Вы же ее совсем не знаете! Она баба добрая, чудная только. — Он решительно налил себе водки и выпил. — Пошли отсюда… Только скорее, а то Айседора вернется, — и спрятал листки со стихами в стол.

— Ура, Серега! — крикнул Кусиков, но Есенин сунул ему под нос кулак:

— Тихо, сказал! А то вот закусишь, Кусиков!

Он метнулся в спальню. Быстро переоделся. Крадучись и подталкивая пошатывающихся приятелей, вышел из особняка на улицу.

— Сюда, господа-товарищи! Ко мне! Эх, прокачу! — крикнул стоящий неподалеку извозчик.

Троица разместилась в экипаже, и Кусиков скомандовал:

— В «Стойло Пегаса».

— Куда? — не понял извозчик.

— На Тверскую гони, брат, гони в кафе, — засмеялся Есенин.

— Теперь понял, — обрадованно дернул вожжами извозчик. — Но! Милая!

Когда через какое-то время, Дункан заглянула в кабинет и увидела вместо Есенина натюрморт на письменном столе: пустую бутылку и опрокинутые стаканы. Вдохновенный взгляд ее сразу потускнел, плечи опустились, и она даже как-то постарела.

«Езенин бросил Изадору! Езенин не любит! — Она в ярости швырнула стаканы на пол. — Серьеженька! — Дункан опустилась на колени, закрыв лицо руками. — Серьеженька!»

«В этом пышном особняке Есенин, пожалуй, впервые за все последующие годы ощутил себя по-настоящему дома», — размышлял Хлысталов, вылезая из своей «волжанки», когда, найдя свободное место, припарковался на Пречистенке у дома, где когда-то жили Дункан с Есениным.

С появлением Есенина здесь стали бывать и поэты-имажинисты: Кусиков, Мариенгоф, Шершеневич, Ивнев… Мало ли их! Да что там говорить! Вся эта разудалая компания являлась сюда весело провести время. Бесплатная провизия и спиртное всегда имелись — кремлевский паек. Гуляла богема! А Есенин? Нет! Он был очарован, покорен своей Изадорой, чувствуя в себе ту же страсть, которая буквально сжигала и Айседору.

Хлысталов подошел к стоящему в дверях охраннику, предъявил удостоверение.

Охранник, молодой сержант, посмотрев в список, лежащий перед ним на столике, отдал честь. Хлысталов, проходя мимо, спросил сержанта:

— Простите, вы случайно не знаете, кто здесь раньше жил?..

— Фирма, что ли, какая? — не понял милиционер.

— Я слышал, вроде в двадцатых годах Есенин тут жил с Дункан, знаешь про таких?

— Кто же Есенина не знает, вы что? — покачал головой сержант. — Я и про Дункан слыхал… читал где-то… А! Кино видал! Певица она была!

— Не певица, сержант. Танцевала она, босиком танцевала.

— А-а-а! А чё босиком-то?..

— Не в чем, видно, было… — улыбнулся Хлысталов.

Охранник тоже засмеялся:

— А Есенин, значит, тут жил с ней, надо же… Ходил тут! Надо же!..

— Да-да, ходил тут! Все верно, — Хлысталов вошел внутрь, поднялся по ступенькам парадной лестницы.

В особняке шел ремонт, а потому все комнаты были заставлены лесами и стремянками. Окна были закрашены известкой, мебель покрыта чехлами. Шаги Хлысталова гулко отдавались в пустых комнатах. В зале, увидев сохранившееся зеркало, на котором Айседора когда-то написала губной помадой свое признание в любви, Хлысталов подошел к нему. Странное чувство овладело им, когда он посмотрел на свое отражение: будто он сам переместился в те годы, в то время, когда в зеркале отражалась зареванное, несчастное лицо Дункан. «Езенин бросил Изадору! Езенин разлюбил!»

Ему даже послышался ее отчаянный голос: «Серьеженька! Серьеженька». Она любила Есенина беззаветно! Что ж, обыкновенная история.

«На склоне наших дней нежней мы любим и суеверней», — с грустью подумал Хлысталов. — Оттого и сносила безропотно всех его приятелей-собутыльников… Да сама пила много… с такими гостями что ей еще оставалось?..

Хлысталов, пальцем водя по покрытому пылью зеркалу, робко написал, как когда-то Дункан: «I love Ezenin!» И вновь ему почудилось, что в зеркале отражается не он, а Дункан, и буквы стали окрашиваться в кроваво-красный цвет! Хлысталов вздрогнул и, как бы очнувшись от магии того времени, стер надпись и поспешил на улицу.

Литературное кафе «Стойло Пегаса» находилось на Тверской, в доме 37. «Это рядом», — припомнил Хлысталов, садясь в машину. Он лихо развернулся и помчался по Пречистенке вверх по Тверскому бульвару, вслед за Есениным в «Стойло Пегаса».

Странное это было заведение и по форме, и по содержанию. Стены были ультрамаринового цвета; на них — выполненные художником Якуловым портреты поэтов-имажинистов и отрывки стихов. Есенинское «Господи, отелись» на потолке — их манифест:

В небе — сплошная рвань.

Облаки — ряд котлет.

Все футуристы — дрянь,

Имажинисты — нет.

На эстраде, пьяно улыбаясь, Кусиков поет с надрывом, аккомпанируя себе на гитаре: «Живет моя отрада в высоком терему-у-у».

Перед эстрадой — спекулянтки с Сухаревской, проститутки с Тверской и еще полным-полно всякого разношерстного люду, среди которого кое-где попадаются кожанки гэпэушников. На угловом диванчике, за небольшим столиком, распивая очередную бутылку вина, сидят и о чем-то горячо спорят владельцы кафе, Есенин и Мариенгоф. Звякнув стеклом, открылась входная дверь. Есенин обернулся.

В небрежно распахнутом манто с развевающимся как шлейф ярким шарфом на плечах влетела Дункан. Сразу увидев Есенина, она уселась рядом, обняла за шею, заглядывая ему в глаза, улыбаясь своей загадочной скользящей улыбкой, заворковала:

— Куда сбежал?! Изадора лублу Езенин! Карашо? Се-рье-женька… Серьеженька! — гладила она ему волосы. Есенин притих, завороженный. На лице его появилась гордая умиротворенная улыбка. Он не отрываясь смотрел на свою Изадору, на ее округлое красивое лицо, слегка припухшие от его ночных поцелуев губы, влажные от слез глаза. В такие минуты им никто не был нужен, но… эта пестрая шваль стихоплетов-приятелей не желала оставить их, бесцеремонно врываясь в мир счастья и взаимопонимания.

Кусиков, закончив петь и раскланявшись, спрыгнул с эстрады, подошел к столику.

— Все! Сдох, не могу больше! Давай ты, Серега! Мадам! — Он поцеловал Дункан руку и буквально силой вытолкал Есенина на узенький эстрадный помост, тонувший в папиросном дыму.

— Прости, Изадора, я сейчас. Только одно стихотворение. Одно! — показал он ей один палец.

— Карашо! Езенин! Лублу! — крикнула Айседора. — Фак! О’кей! — по-своему истолковав его жест.

Дождик мокрыми метлами чистит

Ивняковый помет по лугам.

Плюйся, ветер, охапками листьев, —

Я такой же, как ты, хулиган.

Неистово читал Есенин своего «Хулигана», глядя на Дункан, в ритм стиха рубя рукой воздух:

Русь моя, деревянная Русь!

Я один твой певец и глашатай.

Звериных стихов моих грусть

Я кормил резедой и мятой.

От его стихов словно пахнуло ветром с полей, повеяло необъятными русскими просторами.

Бродит черная жуть по холмам,

Злобу вора струит в наш сад,

Только сам я разбойник и хам

И по крови степной конокрад.

И как всегда это происходило с ним, казалось, что стихотворение рождается именно сейчас, на глазах у изумленной толпы.

Кто видал, как в ночи кипит

Кипяченых черемух рать?

Мне бы в ночь в голубой степи

Где-нибудь с кистенем стоять! —

выкрикнул он хрипло, с задорной силой, грозя кому-то в зал кулаком! И вдруг, после безудержного полета, остановился, склонив набок голову, и прочитал:

Ах, увял головы моей куст,

Засосал меня песенный плен.

Осужден я на каторге чувств

Вертеть жернова поэм.

Но опять гордо поднялась голова. Голос его окреп:

Но не бойся, безумный ветер,

Плюй спокойно листвой по лугам.

Не сотрет меня кличка «поэт»,

Я и в песнях, как ты, хулиган.

Публика неистовствовала:

— Браво, Есенин! Браво! Еще! «Сорокоуст»! Прочти «Сорокоуст»! «Собаку» прочти!

Есенин, виновато улыбнувшись Дункан, развел руками: «Ну что тут поделаешь? А придется читать, а то разорвут», — словно хотел он сказать ей.

И он читал еще и еще. А Айседора, не сводя с него влюбленных глаз, твердила лишь одно, ставшее для нее самым дорогим русское имя: «Езенин! Е-зе-нин!..». Закончив читать, Есенин под гром аплодисментов легко соскочил с эстрады и подошел к своему столику.

— Да-а-а, Сергун, рифмы ребячьи, да ты и сам понимаешь, но людям нравится! — скривился Мариенгоф, услужливо наливая Есенину полный бокал вина. — Проститутки вон с ума сходят.

Есенин тяжело поглядел на «друга», взял Дункан за руку и, попрощавшись только с Кусиковым, гордо вышел из кафе.

Проводив завистливым взглядом шикарную пару, Мариенгоф нарочито громко, чтобы все слышали, ядовито прочел:

Не судите слишком строго,

Наш Есенин не таков.

Айседур в Европе много —

Мало Айседураков!

Сидящие за соседними столиками посетители засмеялись и зааплодировали: «Браво, Толя, гениально!»

Кто-то злорадно хохотал, повторяя: «Айседур в Европе много, мало Айседураков». Но, на несчастье Мариенгофа, эту гадость услышал Приблудный, который также проводил вечер за одним из столиков в компании девиц с Тверской. Он встал и нетвердой походкой подошел к Мариенгофу.

— Храбрые за глаза?! — обвел он мутным взглядом сидящих с Мариенгофом Якулова и Кусикова. — Храбрые?!! Говно вы все! Слышите: гов-но! — рявкнул он. — А ты, Марьинграф, самое вонючее! Все воняешь исподтишка! Шептуна пускаешь! — Он сжал свои кулачищи, аж пальцы побелели. — Слушайте все сюда! Я стишок прочту!

Все притихли, ожидая нового зрелища. И в наступившей тишине, чеканя каждое слово, размахивая рукой, как Есенин, Иван прочел:

У гения полным-полно врагов,

Друзей же мало — где их взять?

И тайный враг его — сам Толя Мариенгоф.

Да нет! Не враг он… — просто блядь!

Приблудный торжествующе посмотрел вокруг:

— Это я сам сочинил! Слышите?!! Сам! — Опершись руками на столик и глыбой нависнув над сидящими за ним, сказал: — Запомните, суки, при мне о Есенине, о моем Учителе…

— Опомнись, Иван! Это же шутка! Ты чего? — пытался успокоить его Кусиков.

— При мне не шутить насчет Есенина! — пригрозил он скрюченным пальцем Мариенгофу. — Зубы выбью… Я в гражданскую…

Якулов встал, обнял Приблудного за плечи:

— Мы все знаем, Ваня, ты в гражданскую у Буденного. Пойдем, я тебя провожу.

Он проводил Приблудного за его столик. Девицы встретили своего кавалера восторженно:

— Браво, Иван! Ванечка, вы молодец! Это так благородно с вашей стороны — заступиться за Есенина!

Иван довольно улыбался, рот до ушей.

— За Учителя я кому хошь башку на умывальник!

Шаг за шагом прослеживая судьбу Есенина, Хлысталов нашел воспоминания современников о том незабываемом выступлении Дункан в Большом театре. Сцена была декорирована под «полушарие» Земли. Из оркестровой ямы чуть слышно зазвучали первые аккорды Шестой симфонии Чайковского. Айседора появилась сбоку из глубины кулис. Согбенная, тяжело и медленно ступая со скованными за спиной руками, она двигалась к центру сцены. Ее стройная фигура была прикрыта до колен прозрачным темно-красным хитоном, ноги как всегда босы. Почти касались пола бронзовые волосы, качаясь в такт тяжелым шагам.

Она оглянулась назад. Взгляд ее выражал страх и отчаяние, и все же она продолжала свой нелегкий путь, пока не дошла до середины сцены. Послышались звуки «Боже, царя храни!» Айседора выпрямилась, гнев исказил черты ее лица. С огромным усилием под бравую музыку «Славянского марша» разорвала она путы, связывавшие ее руки, и в течение всего гимна стояла посреди сцены, яростная, ненавидящая, с гневно сжатыми кулаками. Брови ее были сдвинуты, рот полуоткрыт. Айседора медленно вывела из-за спины свои онемевшие руки. Наконец-то наступило долгожданное освобождение! Ярость и ненависть сменило чувство радости свободы. Из груди вырвался вздох счастья. Так раб торжествовал, одержав свою победу! Он свободен! Танец Айседора завершила несколькими ликующими великолепными прыжками.

И вновь она на сцене. Теперь не было никаких декораций, зато было причудливое освещение. Сзади — темно-лиловый свет, передающий мрак тюрьмы, ближе лиловый свет переходил в красный, еще ближе — в желтый. Казалось, всю огромную сцену Большого театра пересекают красные и желтые снопы солнечных лучей. Вначале Айседора был закутана в тяжелую длинную серую тунику. Кое-где на ней виднелись веревки. Ее жесты призывали человека к борьбе со злом. Борьба предстояла тяжелая и мучительная, но все-таки победа была возможна, хотя путь к ней нелегок. Лишь ценой больших усилий и воли можно одержать победу над врагом. И Айседора, жившая в своем «Интернационале», была поразительно притягательна и полна ненависти. Порой она была близка к гибели, но вера в правое дело окрыляла ее, и она побеждала. Все величие ее души, сердца и разума выплеснулось в последнем марше победы, который был сродни огненному жизнеутверждающему потоку!

После последнего куплета «Интернационала» на сцене появились ее ученицы. Держась за руки, поднятые вверх, они окружили свою наставницу. Как только прозвучали последние аккорды гимна, зал встал — так поразило всех ее выступление. Зрители бешено аплодировали.

— Браво! Браво! Браво, товарищ Дункан! Браво, Айседора! Айседора, друг! Сестра! Товарищ! — неслось со всех сторон.

Ее затуманенный взор обратился к ложе, где с друзьями сидел Есенин. И она увидела его и уже не отрывала взгляда от его сверкающих от восхищения и гордости любимых синих глаз. Для нее, избалованной всемирным успехом, это была высшая награда. О большем теперь она и не мечтала! Когда овации в конце концов утихли и занавес опустился, она бросилась в гримерную, где ее уже ждал Есенин.

— Ezenin! Меня поняли! Они поняли меня! Я не зря приехала! В твоей стране, твоей России я нашла все, о чем мечтала! Я останусь здесь навсегда! Буду жить! Творить! Любить!

Есенин набросил ей на плечи шаль, крепко прижал к себе, ощущая сильную дрожь, сотрясающую тело любимой женщины и ее отчаянно бьющееся сердце.

— Изадора, любимая, ты самый лучший на свете имажинист! В твоем танце есть самое главное — имидж, образ! Ты — образ, Изадора!

— Yes! Да! Лублу! — кивала, соглашаясь. Айседора.

Так и стояли они, не имея ни сил, ни желания оторваться друг от друга…

Глава 10

ЛЕКЦИЯ

На здании бывшей Городской думы в Ленинграде — афиша, намеренно крикливая, рассчитанная на привлечение публики:

«В Зале Лассаля

Сергей Есенин прочтет стихи

"Москва кабацкая", "Любовь хулигана"

и скажет слово о мерзости

и прочем в литературе.

Вызов непопутчикам».

Народу набился полный зал. Ждут Есенина, а его все нет и нет. Какой-то человек принес записку Ионову, устроителю этого вечера: «Я ждал… Вас не было… Право, если я очень нужен на вечере, то я на Николаевской, кабачок слева, внизу».

«Неужели пьян? — подумал Ионов, прочтя послание. — Все сорвется».

— Живо по этому адресу! Ведите его сюда скорее, пока не напился! — скомандовал он своему помощнику.

А Есенин в компании Эрлиха в это время сидел в кабачке и уже опустошил бутылку вина.

— Ты пойми, Вольф! Зиновьев сдержал слово! Сдержал! — горячился Есенин. — Это шурин его Ионов… Руководитель вашего Госиздата… забздел издавать мою «Москву кабацкую».

— Забздишь, когда его самого за выпуск книг Цветаевой громыхнули в журнале «На посту», — заступился за своего руководителя Эрлих. — Бросать вызов троцкистам, выпуская еще твою книгу, — себе дороже.

— А Зиновьев молодец! Послал всех на хер! Он придумал напечатать «Москву кабацкую» в качестве авторского издания. Понял? — Есенин начал разливать по стаканам вторую бутылку. — Так что вся выручка от этого вечера пойдет на издание моих стихов. Лихо? Зиновьев голова! — Есенин чокнулся с Эрлихом: — Давай за Зиновьева!

Но выпить ему не дал вбежавший помощник Ионова:

— Потом за Зиновьева, Сергей Александрович! Пойдемте, там полный зал народа! Вас ждут! Умоляю! Потом я сам с вами напьюсь до поросячьего визга! — Он помог Есенину подняться и, крепко взяв под руку, повел из кабачка.

— Нет, но я же не расплатился! — упирался Есенин. — Вольф, ты где?

Помощник крикнул официанту:

— Счет, живо!

Когда Есенин, кое-как приведя себя в порядок, пьяно улыбаясь, вышел на сцену, зрители от нетерпения уже свистели и топали ногами.

— Вам что, стихи? Аль слово? — спросил он, обводя мутным взором притихших зрителей.

— Слово! Слово давай! Стихи потом, на закуску, — весело сострил кто-то, явно намекая, что поэт «навеселе».

Зал дружно засмеялся.

Есенин понимающе улыбнулся:

— Хорошо, закусим потом, стихами! Только давайте так. Вы будете задавать вопросы… любые, а я отвечать! Договорились? — и снова обаятельно улыбнулся. — Ну, кто первый?

— Есенин, как ваш текущий момент протекает? — задал вопрос строгий юноша в очках.

Есенин дурашливо скосил глаза.

— Спасибо Горсовету на разведение — Глав-тютю на утешение.

Зал взорвался хохотом.

— Я прошу ответить серьезно, Есенин, как вы относитесь к ЛЕФу и к Маяковскому? — задала вопрос девушка в кожаной куртке и красной косынке.

Есенин сделал серьезное лицо.

— Маяковского не выкинешь. Ляжет бревном, и многие о него споткнутся. Но к Маяковскому я не отношусь, и уж тем более к ЛЕФу, раз у них заправляет ничтожество по фамилии Брик! Брик-чирик! Брик-чирик! — Он несколько раз подпрыгнул на месте, подражая воробью. В зале снова засмеялись. — Зря смеетесь! Этот Брик-чирик со связями, от которых лучше держаться подальше.

— Это клевета! — возмутились в зале.

Есенин поднял руку:

— У нас по Москве ходит эпиграмма:

Вы думаете, кто такой Ося Брик?

Исследователь русского языка?

А он на самом деле шпик

И следователь ВЧК.

В зале зашумели, но Есенин продолжал:

— Блок и я первые пошли с большевиками, а они нас… — Он шлепнул ладонью сжатый в «очко» кулак (жест, выражающий на любом языке одно: «нас поимели»). — Вот так с нами обошлись!

Стоящие в кулисах устроители вечера во главе с Ионовым пришли в ужас.

— Эрлих, это вы его напоили? — возмущался руководитель Госиздата. — Что стоите? Верните же его назад.

Сам захмелевший Эрлих только моргал глазами и виновато разводил руками: «А я что?! Нянька ему?..»

— Сергей Александрович! Сергей Александрович! — сложив ладони рупором, громко шептал из кулис Ионов. — Сергей Александрович, прекратите! Сейчас же уйдите со сцены! Я требую! — топал он ногой.

Но Есенина было уже не остановить. Он махнул на Ионова рукой:

— Это вы, совчиновники, испоганили новую Русь! Выдумали портфели, мандаты… Ты, манда… ты, тьфу! Не слова, а матерщина какая-то! Вы ищете во всем отчет и смысл, а он только в любви к земле… вот меня с высоких гор тянет в долины… как моих предков к лошадям, к хомуту!

Эти бессвязные, но искренние слова никого не оставили равнодушными. Зал разделился на сочувствующих и противников Есенина. Одни возмущались, другие цыкали на них, аплодировали, ловя каждое его слово как откровение гения.

— Есенин, вы не про чиновников, вы про литературу скажите! Про чиновников мы и сами знаем! — покрыл все крики густой бас.

— Хороший вопрос! — все более трезвел Есенин. — Я не разделяю ничьих политических мнений в литературе! У меня своя политика. Я сам ли-те-ра-ту-ра! Хорошая литература. Но сколько вокруг бездарей и подхалимов! А ведь были у нас Пушкин, Лермонтов, Толстой и Достоевский. Гоголя тоже люблю! Любовь — главное. Любовь Россия, Россия! Я вижу ее как в огне! А раз Россия в огне, я ничего не хочу!..

— Скажи, Серега, а как ты представляешь Россию не в политике, а в ощущении, в образе? Ну, как имажинист? — допытывался тот же низкий голос, принадлежащий деревенскому парню с открытым чистым лицом. — Вон Блок олицетворял ее с Прекрасной дамой, а дошел до комиссарской девицы!

Есенин, недобро улыбаясь, взъерошил волосы.

— Не знаю. Вот оглянусь на деревню, думаю, там Россия. А живу в городе, думаю — здесь. Вместе не выходит. — Он вдруг показал пальцем на портреты революционных вождей и плакаты, висящие на стенах зала. — А ты думаешь, они знают?! Нет! Небось знали бы, так о царе брехню писать перестали и Че-Кушки разогнали бы!

— Кошмар! Кошмар! Пропойца! — схватился за голову Ионов, краем глаза глянув на стоящего в сторонке человека в кожанке, который с каменным лицом, словно прицелившись, глядел на Есенина.

В конце зала девица, потрясенная бесстрашным откровением поэта, звонко крикнула:

— Есенин, вы чудо! Вы ангел!

Зал одобрительно засмеялся.

— Я ангел? Ну-ну! Что ж, пускай ангел, но с поломанными крыльями! — И снова возмущенно: — Почему книг сейчас много? Не задумывались? Потому что врут все, вот почему… Врут подло и дружно! Пахнет везде как от копилок в уборной. Эти копилки бездарей кричат: «Становись по порядку». Сами забрались на чужую каланчу и звонят, никто не слушает… прихода нет! Сожгли приходы, между прочим. Кресты посшибали! Осталась идеология! Продукты пайковые и идеология пайковая! — кричал он, все больше распаляясь и размахивая руками.

Из зала подали на сцену записку. Есенин взял и прочел вслух: «Милый, хороший Сергей Александрович! Вы хоть немного пощадите себя! Бросьте эту пьяную канитель! Все это выворачивание себя перед друзьями и недругами… перед всей этой толпой! У вас ведь расстройство души!»

Есенин сложил записку, грустно покачал головой и мягко улыбнулся.

— Я очень тронут вашей заботой. Я не знаю, кто вы, нет подписи… Думаю, что это одна из библейских красавиц, вроде той, о которой сложена «Песнь песней».

— Почему вы так решили, Есенин? — спросил женский голос.

— Потому что в России, кроме еврейских девушек, нас никто не читает и не любит. Меня всегда очень и очень трогает их забота обо мне, но серьезно: я совершенно не нуждаюсь ни в каком лечении. Я очень здоровый и потому ясно осознаю, что мир болен! И здорового с больным произошло столкновение, отсюда произошел взрыв, который газетчики обзывают скандалом, а меня хулиганом в поэзии и скандалистом в жизни. Дело в том, что я нарушил спокойствие мира! Поняли, господа хорошие? Разжевывать больше не буду… Фамилия моя древнерусская — Есенин! Если выискивать корень, то это будет осень! Осень. Я кровно люблю это слово — «Россия»!

Ему опять передали записку: «Над чем вы сейчас работаете?»

— Сейчас я заканчиваю трагедию в стихах. Будет называться «Пугачев».

В первом ряду встала девушка с длинной светлой косой и румянцем во все щеки:

— А как вы относитесь к пушкинской «Капитанской дочке» и к его «Истории Пугачева»? — еле слышно пролепетала она.

— Отвечаю! — улыбнулся ей Есенин. — У Пушкина сочинена любовная интрига, не всегда хорошо прилаженная к исторической части. У меня же совсем не будет любовной интриги. Разве она так необходима? Умел же Гоголь без нее обходиться. В моей трагедии вообще нет ни одной женщины! Пугачевщина — не бабий бунт. Я несколько лет изучал материалы и убедился, что Пушкин во многом был не прав.

В зале зароптали.

— Да, да! Я не говорю о том, что у него была своя, дворянская точка зрения. И в повести, и в истории. Например, у него очень мало найдем имен бунтовщиков, но очень много имен усмирителей. Я уйму материалов прочитал, относящихся к трагедии, и нахожу, что многое Пушкин изобразил просто неверно. Прежде всего, сам Пугачев. Ведь он был почти гениальным человеком, да и его сподвижники были крупными, яркими фигурами.

Ропот в зале не умолкал. Есенин скорее своим нутром, чем сознанием понял, почувствовал, что необходимо подтвердить все, что он тут наговорил, пытаясь разрушить привычные взгляды на Пушкина и его незыблемый авторитет. Сразу, без всякого предисловия, он взорвался монологом Хлопуши:

Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!

Что ты? Смерть? Иль исцеленье калекам?

Проведите, проведите меня к нему,

Я хочу видеть этого человека.

Я три дня и три ночи искал ваш умёт,

Тучи с севера сыпались каменной грудой.

Слава ему! Пусть он даже не Петр!

Чернь его любит за буйство и удаль.

Казалось, вулкан человеческой страсти взорвался на глазах у присутствующих и лава боли, страданий и ненависти полилась в зал.

Я три дня и три ночи блуждал по тропам,

В солонце рыл глазами удачу,

Ветер волосы мои, как солому, трепал

И цепами дождя обмолачивал.

Но озлобленное сердце никогда не заблудится,

Эту голову с шеи сшибить нелегко.

Оренбургская заря красношерстной верблюдицей

Рассветное роняла мне в рот молоко.

И наконец с бесконечным отчаянием и безысходностью прокричал Есенин последние строчки, протягивая руки к замершим от изумления людям:

И холодное корявое вымя сквозь тьму

Прижимал я, как хлеб, к истощенным векам.

Проведите, проведите меня к нему,

Я хочу видеть этого человека.

Зал онемел! Мгновенная тишина, в которой еще, казалось, звучало эхо раскатистого есенинского голоса… и словно обвал из криков, свиста, возгласов, визга поклонниц заполнил зал:

— Браво! Браво! Еще! Стихов! Не надо лекций! Стихов! Есе-нин! Е-се-нин! «Москву кабацкую», «Хулигана»!

Есенин поднял руку и все сразу затихли. В наступившей тишине он засунул пальцы в рот и оглушительно, по-разбойничьи, свистнул. В ответ тоже засвистели и закричали от восторга.

Есенин снова поднял руку, крикнул: «Исповедь хулигана!» и сразу же, не дожидаясь ответной реакции, начал:

Не каждый умеет петь,

Не каждому дано яблоком

Падать к чужим ногам.

Сие есть самая великая исповедь,

Которой исповедуется хулиган!

Есенин уже совершенно трезв, он читает с необыкновенным вдохновением, размеренно и с чувством.

Но после строчек: «Мне сегодня хочется очень из окошка луну обоссать!» в зале начинается ропот возмущения.

— Граждане, чего мы сидим и слушаем пьяного хулигана?! Уйдемте все! — негодуют одни.

— Чего орешь? Надо тебе, так уходи и не мешай! — кричат в ответ другие. И уже весь зал:

— Читай, Есенин! Читай все как есть!

Когда Есенин прочел заключительные строки:

Я хочу быть желтым парусом

В ту страну, куда мы плывем, —

зал уже не просил, а требовал в едином порыве: «Даешь «Москву кабацкую»! Браво!» И Есенин читал, читал и читал.

Все как-то побледневшие зрители повскакали со своих мест и бросились к эстраде, обступив ее со всех сторон. Все оскорбленные и завороженные им забрались на сцену, на которой покачивался в такт своих стихов поэт-чародей. Широко раскрытыми неподвижными глазами слушатели глядели на него и ловили каждый его жест, каждое слово. Они не отпускали его с эстрады, пока поэт не изнемог. Когда же он не в силах был уже произнести ни слова, только провел себе ладонью по горлу, толпа стащила его со сцены, подхватила на руки и с шумными возгласами понесла из зала по лестнице вниз, на улицу.

Есенин не в силах был сопротивляться, только умолял испуганно:

— Погодите! Ребята! Вы что?! Пустите, ради бога! Эрлих, помоги, твою мать! С ума сошли, что ли?

Есенина, что называется, «разрывали на части». Какая-то девица стащила его носовой платок и в экстазе прижала к губам. Две поклонницы тянули в разные стороны его белый шарф.

Кто-то сорвал с него галстук-бабочку, и все это под общий визг восторга. Когда Эрлих подогнал пролетку, Есенин уже кое-как вырвался от вцепившихся в него поклонниц. Он вскочил на нее и, оторвав последнюю пуговицу от пиджака, бросил в толпу.

— Нате! Больше нету. Только на ширинке остались, но их уж в следующий раз! Адью! — и помахал всем на прощанье рукой.

— Куды вас? — весело спросил извозчик, наблюдавший всю эту картину.

— Давай в хороший кабак, отец! Обмоем «Москву кабацкую», Вольф, — скомандовал Есенин.

— Это мы мигом, — хлестнул лошадь извозчик.

— Вот это успех, Сергей! Потрясающе! Я такого еще не видел, — восторженно сказал Эрлих, когда пролетка тронулась и толпа почитателей осталась позади.

— Да, чуть не разорвали! Глянь, шею оцарапали! — испуганно ощупывал себя Есенин.

— Хорошо, девицы кудри твои не растащили на память, — засмеялся Эрлих.

— Кудри хрен с ними, еще вырастут! Слава богу, яйца не оторвали! — ответил, устало улыбаясь, Есенин.

Глава 11

АЛЕКСАНДР БЛОК

— Блока я знал уже давно, но только по книгам, — вдохновенно рассказывал Есенин Галине Бениславской, когда они белой весенней ночью брели по набережной Невы. — Был он для меня словно икона, и еще в Москве я решил: доберусь до Петрограда, обязательно его увижу. Дал себе зарок: идти к нему прямо домой. Ну, сошел я на Николаевском вокзале с сундучком за спиной, стою на площади и не знаю, куда идти дальше. Тебе интересно, Галя? Не заболтал тебя?

— Мне все интересно! Все, что с тобой связано, Сережа, — ответила она, влюбленно глядя на Есенина. — И потом, ты красочно рассказываешь. Я так живо все представляю! А эта чудесная белая ночь!.. Я раньше никогда ее не видела!

— Ну хорошо. Устанешь слушать — скажи! Так вот, пру я по Невскому. Народ толкается, шумит… Кого ни спрошу: «Где тут живет Александр Блок?» — никто не знает. Догадался зайти в книжную лавку. И что ты думаешь, раздобылся там адресом. Блок у них часто книги отбирал, и ему их на дом присылали. Тронулся в путь, а идти далеко. С утра ничего не ел, ноша все плечи оттянула. Ну, иду и иду. Блока повидать — первое дело… Наконец дошел до дома, где живет Блок… Вошел в парадную, поднялся по лестнице. Вот и дверь его квартиры… Представляешь, Галя, стою и руку к звонку не могу поднять. А вдруг сам Александр Александрович дверь откроет!

— Я бы тоже не решилась, — прошептала Галя.

— Вот, вот… так что сошел вниз и пошел со двора, по черному ходу. Поднялся я, а у них дверь открыта. Встречает меня кухарка: «Тебе чего, паренек?» — «Мне бы… Александра Александровича повидать». Кухарка пристально поглядела на меня и, вытерев руки о передник, сказала: «Ладно, пойду скажу, только ты, милый, выйди на лестницу и там постой. У меня тут, сам видишь, кастрюли, посуда, а ты человек неизвестный. Кто тебя знает!» Она ушла и дверь на крючок закрыла. Наконец дверь открылась опять: «Проходи, только ноги вытри». Я вошел на кухню, поставил сундучок, шапку снял. И вдруг из комнаты вышел сам Александр Александрович…

— Ой! — восторженно воскликнула Бениславская.

— Я тоже про себя ойкнул, — засмеялся Есенин. — Еще бы! Он такой высокий, статный, помню, в домашней фланелевой куртке и в белой рубашке. «Здравствуйте! Кто вы такой?» — спросил он меня довольно холодно.

«Я… я, — говорю, — Сергей Есенин, привез вам свои стихи. Вам одному и верю. Как скажете, так и будет», — выпалил я. «А я-то думал, вы из Шахматова, — улыбнулся Блок уже приветливо. — Ко мне иногда заходят земляки. Ну, пойдемте, — и Блок повел меня в гостиную и усадил за стол, потом спросил: — Ну-с, так что там у вас?» Я достал из-за пазухи тетрадку со стихами. Подал. Блок стал читать, изредка поглядывая на меня. «Да, интересно, интересно. Ну надо же!» — усмехался он и качал головой. Он читает, а я пот платком вытираю. Блок заметил, улыбнулся: «Что вы? Неужели так жарко?!» — «Нет, это я так! Первый раз в жизни настоящего поэта вижу!» — ляпнул я и осекся, замолчал. Блок засмеялся. «Ну хорошо, а чего хотите? Полина Николаевна, — крикнул он кухарке, — угостите гостя чаем! — Потом поглядел на меня и добавил: — Может быть, и от яичницы не откажетесь? — Я пожал плечами. — И яичницу соорудите! — крикнул он в дверь. — А пока она приготовит, может, почитаете? Хочу ваш голос послушать». Он протянул мне мою тетрадку, а я вскочил и говорю: «Да я на память» — и запел…

— Как запел? — переспросила Бениславская, останавливаясь.

— Так и пел:

Ты поила коня из горстей в поводу,

Отражаясь, березы ломались в пруду.

Я смотрел из окошка на синий платок,

Кудри черные змейно трепал ветерок.

Есенин, тоже остановившись и облокотившись на гранитный парапет, глядя на Галю, спел свою песню до конца:

И под плач панихид, под кадильный канон,

Все мне чудился тихий раскованный звон.

— Грустно! Грустная любовь у тебя, Сережа, — сказала Галя, помолчав, после того как Есенин кончил петь.

Есенин захохотал:

— Черт возьми, Галя! Именно так Блок и сказал: «Грустно! Любовь у вас грустная, Сергей Александрович!» А я ему тут же другую запел, веселую, — и Есенин снова запел, громко, удало, разухабисто:

Выткался на озере алый свет зари.

На бору со звонами плачут глухари.

Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.

Только мне не плачется — на душе светло.

Редкие прохожие и влюбленные парочки стали останавливаться и прислушиваться к есенинскому пению. Но тот ничего не замечал вокруг, он пел Бениславской страстно, призывно:

Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,

Сядем в копны свежие под соседний стог.

Зацелую допьяна, изомну, как цвет,

Хмельному от радости пересуду нет.

Эти строчки возвращали его в молодость, в ту благословенную, сладкую юность, когда жил он только половодьем чувств.

Ты сама под ласками сбросишь шелк фаты,

Унесу я пьяную до утра в кусты.

И пускай со звонами плачут глухари,

Есть тоска веселая в алостях зари, —

закончил Есенин, повторив, как припев, последние строчки. То ли от стихов и голоса Есенина, то ли от воспоминания о первой близости с ним у Гали закружилась голова. Она порывисто обняла его и поцеловала.

— Браво! Спасибо, Сергей Александрович! Браво, Есенин! — раздалось вокруг. — Еще спойте, — просили случайные слушатели, узнавшие Есенина.

Но Есенин, подхватив Бениславскую под руку, решительно зашагал прочь, раскланиваясь на ходу с почитателями:

— Спасибо! Спасибо! Извините, некогда!

— Не хватало еще мне на улице выступать! — сказал Есенин Гале, когда они отошли подальше от собравшихся на набережной людей. — Ты не представляешь, что было вчера после моего авторского вечера…

— Представляю! Восторг слушателей, визг-писк девиц! Я это и в Москве наблюдала.

— Они на руках меня вынесли из зала! — горделиво сообщил Есенин. — Чуть не разорвали! Шнурки из ботинок хотели вытащить. Галстуком чуть не удавили! — И он, довольный, засмеялся.

В Бениславской проснулось чувство ревности. Она не хотела терпеть никого рядом с ним. Он должен был принадлежать только ей, ей одной!

— А что же было дальше? — возвратила она Есенина к его рассказу о Блоке.

— Блок похвалил. «Лихо! И поете лихо! И стихи…» — а потом попросил что-нибудь из последних… — не уловил смену ее настроения Есенин. — Я спросил: подлиннее аль покороче? Он поглядел на часы и попросил: «Давайте покороче, а то яичница пережарится».

Гой ты, Русь, моя родная,

Хаты — в ризах образа…

Не видать конца и края —

Только синь сосет глаза.

………………………………….

Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

Я скажу: «Не надо рая,

Дайте родину мою».

Только я успел закончить стихотворение, как вошла кухарка с подносом, поставила на стол, а Блок так зааплодировал, что она вскрикнула. Он поблагодарил кухарку, а когда она вышла, серьезно сказал мне: «Прекрасно, Сергей Александрович! Вы ешьте, а я пока записочку напишу тезке вашему, поэту Сергею Митрофановичу Городецкому. Он поможет вам. Стихи ваши стоят того, чтобы их напечатали», — и вышел в соседнюю комнату. Я, как голодная собачонка, мигом смел все с подноса и уже чай допивал, когда он вернулся и протянул записку: «Вот пожалуйте! На обороте — адрес. Спасибо за стихи! Чистые они у вас, ясные… Хочу сказать вам не для прописи, а от души: за каждый шаг свой рано или поздно придется давать ответ, а шагать теперь трудно, в литературе, пожалуй, всего труднее… Сам знаю, как трудно сделать так, чтобы ветер не унес и чтобы болото не затянуло! Ну, счастливо, Сергей Александрович Есенин!» Он протянул мне на прощанье руку. Я пожал ее двумя руками, шапку нахлобучил, сундучок свой подхватил и хотел было выйти через кухню, как и пришел, но Блок остановил: «Нет, поэт Есенин, теперь через парадное! Только через парадное! И вообще, приходите ко мне, если что надо будет…» «Спасибо, Александр Александрович! Век помнить буду!» — благодарил я его. Рот до ушей от счастья, когда вышел на лестницу через парадную дверь.

На душе у Есенина стало грустно после пережитых воспоминаний:

— В девятьсот пятнадцатом это было… моя встреча с Блоком. Как трудно ходить, чтобы ветер не унес и чтобы болото не затянуло, — задумчиво сказал он, думая о чем-то своем, известном только ему одному.

Глава 12

ЦАРСКОЕ СЕЛО

Царское Село. Раннее-раннее утро. Есенин с Бениславской бредут, не торопясь, мимо дачек, спрятанных в чащах садов. Вокруг ни души, только грачи возятся в гнездах.

— А счастья и здесь все-таки не найдешь! Нет! Ищи — не ищи! «Нам целый мир чужбина, отечество нам Царское Село», — разглагольствовал Есенин, оглядываясь по сторонам. — Прости меня, Галя… Ну, вот захотелось мне повидать Пушкина… прийти прямо сейчас к его скамейке в лицейском саду и сказать: «Доброе утро, Саша».

— С тобой не соскучишься, — зевнула невыспавшаяся Бениславская, плетясь за ним по узким плитам тротуара.

— О! Это то, что мне нужно! — воскликнул Есенин, увидев на одном из домов вывеску «Фотограф». Он подошел и подергал дверь.

— Рано еще, Сережа. Нормальные люди все спят! — пыталась урезонить его Галя, но Есенина невозможно было остановить. В мрачности отчаяния, во вспышках веселости и озорства он был непредсказуемый человек. Начал стучать в дверь, барабанить в окна. Наконец открылась форточка, а в нее высунулось заспанное лицо с козлиной бородкой:

— Вам кого? Что за кипеш? Зачем так стучать?

— Умоляю вас, необходимо срочно сфотографироваться, — Есенин протянул фотографу деньги.

— Приходите попозже, — попытался захлопнуть тот форточку.

— Не могу позже — уезжаю.

— И уезжайте на здоровье, а я еще сплю!

Есенин достал из кармана еще несколько бумажек:

— Такая сумма вас разбудит?

— С этого бы и начинали! Заходите! Снимаем одного или с дамой?

— Не здесь, художник! — польстил фотографу Есенин. — Мне надо сняться в лицейском парке с одним молодым человеком для истории. — Есенин был само обаяние.

— Не откажите, пожалуйста, — присоединилась к просьбе Галя.

— Сумасшедший человек! — сдался фотограф.

— Ну да, сумасшедший! Он сумасшедший! Он Сергей Есенин! — засмеялась Бениславская.

— А, Есенин! Ну, тогда понятно! Азоханвэй! Я сразу понял, что я где-то вас видел! Сейчас! — Через какое-то время, весь укутанный, с треногой на плече и фотоаппаратом, фотограф появился в дверях. — Утро еще прохладное, а я что-то кашляю! Вот, понесите, — отдал он треногу Есенину. — Конечно! Как же, я видел афишку в нашем санатории… Как я сразу не догадался? — бормотал он, шагая по улице и взяв Бениславскую под руку. — Вы что, там вчера читали? — обратился он к поэту.

— Читал, — кивнул Есенин.

— И как? Были любопытные?

— Много было, Сергей Александрович весь вечер читал, — ответила за Есенина Галя.

— Не слышал, а Есенин, я знаю, читает громко!

— Сергей Есенин читал исключительно лирику, а она у него мягкая… нежная.

— Нежная — это хорошо! — согласился фотограф. — Ну вот и пришли! И где ваш молодой человек, лирический поэт Есенин? — ехидно спросил он, оглядываясь вокруг. — С кем вы хотите себя увековечить? А? Он не дурак, он еще спит!

Есенин поставил треногу, снял пиджак, взъерошил волосы и стал похож на мальчика-подростка. Он залез на памятник, сел рядом с Пушкиным на бронзовой скамейке и обнял его за плечо.

— Сними меня, художник, с Сашей, мы друзья!

— Вы в своем уме, Есенин? — испугался фотограф. — Да меня за такое художество в милицию поволокут. Хотя… Снимок действительно будет любопытный. Сюжет, достойный объектива! Только света мало. В такую рань меня подняли… Придется большую экспозицию дать, — и он стал устанавливать свой аппарат на треногу.

Когда были закончены все приготовления, скомандовал:

— Внимание, Александр Сергеевич и Сергей Александрович, снимаю!.. Пушкин и Есенин, сюжет, достойный объектива! — Он щелкнул «грушей». — Готово.

Есенин поцеловал Пушкина в голову и соскочил с пьедестала:

— Пока, Саша. До встречи! Спасибо, художник! Когда будет готов снимок? — спросил он, надевая протянутый Галей пиджак.

— В четверг зайдите, — неопределенно ответил старик.

— После дождичка в четверг, — пошутил Есенин.

— Ах, оставьте ваши хохмы… В пятницу! В пятницу приходите, хулиган.

Галя и Есенин засмеялись и, попрощавшись с фотографом, побрели по парку.

Рассвет уже набирал силу. Галины глаза, когда в них попадали солнечные лучи, загорались, как два изумруда. Заметив это, Есенин сказал, что она из породы кошек, но Галя ничего не ответила, только застенчиво улыбнулась. От его внимания она расцвела, на щеках появился нежный румянец, движения стали легкими.

— Не могу больше, тоска стала забирать, — вдруг резко изменилось настроение Есенина. — Люблю деревья, а долго с ними не могу, всю душу переворачивают. Чудится мне, что стоят они, смотрят на меня и думают, думают, — он прислонился головой к стволу березы.

— О чем они думают, Сережа? — Галя тоже прислонилась лбом к березе с другой стороны.

— Они думают: «Ну и дурной ты, Серега, чего зря по свету мечешься?» — засмеялся он. — Все! Пошли на вокзал, на люди! Там выпьем, Галя. Мутно что-то.

— Может, не надо? — робко попросила Галя, но Есенин не терпел возражений от женщин.

— Надо! За Сашу! Кто его знает, когда опять увидимся.

В этот воскресный день в привокзальном кафе, хотя до обеда было еще далеко, все столики уже были заняты. Накурено и шумно. Много пьяных. Есенин и Галя огляделись. На стене висел плакат: «Учение есть популярный факел нашего недоразвития», большие портреты Ленина и других вождей. Над стойкой еще один лозунг: «Дух пролетариата — невидимый кабель между слоями народностей».

Галя робко потянула Сергея за рукав:

— Какой ужас, Сергей. Может, уйдем? Тут сброд всякий, мне страшно!

Но Есенина, наоборот, опасность лишь возбуждала.

— Н-да-а… Не дворянское собрание, сказал бы Александр Сергеевич. Ну да мы народ привычный, не впервой. Не бойся, Галя, пошли. — Он решительно стал протискиваться между столиками, а ей ничего не оставалось, как повиноваться своему кумиру.

Они подошли к буфетной стойке. Есенин заказал себе порцию водки и бутылку пива.

— Ты чего будешь?

— Тоже водку… замерзла! — ответила Галя, зябко передернув плечами.

Рядом за столиками расположились цыгане. Один стул у них был свободен. Молодой цыган, улыбаясь золотыми зубами, поманил Галю рукой, похлопав по стулу:

— Ходи сюда, девка! Одна ходи! Пить-гулять будем! В жены брать!

Кругом заржали.

Есенин, услышав это, побледнел.

— Сереженька, уйдем отсюда! Не связывайся, вон их сколько! — испуганно залепетала Галя.

Но Есенин спокойно выпил из стакана водку, налил в него пива и, подойдя к цыгану, плеснул ему в лицо. Все охнули от неожиданности и повскакивали с мест. Утершись рукавом рубахи, цыган согнулся и выхватил из-за голенища нож. Вытянув вперед руку, он стал медленно обходить Есенина и вдруг резко ткнул ножом в его сторону. Есенин отпрянул и, схватив стул, загородился им как щитом. Когда цыган опять метнулся к Есенину, пытаясь ударить его ножом в живот, Сергей успел подставить стул, и нож, пробив сиденье, сломался. Эта смертельная опасность привела Есенина в бешенство. Подняв над головой стул, как дубину, он стал крушить все вокруг: «Зашибу, твою мать! Твари! Насмерть зашибу!»

Со столиков полетели стаканы и бутылка, завизжали, разбегаясь в стороны, цыганки. Цыгане со злобными лицами окружили Есенина плотным кольцом, но напасть не решались.

Этот его бешеный темперамент и отчаянная храбрость вмиг отрезвили всех. Наступила тишина, и в этой тишине зазвенели струны гитары и зазвучало мощное контральто: «Ой, да не будите парня молодого… Ой да, пока солнце, ромалы, не взойдет».

Это запела высокая цыганка с красивым, но помятым лицом. Другие цыганки подхватили ее песню, притопывая на месте и пощелкивая пальцами. Продолжая играть на гитаре, цыганка подошла к Есенину:

— Ты не бойся, Федя добрый. Пока я здесь, он не тронет тебя. Федя! — властно обратилась она к цыгану. — Мамо тумери, брось, Федя! Он тоже цыган, — кивнула она на Есенина, — только кудри белые! А ну, ромалы! Джя! Джя! Федя! — приглашала она плясать цыгана.

Федя улыбнулся золотыми зубами и пустился перед ней в пляс. Разгоряченный опасностью и выпитой водкой, Есенин скинул пиджак на руки изумленной Гале и неожиданно выдал настоящую цыганскую пляску, вытанцовывая перед Федей-цыганом. Все цыгане одобрительно засмеялись и стали подбадривать его: «Ходи! Ходи, кучерявый!»

Начался отчаянный перепляс. Двое кудрявых! Кто кого?! Никто не хотел уступать. Когда песня кончилась, под свист и аплодисменты пьяных завсегдатаев кафе оба соперника крепко, по-мужски, пожали друг другу руки.

— Прости, брат! Ты молодец, не струсил! Люблю смелых! Тебя как зовут?

— Сергей, — радостно отвечал запыхавшийся Есенин.

— Серега! Это серьга! Сережка. Только помни, дорогой, смерть смелых любит! По пятам ходит…

— Не боюсь, Федя! Ничего не боюсь! Ни черта, ни дьявола! Есенин я! Поэт Сергей Есенин! Слыхал про мою «Москву кабацкую»? — обнял он за плечи цыгана.

— Сергей! Сергей, пойдем отсюда, скоро поезд! — позвала Бениславская, пытаясь спасти Есенина от загула.

Но Есенина уже невозможно было остановить.

— Постой, Галя, ты не понимаешь… Это настоящее, это жизнь… Это цыгане.

Он достал деньги и положил на стол:

— Гуляем, братцы! Все за счет Есенина!

Но высокая цыганка покачала головой:

— Нет! Ты наш гость, Есенин! Федя, распорядись, — и, ударив по струнам, запела:

Хор наш поет припев, рыдая,

Вина полились рекой.

К нам приехал наш любимый,

Сергей Александрович дорогой!

Поезд, громыхая на стыках колесами, свистя и натужно пыхтя, летит сквозь ночь. В купе поезда разметался во сне Есенин. Бениславская сидит за столиком у окна и пишет в толстой тетради: «Есенина увидела я в первый раз в жизни в августе или сентябре в Политехническом музее на литературном вечере». Она оторвалась от записей и с любовью поглядела на спящего Есенина. «Он весь стихия, озорная, непокорная, безудержная стихия, не только в стихах, а и в жизни… Гибкий, буйный ветер, — продолжала она записывать. — Где он, где стихи его и где его буйная удаль — разве можно отделить? Что случилось тогда после его чтения, трудно передать! Все вдруг повскакивали с мест и бросились эстраде, к нему… Ему не только кричали, его молили: «Прочитай еще что-нибудь!» Опомнившись, я увидела, что тоже стою у самой эстрады! Хотелось его слушать… слушать еще и еще. С тех пор на всех вечерах всё, кроме Есенина, было как в тумане… Читала в романах, а в жизни не знала, что это так вспыхивает… Поняла: это тот принц, которого я ждала. И ясно стало, почему никого не любила до сих пор…»

— Ой ли? Так уж никого? — послышался голос Есенина. Галя вздрогнула и посмотрел на Сергея, но тот продолжал безмятежно спать, сладко похрапывая.

«Господи! Почудилось! Неужели он понял тогда… что я… Да, Сережа… Да, было до тебя одно увлечение… мне едва исполнилось восемнадцать.

Был порыв… Было все… Поцелуи… в общем, все, — признавалась она в мыслях спящему Есенину. — Но через два месяца все прошло как-то само собой… Значит, не любила, а так, порыв плоти…»

Есенин, застонав во сне, замотал головой. Бениславская присела к нему, поправила подушку, расстегнула рубашку, нежно провела рукой по лбу, легонько подула в лицо, прогоняя дурной сон. «Тебе все могу отдать не задумываясь… не только тело… душу свою, жизнь свою! Сереженька!» Она опустилась перед ним на пол, осыпая поцелуями свесившуюся руку Есенина.

В соседнем купе тоже не спал один пассажир — чекист, который присутствовал на авторском вечере Есенина в Ленинграде, а потом «пас» его и в Царском Селе. Видел он и загул с цыганами, надеясь, что пырнут Есенина ножом в пьяной драке и он наконец освободится от этой тяжкой работы — следить, доносить! Устал! Уж больно хлопотно было с Есениным. Сейчас, сидя в одних подштанниках в пустом купе, чекист отдыхал с бутылкой водки. Налив очередной раз в стакан, он выпил. Не закусывая, закурил папиросу. Открыл лежащую перед ним книжечку «Москва кабацкая» и начал читать вслух.

Снова пьют здесь, дерутся и плачут

Под гармоники желтую грусть.

— Что пьют, это ты точно приметил, Серега, — ухмыльнулся чекист, налил себе еще водки и, чокнувшись с бутылкой, выпил одним глотком.

Вспоминают свои неудачи,

Проклинают советскую Русь…

— Чего-чего? — пригляделся он к есенинским строчкам. — «Проклинают советскую Русь!» Советскую Русь проклинает! Ни хрена себе! Так-так! Ну-ну!

Что-то всеми навек утрачено.

Май мой синий! Июнь голубой!

Не с того ль так чадит мертвячиной

Над пропащею этой гульбой.

Ах, сегодня так весело россам,

Самогонного спирта — река.

Гармонист с провалившимся носом

Им про Волгу поет и Чека.

— Во, бл… — изумился чекист, — сифилитик у него про ЧК поет!

Читая дальше стихотворение, он то и дело комментировал: «О-о-о! У-у-у! А-а-а-ай!»

Жалко им, что Октябрь суровый

Обманул их в своей пурге.

И уж удалью точится новой

Крепко спрятанный нож в сапоге.

— Ножик, говоришь, у тебя в сапоге спрятан? Проверим! Проверим, дай срок!

Чекист встал с полки, надел штаны, взял папиросы, тихо открыл дверь и вышел в коридор. Закурил, прислушиваясь. Тишина. Чутко спит Бениславская, оберегая своего любимого.

Спит и Есенин. Спит и видит юность свою деревенскую. Бежит он по росистой траве взапуски с молодой девкой, словно жеребчик с молодой кобылицей. Лунный час природы. Сад с лебединым шорохом яблонь. Упали, запыхавшись, в траву. Жадно впилась девка в его нецелованные губы. Простонала от простого бабьего счастья — быть с любимым. Опрокинулась копна и укрыла их от любопытной луны, от насмешливо мерцающих звезд. Очнулся Есенин — солнышко взошло. Тихонько позвал: «Танюшка!» Тишина в ответ. Перерыл копну — нет нигде. Сон был, явь ли? Вскочил на коня, рядом пасущегося, и в намет, по степи! Ветер свистит в ушах: «Та-ню-ю-ю-ю-ша-а-а! А-а-а-а!» На крутом берегу поднял коня на дыбы, глянул вокруг: дух захватило! Закричал: «Ого-го-го-ооо! Рас-се-я-я-я!» Кубарем к берегу скатился, оглянулся вокруг, скинул с себя рубаху, портки, бросил на ивовый куст, и бултых гольцом в реку. Рыбой плавает, ныряет, отфыркивается. Вода — парное молоко.

Туман над водой… Глянул на берег: мать честная, а штаны-то с рубахой тю-тю! Нету их!

«Эй! Кто там? Эй! Не озоруй! По шее накостыляю!» Из кустов послышался женский смех. «Ты сначала догони!» И появилась барыня Кашина из господского дома. Недавно приехала, в белом вся! В руках его одежда. «Выходи, выходи, коль храбрый такой!» Понял Есенин — не шутит она. И пошел из воды не таясь: на, мол, смотри! И Анна, так Кашину звали, сама навстречу пошла. Ноздри затрепетали, грудь ходуном ходит, задыхается: «Крепкий мужичок!»

Обняла его, мокрого, всем телом прижалась: «Давно силы мужской не чуяла». Обняла за шею, в губы поцеловала опытно. Подхватил ее Есенин, и в воду вместе! Ахнула Анна, да поздно: уже забрался он под всплывший на воде подол ее и лютовал вовсю. Завершили со стоном вместе и погрузились, обнявшись, в воду. Вынырнули счастливые. Потащила Анна Сергея за собой на берег. «Ко мне поедем в усадьбу…». Шарахнулись запряженные в коляске лошади — не видали они хозяйку в таком виде! Прикрикнул грозно на них Есенин: «Тпру, стоять!» И вот уже мчатся они по полю, нахлестывая коней, а за ними… по рельсам — паровоз!!! А на нем солдаты с матросами, пьяные, штыками ощетинились. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья!» — орут пьяные глотки. Есенин в ужасе оглянулся на Анну, но не Анна в коляске, а Айседора шарфом своим шелковым коней погоняет: «Революшин! Карашо! Интернационал! Лублу Езенин».

А поезд все ближе, и вот он уже совсем рядом, нет сил отвернуть в сторону. Толпа орет: «Вставай, проклятьем заклейменный! Вставай!» — хватая его за плечи.

Не дается Есенин. Вырывается из последних сил и… просыпается, открывает глаза. Галя трясет его за плечо, будит:

— Вставай, Сереженька, подъезжаем. Москва уже!

Есенин помотал головой, приходя в себя:

— Ой, жуть какая! Снилось черт-те что!

— Ты стонал во сне. Что снилось, женщины? — пошутила Галя.

— Революция, мать ее! Паровоз чуть не задавил! — Есенин вскочил с полки, подошел к зеркалу, поправил взлохмаченные волосы. Отворил дверь и столкнулся нос к носу с чекистом.

— Вам чего? Вы ко мне? — вздрогнул он от неожиданности.

Чекист осклабился, извиняясь:

— Вот книжку вашу в Лениздате купил, товарищ Есенин. «Москва кабацкая». Пользуясь случаем, хочу автограф попросить. Не откажите простому смертному.

— Сейчас, только поссать схожу. Поэты тоже люди.

Прихватив полотенце, он пошел в туалет.

А чекист зашел в свое купе, открыл книжку на странице, где про ножик в сапоге, и, встретив на ходу вытирающегося Есенина, протянул ему:

— Вот тут, пожалуйста, внизу, где про ножик в сапоге. Надо же! Очень впечатляет!

Есенин подписал и ушел в свое купе…

На перроне вокзала, в сутолоке встречающих и выходящих из вагона, Есенин, прощаясь, протянул Бениславской руку.

— До свидания, Галя!

— Вы сейчас к Дункан? — спросила Галя.

— Да, к ней! Если у меня к женщине страсть, то я сумасшедший. Вы не знаете, что это такое… Для меня любовь — страшное мучение. Сам мучаюсь и других мучаю.

— Я все понимаю, Сережа, — перебила его Бениславская. — Но вы мне ничем не обязаны. И я никогда не посягну на вашу свободу. Но если вдруг… то помните, ко мне на Брюсовский… я всегда жду… у вас есть… — Она не удержалась и расплакалась.

— Помню! — обнял ее Есенин. — У меня есть Галя! Не сердитесь, когда-нибудь вы поймете…

Галя вытерла слезы:

— Ничего! Всего хорошего, Сережа!

— Всего хорошего, Галя! — Есенин ушел своей легкой походкой, не оборачиваясь, а Галя глядела ему вслед, пока светлая голова его совсем не растворилась в толпе.

Репетиционный зал театра Мейерхольда битком набит актерами, музыкантами, служащими театра. За столиком сидят Есенин, Мейерхольд и его помощник. Чуть в стороне — Мариенгоф, нервно теребя в руках свою пьесу «Заговор дураков». Есенин дочитывает своего «Пугачева».

— Глава восьмая, «Конец Пугачева». — Он потянулся к стакану на столике и сделал глоток воды.

Открылась дверь, и вошла Зинаида Райх. Кто-то из актеров услужливо уступил ей стул.

— Спасибо. Извините, я опоздала…

Есенин даже не взглянул на нее, только бросил Мейерхольду:

— Всеволод, потом дашь ей прочесть… Итак, «Конец Пугачева», восьмая глава.

Пугачев:

Вы с ума сошли! Вы с ума сошли! Вы с ума сошли!

Кто сказал вам, что мы уничтожены?

……………………………………………………………………….

Трижды проклят тот трус, негодяй и злодей,

Кто сумел окормить вас такою дурью.

Появление Райх взвинтило Есенина еще больше. Казалось, не Есенин, а сам Пугачев произносил страшные последние слова:

Неужели пришла пора?

Неужели под душой так же падаешь, как под ношей?

А казалось… казалось еще вчера…

Дорогие мои… дорогие… хор-рошие…

Есенин положил пьесу перед Мейерхольдом и поглядел на притихших актеров. Одни смотрели на него откровенно скептически, даже вызывающе цинично, другие восторженно, некоторые вытирали слезы. Но большинство были испуганно насторожены. Они глядели на Мейерхольда, пытаясь угадать, какую оценку тот даст «Пугачеву». Затянувшуюся паузу аплодисментами нарушила Райх! Ее с готовностью, как по команде, поддержали остальные.

— Браво, Сергей Александрович! — она по-хозяйски, снисходительно улыбалась. — Поздравляю вас с потрясающей работой! Только у вас в пьесе совсем нет женщин. Любви нет! Посмотрите, сколько у нас в труппе актрис прекрасных, а вы их оставляете без работы!

— Не любви, а главной роли нет для Зинки! — ехидно прошептала своему соседу Бабанова.

— Бабанова, что вы там шепчете, скажите! — строго потребовал Мейерхольд. — Скажите, чтобы мы все услышали. И не только Жаров, а я и сам автор.

Бабанова решительно встала:

— Я, признаюсь, отвыкла, что у меня… то есть кому-то в нашем театре интересно мое мнение… Сергей Александрович, это действительно потрясающая вещь, как сказала Зинаида Николаевна… Я бы даже сказала… революционная вещь… то есть ваш «Пугачев» совершает… нет, уже совершил поворот в поэзии и драматургии. Спасибо вам, Сергей Александрович. И если пьеса будет принята Всеволодом Эмильевичем к постановке… готова играть без слов, в толпе.

Все актеры засмеялись непосредственному и искреннему выступлению молодой актрисы и зааплодировали. Мейерхольд недовольно поморщился:

— Вот уже два мнения двух наших актрис. Кто еще? Вы, Гарин? Вы что думаете по поводу услышанного?

Гарин воспринял вопрос мастера как приказ. Он встал и, вытаращив свои водянистые глаза, начал гнусаво:

— Ваш «Пугачев», Сергей Александрович, производит колоссальное эмоциональное воздействие, а может быть, это просто вы, как всегда, захватывающе читаете! Но если честно… очень много лирики и абсолютно нет действия… одни описания природы. И если… поставить, конечно, Всеволод Эмильевич может что угодно гениально поставить… даже амбарную книгу… — (Среди актеров раздались подхалимские смешки.) — Но мне кажется, — продолжал Гарин, чувствуя, что угадал мнение Мейерхольда, — это получится дивертисмент, где актеры станут кто лучше, кто хуже, декламировать есенинскую лирику.

— Лирика?! — сорвался Есенин. — Да знаете ли вы, что человек человека зарезать может в самом наилирическом состоянии?! — но потом сдержался, извинившись: — Прошу вас, слушаю!

— А я все сказал, — струсил Гарин вступать в дискуссию с самим Есениным. Но тут поднялся, не спросив слова, актер Жаров.

— После монотонного и неинтересного чтения Мариенгофом своей пьесы, — начал он осипшим от волнения голосом, — я… меня трясло, когда я слушал есенинское чтение… в особенности монолог Хлопуши… да и пугачевские тоже. Правильно сказала Бабанова — это поворот в поэзии и в драматургии… Я знаю, что после моего выступления последуют оргвыводы и мне придется уйти из театра. — Все загудели. — Да-да! И все вы это прекрасно знаете! Так вот, я только хочу сказать вам, уважаемый Всеволод Эмильевич! Здесь, — указал он пальцем на есенинскую пьесу, лежащую перед Мейерхольдом, — ваша биомеханика не пройдет. Здесь, как я понял, вернее, почувствовал нерв трагедии, ее суть — в напряженном, постоянном конфликте внутри человеческой души… В постоянных мучениях личности, которая одно целое с природой, с окружающим миром. А ваша театральная система, уважаемый Всеволод Эмильевич, — голос Жарова уже окреп, и он гневно бросал обвинения Мейерхольду, — она просто противопоказана человеческой природе! Вы находите решение, понятное вам одному, и подгоняете под него актеров, превращая их в бездумных, бездушных кукол… и что ужаснее всего, чувствуете себя непогрешимым!

— Может, хватит? Ты с ума сошел! — раздались голоса. — Да как ты смеешь такое говорить!

— Успокойтесь! — Жаров победно улыбнулся. — Эх, вы, все говорят, нет правды на земле, но правды нет и выше. Не такие вы розенкранцы и гильденстерны. — Он отчаянно махнул рукой и вышел из зала, хлопнув дверью.

Выступление Жарова произвело на всех впечатление, подобное монологу есенинского Хлопуши.

Ошарашенный Мейерхольд в наступившей тишине не к месту позвонил в колокольчик:

— Кто еще разделяет мнение ушедшего товарища?

— Гусь свинье не товарищ, — сострил Гарин, желая разрядить гнетущую обстановку.

— Вот он и улетел! — грустно сказал Есенин и встал. — Я понимаю, я читал свою пьесу в конкурсном порядке, когда к постановке предполагаются и другие авторы, — он покосился на Мариенгофа. — Просто Всеволод сказал, что почувствовал какую-то близость «Пугачева» с пушкинскими «Маленькими трагедиями». Ему видней. Я знаю, в театре главную роль отводят, — глянул он вскользь на Райх, — действию, в ущерб слову. А я полагаю, что словам должна быть отведена в театре главная роль. И я не желаю унижать словесное искусство. Мне, как поэту, неприятна подчиненная роль слова в вашем театре. Эта моя пьеса — произведение лирическое, и в ней одна только любовь, — опять глянул Есенин на Райх, — любовь к Родине, к России! И если вы считаете «Пугачева» не сценичным, то я как автор заявляю: переделывать свою пьесу не намерен. Пусть театр Мейерхольда, если он пожелает ставить «Пугачева», перестроится так, чтобы мою пьесу могли увидеть зрители в том виде, как она есть! Все! — Он взял рукопись и направился к двери. Проходя мимо артиста Гарина, он сильно хлопнул его по плечу: — Я тоже улетаю! Адью!

Все, помимо своей воли, дружно зааплодировали вслед великому поэту!

Когда Есенин, не торопясь, уже шагал по любимому Тверскому бульвару, его догнала Бабанова с подругой, тоже актрисой.

— Сергей Александрович, постойте!

Есенин обернулся.

— Ой! Еле догнали вас! Простите! Вот, познакомьтесь, моя подруга… тоже актриса… тоже была на вашей читке.

— Очень приятно! Есенин, — поцеловал он протянутую руку.

— Августа Миклашевская, можно просто Гутя!

— Вы тоже у Мейерхольда играете?

— Нет, я у Таирова… вон там, — кивнула она в сторону виднеющегося сквозь деревья фасада Камерного театра.

— «Играете» — громко сказано… У нас играет только Райх… — тяжело вздохнула Бабанова.

— А у нас Алиса Коонен! — также вздохнула Миклашевская.

И они дружно засмеялись.

— Ну, сравнила… Коонен хоть актриса! А наша… ой, — и Бабанова прикрыла ладонью рот. — Простите, Сергей Александрович! Забыла, что Райх была вашей женой.

— Ничего-ничего, — успокоил Есенин девушку. — Бог с ней! Всеволод сам виноват, избаловал… Царица… в собственном салоне и театре. А вы, значит, у Таирова… Постойте! Я же видел у него «Принцессу Брамбиллу». Это не вы играли?

Миклашевская смущенно кивнула головой.

— Надо же! Не узнал! В жизни вы другая!

— Ну, там же грим, костюмы, — извинялась Гутя.

— Бабановой моя пьеса понравилась, я слышал… А вам? — лукаво улыбнулся Есенин.

Но Миклашевская только посмотрела на него благодарным взглядом.

— Да она, как услышала, что вы у нас в театре будете читать, примчалась как оглашенная! — ответила за подругу Бабанова. — Вы же видели, как вас принимали!

— Не все, только вы да этот… который «улетел», как его…

— Жаров, — подсказала Бабанова.

— Уважаю таких! Не знаю, какой он артист, но мужик смелый! — вздохнула с сожалением Миклашевская.

— Да, наш Всеволод Эмильевич любит только лесть, только тех, кто во всем ему поддакивает… Как Гарин! А в зале у нас, если честно, даже на премьерах — пол-зала, студенты да приглашенные! Провалы за провалами! И знаете, Сергей Александрович, это хорошо, что «Пугачева» не будет Мейерхольд ставить… Ой! — спохватилась она, что сболтнула лишнее. — Простите! Но это уже все знают. Будет «Мистерия-буфф» Маяковского.

Гутя дала подруге легкий подзатыльник.

— Болтушка! Ну, болтушка! Выгонит тебя Мейерхольд за твой язык! Сергей Александрович, вы не расстраивайтесь… но я об этом у нас в Камерном тоже слышала… Странно, что вы…

Когда Есенин с девушками остановились напротив Камерного театра, их нагнал Мариенгоф. Раскланявшись с дамами, он фатовато вперил свой взор в Бабанову:

— Мне бы только любви немножко и десятка два папирос. Боже мой, зеленые глаза! Сергей, я их где-то уже видел! Ух ты! Как яхонты горят.

— Ты чего задержался? — перебил его Есенин.

— У Мейерхольда интересовался судьбой своей пьесы, — ответил он небрежно.

— Ну и как? — Есенин незаметно подмигнул девушкам.

— Будет ставить меня! Тебя, как я понял, — нет! — сказал он с видом победителя.

Есенин зашелся хохотом, так искренне, так заразительно, что девушки тоже не могли удержаться от смеха.

— Ой, не мо-о-о-гу! Ха-ха-ха! — Есенин сложился пополам. — Будет он тебя ставить! Ра-а-а-ком! Раком будет он тебя ставить! Ха-ха-ха! Ну и трепло!

— Выбирай выражения, Сергей! Ты не в деревне, — обиделся Мариенгоф. — Здесь дамы все-таки.

— «Мистерию-буфф» Маяковского не хочешь? Уже репетируют. — Есенин вытер белым платочком выступившие от смеха слезы.

Мариенгоф, недоумевая, посмотрел на девушек.

— Как Маяковского?! А зачем вся эта комедия с конкурсом пьес, авторов?..

— Хрен его знает! — Есенин ласково поглядел на Августу Миклашевскую и неожиданно предложил: — А пошли сейчас все вместе в «Стойло», обмоем успех! А? — Он взял ее за руку.

— Ой, нет! Я не пойду, — отстранилась Миклашевская. — Мне бежать надо!

— На репетицию, что ли? — поглядел Есенин на Камерный театр. — Жаль!

— Да-да! До свидания, Сергей Александрович! Спасибо за «Пугачева». За ваше чтение… просто гениальное! — Она улыбнулась Мариенгофу. — До свидания, Толя! Никритиной что-нибудь передать? — и, не дожидаясь ответа, статная и грациозная, поспешила к зданию театра.

— Да, передайте, что скоро объявлюсь! — крикнул Мариенгоф ей вдогонку и виновато поглядел на Бабанову.

Есенин, продолжая улыбаться, тоже крикнул вдогонку Миклашевской:

— Я вам стихи напишу. Августа! Слышите, Гутя! Я вам стихи-и-и!

Миклашевская обернулась, помахала ему рукой и послала воздушный поцелуй:

— До свиданья! Серге-е-е-й!

Поглядев на его блаженную счастливую улыбку, Бабанова сказала со вздохом сожаления:

— Ребенок у нее, Сергей Александрович… недавно с мужем разошлась… — Она хотела было еще что-то добавить, но увидев, как посерьезнело его лицо, промолчала.

— Ну, мне тоже пора… а то у меня действительно скоро репетиция… Всеволод Эмильевич не терпит опозданий… Биомеханика! — пошутила она. — До свиданья, Сергей Александрович! До свиданья! — кивнула она Мариенгофу. — Привет Никритиной!

— До свидания, зеленые глаза! Жаль! — добавил он ей вслед.

— Ну, что делать будем, драматург Мариенгоф? — мрачно спросил Есенин.

— Слушай, Сергей, Колобов получил командировку на Кавказ. Предлагает ехать с ним. Представляешь, отдельный маленький вагон. Во всем вагоне только четыре человека и проводник. У каждого двухместное мягкое купе. Будем по пути в больших городах выступать со стихами, лекциями. Купе — идеальное место для работы… а, Сергей?!

— Уговорил, собирай чемоданы! — Есенин решительно зашагал вверх по Тверском бульвару, на ходу закуривая свои «Сафо».

Глава 13

ДЕТИ

В просторной квартире Мейерхольда на большом столе, как на сцене, стоит светловолосая дочка Есенина Татьяна, а перед ней ходит взад-вперед, заложив руки за спину, темноволосый мальчик, немного помладше своей сестренки, тоже есенинский сын — Костя. На стульях чинно сидят двое зрителей — кухарка и домработница. На плите что-то варится и жарится.

Костя, жестикулируя и явно подражая Мейерхольду, говорит тоненьким голоском:

— Актерская игра — это мелодия, мизансцена — гармония. Ясно? А вы безумно напряжены! И не кричите так! Все гораздо тише! Когда я в молодости работал с Константином Сергеевичем Станиславским, он заставлял говорить тише… — Эти слова и та серьезность, с которой говорил малыш, вызвали у зрителей смех… Они зааплодировали. Костя так же, как Мейерхольд, строго поглядел на кухарку и домработницу: — Я просил тишину в зале! У нас идет репетиция, а не спектакль… Давай, Танька… то есть Зиночка, все сначала! — пропищал он.

— Не хочу больше спектакль репетировать! — недовольно топнула ногой Зиночка-Татьяна, явно приревновав зрителя к успеху братишки.

— Ну, тогда стихи читай!

— Какие?

— Те, что отец наш тебе велел.

— «Березу»?

— Лучше «Побирушку».

— Ладно, объявляй!

Костя повернулся к зрителям, с умилением глядящих на «артистов», и звонко объявил:

— Выступает артистка государственного театра имени Мейерхольда… Зинаида Райх!!

— Дурак! — опять топнула ножкой Таня. — Теперь я уже Татьяна Есенина!

— Татьяна Есенина! — поправился Костя. — Она прочтет вам стихи своего отца, поэта Сергея Есенина. Прошу! — Он зааплодировал, и обе зрительницы его дружно поддержали.

Танечка поклонилась, сделав книксен:

— Костька объявить стихотворение какое забыл, ну ладно, я сама, — махнула она ручкой. — Стихотворение Есенина «Побирушка».

Плачет девочка-малютка у окна больших хором,

А в хоромах смех веселый так и льется серебром.

Плачет девочка и стынет на ветру осенних гроз,

И ручонкою иззябшей вытирает капли слез.

Она вытерла ладошкой слезы, которые якобы текли у нее из глаз, и продолжила, протягивая ручонки к зрителям:

Со слезами она просит хлеба черствого кусок,

От обиды и волненья замирает голосок.

Но в хоромах этот голос заглушает шум утех,

И стоит малютка, плачет под веселый, резвый смех.

Закончив читать, Танюша опять поклонилась.

Кухарка с домработницей, вытирая настоящие слезы, дружно аплодировали маленькой артистке.

— Ай да молодец, Танюшенька! Ай да молодец! Спасибо, деточка!

— Надо же… плачет девочка-малютка… — снова залилась слезами кухарка.

А домработница, молодая симпатичная женщина, с восторгом добавила:

— Ваш отец, дети, очень хороший человек, раз такое написал. И он очень красивый… ты, Танечка, очень хорошо читаешь его стихотворение… И ты очень похожа на Сергея Александровича.

— Но Танька же не плачет, а побирушка плачет, — Косте не понравилось, что хвалят только его сестру, и он, желая, чтобы и его похвалили, снова стал изображать Мейерхольда.

Он опять заложил руки за спину и заходил перед столом.

— Чтобы заплакать на сцене настоящими слезами, а не слюнявить глаза пальцем, надо испытать внутренний подъем. Все прочие способы… Это… это… как дальше, Танька?

— Это неврастения и патология, противопоказанные искусству! — подсказала вошедшая на кухню Зинаида Райх. — Опять в театр играете? Ольга Георгиевна, я же запретила… Костя, Таня, марш в детскую заниматься! Я приду проверю…

— Ой батюшки! Когда-то вы пришли? — засуетилась кухарка, снимая Танечку со стола. — А мы и не слыхали…

— Марья Афанасьевна! Вы котлеты опять пережарите… Неужели не чувствуете, что горит у вас… Поторопитесь, сейчас актеры придут! — раздраженно выговорила Райх и хлопнула дверью.

— Неврастения и патология, — развела насмешливо руками кухарка. — Пережарила! Сама ты пережарила, — передразнила она Райх. Сунув детям по сладкому пирожку, она перекрестила их. — Ступайте с Богом, милые мои! Ничего Ольгуша, не бойся, Зина только с виду строга. — Кухарка проводила брата с сестрой в детскую. — Ничего, сожрут и пережаренные! Актеры все сожрут!

В кабинете Мейерхольда на стене висит большая фотография Райх. Под ней тахта, покрытая пестрым ковром. В углу кабинетный рояль, на нем макеты декораций к спектаклям, стол и стулья завалены книгами, пьесами, кипами газет, журналов. Мейерхольд, заложив руки за спину, прохаживается взад-вперед, точно так же, как его изображал Костя, только еще нервно попыхивает трубкой.

— С дисциплиной у нас… распустились, — встретил он вошедшую в кабинет недовольную Райх. — На спектакли и репетиции не идут, а тянутся, чтобы не сказать более резкого слова. Нужно взяться за них, вздернуть. Того, что произошло сегодня на читке, я больше не потерплю! — Он снова запыхтел трубкой, усевшись на диван и закинув ногу на ногу.

— Успокойся, Севочка! Ты много куришь! — Зинаида Николаевна ласково отобрала у него трубку и положила в пепельницу, стоящую на письменном столе.

— Про мою труппу говорят, что в ней нет талантов, а только послушные мученики Мейерхольда. Это в моем театре нет талантов? — возмущался он. — А Гарин? Ильинский? Свердлин, Охлопков, Яхонтов, Мартинсон, Бабанова, Райх, Жаров, Тялкина? — перечислял Мейерхольд своих лучших актеров.

Райх напомнила:

— Охлопков ушел, а сегодня ушел и Жаров…

— Зато пришли Царев и Самойлов, — не сдавался Мейерхольд.

— И с Бабановой я больше работать не могу.

— Да, ты права. Этот язык, это жало надо вырвать! Я распоряжусь, Зиночка, ты не беспокойся! — угодливо согласился Мейерхольд.

Райх присела с ним рядом на диван, маняще откинувшись на кожаные подушки.

— Ну, что ты решил с Есениным? — Она протянула руку и ласково погладила его седые волосы. — Будешь «Пугачева» ставить?!

Мейерхольд зажмурил глаза от пьянящего удовольствия, которое ему доставляло прикосновение жены:

— Но там же действительно нет женских ролей, Зиночка. — Голос его охрип. — Там одна политика. Бунт… мятеж… — Они немного помолчали. Вдруг Мейерхольд повернул голову в сторону двери, вскочил, быстро подошел к ней и резко распахнул. Выглянул в коридор, прислушался. — Мне показалось, кто-то стоит за дверью! — смущенно пробормотал он.

— Бонна с детьми в детской, Мария Афанасьевна — глухая, — засмеялась Райх, глядя на испуганное лицо мужа. — Что с тобой, Всеволод, ты становишься такой мнительный! Так что «Пугачев»? — Она легла на диван, красиво положив голову на обнаженную руку. — Это же твоя тема — революция… подъем масс, как у Пушкина.

— Нет, Зиночка, как раз не как у Пушкина, — ответил Мейерхольд, не замечая соблазнительной позы жены. Он взял было трубку, но увидев, что та погасла, достал из деревянной папиросницы папиросу, нервно закурил. Сделав несколько глубоких затяжек, он сказал, не глядя на Райх и озадаченно потирая пальцами лоб: — Я тут, Зиночка, такое обнаружил у Есенина в его «Пугачеве»! Такое! Странно, как это власти не заметили и позволили напечатать!

Тревога Мейерхольда передалась и Райх. Она резко села:

— Что за крамолу ты нашел у Сергея?! Не томи, Севочка!

— Это очень серьезно! — Мейерхольд потушил папиросу, раздавив ее в пепельнице, достал из портфеля есенинского «Пугачева» и подсел вплотную к жене, открыв заложенную бумажкой страницу. — Вот тут читай, где я карандашом подчеркнул… потом сотру, мало ли что.

Зинаида прочла вслух:

Оттого-то шлет нам каждую неделю

Приказы свои Москва!

…………………………………………………….

Пусть знает, пусть слышит Москва —

На расправы ее мы взбыстрим.

— И наконец, мятежник Караваев, — Мейерхольд открыл другую закладку, — в ответ на реплику Пугачева о том, что нужно иметь крепкие клыки, вздыхает:

И если бы они у нас были,

То московские полки… —

Мейерхольд сделал ударение на «московские», —

Нас не бросали, как рыб, в Чаган.

Мейерхольд поглядел на жену:

— Поняла, Зиночка?!

— Нет! Ничего не понимаю, объясни!

Мейерхольд медленно, растягивая каждое слово, чтобы было понятнее, прошептал:

— Сергей умышленно искажает историю пугачевского бунта… Ну, Зиночка, вспомни царский двор Екатерины! Правительство было где? — стал он ей, как ребенку, задавать наводящие вопросы. — Ну? В Петер…

— В Петербурге, — все еще не понимая, согласилась Райх.

— Стало быть, и приказы, и войска не мос-ковс-ки-е!

— Но это же просто незнание истории, Всеволод! — запротестовала Райх. — Ты же знаешь, какое образование у Есенина — церковно-приходское.

— Нет-нет-нет, Зиночка! У Есенина знаний побольше, чем у некоторых с университетским образованием! Это он умышленно написал, — убежденно проговорил Мейерхольд.

— Где же тут злой умысел? Ну, Москва? И что? — заспорила Райх, вставая с дивана.

— А то, — Мейерхольд снова понизил голос, — что наше советское правительство в Москве — вот что сразу бросается в глаза. Есенин в своем «Пугачеве», — он, оглянувшись на дверь перешел на шепот, — отразил Антоновское восстание в Тамбове. Удивляюсь, что эту «историческую ошибку», как ты сказала, до сих пор не заметил ни один из «литературоведов» ВЧК! И вот еще… Сядь, прочти сама. В монологе Бурнова читай.

Райх присела на диван.

«Луну, как керосиновую лампу в час вечерний, зажигает фонарщик из города Тамбова», — торопливо прочел он ей сам, не дожидаясь, пока она найдет нужные строчки. — И в других монологах разгромленных повстанцев слышен стон, который прокатился по Тамбовской губернии после того, как Тухачевский смел с лица земли несколько сотен деревень с восставшими крестьянами… Вот еще этот монолог прочти. — Мейерхольд отдал ей «Пугачева», а сам встал и закурил папиросу.

Нет, это не август, когда осыпаются овсы,

Когда ветер по полям их молотит дубинкой грубой, —

начала по-актерски громко, с выражением читать Райх. Мейерхольд испуганно приложил палец к губам.

— Потише, Зиночка, твой голос и за стеной услышат, — умоляюще улыбнулся он жене и отошел к окну.

Мертвые, мертвые, посмотрите, кругом мертвецы,

Вот они хохочут, выплевывая сгнившие зубы.

Сорок тысяч нас было, сорок тысяч,

И все сорок тысяч за Волгой легли как один.

— Именно сорок или пятьдесят тысяч уничтожил Тухачевский, занимаясь умиротворением восставших, — уточнил Мейерхольд, задумчиво глядя в окно.

— Ужас какой! И Сергей, ты считаешь, про это написал? — спросила Райх, потрясенная таким открытием.

Мейерхольд повернулся к жене и утвердительно кивнул головой:

— Он гениально зашифровал! Для потомков. Хочет донести правду. — Пройдясь по кабинету, после недолгого раздумья поставил точку: — Если в театре, Зиночка, это все оживить… Представляешь, к чему может привести подобная ассоциация пугачевского бунта с его подавлением из Москвы! Нет, Зина, я на это не пойду! У нас маленькие дети, в конце концов!

— Надеюсь, ты ни с кем не поделился своим открытием? — Зинаида подошла к письменному столу, нашла резинку и стала тщательно стирать карандашные пометки, сделанные Мейерхольдом.

— Господь с тобой, Зиночка! Только тебе! — Он благодарно обнял жену за плечи. — Но боюсь, если я догадался, то почему и другие не смогут?

— Другие не смогут, только гений может понять гения! Как же ты ему откажешь? — спросила Райх, сдувая катышки со страниц. — Для Есенина это будет тяжелым ударом. Он рассчитывал на тебя!

— Придумаем что-нибудь, — пожал плечами Мейерхольд. — Скажу, что мой творческий метод бессилен пред есенинской трагедией. — Он вопросительно поглядел на Райх, словно проверяя, как она отнесется к такому объяснению, но лицо Райх было холодно, непроницаемо.

— Какой ты у меня умный муж, Севочка! Символично звучит в твоих устах: «пред есенинской трагедией». «Есенинская трагедия» — трагедия крестьянина в цилиндре? — Лицо Райх стало совсем чужим. — Ты глубоко прав, мастер! «Пугачев» — трагедия не для сегодняшнего дня. — Она захлопнула есенинского «Пугачева», открыла стеклянные дверки книжного шкафа и спрятала его среди томов собрания сочинений Пушкина. Потом молча вышла в детскую, плотно прикрыв за собой дверь.

Оставшись один, Мейерхольд долго ходил по кабинету и курил одну папиросу, прикуривая от другой.

«Сколько уже прошло, как они расстались… а она по-прежнему любит Сергея! Иначе бы не встречались тайком. Что делать? Если они снова сойдутся, она погибнет. Имею ли я право допустить это? У нее дети. И я законный муж, в конце концов. Надо что-то предпринять».

Глава 14

ПОЕЗДКА

На полке купе салон-вагона лежит Есенин и, закрыв глаза, поет с надрывом во весь голос:

Я любил вас сердцем

И ласкал душою.

Вы же как младенцем

Забавлялись мною.

Поет Есенин, а в мыслях с ней — такой красивой и высокой, с волосами цветом в осень и омутом усталых светло-карих глаз. С той, что осталась в Москве, — с Гутей Миклашевской, спокойной и тихой и прекрасной в своей красоте.

— Ты чего лежишь и стонешь? Нарушил его мечты Мариенгоф, без стука отворив дверь. — Пошли, там у Ваньки гости! Водки — залиться! Сергей, слышишь?

— Чего? — очнулся Есенин и поднял голову.

— Водки, говорю, много, пошли! Вставай!

— Не мешай, я работаю, а когда я работаю, я не пью!

И снова откинулся на подушку, запел:

Ничто в полюшке не колышется,

Только грустный напев с поля слышится.

Пастушок напевал песнь унылую,

В песне той вспоминал свою ми-и-и-илую.

«Милую-милую-милую», — пробормотал он, схватил чистый лист бумаги и карандаш и быстро, будто ему кто-то диктовал, начал писать:

Заметался пожар голубой,

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

Он продолжал выводить строчку за строчкой, когда в соседнем купе весело заорали: «Ой, глядите! Надо же! Ой, маленький! Во дает!»

— Сергей, глянь в окно! Вынь, ухохочешься! — крикнул, заглянув к нему, Мариенгоф, и снова скрылся.

Есенин посмотрел в окно. По степи наперегонки с поездом лупил обалдевший от страха перед паровозом рыжий тоненький жеребенок. Есенин выскочил из купе, прихватив с собой кусок хлеба. Отворив тамбурную дверь, он опустился на ступеньки. Надрываясь от крика, крутя своей кудрявой головой, Есенин подбадривал и подгонял отчаянного скакуна: «Давай, родной! Давай! Гони! Не сдавайся, милый!» Сунув пальцы в рот, засвистел!

— Вот! Вот! На! — Есенин протягивал ему хлеб. — Ну! Ну! Еще! Еще!

Жеребенок сделал последний отчаянный рывок и уже было поравнялся с Есениным, но потом резко остановился и, глядя на удаляющийся поезд, жалобно заржал. Кинув жеребенку хлеб, Сергей сел на ступеньки и, обхватив поручень, заплакал: «Милый… милый… смешной дуралей… Эх-ма! Рыжий ты рыжий!».

Потом поднялся, вытирая слезы, и, минуя свою дверь, постучав, вошел в купе, где веселилась большая компания.

— Дайте водки, — попросил Есенин, ни на кого не глядя.

— А говоришь, когда работаешь, не пьешь, — съязвил сильно выпивший Мариенгоф, обнимая размалеванную девицу.

— А я уже не работаю! Я уже заработал — вот написал…

Есенин положил листок со стихотворением на столик и залпом выпил водку.

— Новое стихотворение Есенина! Это чудесно! — воскликнула одна из девиц, сидевших в купе.

— Можно, я первая прочту?! — схватила листок другая девица. Она сощурила глазки и неожиданно хорошо, с чувством прочла:

Заметался пожар голубой,

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

По мере того как она читала, глаза ее округлялись от восхищения и гордости, что она первая прикоснулась к творчеству сидящего рядом знаменитого поэта. Когда прозвучали последние строчки:

Я б навеки пошел за тобой

Хоть в свои, хоть в чужие дали…

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить! —

человек в военной форме командира полка, с наганом в тяжелой кобуре сказал, как приказал:

— Гениально! В Ростове с этого стиха и начнем нашу лекцию.

— Ты же обещал! Я первый! — обиделся Мариенгоф, но командир только зыркнул на него. — Ну, тебе видней! Знакомься, Сергей, секретарь Колобова, мой однокашник по Нижегородскому дворянскому институту.

— Василий Гастев, администратор ваших лекций, — военный протянул руку Есенину.

— Малый такой, на ходу подметки режет! — продолжал Мариенгоф.

— Больше не пей, Толя, — опять строго глянул Гастев на Мариенгофа. — Хреновину начал нести! — Он встал. — Не засиживайтесь, завтра Ростов. Мы… вернее, вы выступаете.

Зал ростовского театра был забит до отказа разношерстной публикой. Стояли у стен, в дверях, сидели прямо на полу в проходах.

На сцене, на фоне красных знамен и революционных транспарантов, стоял стол, покрытый красным сукном. За столом сидел Колобов, который вот уже полчаса читал лекцию.

Голос его осип. Он все чаще прикладывался к стакану с водой.

— И в подтверждение ко всему мною выше сказанному я прочту из стихотворения поэта Эмиля Кроткого:

Прохладен март. Коммуна жената.

Мы без штанов — я буду откровенен.

Российскую стихию в берега

Решил ввести сие узревший Ленин.

— Но совсем другая тема, тема человека, находящегося в состоянии безысходности, и порожденное этим ощущение диктует строки другому поэту-футуристу Шершеневичу, подголоску Маяковского:

И случилось не вдруг. И на улице долго краснели

Знамена, подобные бабьим сосцам.

И фабричные трубы герольдами пели,

Возглашая о чем-то знавшим все небесам.

Он снова отхлебнул воды и продолжал, пропустив целую строфу, видимо, желая хоть чем-то всколыхнуть собравшихся:

Только юный поэт и одна блядь с тротуара

Равнодушно смотрели на зверинец людей,

Ибо знали, что новое выцветет старым,

Ибо знали, что нет у кастратов детей.

И он таки всколыхнул до этого молчащий зал — слушатели недовольно зароптали. А Колобов, приняв этот шум за одобрение, напрягаясь из последних сил, просипел:

И в воздухе, жидком от душевных поллюций,

От фанфар «Варшавянки», сотрясавших балкон,

Кто-то самый умный назвал революцию

Менструацией этих кровавых знамен.

Тут уже не зашумели, а закричали из зала возмущенные голоса:

— К черту! Похабщина! Мы кровь проливали под красными знаменами, а он «менструация»! К стенке надо за такие стихи! Где ты, сучий сын, так насобачился?!!

— Катастрофа! — ухмыльнулся Есенин Мариенгофу, стоя в кулисах рядом с Гастевым. — Что-то нерадостно нас встречают!

И как всегда в минуту опасности, им овладело озорное, бунтарское веселье:

— А ну давай. Толя! Иди! Врежь им! А хочешь, я пойду? — Он приплясывал на месте, дрожа от нервного возбуждения.

— Иди, Есенин! Тебя будут слушать! — скомандовал Гастев.

— Нет, я пойду попробую, — нерешительно двинулся из кулис Мариенгоф.

— Товарищи! — поднял он руку, выйдя на сцену. Увидев нового человека и услышав наконец нормальный голос, зал немного поутих. — Вы напрасно возмущаетесь товарищем Колобовым! Он прочел вам не свои стихи, он вообще стихов не пишет!

— А ты кто? Ты чего выперся? — засмеялись в зале.

— Я поэт! Поэт-имажинист! — улыбнулся Мариенгоф, довольный, что разрядил обстановку. — Все вы жадно ждете нового, и это новое могут дать только имажинисты со своей сверхвыразительностью. Но для того, чтобы это новое осуществить, нужна централизованная диктатура художественно-революционного меньшинства!

— Эко хватил! Ты меньшевик, што ли? А тут в зале большевики! Понял?! Хватит трепаться! Раз поэт, стихи свои читай, а мы послухаем!

— Хорошо, товарищи! Слушайте! — согласился Мариенгоф. — Я — не верящий ни в бога, не в черта! Я — неизлечимо больной революцией! Я — Анатолий Мариенгоф, и вы запомните меня надолго!

Мариенгоф начал читать стихотворение, которое он считал самым революционным.

Кровью плюем зазорно

Богу в юродивый взор.

Вот на красном черным:

— Массовый террор!

Метлами ветра будет

Говядину чью подместь.

В этой черепов груде

Наша красная месть!

Есенин, слушая стихотворение друга, невольно отметил образный плагиат: «Метлами ветра… Это ты у меня спер из «Хулигана». Ветер мокрыми метлами чистит», — с укором покачал он головой.

А на сцене Мариенгоф истерично выкрикивал:

По тысяче голов сразу

С плахи к пречистой тайне.

Боженька, сам Ты за пазухой

Выносил Каина.

Он торопился, ибо чувствовал нарастающий из глубины зала «девятый вал» недовольства:

— Богохульство! Нехристь! Ишь, кровью он плюется! Дать ему по харе, чтоб сам кровью умылся!

Мариенгоф уже несколько раз растерянно оглянулся за кулисы, но все-таки пытался продолжать, надеясь, что завоюет зал, как это получалось у Есенина:

Что же, что же, прощай нам, грешным,

Спасай, как на Голгофе разбойника, —

Кровь твою, кровь бешеную,

Выплескиваем, как воду из рукомойника.

Ему не дали закончить. Сначала зашумел шквалистый ветер протеста:

— Долой! Кровью всех заплевал, козел! На Божью матерь лается! Щас выйду, дам по сопатке! Гоните его в шею!

А потом и сам «девятый вал» гнева обрушил зал на Мариенгофа: свист, улюлюканье, топот ног! В него полетели огрызки яблок, скомканные газеты. Кто-то не пожалел даже свою калошу.

Мариенгофа как ветром сдуло со сцены.

— Будь оно все проклято, я больше не выйду! Быдло, — трясся он от негодования. — Не ходи, Сергей, тебя они вообще растерзают.

— Сергей! Друг! Брат! На тебя вся надежда, — наседал на Есенина Гастев. — Ты же не трус, как этот, — махнул он рукой на Мариенгофа. — Иначе хана нашей поездке! Вагон отберут, денег не будет, — приводил он разные страшные аргументы.

Вдруг из зала донеслись голоса тех двух девчонок, что ехали с ними в поезде:

— Есенин! Е-се-нин! — звали они.

И зал подхватил их призыв:

— Е-се-нин! Е-се-нин! Е-се-нин!

И Есенин вышел — золотоволосый кудрявый юноша в светло-сером костюме, на шее галстук-бабочка.

Он храбро подошел к самому краю сцены, оглядел всех присутствующих. Казалось, он заглянул в душу каждому в отдельности и… и улыбнулся! В ответ на его лучистую, бесхитростную улыбку, на его светящиеся голубым небом глаза зал разразился аплодисментами. Не было ни одного человека, кто бы не улыбнулся ему в ответ.

— Давай, беленький! Не боись, читай смело! — раздались ободряющие мужские голоса.

Есенин закрыл глаза, замотал кудрявой головой:

Заметался пожар голубой,

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить!

Какой-то жизнеутверждающей силой повеяло от его чуть хрипловатого голоса. Эти полуголодные люди ловили слова его, как манну небесную, как духовное и нравственное исцеление.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить!

В зале наступила тишина, как в церкви. Есенин сразу завоевал слушателей своей искренностью. Он постоял, послушал тишину:

— Чего молчите? Не понравилось? Ну, тогда я пошел, — и он сделал несколько шагов к кулисе, но вслед раздались такие аплодисменты и крики «Браво!», что Есенин, зажав уши, бегом вернулся обратно. — Оглушили! — поковырял он пальцем в ухе. — Пожалейте руки свои трудовые!

Зал опять зааплодировал, не щадя этих рук.

— Все! Хватит! — поднял руку Есенин. — Я буду вам читать свои стихи, пока не охрипну совсем, как лектор Колобов.

А за кулисами Гастев и Колобов обнимались от радости, что «пронесло». Что Есенин спас их всех…

Гой ты, Русь моя родная,

Хаты — в ризах образа…

Не видать конца и края —

Только синь сосет глаза.

……………………………………….

Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

Я скажу: «Не надо рая,

Дайте родину мою».

Зал было дружно зааплодировал, но Есенин поднял руку, и зрители послушно затихли.

— А знаете, меня многие не любят, просто ненавидят, — с видом бесхитростного ребенка, которого несправедливо и жестоко обидели подлые люди, поведал Есенин залу о том, что его давно мучило. И вот он наконец нашел родственные души, с кем можно поделиться наболевшим, сокровенными мыслями своими. — Ненависть эта рождена ненавистью или, скорее, полным равнодушием ко всему русскому. Интернационал здесь ни при чем. Это политическое понятие. Равнодушие к русскому — результат размышлений холодного ума над мировыми вопросами. Холодный ум — первый враг человека! Ум должен быть горячим, как сердце настоящего патриота! Вы понимаете меня?

В ответ раздались дружные аплодисменты, ведь в зале сидели как раз такие буйные сердца и горячие головы.

— За что вас не любят, Есенин?! Кто они?! — возмущались звонкие голоса.

— Я поэт России, а Россия огромна. И вот очень многие, — махнул он неопределенно рукой куда-то в сторону кулис, — для которых Россия — только географическая карта, меня не любят, а может быть, даже боятся. Но я никому не желаю зла… Только каждый должен знать свое место, а не лезть на пьедестал только потому, что он пустует!

И снова начал читать:

Мечтая о могучем даре

Того, кто русской стал судьбой,

Стою я на Тверском бульваре,

Стою и говорю с тобой.

Блондинистый, почти белесый,

В легендах ставший как туман,

О Александр! Ты был повеса,

Как я сегодня хулиган.

Когда он закончил стихотворение, из зала уже не просили, а умоляли и требовали:

— «Хулигана»! «Хулигана»! Есенин! «Ху-ли-ган»! «Ху-ли-ган»!

Есенин поднял обе руки — мол, сдаюсь, победили, — сунул пальцы в рот, свистнул по-разбойничьи и объявил: «Хулиган!».

Дождик мокрыми метлами чистит

Ивняковый помет по лугам.

Плюйся, ветер, охапками листьев, —

Я такой же, как ты, хулиган.

Не успели утихнуть аплодисменты и крики восторженного зала, как Есенин обрушил на них неистовый монолог Хлопуши:

Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!

Что ты? Смерть? Иль исцеленье калекам?

Проведите, проведите меня к нему,

Я хочу видеть этого человека.

Последние строчки он прочел, упав перед залом на колени и протянув в мольбе руки людям, сидящим в зале. Это было столь неожиданно и произвело на всех такое впечатление, что в первое мгновение публика не знала, как реагировать. А Есенин поклонился «земно» светлой своей головой, медленно встал и, пошатываясь, пошел за кулисы. Не успел он скрыться, как вслед ему понеслись не крики восторга и умиления, а сплошной стон и вой.

— Е-се-нин! А-а-а-а! О-о-о-о! У-у-у-у!

— Все, не могу больше! Давай ты, Толя! — тяжело дыша, проговорил Есенин, подойдя к стоящим за кулисами приятелям. — Теперь пойдет, я их видишь как разогрел! Давай иди, — подталкивал он на сцену Мариенгофа. — Иди! А то сюда полезут!

— Попробую! — пожал плечами Мариенгоф и вышел на сцену. Он начал читать, подражая Есенину, но уже на середине стихотворения в зале начался ропот. Потом кто-то крикнул:

— Ерунда какая-то!

Зрители засмеялись:

— Ну его! Долой!

Кто-то свистнул, и все дружно захлопали, не давая ему читать дальше. Мариенгофу ничего не оставалось, как с позором удалиться.

Спустя много десятилетий полковник Хлысталов, ведя свое следствие по факту убийства Сергея Есенина, дотошно роясь в газетных подшивках и журналах тех лет и разыскивая материалы, хоть как-то касающиеся жизни Есенина, обнаружил в местной газете разгромную статью на выступления Есенина и Мариенгофа в Ростове и Таганроге. В статье коротко говорилось об истории имажинизма и публиковались биографии поэтов. Было ехидно поведано и о таинственном отдельном вагоне, в котором разъезжают молодые люди, и о боевом администраторе, торгующем из-под полы сахаром по немыслимым ценам, пользуясь тем, что кругом голод.

