Евгений Немец

Корень Мандрагоры

Я — Бог, я равен Богу одиночеством, равен тщеславием, равен отчаяньем из-за того, что сам не являюсь, как другие, моим созданием. Все живут в моем свете, а сам я живу в непереносимом сверкании моих сумерек.

У. Эко, «Маятник Фуко»

Пролог

Я лежал посреди долины предгорья и смотрел на Казыгурт, эту жемчужину Небесных Гор, точнее, их западного хребта с громыхающим названием Каратау. Тянь-Шаньское небо было просторным, его границы, казалось, достигали Луны, и только вокруг Казыгурта клубился туман. Гора выжимала атмосферу, доила ее и наматывала на свою вершину густой молочный пар. Эта красота могла раздавить. Но я все равно смотрел, впитывал, насыщался, потому что уже через час, а может, через секунду мое существование могло прекратиться. Я хотел забрать эту красоту с собой, забрать в тот, другой мир.

Я пытался вспомнить, как и почему все началось. Мне казалось, это важно понять, хотя я и не знал, зачем. Клубящийся вокруг вершины Казыгурта туман отсылал мою память в прошлое, где-то там были ориентиры, зацепки. А по моим венам, артериям, капиллярам кровь разносила средневековую магию, и я отдавал себе отчет, что все это может закончиться плохо. Смерть была одним из вариантов развития событий, вернее, их завершением. Смерть была вполне возможна. Сердце, спятившее от обилия чужеродных алкалоидов, могло просто послать своего хозяина к чертям и отрубиться. А если бы запаса прочности у двигателя хватило и организм переборол бы весь тот яд, которым Мара меня накачивал, еще не факт, что выдержал бы разум. Второй вариант: существование с расплавленным мозгом, безумие до конца своих дней.

Я очень надеялся, что теория Мары верна и эксперимент даст именно те результаты, которых мы ожидали. Мара… Да, все началось с него. То есть все началось гораздо раньше — может быть, в школе, в армии или институте. А может, в далеком детстве, когда шестилетним пацаном я напоролся на ржавый гвоздь… Но все те истории сформировали меня, это было мое становление, моя подготовка. По большому счету я жил лишь для того, чтобы Мара смог осуществить свой эксперимент, теперь я понимал это совершенно определенно. Мара появился в моей жизни, неся перед собой, словно знамя, идею революции духа, и таймер апокалипсической бомбы включился и начал отсчитывать человечеству последние дни. Именно с этого началась повесть о закате цивилизации. Мы были молоды, беспечны и достаточно безумны, чтобы не только желать изменить мир, но и пытаться это сделать.

Я все еще лежал в долине предгорья, слушал шорох ветра в траве, смотрел на гору с белоснежной шапкой облаков и вспоминал события двухмесячной давности. Кто бы мог подумать! Как все было просто и даже обыденно… Марихуановое облако над журнальным столиком текло и менялось, почти так же, как туман на вершине Казыгурта, — вот почему я смог вспомнить точку отсчета. И Мара сказал тогда ключевые слова: «Замочная скважина». Простые слова, но в них наш воинствующий философ вложил новый, убийственный смысл.

Замочная скважина

Вибрация голосовых связок, воспринимаемая людьми как речь, требует воздушного потока, выпускаемого легкими. Мара же пытался говорить, стараясь по максимуму удержать внутри марихуановый дым. От этого его речь походила на вещание радиоприемника: скрипучая, с частыми короткими задержками. Я подумал, что так может говорить человек, которому перетянули веревкой гениталии, но до состояния беспричинного хохота я еще не дошел, а потому молча и сосредоточенно внимал его словам. Мара наставлял:

— Представь, что все наши органы чувств — всего лишь замочная скважина, через которую мы смотрим на мир. Ну, не только смотрим, а еще слушаем, нюхаем, ну и все, что мы там еще делаем… В смысле ощущений. Понимаешь, о чем речь? А теперь представь, что кто-то снес перед тобой дверь вместе с замком и той замочной скважиной, через которую ты пытался чего-то там подглядеть. Тебе башку оторвет, парень! Ты даже представить себе не можешь, что ты там увидишь!