Эту статью на другой день, по приезде в Новочеркасск, прочли все участники поездки. Колобову стало плохо, и он, переодевшись в чистые исподники и рубаху, лег в своем купе «умирать».

А Есенин, узнав о спекуляциях сахаром, набил морду администратору, не поглядев на его «командирский» вид. Вдрызг разругался с Мариенгофом, напоследок выбил им стекла в салон-вагоне и уехал в Москву один с красноармейским эшелоном.

Глава 15

ЖЕНИТЬБА

По широкой парадной лестнице особняка на Пречистенке торопливо поднимаются Ирма, приемная дочь Дункан, и переводчик и импресарио балерины Шнейдер.

— Я вынуждена была вызвать вас, Илья Ильич! Айседора, как только пропал Есенин, слегла.

— Как слегла? — засмеялся Шнейдер, фривольно обняв Ирму ниже талии.

— Оставьте, Илья Ильич! — она откинула его руку. — Мне не до шуток. Айседора уж несколько дней не поднимается с постели, а два последних дня не хочет ни есть, ни пить. Она бредит Есениным. Боюсь, не приключилась бы белая горячка…

Осторожно приоткрыв дверь, она заглянула в спальню, а потом поманила Шнейдера. Окна в спальне были зашторены, на столике у кровати горела ночная лампа под зеленым абажуром. Неподвижно лежащая с закрытыми глазами Дункан, казалось, спала. Но вдруг, словно почувствовав их присутствие, она резко села в постели.

Увидев Шнейдера, она протянула к нему руки: «Езенин! Браво! Езенин пришел к своей Изадоре! Луб-лу Езенин! Карашо! Иди ко мне!» — манила она, глядя на импресарио безумными невидящими глазами.

Шнейдеру стало жутко.

— Это я, Айседора! Я, Илья Шнейдер! Есенина здесь нет!

— Неправда! — крикнула Дункан. — Здесь чичаз был Езенин! Тш-ш-ш-ш, — приложила она палец к губам. — Он чичаз там, — указала она на соседнюю комнату. — Слюшай мьюзик? Гармошка! Он играет! Он гений.

Шнейдер, переглянувшись с Ирмой, решительно вошел в смежную комнату и вынес оттуда есенинскую гармошку.

— Успокойтесь, Айседора! Я проверил, там никого нет. Вот только это.

Дункан протянула руки и порывисто схватила гармонь. Та жалобно взвизгнула, но Айседора нежно обняла ее и, ласково касаясь пальцами кнопочек, стала извлекать из гармони разрозненные звуки:

— А-а-а! М-м-м! А-а-а! М-м-м! Это Серьежьенька! Его душа плачет, ему больно, я знаю! Я чувствую!

Царивший в комнате полумрак, безумный бред Айседоры, звуки гармошки, действительно напоминающие всхлипы ребенка, действовали угнетающе.

— Вы давали ей успокоительные лекарства? — прошептал на ухо Ирме Шнейдер.

— И слышать не хочет, — помотала она головой.

— Налейте из графина воды в бокал и накапайте туда капли. А я отвлеку. Айседора! — бодро сказал он. — Что-то мы давно не пили шампанского. Я предлагаю выпить за скорое возвращение Есенина… Ирма, принесите, пожалуйста! — Пока Ирма ходила за шампанским, Шнейдер подсел к Айседоре на кровать, потрогал ей лоб. — У вас небольшой жар, Айседора! Сейчас выпьете шампанского и поспите!

Ирма внесла бокалы на подносе и протянула, сначала Шнейдеру, указав взглядом на его бокал, а потом Дункан. Они чокнулись.

— Ну, за скорое возвращение нашего дорогого Сергея Александровича! До дна! До дна, Айседора.

Айседора залпом осушила свой бокал.

— Как вкусно! Только немного горчит. — Взгляд ее стал осмысленным. Она отдала бокал и откинулась на подушку.

— А теперь вам надо поспать, — ласково сказал Шнейдер и хотел взять гармошку с кровати, но Дункан вцепилась в нее:

— Не сметь! Это Езенин! Май дарлинг! Май лав! Я лублу Езенин! Лублу! — резко раздвигала она меха, пытаясь играть на ней, как Есенин, но русская гармошка не желала слушаться иностранки. Она не пела, как в руках у ее любимого Серьеженьки, а лишь визжала и стонала басами.

— Серьеженька! Серьеженька, — все более раздражаясь непослушанием этого непонятного для нее инструмента, молила Дункан. Наконец, сдвинув меха гармони, она истошно закричала: «Езенин! Е-зе-нин!»

Но ей ответило только эхо пустого дома. Айседора положила голову на гармонь, и плечи ее затряслись от рыданий.

С глубокой жалостью и состраданием смотрела Ирма на свою учительницу. В это мгновение она ненавидела Есенина. И если Айседора называла его «ангель», то Ирме хотелось крикнуть: «Черт! Дьявол-искуситель с белыми кудрями!» Подойдя к Айседоре, она забрала гармошку:

— Успокойся, Айседора, вернется твой Есенин. — Ирма обняла Айседору, и та положила ее голову себе на плечо. Приемная дочь нежно гладила ее волосы, укачивая, как ребенка.

— Илья Ильич, почему он убежал от меня? — спросила, жалобно всхлипывая, Дункан. — Почему?

— Трудно сказать, — с готовностью заговорил Шнейдер. — Видите ли, его окружение, то есть так называемые «друзья», а проще сказать, прилипалы, тянут его с собой! Он им нужен, без него они ничто. Свора бездарей! — Он обрадовался, что разум Дункан прояснился.

— Но я же принимала их! Я пила с ними, чтобы только он не уходил! Эти друзья… А вспомните, как тогда они его избили! Вы помните? — настойчиво повторила она, с ненавистью поглядев на Шнейдера. — Что он? Где он? Почему я до сих пор о нем ничего не знаю? Шнейдер, вы только разводите шашни с Ирмой и совсем не занимаетесь моими делами. Думаете, Айседора сумасшедшая и ничего не видит?! Я вам плачу большие деньги! — кричала она. — Идите узнайте!

— Хорошо, Айседора, — обиделся Шнейдер. — Я сейчас пойду и все узнаю, — он повернулся и, уходя, выразительно поглядел на Ирму, незаметно от Дункан повертев пальцем у виска: «Сумасшедшая!».

— Ирма! Ты думаешь, я не поняла, что пила воду с лекарством? — спокойно сказала Дункан, когда за Шнейдером закрылась дверь. — Подай настоящее шампанское. — Она вытерла слезы, встала, подошла к зеркалу, на котором наискосок краснела надпись: «I love Ezenin!» Глядя на свое отражение, она пальцем нежно провела по буквам.

— Сейчас придет Езенин! — Лицо ее озарила счастливая улыбка. — Я чувствую, он рядом!

«Прав Шнейдер, — подумала Ирма. — Она, кажется, и впрямь свихнулась от любви», — но возражать не стала. Принесла бутылку шампанского и поставила на столик рядом с бокалами.

— Мне можно уйти?

Айседора кивнула в ответ.

Ирма распахнула дверь спальной и лицом к лицу столкнулась с Есениным. От неожиданности она закричала, будто увидела привидение, и отшатнулась, повалившись в кресло.

— Ты чего, Ирма? Чего испугалась, дура?! Это же я, Есенин. — Есенин пьяно ухмылялся, стоя в дверях. Пальто на нем было расстегнуто, под ним виднелась порванная рубашка. Шляпа чудом держалась на затылке, из ссадины на лице сочилась кровь.

— Есенин! Серьеженька! — бросилась к нему в объятия Дункан.

Услышав, как истошно завопила Ирма, бегом вернулся Шнейдер, но, увидев Есенина, обрадованно воскликнул:

— Сергей Александрович! Дорогой вы наш! Какими судьбами? Мы вас по всей Москве разыскивали! — залебезил он заискивающе. — Что с вами? Где вы были?

— Потом! Все потом! — отмахнулся Есенин.

А Дункан повисла у него на шее, зажмурив глаза от счастья. Она стонала, скулила, как преданная собачонка при виде своего вернувшегося хозяина, своего повелителя.

— Айседора! Я так скучал без тебя! — страстно целовал ее Есенин. Не обращая внимания на Шнейдера и Ирму, он скинул на пол свое пальто и, подняв Дункан на руки, положил на кровать.

Сквозь полупрозрачный пеньюар он ласкал ее груди, бедра, а Дункан с нетерпением стала расстегивать его рубашку, помогая Есенину раздеться.

Завороженные такой откровенной страстью, Ирма со Шнейдером стояли и глядели, не смея шелохнуться, чтобы не нарушить это великолепное безумство. Когда на пол со стуком упали ботинки Есенина и он стащил с себя брюки, Ирма отвернулась, не в силах больше глядеть. В ней тоже проснулось желание. Сейчас она завидовала Айседоре, завидовала ее свободе в любви. Она не выдержала и, ни слова не говоря, взяла Шнейдера за руку и требовательно повела за собой в другую комнату.

Спустя какое-то время утомленная и счастливая Дункан лежала рядом с Есениным, любуясь его крепким молодым телом. Она заметила ссадину у него на лбу.

— О, my God! Кто это тебя, Серьеженька?

— Да это я в турне по Кавказу с Мариенгофом съездил, стихи читал, — бросил он небрежно. — Как меня принимали, Изадора! У-у-у! Как тебя! Веришь? Орали «Браво!» так, что оглохнуть можно! «Браво, Есенин! Браво!»

— Браво! Браво, Езенин! Лублу! — подхватила Дункан, хлопая в ладоши. Она снова обняла Есенина и стала ласкать, но он отстранил ее и, подняв с пола штаны, стал одеваться.

Хотел было надеть и рубаху, но махнул рукой и, пошатываясь, подошел к пальто, которое так и валялось у двери.

Есенин порылся в карманах.

— Вот! — с гордостью произнес он, доставая невзрачную книжку. — Издание моих стихов! «Пугачев»! — нежно погладил он обложку и вдруг с яростью швырнул книгу на пол.

— Бумага паршивая, зато стихи гениальные! Я утер им нос, — погрозил он кому-то кулаком. — Давай обмоем «Пугачева», Изадора!

Есенин открыл шампанское и налил в бокалы, подал один Дункан и уселся рядом. Даже не чокнувшись с ней, он жадно, большими глотками выпил и опять налил себе до краев.

— Что ни напишу: «Есенин все невпопад, все не вовремя! У нас идет строительство железных дорог, а он: «Трубит, трубит погибельный рог»», — картавил он, явно подражая голосу Ленина. — С лысиной как поднос! Твою мать! — Он опять отхлебнул из бокала. — В газетах кричат: «Есенин вокруг себя ничего не видит! Не видит нашей революционной современности!» Это я-то не вижу! Не вижу, как деревня гибнет?!! — Он вскочил с кровати и зашагал по комнате, шлепая босыми ногами. — Я не вижу, что кругом полно нищих? Беспризорников?! Дохлые лошади валяются?! Голод кругом?! Жрать людям нечего?! — Из глаз его брызнули слезы. — Россия гибнет… — Он остановился, безнадежно махнул рукой: — А-а-а! — Вытер ладонью слезы и посмотрел на Дункан, которая ничего не поняла из всего, что говорил Есенин, а только чувствовала, что ему плохо. И тоже плакала за компанию вместе с ним. Это было так трогательно, что Есенин благодарно улыбнулся.

— А ты нам эллинскую культуру прививаешь, — засмеялся он, — с дунканятами в хитонах порхаешь, Изадурочка ты моя! — Он рывком поднял ее за руку с кровати и, обняв, подвел зеркалу. Рядом с ее надписью «I love Ezenin» той же помадой приписал: «Я люблю Изадору» и расписался: «С. Есенин».

— Ай лав Изадора, — перевел он и поцеловал танцовщицу долгим страстным поцелуем, а потом они хохоча повалились на кровать.

— I love Ezenin! — уселась она на него «верхом». — Я спасу тебя! Я увезу тебя! Я увезу тебя в Европу. В Америку, — подпрыгивала она, хохоча. — Ты должен видеть мир! Ты гений! Но надо марьяж! Свадьба! — Она улеглась рядом с Есениным, лаская его. — Ты и я! Муж и жена! Иначе там нельзя! Там другие нравы… — торопливо говорила она по-английски.

— Погоди, Изадора! Погоди! — остановил ее Есенин. — Я все равно ни хрена не понял… нот андестенд! — нашел он нужное слово и повторил громко: — Нот андестенд.

— Oh, yes! You don't understand. Ezenin speaks English? Xa-xa-xa! Yes! Ирма, Ирма! Шнейдер, come in! Quickly! Бистро! — позвала она Ирму, слезая с Есенина и приводя себя в порядок.

В дверь вежливо постучали.

— Входите, не заперто! — Есенин плеснул в бокал остатки шампанского.

Когда Ирма, а следом за ней и Шнейдер вошли в комнату, Дункан скомандовала тоном, не терпящим возражений:

— Пишите, Шнейдер: «Нью-Йорк. Солу Юроку. Можете ли вы организовать мои гастроли с участием моего мужа, знаменитого русского поэта Сергея Есенина? Телеграфируйте немедленно. Айседора Дункан».

— Му-у-уж?! — в один голос изумились Ирма со Шнейдером.

— Что она ск… сказала? — пьяно икнув, спросил Есенин.

Еще раз поглядев на Дункан, не шутит ли она, Шнейдер объявил:

— Если я верно понял мадам Дункан, вам, Сергей Александрович, сделано официальное предложение вступить в брак!

— Жениться? На Изадоре? — Он помотал головой, мол, не ослышался ли, и, вскочив, бросился к Дункан. — Да! Да! Марьяж, Изадора! Свадьба! — Он троекратно облобызал ее. — Горько! Горько! — закричал он и вдруг запел «Интернационал» и затанцевал, подпрыгивая и размахивая руками, явно пытаясь подражать Айседоре. — Вставай, проклятьем заклейменный… Я Дункан! Дункан! — кричал он, совсем опьяневший от выпитого на старые дрожжи шампанского.

— Ирма! Сергей Александрович устал с дороги! Приготовьте ему ванную, завтра у нас свадьба. — Айседора проводила Есенина до двери и поцеловала его. — Лублу Езенин!

— «Живет моя отрада в высоком терему!» — горланил Есенин, шатаясь проходя по коридору.

Когда Шнейдер хотел было выйти следом за недовольной Ирмой, Дункан остановила его.

— Илья Ильич, — начала она смущенно. — Не можете ли вы немножко тут исправить? Вот тут… — Она протянула ему свой паспорт. — Год и дату моего рождения. — Она умоляюще посмотрела ему в глаза.

— Айседора! — засмеялся он, сразу позабыв свою обиду. — Тушь у меня, конечно, есть… Но это, по-моему, вам ни к чему.

— А это не для меня… это для Езенин… — Она закурила папиросу, вставив ее в длинный изящный мундштук. — Мы с ним не чувствуем этих… пятнадцати лет разницы, — слукавила она, убавив два года, и, застыдившись, отвела взгляд. — Но она тут написана! И когда завтра мы отдадим наши паспорта в чужие руки… Ему, может быть, будет неприятно! — Она снова умоляюще поглядела на Шнейдера.

— Не волнуйтесь, Айседора. Я исправлю эту ошибку, вернее, несправедливость! — Он поцеловал ей руку и, спрятав паспорт в карман, добавил, кивнув на кровать:

— У вас действительно нет разницы в возрасте, Айседора! А своим глазам я верю!

— Сенк’ю! Сенк’ю! — поцеловала она Шнейдера в щеку. — Thank you very much.

Ранним солнечным утром 2 мая 1922 года в зале Хамовнического совета в брачном свидетельстве и в паспортах Есенин и Дункан записали двойные фамилии: Дункан-Есенина и Дункан-Есенин. Фотография, сделанная по случаю бракосочетания, запечатлела новую семью: Ирму, приемную дочь Айседоры, даже в такой торжественный момент не скрывающую своего отношения к событию; умиротворенную, счастливую Дункан и Есенина в неестественной позе, словно прилепившегося со стороны к чуждой ему жизни. Когда Шнейдер открыл шампанское и, поздравив молодых, протянул бокал Есенину, тот отказался, заявив, что больше не пьет!

— Айседора Есенина и Езенин-Дункан! — повторяла Айседора, с бесконечной преданностью глядя на Есенина. Затем она достала из сумочки золотые часы на цепочке и протянула ему.

— Шнейдер, переведите, что это мой свадебный подарок!

Есенин с радостью принял такой дорогой подарок. Открыв крышку часов, он увидел на ней маленькую фотографию Айседоры.

— Ти рад? Изадора будет всегда с Езенин, — прижималась она к Сергею.

— Рад, Изадора! Рад! — Он поцеловал фотографию, поцеловал Айседору. — У меня не было часов! Они вправду золотые? Ой, здорово, — радовался Есенин как ребенок. Он прятал часы в карман и тут же доставал: — Который теперь час? На моих золотых?

— Серьеженька не будет теперь опаздывать к своей Изадоре, — счастливо смеялась она.

Когда они все вчетвером вышли на улицу, где их ждала специально нанятая коляска, Айседора пригласила Шнейдера вечером на Пречистенку:

— Будем праздновать марьяж! Свадьба! Вечером! Будут только свои!

Есенин торжественно подал руку жене и помог ей подняться в экипаж.

Когда все уселись, он скомандовал извозчику:

— Домой! На Пречистенку!

— Изадора, а ведь мы уже повенчаны! — засмеялся он, ласково взглянув на жену. — Помнишь? Нас извозчик вокруг церкви три раза окрутил.

— Yes, — ответила Айседора. — Теперь я русская толстая жена Изадора.

Все весело засмеялись. Есенин ласково прижал к себе Айседору, и коляска тронулась.

Ровно через неделю после свадьбы, ранним утром, прямо на траве Ходынского поля, в ожидании, пока заправят маленький шестиместный самолетик, расположились Есенин и Дункан. Ирма, сидя к ним спиной, наблюдала, как около большого красного автобуса резвятся дети из школы Дункан, приехавшие проводить свою воспитательницу.

Есенин летел впервые и заметно волновался.

— Будет карашо! — ободряюще улыбалась Айседора. — Будем сосать лимон! — подвинула она к себе корзинку с лимонами. — Ничего не случится!

Подошел Шнейдер с незнакомым человеком:

— Айседора, вас будет сопровождать товарищ Пашуканич, замнаркома иностранных дел. Он прекрасно говорит по-немецки и довольно сносно по-английски.

Дункан встала, протянула ему руку для поцелуя, но мужчина только пожал ее, щелкнув каблуками:

— Гутен морген, фрау Дункан.

— Найн Дункан! — недовольно поправила его Айседора. — Дункан-Езенин!

— Прошу прощения, я в курсе! — извинился мужчина. — Здравствуйте, Сергей Александрович, — обратился он к сидящему на траве Есенину. — Поздравляю вас. Мы первые пассажиры открывшейся сегодня новой воздушной линии Москва — Кенигсберг… Советую вам надеть специальный брезентовый костюм.

Есенин вопросительно поглядел на жену.

— Найн! К черту! Никакой костюм не поможет, если что случится.

Она подошла к Шнейдеру:

— У вас есть бумага, Илья Ильич?

— Вот! Чего писать? — с готовностью достал он из портфеля блокнот.

— Дайте, я сама, — взяла она у него вечное перо и, быстро написав две строчки, вернула блокнот.

Шнейдер, прочитав их, покачал головой. «В случае моей смерти наследником является мой муж Сергей Есенин-Дункан».

Он улыбнулся:

— Айседора, вы ведь летите вместе, и если, не дай бог, случится катастрофа, погибнете оба…

— О чем вы говорите? — спросил Есенин.

Айседора обняла Есенина:

— Я об этом не подумала! Дайте я допишу! «А в случае его смерти наследник — мой брат Августин Дункан». — Она поставила число и подпись.

— Вот… сохраните, мало ли что!

Рядом затарахтел самолет. Есенин дернул Дункан за рукав:

— Изадора, нас зовут! Пошли!

— Yes! Серьеженька! Марш! Идем, мой муж! Моя жизнь! Мы вместе! — Она крепко прижалась к нему.

— Ничего, Изадора! — махнув отчаянно рукой, засмеялся Есенин. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Ничего, хрен с ним!

Под аплодисменты всех провожающих и пение «дунканятами» «Интернационала» супруги Дункан-Есенины залезли в самолет.

«Это есть наш последний и решительный бой», — пели детские голоса.

Самолет, оглушив всех воем мотора, быстро пробежал по аэродрому, отделился от земли и вскоре превратился в небольшой силуэтик на сверкающем голубизной небе.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

БЕРЛИН

17 мая 1922 года Сергей Есенин и Айседора Дункан прибыли в Берлин. В то время город представлял собой весьма пеструю картину русской эмиграции. Там выпускались русские газеты, работали русские театры, русские школы и церкви. Литературные клубы, библиотеки, кабаре заполняли русские писатели, художники, музыканты, актеры. Помимо этой русской интеллектуальной аристократии, в Берлине обитало полным-полно разорившихся купцов, безработных и оттого озлобленных белогвардейцев и просто откровенных авантюристов.

В роскошном отеле «Алдон», где супружеская чета Дункан-Есениных заняла апартаменты из двух больших комнат, их с первых же дней осаждала толпа репортеров и журналистов.

— Газета «Накануне» — представился один из них. — Мой вопрос Айседоре Дункан: что вы скажете о большевистской Москве и о вашем муже Сергее Есенине, который пользуется в Москве не самой доброй славой?..

Ослепительно улыбаясь, Дункан ответила:

— Я увезла Есенина из России, где условия жизни пока еще трудные. Я хочу сохранить его для мира. Но, несмотря на лишения, русская интеллигенция с энтузиазмом продолжает свой тяжкий труд по перестройке всей жизни. — Она обняла Есенина. — Я люблю Езенин!

— Господин Есенин, — ослепил их магниевой вспышкой другой журналист, — расскажите, пожалуйста, о России вообще.

— Ну… Я… Я люблю Россию! — Он замялся. Если Айседора чувствовала себя среди журналистской толпы как рыба в воде, то Есенин, воспринимаемый ими лишь как молодой муж всемирно известной танцовщицы, ощущал себя крайне неловко. — Россия не принимает иной власти, кроме советской, и только здесь, среди вас, за границей, я понял совершенно ясно, как велика заслуга русской революции, спасшей мир от безнадежного мещанства!..

Айседора почувствовала его озлобленное настроение и, когда с разных сторон на Есенина посыпались провокационные вопросы, отчаянно замотала головой и обняла его, словно ребенка, защищая от опасности.

— Нет! Нет! Я и Сергей Александрович устали с дороги. Вечером будем в кафе «Леон», в Доме искусств. Приходите туда. Гуд бай!

Почувствовав поддержку, Есенин прикрикнул:

— Вам сказали, прочь!.. Пошли прочь с дороги!

Уже на следующий день после приезда Есенин выступил в Берлинском доме искусств, в зале, до отказа забитом эмигрантской толпой, состоящей из модно одетых девиц, мелких дельцов, озлобившихся от неудач бывших хозяев жизни. Вся эта публика, пахнущая потом и дешевыми духами, в клубах сигаретного дыма, ждала скандала. Как же, приехал совдеповский хулиган Есенин со своей всемирно известной босоножкой!

За одним из столиков писатель Алексей Толстой со своей женой и ярым черносотенцем, писателем Алексеем Ремизовым, дочитывал свои воспоминания о недавно расстрелянном в застенках ВЧК Николае Гумилеве:

— «Я не знаю подробностей его убийства, но, зная Гумилева, думаю, что, стоя у стены, он не подарил палачам-чекистам даже взгляда смятения и страха… — Голос его охрип от волнения. — Хмурая тень его, негодуя, отлетела от обезображенной, окровавленной, страстно любимой родины!» — Толстой трижды истово перекрестился, достал платок и вытер набежавшие слезы. Плакали многие. Ремизов, налив в рюмку водки, провозгласил торжественно:

— Друзья! Помянем всех мучеников, принявших смерть от врагов России!

Мужчины дружно встали и, не чокаясь, выпили. Не успели еще все сесть, как вбежал Николай Минский — поэт и драматург, один из организаторов этого вечера, и объявил то, чего все так долго ждали, ради чего, собственно, и собрались:

— Господа! Господа! Пришел Есенин!

Все зааплодировали, многие повскакивали из-за своих столиков. Лица женщин засияли восторгом: «Есенин! Е-се-нин!..»

Он вошел в зал уверенной легкой походкой, одетый с иголочки в светлый костюм и белые туфли. Вслед за ним, чуть поотстав, шла улыбаясь Дункан, в красном платье с глубоким вырезом, на ее плечах развевался большой красный шарф.

Одобрительный гул голосов, аплодисменты, вспышки фотоаппаратов сопровождали их все время, пока они шли по залу, улыбаясь и раскланиваясь по сторонам.

— Серега! Брат! Здорово! — обрадованно закричал Сандро Кусиков, пробираясь между столиками.

— Здорово, эмигрант! — Есенин тоже был искренне рад увидеть здесь друга. После объятий и троекратных лобызаний он спросил:

— Ты где сидишь?

— Да я там с Эренбургом…

— Давайте к нам! Садись, давно не виделись! — не отпускал он Кусикова. Официант услужливо подставил к столику Есенина еще стулья. Вслед за Кусиковым подошел Эренбург, и они тоже обнялись, как старые знакомые.

— Примите мои поздравления, мадам! — сказал, целуя руку Дункан, Эренбург. — Вы покорили Европу и Советскую Россию! Настоящий фурор!

— Oh, yes! Россия! Революция! Интернационал! — поблагодарила она Эренбурга за комплимент. Услышав слово «Интернационал», какой-то крепко подвыпивший эмигрант заорал во все горло, обращаясь к Айседоре и размахивая руками:

— Да здравствует Интернационал!

— Да здравствует! Yes! — помахала она в ответ ему рукой. — Song! Зпоем! «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов!» — начала она. Часть публики встала, так как «Интернационал» был тогда официальным гимном РСФСР, и подхватила пение, другая тут же начала топать, свистеть и кричать: «Долой! К черту вашу совдепию!..» Николай Минский неистово стучал вилкой по графинчику, пытаясь утихомирить людей. Назревал скандал. Тогда Есенин вскочил на стул и закричал:

— Я русский поэт, мать вашу, и не позволю издеваться над гимном моей страны! А свистеть я могу похлеще всех вас, вместе взятых!

Он засунул пальцы в рот и засвистел так, что девицы и старики, сидящие за ближними столиками, закрыли ладонями уши. Какой-то мрачный тип полез к Есенину драться, но Кусиков, загородив собой Есенина, схватил нож со столика: «Зарэ-э-э-жу-у-у! — крикнул он с грузинским акцентом. — За-рэ-жу-у! Как бешеную сабаку!» — и тип быстро ретировался.

— Сергей Александрович! Сергей Александрович! — умоляюще сложил руки Минский. — Почитайте свои стихи, и все успокоятся, я знаю! Пожалуйста! Иначе весь вечер полетит к черту!..

Есенин высоко поднял руку и, когда зал стал немного успокаиваться, рубанул ею воздух и начал неожиданно тихо, с горечью глядя на окружающих:

Снова пьют здесь, дерутся и плачут

Под гармоники желтую грусть.

Вспоминают свои неудачи,

Проклинают советскую Русь.

Эти слова, эти строчки правды про слушающих его людей словно ударили присутствующих под-дых. И как всегда, душа нараспашку, своею болью — по чужим сердцам:

И я сам, опустясь головою,

Заливаю глаза вином,

Чтоб не видеть в лицо роковое,

Чтоб подумать хоть миг об ином.

И, словно желая поговорить с каждым в отдельности, Есенин медленно пошел между сидящими за столиками эмигрантами.

Что-то всеми навек утрачено.

Май мой синий! Июнь голубой!

Не с того ль так чадит мертвячиной

Над пропащею этой гульбой.

…………………………………………………..

Жалко им, что октябрь суровый

Обманул их в своей пурге.

И уж удалью точится новой

Крепко спрятанный нож в сапоге.

……………………………………………………

Где ж вы, те, что ушли далече?

Ярко ль светят вам наши лучи?

Гармонист спиртом сифилис лечит,

Что в киргизских степях получил.

Хриплый, трагический голос, тоской горящие глаза Есенина, отчаянные жесты взволновали окружающих до спазмов в горле, у многих непроизвольно потекли по щекам слезы.

Нет! Таких не подмять, не рассеять.

Бесшабашность им гнилью дана.

Ты, Рассея моя… Рас…сея…

Азиатская сторона!

Один офицер, закрыв лицо ладонями, сдавленно рыдал: «Рассея, Россия! Поймите вы! Россия!.. И все!» Сидящий с ним пьяный купец с окладистой бородой стукнул кулаком по столу: «Пусть мы азиаты! Пусть чешем задницу, не стесняясь… Но мы не воняем так трупно, как воняете вы, немчура! — Погрозил он кому-то кулаком. — Спасет мир только нашествие таких варваров, как мы!..» Он было хотел еще что-то крикнуть, но только махнул отчаянно рукой: «Все зашло в тупик…» — и залпом выпил бокал вина. Какая-то дама, когда Есенин проходил мимо, поцеловала ему руку. Алексей Толстой подошел к Есенину с двумя полными бокалами вина: «Сергей, прошу! Выпьем за Россию! За нашу Россию! Спасибо тебе! Это не стихи, а сплошная боль! Крик исстрадавшейся души русской!» Он выпил до дна и поклонился Есенину в пояс. Многие в зале встали с криками: «Виват, Россия! Виват, Россия!»

Это была победа. Есенин захватил публику эмоциональностью и пронзительной проникновенностью своих стихов. Он счастливо рассмеялся. После выпитого с Толстым вина им овладел кураж.

— Сандро! Попроси оркестр, пусть подыграют «Дорогой длинною»! — возбужденно попросил он.

— Неужто плясать будешь, Сергун? — Кусиков подскочил к оркестрантам. — «Дорогой длинною», братцы. Я плачу! — похлопал он по карману.

Есенин вышел на середину зала; толпа, расступившись, окружила его. Оглядевшись по сторонам, он озорно встряхнул головой и вдруг запел высоко и чисто:

Ехали на тройке с бубенцами-и-и-и…

Музыканты тут же подхватили мелодию:

А вдали мелькали огоньки-и-и-и…

Он скинул с себя пиджак, бросил Кусикову, а сам в такт песни пошел по кругу:

Эх, да мне б, соколики, за вами,

Душу бы развеять от тоски…

— А ну-ка все разом! — приказал он публике:

До-ро-гой… длинною,

Да ноч-кой лун-ною!..

Первый звонко подхватил Сандро, а с ним, в такт пляски, и весь зал: «До-ро-гой длин-но-ю, да ночкой лун-ною, да с пес-ней той, что вдаль летит звеня, да с той старинною, да семиструнною, что по ночам так мучила меня!» Оркестр ускоряет темп, и Есенин пляшет отчаянью, с неожиданными коленцами и хлопками, с ловким вывертом. Пляшет, как пляшут в деревне на праздник. И вот — последние аккорды. Есенин несколько раз ударил ладонями по груди, рухнув на колени, упал, как подстреленная птица, навзничь, раскинув в стороны руки-крылья. Окружившие его люди бросились поднимать поэта под аплодисменты и крики: «Браво, Есенин! Браво!» В изнеможении счастливый Есенин присел за столик.

Эренбург тут же услужливо налил ему водки:

— Давай выпьем, Сергей, за нашу Россию!

Есенин, усмехнувшись, взял водку и выпил залпом, как воду. И во всем: как взял, как выпил, как поставил, — было что-то отчаянно-обреченное! Поглядев в глаза Эренбургу, он сжал зубы и, поиграв желваками, неожиданно сказал:

— Имейте в виду: я знаю, вы коммунист. Я тоже за Советскую власть… но я люблю Русь. Я по-своему! — Он сунул кулак под нос Эренбургу: — Намордник я не позволю на себя надеть! И под вашу дудочку петь не буду, это не выйдет! — стукнул он кулаком по столу. — Не споемся! Хрен вам, вот! — и показал Эренбургу кукиш.

Видя, что назревает скандал. Толстой со своей спутницей Натальей Крандиевской встали и ушли, бросив деньги на стол.

— Эй! Постойте! — крикнул Есенин вслед уходящим. — Так же нельзя, твою мать, а еще советский граф! — Он весело засмеялся: — Представляешь, Илья, — хлопнул он Эренбурга по плечу, будто и не было никакого скандала, — а Алексей Толстой тоже знает большой «матерный загиб» из двухсот шестидесяти слов… А ты не знаешь?

Эренбург посмотрел на Дункан и отрицательно покачал головой.

— Врешь, знаешь! Только боишься!.. Едрить твою налево, в Бога, в Христа, мать его, в зачатье непорочное… ну, Илья, давай дальше…

Эренбург смущенно добавил:

— Двенадцать всех Апостолов с Иудой всех едрить…

Дункан, уже изрядно опьяневшая, радостно захлопала в ладоши:

— Браво! Браво! Едрить мать! Fuck you! Я тоже знаю малый «матерный загиб» Петра Великого. Yes! Тридцать семь слов. Езенин мне училь! Я вашу мать ежом косматым, против шерсти волосатым!..

В устах этой гениальной иностранки «матерный загиб» звучал так наивно и смешно, что сидящие за соседними столиками эмигранты захохотали и дружно зааплодировали. Айседора, довольная произведенным ею на публику впечатлением, встала, подняв над головой бокал, как факел свободы:

— Я люблю Россию!! Ура! Господа, мать вашу! Езенин самый великий русский поэт! Все пьют здоровье Есенин! — Она выпила свой бокал до дна и разбила его об пол. — Все слушать! Я буду говорить!

Дункан действительно могла говорить много и складно, о чем бы ее ни спросили, а иногда ее и не просили, как в этот раз, но она все равно говорила: о жизни, об искусстве, о любви…

— Я Айседора Есенина! Я не анархистка и не большевичка. Мой муж и я — революционеры. Все гении таковы. Каждый артист сегодня должен быть таков, если хочет оставить след в мире!..

Есенин, знавший за своей женой эту слабость, сморщился, как от зубной боли:

— Понесла, твою мать! Лучше бы уж «Интернационал» плясала свой, что ли!.. — Он удержал Дункан, которая хотела залезть на стул, как на трибуну, но покачнулась и упала к нему в объятья!

— Я лублу Езенин! — потянулась она к его губам.

— Сандро! Спой свою «Отраду», — попросил Сергей, — а я ее уведу!.. Видишь, ее понесло… Давай, Сандро, выручай, брат!

Кусиков и сам понял, что дальше позволять Дункан эпатировать публику нельзя. Он быстро подошел к оркестру, попросил гитару и, ударив по струнам, громко запел:

Слышен звон бубенцов издалека,

Это тройки веселый разбег…

Оркестранты подхватили:

А вокруг расстелился широко

Белым саваном искристый снег.

— Пойдем, Изадора! Алле… Шнель отсюда! — Есенин обнял сопротивляющуюся Дункан и силой повел ее к выходу.

— Я выразитель красоты! — повиснув у него на шее, бормотала она. — Я пользуюсь своим телом, как ты, поэт, пользуешься словами… Серьеженька, скажи мне «сука»… скажи мне «стерва»… — лепетала Айседора, положив голову Есенину на плечо и протягивая ему губы для поцелуя.

— Yes! Yes! — соглашался Есенин. — Мы сейчас пойдем в номер! И там ты будешь мне говорить…

А вслед им несся звонкий голос Сандро Кусикова:

А в терем тот высокий нет входа никому.

Подобные литературные вечера стали почти ежедневными.

Торжественные завтраки, обеды, ужины в честь неординарной супружеской пары утомляли Есенина, мешали ему работать. Но, несмотря на сумасбродный образ жизни, который повела Айседора с первого дня приезда за границу, Есенин умудрялся писать новые стихи. Обрушившаяся на него светская жизнь не трогала его душу. В горьких мыслях своих он вновь и вновь возвращался в Россию. Чем ярче была вокруг праздничная суета, тем сильнее становилось его нервное возбуждение, заканчивающееся приступами меланхолии.

В тот год в Берлине жил Горький. Узнав, что Есенин с Дункан за границей, ему захотелось встретиться с ним: «Зовите меня на Есенина, интересует меня этот человек» — попросил он однажды Алексея Толстого. Крандиевская, жена Толстого, вскоре устроила в квартире, которую они снимали в Берлине, завтрак, и пригласила на него Есенина с Дункан и Горького. С Есениным без приглашения увязался Кусиков. В угловой комнате с балконом был накрыт длинный стол. Было уже шумно и сумбурно. Толстой подливал водку в стакан Айседоры, поскольку рюмок она не признавала. Несмотря на выпитое, знаменитая танцовщица была спокойна и казалась усталой. Грима на ее лице было не много, и увядающее лицо, полное женственной прелести, напоминало прежнюю Дункан.

— For the Russian revolution! Listen Gorki! Я буду тансоват только для Russian revolution! It’s nice best, Russian revolution! — произнесла она тост и потянулась к Горькому со своим стаканом. Горький чокнулся с ней и, отпив глоток, погладил усы, чтобы скрыть насмешливую улыбку:

— Вы хвалите революцию, мадам, как театрал удачную премьеру. Это вы зря! — И, обратившись к Есенину, добавил: — А глаза у нее хорошие… Талантливые глаза.

Есенин стыдливо опустил голову. Ему было неловко за несдержанность жены, за ее раскрасневшееся от вина лицо.

Горький почувствовал это, перевел разговор:

— Что вы днем делаете, Сергей Александрович?

— Посещаю редакции газет, журналов, — с благодарной готовностью ответил Есенин, — оговариваю с издательствами планы издания своих книг… Сегодня у Гржебина был… будет печатать собрание моих стихов и поэм…

Горький посмотрел на Дункан, которая в этот момент громко захохотала и стукнула по плечу Толстого: «Матерный загиб? Чичаз? No! Хулиган! Ха-ха-ха!..»

— А вечером, как правило, гости, встречи, выступления и неизбежное — это!.. — с грустью кивнул Есенин на стол.

— Понимаю и сочувствую, — пробасил Горький, сильно окая.

— А если удается, работаю — пишу.

— Да? А что, если не секрет?

— Поэму «Черный человек» и драму «Страна негодяев».

Есенин с опаской поглядел на Кусикова, который тоже вел себя развязно. Склоняясь к жене Толстого, он запел романс, аккомпанируя себе на гитаре.

— Сергей Александрович, вы сразу находите названия своим произведениям или после, когда они уже готовы? — поинтересовался Горький.

— Нет, — пожал плечами Есенин, — сначала, то есть сразу, название… это значит, про это и будет написано…

Крандиевская, улыбаясь Кусикову, с беспокойством поглядывала в их сторону. Она видела, что разговор Горького с Есениным явно не клеился. Есенин робел, Горький присматривался к нему.

Когда подали кофе, Алексей Максимович попросил Есенина почитать «что-нибудь из последнего».

— Вам интересно? — оживился Есенин, недоверчиво поглядев на Горького. — Хорошо!.. Вот недавно, то есть, сегодня ночью, написал… Хотите?

— Пожалуйста! — кивнул Алексей Максимович, строго поглядев на остальных.

— Изадора!!! — зло прикрикнул Есенин на жену. Айседора сразу притихла.

Есенин встал, отошел к окну, как бы вспоминая, и, резко обернувшись, начал:

Да! Теперь решено. Без возврата

Я покинул родные поля.

Уж не будут листвою крылатой

Надо мною звенеть тополя.

Низкий дом без меня ссутулится,

Старый пес мой давно издох.

На московских изогнутых улицах

Умереть, знать, судил мне бог.

Внимательно слушая Есенина, Горький припомнил их первую встречу в Петербурге, лет шесть-семь назад. Он показался ему тогда мальчиком 15–17 лет. Кудрявый и светлый, в голубой рубашке, в поддевке и сапогах с набором. Было лето, душная ночь, и они шли сначала по Бассейной, потом через Симеоновский мост… О чем-то говорили, вероятно, о войне; она уже началась… Постояли на мосту, глядя в черную воду. Есенин произвел тогда на Горького впечатление скромного и несколько растерявшегося мальчика, который сам чувствует, что не место ему в огромном Петербурге.

Я люблю этот город вязевый,

Пусть обрюзг он и пусть одрях,

Золотая дремотная Азия

Опочила на куполах.

А когда ночью светит месяц,

Когда светит… черт знает как!

Я иду, головою свесясь,

Переулком в знакомый кабак.

Теперь перед Горьким стоял другой Есенин; от кудрявого, светловолосого мальчика остались только очень ясные глаза, да и они как будто выгорели на каком-то слишком ярком солнце.

Шум и гам в этом логове жутком,

Но всю ночь напролет, до зари,

Я читаю стихи проституткам

И с бандитами жарю спирт.

Сердце бьется всё чаще и чаще,

И уже говорю невпопад:

«Я такой же, как вы, пропащий,

Мне теперь не уйти назад».

В хрипловатом голосе Есенина была такая тоска и такая безысходность, что у Горького невольно сжалось сердце.

Низкий дом без меня ссутулится,

Старый пес мой давно издох.

На московских изогнутых улицах

Умереть, знать, судил мне бог.

Есенин обреченно опустил голову, как ученик перед строгим учителем в ожидании неудовлетворительной оценки. Горький закурил и, попыхивая папиросой, одобрительно покачал головой: «Хорошо! Ей-богу, хорошо! Еще, пожалуйста!»

Есенин улыбнулся смущенно и недоверчиво, потом подошел к столу и выпил рюмку водки. Снова отойдя к окну, он постоял, глядя на шумную берлинскую улицу, и, не поворачиваясь, как бы стыдясь предстоящей исповеди, прочел первые строчки:

Не жалею, не зову, не плачу,

Всё пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.

Ты теперь не так уж станешь биться,

Сердце, тронутое холодком,

И страна березового ситца

Не заманит шляться босиком.

……………………………………………………………

Есенин читал все увереннее. Крандиевская, изредка поглядывая на Горького, видела, что стихи ему нравятся.

Я теперь скупее стал в желаньях.

Жизнь моя, иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне.

Все мы, все мы в этом мире тленны,

Тихо льется с кленов листьев медь…

Будь же ты вовек благословенно,

Что пришло процвесть и умереть.

Он закончил стихотворение, глядя Горькому в глаза, словно заглядывая ему в душу. На лице блуждала светлая, чуть грустная всепрощающая улыбка. Дункан бросилась на шею Есенину: «Езенин! My darling! Мое гениальное дитя! Горький, Езенин гений, правда?!! Его стихи — музыка! Yes?!»

Горький закашлялся, смущаясь такого открытого проявления чувств, хотя и его взволновало есенинское чтение, до спазмов в горле. Вместо похвалы Горький попросил его прочитать о собаке, у которой отняли и бросили в реку семерых щенят.

— Конечно, если вы не устали, — добавил он.

— Я не устаю от стихов. Стихи — моя отдушина… Отстань, Изадора! — высвободился Есенин из объятий Дункан.

Крандиевская с готовностью потянула ее за стол и усадила рядом с Толстым, который тут же налил ей бокал: «Пей, Айседора! Дриньк! Мадам!»

— Я очень люблю всякое зверье, — произнес Есенин тихо и задумчиво.

Закрыв ладонями лицо, он постоял, мысленно перенесясь в родное Константиново. В памяти предстала трудная жизнь родителей и сестер, погибающая от нищеты деревня. Запрокинув голову, он поглядел вверх, словно стремясь увидеть родное звездное небо.

— «Песнь о собаке», — глухо объявил он.

Утром в ржаном закуте,

Где златятся рогожи в ряд,

Семерых ощенила сука,

Рыжих семерых щенят.

Читал он стихотворение жестко, без всяких сантиментов, но, когда произнес последние строки:

Покатились глаза собачьи

Золотыми звездами в снег, —

по щекам его текли слезы, которых он не стыдился. Горький подошел к Есенину:

— Родной! До глубины души… ей-богу! — басил он, вытирая есенинские и свои слезы. — Ей-богу! И стихи, и то, как читаешь… Простите, что я на «ты». Потрясающе! Слушать тяжело до слез. — Он обнял Есенина, как родного, близкого человека, и повел на балкон.

Айседора, видевшая Горького впервые в жизни, была взволнована этой встречей. Счастливая за Есенина, который довел Горького до слез, возбужденная выпитым вином, она вышла из-за стола:

— Listen, Gorki! — крикнула она вслед Горькому. — Я буду тансоват! Интернационал!.. Сандро! Плиз! Гитара!

Кусиков ударил по струнам. Горький и Есенин, обернувшись, остановились в дверном проеме. Дункан закружилась в танце. На руке, как знамя, пламенел красный шарф. Движения захмелевшей Айседоры были неверны, и смотреть на ее импровизацию удовольствия не доставляло. Всем было неловко и даже стыдно. Есенин неподвижно стоял в дверях, низко опустив голову, словно был в чем-то виноват.

Отойдя к Алексею Толстому, пока танцевала Дункан, Горький вполголоса сказал ему: «Глядя на эту пляску, хочется сказать одно: "Будь проклята эта старость!"».

— Да! — грустно улыбнулся Толстой. — Я видел Дункан на сцене несколько лет назад. Это было чудесно! Ее гениальное тело сжигало нас пламенем славы!

Утомленная Дункан, закончив танец, опустилась перед Есениным на колени, обхватив его ноги и прижалась к ним щекой. «Я лублу Езенин!» — нетрезво улыбалась она, глядя снизу ему в лицо. Есенин, как провинившуюся собачонку, похлопал Айседору по спине и, крепко взяв за плечи, рывком поставил ее на ноги.

— Предлагаю поехать куда-нибудь в шум. Все вместе, а? — обратился он к окружающим.

— Браво! Шум! Шум! Едем! — захлопала в ладоши Айседора, подскакивая на месте, словно маленькая девочка.

— Шум! — поглядела на мужа Крандиевская. — Может, Луна-парк?

Толстой в ответ лишь пожал плечами. Ему было все равно, лишь бы эта неспокойная компания поскорее покинула его дом.

— Yes! Да! Луна-парк! Карашо! — Дункан стала нежно обнимать и целовать мужчин.

— При мне не смей! — сильно шлепнул Есенин Айседору ладонью по голой спине и, спохватившись, неестественно рассмеялся.

— Ne me dipas, сука! Dis-moi, стерва! — капризничала она в ответ, как провинившаяся девочка. — Езенин, I love you!

— Любит, чтобы ругал ее по-русски, — говорил Есенин, словно оправдываясь. — Нравится ей… И когда бью, нравится! Чудачка!

Всей компанией расселись по машинам. Голова Айседоры лежала на плече у Есенина, пока машина мчалась по Берлину. Глядя, как Айседора, ребячась, протягивала губы для поцелуя мужу, Крандиевская, сидя впереди с Толстым, спросила:

— Сергей Александрович, а вы ее правда бьете? Не могу поверить!

— Да она сама дерется! — засмеялся Есенин.

— Как же вы объясняетесь, не зная языка?

— А вот так, — он поцеловал Дункан и погрозил ей пальцем. — Моя-твоя, твоя-моя! Мы друг друга понимаем, правда, Изадурочка ты моя?

— Yes, Сереженька, лублу! — ответила Айседора, преданно глядя ему в глаза.

Все весело захохотали.

За столиком в ресторане Луна-парка Айседора сидела с бокалом шампанского в руке, глядя поверх голов с брезгливым прищуром и царственной скукой. Вокруг немецкие бюргеры пили пиво. Труба ресторанного джаза пронзительно звенела в вечернем небе. На деревянных скалах грохотали вагончики с визжащими людьми. Рядом шумело знаменитое «Железное море» с железными лодками на колесах, перекатывающимися по железным волнам. В другом углу сада бешено крутящийся щит, усеянный цветными лампочками, слепил глаза.

— Настроили много, а ведь ничего особенного не придумали, — обратился Есенин к Горькому, которого с трудом уговорил поехать с ними. — Впрочем, я не хаю… хаю!.. Глагол «хаять» лучше, чем «порицать»?! А? Алексей Максимыч?..

— Короткие слова, конечно, лучше многосложных…

— Вы думаете, мои стихи нужны? И вообще, искусство, то есть поэзия, нужна? — допытывался Есенин, стараясь расшевелить Горького.

— Ваш вопрос, Сергей Александрович, уместен как нельзя больше… — Горький взглянул вокруг и добавил: — Луна-парк забавно живет и без Шиллера…

Видимо, не такого ответа ждал Есенин. Он стал грустным: «Давайте лучше пить вино…»

Подали вино, но оно ему не понравилось. Он пил неохотно, сосредоточенно глядя вдаль, где высоко в воздухе, на фоне черных туч, по канату, натянутому через пруд, шла женщина. Ее освещали бенгальским огнем, над нею летели ракеты, угасая в тучах и отражаясь в пруду. Это было почти красиво…

— Все хотят как страшнее, — сказал Есенин Горькому, тоже смотревшему на канатоходцев. — Впрочем, я люблю цирк. А вы?

— Прошу прощения, Сергей Александрович, не люблю! Какой-то странный садизм лежит в основе этих развлечений… Пойду я! — сказал Горький, немного помолчав. — Простите великодушно! Пойду! А то вон любопытные глазеют на нас из толпы… как на аттракцион… Видать, узнали нас… Я хочу вам сказать, Сергей Александрович… — Горький склонился к Есенину и понизил голос: — Когда я слушал ваши стихи, то невольно подумал, что вы не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии… для любви… для любви ко всему живому в мире и… для милосердия… — Он по-отечески обнял Есенина за плечи. — Вы законченно русский талантливый поэт… А это… — он обвел взглядом Дункан, Кусикова, все, что окружало сейчас их, — не нужно вам! Поверьте мне, старику! И берегите себя!

В порыве благодарности, как отцу, Есенин поцеловал протянутую Горьким руку.

— Спасибо, Алексей Максимович! За правду спасибо! Прощайте!

— Прощайте, Сергей Александрович, — поцеловал Горький Есенина в склоненную голову и вытер набежавшие слезы. — Помните мои слова!

Сопровождаемый любопытными взглядами, тяжело опираясь на суковатую палку, он вышел из ресторана. Уход Горького подействовал на Есенина отрезвляюще, он словно очнулся от какого-то оцепенения.

— Изадора! Домой! Надоело все… ну их на хер! Обезьяны! Едем в отель! Отель. Хочу работать! Плиз… твою мать!..

— Карашо, my darling! — подхватилась Дункан, привыкшая к подобным поворотам настроения Есенина. — Отель! Yes! Лублу Езенин! — Она достала кошелек с деньгами и бросила на стол. — Сандро! Платить! Счет! Good buy!

Толстой упредил Кусикова, который хотел было уже «прибрать» кошелек, и силой вернул его Айседоре:

— Я плачу! Я приглашал! Вы гости!

— Yes, гости! All right! I love you! — Дункан взяла Есенина под руку. — I love Ezenin!

Когда они садились в машину, конец размотавшегося шарфа Айседоры скользнул под колесо автомобиля. Машина резко рванула с места, и шарф остался лежать на дороге кроваво-красной лентой.

Чекист, который по пятам следовал за Есениным в России и теперь сопровождающий его за границей, подошел к шарфу, поднял и, скомкав, положил в карман. С досадой покачав головой, он долго глядел вслед удаляющемуся автомобилю.

Глава 2

ВЕНЕЦИЯ

Два месяца Есенины-Дункан путешествовали. Побывав в Любеке, Франкфурте, Веймаре и Висбадене, они приехали в Италию, где посетили Рим, Неаполь, Флоренцию и вот теперь задержались в Венеции.

Лежа в шезлонге на пляже, Есенин устало глядел на спокойное Адриатическое море. Рядом, укрывшись под тентом, расположились Айседора и полька Лина Кинел, которая присоединилась к ним в качестве переводчицы. Эта привлекательная двадцатитрехлетняя девушка владела несколькими языками, в том числе и русским.

— О чем вы там говорите? — спросил Есенин у Лины, давно прислушиваясь, к их разговору.

— Об искусстве и о Боге, Сергей Александрович, — ответила Лина.

— Скажите ей, — попросил Есенин, — что большевики запретили употреблять слово «Бог».

Лина перевела. Дункан, помолчав, сказала по-русски:

— Большевики прав! Нет Бога. Старо. Глупо.

— Эх, Айседора! — Есенин поднялся и сел, глядя на нее, как на несмышленого ребенка. — Ведь все от Бога: поэзия и даже танцы твои!..

— Нет! Нет! Скажи ему, Лина, что мои боги — Красота и Любовь, других нет! Откуда ты знаешь, что есть Бог? Греки это поняли давно. Люди придумывают богов себе на радость. Других богов нет! — Лина еле успевала переводить ее пылкую речь. — Не существует ничего сверх того, что мы знаем, изобретаем или воображаем. Весь ад на земле и весь рай тоже. — Она простерла руки к Есенину. — Ты есть БОГ! Езенин! — И, повалив его на шезлонг, стала целовать. — My darling, my heart! Нача жизнь — простыня! Yes? Кроват, yes? Нача жизнь — поцелуй, — она снова поцеловала Есенина, — yes омут! Омут! Так? Море! Yes! Карашо! Гуд бай! — Айседора сбросила с себя халат и, прекрасная, сама похожая на греческую богиню, бросилась в море.

— Омут! Поцелуй и море! Бог нет! — кричала она, перескакивая через набегающие волны. Когда голова ее скрылась под водой, Есенин, испуганно поглядев на Кинел, бросился за Айседорой. На ходу сбросив туфли, он с разбегу нырнул в глубину. Отыскав ее под водой, он вытащил ее на поверхность и, гребя одной рукой, а другой обнимая Дункан, поплыл к берегу. Нащупав дно ногами, Есенин подхватил жену на руки и вынес ее на берег.

— Ты с ума сошла, Изадора? Ты же чуть не утонула!

Дункан, крепко обхватив шею мужа руками, плакала и смеялась от счастья:

— Езенин спасай Изадора! Езенин любит своя Изадурочка?! Dis-le-moi: сука! Dis-le-moi: стерва!

Есенин поставил Айседору на песок и начал шлепать ее по мокрой заднице, приговаривая: «На тебе, сука! На тебе, стерва! Вот тебе! Вот!» Дункан заверещала, бросилась на Есенина, и они клубком покатились по песку. После отчаянной борьбы Айседора оседлала Есенина и, вцепившись ему в волосы, впилась в его губы страстным поцелуем.

Раздались аплодисменты. Отдыхающая публика, наблюдавшая всю эту сцену, восприняла ее как аттракцион.

— Ну, все! Все, Изадора! Сдаюсь! — Есенин поднялся и оглядел себя.

— Черт! Гляди, что наделала! Такой костюм был! Сука ты, Изадора!

— Yes, сука! — радостно согласилась Дункан, помогая Есенину снимать мокрую, всю в песке, одежду. Когда он разделся, Айседора, с восторгом оглядев его обнаженную, ладно скроенную фигуру, стала целовать его плечи, шею, грудь: — Ти бог, Езенин! Ти Аполлон!

— Да ладно тебе, Изадора, — засмущался Есенин посторонних глаз и вожделенного взгляда Лины Кинел, — пойду окунусь, что ли, песок смою! — Он разбежался и нырнул. Пока Есенин купался, Дункан вырыла ямку в песке, побросала туда всю его мокрую одежду и закопала, сделав «могильный» холмик.

— Изадора! Изадора! Лина! Идите сюда! — позвал Есенин, выбираясь на мелководье. — Глядите, как у нас на Оке бабы плавают!

Вытаращив глаза, отчаянно болтая ногами, грабастая одновременно руками, нелепо выпрыгивая из воды, он поплыл к ним. Кинел перевела Айседоре, и та захохотала: «Yes! Бабы! О’кей!» Есенин отплыл подальше:

— А вот так мужики: саженками с прихлопом! Переводи, Лина: а вот с кандибобером!

Показывая свои способности пловца, он то выпрыгивал по грудь из воды, то нырял надолго, отчего Дункан начинала беспокойно поглядывать на Кинел, а Есенин выныривал совсем в другом месте и улюлюкал, кувыркаясь на месте. И наконец, подплыв к ним, изобразил «утопленника», прибитого к берегу волной. Лина и Айседора зааплодировали, а купающиеся неподалеку люди даже крикнули: «Браво!» Есенин вышел из воды, отряхнулся по-собачьи и поискал взглядом свою одежду:

— Изадора, а где мое барахло?

Дункан подвела Есенина к песчаному холмику и, театрально заломив руки, прорыдала:

— Баракло погибайт! Нет баракло! Хрен з ним! — плюнула она на холмик. — Adieu! Allons! Ти мой бог! Ти Аполлон!

— Не могу же я голый в гостиницу… — растерянно поглядел он на Лину. Дункан накинула на Есенина свой яркий халат и, соорудив из полотенца на его голове чалму, склонилась перед ним:

— Та шах! Ми твой гарем! Yes, Лина? — ревниво поглядела она на Кинел и начала танец живота.

Вокруг них снова стала собираться скучающая, жаждущая любого развлечения, публика.

— Ну, хватит! Хватит, Изадора, пошли, а то еще начнешь голая «Интернационал» свой плясать! А мне стихи придется читать!

Провожаемые аплодисментами, обнявшись, они пошли с пляжа. Когда они ушли, к «могильному» холмику подошел чекист и, разрыв его, достал одежду Есенина. Пошарив по карманам и не найдя ничего, он с досадой швырнул одежду на песок и поплелся за ними вслед.

Нелепый случай с Дункан, произошедший на море, не на шутку испугал Есенина, и он наотрез отказался от посещения пляжей. Последнее время ему все чаще хотелось побыть одному. Он с удивлением отметил, что Айседора настолько пристрастилась к спиртному, что иногда выпивала больше него, и тогда ее нежная любовь к нему превращалась в трагическую алчность последнего чувства. Своим разнузданным вожделением она часто доводила себя и Есенина до изнеможения. В такие минуты у него появлялось острое желание унизить ее гордость и достоинство. Но Дункан не замечала, или не желала замечать, оскорбительного поведения своего «Серьеженьки». Такое же чувство возникло у него, когда после бурной ночи, проведенной в номере отеля, они плыли в гондоле по живописным каналам Венеции.

«Как кошка сытая», — подумал Есенин, глядя на развалившуюся на ковре, дремлющую жену, и неожиданно сказал, презрительно усмехнувшись, словно продолжая прерванный разговор:

— Ты, Изадора, должна понять… танцовщица не может быть великим человеком… ее слава живет недолго и исчезает, как только умирает танцовщица.

Лина Кинел удивленно взглянула на Есенина, прежде чем перевела.

— No! — не согласилась Дункан, чуть приоткрыв глаза. — Танцовщица, если она выдающаяся, может дать людям то, что навсегда останется с ними. Она оставит след в их душах! Настоящее искусство незаметно для людей изменяет их.

Голубые глаза Есенина превратились в холодные льдинки, когда он выслушал перевод Лины.

— Но вот они умерли, Изадора, те люди, кто видели, и что? Танцовщики как актеры: одно поколение помнит их, следующее — читает о них, а третье — ничего не скажет. Ты переводи, Лина, переводи! — потребовал он, видя нерешительность девушки. — Ты просто танцовщица. Люди приходят, восхищаются тобой, даже плачут… Но когда ты умрешь, никто о тебе не вспомнит! Через несколько лет слава твоя испарится! Пф-ф-ф! — и нет никакой Айседоры! — последние слова он сопроводил очень выразительным насмешливым жестом, как бы развеивая прах на все четыре стороны. — А поэты, — ударил он себя кулаком в грудь, — продолжают жить! А такие стихи, как мои, будут жить вечно!..

Дункан слушала, как всегда, полная внимания к Есенину, стараясь понять смысл сказанного без перевода. Лина, как могла, пыталась смягчить жестокость Есенина, но Айседора, выслушав ее, огорченно помотала головой, у нее выступили слезы.

— Скажите ему, что он не прав! Скажите! Я дала людям красоту! Я отдавала им душу, когда танцевала… И эта красота не умирает… она где-то существует!.. Кра-со-та не у-ми-рай! Не у-ми-рай! — униженно повторяла она на ломаном русском. — Скажи! Ди ле муа! Скажи, ти шутиль, Езенин? — Айседора кинулась к нему, отчего гондола резко накренилась, и гондольер, до этого что-то напевавший вполголоса, покачнулся и чуть было не свалился в воду.

Есенин прижал Айседору к себе. Он уже раскаивался в том, что причинил ей боль, не кулаками, а словом, которое оказалось для Айседоры гораздо чувствительнее. — Ну, полно, Изадурочка моя! — целовал Есенин мокрые от слез щеки жены и нежно гладил ее спину. — Все ерунда! Вот она, вечность! — кивнул он на проплывающие мимо дворцы — палаццо и, чтобы загладить свою вину, развеселить всех, запел:

Живет моя отрада в высоком терему,

А в терем тот высокий нет хода никому.

…………………………………………………………………….

Войду я к милой в терем и брошусь в ноги к ней,

Была бы только ночка, да ночка потемней!

Изумленный гондольер, на мгновение оставив свое весло, зааплодировал: «Брависсимо! О, бельканто! Руссо бельканто! Шаляпин! Браво!»

Глава 3

КОНСТАНТИНОВО

Вечерело. Пригнали стадо. Управившись со скотиной, Александр Никитич Есенин вошел в избу, молча поглядел на сидевших за столом дочерей. Оживленно о чем-то беседовавшие Шура и недавно вернувшаяся из Москвы Катя замолчали. Увидев, что пол недавно вымыт и застлан чистыми половиками, он разулся и выставил сапоги за порог. Пройдя мимо дочерей, устало опустился на лавку у распахнутого окна. Поглядывая на улицу, он достал кисет, аккуратно оторвал узенькую полоску газеты, свернул «козью ножку» и, набив махоркой, подошел к печке. Когда выкатил на шесток горящий уголек и стал прикуривать, пальцы его дрожали.

— Ну надо-то! Как об лошади тоскует, вот голова-то! — укоризненно сказала Татьяна, хлопоча у печки. Шурка поглядела на сестру и прыснула от смеха, но Катя строго погрозила ей пальцем.

В канун приезда Кати из Москвы, в прошлое воскресенье, они продали Маню, молодую, красивую кобылку, купленную на деньги, что прислал Сергей. Лошадь попалась с норовом — не любила женщин, а к отцу привязалась, как собачонка. Все лето помогала она в хозяйстве. Но вот лето кончилось. Все убрали и в поле и в лугах. Ночи стали холодные. Александр Никитич долго колдовал что-то над тетрадью, сидя у окошка с карандашом в руках, почесывая бороду.

— Ничего не выходит, — сказал он наконец, тяжело вздохнув.

— Чего не выходит-то? — встревожилась Татьяна Федоровна.

Александр Никитич сидел неподвижно, замкнутый, как будто побежденный. Он ссутулился, опершись локтями на колени и обхватив голову своими заскорузлыми руками.

Нелегко ему было в деревне! Проработав более тридцати лет в Москве, приказчиком и продавцом в мясной лавке купца Крылова, ему, с молодых лет страдавшему астмой, пришлось, после этой революции, черт бы ее побрал, вернуться в Константиново и привыкать к тяжелой крестьянской работе.

Худощавый, среднего роста, светловолосый, с небольшой, аккуратно стриженной бородой. Глаза его были такие же, как у сына Сергея, пронзительно-голубые. В них всегда отражалось его настроение. Улыбался он настолько заразительно, что окружающим невольно становилось весело. Хороший слух Сергей тоже унаследовал от отца, так же как и его мечтательность. В детстве Александр Никитич пел в церковном хоре на клиросе дискантом. Потом, когда приезжал из Москвы на побывку и привозил денег жене, он непременно приглашал родню и устраивал застолье. Подвыпившие гости просили Александра Никитича спеть, и тот не ломался, пел с удовольствием. Голос его звучал не сильно, но чисто и задушевно.

Теперь же голос его звучал глухо и хрипло. Беды и каждодневные заботы согнули его, прежде голубые глаза выцвели и часто слезились.

— Не хватит нам, Татьяна, до весны ни хлеба, ни кормов скотине, — сказал он, не подымая головы. — Придется продать Маньку… — Голос его задрожал. — Завтра съезжу напоследок за дровами и… и с Богом, в Рязань, на базар.

И в прошлое воскресенье, как раз перед Катиным приездом, лошадь продали. Долго слышалось ее призывное ржанье, когда новый хозяин запряг ее и покатил, нахлестывая кнутом.

И теперь, глядя на улицу, Александр Никитич словно ждал: вот-вот появится под окошком Манька, ткнется мягкими, теплыми губами ему в ладонь и заржет, требуя от хозяина подачки.

— Полно, тятя, так убиваться, — подсела Шурка к отцу, — а то я заплачу! — Она ткнулась ему головой в плечо и захныкала.

— Да я што? Я ничего… — Александр Никитич погасил цигарку и выбросил окурок в окно. Он обнял дочку и погладил ее по голове.

— Хорошая ты моя! — в голосе отца затеплилась нежность.

— Действительно, папаня, ну продали и продали, — Катя тоже присела рядом с отцом. — Сережа вернется из-за границы, денег даст, к весне другую купите…

— Такой больше не найдем, — грустно вздохнул Александр Никитич, вытирая рукавом слезы.

— Да уж! Такую дуру поискать! Слава богу, избавились! — сердито сказала мать, ставя ухватом в печь чугунок с картошкой. — Шурка, хватит смыгать, слетай за водой, самовар поставим! — приказала она, вытирая передником руки.

— Кать, где письмо от Сергея, что ты нынче привезла? — спросил Александр Никитич, не обращая внимания на жену.

Катя вопросительно поглядела на мать.

— В божнице, за иконой, — кивнула Татьяна Федоровна. — Зачем тебе?

— Так… фотографии еще поглядеть хочу. — Он достал из-за иконы Николая-угодника конверт с письмом, вынул фотографии и, усевшись за стол, начал пристально разглядывать.

— Грустный что-то он везде… усталый какой-то… словно муторно ему там… одет хорошо, справно, а лицо угрюмое! Дунькан его ничего… — взял он другую фотографию, — сытая барынька, круглолицая, но тоже какая-то скушная…

— Пьют небось! Вот и муторно им, — съязвила мать.

— Кать, ты письмо почитай, я послушаю, — попросил отец.

— Да уж скока раз читано, — не унималась Татьяна Федоровна, но отец махнул рукой Кате: «Мол, не обращай внимания…»

Катя развернула листок.

— «Катя, завтра из Венеции еду в Рим», — бойко начала она.

— Ты только не торопи, — попросил отец, — ведь это Сережа пишет!..

— «Еду в Рим, а потом экспрессом в Париж, — стала читать Катя, медленно выговаривая каждое слово. — Послал тебе три письма, и никакого ответа…»

Глаза у отца застило слезами. Лицо расплылось в радостной улыбке. В сенях звякнуло ведро, и вбежала Шурка.

— Воды притащила! — сказала она матери и уселась рядом с отцом слушать, как читает Катя.

— «Вот что, госпожа хорошая: во-первых, Шура пусть это год будет дома, а ты поезжай учиться. Я буду высылать тебе пайки, ибо денег послать очень трудно… сам же я в сентябре заваливаюсь в Америку и вернусь через год…»

— Ух ты! Через год! — воскликнула Шурка.

Катя недовольно нахмурила брови, чтобы сестра не перебивала.

— «Живи и гляди в оба! Ты должна только учиться и учиться и много читать! Язык держи за зубами! «Молчок», и все!» — Катя согласно кивнула на эти слова и продолжала: — «Если будут выпытывать, отвечай: «не знаю!» обо мне, о семье, о жизни семьи, обо всем, что интересно знать мои врагам. Отмалчивайся! Помни, что моя сила и мой вес — благополучие твое и Шуры». — На последних строчках у Кати навернулись слезы благодарности.

— Братик мой! — чмокнула она несколько раз исписанные листки.

— Дайка сюды письмо-то, а то загвоздаете! — Татьяна Федоровна забрала конверт, сложила туда фотографии и письмо и осторожно убрала его, но уже за икону Божьей Матери.

— Мать пресвятая Богородица! Спаси и сохрани, Царица Небесная, сына мово Сергея от беды и напасти всякой на чужбине! — И она истово, троекратно, с поклоном перекрестилась.

— Бога нет! Зря крестишься, — хмыкнула Шурка.

— Цыц, ты!.. Комсомолия! — звонко стукнул ее по лбу отец деревянной ложкой. — Я не посмотрю, что ты девка, задеру подол да отшпандорю!

— Полно, отец, дитя она еще глупое! «Бога нет!» — передразнила дочку Татьяна Федоровна. — Жареный петух еще не клевал! Ну, давайте ужинать, картошка, я чай, уже умлела!!.

Катя стала накрывать на стол. Подала плошки, солонку, нож. Достала завернутый в чистое полотенце каравай ржаного хлеба и подала отцу.

— Все сделаем, как он велит! Учиться так учиться, — твердо сказал Александр Никитич, осторожно прижимая каравай к груди и отрезая каждому по куску хлеба.

— Может, повременим… — Татьяна Федоровна достала из печки чугун с картошкой и, прихватив тряпкой, поставила его в центр стола. — Может, погодим, пока Сережа вернется, а?

— Чего здесь ждать? Жди не жди, все одно: деревня! Ехать надо в Москву, правильно Сергуха пишет!

Он, не вставая, повернулся к иконам и, трижды перекрестившись, скороговоркой прочел «Отче наш». Чтобы не обижать родителей, обе дочки тоже смиренно перекрестились.

— А че, молока нет, что ли? — спросил отец.

— Ой, забыла! — спохватилась мать. — Шурка, слазь в погреб, там на полке в кринке, утрешнее еще осталось. — Пока Шурка бегала за молоком, мать подала глиняные кружки. Разливая всем молоко, она поглядела на Шуркины губы, на которых остался след от сметаны. — Ох, лизоблюдница, — покачала она головой.

По очереди вынимая картошку из чугунка, они стали есть, запивая ее молоком, чтобы не обжечься.

— А когда Сергей вернется с этой Дунькан, тогда и Шурку пристроит, — сказал отец, ласково глянув на младшую дочку. — Здесь что? Одна погибель! Чем тут жить!.. А Катька у нас боевая, как Сергуха! Не пропадет!

— И я с Катькой хочу! Я тоже боевая! — встряла Шурка.

— Остынь! — цыкнула мать. — Боевая… ложкой за столом… да… трудно будет нам теперь без Сереженьки-то! Кать, можа, друг денег даст… этот, ты же его знаешь, отец?

— С лошадиной мордой который? Толя Марьин-граф, кажется, зовут его, — припомнил Александр Никитич.

Катя поперхнулась:

— Анатолий Ма-ри-ен-гоф! — смеясь поправила она отца.

— Ну, Мариенгоф! Хрен редьки не слаще!.. Пришлет он, как же, дождетесь!.. Ты, Катя, с этой подружись, с черненькой, что увивается вокруг Сергея нашего, сходи к нему, — предложил он и, облизав ложку, положил ее на стол.

— Бениславская Галя, что ли? Любит она Сережу, а не увивается! — заступилась за подругу Катя.

— Я и говорю, любит… увивается! — усмехнулся отец, вылезая из-за стола. — Вот она и постарается! Да ты и сама в книжную лавку на Никитской сходи! Скажи: так, мол, и так, дайте деньги за Сергея Есенина! — Он обулся и, прихватив с собой кисет, направился к дверям.

— Пойду на скамейке посижу, подымлю, пока самовар поспеет.

Уже темнело. Далеко за Окой узкой полоской багровело небо. Александр Никитич присел на скамейку. Горький осадок лежал у него на душе. Он с тоской вглядывался в необъятную даль, простирающуюся за рекой, и в этот момент взгляд его как бы пронзил эту громаду расстояния и он отчетливо увидел там, вдали, своего Сергея, такого родного и единственного! У него заломило вдруг сердце, и он прижал его рукой. «Сережа! Сергуха ты мой!» — шептал он, боясь, чтобы кто-нибудь не услышал и не увидел его слез.

Глава 4

АМЕРИКА

— Лина! Вы не могли бы перевести на английский язык мои стихи? — спросил как-то Есенин, когда они с Кинел остались вдвоем. Айседора в это время вела переговоры со своим импресарио Солом Юроком относительно турне по Америке. Кинел немного испугалась, но, видя, что Есенин абсолютно трезв и его просьба не праздное любопытство, неуверенно пожала плечами:

— Сергей, поймите (при Дункан, зная ее болезненную ревнивость, она всегда звала его только по имени-отчеству), ваша поэзия необыкновенно лирична, и ее музыка заключена в звучании русских слов, в русской фонетике. Мне кажется, она будет коряво, искаженно звучать на другом языке.

— Я прошу вас, Лина! — Он подошел к Кинел и нежно погладил завитки ее русых волос. — Я настаиваю! — Его пальцы уже ласкали ее шею, обнаженные плечи. Есенин давно заметил, что Лина неравнодушна к нему, — когда Айседора приставала к мужу с поцелуями, Лина опускала голову или отворачивалась.

Теперь, чувствуя прикосновения Сергея, Лина испытывала сладкую истому во всем теле. В голове появилось легкое опьянение, ее передернуло от нервного озноба, от непреодолимого желания отдаться ему. Она поглядела в его васильковые глаза, в которых горели озорство и удаль деревенского хулигана, но в то же время было столько райской нежности и наивной доверчивости, что ей захотелось просто пожалеть Есенина, защитить его по-детски уязвимую душу, которую он пытался спрятать за личиной пьяницы и скандалиста. С трудом взяв себя в руки, она мягко высвободилась и отошла к окну.

— Не надо, Сережа! Я не ханжа, но я не могу просто вот так… Не сердись! — добавила она ласково.

Чтобы успокоиться, Есенин закурил и стал прохаживаться по номеру отеля с видом обиженного ребенка, которому не дали сладкого.

— Почему вы хотите, чтобы стихи ваши были переведены на английский? — вернула Лина Есенина к его просьбе.

— Неужели вы не понимаете, сколько миллионов узнают обо мне, если мои стихи на английском появятся? — ответил Есенин с неостывшей страстью. — В России прочитали меня двадцать, ну, тридцать миллионов человек максимум… Деревня сплошь неграмотная. А на английском? Ого-го! — Он широко развел руки, словно хотел объять весь земной шар, и глаза его счастливо засияли.

Кинел, видя его такую неподдельную детскую радость, засмеялась:

— О’кей, мистер Есенин, я буду переводить вас на инглиш, но за качество не отвечаю.

Есенин хотел поцеловать Лину, но вовремя остановился — в комнату как фурия влетела Дункан. Она подозрительно поглядела на мужа и, заметив смущение Кинел, крепко взяла Есенина за руку, усадила его на диван, властно уселась к нему на колени и, обхватив за шею руками, стала ласкаться, приговаривая: «Май дарлинг! Мой Сереженька! Больше не будьешь один! Не можно один! Тут кругом женщины! Баби, как в Москоу!» — ревниво покосилась она на Лину.

— При чем тут бабы?! — взорвался Есенин. Он грубо отстранил жену и встал. — Я попросил Лину переводить мои стихи!!! Объясни ей, Лина, а то она совсем охренела от ревности!

Выслушав сбивчивый перевод Кинел, Айседора холодно кивнула:

— О’кей, Лина! Переводите! Но читать будете только при мне! О’кей?

Айседора была в панике. Что делать? Как удержать мужа?.. На пятиместном «бьюике» они путешествовали по Италии. Она так стремилась ознакомить своего мужа с огромным, неведомым ему миром, но все ее старания были тщетны. Покорно следуя за нею, Есенин ко всему оставался равнодушным.

— Конечно, в Европе есть на что посмотреть, кто ж с этим спорит? — говорил он Лине, глядя из машины на окружающую красоту. — Но как-то все это не так, не по-русски!

Он жил в своем собственном мире, понимая только Россию и ее людей и свои деревенские корни. И в стихах его были вечная раздвоенность души русской, ее смятение, буйство и самобичевание, веселость, бьющая через край, и таинственная, никому не понятная грусть. «А тут еще эта Кинел!» — тревожилась Дункан. Она понимала, что проигрывает перед молодостью и обаянием Лины, несмотря на то что у нее всемирная слава и ноги ее все еще прекрасны. Выход был только один — как можно скорее уехать в Америку. Айседора налила в бокал шампанское:

— Я получила подтверждение от Юрока. Езенин, нас ждет Америка!

— Америка, здорово. О’кей! Гуд! — обрадовался Есенин. — А Лина тоже с нами? — поглядел он на Кинел. Та с надеждой посмотрела на Дункан. После двух месяцев работы у них переводчицей и секретарем ей так не хотелось возвращаться к обычной, серой жизни. Но Айседора сделала вид, что не поняла мужа.

— Мы едем в Париж! Визы еще не готовы, надо будет много хлопотать, ведь я потеряла американское подданство, когда вышла за тебя замуж, май дарлинг! Лина, помогите упаковать чемоданы, завтра мы едем в Берлин! — приказала она тоном, не терпящим возражений.

— Ни хрена себе! Вот это да-а-а! — воскликнул Есенин, когда 27 сентября супруги Есенины-Дункан прибыли в порт Гавр и Сергей увидел грандиозное творение рук человеческих — гигантский пароход «Париж».

— Потрясающе! О’кей! Yes! — показал он Айседоре большой палец. — Гуд! Ничего подобного раньше не видел! — Сергей счастливо улыбнулся. Глаза светились неподдельным изумлением и восторгом. Видя по-детски наивную радость мужа, Айседора ликовала: наконец-то Есенин ожил и стал тем Сереженькой, каким она его впервые увидела и полюбила!

— Это целый дом! Там есть рестораны, кафе, бары… — рассказывала Дункан, мешая все языки, какие она знала, включая и немногие русские слова, чтобы произвести еще большее впечатление на Есенина. — Есть плавательные бассейны, — показала она, разводя руками в стиле брасс.

— Бассейн?! — не поверил Есенин.

— Несколько! — подтвердила Айседора, показав два-три пальца. — Кроме того, еще есть спортзал и синема!

— Кинозал?!

— Yes! И даже типография, а на верхней палубе, — изящно подняла руку Дункан, — самолет!

— Самолет?! Для чего самолет? — изумился Сергей.

— Для желающих попасть в Нью-Йорк на сутки раньше остальных. Ты хочешь? Ми лететь аэроплан, yes?!

Есенин испуганно покачал головой.

— Non? Pourquoi?

Есенин показал, что его тошнит. Дункан засмеялась:

— О! Yes! Же компрон! Я понимайт, любимый Сереженька!

Рядом, в толпе провожающих, чекист, следовавший за Есениным по всей Европе, изредка поглядывая на супругов, давал последние наставления какому-то человеку с бегающим циничным взглядом, который в знак согласия часто кивал головой. Как только Есенин с Дункан в сопровождении носильщиков двинулись на корабль, этот человек, попрощавшись с чекистом, стремительно направился за супружеской четой, продираясь вслед за ними по трапу.

— Ба, кого я вижу! Сам Сергей Александрович Есенин! Какая нечаянная радость! — бросился он к Есенину, поднявшись на палубу. — Вот так встреча! Вы тоже в Америку? А мадам? Неужели сама Дункан? Бог мой! Не верю глазам своим! Позвольте ручку.

Дункан, вопросительно поглядев на мужа, протянула руку для поцелуя.

— Простите, вы кто? — прервал его восторг Есенин.

— Не прошу! — захихикал человек, скаля нездоровые зубы. — Мы с вами, Сергей Александрович, были знакомы еще в Ростове. Я Ветлугин, — бесцеремонно протянул он руку. — «Ветлугин» — это мой писательский псевдоним. А так я ростовский еврей Владимир Рындзюн.

— Рыдзюн? В Ростове? — попытался вспомнить Есенин. — Нет! Не помню!

— Рындзюн! Вы «н» пропустили! Да это и неважно, Сергей Александрович! Мое имя — строка из паспорта, ваше — надпись на монументах! Представляете, как повезло! Еду в Америку вместе с такими людьми! Бог мой! Не поверят, как рассказывать начну!

— Кому рассказывать? — прервал Есенин. Ему явно не нравилась наглая напористость «старого» знакомца.

— Родственникам в Одессе, — осклабился Ветлугин.

— Ты же сказал, из Ростова.

— Мой бог! Ростов — мой папа, Одесса — мама! — хихикал Ветлугин, угодливо поглядывая на Дункан, которая пристально смотрела на оставшихся на берегу людей.

— Кого ты там увидела? — спросил Есенин, заметив взгляд жены.

Айседора кивнула. Он проследил направление ее взгляда и увидел в стороне от толпы одиноко стоящую Лину Кинел.

— Зря ты не взяла ее, как мы теперь? Кто переводить-то будет? — посетовал Есенин.

Айседора пожала плечами. Ей было действительно все равно, лишь бы Есенин принадлежал ей одной. Избавившись от возможной соперницы, она торжествующе улыбалась, озорно посылая ей воздушные поцелуи. А та, вытирая слезы, в ответ прощально махала зонтиком. Есенин, заложив пальцы в рот, оглушительно свистнул: «Гуд бай, Лина!» — и помахал ей рукой. Айседора шутливо погрозила мужу пальцем и прижалась к нему.

— Прошу прощения, Сергей Александрович, что я слышу? У вас нет переводчика? Только прикажите, я к вашим услугам! Почту за честь! — обратился к ним Ветлугин, хитро поглядывая на супругов.

— А ты разве можешь по-английски? — недоверчиво прищурился Есенин.

Хотя переводчиком Ветлугин был аховым, английский знал еле-еле, но возможность быть постоянно рядом с Есениным, следить за ним, а кроме того, пожить за чужой счет, попутешествовать не как-нибудь, а со всем комфортом, о чем ему и не мечталось, заставило его соврать не моргнув глазом:

— В совершенстве, Сергей Александрович! Могу быть вашим секретарем! Так что не пожалеете!

— Айседора, давай возьмем его переводчиком, а? — предложил жене Есенин. — А то неудобно как-то без секретаря!

Дункан, задав Ветлугину несколько вопросов по-английски, скептически улыбнулась его ответам и его произношению.

— Yes! Карашо! Согласна! — кивнула она Есенину. Она действительно была довольна тем, что секретарем у мужа будет кто угодно, только не женщина. А на качество перевода ей было наплевать, они и без переводчика хорошо понимали друг друга…

Но вот наконец, подняв трап, огромный корабль, дав прощальный гудок, отчалил от пирса, медленно вышел в открытое море и направился к берегам Америки, унося на своем борту эту пару, такую родную и близкую друг другу в своей гениальности и такую чужую и далекую своей гениальностью от окружающего мира.

Спустя неделю однообразного плавания через океан, с его непрерывной качкой, которую Есенин с трудом переносил и от которой спасался лишь регулярной выпивкой, они, как и все пассажиры, вышли на палубу. Побледневший Есенин, держа в одной руке бокал с вином, а другой обнимая жену, с тревогой смотрел на надвигающиеся огромные небоскребы на фоне свинцового неба и железобетонные арки над стелющимся туманом. Увидев возвышавшуюся над всем этим громадную женскую статую, он спросил Ветлугина:

— Это что за баба с факелом?

— Сие ест амэриканский свобода! — ответил он, шутливо коверкая русский язык на английский манер. Есенин поглядел на жену.

— Yes! Свобода! Это есть свобода! — чокнулась она с мужем.

— А чего с факелом? — засмеялся Есенин. — Раз свобода, то надо с рюмкой! А вы похожи с ней! Это ты, Айседора! — показал он на статую.

— Oh, my darling! Yes! Я твоя свобода! Лублу! — И Дункан стала в позу статуи Свободы, подняв над головой бокал с вином.

— Здорово! Айседора Дункан с бокалом вина — символ свободы! Браво! — кричал Ветлугин, явно работая на публику. Они торжественно сдвинули бокалы и, выпив вина, швырнули их в океан.

Как только пароход причалил, Айседору с Есениным окружили вездесущие репортеры: «Что вы скажете о Советской России? Скажите что-нибудь о Москве! Мадам Дункан, этот белокурый юноша — ваш русский муж Есенин?» — забросали они ее вопросами, не обращая внимания на поэта.

— Момент! — остановила их Айседора, увидев поднимающегося по тралу своего импресарио.

— Юрок! Юрок! Сюда! Мы здесь! — помахала она ему рукой.

— Hello, Isedora! — поцеловал он руку Дункан и приподнял шляпу, приветствуя Есенина.

— Айседора, тут возникли какие-то сложности, вот инспектор, — представил он подошедшего вместе с ним чиновника. Инспектор отдал честь.

— Мисс Дункан, мистер Езенин, энд?.. — глянул он на Ветлугина.

— Ветлугин. Я их секретарь, — с готовностью представился Ветлугин.

— О’кей! Всем надлежит остаться на борту «Парижа» до следующего утра, а утром проследовать на Элис-Айленд для встречи с представителями специального бюро расследования! — выпалил он скороговоркой, отдал честь, повернулся и ушел.

Увидев недоумение и растерянность на лицах прибывших знаменитостей, репортеры вновь засыпали Дункан вопросами:

— Вам объяснили причину задержки, мадам Дункан?

— Нет, инспектор лишь прозрачно намекнул, что действует в соответствии с какой-то инструкцией, полученной из Вашингтона! — Айседора уже оправилась от растерянности и безмятежно улыбалась.

— Возможно, туда поступили сведения, что Айседора Дункан и ее русский муж прибыли в Штаты с целью большевистской агитации? — ехидно задал вопрос один из газетчиков, приготовившись записать ее ответ.

— Ерунда! — громко засмеялась Дункан. — Никакой политики, никакой пропаганды! Мы работаем только в области искусства! Сергей — не политик, — с любовью поглядела она на мужа. — Он великий поэт! Он гений! Мы верим, что душа России и душа Америки близки к тому, чтобы понять друг друга!

Есенин обнял свою жену и одобрительно улыбался каждому ее слову. Оба казались настолько влюбленными, что трудно было этого не заметить.

— Скажите правду, — не унимался газетчик, — ваш муж, молодой русский поэт, — революционер?

— А вы что, не любите революционеров? — сама задала ему вопрос Дункан. — Вы меня удивляете! Я всегда думала, что наша великая страна началась с революции, в которой мой великий дед, генерал Вильям Дункан, сыграл выдающуюся роль! — с гордостью заявила Айседора, вызвав аплодисменты и одобрительные возгласы окружающих. Посрамленный газетчик хотел было задать еще один провокационный вопрос, но его оттеснил галантный капитан корабля Мора:

— Господа! Ничего страшного не произошло! Я поручился за супругов Есениных перед иммиграционными властями и пригласил их остаться на борту «Парижа» в качестве моих гостей! Прошу вас, мадам Дункан!

— Браво, Мора! Мерси! Viva la France! — воскликнула Айседора, направляясь за ним и держа под руку Есенина.

— Элис-Айленд! Что это значит? — спросил Есенин, когда наутро, в сопровождении гвардейцев, их привели в таможенный офис.

— «Остров слез»! Yes! Так прозвали в народе, — с грустью объяснила мужу Дункан.

— Вот тебе и свобода с факелом! — хохотнул Есенин, наблюдая, как роются в их багаже и тщательно проверяют все вплоть до белья. — Как в кутузке у нас, всего обшарили! Изадора, тебя тоже лапали? — показал он жестами.

— Yes! Мне стыдно за мою страну! Боги могут смеяться! Айседора Дункан, которой мир обязан созданием нового искусства танца, зачислена в опаснейшие иммигранты! Мой бог!!! — закрыла она лицо руками.

— А ты говорила. Бога нет! — пожалел ее Есенин, ласково погладив по голове.

— Ветлугин, глянь, это же Миргород, как у Гоголя! — прыснул от смеха Есенин, подняв глаза на вошедшего чиновника. — «Сейчас прибежит свинья, схватит бумагу, и мы спасены!..»

— Никакая свинья не спасет, мистер Езенин! — невозмутимо произнес чиновник на русском языке. — Подойдите к столу и отвечайте на вопросы!

Есенин растерялся от неожиданности и с опаской подошел к столу, ошеломленный чистой русской речью этого американца.

— В Бога верите? — задал он вопрос, уставив в Есенина немигающий взгляд. Есенин с надеждой оглянулся на Ветлугина.

Тот утвердительно закивал головой.

— Да! Да! — ответил Есенин.

— Какую власть признаете?

— Дело в том, что я поэт, — начал сбивчиво объяснять Есенин, — в политике ничего не смыслю, да, по большому счету, она мне не нужна… совсем не нужна…

— Как так? Отвечайте по существу! — прервал его чиновник.

— Ну, в общем… как ее, — пытался найти правильный ответ Есенин, — народную власть признаю. Я всегда за народ! — добавил он уверенно.

Чиновник недоверчиво покачал головой:

— Повторяйте за мной слова клятвы: «Именем господа нашего Иисуса Христа обещаю говорить чистую правду и не делать никому зла!»

— «…и не делать никому зла!» — слово в слово повторил за ним Есенин.

— Обещаю ни в каких политических делах не принимать участия! — продолжал чиновник.

— Обещаю! — коротко сказал Есенин.

— Повторите слово в слово, — строго потребовал чиновник.

— «Обещаю ни в каких политических делах не участвовать», — поспешил исправиться Есенин.

— Под сим распишитесь! — А когда Есенин расписался, протянул ему еще одну бумагу:

— А вот тут распишитесь, что не будете петь «Интернационал».

— Не буду петь «Интернационал», — повторил Есенин и расписался.

Айседора облегченно вздохнула, когда Есенина отпустили и он, вытирая выступивший на лбу пот, уселся на скамью.

Вслед за Есениным подписку дала Айседора. Проделала она это с таким высокомерным презрением, что даже видавший виды чиновник смутился.

— Мистер чиновник, я не люблю Россию! — начал Ветлугин, когда очередь дошла до него. — Я бесконечно равнодушен к судьбе моих родных, у меня нет друзей, есть только собутыльники! Шучу! — прохихикал он.

— Здесь не место для шуток, мистер Ветлугин, — грубо оборвал его чиновник.

— Простите, я забыл, что это Элис-Айленд! — скорчил он плачущую физиономию.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Баба с факелом! Символ Свободы! Твою мать! — хохотал Есенин, когда они покинули таможенный офис и на выходе их встретила шумная толпа.

— А свинья все-таки нас спасла… Мы свободны! — ликовал Ветлугин и хвалил Есенина: — Ты все хорошо говорил, Сергей! Молодец!

— Мне никогда не приходило в голову, что здесь люди могут задавать такие нелепые вопросы! — оправдывалась Дункан за всю Америку.

Когда чемоданы были погружены и все трое уселись в открытый лимузин, Есенин неожиданно встал и, подняв руки в знак приветствия, прокричал в толпу, лучезарно улыбаясь:

— My love, America!

Как всякий народ, американцы тоже любили, когда иностранцы старались говорить по-английски. Толпа ответила Есенину восторженными возгласами и аплодисментами: «O! Браво, Езенин! You speak English! It’s wonderful!»

Айседора с обожанием смотрела на мужа, радуясь его успеху.

Банкет, устроенный друзьями Дункан в ресторане роскошного нью-йоркского отеля «Уолдорф Астория», где поселились Есенины-Дункан, удался на славу. Импресарио Сол Юрок стоя произнес длинный тост, больше смахивающий на политическую декларацию:

— В завершение хочу сказать, что некорректное поведение властей по отношению к этой паре (он повернулся в сторону сидящих рядом Есенина и Дункан) вызвало большой общественный резонанс! Возмущенные американцы выражают протест на страницах прессы. И это обстоятельство сослужит хорошую службу Айседоре: подобные газетные публикации лишь усиливают интерес зрителей к ее гастролям. Все билеты на ее первое выступление в Карнеги-холл распроданы. За Айседору Дункан! За искусство нашей великой соотечественницы!

Все выпили. Пока гости закусывали, Есенин, чтобы хоть как-то обратить на себя внимание, вполголоса заговорил с сидящим рядом переводчиком и издателем Ярмолинским:

— Между прочим… в Берлине дрались за право издавать мои стихи!..

— Да неужели? И кто? — с набитым ртом спросил Ярмолинский. — Издатели?

— Издатели! Гржебин. Слыхал про такого? Да! Он выпустил целый сборник моих стихов… Я хотел бы и здесь напечатать… у меня поэма новая почти готова… стихи!.. — ответил Есенин и, глядя на жующего собеседника, подумал: «Как же вы тут все жрать горазды! Пузо, того гляди, лопнет, а он все молотит!»

— Это несерьезно, Сергей… — поперхнулся Ярмолинский.

— Александрович! — постучал его по спине Есенин.

— Сергей Александрович, Европа — это не Америка! — прокашлялся Ярмолинский. — Кстати, как вам Нью-Йорк? — спросил он, выпив бокал вина.

— Да разве можно выразить всю эту железную и гранитную мощь словами? Это поэма без слов! — с восторгом ответил Есенин. — Европа перед Америкой — все равно что старинная усадьба!..

— Ну вот! Сами понимаете! — скептически ухмыльнулся Ярмолинский. — В Европе много русских эмигрантов, особенно в Берлине… в Париже… Им это может быть интересно… А в Штатах ваш стихотворный сборник не будет иметь успеха, а главное — спроса! Такова особенность этой страны…

Есенин отрешенно посмотрел на сидящих за столом американцев. Со времени отъезда за границу он уже привык видеть вокруг себя чужие лица, слышать чужую речь, но сейчас это вдруг стало ему невыносимо. Он почувствовал, что задыхается в этом безвоздушном пространстве безразличия к нему. А со всех сторон только и слышно — Айседора, Айседора, одна Айседора! Есенин снял галстук и расстегнул ворот рубашки.

— Может, ты просто не хочешь заниматься переводом моих стихов, Авраам Моисеевич?

— Вы знаете мое отчество? Спасибо! Отчасти вы правы, Сергей…

— Александрович, запомни! — В голосе Есенина появилась еле сдерживаемая злоба.

— Да-да, Сергей Александрович! Признаюсь, мне ваше творчество органически чуждо! Вы поймите меня правильно, эта затея провалится с треском. В Америке ваши стихи о России никому не нужны! — Ярмолинский отодвинул пустую тарелку и принялся за другое блюдо, обильно полив его соусом. — Им, — кивнул он на окружающих, — нет дела до русского поэта! Вы для них просто муж знаменитой Айседоры Дункан, и не более того!

Есенин побледнел от такого откровения.

— А для вас? — спросил он.

— Давайте лучше выпьем! — ушел от ответа Ярмолинский. — Я слышал, вы виртуозно можете выпить… Так я тоже! — Он налил Есенину полный бокал.

— Я не пью! — сквозь зубы процедил Есенин.

— Давно ли? — презрительно засмеялся Ярмолинский. — Жаль, значит, мне не повезло!

— Тебе и впрямь повезло, что я не пью! А то бы я тебе показал мужа Айседоры Дункан, твою мать! — Есенин уже не мог сдерживать охватившую его ярость. Он встал из за стола. Дункан испуганно посмотрела на мужа.

— Куда, my darling? — с тревогой спросила она.

— Поссать, my darling! — крикнул Есенин. Все присутствующие с удивлением повернулись в его сторону и притихли, ожидая от этого русского чего-то необыкновенного, и Есенин не заставил себя ждать. Увидев, как Ярмолинский склонился над тарелкой, Есенин с силой ткнул его туда лицом несколько раз. Когда издатель поднялся, весь измазанный соусом, раздался гомерический хохот. Эксцентричная выходка Есенина пришлась по нраву сидящим за столом американцам. Ему дружно зааплодировали, словно циркачу, удачно выполнившему смертельный трюк.

— Не нужна моя поэзия?! — Постояв мгновение, он стремительно вышел из зала. В туалете, склонившись над раковиной, открыл кран и стал пригоршнями плескать в лицо холодную воду.

«Слава богу, не пил ничего, а то в первый же день сказал, «газетчикам на радость»… Сволочь жирная! — вспомнил он о Ярмолинском. — Еле сдержался, а надо бы прямо в морду его, в переносицу!»

Он поглядел на свое мокрое отражение в зеркале:

— Видно, зря ты сюда приехал, Сергун… У них здесь вместо глаз доллары желтые!

Поэт вытер платком лицо, поправил волосы, закурил.

«А ведь это я впервой, трезвый-то, так взбесился! — с тревогой подумал он о случившимся. — В Европе тоже не как брата родного встречали! Ненавидят многие, но уважают! А тут, на тебе, сразу: обухом по башке — муж Дункан… и все!.. Ну-ну! Поглядим, господа хорошие!»

Сделав несколько глубоких затяжек, он бросил окурок в урну, еще раз глянул на себя в зеркало, улыбнулся и подмигнул:

Казаться улыбчивым и простым —

Самое трудное в мире искусство.

Когда Есенин вернулся в зал, Ярмолинского за столом уже не было, и об инциденте, казалось, все забыли, только женщины изредка бросали на него любопытные и кокетливые взгляды, полные восхищения.

— Серьеженька, муж! Лублу! — Дункан обняла его за шею и поцеловала в губы. — Предлагаю тост за моего мужа — великого русского поэта Сергея Есенина!

— Хватит, Изадора! — оборвал ее Есенин. — Пошли отсюда… в номер пошли… а то я сейчас тоже напьюсь!.. Я тоже дриньк виски! Yes! Хочешь?

— Нет виски! No! Дриньк, Серьежа! — всполошилась Дункан. Она встала из-за стола. — Дорогие друзья! Я благодарю всех за радушный прием, но мой муж и я устали с дороги. Я жду всех на «Вечере танца», 7 октября, в Карнеги-холл. Начало моего турне! Сол Юрок, надеюсь поможет вам с местами! — Она одарила всех лучезарной улыбкой и, подхватив Есенина под руку, вышла из зала, провожаемая аплодисментами.

Все последующие дни были заняты подготовкой к первому выступлению Дункан. По нескольку часов, стоя в номере перед зеркалом, она тщательно подбирала наряды для своих танцев. Заметно нервничала. Ее волновало настроение мужа. Есенин, неподвижно сидя в кресле, равнодушно глядел на нее, как на манекен, меняющий одежду, и курил папиросу за папиросой. Кажется, впервые за всю свою недолгую супружескую жизнь он почувствовал, что страсти почти не осталось, а раз так…

— Серьеженька! — прервала его мысли Дункан, опустившись перед ним на колени. — Изадора хочет, чтобы Езенин выходиль на сцену после танца, в рашен костюм!

— На кой черт?!! — нахмурился Есенин. — Пуркуа? Зачем?

— Америка должен видеть мой муж! Гений России! Публичный успех — это гарантия известности и славы. Тебя должен знат американский народ.

Сергей ласково улыбнулся, тронутый заботой жены. «Чем черт не шутит, — подумал он. — Может, и впрямь повезет и стихотворный сборник будет издан».

— Хорошо! Гуд! Yes! Я выйду! Как скажешь! — согласился Есенин, чем несказанно обрадовал Айседору.

Быстро переодевшись в один из своих экстравагантных нарядов, она повела мужа погулять по Бродвею.

7 октября Сол Юрок привез Дункан и Есенина в Карнеги-холл задолго до начала выступления. Чтобы пробиться через толпу поклонников, им пришлось прибегнуть к помощи полиции. Билеты были проданы заранее, а люди требовали еще! Несколько сотен толпились на улице в напрасной надежде достать хотя бы стоячее местечко.

Оставив Есенина в гримерной, Дункан пошла проверить сцену. Попросив дать свет, она придирчиво оглядела длинные занавесы, которые были освещены разноцветными фонарями, потом разулась и босиком походила по сцене. Когда появился оркестр, Айседора приветливо со всеми поздоровалась и попросила дирижера исполнить какой-нибудь фрагмент из Шестой симфонии Чайковского, чтобы послушать силу звучания. Грянул оркестр, и Айседора, молитвенно сложив перед собой руки, стала бродить по сцене, изредка импровизируя и повторяя отдельные движения. Довольная, она остановила дирижера:

— О’кей! Очень хорошо! Так будет хорошо! — Послав музыкантам воздушный поцелуй, она надела туфли и пошла за кулисы. В гримерной уже переодетый Есенин стоял перед большим зеркалом в высоких сапогах и ярко-красной рубашке. Он подпоясался голубым кушаком и вопросительно глянул на вошедшую жену: «Ну что? О’кей? Так гуд?»

— О! Yes! Любимый! Так карашо! Рашен мужик! О’кей!

Постучав, вошел дирижер. Скептически взглянув на Есенина, представился: «Натан Франко, дирижер оркестра!»

— Сергей Есенин, муж Дункан, — горько усмехнулся Есенин.

— Очень приятно познакомиться… Айседора, я хотел предложить в качестве прелюдии к вашим номерам программы исполнить несколько ранних вещей Чайковского, которыми он сам дирижировал на открытии Карнеги-холла, еще в восемьсот девяносто первом году.

— Гениально! — с восторгом согласилась Дункан. — Это настроит и разогреет публику! Я согласна, только дайте мне знак, на мой выход…

— Как же, непременно! До встречи на сцене, великая Дункан! — небрежно кивнув Есенину, дирижер вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

После третьего звонка в гримерную влетел Юрок:

— Айседора, зал переполнен! Люди ждут встречи с чудом Истинной Красоты! С Богом! Прошу! — Он распахнул перед Дункан дверь.

Айседора улыбнулась мужу и легко, словно помолодев на десяток лет, побежала по коридору к сцене.

Оставшись один, Есенин почувствовал такую невыносимую тоску, что на глаза навернулись слезы. Он прислушался к нарастающему шуму аплодисментов и первым звукам музыки. Что-то неясное, томительное, как ожидание недоброго, сдавило душу, не отпуская ни на минуту.

Он вытащил из внутреннего кармана пальто плоскую бутылку виски и жадно припал к горлышку. Сделав несколько глотков, Есенин будто оцепенел, чутко прислушиваясь к знакомому звону струн, внезапно зазвучавших в душе печально и торжественно. Это ощущение возникало в нем, когда слова по команде «свыше» выстраивались у него в голове в рифмованные строчки, только успевай записывать.

Сделав еще глоток, он спрятал бутылку и, взъерошив по-мальчишески волосы, пошел к сцене. В кулисах было полно народу. Все смотрели на волшебницу Айседору Дункан, надеясь увидеть нечто необычное, способное удивить, поразить и воскресить! Есенин, осторожно, но настойчиво раздвигая людей, протиснулся вперед. Он много раз видел, как танцует Айседора, но в этот вечер она была просто великолепна. Заметив стоящего за кулисами мужа, она резко остановилась. В ее глазах было все — любовь, радость, печаль, скорбь, отчаяние… Через мгновение она уже вновь летела по сцене, вызывая восторг своей природной грацией и волшебной магией нежных и сильных рук. Хотя все танцы сами по себе были просты и на первый взгляд безыскусны, но в ее исполнении они становились божественно красивы.

Как только отзвучали последние аккорды и Айседора застыла в глубоком поклоне, зал взорвался аплодисментами и криками «Браво!». Трехтысячная ревущая толпа поклонников стоя приветствовала Дункан.

Есенин также аплодировал и кричал: «Браво, Изадора!»

Лукаво посмотрев в его сторону, Дункан, приподняв руку, попросила внимания. Когда все утихли, она подошла к кулисе и вывела на сцену Есенина. Отойдя от него на несколько шагов и протянув в его сторону руку, Айседора громко объявила:

— Это мой муж, гениальный русский поэт Сергей Есенин! Он второй после Пушкина! Я прошу приветствовать его! — Раздались нестройные аплодисменты. — Мы с ним революционеры! Все гении — революционеры! В Америке есть то, чего нет у России, и у России есть то, чего нет в Америке.

В зале послышался ропот недовольства. Есенин молча стоял перед огромным залом, не понимая, о чем говорит Айседора. Эдакая молчащая знаменитость. Он сгорал от стыда, чувствуя всю нелепость своего положения. Айседора еще продолжала что-то страстно выкрикивать в зал, но Есенин, не поклонившись, ушел за кулисы. В гримерной, достав початую бутылку виски, он стал жадно, большими глотками, пить. Он уже допивал, когда в гримерную с охапкой цветов вошла Дункан. Увидев бутылку в руках мужа, она ахнула:

— Oh, my god! Что это? Виски! Где взял?

Бросив на пол цветы, она кинулась к нему, выхватила бутылку и разбила ее о стену:

— Ти! Don’t drink! Дал слово! Ты знайт: Америка — сухой закон!

— Плевал я на ваш сухой закон! Тьфу! — плюнул он в сторону окна. — Плевал я на твою Америку! Я русский, я Есенин! Забыла?! Я рашен поэт! — кричал Есенин.

— Ти! Russian hog! Russian хрю-хрю! — И Дункан с размаху ударила Есенина по щеке.

— Я-я-я?! Свинья русская?! Я?! — взъярился Есенин. — Ах ты, сука паршивая! — Схватив ее левой рукой за волосы, он замахнулся кулаком… но не ударил, а стал хлестать ее строчками будущего стихотворения:

— Что ж ты смотришь так… синими брызгами? Аль в морду хошь? В огород бы тебя, как чучело, — пугать ворон!.. Ты!!! До печенок меня измучила со всех сторон! Я средь женщин тебя не первую! — кричал ей в лицо Есенин —…Но с такой вот, как ты, со стервою!.. В первый раз!.. — Он швырнул Айседору на пол. — К вашей своре сучьей… мне пора поостыть! — Подойдя к вешалке, он надел пальто и шляпу.

— Серьеженька! Серьеженька! Прости! — умоляла Дункан, как побитая собачонка ползя на коленках к его ногам. Но ярость Есенина требовала иного удовлетворения.

— Пошла к чертям! Твою мать! — крикнул он и, уходя, так хлопнул дверью, что висевшее на стене зеркало упало и разбилось. Услышав шум, в гримерную вбежал Сол Юрок.

— Что случилось, Айседора? — спросил он испуганно, увидев лежащую на полу Дункан.

— Ничего!.. Есенин читал мне свои стихи! — ответила она сквозь слезы.

— Какие стихи?!! Он вас бил? Может, вызвать полицию? — Юрок помог ей встать.

— Не надо полиции, Сол! Я люблю его! — рыдала Дункан, размазывая краску по лицу.

— Это уже больше похоже не на любовь, а на помешательство! — бормотал Юрок, собирая с пола цветы и укладывая их на стол.

— Что вы знаете о любви, Сол?.. Вы даже понятия не имеете, что значит настоящее чувство!!. Ему плохо в Америке, он русский гениальный поэт!.. Найдите его, а то он начнет пить виски! Будет страшно! Что стоите?! Бегите за ним!..

Юрок хотел было что-то возразить, но смолчал, пораженный безумным взглядом Дункан.

— Хорошо! Только успокойтесь, Айседора! Я найду его! Я пошлю вашего секретаря! Ветлугин — пройдоха, он найдет! Только умоляю, возьмите себя в руки. Ваше турне только началось… Впереди концерты в Бостоне! А Бостон — это не Нью-Йорк!

При упоминании о предстоящем турне у него у самого поджилки затряслись: «Если таково начало, что же дальше ждать от этой скандальной пары?» Айседора словно прочитала его мысли.

— Да-да! Конечно, я помню, мое турне — деньги для всех нас! Все будет хорошо! Что бы ни случилось, я буду танцевать! Но скорее найдите Езенин! — прикрикнула она на Юрока, толкнув его ногой. — Идите же! Мудак! Твою мать!

Когда Юрок выскочил как ошпаренный за дверь, Айседора села за гримерный столик и, глядя в зеркало на свое постаревшее лицо, стала салфеткой стирать грим. «Серьеженька! Серьеженька! — шептала она. — Только бы с ним ничего не случилось! Только бы с ним ничего не случилось!» — твердила она словно заклинание.

Сыпь, гармоника! Скука… Скука…

Гармонист пальцы льет волной.

Пей со мной, паршивая сука,

Пей со мной! —

читал Есенин во весь голос. Все одно его никто не поймет! Он шагал по Нью-Йорку, словно по дремучему лесу, натыкаясь на встречных людей, как на бездушные деревья. Увидев стоящих вдоль дороги проституток, Есенин остановился:

Излюбили тебя, измызгали… невтерпеж!

Что ж ты смотришь так… карими брызгами?

Иль в морду хошь? —

прочел он несколько строк стоящей поблизости негритянке. Увидев недоумение на ее лице, Есенин развеселился: «В огород бы тебя, на чучело, пугать ворон!»

— Ай донт андестенд! — улыбалась в ответ негритянка, оскалив огромные белые зубы. — Ду ю — спик инглиш? — спросила она, задрав повыше и без того коротенькую юбку.

Есенин отрицательно помотал головой: «Найн!»

— Парле Франсе?.. Итальяно? — продолжала допытываться негритянка…

— Русский я! Рашен! Россия! Слыхала?

— Oh! Yes! Rachen? — Проститутка неожиданно схватила Есенина между ног и лукаво засмеялась. — Oh! Rashen! Very God! O’key! — Она запустила свои черные пальцы в его светлые кудри и, притянув его голову, впилась поцелуем.

— Oh! Yes! Oh! Yes!.. — смеялись, шутливо стонали окружившие их другие проститутки.

— Сергей Александрович! Сергей Александрович! — закричал Ветлугин, увидев Есенина в объятиях негритянки. — Еле-еле нашел тебя! — проговорил он, тяжело дыша. — Да отцепись ты! — оторвал он негритянку.

— А, это ты… Чего тебе? — ухмыльнулся Есенин, вытирая платком губы.

— Айседора за тобой послала! — Ветлугин, несмотря на протестующие возгласы проституток, крепко вцепился в Есенина и потащил его за собой. — Куда ты пошел один?.. Языка не знаешь!

— Выпить хочу! Плеснуть в душу! Найди водки! — остановился Есенин, оглядываясь по сторонам.

— Откуда? Здесь сухой закон! — пытался урезонить его Ветлугин.

— Тогда пошел на хер! Сам найду! Были бы деньги! — Есенин похлопал себя по карману. — А свинья грязи сыщет! — Он вырвался из рук Ветлугина и направился было назад к проституткам, но тот преградил ему дорогу: «Хорошо, Сергей, хорошо! Только пошли в отель, там в ресторане все есть. Пойдем, а то заблудишься тут, к дьяволу, кто тебя потом найдет?»

— Ладно! — согласился Есенин. — Но чтоб Айседоры там не было… Постой, — заметил он продавца на углу с кипой газет, — я погляжу! — Подойдя поближе, он увидел в некоторых из газет фото, где были сняты они с Дункан, а кое-где и он один.

Ветлугин остановил такси: ««Уолдорф Астория», плиз!»

— Плиз, твою мать! — хохотнул Есенин. — Гони, ямщик! Гульнем, брат! Гони! Самого Есенина везешь! — Он положил рядом с шофером одну газету со своим портретом и, счастливый, рассмеялся.

В ресторане водки не оказалось, но, пошептавшись с официантом, Ветлугин повел Есенина в небольшое уютное кафе, расположенное напротив отеля. Усевшись за свободный столик, Есенин положил рядом на стул кипу газет и, выбрав одну из них, протянул Ветлугину: «На вот, переведи! Хотя постой, давай сначала выпьем». Они подождали, пока официант подал им два бокала виски со льдом, но Есенину этого показалось мало. Он задержал официанта и, кивнув на бокал, растопырил четыре пальца:

— Еще четыре порции. Че-ты-ре! И без льда. Переведи, Ветлугин.

— Yes! — удивленно кивнул официант. — Плиз! Фо! Yes!

— Ну, давай за Россию! — предложил Есенин, когда подали еще четыре бокала. Он выпил одним махом и, выплюнув лед обратно в бокал, прохрипел: — Ух! Черт! Сивуха! С нашей самогонкой не сравнить!

Ветлугин засмеялся:

— Надо пить маленькими глотками, не торопясь! Чтобы лед таял!

— Ладно! Пей как хочешь, но только читай давай, — сказал Есенин, закуривая папиросу. Ветлугин взял газету и начал читать по-английски.

— Да ты сразу переводи по-русски, чо там! — остановил его Есенин.

— Прости! — Ветлугин молча прочитал заметку. — В общем, тут так: Сергей Есенин, рашен мужик, муж знаменитой, несравненной, очаровательной танцовщицы Айседоры Дункан, бессмертный талант которой… и так далее… там все про нее!

— И все? — не поверил Есенин.

— Все!

— А обо мне нет больше?

— Нет! — ответил Ветлугин, сделав маленький глоток из бокала.

Есенин скомкал эту газету и подал другую:

— Эту прочти! Внимательно только!

— Я стараюсь, Сергей, как могу! — обиделся Ветлугин. — Я с английским языком на «вы». Я тоже русский!

— А говорил, еврей! — добродушно хмыкнул Есенин.

— Я русский еврей!

— Ну ладно, Володя, не вскипай! Ты русский еврей, хорошо! — Есенин чокнулся с ним и тоже стал пить виски маленькими глотками. — Читай!

— Это ведь не я писал… я только читаю, что написано, — Ветлугин водил пальцем по строчкам и шевелил губами.

— Ну!

— Сейчас! Так… — Он еще раз пробежал глазами прочитанное и, сделав большой глоток виски, закашлялся. — В общем, почти то же самое! Все про Дункан. О тебе так, пару слов, что ты ее муж, у тебя атлетическое сложение и что ты был бы лучшим спортсменом в Америке! — Ветлугин виновато поглядел на Есенина.

— А вот в этой газете? Вот — большими буквами… Е-зе-нин! Дальше что?

— Дальше: Есенин — самый веселый большевик, который когда-либо переплывал Атлантику! Что веселый — это точно! — угодливо захихикал Ветлугин.

— И ни слова о том, какой я поэт?!! — изумился Есенин. — И что я вообще поэт, а?

Ветлугин покачал головой.

— Значит, только знаменитый муж знаменитой мадам Дункан! — процедил сквозь зубы Есенин.

— Просто «муж» знаменитой Дункан, без «знаменитый»! — язвительно поправил его Ветлугин.

— Просто муж Дункан! — рявкнул Есенин и грохнул кулаком по столу. — И это обо мне? О Есенине?!

Все посетители кафе повернулись в их сторону.

— Тихо, Сергей! На нас все смотрят! — попытался остановить Есенина Ветлугин. Но тот встал и закричал что есть мочи:

Я тебе говорю, Америка,

Отколотая половина земли, —

Страшись по морям безверия

Железные пускать корабли.

Ветлугин зааплодировал: «Браво! Браво, Есенин!» Таким хитрым ходом он предупредил возможный скандал.

— Это есть рашен поэт Есенин! — перевел он кое-как, отчаянно улыбаясь и раскланиваясь по сторонам. — Брось, Сергей, не рви свою душу! Не поймут они! Давай допьем и пойдем спать. На днях у вас с Айседорой снова выступление!

Есенин пристально посмотрел на равнодушные лица сидящих за столиками американцев, и гневная вспышка угасла сама собой. «Застегни, Есенин, свою душу, здесь это не принято, как расстегнутые брюки», — подумал он с грустью.

— Ты иди, я еще посижу… Не бойся, я найду дорогу в свой номер… Иди-иди!.. — Видя, что Ветлугин колеблется, добавил: — Не волнуйся, пить больше не буду… мне еще работать… я ведь поэму пишу.

— Когда это ты успеваешь? — не поверил Ветлугин. — Где она у тебя? В отеле?

— Здесь! — постучал себя пальцем по лбу Есенин.

— Брось заливать, Сергей!.. Неужели все помнишь?

— Yes! — улыбнулся Есенин. — А потом готовое только успевай записывать! Не веришь? Хочешь, прочту?.. Про этих всех! — кивнул он на посетителей кафе. — Про Америку!.. Я про нее все понял!

Если хочешь здесь душу выразить,

То сочтут: или глуп, или пьян.

Вот она, мировая биржа!

Вот они, подлецы всех стран! —

Последние строчки он яростно крикнул, повернувшись в сторону американцев. Ветлугин испугался и умоляюще поглядел на Есенина:

— Не надо, Сергей! Я верю! Потом прочтешь, все, я пошел.

Он встал и, подойдя к бармену за стойкой, что-то сказал, показывая жестами на Есенина.

— Yes! Yes! Noy! — закивал тот в ответ.

Остановившись в дверях. Ветлугин крикнул:

— Сергей! Не потеряйся! Умоляю! А то Дункан меня разорвет!

— Бог не выдаст, свинья не съест! — махнул рукой Есенин.

Оставшись один, он сделал маленький глоток виски и, взяв газету со своей фотографией, склонился над ней, разглядывая незнакомые слова. «Ничто в по-о-олюшке… не-е ко-лы-ы-ышется…» — негромко запел он, подперев голову руками. Есенин знал за собой редкую способность, вспоминая, видеть не только прошлое, не только родных и близких его сердцу людей, но и себя самого рядом с ними. И всякий раз, на чужбине, когда наваливалась тоска одиночества, спасительные воспоминания захватывали его. Вот и сейчас, напевая незатейливый мотив любимой отцом народной песни, он видел мир, залитый солнцем, безбрежный и добрый. Перед ним открылся простор до самого горизонта, привиделось родное Константиново на крутом берегу Оки и изба, где живут его горячо любимая мать с сестренками и отец, вечно переживающий за судьбу сына…

— Sorry! Russian! Good luck!

Чужая речь вернула его к действительности. Есенин поднял голову и увидел перед собой черное лицо. Огромный негр, добродушно улыбаясь, подсел к нему за столик.

— О черт! — вздрогнул Сергей. — Черный человек! Черный человек! Чего тебе? Испортил песню, дурак!

— Yes! Yes! Sorry, mister?.. — негр ткнул пальцем в Есенина.

— Мистер Есенин!

— Mister Ezenin! — повторил негр. — Sorry… please? — Он просительно поглядел на бокал с виски.

— Выпить хочешь? Это я понял… Валяй, пей, я угощаю! Плиз! Твою мать! — подвинул ему Есенин бокал. — Давай! Дриньк!

— Yes! — Негр не заставил себя долго упрашивать и одним глотком осушил бокал.

— Ты, я вижу, не дурак выпить! — засмеялся Есенин. — Ничего… пей! В России тоже многие пьют за мой счет! Эй! — поманил он рукой официанта. — Еще виски! Yes! Две порции, — поднял он два пальца.

Когда виски было подано, Есенин взял свой бокал.

— Будь здоров! Как тебя там? Май нейм Езенин! Твой нейм? Как тебя зовут, черный человек?

— Yes! — догадался негр. — I am Jim! Jim!

— Ну, хрен с тобой! Джим так Джим, — чокнулся с ним Есенин.

Допив остатки, он встал и, придвинув к негру газеты со своими фотографиями, стукнул по ним кулаком.

— Рашен я! Русский поэт Сергей Есенин! Все! Адье! Скучно мне, брат, с тобой… Гуд бай, Америка! Гуд бай, Джим! Эй, официант! — свистнул он пронзительно. — Ко мне, сюда!

Мгновенно подлетевший официант склонился в почтительном поклоне. Видимо, Ветлугин, наврав про Есенина что-то необыкновенное, испугал их.

— Вот, я плачу… Сколько? Счет? — достал Есенин пачку банкнот.

Расплатившись и дав официанту на чай, он жестко сказал, показывая на негра:

— Мой друг… май френд Джим… в общем, он пусть все это, — он показал на оставшееся в бокалах виски, — допивайт! Yes? Понимайт? Компрене ву?

— Yes! Yes! — закивал, улыбаясь, официант и пододвинул все бокалы к негру.

— Гуд бай, Джим! — потянул Есенин руку на прощанье.

— Good buy, mister Ezenin! Thank you! Russian! — благодарно тряс негр есенинскую руку своими черными пальцами и низко кланялся.

Проходя между столиками, Есенин запел: «Выхожу один я на дорогу… сквозь туман кремнистый путь блестит…» А в голове билась, как птица в клетке, мысль: «Домой пора! Домой! В Россию!»

Он вышел на улицу. В тесноте каменного хаоса неба почти не было видно. Мимо куда-то спешили люди, и никому до него не было дела. Глубокая задумчивость опять охватила поэта. Лицо посерело словно от непреодолимой усталости. Не обращая внимания на отчаянные сигналы водителей, он пересек улицу и вошел в отель.

— Живой! Живой! Серьеженька! — бросилась ему на шею Дункан, лишь только он переступил порог номера. Она целовала его лицо, руки, одежду, потом опустилась на пол и обняла его ноги.

— Ну, полно! Полно, Изадора! — Есенин поднял жену. — Все хорошо! Ну, выпил немного! Ничего!

Дункан помогла ему раздеться и, усадив в кресло, сняла с него ботинки. Потом подкатила столик, на котором стояла бутылка шампанского и огромная ваза с фруктами.

— Виски плохо! Серьеженька! Надо дриньк шампанское!

Налив бокалы до краев, она уселась к нему на колени и, сделав глоток, поцеловала мужа в губы. Продолжая целовать Есенина после каждого глотка, она мигом осушила бокал, а потом, взяв Сергея за руку, потащила в спальню. Есенин не сопротивлялся. Ссора, происшедшая между ними, лишь подогрела его страсть. Срывая друг с друга одежду, они упали на кровать и, забыв обо всем на свете, предались буйству плоти. Они и в любви оба были гениальны. Эротическим фантазиям Айседоры, как и в танце, не было предела, все тайны плотских утех открывала она для него, а Есенин отвечал ей своей неутомимостью…

Все последующие выступления Дункан в Нью-Йорке прошли с большим успехом и неизменно заканчивались выходом Есенина «на поклон» в русском наряде. Айседора провозглашала здравицу в честь советской России и своего мужа, гениального русского поэта Сергея Есенина. Популярность Дункан была огромна, залы всегда были переполнены восторженными зрителями. Где бы она ни появилась с Есениным, которого теперь не отпускала от себя ни на шаг, вокруг нее тут же собирались толпы репортеров, и Дункан, обнимая мужа, говорила им одно и то же: «Коммунизм — единственное будущее всего мира! Он красный! И я тоже! Это цвет женщин и энергии!»

И казалось, Есенин смирился. Он припомнил, как выходили они с Клюевым году в 14-м, в салоне Гиппиус, ряженные в «мужичков», и пели частушки под балалайку, чтобы получить известность. «Раз так надо — хрен с ним!» — думал он, изрядно напиваясь шампанским, пока Айседора танцевала на сцене.

Из Нью-Йорка они уехали в Филадельфию, но там успешно начавшееся было турне приостановилось.

— Айседора! Сенсационная новость! Мэр Индианаполиса запретил тебе въезд в город! — с отчаянием в голосе заявил Сол Юрок, входя в номер Дункан. — Он боится твоих «большевистских речей»!

Дункан, царственно прохаживаясь по номеру в полупрозрачном халате, изредка затягиваясь сигаретой в длинном мундштуке, равнодушно выслушала сообщение своего импресарио.

— Что случилось? — спросил вышедший из спальни Есенин, кивком головы здороваясь с Юроком.

— Мы не едем в Индианаполис! Мэр не хочет скандала! Он боится нас, май дарлинг! — объяснила мужу Айседора.

— Ну и хер с ним! — пожал плечами Есенин.

— Хер з ним! — повторила за ним Айседора. — Мне удалось сказать то, что я хотела сказать, и это главное!.. А остальное… Америка — большая страна! Буду танцевать в другом штате!

Есенин засмеялся. Его веселило, когда Айседора ругалась по-русски, до конца не понимая смысл слов. Но Юрок не был расположен шутить. Он явно нервничал.

— Айседора, я хочу тебя серьезно предупредить: первый, пусть даже самый незначительный инцидент приведет к отмене всего турне!

Дункан ничего не ответила. Загасив в пепельнице окурок, она величественно проследовала в ванную.

— Сол, шампанское будешь? — спросил Есенин, наливая себе полный бокал. Юрок отрицательно покачал головой. Он хотел было высказать все, что он думает, но, увидев мутный взгляд Есенина, поостерегся.

— Good buy! — холодно бросил он, уходя.

— Гуд бай, Сол! — поднял ему вслед бокал Есенин.

Сол Юрок пустился на хитрость, — он не допускал корреспондентов к Дункан, заявляя, что она никого не принимает ввиду сильного переутомления.

Какое-то время его уловка действовала: со страниц газет исчезли статьи с шокирующими высказываниями Дункан о советской России, а Есенин терпеливо сносил свое унизительное положение просто «мужа Айседоры Дункан». Но в Бостоне, куда они приехали для выступления, случилось то, что рано или поздно должно было произойти: Есенин не выдержал. Пружина его терпения лопнула!

Заканчивая свое выступление перед десятитысячной аудиторией концертного зала, Дункан под овации исполнила на «бис» свой любимый вальс Брамса и, прервав крики восторга и аплодисменты, как всегда, вывела на сцену Есенина. На сей раз на нем не было «русского наряда». Он был одет в смокинг, крахмальную рубашку, галстук-бабочку и лаковые ботинки. Лицо его было бледнее обычного.

— Это мой муж! Гениальный русский поэт Сергей Есенин! — представила она мужа, но Есенин вырвал свою руку и, отстранив Айседору, вышел вперед.

— Муж знаменитой мадам Дункан?!! — крикнул хрипловатым голосом. — Найн! Хер вам!!! — Сделав рукой неприличный жест, он засунул пальцы в рот и оглушительно свистнул…

Слушай! Америка — жадная пасть, —

погрозил он залу кулаком, —

А Россия… вот это глыба…

Лишь бы только Советская власть!

Мы, конечно, во многом отстали.

Материк наш:

Лес, степь да вода…

Зал настороженно притих, слушая этого странного русского. Американцы, не понимая ни слова, тем не менее почувствовали всю мощь есенинского темперамента, который строчками своей новой поэмы, с гневом и болью, хлестал их по сытым самодовольным лицам:

Из железобетона и стали

Вы настроили города!..

………………………………………………..

Места нет здесь мечтам и химерам,

Отшумела тех лет пора.

Все курьеры, курьеры, курьеры,

Маклера, маклера, маклера! —

как ножом или штыком вонзал он безжалостно в сидящих джентльменов каждое свое слово.

От еврея и до китайца,

Проходимец и джентельмен,

Все в единой графе считаются

Одинаково — бизнесмен!.. Биз-нес-мен!

На цилиндры, шапо и кепи

Дождик акций свистит и льет.

Вот где вам мировые цепи!

Вот где вам мировое жулье!

Из дальних рядов послышались аплодисменты. Это студенты из Гарвардского университета и юноши и девушки из Бостонской школы искусства и музыки поддержали поэта. Среди них нашлось несколько человек, которые стали громко переводить для остальных есенинские строчки:

Если хочешь здесь душу выразить,

То сочтут: или глуп, или пьян.

Вот она, мировая биржа!

Вот они, подлецы всех стран!!!

— Bravo, Ezenin! Bravo! — раздалось вместе с аплодисментами. Почувствовав поддержку и одобрение, Есенин спрыгнул в зал. Он стащил с ноги ботинок и, идя по центральному проходу между рядами, стал стукать подошвой каждую подвернувшуюся лысину респектабельного буржуа. Зрители, воспринявшие это как часть выступления, зааплодировали, а задние ряды и галерка разразились хохотом и свистом, и вот уже вся многотысячная толпа кричала: «Браво, Есенин! Bolshevik! Red Ezenin! Red!»

Желая поддержать своего мужа, Дункан сняла с себя красный шарф и, выйдя на авансцену, стала размахивать им, как знаменем:

— Он красный! Я тоже красная! Это цвет жизни и энергии! — кричала она во всю силу своего голоса. — Материализм — проклятие Америки! Пускай я буду жить в России на черном хлебе и воде, чем здесь в лучших отелях! Вы ничего не знаете о любви, о духовной пище и об искусстве! Вы народ, который не хочет искусства! А искусство — превыше всех правительств!!!

Если стихи Есенина большинство зрителей так и не поняли, то уж революционные крики Айседоры дошли до всех и понравились далеко не многим. Большая часть партера, настроенная антибольшевистски, с возмущением стала покидать зал. Есенин вскочил на сцену и, подхватив конец шарфа Айседоры, тоже закричал: «Да здравствует советская Россия! Виват, Россия!»

Дункан призывно махнула рукой дирижеру, и оркестр, подчиняясь общему порыву, грянул «Интернационал». Началось всеобщее безумство. Есенин пел во весь голос: «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов!..» Айседора танцевала вокруг него, зрители галерки бросились вниз, в партер. В зале началась страшная неразбериха: кто-то свистел, кто-то бешено аплодировал, кто-то ругался. Нашлись любители подраться, под шумок пустив в ход кулаки. Все смешалось: крики, стоны, визг, свист. Внезапно двери распахнулись и в зал ворвалась конная полиция. К воплям людей добавилось ржание лошадей и свистки полицейских.

Случилось то, чего так боялся Юрок, «турне Дункан прервалось. Красная танцовщица потрясла Бостон! Айседора Дункан заявила, что она красная!» «Молчаливый муж знаменитой Дункан оказался просто русским хулиганом!» — запестрили американские газеты сенсационными заголовками. Официальные власти задались целью выслать скандальную пару из страны за «красную пропаганду» и аморальное поведение.

Есенин задумчиво глядел в окно. Холодный весенний дождь лил не переставая которые сутки подряд, словно высшие силы обрушили на Нью-Йорк свой праведный гнев. Настроение у Сергея было пасмурное. Он равнодушно смотрел на улицу, по которой взад-вперед сновали автомобили, обдавая прохожих фонтаном брызг. А люди, несмотря на дождь, спешили по своим делам, укрывшись зонтами, и сверху казалось, будто маленькие черепашки суетливо ползут в поисках пропитания.

От вчерашней встречи с Давидом Бурдюком, поэтом-футуристом, сподвижником Маяковского, было муторно. Бурлюк, бывший на скандальном концерте Дункан и Есенина, чувствовал себя напряженно. Сидя на самом кончике стула, он вымученно пытался поддерживать беседу, заискивающе расточая комплименты в адрес Айседоры Дункан, которая, полулежа на диване, потягивала из бокала шампанское и усиленно потчевала им гостя.

— Сергей Александрович, что за стихи вы читали на концерте? — спросил Бурлюк, когда повисла тоскливая пауза.

— Отрывок из поэмы, — кратко ответил Есенин и добавил, помолчав: — Будет называться «Страна негодяев».

— «Страна негодяев» — это Америка, как я вас понимаю?

Есенин утвердительно кивнул головой.

— Вы меня извините, но мне кажется, чтобы судить о стране и о ее народе, надо пожить в ней… съесть пуд соли, как говорят в России… Чтобы понимать людей, надо хотя бы говорить с ними на их языке. Я могу стать вашим гидом по Нью-Йорку! — В речи стареющего эмигранта зазвучали нравоучительные нотки, чего Есенин терпеть не мог.

— Я уже скоро четыре месяца… — Он вскочил с места, от первоначальной вежливости не осталось и следа. — Ни с кем пуд соли я тут есть не собираюсь! А если хотят со мной разговаривать, — махнул он рукой в сторону окна, — пусть учат русский язык!! И никуда я здесь не хочу идти… насмотрелся… Моя бы воля — убежал бы из этой страны без оглядки!!! Ну, ничего, скоро… — Есенин поглядел на жену и замолчал.

Неприятное воспоминание о вчерашнем дне, который закончился тем, что Есенин напился в ресторане, прервал стук в дверь. Вошел Ветлугин.

— Дождь как из ведра! Здравствуй, Сергей! — бодро поздоровался он, оставаясь стоять у двери. — Вы готовы? Айседора где?

Есенин кивнул в сторону спальни.

— Ты чего такой кислый? Перебрал вчера?.. Ну ничего, сейчас у Мани-Лейба поправишься. Выпьем на прощание!

— Веню Левина жду. Я позвал его с собой на вечеринку — за компанию, — прервал его Есенин.

— Вы с ним теперь «не разлей вода», — ядовито заметил Ветлугин. Услышав шаги, он взглянул в коридор: — А вот и он! Легок на помине! Вениамин Михайлович, наше вам с кисточкой, здравствуйте! — распахнул Ветлугин дверь перед Левиным, шутливо кланяясь.

— Я не опоздал? — с тревогой спросил Левин, здороваясь с Ветлугиным за руку.

— Нет-нет! Айседора еще не готова, — успокоил его Есенин. — Я потороплю ее. — Он выскочил на момент в спальню и вернулся с бумажкой в сто долларов. — Это я вам пока… Вы только прибыли в Америку, и с деньгами у вас негусто… в России вы меня тоже часто выручали.

— Я решительно не помню, чтобы я вам давал в России деньги, — до слез смутился Левин. — Но сто долларов я возьму с радостью, они нам с Зиной сейчас крайне нужны, а кроме того, они от вас, Сергей Александрович! От кого другого, — он покосился на Ветлугина, — с голода умирать буду — не возьму.

Вошла Дункан, одетая в легкое платье из розового тюля, более похожее на балетную тунику, поверх которого было наброшено красивое меховое манто. Левин почтительно поцеловал ей руку и, поглядев на Есенина с Ветлугиным, тоже одетых в новые пиджачные пары, почувствовал себя неловко в будничном наряде.

— Вениамин Михайлович! Одежда не имеет никакого значения! — поспешил успокоить друга Есенин. — Мы едем к поэтам. У Мани-Лейба соберутся только его друзья… и потом… «по одежке встречают, а по уму провожают!». Не бери в голову, Веня!

Пропустив Айседору вперед, они вышли из отеля, уселись в такси и отправились в Бронкс, рабочую окраину Нью-Йорка.

Всю дорогу, пока они ехали, Есенин, думал о чем-то своем, напевая вполголоса любимую мелодию песни «Ничто в полюшке не колышется!».

В отличие от Левина, который с восторгом разглядывал Нью-Йорк, он безразлично смотрел вперед, сидя рядом с Айседорой, и лишь кивком головы отвечал на ее вопросы.

Но вот такси остановилось у одного из новых шестиэтажных домов. Лифта не было, и компания, чертыхаясь, поднялась пешком на пятый этаж, где их уже с нетерпением ждали. Небольшая квартира еврейского рабочего — поэта Мани-Лейба и его жены, молодой красавицы Рашель, тоже поэтессы, — была до отказа набита мужчинами и женщинами разного возраста. Все собрались поглядеть на знаменитую танцовщицу Дункан и ее молодого мужа — поэта из советской России. Как только они вошли, вечер начался. Сразу же пошли по рукам стаканы с вином. Рашель подошла к Есенину и при всех обняла и поцеловала его в губы.

— Все время мечтала слиться с Есениным в поцелуе! Я слышала, Есенин — страстный любовник? — громко сказала она, вызывающе глядя на Дункан. — Моня, мой поцелуй чист, как поцелуй ребенка, — улыбнулась она мужу.

— Но который долго пролежал в спирту! — погрозил ей пальцем Мани-Лейб. — Я что! Я пожалуйста! Я для такого гостя маму не пожалею! — произнес он по-еврейски. Гости захохотали, понимая намек на разницу в возрасте Дункан и Есенина. Айседоре тоже не понравилась вольность Рашель. Она подняла стакан и повернулась к Есенину: «Серьеженька! Я тебя лублу!» — сказала она больше для окружающих и, как Рашель, залпом выпила вино.

Собравшиеся евреи, выходцы из России, Литвы и Польши, были связаны между собой общими деловыми интересами и имели отношение к литературе. Разговаривая на идиш, они не стеснялись в выражениях, зная, что Есенин и Дункан не поймут их.

— Старуха-то, старуха ревнует! Смех! — громко захохотала молоденькая еврейка, развязно прижимаясь в танце к своему партнеру. Есенин насторожился. Он сразу почувствовал, что их с женой пригласили в гости, как диковинных зверей.

Изадора выделялась среди окружающих своей одеждой, царственной элегантностью и исключительной простотой великой артистки, что вызывало досаду у присутствующих дам.

— Чего они по-своему… ну, по-вашему лопочут? — спросил Есенин у проходящего мимо Ветлугина.

— Пусть теперь тебе Веня Менделевич переводит! Он такой же еврей, как и я! — желчно ответил Ветлугин и, подойдя к Файнбергу, разливавшему всем вино из бутылки, прошептал: «Вы ему почаще подливайте! Тогда увидите настоящее лицо этого Есенина!» Но Есенину не надо было подливать. Одного стакана хватило, чтобы хмель ударил ему в голову. Стиснув зубы, он стал играть желваками, исподлобья поглядывая вокруг.

Почувствовав резко изменившееся настроение друга, Левин положил ему руку на плечо: «Не бери в голову Сергей! Здесь все завидуют вам. Айседора милостью Божьей великая артистка! Ты гениальный поэт, гордость России! А они кто? Пф-ф-ф!..»

Есенин благодарно улыбнулся ему, открыто, обаятельно.

Подошедшая Рашель властно взяла Есенина за руку и, отстранив Левина, вывела его на середину комнаты.

— Моня! — обратилась она к мужу. — Прочти нам свой перевод Есенина! Сергей, послушайте, как вы звучите по-еврейски!

Мани-Лейб подошел к ним и захлопал в ладоши. Готовность, с какой он исполнял все просьбы своей жены, говорила о его полной подчиненности.

— Слушайте сюда, евреи! Я прошу тишины… выключите музыку!..

Когда все утихли, объявил: «Сергей Есенин в моем переводе». Он прочитал несколько стихов на идиш, невольно подражая чтению Есенина, и это выглядело ненатурально и карикатурно. Все из вежливости зааплодировали не столько стихам, сколько, из лести, хозяину вечеринки и родной речи.

— Как вам ваши стихи на нашем языке? — кокетливо спросила Рашель, почти повиснув у Есенина на плече.

«Катастрофа!» — подумал Есенин, продолжая отпивать вино, услужливо подливаемое Файнбергом. Он впервые слышал свои стихи на чужом языке и был страшно разочарован. Он резко отстранил от себя Рашель.

— Херово! Так Есенина не читают! — ответил Сергей, отдавая ей свой стакан. — Слушайте сюда, евреи! — крикнул он, подражая Мани-Лейбу. И сразу, без всякой подготовки, как лавина, обрушился на окружающих: — Сумасшедшая!.. Бешеная! Кровавая муть!.. — гремел его хриплый голос.

Несмотря на то что присутствующие евреи-эмигранты вряд ли поняли, монолог Хлопуши, изумительное чтение Есенина произвело на всех большое впечатление. Все искренне зааплодировали, особенно женщины. Рашель, словно выражая общий восторг, снова бросилась на шею Есенину.

— Я вам нравлюсь, Есенин? Давайте выпьем на брудершафт! — Она вернула ему доверху налитый бокал и, когда вино было выпито, обняла Есенина и прильнула к его губам долгим, страстным поцелуем. Сергей не сопротивлялся. Ему было приятно целоваться с молодой красивой женщиной, а то, что это происходило на глазах ее мужа и его жены, даже щекотало нервы.

Неизвестно, как бы отреагировала Айседора на подобную вольность своего любимого Серьеженьки, но она в это время находилась в другой комнате. Окруженная компанией мужчин, уже изрядно опьяневшая, она за чистую монету принимала их «восторженный» интерес к ней.

— Возраст — это только самогипноз! — кокетничала она, не замечая, как похотливо перемигиваются евреи между собой. — Жизнь идет своим чередом, и надо жить каждый день… Жизнь — это опыт, это приключение, это экспрессия!

Молодой смазливый еврей встал перед ней на колени, предварительно постелив на пол носовой платок, и молитвенно сложил руки.

— Айседора, пожалуйста, дайте прикоснуться грешными устами к ноге великой танцовщицы!

Дункан, пьяно улыбаясь, сбросила туфельку и протянула ему ногу, оголив ее выше колена:

— Прошу! Только не называйте меня танцовщицей! Я выразитель красоты! — Пальцами ноги она изящно толкнула его в лоб.

— Я целую божественную красоту! — сладострастно бормотал еврей, целуя ее ногу все выше и выше.

— Мое тело — храм искусства! — продолжила Дункан эротическую игру.

— О, как бы я хотел весь войти в этот храм! — Еврей полез было выше дозволенного, но Айседора перехватила его руку: «Noy, шалунишка!» Другой еврей, стоящий в дверях, пришел приятелю на помощь: «Почему нет, Айседора? Рашель, я вижу, зацеловала вашего мужа! Давайте же и мы целоваться на брудершафт!» Он толкнул ее на диван и сел рядом. Дункан попыталась подняться, но, удерживаемая с двух сторон мужчинами, сдалась:

— Oh, yes! Езенин — кобель, а я тогда сука! — пьяно захохотала она. — Please брудершафт!

Принесли вина, и каждый еврей, выпивая, целовался с ней, лапая ее за ляжки. Эту вакханалию случайно увидел Левин. Стремительно подойдя к Есенину, он возмущенно прошептал:

— Сергей, твоя Айседора… в общем, твою жену, кажется, вот-вот… понимаешь? Она совсем пьяная!

— Где она? — побледнел Есенин. Он грубо оттолкнул Рашель. — Где она? — Глаза его налились кровью.

— Там… — кивнул Левин на соседнюю комнату. Есенин, расталкивая гостей, двинулся к двери. Ветлугин преградил ему дорогу:

— Сюда нельзя, Сергей!

— Мне везде можно! Иуда! Твою мать! — прохрипел Есенин и ударил его ногой в пах. Ветлугин охнул и, скрючившись, присел у стены.

Есенин ворвался в комнату. Картина, которую он увидел, потрясла его. В центре дивана, развалясь и раскинув обнаженные ноги, сидела Дункан, и всю ее эти потные, с длинными сальными волосами евреи целовали своими слюнявыми ртами и лапали, как последнюю шлюху. Сергей задохнулся от ярости:

— Жена! Айседора Есенина — блядь! Моя жена — блядь!

Увидев разъяренного Есенина, евреи в страхе разбежались по сторонам и замерли, прилипнув к стенкам.

— Oh, my darling! Лублу! Езенин! — Она попыталась подняться, протягивая к нему руки.

— Блядь! — Есенин схватил жену за подол и рванул так, что кружевное платье чудом удержалось на ней. — Блядь! — кричал он. — Покажи себя! Свой инструмент! Свою палитру! Демонстрируй, блядь! Они же хотят этого! Ну! — волтузил он Айседору по дивану. — Паршивая сука! Выдра! Свобода американская! Твою мать!

Вбежал Ветлугин и набросился сзади на Есенина, обхватив его руками:

— Ты с ума сошел, Сергей!!! Так: материться! Кругом люди! Дамы!

Есенин затылком ударил Ветлугина в лицо, и тот, заверещав от боли, отпустил Есенина.

— Люди?! Где ты их видишь?! Эти козлы — люди? — наступал он на Ветлугина и, повернувшись, снова заорал на перетрусивших евреев:

— Жидовня! Зачем вы меня пригласили?! Поэзии моей захотелось? Или жену мою?!! Всем кагалом?!!

— Серьеженька, не надо! Я блядь, блядь! — рыдала Дункан, пытаясь остановить мужа. Но это только еще больше разъярило Есенина.

Он пошел по комнате, останавливаясь перед каждым прижавшимся в страхе к стене евреем, вглядываясь в их чужие, раскрасневшиеся, потные лица. Оправдываясь, они что-то твердили на своем языке.

— Изадору Есенину захотелось?! Мойша, ты хочешь?! А может, ты?!! А?! — оскалил он зубы в дьявольской улыбке. — Что же вы забздели?! Вы! Гнездо осиное!! — Когда он увидел вошедшего Мани-Лейба, у него из глаз брызнули слезы. — Мани-Лейб! Я… Я тебя своим другом считал… — превозмогая спазмы в горле, проговорил Есенин, — стихи свои дал!.. А ты меня… этим жидам, жену мою, на растерзание?!!

Появилась Рашель. Мгновенно оценив ситуацию, она незаметно от Есенина вывела плачущую Дункан из комнаты и прикрыла за собой дверь.

— Успокойся, Сергей… это недоразумение! — виновато улыбнулся Мани-Лейб.

— У тебя в штанах недоразумение!! — яростно оттолкнул его Есенин и повернулся к дивану. — Изадора где?! Где Изадора?! — направился он к дверям, но несколько человек преградили ему дорогу.

— Ах так?! Ну глядите, сволочи! — Есенин схватил стул и, разбив им окно, вскочил на подоконник: — Адье, пархатые! — крикнул он и хотел выпрыгнуть, но Левин в отчаянном броске вцепился в него.

— Не надо, Сергей! — истошно завопил он.

Мани-Лейб и все остальные бросились помогать.

Есенина стащили с подоконника и, несмотря на бешеное сопротивление, усадили на диван и привязали.

— Ну, распните, распните меня! — бился в истерике Есенин. — Распинайте! Чего вы ждете, вам не впервой! Вам знакомо это, жиды проклятые! Распинайте русского поэта!

Видя беспомощность Есенина, осмелевшая свора евреев обрушилась на него с бранью: «Сволочь! Гад! Русская свинья! Фак you! Потсен тухас! Большевистское отродье!»

— Перестаньте! Мне стыдно за вас, евреи! — вступился за друга Левин, усаживаясь рядом с ним. В наступившей тишине Есенин, глядя прямо в глаза Мани-Лейбу, отчетливо произнес:

— Мани-Лейб, подойди! Ближе! Еще ближе!

Когда Мани-Лейб приблизился, Есенин смачно плюнул ему в лицо. Мани-Лейб в ответ дал ему пощечину.

— Ну, жид ты, Моня! Жид! — попытался высвободить руки Есенин.

— Сергей! Не надо! — попросил Левин. — Ты ведь знаешь, что это оскорбление!

— Жид! — упрямо повторил Есенин, и Мани-Лейб опять ударил его по щеке.

— Жид! — не сдавался Сергей. На каждый удар Мани-Лейба он твердил: «Жид! Жид! Жид!» Когда Мани-Лейб в очередной раз замахнулся, чтобы ударить Есенина, Левин перехватил его руку:

— Пожалей себя, Моня! Скорее у тебя руки заболят и отсохнут, чем ты победишь Есенина!

Эта шутка сняла общее напряжение. Все облегченно засмеялись. Есенин как-то сразу успокоился. Смиренно опустив голову на грудь, он спросил: «Где Изадора?»

— Уехала в отель, я вызвала такси, — сказала, входя, Рашель.

— Развяжите меня, — попросил Есенин. Левин уже хотел развязать, но Мани-Лейб остановил его:

— Нет, Сергей, когда успокоишься, тогда развяжу. Пойдемте, пусть он тут полежит!

Евреи, опасливо обходя Есенина, стали выходить.

— Пить хочу! Пить дайте! — потребовал Есенин. Левин хотел было вернуться, но Рашель решительно выпроводила и его:

— Идите, идите, я его напою!

— Будь осторожна, Рахиль, оно кусается!

— И плюется!

— И fuck you! — кричали евреи, выходя в другую комнату.

Вновь заиграла музыка, послышался звон стаканов и женский смех. Рашель заперла дверь. Налив воды в бокал, она заботливо напоила Есенина и страстно поцеловала его.

— Твое счастье, что руки связаны, — задохнулся от поцелуя Сергей.

— И я не премину воспользоваться моим счастьем! — плотоядно улыбнулась Рашель. Она сорвала с себя платье и усевшись на Есенина, стала расстегивать ему рубашку…

Спустя какое-то время дверь в комнату, где гости продолжали «играть в богему», демонстрируя друг перед другом свободу нравов, отворилась и на пороге появился растерзанный Есенин, а за ним, ступая по-кошачьи, — Рашель. Все остолбенели, ожидая бури. Но Есенин, виновато склонив голову, подошел к Мани-Лейбу и обнял его.

— Монечка, поверь, я не антисемит… и не большевик! Ведь у меня дети от еврейки… Друзья лучшие, — поглядел он на Левина — тоже евреи! Какой же я после этого антисемит? Не злитесь на меня, евреи! — обратился он ко всем присутствующим. — Сами виноваты! Постарайтесь понять и простить, ведь все мы поэты-братья, — продолжал он, приводя себя в порядок. — Душа у нас одна, но по-разному она болит у каждого из нас…

Евреи, виновато отводя глаза, молчали. Есенин хотел было еще что-то сказать, но раздумал и только безнадежно махнул рукой:

— Домой поеду! Прощайте! — Он надел пальто, шляпу и вышел.

— Мой бог! Надо бы его проводить! Такси ему поймать, а то он языка не знает! — забеспокоился Мани-Лейб. Ветлугин сделал вид, что не слышит, а Левин спохватился и стал торопливо одеваться.

— Я его провожу! — тоном, не терпящим возражений, произнесла Рашель. — Ты, милый, занимай гостей, а за меня не волнуйся. Все будет о’кей! — Она вышла в коридор, накинула на плечи пальто и, пропустив вперед Левина, стала быстро спускаться по лестнице:

— Сергей Александрович! Есенин, подождите, я с вами!

Так оно и получилось: Айседора осталась ночевать у Мани-Лейба, а Есенин, в сопровождении Рашель, добрался на такси до гостиницы. В номере они выпили по бокалу шампанского, и Рашель помогла Есенину раздеться и уложила его в постель.

Собравшись уходить, она подошла к двери и остановилась в нерешительности. Снедаемая страстью, какое-то время она еще пыталась бороться с собой, но зов плоти победил. Заперев дверь, она подошла к телефону и дрожащими пальцами набрала свой номер. Когда в трубке раздался голос Мани-Лейба, Рашель спросила: «Как себя чувствует мадам Дункан?» «Спит», — последовал ответ. «А как Есенин?» — в свою очередь спросил муж. «Ему очень плохо!.. Если ты не возражаешь, я побуду с ним». «Я когда-нибудь тебе возражал, Рашель? Поступай как считаешь нужным, только будь осторожна… ты меня понимаешь?» — холодно сказал Мани-Лейб. Услышав частые гудки, Рашель положила трубку, быстро раздевшись, вошла в спальню и, погасив свет, юркнула к Есенину под одеяло.

Отоспавшись, Есенин с трудом припомнил все происшедшее накануне, — и ночь, проведенную с ненасытной Рашель, и скандал у Мани-Лейба. На душе было отвратительно, страшно болела голова, и весь свет был ему не мил… Приняв горячую ванну, он допил остатки шампанского и почувствовал некоторое облегчение.

Когда ближе к обеду приехала Дункан, Есенин молча обнял ее, такую тихую, по-русски смиренную. Они уже давно научились без слов понимать друг друга. И теперь, крепко прижавшись к мужу, Айседора беззвучно плакала, а Есенин, успокаивая, нежно гладил ее.

Из Америки надо было уезжать. Так блистательно начавшееся четыре месяца назад гастрольное турне «великой босоножки» провалилось. Айседора с Есениным это прекрасно понимали. Уже через несколько дней они поднялись на борт парохода «Джордж Вашингтон». Начавшийся было в октябре «праздник» не состоялся. Гастроли никаких доходов не принесли. «Под занавес» пресса постаралась навесить на Есенина ярлык «большевика и антисемита», а «красную» Дункан, за пламенные речи в защиту советской России, навсегда лишили американского гражданства. Среди немногих провожающих не было ни журналистов, ни поклонников с цветами. Только «жид» Веня Левин пришел проститься с Есениным. Единственный друг, которого русский поэт обрел на «отколотой половине земли».

Долго стояли на палубе отплывающей громадины два одиноких человека, глядя на постепенно растворяющуюся вдали «бабу с факелом» — американскую Свободу!

— Прощай, Америка! Прощай навсегда! — плакала Дункан. — Я больше никогда сюда не вернусь!

А Есенин как молитву шептал: «Россия! Россия! Душа моя!»

Глава 5

ЕВРОПА. ПАРИЖ, БЕРЛИН

Чувство горького разочарования и усталости не покидало Есенина ни на минуту. Он все еще переживал, что американцы не воздали должное его поэтическому таланту. Он уже не восхищался достижениями американской цивилизации. Сидя в каюте, с тоской поглядывал Есенин в иллюминатор на серое небо, на свинцовые волны и обдумывал свою жизнь, которая пошла не так, как он хотел. Никакой славы, кроме славы скандалиста, он в Америке не заработал. Отношения с Айседорой становились все более напряженными. «Чаша» великой любви, которую они демонстрировали пред фотокамерами, дала серьезную трещину. Из нее капля за каплей вытекала живительная влага этого божественного чувства. Прежде щедро наполняемая любящими сердцами Есенина и Дункан, она иссякала с каждым днем. Зато спиртное раздобыть на борту лайнера не составляло никакого труда, и Есенин все дни плавания редко бывал трезвым. Выпивка — лишь эта отрада оставалась ему. «Залив глаза» вином, можно было забыть обо всем на свете, «чтоб не видеть лицо роковое», «чтоб подумать хоть раз об ином».

В один из вечеров, когда Айседора уснула, осушив несколько бокалов шампанского, Есенин достал лист бумаги и «вечное перо», которое ему подарил, прощаясь, Мани-Лейб.

«Милый Сандро!» — начал он письмо Кусикову, оставшемуся в Париже. Оглядев каюту, спящую Дункан, Сергей тяжело вздохнул и продолжил, аккуратно выводя отдельно каждую букву. «Пишу тебе с парохода, на котором возвращаемся в Париж. Едем вдвоем с Изадорой. Ветлугин остался в Америке. Америка дрянь ужаснейшая, внешним типом сплошное Баку, внутри Захер-Менский, если повенчать его на Серпинской…» Воспоминание об Америке, словно изжога, подкатило к горлу. Он судорожно сглотнул слюну. «Сандро, Сандро! Тоска смертная, невыносимая. Чую себя здесь чужим и ненужным, а как вспомню про Россию, вспомню, что там ждет меня, так и возвращаться не хочется. Если б я был один, если б не было сестер, то плюнул бы на все и уехал в Африку или еще куда-нибудь». Есенин отложил ручку, вытащил из кармана свежую коробку папирос и, прикурив, вышел в коридор. Он прекрасно знал, что такое ВЧК и власть большевиков и что она уготовила лично для него. Прохаживаясь по пустому коридору, глубоко вдыхая едкий дым, Есенин строил догадки о том, что ждет его впереди, но все они были одна безрадостней другой. Бросив окурок в надраенную до золотого блеска латунную урну, Сергей вернулся в каюту. Поглядев на разметавшуюся во сне жену, он снова взялся за перо. «Тошно мне, законному сыну российскому, в своем государстве пасынком быть. Надоело мне это блядское снисходительное отношение власть имущих, и еще тошней переносить подхалимства своей же братии к ним. Не могу! Ей-богу, не могу. Хоть караул кричи или бери нож да становись на большую дорогу. Теперь, когда от революции остались хрен да трубка, теперь, когда там жмут руки тем, кого раньше расстреливали, теперь очевидно, что мы были и будем той сволочью, на которую можно всех собак вешать». Слова, вылетающие из-под пера, становились все более откровенными. И не перед Кусиковым раскрывал он свою душу, а самому себе жестко и беспощадно говорил он правду, всю как есть. «Когда кипит морская гладь, корабль в плачевном состоянье» — сложились в голове поэтические строчки, а на бумагу легло другое: «Слушай, душа моя! Ведь и раньше, еще там, в Москве, когда к ним приходили, они даже стула не предлагали нам присесть», — вспомнил Есении свою встречу с Троцким. «А теперь злое уныние находит на меня. Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к Февральской, ни к Октябрьской. По-видимому, в нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь». Перечитав последние строчки, Сергей почувствовал тревогу: «А вдруг письмо попадет в ГПУ?» Он хотел было зачеркнуть написанное, но передумал. «Ну да ладно, оставим этот разговор про тетку (так между собой они называли ЧК). Пришли мне, душа моя, лучшее, что привез из Москвы нового, и в письме опиши все. Только гадостей, которые говорят обо мне, не пиши. Напиши мне что-нибудь хорошее, теплое и светлое, как друг. Сам видишь, как я матерюсь. Значит, больно и тошно». Есенин поставил точку и, не перечитывая, положил письмо в конверт и надписал: «А. Кусикову. Париж. Рю дела Помпе, 103». А в обратном адресе указал: «Атлантический океан, 7 февраля, 1923 г. Твой Сергей».

Приплыв наконец в Европу, во Францию, Есенин с Дункан тут же выехали в Париж. Вечером на перроне вокзала, под проливным дождем их встречали: Мери Детси, подруга, приехавшая из Лондона, Сандро Кусиков, Лина Кинел и несколько вездесущих репортеров, жаждущих поскорее выведать что-нибудь «жареное» у прибывших знаменитостей. Не успела Дункан спуститься по ступенькам вагона, как ее засыпали вопросами:

— Мадам Дункан! Несколько слов о ваших гастролях в Америке! Правда, что вас выслали как экспертов русской революции!? Конная полиция на ваших выступлениях — правда или выдумка? Почему вы одна? Большевистский поэт Есенин остался в Америке заложником?

Чтобы сразу пресечь всякие домыслы и сплетни, которые рано или поздно появились бы в газетах, Дункан разразилась страстной и откровенной речью:

— Я вернулась в Европу, чтобы отдохнуть и прийти в себя от преследований, которым я подвергалась со стороны американской прессы на всем протяжении своей поездки. Каждый раз, когда я приезжаю в Америку, они завывают вокруг меня, как стая волков! Они говорят, что я большевистский пропагандист. Это неправда. Я танцую те же самые танцы, которые я исполняла до того, как большевизм был изобретен. Газетчики заврались до того, что выдумали историю о том, как я на сцене сорвала с себя одежду и, размахивая ею, кричала: «Я красная!» Это все абсолютная ложь! Конная полиция — правда, она охраняла нас от восторженной публики! Мой муж Сергей Есенин прибыл со мной, вернее, мы вернулись вместе. Я вывезла Есенина из России, где условия жизни были чудовищно трудными, чтобы сохранить его гений для мира. Как сказал мне Горький о нем: «Со времен Гоголя и Пушкина у нас не было такого великого поэта, как Есенин». Увы, Пушкин был убит в молодом возрасте: судьбы поэтов отмечены печатью трагедии.

Дункан было не привыкать к длинным речам. Она любила и, главное, могла складно и темпераментно выражать свои мысли. Репортеры едва поспевали записывать ее откровения:

— И сейчас Есенин возвращается в Россию, чтобы сохранить свой рассудок, и я знаю, что многие сердца по всему миру будут молиться со мной, чтобы великий поэт был спасен для своих будущих творений, исполненных красоты, в которой мир столь нуждается!

И словно в подтверждение всему сказанному, в дверях вагона появился Есенин, действительно похожий на молодого бога с Олимпа. Златокудрый Лель улыбнулся, обнажив белый частокол зубов, и распахнул объятия:

— Ну вот, я уже в Европе! Привет, старушка Европа! Здравствуй, Париж!

Газетчики мгновенно переключились на Есенина.

— Первый вопрос, господин Есенин: мы сейчас выслушали целое заявление мадам Дункан. Хотелось бы узнать ваше мнение об Америке!

Есенин, увидев встречающих его Кусикова и Лину Кинел, приветливо помахал им рукой:

— Лина, привет! Спасибо, Сандро, что встретил!.. Я сейчас… только вот дам им всем «по мозгам», — кивнул он на репортеров. Он был чуть-чуть навеселе, и настроение у него было хорошее. Чтобы общаться свысока, Есенин не спустился на перрон, а уселся прямо на ступеньках вагона.

— Вам интересно мое мнение? Об Америке? — Он озорно сощурился. — Пишите: Америка — большая Марьина Роща, и больше ничего! Ужаснейшее царство мещанства, которое граничит с идиотизмом!

Лина Кинел улыбнулась, а Кусиков захохотал и зааплодировал. Они искренне, каждый по-своему, соскучились по Есенину и его хулиганским выходкам. А Сергей, увидев, что его наконец-то понимают и одобряют, стал резать репортерам правду-матку:

— Кроме фокстрота, там почти ничего нет. Там жрут и пьют, и опять фокстрот. Человека я там не встречал… в страшной моде господин доллар, на искусство начхать: самое высшее — мюзик-холл. Пусть мы, русские, нищие, пусть у нас голод, холод, зато у нас есть душа! И лучшее из всего, что я видел в этом мире, это все-таки Москва!

Репортерам явно не понравилось высказывание Есенина о России, и они язвительно прервали его каверзным вопросом:

— Прокомментируйте, господин Есенин, корреспонденции, в которых говорится о ваших пьяных загулах!

— Эти «загулы», как вы съехидничали, — результат американского «сухого закона» и их плохого самогонного виски, от которого там ежедневно случаются смерти, потеря зрения и рассудка! — резко отбрил Есенин, газетчика, и тот, почувствовав, что поэт разозлился, сменил тему:

— Простите! После Америки какова теперь ваша оценка Европы?

Но Есенин не простил. С высоты вагона он поглядел на снующих по перрону людей, на Сандро с Линой Кинел, влюбленно глядящую на него, на Айседору, которая отошла в сторону и о чем-то горячо говорила своей подруге, и, повернувшись к репортерам, усмехнулся своим мыслям и ответил заученно, словно припоминая чужие слова:

— В каждом углу Европы уже человек висит на самом краю бездны и лихорадочно, изо всех сил, живет в поте лица. Жизнь — страшное чудовище, и счастлив тот человек, который может наконец спокойно протянуться в могиле: так я слышу голос Европы, и никакая работа, и никакое веселье не могут заглушить его. Здесь ясна вся чудовищная бессмыслица, до которой дошла цивилизация, ее подчеркивают напряженные лица богатых и бедных, шныряние автомобилей, лишенное всякого внутреннего смысла!

Есенин выпалил все это на одном дыхании, как старательный ученик, хорошо выучивший урок. Он побледнел, на лбу выступила испарина.

— Боже мой, неужели ваша оценка цивилизации такова, господин Есенин? Так жестоко?! — в один голос запричитали журналисты.

— Нет! Это я процитировал Александра Блока, когда он побывал здесь лет пятнадцать назад! — Есенин засмеялся, довольный, что подцепил их. — Италия его взволновала лишь воспоминаниями о Данте, а реальная окружающая Италия ужаснула. Итальянцев он сравнил с «цивилизованными обезьянами».

— А вы, по истечении этих пятнадцати лет, как вы смотрите на Европу, пережившую мировую войну, революции? — задал вопрос все тот же въедливый журналист.

Есенин отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

— Ну хоть несколько слов о Париже!

Радостное настроение Есенина начало портиться. Он посмотрел в крысиные глазки репортера и бросил ему свысока:

— Париж — не то, что Москва с Воробьевых гор. Париж с Монмартра — это картина тысячелетней бессмыслицы, величавая и бездушная, ни одной крупицы золота и киновари — все черно-серое море, как океан, по которому я плыл. А при всем благополучии европейцев, духовная смерть — налицо. Сплошное кладбище… — Есенин подождал немного, давая возможность журналистам записать сказанное, и, вновь оглядевшись вокруг себя, зло припечатал. — Все эти люди, которые снуют быстрее ящериц, — не люди, а могильные черви, дома их гробы, а материк — скелет!

— Но, господин Есенин, как же так? — попытались завязать спор журналисты, но Есенин встал и, подняв над головой сжатый кулак, рявкнул:

— Все! На хер! Больше не хочу! Достали! Сандро, друг, гони их в шею!!!

Пока Есенин отвечал на вопросы репортеров, Дункан и Мери Детси тихо разговаривали в стороне.

— Мери! Ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть! — обняла и расцеловала Дункан свою подругу.

— Что с тобой, Айседора? Ты так похудела! У тебя круги под глазами! — расплакалась Мери.

— Не спрашивай меня сейчас ни о чем. Позже объясню, — ответила Дункан и, поглядев в сторону Есенина, добавила: — Что бы я ни делала, ничему не удивляйся! И пожалуйста, забудь о том, что я великая актриса! Поистине великий — это он, поэт Сергей Есенин, а я… я просто склоняю голову перед его гением!

Все это она произнесла, с опаской поглядывая на мужа.

— Хорошо, хорошо, — постаралась успокоить ее Мери. — Правда, я ничего не понимаю… Ну ладно!.. Айседора, я заказала вам номер в фешенебельном отеле «Крийон», где тебя хорошо знают…

— Мери! Нас устроят две скромные комнаты: в одной мы с Сергеем, другая — тебе! — перебила ее Дункан, ласково взяв за руку.

— Почему? — изумилась Мери.

— Приходится экономить! Почти все сбережения истрачены, и новых поступлений не предвидится, — честно призналась Айседора, виновато опустив голову.

— Боже мой! Боже мой! И это Айседора Дункан! — всплеснула руками Мери. — Дорогая моя, что ты сделала с собой? Я помогу тебе! Кстати, здесь Зингер! Он справлялся о тебе, он хочет с тобой увидеться!

— Тихо, Мери! Ради бога! Тихо! Есенин услышит! — Дункан с испугом загородила собой подругу, забыв, что они разговаривают по-английски и Есенин не сможет их понять. — Зингер — это хорошо! Может быть, мы увидимся… но… — И она поглядела на Есенина, стоящего в обнимку с Кусиковым и Линой Кинел.

— Дунь! Ну, что ты там? Мы едем или будем торчать на этом промозглом перроне? Сандро, я прошу, распорядись насчет багажа!

Кусиков, позвав носильщиков, направился в вагон выгружать многочисленные чемоданы.

— Это моя самая близкая подруга, Мери Детси, — представила Дункан молодую женщину. — Она специально приехала из Англии.

— Гуд дей! — Мери отчужденно протянула руку. Почувствовав ее неприязнь, Есенин вызывающе бесцеремонно, обнимая Лину Кинел, заявил:

— А это Лина Кинел, наш секретарь и переводчик моих стихов, и кроме того, она очень хорошо поет русские песни! Поздравляю вас со светлым праздником — нашим прибытием в Европу! Айседора! Едем праздновать!

— Да! Да! Yes! — заулыбалась Дункан, желая замять возникшую неприязнь между мужем и своей подругой. — Едем праздновать! Сейчас, только погрузят багаж!

Пришлось нанять две машины. В одну погрузили все чемоданы, а в другую набилась вся компания.

— Отель «Крийон», — сочувственно поглядев в глаза Дункан, скомандовала Мери Детси шоферу, и машины, разбрызгивая лужи, тронулись в сторону отеля. Молчание, воцарившееся было в машине, нарушил Есенин:

— Что молчишь, Сандро? Давно в Москве был? Как там? — толкнул он плечом Кусикова. — Письмо мое получил?

— Получил, Сергей! В Москве все по-прежнему, может, еще хуже! — ответил Сандро, косясь на Лину Кинел. — Мой тебе совет: письма в Москву пиши сжато и… разумно, понял?

— Что такое? — встревожился Есенин. — Почему?

— Письма твои «теткой» читаются! Блюмкин как-то по пьянке выболтал! — глухо проговорил Кусиков. — Ветлугин, говоришь, теперь в Америке? И слава богу! Он не случайно около тебя оказался… послали его за тобой приглядывать… а он сбежал! — засмеялся Кусиков.

— Ай да сука! Рендзюн! — сморщился Есенин как от зубной боли.

— Он не сука, он сексот «теткин»! Так-то, Сергун, — тяжело вздохнул Сандро. — Я все это от «друга» нашего, Яши, услыхал.

Есенин благодарно стиснул ему руку и, не обращая внимания на присутствующих дам, выругался: «Еб их проеби в распросту!!!» Дункан вздрогнула, услышав знакомый матерный загиб графа Алексея Толстого, и, повернувшись к Есенину, заворковала: «О! Yes! Разебу! Сереженька! Карошо! Лублу! My darling!»

Кусиков с Есениным засмеялись.

— Слыхал, как Дуня материться научилась?! — погладил ее Есенин. — С кем поведешься, от того и наберешься! Ты-то тут как?

— Как у Гоголя твоего любимого: живу и живу… Вздрогну и опять живу!

Не ведая ни числа, ни месяца,

Если б был он большой,

То лучше бы на нем повеситься! —

прочел Кусиков хулиганский стишок и сильно шлепнул ладонью Есенина по ляжке.

— О! Yes! — взвыл от боли Есенин.

Встреча с Зингером произошла сразу по приезде в отель. Он спускался навстречу Дункан, самодовольно улыбаясь и протягивая к ней руки.

— Айседора! Вот так встреча! Тесен мир! — произнес он приятным баритоном. Несмотря на то что Мери предупреждала ее о Зингере, Дункан была поражена внезапностью встречи: «Лоэнгрин? Ты здесь?!» Шляпная коробка выпала у нее из рук и покатилась, но Есенин успел подхватить ее. Вопросительно глянув на Зингера, он спросил жену: «Что с тобой, Изадора? Кто это?»

— Это?.. Это Зингер… мой бывший муж… — Она пыталась скрыть охватившее ее волнение. — Знакомьтесь: Ezenin Сергей, мой муж!

Зингер пренебрежительно-оценивающе оглядел Есенина и протянул ему руку:

— Очень приятно! Зингер, проклятый капиталист!

— Есенин, русский поэт, — пожал он холеную руку Зингера.

— Красный поэт? — переспросил Зингер, скептически улыбаясь.

— Я сказал: русский поэт! — с достоинством парировал Есенин.

— Рад встрече, Айседора! Я тоже недавно из Америки. Мне удалось побывать на одном твоем… — поглядев на Есенина, поправился: — Простите, вашем выступлении. Мне понравились ваши стихи, мистер Есенин! Хорошо! Yes! Много эмоций! Здорово. Особенно финал: конная полиция! Такого не придумал бы и Гордон Крэк! Блестяще! Вы, я вижу, только прибыли! Приглашаю всех отпраздновать ваш приезд! При отеле есть отличный ресторан, сносная кухня, и никакого «сухого закона», мистер Есенин!

Айседора попыталась что-то возразить, но Зингер протестующее поднял руку:

— Отказа не принимаю! До встречи! — Он элегантно раскланялся со всеми и, сопровождаемый секретарем и телохранителем, удалился.

— Ты чего побледнела, а, Дунь? Не дрейфь, бить этого хлыща не буду!

— Серьеженька, скажи «не надо», и мы не пойдем!

— А я говорю «пойдем»! Сандро, ты с нами? — поглядел он на друга.

— Yes, мистер Есенин! Гитару прихватить?

— Обязательно! Соскучился я по песням твоим… по русским словам! Душа, Сандро, замерзла! Оттаять хочу! Лина, сегодня плеснем на каменку!

— Да, Сергей, я купил несколько книжек твоих стихов: французское и немецкое издания Гржебина. Захвачу, если хочешь. Сборник «Исповедь хулигана».

У Есенина перехватило дух от избытка нахлынувших чувств. Он замотал головой и, ни слова не говоря, крепко прижался к другу.

— Давай, Сандро! Одна нога здесь, другая там! До встречи! Лина, ты тоже не задерживайся! — Есенин обнял Айседору за плечи и, не переставая счастливо улыбаться, пошел с ней вверх по лестнице. Мери Детси, которая по-английски объясняла Дункан, на каком этаже им забронирован номер, сопровождала их.

Спустя некоторое время в ресторане отеля, за шикарно сервированным столом, собралась вся компания. Во главе в вечернем костюме, гостеприимно улыбаясь, сидел Зингер, рядом с ним Мери Детси. Дункан успела принять ванну и одеться в самое свое экстравагантное платье. Благоухая тонким парфюмом, она, блаженно улыбаясь, бокал за бокалом пила легкое вино. Есенин, одетый в серый элегантный костюм, подчеркивающий его стройную спортивную фигуру, сидел рядом с женой и налегал на крепкие напитки, по которым он так соскучился за эти четыре месяца американского турне. Сидящие рядом Кусиков и Лина Кинел выглядели более скромно в своих одеяниях, но тем не менее чувствовали себя свободно и тоже старались попробовать все, что подавали на стол.

На эстраде, в сопровождении оркестра, певица глубоким контральто исполняла «Хаву нагилу».

Есенин, облокотясь на стопку своих книжек, принесенных Кусиковым, улыбаясь и потягивая вино, казалось, внимательно слушал певицу, но думы его были далеко не радостными. Как только песня закончилась, он стукнул по столу кулаком:

— Не поеду! Не поеду в Москву! — решительно заявил он, словно убеждая сам себя. — Не поеду туда, пока Россией правит Лейба Бронштейн!

Выслушав перевод Мери Детси, Зингер, улыбаясь, спросил:

— Сергей, вы что, антисемит?

Лина Кинел перевела Есенину вопрос бывшего мужа Айседоры.

— Я антисемит? — искренне развеселился Есенин. — Дурак ты, Зингер, хоть и миллионер… Ничего этого не понимаешь! — Он показал рукой в сторону эстрады. — Вот она пела «Хаву нагилу» — гимн солнцу. Люблю! Их песни люблю… такой же народ, как и все… А Лейба Бронштейн — это совсем другое, он правит Россией, а не должен!!! Ты понимаешь меня?!! Переводи ему, Мери!

За соседним столиком какой-то господин насторожился, услышав возмущенный голос Есенина.

— Ezenin, я тебя лублу! — подняла бокал Дункан.

— Погоди, Изадора! — отмахнулся Есенин.

— Насколько мне известно, Россией правит Ленин, — возразил Зингер, на что Есенин, подозрительно поглядев по сторонам, прошептал с таинственным видом:

— Ленин умер! Правда, Сандро? — И едва заметно подмигнул другу.

— Зачем вы так шутите? — поперхнулся Зингер. — Я читал в газетах: Ленин был болен, но он окружен известными немецкими врачами.

— Говорите тише, — серьезным тоном подхватил Кусиков есенинский розыгрыш. — Нас подслушивают, гляньте, вон тот, в смокинге.

Есенин продолжал с видом заговорщика поглядывать по сторонам:

— Я не шучу! Уж скоро год, как умер! Но большевики не могут допустить, чтобы это стало известно, потому что большевизм сразу потеряет силу. Нет на его место сильного руководителя, неужели это вам не понятно?

По тому, как Зингер заговорил, так же шепотом, и по его испуганному лицу Есенин понял, что тот поверил.

— Сергей Александрович, но такую вещь трудно скрыть! Даже невозможно! Ну, хорошо… несколько дней, может быть, недель, но не больше!

— А им это удалось! Скажи, Сандро!

— Видите ли, если спустя некоторое время кто-нибудь что-то заподозрит, врачи впустят его на минуту и покажут, что Ленин спит! Так ведь, Сергей?

— Yes! — глубокомысленно подтвердил Есенин.

— А он не спит, он набальзамирован. Это сделали немцы. Вот так и откладывают извещение о смерти!

— Yes, — снова сказал Есенин. — А пока публикуют бюллетени о «постепенном ухудшении». Вы здесь, в Европе, заметили, что нигде нет интервью с Лениным? А? То-то!

— Ай-яй-яй! Это же надо! — покачал головой изумленный Зингер. — Здорово придумано! Интересно… Вы меня заинтриговали!

— Но если вы хоть слово пророните, умрете! Известно, как это делается, — поставил точку в розыгрыше Есенин, закуривая папиросу.

— Да уж! У чекистов повсюду шпионы! — небрежно кивнул Кусиков и переглянулся с Сергеем, которого распирало от сдерживаемого смеха.

— Извините, я ни при чем! — Зингер не на шутку испугался. — Я не просил вас рассказывать этот ужас. Это ваши дела, сами разбирайтесь! — Он демонстративно отвернулся от них и стал внимательно слушать Дункан, которая не участвовала в непонятном разговоре мужчин, а изливала свою душу Лине Кинел и Детси, изредка делая глоток вина.

— Когда я оглядываюсь назад, мне трудно постигнуть мое душевное состояние… Лишь дважды раздается материнский крик, который кажется нечеловеческим: при рождении ребенка и при его смерти. Первый крик — наивысшей радости, а другой — наивысшей скорби. Разве не один лишь крик существует во Вселенной: материнский крик сотворения? В нем все: скорбь, радость, экстаз, агония — все! — Она сделала большой глоток вина и замолчала. Слезы градом лились из ее скорбных глаз.

— Не терзай себя, Айседора! Прошу тебя, не надо! — Мери Детси сочувственно погладила ее по руке. Но Айседоре необходимо было выговориться. Носимое в душе горе — трагическая гибель ее детей — рвалось наружу.

— Целыми неделями я сидела, тупо глядя перед собой. Когда случается истинное горе, для него нет ни жестов, ни выражения… У меня было твердое желание уйти из жизни. Лежа в своей комнате с занавешенными окнами, на пределе отчаяния, я твердила: «Приди ко мне… ты мне нужен. Я умираю, если ты не придешь, я последую за нашими детьми!» Я твердила эти слова, как молитву!

— Я здесь, Айседора, я с тобой! — проговорил Зингер, виновато глядя на Дункан.

— Но он не пришел! И я не умерла! — сквозь слезы проговорила она… и горько улыбнулась. — Элеонора Дузе сказала мне: «Не ищите больше счастья. На вашем лбу вы носите печать великой несчастливицы на земле». — Айседора машинально потерла пальцами лоб, словно желая стереть эту печать. — «То, что случилось с вами, только пролог. Не искушайте свою судьбу!» Да, так она и сказала. — Дункан вытерла платком слезы и с вызовом посмотрела на Зингера. В глазах ее загорелись безумные огоньки. — А я буду! Буду искушать! Я не верю ни в Бога, ни в предсказания! Вот моя судьба! — кивнула она на Есенина, и лицо ее озарила счастливая улыбка.

— Ты в самом деле думаешь, что он гений? — Зингер ревниво поглядел на ее молодого русского мужа.

— Не только я… Все, кто знает его стихи, и не только на родине, в России, а скоро об этом узнает весь мир! — ответила она с гордостью.

— Я слышал другое… Пьяный — он становится сумасшедшим!

В ответ Айседора расхохоталась:

— Воистину настоящее искусство зарождается тогда, когда художник начинает безумствовать! Но я никогда не видела, чтобы он писал стихи в пьяном виде. Читать — да! Почти всегда! Но это не мешает ему читать гениально! Хочешь послушать? Я его попрошу, он не откажет!

— Нет-нет! Не надо! Мне кажется, для чтения стихов он еще недостаточно пьян, — отшутился Зингер. — И потом, им не до нас, у них с другом свои политические проблемы.

— Спой, Сандро! Давай, пока оркестр отдыхает! — озорно крикнул Есенин. — Ну! Распахни душу!

Кусиков взял гитару и ударил по струнам. Сделав замысловатый перебор, он запел, подражая цыганам:

Что-то грустно, взять гитару

Да спеть песню про любовь,

Иль поехать лучше к «Яру»,

Разогреть шампанским кровь!

Есенин и Лина Кинел подхватили разудалый напев, и уже три голоса зазвенело на весь ресторан:

Эй, ямщик гони-ка к «Яру»,

Лошадей, брат, не жалей.

Тройку ты запряг, не пару,

Так гони же поскорей.

Бесшабашный, отчаянный мотив словно вихрь подхватил Дункан с места: «Браво! Читан! Читан! Айседора будет плясать танец! Читан!» Она вышла из-за стола:

— Музыка! Please!

Официанты с выправкой бывших офицеров быстро освободили ей место перед эстрадой. Оркестр заиграл, и Айседора, словно шаль накинув на плечи красный шарф, с изумительной грацией и удалью исполнила огненный цыганский танец. А когда она, упав на колени, опрокинулась навзничь и затрясла плечами, как настоящая цыганка, зал взорвался восторженными аплодисментами и криками: «Браво, Айседора!»

Есенин помог жене подняться и, усадив за стол, подошел к оркестру.

— У вас гармошка русская есть? Гармошка! — показал он, раздвигая руками. — «Тына-тына…»

— У нас баян есть, Сергей Александрович! — ответил тапер по-русски.

— Родной ты мой! Русский, что ли? — обрадовался Есенин родной речи.

— Русский! Из казаков! — улыбнулся тапер. — Так что тащу баян!

— Ай ты! Русь моя! — На глаза у Есенина навернулись слезы. — Тащи! Баян тоже гармошка… только еще лучше!

Тапер мигом слетал куда-то и вернулся с баяном. Есенин перекинул ремень через плечо и, присев на край эстрады, стал на слух подбирать мелодию.

— Сергей Александрович, мы можем подмогнуть, — предложил тапер, но Есенин помотал головой. — Не надо, брат! Это моя песня!

А Кусиков снова было заиграл на гитаре, но Есенин резко остановил его:

— Тихо, Сандро! Постой!

Тапер с готовностью помог ему залезть на эстраду.

— Слушайте все, кто по-русски понимает! — крикнул Есенин на весь зал. — Стихи свои петь буду! Столетия пролетят, меня уже не будет, и вас никого не будет, а стихи мои, песни мои народ русский петь будет, потому что в них — душа моя, наша русская душа… а она бессмертна! — В наступившей тишине тоненько, на высокой ноте заплакал русский баян.

Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.

— Айседора! Я дам тебе сто тысяч долларов, но ты должна остаться! — глядя на поющего Есенина, тихо заговорил Зингер. — Не езди в Россию, умоляю! Ты погибнешь с ним! Мери, дорогая, уговорите ее: вы ее близкая подруга, она вас послушает!

— Зингер прав! Посмотри, на кого ты стала похожа! А ведь твой талант… он нужен людям… — поддержала его Детси.

— Ты понимаешь, как мне плохо? — призналась Дункан.

— Еще бы, вся эта безумная жизнь со своим май дарлинг! Ну, успокойся, дорогая, — Мери налила бокал вина, — давай выпьем! — Сделав глоток, она прижала Дункан к себе: — Я буду рядом с тобой… я тебя никогда не брошу!

А Есенин пел:

Я теперь скупее стал в желаньях,

Жизнь моя, иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне.

С восторгом слушая его исповедь, Лина тихо спросила Кусикова: «Это новые стихи?» Кусиков отрицательно покачал головой: «Я их уже слышал… они года два назад написаны».

— Я хочу спросить вас, как поэта, Есенин — гений?

— Да! — не задумываясь ответил Сандро. — Таких сейчас нет, да и вряд ли будут! — Он тяжело вздохнул и прибавил: — Боюсь только, в Москве нашего гения встретят не лучшим образом!

— Почему, Сандро? — испугалась Лина.

— В правительстве идет борьба за власть. Ленин действительно отошел от дел. Сейчас там Сталин, Зиновьев, в Питере — Каменев, и против них — Троцкий. Как пауки в банке! И тут Есенин вернется резать правду-матку, а она им нужна?!. Лейбе Бронштейну и иже с ним… Сергею бы не возвращаться… — Он одобрительно помахал другу рукой. Есенин заметил этот жест, грустно улыбнулся в ответ и еще шире развернул мехи баяна. Еще звонче запел последнее четверостишье:

Все мы, все мы в этом мире тленны,

Тихо льется с кленов листьев медь…

Будь же ты вовек благословенно,

Что пришло процвесть и умереть.

Пока звучали долгие аплодисменты и одобрительные возгласы, Дункан, вплотную приблизившись к Зингеру, страстно зашептала: «Лоэнгрин, если ты меня до сих пор любишь, дай денег! Мне очень нужно! Моя балетная школа в Москве бедствует. Я содержала ее за свой счет, но деньги кончились. Думала заработать на гастролях в Америке, но нас выслали из-за скандалов в печати. Ты должен спасти мою школу!»

Зингер не устоял перед таким страстным напором:

— Успокойся, я дам денег!

— Поклянись, что дашь!

— Клянусь!

— Сколько дашь?

— Шестьдесят тысяч долларов! Хватит?

— Да! — воскликнула обрадованная Дункан и, обняв, поцеловала его в губы.

— Ты в каком номере? — с намеком спросил Зингер.

— Лучше я приду к тебе. Хорошо? — понимающе улыбнулась Дункан.

— Я буду ждать! Мой люкс на втором этаже, портье знает!..

— Все! — остановила его Айседора, заметив, что аплодисменты закончились и в наступившей тишине снова зазвучал хрипловатый голос Есенина:

— У нас в России, в Поволжье… был голод, крестьяне взбунтовались. Мятеж был подавлен… жестоко подавлен… Тухачевский… твою мать… пушками… голодных крестьян! Они с вилами шли на пулеметы!! — Голос Есенина прервался.

С трудом подавив покатившиеся слезы, он продолжал шепотом:

— Пятьдесят тысяч, как один, полегли, но не сдались! Антонов — их атаман был… антоновцы. Вот их песня… они пели ее перед смертью…

И, рванув остервенело баян, словно душу русскую, — пополам, во весь голос не запел, а скорее запричитал, навзрыд:

Что-то солнышко не светит,

Над головушкой туман.

То ли пуля в сердце метит,

То ли близок трибунал!

Эх доля, неволя.

Глухая тюрьма.

Долина, осина,

Могила темна!

На заре ворона каркнет:

«Коммунист! Взводи курок!»

В час последний похоронят,

Укокошат под шумок…

— и снова припев, полный безысходности и трагического отчаяния:

Эх доля, неволя,

Глухая тюрьма.

Долина, осина,

Могила темна!

Уже на последнем куплете послышались крики: «Браво, Есенин!» Кричали русские эмигранты. Кто-то запел: «Боже, царя храни!» Бравые официанты вытянулись «во фрунт» и подхватили русский гимн. — «Во славу России! Во славу белой гвардии!» — подошел к Есенину официант с рюмкой водки на маленьком подносе. Дункан, в общем порыве восторга, вылезла из-за стола и направилась к эстраде.

— Ezenin — самый великий русский поэт! — Она обняла мужа. — Чичаз в его честь я буду танцевать «Интернационал»! Оркестр, «Интернационал», — приказала она и запела, шагая вдоль эстрады: «Вставай, проклятьем заклейменный…»

— Прекратить!!! — рявкнул официант. — Тут вам не совдепия, Дунька-коммунистка!

Есенин опустил баян и спрыгнул с эстрады.

— Ты чего сказал?! — загородил он собой Айседору.

— Позвольте представиться, флигель-адъютант двора Его императорского Величества, ротмистр Волин! — щелкнул каблуками официант.

— Ну и хер с тобой!.. Нет, ты чего сказал, а? — пьяно набычился Есенин. И вдруг со всего маха ударил бывшего ротмистра кулаком в лицо. Тот упал как подкошенный. — На тебе, сука! На! — Бил Есенин, не жалея кулаков. — Задавлю!!

Все повскакивали со своих мест. Началась всеобщая потасовка, в которой непонятно, кто кого бьет. Господин в смокинге, что сидел за соседним столиком, надел кастет и стал пробираться купавшему Есенину, но вовремя заметивший смертельную опасность Кусиков вдребезги разбил гитару о его голову! Детси и Зингер силой увели сопротивляющуюся Дункан из ресторана.

— Лина, поймай такси! — крикнул Кусиков и, взвалив Есенина на плечо, потащил его к выходу. Лина Кинел бросилась на улицу и, остановив такси, помогла усадить мертвецки пьяного Есенина в машину и уселась рядом с ним.

— Вот и отпраздновали приезд! — засмеялась она, глядя на разорванную рубашку Есенина. — Куда поедем, Сандро?

Кусиков назвал адрес небольшого пансиона, где он проживал, и таксист, равнодушно глянув на пассажиров, повел автомобиль по ночному Парижу.

В шикарном номере отеля на диване неподвижно сидела Дункан. Рядом на столике красовалась ваза с фруктами и шампанское. Одетый в халат, вошел Зингер.

— Вот, позволь подарить тебе это ожерелье, в знак нашего примирения! — И он протянул ей миниатюрную шкатулочку. Дункан равнодушно открыла ее:

— Лоэнгрин, ты же знаешь, я никогда не стремилась иметь драгоценности и не носила их… но бриллианты действительно дивные… Чтобы порадовать тебя, я разрешаю тебе надеть их мне на шею…

— Я счастлив, Айседора! — взволнованно произнес Зингер и, торжественно достав ожерелье, надел его Айседоре, затем нежно погладил ее шею, плечи, поцеловал, поднял на руки и унес в спальню…

После долгих блужданий по улицам Парижа такси наконец остановилось возле небольшого здания. Есенин, в обнимку с Линой Кинел и поддерживаемый Кусиковым, вылез из машины и, с трудом передвигая подгибающиеся ноги, направился к подъезду. Кусиков позвонил в дверь. Заспанная консьержка в ужасе отступила, пропуская их в дом.

— Тихо, тихо, мадам! — приложил палец к губам Кусиков. Открыв ключом свой маленький двухкомнатный номер, он втащил Есенина. — Линочка, давай его прямо вот сюда, в спальню…

Когда Есенина раздели и уложили в кровать, Кусиков собрался уходить.

— Лина, ты не волнуйся, пансион здесь тихий, Айседора не сыщет, а то достала она его совсем! Так ведь и рехнуться недолго!

— А вы как же, Сандро?

— Не беспокойтесь за меня… Поеду денег раздобыть… Толстые обещали, а потом в издательство… в общем, приеду поздно!

— А Сергей проснется, что мне делать?

— Вас надо учить? — лукаво улыбнулся Сандро. — Простите!

— Нет, правда!

— Там, под кроватью, судно, полное пива! — Он засмеялся. — Правда пиво! Для себя на утро припас… Проснется — налейте ему, пусть опохмелится! Ну, все-все! Побежал!

— Постойте, Сандро! — Лина взяла свой ридикюль и, достав пачку франков, засунула их Кусикову в карман.

— Спасибо, Лина! — чмокнул он девушку в щеку.

Проводив Кусикова, Лина вошла к Есенину, поправила ему подушку, потом аккуратно повесила его одежду на спинку стула и, раздевшись сама, осторожно улеглась рядом с ним. Она нежно обняла спящего Сергея, погладила его волосы: «Россия ты моя сумасшедшая! — шептала она. — Люблю тебя, Сереженька, слышишь? Господи! Ну почему в жизни все так несправедливо? Почему?!»

Рассвет они встретили лежа в кровати.

— Ты головокружительная женщина, Айседора! — Зингер удовлетворенно улыбнулся и, глубоко зевнув, потянулся за портсигаром. Айседора брезгливо поморщилась. Накинув на себя прозрачный халат, она поднялась с постели и, подойдя к окну, резко задернула штору: «Не выношу белый свет!» Стоя у зеркала, долго и с отвращением глядела она на свое отражение, и женщина в зеркале платила ей тем же. В голове пронеслись все русские ругательства, которыми награждал ее Есенин в минуту своей ярости. Дункан ладонью ударила себя по щеке, отражение сделало то же самое. Она ударила еще раз, и помятая женщина в зеркале была с ней солидарна. «Ты сука!.. Ты блиать!! — заговорило отражение, и Айседора почувствовала некоторое облегчение. — Будь что будет!» Она взяла у Зингера папиросу и, прикурив, уселась в глубокое кресло.

— Я представляла себе, что буду жить товарищем среди товарищей и проведу остаток жизни в красной фланелевой блузе, — продолжала она прерванный разговор. — Я была охвачена надеждой, что мое творчество и моя жизнь станут частицей прекрасного будущего России…

Зингер закашлялся дымом:

— Ты… ты… ге-ни-аль-ная, Айседора, в своем сумасшествии… Россия! Кха-кха-кха… Я не помню, у кого читал: «Они варвары… дикие пьяницы, и… могут только разрушать!» Точнее не скажешь! — Зингер ткнул окурок в пепельницу и прошел в ванную. Набрал стакан воды и, прополоскав горло, крикнул:

— Россия всегда была и будет на задворках Европы!

— Я уже слышала нечто подобное — тоже крикнула ему в ответ Айседора. — Русский посол (бывший, разумеется) встал передо мной на колени и умолял не ездить в Россию. Уверял, что уже на границе мы с Ирмой будем изнасилованы и что нам придется питаться супом с человеческими отрубленными пальцами! Глупость какая! Россия — великая страна! Да, там сейчас трудно! Люди плохо живут! Но там есть то, чего давно уже нет ни в Европе, ни в Америке…

— Я знаю, чего нет в Европе и нет в Америке, — язвительно сказал вошедший Зингер, — твоего Есенина! — Пока Дункан разглагольствовала о России, он успел принять душ и теперь, одетый в белый махровый халат, вытирал полотенцем голову.

Айседору задел менторский тон Зингера, и она бросила ему с вызовом:

— Да, в Европе нет души! Нет чувства! Есенин и то и другое! А холодному расчетливому миру дельцов душа и чувства только мешают!

Зингер бросил полотенце на кровать и присел к ней на подлокотник кресла.

— Оставь его, Айседора! — попросил он примирительно. — Клянусь, все будет по-прежнему: у тебя будет и твоя школа, и театр, в котором ты будешь царить! — Он стал ласкать ее обнаженные плечи. — Все мои деньги я брошу к твоим ногам! Неужели ты можешь перешагнуть через мою любовь? Нашу любовь?! — Он опустился на ковер и обхватил ее голые колени.

— Зингер, ты обладал только моим телом, душа же моя была всегда свободна и тебе не принадлежала… Да она и не интересовала тебя! — Дункан оставалась холодной и неприступной.

— Что за бред?! — взорвался Зингер. — Душа! Есть поступки, которые человек совершает во имя любви, и только!

— Любви, Зингер! Любви! — загадочно улыбнулась Айседора.

— А любовь — это стремление двух полов друг к другу! Все остальное бел-ле-трис-ти-ка! Выдумка поэтов! Беллетристика, и все! — не сдавался Зингер, приводя, как ему казалось, веские аргументы.

Оттолкнув его, Дункан встала.

— Ты дашь денег, Зингер? — спросила она высокомерно.

Лоэнгрин молчал, опустив голову и обхватив руками колени. Чуда не произошло. Айседора не вернулась к нему. Она провела с ним эту ночь за деньги!

— Ты что, не слышишь, Лоэнгрин? — ткнула она его коленом.

Зингера охватила злоба.

— Я дам деньги, но только если они пойдут на твою школу, а не этому сумасшедшему Есенину!

Дункан молча сорвала с себя драгоценное ожерелье и швырнула на ковер. Сняв ночной халат и не стесняясь своей наготы, стала не торопясь одеваться.

— Ты уходишь, Айседора? — Дункан молчала. — Ты сделала выбор! Ты идешь к нему! Ты гляделась в зеркало?.. Сколько лет тебе и сколько ему? Он бросит тебя, помяни мои слова! В Москве он бросит тебя, но будет поздно! Ты будешь одна… и я уже никогда не приду тебе на помощь!..

Айседора оделась и подошла к зеркалу.

— Одна?.. Ну, что ж! Одна так одна! — Она повертелась, оглядывая себя со всех сторон, расчесала волосы. — После смерти детей мне уже все равно… Есенин из-за меня приехал сюда… Но ему плохо, он не может здесь писать! — говорила Дункан своему отражению. — Ему надо домой, в Россию! В Россию!..

— Ты обрекаешь себя на страдания, — в отчаянии крикнул Зингер.

— Мне не привыкать! — бросила, уходя, Айседора. — Адье!

Есенин приоткрыл глаза. Приходя в себя, долго глядел на бледный квадрат окна. Тяжело, как пудовые гири, заворочались в голове первые мысли: «Утро уже?.. О-о-ой! М-м-м! — попробовал он голос. — М-м-м!!» В горле надсадно першило. Продолжая глядеть в окно мутными глазами, он прохрипел:

— «Месяц умер… Си-не-ет в окошко рассвет… Ах… ты ночь… что ты, ночь, наковеркала?..» — Потом он огляделся. Увидев лежащую рядом, спиной к нему женщину, обхватил голову руками и жалобно застонал: — О-о-ой! О-о-ой! Иза-до-о-ора!.. Эй, Изадора! — Он толкнул женщину в бок, и та повернулась. — Мать честная! Лина? — изумился Есенин. — Ни хрена себе! Ты тут как оказалась?! А?..

Лина закуталась в одеяло до самого подбородка.

— Мы с Сандро увезли тебя… Неужели ничего не помнишь?

— Помню, в ресторане были… — стал припоминать Есенин. — Потом песни на гармошке играл… потом драка… да… бил кого-то! Ой! — простонал он, трогая затылок. — Меня тоже, кажись, били!.. А как здесь оказался… — он опять оглядел маленькую спальню. — Нет! Не помню — хоть убей!

— Странно! — недоверчиво улыбнулась Лина.

— Что странного? Это у меня бывает, когда сильно выпью!

Лина стыдливо засмеялась, укрывшись с головой.

— Ты чего смеешься?.. Лина?.. Ведь это беда!

— Ты такой неуемный был ночью!.. «Лина, еще! Лина, еще!» — продолжала она, не снимая одеяла с головы.

— Так это был не сон! — Есенин только теперь заметил, что он голый. — Твою мать!! Надо же! А я думал, ты мне снишься… Мне, бывает, снится, как я с бабой… ну, которая понравилась… вот это да!.. Но было здорово, как во сне!

— Да, было здорово! — Лина, довольная, потянулась. — Отвернись Сергей, я оденусь!

— Не отвернусь!.. Я тебя наяву не видел, какая ты? — пошутил Есенин.

— Ну и черт с тобой! — Лина решительно сбросила одеяло и поднялась с кровати. Она стояла перед ним, спокойная, с умной, чуть снисходительной усмешкой.

— Ну и как? — спросила она вкрадчивым голосом.

Смутное чувство сожаления о чем-то несбыточном и важном коснулось души Сергея, когда он оценивающе глядел на ее обнаженную девичью фигуру, главным достоинством которой была, несомненно, молодость.

— А Изадора где? — спросил он вместо ответа.

— А ее Зингер, когда драка началась, увел с собой! — Лина стала неторопливо одеваться.

Есенин помрачнел.

— Сука паршивая! — прохрипел он, помотав головой. — Ну ладно, это она попомнит! Эх-э-эх! Домой надо ехать, в Россию, в Москву! Деньги только достану! Обещали в Берлине за стихи… И адью!.. — Он откинулся на подушку и, помолчав, осторожно спросил: — Лина, ты… это… ну, в общем, зачем ночью была со мной?

Лина повернулась к нему. Длинное светлое серое платье, узкое в талии, с высоким, закрывающим шею воротником, делало ее высокой и изящной. Красивая голова с вьющимися пепельными волосами. Распухшие от поцелуев губы полуоткрыты, сощуренные глаза озорно блестят сквозь густые ресницы:

— Я слышала. Есенин — неутомимый мужик… как Распутин!

— Че, правда так говорят? — не поверил Есенин.

— Правда, Сергей! Это правда! Я теперь сама убедилась… Ты мужик такой же гениальный, как поэт! — Она смотрела на него с нежной страстью. И чем дольше она глядела, тем сильнее он притягивал ее к себе, сильный, ласковый и грубый, щедрый в своих желаниях, гений, гений! Она хотела отвернуться и не могла, не хватило сил. Присев на кровать, зажмурилась и осторожно положила ему голову на грудь.

— Надо же! Думал, во сне!.. И что теперь? Я в Россию еду… — Сергей ласково погладил Лину по голове.

— «Миленький ты мой, возьми меня с собой, там, в краю далеком, назовешь меня женой…» — пропела она сдавленным от волнения голосом.

— Лина, ты же знаешь, чем кончается эта песня? — Ему хотелось как-то утешить ее, приободрить. — «Все пройдет, как с белых яблонь дым…» Все забудется… Ты встретишь своего единственного… — Теплое чувство благодарности наполнило его сердце. Он потянулся к ней, чтобы поцеловать.

— Не надо, Сережа! — Она тяжко и горестно вздохнула. — Мне никто не нужен, кроме тебя… с первого дня, как увидела, сердце мое оборвалось!.. Считала дни, когда ты вернешься из Америки!.. Дура я! Не знаю, на что надеялась…

— Прости меня, Лина, — сказал Есенин, — я не знал, что так получится, не думал, что это у тебя всерьез. — Он взял ее руку, небольшую, но крепкую, и прижался к ней губами. Помедлив немного, Лина спросила с тайной надеждой: «Айседора тоже едет в Россию?»

— А как же! Она жена моя… жалко мне ее! Она столько страдала!.. Хотя со мной тоже ей не сладко! Ай! — поморщился Есенин. — Беда мне с этими бабами!.. Твою мать! Ничего не хочу, лишь бы в Москву, в Москву! В Россию-ю-ю! — вырвалось у него со стоном.

Лина поднялась с кровати и подошла к окну. Все существо ее переполняло острое чувство, в котором слились и безнадежная тоска, и отчаяние от предстоящей, может быть, навсегда разлуки, и горькое счастье плотской близости с ним, которое она будет помнить всю жизнь. Она понимала, что Есенин не может принадлежать ни ей, ни взбалмошной Айседоре, ни родным и близким, а только стихам своим и России, с которой он связан с рождения своего пуповиной. «Россия» — написала она пальцем на запыленном стекле и представила ее неповторимую природу: бескрайние степи, дремучие лесные чащи, горы, полноводные реки, озера и удивительный народ — щедрый и доверчивый, и терпеливый, смиренный до предела, и страшный в гневе своем, с протяжными грустными песнями и хмельным безудержным весельем. Великий народ, дающий миру гениев в любом проявлении человеческого бытия.

От этих мыслей ей стало одновременно и радостно, и тревожно, и грустно. Вот ведь с каким человеком свела ее судьба! Это ее он страстно целовал всю ночь! Это ее имя произносил с восторгом! И совсем шальная мысль озарила ее: «А вдруг я понесла от него?!! Господи! Большего счастья трудно и пожелать!» Словно боясь потерять это «открытие», она заторопилась.

— Пойду я, Сережа, а то Сандро вернется! Спасибо тебе! — загадочно улыбнулась Лина.

— За что? — удивился Сергей.

— Я знаю за что! — счастливо рассмеялась она, погладив себя по животу. — Все!.. Вот мой телефон — протянула она свою карточку, — понадобится переводчик, позвони!.. А если позовешь, — добавила она, — примчусь! Пойду за тобой на край света!.. Даже в Россию твою поеду! Прощай! — Она поцеловала ему руку, остановившись в дверях, на мгновенье обернулась, чтобы еще раз поглядеть на Есенина. У нее подкашивались колени, и она еле держалась на ногах. Горячий комок слез подступил к горлу. Боясь разрыдаться, Лина зажала ладонью рот и выскочила из комнаты.