— Ты это… не грузи, — тихонько попросил Кислый, но никто не обратил на него внимания.

Я принял косяк, затянулся и попытался представить то, о чем вещала радиостанция Мары. Сказать откровенно, ничего особенного мое воображение не рисовало. Вернее, я отчетливо представил себя стоящим перед дверным проемом. Дверь была сорвана с петель и лежала возле моих ног, плоскость стены вокруг проема была темно-зеленого цвета и обильно украшена трещинами, надписями черным маркером и бороздами от гвоздя или еще чего-то острого. Но что было за дверным проемом, мне разглядеть не удавалось. Мое воображение останавливалось на пороге и переступить его категорически отказывалось — все, что было дальше, растворялось в непроглядной черноте. Отчего-то я был уверен, что там ничего нет, но разум говорил, что так быть не может: если я что-то видел сквозь замочную скважину, то по крайней мере это же должен был увидеть и в открытую дверь. Следом я подумал, что и в замочную скважину ничего особенного не видел. Да и вообще, смотрел ли я сквозь нее?..

Я выдохнул и передал «жезл» нашей эстафеты Кислому, пытаясь разобраться в сложнейшей словесной головоломке: дверь, замочная скважина, непроглядная муть. Кислый затянулся с присвистом, так жадно, что у него глаза полезли наружу. Он поспешно передал Маре «торпеду», а сам почти весь сполз со стула, пытаясь найти наиболее комфортное положение тела, чтобы как можно дольше удерживать в легких дым. В следующее мгновение Кислый свалился на пол. Из-под стола донесся глухой кашель.

Марихуановое облако висело над журнальным столиком. Дым медленно закручивался в шершавые вихри, рисовал едва различимые спирали, смахивающие на ураганы в атмосфере Юпитера, извивался кривыми Безье, а то вдруг прорывался тоннелями чистого воздуха, чтобы тут же сомкнуться снова. Облако текло и менялось…

Косяк, замыкая треугольник, снова вернулся ко мне. Пришлось прервать созерцание скоротечности пространственно-временного континуума. Я сделал добрый «пас», покопался в памяти, отыскивая последнюю тему беседы, вспомнил про дверь и замочную скважину, сказал:

— Мара, я ничего там не вижу.

— Где? — поинтересовался тот.

— О чем ты, Гвоздь? — сквозь слезы пропищал из-под стола Кислый.

Должно быть, я надолго задержался в помещении с зелеными стенами. Или это марихуановое облако украло время?..

— За дверным проемом, — пояснил я.

— За каким еще проемом, парень?

— Так… Стоп. Ты мне о чем только что говорил?

— А-а-а… Так вот, эта штуковина… Представь, что все наши органы чувств — всего лишь замочная скважина, через которую мы смотрим на мир…

Мне показалось, что я уже это слышал, но голос Мары звучал так, словно ему ремнем перетянули яйца. Я перебил его:

— Мара, будешь так накуриваться, сделаешься кастратом!

А потом меня согнуло пополам, и наружу вырвался Ниагарский водопад хохота.

— Во, Гвоздя торкнуло, — с завистью сказал Кислый, выглядывая из-под стола, и добавил к моему потоку тоненький ручеек визгливого смеха. Кислый даже ржал на халяву.

Я смеялся долго и качественно, так, что скулы свела судорога, а мышцы живота отказывались разогнуть туловище. Наконец я ладонями собрал щеки в кучу, то есть вернул их на место, и приказал себе успокоиться. Где-то внизу тихонько повизгивал Кислый. Мара добивал «пятку» и спокойно поглядывал на меня. Я спросил его:

— Так что там про дверь?

— В следующий раз, парень. Сегодня ты уже не в состоянии адекватно воспринимать информацию. Пока что достаточно, если ты просто запомнишь: все, что мы видим и чувствуем, всего лишь жалкая толика того, что есть на самом деле.