Есенин долго лежал с открытыми глазами, силился уснуть и не мог. Мысли его были смутными, неопределенными, перескакивали с одного на другое. Послышались шаги. Дверь в спальню отворилась, и Кусиков осторожно просунул голову:

— Здорово, Сергей, как спалось? Лина ушла?

Подойдя к кровати, он наклонился и, достав судно, стал с жадностью пить.

— Уф! Хорошо! А то в горле пересохло! — Напившись, он протянул судно другу.

— Ты, что Сандро? — вытаращил глаза Есенин. — Пошел на хер!

Он отвернулся, еле сдерживая подступившую рвоту. Кусиков зашелся смехом:

— Да пиво у меня здесь! Пиво! — проговорил он и опять сделал несколько глотков. — Я тут горничную разыграл на днях! Что с ней было! Глаза из орбит! «О, майн гот! Русиш мужик! Фу!» На, выпей! Трубы небось горят после вчерашнего?

— И не говори! Только все равно не могу из судна! Налей в стакан.

Выпив несколько стаканов подряд, Есенин облегченно вздохнул и повалился на подушку:

— Спасибо, друг! Главное, вовремя!

— Ерунда, Серега! Мы сейчас в шашки с тобой сыграем, совсем полегчает! Вставай, одевайся! — Сандро кинул штаны Есенину и вышел.

— Лина Кинел… как? Произвела впечатление? — крикнул он из другой комнаты.

— За глаза о женщинах я, Сандро, либо хорошо, либо ничего! — ответил Сергей, заправляя рубашку в штаны и надевая носки и туфли.

— Ничего хорошего, значит! — хохотнул в тон ему Сандро.

Кусиков разложил на журнальном столике шахматную доску, достал из буфета рюмки и расставил их по клеточкам. Одну половину рюмок он наполнил коньяком, а другую водкой.

— Скоро ты? Шашки уже готовы!

— Какие, к черту, шашки, Сандро? — недовольно сказал Есенин, пошатываясь выходя из спальни. — Ой! Вот это да! — воскликнул он, увидев такой сюрприз. — Ну, Сандро! Только ты мог такое придумать! Хороши шашки! В эти шашки я играю!.. Пойду лицо ополосну…

Он прошел в ванную и, открыв кран, подставил под струю голову.

— Ой! Хорошо! Хорошо, — приговаривал Есенин, отфыркиваясь. — Ты, Сандро, где денег-то взял? — спросил он, утираясь полотенцем.

— У Толстых занял, — ответил Сандро.

— Правильно! У Толстых надо занимать, пока они у них есть, — сделал ударение на «о» Сергей. — И не отдавай!

— Обижаешь, Серега! Когда отдавал? — Кусиков подвинул к столику кресло, и Есенин, усевшись, потянулся к рюмке с водкой.

— Стоп! Стоп! Давай по-честному: кому какими? — запротестовал Сандро. — Отвернись! — Он взял с доски в одну руку рюмку водки, в другую коньяку и спрятал за спину.

— Тяжело же, чудак человек! — поморщился, отворачиваясь, Есенин.

— Теперь угадай, в какой руке?

Есенин повернулся и ткнул пальцем.

— Твои — белые! Ходишь водкой, я — коньяком! — сказал Кусиков.

— Давай, пошли! — И Есенин дрожащими пальцами переставил рюмку с водкой на свободную клетку. Кусиков таким же манером ответил. Есенин неожиданно «съел» несколько рюмок, приговаривая:

— Давненько не брал я в руки шашек! — и выпил их одна за другой.

— Знаем мы, как вы плохо в шашки играете! — сделал неудачный ход Кусиков, и Есенин «съел» его рюмку коньяка. — Хорошо пошла! — погладил он себя по шее.

— Давай, твой ход, — поторопил его Сандро.

— Постой, дай дух перевести! — Хмель от выпитого коньяка ударил ему в голову, и теплота разлилась в груди. — Тут подумать надо, Капабланка!

— Лучше я — эмигрант Алехин! — Сандро закурил папиросу и положил портсигар на столик.

— Хороший… гамбит мы с тобой разыграли, — зажмурился от удовольствия Есенин и откинулся на спинку кресла. Кусиков мгновенно сжульничал: схватив есенинскую рюмку водки, он залпом опрокинул ее и, поперхнувшись, закашлялся.

— Стало быть… кха-кха… не задалось ваше турне по Америке?

— Задалось. Еще как задалось. Разве не слыхал? — открыл глаза Есенин.

— Как же! Слухи о твоих скандалах по всей Европе ходят!

Есенин зло улыбнулся. Напоминание о скандалах взволновало его.

— Да! Скандалил! — поиграл он желваками. — Мне нужно было, чтобы они меня узнали, чтобы они меня запомнили. Что им, стихи читать, что ли? Американцам — стихи? Смешно! Им… стихи… А вот скатерть с посудой стащить со стола, свистеть в четыре пальца в театре, уличное движение нарушить — это им понятно. Если я это делаю, значит, я миллионер и мне все можно! И на тебе: слава и честь!.. — Лицо его побледнело. — Они надолго запомнят обо мне! О Есенине!!! — ударил он кулаком по столу.

— Ладно, Сергей, не вскипай! — Сандро прикрыл руками рюмки с выпивкой. — Ты лучше давай ходи!

— А я не пошел еще? — наивно переспросил Есенин и, не раздумывая, сделал ход в «дамки». — Вот, пожалуйста! Три рюмки махом, и в «дамках». — Он выпил их так же легко, как и выиграл. — Твоя очередь!

Кусиков тоже сделал удачный ход и выпил. Отдышавшись, он встал и, сходив в ванную, принес стакан воды.

— Закуски нет, так водой запивать будем, а то что-то того… — Сандро снова уселся в кресло и вытянул ноги.

— Стало быть, тебе не до стихов было все это время? — спросил он осторожно, опасаясь, как бы Есенин опять не взъярился. Но тот добродушно улыбнулся другу. Потерев глаза, словно прогоняя опьянение, он с готовностью стал рассказывать: «Ты что, Сандро? Я все время работаю! Да если бы не стихи!.. Свихнулся бы совсем с этой Изадорой! Заездила! Ревнует ко всем, даже к горничным… Теперь вот эта Лина Кинел! Забота на мою голову!.. — Он тяжело вздохнул и, отпив глоток воды, продолжил изливать душу другу. — А так я… поэму закончил… «Страна негодяев» называется… В Америке у Мани-Лейба, ну, знаешь, поэт там есть еврейский… эмигрантом… жена у него красивая — Рашель… Блудливая…» — ухмыльнулся Есенин своим воспоминаниям.

— Неужели и ее не пощадил? А? — стал подтрунивать Кусиков, но Есенин остановил его:

— Как можно? Что ты? Никс культур!.. Ты слушай! Мани-Лейб стихи мои переводит на иврит…

— На еврит? — захохотал Кусиков.

— Смешно? Еще как смешно! — подтвердил Сергей. — Есенин на еврейском! «Ай зохен вей, мои бояре», — произнес он, подражая Мани-Лейбу. — Потом я им читал из «Страны негодяев». — Есенин выпил рюмку водки и начал хрипло:

Ветер, как сумасшедший мельник,

Кружит жернова облаков

День и ночь…

День и ночь…

А народ ваш сидит, бездельник,

И не хочет себе ж помочь.

Нет бездарней и лицемерней,

Чем ваш русский равнинный мужик!

Коль живет он в Рязанской губернии,

Так о Тульской не хочет тужить.

То ли дело Европа?

Там тебе не вот эти хаты,

Которым, как глупым курам,

Головы нужно давно под топор…

— Это, Сандро, Чекистов говорит, персонаж такой… А ему в ответ Замарашкин:

Слушай, Чекистов!..

С каких это пор

Ты стал иностранец?

Я знаю, что ты еврей,

Фамилия твоя Лейбман,

Черт с тобой, что ты жил

За границей…

Все равно в Могилеве твой дом.

— Чекист у тебя Лейбман? — с испугом спросил Кусиков. — Я не ослышался?

— Не ослышался! Это я Лейбу Бронштейна-Троцкого ославил на века! Ты дальше слушай:

Ха-ха!

Нет, Замарашкин!

Я гражданин из Веймара

И приехал сюда не как еврей,

А как обладающий даром

Укрощать дураков и зверей.

Я ругаюсь и буду упорно

Проклинать вас хоть тысячи лет,

Потому что…

Потому что хочу в уборную,

А уборных в России нет.

Есенин читал монолог Чекистова с еврейским акцентом, грассируя, как Мани-Лейб, и с лютой ненавистью к России, как Лейба-Троцкий. Это вызывало смешное и в то же время, жуткое ощущение реальности.

Странный и смешной вы народ!

Жили весь век свой нищими

И строили храмы божии…

Да я б их давным-давно

Перестроил в места отхожие.

— Ха-ха! — захохотал Есенин, — Чекистов-Троцкий — в лицо Кусикову: Что скажешь, Замарашкин?

Ну?

Или тебе обидно,

Что ругают твою страну? —

и закончил презрительно сплюнув:

Бедный! Бедный Замарррашкин.

Чтение стихов подействовало на Есенина отрезвляюще. Он прямо взглянул Кусикову в глаза:

— Ну, что? Понравилось? Им тоже… О-о-очень! «Потсен тухес! Потсен тухес!» Ну, я им тоже высказал…

— И с такой поэмой ты хочешь туда?.. В Россию?! — тихо спросил Сандро. Он был потрясен есенинским бесстрашием, граничащим, на его взгляд, с безумием.

— А куда мне ехать, Сандро? — сказал Есенин с какой-то обреченностью. — Домой! В Россию! Душа болит: как там мать с отцом, сестры? В деревне сейчас — ой! Как представлю… что Лейбманы с Россией сотворили… хочется с ножом выйти на большую дорогу!.. — Он выпил рюмку.

— А мне страшно, Сергей! Страшно!.. Ты знаешь, я не вернусь обратно… И не гляди на меня осуждающе… я не герой и не самоубийца! И потом, здесь цивилизация…

— Да! Цивилизация, — согласился Есенин, — она мне тоже нравится, но Россия — это… — он широко развел руками, — это же… Душа!.. Конечно, у нас нет небоскребов… пейзаж серый… но этот серый пейзаж, это небо родное взрастило Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского!

— Есенина, — шутливо вставил Кусиков его имя в число великих россиян.

— И тебя тоже взрастило… А ты? Эх, ты!..

— А я не великий, Сережа! И хватит об этом. У каждого своя дорога. Давай еще партию?

— Разливай! — грустно согласился Есенин. Хмель снова овладел им. Он вспомнил про Дункан, и смешанное чувство тревоги, ревности и вины заскребло у него на душе. И, словно прочитав мысли друга, Кусиков сказал, разливая без разбора по рюмкам остатки водки и коньяка: «Отоспимся! Пансион здесь тихий, Айседора тебя не найдет…» Последние слова рассмешили Есенина: «Это она меня не найдет? Она меня везде найдет! Ей в ГПУ работать надо!» Упоминание о ГПУ вновь повергло его в уныние.

— Давай споем, Сандро, мою любимую, — попросил Сергей и, запрокинув голову на спинку кресла, запел:

Ни-и-и-что-о-о в по-о-о-олюшке

Не колы-ы-ы-ше-е-тся…

Сандро тоже подхватил хорошо знакомую ему песню. Где-то внизу послышался громкий стук в дверь, затем гневный голос Дункан:

— Езенин! Я знаю, ти здесь! Ти здесь с этой шлюхой, Кинел! Скажите мне, где он, или я сейчас же разнесу весь ваш дом!!!

Есенин захохотал:

— А ты! Не найдет она тебя, не найдет! Вот она, Изадора Есенина! Иди встречай, чего испугался?

— Картина Репина «Не ждали!». Слава богу, Лина ушла, а то бы… — Сандро выпил для храбрости рюмку водки и с криком: «Иду! Иду! Изадора!» — вышел в прихожую. Щелкнул замок отпираемой двери. Кусиков отступил, впуская разъяренную Дункан, и тут же получил увесистую оплеуху.

— Ти подлец, Кусиков! Сводня! Где?.. Где эта шлюха? Я ей все волосы выдеру! — Она оттолкнула Сандро и ринулась в гостиную. Есенин, уже привыкший к подобным вспышкам бешеной ревности жены, невозмутимо продолжал сидеть в кресле, сложив руки на груди и вытянув ноги.

— А-а-а! Ти здесь?! Езенин! Кобель! А-а-а! — С отчаянным воплем она сдернула скатерть со столика. Рюмки, бутылки, пепельница… все полетело на пол. Схватив шахматную доску, она запустила ею в трюмо. Зеркало с ужасным звоном разлетелось вдребезги.

— Так его! Так! Круши все, Изадора! Круши! — веселился Есенин. Дункан бросилась в спальную. Открыла стенной шкаф, заглянула под кровать, в ванную. Не найдя соперницы, сразу сникла.

— No body?! Кинел нет?! Найн! — с чувством непоправимой беды вернулась она в гостиную. Увидев разбитое зеркало, ужаснулась.

— Oh, my god! Что я наделала?!.

— Ты что, Изадора? Что с тобой? — ласково спросил Есенин, а в душе уже закипела злоба. — Может, обидел кто? Может, Зингер тебя не удовлетворил? А? — безжалостно хлестнул он ее по щеке. Но Дункан сделала вид, что не поняла мужа.

— Ты ушел с Кинел… мне Детси сказала… — пролепетала она тоном провинившегося ребенка. — Ти разлюбил Изадора? — Слезы градом полились у нее по щекам. — Ти бросил Изадора?! Yes?!

— Айседора! Клянусь вам! — Кусиков крадучись вошел в комнату. — Никакой Кинел здесь не было и в помине… Мы с Сергеем всю ночь были вместе… играли в шашки и пили! Сергей мне новую поэму читал… «Страну негодяев».

Дункан не поверила ни единому его слову. Она резко обернулась к Сандро, гневная, глаза расширены, голос сел до хрипоты.

— Составьте с хозяином счет, я все оплачу! — кивнула она на учиненный ею разгром.

— Как скажете, — смиренно поклонился Кусиков и, кивнув Есенину, вышел.

После его ухода воцарилось долгое напряженное молчание. Айседора была убеждена, что Лина Кинел ночевала здесь, — она видела смятую постель в спальне, и в воздухе витал тонкий аромат духов.

За собой же она не чувствовала вины. Ночь, проведенная с Зингером, не считалась. Это было сделано во имя обещанных денег, которые крайне необходимы им с Есениным, и это оправдывало ее в собственных глазах… А вот его измена — совсем другое! Когда дело касалось Есенина, тогда заканчивалась великая танцовщица и появлялась обыкновенная баба — вздорная и неумная. Она и внешне сразу менялась: ярость, подобно пламени, сжигала в ней ее необыкновенную женственность!

Первым нарушил молчание Есенин:

— Мы теперь втроем будем жить? Как Маяковский с Лилей Брик и ее мужем? И мы — Есенин, Зингер и Дункан?!

Взгляд его потемневших глаз был непреклонен, насмешлив и даже презрителен, а голова откинута на спинку кресла. Айседору не интересовала интимная жизнь Маяковского, как и имя Лили Брик ей ничего не говорило, но, услышав: «Дункан, Есенин, Зингер», она замерла, губы ее задрожали. Скорее чутьем, а не умом она поняла, что еще немного — и случится непоправимое. Плечи ее опустились, голова склонилась, и волосы рассыпались, скрывая глаза. Она боялась показать то отчаяние, которое было в ее душе. Дункан молча встала перед Есениным на колени. Она находилась в таком мучительном напряжении, что, казалось, и не дышала совсем, ожидая его приговора. Потеря Есенина была для нее равносильна смерти, и Есенин понял это. Острое чувство жалости к этой женщине, такой одинокой и несчастной, победило в нем уязвленное самолюбие. Он только коснулся ее плеча, и Дункан птицей метнулась к нему на шею. Изо всех сил сжимая его в объятиях, она шептала: «Серьеженька! Серьеженька! Лублу!»

— Ладно, Изадора! Задушишь! — целовал Есенин мокрое от слез лицо жены. — Все это херня! Не стоит обращать внимания! Ну, успокойся! — Он усадил Дункан к себе на колени и, как ребенка, стал «убаюкивать». — Ну все! Все! Мы вместе, и гори все огнем! В Россию нам надо… в Москву!

Айседора поняла не все, что говорил ей Есенин, но главное до нее дошло: они вместе, и ничто не может омрачить их любовь! А где жить, в России или Европе, какая разница, — лишь бы с ним… с ним до конца дней! Ведь она так сильно любит его!..

Но до России было еще далеко. Долгих пять месяцев метаний по Европе ожидало тоскующую душу Есенина. После скандала в Париже, с трудом найдя средства, чтобы расплатится с управляющим отеля за нанесенный ущерб, они решили уехать в Берлин.

В Берлине Есенину дышалось легче, чем в Америке или, к примеру, в Италии. Атмосфера эмигрантской жизни была ему знакома. Здесь он мог встретится с русскими писателями-эмигрантами, поговорить, излить душу, почитать свои стихи. А публика горела желанием увидеть Сергея Есенина, прекрасного поэта и известного скандалиста. Слава о его дебошах не только не угасла за время их гастрольного турне по Америке, а стала еще ярче и громче.

На первом же своем выступлении Есенин вышел на сцену вдребезги пьяным. Бледное лицо, волосы, беспорядочно упавшие на лоб, ярко-синие глаза, горящие хмельным безумством, нетвердая походка. Выйдя вперед, он обвел блуждающим взглядом зал и вдруг разразился трехэтажным матом. Публика подняла невообразимый шум, раздались крики: «Безобразие! Уберите этого хулигана! Долой!», но не тут-то было! Есенин в ответ бросал им гневно: «Ну что тут, на Западе, хорошего?!. Насмотрелся я уже на вас, во-о-о! — провел он ребром ладони по горлу — «Россия без родины»… тоска-а-а, скука смертная! Смердяковщина!» Он еще что-то кричал, но его голос тонул в общем гуле зала. Неожиданно Есенин рухнул на колени, и зал на мгновение замер. Воспользовавшись наступившей тишиной, он поднял голову и обезоруживающе лукаво улыбнулся: «Так вы… это… стихи хотите, что ли?» Раздались робкие аплодисменты. «Слушайте на здоровье». Не вставая с колен, склонив набок голову, Есенин начал:

Не ругайтесь! Такое дело!

Не торговец я на слова.

Запрокинулась и отяжелела

Золотая моя голова.

Он читал с таким покаянным видом, так искренне, что в зале быстро успокоились. Вновь сила его поэзии покорила слушателей, и когда он поднялся с колен, слегка покачнувшись, в публике раздался доброжелательный смех и аплодисменты.

Потом с неистовой страстью и надрывом он прочел «Исповедь хулигана» и «Сорокоуст».

Когда Есенин произнес последние строчки, полные трагической безысходности:

Оттого-то в сентябрьскую склень

На сухой и холодный суглинок,

Головой размозжась о плетень,

Облилась кровью ягод рябина.

Оттого-то вросла тужиль

В переборы тальянки звонкой.

И соломой пропахший мужик

Захлебнулся лихой самогонкой.

Публика разразилась бурными аплодисментами и долго не отпускала его со сцены, устроив бурную овацию.

После выступления, сидя за одним столиком с Алексеем Толстым и Кусиковым, который тоже принимал участие в вечере, он, как всегда в последнее время, много пил. Заплетающимся языком Есенин пытался им что-то сказать важное — о поэзии, о поэтах.

— Я… я вижу, вы свободные и писать можете все, что хотите… А я… я не могу здесь писать! Не могу, и все тут! За все время — десяток стихотворений!! Мне бы домой, в Россию… И-э-х, ма-а-а… да что там! — Крупные слезы покатились из синих глаз. Он взял полный стакан водки и, горько улыбнувшись, выпил залпом, как воду. И в том, как взял, как пил и как поставил, было что-то безутешное!

И так повелось: после выступления — пьяные застолья ночи напролет, разбитые зеркала, поломанная мебель. А то и просто собиралась многочисленная компания есенинских приятелей — поэты-эмигранты, художники, музыканты, неизменный Кусиков с гитарой, и все они развеселой гурьбой набивались в его номер… Заканчивалось все тем, что Есенин начинал буянить и колотить все вокруг.

С каждым днем жизнь Дункан и Есенина становилась все невыносимей. Айседора ревновала мужа ко всякому и ко всякой.

— Ты — кобель! — возмущенно говорила она Есенину, не обращая внимания на присутствующих.

— А ты сука! — парировал Есенин брезгливо.

Мери Детси, с первого дня знакомства возненавидевшая Есенина, с ужасом взирала на все происходящее, но до поры до времени молчала. Но однажды Мери не выдержала и расплакалась. Она подошла к Айседоре, нежно обняла ее и сказала:

— Дорогая моя, так жить больше нельзя! Неужели ты этого не понимаешь? Посмотри, на кого ты стала похожа?!

— Мери, мне так плохо!! — закрыв лицо руками, простонала Дункан.

— Успокойся, ведь я с тобой рядом и никогда тебя не брошу! — заговорила Мери, взволнованно всхлипывая. — Но мне больно смотреть, как ты губишь себя. Твоя безумная любовь к Есенину в конце концов убьет тебя! А твой талант, брошенный к ногам этого пьяницы? Это преступление!

Детси вытерла набежавшие слезы и сказала решительно:

— Самый лучший выход из этого тупика — это вернуться в Париж и начать вновь работать, а работа вылечит тебя от любой болезни, в том числе и от сердечной.

Дункан молчала. Она чувствовала, что Детси абсолютно права, но Есенин?.. Что с ним будет? Без нее он погибнет!! Мери понимала, какие сомнения терзают Айседору, но, собрав свою волю в кулак, твердо заявила:

— Ты должна решиться — или загубить себя и свой талант, или…

Айседора вздрогнула и с надеждой посмотрела на подругу, но та закончила совсем жестко:

— Ты должна оставить Есенина! Должна оставить Есенина!

— Никогда!!! Никогда я не сделаю этого! — истошно закричала Айседора. — Оставить сейчас Есенина, бросить на произвол судьбы, — это бессердечно! Ты предлагаешь матери бросить своего больного ребенка!? Бедного, больного Серьеженьку?!

Несмотря на недомогание и поднявшуюся температуру, она вскочила с дивана и босиком заходила по комнате.

— Я сама во всем виновата! Ведь это я захотела показать ему весь мир: Европу, Америку. Это из-за меня он уехал из России! И теперь пьет, потому что не может писать стихи, творить без Родины!!!

Детси испугалась такого эмоционального всплеска Айседоры. Она лихорадочно стала искать выход.

— Сядь, Айседора! Ты можешь простудиться!.. Мне кажется, есть еще один вариант.

Она вышла в прихожую и, взяв там свою сумочку, вернулась, на ходу отыскивая в ней телеграмму.

— Утром на твое имя из Москвы пришла телеграмма, вот, — Мери протянула Айседоре сложенный бланк.

Усевшись на диван, Айседора быстро пробежала взглядом сообщение: лицо ее оживилось, глаза впервые за последнее время загорелись надеждой:

— Мери! Это от Шнейдера! Он пишет, что меня помнят в Москве и что я очень нужна моей школе! Представляешь! Ему удалось организовать на московском стадионе занятия с пятьюстами детьми! Это то, о чем я так долго мечтала! Судьба наконец сжалилась надо мной! Я еду в Россию!.. Теперь уже навсегда!

Ее фантазия рисовала радужные картины: она вернется в особняк на Пречистенке, и Есенин, обретя наконец свою любимую Россию, окруженный ее материнской заботой, будет писать свои гениальные стихи. А сама она с тысячью своих учениц будет танцевать на огромных стадионах для простого народа, и, конечно, на всех выступлениях в первом ряду любоваться ею будет ее Серьеженька, без которого она не мыслит своей жизни. Голос Детси вернул ее из мира грез на грешную землю:

— Айседора, что же ты решила?

Дункан понимала, какого ответа она от нее ждет, и, чтобы не расстраивать близкую подругу, сделала вид, что согласилась:

— Ты открыла мне глаза, Мери. Так продолжаться больше не может. Но я должна отвезти Сергея на Родину. Я верну Есенина его России, и на этом наши отношения закончатся.

Детси не поверила ни одному ее слову. Она видела, насколько глубоко и болезненно любила Айседора своего молодого мужа, и понимала, что с такой легкостью обещанное расставание с Есениным — всего лишь наивное лукавство. Мери понимающе покачала головой:

— Очень хорошо, Айседора, но на какие средства ты собираешься отправиться в Москву? Тебе Зингер дал денег?

Дункан от его упоминания передернуло.

— Зингер слизняк и негодяй! — сказала она с отвращением. — Больше никогда не упоминай мне о нем!.. Я… я продам свой дом в Париже!..

— Но это твой последний дом, Айседора, — запротестовала подруга.

— Хриен з ним! — отчаянно махнула рукой Айседора, подражая Есенину. — А может, сдам в аренду… Мебель — это тоже деньги!.. И кроме того, мои два выступления двадцать седьмого мая и третьего июня в Париже — это тоже доход… Что скажешь?

Детси только пожала плечами. Переубедить Дункан, если она что-то забрала себе в голову, было невозможно.

— Итак, сначала в Париж, уладим все денежные дела, и оттуда через Берлин в Москву!! — с радостью подвела черту Айседора.

Но планам Айседоры не суждено было осуществится в той четкой последовательности, какую она себе нафантазировала. Как говорится, человек предполагает, а Господь располагает. Дверь с шумом распахнулась, и в номер влетел запыхавшийся Кусиков. Он был навеселе.

— Айседора! Есенина забрали в полицию! — выпалил он залпом и рухнул на диван, утирая платком вспотевшее лицо. Это сообщение прозвучало, как гром среди ясного неба. Женщины на мгновение оцепенели, потом Дункан обессиленно опустилась в кресло и закрыла лицо руками. Она качала головой и стонала, как от невыносимой зубной боли.

— Как в полицию? — недоуменно передернула плечами Детси, вперив в Сандро свой пронзительный взгляд.

— В ресторане… кто-то нелестно отозвался о России… и Есенин тут же устроил скандал! — оправдывался Кусиков, обмахиваясь платком. — Сергей обматерил всех присутствующих. Началась драка. Есенин запустил в кого-то канделябром, но попал в зеркало, оно, конечно, вдребезги… Прибыли четыре полицейских, и Сергея увезли в полицию. — Сандро виновато опустил голову.

— Ты друга оставил там… одного? — Дункан внезапно судорожно вцепилась в его плечо. Ее красивое лицо исказилось. Сандро увидел белые оскаленные зубы и два огромных кошачьих глаза. Казалось, еще мгновение — и она исцарапает ему лицо. Он чуть не вскрикнул от испуга. С силой оторвав ее руку, Кусиков встал и заходил по комнате.

— Как вы могли так подумать, Айседора?! — начал он обиженно. — Я тут же бросился к их начальнику… стал объяснять ему, что Есенин самый знаменитый… даже величайший поэт России… что Эдгар По, гордость американской поэзии, был запойным алкоголиком… Поль Верлен, Бодлер были пьяницами, но они создавали бессмертные, гениальные творения! — Он еще не кончил говорить, а Дункан уже мотала головой:

— Я это все знаю!.. Что вы сказали в полиции?

— Полиция выпустит Есенина только при условии, что он немедленно покинет страну! — ответил Сандро и облегченно вздохнул, словно свалил с себя тяжелую ношу. Но тут же устыдился, видя, как сникла Айседора. Взгляд ее стал пришибленным и робким.

— Послушайте, что я вам скажу… Я дошла уже до такого предела, что моя жизнь не имеет для меня никакой цели… Единственное, что я хочу, это выполнить свое обещание сохранить Есенина и вернуть его в Россию. Я сейчас терзаю свой мозг, пытаясь придумать что-нибудь… Но что? Что?

На помощь, как всегда, пришла Мери. Она сказала тоном, не терпящим возражений:

— Выход есть! Надо пригласить знакомого врача, чтобы он письменно подтвердил, что Есенин страдает психическим заболеванием и не несет ответственности за свои поступки и что его необходимо поместить для обследования в частный санаторий!.. На некоторое время! — добавила она, а про себя подумала: «А хоть бы навсегда! Вот было бы облегчение всем!»

— Проще говоря, в сумасшедший дом? — широко открыл глаза от изумления Кусиков. В его голосе было, вероятно, что-то угрожающее, потому что, когда он невольно сделал шаг к ней. Детси отскочила к окну.

— Вы предлагаете Серегу упрятать в дурдом?! Серегу?!

Его решительный тон вызвал в Мери еще большее раздражение. Она хотела ответить какой-то колкостью, но раздумала и с небрежным видом сказала:

— Ну что же, если у вас есть другое соображение насчет Есенина и сложившейся ситуации, то я умолкаю. Но пусть решает Айседора!

Они посмотрели на Дункан.

— Я согласна, Детси, — сказала та тихо. — Вызывай врача.

Ноги Дункан подкосились, и она упала на колени. Сандро подскочил к ней и усадил в кресло. Айседора откинулась на спинку и, закрыв глаза, вновь застонала сквозь зубы. По лицу ее было видно, какая боль разрывает ей сердце. Сандро втянул голову в плечи, повернулся и, не прощаясь, вышел шаркающей походкой, осторожно прикрыв за собой дверь. Проводив его холодным взглядом, Мери подошла к телефону, сняла трубку и назвала номер.

Заключение врача никто не оспаривал, и уже на следующий день Есенин оказался в психиатрической лечебнице «Mauson de Sante». Там он пробыл несколько дней и был выписан, будучи признан вполне здоровым психически.

Несколько дней! Состояние Есенина было ужасно. Тяжело было смотреть на него — страшен был пустой взгляд его опухших глаз, красных от алкоголя или от слез. Все эти дни, как и его сосед по палате, Сергей ходил из угла в угол и бесконечно повторял четверостишие любимого Пушкина: «Не дай мне Бог сойти с ума! Нет, легче посох и сума!» Легко сказать — не сойти с ума, когда рядом настоящий сумасшедший тоже ходит и бубнит что-то себе под нос, иногда издавая душераздирающий вопль. И так день за днем. А на ночь приходила Дункан. Во всей ее согбенной фигуре он ощущал мучительное раскаяние за содеянное — за то, что пошла на поводу у Детси. Глядя в его глаза, она читала там немой укор: «Изадора! Изадора! Что же ты сотворила по неразумению своему?!» В ответ Айседора обнимала его, будто обиженного ребенка, и нежно гладила его золотые кудри, целовала ему руки, надеясь вымолить прощение. Но сможет ли он простить ее когда-нибудь? Хотя в ответ он улыбался: «Ничего, Изадора, ничего! «Все пройдет, как с белых яблонь дым!»».

Айседора знала это стихотворение, понимала его смысл. «Все проходит» — это изречение на перстне царя Соломона. Душа ее разрывалась от отчаяния, но разум подсказывал, что в чем-то Есенин прав. Ее безграничная любовь стала настоящим проклятием для него, да и для нее самой. Видимо, действительно — все проходит, и их расставание неизбежно. Дункан по складу своего характера никогда не боялась смотреть правде в лицо, какою бы горькой она ни была. И теперь, вспоминая счастливые, упоительные часы знакомства, она признавалась себе, что уже тогда, в глубине души, она чувствовала неизбежность расставания. Что этот златокудрый Лель, гениальный русский поэт, способен любить лишь свою Россию, свою поэзию, свою Лиру. А женщины для него как винные бутылки. Выдуманная любовь к ним таяла, как содержимое этих бутылок. Такое сравнение было циничным, но что делать? Значит, такова ее судьба. Пора привыкнуть к утратам. Все ее романы всегда заканчивались ничем.

До отъезда в Россию оставалось около месяца. Далее все происходило так, как и наметила Дункан. Два выступления в «Трокадеро», и приличный гонорар в четыре тысячи франков. Кроме того, ей удалось сдать в аренду дом какому-то русскому и продать всю имеющуюся мебель. В Берлине Дункан-Есенины прожили пару недель. Отношения были напряженными. Есенин постоянно бредил Россией. Он уже не хотел и не в силах был слышать чужую речь. Он жаждал свободы своей личности, мечтал вырваться из пут равнодушного непонимания враждебной ему Европы и тяготился своей финансовой зависимостью от жены. Об этом он доверительно заявил корреспонденту одной берлинской газеты:

— Я талант такой же, как и Айседора. Но она никогда не желала считаться со мной как с личностью, всегда хотела властвовать надо мной.

Айседора не осталась в долгу и также сделала заявление в прессе:

— Я вышла замуж за Есенина, чтобы дать ему возможность получить заграничный паспорт и уехать в Америку. Он гений, а брак между гениями невозможен.

И вот настал день отъезда в Россию.

Их провожала на вокзале только верная Мери. Подруги, обнявшись, плакали навзрыд. Есенин нервничал и курил одну папиросу за другой. Он все надеялся, что хоть Кусиков примчится в последнюю минуту, но Сандро не пришел. Видимо, «с глаз долой — из сердца вон». Стоя в тамбуре вагона и обнимая жену за вздрагивающие плечи, он все приговаривал охрипшим от волнения голосом: «Ничего, Изадора, ничего! Скоро будем дома! Все пройдет!»

Глава 6

РОССИЯ

Поезд мчал, отфыркиваясь, как гнедой конь, стуча на стыках копытами колес. За окнами проносилась сытая, ухоженная Европа. Чем ближе супруги Дункан-Есенины подъезжали к России, тем больше становилось пространство, разъединяющее их внутренний мир. Все возвращалось на круги своя. Окружающие нередко удивлялись, что могло соединить этих столь несхожих людей. Есенин в напряженном ожидании встречи с Россией, Москвой, родными, близкими друзьями постоянно был слегка «на взводе». Развалясь на мягком диване, потягивая шампанское, он был с Дункан подчеркнуто вежлив, ласково улыбался ей, когда она что-то говорила, и отвечал невпопад. Но глаза его смотрели в окошко, словно желая поскорее увидеть родные места.

Дункан была спокойна и даже отчасти весела. Но ее спокойствие напоминало затишье после урагана. Ее веселость была веселостью отчаяния. Но кто может разобраться во всех мельчайших движениях женского сердца, а уж тем более сердца, принадлежащего Айседоре Дункан!

Когда Айседора поняла, что, несмотря на мгновения страсти, Есенин остается чужим ей, она впала в отчаяние. Находясь в Европе, и еще раньше в Америке, когда ей стало ясно, что она для него не личность, не «великая Дункан», а только орудие, средство наслаждения, Айседора предприняла невероятные усилия, чтобы привязать его к себе.

Она окружала его комфортом, не замечая, что комфорт по большому счету ничего не значит для этого человека. Она изощрялась, водя его по шикарным ресторанам, где подавали лакомые блюда и изысканные вина, и не замечала, что он совершенно равнодушен к еде, да и в напитках отдавал предпочтение русской водке. Она боялась оставить его одного, преследовала его своим вниманием, и когда его страсть утихла, старалась всеми способами снова и снова возбудить его, ибо только в эти мгновения сладострастья ей казалось, что он весь принадлежит ей. И теперь, сидя напротив своего «Серьеженьки», она умом понимала, что цепи, которыми она его опутывала, только будили в нем инстинкт разрушения. Недаром, напиваясь, Есенин крушил все вокруг: зеркала, мебель, посуду, окна. Она грустно улыбалась, глядя на своего златокудрого мужа, и ее сердце не внимало голосу разума. Дункан решила идти по пути, который — тут она не заблуждалась — был для нее роковым. Слепая любовь заставляла ее верить в то, во что ей хотелось верить, да и обожала она Есенина так, что ей казалось невозможным, чтобы он не платил ей любовью!

— Серьеженька, — промурлыкала Дункан кокетливо, — про что думаешь?

Есенин вздрогнул и густо покраснел, словно Айседора застала его с другой женщиной.

— Я тебя лу-б-лу! — Она распахнула халат, сбросила туфли и ногами стала раздвигать его колени.

— Я не хочу этого, — поморщился Есенин, поглядев на постаревшее, но все еще дивное тело жены. Он вскочил, грубо скинув с себя ее ноги, и зашагал по купе. — Ты до печенок заездила меня своей любовью! А я в любви твоей не нуждаюсь! Тебе ничего не надо, только любить, любить, любить! — делал Есенин неприличные жесты. — Ты хочешь уверить меня, что любовь — главное в жизни? Но любовь — это болезнь! А я просто мужик и просто хочу женщину! И все! Бабы существуют для моего удовольствия, и я не потерплю ваших дурацких претензий на мою свободу. А ты… ты жаждешь полновластия, все хочешь завладеть моей душой?! Хрен тебе!.. Душа моя уносится в высочайшие сферы мироздания, а ты все это время пыталась заарканить меня!

Айседора давно не слышала, чтобы Есенин говорил с ней так много и с таким страстным негодованием. Чаще его мысли выражались в междометиях, выражении лица, жестов или отдельных восклицаний. Дункан запахнула халат и, поджав под себя ноги, забилась в угол. Она смотрела на него в испуганном удивлении. Есенин хотел было еще что-то сказать, но, увидев ее, беззащитную и покорную, и полные слез глаза, с досадой махнул рукой и вышел из купе, резко захлопнув за собой дверь. Он жаждал освободиться от какой-то силы, завладевшей им в этом затянувшемся турне. Он чувствовал, что тенета Айседориной любви парализуют его творчество, обволакивая мягкой паутиной. Живя рядом с этой женщиной, ему хотелось высказать много прекрасных, глубоких мыслей, но он был обречен произносить лишь отдельные фразы из разговорника. В мозгу его бурлили идеи одна интересней другой, но, невысказанные, они тонули в пьяном угаре. Он, русский поэт Сергей Есенин, испытывал неодолимую потребность выразить то, что чувствовал. Казалось, он познал душу Вселенной и обязан выразить ее в своей поэзии. «Я Божья дудка». Есенин закурил. На душе было несладко. Что делать дальше? Айседора как пришла, так и ушла, но сам-то он остается наедине с собой… Каждый из нас одинок в этом мире и… каждый в этом мире — странник… «Что с тобой, Сергун? — жестко спросил себя Есенин. — Неужели мужество покинуло тебя? И что за слабость сообщилась твоей душе?..»

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь, —

пронеслись в голове строчки из поэмы, которую закончил он совсем недавно.

«Я знаю, какая тоска грызет тебя и толкает на опасные поиски того, что должно изгнать дьявола, которому ты продал свою душу». Есенин с ненавистью поглядел в сторону купе, где осталась Дункан. «Эх Серега, Серега… несчастный ты странник… жаждешь поклониться святыне, которой, может, и не существует вовсе? К чему стремишься ты? Не знаешь! Да и никто не знает! А может, ты ищешь Истину и Свободу? И на мгновенье тебе почудилось, что любовь к Дункан принесет тебе это вожделенное освобождение? Да!.. Да!.. Твой утомленный дух искал покоя в объятиях этой женщины, но, не найдя его, ты эту женщину возненавидел!

И какую-то женщину,

Сорока с лишним лет,

Называл скверной девочкой

И своею милой.

Как же ты беспощаден, Сергун!.. Да, я беспощаден к ним, потому что беспощаден к самому себе!» Есенин зло улыбнулся. Погасив в пепельнице папиросу, взъерошил волосы и решительным шагом направился в купе.

В Москве был жаркий летний день, наполненный солнечным светом, когда, устало пыхтя после долгого пути, поезд подходил к перрону. Среди шумной толпы встречающих белели фартуки носильщиков, стоявших каждый супротив «своего» вагона. Первое, что услышали Дункан и Есенин, появившись в тамбуре вагона, это хрипловатый голос рубаки Первой Конной, Ивана Приблудного:

— Е-се-нин! Е-се-нин! Е-се-нин! — орал он во всю глотку.

— Се-ре-жа! Се-ре-жа! Се-ре-жа! — вторила ему звонким голосом сестра Катя.

Есенин счастливо улыбался. «А в Америке… да и в Европе встречающие кричали: «Дункан! Дункан!»» — отметил про себя Сергей. Об этом, видимо, подумала и Айседора, потому что лицо ее было грустным, а губы растянулись в снисходительной улыбке, когда она увидела встречающего ее Шнейдера. Легко спрыгнув с подножки, Есенин галантно подал руку Айседоре, помог ей спуститься и хотел было броситься к сестре, стоящей под руку с Наседкиным, но Дункан, мягко, но властно взяв мужа за руку, привлекла его к себе и серьезно сказала по-английски: «Вот, Илья Ильич, я привезла этого ребенка на его родину, но у меня с ним нет более ничего общего…» Есенин, как всегда, ничего не понял, но голос, каким была произнесена эта короткая фраза, и вытянувшееся от недоумения лицо Шнейдера встревожили его.

— Что она тебе сказала, Ильич? — нахмурился Есенин.

— Она?.. Так… распоряжение по школе, — не сразу нашелся Шнейдер. Есенин обиженно пожал плечами: «Тоже мне, тайны мадридского двора». Возникшую неловкую паузу нарушила Катя. Она бросилась на шею брату, целуя его в обе щеки:

— Сереженька, брат мой… с приездом, родной!

— С приездом, Сергей! — на правах родственника обнял Есенина Наседкин.

Приблудный, видя, что на их компанию обращают внимание встречающие, узнавшие Есенина, театрально встал на колено и продекламировал, как плохой актер провинциального театра:

— Учитель! Перед именем твоим позволь смиренно преклонить колени!

Есенин шутливо погрозил ему кулаком: «Ваня! Не выступай!»

Иван неуклюже поднялся:

— Право слово, Сергей! Безмерно рад! Теперь ты снова с нами! Командуй!

Есенин широко распахнул руки, словно хотел крепко обнять всех разом, и в их лице — родную свою Россию:

— Родные мои! Дорогие… хорошие!.. Я счастлив! Я дома! — Он смахнул ладонью набежавшие слезы. — Как вы тут… без меня?! Катька, дома как?

В ответ по щекам Кати полились слезы в три ручья:

— Я тебе писала, ты разве не получил? Дом в деревне сгорел!

Есенин оторопело пробормотал:

— Как сгорел? Когда? Родители-то? Что с ними?

— Родители живы, слава богу, успели выскочить… а дом дотла сгорел… еще весной…

Наседкин обнял жену, платком вытирая слезы:

— Ну, полно! Катенька! Все обошлось! И что ты ревешь, нехорошо, люди глядят! Подумают чего…

— Вот так новость, — покачал головой Есенин… — Я не получал этого письма. Где же они живут?

— Отстроились за лето заново, — затараторила Катя, успокаиваясь. — Спасибо тебе, если б не твои деньги, не знали бы, что и делать! Ребята приезжали, помогали, — благодарно обняла она Наседкина.

— А Мариенгоф? Деньги разве не давал?.. Мою долю за кафе и книжную лавку… Ты ходила?

— Я ходила, Сережа, и вот товарищ Шнейдер был у него: никаких денег мы не получили.

Шнейдер, разговаривая в сторонке с Дункан, услышав свою фамилию, обернулся и согласно кивнул головой.

— Ну, сука, погоди! — озверел Есенин. — Вася! Иван! Я хочу его видеть! Я его съем, передайте! Нет, я сам ему скажу все в глаза! Твою мать! Друг херов!

Приблудный с готовностью сжал свои кулачищи:

— Учитель, ты только скажи… Да просто мигни, и я этого Тольку, — он поднял кулак, — только дрист пойдет из Тольки!

Все засмеялись.

— Дело прошлое, Иван, перестань! Черт с ним! — сказал Наседкин примиряющее.

— Сергей Александрович! Сережа! — подбежала запыхавшаяся Галина Бениславская. — Простите, чуть не опоздала!

— Здравствуйте, Галя! Рад вас видеть! — Есенин взял ее за руку. — Спасибо, что пришли встретить!

Почувствовав его крепкое рукопожатие, Галя очаровательно улыбнулась и густо покраснела. Есенин достал из кармана книжечку стихов и протянул ей:

— Вот вам! Берлинское издание… «Исповедь хулигана»! Я потом надпишу…

— Спасибо, Сережа… Сергей Александрович! — исправилась она, заметив ревнивый взгляд Дункан.

— Шнейдер, это кто? — кивнула Дункан в сторону Бениславской.

— А-а-а… это… так, газета «Беднота», товарищ! — как можно деликатнее пояснил Шнейдер. По растерянному лицу мужа и откровенно влюбленному взгляду Бениславской Айседора поняла, что эта «газета «Беднота»» — не просто товарищ!

— Езенин, мы чичаз едем к детям! Школа отдыхайт… Илья Ильич, где они? — Голос ее слегка задрожал.

— В Литвиново с Ирмой, это пятьдесят верст от Москвы, — с готовностью исполнительного чиновника доложил Шнейдер.

— Ти з нами, yes? — взяв себя в руки, требовательно обратилась Айседора к мужу.

Есенин поглядел на своих и, словно почувствовав их поддержку, решительно ответил:

— Ноу! Найн! Не могу, столько дел! В деревню поеду, в Константиново! Вот Катька сказала — наш дом сгорел, надо помочь. А я потом приеду, ты скажешь куда… Шнейдер мне сообщит! — Увидев выгружаемые чемоданы, он закричал носильщикам: — Эй! Эй! Ноу! Вот эти пять чемоданов мои! — Он небрежно пнул их ногой. — Их отдельно поставьте! Иван, проследи… и сумки эти… тоже!

Дункан слегка передернуло при виде хлопочущего над багажом Есенина. Ей очень нелегко было сохранять спокойствие и безмятежность, и только предстоящая забота о школе, о детях заставила ее овладеть собой.

Выйдя в сопровождении носильщиков, нагруженных многочисленными чемоданами, на привокзальную площадь, компания разделилась. Дункан со своими вещами и Шнейдер сели в открытую легковую машину и тронулись. Айседора прощально помахала Есенину своим длинным алым шарфом, и Есенин не выдержал. Стремительно догнав машину, он вскочил сзади на бампер: «Спасибо тебе, Изадора! Прости меня! Я люблю тебя… но больше не могу! Мне надо одному побыть… с собой разобраться… Но я приеду! — Есенин спрыгнул с машины. — Обязательно! Слышишь? О’кей?!»

Айседора уже не сдерживала себя, слезы вырвались наружу, и рыдания сотрясали ее плечи: «Лу-блу! Сер-е-жень-ка! Лу-блу!» — шептала она беззвучно.

Долго стоял Есенин, глядя вслед набирающему скорость автомобилю, увозящему частицу его сердца. Он успокаивал себя мыслью, что теперь сможет лучше разобраться в своем душевном состоянии, хотя отлично понимал — сделать это будет нелегко. Засунув руки в карманы, он повернулся к своим:

— Ну, а мы куда? Иван, вещи уложил? — Есенин с трудом выжимал из себя слова. О том, что творилось в его душе, можно было только догадываться по тому, как он исподлобья глядел на всех, как прикуривал папиросу дрожащими пальцами, по охрипшему голосу.

— Не изволь беспокоиться, Учитель! Все аккурат! — взял «под козырек» Приблудный.

— Может, к нам, а? Катя, ты как считаешь? — предложил Наседкин, виновато глядя на жену.

— Нет-нет-нет! Только ко мне! — с отчаянием в голосе торопливо заговорила Бениславская. — Умоляю. Сергей… Александрович! Все ко мне. А завтра в деревню… В Рязань, в Персию, в Баку, хоть к черту! Но сегодня ты мой, Сережа! Я… мне столько надо тебе рассказать, столько всего… Издательство, кафе… все знаю. Я для вас, Сергей Александрович, все газетные статьи сохранила… — Она улыбнулась, стараясь скрыть свое чувство, но было видно, как она боится, что Есенин откажет ей. И эта ее наивность была так трогательна, что Сергей шутливо поднял руки:

— Хорошо, сдаюсь! Но завтра в деревню, в луга! В Оке родной искупаться, смыть с себя Америку гребаную эту! Едем!

Кое-как разместившись в машине, доверху набитой поклажей, они тронулись с площади. Сергей немного успокоился, и в глазах его по-прежнему засветилась насмешливая улыбка. Со стороны могло показаться: вот счастливый искатель приключений наконец-то благополучно вернулся в родной дом! Но спокойствие улетучилось так же мгновенно, как и пришло. Ему вдруг померещилось, что в привокзальной толпе мелькнул знакомый чекист, который сопровождал его в заграничном турне.

— Все по-прежнему. Ничего не изменилось! Ну-ну, поглядим! Увидим! — невесело усмехнулся Есенин.

Неотложные дела заставили Есенина задержаться в Москве на несколько дней. Но вот наконец он с сестрой, Наседкиным и Приблудным выехал на родину.

На станции Дивово компания вышла из вагона, когда солнце стояло уже высоко. Мужики-извозчики, увидев гору чемоданов и богато одетого Есенина, заломили сперва семь рублей (до Костантиново было двенадцать верст), потом пять с полтиной. Наконец один сказал: «Трояк отдашь, барин, — повезу, а то и язык трепать неча. Это вам не прежние времена… Опять же норма дороже». Но повезли по полтора. Телеги медленно потянулись со двора станции. На первой — Есенин, Катя и Наседкин, на другой, нагруженной чемоданами, — Иван Приблудный. Как только обоз втянулся в луга и затрясся по ухабистому проселку, Есенина обняла оглушительная тишина. По ржаным полям ветер гнал волну за волной. Была середина лета. Высоко в небе пел свою немудреную песню жаворонок. Сладкий медовый запах, поднимающийся от цветущей гречихи, пьянил голову.

Молодой детина, в лаптях и белых онучах, в линялой навыпуск рубахе и в старом картузе на прямых желтых волосах, сидя рядом с Есениным, дергал веревочные вожжи, как бы желая помочь лошади. На станции он бахвалился, что «не удержишь», и теперь, видать, стыдился. «Но, анчихрист!» — кричал он, но лошадь лишь отмахивалась хвостом. Есенин увидел вдали коровье стадо и закричал: «Вон! Вон, глядите! Коровы! Коровушки… Без коровы нет деревни, а без деревни нельзя представить Россию!» Он соскочил с телеги, побежал в луга, сорвал пучок полевых цветов, вернулся: «Ух ты, как пахнут, ух! А, Кать? Понюхай!» Катя, счастливая, что наконец брат вернулся из Америки и что с ним все хорошо, улыбаясь его восторгу, понюхав цветы, стала плести из них венок. Наседкин тоже спрыгнул с телеги и, нарвав целую охапку разнотравья, забросал ею свою жену.

— Соспела травушка, вот и пахнет, — презрительно хмыкнул возница, удивленно глядя на восторженного Есенина. — Сенокос нынче у нас — вовсю! Приедете, в селе нет никого, все в поле! Страда, одним словом. — Он опять стал дергать вожжи. — Но-но… Сладу с тобой нет, анчихрист! — Подвода медленно тащилась, приближаясь к родным местам. Вдыхая полной грудью напоенный летними ароматами воздух, Есенин осознал, что отныне, в какие бы края ни занесла его судьба, он не расстанется с родной землей никогда.

— «Если крикнет рать святая: кинь ты Русь, живи в раю…» — громко начал Есенин, но Катя и Наседкин в один голос перебили его: «Я скажу: не надо рая, дайте родину мою!»

— Уж это как пить дать, — неожиданно согласился парень-возница. — На родной старонушке рад своей воронушке.

Теперь Есенину пришел черед удивляться. Он переглянулся с сестрой и Наседкиным, и они враз захохотали.

На краю дороги, под откосом, показалась артель косарей в белых холщовых рубахах навыпуск. Они дружно взмахивали косами. Нарядные девки и бабы, повязанные белыми платками, ворошили валки скошенной травы. Как стая воробьев, сновали ребятишки, помогая родителям ореховыми рогачами.

Есенин, засунув пальцы в рот, засвистел; когда, услыхав ухарский посвист, люди повернули головы, крикнул: «Бог в помощь, земляки!» Мужики, обрадовавшись неожиданной передышке, враз встали, облокачиваясь на косы, а бабы на свои грабли.

— Что рты раззявили, аль не признали? Есенин я! Сергей Есенин! Эй, Прон! Лабутя, мать твою не замать!

— Ба! Да ведь это Сергуха! Есенин, поэт, мать его не замать! — осклабился Лабута, утирая пот с лица подолом рубахи.

— Он! Как есть он! — подтвердил Прон, рукавом вытирая потный лоб. — Вот радость-то отцу с матерью.

Раздались и другие голоса: «Богатства-то, богатства-то везет телегу целую! Повезло Лексашке! И денег на дом, и теперь вот».

Подводы, поравнявшись с артелью, остановились, и крестьяне, побросав косы, окружили гостей. Нимало не стесняясь, бабы громко заговорили меж собой, изумляясь и всплескивая руками:

— Ой! Катька-то, Катька, прям мамзель!

— Что значит, в городу побывала…

— А рябой-то… ейный муж, верно… Татьяна баила, замуж выскочила Катька-то!

— Наверно… А Сергей-то какой справный, батюшки!

— Вот мать обомрет: они, поди, и не знают, что радость такая…

Есенин спрыгнул с телеги, обошел всех мужиков, с каждым с почтением здороваясь за руку:

— Здорово, Прон! Лабутя! Ванятка, здорово! Здравствуйте! А ты кто, чегой-то не узнаю? Ты чей будешь? — спросил он высоченного парня, несмело протянувшего ему руку.

— Илья Есенин, я — Ваняшин сын, брат ваш, стало быть, двоюродный.

— Силен. А я гляжу, что-то лицо родное… А отец где? — оглянулся Есенин, отыскивая средь мужиков своего дядю, Ивана Никитича.

— Зимой помер, — просто, по-будничному, ответил Илья.

— Что так? — нахмурился Есенин.

— С извозом в Рязань по Оке шли… в полынью провалился… лошадь спасал и простыл сильно. Вернулся и слег, лихоманка скрутила… в три дня не стало. Да я ничего, живу полегоньку, — виновато улыбнулся Илья. — Мать тоже не надолго его пережила — следом, почитай! — прошептал он последние слова и понурил голову. Есенин, жалеючи, обнял брата.

— Сколько тебе уже?

— Двадцать надысь стукнуло…

— Эх-ма, братка! Жизнь, в бога душу мать! Ух! — выдохнул Есенин подступивший к горлу комок.

— Ничего, Ильюха! Вечером приходи, обмозгуем житье-бытье! Ты грамотный?

— А как же… нашу сельскую… с похвальным листом…

Девки, которые посмелее, обступили повозку с поклажей:

— Гляньте, чемодан-то, ой! Отродясь таких не видывали! Ой! Замки-то блестят! С ремнями! — Одна поковыряла чемодан ногтем. — Кожаные! Ей-богу, кожаные!

Приблудный шутливо шлепнул девку по руке:

— Эй-эй! Не царапать! Не цапь, не лапь, — не купишь!

Девка зарделась.

— А что это за картинки на них? К чему?

— Это наклейки заграничные! — Из каждой страны, где Сергей был… Вот Америка! Вот Париж! Вот Берлин! Это итальянские! — заважничал Иван.

— Ни хрена себе! Ты что, Серега, весь мир объехал? — протиснулся средь девок Лабутя. — Теперича небось и знаться с нами не захочешь? — похлопал он один из чемоданчиков, проверяя, не пустой ли. — Барин, прям барин! Как ентот, что к Кашиной нынче приезжал!

— Что, Кашина в усадьбе? — небрежно спросил Есенин.

— Тут она, с детьми приехала, — с готовностью доложила бойкая девка, лукаво глядя Есенину в глаза. Притворно вздохнув, она улыбнулась, обнажая белые, крепкие, ровные, как частокол, зубы. Отстранив ее, подошел древний старик:

— Здорово, внучек! Я чай, не признал ты свово деда.

Есенину стало стыдно. Он действительно не узнал в сгорбленном сером старике родного деда, у которого долгое время жил в доме, пока мать с отцом трудились в Москве. Они обнялись, троекратно поцеловались. Чтобы скрыть охватившее его волнение, Сергей снял с себя пиджак, галстук, вытащил из-за пояса рубашку: «А ну-ка, дед, дай косу! А ты покури пока, вот пшеничненьких». Он достал папиросы «Сафо» и положил на телегу. Дед аккуратно, двумя пальцами взял одну папиросу и, сощурившись, стал разглядывать ее со всех сторон, прикидывая, с какой стороны прикурить. Мужики тоже потянулись своими заскорузлыми руками, и пачка вмиг опустела.

— Не осрамись, Сергей! Давно ведь не косил! — стал весело подначивать Наседкин.

— Да ты что? Он каждое лето, если приезжал в сенокос, всегда с отцом косил, — заступилась Катя за брата.

Когда мужики, попыхивая, зажатыми в зубах папиросами, встали в ряд и взяли косы, дед перекрестил внука:

— Ну, с богом, Сергунька! Вали! В рот им дышло! Ведь это я учил тебя косой махать!

Косить начали не спеша, вроде вразвалку, но уже после одного захода рубашка у Есенина прилипла к спине. Но Сергей, изредка оглядываясь на деда, азартно улыбался ему. Он не отставал от мужиков ни на шаг. Единым взмахом взлетали косы и со свистом вонзались в густую траву. Р-а-з! Р-а-з! Р-а-з! И ровные валки складывались в сторону. Бабы бросались граблями ворошить их. За Есениным увязалась все та же ядреная бойкая девка, не уступив его валок никому. Она с потаенной страстью оглядывала его ладную фигуру, крепкие плечи и улыбалась своим озорным мыслям. Сенокос — самая радостная пора из всех, что издревле выпали на горькую мужицкую долю. И эта работа не из легких! Помахай-ка косой с рассвета дотемна! Помечи-ка огромные охапки сена в высокие стога!.. И все равно эта пора, как праздник, веселит душу тем, кто с детства привык к крестьянскому труду. Ступая — шаг в шаг — с косарями, глубоко вдыхая настоянный хмелем и диким медом цветущих трав воздух, хвастаясь перед мужиками щедростью своей силы и ловкостью, любуясь в минуты «передыха» раздольем земли русской, прислушиваясь к голосам женским, Есенин обмирал от счастья душой. В голове складывались стихи, которые скоро лягут на бумагу, как эти «травяные строчки».

Ах, перо — не грабли, ох, коса — не ручка,

Но косой выводят строчки хоть куда.

Под весенним солнцем, под весенней тучкой

Их читают люди всякие года…

— Все, шабаш! Стой, Серега! Уморил всех! — притворно взмолился Прон. Лабутя с готовностью подхватил лесть:

— Ништо ему! Отъелся по Америкам!.. Прет, как бык! — Он бросил косу и завалился на траву.

Все остановились и обступили Есенина. Подошел дед, поклонился в пояс: «Спасибо, Сергушок! Помнишь мою науку… не осрамил старика! Спаси Христос за помощь!»

— Ладно, дед, разве это помощь? Давайте еще рядок пройдем! — проговорил Есенин, запыхавшись. Но бабы враз загалдели:

— Да полно вам! Ухайдакаете поэта! Вон он в мыле весь… Рубаха промокла…

Есенин стал снимать прилипшую к телу рубашку. Девка, что раскидывала за ним траву, бросилась помогать — будто нечаянно прижалась грудью своей к его обнаженному телу. Пристально поглядел на нее Есенин, и сердце полыхнуло желанием.

— Езжай, Сергей, — сказала она красивым, грудным голосом, — мать, чай, заждалась! — Она бережно подала Кате рубашку и отошла легкой походкой, чувствуя спиной насмешливые взгляды односельчан.

— Ладно! Язжай, Сергей! Подмогнул нам, и хорошо! — Мужики услужливо бросили в телегу охапку травы.

— Ну, я не прощаюсь, вечером, как закончите, прошу к нам в дом! Отпразднуем мой приезд и поговорим про житье-бытье, — сказал Есенин, залезая в телегу.

— Спасибо за приглашение! Спасибо за честь! Непременно заглянем! — вразнобой стали благодарить его мужики, снимая фуражки и кланяясь. — Придем! А как же, обязательно! — кричали они вслед.

Есенин упал в траву навзничь, раскинув руки, и унесся взглядом своих синих глаз в синее поднебесье. Он чувствовал, как тело насыщается молодой силой от травы, от воздуха, от ощущения, что он наконец дома, на родной земле. Европа, Америка… Дункан… уж не сон ли это был? Длинный, мучительный сон, от которого и рад бы проснуться, но не можешь, пока не доглядишь до конца.

Новый дом, отстроенный Александром Никитичем после пожара, был небольшой, но уютный. Еще не выветрился запах сосновых бревен. В красном углу, под образами, как самого почетного гостя, во главу стола усадили Сергея. Рядом Катя, Наседкин и Приблудный. Напротив отец, Прон, Лабутя с женой и другие друзья и родственники Есениных. Мать, празднично приодетая по случаю приезда сына, счастливая, хлопочет, подавая на стол. Веселье было в полном разгаре, когда гостей потянуло на песню. Прон Оглоблин, взмахнув рукой, запел басом:

Вниз по Волге реке

С Нижня Новгорода

Снаряжен стружек

Как стрела летит.

Все разом подхватывают, кто во что горазд. В дверях, в открытых окнах и сенях набились односельчане — поглядеть, как повелось в деревнях, на чужое веселье, поглазеть на знаменитого земляка, послушать всякие новости.

Отец, больше опьянев от радости встречи, чем от самогонки, пытается перекричать застолье:

— Сергуха! Сынок ты мой родимый! Кровинушка моя!.. Мать! Татьяна! Глянь, какой он у нас… вылитый мериканец!

— Отстань! — отмахнулась мать. — Некогда мне, не успеваю подавать! Как из голодного края все! Картошки, огурцов соленых не едали…

Слегка захмелевший Есенин снисходительно улыбался, глядя на отца и мать. Он согласно кивал, если его о чем-то спрашивали, одновременно подпевая песню. Изредка он поглядывал на девушку, сидящую рядом с Иваном Приблудным. Это была та самая, что шла за ним на сенокосе. Теперь она была в кофте вишневого цвета, облегавшей плечи и грудь, а талия, стянутая поясом черной юбки, была удивительно тонкой. Она скромно сидела, ловя каждый взгляд Есенина, смущенно теребя длинную косу. Когда их взгляды встречались, девка хмурилась, и щеки заливались румянцем.

— Чья такая? — не выдержал и шепотом спросил сестру Есенин, теряясь в догадках.

— Наташка Сурова, — наклонясь к брату, ответила Катя.

— Наташка Сурова? — изумился Сергей. Он вспомнил все. Это ее, Наташку, тетка Пелагея прочила ему в невесты! Вот она, оказывается, какая… Действительно, сама чистота! А глаза наивные и испуганно-доверчивые… как у олененка!

Наташа невнимательно слушала, как подвыпивший Приблудный важничал перед ней: «Это щас я поэтом стал, как Сергей ваш… а был у Буденного… Да! Помню, Перекоп брали… Я впереди всех на тачанке… Д-я-я-е-е-ешь! Уж мы его и так и разэдак!»

— Кого разэдак-то, а? — усмехнулась Наташка.

— Ну… этого… как его? — замялся сбитый неожиданным вопросом Иван.

— Врангеля, Ваня! — подсказал Наседкин, слышавший его похвальбу.

— Врангель! — Наташка прыснула от смеха, прикрыв ладонью рот. — Врешь ты все, Врангель!

— Да нет, правда, был такой барон Врангель. Белыми войсками командовал в Крыму. Иван не врет! Но привирает! — подшучивал над другом Наседкин.

— Привираешь, Ваня! — еще пуще залилась смехом Наташа.

— А хочешь, стихи свои почитаю? — предложил Иван, но, увидев, как Есенин осуждающе покачал головой, осекся: — Потом… Потом почитаю, когда провожать пойду.

— А не боишься? — лукаво спросила Наташка, глядя при этом не на Ивана, а на Есенина, будто ему предлагала проводить себя. — У нас чужаков не любят: могут ноги переломать! — Она улыбнулась Сергею, блеснув белыми зубами, но ее огромные серые глаза с расширенными зрачками оставались серьезными.

Расталкивая столпившихся в дверях баб с ребятишками, тяжело опираясь на суковатую палку, вошел дед:

— Где тут внучек мой? Сергунька где? — щурил он подслеповатые глаза. Его с почтением пропустили к столу.

— Здесь я, дедушка! Давай сюда! — обрадовался Есенин приходу родного деда. — Подвиньтесь, дайте дед сядет!

Когда дед протиснулся между гостями, Есенин налил ему в стакан вина, которого привез с собой в подарок женщинам.

— Выпей, дедуня! Винца сладкого! С приездом!

Дед трясущейся рукой осторожно, чтобы не расплескать, взял стакан и, чокнувшись с внуком, долго цедил вино, медленно запрокидывая голову. Капли вина потекли по его седой бороде. Когда дед поставил пустой стакан и вытер ладонью рот, Есенин поднял свою рюмку и громко произнес:

— За тебя, мой дед! Живи сто лет!.. — и выпил махом.

— Спасибо, внучек, — глаза у деда заслезились. — Да… уж мне девяносто… скоро в гроб! А тебе, Сергуха, чай, тоже много…

— Тридцать скоро… — улыбнулся деду Есенин.

— Ну-ну… Время! — Дед взял соленый огурец и стал жевать беззубым ртом. — Ты, Сергей, не коммунист? — неожиданно строго спросил дед, высасывая рассол из огурца. Есенин опешил от такого вопроса. Он отрицательно помотал головой и, потянувшись через стол, крикнул деду в тугое ухо:

— Нет! Дедуня! Не коммунист! Я сам по себе! Ну их на хрен!

Дед, довольный, затряс головой:

— Гоже, внучек! Гоже! Сестры комсомолками стали… туды их растуды… Хоть удавись! Косы пообрезали… Тьфу, гадость, прости господи.

— Везде сейчас так, — примирительно ответил Сергей, глядя на Катю.

— Да! А вчерась Шурка иконы выбросила… младшая-то, — все более распалялся дед, — Ленина повесила! Креста на колокольне больше нет! Вон, Прошка, — ткнул он пальцем в Прона Оглоблина, который о чем-то яростно спорил с Лабутей, — комиссар хренов, свалил напрочь! Одного, слава богу, крестом энтим пришибло… Наказал Господь!

— Как это… пришибло? — не понял Есенин.

— Прошка залез на колокольню, веревкой крест обвязал… А один тут комсомолец, Демьянкой звали, к седлу другой конец привязал, да сам верхом… Ну, и дернули… Крест свалился, да ентого комсомольца по башке… насмерть! Лошадь, слава богу, жива осталась, бок только оцарапало… Вот какая жись настала, Сергуха! Теперь и Богу помолиться негде! — Дед замотал головой и беззвучно засмеялся. — Я, слышь-ка, потихоньку в лес теперь хожу… осинам молюсь… может, сгодится.

Есенин встал и, потянувшись через стол, обнял и поцеловал деда: «Деда ты мой, деда! Давай еще выпьем!» Он опять налил ему вина в стакан. Дед, растроганный таким вниманием любимого внука, заплакал: «Ты меня прости, быват…» — Он долго рылся в кармане, отыскивая тряпицу, служившую ему носовым платком.

— Ты чего это? Про что? — громко спросил Есенин.

— Да маленького тебя… за озорство, бывало, нет-нет, да отстегаю, — виновато лепетал дед, шмыгая носом и утирая тряпицей глаза. — Помнитца, на драки тебя подначивал… Я ведь хотел, чтоб ты крепше был! Эх, Cepгyxa!.. Я ведь тебя более всех жалею! Я и в молитвах за тебя прошу: помоги, Господи, ему писать хорошо — на всю Россию!.. Ты веришь в себя? В свою душу?! Ась? — спросил он и приложил к уху ладонь, ожидая ответа.

— Верю — твердо ответил Есенин, ожидая, как повернет дальше дед свой вопрос.

— Вот и верь, сынок. До конца верь… Выходит, это дано тебе свыше, — и дед показал скрюченным, узловатым пальцем вверх. — Своей дорогой ступай… не сворачивай… раз хватает у тебя света-разума для людей. Стихи слагать… тут ум нужен… Ну, за тебя, внучек! — Дед опять осторожно, маленькими глотками, стал пить вино, для верности придерживая стакан двумя руками.

— Спасибо, дедушка, — прошептал Есенин, благодарно улыбнувшись деду. Сидящие рядом тоже с уважением подняли свои стаканы и рюмки:

— Удачи тебе, Сергей! За тебя. Сережка!

Дед допил вино, так же осторожно поставил стакан. Собрав ладонью со стола хлебные крошки, отправил их в рот. От выпитого глаза у деда стали голубоватыми, как у внука, и в них опять показались слезинки.

— Сергуха, чай, приезжай похоронить, быват… Ты не боись, домовину я сам сготовил… дубовую, и крест тоже… в сарае сеном завалил, чтоб не затерли.

— Отстань, отец! Чё ты привязался к Сергею? — Ишь, развел паникадило!.. — вмешался Александр Никитич на правах хозяина. — Умрешь — похороним. Не хуже людей. Слава богу, пожил свое, подивил народ!

Ему хотелось, чтобы Сергей общался с ним. Его прямо распирало от гордости за своего сына, известного на всю Россию поэта.

— Да, бывало, вся деревня гуляла, когда я товар распродавал. Всё было… — пытался было продолжить дед свой рассказ, но Александр Никитич махнул на него рукой: — Ну его, сынок! Ты вот что… Я ведь теперь в исполкоме делопроизводителем… хвастливо сообщил он Сергею —… кроме жалованья, дают тридцать фунтов муки.

— Что так мало? — разочарованно спросил Сергей.

— Так с хлебом-то теперь и у нас плохо — неурожай! — стал оправдываться отец.

— Он у нас еще и секретарь комитета бедноты, — добавила мать, присаживаясь рядом с отцом.

— Избрали, — небрежно кивнул на народ Александр Никитич.

— Секретарь, а толку-то! Людям по два-три пуда муки даешь, а мы всего тридцать фунтов получаем! — обиженно поджала губы мать. Отец даже растерялся от ее язвительного тона и от правды, которую жена не постеснялась ляпнуть при людях и главное — при сыне, перед которым ему хотелось выглядеть значительным.

— Дура! — незлобно ругнулся он. — Мы получаем за мою работу в волости, у нас есть корова и лошадь… была… поэтому мы считаемся середняками. А комбед хлеб дает многодетным, беднякам и безлошадным…

— А где лошадь-то у вас? — сменил тему Есенин, пожалев самолюбие отца, и тот, благодарно улыбнувшись сыну за понимание, махнул рукой:

— Ой, и не говори!.. Беда! Решили купить лошадь, достали мешочек заветный с деньгами…

— Керенки, что ты, сынок, прислал, — встряла мать, но, заметив сердитый взгляд мужа, замолчала.

— Ну-ну, рассказывай, — попросил Сергей, украдкой подмигнув матери.

— Так вот… Подраспродали кое-что, — с увлечением продолжил отец. — В общем, всё отдали за лошадь! Красавицу купили! Манькой звали… Звали, — повторил он и, махнув обеими руками, залился смехом. — А потом… потом обнаружилось, баб она не любит! — заключил он, торжествующе глядя на сидящих за столом женщин.

— Как это? — удивленно улыбнулся Есенин.

— Мать вон аль Катька подойдут — Манька уши прижмет, глазами косит… Стало быть, не подходи — укусит!

— Истинная правда! — перекрестилась мать. — Чтоб черт ее побрал.

Гости, слушавшие рассказ Александра Никитича, довольные засмеялись, то ли оттого, что Манька баб не любила, то ли что лошадь такая неудачная Есениным досталась. Чего греха таить: злорадный в деревнях народ. Задремавший дед встрепенулся:

— Спаси Христос! Сытя, Танюша!

— Ты уведи отца-то, Татьяна! А то он носом в тарелку клюет! — велел Александр Никитич жене. Татьяна встала из-за стола, заботливо помогла деду подняться, приговаривая: «Пойдем, отец! Я тебя у нас на печке уложу! Пойдем полегоньку».

— Так что лошадь? — Сергею хотелось дослушать эту историю.

— Лошадь-то… С пустой телегой наша Маняша бежала хоть куда, а вот с возом не стронешь в сторону… только домой! Бились, бились, насилу продали! — закончил отец свой рассказ, глядя, как дед ковыляет, опираясь одной рукой о палку, другой облокачиваясь на руку дочери. Подойдя к печке, дед остановился:

— Погодь, Танюша! Совсем забыл я, старый хрен… Плохой стал, уж не помню ничего, — бормотал он, шаря у себя за пазухой. — Вот, — обрадовался дед, доставая какую-то сложенную бумажку. — Сергунь! Это тебе барынька нынче прислала! У попова дома устретил! Отдай, говорит, дедушка, Сергею… внуку своему… токо чтоб никто не видал. Вот, милок! А я, дурак старый, при всех… уж ты прости старика! — Он передал по рукам записку и, кряхтя, полез на печь:

— Танюша, а хороший Сергей-то у нас, большой уже! Женить его пора! Вон Наташка Сурова как зыркает на него. Мне на свадьбе ихней погулять страсть как охота!

— Погуляешь, погуляешь, родной, — Татьяна подложила под голову овчинный тулуп и задернула ситцевую занавеску. Оттуда еще какое-то время доносилось дедово бормотанье: «А Наташка Сурова — хороша девка. Справная… Кровь с молоком… Нашенская она, константиновская». Потом раздался храп.

Люди перешептывались, понимающе поглядывая на Наташу и Сергея. Не выдержав всеобщего внимания, девушка выскочила из-за стола и, не попрощавшись, выскочила из избы. Вслед ей заржал Лабутя, но Прон Оглобнин дал ему подзатыльника, и тот замолк. Приблудный Иван невозмутимо вышел за Наташкой. Всем стало как-то неловко, словно они были виноваты, что не сложилась песня у Наташи Суровой с Есениным. Гости, учтиво благодаря Александра Никитича и Татьяну за угощение, ссылаясь на то, что завтра ни свет ни заря в луга косить, стали расходиться. В горнице остались только свои. Есенин развернул записку и, пробежав глазами, сжал ее в кулаке.

— Чё там барыня? Повидаться хочет? — полюбопытствовал отец. Есенин усмехнулся.

— Ты уж не ходи прям сейчас-то… побудь с нами! Столько не виделись! Потерпит барынька… Чай, не девка, не переспеет.

— Хорошо, отец! — перебил его Сергей. — Я с вами… Я не пойду сейчас.

— Вот и хорошо! — обрадовался Александр Никитич. — Эх! — крякнул он, проглотив мутную жидкость. — Крепка, зараза! Расскажи лучше, как ты там по за границам с Дунькой своей… Она чего не приехала? Брезгует небось деревенской жизнью?

— Потом, отец, не сейчас, ладно? — недовольно поморщился Сергей.

— Как скажешь! Можно и потом, — согласился отец. Он потер ладонью грудь, постучал кулаком: — Астма у меня, едрить ее в дышло! Замучила совсем! Ты надолго к нам, ай как?

— Как выйдет… — уклончиво ответил Сергей. — Соскучился я… после заграницы этой… отдышаться хочу. — Он хотел еще что-то сказать, но не успел — в горницу стремглав влетела младшая сестренка.

— Шурка-то, Шурка как вымахала! — воскликнул Сергей, увидев сестру. — Вот что! Заберу-ка я ее в Москву. Может, в интернат к Дункан определю. А что? Пусть танцует. Ноги у нее как жердочки, стройные! И вам легче будет…

— Одним ртом меньше. — Отец пожал плечами. — Тебе виднее… нешто мы понимаем. Пущай пляшет… Ты вон тоже по своему пути пошел… а каким стал! Не достать!

Шурка, почувствовав, что брат не шутит, посерьезнела лицом, но глаза смеялись от счастья.

— Сережа! Спасибо тебе, родной, за подарки! Ух, здорово! Да много как! Я всем подружкам своим похвалилась! — Она порывисто обняла брата за шею.

— Ладно тебе! Смешная ты, — засмущался Сергей, высвобождаясь. — Хочешь, завтра рыбачить с тобой пойдем? Я удочки настоящие привез. Ложись пораньше, а то завтра чуть свет подыму. — Шурка взвизгнула от счастья и, расцеловав брата в обе щеки, умчалась.

Вошла озабоченная мать, подсев к сыну, запричитала:

— Ой, беда, Сереженька, всю голову изломала! Где всех спать постелить, ума не приложу…

Сергей нежно обнял мать:

— Успокойся! Не велики баре, спать будем в амбаре.

— Да как же? Втроем? — всплеснула мать руками.

— Ничего! Не подеремся! — подбодрил он родителей. — А то в риге на сене? Лепота!

— Я говорил тебе, мать, а ты: господа да господа! Спасибо, сынок! Как гора с плеч, — обрадовался Александр Никитич. — Уж как-нибудь, нынче лето…

— Да они на пару дней всего… Некогда им — сказал Сергей, вставая. — Это они меня просто встретили да проводили… Ничего, все хорошо будет! — обнял родителей Есенин. — Пойду-ка покурю! Илья! — позвал он молчаливо сидящего за столом брата. — Пойдем, брательник, на улицу, покурим!

— Пойдем, брат, покурим, а как же! — Илья с готовностью вышел из-за стола и направился вслед за Сергеем. Усевшись на скамейке перед палисадом, Есенин протянул брату пачку папирос. Прикурив, Илья глубоко затянулся папиросным дымом.

— Чудно! Разве это курево? — добродушно засмеялся Илья, в несколько затяжек выкурив всю папироску. — Ты вот мово попробуй! — Он достал из кармана берестяной портсигар с табаком, быстро и ловко скрутил две папироски из газетной бумаги, набил табаком и одну дал Сергею. Есенин прикурил и, вздохнув разок, закашлялся, задыхаясь, аж слезы полились из глаз.

— О-о-о-ох! Ы-ы-ы-х! А-яй! Вот это… ни хрена себе! До печенок продирает! — похвалил табак Сергей.

— Знай наших! — улыбнулся довольный Илья. — Отвык, брательник? А дед вон до сих пор махорку смолит! Чадит, как пароход на Оке!

— Нет, не могу! На сам! — схватился за грудь Есенин. Отдышавшись, он закурил свою папиросу — «Сафо». Какое-то время они молча курили, поглядывая в заокские дали, думая каждый о своем. Заливные луга за Окой, утопающие в вечернем тумане, кое-где виднелись в лучах заходящего солнца. Сергей вспоминал, как в детстве он исходил те луга, сторожа в ночном с ребятами лошадей. А за лугами, дальше, в кустарниках, переплывал заводи и озера, разоряя гнездовья гусей и уток. «Как быстро пролетело детство! — думал он с горечью. — Вот уже больше забот в душе. И все меньше радости, детство ушло навсегда — и не вернется!» — Сергей тяжело вздохнул и, бросив потухшую папиросу, спросил: — Как, живешь, братуха? Небось комсомолец… как Шурка?..

— А куды деваться? Все парни, которые беднота, все в комсомоле. — Илья грустно повесил голову. — А уж я-то, кабы не твой отец, не знаю, как и жить! У него хоть ты опора… домишко вот справил… Без тебя бы не подняться ему.

— Илья, а хочешь, в Москву поедем со мной? Школу закончил? — загорелся Есенин. Илья недоверчиво посмотрел на брата.

— Пока жив был отец, я в Спас-Клепиках учился, как и ты…

— Вот и хорошо! — радостно продолжал Сергей. — Поглядел я кругом: гибнет деревня… нет житья тут… Поедем, я тебя определю учиться. Шурку тоже заберу. Тебя в училище какое-нибудь… родные ведь мы — Есенины! Не дрейфь, не пропадем!

Илья не верил в свалившееся на его сиротскую долю счастье.

— Да я чего! Да я за тобой, брат, хошь куда! Да хошь в Америку!

Есенин захохотал:

— На хер эту Америку! Ничего хорошего там нет!.. В Москву поедем! Вот немного побуду здесь, и поедем! Жить надо, Илья! Смело жить!.. Так что дело решенное! Собирайся!

— Да мне, Сергей, собираться — только подпоясаться! — заволновался Илья нешуточному предложению брата так резко, сразу, перевернуть свою жизнь. — Лишь бы обузой я тебе не был… Катька на тебе, мать с отцом, Шурку берешь, да еще меня! — Илья залился слезами. — Эх! Спасибо тебе, братка!

У Есенина тоже навернулись слезы на глазах. Он обнял Илью за плечи:

— Ну-ну! Илья! Я сказал, стало быть, так и будет! Пойдем завтра на рыбалку, а?

— Какая рыбалка, Сергей? — укоризненно покачал головой Илья. — Завтра чуть свет косить… Отца-то твово по здоровью ослобонили, астма у него какая-то… не может он. Так я за всех Есениных! Мне ништо, в охотку! Мужики не поспевают: пока они один заход, я два! Чай, у деда нашего, как и ты, учился… Школа одна: что не так, по затылку! — Оба засмеялись. Уверенность, с которой Сергей Есенин говорил о будущем, невольно передалась и его бра ту: плечи его расправились, с лица исчезло выражение сиротской ущербности, в глазах загорелась радость жизни.

— Илья, ты мне пиджак вынеси, — попросил Есенин немного погодя. — Хочу к Кашиной дойти… записку она принесла…

— Понял, Сергей! Я мигом. — Илья убежал в дом и тут же вернулся, осторожно неся на вытянутых руках есенинский пиджак. — Вот!

— Ты где спишь? — спросил Сергей, набрасывая пиджак себе на плечи.

— В риге, на сене, постель у меня там, а што?

— Васю Наседкина с Иваном ну, ребят, что со мною приехали, помоги матери уложить… а я попозже к вам приду…

— Договорились, брат! Все сделаю, как велишь!

Когда Есенин, поглядев по сторонам, направился в сторону усадьбы Кашиной, Илья крикнул ему вдогонку:

— Сергей, ты в случае чего… темень вишь какая… Если кто-чего, вдруг не признают тебя, ты ведь вон у нас какой… говори, я Ильюшин брат… Парни мой характер знают… Я кого хошь за тебя… Есенины мы небось!

Сергей засмеялся из темноты:

— Хорошо, Илья! Если что, скажу…

Оставшись один, Илья уселся на лавочку и закурил, благодарно глядя вслед ушедшему брату.

В полной темноте Есенин крадучись прошел через сад, то и дело натыкаясь лицом на яблоневые ветки. «Хоть бы луна взошла, а то глаз коли», — досадовал Сергей. Осторожно ступая по песчаной дорожке, он обогнул дом и среди темных окон увидал окно спальни, горевшее слабым зеленым светом. Дом был одноэтажный, но с высоким фундаментом, и залезть так просто в желанное окно было непросто. Есенин отломил длинную ветку от какого-то куста и, потянувшись, постучал концом ее по стеклу. Стук был тихий, но, видимо, его ждали, потому что тут же погас свет и окошко быстро распахнулось. Высунувшись в окно, Кашина робким шепотом спросила:

— Сергей, это ты?

— Я, — тоже шепотом ответил Есенин. — Слушай, Анна, я не смогу забраться к тебе… тут уцепиться даже не за что! — пошарил он ладонью по стене.

Кашина тихонько засмеялась:

— Я еще днем у садовника лестницу утащила. Поищи тут, в кустах напротив.

Есенин подошел к кустам и, раздвинув ветки, пошарил в траве ногой. Лестница оказалась на месте. Это была небольшая стремянка. Есенин приставил ее к стене. Поднявшись на несколько ступенек, он ухватился за подоконник и, подтянувшись, легко спрыгнул в комнату. Сердце его бешено колотилось.

— Что с лестницей делать? Вдруг увидят? — спросил он, переводя дух.

— Кому увидеть? Все в доме спят. — Анна закрыла окно и задернула штору, потом зажгла настольную лампу под зеленым абажуром. Увернув фитиль и оставив чуть видный огонек, она повернулась к Сергею.

Высокая, стройная, в белой ночной рубашке, с распущенными волосами, Анна выглядела намного моложе своих лет. Есенин не отрываясь изумленно смотрел на нее. Почувствовав, что краснеет под его взглядом, она юркнула в постель, плотно укрывшись легким одеялом. Сергей стал торопливо раздеваться. Она лежала не шелохнувшись, и только ее взгляд не отрываясь следил за ним. «Скорее, скорее», — мысленно подгонял себя Есенин с возрастающим чувством неловкости. Наконец, совершенно обнаженный, он сделал несколько шагов к кровати. По внезапно наступившей тишине Сергей почувствовал, что Анна затаила дыхание. Присев на край кровати, он нагнулся к ней, на миг ощутив пьянящий аромат ее волос, и тут ее руки, выжидающе лежавшие поверх одеяла, взметнулись и крепко обхватили его голову. Страстным порывистым движением она прильнула к нему и прижала его рот к своим губам так горячо и жадно, что Сергей даже опешил. Давно женщины не целовали его так исступленно, так отчаянно. Анна откинула одеяло и, словно змея, выскользнула из своей рубашки. «Погаси свет», — попросила она срывающимся голосом. Сергей отрицательно помотал головой. Какое-то мгновение он полюбовался ею и, хрипло прошептав: «Ан-а-нн-на-а-а», стал неистово терзать ее плоть. Он владел ею безжалостно, чувствуя, что именно «объятие до боли» доставляет ей наслаждение… А ей все было мало, мало! С какой-то хмельной силой Анна обнимала Сергея, пока у нее не перехватило дыхание. Наконец она ослабила объятия, и ее руки начали блуждать от висков к затылку, ероша его кудри. Но она не отпускала его. Лишь на мгновение откинувшись, она как завороженная посмотрела Сергею в глаза, а затем вновь привлекла его к себе. Самозабвенно, с какой-то бессильной яростью покрывая поцелуями его щеки, губы, глаза, лоб, она лепетала, нет — стонала, как в горячке: «Мой! Любимый! Мальчишка! Ты! Ты! Ты!» Все сильнее, все безумнее становился ее натиск, все жаднее и жарче ее объятия и поцелуи, но вдруг по ее телу пробежала судорога… Она жалобно вскрикнула, объятие ослабло, руки безвольно опустились, а тело продолжало подергивать в легких конвульсиях. Анна отпустила Сергея, голова ее упала на подушку, и только глаза сияли торжествующим блеском… Внезапно застыдившись, она завернулась в одеяло и прошептала в изнеможении: «Боже мой, как я порочна!» Когда Есенин, тяжело дыша, лег рядом, Анна осторожно положила ему голову на грудь. Слушая, как сильно бьется его сердце, она виновато спросила:

— Ты презираешь меня. Сережка? — Голос ее был мягкий, грудной.

— О чем ты, Анна? — Голова у Сергея кружилась, перед глазами все плыло.

— Замужняя дама! Сама навязалась! В постель затащила! — Теперь в ее голосе дрожала и прорывалась какая-то дразнящая нотка, и это не понравилось Есенину.

— Не надо, Анна! — попросил он. — Тебе хорошо?

— Сереженька! Глупый! Только с тобой я испытала… не знаю, как назвать это чувство: то ли в бездну падаешь, то ли поднимаешься ввысь! — Анна снова крепко прижалась к нему. — Я давно замужем, детей родила, а если бы не ты… так и прожила бы, не изведав этого счастья. Понимаешь?.. А помнишь, как тогда, в реке?..

— Помню, Анна, все помню, — просто ответил Сергей. — Первая ты была у меня. Всерьез я тогда об тебя поцарапался… Страдал… Но ты барыня была, в белой накидке, а я парень деревенский, — с горечью припомнил Есенин, но Анна нежно зажала ему ладонью рот.

— В том, что произошло тогда, не было будущего, Сережка, поэтому я и не хотела продолжать. А теперь что говорить… со мной останется только моя печальная тайна преступной страсти. — Она приподнялась в кровати и села, опершись руками и запрокинув голову. Сергей увидел ее упругое тело, красивый и чувственный рот, небольшие груди, как две изящные чаши, обращенные внутрь, и желание обладать ею снова накатило на него. Но на этот раз она лишь уступила его порыву. Покорно принимая его ласки, она оставалась спокойной и холодно сдержанной. Дождавшись, когда Сергей насытился, Кашина поднялась с постели и, накинув красивый шелковый халат, вышла из спальни. Есенин еще не успел прийти в себя, как Анна вернулась, неся в руках маленький поднос с двумя бокалами шампанского. Сергей благодарно улыбнулся: «Как кстати!»

Он большими глотками осушил свой бокал и снова откинулся на подушку. Легкий хмель ударил ему в голову.

— Хочешь, я тебе стихи почитаю?

— Нет, Сергей, могут проснуться в доме… Налить еще? — спросила Анна, наблюдая, как Есенин жадно пьет вино.

— А можно? — лукаво улыбнулся Сергей.

Анна отдала ему свой бокал, а сама сходила в другую комнату и принесла початую бутылку, поставив у кровати. Есенин поднялся, и, налив себе и ей, снова выпил.

— Сергей, зачем ты пьешь? — вдруг по-матерински строго спросила Анна. Есенин удивленно посмотрел на нее.

— Обидно за тебя… Такой поэт, и… эти пьяные дебоши!

Есенин опустил голову, как провинившийся ученик.

— Не знаю, — пожал он плечами.

— Кому же знать? — с искренним участием спросила Анна.

— Кому же знать? — повторил Есенин ее вопрос и, озорно усмехнувшись, неожиданно ответил только что родившейся строчкой: «Наверно, в осеннюю сырость меня родила моя мать». — Ты слышишь? Диалог в стихах получается:

Ты: «Кому же знать?»

Я: «Наверно, в осеннюю сырость меня родила моя мать.»

— Шутник вы, — почему-то перешла она на «вы».

— Вы тоже, Анна! — весело парировал Есенин.

Анна засмеялась.

— Кого-нибудь любите? — кокетливо прищурила она свои большие глаза.

— Нет!!! — решительно ответил Сергей. — Ну, дальше рифмуй!..

— Нет?! Нет?! — Она попыталась подобрать рифму, даже покачивала в такт рукой, но ничего интересного не приходило в голову. — Нет! Не могу… не дано!..

— А я бы на твоем месте ответил так:

Тогда еще более странно

Губить себя с этих лет:

Пред вами такая дорога…

— Невероятно! А дальше? — попросила Анна.

— Сгущалась, туманилась даль. Не знаю, зачем я трогал перчатки ее и шаль! — импровизировал Есенин с легкостью мастера.

— Потрясающе! Как это у тебя так получается, Сергей?

Есенин, довольный, застеснялся:

— Не знаю… Соловей, вон, поет, так и я… Отвернись, я оденусь.

Анна отошла к окну и отдернула штору. Есенин быстро оделся и, подойдя к Анне, обнял ее за плечи. Они долго и молча стояли, наблюдая бледный рассвет.

— Прощай, Сергей, — тихо проговорила Анна, нежно прижимаясь к нему щекой.

— Почему прощай? Я не уезжаю… Еще увидимся! — повернув ее к себе лицом, проговорил Сергей.

— Я уезжаю! Потому и позвала… хотела в последний раз, на прощание, испытать это блаженство.

— В Москву? — с надеждой спросил Есенин.

— Сначала в Москву, потом за границу. В России для меня все кончено. Мама успела кое-что переправить в Париж… Так что дорога моя ясна! — тяжело выдохнула Анна, и на глаза навернулись слезы. У Сергея тоже запершило в горле. Он отвернулся и, чтобы скрыть свое волнение, стал подбирать рифму: «Дорога — дорога моя ясна… Дорога моя ясна…» и, повернувшись, улыбнулся чисто и светло:

Но вы мне по-прежнему милы,

Как родина и как весна!

С неистовой силой Анна снова прильнула к Есенину долгим поцелуем и, оторвавшись, отступила на шаг:

— Прощай, Сережа, береги себя! — Она трижды перекрестила его приговаривая: — Храни тебя Господь! Молиться за тебя буду! Прощай!

— Прощай, — ответил Есенин и хотел было вылезть в окно, но Анна решительно взяла его за руку и, проведя темным коридором, открыла парадную дверь. Сбежав по скрипучим ступенькам в сад, Сергей обернулся. В последний раз увидел он Анну, стоящую в дверном проеме, ее прощальный, осеняющий взмах руки, и… дверь захлопнулась навсегда, оставляя позади еще одну страницу есенинского бытия.

Пройдя по дорожке, ведущей к церкви, Есенин вышел на крутой берег родной Оки. Усевшись на большой валун, с незапамятных времен вросший в землю возле часовенки, он глянул на простор, открывшийся его взору, и задохнулся от восторга перед этой необъятной земной красотой. Занималась заря. Сергей не отрываясь глядел на восходящее солнце, и чем выше оно поднималось, тем легче и просторней становилось у него на душе. Тоска, как червь точившая его все время пребывания за границей, постепенно проходила. Надрывная, болезненная любовь Дункан после ночи, проведенной с Анной, уже казалась чем-то далеким… А прощание вызывало в нем лишь легкую грусть, как неизбежное расставание с детством. Из глубины души, как родник живительной влаги, забила жажда творить, писать, вдохновляться, а с ней пришла уверенность, сила, вера в то, что в 29 лет жизнь не кончена, что многое еще впереди. Как это у Пушкина:

……………………………………….

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слезы, и любовь.

И, словно звенья одной невидимой цепи, соединяющие творчество поэтов разных поколений, полились его, есенинские, только что родившиеся строки:

Когда-то у той вон калитки

Мне было шестнадцать лет.

И девушка в белой накидке

Сказала мне ласково: «Нет!»

Далекие милые были!..

Тот образ во мне не угас.

Мы все в эти годы любили,

Но, значит,

Любили и нас!..

«Любили и нас!.. Любили и нас!» — как молитву, шептал Сергей свои стихи.

— О! Учитель! Ты что, рыбачить встал спозаранку? — послышались сзади тяжёлые шаги.

«Испортил песню», — с досадой подумал Сергей, узнав по голосу Ивана Приблудного, а когда тот подошел, добавил:

— У нас в Константиново так говорят: «Кто рыбалит да удит, у тех ни хера не будет».

— Это точно! — хмыкнул Иван, неловко прикрывая веточкой лицо, будто отмахиваясь от комаров. Но Есенин вырвал ветку и, увидев огромный синяк под глазом, удивленно присвистнул:

— Ого! Это что за комар тебя так укусил? — спросил он участливо.

— Да!.. Ерунда! Девку я провожал до дома, аж в конец села… а обратно шел, споткнулся, упал… и вот…

— Ай-яй-яй! Надо же, как неудачно! — сочувственно покачал головой Сергей. — Упал?!

— Упал!! — подтвердил Иван.

— И прямо на чей-то кулак!! — договорил за него Есенин и сложился пополам от хохота.

Иван признался, морщась от боли:

— Да, было… Кто-то так гвазданул в потемках, аж искры из глаз! Ну, хватит ржать, — толкнул он друга, — тебе бы так!

Есенин свалился с камня, но смеяться не перестал.

— Ну мудак, — катался он от хохота по траве. — Это ты Наташку Сурову так про… проводил?! — Он даже стонал от смеха, и смеялся так заразительно и беззлобно, что Приблудный тоже расхохотался.

Насмеявшись вволю, Есенин поднялся, отряхивая приставшие травинки, и сказал наставительно:

— Ты бы хоть меня спросил или брата Илью… Наташка!.. Да по ней, почитай, парни со всей округи сохнут, а ты явился… кавалерист! Да у нас убить могут за любимую девку, а не только морду набить!

— Да я уж и так, когда они окружили, кричать начал, что я с тобой… с Сергеем Есениным, из Москвы приехал! Но, как видишь, не помогло… И бумажник, подарок твой, потерял, — горестно вздохнул Иван.

— Ладно, пошли спать. На сене завалимся, а брательник найдет твоих обидчиков: на деревне ничего не скроешь. А на бумажник наплюй… Я тебе свой отдам, — утешал Есенин друга. Когда они уже подошли к дому, Приблудный остановил Есенина:

— Слышь, Учитель, ты уж не говори Кате, что мне попало… Стыдно… лихой вояка, и на тебе!

— А что тебе Катька? — улыбнулся Есенин.

— Да так… — отвел взгляд Иван. Когда они вошли в ригу и улеглись на пахучее сено, рядом с безмятежно храпящим Наседкиным, Иван ехидно спросил:

— А ты где ночь провел?

Есенин в ответ интригующе улыбнулся и поманил его пальцем, а когда Иван приблизился, прошептал ему на ухо: «Стихи сочинял!»

— Будет врать! — разочарованно протянул Иван. — Какие ночью стихи?

В ответ Есенин, откинувшись на отцовский тулуп, прочел громким шепотом:

По-прежнему с шубой овчинной

Иду я на свой сеновал.

Иду я разросшимся садом,

Лицо задевает сирень.

Так мил моим вспыхнувшим взглядам

Погорбившийся плетень.

— Гениально! Ей-богу, просто гениально! Я так не могу, — добродушно пробормотал Иван.

— Я знаю! — зевнув Есенин, повернувшись на бок и подсунув руку под голову.

— Что знаешь? — переспросил Приблудный. — Что так не могу?

— Что гениально! — прошептал Есенин самому себе.

Вечером того же дня, отсидев на озере вечернюю зарю, на скошенном лугу недалеко от Оки расположились на ночлег Есенин с сестрами, Наседкин и Приблудный. Они развели костер. Приблудный вбил по краям рогульки и, надев на палку почерневшее от копоти ведро с водой, подвесил над огнем.

— Я и не знал, Шурка, что ты такая заядлая рыбачка, — шутил Есенин, сматывая свои заграничные удочки. Шурка зарделась, довольная вниманием брата:

— Да я и не люблю вовсе! Мне с тобой побыть хотелось… Я ведь соскучилась!

— Соскучилась! — передразнила Катя сестренку. — А сама одну за одной таскала!

— Подумаешь, малявок… Вот Сережка красноперок наловил, вот это да! — похвалилась за брата Шурка, разложив на огромных листьях лопуха очищенную рыбу.

— Вы рыбу-то хорошо почистили? Кишок не напустите? — напомнил сестрам Есенин, втыкая в землю шесты для шалаша.

— Ничего, вкуснее будет! Жрать охота страсть. — Приблудный приволок кучу веток и стал покрывать ими крышу.

— Еще бы, целый день все не евши. Сейчас картошка сварится. — Катя помешала в ведре ложкой и зацепив картошинку, обжигаясь, попробовала: «Картошка вот-вот сварится, и будем рыбу запускать».

— И луковку, — подсказала Шурка.

— А как же, вместе с лаврушкой, — кивнула Катя.

— Эх, хорошо-то как! — запыхавшись, подошел Наседкин, неся огромную охапку сена. — Надышаться не могу. — Он положил половину в шалаш, остальное бросил у костра. — Садись, Сергей! — Усевшись рядом, он по-дружески обнял его: — Здорово, что ты нас с собой взял! Спасибо, брат.

— Хорошо, комаров нынче нет, а то бы не возрадовались. — Катя набрала в ложку соли из берестяной коробочки и подошла к ведру.

— Дай, я сам посолю, — поднялся Есенин, взяв у нее ложку, и пересыпал соль к себе в ладонь. — Не люблю, когда пересол!..

Он понемножку стал солить кипящую воду, помешивая и постоянно пробуя на вкус.

— Норма! Всё! Бросайте рыбу! — скомандовал он.

И Катя с Шуркой осторожно стали опускать в кипящую воду рыбешек одну за одной. Все сгрудились у костра в предвкушении скорой трапезы.

— Недосол на столе, а пересол на спине, — многозначительно изрек Приблудный, сглатывая слюну.

— А плошки-ложки взяли? — нетерпеливо спросил Наседкин.

Катя спохватилась и, вынув из холщовой сумки тарелки с ложками, разложила их на разостланной рядом с охапкой сена старенькой дерюжке. Рядом, на большой белый платок, она положила каравай свежевыпеченного матерью ржаного хлеба, ножик, пучок зеленого лука и берестяную солонку:

— Вот, как в ресторане, — полюбовалась она.

Все замолчали. Потянулись тягостные минуты ожидания.

— Мутит прямо, как жрать хочу! — помотал головой Приблудный.

— Отломи горбушку хлеба и поешь с луком, — посоветовал Есенин.

— Нет уж, потерплю, что я, маленький, что ли? — буркнул Иван, залезая в шалаш и выравнивая сенную подстилку. Все сочувственно засмеялись.

Послышался приближающийся конский топот. Подскакал верхом Илья и с ним несколько парней. Соскочив с лошадей, они подошли к костру и поздоровались с Есениным за руку. Илья, улыбнувшись, сказал:

— Сергей, брат! Тут вот к тебе ребята с извинением за давешнее… Ну… Это вон Данилка с Костькой дружка твоего поучили малость… — и он указал на двоих виновато потупившихся молоденьких парней. — Прощенья просят! Ну!.. — грозно добавил Илья. — Чё языки проглотили?!

— Сергей, прости, Христа ради, промашка вышла! — встрепенулся один из них.

— Что ты у меня просишь? Ты у него вон проси!.. Иван! — Есенин подошел к шалашу и пнул торчащие ноги Приблудного. — Эй! Кавалерист, вылазь, делегация к тебе.

— Чего тут? — недовольно проворчал Приблудный, вылезая.

— Здорово, паря! — К нему подошел другой парень и протянул Ивану руку. — Коськой меня зовут. Что, болит глаз-то?.. Это я тебе гвазданул. Ты мою девку провожать вчерась увязался, а я… ну, в общем, сватов к ней хочу засылать. Уж ты прости!

— А я ей чего сделал? — забасил Иван. — Ни за што ни про што — хрясь промеж глаз!

— Да у нас сроду так ведется: сначала бьют, а потом разбираются! Ну, хочешь, ты мне гваздани, а? — молил Костька. — Дай раза и — квиты!

— Если я гваздану, окривеешь! — расправил богатырские плечи Иван. — И невеста за тебя не пойдет, придется мне ее замуж брать! А мне неохота в эти годы впрягаться!

Все засмеялись, довольные, что гроза миновала. Иван протянул парню свою лапищу и сдавил ему руку так, что парнишка ойкнул:

— Ставь бутылку, и делу конец.

— Это мы за милую душу, браток! — Обрадованный, что все обошлось миром, Костька вскочил на лошадь и помчал во весь опор к Оке, на переправу.

— Эй, Катька, снимайте ведерко, а то рыба разварится, — крикнул сестрам Сергей, но Приблудный с Наседкиным сами, осторожно взяв палку за концы, осторожно сняли ведерко с дымящейся ухой и поставили около рогожки.

— Илья, оставайся с нами… ухи много, — пригласил Есенин. Илья замялся:

— Сережа, брат, можно, мы все с вами посидим? Вся наша артель тебя послушать хочет. Нынче на сенокосе только и разговору: поэт знаменитый приехал!.. Девки исшушукались. Хотят комсомольцы вечёрку устроить прямо в лугах. Наташка Сурова у них заводила… Попоют — попляшут под гармошку… А? Ты как? Провизия у нас своя, — указал он на мешок, притороченный к седлу.

— Самогонки Костька щас расстарается, — поддержал Илью молчавший досель Данилка.

Есенин пожал плечами:

— Да я что? Пожалуйста, я не против! Только чур без драки!

— Какая драка?! — обрадовался Илья. — Радость великая у нас!

— У нас и на радостях не залежится! — засмеялся Есенин. — Ну, давайте есть, а то невмоготу уже. — Он присел на охапку сена. Катя с Шурой разлили по тарелкам пахнущую дымком юшку и, отрезав всем по куску хлеба, уселись сами, аккуратно поджав под себя ноги. Есенин, хлебнув ушицы, зажмурился от удовольствия и сказал с рязанским говорком: «Ой, такой ухи за границей ни вжись ня похлябашь». Все засмеялись. На душе у всех было светло и радостно, под стать этому теплому летнему вечеру.

Прошло совсем немного времени, а вечёрка в лугах была уже в полном разгаре. Пламя от разведенного молодежью огромного костра далеко освещало все вокруг. На ровной лужайке девчонки плясали, подпевая под гармошку частушки-страдания. Пока одна пела и била дробушки, другая супротив нее легонько притоптывала в ритм музыки, ожидая, когда подружка закончит. Девки, одетые как на праздник, во все лучшее, сменяли друг друга, и только Наташа Сурова не уступала своего места. Неутомимо била она дроби каблучками по скошенной траве, звонким голосом выпевая всё новые и новые частушки.

Ой, подруга моя Таня,

Выходи на парочку.

Выходи, не подводи

Любимую товарочку.

Окруженный парнями гармонист лихо разводил мехи, склонив набок голову, когда она плясала, и играл тише, когда Наташа запевала:

Ты сыграй в последний вечер.

Я спою в последний час.

Голоска не пожалею,

Ягодиночка, для вас!

Сидя отдельно, у своего небольшого костра, Есенин задумчиво улыбался, прислушиваясь к пению и поглядывая на мелькающие в пляске Наташкины крепкие стройные ноги, обутые в новенькие полусапожки.

— Надо же, какая голосистая, — довольно покачал он головой. — Шурка, а ты что не пляшешь? — ласково обнял Сергей сидящую рядом сестренку.

— Мала еще, — вздохнула она с сожалением, — там те, что невестятся уже…

— А Катька что ж не спляшет… Где она?

— Они с Наседкиным на лодке кататься поехали к шлюзам. Да их много, на трех лодках… наперегонки поплыли.

— А Приблудный где? — спросил Есенин Илью, который не отходил от него ни на шаг.

— И Иван с ними! Силищу свою показывает, гребет, аж весла трещат! Не бойся, Сергей, я проследил — они трезвые все, — успокоил Илья брата и тут же ловко кинул сестре подсолнушник: — Шурка, лови!

— Ой, спасибочки, Илья! Где согородничали? — обрадовалась Шурка и стала сосредоточенно лузгать молодые семечки.

— Где были, там уж нас нет! — хитро улыбнулся Илья.

— В-о-от он где!!! — А мы-то его по всей деревне ищем! — раздались голоса. К костру, слегка пошатываясь, подошли Прон с Лабутей. — Вот! — поставил Лабутя перед Есениным изрядно ополовиненную четвертную бутыль самогонки. — Выпить с тобой жалает и послухать, как ты нас с Пронькой рассудишь! — Они приткнулись у костра, уставясь на Есенина хмельными глазами.

— Ты вот ответь мне, голубарь!.. Много ты по свету поездил, повидал всего… Скажи, будет ли у нас жисть человеческая коли-нибудь? А?.. А то вот уж три года кряду у нас в деревне то падеж, то пожар… Отец-то твой тоже погорелец… Скотина дохнет… С чего бы ента напасть на нас? Едрить ее в дышло!

— А я ему говорю… Все потому, што СЛО-БО-ДА! СЛО-БО-ДА! Ента, мать ее незамать! Барское имение разорили, один дом вон только остался… Всё добро растащили и пропили… А сколько драки средь мужиков было! И дрекольем, и вилами!.. За косы брались… — зло вещал Лабутя.

— Сам первый небось из-за тедного семишника готов глотку перервать! — рявкнул на него Прон.

— Нешто тебе отдать?.. Ты вон сколько от Кашиных-то приволок, а? Патефон упер! А уж как барыня старая плакала! Молила тебя!.. — Лабутя ощерил гнилые зубы в юродивой улыбке.

— Ништо ей! Еще наживут! — Глаза у Прона налились кровью. — Надо бы и саму усадьбу, дом семейный поделить, анбар тоже! Конюшню!.. Разорить гнездо ихнее!.. Буржуйское! Чтоб духу его не было, — рычал он, потрясая кулаками.

— Тихо! Тихо! Мужики! Что это вы разбушевались?!! — вскочил на ноги Илья. — Пришли спросить у Сергея — спрашивайте по-доброму, неча тут орать и материться! А то я живо вам обоим лыжи навострю… Вы мой характер знаете! — Илья сжал кулаки.

Поглядев на него. Прон с Лабутей враз сникли.

— Вот мы и спрашиваем, — елейно улыбнулся Лабутя, — скажи им, Сергей!.. Пожалста — Христа ради!

— У вас в селе школа есть? Больница? — спросил Есенин, задумчиво глядя на огонь.

— Откуда у нас? — язвительно ответил Лабутя.

— Растащите, разломаете имение Кашиных, никакой пользы селу не будет… а целиком сохраните, можно в доме школу или амбулаторию устроить… Ведь ни хрена у вас в селе нет! — Есенин переломил ветку и швырнул в огонь.

— А ведь брат верно говорит! У нас нет школы, больницы нет! К доктору за восемь верст ездим, — горячо заговорил Илья. — Нельзя громить это помещение, оно нам самим пригодится! Барскую конюшню в клуб переделаем, а то молодежи зимой собраться негде!

— Серега, это тебя Кашина просила заступиться, что ль? — скривил губы Прон. — А я вот что скажу, паря: в драке волос не жалеют… — набычась, метнул он на Есенина недобрый взгляд. — Добро это не наше, стало быть, и горевать о нем неча!.. Твоим-то што не жить! — снова скривил он в улыбке губы. — И в голодные годы мякину с лебедой не ели, а теперь и подавно! Избенку новую справили… подарков каженный приезд возами тащишь родне своей.

— Да, тут уж… что уж… — завистливо вздохнул Лабутя и развел руками. — Ты, Серега, для них — мошна хорошая! Дойная коровушка! — захихикал он.

— Ну, вы, мужички! Говорите, да не заговаривайтесь! — прикрикнул Илья, увидев, как неприязненно дернулась щека у Сергея. — Горазды чужую деньгу считать!

— Оставь, Илья! Хрен с ними, пьяные они… Хотя, что у трезвого на уме… — Есенин закрыл лицо руками. «Пропала Расе-е-я! Пропала!» — простонал он сквозь ладони. Помолчав мгновение, открыл лицо и с такой болью посмотрел на пьяных односельчан, что Шурка, испугавшись за брата, прижалась к нему, уткнув голову в плечо.

— Эх вы, брадачи! Какие же вы дикие, тупые и жадные люди! — с горечью бросил он в их пьяные хари.

— А што? Мы ништо, — икнув, невозмутимо ответил Лабутя. — Нам с советской властью жить по нутрю! — Он взял бутыль и, сделав несколько глотков, протянул Прону. Тот, брезгливо вытерев горлышко ладонью, тоже долго булькал кадыком, задрав бороду. Оторвавшись, он отрыгнул сивухой и просипел, глядя на Есенина мутными, как сама самогонка, глазами:

— Не бойсь, Серега! Не тронем мы твою барыньку… и дом ейный не тронем! Все сделаем по у-уму-у! — промычал он, погрозив пальцем. — По-о-о у-у-му-у!

— Спасибо тебе, Прон, — шутливо поклонился Сергей, а потом серьезно добавил: — Много я по свету поездил и скажу вам, земляки: нет умнее русского мужика!!!

— Правильно, Сергуха! — радостно поддакнул Прон.

— Тут уж никуда не денешься! — хвастливо заломался Лабутя. — Что есть, то есть…

— Но! При условии, что он навсегда бросит пить! — неожиданно закончил Есенин свою мысль. Илья и Шурка засмеялись, а Прон с Лабутей обиженно засопели:

— А ты давно ли стал шибко умный? — ехидно спросил Лабутя.

— Вчерась… Вчерась он бросил, и нынче с утра умный! — Прон усмехнулся. — Я хочу спросить тебя… умник, ты сам-то в городу кем работаешь?

— Поэт я, — сдержанно ответил Есенин.

— Это што за должность такая? — удивленно выпучил Прон свои бычьи глазищи.

— Стихи пишу, — пояснил Сергей.

— Стихи — это вроде частушки, что вон девки наши поют? А?

— Да неужто за них деньги платють? — наперебой удивлялись мужики.

— Платють, — сквозь зубы процедил Есенин.

— И большие?

— Большие! — резко ответил Сергей и, отстранив сестру, медленно поднялся.

— Ни хера себе! Пиши, знай, стихи, и денежки, вот оне! — заканючил Лабутя, скорчив плаксивую рожу. — А тут горбатишься, горбатишься, и хоть бы хрен по деревне?.. Ну и ну! Ну и дела! — хлопал он возмущенно себя по ляжкам. Есенин взорвался:

— Горбатишься? Это ты горбатишься, Лабутя? Ты, Прон?! Над бутылкой горбатишься! Лицемеры вы тупые! Волками живете! Помочь друг другу в беде не можете! Моя хата с краю, едрить вас в дышло! Так и будете жить в нищете, если сами себе не поможете! Всегда только: дай! дай! — Есенина колотило от гнева. — Это про вас Некрасов сказал: «Варвары! Дикое скопище пьяниц! Не создавать, разрушать мастера!» — Он еще хотел что-то высказать, давно наболевшее, но, поглядев на тупые лица мужиков, отчаянно махнул рукой: — Эх! Да ну вас! К гребаной матери!

Есенин подхватил пиджак и быстро зашагал к реке, Шурка тоже бросилась вслед за братом.

Прон с Лабутей переглянулись, недоумевая:

— Чей-то он взбеленился? Бешеный прям! А? Прон?

— Пить бросил и умный стал, а от большого ума и свихнуться недолго! — сделал вывод Прон и потянулся к самогонке.

— Нет, чего он буровил про нас?! — не унимался Лабутя.

— Кто, Есенин, что ли? — спросил Прон.

— Да нет!.. Некрасов какой-то! Кто он такой, чтоб такое про нас с тобой, а?

— Хрен его знает! — махнул рукой Прон. — Может, предволисполкома! Ему по должности положено все про нас знать!

— Эх, вы! Некрасов — великий русский поэт, умер он давно. А Есенин наш тоже поэт! Самый лучший и знаменитый на всю Россию! А вы обидели его! Правильно он сказал: дубье вы заскорузлое!

— И ты туда же, Илья! Нам от его стихов ни холодно, ни жарко… Верно, Лабутя? Обиделся он… Мы што ему?.. Отдыхай, раз приехал, а он?..

Лабутя согласно кивал головой:

— Хрен с ними, с поэтами! Умные больно! Давай допьем, кум, чтоб не быть нам с тобой шибко умными…

Илья укоризненно покачал головой и, махнув рукой, пошел на берег вслед за Есениным.

Есенин сидел на берегу Оки, глядя на лунную дорожку, серебряными бликами играющую на воде. От луны, висящей высоко в небе, было светло, как днем.

— Шурка, слушай! Это я сейчас сочинил:

И это я!

Я, гражданин села,

Которое лишь тем и будет знаменито,

Что здесь когда-то баба родила

Российского скандального пиита.

— Здорово, Сережа! — Шурка сидела рядом, натянув подол на колени и обхватив их руками.

— Погоди, вот еще:

Моя поэзия здесь больше не нужна,

Да и, пожалуй, сам я здесь не нужен…

Шурка всхлипнула. Есенин ласково обнял сестренку за плечи:

— Ты чего, Шурёнок?

— Сережа, а ты вправду возьмешь меня в Москву? — заглянула она ему в глаза, боясь прочесть в них отказ.

— Вправду, Шурок! — серьезно ответил Есенин. — Нечего тебе здесь делать!

— Снизу по течению послышались всплески весел и Катин голос: «Ну-у-у, разом! И-и-и раз! Навались, Вася! Левым, левым загребай, на костер правь!»

Есенин встал и, заложив два пальца в рот, засвистел так, что Шурка зажала руками уши.

— Эге-гей! — закричал он. — Катька! Наседкин! Гребите сюда, здесь мы!

Когда лодка уткнулась носом в берег, Есенин подал руку Кате, помогая ей выйти: «А остальные где?» — спросил он, когда она легко выпрыгнула на берег.

— Обставили мы всех! Вася оказался заправским гребцом!

— Ой, мамочка, руки болят, завтра не шевельну, — шутливо застонал Наседкин, складывая весла и тоже выходя на берег.

— А вы тут как? Гуляют комсомольцы? — спросила Катя.

— Устал я, домой поплывем. Шурка, полезай в лодку!

На берег вышел Илья.

— Постой, Сергей, я вас переправлю, а то перевернетесь, не дай бог! Да и лодку обратно пригоню.

Есенин согласно кивнул, уступив ему место, и перешел на корму, а Шурка, усевшись на нос лодки, скомандовала: «Ну, Катька, толкайте нас!»

Наседкин с Катей уперлись в лодку, разом навалились и, оттолкнув ее, чуть не свалились в воду. Они весело засмеялись, и Наседкин крикнул вслед:

— Сергей! Ты не волнуйся!.. Мы скоро тоже приплывем!

«Приплывем!» — эхом повторила река.

— Да я что? Гуляйте! — крикнул им в ответ Есенин.

Лодка постепенно удалялась, таяла в тени высокого константиновского берега, а вслед ей летел звонкий голос Наташки Суровой:

Я Сережу полюбила

И намек ему дала,

Но разлучница отбила.

За границу увезла.

Поутру, когда в низеньком амбаре, пристроившись на подоконнике у маленького окошка, Есенин сосредоточенно что-то писал, тихонько скрипнула дверь и, крадучись, вошел отец. Усевшись на табуретку, он некоторое время молчал, любуясь сыном, потом, робко покашляв в кулак, спросил: «Я тебе не помешаю, если посижу тут?»

— Что? — спросил Сергей, не отрываясь.

— Не помешаю, говорю? — повторил отец.

— Сиди… — Есенин на мгновение закрыл глаза, вспоминая что-то, потом снова принялся писать.

Александр Никитич достал пачку папирос — подарок сына — и, закурив, тихонько заговорил как бы сам с собой: «Ох, беда, беда, в огороде лебеда… Прошлым летом из-за дождей все сено сгнило… Картошка совсем не уродилась…»

Сергей сочувственно поглядел на отца, взяв папиросу, тоже закурил.

— Это тебе спасибо, сынок, что ты Шурку берешь с собой, все ж нам с матерью легче будет.

Сергей согласно кивнул.

— Ты, Серега, вот что: мыслишка тут у меня завелась…

Сергей вопросительно посмотрел на отца.

— А что, если денег тебе за стихи свои брать побольше, а?

— Мысль хорошая! — грустно улыбнулся Сергей и мягко спросил: — Сколько вам надо денег, чтобы вы с матерью жили без нужды?

— Так ведь раз на раз не приходится! Как тут знать наперед? — засуетился отец. — Опять же лошади у нас нет!..

Есенин укоряюще посмотрел на отца, погасив в глиняной плошке окурок, полез в чемодан, достал деньги и, отделив половину, положил их ему на колени: «Хватит на первое время?.. Потом еще вышлю, из Москвы! С Мариенгофа получу, за кафе и книжную лавку, и вышлю. Все, отец, иди, мне работать надо».

Отец прижал деньги к груди, и на глазах у него выступили слезы бесконечной благодарности. Он вытер слезы рукавом и, спрятав деньги за пазуху, произнес с восторженной укоризной: «Эх, Серега, Серега! С твоей-то головой ты бы теперь занимал уже пост председателя волисполкома!.. Эх-эх!» — махнул он безнадежно рукой и вышел, осторожно притворив за собой дверь.

— Э-эх! — так же безнадежно вздохнул вслед ему Сергей, подумав про себя: «Дорогие мои, хорошие! Если б хоть чуточку вы понимали, что сын ваш — в России самый лучший поэт. Но вам наплевать на все мои стихи…» Комок обиды подступил к горлу. Есенин закурил. Постучав в дверь, тихонько вошла Катя:

— Прости, Сережа, я забыла отдать тебе письмо от Клюева, вот. Галя в Москве еще передала.

Есенин вскрыл конверт и стал читать строчки, аккуратно выведенные знакомым почерком. Вместе с первыми словами в ушах его зазвучал елейный голос Клюева:

«Облил я слезами твое письмо из гостиницы, припадал к нему лицом своим, вдыхал его запах. Молюсь лику твоему невещественному… Страшная клятва на тебе, смертный зарок! Ты обреченный на заклание за Россию, за Иерусалим, сошедший с неба. Слыхал я, что ты теперь ночной нетопырь, что на тебе бобровая шуба, что ешь ты за обедом мясо, пьешь настоящий чай, что шатия вокруг тебя — моллюски, прилипшие к килю корабля, что у тебя была длительная схватка с Пролеткультом, что они теперь ничто, а ты победитель. Ты действительно победил пиджачных бесов, а не убежал от них, как я. Теперь тебе — все праздники и звони на Руси. Сереженька, душа моя у ног твоих, не пинай ее! За доброе слово твое я готов простить даже эту сволочь — Мариенгофа… Верую, он дождется несчастия.

Порывая с нами, советская власть порывает с самым нежным, с самым глубоким в народе. Я же человек конченый. Революция, сломав деревню, пожрала мой избяной рай… Покрываю поцелуями твою «Трехрядницу» и «Пугачева». Радуйся красоте своей, радуйся, обретший жемчужину родимого слова, радуйся закланию своему. Будь спокоен и счастлив! Твои брат и сопесенник…»

— Что он? — спросила Катя, когда Сергей внимательно прочел до конца все письмо.

— Бедствует, юродивый! — поморщился Есенин. — Все, что было возможно, я устроил ему: и деньгами, и пайки посылал… Вернемся в Москву, напомни, схожу к Луначарскому. Я ведь ему многим обязан за первые шаги свои в Питере…

— Когда едем, Сережа?

— Да хоть завтра… не дают здесь работать, а хочется страсть! Несколько поэм заканчивать надо, стихов много!

— Ты, Сережа, опять к Дункан поедешь? — спросила Катя и осеклась.

— Не знаю, не решил, — помрачнел Есенин. — Вообще-то мы уже разошлись… До печенок она меня достала!

— А с Галей у тебя как?

— Вот к Гале и поедем… хотя тоже мало радости… а с Изадорой я разберусь!

Катя обняла Сергея:

— Ты не бросишь нас, Сережа?

— Вот дурная, с чего ты взяла? — отстранился Есенин.

— Да так… Один ты у нас! Вся надежда только на тебя!

— Решено! Завтра едем! Сбегай к Илье, предупреди. Я ведь его тоже с собой беру. Чай, родные мы все — Есенины!

Есенину вдруг стало душно, тесно и тоскливо в своей родной деревне, в которую еще совсем недавно он так рвался, находясь с Дункан за границей. Он понимал, что приезд сюда был бегством от себя, от разлада в душе и сумятицы в мыслях… Короткий отдых в родительском доме, в котором все было до боли родное и близкое, не напитало его живительными соками, как прежде. После кричащего богатства и роскоши цивилизованной Европы таким бесконечно убогим представился ему весь теперешний уклад разоренного Гражданской войной, некогда богатого села! Всем сердцем и плотью ощутил он горькую правду вчера, в лугах, в разговоре с мужиками. Было тяжело и обидно, что-то навек утратила Россия. Совесть и правду… доброту, любовь и веру, все, чем испокон веков жил народ русский, православный, отравили ложью и злобой своей люди заезжие. Не верит мужик больше ни во что… нет для него ни неба, ни ада… а если есть ад, то он его не боится, — он не может быть ужаснее братоубийства.

Письмо Клюева, которое он, оставшись наедине, прочел еще несколько раз, несмотря на его льстивость и кликушество, заставило Есенина встряхнуться: «Поэт Сергей Есенин, обреченный на заклание за Россию, вздумал на мужиков обижаться! Они простой народ, живущий на своей земле, родивший, между прочем, Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Достоевского, Толстого!.. Да и тебя тоже…» Мало-помалу настроение изменилось. Истина становилась все яснее, она открылась ему в нем самом! «Ты поэт — милостью Божьей! Так будь же терпим и великодушен. И бейся за жизнь, чтобы жить и любить! Ибо смысл жизни в самой жизни. Которая всегда идет вперед! Она — великое деяние и непространственное творчество! Какая радость жить! Жить и творить!» — убеждал себя Сергей, хотя сердце все равно щемило предчувствием неизбежной беды… и безнадежности.

Глава 7

ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССЛЕДОВАНИЯ

В огромном здании ФСБ, грозно возвышающемся на Лубянской площади, в просторном кабинете, за маленьким письменным столом, под портретом генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачева, генерал Велинов, сидя в удобном кресле, просматривал газету, изредка делая глоток кофе из изящной фарфоровой чашечки. По внутренней связи секретарь доложил: «Товарищ генерал! К вам на прием просится какой-то полковник милиции, Хлысталов».

— Хлысталов? — удивился Велинов. — Он не сказал, зачем? По какому делу?

— Сказал, что по личному…

— Хорошо! Позвони в бюро пропусков, скажи, что я жду его…

Ожидая, пока Хлысталов поднимется, Велинов закурил трубку и посмотрел на часы; вышел из-за стола и стал прохаживаться по ковровой дорожке. Когда спустя какое-то время в дверь постучали и вошел Хлысталов, генерал шагнул ему навстречу, широко улыбаясь и протягивая руки: «Здорово, старина, здорово!» Они крепко обнялись. «Давненько не виделись! Проходи, садись вот сюда, на диван». Генерал усадил Хлысталова на диван и сам уселся рядом, откинувшись на спинку и вытянув ноги. «Кури, если хочешь». Хлысталов поморщился.

— Ах да запамятовал! Сердце у тебя, извини! — Он с трудом поднялся. — А я все смолю! Брошу курить, боюсь, совсем разнесет! — похлопал он себя по солидному животу. Вернувшись в свое кресло, Велинов спросил, продолжая попыхивать трубкой:

— Ну говори, что привело тебя ко мне? Что-то серьезное? Раз ты прямо в Управление решил прийти?

— За помощью я, Леша, — грустно улыбнулся Хлысталов.

— По есенинскому делу? — перебил его Велинов. — Но мы вроде бы уже определились с тобой? — В голосе генерала послышались властные нотки.

— Да нет, Леша, я по личному…

— Что случилось? — серьезно спросил Велинов, и на лице его появилась искренняя озабоченность.

— Следят за мной, Леша! Следят! Да, кто-то из вашей конторы.

Велинов поперхнулся дымом и закашлялся.

— Следят?! Ты хочешь сказать, «наружка» наша работает? Эдик, не смеши!.. Для того, чтобы к тебе прикрепили «топтунов», нужны веские основания! — Велинов загасил трубку и, выбив пепел, спрятал ее в карман. — Ты, может, шпионом заделался? — спросил он, весело рассмеявшись. — Шпион — это повод серьезный.

Но Хлысталов не разделял его веселья.

— Шпион не шпион, но Есенин, видимо, кому-то сильно не по нутру… Сам же сказал: «Есть официальная версия, и нечего вам, полковник Хлысталов, копать, вынюхивать… Встаньте в строй!»

— Да полно тебе, Эдик! Не то время! — недовольно поморщился Велинов.

— Время, может быть, и не то уже, да люди те же… — тяжело вздохнул Хлысталов.

Велинов вышел из-за стола, молча прошелся по кабинету. Серьезность, с которой говорил Хлысталов, подействовала на генерала. Он остановился и спросил, задумчиво глядя на висящий портрет Горбачева и его невероятно большое родимое пятно на лбу.

— Может, тебе показалось? Когда в первый раз заметил?

— Когда кажется, я крещусь, Леша! — невесело усмехнулся Хлысталов. — А слежку я заметил, когда первый раз получил секретные материалы по делу убийства Есенина.

— Делу самоубийства, Эд! — строго поправил его Велинов. Но Хлысталов, казалось, не заметил приказного тона друга, с твердой убежденностью повторив:

— Нет, убийства, Леша! В этом у меня никаких сомнений нет!

— Откуда такая уверенность? Есть доказательства? — с досадой спросил Велинов.

— Есть, Леша! Много косвенных, да и прямых. Моя профессия, сам знаешь, не терпит суеты… я все по документикам, по фактам, а уж потом только делаю выводы!

Велинов хитро прищурился, глядя на друга:

— Интересно, где ты их находишь, документики?

— Так я тебе и выдал своих осведомителей!.. Мир не без добрых людей. Да и имя Есенина для многих серьезней, чем ты думаешь… Веришь? Я знаю одного человека, так вот, Есенин — это его Религия! Каково? А? Это в наше время, когда разрушена всякая вера, в том числе и в светлое будущее всего человечества!..

Хлысталов говорил с какой-то юношеской взволнованностью, глаза его светились восторгом, худощавое тело напряглось, готовое к действию.

— Ладно, не заводись! — Велинов посмотрел на часы. — По поводу слежки я проверю по своим каналам, обещаю.

— Спасибо, друг, ты-то меня знаешь. — Хлысталов легко поднялся с дивана. — Мне важна только истина! А истина превыше царей — так гласит Священное Писание…

— Ну, раз Священное Писание на твоей стороне, то успех твоему расследованию гарантирован, — отшутился Велинов и неожиданно предложил:

— Слушай, давай махнем сейчас вдвоем в сауну, а? Там и поговорим. Я прямо помешался на бане! Шлаки выгоняю каждую неделю! Ну! Поедем! — уговаривал он друга, видя, что Хлысталов колеблется. — Расслабляться надо, Эд! Стрессы снимать! Через пару-тройку часов как заново родился! Давай! Тебя же никто не ждет! У меня есть такая банька в Сокольниках — закачаешься!

— А что, я не прочь! — сдался Хлысталов на уговоры. — Какой же русский не любит быстрой езды и жаркой бани!

— И езду организуем! — многозначительно подмигнул Велинов. — Только как с сердцем, Эд, выдержишь?

— Да хрен с ним, с сердцем! Понемногу можно, мой врач разрешает…

— А ты плати ему больше, он тебе тогда все разрешит, как в том анекдоте, — засмеялся довольный Велинов. Он подошел к столу и, нажав кнопку, приказал: — Андрей, машину к подъезду! Я по делам. Сегодня уже не буду!

— Может, на моей? — предложил Хлысталов, когда они шли по коридору. — Мы же в баню едем… неудобно как-то…

— Если мы на твоей старушке прибудем, нас на порог не пустят… А потом, вдруг и впрямь за тобой «хвост», а? — шутливо сдвинул брови Велинов.

— А куда же мне ее?

— От нашей конторы машины еще не угоняли, а уж такую, как твоя…

Нарушая все правила дорожного движения, с мигалкой на крыше, несся по Москве черный БМВ. Развалясь на мягких кожаных сиденьях лимузина, Велинов с Хлысталовым снисходительно поглядывали на торчащие в пробках автомобили и переговаривались вполголоса:

— Если ты убежден, что было убийство, должны быть мотивы преступления: кто и за что! — сказал Велинов, устало прикрыв глаза.

— Вот тут вся закавыка, — с готовностью ответил Хлысталов. — Как только я определю, за что, то есть кто заказал убийство, найти исполнителей будет делом техники, как говорится.

— Ну, за что его могли убрать? За стихи, что ли? — голос Велинова стал вкрадчиво-доверительным.

— Смотря за какие! За иные стихи в тридцать седьмом давали десять лет без права переписки, то есть вышку! Как отцу моему… А у Есенина — «Страна негодяев»! — возмутился Хлысталов, но Велинов успокаивающе похлопал его по колену:

— Это было при Сталине, Эдик, не забывай!.. И потом, не так громко… спокойней рассуждай!..

— Эту версию я тоже отрабатываю! — тихо, но твердо произнес Хлысталов.

— Что Сталин? Сталин и Есенин? Не смеши! Если уж отрабатывать политическую версию, то единственным заказчиком убийства Есенина мог быть только Троцкий. Есенинские высказывания в его адрес: «Не вернусь в Россию, покуда там правит Лейба Троцкий» — это вызов, и кому? — Велинов, сам того не желая, стал помогать Хлысталову своими рассуждениями опытного чекиста-контрразведчика.

— Уж больно просто: обиделся — убил! — отрицательно помотал головой Хлысталов.

— Как посмотреть, Эдик. Привлечение самого талантливого поэта — бунтаря на свою сторону могло надежно защитить Троцкого от своих противников — Каменева, Зиновьева и Сталина. А этот триумвират везде, где только можно, заявлял: «Троцкий — Бонапарт, рвущийся к власти, чтобы стать могильщиком большевистской революции».

Хлысталов тоже считал эту версию главной, но ему нужны были доказательства. Теоретические рассуждения генерала ФСБ были косвенным подтверждением правильности его предположения, но он делал вид, что не соглашается, и это распаляло Велинова.

— Так вот, многие люди в стране, и прежде всего крестьяне, связывали с именем Троцкого свои бесконечные беды и страдания при большевистской власти. И Есенин, его слава национального, я подчеркиваю, национального крестьянского поэта, имевшего уже мировую известность, его талант как воздух нужны были Троцкому для укрепления собственного авторитета.

Велинов говорил складно и убедительно, словно читал лекцию курсантам высшей школы КГБ, где он действительно был внештатным преподавателем.

— Отсюда и приглашение в Кремль, обещание всяких благ и возможность издания собственного журнала, не вспомню названия, — уже с увлечением продолжил он.

— Он мечтал организовать альманах крестьянских писателей «Россияне», — подсказал Хлысталов.

— Да! Правильно, «Россияне». Вот видишь! Вроде бы все в порядке! Есенин приручен! «Божья дудка» — будет дудеть музыку, какую закажет Троцкий. И вдруг — хер вам!.. «Страну негодяев» не желаете? И Троцкого — прототипом Чекистова (Лейбмана). Все отношение Есенина к Троцкому-политику предельно ясно: Троцкий — главное действующее лицо «Страны негодяев», Троцкий — главный негодяй. Есенин припечатал его на все века! Да как написано гениально! Такое прощается?.. Написанное пером не вырубишь топором, а? Написанное не вырубишь, зато буйную голову можно срубить топором… Вот тебе и заказчик! И не ломай больше голову… успокойся! — Велинов снисходительно улыбнулся, как опытный педагог, завершивший лекцию под аплодисменты аудитории. Он тронул шофера за плечо и приказал: «Приехали! Сейчас налево. Все вылезаем, Леша! Попаримся! Я тебе еще, Эдик, кой-какие мысли подарю по поводу Якова Блюмкина, — пообещал Велинов, когда они вылезли из машины и поднялись по ступенькам неказистого с виду здания, расположившегося в глубине двора. — Замечательно мерзкая личность был, отморозок, как сейчас говорят, — убить человека для него было развлечением, острым ощущением, чтобы нервы пощекотать…»

Дверь, когда они подошли к ней, распахнулась, точно их ждали. Навстречу вышел хозяин, к которому вполне подходила оценка, которую Велинов дал Блюмкину. «Замечательно мерзкая личность, — подумал Хлысталов. — А ведь я тебя где-то встречал…» Но память сыскаря, привыкшего фотографически запоминать людей и обстановку, на сей раз не пришла ему на помощь.

— Здравствуйте, Алексей Николаевич! Сегодня вы припозднились, — по-лакейски засуетился хозяин, подобострастно заглядывая гостям в глаза.

— Что, кто-то уже опередил? — нахмурился Велинов.

— Что вы, Алексей Николаевич! — испугался хозяин. — Ваш день неприкосновенный, вы же знаете! Проходите, раздевайтесь! Простите, Алексей Николаевич, отдыхать будете как обычно, полный ассортимент? И массаж? — покосился он на Хлысталова.

— Да, все по полной программе…

Они вошли в просторный зал. В углу, в камине потрескивали дрова, по стенкам стояли мягкие диваны. Стены, обитые тонированной вагонкой, были увешаны картинами, по большей части эротического характера. Недалеко от камина стоял большой деревянный стол с фруктами и всякой легкой закуской. Кучками стояли бутылки. Спиртное: водка, коньяк, шампанское в ведерке со льдом — в центре. Разные прохладительные напитки на одном конце стола, а пиво на другом. Был тут и бильярдный стол, и еще что-то, чего Хлысталов еще не успел разглядеть. Все это утопало в легком полумраке. Откуда-то лилась успокаивающая музыка.

— Прошу прощения, Алексей Николаевич, а товарищу вашему такой же массаж? — поинтересовался хозяин.

Велинов рассмеялся:

— Массаж обязательно… только щадящий. Предупреди там… а то сердце у друга моего не выдержит еще, чего доброго.

Хозяин, услышав про сердце Хлысталова, напрягся, что-то соображая. В глазах появился хищный огонек, который он постарался скрыть за улыбкой, больше напоминающей волчий оскал. И опять Хлысталову показалось, что он, кажется, видел уже эти желтые глаза.

— Напитки традиционные. Или что-то заказать персонально? — перевел взгляд на Велинова хозяин заведения.

— Ты чего хочешь, Эдик? Может, виски? Ты скажи, он все принесет.

— Да нет, я водки простой выпью… немного… После бани, говорят, укради, но выпей! — Хлысталов посмотрел пристально на хозяина.

— Как прикажете, товарищ полковник. Водка на столе… охлажденная… — отвел бегающий взгляд хозяин. — Желаю приятно отдохнуть! — Он повернулся и стремительно вышел.

— Откуда он знает, что я полковник? — удивился Хлысталов. — Я же в штатском.

Велинов пожал плечами:

— Может, встречал когда этого пройдоху. Следствие вел… ты же мент со стажем…

— Возможно, — согласился Хлысталов. — Баня эта вашего ведомства, что ли?

— Курируем, — уклончиво ответил Велинов. — Мы тоже люди-человеки. И нам ничто человеческое не чуждо!

Он разделся, побросав свою одежду прямо на диван, накинул на плечи большую простыню и надел шлепанцы. Хлысталов последовал его примеру.

— Ну, следуйте за мной, полковник, — шутливо приказал Велинов. Хлысталов засмеялся, глядя на его тучную фигуру. В бане все равны, все голые, все просто человеки!

— А у тебя-то как со здоровьем, Леша? Ты же старше меня, — поинтересовался Хлысталов, когда они пошли по коридору, устланному ковровой дорожкой, мимо тренажерного зала с разными спортивными снарядами и двух массажных комнат, задернутых глухими шторами.

— Возраст не годами измеряется, а жаждой жизни! — бодро ответил Велинов, пропуская Хлысталова в следующую дверь.

Зал, в который они вошли, был весь облицован бледно-голубым кафелем. Там находилось несколько бассейнов разной величины и глубины. Над одним даже была сооружена небольшая вышка для прыжков в воду, а сама вода была подсвечена разноцветными огнями. Хлысталов восторженно покачал головой:

— Живут же люди! Это зачем же столько бассейнов?

— Большой — поплавать и понырять. — Велинов сбросил простыню, вошел в душевую кабинку и включил воду. Хлысталов занял другую кабинку.

— Рядом, поменьше, с синей подсветкой, — продолжал объяснять Велинов, пофыркивая и отплевываясь, — с ледяной водой, он сердечникам противопоказан категорически… Ну, а совсем неглубокий, где вода бурлит, это «джакузи»… Массаж водяной, всех частей тела! Здорово возбуждает! Ну, пошли! — Они снова накинули простыни и, открыв небольшую дверь, вошли в сауну.

— Ух ты! О-о-о! — простонал Хлысталов. — Вот это пекло! Сколько градусов? — прищурился он на термометр, висящий на стене. — Не вижу… Сто? Нет, вроде сто двадцать! Посмотри, — попросил он Велинова, усаживаясь на полку и подстелив фанерную дощечку.

— Сто градусов, — тоже прищурился Велинов, вглядываясь в шкалу, — а может, сто десять! У меня тоже старческая дальнозоркость! — закряхтел, он усаживаясь на фанерку рядом.

— Сколько надо сидеть… в этом аду? — Голос у Хлысталова от сильного жара стал низким, басовитым. — После такой бани мне можно дьяконом петь в соборе! — довольно заявил он.

— Говорят, так и ставили басы: в баню и на мороз, — посмеялся Велинов. — А ты из сауны в бассейн с ледяной водой, и будет у тебя бас протодьякона.

— Как прикажете, товарищ генерал, — шутливо пробасил Хлысталов и, немного помолчав, снова заговорил. — Ты понимаешь, Леша, версия «Троцкий заказал Есенина» уж больно прямолинейна! Если еще выставить Блюмкина исполнителем или организатором убийства, получается славно: жидомасоны убили антисемита Есенина!

— А может, так оно и было? — тоже погрубевшим голосом ответил Велинов. — Ведь все вершители революции были евреи.

— Не все, — не согласился Хлысталов.

— Ну, не все, так в большинстве…

— Сколько мы уже жаримся? Что-то сердце забарабанило… — Хлысталов слез с полки.

— Черт, заболтались!.. Иди окунись… А… я еще малость попотею…

Выйдя из парилки, Хлысталов пошел по коридору, бесшумно ступая босыми ногами по ковровой дорожке. Проходя мимо массажных комнат, он услыхал голос хозяина заведения: «Полкан он ментовский! Николаич сказал, сердце у него херовое, так что ты постарайся… выдай ему массаж, чтобы он сдох под тобой… иначе, блядь, я тебя… сама знаешь, что я могу сделать…». В ответ раздался женский смешок и шепот, который Хлысталов не разобрал, тяжелая бархатная штора, закрывающая вход в комнату, скрадывала звук. «Ни хрена себе, — мелькнуло у Хлысталова в голове, — да тут «малина»!»

Полковник Хлысталов в минуты опасности никогда не испытывал страха, который парализует волю человека, наоборот, адреналин, который в это мгновение в большом количестве поступал ему в кровь, заставлял сердце, мозг да и весь организм работать четко и слаженно. Вот и сейчас он отпрянул от шторы, быстро прошел в зал с бассейном и не раздумывая нырнул в «контрастный». Ледяная вода обожгла так, что у него перехватило дыхание, но через какие-то секунды организм притерпелся и Хлысталов почувствовал прилив сил. Энергично работая руками и ногами, он продолжал барахтаться в воде и тут четко вспомнил, где он видел этого хозяина в первый раз, когда вел громкое дело в Рязани. Тогда им была раскрыта целая шайка расхитителей госсобственности. Члены шайки были надолго упрятаны за решетку, а главарь даже получил «вышку». А этот хозяин — тогда еще молодой парень — обвинялся в убийстве, но вина его полностью не доказана была, а потому получил он, помнится, лишь несколько лет колонии общего режима. И во второй раз полковник встретился с ним у своего подъезда, за несколько дней до того, когда у него из квартиры похитили документы, связанные с делом Есенина.

Притворившись, что ему стало плохо, Хлысталов закричал: «Помогите! Кто-нибудь!.. Эй!»

— Что такое! Что случилось? — вбежал хозяин.

— Помогите выбраться, дух перехватило… Бассейн перепутал… Ну, что стоишь? Ждешь, когда утону? — крикнул Хлысталов. У него и впрямь сердце работало на пределе, и ноги вот-вот могла свести судорога.

— Давайте сюда, к лестнице! — засуетился испуганно хозяин. — Через бортик я вас не вытащу… Держитесь за руку… вот так… поднимайтесь осторожно!.. — Когда Хлысталов, делая вид, что превозмогает сердечную боль, постанывая, вылез из бассейна, хозяин заведения, поддерживая его под руку, повел в душевую: — Надо скорее под теплый душ, товарищ полковник, отогрейтесь, и все пройдет!

— Ты что, Эдик? Что с тобой? — увидел их вышедший из парилки Велинов.

— Бассейн перепутал… — вяло махнул рукой Хлысталов. Когда хозяин отрегулировал воду, он встал под душ.

— Я ни при чем, — стал оправдываться хозяин. — Я услышал крик, прибежал, а он, гляжу, тонет в контрастном бассейне…

— Ты что, ненормальный, Эдик? — удивленно развел руками Велинов.

— Да все в порядке, чего тут страшного? Ну, искупался в холодной воде, зато теперь ого-го! — засмеялся он, выходя из душа и кутаясь в свежую простыню, которую принес хозяин.

— Не зная броду, не суйся в воду, — шутливо погрозил пальцем Велинов и бултыхнул свое распаренное тело в контрастный бассейн.

— Эх! Ух! Здо-о-о-рово! Ох-ох! Хо-ро-шооо! — рычал он, окунаясь с головой. Хлысталов, стоя рядом, с восхищением смотрел на друга: «Ты часом не морж, Леша?»

— Чего? — не расслышал Велинов.

— Не морж, говорю? В проруби зимой не купаешься?

— Я не морж, Эдик, — смеясь, ответил Велинов, тяжело подымаясь по лестнице из бассейна. — Но хрен моржовый, это точно! — подмигнул он Хлысталову и захохотал, довольный своей остротой.

— Ну, ты как, полковник, нормально? — с притворным беспокойством спросил он Хлысталова.

— Нормально, товарищ «Хрен моржовый»! — поддержал его шутку Хлысталов.

— Ну и хорошо! Я сделаю второй заход, а ты пойди отдохни… А то хочешь, тебе массаж сейчас сделают? — улыбнулся он лукаво.

— Нет, действительно пойду полежу! — Хлысталов прошел в зал с камином и, постелив на диван простыню, улегся, закинув руки за голову. Слушая приглушенную музыку, он закрыл глаза и попытался вздремнуть, но мысли, одна тревожнее другой, не давали ему покоя: «Знает ли Велинов этого хозяина и его прошлое? Может, их что-то связывает? Исполнители нужны были во все времена… Чекисты нередко пользовались услугами мокрушников — вспомнить хотя бы зверское убийство Зинаиды Райх — бывшей жены Есенина. Но Леша мой друг, и дружба эта проверена временем! Хотя времена меняются, а с ними и люди! Документы-то есенинские у меня выкрали… ничего не взяли, а документы, которые собирал долгие годы… на тебе! И сработал, я в этом твердо уверен, — хозяин этой бани! Но на кой черт уголовнику какие-то бумаги? Он поискал бы другое… Стало быть, выполнял чей-то заказ. Чей заказ, товарищ генерал, друг мой единственный?. А ведь в украденных документах и были собраны именно веские доказательства причастности Троцкого к убийству Есенина! И про Блюмкина тоже… а теперь Велинов преподносит это как свою версию… Зачем?» Это неожиданное открытие заставило его подняться с дивана. Хлысталов сел и, помотав головой, попытался прогнать горькую мысль.

— Этого не может быть! Потому что этого не может быть никогда! — приказал он себе и, накинув простыню, направился в сауну. Войдя в нее, Хлысталов остолбенел — рядом с Велиновым сидела голая девица, которая массировала ему плечи и спину.

— Я… мне уйти? — нерешительно спросил Хлысталов.

Велинов сально улыбнулся:

— Заходи, у меня от друга тайн нет! — Он обнял девицу, тиская ее груди. «Пей и пой, моя подружка, на земле живут лишь раз», — процитировал он строчку есенинского стихотворения. — Знаешь, чьи это стихи? — Спросил он девицу.

— Неужели ваши? — девица вульгарно засмеялась.

— Ты вот что, как тебя? Оля, кажется?

— Лена, — поправила девица.

— Ты иди, Лена, а то мой друг, я вижу, тебя стесняется…

Девица, капризно надув губки, послушно встала и, не стесняясь своей наготы, прошла мимо Хлысталова. Велинов звонко шлепнул ее по заднице:

— Хороша стерва!

— Ой! — взвизгнула девица. — Фу, какой вы грубый, генерал, — сказала она, уходя и с силой захлопывая дверь.

Хлысталов, подстелив простыню, уселся рядом с Велиновым.

— Ты хотел что-то сказать? — спросил генерал все еще не пришедшего в себя Хлысталова.

— Я хотел сказать… Я хотел сказать, что были и другие, желавшие Есенину гибели… не только Троцкий!

— Кто, например?

— Мариенгоф!

— Бред, Леша… Он-то с чего? Они же друзья были…

— Не бойся врага — он может только убить, бойся друга — он может тебя предать. Есть такое философское изречение, — проговорил Хлысталов с оттенком загадочности.

— Не совсем так, но что-то в этом роде, — согласился Велинов. — Ты причины мне назови, причины… — Голос его стал недовольным.

— На мой взгляд, могли быть две причины: первая — страшное чувство зависти честолюбивого Мариенгофа. Он всегда пытался претендовать на исключительную роль лидера в имажинизме и в их дружбе… Ты читал его «Роман без вранья», «Роман с друзьями»? В них все его отношение к своему другу. Главный ОН, и рядом какой-то пьяница Есенин.

— Да читал я его «Роман с друзьями», и «Циников» читал. Ты дальше развивай, — нетерпеливо потребовал Велинов.

— И вот ситуация кардинально изменилась, — продолжал Хлысталов. — Есенин — великий русский поэт, можно сказать, с всемирной, пусть и скандальной славой, и Мариенгоф — технический секретарь издательства. Но главное — другой повод для серьезного конфликта между ними… — Он замолчал на несколько секунд, а после решительно произнес: — Все, Леша, я больше не могу, пошли отсюда, — слез с полки, попытался открыть дверь, но та не поддавалась.

— Массы маловато, пусти… — Велинов отстранил друга и попытался толкнуть дверь плечом, но тщетно. — Надо же… эта блядь ее так захлопнула, что заклинило!

— Не хватало нам здесь изжариться. — Хлысталов уселся на пол, где было немного прохладней. — Ты постучи, вон, ковшом.

Велинов взял ковш и начал барабанить в дверь. Через какое-то время она распахнулась, и на пороге появился хозяин.

— Как же это вы, товарищи, закрылись?

— Ты что? Твою мать! — оттолкнув его в сторону и помогая Хлысталову выйти из сауны, заорал генерал. — Что у тебя с дверями? — наступал он на перепуганного хозяина. — Снаружи они запираются, что ли?

— Боже упаси! Просто новое все. Дерево не просохло… то есть рассохлась дверь, наверное… Я прикажу ее подтесать…

— Я тебя прикажу подтесать! — Велинов погрозил ему кулаком.

— Простите, Алексей Николаевич, товарищ генерал, больше такое не повторится.

— Да ну тебя на хер, морда! — брезгливо махнул рукой Велинов и, пропустив вперед Хлысталова, направился в каминный зал. Когда они уселись за стол и выпили по рюмке водки, Велинов проговорил, аппетитно жуя бутерброд с черной икрой:

— Значит, Мариенгоф? Сальери-Мариенгоф заказал Моцарта-Есенина? — Он налил еще по полной рюмке, чокнувшись с Хлысталовым, выпил содержимое одним глотком. — Хороша, чертовка! — крякнул он. — Что ж, «синдром Сальери» во все времена был живуч. Серость не прощает гения!

— Да, синдром Сальери, как ты сказал, да еще помноженный на деньги!

— Деньги? — Велинов удивленно вскинул брови.

— Да, Леша, деньги, и немалые… Они получали неплохие деньги за «Стойло Пегаса», и книжная лавка давала какой-то доход. — Хлысталов выпил водки и поморщился. — И пока Есенин с Дункан были в Америке и Сергей писал ему душевные письма, которые, я убежден, Мариенгоф давал читать кому надо, он продал «Стойло Пегаса» и открыл собственное кафе «Калоша» в роскошном «Метрополе», с фирменным блюдом «котлеты Мариенгоф», отстранив Есенина от руководства книжной лавкой поэтов, что была на Никитской, рядом с Консерваторией.

— Да, задача! — пробормотал Велинов, думая о чем-то своем. — Но ведь это все тоже надо обосновать. Подтвердить документально, так сказать… Ты снова будешь собирать все эти документы? — холодно поглядел Велинов на друга, наливая себе водки. — Н-да, задача!..

Фраза: «Ты снова будешь собирать документы?» — резанула Хлысталова, подтвердив его подозрение. Чтобы не выдать охватившего его волнения, он встал и, отойдя к камину, сел в кресло — качалку, уставившись в огонь. Глядя на пляшущие языки пламени, полковник вдруг ясно представил сцену «Моцарт и Сальери» в кафе «Калоша» в далеком 24 году.

Теплым августовским вечером Есенин в компании подвыпивших друзей проходил мимо гостиницы «Метрополь».

— А, вот, кстати, и «Калоша», — обрадовался он, увидев вывеску на двери. — Войду-ка я в нее на минутку, к другу, может, должок получу! А вы тут подождите! — приказал он друзьям.

— Братуха, — крикнул вслед Илья, — свистни, ежели чего, я рядом!..

В кафе, как молодой вальяжный нэпман, сидя за отдельным столиком, Мариенгоф распекал барышню-официантку:

— Ты даже не потрудилась губы намазать! Кукла! Торчит тут с флюсом! Ну что стала? Кофе мне принеси! — Официантка, всхлипывая, повернулась и пошла хозяину за кофе.

Звякнула стеклом входная дверь, и в зал вошел Есенин. Он оглядел немногочисленных посетителей и, увидев Мариенгофа, направился к нему.

— Сережа, здорово! Рад тебя видеть! — наигранно обрадовался тот, протягивая ему руку, но Есенин, словно не замечая, засунул руки в карманы, сел на стул и вытянул ноги.

— Ты из-за границы? А где Айседора? — ласково спросил Мариенгоф.

— Я дома в деревне был… Ты почему из моей доли за кафе и книжную лавку сестрам не дал ни копейки?! — процедил Есенин сквозь зубы, буравя его ненавидящим взглядом. — Я тебе писал из Америки, просил помочь, а ты? Ты что, твою мать! — сорвался он на крик.

— Тише, Сергей Александрович! — зашипел Мариенгоф, виновато оглядываясь на посетителей. — Тише! Здесь не «Стойло Пегаса» и не твоя деревня.

Услышав есенинский мат, выскочили испуганные служащие кафе.

— Это твое собственное кафе? Это твои лакеи? — ухмыльнулся Есенин.

— Я, по-моему, писал тебе, что «Стойло Пегаса» обанкротилось, пришлось его закрыть; с книжной лавкой и того хуже! — пытался оправдаться Мариенгоф.

— Деньги где мои?? — рявкнул Есенин.

— Я же сказал: обанкротились! Денег нет!

— Значит, я обанкротился, а ты это кафе в «Метрополе» открыл?

Видя, что Есенин не пьян настолько, чтобы полезть в драку, Мариенгоф осмелел.

— Да, с фирменным блюдом «котлеты Мариенгоф», можешь попробовать!

— С удовольствием, Толя! Друг ты мой разлюбезный! С превеликим удовольствием! А то ведь изголодался в деревне, — произнес Есенин с саркастической улыбкой.

— Обслужите поэта Есенина! — властно крикнул Мариенгоф служащим. Видя, с какой покорностью официанты бросились исполнять приказание, Есенин изумленно покачал головой.

— Стало быть, ты теперь полновластный хозяин… и в ассоциации, которую я создал не для этих жуликов, — кивнул он на окружающих, — и в издательстве… везде?! — наивно улыбаясь, поинтересовался Есенин.

— Решение тринадцатой партконференции — дальнейшее развитие НЭПа! Бухаринский лозунг «Обогащайтесь!» — также с улыбкой ответил Мариенгоф.

— А я спутаю твои планы, Мариенгоф! — Есенин хитро прищурился. Откинувшись на спинку стула, он слегка покачивался на нем. — У меня есть юридические права! Авторитет и слава моя тоже что-то значат.

— Да, слава о твоей пьяной выдающейся поэзии по всему миру раскатилась! — согласился Мариенгоф. — Но здесь тебе не Америка и не Европа! Здесь Москва. Лубянка, — произнес он с угрозой, — так что достаточно маленького скандала, и ты можешь…

— Не пугай! — Лицо Есенина побелело. Он скрипнул зубами и медленно произнес, поигрывая желваками: — Я никогда не боялся никакой твари, а тебя и подавно! Запомни — я тебя съем!!! — Он подобрал ноги и, приблизившись вплотную к лицу Мариенгофа, повторил, чеканя каждое слово: — Я!.. тебя!.. съем!..

— Ты не Серый Волк, а я не Красная Шапочка, авось не съешь! — попытался отшутиться Мариенгоф, но почувствовал, как внутри него все похолодело.

Официантка поставила на столик перед Есениным блюдо с котлетами «Мариенгоф».

— Съем! — улыбнулся Есенин, поглядев на тарелку с дымящимися котлетами.

— Ты котлетку мою съешь, Сереженька, а я тебе не по зубам, — острил Мариенгоф.

Есенин встал, ухватил белую скатерть и медленно, даже с какой-то торжественностью, потянул ее на себя. Блюдо с котлетами, приборы, ваза с цветами — все, что было на столе, со звоном полетело на пол.

— История всем воздаст по заслугам, Толя! — Есенин повернулся и пошел к выходу. У двери он обернулся: — А все-таки я тебя съем! — оскалил он зубы в яростной улыбке.

Мариенгоф побледнел.

— Я же сказал, если появится Есенин, сразу вызывать милицию, — сдавленным голосом сказал он подошедшим официантам. — Убирайте тут живо! А то всех разгоню!

Не глядя на посетителей, он быстро вышел из кафе.

— Ты уснул, что ли, Эдик? — Велинов потрепал Хлысталова за плечо.

— А? — встрепенулся Хлысталов. — Да, задремал малость!

— Пошли, еще попаримся! — предложил Велинов.

— Не могу, Леша, хватит. Что-то нехорошо мне… Поеду-ка я домой! А ты еще останешься? — спросил он, вставая.

— Останусь… Ты не осуждай, Эд! Хочу расслабиться…

— Я не осуждаю, с чего ты взял? Ты только вели шоферу, пусть он отвезет меня.

— Без проблем! Тебя до дома или к Управлению, за твоей «волжанкой»?

— До «волжанки», а там я сам!

Когда Хлысталов оделся, Велинов подошел к нему и крепко обнял:

— Дон Кихот ты мой дорогой! Брось ты Есенина! Не копай больше, береги себя! Ведь все одно, никому ничего не докажешь!

Хлысталов спросил, глядя ему в глаза:

— Слежка — не моя фантазия, а, Леша? Велинов медленно помотал головой и приложил палец к губам:

— Все очень серьезно, Эдик! Очень серьезно!.. Но помни: я твой друг, а… не хрен моржовый! Ты меня понял, полковник?

— Спасибо, друг! Спасибо, генерал, я все понял!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

КАБАРЕ

В России начиналась осень, но лето упрямо не сдавало свои позиции. И даже в сентябре, после осеннего равноденствия, зной лизал раскаленным языком землю, словно мстя измученным людям за воцарившееся по всей стране безбожие. Но всему приходит конец. Выцветшее небо стало синее и глубже. Влажное душное марево уже не окутывало ночные фонари, и ночная прохлада манила людей на улицы. Скверы, сады и бульвары были заполнены прогуливающейся публикой.

Выйдя из кафе, где он с одним из близких своих приятелей, Александром Сахаровым, выпил изрядное количество бутылок вина, несмотря на протесты Кати и Бениславской, Есенин предложил подышать свежим воздухом — прогуляться по Тверскому бульвару. Сдвинув на затылок свою заграничную серую шляпу и приняв ухарский вид, он, слегка пошатываясь, пошел, подхватив Бениславскую под руку.

— Галя, друг ты мне? Скажи, друг?.. — пьяно куражился Есенин.

В его словах звучала фальшь. Любящие обладают каким-то сверхъестественным даром угадывать подлинные чувства любимого, а Бениславская любила… преданно и безнадежно.

— Ты сам знаешь, Сережа. Зачем спрашивать? — ответила она и опустила голову.

— А если друг, помоги мне выкарабкаться… от… — Есенин постучал себя в грудь кулаком. — … Помоги расстаться с Дункан.

— Сережа, может, ты сам себя обманываешь? — ответила она, не поднимая глаз. — И бесишься ты потому, что сам себе не хочешь признаться, что любишь Айседору!

Есенин вздрогнул и удивленно посмотрел на Галю. Покачав головой, он с жаром заговорил:

— Нет и нет! Там для меня конец! Совсем конец! К Дункан уже ничего нет и не может быть! — Увидев свободную скамейку, он направился к ней и, усевшись, развязал галстук и рванул, задыхаясь, ворот рубашки. — Да, была страсть и прошла… Пусто, понимаешь, совсем пусто. — Он обнял Бениславскую за плечи, когда та села рядом. — Галя, я тебе лгать не стану!.. Ничего там нет для меня, и спасать оттуда надо, а не толкать обратно!

— Господи! Хоть бы встретилась другая женщина и вскружила бы тебе голову как следует!.. Может, это тебя спасет! — Бениславская произнесла это безучастно и затем вскинула на Есенина свои карие глаза, полные горького упрека — ведь не дал он ей того единственного, того настоящего, чего она ждала от него: любви в ответ на свою любовь!

Между женщиной, которая призналась в своем чувстве мужчине, и этим мужчиной все становится накаленным и опасным, даже воздух. Есенин почувствовал, как затрепетала Бениславская, и убрал с ее плеча руку.

— Правильно! — засмеялся он. — Клин клином!.. А где Сахаров с Катькой? — переменил он тему разговора, оглядывая прохожих.

— Они вперед ушли… Вон, видишь?..

— Ага!.. Чего они ржут там?

— Сахаров смешит, весело ему… Сальери!

— Ну уж нет! Сальери — Мариенгоф! — вспомнил Есенин разговор в его «Калоше». — А Сахаров правда любит меня!

— А что же он топит тебя, Сережа? В вине топит! У меня всегда сердце замирает при его появлении… Я не отношу его к числу твоих прихлебателей, он неглуп, а благодаря своей хитрости даже кажется умным… Он чувствует литературу, язык… Но, Сергей, Сахаров как никто умеет уговорить тебя зайти в ресторан или куда-нибудь в пивную… Вот тебе доказательство — сегодня! Ты же сколько держался, а он появился — и пошло-поехало!.. — Все это Бениславская выпалила, как давно наболевшее. Зрачки ее карих глаз смотрели по-прокурорски строго. Она глядела на Есенина и будто угадывала его сомнения и тревогу.

— Галя, ты нас-то-я-ща-я! Ты большой человек! Ты ясновидящая! — сказал он с восторгом. Придвинувшись к девушке поближе, Сергей стал торопливо давать указания, с тревогой поглядывая в сторону Сахарова, словно тот мог услышать его.

— У Сашки мой архив… он у него в Питере. Много всего… Так вот… стали рукописи пропадать! Ты, Галя, от Сахарова все забери, привези сюда, и больше Сашке ничего не давать!

— Все сделаю, Сережа! — Она благодарно и в то же время с грустью взглянула на него. — Ты же знаешь, в отношении стихов и рукописей твои распоряжения для меня — закон! Вставай, пойдем, а то, я вижу, Сахаров уже не смеется и все зыркает на меня…

— Да пошел он на хер! — пьяно засмеялся Есенин и поцеловал Галю в губы. — Я ему за тебя морду набью, если хочешь… — Он поднялся и направился к Сахарову.

— Сережа! Сережа! Ты с ума сошел! Умоляю, не надо! — Бениславская вцепилась в его рукав.

— Ладно! — добродушно рассмеялся Сергей. — «Так и быть, пощажу ради праздника — помилую!» — громко прочитал он из «Песни про купца Калашникова».

Когда они вчетвером дошли наконец до Тверской, Есенин вдруг закричал:

— Смотрите! Смотрите! Беспризорники воюют с Москвой!

Целая орава беспризорников, остановив за колеса коляску «лихача» с сидящей в ней нарядно одетой женщиной, перекрыли движение на Тверской. В лохмотьях, грязные, они толкали и опрокидывали все на своем пути. Прохожие шарахались в стороны, торговки были в панике. Милиционер со свистком беспомощно гонялся за беспризорниками, но куда там!.. Есенин высвободился из цепких Галиных рук и бросился к ним, продолжая выкрикивать: «Вот черти! Никого не боятся! Вот это сила! Вырастут — попробуй справиться с ними! Государство в государстве!» Глаза его горели восторгом. Засунув пальцы в рот, он пронзительно свистнул и, сорвав с головы шляпу, запел во все горло:

Позабыт, позаброшен

С молодых юных лет,

Я остался сиротою,

Счастья в жизни мне нет!..

— Сергей, не надо, прошу тебя! — снова уцепилась за его рукав Галя, оттаскивая Есенина от беспризорников.

— Пусть поет… Что плохого? — хитро улыбаясь, вмешался Сахаров.

— Да он же пьяный! — обрушилась на него Галя. — В милицию заберут! А вы, как всегда, в стороне! Катя, останови извозчика!

— Это гимн беспризорников! Я петь с ними хочу! — вырывался Есенин, но Бениславская вцепилась в него мертвой хваткой, и ничто не могло остановить ее.

— Сергей, едем домой! — умоляла она, затаскивая Есенина в коляску. — Мы дома споем этот гимн!.. Вина возьмем и петь будем! Катя, помоги!

Катя с Сахаровым стали подталкивать Есенина, и он сдался. Когда пролетка тронулась, он поднялся во весь рост и, сорвав с головы шляпу, кинул ее беспризорникам:

— Дарю! Родные мои! Носите на здоровье! — Голос его осекся от подступивших слез. Он плюхнулся на сиденье и снова запел, не стыдясь своих слез: «Вот умру я, умру, похоронят меня, и никто… где могилка моя».

Августа Миклашевская, тихая женщина с грустными глазами, актриса таировского театра, как и все актеры, подрабатывала на жизнь случайными выступлениями в сборных концертах, благо у нее был сильный голос приятного тембра. На сей раз на сцене кабаре «Нерыдай» она пела что-то бесстыдно-шумное. Несколько десятков москвичей в туалетах дореволюционных времен, сидя за столиками, сально пялились на ее стройные ноги, попивая вино, закусывая и вслух отпуская замечания в ее адрес.

Неожиданно в это увеселительное заведение вошел Есенин с букетом цветов и в сопровождении брата Ильи, который с тех пор, как приехал с ним из деревни, ходил за ним по пятам, как преданная собачонка. Есенин устроил его в рыбное училище, но все свободное время тот неотступно оберегал брата, следуя за ним повсюду.

— Здесь она! Вон, на эстраде! Любава моя! — сказал Есенин громко, не обращая внимания на посетителей. — Тихая моя любовь! — выдохнул он, счастливо улыбаясь.

— Ничего себе «тихая» — орет как! — добродушно усмехнулся Илья.

— Это она работает… Артистка, что делать! В жизни она совсем другая… сам увидишь! — заступился Есенин за свою «любаву». — Давай вот тут сядем!

Когда они уселись за свободный столик, поближе к сцене, Илья спросил с тревогой:

— Брат, сегодня пить будешь?

— Нет, братуха… при ней ни за что! — успокоил он Илью.

В это время Миклашевская под аплодисменты закончила свое пение, и Есенин рванулся к эстраде. Он протянул ей цветы и, нежно поцеловав руку, шепнул:

— Августа, вы еще долго?

— Еще один номер и все! — ответила она и, улыбаясь и раскланиваясь на продолжающиеся аплодисменты, убежала за кулисы.

— Кофе, и покрепче! — заказал Есенин подскочившему официанту. — Илья, может, ты выпьешь?

— Окстись, брат, когда это я без тебя пил? С тобой-то и то — чтоб тебе меньше досталось! — обиделся Илья.

На эстраду выскочил бойкий молодой человек и, отыскав глазами в зале сидящего Есенина, весело и звонко объявил:

— Сейчас по нашей просьбе, я надеюсь, прочтет свои стихи недавно вернувшийся из мирового турне, которое он совершил со своей женой — знаменитой босоножкой мадам Дункан, поэт Сергей Есенин! — Он зааплодировал, выразительно глядя в сторону Есенина.

Есенин, возмущенный такой наглой выходкой, встал. Казалось, запахло скандалом. Поднялся со своего места Илья. Но из-за кулис выглянула улыбающаяся Миклашевская, и Есенин остановил брата:

— Ничего, Илья! Хрен с ним!.. Не будем скандалить… Она здесь!

Он подошел к эстраде и легко вскочил на нее.

— Стихов моих захотелось? Остренького… после винца сладенького?! — повернулся он к публике.

Все дружно засмеялись его шутке и зааплодировали.

— Браво, Есенин! «Москву кабацкую»! — раздались голоса.

Есенин посмотрел за кулисы, где Миклашевская о чем-то спорила с конферансье, и, хитро улыбнувшись, начал во весь голос, как обычно, только улыбка не сходила с его лица во время чтения.

Заметался пожар голубой,

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить, —

как на исповеди, откровенно признавался он перед всеми в своем новом чувстве. А следующая строфа, полная горького сожаления за прошлые заблуждения, еще больше расположила публику:

Был я весь — как запущенный сад,

Был на женщин и зелие падкий.

Разонравилось пить и плясать

И терять свою жизнь без оглядки.

………………………………………………….

Поступь нежная, легкий стан,

Если б знала ты сердцем упорным,

Как умеет любить хулиган,

Как умеет он быть покорным.

В голосе, в глазах и жестах его было столько нежности и любви к стоящей за кулисами женщине, что дамы в зале заахали, мужчины понимающе кивали в такт, а официанты застыли на ходу с блюдами в руках.

А Есенин с отчаянием каялся любимой:

Я б навеки забыл кабаки

И стихи бы писать забросил,

Только б тонко касаться руки

И волос твоих цветом в осень.

Я б навеки пошел за тобой

Хоть в свои, хоть в чужие дали…

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

— Браво, Есенин! Браво! — разразился зал криками и аплодисментами. Посыпались вопросы: «Кому посвятили вы эти стихи? Кто ваша муза, Есенин?» Хор визжащих восторженных голосов скандировал: «Еще! Е-ще! Е-ще! Сти-хов! Сти-хов!»

— Умоляю, еще, мы так давно тебя не слышали! — покрыл всех густой баритон. Зал дружно засмеялся. Пока звучали аплодисменты, Есенин ушел за кулисы и подошел к Миклашевской.

— Что с вами, Гутя?.. Чем-то расстроены? — с неподдельной тревогой спросил он.

— Понимаете, Сережа, я должна была отработать еще номер, но партнер не пришел… — Она готова была заплакать от огорчения.

— Что за номер? — Есенин угрожающе посмотрел на конферансье.

— Танго «Апаш»… Не могу же я танго одна танцевать. — Слезы и в самом деле градом потекли у нее из глаз.

Есенин озорно переспросил:

— «Апаш»? Только и всего?.. Объявляй номер, козел! — приказал он конферансье.

— Вы с ума сошли, Сергей! Как же я одна?..

— А я на что?! — ликовал Есенин, довольный, что может помочь любимой. — У нас в Константиново танго давно не пляшут, но Айседора часто танцевала его перед гостями… Не робей, Гутя! Черт не выдаст — свинья не съест! — Он скинул пиджак и, взяв ее за руку, резко «уронил» и, подняв, ловко крутанул. Миклашевская ахнула от неожиданности.

— Будь что будет! Объявляйте! — кивнула она конферансье. Видя, что тот медлит в нерешительности, Есенин дал ему пинка под зад:

— Я сказал — давай!

Вылетев на сцену, конферансье прокричал в отчаянии:

— Та-а-а-анго «Апа-а-аш-ш-ш». Исполняют Августа Миклашевская и Сергей… — он помедлил и, поглядев на Есенина, закончил: —…Ду-у-ункан! Прошу!

Зазвучала страстная мелодия знаменитого танго.

— Ну, держись, Августа! — Есенин одной рукой взял ее за руку, а другой крепко прижал к себе за талию. Поймав такт, они четко и слаженно начали свой танец прямо из-за кулис.

Есенин вел партнершу, как заправский танцор, сильно и уверенно делая поддержки. Они исполняли это танго с необычайным вдохновением, юмором и фантастическими импровизациями. Под конец танца Есенин, обхватив Августу за колени, поднял высоко над собой, и она, словно обессиленная от испытанной страсти, медленно сползла по нему сквозь его «объятие». Подол ее платья задрался, обнажив стройные ноги, и она застыла на полу. Есенин, поставив ногу ей на плечо, скрестил на груди руки и замер в позе победителя. Через какое-то мгновение тишины, наступившей с последним аккордом, зал взорвался от аплодисментов и орущей публики:

— Браво! Бис! Е-се-нин! Сер-гей! Дун-кан! Сергей! Дун-кан! — Кто-то опрокинул столик. Есенин подал руку Миклашевской и вывел ее вперед.

— Августа Миклашевская! Талантливейшая актриса Камерного театра! — крикнул он, подражая конферансье.

— Спасибо! Спасибо! — кланялась счастливая Миклашевская.

Есенин поцеловал ей руку и, провожая за кулисы, шепнул:

— Вы переодевайтесь, Гутя, а я пока еще почитаю, а то не отстанут!

Надевая пиджак, поданный ему кем-то, он вышел на авансцену и поднял руку. Шум в зале стих. Постояв немного, с грустью оглядывая публику, Есенин начал совсем тихо, почти шепотом:

Вечер черные брови насопил.

Чьи-то кони стоят у двора.

Не вчера ли я молодость пропил?

Разлюбил ли тебя не вчера?

Не храпи, запоздалая тройка!

Наша жизнь пронеслась без следа.

Может, завтра больничная койка

Успокоит меня навсегда.

Он читал, не двигаясь, обхватив себя руками, а чуть прикрытые глаза неподвижно смотрели перед собой. Это был конченый человек с безнадежно больной душой. Но вот ресницы его дрогнули, открывая глаза, и в них засветилась робкая надежда, едва теплящаяся, как лампадка перед образами.

Может, завтра совсем по-другому

Я уйду, исцеленный навек,

Слушать песни дождей и черемух,

Чем здоровый живет человек.

Руки его потянулись к залу, словно моля о помощи:

Позабуду я мрачные силы,

Что терзали меня, губя.

Облик ласковый! Облик милый!

Лишь одну не забуду тебя.

Пусть я буду любить другую,

Но и с нею, с любимой, с другой,

Расскажу про тебя, дорогую,

Что когда-то я звал дорогой.

Но снова взгляд его потух, будто говоря, что «все кончено» и не осталось ничего, кроме горечи утраты. Руки Есенина безвольно упали и повисли как плети, а глаза налились слезами.

Расскажу, как текла былая

Наша жизнь, что былой не была…

Голова ль ты моя удалая,

До чего ж ты меня довела?

Есенин медленно и низко поклонился, словно боясь нарушить воцарившуюся в зале восторженную тишину, и на цыпочках ушел со сцены. А зал так и продолжал молчать, выражая этим бесконечную свою благодарность за услышанное откровение.

В маленькой комнатке за кулисами конферансье отсчитывал деньги Миклашевской за выступление:

— А за танцевальный номер только половину… вот! Вы же были без партнера.

— Ты, гусь лапчатый! — Есенин схватил его за лацканы пиджака. — Это как — без партнера? А я зря плясал с ней?.. Заплати, что положено!

Конферансье, уже получивший незадолго до этого пинка, не стал спорить.

— Конечно, конечно, Сергей Александрович! Вы чудесная танцевальная пара! — залебезил он, почувствовав на собственном заду крутой есенинский характер. — Вот, получите. Августа Леонидовна! Блистательный номер! У меня скоро еще будут концерты в Доме печати, но там, правда, только за паек, — говорил он, торопливо отсчитывая Миклашевской деньги.

— К черту твой паек! Я не буду больше с тобой работать, крохобор! Пойдемте, Сергей Александрович! — Миклашевская положила деньги в сумочку и, подхватив узелок с театральным платьем, пошла к выходу. Есенин последовал за ней, но в дверях остановился и, повернувшись, погрозил конферансье кулаком:

— Еще раз обзовешь меня «Сергей Дункан» — морду тебе набью… Ты понял тонкий мой намек, когда под зад свой получил пинок?! — срифмовал он и, уходя, хлопнул дверью так, что со стены упал портрет Карла Маркса.

Миклашевская считалась первой красавицей Камерного театра, с прекрасной статной фигурой и восхитительными руками. Ее густые, слегка вьющиеся волосы цвета воробьиного крыла восхищали многих мужчин, мечтавших о близости с ней: военных, чекистов, поэтов, да мало ли кого! Актеры, случалось, вожделенно пожирали ее глазами, когда она переодевалась за кулисами. Женщина-актриса во все времена считалась объектом для домогательств. Это было в порядке вещей, что антрепренер или режиссер пользовались интимными услугами молоденьких актрис взамен на свое покровительство. Среди актерской братии ходил такой анекдот: «В кабинете у Немировича-Данченко, хозяина Художественного театра, стоял маленький кожаный диван для распределения больших женских ролей». А о его романе с Книппер-Чеховой не догадывался лишь сам Чехов.

Но Миклашевская была тем редким исключением, на которое богемные нравы людей искусства не повлияли ничуть. Она побывала замужем — за оперным певцом. Оставшись одна с ребенком на руках. Августа не пустилась во все тяжкие, а, напротив, еще строже стала относиться к любым знакам внимания со стороны мужчин.

Неожиданная есенинская страсть, обрушившаяся на нее, поначалу испугала актрису. Да, он поэт, известный в России человек, но ведь он повеса, гуляка, хулиган! Вокруг него всегда столько женщин, готовых исполнять любую его прихоть. Такой человек не может серьезно и глубоко любить! Но прекрасные стихи, которые он ей посвятил, говорили об обратном. Есенин ухаживал за ней красиво и нежно. Он совсем не походил на других мужчин, у которых только одно на уме: поскорее в постель затащить! Его голубые глаза светились любовью! Каждой встрече с ней радовался как ребенок и был даже несколько застенчив. С лица не сходила улыбка восхищения и благоговения.

И сердце Августы дрогнуло. Поначалу у нее появилась жалость к этому большому ребенку, а потом проснулось и чувство, очень похожее на любовь. Но она все еще боялась признаться ему, да и себе, что желание видеть его ежедневно овладевало ею все больше и больше. А после случая в кабаре «Нерыдай», когда Есенин выручил ее, лихо станцевав танго вместо неявившегося партнера, она почувствовала, что он мог бы стать для нее тем человеком, на которого можно опереться в этой жестокой жизни! Они стали часто встречаться и долго бродить по Москве. Иногда вечерами они заходили в кафе поэтов на Тверской. Сидели вдвоем и разговаривали. Августа чувствовала себя неловко под любопытными взглядами посетителей.

— Мне так стыдно, Сергей! Все на нас глазеют! — пролепетала она, краснея.

— Да и х… — чуть не ляпнул Есенин, но вывернулся: — Да и х-хорошо! Гутя! Пусть все видят мое вдохновение! — погладил он ее руку своей горячей ладонью. — А хотите, махнем завтра за город?.. Побродим по лесу… Осень-то какая!..

Миклашевская нахмурилась.

— Что с вами, Гутя? Вы не хотите?

— Нет, я просто соображаю, смогу ли… свободна ли я?.. Вы меня на концерте представили артисткой Камерного театра, а ведь я ушла от Таирова… Вернее, меня ушли! — призналась она откровенно.

— За что? — удивился Есенин. — Ах, да! Помнится, когда мы впервые встретились после читки «Пугачева», вы говорили: у Таирова в глазах только Коонен… И где вы сейчас?

— В театре «Острые углы», уже начались репетиции.

— Что репетируете?

— Инсценировку по рассказу О’Генри «Кабачок и роза». Двадцать седьмого намечается премьера. Придете?

— Буду, если пригласите! — кивнул Есенин.

— Еще спрашиваете! Буду рада! — зарделась она от радости. — Боюсь только, вдруг не понравится.

— Вы не можете не понравиться — красота уже талант!.. А вы красивая! Кра-си-ва-я! — повторил он серьезно. — Ну, так как насчет завтра?

— А! Была не была! — решительно махнула она рукой. — Я тоже давно на природе не была. А в театр позвоню, скажу — заболела. — Она лукаво посмотрела на Сергея и добавила: — Есениным заболела!.. Только сейчас мне надо идти домой. — Она поднялась и вопросительно поглядела на Есенина. Тот с готовностью спохватился:

— Я провожу можно? — А когда Миклашевская согласно улыбнулась, он, церемонно предложив ей руку, торжественно прошествовал мимо столиков, не обращая внимания на сальные ухмылочки посетителей. Он действительно отрекся скандалить… в ее присутствии.

На следующий день, выйдя на небольшой станции, они до изнеможения ходили по проселкам и лугам, забредали в рощи и перелески, шурша желтыми опавшими листьями.

Есенин удивлялся и радовался своему чувству к Миклашевской. Неужели с ним произошло это чудо?! Чудо, которое вырвет его из трясины пьянства в кругу льстивых прихлебателей? Позволит наконец окончательно расстаться с Айседорой? Кто любит, тот ни в чем не виноват!

— Эге-ге-ге-гей! Ав-гу-у-у-ста-а-а! — вдруг закричал Есенин на всю округу.

— А-а-а-а! — ответило эхо.

— Я так счастлив, что вернулся домой, в Россию! — Он подошел к березе и обнял ее, прижавшись щекой. — Там все другое… и небо, и луга. Мне так нехорошо было за границей!

Есенин взбежал на пригорок и кубарем скатился к ногам Миклашевской. Августа, устало улыбаясь, опустилась рядом. Она скинула накидку и, бросив ее на траву, грациозно прилегла, подперев голову рукой. Есенин смутился, впервые увидев лежащую Августу. Она раскинулась так маняще близко, что Есенин с трудом подавил в себе желание обнять ее. Он даже непроизвольно отодвинулся. Обхватив руками колени, он положил на них подбородок и уставился на нее «синими брызгами». В Августе все было красиво: и небольшой белый лоб с шелковыми прядями русых волос, и голова с мягким овалом лица, посаженная на точеную шею, легко и изящно поддерживаемая длинными тонкими пальцами, и даже та усталая поза, в которой она неподвижно застыла, и медленный взгляд ее красивых злато-карих глаз.

Чтобы хоть как-то остудить себя, Есенин стал читать стихи, вкладывая в каждую строчку рвущуюся наружу страсть.

Дорогая, сядем рядом,

Поглядим в глаза друг другу.

Я хочу под кротким взглядом

Слушать чувственную вьюгу.

Это золото осенье,

Эта прядь волос белесых —

Все явилось как спасенье

Беспокойного повесы.

Я давно мой край оставил,

Где цветут луга и чащи.

В городской и горькой славе

Я хотел прожить пропащим.

Августа прикрыла глаза своими длинными, как опахала, ресницами, испугавшись, что Есенин прочтет в них ответное желание. Дремавший доселе голос плоти вдруг заговорил в ней, заглушая голос здравого рассудка, который никогда не покидал ее. Разведенная, одинокая женщина с ребенком на руках, удел которой — серые будни с постоянной заботой о завтрашнем дне, казалось, уже потерявшая надежду на женское счастье с любимым человеком, теперь отчаянно боролась с собой. Она старалась не слушать Есенина, но его голос, чуть хрипловатый, пьянил!.. Искушал! В нем чувствовалась такая мужская неуемная сила, такое «половодье чувств», что противиться ему не было возможности… Она откинулась навзничь. Есенин видел, как от прерывистого дыхания высоко вздымалась и опускалась ее грудь.

— Я хочу, Сережа! Хочу слушать чувственную вьюгу! — прошептала она произнесенные им слова стихотворения. Есенин скинул пиджак и, подстелив, лег рядом.

Он дрожа касался ее влажных губ своими, пересохшими от волнения, потом лихорадочными пальцами стал расстегивать пуговицы на платье. Когда обнажились ее груди, небольшие, с розовыми сосочками, Есенин застонал от восторга…

Оба утратили ощущение времени и места… Они были вне мира, вне земли… Им казалось, будто они родились сейчас, здесь, в этот самый миг, и умрут, если не сольются в единое целое…

Им не нужны были слова, они больше не передавали их чувства. Для них существовали лишь эти минуты, и они медленно переживали их, не говоря о своей любви.

Августа ни одним движением не пыталась защитить себя от есенинских рук, страстно блуждавших по ее телу. Она лишь вздрогнула, когда он нежно коснулся ее лона. Никогда с мужем ей не было так сладко, как теперь! Она словно скользила в небытие от поцелуев, которыми осыпал ее Есенин, но когда он сжал ее в объятьях, чтобы до конца овладеть ею, у нее все же мелькнуло последнее мучительное сомнение. Ей послышалось, что вскрикнул детский голос, показалось, что ее ребенок одиноко рыдает.

— Не-е-е-ет! — закричала Августа, вырываясь. — Не-е-ет! — еще раз пронзительно крикнула она, оттолкнув Есенина. — Сереженька, родной, не надо! Умоляю, не надо! Я уже ошиблась один раз, больше не хочу! — Голос ее оборвался, глаза наполнились слезами, и губы задрожали. Она поспешно закрыла лицо руками и отвернулась, сотрясаясь от отчаянных, судорожных рыданий.

Есенин, удивленный и смущенный таким неожиданным отказом, растерянно молчал. Постепенно приходя в себя, он виновато поглядел на Миклашевскую, которая приводила себя в порядок.

— Гутя! Милая! Не плачь! Не надо так плакать, хорошая моя! Мне жаль, что я тебя обидел. Честное слово… Я знаю, как тебе тяжело и сколько ты перенесла! Я больше не буду так… я постараюсь вести себя лучше! Прости, не сдержался. Но ты такая красивая! — Голос его звучал кротко и нежно. Августа почувствовала: Есенин искренне понимает и жалеет ее, и, может быть, утолив свою страсть, он не охладеет, а полюбит ее еще больше? И эта мысль, и его ласковые слова утешили ее. Она стала вытирать глаза.

— Это ты прости меня, я сама виновата! Но я больше не буду такой… Ты только прости меня на этот раз!.. — И Есенин, растроганный силой страсти, которой он и не подозревал в этой сдержанной, внешне неприступной женщине, стал целовать ее руки, щеки, губы… Он был глубоко взволнован и тронут ее отказом. Это было не хитростью опытной женщины, желающей окончательно завладеть им, а инстинктом, который, кажется, сама природа вложила в нее.

И теперь, хотя и по-другому, но так же сильно, а может, еще сильнее Есенина влекла к себе Августа Миклашевская.

Глава 2

РАЗРЫВ С ДУНКАН

— Ты места себе не находишь без него!.. Боишься, как бы с ним не случилось несчастье, а тем временем многие видят твоего муженька в ресторанах с какой-то женщиной… кстати, очень похожей на тебя! — Все это выпалила Ирма, с тревогой поглядывая на Дункан, которая неподвижно сидела в кресле и, казалось, была безучастна ко всему, что говорила ей приемная дочь. Но последняя фраза о том, что у нее появилась молодая соперница, похожая на нее, заставила повернуться. У нее был взгляд человека отчаявшегося и потерявшего веру во всё.

— Мне не веришь, спроси у Шнейдера, — жестко добавила Ирма.

С тех пор как Дункан привезла Есенина в Москву, их совместная супружеская жизнь, можно сказать, оборвалась. Есенин с головой окунулся в родную стихию богемной литературной жизни столицы. Он упивался обретенной свободой в прямом и переносном смысле, и Дункан разумом понимала, что ее роман с молодым русским поэтом кончился, но сердцем… Она не в силах была отказаться от надежды восстановить с ним любовные отношения.

— Я не верю! — помотала она головой. — У него много врагов, про него столько лгут! — Из глаз ее полились слезы. Она вдруг почувствовала, что ее бросает то в жар, то в холод от мысли, что ее златокудрый ангел может быть близок с другой! Лицо и руки ее стали горячими и влажными. Ей невольно рисовались вакхические сцены, наподобие тех, какие она устраивала с мужем, а теперь все это с ним проделывает молодая соперница?.. Айседора попыталась выбросить это из головы, но напрасно: видения, одно мучительнее другого, возвращались снова. Она протянула руку и, взяв со стола бокал с вином, не отрываясь осушила его.

— Айседора, может, я не имею права вмешиваться в ваши отношения с Есениным, но видеть, как ты губишь себя, выше моих сил! — Ирма встала и хотела убрать бутылку с вином, но Дункан строго посмотрела на нее, и Ирма послушно налила ей вина. Сделав глоток, Айседора заговорила медленно, в раздумье:

— Я всегда не знала границ своим желаниям… В опьяняющем чаду своей фантазии я безрассудно жгла свою жизнь! Чувства, желания, страсть — эти инстинкты всегда затмевали мой разум!.. В минуты близости с Есениным у меня часто являлось желание задушить его, чтобы он не достался другой женщине… Ты не поверишь, девочка моя, но мне нравилось, когда иногда он бил меня… когда мы напивались и мне было мало его ласк и поцелуев, понимаешь? Я стала как русская толстая баба, которую нужно бить, чтобы она была вполне счастлива… Смешно, не правда ли?

— Скорее ужасно! — с горьким сожалением произнесла Ирма. — Тебе надо уехать, немедленно уехать из Москвы!

— Уехать? Уехать — это хорошо, но куда?

— Илья Ильич может организовать несколько твоих концертов на Кавказе. Там ты отдохнешь на курорте, подлечишься… Смена обстановки поможет тебе забыться, — убежденно говорила Ирма бодрым тоном.

— Что ж, Кавказ так Кавказ… — равнодушно согласилась Дункан. — Мне кажется, все прекрасное и отвратительное, возвышенное и низменное… цветы и грязь, слезы и смех, страдания и блаженство — кончились в моей жизни… Осталась лишь… тоска.

Внизу хлопнула входная дверь. Айседора встрепенулась:

— Езенин! Это он! Я верила, он вернется!.. Что стоишь, Ирма, быстро одеваться! — Она сбросила ночную рубашку и надела свою полупрозрачную тунику, которая когда-то нравилась Есенину.

И действительно, ее сверхъестественное чутье не обмануло и на сей раз: в вестибюль вошел Есенин.

— Что случилось, Илья Ильич? — спросил он с тревогой, поздоровавшись со Шнейдером за руку. — Сижу в «Стойле Пегаса» с Сахаровым, а тут влетает ваш дворник и прям с порога как обухом ошарашил: «Яжжай, говорит, Сяргей Ляксандрыч, скорея домой, а то прям бяда с жаной твоей…»

— Айседора уезжает, — мрачно сказал Шнейдер. — Уезжает совсем… Я получил подтверждение ее гастролей по Кавказу. Сначала Кисловодск, а там… — Он пожал плечами.

Пройдя по коридору, затянутому гобеленом, Шнейдер осторожно нажал на бронзовую ручку и, тихо отворив дверь, пропустил Есенина в комнату.

Дункан сидела на полукруглом диване спиной к нему. Есенин медленно подошел сзади и, взяв ее за плечи, наклонился и прошептал:

— Я здесь, Изадора! Я пришел… Что случилось?

Дункан обхватила Есенина за шею и прижалась щекой к его лицу.

— Серьеженька!.. Ангель! Где ти пропал? Изадоре плохо, грустно. — Ее голос звучал ласково и печально.

Когда-то Есенин полагал, что для сердца нет ничего мучительнее душевных терзаний и жажды любви, но сейчас он понял, что более жестокая пытка — быть любимым без взаимности с его стороны. Мучительно видеть, как Айседора рядом с тобой сгорает в огне желания, и знать, что ты не можешь уже ответить с той же страстью. Он знал, что эта стареющая женщина все это время, днем и ночью, ждала его, думала о нем, тосковала и томилась по нему. И теперь — она хочет, требует, жаждет его всем своим телом. Ей нужны его руки, его волосы, его губы, его тело и его чувства, все, что есть в нем мужского. Но Есенин не двигался. Душою и сердцем он был с другой. Осторожно отстранив Дункан, он отошел к окну.

— Ты уезжаешь? — сдержанно спросил он.

— Да! — устало ответила Дункан.

— Но почему, зачем? — повернулся он к ней.

— Ты разве не понимаешь, Серьежа? Я уезжаю от тебя… и от себя! Хотя от себя никуда не убежишь!

— Я люблю тебя! — сжалился Есенин, не выдержав ее взгляда, полного любви и страдания.

— Слова. Это только пустые, ничего не значащие слова… Ты бросил меня, исчез, не сказав ни слова!

— Я был в деревне… потом столько дел… Ты же ничего не знаешь. — Есенин с трудом выжимал из себя слова. — Меня в Кремль вызывали, большие дела разворачиваются… Журнал буду выпускать!

Дункан горько рассмеялась:

— Тебя все видели с бабами в ресторанах… Это издательские дела ты с ними улаживал?

— Прости, Изадора, прости, если сможешь! — Есенин виновато опустил голову и отвернулся к окну. Дункан медленно поднялась с дивана и, бесшумно ступая по ковру босыми ногами, подошла к Есенину. Она встала рядом с ним, глядя в окно, по которому текли струйки дождя, и тихо спросила:

— Ты заметил, что наступила осень, Серьеженька?

— У нас это время называется бабьим летом, — ободряюще улыбнулся Есенин. — Ведь еще цветут розы… Просто идет дождь.

Дункан покачала головой.

— Осенний дождь — холодный дождь. Слишком долго он идет, любимый! Иногда по ночам, когда я просыпаюсь одна, в холодной постели, мне кажется, что я уже похоронена под этим нескончаемым дождем.

По выражению ее лица нельзя было угадать, что она думает, потому что лицо ее вдруг просветлело.

Замъетался пожьяр голюбой,

Позабылись родние дали.

В перви раз я запель про лубовь.

В перви раз отрекаюс скандалить… —

прочла она его стихи, с трудом выговаривая русские слова, и, с надеждой, глядя ему в глаза, спросила:

— Эти стихи ты мне сочинил? — Но Есенин отвел взгляд. Он не мог солгать ей в эту минуту.

— С этой женщиной… которая на меня похожа… у тебя серьезно?.. — спросила Дункан и сама ответила: — Серьезно! Если такие стихи ей пишешь… — Она с улыбкой вызывающе посмотрела на Есенина, боясь показать ему, какая жгучая ревность сжигает сейчас все ее женское существо. — Иди! Она, наверное, ждет от тебя не только стихов, а тебя самого.

Есенин поморщился, подумав: «Как, впрочем, и все вы…» Он протянул ей руку:

— Спасибо тебе, Изадора, за все спасибо!

Дункан опустилась перед ним на колени, прижимаясь к руке губами:

— Серьеженька! Серьеженька! — осыпала она его поцелуями, словно желая навсегда впитать его в себя, в плоть и кровь свою, чтобы он остался в ней навечно!!!

Есенин задохнулся от слез. У него потемнело в глазах. С трудом освободив руку, он, не оглядываясь, направился к двери.

В театре «Острые углы» состоялась премьера нового спектакля.

Под бурные аплодисменты раскланивались довольные артисты, и среди них светилось от счастья лицо Августы Миклашевской, выступившей сегодня в главной роли. Зрители криками «браво» приветствовали ее и режиссера спектакля. Когда занавес закрылся в последний раз, режиссер обратился к актерам:

— Поздравляю! Поздравляю! Быстренько переодевайтесь и ко мне в кабинет, на маленький банкет! — Все засмеялись его шутке и радостно зааплодировали.

Когда за длинным столом, уставленным бутылками и немудреной закуской, собрались уже все участники спектакля, вошла Миклашевская с корзиной цветов. Ее встретили аплодисментами.

— Это от кого такая корзина? — шутливо спросил режиссер, усаживая ее рядом с собой и помогая поставить цветы. — Позвольте, да тут записка! — Он передал ее Миклашевской. — Читайте вслух! Я приказываю!

— Вслух! Вслух, Августа! — подхватили актеры.

— «Приветствую и желаю успеха! С. Есенин», — прочла Миклашевская.

— Браво Есенину! Браво, Миклашевская! — кричали актеры.

— Я его видел в зале во втором акте! — сказал актер Соколов, откупоривая бутылку с вином. — Гутенок, он не зайдет? — спросил он фамильярно, на правах героя-любовника.

— Не знаю, он непредсказуем… — улыбнулась Августа.

— Надо было самой пригласить! Завтра объявлю вам выговор!

Не успели разлить вино по стаканам, как в дверь постучали. Все замерли, услышав голос появившегося на пороге Есенина: «Можно?»

— Входите, входите, дорогой Сергей Александрович! — Режиссер бросился встречать именитого гостя.

— Ба! Я не ожидал, честное слово! — остановился в дверях Есенин. — Гутя… Августа Леонидовна, я вас искал… В гримерке костюмерша сказала, что вы здесь. Простите! — Есенин хотел было уйти, но режиссер, ухватив его за руку, потащил к столу:

— Проходите, Сергей Александрович, присоединяйтесь! Августа, приглашай гостя!

Актеры засуетились, освобождая Есенину место рядом с Миклашевской. Быстро разлив вино, все потянулись к Есенину чокнуться, но Августа встала и, решительно взяв его стакан, твердо заявила:

— Одно условие, друзья! Пить вместо Сергея Александровича буду я, так что кто хочет выпить с Есениным, чокайтесь со мной.

Всем понравилась такая игра.

— Прекрасно, Гутя! Оригинально!

— Молодец! Мне интересно, какая ты будешь пьяная? — шутливо спросил Соколов фатоватым голосом.

— Интересно? Смотрите! — с вызовом подняла она есенинский стакан. — За премьеру! За вас, друзья! — поздравила она всех и добавила: — И за Есенина! — Она залпом выпила до дна, чем вызвала всеобщий восторг. А изумленный режиссер скомандовал:

— Для вас, Миклашевская, антракт двадцать минут! А мы выпьем за нашу премьеру, которая, судя по реакции, прошла успешно, и за героиню нашу, Августу Леонидовну! Ура!

— Ура! — вразнобой закричали актеры.

— Поздравляем вас, Николай Павлович! Вы гениальный режиссер! Таиров вам в подметки не годится! — послышались льстивые голоса актрис.

— Прошу в присутствии гениального поэта Есенина не называть меня гением, хотя мне это безумно нравится! — шутливо парировал Николай Павлович.

Началось шумное застолье актерской братии, когда, захмелев, все говорят громко, не слушая друг друга.

— Спасибо вам, Гутя, — тихо сказал Есенин, — выручили меня, а теперь я вас: вы мне незаметно стакан передавайте, когда опять нальют, я буду выливать. Вон ваза стоит пустая!

Августа согласно моргнула.

— Слушайте последний анекдот про МХТ, — постучал вилкой по стакану Соколов. Когда все чуть-чуть поутихли, он начал хорошо поставленным голосом: — После премьеры «На дне» Качалов при всех подошел к молодому режиссеру, ассистенту Станиславского, Сулержицкому, и спросил, желая услышать комплимент: «Сулер, ну, как я играл сегодня?» Сулержицкий залебезил: «Гениально, Василий Иванович, как всегда гениально! Только…» «Что только?» — нахмурился Качалов. — «Только сцену с Настёнкой, которую я с вами репетировал отдельно, когда Константин Сергеевич заболел… так у меня было ощущение, что вы ее сегодня как-то съели, Василий Иванович!» Качалов, видя, что к их разговору прислушиваются актеры, изрек: «Ты глубоко прав, любезнейший Сулер, у меня тоже ощущение, будто я сегодня говна наелся!»

Актеры зашлись смехом: «Браво, Андрей! Мы впервые это слышим!» Есенин с Миклашевской тоже хохотали, но, отсмеявшись, Есенин заметил:

— Смешно! Но я встречался с Качаловым, дома у него бывал… Он не мог так сказать — он добрый!

— Так это же анекдот, Сергей Александрович! — оправдывался Соколов.

— Талантливый актер! — наклонился режиссер к Есенину. — Кстати, прекрасный чтец! Андрей! — обратился он к Соколову. — Прочти что-нибудь Сергею Александровичу.

— Есенина прочти! — поддержали актеры. — Есенина перед Есениным!

Соколов встал:

— Сергей Александрович, можно я вам прочту ваши стихи?

— Мои? Интересно! И много знаете? — искренне заинтересовался Есенин. Он ни разу не слышал, как его читают другие.

— Много! — обрадовался артист. — Но я хочу прочесть те, что я с эстрады читаю, в концертах: «Письмо к женщине», «Сукин сын», «Собаке Качалова»…

— Давай «Собаке Качалова», — попросил Есенин. — Анекдот про него ты смешно рассказал!

Все затихли. Соколов вышел из-за стола, прихватив с собой стул. Он встал в выразительную позу и положил руку на спинку стула.

— Надеюсь, что про меня тоже анекдот сочинят, как какой-то артист Соколов читал Есенина самому Есенину, — пошутил он и, откашлявшись в кулак, тихо, просто, тепло и нежно начал:

Дай, Джим, на счастье лапу мне,

Такую лапу не видал я сроду.

Давай с тобой полаем при луне

На тихую, бесшумную погоду.

Дай, Джим, на счастье лапу мне.

Голос его заметно дрожал от волнения. Оно передалось и всем другим слушающим. Некоторые переживали за своего товарища, поглядывая на Есенина и пытаясь понять, нравится ли ему, как читает Соколов.

Пожалуйста, голубчик, не лижись.

Пойми со мной хоть самое простое.

Ведь ты не знаешь, что такое жизнь,

Не знаешь ты, что жить на свете стоит…

Чем дальше читал артист, глядя на Есенина, тем взволнованнее звучал его голос, а улыбка на лице Есенина становилась все шире… и глаза радостно сияли.

Мой милый Джим, среди твоих гостей

Так много всяких и невсяких было.

Но та, что всех безмолвней и грустней,

Сюда случайно вдруг не заходила?

Услышав эти строки, все словно по команде поглядели на Миклашевскую, и она от смущения закрыла лицо руками. А Соколов закончил, молитвенно сложив перед собой руки:

Она придет, даю тебе поруку.

И без меня, в ее уставясь взгляд,

Ты за меня лизни ей нежно руку

За всё, в чем был и не был виноват.

Он низко поклонился Есенину в наступившей тишине. Есенин был растроган до слез. Он встал, подошел к артисту, крепко пожал ему руку и обнял.

— Здорово, признаться, не ожидал!.. Ты даже лучше, чем я, читаешь его. У меня рифма все-таки превалирует, а ты… Молодец! Читай с эстрады Есенина: даю «добро»! — он дружески хлопнул Соколова по плечу.

— Друзья, а что, если мы замахнемся на «Пугачева»? Вон у нас какие таланты! — подошел к ним Николай Павлович. — Я уже вижу, как это будет здорово, просто гениально, в чтецком варианте! Под музыкальное сопровождение четырех баянов… — загорелся режиссер. — Вы как, не против, Сергей Александрович?

— Мейерхольд от «Пугачева» отказался: он Маяковского ставит… Если у вас есть желание… Только там женских ролей нет, — улыбнулся он, поворачиваясь к Миклашевской.

Все радостно заговорили, обсуждая предложение режиссера, а Есенин, отозвав к окну Миклашевскую, закурил и, выдохнув в сторону дым, спросил, подозрительно глядя ей в глаза:

— Гутя, я слышал от Мариенгофа, что ты встречалась с Маяковским?

— Встречалась?! — вспыхнула Августа. — Надо же, этот мерзавец прилизанный все может оболгать…

От выпитого вина она побледнела и стала еще неотразимей.

— С Маяковским я «встречалась», — засмеялась она, — раза три, мельком… Один раз выступала на эстраде, не помню где… и он стоял и грустно смотрел на меня. Я почувствовала, что ему жалко меня, мой номер… чуть со стыда не сгорела. Другой раз — у нас дома. Я сидела, что-то шила сынишке, а у соседей гости шумят. Потом в дверь постучали, и вошел Маяковский, видимо, он в гостях был…

— И что, этот жеребец стихи тебе стал читать? — помрачнел Есенин. Августа радостно засмеялась, увидев, что он ревнует ее к Маяковскому.