Минут пятнадцать я размышлял над замечанием Мары насчет того, что информации на сегодня мне более чем достаточно, и наконец решил, что это вполне справедливо.

Гвоздь

Если разбирать мою жизнь по полочкам, то вряд ли там найдется что-то из ряда вон выходящее. Окончил школу, подался в институт, провалил экзамены, пошел исполнять почетный долг — защищать отечество. После армии опять в институт, на этот раз удачно, ну и пять лет студенческой жизни. На третьем курсе осознал, что жизнь самостоятельного человека стоит денег, а потому устроился на полставки сразу в две малюсенькие конторы — присматривать за компьютерами. По окончании вуза нашел работу уже в серьезной организации, которая специализировалась на монтаже и обслуживании телевизионных и компьютерных сетей. Один раз готов был жениться, один раз похоронил отца. В смысле, не потому, что мой отец мог умереть больше одного раза, а потому, что такая вещь, как организация похорон близкого человека, в моей жизни случилась единожды. И слава богу.

История жизни человека в базе данных его памяти располагается вовсе не в хронологическом порядке и даже не по событийной насыщенности пережитого. Самые яркие впечатления — открытия, которые меняют мировоззрение. Именно их будешь отчетливо помнить до конца своих дней. Вот, например, помню себя шестилетнего, висящего на ржавом гвозде. Очень яркое воспоминание, четкое и детальное в ощущениях.

Было теплое воскресенье начала августа, мы с дворовыми ребятами лазили по какой-то конструкции из металла и дерева. Возможно, это были строительные леса, брошенные рабочими за ненадобностью или ветхостью, — я уже не помню точно.

Так вот, я спускался вниз, уже почти добрался до земли, но тут гнилая деревяшка под моей ногой треснула, и я всей массой своего тела напоролся на ржавый гвоздь, торчащий, словно рыболовный крючок. Старая железка вошла в ляжку левой ноги и уперлась в кость. Боль была ослепительной. Казалось, что в моей голове взорвалась бомба. У меня помутнело в глазах, вдруг стало нечем дышать, но каким-то чудом я не выпустил из рук доску, за которую держался, иначе я бы распорол ногу до самой ягодицы. Только несколько секунд спустя, как только смог глотнуть воздуха, я начал орать. Товарищи, в ужасе от происходящего, кинулись кто куда. Возможно, звать взрослых. Я отчаянно трепыхался, но выбраться из этого капкана мне никак не удавалось. И вот это ощущение — ограниченности собственных возможностей — было страшнее боли. Инстинкт самосохранения говорил мне, что надо просто сняться с крючка и все закончится, но… мне не хватало для этого физических сил. Я был объят ужасом из-за невозможности исправить ситуацию. И этот ужас привел меня в оцепенение. Слезы застилали глаза и ручьями текли по щекам. Это даже плачем назвать было трудно — горные реки безысходности и отчаяния. Нога горела огнем, с каждой секундой становилось все больнее и больнее. И вокруг — в пределах досягаемости моего зрения, моего крика и моего страха — не было ни одной живой души.

Есть две категории людей: те, кто верит в себя, и те, кто верит в других. Младенчество — первые годы жизни — учит нас верить в других. Прежде всего в своих родителей, потому что ребенок полностью от них зависит. Но случаются ситуации, когда эту зависимость приходится пересмотреть. Я, ревущий шестилетний мальчишка, висел на ржавом гвозде и чувствовал, что никто мне не поможет. В эту минуту верить в других было нелепо и даже опасно. Разумеется, я не анализировал ситуацию, да и слова такого — «анализ» — еще не знал. Просто мне было невыносимо больно и до безумия страшно, а рядом не было никого. Даже родителей. И то, что теперь можно облечь в конкретные слова, создать информационную структуру, понятную окружающим, как сказал бы Мара, тогда я просто чувствовал на уровне невербальных образов. И это понимание было очень похоже на одиночество. На то одиночество, когда ты с этим миром один на один — без друзей, без родных, без союзников.