— Глупый ты! — Она осуждающе посмотрела на него влюбленными глазами. — Он попросил разрешения позвонить, а потом вдруг: «Вы — Миклашевская?» — «Я». — «Встаньте, я хочу на вас посмотреть!» Он сказал это так просто и серьезно, что я спокойно встала. «Да!» — сказал он.

— И все? — допытывался Есенин.

— Поговорили немного о театре, и он ушел, не прикоснувшись к телефону.

— Непонятно, — отвернулся Есенин, затянувшись папиросой.

— Чего непонятно, Сережа? Я заинтересовала его только потому, что мое имя часто связывают с твоим… Еще раз совсем недавно он увидел меня в антракте на каком-то спектакле, подошел, поздоровался и сказал: «Дома вы гораздо интереснее. А так я мог пройти и не заметить вас». Вот и все мои «встречи» с Маяковским. Не знаю уж, как там преподнес их тебе Мариенгоф, но чувствую, что он хочет вбить клин в наши отношения! — сказала она, ласково взяв Есенина за руку.

В дверь постучали. Вошел высокий импозантный мужчина.

— Привет честной компании! Коля! — обратился он к режиссеру приятным баритоном. — Хотя не был на спектакле, но уже слышал много лестного!

— Очень рад, что ты зашел, Всеволод! Проходи, присаживайся! — пригласил его Николай Павлович.

Мужчина подошел к стоящим вдвоем Есенину с Миклашевской и бесцеремонно, по-хозяйски поцеловал ее в щеку.

— Поздравляю, Гутя! — сказал он, глядя скептически на Есенина. Миклашевская, смутившись, покраснела.

— Знакомьтесь. Миклашевский! — представила она бывшего своего мужа и добавила: — Отец моего ребенка… А это Сергей Есенин! — виновато глянула она на Сергея.

— И этим все сказано! — Миклашевский протянул Есенину руку. — Миклашевский! Как Гутя сказала: отец ее ребенка, — сострил он, высокомерно глядя на Есенина.

— И этим все сказано! — осадил его Есенин, с силой сдавив ему руку. Миклашевский сморщился от боли.

— Сева, иди сюда! — позвал Николай Павлович, пытаясь разрядить обстановку и избежать скандала, который неминуемо состоялся бы, будь Есенин пьян. — Давай выпьем за успех твоей… за успех нашей… — поправился он, увидев подходящего к столу Есенина, — нашей несравненной Августы Леонидовны! Ура!

Есенин сам налил себе полный стакан вина.

— За вас, мадам Миклашевская! — поднял он бокал и выпил. Вытерев белым платком губы и отыскав взглядом артиста Соколова, крикнул: — Эй, Соколов! Ты вот это с эстрады читай, разрешаю! — И громко, глядя на Миклашевскую, прочел:

Ну, целуй меня, целуй,

Хоть до крови, хоть до боли.

Не в ладу с холодной волей

Кипяток сердечных струй.

Опрокинутая кружка

Средь веселых не для нас.

Понимай, моя подружка,

На земле живут лишь раз!

Оглядись спокойным взором,

Посмотри: во мгле сырой

Месяц, словно желтый ворон,

Кружит, вьется над землей.

Ну, целуй же! Так хочу я.

Песню тлен пропел и мне.

Видно, смерть мою почуял

Тот, кто вьется в вышине.

Увядающая сила!

Умирать — так умирать!

До кончины губы милой

Я хотел бы целовать.

Чтоб все время в синих дремах,

Не стыдясь и не тая,

В нежном шелесте черемух

Раздавалось: «Я твоя».

И чтоб свет над полной кружкой

Легкой пеной не погас —

Пой и пой, моя подружка:

На земле живут лишь раз!

Есенин всегда хорошо читал свои стихи, но в этот раз всем присутствующим стало страшно. Он читал с таким откровением, будто никого не было вокруг — только он и она, его любовь, его заметавшийся «пожар голубой»!

В наступившей тишине Есенин стоял одинокий, неприкаянный и горящим взглядом звал любимую с собой «хоть в свои, хоть в чужие дали». Августа видела, как ему плохо, трудно, и ей казалось, что она сможет, забыв про все на свете, пойти за ним… Но прошла минута томительного ожидания, а она не двинулась с места, просто не смогла этого сделать. Что-то в ее душе было сломано навсегда!

Есенин понял это. Он оглядел всех с грустной улыбкой, словно извиняясь за свою несдержанность, и, виновато опустив голову, молча вышел.

Глава 3

ПОМОЛВКА С СОФЬЕЙ ТОЛСТОЙ

Анна Абрамовна Берзинь, высокая, сухощавая миловидная женщина лет тридцати пяти, занимала высокий пост в Госиздате.

Часто встречаясь по литературным делам с Есениным, она, как и многие другие женщины, окружавшие его, не избежала есенинских чар. С пылкой страстью одинокой женщины, изголодавшейся по мужской ласке, она отдалась ему, когда он проводил ее домой после какой-то вечеринки. Но эта близость не переросла у Есенина в настоящее чувство, чего нельзя было сказать про Берзинь. Под внешним деловым видом партийного работника таилась простая баба со всеми ее инстинктами. На правах друга она принимала активное участие в его жизни: помогала ему в издательских делах и по мере возможности уберегала от скандалов. В глубине души она надеялась, что когда-нибудь у них сложатся серьезные отношения, хотя бы в знак благодарности. Бениславскую она в расчет не брала. Анна была твердо уверена: Есенин хотя и жил у Галины и был с ней близок, но она ему не пара! Но узнав, что Есенин сделал предложение не ей, как она ожидала, а Софье Толстой, внучке самого Льва Толстого, Берзинь, побросав все свои важные дела, примчалась на квартиру к Бениславской, где праздновалась «помолвка». Поднявшись на лифте на нужный этаж, она подошла к двери и услышала прямо-таки органный рев баянов.

В комнате за столом она увидела большую компанию родственников и друзей Есенина. Никто не обратил на нее внимания, все смотрели на баянистов, исполняющих какую-то фугу Баха. Когда оглушительно прозвучал последний аккорд, Есенин, повернувшись, увидел стоящую в дверях Берзинь.

— Анна Абрамовна! Аня! — пьяно закричал он. — Что так поздно?!

— Лучше поздно, чем никогда!.. — весело ответила Берзинь.

— Сказала девушка, садясь на карандаш! — завершил Есенин известный анекдот и протянул ей руку. — Проходи, Анечка, садись!

— На карандаш? — поинтересовалась Берзинь, нисколько не смущаясь.

Гости были по большей части хмельны, а потому всем понравилась ее острота. Есенин зааплодировал:

— Браво, Аня. Люблю смелых женщин!

Пильняк подвинулся, приглашая ее сесть рядом:

— Анна Абрамовна, прошу сюда! Вот, знакомьтесь, Софья Толстая, без пяти минут Толстая-Есенина… или наоборот… в общем, черт их разберет! — сострил он, представляя ей Софью Толстую. Женщины оценивающе поглядели друг на друга и сдержанно улыбнулись. Берзинь налили «штрафную». Она чуть-чуть пригубила и, поставив рюмку на стол, вопросительно и с укором посмотрела на Есенина.

— Да, Аня! Такие дела! — улыбнулся он виновато. — Э-э-эх! Мать ее не замать! — махнул он рукой. — Давай, ребята, мою «Тальянку», — обратился он к баянистам. — Я их, Аня, из театра Мейерхольда пригласил. Ты послушай, какая мощь, орган настоящий! Ну давай, мужики!.. Катька, Илья, запевайте!

Катя с Ильей послушно запели:

Над окошком месяц. Под окошком ветер.

Облетевший тополь серебрист и светел.

Есенин махнул баянистам рукой, и те широко развели меха своих баянов. Рев и стон! Все подхватили:

Дальний плач тальянки, голос одинокий —

И такой родимый, и такой далекий.

И снова одни Катя с Ильей на два голоса:

Плачет и смеется песня лиховая.

Где ты, моя липа, липа вековая?

Есенин вскочил и, жестом заставив всех замолчать, один пропел срывающимся голосом:

Я и сам когда-то в праздник спозаранку

Выходил к любимой, развернув тальянку.

А теперь я милой ничего не значу.

Под чужую песню и смеюсь и плачу.

Слезы градом полились из глаз его. Когда все хором пропели:

Дальний плач тальянки, голос одинокий —

И такой родимый, и такой далекий, —

Есенин взял со стола бутылку, подошел к баянистам:

— Где ваши стаканы? Выпьем! Спасибо, братцы! Вот это да! Вот это Русь! — Лицо его побледнело. Когда баянисты выпили и стали закусывать, Есенин взял у одного из них баян и стал на слух подбирать мелодию, напевая: «Клен ты мой опавший… клен заледенелый…»

Он закрыл глаза, покачиваясь в такт мелодии.

— Вы действительно собираетесь за него замуж? — спросила Берзинь, наклонившись к Софье Толстой.

— Да, у нас вопрос решен, — ответила Софья, глядя ей прямо в глаза.

— А это, — кивнула Анна на Есенина, — вас это не шокирует? Вы же видите, он совсем невменяемый, когда пьяный. Его в больницу надо положить, а не… — «в постель с собой», — подумала она.

— Я уверена, что мне удастся удержать его от пьянства, — ответила Софья очень спокойно.

— Вы давно его знаете? — не сдавалась Берзинь. Софья, поглядев на нее, с недоумением произнесла:

— А разве это играет какую-нибудь роль? Разве надо обязательно долго знать человека, чтобы полюбить его?

— Ладно бы полюбить, а вот выйти замуж — это другое дело… — Анну буквально трясло от ненависти к этой потомственной графине.

Толстая, слегка пожав плечами, встала и подошла к Есенину. Обняв его сзади, она нежно провела рукой по его волосам. Есенин отстранился, но она продолжала ерошить ему волосы.

— Отойди на хер! — отбросил Есенин ее руку и зло глянул на нее.

Софья спокойно, как ни в чем не бывало, отошла и села на свое место.

— Вот видите, разве можно за него замуж идти, если он невесту материт? — язвительно заметила Берзинь.

— Он пьян сейчас, — невозмутимо ответила Толстая.

— Последнее время он все чаще бывает пьян, — продолжала жалить ее Берзинь.

Толстая опять посмотрела ей прямо в глаза.

— Ничего, он перестанет пить, я в этом уверена, — сказала она и, хитро прищурившись, спросила ласково: — Анна Абрамовна, душенька, вы бы отказались, предложи он вам стать его… — она сделала паузу, — не любовницей, нет, а женой? То-то, миленькая вы моя начальница!

Увидев, как обе женщины мило разговаривают, Есенин крикнул через весь стол:

— Анна Абрамовна, а правда, у Сони глаза добрые?

— Да, Сережа! — ответила Анна, глядя на Толстую и еле сдерживаясь от смеха. — Она очень похожа на своего дедушку, графа Льва Николаевича, бороды только не хватает!.. А где Галя? — спросила она про Бениславскую.

— На кухне, закуску готовит или посуду моет! — ответил равнодушно Есенин. — Сходи за ней, пусть водки еще даст!..

Берзинь вышла на кухню. Бениславская мыла посуду и беззвучно плакала. Анна достала коробку папирос «Сафо» и, закурив, спросила:

— В чем дело, Галя, я ничего не понимаю.

— Чего ж тут не понимать? Сергей собирается жениться… на этой…

— Как это началось у них… когда?

— Здесь и началось. Была вечеринка, был приглашен и Борис Пильняк с Толстой: она же была его любовницей. Дай мне папиросу, — попросила Бениславская, сложив чистую посуду на полотенце на столе. Прикурив дрожащими пальцами папиросу, она невесело усмехнулась: — «Сафо»! И ты тоже «Сафо»!.. Так вот… Пильняку она, видимо, уже надоела, а Сергей в тот вечер стал оказывать ей недвусмысленные знаки внимания. Пильняк ушел раньше, Софья осталась. Засиделись допоздна… Решили, что Есенин пойдет ее провожать… Вот и проводил…

— Зачем Сергей это делает? Ведь видно, что он ее не любит! — с досадой проговорила Берзинь, нервно гася папиросу и прикуривая другую.

— Говорит, что жалеет ее, — горько вздохнула Бениславская. — Но почему он ее жалеет? Из-за фамилии?! Не пожалел же он меня! Не пожалел Вольпин, Риту и других! Мало ли их у него было! А тебя? Тебя он пожалел? Только не лги, «Сафо», — вскинула она на Анну жесткий взгляд.

— Да… — печально сникла Берзинь, — я его любила!

— И любишь?

— И люблю! — откровенно призналась Анна и всхлипнула.

Галя сочувственно обняла ее.

— Мы для него как его любимые папиросы: искурил, изжевал и бросил… Мы все его любимые «Сафо»… — Взяв себя в руки, Галя стала вытирать тарелки. — Пусть женится, не отговаривай. Может, она поможет и он перестанет пить…

— Ты в это веришь, Галя? Я — нет! Это конец… Она его последняя папироска.

— На свадьбу придешь?

— Приду, помогу тебе.

Под конец вечера уснувшего прямо за столом Есенина раздели и уложили в кровать. Гости собрались уходить. Илья, телохранитель есенинский, пошел провожать Софью Толстую, а Пильняк, наотрез отказавшись провожать свою бывшую любовницу, предложил свои услуги Берзинь. Анна вопросительно поглядела на Бениславскую.

— Идите, Анна Абрамовна, идите! Чего уж тут. Пусть будет все так, как будет. Он сам сделал свой выбор!

Глава 4

ДИСПУТ С МАЯКОВСКИМ

Два самых ярких и скандальных поэта жили и творили в Москве в одно время. Хулиган и скандалист, златокудрый Лель девичьих сердец Сергей Есенин и оратор, горлан, идейный главарь комсомольской братии Владимир Маяковский. У каждого была своя «армия» почитателей и поклонниц, которая считала своего кумира единственным достойным обожания. И каждая считала своего «небожителя» выше и гениальнее другого. Рано или поздно Есенин и Маяковский должны были сойтись в поэтической схватке, чтобы победить и получить славу лучшего поэта Советской России.

И этот день настал. В огромной аудитории Политехнического музея народу набралось — яблоку негде упасть. Атмосфера в зале сразу накалилась до предела. Каждую реплику, каждое стихотворение «своего» лидера публика, четко разделившись на два непримиримых лагеря, встречала ревом восторга и дружными аплодисментами.

— В настоящее материалистическое время тот поэт, кто полезен! — рявкнул в зал Маяковский. Есенин, сидя на краешке стола, поглядел снизу вверх на Маяковского, стоящего посреди сцены, как памятник, и отбрил не задумываясь, легко и непринужденно:

— А я считаю, что во всякое время полезен тот, кто поэт!

— А я не поэт?! — спросил Маяковский, обращаясь к залу, и получил поддержку «своих» в виде громких аплодисментов.

— Поэт! Но неинтересный! — смеясь, сказал Есенин, когда аплодисменты стихли. — Вы поэт для чего-то, а я поэт отчего-то, не знаю сам отчего… Вы проживете до восьмидесяти, Маяковский, и вам поставят памятник на площади… — Он насмешливо взглянул на него. — Вот в такой позе, как вы сейчас стоите, застынете навек, окаменев!.. — Зал захохотал. Даже ярые поклонники Маяковского засмеялись. — А я сдохну под забором, на котором ваши стихи-агитки расклеивают. И все-таки я с вами местами не поменяюсь! — Есенин встал и, подойдя к краю сцены, прочел, рубя рукой воздух, как Маяковский:

Приемлю все,

Как есть все принимаю,

Готов идти по выбитым следам.

Отдам всю душу Октябрю и Маю,

Но только лиры милой не отдам!

Публика зааплодировала, а Есенин повернулся и снова уселся на край стола.

— Уж лучше мои агитки на заборе, чем ваши похабные стихи на стенах Страстного монастыря! — обиженно пробасил Маяковский. А Есенин веселился оттого, что Маяковский стал терять свое высокомерное самодовольство:

— Это не стихи, а озорство! Вы меня назвали «звонкий забулдыга-подмастерье»? Врете, Маяковский! Я пришел как суровый мастер! А вопрос, кто из нас подмастерье, кто мастер, время решит!

Страсти накалялись. Взволнованная молодежь напряженно гудела, обсуждая достоинства каждого поэта и его выступления. Казалось, в воздухе блуждали два высоковольтных заряда, положительный и отрицательный, и достаточно было лишь короткой стычки, короткого замыкания, чтобы полыхнула молния и грянул гром. И, как всегда и во все времена, нашелся человек, который умышленно спровоцировал скандал. Самоуверенно-нахальный студент Фридман выскочил на кафедру и обратился к аудитории:

— Зачем мы будем ждать, когда время рассудит? Предлагаю прямо сейчас, здесь: дуэль Маяковский — Есенин!..

И публика мгновенно отреагировала:

— Браво! Здорово! Дуэль! Ду-эль! Ду-эль! Дуэль! — скандировали собравшиеся, не жалея голосов и ладоней. Что-то средневековое почудилось Есенину в их неистовстве. Ристалище, когда толпа требует: «Кро-ви! Кро-ви!» Хлеба и зрелищ во все времена!

«Ничего не меняется в человеке, как бы далеко ни шагнула цивилизация, человек все тот же: любовь и ненависть, добро и зло, великодушие и зависть», — усмехнулся он своим мыслям и вышел вперед, подняв руку и прося тишины:

— Если на одну площадку выпустили двух львов, они должны драться! Позор падет на голову того, кто смалодушничает и обратится в бегство! Я готов! — Есенин сбросил пиджак, словно и впрямь собирался драться с Маяковским. Этот его жест вызвал в зале бурю восторга.

— Браво, Есенин! Бра-во! Е-се-нин! Е-се-нин! «Ху-ли-ган!» «Ху-ли-ган!» — требовала публика его «Хулигана».

Есенин согласно кивнул и, раскинув руки, словно открывая людям душу, звонко и озорно стал швырять в зал строчки своего стихотворения:

Дождик мокрыми метлами чистит

Ивняковый помёт по лугам,

Плюйся, ветер, охапками листьев —

Я такой же, как ты, хулиган.

……………………………………………………

Ритм стиха он выделял, рубя сжатым кулаком воздух и покачивая в такт кудрявой головой, чуть громче обычного произнося концы строк. Выкрикнув последние слова: «Я и в песнях, как ты, хулиган», Есенин поклонился публике и отошел в сторону, уступая место Маяковскому.

— Ну, по части шума, Есенин, тебе ли со мной тягаться! — сострил Маяковский, вызвав одобрительный смех в зале и аплодисменты. — Учись, подмастерье! — Маяковский расставил ноги и, потрясая над головой кулаком, заревел басом, словно командарм на плацу:

Разворачивайтесь в марше!

Словесной не место кляузе.

Тише, ораторы!

Ваше

слово,

товарищ маузер.

Довольно жить законом,

данным Адамом и Евой.

Клячу истории загоним.

Левой!

Левой!

Левой!

Вся комсомолия зала встала и как по команде вторила своему идолу:

— Левой! Левой! Левой!

Пока Маяковский читал, Есенин, обхватив голову, сидел в кресле и с испугом глядел в зал. Но тем не менее он спокойно дождался, когда утихнет фанатичный рев «маяковцев», и сказал, глядя, как Маяковский утирает со лба пот:

— Пока Маяковский орал, я спрашивал себя, стоит ли вам душу открывать, если у вас нет вкуса, если вы не можете решить, что вам дороже: словесная трескотня, которая бьет по ушам, как булыжник, или чувства из глубины души… — Немного помолчав, он махнул рукой. — Но черт с вами! Слушайте!

Мы теперь уходим понемногу

В ту страну, где тишь и благодать.

Может быть, и скоро мне в дорогу

Бренные пожитки собирать.

Милые березовые чащи!

Ты, земля! И вы, равнин пески!

Перед этим сонмом уходящих

Я не в силах скрыть моей тоски.

Слишком я любил на этом свете

Всё, что душу облекает в плоть.

Мир осинам, что, раскинув ветви,

Загляделись в розовую водь!

Много дум я в тишине продумал,

Много песен про себя сложил,

И на этой на земле угрюмой

Счастлив тем, что я дышал и жил.

Счастлив тем, что целовал я женщин,

Мял цветы, валялся на траве

И зверьё, как братьев наших меньших,

Никогда не бил по голове.

Знаю я, что не цветут там чащи,

Не звенит лебяжьей шеей рожь.

Оттого пред сонмом заходящих

Я всегда испытываю дрожь.

Знаю я, что в той стране не будет

Этих нив, златящихся во мгле.

Оттого и дороги мне люди,

Что живут со мною на земле.

Есенин долго стоял, вглядываясь в зрителей, словно заглядывая каждому в душу. В зале стояла мертвая тишина, и только кое-где слышались всхлипывания. Тишину нарушил все тот же Фридман.

— Браво! — робко выкрикнул он. — Какой необычный вечер! Таких вечеров не помнит история русской литературы! Когда пьют адскую смесь из разных напитков, то можно обалдеть до бесчувствия!.. «Ваше слово, товарищ маузер!» — обратился он к Маяковскому.

Маяковский серьезно посмотрел в зал. Он чувствовал, что люди завоеваны Есениным. Даже его почитатели и те вопросительно и недоверчиво глядели на своего «главаря».

— Да… трудно читать, когда все в зале «объесенились»! Но все равно, Сергей Александрович, вы не Александр Сергеевич! «Юбилейное», том первый, страница двести пятнадцатая, — объявил он жестко.

Александр Сергеевич,

разрешите представиться.

Маяковский.

…………………………………….

После смерти

нам

стоять почти что рядом:

вы на «Пе»,

а я

на «эМ».

Кто меж нами?

С кем велите знаться?!

……………………………………

Маяковский понимал, что несомненно уступает Есенину и по глубине чувства, и в философском осмыслении жизни. Почувствовав, что окончательно проиграет, если будет продолжать «копытить» на лирическом поле, где соперник намного сильнее его, он перешел на примитивные оскорбления, украшенные вымученной рифмой:

Ну Есенин,

мужиковствующих свора.

Смех!

Коровою

в перчатках лаечных.

Раз послушаешь…

но это ведь из хора!

Балалаечник!

Это прозвучало так базарно, так кухонно-склочно, что зал возмущенно загудел:

— Долой! Это не поэзия! Это рифмованная белиберда! Ты стихи читай, а не обзывай! — Кто-то даже свистел… Маяковский стушевался. Растерянно пожав плечами, он отошел в глубь сцены.

Есенин медленно подошел к краю сцены; благодарно поглядев на зал, он глубоко вздохнул и закрыл свои ясные глаза. И всем показалось, что стало темно! Что солнечные лучи, проникающие в аудиторию сквозь запыленные окна, погасли. На душе у каждого стало зябко и сыро. И в этой застывшей на мгновение жизни страдальчески прозвучали первые строки «Черного человека».

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

Голова моя машет ушами.

Как крыльями птица.

Ей на шее ноги

Маячить больше невмочь.

Черный человек,

Черный, черный,

Черный человек

На кровать ко мне садится,

Черный человек

Спать не дает мне всю ночь.

Черный человек

Водит пальцем по мерзкой книге

И, гнусавя надо мной,

Как над усопшим монах,

Читает мне жизнь

Какого-то прохвоста и забулдыги,

Нагоняя на душу тоску и страх.

Черный человек,

Черный, черный!

Не многим дано ощущать силу глубоких душевных потрясений — большинство чувствительно лишь к немногим жизненным волнениям. Отними у них любовь и ненависть, радость и печаль, надежду и страх, и никаких других чувств у них не останется. Но поэты, гениальные поэты, люди более высокого склада, могут переживать так, будто они наделены не пятью, а шестью чувствами и способны выражать мысли и ощущения, выходящие за обычные границы природы. В этом их превосходство, возвышающее над толпой. И как же мучительно ранят их насмешки и непонимание этой толпы, не желающей признавать их превосходство, которое они ценят больше всего на свете: «…Нас мало избранных, счастливцев праздных, пренебрегающих презренной пользой!»

……………………………

Я в цилиндре стою.

Никого со мной нет.

Я один…

И разбитое зеркало… —

закончил Есенин.

Маяковский, слушавший «Черного человека», закрыв лицо руками, встал, подошел к Есенину, сграбастал его своими лапищами и расцеловал. Опустошенный, Есенин подобрал пиджак, спрыгнул с кафедры и медленно, ни на кого не глядя, пошел по проходу. Вся аудитория встала как один. Некоторые студенты и студентки, когда Есенин проходил мимо, вставали перед ним на колени, вытирая текущие слезы, и шептали имя своего кумира: «Сережа! Сережа! Сережа!» А он в ответ только рассеянно улыбался. Уже подойдя к выходу, Есенин, словно что-то вспомнив, обернулся и сказал с сожалением:

— Вам, Маяковский, удивительно посчастливилось: всего две буквы отделяют вас от Пушкина, только две буквы! Но зато какие: «Н», «О»! — Он помахал пальцем высоко над головой и произнес, нарочито растягивая: «Н-н-н-о-о!»

Раздался оглушительный хохот. Смеялся и сам Маяковский, оценив остроумную есенинскую шутку.

— Мы квиты, Сергей! — крикнул он примирительно. — Давайте созвонимся! У нас в ЛЕФе вы можете получить отдел в свое распоряжение.

Но Есенин чувствовал себя победителем и на предложение побежденного Маяковского ответил так же снисходительно-остроумно:

— От-дел? Вы бы дали мне отдел и устранили бы от дел!.. Нет, Маяковский, на Левом фронте я не воюю. Я создам свое объединение, «Россиянин»!

— А почему не «Советянин»? — снова завелся Маяковский. — Куда же вы, Есенин, Украину денете? Азербайджан, Грузию?

— Ну, понес понос! — махнул рукой Есенин. — От ваших интернационалистов слова «Россия» никогда не услышишь!

— Бросьте вы ваших мужиковствующих!.. Ваших Орешиных, Ганиных и Клычковых! Что вы глину на ногах тащите?

— Я — глину, а вы чугун и железо! Из глины человек создан, а из чугуна что?!

— А из чугуна памятники!

— Ну и ставьте себе памятник на здоровье! Адью, ребята!

Есенин прощально помахал всем рукой и запел, уходя:

Не жалею, не зову, не плачу.

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.

А за ним следом, подхватив его песню, потянулась молодежь.

Глава 5

«ДРУГ» — АННА БЕРЗИНЬ

Незадолго до отъезда на Кавказ Есенин зашел в Госиздат. Пройдя по длинным коридорам, он подошел к кабинету Берзинь и, постучав, распахнул дверь. Анна Абрамовна, сидя за огромным письменным столом, перелистывала бумаги. Увидев вошедшего Есенина, радостно бросилась ему навстречу:

— Сережа, дорогой! — Заперев дверь на ключ, она обняла Есенина и спросила, прижимаясь к нему всем телом: — Как себя чувствуешь, жених? Софья как?

— Хрен ее знает! — хмыкнул Есенин. — Я человек честный: раз дал слово, я его сдержу.

— А может, именно это тебе сейчас как раз необходимо? — кокетливо говорила Анна, ласково убирая со лба его кудри. — Тихая квартира, семейное пристанище, которого у тебя никогда не было…

— Сергей Есенин и внучка Льва Толстого, — самодовольно ухмыльнулся Есенин, — это не фунт изюма.

— Галю жалко, — тяжело дыша, прошептала Анна, прижавшись щекой к его лицу.

— Тебе Галю жалко? — лукаво засмеялся Есенин и впился в Анну долгим, страстным поцелуем.

— Господи, люблю же вас, баб, до дьявола! — оторвавшись, проговорил он, задыхаясь.

— Как свои папиросы «Сафо»? — так же задыхаясь, спросила Анна.

— Почти… только без папирос я еще могу… какое-то время… а без вас нет!.. Хочешь прямо здесь? — Есенин стал судорожно задирать ей подол, толкая к письменному столу. Но Берзинь вырвалась.

— С ума сошел! Нас могут услышать! — Она опустила юбку и, подойдя к зеркалу, вделанному в большой резной шкаф, поправила прическу и вытерла платком размазанную губную помаду. — Ты знаешь, я не ханжа… и… я люблю тебя, ты это тоже знаешь… Но в таких условиях… Прости! — Она налила из графина, стоявшего на изящной этажерке, полный стакан воды и, отпив половину, протянула Есенину: — На, выпей, успокойся!

— Натощак не пью! — отшутился Сергей, развалясь на кожаном диване. Анна допила воду и села за стол, закурив папиросу.

— Поздравляю тебя, Сергей, — сказала она, выдыхая струю дыма, — твоя поэма «Песнь о великом походе» — нарасхват! Правда, зря ты Майскому ее отдал: я ее у него еле выцарапала! Есенин в ленинградской «Звезде»! У него губа не дура! Но мы ее у нас в «Октябре» напечатали, и один экземпляр я отдала Ионову для отдельного издания. Кстати, Сережа, я передала Кате аванс за твою поэму, ты получил?

— Солидный аванс! Спасибо! — сказал Есенин, закуривая. — Родителям пошлю, сестрам оставлю, и на дорогу хватит…

— Ты уезжаешь? Куда? — с тревогой спросила Берзинь.

— В Баку. Чагин, второй секретарь ЦК Азербайджана, давно зовет. — Увидев недоверчивый взгляд Анны, пояснил: — Я как-то на вечеринке у Качалова с ним познакомился… Сейчас он еще и редактор «Бакинского рабочего». — Есенин встал, прошелся по кабинету и остановился у окна.

— Это хорошая дружба, нужная, особенно сейчас, когда приближается очередной съезд партии и борьба за власть достигла апогея. — Берзинь подошла к Сергею, задумчиво глядящему в окно, и продолжала с тревогой в голосе: — Ты как напророчил в «Гуляй-поле»:

Для них не скажешь:

«Ленин умер!»

Их смерть к тоске не привела.

…………………………………………

Еще суровей и угрюмей

Они творят свои дела… —

зловеще произнесла она есенинские строчки.

— У меня написано: «Они творят его дела!» — поправил ее Есенин.

— Да, его, его дела, но еще суровей и угрюмей, — послушно повторила она, но последние слова произнесла с нажимом, выразительно. — Тебя в ВЧК вызывали? Вопросы задавали? — с беспокойством спросила Берзинь, понизив голос.

— Чего ты так? — громко засмеялся Есенин. — Дзержинский спросил только: «Как вы можете жить такой незащищенный?»

— Не так громко, Сережа! — Берзинь испуганно приложила палец к губам.

Исключительная, незаурядная, честолюбивая женщина, умеющая добиваться своего, она искренне любила и преклонялась перед Есениным. Испытывая постоянную тревогу за его судьбу, она готова была перегрызть горло тому, кто враждебно относился к «ее Сергею».

Анна досадовала, когда Есенин совершал легкомысленные и необдуманные поступки.

— Ты же представляешь, какой козырь ты даешь ленинградцам, когда они напечатают твою поэму? Они и так противопоставляют себя московскому ЦК партии, а тут еще имя Зиновьева в твоей поэме звучит с героическим ореолом!..

— Ну, там не только Зиновьев… там и храбрый Ворошилов с удалым Буденным, — стал защищаться Есенин.

— Как ты не понимаешь, кудрявая твоя башка? Может разразиться величайший скандал!.. И это в канун съезда! — Она безнадежно всплеснула руками. — Кстати, Вардин горячо одобрил поэму, но требует переделать конец. — В ее голосе послышались властные нотки.

— Требует? — вскинул брови Есенин.

— Ну, советует, если хочешь! — успокоила она его. — Я прошу тебя, Сережа, будешь в Баку — никаких распоряжений за глаза впредь не давай, — по-матерински напутствовала она его. — Помни, ты козырная карта, которая решает участь многих игроков, так что остерегайся!

— Как мне надоела эта мышиная возня! — поморщился Есенин. — Все эти гребаные деятели «литературной политики»! В «Красной Нови» напечатаешься — ты идеологически невыдержанный! В «Октябре» — значит, москвичам продался! Да пошли они все на хер! Аня, печатайте все что угодно и где угодно! — взвинтился Есенин. — Я не разделяю ничьей литературной политики, она у меня собственная — я сам! — ударил он себя в грудь кулаком. — Ну, я пошел! Спасибо, товарищ Берзинь, за политграмоту.

Его бесшабашность и безудержная смелость передались Анне. Она улыбнулась и облегченно вздохнула:

— Ты надолго уезжаешь? А свадьба? Толстая? — Глаза ее блудливо забегали.

— Подождет! Отдохну от московских интриг… от богемы этой, и вернусь! — Есенин подошел к зеркалу и окинул себя оценивающим взглядом.

— Я все поняла, Сережа! Все поняла, — шепотом произнесла она, подходя к нему и тоже глядя в зеркало.

— Я и не сомневался, — подмигнул заговорщицки Есенин. — Умная ты баба, Анна Абрамовна! — И, увидев откровенное, еле сдерживаемое желание в ее глазах, повернулся и обнял ее.

— Умная, но все-таки ба-ба! — выдохнула Анна и прильнула к нему губами.

— Ты с ума сошла, Анна, а вдруг войдут? — засмеялся Сергей, когда Берзинь стала стаскивать с него пиджак и расстегивать рубашку.

— Пошли все на хер! — выругалась Анна охрипшим от страсти голосом. — Не могу, Сережа! Иди ко мне! — Она задрала юбку и, усевшись на стол, упала навзничь.

Спустя какое-то время, когда стоны стихли, в дверь осторожно постучали.

Берзинь быстро привела себя в порядок и уселась за стол, приняв деловой вид.

— Отопри! — попросила она.

Когда Есенин быстро отпер двери и уселся на диван, Берзинь пригласила:

— Да-да! Входите, не заперто!

Вошел Евдокимов, служащий Госиздата, и, не глядя на Есенина, положил перед Берзинь какие-то документы.

— Подпишите, Анна Абрамовна.

Берзинь, прочитав, подписала бумаги и, поглядев на Есенина, произнесла официальным тоном:

— Так что, Сергей Александрович, буду с нетерпением ждать вашего возвращения с новыми стихами. — И, глянув на Евдокимова, прибавила: — Издательство будет ждать.

— Вы уезжаете, Сергей Александрович? Куда, если не секрет? — спросил Евдокимов с любопытством.

— Какие у Есенина могут быть секреты от нас? Мы ему не враги! — Она уже совсем пришла в себя и невозмутимо улыбалась. — На Кавказ он едет, как Пушкин!.. Но только не в ссылку, а в добровольное изгнание, — пошутила Анна, вставая из-за стола.

— Можно только позавидовать, — угодливо осклабился Евдокимов. — Что ж, счастливого пути! — пожал он руку Есенину и вышел в коридор.

— Я тоже, пожалуй, пойду!.. Вещи собрать надо… к Толстой заскочить. — Есенин протянул Берзинь руку.

Анна, открыв перед Есениным дверь, сказала громко, явно для чужих запей:

— Сергей Александрович, зайдите в кассу: я вам выписала гонорар авансом за новые стихи, что вы, надеюсь, привезете с Кавказа! Купила вас на корню! — Воровато оглянувшись, она обняла Есенина и прошептала на ухо: — Я надеюсь, ребенка от тебя рожу! — и погладила она себя по животу, захлопывая за ним дверь.

Ошарашенный таким известием, Есенин пошел по коридору, раскланиваясь с чиновниками, которые будто случайно высыпали из кабинетов покурить. Они провожали Есенина аплодисментами и двусмысленными возгласами:

— Поздравляем, Сергей Александрович! Прекрасно! Мы слышали… замечательная поэма! Заходите, будем рады вас видеть! Мы тоже вас любим!

Получив в кассе солидную сумму, Есенин с благодарностью и тревогой подумал о Берзинь: «С ума сошла баба! Ребенка от меня хочет рожать!.. Странные все-таки эти еврейки, и знают ведь, что не женюсь». Он вспомнил о Вольпин, что недавно родила сына. Остановив извозчика и усевшись в пролетку, бросил по привычке: «На Пречистенку!» — и тут же спохватился, вспомнив, что с Айседорой все кончено: «Нет, на Брюсовский! Давай, отец, гони!»

На душе у Есенина было легко. Во-первых, он чувствовал себя уверенно, когда в кармане у него были деньги, и он уже рассчитал, что часть он пошлет родителям в деревню, сестрам оставит, да и сам в дороге не будет жаться. Во-вторых, радовала сама предстоящая поездка. Пролетка неслась по Садовому кольцу. Весело поглядывая по сторонам, Есенин увидел спешащую по тротуару Миклашевскую.

— Стой, отец! — схватил Есенин извозчика за плечо. — Я сейчас, ты жди! — крикнул он, выскакивая на ходу. Он подбежал к Миклашевской и схватил ее за руку. — Августовская прохлада! Гутя!

— Как вы меня напугали, Сергей! — схватилась за сердце Миклашевская и укоризненно посмотрела ему в глаза. Сделав капризное лицо, чуть приоткрыв рот и слегка вытянув губы, как будто хотела его поцеловать, она выдернула руку: — Вот всегда вы так! Я даже боюсь вас!

«Ты не меня боишься, бедняжка! — подумал Есенин. — Ты просто боишься жизни!»

— Давайте пройдемся немного! — Он махнул рукой извозчику, чтобы тот следовал за ними. — Кстати! Вот вам «Москва кабацкая» — уже давно ношу с собой. — Он достал из нагрудного кармана небольшую книжицу. Миклашевская, открыв титульный лист, увидела надпись: «Милой Августе Леонидовне со всеми нежными чувствами, выраженными здесь». — Как вы, Гутя? Были у Мейерхольда? Я ему о вас говорил… — После памятной премьеры в театре «Острые углы» они вновь перешли на «вы».

— Нет, я не смогла! Спасибо вам! — ответила Миклашевская, пряча в сумочку подаренную книжку. — Ничего, я устроилась на сезон в Московский театр сатиры. Кроме того, концерты: выезжаю в разные подмосковные города…

— Танго «Апаш» танцуете? — улыбнулся Есенин.

— Нет! Все партнеры отказываются танцевать после вас! — пошутила Августа. — Если честно, я и сама не хочу! — искренне призналась она. — Я теперь одна его танцую, как Дункан, с шарфом.

Есенин шел рядом, изредка поглядывая на Миклашевскую, и думал: «Гутя! Гутя! Прожил с тобой в мечтах прекрасные мгновения! А в жизни?..» После недавней близости с Берзинь, которая больше походила на животную страсть, а не на возвышенную любовь, Миклашевская казалась ему воплощением самой добродетели и чистоты.

Предрассветное. Синее. Раннее.

И летающих звезд благодать.

Загадать бы такое желание,

Да не знаю, чего пожелать! —

прочел Есенин и вздохнул, с любовью глядя на Миклашевскую.

— Это новое стихотворение? Прочтите до конца, — попросила Августа.

— Оно есть в этом сборнике! Сами прочтете на досуге!.. Гутя! Я еду в Баку. Поедемте со мной! А хотите, в Туркестан: он давно меня манит! — Есенин остановился, с надеждой глядя на Августу, но та испуганно покачала головой:

— Что вы, Сережа? Я не могу! У меня контракт: я репетирую каждый день, и потом, у меня ребенок… Простите!

— Нет, это вы меня простите, — с сожалением сказал Есенин. — Садитесь, я подвезу вас, — кивнул он на пролетку. По дороге, остановив извозчика у цветочного магазина, Есенин купил ей огромную корзину хризантем. У подъезда дома Есенин, склонясь, поцеловал Миклашевской руку, а она нежно погладила его вьющиеся волосы.

— Берегите себя, Сергей!.. Не пейте!.. Вы такой хороший! — крикнула она ему вслед, когда Есенин уже садился в пролетку.

— Прощай, моя августовская прохлада! Моя жизнь, что былой не была! — крикнул он в ответ.

Августа долго смотрела вслед пролетке, увозившей Есенина, и заплакала, вдыхая аромат осенних цветов.

Глава 6

ПОЕЗДКА НА КАВКАЗ

Прибыв в Баку, Есенин остановился в самой лучшей гостинице «Новая Европа». Идя с чемоданом по коридору, он неожиданно нос к носу столкнулся с Блюмкиным. Отношения после встречи с Троцким в Кремле у них не заладились, и Блюмкин затаил злобу на Есенина. Но сейчас он радостно воскликнул:

— Ба! Есенин собственной персоной! Ты как здесь? — Он обнял Сергея, как старого друга.

— По приглашению ЦК Азербайджана! — Есенин даже растерялся от неожиданности. — Лично Чагин Петр Иванович в Москве был, вот пригласил…

— Пили, что ли, вместе? — понимающе подмигнул ему Блюмкин и засмеялся.

— Не без этого, — уклончиво ответил Сергей. — На вечеринке у Качалова.

Блюмкин отступил на шаг и оценивающе поглядел на Есенина.

— Так-так… такие, значит, дела? — Оглянувшись по сторонам, он сказал, понизив голос: — Хочу сразу предупредить: я здесь под конспиративной фамилией. «Исаков». Понял, Сергун?

— Чего не понять, Яков, — пожал Есенин плечами, — ты же член компартии Ирана и, должно, выполняешь какое-то задание, так?

— Все правильно понял, поэт, и об этом ни гу-гу! — проговорил Блюмкин с угрозой. — А то ты знаешь: для меня своя голова полушка, а чужая шейка — копейка! — Он захохотал, довольный, что напугал Есенина. — Бросай свой чемодан, пойдем обедать!

— Хорошо, товарищ Блю… тьфу, Исаков! Переоденусь и спущусь в ресторан!

— Давай, я жду! — Блюмкин зашагал по коридору, напевая на ходу: «Это есть наш последний и решительный бой! С Интернационалом воспрянет сброд людской».

Есенин, поглядев ему вслед, зябко передернул плечами и вошел в номер.

В ресторане Блюмкин, уже сильно опьяневший, сидел за столиком с какой-то девицей. Увидев вошедшего в зал Есенина, недовольно протянул:

— Долго ты! Как баба копаешься! Ну, знакомься: моя жена Елена Яковлевна, прошу любить и жаловать! — Он пьяно улыбнулся и подмигнул Есенину.

Сергея начало тихо бесить от наглой бесцеремонности Якова. Случись такое в Москве, он бы сразу осадил Блюмкина. Но сейчас сдержался.

«Слава богу, что я трезвый, а то… схлопотал бы Яша бутылкой по башке!» — усмехнулся про себя Есенин и, улыбнувшись девице, сымпровизировал:

— Вы Елена, дочь Якова и жена Якова Исакова? Вы прекрасная Юдифь, а он ваш Олоферн? — Блюмкин, наверное, знал историю про Юдифь и Олоферна, а может, просто где-нибудь видел знаменитую картину — «Юдифь отрубает голову Олоферну», а потому есенинская шутка ему не понравилась.

— Говори, да не заговаривайся! Лучше пей! — Он зло посмотрел на поэта налитыми кровью глазами и налил всем по полному бокалу вина. — Я на днях уезжаю в Иран! Ну! За мировую революцию! — провозгласил Блюмкин, поднимая бокал. — «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем». — Выпив залпом вино, он уставился на Есенина, кивая на его бокал, стоявший нетронутым:

— Ты чего? А?.. «Мировой пожар в крови! Господи, благослови!» Сам же написал…

— Я не буду пить, Яков, — решительно отодвинул свой бокал Есенин, расплескивая вино на скатерть. — У меня через несколько часов встреча с Вардиным Илларионом Виссарионовичем.

Неизвестно, что подействовало на Блюмкина: отказ Есенина выпить с ним за мировую революцию или упоминание о высокопоставленном партийном чиновнике, а может, просто расплывающееся красное пятно от вина на белой скатерти, — но лицо у Якова, побелев, окаменело. В глазах заплясал безумный огонь.

— Пей, я сказал! — рявкнул Блюмкин и, вынув из-за пазухи наган, положил на стол рядом с есенинским бокалом.

— Не пори, Яков, ты не на Лубянке, убери наган! — как можно спокойнее произнес Есенин.

— Будешь пить?!!

— Нет! И тебе хватит!

— Считаю до трех! Раз! Два! — На счет «три» Блюмкин хотел схватить наган, но Есенин рванул за скатерть, и наган вместе с посудой полетел на пол. Жена Блюмкина завизжала. Со всех сторон к ним бросились официанты, а сидящие за соседними столиками посетители возмущенно загалдели, размахивая руками:

— Что такое? Вах! Перебрал товарищ! Закусывать надо! Что за шум, а драки нет, сакартвело? Кацо, ты что? Пить не умеешь — не пей! Такую девучку напугал, ишак!

Есенин как мог успокоил темпераментных кавказцев:

— Все в порядке, друзья! Это он случайно! Он не хотел!

Официанты постелили свежую скатерть. Быстро и ловко подобрав с пола, унесли разбитую поезду. Пока они заново накрывали на стол, Блюмкин, чуточку протрезвев, скривился в язвительной ухмылке.

— Везет тебе, Серега! Но сколько веревочке ни виться, конец настанет, будь спок!

— Ну пугай, романтик революции, пуганый я! — ответил Есенин с вызовом.

— Пуганый, но не мной… Жаль, уезжаю, а то ответил бы ты мне за Чекистова-Лейбмана! Ты меня понял, поэт?

Есенин встал.

— Прощай, Яков! — Он наклонился к нему и негромко сказал: — Наган твой я под стол задвинул, ты его забери и не дури.

Блюмкин, услышав рифму, пьяно хохотнул:

— По-о-о-эт! Он всегда поэт! Прощай пока!

— Прощай, Яков Григорьевич Блюмкин! — Есенин, не оглядываясь, вышел из зала.

«Хорошо, он скоро уезжает в Иран! А если не скоро?» — размышлял Есенин, поднимаясь к себе в номер. Следующая встреча может черт-те чем кончиться… Он хорошо помнил, что Блюмкин на Лубянке сам расстреливал «контру» и даже приглашал его поучаствовать: «Настоящий поэт должен все испытать!»

Есенину порой мерещилось, что как-то раз, пьяный, он согласился поглядеть, как происходит казнь осужденных. Но он с ужасом гнал от себя дурное наваждение.

— Зачем лезть на рожон? У него рука не дрогнет отца родного пристрелить! Надо в Тифлис пока уехать! Может, даже сегодня! Хорошо бы с Вардиным вместе.

Так и произошло: Вардин встретился с Есениным и радостно согласился разделить с ним купе.

— Ехать с таким известным поэтом почту за честь! Поезд «Баку — Тифлис» отходит в одиннадцать вечера, вагон первый. О билетах не беспокойтесь — вы со мной. Прошу, не опаздывайте!

И вот наконец Есенин стоит в коридоре вагона, с восторгом глядя в открытое окно на проносящийся мимо южный пейзаж.

— Я одобряю вас, Сергей, за крестьянскую революционную сознательность, — сказал Вардин, заложив за отворот френча руку и попыхивая трубкой. — Своевременная поэма!

«Сталину подражает!» — отметил про себя Есенин и, улыбнувшись, спросил:

— Это вы про «Песнь о великом походе»?

— Да. Молодец Берзинь, операция была проведена успешно: я утер нос Воронскому! — Он засмеялся и закашлялся: — Вот кто будет в ярости!.. Боюсь только, после выхода журнала с вашими поэмами многие встретят вас не слишком тепло… Возможно, некоторые руки не подадут! Ну, да мы сумеем защитить вас в этой литературной войне! — Он говорил медленно, с расстановкой, подчеркивая от дельные слова взмахом левой руки с зажатой в ней трубкой и буравя Есенина хитрым взглядом. — Вы, наверное, понимаете, Сергей: все, что я делаю в литературной политике, я делаю как честный коммунист.

— Одна беда, Иосиф Виссарионович. — Есенин умышленно оговорился, назвав Вардина именем Сталина. — Вы коммунизм любите больше литературы!

Вардин не заметил хитрости Есенина и, довольный его оговоркой, засмеялся:

— Я не Иосиф Виссарионович, а всего лишь Илларион Виссарионович, но что правда, то правда, Сергей! Я прежде всего коммунист по призванию и по убеждению!.. А почему вы так быстро из Баку уехали? А?..

— Были причины, — уклончиво ответил Есенин и, глянув в окно, обрадованно закричал: — Ой, глядите! Глядите! Ишак! Настоящий ишак!

За окном маленький ослик, запряженный в огромную арбу, спешил по дороге, семеня тонкими ножками.

— Вы так обрадовались, Сергей, будто слона увидели! Вах! — засмеялся Вардин и по-грузински спросил проводника: — Товарищ проводник, во сколько мы будем в Тифлисе?

— Если не будет опоздания, батоно, часа в два дня.

— Организуй нам с товарищем чаю и… сам знаешь…

— Сию минуту, товарищ, батоно, начальник! — Проводник бросился исполнять приказание.

Вардин пригласил Есенина в купе.

— Я давно мечтал побывать на родине Шота Руставели и, если вы уделите мне внимание, оторвавшись от ваших партийных дел, буду рад вашей опеке надо мной, батоно Вардин, — попросил Есенин, с неподдельной искренностью глядя на Вардина.

— Всенепременно, батоно Сергей! — Они, засмеявшись, ударили друг другу по руке.

В дверь постучали. На пороге стоял проводник в белой льняной куртке, надетой поверх формы. В одной руке он держал большой поднос, покрытый белой салфеткой, под которой угадывались бутылки и бокалы, а в другой — корзину с фруктами. Аккуратно поставив поднос на столик, он эффектно снял салфетку. Есенин ахнул: тут было не только разное вино, но и бутылка коньяка, и еще что-то в глиняном кувшине с тонким горлышком, и разные плошечки со всякой кавказской снедью и закуской, а также пучки зелени.

— Вах! Вах! Вах! — произнес Есенин с грузинским акцентом, невольно сглатывая слюну. Довольный произведенный эффектом Вардин заметил:

— Только хотел бы уберечь вас, батоно Сергей, от нашего кавказского гостеприимства! Вина здесь прекрасные, пьются легко, но потом очень тяжело… И бойтесь чачи, Сергей, особенно чачи. — Он постучал по горлышку глиняного кувшина. — Прошу! Перекусим слегка перед сном. Сакартвело!!

Когда потом в Москве Есенина спрашивали про его поездку в Грузию, он шутливо отвечал: «Сакартвело! Ничего не помню — сплошное застолье!»

В принципе, так оно и было: сразу же в день приезда в честь гостя, знаменитого поэта Есенина, собрались за столом, уставленным вином и всевозможными грузинскими кушаньями, молодые талантливые поэты Грузии: Паоло Яшвили, Тициан Табидзе, Георгий Леонидзе. Вардин, сидящий на правах хозяина во главе стола, запел грузинскую застольную, и поэты подхватили. Есенин, расположившись между Паоло Яшвили и Табидзе, поглядывал то на одного, то на другого обретенного друга, с восторгом слушая грузинское многоголосье. Веселье продолжалось далеко за полночь. Когда песня кончилась, Есенин захлопал в ладоши:

— Браво! Ничего подобного раньше не слышал, братцы! — Он обнял за плечи сидящих рядом поэтов. Паоло Яшвили встал и поднял бокал:

— Я хочу выпить этот бокал вина за моего нового друга, великого поэта России, солнечный цвет волос которого сейчас освещает наше полночное застолье! Пусть душа его будет всегда чиста и светла, как и его глаза! За моего друга, Сергея Есенина! Сергей, друг, мой дом — твой дом! Твои враги — мои враги! — Он выпил до дна и запел:

Если прохожий к тебе зашел,

«Цоликаури» поставь на стол.

Если ты выпил и загрустил,

Ты не мужчина, не грузин!

Все подхватили: «Ты не мужчина, не грузин!..»

А Паоло продолжил чистым звонким голосом:

Гостю барашка скорей зарежь.

Пей, дорогой гость, пей и ешь!

«Цоликаури» кипит в крови.

Будем гулять мы до зари!

И все пропели последнюю строчку: «Будем гулять мы до зари!»

Табидзе выскочил из-за стола с криком «асса!» и пустился в пляс. Музыканты подхватили:

— Асса, Тициан! Асса!

Есенин тоже вместе со всеми хлопал в такт музыке и азартно кричал:

— Давай, Тициан! Браво, друг! Жги-и-и!! Давай! Эх, ма!

— И ты тоже пляши, Сергей! — крикнул ему Вардин.

— А удобно? — спросил Есенин.

— Ты гость, тебе все можно! Пляши!

И Есенин не утерпел. Он выскочил в круг перед Табидзе и, размахивая руками, перебирая ногами, стал ловко подражать ему. Все одобрительно засмеялись.

— Асса! Асса! Давай, Сергей! — подбадривали они Есенина. — Не уступай Сакартвело, Есенин!

Закончив танец, оба поэта троекратно обнялись, похлопывая друг друга по спине:

— Браво, Есенин! Ты настоящий джигит! — радовался Тициан.

— От джигита слышу! Спасибо, брат! Хочу сказать тост, можно? — обратился он к Вардину, и тот постучал ножом по бокалу, прося тишины.

Когда вино было налито, Есенин поднял бокал:

— Дорогие друзья, братья! Я хочу выпить за великую и прекрасную Грузию, за ее гордый и смелый народ! За его гениальных поэтов и художников! За его красивые песни, за его доброту и гостеприимство! За вас, мои друзья! — обратился он к каждому. — Паоло! Тициан! Георгий! Илларион Виссарионович! За вас! — Он выпил и перевернул бокал, показывая, что не оставил ни капли.

В ответ все воскликнули: «За Есенина! За великую Россию!» — и, выпив, разбили свои бокалы, побросав их на пол:

— На счастье! На счастье! На счастье!

Странное дело: в Москве, выпивая бутылку вина, Есенин быстро хмелел, становился мрачным и агрессивным. Любой косой взгляд, любое замечание в его адрес вызывали в нем бешенство, и любое застолье в конце концов заканчивалось скандалом: дракой, битьем посуды и стекол… Видимо, атмосфера злобы и зависти, витавшая вокруг него, делала свое черное дело: свора лицемеров и откровенных провокаторов, следовавших за ним повсюду, постоянно бередила его душевные раны, вынуждая ненавидеть эту шайку недочеловеков. Здесь же, среди своих грузинских собратьев — вольных поэтов, он не чувствовал ни зависти, ни высокомерия с их стороны. Только восторг и дружеская забота, и самое главное — искренность! Постоянное внимание к нему участников застолья, а может, и обилие стихов, прочитанных в эту ночь, не давало ему пьянеть, потому что Есенин всегда трезвел, когда читал их. Есенин выдержал все тосты своих новых друзей и оставался на ногах, чем вызвал у них немалое уважение.

Ранним утром поэты, слегка пошатываясь, уселись в пролетку и тронулись по Тифлису. Яркое южное солнце вставало из-за гор. Дворники длинными метлами сметали опавшие листья с булыжной мостовой. Женщины с бидонами за плечами кричали протяжно: «Мацо-о-они, мацо-о-они!» Голуби стаями взмывали в небо.

Задремавший было Есенин спросил, поглядев по сторонам хмельным взглядом:

— Куда мы теперь?

— В Ортачалы, друг! Хаши будем кушать!

При упоминании о еде Есенина замутило:

— Какие хаши, и так тяжело! О-о-о! Того гляди, пузо лопнет!

Табидзе, который тоже чувствовал себя не лучше, произнес торжественно:

— Дорогой, хаши — лучшее средство от похмелья! Покушаешь хаши — как рукой все снимет! Верно говорю, Паоло?

— Верно, верно! — мрачно отозвался тот. — Только скорей бы! Что он тащится, как каракатица!

— Эй! — толкнул Табидзе извозчика в спину. — Tы что, вай ме, заснул? Не видишь, кого везешь? Гони быстро в Ортачалы! А то рэзать будем, рэзать! — Он схватился за кинжал. Извозчик испугался и стал нахлестывать лошадь, но та лишь раздраженно отмахивалась хвостом и не прибавила ни шагу. Все добродушно рассмеялись.

— А Вардин где? — спросил Есенин, заметив, что с ними нет тамады.

— Совещание у него: вечером будет. Обещал! — ответил дремавший Леонидзе.

— Какое совещание после всего? — удивился Есенин.

— Батоно Илларион опытный… партиец. И пил он мало, я видел, — не поднимая головы, продолжал Леонидзе. — Большой человек! Светлая голова, мудрые мысли! Просил показать тебе весь Тифлис.

Паоло Яшвили, нетерпеливо ерзая на сиденье, сказал:

— Хаши поедим, дорогой, и — в наши серные бани! Это восьмое чудо света! Будто заново родишься, Сергей, брат!

— Про серные бани я слыхал от Вардина.

— Когда ты говоришь «Вардин», я не сразу понимаю, о ком ты… — засмеялся Табидзе. — Это он у вас в Москве Вардин, а здесь, в Тифлисе, он Мгеладзе. Мгеладзе Илларион. Вардин — его псевдоним, как у Джугашвили — Сталин. Революционеры большие, им так положено!

— Они даже похожи! — улыбнулся Есенин. — Трубку курят, усы у обоих!

— Ну, усы почти все грузины носят, как кепки! — засмеялся Тициан. — Все, приехали! Расплатись, Паоло! Осторожно вылезай, Сергей!

Поддерживаемый друзьями, Есенин вылез из коляски и, обнявшись с Тицианом Табидзе, вошел в хашную. Крепкий запах какого-то варева из кипящего котла ударил ему в нос. Есенин покрутил головой.

— Гамарджоба! Гамарджоба! — поздоровались все с хозяином.

— Гамарджоба! — еле выговорил Есенин. Он уже знал несколько грузинских слов и с радостью вставлял их где можно.

— Хозяин, хаши всем, живо! — скомандовал Паоло, подходя к котлу. — Видишь, гость у нас из России: великий поэт, Есенин его зовут!

Хозяин кланялся, добродушно улыбаясь:

— Гамарджоба, Есенин! Гамарджоба, Паоло, Тициан, Георгий! Проходите, гости дорогие! Придется немножко обождать! Хаши только закипели!

— Как ты можешь, кацо?! — возмутился Яшвили. — Такие люди к тебе пришли, а ты? «Хаши только закипели!» — Он сорвал с головы кепку и швырнул в котел. — Может, скорее закипит!

Этот жест, выражающий настоящий грузинский темперамент, был высоко оценен поэтами:

— Вах! Паоло! Ц-ц-ц! — зацокали они языками.

— Здорово! — воскликнул Есенин. — Я тоже люблю выкомаривать нечто подобное! Браво, Паша!

— Уже сварились хаши, Паоло! Готово! — быстро проговорил хозяин, доставая из котла кепку. — Садитесь, дорогие, сейчас все будет.

Официант, подпоясанный белым фартуком, быстро накрыл на стол: зелень, овощи и глиняный кувшинчик с чачей. Когда все расселись, Тициан разлил грузинскую водку по рюмочкам из темно-зеленого стекла и поднял свою, предлагая выпить за хозяина заведения. Есенин понюхал содержимое рюмки и спросил:

— Это что, Тициан?

— Чача, дорогой, чача — грузинская водка!

— Вардин, то бишь Мгеладзе, остерегал меня от нее. «Бойся, говорит, чачи». — Есенин с опаской глядел на свою рюмку и на друзей.

Все захохотали от его непосредственности.

Паоло успокоил Есенина как мог:

— Чачу, дорогой, нельзя на ночь пить… и много! А теперь это как лекарство! У вас в России это называется: клин клином вышибать! Давай! И сразу хаши, только не обожгись! Тициан, покажи, как надо!

Видя, что Есенин все еще не решается, Тициан поджег спичкой чачу, поднялся, держа перед собой рюмку, которая от горящего огня стала изумрудной, и произнес: «Чтоб вечно горел огонь души твоей, Сергей Есенин!» Он выпил горящую чачу залпом. Есенин от изумления даже рот открыл.

— Вах! Вах! Вах! — покачал он головой, подражая друзьям. — Вот это да! Поджигай и мне, Паоло! Поджигай, я тоже хочу огня в душе!

Паоло Яшвили поджег его чачу. Есенин также поднял горящую изумрудным огнем рюмку.

— За пламень ваших сердец, друзья! — Он уже поднес было рюмку ко рту, но Табидзе задул огонь. — Ты что, Тициан, зачем? Я выпью, я смогу! — загорячился Есенин.

— Верю, брат! Верю, Сергей! — Тициан обнял его за плечи. — Но это трюк! Если его не знаешь, можно обжечься! — Он снова налил себе чачи и поджег. — Смотри! В последний момент я успеваю задуть огонь. Гляди!

Табидзе, перед тем как выпить, у самого рта коротким выдохом сбил пламя:

— Вот!

Все зааплодировали.

— А я бы выпил, ей-богу! — уверял друзей Есенин.

— Верно, Сергей! Ты настоящий джигит! Ну, все вместе! Зажгли огонь! За великое братство поэтов!

Есенин вместе со всеми выпил «горящую» рюмку чачи и принялся за хаши.

— Здорово! У-у-у! — мычал он от удовольствия. — Оттягивает как! Чудо! Как будто и не пили всю ночь! Давайте еще по одному «огоньку».

— Нет, Сергей! Сначала хорошо поешь! — предостерег Леонидзе. — Успеем еще возгореть! Помни, нас еще бани ждут!

— Ах да, бани! — Есенин, макая хлеб в горячий жирный бульон и отправляя куски в рот, добавил: — Но после бани сам Бог велел: укради, но выпей!

Все одобрительно засмеялись.

— Кто бы спорил? По-моему, Бог прав! — пошутил Табидзе.

Вошли трое музыкантов и, расположившись рядом с их столиком, заиграли. Есенин вынул из кармана деньги и протянул Паоло:

— Будь другом, Паоло, передай им, они ведь всю ночь с нами были — и опять пришли!

— Спрячь! Спрячь сейчас же! — возмутился Паоло Яшвили. — Зачем обижаешь? Им уже заплачено! Вай ме! Тициан, ты видел? Он платить хочет! Что, денег много в Москве поэтам платят? Ты что?! Вах! — не унимался Паоло. Есенин растерянно поглядел на Табидзе.

— Запомни, Сергей! — поднял тот вверх палец. — В Грузии самый последний нищий не позволит гостю за себя платить! Рубаху последнюю заложит! Гордость не позволяет.

— Прости, Паоло, я не знал! — Есенин, смутившись, спрятал деньги обратно. — Там, в Москве, я привык… Всё всегда за мой счет.

— Это не друзья, это… это… — Паоло от возмущения не находил слов.

— Прихлебатели! — подсказал Табидзе.

— Как-как?

— При-хле-ба-те-ли, Паоло. Так они по-русски называются!

— Вай ме! Мы тебе что? Московские приебатели, что ли?

Есенин прыснул от смеха от его оговорки. Тициан поправил друга:

— При-хле… хлебатели, Паоло! Приебатели — это другое.

— Вах! Нехорошее слово — «прихлебатели»! А мы друзья, и этим все сказано!

Леонидзе, отставляя в сторону остатки хаши, предложил:

— Давайте по последней и в баню, а то мы здесь застрянем, я чувствую! — Он долил из кувшина остатки чачи и провозгласил: — За друзей! За Россию и за Грузию!

Вылезая из-за стола, Есенин почувствовал, что тошнота, преследовавшая его все утро, прошла и тяжелое похмелье сменилось легким приятным опьянением.

Хозяин подошел к нему с корзиной, набитой всякой снедью: фруктами, зеленью, жареной курицей, сыром и большущей бутылкой вина. Сняв с головы огромную кепку, он поклонился:

— Я слышал про вас от ваших друзей, они здесь частые посетители. Теперь всем буду показывать: «Здесь сидел за столом сам Есенин с нашими лучшими поэтами». Заходите еще! Паоло, не обижайся за хаши!

Увидев, как Паоло достает деньги, всплеснул руками:

— Как можно! Какие деньги?! Вах! Такая честь! Внуки мои гордиться будут! Сакартвело!

— Спасибо, отец! — обнял Есенин хозяина.

Серные тифлисские бани были действительно восьмым чудом света.

Весь в мыльной пене, на лавке разлегся Есенин, и банщик стал делать ему массаж. Он бил его по спине кулаком, загибал с хрустом руки, ноги и в довершение, сполоснув в тазу ноги, встал поэту на спину и начал осторожно топтать; во время этой процедуры Есенин застонал от удовольствия. Завернутый в простыню, как римский патриций, вошел Табидзе, и следом Паоло с Георгием.

— Ну, как тебе наши бани? — Табидзе что-то сказал по-грузински банщику, и тот засмеялся, продолжая прогуливаться пятками по есенинскому позвоночнику.

— Хо-ро-шо! Здо-ро-во! Ой, бля! Он меня всего изломал, какой-то варежкой, шершавой, как наждак! Всю кожу содрал!

— Это называется «кхеса», ею старую кожу стирают! А как бассейн? Серная вода? — горделиво поинтересовался Табидзе.

— Ой, не могу, все, хватит! Паша, скажи ему, всю душу мне раздавил! Ой, бля!

Яшвили засмеялся и сказал по-грузински:

— Хватит, замучил гостя!

И банщик тут же послушно прекратил «измываться». Он набрал полный таз талой воды и окатил ею лежащего в изнеможении Есенина. Табидзе помог ему подняться и накинул на него простыню:

— Теперь отдыхать!

Они вошли в небольшую комнату с широкими диванами вдоль стен. На низеньком столике в центре была разложена закуска и расставлено вино — все, что дал им гостеприимный хозяин хашной. Есенин, с головой закутавшись в простыню, рухнул на диван.

— Век помнить буду! Чудо! Действительно заново родился!

— Как ты там сказал? После бани что?.. — лукаво спросил Паоло, разливая вино в изящные тонкие стаканчики.

— Это не он сказал, а Бог сказал: «После бани надо выпить «Мукузани»!»

— Ты великий поэт, Леонидзе, — похвалил Тициан друга. — Бани! Мукузани! Хорошая рифма! Мукузани так мукузани! Будем здоровы, друзья! — Они не торопясь, с наслаждением выпили прохладное вино. Леонидзе, всерьез восприняв похвалу друга, вдохновился:

— Экспромт, друзья! Экспромт!

Наполни свой бокал, Сергей,

Заздравный кубок с нами пей!

Быть может, вспомнишь наши бани,

Как пил ты с нами «Мукузани»,

И чачу пил, и «Хванчкару»,

«Киндзмараули»! Не совру,

Если скажу: был пир горой,

Когда мы встретились с тобой!

— Браво, Георгий! Молодец! Красивые стихи!

— Ты мне их обязательно запиши! — попросил Есенин. — Возьму на память о нашей встрече!

Поэты прилегли, откинувшись на спинки диванов и потягивая вино маленькими глотками.

— Ты можешь поспать, Сергей, — предложил Паоло, видя, что Есенин задремывает, — тебя здесь никто не потревожит.

— Прости, Сергей, я все хочу спросить, как там Сталин, — спросил Табидзе. — Ты говорил, что виделся с ним…

— Виделся, друг! — пробормотал Есенин, не открывая глаз. — В Кремль меня вызывали, он пригласил: лично встречался.

— Тебя одного? Вах! — недоверчиво покосился на него Яшвили.

— Нет, еще Маяковского, по-моему… сейчас не помню, но беседовали мы один на один.

— О чем, если не секрет? — полюбопытствовал Леонидзе.

Есенин ответил, засыпая и еле ворочая языком:

— Никаких секретов… разговор… разговор шел о… о необходимости перевести на русский язык вас… современных грузинских поэтов… — еле договорил он и словно провалился в объятия сна.

Сон первый

— Я пригласил вас, товарищ Есенин, как одного из первых поэтов России, — говорил Сталин, попыхивая трубкой и прохаживаясь взад-вперед по кабинету. — Советская власть, Сергей Александрович, протягивает вам руку… Я понимаю, вам трудно поверить: облаянный и оболганный газетной сволочью, с клеймом хулигана, скандалиста и антисемита, вы все равно выше этих бездарей и мерзавцев, носящих за пазухой камень против Советской власти.

Беда стране, где раб и льстец

Одни приближены к престолу,

А небом избранный певец

Молчит, потупя очи долу.

Так, кажется, у Пушкина, а, товарищ Есенин? — Сталин остановился около Есенина. — Вы самый популярный поэт, в литературных кругах на самом высоком счету… Так помогите нам! Не молчите, «потупя очи долу»!

— У вас есть придворный поэт — Демьян Бедный! — ответил уклончиво Есенин.

— «Ефим Лакеевич Придворов», — засмеялся Сталин, — так, кажется, вы его назвали? Вы думаете, Сергей Александрович, я не могу отличить зерна от плевел? Демьян Бедный — очень бедный! Талантом бедный! Талантом!

— Маяковский талантливый!

— Я с ним уже разговаривал… Он слишком прямолинеен в своей агитации… Не зажигает! Надо тоньше, глубже, душевнее! А он горланит… «Во весь голос»! Когда слишком громко — перестаешь верить!

— Вам нужна моя душа? — спросил Есенин, глядя на Сталина.

— «Отдам всю душу Октябрю и Маю, но только лиры милой не отдам!» Я верно вас процитировал? — Сталин хитро сощурился. — Нам нужна ваша лира, товарищ Есенин! Лира!.. — Он опять заходил по кабинету. — Вы могли бы, к примеру, перевести на русский язык современных грузинских поэтов. Необходимо поднять знамя грузинской поэзии! Смычка поэтов разных народностей, по примеру смычки рабочих и крестьян, очень поможет нам в национальном вопросе. Как вы на это смотрите? — Он строго посмотрел Есенину в глаза.

— Как на правительственный заказ! — откровенно ответил Есенин.

— Не в бровь, а в глаз! — похвалил его Сталин за честный ответ. — Покажите пример! Стряхните с себя этих прилипал: они тянут вас на дно! Мешают вам плыть, как большому кораблю! Откровенно скажу вам, Сергей Александрович, мне глубоко импонирует ваша творческая независимость, но… — Он помолчал, попыхивая трубкой, и серьезно закончил: —…жить в обществе и быть вне общества невозможно. Подумайте! Вам надо определиться, с кем вы? Советую протянуть нам свою руку! Что вы скажете?

Есенин с грустью посмотрел Сталину в глаза:

— Если я не протяну вам руку, могу протянуть ноги, не так ли, Иосиф Виссарионович?

Сталин, довольный, ухмыльнулся:

— Это вас «железный Феликс» так напугал?

— У меня случаются срывы, Иосиф Виссарионович, бывает, я пью…

— Класс, он жажду заливает квасом! Класс, он тоже выпить не дурак! — пошутил Сталин. — Скоро у нас четырнадцатый съезд ВКП(б), будет торжественный прием в честь гостей. Надеюсь видеть вас среди них… Там и поглядим, как вы пьете! — Он протянул Есенину руку. — До свидания, товарищ Есенин, я рад, что мы поняли друг друга. Поезжайте на Кавказ, там хорошие люди!

— До свидания, товарищ Сталин! — благодарно улыбнулся Есенин.

Проводив его до двери кабинета, Сталин сказал, заговорщицки подмигнув:

— А здорово вы в «Стране негодяев» одно известное имя прославили — товарища Лейбмана! И вы правы: Лейба Бронштейн не должен править в России!

— Подъем! Устроили сонное царство! Эй, вставайте, поэты Грузии! — крикнул Вардин, входя в комнату, где дремали поэты. — Сергей Александрович, ты что, спать в Грузию приехал? — дернул он Есенина за простыню.

— Иосиф Виссарионович, я согласен с вами: Лейбманы не должны править в России, — пробормотал Есенин, еще не проснувшись.

— Вы о чем, Сергей Александрович? Очнитесь! Ну, молодец, Тициан! Накачались, — погрозил он пальцем. — Быстро под холодный душ!

Поэты поднялись и, подхватив Есенина, слегка пошатываясь, отправились выполнять приказ батоно Вардина.

Совсем протрезвевший Есенин, с улыбкой поглядывая на Вардина, стал одеваться:

— Иосиф Виссарионович… простите, Илларион Виссарионович… я во сне сейчас Сталина видел, разговаривал с ним!

— Да, молодцы, хорошо погуляли, поэты! Мы с тобой, Сергей Александрович, сейчас поедем в редакцию, потом у нас с тобой вечер в клубе совработников. Сейчас по бокалу вина и больше ни-ни… После вечера — сколько душе угодно! — Он налил вино в бокалы и, чокнувшись со всеми, выпил. Закусив виноградинкой, неожиданно спросил Есенина: — Сергей, ты правда антисемит?

— Честно? — серьезно переспросил Есенин.

— Конечно!

— После всего, что сегодня испытал, я… антигрузин!!

Поэты захохотали, довольные его остроумием.

— Молодец! Люблю смелых людей! — обнял его Вардин. — Ну, до вечера в клубе, друзья! Мы с Сергеем в «Зарю Востока»: хочу гонорар выбить, надо же ему на что-то…

— Пить, — ввернул Табидзе.

— Жить, жить, Тициан!

— Зачем жить, если не пить?! — флегматично пожал плечами Табидзе.

— Всё, Тициан, хватит! Обрадовались! — строго произнес Вардин. — Вас много, а он один!.. Всё! До вечера, поэты! — Он направился к выходу. Есенин обнял Тициана Табидзе.

— В твоем лице — всех! Всю Грузию! Спасибо, друзья! Еще гульнем, сакартвело?

— Ну, где побывали, Сергей Александрович? — спросил Вардин, пока они ехали в пролетке. — Что-нибудь помните?

— Помню! А как же!.. Помню, были у народного вашего поэта. У него прямо на стене в домике портрет Шота Руставели написан…

— Это Истим Гурджи, — кивнул Вардин. — Он пел?

— Пел! Красиво пел, но я ничего не понял… Табидзе мне рассказал потом, что Гурджи пел про то, что дружба и веселье в этом мире дороже серебра и золота! Очень трогательно!.. Я ему тоже спел, ему не понравилось. Табидзе перевел: «Очень грустно! Не надо печали! Посмотрите, как хорошо на свете!» Когда он распахнул дверь, я увидел: действительно, было чудесное зрелище — вечернее закатное солнце, синие тени, огни, громадные деревья, далекие синие горы… Это было вчера, нет… кажется, позавчера… Все перепуталось в башке!

Вардин засмеялся снисходительно:

— Какая разница, важно, что было и оставило след в твоей душе.

— А вчера днем были с Тицианом на горе, выпили на могиле Грибоедова. Такой вид открывается на Тифлис — дух захватывает! Будто паришь над землей, как орел! Мтац… Мтацминда — гора называется, правильно, Илларион Виссарионович?

— Верно! Только ударение на другом слоге: Мтацминда! А в Нарикале были?

— В крепости, что ли? Были, всюду были. Еле до гостиницы дотащились. Ну, а вечером объединение поэтов и… и, кажется, все! До утра! И вот хаши, бани серные! Здорово, Илларион Виссарионович!

— Приехали! Жди здесь! — приказал Вардин извозчику. — Пойдемте, Сергей Александрович.

— Может, вы один, Илларион Виссарионович? — поморщился Есенин.

— А кто же за вас договор будет подписывать? Я потребую, чтобы с вами заключили договор на издание книги ваших новых стихов. Сколько вы хотите за строчку? Маяковский, я знаю, получал по рублю.

— Пусть будет по рублю, — согласился Есенин, вылезая из пролетки, — только чтобы сразу дали аванс, а то один день в гостинице мне обходится в двадцать — двадцать пять рублей, — неуверенно попросил он Вардина.

— Будет вам аванс, или я не Мгеладзе? Или я не мужчина, не грузин? За мной, Есенин!

Вечером в большом зале клуба совработников собрались молодые функционеры, ВАППовская литературная молодежь, партийцы и комсомольцы. В первом ряду заняли места три новых друга Есенина: Табидзе, Яшвили и Леонидзе.

— Да здравствует наш литературный вождь товарищ Вардин! Ура Мгеладзе! — восторженно встретила публика вышедшего на сцену Вардина. Он поднял руку и, когда тишина наступила в зале, объявил торжественно:

— Слово предоставляется поэту Сергею Александровичу Есенину!

В ответ горячо зааплодировали только друзья Есенина. В зале послышались недовольные возгласы:

— Он уже старый поэт!

— Барчонок!

— Кулак!

— Я слышала, он царице читал свои стихи.

— Он не наш, мы — пролетарии, а он богема!

— Да вообще лирика у него слабая!

Вскочившие Тициан, Паоло и Георгий Леонидзе с жаром защищали Есенина:

— Есенин — джигит!

— Он настоящий поэт!

— Вы сами дерьмо!

— Что вы смыслите в поэзии, бараны?

— Да ты, ишак, по-русски вообще не понимаешь!

Страсти накалились, казалось, вот-вот начнется драка… Южный темперамент многим затмил рассудок.

Вардин, выйдя за кулисы, сказал, растерянно глядя на Есенина:

— Ты слышишь, Сергей?.. Мне доложили: в зале очень мало твоих приверженцев. Здесь лидирует комсомолия: они напичканы партийными указаниями вроде «несозвучности Есенина эпохе»… «растлевающего влияния», «Есенин — богемный поэт»… Не знаю, что и делать!..

— Я понял, Илларион Виссарионович! — кивнул поэт Вардину. — Не волнуйтесь, все будет в порядке. Или я не джигит?! — Он выпил рюмку чачи и решительно шагнул на сцену: «Заказ принят, товарищ Сталин!»

Выйдя на середину сцены, Есенин постоял, грустно улыбаясь публике, и неожиданно выпалил все грузинские слова, что ему удалось запомнить:

— Гамарджоба! Вах! Мадлопт! Нахвамдиз! Вай ме! Киндзмараули! Мукузани! Хванчкара! Чача! Сакартвело! Шени дэда…

Такого не ожидал никто! Публика буквально была сражена его непосредственностью и веселым озорством. Зал захохотал. Дружные аплодисменты приветствовали Есенина, а он молчал, опустив голову, стоял и ждал. Когда все отсмеялись и аплодисменты стихли, поэт тихо и просто заговорил:

— Я знаю, многие из сидящих в зале осуждают меня за «Москву кабацкую», за мое «упадничество», но здесь, в Грузии, где цветет вечнозеленый лавр, где сверкают вечные снега и шумит под вечно синим небом вечно голубое море… вы и ваши поэты мыслите и чувствуете иначе, чем я, который видит свои бесконечные просторы весной зелеными, осенью — почерневшими от дождя, зимой — «снег до дьявола чист, и метели заводят веселые прялки…». У меня в России смена времен года беспощадно напоминает, что всему рано или поздно приходит конец!.. — Есенин замолчал. Он поглядел за кулисы, где Вардин ходил взад-вперед, в отчаянии обхватив голову руками, и решительно рубанул рукой воздух, словно отсекая от себя что-то.

— Ладно! Вы жаждете социальных переживаний? Оценок политических? Шени дэда! — Есенин знал смысл этого ругательства: что-то вроде «твою мать!». — Я прочту вам отрывок из поэмы «Гуляй-поле» — «Ленин»:

Еще закон не отвердел.

Страна шумит, как непогода.

Хлестнула дерзко за предел

Нас отравившая свобода.

Россия! Сердцу милый край!

Душа сжимается от боли.

Уж сколько лет не слышит поле

Петушье пенье, пёсий лай.

Уж сколько лет наш тихий быт

Утратил мирные глаголы.

Как оспой, ямами копыт

Изрыты пастбища и долы.

Немолчный топот, громкий стон,

Визжат тачанки и телеги.

Ужель я сплю и вижу сон,

Что с копьями со всех сторон

Нас окружают печенеги?

Вардин за кулисами, схватив со стола неизвестно откуда взявшуюся бутылку, шипел на стоящих рядом чиновников:

— Кто принес чачу? Голову оторву! Хотите сорвать выступление? Это политическая провокация! — Он вылил содержимое бутылки в горшок с цветком. — Принесите боржоми! Воды от Лагидзе! Живо!

Испуганные чиновники бросились исполнять приказание высокого начальника. Вардин закурил трубку и стал прохаживаться, прислушиваясь к реакции зала. А со сцены несся есенинский голос:

…………………………………………

Он мощным словом

Повел нас всех к истокам новым.

Он нам сказал: «Чтоб кончить муки,

Берите всё в рабочьи руки.

Для нас спасенья больше нет —

Как ваша власть и ваш Совет».

«Очень талантливая поэма, — думал Вардин, слушая Есенина. — Надо ее обязательно напечатать в ближайшем номере газеты».

И вот он умер…

Плач досаден.

Не славят музы голос бед.

Из меднолающих громадин

Салют последний даден, даден.

Того, кто спас нас, больше нет.

Его уж нет, а те, кто вживе, —

Есенин мельком взглянул в кулису на восторженное лицо, как ему показалось, лицо Сталина, усмехнулся:

— А те, кто вживе, — повторил он, —

А те, кого оставил он,

Страну в бушующем разливе

Должны заковывать в бетон.

Для них не скажешь:

«Ленин умер!»

Их смерть к тоске не привела.

…………………………………

Еще суровей и угрюмей

Они творят его дела.

— Браво, Есенин! Браво! — Вардин вышел на сцену, аплодируя. — Спасибо за Ленина! Браво!

Зрители дружно подхватили:

— Браво! Бра-во! Е-се-нин! Е-се-нин! Ура-а-а! Еще читай! Е-ще! Е-ще! — просили они.

Паоло Яшвили выскочил на сцену и обнял Есенина.

— Друг! Сергей! Читай все, что хочешь! — кричал он. — Не гляди на эту комсомолию, шени дэда! Я рядом! Мы, твои друзья, рядом! Сакартвело! — Он спрыгнул в зал и, грозно сверкнув на всех глазами, что-то сказал по-грузински, дотрагиваясь до кинжала на поясе. Все засмеялись и зааплодировали еще сильнее. Есенин посмотрел на Вардина, и тот согласно закивал:

— Давай еще! Читай, Сергей Александрович! Видишь, какой успех!

Есенин поднял руку.

— Вы думаете, я тут у вас только и делаю, что пью с утра до вечера и с вечера до утра?

В ответ на его откровенное признание раздался одобрительный хохот и все зааплодировали. Есенин, улыбнувшись, достал из кармана сложенный лист бумаги.

— Вот я тут кое-что набросал, не знаю, понравится ли вам. Название неплохое, — развернул он листок. — «Поэтам Грузии»!

Весь зал ахнул.

— Вы извините, я буду подглядывать… — С лиц сидящих в зале не сходила улыбка нетерпеливого ожидания. Вздохнув глубоко, Есенин начал:

Писали раньше

Ямбом и октавой.

Классическая форма

Умерла,

Но ныне, в век наш

Величавый,

Я вновь ей вздернул

Удила.

Зал взорвался аплодисментами. Есенин, благодарно кивнув, уже увереннее продолжал:

Земля далекая!

Чужая сторона!

Грузинские кремнистые дороги.

Вино янтарное

В глаза струит луна,

В глаза глубокие,

Как голубые рога.

Последние строчки он прочел, глядя на молоденькую грузиночку, сидящую в первом ряду, рядом с Тицианом Табидзе.

Поэты Грузии!

Я ныне вспомнил вас,

Приятный вечер вам,

Хороший, добрый час!

Товарищи по чувствам,

По перу,

Словесных рек кипение.

И шорох,

Я вас люблю,

Как шумную Куру,

Люблю в пирах и в разговорах.

Зал загудел от восторга, готовый снова сорваться аплодисментами, но Есенин остановил их жестом руки.

Я — северный ваш друг

И брат!

Поэты — все единой крови.

И сам я тоже азиат

В поступках, в помыслах

И слове.

И потому в чужой

Стране

Вы близки

И приятны мне.

Публика уже не могла сдерживаться — она зааплодировала, крича: «Браво, Есенин!»

Есенин опустил листок и, улыбаясь, раскланялся. Когда он вновь поднял листок, публика стихла, как по мановению дирижерской палочки.

Века всё смелют,

Дни пройдут,

Людская речь

В один язык сольется.

Историк, сочиняя труд,

Над нашей рознью улыбнется.

Он скажет:

В пропасти времен

Есть изысканья и приметы…

Дралися сонмища племен,

Зато не ссорились поэты.

Есенин остановился и пояснил:

— Дальше будет еще несколько строф! А вот так заканчивается стихотворение… — Он убрал листок в карман и прочел наизусть:

Поэты Грузии,

Я ныне вспомнил вас,

Приятный вечер вам,

Хороший, добрый час!..

Товарищи по чувствам,

По перу,

Словесных рек кипение.

И шорох,

Я вас люблю,

Как шумную Куру,

Люблю в пирах и в разговорах.

Когда Есенин поклонился зрителям, люди из зала полезли к нему на сцену, желая лично обнять, поблагодарить поэта. Табидзе, Паоло Яшвили и Георгий Леонидзе пытались было защитить его, но куда там! Восторженная толпа смела их, словно Кура, своим бурным потоком.

Дальше все происходило как в угаре. Вот Табидзе за столом кричит, протягивая к нему свой бокал:

— Ты гениальный поэт, Сергей! Если окажешь честь, я переведу твои стихи на грузинский. Все переведу! Буду счастлив и горд!

Вот Паоло лезет к нему с объятиями:

— Ты гениальный поэт! Ты такой же, как я!

Вардин со сталинскими усами пыхтит ему в лицо трубкой:

— Ты выполнил заказ, товарищ Есенин! Молодец! Джигит!

Все потонуло в едином сплошном восторге:

— Са-карт-ве-ло-о-о!!!

На железнодорожном вокзале Тифлиса из вагона по ступенькам едва спустились лучшие поэты Грузии. Все трое были крепко выпивши. Паоло Яшвили, взяв проводника за лацкан форменной тужурки, спросил:

— Как тебя зовут, кацо?

— Гиви Хоситашвили, — улыбнулся проводник, поддерживая его за плечи.

— Нас знаешь? — икнул Тициан Табидзе.

— Как же, вы поэты! Ты Табидзе, этот Яшвили, что за меня держится… А этот, что вагон держит, — Леонидзе!

— Ты настоящий грузин! Слушай и запоминай! — дернул его за тужурку Паоло. — В купе мы положили нашего друга — гениального русского поэта Сергея Есенина! Понял?.. Он едет в Баку… вот билет… Где билет, Тициан?

— Я не брал, — снова икнул Табидзе, — спроси у Георгия, он покупал…

— Георгий, слышишь? Оторвись от вагона! Где билет Есенина?

Леонидзе промычал в ответ что-то невразумительное. Табидзе пошарил у него в кармане, достал билет и тут же уронил на перрон. Он хотел было поднять, но проводник опередил его:

— Вот билет, батоно Тициан… вагон мой, купе номер восемь, а Серго Есенина вы куда положили?

— Какая разница? — возмутился Табидзе. — Вагон твой? Твой! А эти купе-мапе, номера-мамера, какая разница? Вай ме! Вот деньги, Хачишвили! — Он сунул ему в карман скомканные бумажки. — Все сделай по высшему разряду, по-грузински!

— Дорогой Табидзе, все сделаю! Батоно Есенин доволен будет! Вы довольны будете! Все будут довольны, сакартвело! Друзья, заберите Леонидзе, а то сейчас поезд тронется, не дай бог упадет!

Табидзе и Яшвили еле оторвали Леонидзе, намертво вцепившегося в поручни вагона, и, взяв его под руки, стояли, покачиваясь, глядя вслед удаляющемуся вагону и напевая застольную:

Если прохожий к тебе зашел,

«Цоликаури» поставь на стол!

Если ты выпил и загрустил,

Ты не мужчина, не грузин!

Глава 7

БАКУ

Поезд в Баку прибыл рано утром. Наняв извозчика, Есенин вернулся в гостиницу и, поднявшись в свой номер, рухнул, не раздеваясь, на кровать. Он проспал до обеда, а когда проснулся, в голове был полный сумбур. Он хотел освежиться, подставив голову под кран, но вода оказалась теплой и облегчения не принесла. Переодевшись в белый холщовый костюм и белые парусиновые туфли, Есенин поглядел на себя в зеркало и брезгливо поморщился:

— Да! Сакартвело! Шени дэда!

Выйдя из гостиницы, он сел в пролетку и велел везти его в редакцию газеты «Бакинский рабочий».

— Я приехал! Вот! — сказал он, широко улыбаясь Чагину, когда, постучав, вошел в его кабинет.

— Здравствуйте, Сергей! — вышел из-за стола Чагин, испытующе глядя на изрядно помятое лицо Есенина. — Здравствуйте, дорогой! Я знаю, что вы приехали в Баку давно и вдруг исчезли. Почему? Что случилось?.. Ладно, не говорите, сам узнаю! — пошутил он.

— Это я хочу спросить, что случилось, Петр? — сделал удивленное лицо Есенин. — Помнится, в Москве мы были на «ты».

— На «ты», на «ты», конечно! — обнял тот Есенина, усаживая в кресло. — Ах, какая жалость, Сергей… если б ты раньше появился… Ну, где ты был?!

— В Тифлисе, — проговорился Есенин.

— А!.. Теперь понимаю! — сочувственно покачал головой Чагин. — Сегодня двадцатое сентября, для бакинцев священный день — день памяти двадцати шести погибших комиссаров. Если бы ты приехал пораньше, мог бы дать стихи в юбилейный номер… А теперь… Ну ладно, все равно я рад, что ты приехал! — радостно похлопал он Сергея по плечу.

— Ты уж прости меня, Петр, грузинские поэты… Сакартвело! Сам понимаешь… еле вырвался! — Он чувствовал себя виноватым перед Чагиным и, чтобы хоть как-то оправдаться, предложил: — А что, если ты поместишь стихи в ближайшем номере, по горячему следу, как говорится? Лучше поздно, чем никогда!

— Но их еще нет в природе, Сергей, что помещать-то? — развел руками Чагин.

— Так! — ударил Есенин по подлокотникам кресла. — Ты можешь оставить меня здесь до утра? Понимаешь, в гостинице — проходной двор, работать невозможно! А здесь, — он оглядел кабинет, — я запрусь, ты мне только материал дай об этих комиссарах!

Чагин недоверчиво посмотрел на него.

— Материалами-то я тебя вооружу, недостатка в них нет… Да вот хотя бы номер «Бакинского рабочего» на двадцати восьми полосах. Тут все есть! — Он достал из стенного шкафа последний номер газеты и положил на стол. — Но как же ты? — Он все еще не верил в есенинскую затею. — А спать где же ты будешь?

— Как спать? Я работать тут буду, Петр! — Есенин встал с кресла и, взяв со стола газету, заходил взад-вперед. — Какой сон! Мозги кипят!.. «Руки тянутся к перу, перо к бумаге… Минута — и стихи свободно потекут». Кстати, бумаги дай! — Усевшись за письменный стол, он стал вчитываться в материал, бормоча себе под нос: — По-те-кут! По-те-кут!.. — Взглянув на Чагина каким-то отрешенным взглядом, Есенин попросил: — Ты мне чаю только организуй… покрепче и побольше, и папирос! Папирос! Все, адью, Петр! Я тебя не задерживаю!

Чагин послушно принес несколько пачек папирос, чайник, заварку, два большущих куска сахара и на цыпочках вышел.

Есенин, обхватив голову руками, долго и напряженно читал газетные полосы, пока у него не сложилось полное представление о трагической гибели бакинских комиссаров. Протерев уставшие от чтения глаза, он встал, закурил, подошел к окну, открыл форточку, налил чаю.

— Минута — и стихи… минута — и стихи… стихи… стихи свободно потекут! — бормотал он, изредка прихлебывая чай и затягиваясь папиросой.

«Ну давай, соловей рязанский, пой. Пой песню, поэт!» — мысленно приказал он себе, когда кончилась папироса и чай был выпит. Он снял пиджак и бросил его на спинку кресла, туда же полетел и галстук. Засучив рукава, сел за стол и, положив перед собой чистый лист бумаги, взял карандаш.

— Пой песню, поэт!.. А что, так и начнем, — усмехнулся он озорно.

Пой песню, поэт, —

легла на белый лист первая строчка. Оторвавшись от бумаги, он повторил: «Пой песню, поэт», — подумал и опять стал выводить карандашом:

Пой песню, поэт,

Пой.

Глянул в окно, и у него родилась еще строчка:

Ситец неба такой

Голубой.

Есенин встал и подошел к окну, постоял, поглядел на синеющее вдали море.

— Море… море… море тоже рокочет… их было двадцать шесть… — Он вернулся к столу и записал: «Море тоже рокочет…»

Море тоже рокочет

Песнь.

Их было

26.

26 их было…

— Точка! — Он поставил точку. — Ну-ка, что у нас вышло? — Он взял листок в вытянутую руку и продекламировал:

Пой песню, поэт,

Пой.

Ситец неба такой

Голубой.

Море тоже рокочет

Песнь.

Их было 26.

26 их было,

26.

Есенин вылез из-за стола, медленно прошелся по кабинету, остановился у портрета Кирова.

— Двадцать шесть… да, по-маяковски получается, а, Сергей Мироныч? А что? Ему можно нести что попало, а я должен каждое слово с кровью выхаркивать? Заказ так заказ! И нечего на меня пялиться! — громко сказал он портрету и решительно вернулся к столу. — Могилы… могилы в песках?.. Тут ведь кругом пески! Так-так!

Их могилы пескам

Не занесть.

Не забудет никто

Их расстрел

На 207-й

Версте.

— Складно! — похвалил он себя. — Но точно ли на двести седьмой? Впрочем, кто считал?.. — Он пробежал глазами написанное. — Пусть будет так! Дальше что? Что дальше?.. Может, их самих оживить? А?.. Как у Гоголя моего родного! Как у Гоголя! — Есенин даже подскочил от восторга. — Гоголь Николай Васильевич, «Страшная месть». Кладбище великих грешников. Гениально! Николай Васильевич, родной ты мой, спасибо за подсказку! — Есенин не удержался и прочел наизусть отрывок из произведения любимого писателя, благо у него была феноменальная память, которая сохраняла не только свои стихи и поэмы, но и многое им ранее читанное. Он обернулся к висящему портрету и строгим голосом начал:

— «Крест на могиле зашатался, и тихо поднялся из нее высохший мертвец… Борода до пояса; на пальцах когти длинные, еще длиннее самих пальцев. Тихо поднял он руки вверх… Зашатался другой крест, и опять вышел мертвец, еще страшнее, еще выше прежнего… Пошатнулся третий крест, поднялся третий мертвец… Страшно протянул он руки вверх, как будто хотел достать месяца…» А? Шени дэда, страшно? — подмигнул он Кирову. — То-то! Вот так и надо писать! — Есенин отошел к столу, закурил и, усевшись поудобнее, стал торопливо писать, зачеркивать и снова писать, глубоко вдыхая папиросный дым.

Со стороны могло показаться: чертовщина какая-то — в сизом табачном дыму Есенин, как сумасшедший, бормочет, стучит кулаком по столу, скалит зубы в яростной улыбке, качает головой, притоптывает ногами.

— Потекли стихи… потекли, Николай Васильевич!

Там за морем гуляет

Туман.

Видишь, встал из песка

Шаумян.

Над пустыней костлявый

Стук.

Вон еще 50

Рук

Вылезают, стирая

Плеснь.

26 их было.

26.

Кто с прострелом в груди.

Кто в боку,

Говорят:

«Нам пора в Баку —

Мы посмотрим,

Пока есть туман,

Как живет Азербайджан».

— Браво, Серега! — Заметив, что накурено, как в преисподней, он встал из-за стола, распахнул окно и газетой стал выгонять дым. Потом налил чаю и, задумавшись, стал ходить по кабинету. Остановившись у окна, он заметил, что уже стемнело. На ночном небе луна, струила по волнам лунную дорожку. Наползал туман.

Ночь, как дыню,

Катит луну.

Море в берег

Струит волну.

Вот в такую же ночь

И туман

Расстрелял их

Отряд англичан.

Есенин отвернулся от окна, оставив на подоконнике стакан с недопитым чаем, взъерошил волосы и, обхватив себя руками, прочел, глядя на Кирова:

Коммунизм —

Знамя всех свобод.

Ураганом вскипел

Народ.

На империю встали

В ряд

И крестьянин

И пролетариат.

Там, в России,

Дворянский бич

Был наш строгий отец

Ильич.

А на Востоке

Здесь

Их было 26.

«Это можно повторять как припев, — подумал он. — Дальше… дальше!..» — гнал он себя.

Все помнят, конечно,

Тот

18-й, несчастный

Год.

Тогда буржуа

Всех стран

Обстреливали Азербайджан.

Тяжел был Коммуне

Удар.

Не вынес сей край

И пал,

Но жутче всем было

Весть

Услышать

Про 26.

— Ну, Николай Васильевич, миленький! Вывози! Еще! Еще чуть-чуть! — молил он Гоголя и, словно действительно под диктовку, стал сосредоточенно записывать строчку за строчкой:

В пески, что как плавленый

Воск,

Свезли их

За Красноводск.

И кто саблей,

Кто пулей в бок,

Всех сложили на желтый

Песок.

— Ну, а дальше опять про двадцать шесть на двести седьмой версте. — Он добавил уже написанные двадцать коротких строк и, просмотрев все, что написал, поморщился: — Мало! На поэму не тянет… Может, назвать былиной? Былина о двадцати шести… Нет! Былина — слишком по-русски… Вот! — обрадовался Сергей. — Нашел! Баллада! «Баллада о двадцати шести». Браво! Название есть, дело за малым — начать и кончить! Ну давай, кончай! А то уже, — он глянул на окно, — ночь бледнеет, утро, что ли, уже?.. Ура! Есть строчка!

Ночь как будто сегодня

Бледней.

Над Баку

26 теней.

Теней этих

26.

О них наша боль

И песнь.

То не ветер шумит,

Не туман.

— Это у тебя в башке, Серега, туман! А впрочем, почему бы и нет? — И он быстро записал:

Слышишь, как говорит

Шаумян:

«Джапаридзе,

Иль я ослеп,

Посмотри:

У рабочих хлеб.

Нефть — как черная

Кровь земли.

Паровозы кругом…

Корабли…

И во все корабли,

В поезда

Вбита красная наша

Звезда».

— А что, неплохо! Даже очень неплохо! — Есенин опять закурил и откинулся на спинку стула. — Дальше Джапаридзе должен ему что-то ответить… Что? Что?.. Да Джапаридзе просто согласится:

Джапаридзе в ответ:

«Да, есть.

Это очень приятная

Весть.

Значит, крепко рабочий

Класс

Держит в цепких руках Кавказ».

— Так!.. А сейчас еще раз про луну и про ночь… я этого еще не повторял… — Когда дошел до строчки про расстрел, остановился: — Стоп! Это же Джапаридзе якобы говорит… стало быть: «Расстрелял нас… нас! — Ты сильнее! — Отряд англичан». А дальше про коммунизм и про Ильича — «с лысиною как поднос»… и — «двадцать шесть их было, двадцать шесть»! — Он крепко потер лицо ладонями и пошлепал себя по щекам: — Ну, все. Пора кончать! — Подошел к окну, постоял, подумал. — А если, как в «Черном человеке», — «Месяц умер. Синеет в окошко рассвет…»? А что, действительно! Чего голову ломать? — Он швырнул окурок в окно, проследил, как тот, описав дугу, упал вниз.

………………………………….

Свет небес всё синей

И синей.

Молкнет говор

Дорогих теней.

Кто в висок прострелен,

А кто в грудь.

К…

— Где их закопали? — Есенин взял газету, посмотрел. — Ахч-Куйме. Ахч-Куйме… Куйме… Язык сломаешь! Ну-ка!

…А кто в грудь.

К Ахч-Куйме

Их обратный путь.

— Ну и все! Все! Дальше — «на колу мочало, начинай сначала»:

Пой, поэт, песню,

Пой.

Ситец неба такой

Голубой…

Море тоже рокочет

Песнь.

26 их было,

26.

— Ух! — тяжело вздохнул Есенин. — Теперь дату. «Сентябрь. 1924 г. Баку. С. Есенин», — подписался он внизу под балладой. — Интересно, сколько строк получилось? Сто пятьдесят шесть строк, кажется! Ай да Есенин, ай да сукин сын! Сто пятьдесят шесть строк в один присест! Не хухры-мухры! Это вам не чачу пить, сакартвело! — радовался он, переписывая набело свою балладу.

Когда была написана последняя строчка и он вновь поставил дату и расписался, Есенин разорвал черновик и, сложив в пепельницу клочки бумаги, поджег. Дождавшись, когда огонек погаснет, он положил листки с балладой на центр стола, постоял немного, любуясь на свою работу, и, закрыв окно, улегся на диванчик, подставив под ноги стул и укрывшись пиджаком. Через минуту Есенин уже спал крепким сном праведника.

Через какое-то время дверь тихонько отворилась, и Чагин осторожно вошел, глядя на спящего Есенина. Увидев на своем столе листки, он схватил их и с жадностью стал читать. Когда он закончил, лицо его просияло от восторга. Есенин в это время попытался повернуться на другой бок, но стул сдвинулся, и он упал на пол. Протерев глаза, он уставился на Чагина:

— Петр? Ты когда вошел? А?..

— Сергей! Ты… — От волнения Чагин не находил слов. — Ты… ты сотворил жемчужину советской поэзии! Жемчужину, дорогой! Я прочел… Волосы дыбом встают от ужаса! Здорово! — Он помог Есенину подняться. — Сейчас езжай ко мне, отсыпайся, там тебя уже ждут. А я в типографию, чтобы в сегодняшнем номере «Бакинского рабочего» это уже напечатали! Давай, дорогой, действуй, то есть отсыпайся. Вечером поедем на дачу в Мардакяны, я тебя с самим Сергеем Мироновичем познакомлю! Да! Говори прямо, сколько ты хочешь за свою балладу?

— Ты хотел сказать: за жемчужину советской поэзии? — хитро улыбнулся Есенин.

— Именно, дорогой! За жемчужину сколько?.. — Видя, что Есенин нерешительно мнется, предложил: — По рублю за строчку согласен?

Довольный Есенин ответил тут же:

Люблю!

Люблю!

Люблю!

Когда

Мне

Петр

Чагин

За

Строчку

Платит

По

Рублю!

— Ты, Есенин, бог! — изумился Чагин его импровизации.

— Но божество мое проголодалось! — капризно проговорил Есенин, отряхивая пиджак.

— Идем, идем, Сергей! Я тебя до машины провожу, — спохватился Чагин.

Они вышли из редакции и, когда Есенин уже садился в его служебную машину, Чагин попросил:

— Дома тебя угощать начнут! — он постучал он пальцем себя по горлу. — Так ты, пожалуйста, ни-ни! Вечером мы у Кирова.

Как и обещал Чагин, вечером на правительственной даче в Мардакянах, за огромным столом, поставленным буквой «П», собрались самые высокопоставленные советские и партийные чиновники и их жены. Торжественный ужин был в полном разгаре, когда Чагин предложил Кирову послушать поэта Сергея Есенина. Сергей Миронович согласно зааплодировал, и все сидящие за столами зааплодировали вслед за ним. Есенин, сидя среди секретарей ЦК Азербайджана и их чопорных жен, чувствовал себя не в своей тарелке. Он грустно попивал из бокала понравившееся ему вино, изредка поглядывая на Кирова. Увидев, как Киров, весело улыбаясь, стал ему аплодировать, он вскочил со своего места и чуть было не уронил бокал на колени сидящей рядом дамы.

— Извините, — улыбнулся он ей и, отодвинув стул, вышел из-за стола, встал в центре каре и, поглядев на Кирова, объявил: — «Баллада о двадцати шести»…

Все гости сразу зашептались. Гул голосов мешал Есенину, и он недовольно посмотрел вокруг. Киров тоже нахмурился. Он постучал ножом по бокалу, и все разом смолкли. В наступившей тишине он произнес с улыбкой, словно подсказывая Есенину первую строчку его баллады:

— Пой песню, поэт, пой!

И Есенин, улыбнувшись в ответ, начал:

Пой песню, поэт,

Пой.

Ситец неба такой

Голубой…

Море тоже рокочет

Песнь.

26 их было,

26.

Он впервые читал эти стихи перед публикой, а потому волновался больше, чем обычно. Его хрипловатый голос иногда срывался на крик. Казалось, что кричала душа его, так близко принявшая трагическую гибель незнакомых ему людей. Есенин закончил чтение и склонил голову, словно в почетном карауле у братской могилы. Киров встал, а за ним как по команде поднялись и все гости.

— Замечательно, Сергей Александрович, браво!.. Ваша баллада произвела на меня сильное впечатление, когда я прочел ее в сегодняшнем «Бакинском рабочем». — Он одобрительно поглядел на Чагина. — Но так, как вы сами ее читаете, Сергей Александрович… — Киров покачал головой. — Я не сентиментальный человек, но… как вы считаете, товарищи? — обратился он ко всем. Все радостно заулыбались и зааплодировали.

Оценка Кирова, человека с большим эстетическим вкусом, в дореволюционном прошлом блестящего литератора и литературного критика, была для Есенина выше всяких похвал. Он приложил руку к сердцу и поклонился:

— Благодарю, Сергей Миронович!

В противовес откровенным русофобам, узурпировавшим всю власть в стране, и Троцкому, люто ненавидевшему Есенина за «Негодяев», Киров казался своим человеком, простым и доступным. И в то же время Есенин видел, каким непререкаемым авторитетом пользуется Киров в партии и у простого народа. «Вот кому надо возглавлять Россию», — размышлял Есенин в последнее время. Еще в Москве, встречаясь с Петром Чагиным, он расспрашивал у него о работе Кирова в Одиннадцатой армии, когда тот руководил астраханской обороной. После «Песни о великом походе», «Капитана земли» и «Гуляй-поля» Есенин мечтал написать эпическую вещь о Гражданской войне.

— Я искренне рад нашему личному знакомству, Сергей Александрович… Если вы не устали, почитайте нам еще… Честное слово, что-то происходит в душе, когда слушаешь вас!

— Вам какие, Сергей Миронович? — обрадовался Есенин.

— А это мы сейчас у всех спросим. Друзья! Минуточку внимания, прошу оторваться от своих бокалов… Сергей Александрович любезно согласился еще почитать свои стихи… Какие вы хотели бы послушать?

— Лирику!

— Про любовь!

— Ли-ри-ку! — раздались возбужденные голоса гостей, а какой-то крепко выпивший партиец рявкнул:

«Даешь «Москву кабацкую»!»

— Слышите, Сергей Александрович, даже «Москву кабацкую» пожелал товарищ… Читайте что хотите! Мы не на митинге, а в кругу друзей.

— Я задумал целый цикл стихов «Персидские мотивы», и кое-что уже есть, совсем новые!

— Просим! Просим! — зааплодировали вокруг, а пьяный партиец упрямо твердил: «Хочу «Москву кабацкую»…»

Киров, грозно посмотрев на него, шепнул что-то Чагину. Тот дал знак охранникам, стоящим неподалеку, и любителя «Москвы кабацкой» как не бывало. Когда все отсмеялись вслед незадачливому поклоннику упадничества, Есенин светло и чисто начал:

Улеглась моя былая рана —

Пьяный бред не гложет сердце мне.

Синими цветами Тегерана

Я лечу их нынче в чайхане.

………………………………………………….

Угощай, хозяин, да не очень.

Много роз цветет в твоем саду.

Незадаром мне мигнули очи,

Приоткинув черную чадру.

…………………………………………………

— Смотри, Петр, как написал, будто побывал в Персии! — вполголоса сказал Киров Чагину.

— В Персию мы его не пустим, Сергей Миронович, учитывая его характер: боимся за его жизнь. Восток — это не Европа!.. — так же тихо ответил Чагин.

— Да! Восток — дело деликатное! Я слыхал про инцидент Есенина с Блюмкиным…

— Блюмкин в Иране; надеюсь, надолго. — Чагин не стал ему объяснять всех подробностей. — А вернется — мы проследим за этим троцкистом.

— Ничего, скоро все изменится… Скоро съезд партии… Петр, ты создай ему здесь Персию, здесь, в Баку! Посели его, к примеру, в ханском дворце, — предложил Киров, с улыбкой глядя на читающего Есенина. — Под чадрой не поймешь: персиянка она или армянка, чего не хватит — довообразит, он же поэт…

А поэт, не дождавшись, когда стихнут аплодисменты, уже начал новое стихотворение:

Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Потому, что я с севера, что ли,

Я готов рассказать тебе поле,

Про волнистую рожь при луне.

Шаганэ ты моя, Шаганэ.

— Где он эту Шаганэ подцепил, а, Петр? Уже которое стихотворение, и все Шаганэ у него, — шепотом спросил Киров.

Чагин ухмыльнулся:

— Это не у нас. Мне доложили, когда он был в Грузии, поэты, богема ихняя, устроили ему поездку в Батум. Там, на берегу моря, в доме княгини Тамары Накашидзе, — бордель, конечно негласный; так они всю ночь там вдохновлялись…

Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Там, на севере, девушка тоже,

На тебя она страшно похожа,

Может, думает обо мне…

Шаганэ ты моя, Шаганэ, — прочел Есенин последнюю строфу, обращаясь к одной из женщин, сидящих за столом неподалеку от Кирова.

Стихи были прекрасны, и женщина тоже. Все в восторге зааплодировали, и она от смущения за крыла лицо легким шарфом. Со всех сторон захмелевшие гости стали требовать:

— Сергей Александрович, признавайтесь, кто такая эта Шаганэ?

— Она бакинка?

— Где вы с ней встретились? Она красивая, как наша Нино?..

— Отвечайте! Народ требует!

Есенин поднял руки, сдаваясь:

— Это только образ, поверьте, поэтический образ. А она действительно красивая! — И он, улыбаясь, поглядел на женщину за столом. — Я познакомился с ней в Обществе педагогов… Зовут ее Шаганэ Тальян… она учительница в армянской двухклассной школе.

— Эта школа, случайно, не на берегу моря? Такой трехэтажный дом? — хитро прищурился Киров.

— Да! — ответил Есенин, ожидая подвоха. — Трехэтажный, точно! — И, лукаво улыбнувшись, спросил: — Вы тоже там бывали, Сергей Миронович?

Киров понял его намек и захохотал:

— Нет, Сергей Александрович, не довелось… но наслышан! И много там «учительниц» в этом… Обществе?

Все зашлись в смехе, поняв наконец, о каком «обществе педагогов» идет речь.

— Будьте осторожны, Сергей Александрович, — полушутливо погрозил пальцем Чагин. — Они… эти «педагоги» княгини Тамары, могут быть причастны к контрабандной торговле с Турцией… Вспомните лермонтовскую Тамань!

Какой-то серьезный начальник со взглядом чекиста, муж красавицы Нино, добавил:

— В нижнем этаже этого дома представительство англо-американской фирмы «Стандард Ойл», — думаю, не зря…

— Хватит вам! Запугаете совсем поэта — он на женщин наших глядеть перестанет! — смеясь, остановил их Киров. — И засохнут на корню «Персидские мотивы».

— Не засохнут!!! — пообещал ему Есенин. — Я постараюсь!

Несмотря на постоянную чагинскую опеку в Баку и вардинскую в Тифлисе, Есенин чувствовал себя свободным. Не то что в Москве. Не было здесь за ним постоянной чекистской слежки. «Баллада о двадцати шести», ставшая необычайно популярной, особенно в Азербайджане, открыла ему двери всех редакций. В газете «Трудовой Баку» были напечатаны первые стихотворения «Персидских мотивов»: «Я спросил сегодня у менялы…» и «Улеглась моя былая рана…». С издательством «Советский Кавказ» он заключил договор на выпуск книги «Страна Советская».

Конечно, сбежав от собутыльников из Москвы, Есенин все же не смог полностью изменить образ жизни, чтобы закрыться наглухо и работать. Одиночества он долго не выдерживал. И здесь, в крепких объятиях кавказского гостеприимства, он так же, как, впрочем, всегда и везде, вел безалаберную жизнь. Со стороны было совершенно непонятно, когда же он писал, но писалось ему тут легко. Душа и ум, несмотря на частые застолья, вели настойчивую, постоянную работу. Есенин как бы погрузился в свой, только ему известный и доступный мир.

— Так много и легко пишется в жизни очень редко. Может, до весны и не возвращаться? — рассуждал он сам с собой, глядя на черновик лежащей перед ним новой поэмы «Цветы». — Хорошо, — радовался Есенин. — Я понял, что такое поэзия!

Но все-таки настал тот день, когда Есенин почувствовал, что он должен бежать из Баку куда-нибудь в другое место.

— Гости, гости, гости, хоть бы ты меня спас от них, — обратился он к Чагину. — Что они пьют, хрен с ними, но ведь я тоже с ними пью! Какая уж тут работа?!

И Чагин, сославшись на личное распоряжение самого товарища Кирова, действительно поселил поэта в бывшем ханском дворце. Теперь он в одиночестве бродил по огромному саду, разглядывал фонтаны и всяческие восточные затеи. Мимо, наклонив голову, проходили женщины в парандже, и казалось Есенину, что он уже вечность здесь, среди буйства восточной красоты. В голове родились строчки:

Свет вечерний шафранного края,

Тихо розы бегут по полям.

Спой мне песню, моя дорогая,

Ту, которую пел Хаям.

Тихо розы бегут по полям.

Но в конце концов эта тишина и покой «райских кущ» разбудили в нем на время забытое чувство одиночества. Появилось ощущение, будто ему все время кто-то мешает и он кому-то мешает, будто он перед кем-то виноват и перед ним — тоже.

«Да! Попал в обитель дальнюю трудов и чистых нег!» — с тоской подумал он, глядя на фонтан. Склонив голову над желобом, по которому текла в водоем, сверкая на солнце, чистая прозрачная вода, он подставил голову под струю, словно желая отрезвиться, скинуть «дремотную Азию». Неслышно подошел Чагин с подносом, уставленным вином и фруктами.

— Не простудись, Сергей, вода здесь ледяная! — предупредил он.

Есенин резко поднял голову.

— Все, Петр! Не могу больше! — По лицу его стекала то ли вода, то ли слезы. — В Москву хочу! Все мне здесь опостылело… Черного хлебушка хочу… Русского хлебушка!

Чагин усмехнулся.

— По московским кабакам стосковался? Видно, сколько волка ни корми — он все в лес смотрит. Что ж, езжай!

Под небом Африки моей

Вздыхать о сумрачной России,

Где я страдал, где я любил,

Где сердце я похоронил, —

прочел Есенин отрешенно. — Стосковался я! Ну, ты же русский, Петр, ты должен меня понять…

— Да езжай, черт с тобой! Езжай! — взорвался Чагин. — Киров велел беречь тебя… А как я тебя отсюда… в Москве беречь буду? У меня прорва дел… А здесь ты под боком… рядом. Может, в Индию смогу тебя отправить… А?

Есенин обнял Чагина.

— Спасибо, друг, но нет! Домой! Домой! В Москву-у-у!

«У-у-у!» — прогудел паровоз, увозя Есенина из добровольной кавказской ссылки. На перроне, когда Есенин садился в вагон, пассажиры его узнали, и теперь, стоило ему на минуту появиться в коридоре, как словно по команде открывались двери других купе и бритоголовые красные командиры выглядывали, осматривая его с головы до ног. Вагон охранялся чекистами — ведь ехала номенклатура.

Как и предвидел Чагин, скандал разразился уже в поезде. Когда за окнами стали проплывать подмосковные леса и деревеньки, Есенин вышел из купе, наглаженный, надушенный, в крахмальной рубашке и лакированных ботинках. Проходя мимо двух военных, улыбнувшись, спросил:

— Как Москва, скоро?..

Но те, не удостоив его ответом, отвернулись к окну. Вагон качнуло, и Есенин нечаянно толкнул военных.

— Простите! — извинился он.

— Поосторожней, товарищ! — жестко заметил один.

— Есенин… — подсказал, улыбаясь, Есенин. — Я Есенин!

— Все равно, не шатайтесь!

— Вагон качнуло…

— Это вас качает, товарищ…

Есенин махнул рукой и открыл дверь в тамбур. Стоящий там охранник остановил его:

— Товарищ, хождение в другие вагоны запрещено.

— Мне надо, — растерялся Есенин, — я хочу пройти в вагон-ресторан.

Но охранник загородил собой дверь.

— Есть приказ начальства закрыть двери. Скоро Москва.

— Я ненадолго… пусти! — попросил он, улыбнувшись. — Я Есенин!

— Да хоть бы кто, не велено пускать, и все, — упрямо твердил охранник.

В тамбур, доставая на ходу папиросы, вошел дипкурьер Рога.

— Товарищ! — обрадовался охранник. — Вызовите милицию! Вот Есенин не подчиняется приказу: рвется в вагон-ресторан.

— Товарищ Есенин! — высокомерно произнес Рога, прикуривая папиросу. — Правило для всех одно: нельзя — значит, нельзя! И потом, — пыхнул он дымом, — вам и так достаточно. Здесь не кабак! Потрудитесь вернуться в вагон!

Этот высокомерно-приказной тон, с каким были сказаны эти слова, подействовал на Есенина, как красная тряпка на быка.

— Ты! — хрипло крикнул он. — Ты! Ты кто такой, чтобы делать мне замечания? А?..

— Я дипломатический курьер Адольф Рога! Прошу вас не тыкать!

— Да и хрен с тобой… дипкурьер! — передразнил его Есенин. — Напугал черта рогами!

Рога повернулся и, бросив недокуренную папиросу, ушел в вагон, но на шум выскочил его сосед по купе, Левит.

— Безобразие! — заверещал он, брызгая слюной на Есенина. — Сколько можно терпеть ваше пьянство, товарищ Есенин! От самого Баку!

Есенин угрожающе пошел на него, и тот ретировался в коридор. Из других купе стали высовываться военные, совчиновники и их жены.

— Вот, товарищи подтвердят! — продолжал визжать Левит, почувствовав поддержку. — Устроил кабак в вагоне для высшего комсостава!

Не соберись в коридоре столько людей, Есенин, может быть, и промолчал бы, но, увидев перед собой эту массу начальственных рож, единую в своей неприязни к нему, сорвался.

— Вы сами пьете всю дорогу, а бабы ваши тайком бутылки пустые в туалет таскают, не так, что ли? Фарисеи, мать вашу не замать!

— Я… я не позволю материть меня! Я Левит! Я начальник благоустройства Москвы! Меня Лев Борисович Каменев недавно рекомендовал наркомом здравоохранения! Да я!.. Я!..

— Я! Я! — передразнил его Есенин. — Головка ты от х…я! И ты, и Каменев твой! Подумаешь — вождь! Да знаешь ты, что Каменев твой, когда великий князь Михаил отрекся от престола, ему благодарственную телеграмму закатил за это из Иркутска? — Есенина было уже не остановить. Номенклатура стала исчезать в своих купе, резко захлопывая за собой двери. — Что зенки выпучил? Ты думаешь, если я беспартийный, то ничего не знаю?! Что? Нечем крыть? Каменев! Тоже мне вождь!

Левит в ужасе закрылся в своем купе. Есенин, оставшись один, сразу успокоился; он опустил окно и высунулся, чтобы отрезвиться.

«У-у-у!» — угрожающе загудел впереди паровоз. Есенин ушел в купе, лег на полку, закурил.

— Черт, не надо было мне про Каменева кричать, — досадовал он на себя. — Теперь этот Левит поднимет бучу! Ничего! «Грядут перемены» — так сказал Киров. Надо выбирать: с кем ты?.. Да ни с кем, сам по себе. Шени дэда!.. Ничего, бог не выдаст — свинья не съест!.. — Погасив окурок, он закинул руки за голову и задремал, убаюканный стуком колес.

— Откройте! Откройте, товарищ Есенин! — забарабанили в дверь.

Есенин встрепенулся, встал, открыл дверь.

— Что, уже приехали? — спросил Есенин у стоящего перед ним милиционера.

— Вы товарищ Есенин?

— А в чем дело? — удивился Есенин. Милиционер строго поглядел на него:

— Я вас спрашиваю: вы Есенин?

— Он, он самый! — высунулся Левит из-за спины милиционера.

— Я не у вас спрашиваю, товарищ! — обернулся к нему милиционер.

— Если он говорит, что я Есенин, стало быть, так оно и есть! Я Есенин. А что? — Есенин стал собирать вещи и складывать их в чемодан.

— На вас поступил рапорт от сотрудника комиссариата иностранных дел Адольфа Рога, а также от этого товарища, — он кивнул на Левита, — о хулиганском поведении во время поездки в данном поезде. Вам придется пройти со мной в местное отделение милиции для составления протокола. Прошу вас, не задерживайте.

— Вы знаете, товарищ милиционер, я его хотел освидетельствовать как врач, но он не пустил меня к себе в купе и обозвал «жидовской мордой».

— Разберемся, — невозмутимо ответил милиционер, — у кого какая морда! А вы, товарищ?

— Рога! — представился дипкурьер.

— Товарищ Рога?

— Рога, а не Рога, — досадливо поправил Рога.

Есенин засмеялся.

— Скоро, Есенин, вам будет не до смеха! — злорадствовал Левит.

— Вы, товарищ Рога, тоже пойдемте с нами!

— Нет! Я написал рапорт, этого достаточно!

— А вы, товарищ, которого обозвали «жидовской мордой»?

— Я тоже подписался, и потом мне некогда… — ретировался Левит.

Есенин засмеялся и, взяв в руки поклажу, двинулся к выходу.

— Не отставай, служивый, — бросил он на ходу милиционеру.

Глава 8

РОДНЫЕ И НЕРОДНАЯ

На перроне Курского вокзала Есенина встречали Катя, Наседкин, брат Илья и Софья Толстая. Когда поезд, последний раз дернувшись, остановился, из вагона с чемоданом и корзиной фруктов появился Есенин.

— С приездом, Сереженька! — радостно бросилась к нему сестра, но вышедший следом милиционер преградил ей дорогу.

— Посторонитесь, гражданка! Пройдемте, товарищ Есенин!

— В чем дело, товарищ милиционер? Сергей, что случилось? — решительно вмешалась Софья.

— А вы кто такая? — обернулся к ней милиционер.

— Я его жена, Толстая-Есенина. Объясните, пожалуйста, что случилось.

— Успокойся, Соня! Ерунда какая-то! — Есенин опустил свою поклажу.

— Нет, не ерунда, графиня Толстая! — ехидно заговорил Левит, подойдя к ним. — Ваш муж всю дорогу пьянствовал и хулиганил, и теперь его арестуют.

— А вы тут при чем? — оттеснил Левита Наседкин. — Вас не спрашивают! Идете — и идите себе на здоровье!

— Я-то как раз при чем! — не уступал Левит, брызгая слюной на окружающих. — Он меня оскорблял, называл «жидовской мордой». За это знаете что полагается!

Дипкурьер Рога, проходя мимо милиционера, остановился:

— Если вы его отпустите, я потребую от Наркомата иностранных дел, чтобы он обратился в прокуратуру. Есенина надо привлечь к уголовной ответственности!

— Ошалел, товарищ! — Наседкин повертел пальцем у виска. — Уголовное дело за мелкое хулиганство?

Катя схватила Есенина за руку и заплакала:

— Сереженька, да что они к тебе привязались? Не отпущу!

Илья угрожающе встал перед милиционером:

— Куды вы его? Брат, не ходи!

— Успокойтесь, товарищи! Никто вашего мужа, товарищ графиня, арестовывать не собирается! На это нет санкции! Мы только составим протокол и отпустим. Пройдемте! — Милиционер зашагал к зданию вокзала.

Есенин отдал чемодан Илье, а Василий взял корзину с фруктами.

— Ничего, я сейчас! — кивнул он и поспешил следом.

Остановившись у двери, за которой скрылись Есенин с милиционером, все четверо молчали, с тревогой поглядывая друг на друга. Но вот дверь распахнулась, и вышел улыбающийся Есенин.

— Делов-то, а шуму-гаму!.. Чего вы перепугались, родные мои?

— Оттого и перепугались, что родные! — прижалась к нему сестра.

— Соня, ты чего молчишь?

— Хорошо, что так легко отделался, Сергей! Ладно, едемте домой! Илья, возьми вещи! Вася, поймай извозчика! — распоряжалась она по-хозяйски. Когда уже они вышли на привокзальную площадь и сели в коляску, Софья поцеловала его в щеку: — Ты посвежел, хорошо выглядишь! Почему так мало писал мне?

В ее голосе, в манерах чувствовалась природная воспитанность, которую она даже подчеркивала своей сдержанностью. И если раньше Есенин старался не замечать этого, то сейчас, после длительной разлуки, она показалась ему фальшивой и чужой.

— Работал! Много написал нового. В Госиздате собираются печатать полное собрание моих произведений. Я получил вызов от Евдокимыча. — Настроение у Есенина испортилось. Он спросил, равнодушно глядя по сторонам: — А чего Бениславская встречать не пришла? Это на нее не похоже!

— Замуж она собралась, — ответила Софья.

— Замуж? — удивился Есенин. — Не за Покровского ли? У них любовь давнишняя!

— Нет, у нее серьезный роман со Львом Седовым… Да, да! — кивнула головой Толстая. — С сыном самого Льва Давидовича Троцкого!

— Шени дэда! — матюкнулся Есенин понравившимся ему грузинским ругательством. — Твою мать!

— Сергей! Прекрати ругаться как извозчик! — сделала ему замечание Толстая.

— Да ладно тебе, графиня! — отмахнулся Есенин. Известие о замужестве Бениславской взбесило его: — Лярва! Значит, была слежка… У-у-у! Болото пакостное!

— Успокойся, Сергей, тебе что? У нас своя жизнь, у нее своя!..

Когда коляска подкатила к мрачному высокому дому в Померанцевом переулке, где находилась квартира Толстой и где отныне на правах мужа поселился Есенин, Софья пригласила всех отметить его приезд. Илья подал ей руку, и она, выйдя из коляски, не оборачиваясь, пошла к подъезду.

— Илья! — позвал брата Есенин. — Вот деньги, сгоняй за бутылкой, только чтоб Сонька не видела!

— Может, не надо, брат?.. Ладно, я схожу! Тебе водку?

— Да! — кивнул Есенин и, обняв сестру и Наседкина, зашагал следом за женой.

В большущей столовой, более похожей на музей, все стены были увешаны портретами Толстого, разными сувенирами и молитвами, написанными рукой самого Льва Николаевича. Катя с Наседкиным, чинно восседая на старинных стульях с высокими резными спинками, неторопливо пили чай из изящных фарфоровых чашек, осторожно держа их двумя пальцами, и притом мизинец оттопыривали далеко в сторону: «для культурности».

— Сергей, тебе налить еще чаю? — церемонно спросила Софья, видя, как Есенин уставился на единственную бутылку вина на столе.

— Чай не водка, много не выпьешь, — грубо пошутил он. — Я лучше вина выпью, «Мукузани»… Для вас вез… а вам, вижу, не нравится. — Он торопливо налил себе полный бокал и выпил.

Послышался звонок в дверь. Есенин вскочил из-за стола.

— Я открою, сиди, Соня! — Он вышел в прихожую и впустил Илью. — Принес водку?

— Как просил! — Похлопал Илья по оттопыривающемуся карману. — Сдача вот! — Протянул он деньги.

— Оставь себе, бездельник! Водку сунь в сапог Сонькин, она не догадается.

Илья едва успел выполнить просьбу Сергея, как вошла Софья.

— А, это ты, Илья!.. Вы чего тут встали? — подозрительно поглядела она на мужа. — Сергей, почему к столу не зовешь брата?

— Да я зову: пойдем, говорю, Илья, поешь! — Он обнял брата и повел его в столовую. Софья оглядела прихожую, потрогала карманы пальто, висящих на вешалке, заглянула в тумбочку у трюмо. Ничего не найдя, удовлетворенно поглядела на свое лицо в зеркале, поправила прическу и вернулась в столовую.

— Да выпей ты, Илья, что ты как красная девица? Это легкое вино; вон, вместе с женщинами выпей! — уговаривал Сергей брата, налив ему полный бокал вина.

— Нет, Сергей, я лучше чаю! И есть не буду, Соня, — отказался Илья, когда та подвинула ему тарелку с закуской. — Ча-ю! Ча-ю! И все!

— А я выпью! Вася, Катя, давайте, за мой приезд! — Есенин жадно выпил и закашлялся. Прикрывая рот платком, он выскочил в прихожую. Все посмотрели ему вслед и переглянулись.

Через какое-то мгновение Есенин вернулся, таща чемодан:

— Вином поперхнулся, не в то горлышко попало. — Он подмигнул Илье, и тот виновато опустил голову.

— Вот, мать честная, подарки я вам привез! Совсем позабыл из-за этого скандала! — Он открыл чемодан. — Вот тебе, Катька! — бросил он сестре большую восточную шаль. — Тебе, Вася, вот трубка восточная — «кальян» называется. Илья, на тебе, как телохранителю моему, кинжал настоящий, осторожно только, не порежь кого, и бурку с шапкой черкесской. А тебе, Соня, самый дорогой подарок. — Он протянул жене сверток. — Восточный халат, атласный! Сам выбирал!

Все сразу стали разглядывать подарки: Катя, накинув шаль на плечи, крутилась перед зеркалом — то так встанет, то эдак, Илья тоже надел бурку и шапку и действительно стал похож на черкеса.

— Теплая какая! Как тулуп!.. Зимой на снегу спать можно! — ликовал он как ребенок. С опаской вынув кинжал, он осторожно потрогал пальцем лезвие. — Бритва! — покачал восторженно головой.

— А как курить-то эту штуковину? — вертел в руках кальян Наседкин.

— Сейчас разберемся! — сказал Есенин и снова шмыгнул в прихожую.

— Ну, как подарки? — спросил он, вернувшись. Глаза его хмельно блестели. — А ты чего, Соня?.. — обиженно удивился Есенин, увидев, что жена даже не притронулась к свертку. — Примерь халат, я посмотрю! Ты чего?..

Софья равнодушно, лишь уступая настойчивой просьбе мужа, надела халат. Стало видно, что он ей велик и совершенно не идет, но Есенин фальшиво обрадовался, всплеснув руками:

— Соня! Точно на тебя шили! Красиво! А? Красиво ведь? — обратился он к остальным. Василий с Катей согласно закивали:

— Да! Да! Очень! Подшить только снизу чуть-чуть! А так хорошо! Блестит как!

— Паранджу тоже надевать? — подняла Софья выпавший из халата черный сверток. В голосе ее и во взгляде читалось высокомерие и даже откровенное презрение.

— Ты чего это так?.. Я без умысла… Что с тобой… гра-фи-ня?! — озлился Есенин. Лицо его побледнело, голубые глаза превратились в льдинки.

— Ой, дай я надену, можно? — предложила Катя, чтобы замять готовый разразиться скандал. — Она надела на себя паранджу. — Ну, как я вам? — прошлась она по комнате мелким шагом, подражая восточным женщинам.

— Здорово! — обрадовался Наседкин. — Вот так и ходи по Москве! До чего мудрые мужики на Востоке! Чадру жене напялил и спокоен. Сергей, там бабы до сих пор вот так ходят? — кивнул он на Катю.

Но Есенин не разделил его веселья.

— По-всякому, — мрачно ответил он. Засунув руки в карманы, он прошелся по комнате, оглядывая портреты и фотографии Толстого. — Раз борода, два борода, три, четыре, опять борода… не меньше десятка! — размышлял он вслух. — Как же мне надоели эти бороды! — проговорил Есенин с тоскливым бешенством. — Ску-у-шно!

Он поглядел на всех невидящим взглядом и вышел в прихожую.

— Василий, пойдите к нему, пожалуйста, — встревожилась Софья, — а то он там сейчас громить все начнет…

Наседкин взял папиросы и пошел к Есенину.

— Что я поделаю? У нас с мамой действительно благоговейное отношение к деду, — заговорила Софья, снимая с себя халат. — Соблюдаются определенные традиции, мама поддерживает вековой уклад. Сергея это почему-то бесит… — На лице ее появилось жесткое, но в то же время страдальческое выражение.

Катя беззвучно заплакала.

— Может, ему опять в больницу лечь? Я поговорю с Анной Абрамовной: она поможет, у нее связи… Ну что тут поделаешь, такой вот он!

— С Миклашевской у него было что-то? — неожиданно спросила Софья.

— С какой Миклашевской? — замерла Катя.

— Не притворяйся, я все знаю…

— Ах, с этой актрисой! — Катя вытерла слезы. — Не-е-ет! Стихи только посвящал, а так ничего, честное слово!

Софью охватила нервная дрожь.

— Всем своим шлюхам стихи посвящал! А мне?.. Мне! Паранджу!! Чадру мне! — Она истерично захохотала и, схватив со стула паранджу, бросила ее на пол и стала топтать.

Есенин сидел в кухне на подоконнике и, глядя в окошко, как затравленный зверь, курил одну за другой свои любимые сигареты «Сафо». Увидев входящего Наседкина, обрадовался и заговорил сдавленным голосом:

— Вася, друг, ты понимаешь меня? Не могу! На Кавказ уехал… думал, может соскучусь! Какое там! — махнул он безнадежно рукой. — Все прахом, Вася! Ты видишь: не клеится семейная жизнь!.. Здесь все заполнено «великим старцем»… он везде: и на столах, и на стенах; слава богу, на потолках нет! Это душит меня!.. Теща эта… блядь, ненавидит меня! Как же! Графиня! Родственница генерала Дитерихса, что у Колчака фронтом командовал. А? Ни хера себе родственница?! Бежать хочу, — с жаром исповедовался он другу, — но куда? Куда? Жизнь прожил, угла своего нету… Не-е-ту! Вон, из Госиздата прислали: срочно сдавать рукопись собрания сочинений в окончательном виде! Собрания, Вася! Я сам классиком становлюсь, а тут эта борода… мать ее не замать!

— Если невмоготу здесь, живи у меня…

— Ладно, когда припрет совсем… — Есенин слез с подоконника. — Хочешь выпить? А? У меня есть! — Он на цыпочках вышел в прихожую и вернулся с бутылкой водки. — Давай прямо из горлышка! — Он сделал несколько глотков и протянул бутылку Василию.

— Нет, не буду! — наотрез отказался Наседкин. — И тебе, Сергей, хватит, — попытался он забрать бутылку у Есенина, но тот спрятал ее за спину:

— Не лапай! Не хочешь пить — не пей! Ты!! Ты-ы-ы! — злобой полыхнули есенинские глаза, и Наседкину стало не по себе. Он знал, что рука у того тяжелая и может он ударить чем ни попадя. — Сволочи вы все, нет у меня друзей!.. Друзей нет, дома нет… жены… — он поморщился, — жены тоже не-е-ет! Разве это жена? — кивнул он в сторону столовой. — Подстилка! С Пильняком была!.. Я что, не знаю! А-а-а! — брезгливо поморщился Есенин и снова жадно глотнул из бутылки. Вытерев губы, он сполз по стенке спиной и присел на корточки.

Я хотел бы теперь хорошую

Видеть девушку под окном.

— Только двух женщин любил: Изадору и Зину… любил! Любил! — И, словно прогоняя какие-то нахлынувшие воспоминания, замотал головой: — А теперь вот люблю… в голубом!

— Может, тебе правда полечиться, Сергей? — осторожно заговорил Наседкин. Есенин поглядел на него снизу вверх мутными глазами.

— В сумасшедший дом хотите меня запрятать? — прищурился он. — Надоел всем? Так и скажите! Правильно! Надоел! — Он тяжело вздохнул. — Я сам себе надоел, Вася! Как же мне тяжело! — Он отставил бутылку и закрыл лицо руками. — Слушай, я прочту…

Цветы мне говорят — прощай,

Головками склоняясь ниже,

Что я навеки не увижу

Ее лицо и отчий край.

Любимая, ну что ж! Ну что ж!

Я видел их и видел землю,

И эту гробовую дрожь

Как ласку новую приемлю.

И потому, что я постиг

Всю жизнь, пройдя с улыбкой мимо, —

Я говорю на каждый миг,

Что все на свете повторимо.

Не всё ль равно — придет другой,

Печаль ушедшего не сгложет,

Оставленной и дорогой

Пришедший лучше песню сложит.

И, песне внемля в тишине,

Любимая с другим любимым,

Быть может, вспомнит обо мне,

Как о цветке неповторимом.

Есенин отнял руки от лица и посмотрел на Наседкина абсолютно трезвыми глазами. Действительно, с ним происходила такая метаморфоза: когда он читал свои стихи, в голове наступало просветление. Потрясенный Наседкин не мог скрыть своего изумления.

— Как ты можешь так, Сергей? Пьешь и пишешь такие стихи!

— Пьяный я никогда не пишу, запомни!.. Читать… да! Но писать! Ни-ког-да!.. А стихи… Я сам удивляюсь… прет черт знает как! — Он, довольный, засмеялся. — Не могу остановиться! Как заведенная машина!

— А я так не могу! Я постоянно чувствую в себе неуверенность, — признался Наседкин.

— Стели себя, и все пойдет хорошо! Стели чаще и глубже… — Язык у Есенина стал немного заплетаться, глаза опять сделались хмельными, и в них заплясали чертенята. — Любишь Катьку? — вдруг спросил он ни с того ни с сего.

— Чего это ты вдруг? — удивился Наседкин.

— Любишь, спрашиваю? Она ведь у меня красивая баба выросла?

— Люблю, конечно! А к чему ты это?

— Любишь, а сам бросил ее там, торчишь тут, дурак, со мной… К ней иди, а то там Илья, и он ей кузен! И помоложе тебя! — подначивал Есенин.

— Действительно, чего мы здесь, пошли! Допивай, и пошли!

— А-а-а… испугался! — засмеялся Есенин. — Ладно, не боись: Катька девка честная! Однолюбка!.. Не то что я. Нет я, конечно, тоже однолюб… но… но… раз-но-ёб! — отчаянно покачал он головой. Наседкин тоже захохотал:

— Что есть, Сергун, то есть: из песни слова не выбросишь!

— Ладно, иди, я сейчас, допью только!

Наседкин ушел, а Есенин метнулся в прихожую, тихо оделся и, так же тихо открыв входную дверь, вышел из квартиры.

— Сергей! Сергей! — позвала Софья, выходя из столовой.

Она прошла на кухню, заглянула в туалет, ванную и вернулась в столовую.

— Сергей сбежал! — прошептала она, опускаясь на стул. — Как я устала! Я… я ненавижу его! Ненавижу-у-у! — прокричала она сквозь слезы. Сейчас только боль и гнев бушевали в ее сердце. — Он действительно сходит с ума! Я дважды заставала его пьяным, в цилиндре и с тростью, перед большим зеркалом в прихожей. Он разговаривал со своим отражением, замахивался на него тростью! Это так страшно! Страшно!

— Успокойся, Соня!.. Он просто, видимо, продолжает работать над «Черным человеком». А такое творчество требует колоссальной самоотдачи… — Наседкин хотел привести еще какие-то доводы, но совсем запутался. — Катя! Налей ей валерьянки… А мы с Ильей пойдем за Сергеем… Пошли, телохранитель, кинжал только здесь оставь.

Катя подошла к Софье, помогла ей подняться и уложила на диван, а Илья с Наседкиным, одеваясь на ходу, уже мчались вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Глава 9

БЕСПРИЗОРНИКИ

Илья первый нагнал Есенина, когда тот уже поворачивал за угол.

— Стой, брательник! Я с тобой!

Есенин обернулся на ходу.

— А, это ты!.. Чего тебе?

— Подожди, Вася вон бежит! Вместе пойдем! — придержал он Есенина за руку. Подбежал, запыхавшись, Наседкин:

— Ты куда, Сергей? Вернись! У Софьи истерика… ей плохо!

Есенин, покачиваясь, немного постоял, словно раздумывая, как ему поступить, и, не говоря ни слова, пошел дальше.

— Нет, не загонишь его обратно, упрямый, черт, — незлобно ругнулся Илья и зашагал следом.

— Что делать-то, Илья? Уже третий час ночи, дождь начинается, а он пьяный, — спросил Наседкин, поравнявшись с Ильей.

— Ты иди домой, а я с ним. Пошатаемся, пока не протрезвеет. Да мне не впервой, а ты иди…

— Иди! — передразнил его Наседкин. — Вернусь один. Катя меня на порог не пустит, а может, что и похуже. Нет уж, я с вами… — Он зябко поежился и, поглядев на небо, поднял воротник.

— Ему главное не перечить, когда он такой… — рассуждал Илья. — Потом всегда винится, а теперь лучше поддакивать!.. Брательник, мы куда теперь? — весело крикнул он вслед Есенину.

— К Изадоре! — бросил тот через плечо.

Илья с Наседкиным недоуменно переглянулись.

— А чё? Здорово! У нее и выпить, наверное, найдется? А? Братка?

— И выпить найдется! — весело ответил Есенин.

— Не знаю только, примет ли она нас! Уже поздно! — поддержал Наседкин Илью.

— Для меня никогда не поздно! — хвастливо отозвался Есенин.

Они прошли по Остоженке и свернули переулком на Пречистенку. Есенин был сильно пьян, но заплетающиеся ноги, казалось, сами привели его к дому, где жил он когда-то со своей Изадорой, с которой официально так и не был еще разведен. Стоя перед особняком, он удивленно глядел на черные окна. Обычно хотя бы в одном окне, в спальне, горел мягкий зеленый свет, который оставляла для него Айседора. На него, как на спасительный маяк, всегда возвращался Есенин, какая бы буря его ни трепала. А сейчас дом словно вымер!

— Спит, наверное! Наплясалась и спит! — виновато поглядел Есенин на друзей. — Ничего, разбудим! — Он подошел к дому и стал барабанить кулаком в дверь, потом повернулся и стал грохать в дверь каблуком.

Илья с Наседкиным с опаской поглядывали по сторонам, боясь, как бы не нагрянула милиция. Еще, чего доброго, арестуют!

— Стой, Сергей, идет кто-то! — крикнул Илья.

Есенин остановился. Действительно, послышались шаркающие шаги, и заспанный голос спросил:

— Кто тут? Чего надо?

— Открывай! К Изадоре мы! К Дункан! — пнул Есенин дверь ногой.

— Не пущу! Нету никого дома! А Дунканша с детишками на Кавказ уехали, плясать! Так что приходите, коли возвернется!

Есенин с досадой опять пнул ногой дверь.

— А будете фулюганить, милицию позову! — Из-за двери раздался милицейский свисток.

Есенин отошел от двери.

— Картина Репина «Не ждали», — растерянно улыбнулся он.

— Все к лучшему! — обрадовался Наседкин. — Пошли-ка мы тогда домой! Там Софья с Катькой ждут. Пошли, Сергей! — Он взял Есенина за локоть, но тот резко отдернул руку и отступил, пятясь.

— На хер! Не вернусь! Пусть не ждет! — Он мрачно посмотрел в одну сторону, в другую и махнул рукой куда-то в сторону Тверской.

— Пошли!.. — согласно кивнул Илья, подхватив его под руку. — А ты, Вася, идешь?

— А куда мне деваться? Мне без него домой дорога заказана. — Наседкин еще выше поднял воротник пальто и зашагал следом за братьями.

Дорогой им посчастливилось встретить пролетку. Усевшись, Есенин приказал везти их на Курский вокзал.

«Неужели ехать куда собрался?» — с тревогой подумал Наседкин и вопросительно поглядел на Илью, но Илья догадался, о чем он подумал, и в ответ только пожал плечами, как бы говоря: «Что будет, то и будет!.. Я с ним!»

Расплатившись с извозчиком, Есенин вылез из коляски и решительно зашагал по железнодорожным путям. Не пройдя и нескольких шагов, он сильно споткнулся и чуть было не упал, не поддержи его вовремя Илья.

— Куда мы, Сергей? — спросил Наседкин, когда они отошли уже далеко от вокзала. — Темень какая…

— Не бзди, Вася! Уже пришли. Вон, видишь, на запасном пути вагон стоит?.. Колобова это вагон… Гришки, друга моего. Он большая шишка в наркомате путей сообщения. Я с ним в этом вагоне по стране ездил. Ростов, Харьков… Стихи читал!

Было темно, только в окошке проводника горел тусклый свет.

Есенин постучал в дверь.

— Эй! Открывай ворота! — крикнул он.

— Кто там еще? Кого нелегкая принесла ни свет ни заря?

— Открывай, свои!

— Свои у нас дома! — огрызнулся проводник.

— Открывай, твою мать! Есенин я! Е-се-нин! Друг Колобова!

Щелкнул замок, проводник, приоткрыв дверь, глянул на Есенина и, словно удостоверившись, что это действительно он, тут же захлопнул ее.

— Эй, ты что, не узнал меня, что ли? Есенин я, Есенин! Пусти, тебе говорят! — Есенин снова забарабанил в дверь.

Проводник открыл окно и, высунувшись, ответил:

— Я узнал вас, потому и не пущаю! Товарищ Молабух приказал: «Есенина не пускать, тем более в пьяном виде!» Так что не приказано, Сергей Александрович!

— Когда это он не велел? — опешил Есенин.

— На днях они были с Мариенгофом, тот и посоветовал не пускать вас. А я что? Мне приказали!

— Ты пусти нас, а с Мариенгофом я разберусь! Гришка здесь? — Есенин поднялся по ступенькам и попытался заглянуть внутрь вагона, но проводник с треском закрыл окно. Есенина затрясло от охватившей его ярости. Он стал кулаком стучать по стеклу вагонной двери:

— Пусти, а то дверь разнесу!

— Сергей, не надо, не хочешь к Софье, поедем ко мне! — предложил Наседкин, испугавшись, что Есенин и впрямь разобьет стекло.

— Отступись, брат, хрен с ним, на вокзале пересидим! Слезай! — Илья дернул его за брючину.

Неожиданно дверь отворилась и проводник ударил Есенина ногой в грудь. Удар был настолько сильный, что Есенин навзничь полетел на землю.

— Ах ты сука! Да я тебя задавлю, блядь! — кинулся Илья к проводнику, но тот уже захлопнул дверь.

— Говорил тебе, ничего не выйдет! — Наседкин помог Есенину подняться и попытался увести его, но тот вырвался и, схватив с путей большой кусок щебня, швырнул его в окно:

— На тебе! Сука сторожевая!

Стекло со звоном разлетелось. Он схватил второй камень и кинул в другое окно. То тоже вдребезги! На шум со всех сторон стали стекаться беспризорники. Им очень понравилась забава, которую придумал Есенин.

— Так его! Круши, дядя! Бей гадов! Мы поможем! — визжали они от восторга. Град камней посыпался на салон-вагон. В одно мгновение все стекла были выбиты.

Оборванная чумазая ребятня веселилась от души. Из вагона раздался истошный вопль проводника-охранника:

— Помогите! Помогите, убивают! Милиция! Милиция! — засвистел он в милицейский свисток. Со стороны вокзала послышался топот бегущих ног и ответные милицейские свистки.

— Шу-у-ухер! Пацаны! Милиция! — крикнул звонкий детский голос.

К Есенину подбежал беспризорник, на чумазом худом лице которого белели только зубы да блестели смышленые глаза.

— Беги, дяденька, а то заметут! Айда с нами, мы все ходы-выходы знаем!

Топот ног был уже близко. Раздались крики:

— Стой! Стой! Стрелять буду!

Темноту пронзил тонкий луч карманного фонарика.

— А-та-а-а-анда-а! Пацаны, мусора уже рядом!

Илья с Наседкиным подхватили Есенина:

— Куды тут, робята?

— Сюда, сюда, дяденьки! Вот тут, между вагонами, — командовал все тот же мальчишка. — Теперь сюда, тут в заборе дыра!.. Теперь ищи-свищи, — радовался он, когда вся ватага, смеясь и улюлюкая, спряталась за забором.

К вагону, посвечивая перед собой фонариком и держа наганы наготове, крадучись подошли два милиционера.

— Эй, кто тут? Охранник, ты где? — постучал один из них рукояткой нагана по двери.

— Я охранник! Здесь я! — проводник осторожно высунулся в окно.

— Что здесь случилось, что за погром? — прошелся вдоль вагона милиционер.

— Беда! Спасибо, что подоспели! Ужасть!

— Кто окна бил?

— Это вагон наркомата путей сообщения, товарища Колобова, представляете, товарищ! — Проводник зажег в вагоне свет.

— Кто окна бил, спрашиваю? — перебил его милиционер, выключив свой фонарик.

— Это я! Я выбила ему стекла… Я давно хотела! — к ним подошла, слегка покачиваясь, вокзальная проститутка. — Вот это да! Хорошо! — засмеялась она, любуясь на разбитые окна. Это была молоденькая смазливая девчонка, прилично одетая, и только ярко накрашенные губы да игривая походка выдавали ее профессию.

— Врет она! Есенин все стекла выбил! Поэт Сергей Есенин со своей бандой! Он тут щас пьяный был, в вагон рвался, а я не пустил… Тогда он свистнул свою шайку, и вот…

— Ты сам врешь все, козел!.. — крикнула проститутка и харкнула ему в лицо. — Милиционерчик, родненький, это я ему отомстила, потому что он козел!.. Ты меня гостям своим приводил, козел! Я со всеми твоими гостями спала! Суки они все, развратные суки!.. А без них ты сам мной пользовался, а денег не платил! Гад! Что, скажешь, не так?.. Да я тебя!.. — Она схватила камень и, размахнувшись, запустила им в проводника. Камень попал ему прямо в лицо, и проводник, взвыв от боли, скрылся в вагоне.

— Ой! Убила, блядь! Глаз выбила! Не вижу! Не вижу!

Милиционер схватил девчонку и заломил ей руку.

— Хватит! Остынь! Веди ее в вокзал, там разберемся, — приказал он напарнику. — Эй! Товарищ проводник, вы тоже приходите. Надо будет протокол составить, раз Есенин замешан. Тут политикой пахнет!

Милиционер подошел к вагону, медленно подняв наган, прицелился в сторону сбежавших и выстрелил.

Из темноты раздался детский крик:

— А-а-а! Больно! Мамочка, больно! Убили меня! Пацаны, куда же вы?

Проститутка как кошка прыгнула на милиционера и вцепилась ему ногтями в лицо:

— За что ребенка подстрелил, гад?!

Милиционер наотмашь ударил ее кулаком в лицо.

— Заткнись, сука, а то и тебя шлепну, лярва, поняла?! — Он замахнулся на нее наганом.

— Ладно, оставь ее, пошли отсюда, — остановил его напарник. — Ты и впрямь кого-то подстрелил.

Милиционер потрогал свое лицо.

— Курва, всю рожу мне исцарапала. У-у-у, блядь! — пнул он девчонку ногой. — Не попадайся мне больше на глаза!.. А ты, козел, — сказал он проводнику, когда тот, прижимая ладонью глаз, появился в двери, — сам тут разбирайся, кто тебе все окна высадил! А мы пошли!

Он махнул рукой и зашагал к вокзалу, посвечивая по сторонам фонариком.

Когда мальчишка, корчась от боли, свалился на землю, все беспризорники шарахнулись в разные стороны.

— Дяденька, не бросайте меня! Дяденька! — молил пацан жалостно.

Есенин подхватил его на руки:

— В больницу его надо! Тут ведь Шереметевка рядом! Потерпи, родной! Мы сейчас! Васька, Илья, придерживайте меня, чтоб не упал!

Напряженно вглядываясь в темноту, он торопливо зашагал, бережно прижимая вдруг обмякшее тело мальчишки. Когда они уже подходили к больнице, Илья предложил брату:

— Сереж, чай, устал ведь, дай я понесу!

Стиснув губы, Есенин помотал головой. Он еще крепче прижал беспризорника к своей груди.

— Да уже пришли! Давай сюда, тут приемный покой, я помню, мы же тебя сюда привезли с рукой-то… — бормотал, задыхаясь, Наседкин. Он отворил дверь и пропустил Есенина с парнишкой вперед.

— Эй! Кто здесь? Живо! — закричал Есенин. — Пацана убили! Эй, кто-нибудь, мать вашу, скорей! — метался он по приемному покою. Одна из дверей отворилась, и вышли санитар с санитаркой.

— Что случилось? Кого убили? — равнодушно зевнув, устало спросил санитар.

— Алексей Николаевич! Да это же Есенин! — воскликнула санитарка. — Что с вами опять стряслось? Вы весь в крови!

Есенин протянул им безжизненное тело беспризорника. Санитар подкатил носилки:

— Кладите его сюда!

Есенин осторожно, словно боясь разбудить, уложил мальчишку и поглядел на санитара:

— Что с ним? Говори!

Санитар пощупал пульс и пожал плечами:

— Где вы его подобрали, Сергей Александрович?

— Там, на путях, за вокзалом… — махнул тот неопределенно рукой.

— Зря вы тащили его, — сочувственно вздохнул санитар. — Он мертв, я ничем не могу помочь! Я не Господь Бог, Сергей Александрович!

Есенин как-то сразу поник. Плечи его опустились. Еще мгновение назад горевший надеждой взгляд потух.

— Да-да, конечно! — тихо согласился он.

— Да вы не расстраивайтесь так, товарищ Есенин, их столько гибнет каждый день, — сказал санитар, закуривая папиросу. — Беспризорники и есть беспризорники… никто не хватится…

— Никто не хватится! — отрешенно повторил Есенин. — Да! Да! Конечно! Никто! Никому не нужен! — Он поплелся к выходу, потом резко повернулся, подошел к лежащему на носилках мертвому беспризорнику и поцеловал его в лоб.

— Прости меня, пацан, прости! — погладил он его светлые, слегка вьющиеся волосы. — Как же это… а?.. — поглядел он на стоящего рядом Илью. Потом снял с себя белое в кровавых пятнах кашне и накрыл им лицо мальчишки. Постоял еще немного, шепча гимн беспризорников: «И никто не узнает, где могилка твоя…», и пошел к выходу, с трудом сдерживая подступившее к горлу рыдание.

— Надо бы приемные документы заполнить, — вслед ему сказал санитар. — Где, когда… кто доставил…

— Я все заполню, подпишу, — сказал Наседкин. — Илья, иди за ним, а то не случилось бы чего!

Глава 10

БЕДА

Этого безвестного парнишку, так нелепо погибшего осенней дождливой ночью в трущобах у вокзала, вспомнил Есенин, когда его доставили на Лубянку по приглашению самого главного борца с детской беспризорностью — «железного Феликса».

Вот уже несколько минут молча ходит Дзержинский по кабинету, сверля Есенина водянистыми глазами.

— Как вы живете таким незащищенным?.. И до сих пор живы? — остановился он напротив Есенина.

— Сам удивляюсь! — улыбнулся виновато Есенин. — Обложили, как волка.

— А вы не будьте волком, Есенин! — резко сказал Дзержинский. Он подошел к письменному столу и, взяв несколько листов, протянул Есенину: — Прочтите, прочтите!

Есенин стал читать, а Дзержинский снова заходил по кабинету на своих негнущихся ногах.

— За вас ходатайствуют председатель ЧК Украины товарищ Раковский, секретарь ЦК Азербайджана Вардин! Товарищ Луначарский! Они жалеют вас! А вам не жаль себя? Вам на себя наплевать? Наплевать на свой талант, на свою молодость? Может, вы больны? Если вы больной человек, мы вас вылечим! Не хотите? Заставим! У нас есть на то все средства!.. Я прикажу отправить вместе с вами в больницу нашего товарища из ГПУ, который не даст вам пьянствовать… Прочитали?

Есенин вернул Дзержинскому листки:

— Прочитал.

— Когда вы познакомились с Фрунзе? — неожиданно спросил Дзержинский.

— Не помню, — растерялся Есенин. — Перед отъездом из Баку… кажется, на товарищеском вечере, который устроил Сергей Миронович Киров. Меня пригласили…

— Знаю, — оборвал его Дзержинский. — Меня интересует, что они говорили и что вы говорили. Не помните? — вперил он в Есенина ледяной взгляд.

— Нет! — решительно ответил Есенин. — Не помню! Я сильно выпил тогда…

Но Дзержинский не сводил с него глаз.

— Этого не может быть! Не до бесчувствия же вы сразу напились? Что-то ведь помните?

— Помню! Да! — кивнул головой Есенин, и Дзержинский весь напрягся:

— Ну!

— Помню, поздравил Фрунзе с назначением на пост председателя Реввоенсовета… вместо Троцкого…

— А он?

— Он?.. Он мне пальто подарил! — Есенин наивно улыбнулся.

— За что же? Уж не за «Песнь ли о великом походе», где вы Зиновьева с Троцким возвеличили в истории революции наравне с товарищем Лениным? — язвительно усмехнулся Дзержинский.

— Ну, там не только они… И храбрый Ворошилов, и удалой Буденный, — стал оправдываться Есенин, но Дзержинский продолжал, не слушая его:

— Одного этого произведения достаточно, чтобы обвинить вас… не в хулиганстве и пьяных дебошах, — Дзержинский выдержал паузу, нагнетая напряжение, — а в троцкистско-зиновьевском уклоне… и в искажении истории партии и революции.

Есенин побледнел. Он прекрасно знал, чем заканчиваются подобные обвинения. Кроме того, он вспомнил про ганинский манифест «русских фашистов», который был спрятан им на квартире у Изрядновой.

— Я… я… не занимаюсь политикой, я поэт. Просто поэт! Пишу, что чувствую, а мне под руку: так не пиши, эдак не пиши, а пиши вот так! — проговорил Есенин, стараясь не глядеть на Дзержинского.

— Не прикидывайтесь дурачком, Есенин! Вы не мальчик и сами понимаете, куда какие дороги ведут! — Дзержинский посмотрел на часы. — Вы свободны, Есенин! Я распоряжусь, чтобы вам предоставили возможность как следует подлечиться! Дайте ваш пропуск.

Дзержинский отошел к столу и, не присаживаясь, подписал маленькую бумажку.

— Скоро съезд нашей партии, бойтесь попасть в смертельную политическую воронку, из которой выбраться живым невозможно! — Он подошел к Есенину и, протягивая пропуск, добавил: — Запомните мои слова, поэт Есенин! Пока у вас сильные покровители, но… Пока, товарищ Есенин! Понимаете?.. До свидания!

— Я понимаю, Феликс Эдмундович! Пока! — Есенин вышел.

Дзержинский позвонил. Вошла молоденькая секретарша, он погладил ее по спине и приказал:

— Приготовь ванну… устал я!

Известие о смерти Фрунзе потрясло Есенина. Он вначале не поверил, но когда в центральной газете увидел его портрет в траурной рамке, понял: «Началось!» Сквозь слезы он пытался разобрать строчки некролога и заключение экспертной комиссии, подписанное светилами советской медицины. А сердце подсказывало: надвигается большая, неотвратимая беда! Он зашел в первую попавшуюся пивнушку и, не закусывая, выпил стакан водки. Со страницы газеты Фрунзе пристально глядел на него, словно хотел предупредить о чем-то… О чем? Теперь оставалось только гадать!..

В ушах звучал ледяной голос «железного Феликса», нагоняя на душу тоску и страх: «Бойтесь попасть в политическую воронку, из которой живым не выбраться! Бойтесь! Бойтесь!» Есенин еще выпил… и ему стало действительно страшно и тоскливо. Желая поделиться с кем-нибудь своим горем, он сунул газету в карман и вышел на улицу. Незнакомые прохожие, к которым Есенин обращал свое заплаканное лицо, испуганно отворачивались и торопились пройти мимо… Он шел бесцельно… лишь бы идти, но ноги сами привели его в Госиздат, к Анне, к вездесущей Берзинь. «Уж она-то все объяснит и подскажет! Она-то все знает!..» Пошатываясь, он брел по коридорам, когда навстречу ему попался Евдокимов.

— Евдокимыч! — остановил его Есенин. — Родной! Я знал его! Замечательный был человек! — Слезы снова градом полились из глаз поэта. — Это он мне дал пальто!.. Ты читал? — Есенин достал газету. — Читал, что написали? А я слышал, что его убили… Убили! — Он скомкал газету. — Сволочи! Зарезали на операционном столе!

У Евдокимова от ужаса глаза полезли на лоб:

— Тихо, Сергей, тихо! Это сплетни, Сережа! Сплетни!

Есенин придвинулся к Евдокимову и прошептал ему на ухо:

— Меня тоже убьют! Я чувствую! Я кожей чувствую опасность, понимаешь? — И вдруг заорал бешено: — В этой стране «громил и шарлатанов» никто не может чувствовать себя в безопасности!.. Фрунзе у-би-ли! — истошно выкрикнул Есенин, и Евдокимов даже присел от страха.

— Я не могу такое слушать, Сергей! Ты пьян! Поговорим, когда протрезвеешь! — Он оттолкнул от себя Есенина и убежал по коридору.

— Трус! — плюнул ему вслед Есенин. Неожиданно дверь сзади него распахнулась, и женские руки, зажав ему рот, втащили в кабинет.

— Ты с ума сошел, Сергей! — прошипела Берзинь, запирая дверь на ключ. — Ты что несешь, орешь на все издательство?! Кругом уши и длинные языки!

Есенин рухнул на диван, закрыв лицо руками.

— Аня, друг! Что происходит? За что его убили? За что, Аня?

— На, выпей воды, успокойся! — подала ему Анна стакан с водой. — Решение об операции было принято Политбюро!

Есенин выпил воду и вернул стакан.

— Но Фрунзе не хотел ложиться в больницу! — сказал он, сморкаясь в платок.

— Теперь это уже только домыслы, Сережа… — развела руками Берзинь.

— И ты туда же! — Есенин хотел было встать, но Анна вцепилась в него:

— Сядь! Сядь, Сергей!

Она присела с ним рядом и, обхватив его голову, крепко прижала к груди.

— Родной мой, Сереженька… Это политика, понимаешь? Междоусобная война наверху достигла кульминации. Разменной монетой стала человеческая жизнь, — тихо говорила Анна, укачивая Сергея, как больного ребенка. — После смерти Ленина все рвутся к власти. Вот-вот на съезде все решится… А тут ты… не разделяющий ничьей политики… Натворил ты дел… Для Троцкого ты заклятый враг после «Страны негодяев» с Чекистовым-Лейбманом… Зиновьев не простит «Песнь о великом походе», где ты Троцкого поставил рядом с Лениным… А теперь и Бухарин ненавидит тебя лютой ненавистью за твою рифму в «Руси бесприютной»:

………………………………………

В них даже Ленин,

Троцкий и Бухарин.

Не потому ль моею грустью

Веет стих,

Глядя на их

Невымытые хари.

А?.. Хари — Бухарин? Ну, что это!

— Хари — это про беспризорников, — отстранился Есенин от Анны.

— Ой, не надо, Сережа. Ты думаешь, дураки кругом?.. В «Пугачеве» тоже понятно, про какое восстание ты написал! Для потомков увековечил. Потсен тухес! — выругалась Анна по-еврейски.

— Ты можешь мне честно сказать: Фрунзе — за что?

Берзинь подошла к двери, прислушалась. Вернувшись на диван, зашептала:

— Скажу только то, что знаю: все твои покровители — Фрунзе, Киров и их ближайший друг Куйбышев — люди Сталина, но… Фрунзе стал склоняться к левой оппозиции. Он даже участвовал в неофициальном совещании, проводившемся в пещере близ Кисловодска. Там были Троцкий, Зиновьев, Орджоникидзе, и там они поставили первейшей задачей уравновесить просталинские кадры в Секретариате ЦК и в Оргбюро партии… Вот Фрунзе и умер во время совершенно ненужной операции, проведенной по прямому приказу Сталина!

Сухой, протокольный язык Берзинь подействовал на Есенина, как ушат холодной воды.

— Ой, бля! Вот это да!.. Сталин сам их… уравновесил… А Киров? — спохватился он. — Киров был с ними там, в пещере?

— Нет! — успокоила его Анна. — Он преданный Сталину человек!

— Слава тебе, Господи! — перекрестился Есенин. — Хотя боюсь, и его уравновесят когда-нибудь… к небесам… раз пошла такая пьянка!

Он с благодарностью поглядел на Берзинь, погладил ее волосы. Анна застонала от его прикосновения и закрыла глаза.

— Ты не боись, Аня, все, что ты сказала… Я — могила!

— Я люблю тебя, Сережа! Ты во мне бабу разбудил, а это дороже их гребаной политики. — Она взяла его руку и стала нежно целовать ее, как собачонка лижет руку хозяину в благодарность за ласку.

— Что посоветуешь? — спросил Есенин. — Ведь ты у меня единственный настоящий друг! Как быть?

— Я теперь и сама не знаю, кто из претендентов — козырная карта… Чувствую только, неправильный выбор — это не только потеря места под большевистским солнцем, но и трагическая участь игроков!

— Вот я и попал в эту воронку! Затянули, мать их!.. Ай! Хер с ними! — махнул он отчаянно рукой. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать!

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

А? Как тебе? Хорошие строчки сложились?.. «Но и жить, конечно, не новей»?..

— Мне не нравятся, — серьезно ответила Анна. — Я прошу тебя: ложись в больницу, там тебя не достанут! Я подниму всех на ноги, задействую все свои связи! Я горло за тебя перегрызу! Я люблю тебя, Сереженька, ох, как я тебя люблю!

Есенин привлек ее к себе и крепко поцеловал.

— Спасибо тебе, Аня!.. Пойду я… — сказал он, вставая. Увидев ее тревожный взгляд, усмехнулся: — Не бойся, я пить не буду! — Остановившись у двери, поманил ее к себе и, когда Анна подошла, прошептал: — Хорошо как ты мне все объяснила… Так просто… «Если не с нами, значит, против нас!..»

— Ты к Толстой? — спросила Анна, опустив глаза.

Но Есенин поднял ее голову за подбородок:

— К Наседкину! С Сонькой все! Не могу… физически не могу, задыхаюсь!

Берзинь радостно вспыхнула:

— А хочешь, ночуй здесь, на диване. Я запру тебя и уйду! А?..

— Ты уйдешь? Не верю! — засмеялся Есенин. — Если ты меня запрешь, куда мне по нужде сходить, если припрет?.. В горшок цветочный под фикусом? Ладно, Аня… все будет хорошо!.. До свиданья, друг мой, до свиданья! Здорово! Это и будет первой строчкой: «До свиданья, друг мой, до свиданья!» Все, пока, товарищ Берзинь! Адью! — шутливо помахал он на прощанье рукой.

Анна Берзинь была права. Напряжение предсъездовской борьбы ощущалось повсюду. Люди косились друг на друга: с кем ты? За кого ты? Боялись прогадать. Даже воздух, казалось, был пронизан всеобщим страхом. Тучи над Есениным сгущались, вот-вот мог грянуть гром. Катя с Наседкиным, самые близкие ему люди, и Анна Берзинь приняли решение «спрятать» Сергея в клинику Ганнушкина, но не знали, как сказать ему об этом. Но все произошло само собой. Есенин последнее время жил в комнате Наседкина у Никитских ворот, и сестра Катя однажды выложила перед ним несколько листков.

— Тебе скоро в суд, Сергей! Вот… повестки!.. Вон сколько накопилось!

Есенин помрачнел.

— Твою мать! Где же выход? — Заметив, как переглянулись Катя с Наседкиным, стукнул кулаком по столу: — Я вижу, вы что-то придумали, ну!

— Выход один, Сережа: ложись в больницу, больных не судят! — выпалила Катя решительно.

— В больницу?.. В какую больницу? — спросил он сестру. Та в ответ повертела пальцем у виска.

— Да, в клинику профессора Ганнушкина… тут недалеко… — стал объяснять Наседкин, но Есенин возмущенно закричал:

— Что-о-о?! В психушку?! Никогда! — Он заметался по комнате, повторяя в отчаянии: — Никогда! Никогда!

— Другого выхода нет, Сергей! — сказал Наседкин.

— Есть! Есть! Напиши обо мне некролог! Купим гроб, устроим похороны, все честь по чести. Родные плачут, друзья радуются… В газетах статьи: «Ушел из жизни лучший поэт России», а я скроюсь, махну в Англию или в Персию, а то… в Америку! — Он нервно захохотал. — Ничего себе план, а?

Катя заплакала. Пока Есенин все это говорил, да с таким жаром, ей показалось, что брат действительно сошел с ума.

— Мы понимаем, Сергей, помещение в психушку — не лучшее средство, но на этом настаивает Аня Берзинь: «Это единственный верный план спасти его от них».

— От кого «от них»? — переспросил Сергей.

— «Он знает» — так она велела передать! — Наседкин облегченно вздохнул, точно свалил с плеч тяжелейшую ношу.

— Ты тоже так считаешь? — подошел Есенин к всхлипывающей сестре.

Она помотала головой. Вытирая ладонью слезы. Катя посмотрела на брата преданными глазами.

— Сереженька, Аня через Вардина уже договорилась с профессором Ганнушкиным о твоей госпитализации.

Есенин отошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу.

— Да, вот беда! — произнес он, задумчиво глядя на улицу.

…………………………………………

Как раз тебя запрут.

Посадят на цепь дурака.

И сквозь решетку, как зверка,

Дразнить тебя придут.

А ночью слышать буду я

Не голос яркий соловья,

Не шум глухих дубров,

А крик товарищей моих

Да брань смотрителей ночных,

Да визг, да звон оков…

— Это ты прям сейчас сочинил? — спросила удивленно Катя.

Есенин захохотал:

— Это Пушкин, дура! Не плачь! Я лягу в психушку! Куда деваться, лягу! Назло им всем!

Катя взвизгнула от радости и подскочила к брату:

— Сереженька, профессор обещал предоставить отдельную палату, где ты спокойно сможешь работать… А завотделением там Зиновьев Петр Михайлович, он хорошо тебя знает, он отец невесты Ивана Приблудного, — выкладывала она все подробности.

— Ванька женится? На дочке психиатра?.. Вот кому в психушку надо — Приблудному, — засмеялся Есенин.

— Вам всем в психушке полечиться не помешало бы, — тоже засмеялась Катя.

Увидев кого-то на улице, Есенин отпрянул от окна.

— Иля, подь сюда! Выгляни, только осторожно! — Когда Илья подошел к окну и, спрятавшись за занавеску, выглянул, Есенин прошептал, словно его могли услышать с улицы: — Там, напротив, у подъезда, стоит в кожанке… Я его много раз встречал… Следит, видать, за мной!

— Я его тоже приметил… — также шепотом ответил Илья. — С тех пор, как ты с Кавказа вернулся, он у дома Толстой постоянно торчал…

— Вот тебе и скрылся… в дурдоме… — Есенин отошел от окна и закурил. — Как же мы?! Он проследит… Гэпэушники настырные, суки!

Его безысходность и тревога передались всем.

— Брат, скажи только… Да я его! — Илья приоткрыл полу пиджака и показал кавказский кинжал, подвешенный под мышкой.

— Не смей, Илья! С ума сошел!.. Да за такое знаешь?.. — Наседкин потрогал пальцем лезвие кинжала. — Катя, иди звони Анне, пусть свяжется с доктором Зиновьевым и скажет, что Есенин согласен, пусть встречает!

Катя выбежала в коридор. Через некоторое время послышался ее приглушенный голос:

— Аня, родная, Сережа согласился! Звони доктору Зиновьеву, пусть встречает! Ты? Сейчас спрошу, подожди! — Она высунулась в дверь. — Аня спрашивает, ей что делать? Приезжать?

— Да. Пусть наймет извозчика порезвее и сюда, только остановиться надо у другого дома, поняла? У другого!

Катя исчезла в коридоре, закрыв за собой дверь.

— Ты что-то придумал? — спросил Есенин у Наседкина.

— Да, Сергей, мы сейчас устроим маскарад. Ты одевайся во все мое, а я в твой шикарный костюмчик! Аня приедет, ты с ней в пролетке — прямиком в психушку! Умоляю, не спорь! А я с Катькой в твоей одежде продефилирую мимо этого гада в другую сторону. Здорово, а?

— Здорово-то здорово, одеждой мы поменяемся, а харями? Он что, дурак? Сейчас день… увидит лицо, и все!

— А я воротник подниму, шляпу надену, шататься буду, как ты, материться!

Есенин улыбнулся.

— Шататься, как я, ты не сможешь, а уж тем более материться.

Они стали снимать с себя и передавать друг другу одежду.

Вбежала Катя и остолбенела:

— Вы что это? Вы чего делаете?

— Переодеваемся! Конспирация! — торопливо застегивая есенинскую рубашку, проговорил Наседкин. — Чтобы этот не узнал! Мы с тобой пойдем, я вроде Сергей Есенин.

— Здорово придумали! — обрадовалась Катя. — Аня скоро придет!

Когда они переоделись, Есенин оглядел Наседкина:

— Шляпу надвинь на лоб! Так!.. Нет, все одно не похож! Как Наседкин не рядитесь, в Есенины вы не годитесь!

— А я повисну у него на шее, обниму вот так, будто он с уличной девкой! — Катя развязно обняла мужа, и они, пошатываясь, прошлись по комнате.

Есенин удивленно засмеялся:

— Вот это здорово! Ты еще целуй его, Катька! Целуй постоянно! — Они выполнили указание, и Есенин захлопал в ладоши: — Вот теперь сам черт не разберет!

Он поглядел на себя в зеркало и поморщился:

— Да! Хреново ты одеваешься, Вася…

— Ну что же… Мы в Америке не были, и в Европе тоже… По таланту и одежке протягиваю ножки! — пошутил Наседкин.

Илья все это время поглядывал в окно:

— Едет! Извозчик едет! И она тоже! Анна Абрамовна! — прошептал он громко. — Ну, с Богом!..

Первым, пнув ногой дверь, из подъезда вышел Наседкин, переодетый Есениным. Катя, развязно хохоча, повисла у него на шее, пытаясь поцеловать. Наседкин хрипло прокричал, подражая Есенину:

— Пей со мной, паршивая сука! Пей со мной! — и они слились в поцелуе.

Когда они оторвались друг от друга. Катя воскликнула:

— Какой вы, право, хулиган! Я обожаю ваши стихи! Пойдемте ко мне, я буду любить вас всю ночь, как ваша Дункан! Давайте споем мою любимую! «Пой же, пой. На проклятой гитаре…» — громко запела Катя.

— «Пальцы пляшут твои в полукруг», — хрипло подхватил Наседкин, и они пошли, пошатываясь, по улице, натыкаясь на прохожих. Чекист перешел с другой стороны улицы и нерешительно двинулся за ними. Дверь подъезда снова открылась, и, оглядываясь, на улицу вышел Есенин. Берзинь, увидев его, привстала в пролетке и крикнула:

— Сюда, Сережа, сюда! Я здесь!

Есенин быстро подбежал и с ходу вскочил в пролетку. Извозчик хлестнул коня, и тот с места рванул в галоп. Чекист, услышав крик Берзинь, остановился, поглядел вслед удаляющейся коляске и понял, что его провели. Он бросился следом, но в тот момент, когда чекист пробегал мимо дверей подъезда, она в третий раз распахнулась. Ударившись со всего маху в массивную дверь лбом, чекист охнул и, схватившись за лицо, стал оседать на землю. Из подъезда вышел Илья.

— Ты что, сволочь, нарочно?! Да я тебя! — захрипел чекист и схватился за кобуру, но Илья со всего маху, по-деревенски, гвазданул его кулачищем по башке… только фуражка покатилась по мостовой. Чекист свалился и уже не пытался встать, а Илья, уходя довольный, прошептал понравившееся ему ругательство, что привез брат с Кавказа: «Шени дэда!.. — и для верности по-русски: — Твою мать!»

Глава 11

ПСИХУШКА

— Ну, вот и тюрьма! — сказал Есенин, едва пролетка въехала в ворота психбольницы. А когда на крыльцо вышел встречать доктор Зиновьев с двумя санитарами, добавил обреченно: — И два фельдфебеля…

— Успокойся, Сережа! Никакая это не тюрьма! — взяла его за руку Анна.

— Ничего! Стены лечат лучше и без всяких лекарств! — засмеялся красномордый санитар, крепко беря Есенина под руку. — Вот сюда заходите, товарищ, а вы останьтесь, — преградил он дорогу Берзинь.

Есенин вошел в маленькую холодную комнатку.

— Вот, переоденьтесь! — Санитар бросил на скамейку, окрашенную в белый цвет, рубашку и кальсоны, серый больничный халат, тапочки непонятно какого размера. — Только поживей, а то обед пропустим!

— Я не буду это надевать, не хочу! — брезгливо поглядел на больничную одежду Есенин.

— Не хочешь, больной, я помогу! Захочешь! — угрожающе сказал санитар и швырнул в него кальсонами.

— Я не буду это надевать, — закричал Есенин, отступая к окну. — Слышишь, ты, фельдфебель!

На крик вбежала Берзинь, а за ней и доктор.

— Аня, ты, ты… ку-у-да меня привезла, в тю-у-урь-му? — спросил Есенин, заикаясь. От возмущения его всего трясло. — Чего это он так со мной?! Я-а-а… я Есенин! Я не буду надевать эту арестантскую одежду!

— Успокойтесь, Сергей Александрович, успокойтесь! — мягко заговорил доктор Зиновьев. — Не хотите — не надевайте! И не надо! А вы? — обернулся он к санитару. — Как вам не стыдно? Я же вас предупреждал!

— Но порядок такой! — насупился санитар. — Больные все переодеваются!

— Идите отсюда! — приказал доктор. — Сергей Александрович никакой не больной, я сам его провожу в палату. Все в порядке, — улыбнулся он Есенину, — пойдемте, пойдемте со мной!

— А Аня? Мне надо будет ей письмо передать.

— И товарищ Берзинь с нами, вместе пойдем! — успокаивал профессор.

— Конечно, Сережа, я с тобой…

Есенин, испуганно озираясь и крепко держа Берзинь за руку, пошел по коридору больницы вслед за доктором.

— Сюда, Сергей Александрович, вот эта комната, — мягко, словно ребенку, сказал доктор, когда они поднялись на второй этаж и остановились у двери, на которой не было никакого номера. — Вы будете здесь один. Я все сделаю, чтобы вы у нас отдохнули, чтобы вам никто не помешал! — И он распахнул перед Есениным дверь.

Сначала в комнату вошла Берзинь. Она огляделась, подошла к окну, потом оглянулась и, улыбаясь, поманила Сергея к себе.

Есенин недоверчиво подошел и, увидев за окном высокий клен, просветленно улыбнулся:

— Не один — вон клен стучится ветками: «Пусти погреться, замерзаю!»

— Ну вот и прекрасно, не будете скучать! — Доктор вынул часы: — Скоро обед, столовая на первом этаже. Я дал всем распоряжение от имени Ганнушкина, чтобы вам не мешали, чтобы вы свободно здесь себя чувствовали… — он глянул на Берзинь, — в пределах разумного, конечно. Я ушел. Анна Абрамовна, голубушка, загляните потом ко мне.

Есенин продолжал смотреть в окно, о чем-то сосредоточенно думая.

— Аня, у тебя есть клочок бумаги, записку написать?

— Нет, Сережа… у меня нет… Ой, тут, Сереженька, тебе все приготовлено! — Она подошла к тумбочке у кровати. — Смотри: и бумага, и карандаши! — Она заглянула в ящик: — И тут бумага! Ай да Петр Михайлович! На целый роман хватит!..

Есенин сел на кровать и взял карандаш.

— Ты пиши, родной, а я пока к Зиновьеву забегу. Я сейчас! — Анна быстро прошла по коридору и спустилась по лестнице. Она в душе ликовала: еще бы, все прошло по плану, как и задумала! Теперь ее Сережа в безопасности. Подойдя к двери с табличкой «Доктор Зиновьев П. М.», постучала.

— Ну, как он? — спросил Зиновьев, когда она вошла.

— Плохо! — покачала Анна головой. — Нервы на пределе! Может, ему уколы какие, ванны успокаивающие?.. Петр Михайлович, дорогой мой человек! На вас вся надежда! — Она вдруг обняла его и поцеловала в щеку. Доктор зарделся, несмотря на свой возраст.

— У вас у самой нервы. Вот, примите таблетку и запейте.

Берзинь послушно проглотила пилюлю и выпила целый стакан воды.

— Уф! — вздохнула она. — Нервы сейчас у всех на пределе. Что творится! — Она кивнула головой наверх. — Скоро съезд.

— И не говорите, Анна Абрамовна! Как на вулкане: боимся лишнее слово сказать.

— Петр Михайлович, а Зиновьев, ну, тот, что в Ленинграде, член ЦК, — не ваш родственник?

— Боже упаси! — испуганно замахал руками доктор. — Начнем с того, да будет вам известно, что я Зиновьев настоящий, а тот, о котором вы говорили, — фальшивый. Его настоящая фамилия Радомысленский. Зиновьев — это его псевдоним… Ему это надо? А я принадлежу к потомственному дворянскому роду Зиновьевых. Только вы этого ничего не слышали.

Анна приложила палец к губам.

— Могила, Петр Михайлович! У меня к вам еще просьба огромная. Надо сделать так, чтобы никто, понимаете, никто не знал, что Есенин здесь! А то может случиться непоправимая беда! Вы меня понимаете, доктор?!

— Не совсем… А родные? Они как же?

— Родные знают. Я тоже открою вам свою тайну, Петр Михайлович: я его не лечиться сюда привезла, а… спрятала. Я спасаю его от…

— От людей с псевдонимами вместо своих фамилий! — закончил ее фразу Зиновьев. — Но и вы постарайтесь, чтобы его навещало ограниченное число людей. Кто там: жена, сестры, друзья…

— Только не друзья — это самое опасное! — испугалась Анна.

— Хорошо, я понял, не волнуйтесь. Без моего ведома мышь не проскочит. В медперсонале я уверен, хотя кто его знает, в душу ведь не заглянешь. Но будем надеяться на лучшее, Анна Абрамовна.

Берзинь благодарно взяла за руку доктора.

— Петр Михайлович, еще одно: зять ваш, Иван Приблудный… — Зиновьев насторожился. — Поговорите с ним, пусть не подражает Есенину во всем: ГПУ им тоже интересуется…

Зиновьев склонил свою седую голову и нежно поцеловал Берзинь руку.

— Спасибо, Анна Абрамовна!

— Это вам спасибо, настоящий Зиновьев! — заговорщицки улыбнулась Берзинь.

В это время в палате приехавшие Катя с Наседкиным радостно обсуждали проведенную операцию.

— Но Катька-то, Катька, какая артистка! — восхищался Наседкин. — Такую шлюху изобразила.

— Девицу легкого поведения, — жеманно поправила его Катя. — Вася, ты такой хулиган, прямо как Сергей Есенин…

Есенин радостно улыбался:

— Гэпэушник, стало быть, поверил в маскарад…

— Да! Он отстал, не волнуйся!

— А Илья? Он чего не приехал с вами?

— Так он это… — начала было говорить Катя, но Наседкин подхватил:

— К Софье пошел… сказать, что ты в больницу лег.

— Зря! — поморщился Есенин. — Ну да ладно, хрен с ней! Все одно узнает. Я ей письмо вот написал, — он протянул сестре сложенную записку, — отдашь… Жить с ней больше не буду, все!

— Ой, вы уже здесь! — обрадовалась Берзинь, входя в палату. — Конспираторы! Ну надо же, молодцы, так все разыграли… Вас никто не проследил, Вася?

— Никто! Мы в оба глаза следили, — заверил Наседкин.

— Ну и чудесно, что все так обошлось… — Анна посмотрела на Есенина. — Сергей, ты хотел что-то передать?.. А то нам пора, нельзя злоупотреблять добротой Петра Михайловича.

— Да! Вот! — Есенин достал из ящика стола исписанный листок бумаги, сложил его и протянул Берзинь: — Вот, Аня, передашь Евдокимычу. Это распоряжение насчет денег. — Он обнял ее и быстро прошептал: — Никому, кроме меня и Ильи, не выдавать! Да, еще!.. Катя, — повернулся он к сестре, — отошлите телеграмму в Ленинград Эрлиху… Пусть подыщет мне квартиру в комнаты две-три… перееду туда… совсем! С Софьей я порываю окончательно… Что еще?.. — Он встал и подошел к окну, помолчал. — А! Вот. Я постараюсь меньше выходить на люди, особенно в первые дни. Пусть Шурка мне еды какой-нибудь принесет, ладно?

Катя с нежностью обняла брата:

— Сделаем, Сереженька! Будем носить, и Шурка, и я, не беспокойся! С голоду не дадим умереть! — чмокнула она его в щеку.

Есенин поцеловал Берзинь, обнялся с Наседкиным:

— Спасибо, друг! Следи за Катькой!.. Артистка!.. — засмеялся он, провожая их до двери.

— Пока, Сережа! Я буду держать тебя в курсе всех событий… Держись! — ободряюще и многозначительно мигнула Анна, закрывая дверь.

Постояв, прислушиваясь к удаляющимся по коридору шагам, Есенин медленно подошел к окну и, кивнув клену, грустно улыбнулся:

— Ну, вот мы и остались с тобой одни!

И клен словно услышал его, закачался, замахал ему ветками: «Держись, Сергуха! Еще поживем!..»

Глава 12

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Письмо Софье Толстой принес Илья. Крутанув несколько раз ручку звонка, он стал ждать. Послышались шаги, и недовольный голос матери спросил:

— Кто тут?

— Письмо вашей дочери от Сергея Есенина из больницы Ганнушкина, — громко сказал Илья. Щелкнул замок, и дверь приоткрылась.

— Давайте, — высунула руку Ольга Константиновна и, забрав записку, захлопнула дверь. Илья постоял немного и, довольный, что выполнил поручение, побежал большими шагами вниз по лестнице.

Ольга Константиновна вошла в комнату дочери и положила перед ней на стол сложенный листок.

— От твоего мужа… Был его брат. Кажется, сказал, что Есенин попал в больницу Ганнушкина! Допился!

Софья быстро развернула письмо. Прочтя до конца, она выронила его из рук и тяжело задышала. Лицо исказилось от ярости. Софья зарыдала и бросилась на кровать, уткнувшись лицом в подушку.

Ольга Константиновна тоже прочла.

— Боже мой, боже мой! — воскликнула она. — Как он может так? Ты дала ему крышу над головой, этому пропойце, бродяге без роду, без племени!.. Я знала, что этим все кончится! — качала она головой. — Плебей!!! Мурло неблагодарное! Так знай, я очень рада! — злорадно прошипела было она, но снова сорвалась на крик: — Хам! Написать такое жене, графине Толстой! Раньше на дуэль вызывали за такое!

Софья повернула к ней заплаканное лицо.

— Перестань, мама, не мучай меня, мне и так больно!.. Все, что он написал, — правда!

— Какая правда, Соня? Где тут правда? — возмущалась Ольга Константиновна. Софья резко села и стала истерично выкрикивать в лицо матери всю свою боль, весь свой гнев:

— С Пильняком я жила до него?! Жила, пока тот не бросил!.. Подумаешь, внучка Толстого!.. Происхождение кружит голову: я Софья Толстая, как же остаться вне литературы?! Вот я и охотилась за литераторами! Из постели Пильняка прыгнула к Есенину! Сразу, не задумываясь, потому что он Есенин… Есенин! — взвизгнула она. — Есенин и сейчас, и на века! А я что?! Что?! Одно звание: внучка знаменитого старца… да еще и ноги волосатые! — задрала она юбку выше колен. — Как у деда, Льва Николаевича!

— Прекрати истерику! — стукнула ладонью по столу Ольга Константиновна. — Вы… ты потомственная графиня Толстая, и этим все сказано!

Послышался звонок в дверь. Ольга Константиновна встала:

— Возьми себя в руки, кто-то пришел! — Она вышла в прихожую и открыла дверь, от расстройства позабыв спросить кто.

На площадке стояли два человека в кожаных куртках.

— Здравствуйте! Мы из ВЧК, — сказал, улыбнувшись, один из них и протянул Ольге Константиновне свой мандат.

— Здесь живет гражданин Есенин? — спросил другой чекист, без приглашения входя в квартиру и бесцеремонно отодвинув в сторону хозяйку.

— Кто тут, мама? — вышла в прихожую Софья, вытирая платочком слезы.

— Вы Толстая-Есенина Софья Андреевна, так? — спросил улыбчивый чекист.

— Да, я жена Есенина… а в чем, собственно, дело? — испуганно посмотрела она на мать.

— Мы пришли за вашим мужем, — радостно объявил чекист.

Другой, обойдя уже всю квартиру, доложил:

— Его тут нет, товарищ Ходов.

— А где же ваш муж? Где Есенин? — перестав улыбаться, спросил чекист, которого напарник назвал Ходовым.

— Не знаю, он не ночевал дома, — пожала плечами Софья.

— А вы тоже не знаете? Простите, как вас величают? — спросил он Ольгу Константиновну.

— Ольга Константиновна! — поклонилась она. — Откуда мне знать, где может быть Есенин? Наверное, пьянствует по кабакам со своими друзьями! Где же еще ему быть?

Чекист Ходов достал из кармана какую-то бумагу.

— Вот ордер на обыск. Покажите вещи!

— Вы не имеете права, — пыталась протестовать Софья, но чекист снова заулыбался.

— Имеем, гражданочка, мы все имеем! Это чьи чемоданы? — заглянул он в темный чулан. — Осмотри, Шубин!

— Слушаюсь! — Чекист грубо вскрыл один чемодан, вывалил содержимое посреди прихожей, переворошил все, открыл второй, третий. — Глядите, товарищ Ходов, иностранное все!

— Есенин долго жил за границей, все это им куплено на свои гонорары! Это что, запрещено? — защищалась Софья.

— Нет-нет, все в порядке! — усмехнулся Ходов, глядя на учиненный ими беспорядок. — Ты, Шубин, книжные шкафы осмотри… Бумаги…

— У-у-у! — протянул недовольно Шубин. — Да тут у них в квартире книг этих… бумаг всяких, черт ногу сломит! Месяц копаться будем!.. Ну что, начинать?

— Это библиографическое наследие Льва Николаевича Толстого, господа товарищи! Ваш Ленин сказал про Льва Николаевича: Толстой — это зеркало русской революции, — вовремя нашлась Ольга Константиновна. — Кроме того, никаких бумаг Есенина у нас нет и быть не может!

Услыхав про Ленина, чекисты переглянулись.

— А вы что скажете? — обратился к Софье Ходов.

— Все его рукописи… сейчас… в Госиздате, — придумывала Софья на ходу, — собираются издавать полное собрание его произведений, а больше ничего… никаких…

— Ладно, проверим! — согласился чекист Ходов и неожиданно спросил, точно запамятовал. — Так куда, вы говорите, уехал Есенин? С кем?

Софья даже растерялась. Она твердо помнила, что ничего подобного про Есенина не говорила.

— Я… я могу только предположить… Его сестра Екатерина Александровна вышла замуж за поэта Наседкина…

— Василия Наседкина? — уточнил Ходов.

— Да… Возможно, он ночует там… Не знаю!

— Спасибо! Проверим, — снова стал улыбаться чекист Ходов. — Ладно, Шубин, пойдем! А если Есенин объявится, позвоните в ЧК, иначе вас обвинят в укрывательстве. Вам все понятно, мадамы? Проводите нас… мамаша! — попросил он Ольгу Константиновну. — Что это дочка ваша такая зареванная, а?

— Голова болит… у нее часто голова болит последнее время, — придумала Ольга Константиновна.

— Это от большого ума: внучка Толстого, шутка ли! А у вас голова не болит? — хитро прищурился Ходов. — Это хорошо! Я вот что хотел спросить: генерал Дитерикс, колчаковец, ну, тот, что вел расследование расстрела царской семьи… не ваш ли родственник?

— Не-е-ет! — побледнела Ольга Константиновна. — Ни в коем случае!

Чекист понимающе засмеялся.

— Ну-ну! Я верю! Так вы позвоните, если зятек ваш появится, хорошо?..

— Товарищ Худородов! — остановила его Ольга Константиновна.

— Ходов, — поправил чекист.

— Ради бога, простите! Товарищ Ходов, я вам по секрету хочу официально заявить: Есенин сейчас скрывается в психиатрической лечебнице у Ганнушкина, тут, недалеко от Пироговки. И еще: он окончательно разошелся с моей дочерью, и мы не имеем к нему никакого отношения!

— Благодарю за содействие, — козырнул чекист и скомандовал: — Шубин, быстро в машину! Едем в психушку к Ганнушкину. Есенин там прячется!

Когда они стали торопливо спускаться по лестнице, чекист Шубин захохотал, изумленно качая головой:

— Во блядь! Теща — она и у графьев теща! Ведьма, сдала зятя! Вот падла!

Вернувшись в комнату, Ольга Константиновна увидела, как Софья вынула с полки несколько книг и достала небольшой наган, завернутый в платок.

— Боже мой, Соня, откуда это в нашем доме? — затряслась от страха Ольга Константиновна. — А если бы они нашли? Дура, выброси сейчас же! Я умоляю тебя, Сонечка, послушай мать!

— Не могу, мама! Это его вещь. Надо вернуть, а то придет, будет искать!

Софья положила наган в ридикюль. Глаза ее зло заблестели.

— Ты что задумала, Сонечка? — Ольга Константиновна попыталась отнять у нее сумочку: — Не женское это дело, Соня! Его и без тебя накажут…

— Кто накажет, мама? — не сдавалась Софья.

— Господь Бог накажет! Господь Бог!

К воротам психбольницы Ганнушкина подкатил автомобиль. Чекист Шубин выскочил из машины и забарабанил в дверь сторожки:

— Отворяй! ВЧК!

Ворота открылись, но сторож преградил дорогу:

— Сюда нельзя на автомобиле, здесь больница! Стой!

Чекисты, не слушая его, проехали во двор и вошли в здание больницы.

Навстречу им вышел из своего кабинета доктор Зиновьев.

— В чем дело, товарищи? По какому праву вы врываетесь сюда?

— Где Есенин? — спросил его Ходов, не останавливаясь. — Где вы прячете Есенина?

— Позвольте, товарищ! — запротестовал Петр Михайлович. — Мы здесь никого не прячем! Мы здесь лечим душевнобольных!

— Нам известно, что здесь находится Есенин! Мы должны доставить его в суд. Где он? — крикнул Ходов, теряя терпение. Он подергал за ручку одну из дверей. — Откройте эту дверь! Почему она заперта? Шубин, достань ключи! — приказал он напарнику, но в это время подошли два здоровенных санитара и, оттеснив чекистов, заслонили собой дверь. — Кто тут у вас? — зло спросил Ходов.

— Здесь отделение для буйнопомешанных, без разрешения нельзя, — добродушно ответил санитар.

— Да! Без разрешения самого профессора Ганнушкина вас — туда не пустят! — подтвердил Зиновьев.

— Ладно! Ведите к нему! Шубин, останься здесь! Идемте! Показывайте, где этот Ганнушкин! — И чекист направился по коридору.

Петр Михайлович подвел его к кабинету профессора, постучал в дверь.

— Да! Да! — послышался голос Ганнушкина.

— Петр Борисович, к вам, — пропустил Зиновьев чекиста.

Быстро оглядев кабинет, чекист представился:

— Я из ГПУ, вот мой мандат, — протянул он Ганнушкину свое удостоверение. — Нам нужен гражданин Есенин Сергей Александрович, который, как нам доложили, находится у вас, — произнес чекист уже более сдержанно. Солидный кабинет и вид «ученого профессора» произвели на него должное впечатление.

— Да, Сергей Александрович находится у нас. А в чем дело, товарищ?..

— Ходов, — козырнул чекист.

— Товарищ Ходов, вы знаете, что это за учреждение?

— Психушка.

— Правильно, это психиатрическая клиника, и Сергей Александрович находится здесь на излечении… с острым приступом пограничного состояния, чреватого рецидивом буйного помешательства. Надеюсь, это вам понятно? — Все это Ганнушкин произнес мягко, спокойно, бархатным гипнотизирующим голосом.

Чекист ничего не понял из того, что наговорил профессор, но выглядеть полным дураком ему не хотелось. Поэтому с умным видом он ответил:

— Я, конечно, понимаю, профессор, но нам надо доставить Есенина для допроса в суд. На нем несколько уголовных дел по статье восемьдесят третьей: оскорбление должностных лиц, разжигание национальной розни. Мы с ног сбились, разыскивая его, а он у вас тут, понимаешь, отсиживается.

Ганнушкин грустно улыбнулся:

— Я повторяю вам, здесь не отсиживаются и не отлеживаются… здесь лечатся!.. Ну хорошо! — вздохнул он устало. — Звоните, вот вам телефон. — Ганнушкин подвинул чекисту аппарат. — Вот, звоните по этому телефону, по этому и по этому, — ткнул он карандашом в листок на столе. — И если они, эти люди, прикажут мне выдать вам Есенина, то он в вашем распоряжении.

Стоящий в сторонке доктор Зиновьев, молчаливо наблюдавший всю эту сцену, похолодел. Испарина выступила у него на лбу.

Чекист взял трубку.

— Чьи это телефоны?

Ганнушкин невозмутимо поглядел на него и ответил:

— Этот — наркома просвещения Луначарского…

— А этот? «Приемная ФЭД»? Чья это приемная?

— Вам не знакома эта аббревиатура — ФЭД? — удивился Ганнушкин. — Позвоните, узнаете!

Чекист усмехнулся и неторопливо набрал номер. В трубке послышались гудки, а потом жесткий голос сказал: «Приемная председателя ВЧК. Слушаю».

Чекист мгновенно положил трубку на рычаг телефона и отскочил от стола, точно обжегся.

— Что же вы, товарищ Ходов? Феликс Эдмундович Дзержинский не пожелал с вами беседовать? — откровенно смеялся Ганнушкин над чекистом.

— Да зачем? Все ясно… Пусть лечится, но мы хотели бы посмотреть, как он тут? — не сдавался Ходов.

— Исключено! — покачал головой Ганнушкин. — Посещение посторонних лиц вызывает у больных рецидив и обострение болезни. Хотите, товарищ Ходов, я дам вам справку? — предложил он чекисту.

— Зачем, я вам верю, профессор!

— Но вам могут не поверить в суде. Вы ведь в суд хотели доставить Есенина, я правильно вас понял, товарищ чекист?

— Да-да! Конечно в суд, куда же еще? — растерялся Ходов от такой проницательности профессора.

— Присядьте, я напишу.

Чекист Шубин постоял, прислушиваясь к отдельным выкрикам, доносившимся из-за дверей, и спросил санитара с детским любопытством:

— А кто у вас тут, браток?

— А кто тебя интересует, браток?

— Да поэт один… с кудрявой головой, он не здесь? — схитрил Шубин.

— С кудрявой, говоришь? Тут, — кивнул санитар.

— А может, пока они там с начальством разбираются, гляну я, браток?

— Нельзя, влетит мне.

— Да я мигом! — умоляюще посмотрел Шубин на санитара.

— Ладно, дай папироску!

— Да возьми всю пачку!

Санитар отпер дверь в отделение буйнопомешанных.

— Только тихо! — предупредил санитар и повел чекиста по коридору. Дойдя до двери, из-за которой раздавались голоса, санитар остановился и открыл наружный засов:

— Вот тут у нас поэт. Входи, не бойся, он не буйный! Вон твой кудрявый!

В палате находилось двое больных. У окна сидел человек, очень похожий на… Пушкина: с такой же шапкой кудрявых волос, с реденькими бакенбардами на лице. Он вдохновенно что-то писал пальцем на подоконнике, время от времени принимая позы с известных портретов Пушкина. Неожиданно сзади послышалась визгливая картавая речь. Лысенький верткий человечек с козлиной бородкой обратился к чекисту:

— Спасибо, что вы пришли, Феликс Эдмундович! Прикажите расстрелять Пушкина! Я заказал этой сволочи новый «Интернационал» большевистский! А он саботирует, проститутка! Встать! Встать, когда с тобой вождь международного пролетариата разговаривает! — Он схватил «Пушкина» за кудри. — Встать, обезьяна!

— Пустите, ваше величество! Я сочинил!

«Ленин» отпустил «Пушкина».

— Читай, контра, пусть товарищ Дзержинский послушает.

«Пушкин» залез на тумбочку и, встав в позу памятника, заорал:

— Я памятник себе воздвиг нерукотворный, к нему не зарастет народная тропа!.. — Он запнулся: — Нет! Нет! Нет, весь я не умру! Нет, весь я не умру! — зарыдал он. — Я не умру! Не умру-у-у!!!

— Не умрешь, Пушкин, не умрешь, — успокоил его санитар, снимая с тумбочки и укладывая на кровать, как ребенка.

— Вот видите! — ткнул «Ленин» вконец обалдевшего чекиста вытянутой рукой. — Разве можно с такими слюнтяями совершить мировую революцию, я вас спрашиваю, Феликс Эдмундович? Передайте Троцкому, Сталину, Зиновьеву и Каменеву, всем нашим соратникам: я ухожу в подполье! В подполье! — Он юркнул под кровать. — И пока Пушкин не напишет новый гимн мировой революции, я не выйду отсюда… Не выйду!

Чекист попятился к двери и выскочил в коридора:

— Не-е-ет, браток! Я не могу слушать! «Ленин» такое несет!!

— Так он же дурак!

— Дурак-то дурак, да уж больно здраво рассуждает… Надо же, в цирк ходить не надо!

— У нас каждый день такое.

— Как вы сами тут не свихнетесь? — покачал головой чекист.

— Да мы привыкшие, — снисходительно улыбнулся санитар и, достав подаренную пачку папирос, закурил. — Ну, еще поглядишь?

Чекист нерешительно переступил с ноги на ногу, но любопытство взяло верх.

— А тут кто? — кивнул он на противоположную дверь.

— Тут сам Господь Бог… — усмехнулся санитар, глубоко затягиваясь.

— Кто-о-о? — Лицо у чекиста вытянулось.

— Иисус Христос! Слышишь, проповедует? Второе пришествие!

Чекист приложил ухо к двери.

«Возрадуйтесь, православные, я пришел к вам, чтобы взять на себя грехи ваши перед отцом моим! Осените себя крестным знамением, падите ниц и повторяйте за мной: иже еси на небесех! Да святится имя твое! Да приидет царствие твое! Ныне и присно и во веки веков! Аминь!»

Чекист осторожно заглянул в маленькое окошечко в двери и отпрянул, крестясь:

— Тьфу ты, черт! Надо же, похож! Как и те… Ленин с Пушкиным. А что, бабы тоже есть у вас? — спросил он, закуривая.

— А как же! И бабы есть! Вот здесь Офелия! — Санитар смело открыл дверь в палату. — Не бойся, она тоже тихая, только плачет все время. Где ты, Офелия?.. Она артисткой была, говорят, уж больно хорошо Офелию играла и на этой почве свихнулась… Мать честная! Господи! — Он увидел девушку, повесившуюся на спинке кровати. — «Помяни меня в своих молитвах!» — перекрестился санитар и бросился из палаты по коридору. Чекист за ним.

— А Есенин где? — спросил он на бегу.

— Есенин? Ой, тот в буйном отделении… на втором этаже…

Санитар без стука вбежал в кабинет Ганнушкина.

— Петр Борисыч, Петр Михалыч! Беда! — произнес он запыхавшись. — Офелия повесилась!

Ганнушкин отдал справку Ходову:

— Извините, товарищ, у нас несчастье! Не смею задерживать! Пойдемте, Петр Михайлович.

Все торопливо покинули кабинет. Озадаченные чекисты вышли на улицу и сели в машину. Ходов прочел справку вслух:

— «Больной Есенин С. А. находится на излечении в психиатрической клинике с двадцать шестого ноября сего года по настоящее время. По состоянию здоровья не может быть допрошен в суде. Проф. Ганнушкин».

— Я проверил, товарищ Ходов, санитар мне все показал.

— Хвалю за инициативу, Шубин. Поэта видел?

— Видел. Полный дурак!

— Есенин?

— Нет, Пушкин. Псих. И Ленина тоже видел: дурак дураком! Такое несет! В подполье ушел.

— Ты сам чего несешь? Какой Ленин? Он умер!

— Да, конечно, тот умер, а этот просто псих! — хохотнул Шубин.

— А Есенин? Правда у него белая горячка?

— Во-во! У Есенина — горячка! В буйном отделении он. Как тут не свихнуться… с такой тещей!.. У меня такая же, ведьма!

— Закрой рот, Шубин! За психушкой надо понаблюдать! Есенина все равно брать придется!.. Ну, трогай, — приказал Ходов шоферу, когда тот завел мотор.

Глава 13

РАСПЛАТА

В кабинете Велинова на Лубянке раздался телефонный звонок.

— Слушаю! Здравствуйте! — Лицо у Велинова от неожиданности окаменело. — Полковник Хлысталов? Как вам сказать… Дружим… давно дружим… Нет, расследование ему никто не поручал… Да, его инициатива… Любит Есенина… У него отец был репрессирован за пение есенинских песен… Рос сиротой… работать пошел рано… Я уже говорил с ним. Нет, он считает это делом всей своей жизни… Нет! После гибели семьи в авиакатастрофе замкнулся. Стал какой-то упертый… Слушаюсь, товарищ секретарь, примем все меры!.. Обязательно доложу! До свиданья! — Велинов положил трубку и, вынув платок, долго и тщательно вытирал вспотевшую шею. Потом встал из-за стола, подошел к окну и долго глядел на «железного Феликса», стоящего в центре площади.

— Ах, Эдик, Эдик! — с досадой проговорил он. — Вроде бы все успокоилось!.. Документы, которые несколько лет собирал Хлысталов, у него выкрали. Было предпринято несколько попыток устрашения. Ну, не дурак же он, в конце концов, понять должен! И не такие головы с плеч летят. А ты всего мент несчастный, твою мать! — Да, плохи твои дела, Эдик, если у меня подобные звонки раздаются! Накануне таких эпохальных событий!

Велинов подошел к столу и, сняв трубку, набрал рабочий номер Хлысталова.

— Эдик? Да, я! — заулыбался Велинов. — Назрела необходимость поговорить… Нет, не по телефону! В субботу я за тобой заеду — махнем на рыбалку! Я знаю одно местечко, нам никто не помешает! И рыбку половим, и поговорим!.. Постой, давай в пятницу лучше, сразу после работы, поглядим вечернюю зарю… Да, с ночевкой! Палатка у меня есть, и снасти, и лодка надувная. Все, часов в шесть я у тебя на Петровке! Обнимаю! — Он положил трубку и тяжело вздохнул: — Ах, Эдик! Дался тебе этот Есенин!

Хлысталов тоже положил у себя в кабинете трубку.

«Что-то случилось, — подумал он с тревогой, — наверное, пронюхали, что у меня теперь на руках неопровержимое доказательство убийства Есенина: подлинное заключение судмедэксперта Гиляревского, а не то, что гэпэушники сфальсифицировали».

Да, много раскопал Хлысталов со времени их с Велиновым посещения сауны. Он припомнил, как ему наконец удалось выйти на человека, приславшего из Рязани фотографии убитого Есенина. Сколько сил, нервов потратил он на старика, живущего в развалюхе на окраине города, пока тот не выложил ему всю правду про себя. Этот высохший совсем, кожа да кости, согбенный старик оказался в далеком прошлом чекистом и имел прямое отношение к делу об убийстве Есенина. С годами, когда все переменилось, когда всплыла вся правда про злодеяния ГПУ и ВЧК, старик не находил себе места: он не мог уйти из жизни и унести с собой правду о гибели Есенина. Лет десять назад, когда Хлысталов проводил следствие в Рязани по какому-то делу, старик и узнал о нем… Запала ему в душу личность Хлысталова, и решился: послал эти фотографии. Сначала хотел поглядеть: как тот поступит? Что предпримет? А когда недавно Хлысталов подъехал к его палисаднику на своей «волжанке», окончательно оттаял: сможет этот милиционер снять с души его грех великий, а с Есенина родного — ярмо самоубийцы. Пригласил Хлысталова в дом, где со стен смотрели фотографии есенинские, и долго рассказывал всю историю своей жизни, и про Есенина, как все было. А потом подковылял к божнице и, перекрестившись на лик Божий, достал из-за иконы тряпицу, в которой и лежало подлинное заключение экспертов, написанное рукой Гиляревского.

— С Богом, полковник! Теперь мне можно и помирать! В твоих руках теперь тайна сия! Голова у тебя светлая! Все сделаешь как надо! За Есенина! За Россию-матушку! — Голова старика затряслась, он прощально помахал Хлысталову вслед и, опираясь на палку, пошел к церкви поставить свечку и помолиться за упокой души Сергея Есенина.

Впереди на джипе ехал Велинов, а за ним, пытаясь не отстать, жал на газ своей «волжанки» Хлысталов. Проехав по Симферопольскому шоссе в сторону Тарусы, Велинов свернул на проселок, и скоро они уже ехали лесом. Джип легко преодолевал рытвины и ухабы, но и «волжанка» не уступала, только рессоры поскрипывали. Но вот наконец лес расступился, и Хлысталов увидел прекрасное озеро — не большое, но и не маленькое.

— Красотища! — сказал Хлысталов, вылезая из машины.

— Как заказывали! — хвастливо улыбнулся Велинов.

— Озеро тоже вашего ведомства? — шутливо поинтересовался Хлысталов.

— Не исключено-о-о! — промурлыкал тот в ответ.

Разбили палатку, лодку накачали, снасти достали, стали рыбачить. Хлысталов с берега, а Велинов на середку поплыл на лодке. Клев с берега был неважный, и Хлысталов все поглядывал на Велинова, который что-то то и дело таскал из воды. Вечерняя заря сошла быстро. Клев совсем прекратился. Велинов подгреб к берегу и вытащил полный садок рыбы.

— Видал? Во как надо! Уху будем варить? — спросил он Хлысталова.

— Я, честно, не хочу есть! Только чаю!

— Тогда я рыбу в воде оставлю! — Велинов привязал садок к лодке и опустил его в воду. Когда Хлысталов развел костер и подвесил над ним чайник с водой, Велинов вынул из джипа две небольшие ковровые дорожки и бросил у костра. — Присаживайся, Эдик!

«Когда же ты начнешь свой разговор?» — думал про себя Хлысталов, но Велинов все молчал.

— Ты какой пьешь? Я — «Липтон»… очень удобно! Использовал и выбросил.

— «Липтон» так «Липтон», лишь бы настоящий, да покрепче!

— Так что, тебе два пакетика?

— Два, — поднялся Хлысталов, увидев, что чайник закипел.

— Прихвати чем-нибудь!

Они разлили кипяток по кружкам. Хлысталов, прихлебывая чай и задумчиво глядя на прыгающие языки пламени, прочел вслух:

Еще одно дурное дело

Запрячет в память Петербург.

Там пуля в Пушкина летела,

Там Блоку насмерть сжало грудь.

— Чьи это? — спросил Велинов, осторожно дуя в кружку.

— Была такая поэтесса, Звягинцева, Верой, кажется, звали. Она в январе двадцать шестого года это написала…

— Тебе впору в литературоведы переходить, диссертацию писать! — хихикнул Велинов.

— Литературоведы в штатском — это ваша епархия… Ах, если бы вы дали мне серьезно поработать в ваших архивах! Если бы! Ведь это политическое убийство, Леша, политическое! — с болью вырвалось у Хлысталова.

— А может, политическое, но все-таки самоубийство, а?

Хлысталов удивленно поглядел на друга.

— Это что-то новенькое!

— Не самоубийство больного, спившегося в момент душевной депрессии поэта, как до сих пор трактуют, а самоубийство как протест против политики большевиков? Не перебивай! По-моему, логично! Партией был объявлен поход против кулачества как класса, и Есенин, как «крестьянский» поэт, покончил с собой в знак протеста!

Пока Велинов излагал свою новейшую версию, Хлысталов думал: «К чему ты все это говоришь, генерал? Вызвать меня на дискуссию хочешь? Выведать, что у меня? Какие козыри? Нет, Леша, друг ты мой, ничего ты от меня не узнаешь! А дискутировать… давай подискутируем. Логику мы тоже проходили».

— Какое самоубийство, — засмеялся Хлысталов, — если Есенин был лично знаком с Троцким, Зиновьевым, Каменевым, Луначарским, Дзержинским! Киров и Фрунзе ему покровительствовали! Есть косвенные свидетельства его встречи со Сталиным! Есенина затянули в «высшую политику», он попал между правыми и левыми. Почитай записки секретаря Сталина!

— Бажанова? — спросил Велинов. Хлысталов кивнул:

— На четырнадцатом съезде произошел государственный переворот, ни больше ни меньше!

При слове «переворот» Велинов вздрогнул и инстинктивно оглянулся вокруг, но Хлысталов не придал этому значения, однако про себя все-таки отметил: «Чем-то другим занята твоя голова, генерал! Говоришь одно, а думаешь другое!»

— Сталин не только отстранил от центральной власти еврейских лидеров партии. Он привел к руководству Россией своих людей. — Хлысталов посмотрел на Велинова и доверительно поведал: — Я сейчас изучаю материалы съезда, думаю, там разгадка тайны «Англетера».

Хлысталов поднялся, подбросил в костер дровишек и, подождав, когда они разгорятся, сказал:

— Борис Лавренев знал убийц, он снимал подвешенного Есенина, он хотел сказать правду. Смелый был мужик… моряк!

— Чего же не назвал? — угрюмо спросил Велинов.

— Может, и назвал, но кто-то вычеркнул из стенограммы выступления его признание! Редактор или кто другой… повыше… Что-то произошло! Наверное, каждый мужик должен хоть раз в жизни сказать правду!.. Я их вычислю, Леша, и назову!

— Слушаю тебя, Эдик, и не могу понять! Помоги! — неожиданно просто и искренне попросил его Велинов.

— Прямой вопрос требует такого же ответа. — Хлысталов задумался. — Хочешь верь, хочешь нет… но мне почему-то не все равно, что генофонд русского народа уничтожается уже семь десятков лет! Скоро страна превратится в пустыню… Кругом беспредел… Недра выгребаются… и все туда… — Он махнул в ту сторону, где село солнце. — Коррупция, убийства, наркомания… каждый шестой подросток… Детей, будущее страны нашей, — растлевают! Кино, театр, телевидение… что творят! Искусство, твою мать! Стараются внушить нам, детям нашим… С Россией кончено! Пропили вы ее, проблевали, варвары! Дикое скопище пьяниц! Смиритесь! Американцам нас и завоевывать не надо: сами деградируем!..

Велинов слушал Хлысталова, но по лицу его нельзя было понять, что он думает, как относится к словам друга.

Хлысталов спросил, глядя товарищу в глаза:

— Леша, скажи честно, у тебя есть счет там… ну, в швейцарском банке, что ли? Ты туда нацелился?

Велинов отрицательно покачал головой, но продолжал молчать.

— А я здесь жил, здесь и смерть встречу, когда придет мой час… Может, ты прав: ничего не изменится, если я их назову… так и будем жить во лжи… А может, это станет точкой отсчета нашего возрождения…

— Ни больше ни меньше? Боюсь, Эдуард Александрович, распутать дело Есенина, назвать имена заказчиков не удастся ни-кому. Так-то, Эдик! Ты меня понял? — сказал Велинов и поднялся.

— Ты для этого меня на рыбалку позвал?

— Я твой друг, Эдик, но всему есть предел!

— Это мне расценивать как последнее предупреждение, генерал? — улыбнулся Хлысталов.

— Мне не смешно! Может, ты скоро узнаешь, куда я нацелился! Так что решай сам!.. — Генерал поднял ковровую дорожку и пошел к палатке. — Давай спать!

— Ты ложись, а я посижу. Когда еще на природу удастся выбраться… Такая тишина… никто не мешает…

— Ну, думай, Эдик, думай. — Велинов кряхтя встал на колени и полез в палатку.

Хлысталов положил в костер большую корягу и снова уселся, обхватив колени руками. Он любил глядеть на огонь и думать…

После того как рязанский старец поведал ему свою тайну и, главное, отдал бесценный документ, Хлысталов окончательно уверился в собственной версии убийства Есенина. Размышляя о том времени, он невольно задумывался и о своей судьбе, которая так жестоко обошлась с ним. После гибели любимой жены и дочки в авиакатастрофе под Харьковом жизнь, казалось, утратила для него всякий смысл. Сердце окаменело. И если бы не то «рязанское дело», которое он вел, неизвестно, как бы все сложилось дальше… Профессиональный долг заставил его жить. Он с головой ушел в работу, дома появлялся редко, только чтобы переодеться. Соседи, простая рабочая семья, взяли его под свою опеку. Он оставил им второй ключ, и в квартире был всегда порядок, как при жене. Питался он в столовой Управления и где придется. Голова стала совсем седой. Хлысталов начал сначала украдкой, а потом и открыто ходить в церковь, насколько позволяла ему его занятость, но на Пасху и Рождество обязательно стоял всенощную и заказывал поминальную молитву по жене и дочери… Велинов тоже не оставлял его своим дружеским участием: регулярно сватал ему молоденьких крутобедрых девиц. Но Хлысталов как-то сказал ему: «Леша, пойми, мы не можем стать молодыми, женившись на своих детях!» — и Велинов отстал. Дело Есенина, которое Хлысталов сам себе назначил в расследование, целиком и полностью захватило его. Все свободное от основной работы время тратил на восстановление трагических событий, произошедших с Есениным в те далекие 20-е годы. И ни намеки-предупреждения друга-генерала, ни прямые угрозы неизвестных личностей, ни даже покушения не могли остановить его в стремлении установить истину! А смерти он никогда не страшился, ибо никогда не боялся жизни!

Хлысталов прислушался к «звериному рыку» спящего в палатке Велинова и снова погрузился в свои думы. «Дорогой ты мой Сергей Александрович, кто же на тебя руку поднял? Кому ты помешал, кому перешел дорогу?»

Он попытался представить его последние дни… то, что происходило вокруг него…

Итак, 18 декабря… открытие съезда, а Есенин в больнице… ходит на прогулки. Шурка, сестра младшая, носит ему домашние обеды. Он много работает, в основном ночью. Посвежел, волосы закудрявились. Уже написаны «Клен ты мой опавший», «Какая ночь! Я не могу…», «Не гляди на меня с укором», «Ты меня не любишь, не жалеешь…», «Кто я? Что я? Только лишь мечтатель…» Что ни стихотворение, то шедевр.

18 декабря Сталин читает свой политический доклад.

19 декабря Зиновьев противопоставляет себя партии.

20 декабря на его сторону переходит Крупская: борьба достигает точки кипения, атмосфера на съезде накаляется до предела.

21 декабря председатель Моссовета и Совета труда и обороны Лев Борисович Каменев поднимается на трибуну:

— Лично я полагаю, что наш Генеральный секретарь товарищ Сталин не является той фигурой, которая может объединить вокруг себя старый большевистский штаб!

Из зала сразу слышатся возгласы:

— Неверно!

— Чепуха!

— Вот в чем дело!

— Раскрыли свои карты!

Шум, аплодисменты и крики:

— Сталина! Сталина!

Евдокимов, секретарь Ленинградского горкома, старается перекричать всех:

— Да здравствует Российская коммунистическая партия! Партия превыше всего!!! — Но в ответ делегаты многоголосо ревут:

— Да здравствует товарищ Сталин! Ура-а-а!

Уловив мгновенную паузу, Каменев пытается говорить дальше:

— Мы против единоначалия. Мы против того, чтобы создавать вождя!

— А кого вы… вы кого предлагаете? — выкрикивает с места какой-то партиец. — Вы себя предлагаете?!

В зале смеются и снова кричат:

— Вы сами узурпировали власть!

— Долой!

— Сталина! Да здравствует товарищ Сталин!..

Дождавшись, когда смолкнут крики и утихнут аплодисменты, Рыков, председательствующий на съезде, объявляет перерыв.

Хлысталов поднялся, поправил огонь, прошелся вокруг костра. «Вот какие страсти кипели…» — размышлял он, глядя на белый туман, поднимавшийся над озером.

Послышался приближающийся шум мотора. Машина остановилась где-то неподалеку, в лесу. «Еще рыбаки прибыли», — подумал Хлысталов и снова в мыслях унесся в то далекое время…

Есенин стоял у окна, когда в палату вошла Софья Толстая.

— Ты что? Зачем пришла? Я же написал! — Он почувствовал неладное — в ее взгляде было что-то безумное.

— Да, я получила твою записку! — Губы ее задрожали. — Ты! Ты… меня жестоко оскорбил, очень жестоко! Я тебя ненавижу!

Она открыла ридикюль, но тут же снова закрыла. Постояв молча, словно решаясь на что-то, повернулась и пошла к выходу, но, уже взявшись за ручку двери, остановилась и обернулась к Есенину:

— Прощай! Надеюсь, больше не увидимся!

— Я тоже надеюсь! Прощай! — ответил Есенин.

Лучше бы он промолчал. Лицо Софьи исказилось бешеной злобой. Она выхватила из ридикюля есенинский наган и, не целясь, выстрелила в его сторону. Пуля, пролетев мимо, разбила окно. Наган выпал из рук Толстой, и она выскочила в коридор. Есенин на какое-то время остолбенел… Потом быстро подобрал наган и спрятал его за пояс под пиджак. Через некоторое время послышались торопливые шаги, и в комнату вбежал доктор Зиновьев:

— Сергей Александрович, что случилось? Я слышал выстрел! — Он поглядел на осколки стекла на полу.

— Дорогой мой Петр Михайлович, вам показалось! Никто не стрелял! Это Соня громко хлопнула дверью: нервы! — улыбнулся Есенин.

— А окно? Окно разбито!

— А-а-а! А это я стоял у окна, а кто-то с улицы кинул камень… В меня всегда швыряют камнями, — засмеялся он. — Вы меня поняли, Петр Михайлович? — Доктор растерянно покачал головой.

— Куда вы собираетесь? — спросил он, видя, как Есенин стал надевать галстук и туфли.

— Мне сегодня необходимо посетить Госиздат. Сегодня ведь двадцать первое декабря! А вечером я вернусь, хорошо?.. Даю слово! Принесите мне, пожалуйста, мою шубу.

— Пойдемте в мой кабинет, там оденетесь! Я никому ничего не скажу, Сергей Александрович, — говорил он дорогой. — Историю с хлопнувшей дверью мы замнем… К вечеру стекло будет вставлено! Но это все мне очень не нравится! Очень!

— До вечера, Петр Михайлович! Спасибо вам.

Есенин покинул больницу. Пройдя через сад, перемахнул через забор и, оглядевшись по сторонам, зашагал по улице. Из головы не выходило случившееся: «Софья хотела меня убить?! Ни хрена себе!» — думал он, крепко сжимая в кармане своего «бульдога». Чтобы отделаться от мрачных мыслей, Есенин несколько раз заходил по пути в пивнушки, и когда вошел в Госиздат, то был изрядно навеселе.

— Послушай анекдот, Сергей, — остановил Есенина приятель — служащий Госиздата Тарасов-Родионов.

— Давай, только очень смешной, а то на душе муторно! — Есенин распахнул шубу, снял бобровую шапку и, бросив ее на широкий подоконник, уселся рядом.

— Так вот, — начал Тарасов-Родионов, поглядев по сторонам. — Комиссар Фельдман произносит речь перед крестьянскими депутатами: «Товарищи! Скоро во всем свете будет власть Советов!» Голос из толпы: «Сего нэ будэ!» Фельдман: «Это почему?» Голос из толпы: «Жидив нэ хватэ!»

Есенин зашелся в хохоте:

— «Жи… жи… жи-див! Жи-див нэ хватэ!» Здорово! Народу рот не заткнешь… Но это что-о-о! — сказал Есенин, вытирая выступившие от смеха слезы. — Вот я тебе расскажу быль… обосрешься от смеха!.. В больнице мне книжку одну дали почитать, «Россия и евреи» называется. — Есенин многозначительно поднял палец вверх.

— Я что-то слыхал… Достоевский, что ли, написал? — схитрил Тарасов-Родионов.

— Сам ты Достоевский, — поморщился Есенин. — Иосиф Бикерман! О! Был такой русско-еврейский общественный деятель.

— Не слыхал и не читал… Так что пишет этот Бикерман? — насторожился приятель, протянув Есенину папиросу.

Есенин закурил.

— Не поверишь! Русский человек никогда раньше не видел еврея у власти… ни-ког-да!.. Я тебе сейчас дословно, буквально…

Есенин закрыл глаза и минуту помолчал, вспоминая.

— Вот, слушай! «Русский человек никогда не видел еврея ни губернатором, ни городовым, ни даже почтовым чиновником. Русский человек видит теперь евреев… и судей, и палачей. Он встречает евреев не только коммунистов, а таких же обездоленных, как он сам, но все же распоряжающихся, делающих дело Советской власти: она ведь всюду, и уйти от нее некуда. А власть эта такова, что поднимись она из последних глубин ада, она не могла бы быть ни более злобной, ни более бесстыдной. Неудивительно, что русский человек, сравнивая прошлое с настоящим, утверждается в мысли, что нынешняя власть — еврейская и что потому она такая осатанелая. Что она для евреев и существует, что она делает еврейское дело, в этом укрепляет его сама власть…» А, каково?! — задохнулся от напряжения Есенин.

— Кто, ты сказал, автор? — спросил Тарасов-Родионов.

— Запомни! Би-кер-ман! Би-кер-ман! Прочти, если попадется!

— Она разве напечатана? — недоверчиво покачал головой Тарасов-Родионов.

— Опубликована еще в двадцать втором году. Я тебе слово в слово… память у меня, сам знаешь! — Есенин хлопнул себя ладонью по лбу.

— Да уж знаю! Может, этот человек и мне бы дал ее почитать? Кто он?

— Врач в клинике Ганнушкина.

— Как фамилия?

— Зачем тебе фамилия? — насторожился Есенин. — Врач, и все. Ты дальше послушай, Саша, этот анекдотец…

— Я слушаю, Сережа, только не так громко, ты же знаешь: у нас в Госиздате русских…

— Только ты да Рабинович, остальные все евреи! — хохотнул Есенин, вспомнив известный анекдот про музыкантов.

— Во-во! Ну, я слушаю…

Есенин потряс головой, прогоняя хмель.

— Да!.. Он пишет, цитирую: «Русские люди жили, работали и распоряжались плодами трудов своих, русский народ рос и богател, имя русское было велико и грозно. Теперь еврей — во всех углах и на всех ступеньках власти. И во главе невской столицы — Зиновьев, и во главе Красной Армии — Тухачевские и Якиры, и во главе нашей первопрестольной Москвы — Лев Борисович Каменев…» Ой, блядь! — Есенин засмеялся. — Он «председатель Совета труда и обороны»! Шутка! Вождь, твою мать!.. А ты знаешь, что вождь этот, когда великий князь Михаил отрекся от престола, ему благодарственную телеграмму послал за это самое из Иркутска?.. Вот кто нами правит, Саня!

— Эту телеграмму тоже врач тебе давал читать? — спросил Тарасов-Родионов.

— Не-е-ет! Она, друг милый, у меня… — пьяно похвастался Есенин.

Тарасов-Родионов покосился по сторонам и с жаром зашептал:

— Покажи мне ее… Я только прочту ее, и больше ничего… Мы же друзья?

— Друзья… Только дай слово, что ты никому — ни гу-гу. А то будет буча!

Тарасов-Родионов протянул руку:

— Даю! Друг!

Есенин пожал ему руку.

— Хорошо, тогда я тебе ее дам! Она спрятана пока у надежного друга… А я возьму у нее… Я ведь сегодня уезжаю, Саня… в Ленинград решил.

— Только ты никому больше про телеграмму эту… идет? — обнял его Тарасов-Родионов.

— Нет, но как тебе эта книжка Бикермана, а? Честный еврей, восхищаюсь! Еще одного такого знал: дружок мой Леня. Леня Каннегисер.

— Тот, что Урицкого убил? — пристально взглянул Александр на Есенина. Сергей согласно кивнул.

— «Во искупление грехов перед Россией» — так он говорил! Ну ладно, Саня! Пойду к Берзинь зайду. Я ведь сегодня в Ленинград! Столько планов! Сил накопил в больнице, морду какую наел! — засмеялся довольный Есенин и, соскочив с подоконника, двинулся по коридору.

Тихо в лесу. Тихо на озере. Только храпит в палатке Велинов. В своей старенькой «волжанке» уснул, укрывшись штормовкой, Хлысталов. К чуть дымящемуся костру подошел человек, тихо подошел, профессионально, крадучись заглянул в окошко «Волги». Проснись Хлысталов — увидел бы знакомую личность: не кто иной, как хозяин сауны пожаловал. Но спит полковник, что-то бормоча во сне. Постоял банщик, прислушался: тихо кругом. Поглядел на машину — стоит «волжанка» передком своим к озеру. Попробовал он подтолкнуть ее, а машина и пошла полегоньку. Все быстрее покатились колеса… Плеск раздался, и ушла «волжанка» под воду, унося с собой Хлысталова, а бандюга во весь опор обратно в лес бросился. Заурчал мотор, и скоро снова тихо стало кругам, только пузырьки воздуха выдавали место, где скрылась под водой «Волга».

Глава 14

ПРОЩАНИЕ

А в далеком 25-м году уже 23 декабря заканчивалось.

— Можно к вам, Анна Абрамовна? — постучал Есенин в дверь.

— Если пьяный, нельзя! — несказанно обрадовалась Берзинь.

— Чуть-чуть, самую малость!

— Тогда входи. — Анна быстро закрыла дверь на замок. Исцеловала все лицо его. — Сереженька, родной мой! Я так рада, что ты согласился уехать в Ленинград! Это самое лучшее при теперешней обстановке. На съезде драка настоящая! Все говорит за то, что Сталин возьмет верх. Двадцать восьмого Зиновьев с Каменевым дают ему решительный бой. Если Коба победит, головы полетят, и какие головы! — Она снова обняла Сергея. — Береги себя, не ввязывайся ни во что! Все проходит, пройдет и это!

— Аня! Каменев — он что, вместе с Зиновьевым?

— Два сапога пара, а почему ты спрашиваешь?

— Да так, ничего. Ты свою голову не подставляй, Аня! Меня спасаешь, а сама?

— Не бойся, Сереженька, — улыбнулась она, тронутая его заботой. — Я Анна Абрамовна, мне легче!.. Вот билет!

Есенин спрятал билет в карман.

— Ты деньги еще не получил? Я выписала тебе тысячу.

— Жду: касса закрыта.

Берзинь отошла к столу и взяла телефонную трубку. Набрав номер, спросила:

— Бухгалтерия? Это Берзинь. Кассир пришел? К вам Есенин сейчас зайдет. Да, выдайте как положено! Ну и что, что обед! Есенину сделайте исключение!

Она повернулась и тяжело вздохнула.

— Простимся здесь, Сереженька! Я бы на вокзал приехала, да сейчас перерыв на съезде, делегаты многие в Ленинград поедут, а с ними «кожаные тужурки». Зачем гусей дразнить?

Есенин подошел к ней и обнял.

— Потерпи, любимый, я к тебе на Рождество приеду, как Снегурочка… У тебя в больнице бабы были, честно? Медсестры?.. Зинаида не приходила?..

— Толстая Софья заходила проведать! — хмыкнул Сергей.

— Что она хотела? — нахмурилась Берзинь.

— Хотела зацеловать до смерти! — пошутил Есенин. — Но я не дался!.. Хочешь?! Давай прям здесь, как тогда! А?! — и он стал задирать ей юбку, но Анна вырвалась и отошла к двери.

— Потерпи! Я приеду к тебе двадцать восьмого или двадцать девятого, и уж я-то впрямь зацелую до смерти, ты у меня не вырвешься! — стиснула она в улыбке свои белые, крепкие зубы. — Сними отдельный номер! Все, все, все! Иди-и-и! А то разревусь, как корова!

По переулкам старой Москвы бежит бездомный пес. Бежит целеустремленно, не останавливаясь на углах, чтобы «задрать ногу». Пробегает Кузнецкий мост, видит свору своих собратьев, радостно виляет хвостом и присоединяется к ней. Все собаки сидят, неотрывно глядя на дверь с вывеской «Госиздат»… Дверь открывается, и выходит Есенин. Собаки с визгом бросаются к нему.

— Уже ждете?! — раскидывает Есенин руки, словно желая обнять сразу всю стаю. — Ах вы, родные мои! — Он потрясает зажатой в кулаке пачкой денег: — Вот! Шестьсот! А обещали тыщу! Жулье, обокрали! — ударил он пяткой дверь. — Ну и хрен с ними, впервой, что ли?

Собаки сочувственно повиливают хвостами. Есенин засовывает деньги за пазуху, оглядывается по сторонам и замечает стоящего неподалеку чекиста.

— Эй! — свистит поэт. — И ты ждешь, гнида гэпэушная? Яйца, поди, отморозил? Давно ведь пасешь! А ну, братцы, взять его, взять! Куси!

Свора словно ждала этой команды: с яростным лаем бросаются собаки за чекистом, а того уж и след простыл…

Есенин, заложив пальцы в рот, лихо свистит, и собаки, виляя хвостами, с сознанием выполненного долга возвращаются и окружают Есенина.

— Спасибо, ребятки! А теперь за мной!

В сопровождении собачьей стаи Есенин идет по улице, распугивая встречных прохожих.

— Погодите тут! — приказывает он собакам, а сам заходит в ближайшую лавку и скоро появляется с нанизанными на руку кольцами дешевой колбасы и бутылкой, торчащей из кармана шубы.

Он усаживается прямо на ступеньки, и собаки чинно располагаются перед ним.

— Ай умницы! Ай родные мои! — Есенин отламывает по кусочку и бросает по очереди каждому псу. — Ай вы мои дорогие, ах вы мои хорошие!

Вокруг собираются люди. Многие, узнав Есенина, улыбаются его чудачеству. Он бросает последний кусок колбасы и поднимается.

— Ну вот и все! Будет пока! Прощайте! — машет он собакам шапкой и быстро уходит. Собаки постепенно отстают, разбегаются по своим собачьим делам, и только одна продолжает преданно трусить следом.

В декабре темнеет рано. В окнах дома на втором этаже, где живут Мейерхольд и Райх с детьми, зажегся свет. Есенин, поглядев на окна, вошел в подъезд, поднялся на нужный этаж и остановился у двери с табличкой «Вс. Мейерхольд. Режиссер». Он поднял руку и уже хотел было позвонить, но, услышав оживленные голоса, раздумал, присел у дверей на ступеньки, достал из кармана бутылку с вином, откупорил и сделал несколько глотков.

А в это время Райх, сидя в кресле, громко возмущалась:

— Это смешно, Всеволод! Мы чужие с ним, чужие навсегда!

— А я знаю, что он ходит сюда, и почему-то всегда, когда меня нет дома! — Мейерхольд стоял в передней и курил, держа пепельницу в руке.

Райх фальшиво засмеялась.

— Всеволод, он приходит иногда к детям… А ты что, хочешь, чтобы я запретила ему видеть их? Ты этого хочешь? Так скажи ему сам!

— Да я не против! Странно только, что без меня… И потом, Сергей так явно выделяет Таню. Мне кажется, Костю это сильно травмирует!

— И это объяснимо: Таня больше на него похожа, а Костя на меня.

— «Есенины черными не бывают!» Это многие слышали, — горько усмехнулся Мейерхольд.

— Не повторяй при мне эту гнусную клевету! — крикнула Райх. — Это Мариенгоф пустил сплетню, Есенин не мог такого сказать! Он любит нас! То есть Костю и Таню! Одинаково! Ужас, до какой низости может докатиться серая зависть! Не черная, а именно серая… бездарная… Я требую, чтобы ты прекратил всякое общение с этим Мариенгофом, если ты мой муж!

— Хорошо, хорошо! Я больше не подам ему руки! Успокойся, Зина! Тихо! Мне кажется, дети не спят.

Райх поднялась с кресла и заглянула в соседнюю комнату. Таня спала в обнимку с плюшевым медведем — подарком Есенина, и Костя тоже спал, уткнувшись носом в подушку.

— Спят… — тихо сказала Райх, возвращаясь. — А то, что Сергей не хочет встречаться с тобой, — это объяснимо. Ты отказался ставить его «Пугачева». Какому автору это приятно? А твоя поддержка сейчас для него была бы кстати… Я была у него в больнице.

— Ты ходила к нему? — удивился Мейерхольд.

— Да, всего один раз, — замялась Райх. — Я… требовала денег для детей…

Мейерхольд промолчал — он не поверил ей.

— Ты прекрасно знаешь, почему я не взялся за «Пугачева». Мы уже говорили с тобой об этом, помнишь, сразу после читки?.. Не ко времени сейчас «Пугачев». Сергей такие сомнительные акценты расставил! — Голос Мейерхольда звучал раздраженно. — Почитай, что критики пишут! «Есенин своим «Пугачевым» плюнул на социализм!» — Он понизил голос. — ««Пугачев» — синоним оппозиции по отношению к пролетарскому государству!» Ладно, устал я, Зина! Давай сменим тему.

Райх закрыла лицо руками, и плечи ее затряслись от рыданий.

— Да! Да! Есенин — большая тема моей жизни… и закрыть эту тему не так просто!..

Мейерхольд, уронив пепельницу, бросился перед ней на колени:

— Зиночка! Жизнь моя! Успокойся, все пройдет! Ради детей, Зина! — Он метнулся к шкафу, достал склянку с лекарством и накапал в стакан с водой. — Вот! Прими, дорогая моя! Тебе станет легче!..

Райх оттолкнула его руку, и стакан полетел на пол.

— Оставь меня!.. Ты! Ты! Ученый муж!.. Я не нужна ему, он не любит меня! — забилась она в истерике.

Есенин поднялся со ступенек, услышав крик и плач Зинаиды, но зайти не решился. «Прости и прощай!» — мысленно сказал он бывшей жене своей и вышел на улицу. Он направился вверх по Тверской. За ним неотступно следовал все тот же бездомный пес. Есенин широко и легко шагал, изредка прикладываясь к горлышку бутылки. Прохожие, оборачиваясь, качали головами: «Ай-яй-яй, опять Есенин в загуле!» Некоторые парочки из любопытства или от скуки увязались следом. Проходя мимо «Стойла Пегаса», Есенин собрался было зайти туда, но вышедший в этот момент из кафе Крученых окликнул его:

— Се-ре-га-а-а! Есе-е-енин! Неужели ты?

Есенин остановился, хотя ему неприятен был этот бездарный поэтишка.

— Как же так?! А я слыхал, ты в психушке? Горячка! — почти кричал Крученых, видя, что вокруг собираются люди.

— Кто тебе сказал? Какая психушка? Чего ты орешь? Охуел, что ли?

— Да все говорят… — махнул Крученых в сторону людей, собравшихся вокруг. — Ну ладно, нет так нет! Брось, Серега, пойдем лучше выпьем!

Есенин, чтобы отвлечь внимание собирающейся толпы, направился к кафе.

— Гуляете? Что это там за длинноволосый урод на эстраде?

— Какое веселье? Без тебя скука смертная! — Крученых услужливо открыл перед Есениным дверь. — Прошу!

Но Есенин раздумал. Глухая злоба поднималась в нем. И на Кусикова, и на себя, и на толпу, жаждущую зрелища. Он пнул ногой дверь.

— Хватит! Повеселил я вас, потешил!.. Попили вы все за счет Есенина! — И он собрался было уходить, но Крученых вцепился ему в рукав шубы.

— Что значит — за твой счет? Благодетель херов! Женился на графине, думаешь, сам графом стал?!

— Заткнись, говно! — цыкнул на него Есенин.

— Глядите на него! Муж внучки самого Толстого, бывший муж мадам Дункан! А как был крестьянин в цилиндре, так и остался! Лапоть!

Есенин уже не мог сдерживаться. Он с размаху ударил Крученых в лицо. Раз! Еще раз!

— Прямо в морду его, в переносицу! Это тебе за язык твой поганый! Гордись теперь: сам Есенин тебе морду бил! Теперь ты тоже лицо историческое, хотя помятое! Потом напишешь об этом, иуда! — приговаривал он.

— На помощь! Убивают! — заверещал Крученых, размазывая кровь по лицу. — Есенин из психушки сбежа-а-ал!

— Уходите, Сергей Александрович, от греха! Сейчас вывалит из кафе всякая шваль! — уговаривал Есенина старик швейцар. — Уходи, сынок, уходи за ради Христа, я дверь придержу!

Есенин поднял упавшую шляпу, достал носовой платок, брезгливо вытер руки, бросил платок на снег и, не оборачиваясь, пошел к «Пушкину», что неподалеку стоял на бульваре и с высоты пьедестала поглядывал на художества своего собрата по перу.

Зеваки зааплодировали: «Браво, Есенин! Молодец!» — и потянулись следом. Послышался милицейский свисток. Есенин обернулся и увидел спешащего к нему чекиста.

«Этого только не хватало, — с досадой подумал Есенин. — Не бежать же как зайцу на глазах у людей! Будь что будет!» Он остановился, но проезжающий мимо извозчик крикнул:

— Прыгай, Есенин! Прыгай ко мне, кому говорю! — Есенина не надо было долго уговаривать. Он быстро смекнул, что сможет достойно ретироваться с места уличной драки, которую он учинил, и на ходу прыгнул в санки:

— Гони, отец, гони, родной! А то милиция догонит!

Извозчик встал с облучка и взмахнул кнутом:

— Меня не догонят! А ну, милай, а ну, залетный!..

И «милай-залетный» помчался бешеным галопом.

Сани быстро полетели вниз по Тверскому бульвару. Вот показалась церковь у Никитских ворот, где Пушкин венчался со своей Натали. Извозчик, натянув правую вожжу, лихо свернул к ней.

— Ты куда, отец? Мне дальше! — крикнул Есенин.

— Это я на всякий случай, кабы погони не было! Мы чуток за храмом постоим, поглядим… — Он завернул за храм и остановил коня. — Ну вот!.. Нам их видать будет, ежели что…

— Конспиратор! Ну спасибо, выручил! Спас, ей-богу спас, отец!

Есенин достал пачку папирос «Сафо», закурил, протянул извозчику.

— Угощайся!

— Благодарствуйте, Сергей Александрович! — Извозчик поклонился, снял рукавицу и двумя пальцами аккуратно взял одну.

— Да ты откуда меня знаешь-то? — заинтересовался Есенин.

— Да какой извозчик вас не знает? «Эх вы, сани! А кони, кони! Видно, черт их на землю принес»! Здорово про коней! Здорово! Хорошая песня! Мы, бывает, как выпьем… поем ее под гармошку… «Эх, ко-ло-коль-чик хо-хо-чет до слез!» — пропел он тоненьким голоском, притоптывая валенком. — Мы хоша и малограмотные, но душу имеем! Так-то…

— Спасибо, отец! — Глаза у Есенина увлажнились.

— И потом, вы, чай, часто на извозчиках… и не обижали никоды, как другие: деньгу жмотничают… Вся наша братия знат: Есенина прокатить — убытку не будет! Я тоже, случалось, важивал вас, Сергей Ляксандрыч! Гуляли, случалось, крепко: к цыганам, бывало, и засыпали прямо в пролетке… Но мы — нет, мы у вас по карманам не шарили, боже упаси! Есенина обшарить — грех считается, во как у нас! — Извозчик болтал без умолку, ему было лестно поговорить с «самим Есениным»: «Честь-то какая! Всем нонче расскажу! Эх, ма!» — Ну, вроде… никого не видать! Куды править, Сергей Ляксандрыч?

— Давай на Пречистенку заедем… Попрощаться хочу…

Извозчик взмахнул кнутом; понеслись санки с подрезами, понеслись. Есенин мчится в санках, в лицо — снег из-под копыт, с неба — снежинки белые-белые. И чудится ему — рядом Айседора, и в лицо не снежинки летят, а пух тополиный. Счастливая Айседора в свадебном наряде с огромным букетом белых цветов, фата развевается по ветру. Сам Есенин во фраке, на голове цилиндр, на плечах крылатка «пушкинская». Лето, солнце, небо голубое. Люди по сторонам улыбаются, осыпают молодых цветами: «Счастья вам! Браво, Есенин! Браво, Дункан!»

Изадора, смеясь, кричит:

— Залатая галава! Ангель! Шчерт! Лублу!

Но налетел порыв ветра, и белая фата улетает с Айседоры белой птицей, и самой Айседоры уже нет, только голос ее в ушах стонет: «Серь-е-жень-ка! Серь-е-жень-ка…»

Вот и особняк на Пречистенке.

— Стой, отец! Приехали!

Остановил извозчик своего лихого коня, и Есенин стал жадно вглядываться в окна, чтобы увидеть в последний разок свою «Изадору». Но пусты темные окна: нету Айседоры! Только сквозь ветер и метель чудится: «Серь-е-женька! Серь-е-жень-ка!»

На ресницах Есенина то ли слезы, то ли снежинки талые.

— Нету здесь больше никого, отец! Все прошло… Я сойду здесь, мне тут недалеко, дворами проходными. Спасибо тебе… на вот! — протянул Есенин деньги. — Возьми, сколько хочешь.

— Обижаете, Сергей Ляксандрыч! — отпрянул извозчик и заерзал на облучке, рассердившись не на шутку. — Нешто мы не понимам?! Собака вон и та чует, коли хозяину муторно. Ты уж не обижай! Чай, мы русские, а не басурмане какие!..

— Прости, отец! Не обижайся! Поклон всем от «Ясенина». Прощай! — Он оглянулся по сторонам и зашагал в переулок.

Пройдя дворами на Сивцев Вражек, где во дворе большого дома, на первом этаже небольшого флигеля, жила его гражданская жена, Изряднова Анна, с сыном его, первенцем, Юрием, Есенин сначала в окошко заглянул, нет ли кого посторонних, а потом в дверь условно четыре раза постучал. И тут же из-за двери раздался голос Анны:

— Сережа, ты?

— Я, я, открывай скорее, Аня!

Дверь открылась, и прямо на пороге его обхватили теплые руки.

— Вот радость нежданная, Сереженька! Стряслось что?.. Ой, да что это я? — Она поспешно закрыла дверь. — Раздевайся, давай сюда шубу… В снегу весь! И шапку давай, просушу!.. Голодный, поди?.. Сейчас поесть что-нибудь соберу, — суетилась она. — Проходи, Юрочка уже спит.

— Ничего не случилось, успокойся! Я ненадолго к тебе, и есть я не хочу. Ты вот что, печь затопи! — попросил Есенин.

— Да я недавно на ночь протопила, зачем еще? — удивилась Анна, но, взглянув на Сергея, не стала перечить. — Хорошо, Сереженька, хорошо! Я сейчас, я быстро! — Вышла в коридор, а Есенин прошелся по комнате, поглядел на фотографии на стене: вот он один, он с Анной, Анна с сыном его Юрой, Юра один. Есенин ласково погладил рукой фотографию сына. Отошел к столу, сел на стул, опустил голову на руки.

— Сейчас, Сереженька, сейчас! — вошла Анна с охапкой поленьев. — Выпить только у меня ничего нет… не ждала тебя… Ты посиди, я хоть чайку согрею!

— Не надо ничего, я сказал. Некогда мне чаи распивать! Ты достань бумаги, которые я тебе на хранение оставлял… Целы они? — спросил Сергей.

— А как же? — испугалась Анна. — Конечно целы, все цело, куда им деться, бумагам твоим? — Она вышла в прихожую, порылась в шкафу и принесла аккуратно перевязанный бечевкой сверток. — Вот все, что ты оставлял, в полной сохранности… — положила она его перед Есениным.

— Ты никому их не показывала? Бумаги эти никто не видел? — стал развязывать Есенин затянувшийся узелок.

— Что ты, Господь с тобой! Да как ты мог такое подумать? — перекрестилась Анна. — Ты же знаешь: твое слово для меня свято!..

Есенин быстро, нащепав ножом лучинок, растопил печь. Сухие поленья разгорелись жарко. Он отошел к столу, развернул пакет, стал перебирать бумаги.

— Ты что, жечь, что ли, их собрался? — догадалась Анна.

Есенин молча кивнул.

— А что тут? Нет, если нельзя, не говори!

— Смерть здесь, Аня, смерть! Вот за это — Ганина на Лубянке расстреляли… — Есенин протянул Анне несколько листков бумаги, исписанных мелким почерком. — Прочти, потом сожгу.

Анна с опаской взяла листки и, подсев к столу, склонилась над ними, с трудом разбирая чужую руку:

«Ясный дух народа предательски ослеплен. Святыни его растоптаны, богатства его разграблены. Всякий, кто не потерял еще голову и сохранил человеческую совесть, с ужасом ведет счет великим бедствиям и страданиям народа в целом…

Россия стоит накануне гибели, а многомиллионное население коренной России обречено на рабскую нищету и вырождение…»

— Что это?! — с испугом спросила Анна.

— Это отрывки из манифеста Леши Ганина «Мир и свободный труд — народам», — ответил Сергей. Он сосредоточенно перечитывал некоторые бумаги и тут же бросал в огонь, наблюдая, как пламя мгновенно пожирает их. — Ты читай, читай! И запоминай! Потому что это правда, Аня, горькая страшная правда…

Анна снова склонилась над столом.

«Но как это случилось, что Россия с тем, чтобы ей беспрепятственно на общее благо создать духовные и материальные ценности, обливавшаяся потом и кровью Россия, на протяжении столетий великими трудами и подвигами дедов и пращуров завоевавшая себе славу и независимость среди народов земного шара, ныне по милости пройдох и авантюристов повержена в прах и бесславие, превратилась в колонию всех святых паразитов и жуликов, тайно и явно распродающих наше великое достояние…

За всеми словами о коммунизме, о свободе, о равенстве и братстве народов таится смерть и разрушение, разрушение и смерть. Достаточно вспомнить те события, от которых все еще не высохла кровь многострадального русского народа, когда по приказу этих сектантов-комиссаров оголтелые, вооруженные с ног до головы банды беспощадно терроризировали беззащитное сельское население…»

— Господи, неужели все это Леша написал? — покачала головой Изряднова, продолжая бегать взглядом по строчкам. — М-м-м! О-о-ой! О-о-ой! Ужас! Смотри, Сережа!

«Разве не вымерли голодной смертью целые села, разве не опустели целые волости и уезды цветущего Поволжья? Кто не помнит того ужаса и отчаяния, когда люди голодающих районов, всякими чекистскими бандами и заградилками доведенные до крайности, в нашем двадцатом веке, в христианской стране дошли до людоедства, до пожирания собственных детей, до пожирания трупов своих соседей и ближних…»

— Не… не могу! — Слезы закапали на бумагу. Анна закрыла лицо руками. — Сожги все! Дотла сожги! Не могу я это читать! Страшно!

Есенин взял листки и перед тем, как бросить их в огонь, прочел последние строчки:

«Не предрешая заранее, какой общественный строй должен быть в государстве Российском, а выдвигая со своей стороны идею великого земского собора, мы все же должны зорко смотреть, чтобы тайные враждебные силы раз навсегда потеряли охоту грабежа и бесчинства народа в целом и не помешали бы в дальнейшем развернуть в России свои непочатые силы на путь духовного и экономического творчества.

Тщательно взвесив современное положение России, небывалое единство настроения русского народа, мы твердо верим, что близок конец страданиям и радостно будет освобождение.

18.10.26 г.»

Сергей бросил листки в печь и тихо произнес:

— … Радостно будет освобождение!.. Будет ли освобождение, Леша? Не зря ли ты сложил свою буйную головушку?..

Есенин взял еще целую пачку бумаги. Анна узнала есенинский почерк и вопросительно поглядела на Сергея.

— Это последняя часть «Страны негодяев», — вздохнул он с сожалением. Перелистал их, словно прощаясь, и бережно, аккуратно просунул в печь.

— А я думала, в «Стране негодяев» только две части… а у тебя и третья… была? — удивилась Анна.

— Была! — Есенин задумчиво глядел, как пламя пожирает его рукопись. — Была, Аня! Слава богу, хватило ума не отдавать ее в издательство… А то покоились бы сейчас мои кости где-нибудь вместе с Лешей Ганиным и еще тринадцатью из «Ордена русских фашистов», расстрелянных рукой Ягоды.

Изряднова в страхе прижалась к Есенину.

— Ничего, Аня, ничего, со мной им не справиться! Я Есенин! — погладил он ее, успокаивая. — У меня такие друзья, ого-го! Авось заступятся!

Когда все бумаги были сожжены, Есенин кочергой разбил пепел и добавил еще пару поленьев, чтобы и следов не осталось. Он закрыл дверцу печки и поднялся:

— Я ведь в Ленинград, Аня, еду сегодня! Надо уйти от своры этой бешеной, а то уж больно обложили…

Увидев, как округлились от ужаса глаза Анны, улыбнулся весело:

— Да ладно, не бойся, все обойдется! Я Есенин! Не из таких передряг выходил живым… Пойду на Юрочку гляну… — Он тихонько вошел в крохотную спаленку, где едва помещались две кровати, и встал у изголовья. Долго любовался сыном.

— Похож на меня, кажется?.. — счастливо улыбнулся он.

— На кого ему походить? Жизнь моя! — Анна нежно положила голову ему на плечо.

Не может оторваться Сергей от сына, гладит его русые волосики…

— Я сегодня уезжаю, сынок! — шепчет Есенин спящему малышу. — Уезжаю! — И, словно услышав прощальные отцовские слова, Юрик нахмурился во сне.

— Да, я вот деньги принес! — спохватился Есенин. Он достал из кармана деньги и протянул Анне.

— Возьми! Для сына возьми… У меня еще есть!.. Прости меня, Аня, за все прости! — поцеловал он заплаканное лицо Изрядновой.

— Да за что, Сереженька? Ведь я счастливая: сын у нас растет! Твой сын! Юрий Есенин! Чего мне еще от жизни надо?

— Юрка — мой! Береги его… Они не простят вам меня, что Есенин он… Боюсь за вас! — Он надел шубу, взял шапку и, обняв на прощанье Анну, еще раз взглянул на спящего сына: «Прости, сынок!»

— Никому не говори, что я у вас был, бумаги свои жег, а то замучают, звери! Они никого не пощадят, запомни! Ну все, Аня, присядем на дорожку!

Они молча посидели немного, и Есенин решительно пошел к двери.

— С Богом, Сереженька! — перекрестила его Изряднова и долго еще стояла в дверях, глядя, как снег заметает его следы.

По снежному двору чьи-то ноги уже протоптали узкую тропу. Легкой походкой Есенин направился на Садовую: шуба нараспашку; шапка чуть сдвинута на затылок. Снег слегка поскрипывал под ногами. Выйдя на Пречистенку, он увидел одиноко стоящего извозчика, всего запорошенного снегом. Подойдя к нему, хлопнул по спине:

— Не спи, замерзнешь!.. Ба, да это опять ты?.. — воскликнул Сергей, когда извозчик обернулся. — Нет! К тебе не сяду, денег с меня не берешь! — засмеялся и пошел дальше.

Извозчик тронул лошадь и догнал Есенина.

— Садись, Сергей Ляксандрыч! — обрадовался он Есенину, как родному. — Возьму таперича, мил человек, сколь дать, столь и возьму!

Есенин стряхнул шапкой снег с сиденья и, усевшись, достал деньги.

— Вот, сразу возьми, чтобы я не забыл. На вокзал отвезешь, только сначала — за вещами, тут недалеко — заскочим.

— Потом с деньгами-то! Потом! — Извозчик дернул вожжами. — Но, милай! Не спи, замерзнешь! — Санки быстро понеслись по заснеженной улице.

Софья в ужасе отпрянула в сторону, когда увидела в дверях Есенина. Ни слова не говоря, он прошел в комнату, достал чемодан и стал укладывать в него свои вещи. Из соседней комнаты вышла Шурка, сестренка его младшая, и бросилась брату на шею:

— Сережа, здравствуй, родной! Радость-то какая! Ты уже выписался из больницы, да?

Но Есенин, не обращая внимания на ее вопросы, достал деньги.

— Вот, на. Завтра же переберись к Катьке, у нее живи! Я уезжаю надолго. — Он захлопнул чемодан. — В Ленинграде буду жить! А это, — достал он бумагу, — чек на семьсот пятьдесят рублей, передашь Наседкину, пусть получит и мне вышлет, адрес я пришлю.

Сергей огляделся — не оставил ли чего, увидел на шкафу свой бюст, что Коненков вырезал из дерева, усмехнулся:

— Голову мою забери! Тебе дарю, Шурка! — Подхватив под мышку гармонь, Есенин взял в обе руки по чемодану и толкнул плечом дверь: — Ладно, адью!

Когда он вышел из квартиры, Шура с Соней, с трудом отворив дверь, выбрались на балкон. Снег кружил большими хлопьями, и они увидели, как у парадного извозчик и Есенин устанавливают в санки чемоданы. Софья зябко передернула плечами и вернулась в комнату, а сестренка, словно почувствовав что-то страшное, отчаянно закричала, преодолевая подступившие к горлу слезы:

— Прощай, Сергей! Про-о-о-ощай!

Есенин, услыхав родной голос, поднял голову, улыбнулся сестре своей светлой улыбкой, помахал рукой, и санки скрылись, увозя Есенина в ночную метель.

На Ленинградском вокзале, пройдя сквозь толпу разношерстной публики, Есенин вышел на перрон:

— Ну и гнал ты, отец! Успели! Вон он, мой вагон! — сказал он извозчику, несшему за ним чемоданы. — Фу, жарко! — снял шапку Есенин, предъявляя проводнику билет.

— Все правильно, проходите, товарищ! — проверив, возвратил обратно билет проводник.

— Ты, отец, затащи пока чемоданы. А я покурю…

Извозчик вошел в вагон.

Есенин закурил и огляделся. На перроне толпилось множество отъезжающих делегатов съезда. Некоторые из них, узнав Есенина, здоровались, кивнув, другие делали вид, что не узнали. Мелькало много чекистских кожанок; среди них Есенин приметил и своего преследователя. «Так! И ты уже здесь», — мелькнуло в голове.

— Все уложил, Сергей Ляксандрыч! — вышел из вагона извозчик.

Есенин щедро расплатился с ним. Извозчик поклонился, сняв шапку:

— Ну, счастливо добраться тебе, добрая душа! Прощайте!

— Ты что это шапку ломаешь, как перед барином? — засмеялся Есенин и протянул руку: — Прощай, отец!

— Храни тебя Господь, Сергей Ляксандрыч! — в пояс поклонился извозчик.

Среди отъезжающих появилась стайка беспризорников:

— Господин-товарищ, подайте сироте!

— Дяденька, я кушать хочу! Подайте на пропитание! — приставали ребятишки, дергая солидных людей за рукав. А один звонким голосом запел, протягивая свою драную шапчонку чекисту:

Друзья, купите папиросы!

Подходи, солдаты и матросы!

Подходите, пожалейте,

Сироту меня согрейте!

Посмотрите: ноги мои босы!..

— А ну, пошел отсюда, шпана! — отвернулся чекист и встретился взглядом с Есениным.

— Стой тут! — скомандовал пацану Есенин. — В глазах его появился нездоровый огонек, не предвещавший ничего хорошего. — Дай шапку свою! — Он бросил шапчонку себе под ноги, снял с плеча гармошку и лихо растянул меха: — Может, Есенину подадут!

Позабыт, позаброшен,

С молодых юных лет

Я остался сиротою,

Счастья в жизни мне не-е-ет!.. —

запел он, жалостливо поглядывая вокруг. Услышав гармошку и надрывный есенинский голос, к ним стали подходить люди. Глядя на просящего милостыню Есенина, улыбались и щедро бросали в шапку беспризорника мелочь и бумажные деньги. А Есенин рвал голос, распахивал свою душу, растягивая меха тальянки:

Вот умру я, умру,

Похоронят меня.

И никто не узнает,

Где могилка моя.

И вот уже и шапка полна, и глаза беспризорника полны слез.

— Браво, Есенин, браво! — аплодируют стоящие вокруг пассажиры.

— Спасибо, дяденька Есенин!.. Деньжищ сколько! Богач я теперь! Богач… От пуза наемся с ребятами! — мальчишка прижал шапку с деньгами к груди.

— Прекратите балаган, товарищи! Не положено! — сквозь толпу пробрался милиционер и схватил беспризорника за руку. — Расходитесь, товарищи отъезжающие, по своим вагонам! — Но беспризорник, как звереныш, оскалив зубы, тяпнул милиционера за руку и юркнул в толпу.

— Ай, сволочь! — вскрикнул от боли милиционер и кинулся за ним, но другой пацан ловко подставил ему ножку, и милиционер растянулся во весь рост. Публика захохотала, а беспризорники уже издалека кричали:

— Москва — Воронеж, хрен догонишь! Спасибо, дяденька Есенин!!!

Проводник громко объявил:

— Поезд отправляется, товарищи! Прошу занять свои места! Товарищ Есенин, прошу в вагон.

Войдя в купе, Есенин поставил гармошку, разделся и сел на диван. В дверь постучали, и вошел проводник:

— Чаю не желаете, товарищ Есенин?

— А как же!.. Сразу после водки! — ответил Есенин, глядя, как за окном поплыл перрон. Проводник угодливо захихикал есенинской шутке.

— Могём и водочки достать, и… если пожелаете, — наклонился он поближе, — дамского полу могём! Дорога-то длинная… ночь темная, зимняя… холодная… Вдвоем теплей, и коротать веселей! Только моргните!

— Не в настроении… — поморщился Есенин. — Не до баб нынче…

Уже далеко за полночь. Поезд, постукивая колесами на стыках, уносит Есенина все дальше и дальше от Москвы. Он откинулся на спинку дивана; на столике перед ним графин с водкой, нехитрая закуска. Оторвавшись от дум своих невеселых, Есенин налил себе в рюмку водки, выпил, закусил и потянулся к гармошке. Поставив ее на колени, негромко запел:

Дальний плач тальянки, голос одинокий —

И такой родимый, и такой далекий…

И почти сразу в дверь постучались. Вошел встревоженный проводник.

— Товарищ Есенин, соседи уже спать ложатся, просют не шуметь… Уж вы, пожалуйста… потише. — Он показал взглядом на соседское купе.

Есенин засмеялся и нарочно громко сказал:

— Напились, наеблись и в постельку улеглись?! Хочешь выпить? Подсаживайся!

Проводник не заставил себя приглашать дважды, тут же подсел к столику.

— С вами — с превеликим удовольствием! — Он маханул рюмку, не морщась. Есенин налил вторую. И та улетела следом. — Хорошо! Спасибо!.. Добрая вы душа, Сергей Александрович. Сколько вы пацану денег-то огребли — страсть. У них нынче, наверное, пир горой.

— Пусть хоть разок досыта поедят! Не могу видеть сирот — слезы душат! Пей еще, если хочешь! — Есенин подвинул ему графин.

— Ну, разве еще одну… Как говорится, «бог любит троицу». — Проводник выпил еще рюмку и, отщипнув корочку хлеба, занюхал. — Я вот еще что! — зашептал он. — В вагоне большие начальники едут… охрана с ними, сами понимаете. Нас чекисты предупредили… чтобы поосторожнее… так что учтите, товарищ Есенин… Ну, пошел я, а то напарник хватится. Спасибо вам! — проводник утер ладонью губы и вышел из купе.

«Большие начальники… Большая сволочь едет со съезда, — зло подумал Есенин, глядя в сторону соседского купе, откуда слышался даже не храп, а какой-то звериный рык. — Устали они! Россию… власть над Россией делить устали… бляди!» — Он откинулся на подушку, закрыл глаза и задремал.

Сон второй

Приснился ему нехороший сон. Видения, одно тревожней другого, роились в голове, как в калейдоскопе.

Вот Берзинь, целуя его, приговаривает: «Родной мой, ты не понимаешь, во что ввязался. Погляди, какая грызня на съезде!..»

И уже Есенин сам в зале, среди орущих делегатов: «Да здравствует Сталин! Ста-а-а-алин!»

А на трибуну Троцкий выскочил, пенсне блестит, глаза дьявольские:

— Только террор, жесточайший, беспощадный террор! Партия будет с корнем выдирать всякое инакомыслие!.. — И уже не Троцкий это, а Вий гоголевский кричит: — Не вижу его! Подымите мне веки!

Бросились Каменев с Зиновьевым и подняли ему веки-пенсне.

— Вот он! — указал он пальцем на Есенина. — Жалкий вы человек. Националист. Да, мы перестроим ваши храмы божии в места отхожие! — Зааплодировал Каменев, а за ним и Зиновьев. — Я возьму вас под жесткий контроль, Есенин. Вы давно под контролем, и всегда будете у нас под контролем… Куда вы дели телеграмму, которую Каменев послал великому князю?..

— Врет он все! — верещит Каменев. — Никогда этого не было!

Гневно блеснуло пенсне Троцкого-Вия:

— Молчите, жопа! Если эта телеграмма попадет в руки Сталину, — показал он на Сталина, сидящего в президиуме с винтовкой наизготовку, — он уничтожит нас! Верните телеграмму, Есенин!

— Да пошел ты на ху-у-у-у… — прогудел Есенин, а голоса-то не слыхать.

— Глупо, ой, как глупо! Скажите ему, Анна Абрамовна, что он подписывает себе смертный приговор. Вас он послушает. Вы хитрая!

— Умоляю, Сереженька! Люблю тебя, потс! — обнажила свою грудь Берзинь, но это и не Берзинь вовсе, а Зинаида Райх, обнаженная, кричит ему:

— Костя — твой сын… Твой!

А на трибуне Ленин ходит и машет кадилом в зал, на членов президиума и на Есенина:

— Есенин из крестьян! — картавит он. — А русский мужик — это глупая и тупая скотина. Вас надо выжигать каленым железом, уничтожать как класс! — Он замахнулся на Есенина, но бросилась на защиту своего Серьеженьки Айседора Дункан в прозрачной тунике. Она заслонила его.

— Вы ко мне, товарищ Арманд? — плотоядно прищурился пролетарский вождь. — Я сейчас, Инессочка, только насчет Есенина распоряжусь…

— Я Каплан! — засмеялась Изадора. — «Кх! Кх! Кх!» — стреляет она пальцем в Ленина. Смеется счастливый Ильич:

— Да! Вот! Да! Вот!

Зазвучало танго-апаш. Миклашевская в белой фате взяла Есенина за руку:

— Пойдем, Сережа! Пойдем! — Они поднимаются выше, выше: все громче звучит страстная музыка. Толпа под ними беснуется:

— Бра-во! Бра-во! Е-се-нин! Е-се-нин!

— Ты кто, Гутя? — шепчет Есенин.

— Я твой ангел-хранитель, Сереженька! — И вот они уже летят над землей… легко и свободно, а Вий-Троцкий целит им вслед стеклянный взгляд свой, и никуда не уйти от его дьявольского глаза…

— Просыпайтесь, товарищ Есенин! Приехали! — постучал в дверь проводник.

Очнулся Есенин, помотал головой, прогоняя остатки кошмарного сна. Поднялся, достал чемодан, сложил вещи. Встал перед зеркалом, с силой потер ладонями лицо, пальцами причесал кудри. Дверь распахнулась, перед ним стоял Устинов:

— Ну, здравствуй, Сергей! С прибытием тебя!

— Здорово! — удивился Есенин. — Не ожидал, что ты встречать будешь! А Эрлих где? Я же телеграмму давал…

— Все знаю! — Устинов взял есенинские чемоданы и пошел к выходу.

— Я же просил его снять мне две-три комнаты… Куда же я? — спросил Сергей, когда они вышли из вагона.

— Ерунда, Сергей! Видимо, не смог… Ничего, я тебе в «Англетере» номер снял. Будешь рядом с нами. Мы там с Лизой проживаем.

— «Англетер» так «Англетер». Гостиница хорошая… Я там с Айседорой когда-то останавливался… в пятом номере…

Проходя по перрону, Есенин оглянулся, увидел вышедшего из соседнего вагона Блюмкина и замер.

— Ты чего? — спросил Устинов.

— Мне показалось… Блюмкин?.. Вон там!

— Показалось! Он сейчас где-нибудь в Индии… Пошли, пошли, вон извозчик свободный, — заторопил его Устинов.

Они погрузили чемоданы.

— Гостиница «Англетер», — сказал, усаживаясь, Устинов извозчику и обнял Есенина: — Рад, что ты приехал! Молодец! Прямо на Рождество… Отпразднуем твое прибытие!

Над озерной гладью показалась голова Хлысталова. Он вынырнул из воды и, отплевываясь, поплыл к берегу. Цепляясь за траву, вылез из воды и огляделся.

— Господи, что же это, а, как же это?.. Как же она съехала? — поглядел он на то место, где находилась его «волжанка». — И ровно тут, и до воды далеко. Не могла же она сама, ни с того ни с сего!

Хлысталов поглядел крутом, прислушался. Тихо, только храпит Велинов. «Кто же это? Утопить ведь хотели! — Он снял мокрую одежду и, отжав, развесил на кусты. — Неужели Леша?.. Утопил и лег спать!»

От холодной воды и от утренней сырости, а может, от мыслей, что полезли Хлысталову в голову, его затрясло. Он принялся раздувать тлеющий костер, подкладывая туда тоненькие веточки. Когда пламя занялось, подложил несколько полешков и вернулся на берег. Вода в том месте, где скрылась машина, была мутной, но все равно где-то в глубине виднелись ее очертания.

«А ведь чуть не утоп! — подумал он. — Слава богу, очнулся, когда машина уже покатилась под уклон. Да! Ощущение не из приятных».

И тут он вспомнил про машину, что приехала ночью и остановилась где-то рядом. Хлысталов осторожно направился в лес и метрах в тридцати наткнулся на следы колес. Самой машины не было.

«Все ясно: ночной гость затаился и ждал, пока мы уснем. А то, что я в машине лег спать, — дело случая, и гость его использовал! Профи! Всё просекли: машина старенькая, «ручник» хреновый, на скорость позабудет поставить! Не учли только, что «водоплавающий» я, могу легко бассейн вдоль перенырнуть. Не ожидал этот гад от меня такой прыти… А я выплыл… Знал Леша или нет? Вот что главное». — Все это пронеслось в его голове, пока он возвращался из леса.

У костра Хлысталова поджидал встревоженный Велинов:

— Что случилось? Проснулся: тебя нет, машины нет, одежда мокрая! Я думал, ты отъехал куда!

— Чуть не отъехал я, Леша, на тот свет! Вон там, — кивнул он на озеро, — машина моя!.. Я ведь едва не утонул! Представляешь: просыпаюсь в воде… в машине… Хорошо, не растерялся и дверцу не заклинило! Вон крыша виднеется! — показал он на воду, когда они подошли к берегу.

Округлое лицо Велинова вытянулось от изумления:

— Ни хрена себе порыбачили, ё-мое! Ай-яй-яй, как же это могло случиться? Ты на скорость ее поставил, развалюху свою?

— Поставил я, да, видно, во сне рычаг ногой сдвинул, что ли… Тут, судя по всему, уклон небольшой, она и поехала… — изложил Хлысталов свою версию. Поглядывая на генерала, он все пытался понять, в курсе тот всего происшедшего или нет. — Сейчас муть осядет, ее всю видно будет!

— Да!.. Что делать будем? — Велинов посмотрел на свою иномарку. — Я тебя не вытяну… Вот что… тут неподалеку полк ВДВ дислоцируется, я смотаюсь туда, пригоню БТР. Ну надо же! — Он снял с себя штормовку. — На вот, надень, замерзнешь! Я мигом! — Он завел машину и умчался.

Хлысталов проводил взглядом уехавшего Велинова: «Это уже не предупреждение! Сработано четко: несчастный случай, винить некого! Нет человека — нет проблемы».

Глаза 15

ГОСТИНИЦА «АНГЛЕТЕР»

В канун Рождества в пятом номере гостиницы «Англетер», где поселился Есенин, Устинов с женой устроили застолье в честь его приезда. Кроме них, пришли Эрлих с Клюевым и Приблудный с какой-то девицей. Все уже хорошо выпили и, закурив, обсуждали последние события. Кокетливая девица строила глазки Есенину.

— Скучно с вами тут. — Она поглядела на гармонь. — Хоть бы спели. А то одна политика на уме…

— Сейчас я спою вам веселенькое. — Есенин взял гармошку и запел во весь голос, отчаянно, с надрывом, будто бросая вызов надвигающейся неотвратимой беде:

Что-то солнышко не светит,

Над головушкой туман.

То ли пуля в сердце метит,

То ли близок трибунал.

Эх, доля, неволя,

Глухая тюрьма,

Долина, осина,

Могила темна.

На заре ворона каркнет.

Коммунист, взводи курок.

В час последний похоронят,

Укокошат под шумок.

Эх, доля, неволя,

Глухая тюрьма,

Долина, осина,

Могила темна-а-а, —

сдвинул Есенин меха тальянки, налил себе водки и плеснул в рот, словно хотел погасить вспыхнувшее в душе пламя.

— Ой, Сергей! Что это вы спели? Страшно-то как! — зашмыгала носом девица.

— Частушки небось рязанские, да, Сергей? — снисходительно улыбнулся Устинов, пытаясь сгладить впечатление от песни.

— Частушки, только не рязанские! — помрачнел Есенин.

— Ни хрена себе частушки! Да за такие частушечки по нынешним временам по головке не погладят! — пробасил Приблудный, с восхищением поглядев на Учителя. Не остался в стороне и Клюев, ехидно подлил «лампадного» масла в огонь:

— Погладят, голубок, погладят, только против шерсти да с головкой! Ну, да наш Сергун не боится, не из таковских!.. — захихикал он, умиляясь на Есенина.

— Это песня антоновских бандитов. Они пели ее, когда их Тухачевский уничтожал. Да, Сергей, это их песня? — спросил, хитро прищурясь, Эрлих.

— Ну, раз знаешь… — развел руками Есенин и побледнел, повернувшись в сторону двери и прислушиваясь: — Тихо! Нас подслушивают!

Все затихли.

— Брось, Сергей, тебе показалось! — махнул рукой Устинов. Но Есенин стремительно подошел к двери и резко открыл ее. В коридоре, схватившись за лицо, взвыл чекист, что преследовал Есенина последнее время. Есенин озверел. Он схватил чекиста за горло, повалил и стал душить:

— Ах ты гнида гэпэушная! Задавлю, сука!

Чекист захрипел, в отчаянном рывке повалил Есенина и вырвался из его рук. Подоспевшие Устинов с Эрлихом обхватили Есенина и утащили в номер, а чекист, подобрав фуражку, бросился прочь по коридору. Спустившись на первый этаж, он вбежал в комнату коменданта.

— Вляпался! Попался! — сипел он, потирая шею. — Есенин застал меня у двери номера… Я слушал, как он бандитскую песню пел… И вдруг он выскочил… дверью по лбу… За горло меня, гад! Еле вырвался!

Сидящий за столом коменданта гостиницы Блюмкин — а это был он, Есенин не обознался тогда на вокзале — презрительно процедил сквозь зубы:

— Он взял тебя за горло?.. А оружие при тебе?

— При мне… вот, — показал наган чекист. Блюмкин улыбнулся ядовито:

— Почему же ты его не застрелил? Он же напал на тебя! По уставу ты должен был применить оружие… застрелить на месте: ты же при исполнении!.. Знаешь, что тебе грозит в этом случае, стоит мне доложить? — Он кивком головы указал наверх.

— Уволят?.. — неуверенно ответил чекист.

— Уволят из жизни, понял?

— Понял, товарищ Блюмкин!

— Исаков, — зло поправил Блюмкин.

— Понял, товарищ Исаков! Я прошу вас, поверьте, больше ошибки не будет! В следующий раз рука не дрогнет! Отца родного не пощажу! Только не докладывайте, — трясся от страха чекист.

— Хватит! Выпей водки, успокойся! Сиди здесь и не попадайся больше Есенину на глаза. Я дам команду, будь начеку!

Глава 16

БОРЬБА ЗА ВЛАСТЬ

В наступившем перерыве работы XIV съезда Сталин пригласил к себе своих сторонников: Кирова и Чагина, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Прохаживаясь по кабинету с трубкой в руке, он неторопливо излагал свои соображения.

— Троцкий своими «Уроками Октября» дискредитирует Ленина как главного руководителя восстания и партию, организовавшую его. Я не прав, Сергей Миронович? — остановился он около Кирова.

— Правы, Иосиф Виссарионович! Всем известно, решающая роль в перевороте принадлежала практическому центру по руководству восстанием: Свердлову, Сталину, Дзержинскому, Бубнову и Урицкому.

Услышав свою фамилию, Сталин довольно улыбнулся в усы и продолжал:

— Особенно мне не понравилось его утверждение о том, что Ленин при каждом подходящем случае вколачивал мысль о неизбежности террора. Троцкий говорит о Ленине как о самом кровожадном из всех кровожадных большевиков. А сам в стороне! Это возмутительно!

— Иосиф Виссарионович, в Тифлисе Чеидзе показывал мне письмо Троцкого к нему. В письме он очень резко отзывался о Ленине, — вставил Чагин, уловив момент, когда Сталин раскуривал трубку.

— Вы не помните, что конкретно? — прищурился на него Сталин.

— Помню дословно: «Здание ленинизма построено на лжи и фальсификации и несет в себе ядовитое начало собственного разложения». Кроме того, в письме Троцкий назвал Ленина «профессиональным эксплуататором всякой отсталости в русском рабочем движении».

Сталин, улыбаясь, покачал головой.

— Вах! Какая память у вашего второго секретаря, Сергей Миронович! Я считаю, товарищ Чагин, вы должны выступить двадцать девятого на съезде! Я попрошу председательствующего дать вам слово. Процитируйте товарища Троцкого, пусть порадуется троцкистско-зиновьевская оппозиция и примкнувшая к этим политическим проституткам старая партийная блядь, Крупская! Пусть у нее совсем глаза вылезут из орбит. Ха-ха-ха! — засмеялся он своей остроте.

Киров с Чагиным тоже от души захохотали. Сталин отошел к столу, выбил пепел из погасшей трубки и неожиданно поинтересовался:

— Сергей Миронович, как там Есенин на Кавказе? Вы встречались с ним?

— Да, Иосиф Виссарионович. Мы взяли над ним шефство.

— По части выпивки? — добродушно улыбнулся Сталин.

— И по этой части тоже… Сергей Александрович много и плодотворно работал. «Баллада о двадцати шести» просто на голову выше поэмы Маяковского!.. Много лирических стихов… Да вот Петр Иванович знает больше! Он чаще опекал Есенина…

— Да, Иосиф Виссарионович! — подтвердил Чагин. — Есенин выздоровел! Кавказское гостеприимство пошло ему на пользу… Жаль, он уехал. В Москву вызвали. Готовится к изданию полное собрание его стихов. Ему ведь недавно тридцать исполнилось!

Сталин недовольно поморщился.

— Почему раньше не поставили в известность, товарищ Чагин? Такому поэту надо было… всенародный юбилей устроить! Может, еще не поздно? Вы продумайте этот вопрос. Он где сейчас? В Москве?

— По моим сведениям, спешно уехал в Ленинград…

— В чем причина спешки? Дзержинский напугал?

— Скорее всего, от молодой жены, Иосиф Виссарионович, — засмеялся Чагин. — Он ведь женился на внучке Толстого…

— Льва Толстого?

— Да. Софья Андреевна Толстая…

Сталин тоже улыбнулся.

— Ну, если внучка красотой в деда пошла… я бы тоже сбежал. Согласитесь, друзья, каждый день глядеться в «зеркало русской революции»… Вах!.. Ну что ж, продолжите шефство над Есениным в Ленинграде!

Киров с Чагиным переглянулись.

— Каким образом, Иосиф Виссарионович?

— Сергей Миронович, есть решение ЦК. Мы посылаем вас в Ленинград первым секретарем губкома партии вместо Зиновьева. А вас, товарищ Чагин, — редактором «Ленинградской правды».

Киров от неожиданности встал. Поднялся и Чагин.

— Поздравляю вас, товарищи! — хитро улыбнулся Сталин.

— Иосиф Виссарионович, а как же оппозиция? Съезд? В регламенте заявлен еще отчетный доклад Каменева? — недоумевал Киров, преданно глядя на Сталина.

— А мы просто снимем его доклад… и все! Все! Демократия большинства! Мы не можем позволить, чтобы бой с оппозицией принял неуправляемый характер! Сразу после съезда, на закрытом пленуме ЦК, и Зиновьев… и Каменев… не будут избраны в ЦК нашей партии… Я так думаю…

Но оппозиция тоже не дремала. Собравшись на квартире Каменева, Троцкий с Зиновьевым грызлись, как пауки в банке.

— Я сам, слышите, сам просил освободить меня от обязанностей председателя Реввоенсовета.

— Вы капитулировали, Лев Давидович! — бросил ему в лицо Зиновьев.

— А что, мне надо было дожидаться, когда дадут пинка под жопу? А вы сами! Вы двое! — ткнул он пальцем в Каменева с Зиновьевым. — Требовали на январском пленуме моего исключения из партии… И теперь я никто… Сталин даже лишил меня моего законного места в истории Октябрьского переворота… как будто не я создал и руководил петроградским военно-революционным комитетом! А вы! Вы аплодировали, Григорий Евсеевич! — брызгал слюной Троцкий.

— А как нам было реагировать, — взъярился Зиновьев, — если вы в своих «Уроках Октября» обосрали нас с Каменевым?.. Забыли? Я напомню: «Накануне Октябрьского переворота Зиновьев и Каменев были против восстания и растрепали об этом в эсеровской газете». А? Чьи это слова?

— Григорий Евсеич, успокойтесь! Так мы черт-те до чего договоримся. Все мы хороши! Не об этом сейчас надо думать, — укоризненно сказал Каменев.

Но Троцкий не унимался.

— Григорий Евсеич, ответьте прямо! Моя статья, о которой вы сейчас сказали, — это была моя роковая ошибка? Вы так считаете?

— Боже ж мой, Лев Давидович, это борьба за власть, и в этой борьбе оправданы любые средства. Теперь я вижу, ваш разгром значительно ослабил наши позиции, — с досадой ответил Зиновьев.

— Прекратите сейчас же, товарищи! — стукнул ладонью по столу Каменев. — Поймите, от нашей междоусобицы выиграет только Сталин! Надо прекратить взаимные обвинения, объединиться против альянса Сталина с Бухариным и двадцать восьмого — двадцать девятого дать бой на съезде! Что вы скажете, Лев Давидович?

— Боюсь, что мы опоздали, Лев Борисович, — задумчиво ответил Троцкий. — Что бы вы ни говорили в своих выступлениях, ни вы, ни Григорий Евсеевич не слышите или не хотите слышать голоса делегатов! А в зале их большинство! И они орут: «Ста-лин! Да здравствует Сталин!..» Я думаю, если растущий антисемитизм ЦК — подчеркиваю: антисемитизм ЦК — захлестнет делегатов съезда, никакой Коминтерн вам не поможет. Сталин спокойно разделается и с Зиновьевым, и с Каменевым… Со мной он уже разделался, — горько добавил Троцкий, — с вашей помощью.

Постучав, вошла жена Каменева.

— Левушка… там к Григорию Евсеевичу по срочному делу…

Зиновьев вышел в прихожую.

Троцкий поднялся и обнял Каменеву.

— Здравствуй, сестра! Как здоровье, как дети?..

— Все хорошо… Ты как, Левушка?.. Родной, не бери в голову… Все обойдется… Ну, я не буду мешать… Еще чаю принести?

— Покрепче, если можно…

Каменева кивнула и вышла.

И тут же влетел побледневший Зиновьев.

— Что с тобой? На тебе лица нет, — спросил, пятясь, Каменев.

— Этого не хватало… Черт! Черт! Черт! Надо же! В такой момент! — Губы его тряслись, глаза были полны ужаса.

— Что еще случилось? — спросил Троцкий.

В дверь постучала Каменева: «Чай готов!»

— Погоди с чаем, Роза! — раздраженно крикнул Каменев.

— Без паники, товарищи! Ну! Говори! — скомандовал Троцкий.

Но Зиновьев сел на диван и схватился за голову.

— Не было печали, так черти накачали! — причитал он.

— Хватит выть как баба! — взвизгнул Каменев.

— Это я баба?.. Вы видели? Нет, вы слышали? — воздел к небу руки Зиновьев. — Ах ты, жопа толстая!.. Ты какую телеграмму в семнадцатом году посылал на имя Михаила Романова?.. Что рот раззявил? Язык отнялся? Посылал после Февральской революции из Ачинска поздравление великому князю Михаилу, а? Потс! Как первому гражданину России, твою мать!

— Что за телеграмма? — зло спросил Троцкий.

— А это вы у этого мудака спросите! Мой бог, и это в такой момент!

— Григорий Евсеич, прекратите лаяться, как биндюжник, жена услышит, — умоляюще сложил руки Каменев. — Ну, посылал — не посылал, когда это было и какое это теперь имеет значение?!

— Нет, я не могу! — шлепнул себя по ляжкам Зиновьев. — Да сейчас даже ерунда может сыграть решающую роль… Лев Давидович, объясните этому мудаку, что эта телеграмма, если она попадет в руки Сталина, будет бубновым тузом против нас!

— Лев Борисович, это правда? — нахмурился Троцкий.

— Я не помню точно… Я был в ссылке, там, в Ачинске, кажется, был банкет…

— Вы слышали? Банкет он помнит, потс! — опять ругнулся Зиновьев.

— И на этом собрании несколько граждан послали телеграмму на имя Михаила Романова, и все!

— И этого ему мало! — иронично заметил Зиновьев.

— Перестаньте ерничать, Григорий Евсеич!

Троцкий молча походил по комнате, что-то лихорадочно соображая.

— Так! Откуда всплыла эта телеграмма?

— Приходил мой человек из Госиздата. Там пьяный Есенин похвалялся, что у него сохранилась эта телеграмма, представляете? У этого антисемита компромат на вас, Лев Борисович!

— Как она могла оказаться у него? Может, врет? — засомневался Троцкий.

— Я знаю? Он же общался с царицей, стихи читал княжнам, ему еще сам царь золотые часы подарил… Да черт его знает как! Факт остается фактом: телеграмму этот потс посылал, и о ней сейчас болтает Есенин! Вам мало?

— Где он сейчас? В Москве? — соображал Троцкий.

— Вот сволочь! Неужели? Надо поговорить с ним, пригласить лично… — растерянно бормотал ошеломленный Каменев.

— Куда пригласить, на съезд? Мой человек сказал, что он уехал в Ленинград вчера вечером, видно, что-то почуял, — отодвинулся с досадой Зиновьев.

— Григорий Евсеевич, миленький, звоните в Ленинград! — схватил его за руку Каменев. — У вас там свои люди! Принимайте меры!

— Звонить? — отстранился Зиновьев. — Я похож на самоубийцу? Наши телефоны давно прослушиваются… Надо человека послать, преданного человека следом, с чрезвычайными полномочиями! У вас в Москве такой есть? Есть, Лев Борисович? Ведь вы — голова Москвы!

А Троцкий, твердо решивший что-то для себя, сказал:

— У меня есть такой человек! Есть!

Хлысталов уже оделся и складывал вещи, когда на полном ходу из леса выскочил БТР и, подъехав к берегу, остановился. С него спрыгнули двое десантников с лейтенантом во главе.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — козырнул лейтенант.

— Здравствуйте, лейтенант, — обрадовался Хлысталов прибывшей помощи.

Лейтенант подошел к воде и свистнул от удивления:

— О-о! Блин, надо же, как же это?

— Да вот, так вышло!.. — виновато пожал плечами Хлысталов.

— А вы в машине спали? Как же вы не утопли? — веселился румяный лейтенант. — Не переживайте, товарищ полковник, враз вытащим! Упадышев, — крикнул он механику-водителю, — давай запячивай прямо к воде… а ты, Якимов, раздевайся и в воду: тросом «волжанку» прицеплять! У вас там фаркоп есть? — спросил он Хлысталова.

— Есть, лейтенант, конечно есть. — Полковник поглядел на раздевающегося Якимова и предложил: — Может, я сам полезу?

— А солдат на что? — удивился лейтенант. — Якимов, какого хера копаешься? — прикрикнул он на солдата.

БТР стал осторожно пятиться к воде, а десантник, раздевшись, с буксирным тросом в руке нырнул в воду. Через мгновение он вынырнул и поплыл к берегу.

— Зацепил? Ну все, отходи в сторону! И вы, товарищ полковник! — бойко и уверенно командовал лейтенант. — Давай! Пошел потихоньку! — крикнул он водителю. БТР взревел и легко, словно играючи, вытащил «волжанку» на берег. — Дальше, дальше продвинь! Теперь разворачивай! Все, стоп! Глуши! — лейтенант махнул рукой водителю.

В наступившей тишине стал слышен отдаленный, но все нарастающий грозный гул. Хлысталов подошел к своей машине. В открытую дверь вытекала вода. Он обошел ее, открывая другие двери.

— Спасибо, служивые, как мне вас благодарить?

— Какая благодарность, товарищ полковник, делов-то…

— А где Велинов?

— Генерал Велинов приказал вас вытащить и на буксире вместе с его вещами доставить в часть. Там произвести ремонт вашей машины, если потребуется, — четко отрапортовал лейтенант. — Вот, передал записку, сказал: «Лично в руки». — Он протянул вырванный из записной книжки листок.

— А что это за гул, лейтенант, даже земля дрожит? — спросил Хлысталов, кивнув в сторону удаляющего грохота.

— Чего стали? Быстро разобрать палатку! — снова прикрикнул на солдат лейтенант. — Лодку спустите, соберите вещи и в БТР, живо!

Когда солдаты бросились исполнять приказание, лейтенант вполголоса проговорил:

— Вам, как другу генерала Велинова, доложу… Это наш танковый полк походным маршем на Москву идет… Ночью получили приказ: в полной боевой готовности. У десантников наших рожки с боевыми патронами, и генерал Велинов вместе с комполка… машину свою в части оставил… Переворот, товарищ полковник… Я слыхал, скинули Горбача этого… теперь ГКЧП у нас.

— Что это такое — ГКЧП? — спросил озадаченно Хлысталов.

— Хрен его знает! — засмеялся лейтенант. — Только теперь все изменится!.. Ну, вроде стекла водичка. Эй, Якимов, протри сиденье полковнику! Ничего помылась машинка! Просохнет, мы ее проверим, заведем! Будет полный порядок в танковых войсках! Садитесь! Ну, поехали! — залез он на БТР. — Трогай, Упадышев!

Сидя в машине и изредка поглядывая за БТРом, Хлысталов развернул записку.

«Полковник Хлысталов, Эдик, ты меня ночью спрашивал, куда я нацелился, так я прямо по-военному отвечаю: скоро все узнаешь! Мы наведем порядок в стране! Наш порядок! Я тоже русский человек и тоже болею за Россию. Все предупреждения закончились, Эдик. «Кто не с нами, тот против нас». Твой пока еще друг».

У Хлысталова сжало сердце. — Случилась беда! Большая беда! Он разорвал записку и выбросил в окно. Машинально включил приемник; к удивлению, тот заработал. Хлыстов попытался было отыскать «Маяк», но по всем каналам Москвы звучало «Лебединое озеро».

— Меня убить хотят, Жора, — грустно улыбнувшись, сказал Есенин. — Я, как зверь, чувствую! Гэпэушник, что у двери был, из Москвы он! А сегодня утром хотел помыться — титан раскалили, а воды в нем не было! Мог взорваться!

— Глупости, Сергей! — устало отмахнулся Устинов. — Как титан может взорваться, если воды в нем нет?..

— Очень просто! Плесни на раскаленную сковородку — сколько пару! А тут титан! Пусти я холодную воду в раскаленный титан, куда пару деваться?.. Вот и взрыв!

— Успокойся, Сергей! Не взорвали же, — напряженно засмеялся Эрлих. — Ты, кстати, ночью где был? — спросил он как бы между прочим.

— Здесь, где же еще? Спал, а что?

— Да вчера гульнули у Фромана. Поздно, домой далеко, хотел у тебя переночевать, а швейцар не пустил, сказал — тебя нет.

— Это я велел не пускать никого.

— Ладно, пойду я отосплюсь, — поднялся Устинов, — мы всё обговорили. Найдем квартиру, будем работать… Сергей, захочешь поесть, приходи, Лиза накормит, — задержался он в дверях. — Вы тоже не засиживайтесь, завтра беготни много будет.

— Конечно, я тоже сейчас пойду, — засуетился Эрлих, но Есенин остановил его.

— Вольф, побудь здесь, пока я к портье схожу, скажу, чтобы сегодня тоже никого не пускали… Закрытая гостиница, ведомственная, — а будто проходной двор! — проговорил он, накидывая на плечи пиджак.

Как только Есенин вышел, Эрлих метнулся к двери, прислушался к удаляющимся шагам, бросился к чемоданам, стоящим в углу номера, лихорадочно обшарил один, открыл второй, сунул туда руку, нащупал наган, вытащил и мгновенно спрятал в свой портфель, после чего сел к столу, уткнулся в бумаги.

— Никого нет, твою мать! — вернулся Есенин. — Ни портье, ни коменданта, один швейцар. Я велел протопить, холодище в номере. — Он потрогал трубы батареи. — Чуть теплые! Чего ты там читаешь, Вольф?

— Да вот, «Черного человека»… гениальная вещь! В первом же номере журнала надо будет ее напечатать! Ладно, я пошел, темно уже, ехать далеко!.. Прощай, Сергей!

— Почему прощай? — удивился Есенин. — До свиданья! До свиданья, друг мой, до свиданья! На вот! — Он достал из стола листок, сложил и засунул Эрлиху в карман. — Потом прочтешь. Адью, друг.

Эрлих ушел. Есенин прошелся по номеру, погляделся в заиндевевшее окно, кого-то там заметил, подошел к двери, заперся на ключ.

— Надо же, портфель забыл, — заметил он на стуле портфель Эрлиха. — Ладно, завтра отдам. — Постоял, послушал. Тихо крутом. Сел за стол, закурил, стал читать рукопись, что-то исправлять, вычеркивать.

Резкий стук в дверь заставил Есенина вздрогнуть.

— Кто там? — спросил с тревогой.

— Это я, Сергей! Извини, портфель забыл.

Есенин открыл дверь:

— Завтра бы забрал…

Эрлих торопливо схватил портфель и понял, что наган в нем: Есенин ничего не заподозрил. Пот выступил на лбу.

— Ты чего вспотел?

— Бежал… боялся… чтобы тебя не… не разбудить, вдруг уже… уснул… — испуганно бормотал Эрлих. — Ладно, прощай! А ты чего заперся? Вообще-то правильно… мало ли чего… Ну все, я ушел, до завтра!

Есенин закрыл за ним дверь… Прошелся по комнате, зябко поежился и накинул шубу на плечи. Снова подошел к окну, постоял. В голову полезли мысли, что мучили его в последнее время: «Если нас создал Бог по своему образу и подобию, как сказано в Писании… тогда каков же Создатель?.. Как мы? Подлец и мздоимец, убийца и предатель?.. Но этого не может быть!.. А если мы похожи на дьявола — то зачем строим храмы Божьи и молимся?» И еще Есенин подумал о том, что раз судьба каждого человека предначертана Господом от рождения до смерти, то как можно обвинять убийц и предателей, если и им это предначертано… И стоит ли ему, Есенину, противиться, бежать от предначертанного свыше: заклания за Россию, как предрек ему Клюев.

Поэт взял гармошку и, усевшись на кушетку, тихонько запел:

Все мы, все мы в этом мире тленны…

Тихо льется с кленов листьев медь.

Будь же ты вовек благословенно.

Что пришло процвесть и умереть.

Есенин пел, грустно улыбаясь, а ключ уже тихонько поворачивался в двери… Дверь отворилась, не скрипнув, петли, видать, смазали заранее, и в номер вошел Блюмкин, за ним гэпэушник и тот подсадной «белый офицер», что был с Есениным в камере на Лубянке. Он запер дверь за собой. Увидал Блюмкина Есенин — сердце его зашлось в смертельной тоске. Крикнул он в отчаянье: «Черный человек! Черный человек!» — и швырнул в морду его гармонь русскую. Упал на пол Блюмкин. Бросился Есенин к чемодану, сунул руку, но нет там нагана! «Эх, Эрлих, иуда! Предатель!»

Двое других разом навалились на одного Есенина, усадили на стул, удавку на шею накинули. Хрипит Есенин, правой рукой вцепился в веревку. Вскочил Блюмкин, вытирая разбитую морду, и наганом со всего маху, рукояткой в лицо! Еще! Еще! Один бьет, двое держат! Глаз вытек! Переносица проломлена! Обмяк поэт, затих.

«Одолели нас люди заезжие!»

Пнул Блюмкин, проходя, гармошку — проплакала в последний раз тальянка по хозяину своему.

Свершилось заклание! Взметнулась птицей белой душа поэта в синь поднебесную над родной землей русской.

И только одинокий колокол на церкви Казанской Божьей Матери звонил по убиенному Сергею Есенину.

Аминь!

12.08.2005

Роман «Есенин» является художественным литературным произведением. Автор сознает, что многие события жизни Сергея Есенина описаны в нем таким образом, что это вступает в противоречие с распространенными (и даже общепринятыми) версиями биографии Есенина. Однако автор считает, что он вправе строить и излагать собственную систему взглядов на жизнь и гибель одного из своих любимых поэтов. Если читателю кажется, что описанные в книге события не могли иметь места, он может утешиться этой декларацией. Если же читатель примет изложенную в романе версию, автор будет рад приветствовать в нем своего единомышленника.

АДМИНИСТРАЦИЯ ПРЕЗИДЕНТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Управление Президента Российской Федерации по работе с обращениями граждан

Сообщаем, что Ваше обращение, поступившее на имя Президента Российской Федерации, направлено на рассмотрение в Генеральную прокуратуру Российской федерации.

Генеральная прокуратура Российской Федерации

Уважаемый Сергей Витальевич!

Ваше коллективное обращение, поступившее из Администрации Президента Российской Федерации по поводу неполноты исследования обстоятельств гибели С. Есенина, рассмотрено в Генеральной прокуратуре Российской Федерации.

Установлено, что 28 декабря 1925 г. в 10 час. 30 мин. в пятом номере, запертом изнутри, расположенном на втором этаже в гостинице «Интернационал» (бывшая «Англетер») в г. Ленинграде, был обнаружен труп проживавшего там С. Есенина, который висел на трубе центрального отопления. Согласно акту судебно-медицинского исследования трупа смерть С. Есенина наступила от асфиксии, произошедшей вследствие сдавливания дыхательных путей через повешение. В ходе дознания, проведенного вторым отделением милиции, следов проникновения в номер других лиц, нарушения обстановки, признаков борьбы не обнаружено. Общавшиеся с С. Есениным незадолго до смерти его друзья Устинов Г.Ф., Устинова Е.А., Эрлих В.И. версию об убийстве не выдвигали, пояснив, что С. Есенин в своем номере работал, ежедневно читал им новые стихи, 27.12.25 — стихотворение «Черный человек» о бреде, мучительных галлюцинациях, которое произвело на всех тягостное впечатление, делился воспоминаниями о своей любви к З. Райх и ее измене.

23.01.26 народным следователем Бродским было вынесено постановление о прекращении дознания за отсутствием состава преступления, с которым Ленинградская губернская прокуратура согласилась, признав собранные дознанием доказательства достаточными для вывода о самоубийстве С. Есенина.

В период 1990-91 гг. материалы о гибели поэта, в том числе его посмертные гипсовые маски, фотографии, исследовались ведущими специалистами, учеными в области судебной медицины Громовым А.П., Томилиным В. В., Свадковским Б., Масловым А.В., Хомяковой Э.И., которые категорически отвергли наличие у С. Есенина черепно-мозговой травмы, и версию о его убийстве разными способами, названными в некоторых публикациях, появившихся с 1988 года.

Заключением комиссионной судебной медико-криминалистической экспертизы от 19,02.93, проведенной в Республиканском Центре судебно-медицинской экспертизы Министерства здравоохранения, была подтверждена причина смерти С. Есенина. В целях установления механизма образования имевшегося на его трупе вдавления в мягких покровах в лобной области, давшего повод некоторым современным авторам ряда публикаций утверждать об убийстве поэта, экспертами применялся метод экспериментального моделирования. По его результатам был сделан вывод о возможности образования указанного вдавления в результате длительного контакта с горячей трубой центрального отопления, на которой был обнаружен труп С. Есенина. Объективных данных об убийстве С. Есенина получено не было.

Одновременно с указанными современными исследованиями в области судебной медицины в Генеральной прокуратуре Российской Федерации изучались хранящиеся в фондах Института мировой литературы подлинные материалы дознания о гибели С. Есенина; полученные из архивов г. Ленинграда сведения относительно гостиницы; литература, в которой с 1988 года выдвигалась версия об убийстве поэта разными способами; мнение родственников поэта, отвергавших такие версии и являвшихся противниками эксгумации его тела.

По результатам проведенной проверки в феврале 1993 года был сделан вывод о том, что дознание по факту смерти поэта Есенина С.А. проводилось в соответствии с действовавшим уголовно-процессуальным законодательством (УПК РСФСР от 1923 г.). Постановление народного следователя 2 отделения милиции г. Ленинграда от 23.01.26 о прекращении производства дознания по факту самоубийства Есенина C.A. является законным.

Обоснованность принятого 23.01.26 решения подтверждена результатами проведенной Генеральной прокуратурой Российской Федерации повторной проверки по обращению в мае 1998 года Есениной С.П.

Оснований для возбуждения уголовного дела по факту гибели С. Есенина не имеется.

Помощник Генерального прокурора Российской Федерации Н. В. Яковлев

Content

Виталий Безруков
ЕСЕНИН

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1 ПОД ГРИФОМ «СЕКРЕТНО»

Глава 2 ДЕЛО № 1. ПРИНЦИП «ДОМИНО»

Глава 3 ОТСРОЧКА

Глава 4 В ПАСТИ У ЛЬВА

Глава 5 «ДОМИНО»

Глава 6 ДУЭЛЬ

Глава 7 ШЕРЕМЕТЕВСКАЯ ГОРЯЧКА

Глава 8 КРЕМЛЕВСКАЯ БОЛЬНИЦА. РАЙХ

Глава 9 ДУНКАН

Глава 10 ЛЕКЦИЯ

Глава 11 АЛЕКСАНДР БЛОК

Глава 12 ЦАРСКОЕ СЕЛО

Глава 13 ДЕТИ

Глава 14 ПОЕЗДКА

Глава 15 ЖЕНИТЬБА

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1 БЕРЛИН

Глава 2 ВЕНЕЦИЯ

Глава 3 КОНСТАНТИНОВО

Глава 4 АМЕРИКА

Глава 5 ЕВРОПА. ПАРИЖ, БЕРЛИН

Глава 6 РОССИЯ

Глава 7 ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССЛЕДОВАНИЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1 КАБАРЕ

Глава 2 РАЗРЫВ С ДУНКАН

Глава 3 ПОМОЛВКА С СОФЬЕЙ ТОЛСТОЙ

Глава 4 ДИСПУТ С МАЯКОВСКИМ

Глава 5 «ДРУГ» — АННА БЕРЗИНЬ

Глава 6 ПОЕЗДКА НА КАВКАЗ

Глава 7 БАКУ

Глава 8 РОДНЫЕ И НЕРОДНАЯ

Глава 9 БЕСПРИЗОРНИКИ

Глава 10 БЕДА

Глава 11 ПСИХУШКА

Глава 12 ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Глава 13 РАСПЛАТА

Глава 14 ПРОЩАНИЕ

Глаза 15 ГОСТИНИЦА «АНГЛЕТЕР»

Глава 16 БОРЬБА ЗА ВЛАСТЬ