И вот тогда во мне появилось слово. И не только во мне — все пространство, весь мой мальчишеский мир, очерченный периметром двора, и вся бесконечная Вселенная, окружавшая этот двор, все, что я знал и о чем только догадывался, все, что я чувствовал и ощущал, настроилось на волны моего сознания, чтобы внушить мне единственное слово: спасись. Эта установка проявилась в моем сознании, как проявляется фотография в реактиве. Сначала она была едва различимым эхом, которое не могло пробиться сквозь стену боли и страха. Потом стала настойчивей, и я начал обращать на нее внимание. Спасись…

И когда она превратилась в приказ, в холодную директиву, когда она загремела в моей голове: «Спасись! Спасись! Спасись!!!», я вырвался из капкана.

Я стал отталкиваться здоровой ногой и подтягиваться на руках и вдруг почувствовал, что нога освободилась. Меня накрыла волна радости освобождения. На меня нахлынула всепоглощающая релаксация. Успокоение было столь всеобъемлющим, столь миротворным, что я практически не обращал внимания на ноющую боль в разорванной ляжке. Для боли в моем сознании больше не было места. Я смог!.. Спасен…

Я медленно поковылял к дому, чувствуя, как горячая липкая жижа стекает по ноге и чавкает в сандалии, и… улыбался. Этот гвоздь, боль и ужас, вернее, освобождение от них… все это переместило меня куда-то в другое место. Солнце высвечивало мутные вихри в поднятой ветром пыли, лежало на листьях березы, у меня на плечах, на крышах домов — это был все тот же родной двор, и все-таки не тот. Изменился я — изменился и мир. Меня охватила эйфория победы над самим собой, потому что знал, нет — чувствовал: отныне я смогу справиться с любой проблемой, противостоять любой угрозе. Именно тогда я ясно ощутил, что такое независимость: свобода от собственного страха.

Навстречу мне бежала мать, следом семенил один из моих дворовых товарищей, но никто из них, да и никто в целом мире не имел понятия, как безнадежно они опоздали. Своего Минотавра я уже победил. Свое спасение — уже приобрел.

С этого случая друзья по двору стали звать меня Гвоздь. Там все было просто, выражение «напоролся на гвоздь» упростилось до единственного слова, обозначающего такое важное событие в жизни двора. Я не возражал: это примитивное крепежное изделие, несколько грамм железа, вытянутого в спицу, отныне значило для меня гораздо больше, чем неприглядное прозвище. Я родился во второй раз, и ржавый гвоздь стал скальпелем акушера, сделавшим моей жизни кесарево сечение.

Информационное поле

Мара позвонил спустя неделю, предложил выбраться в парк и выпить пива, благо теплый июльский вечер располагал к прогулкам на свежем воздухе. Кислый был тут как тут. Иногда казалось, что у Кислого есть антенна, улавливающая намерения других, от него практически невозможно было избавиться. Вот и в тот вечер стоило мне выйти в коридор, как я на него наткнулся.

— Ты куда? — спросил Кислый, готовый кинуться вдогонку, если я попытаюсь сбежать.

Вуз мы окончили два года назад, но продолжали жить в общежитии. Комендант, старый хохол, понимал тяготы и невзгоды молодых специалистов, отпущенных на вольные хлеба, но и к любой случайной монете относился с уважением. Так что на предложение не выставлять меня за дверь (разумеется, в обмен на ежемесячное денежное вознаграждение) он согласился практически сразу, поторговался, конечно, не без этого. Для меня это был хороший вариант, потому что денег снимать квартиру не хватало, а возвращаться в пригород к матери категорически не хотелось: там часто бывала Белка, а у меня не было никакого желания с ней встречаться. Стоит ли говорить, что Кислый тут же последовал моему примеру, то есть договорился с комендантом на предмет жилья.

Понимая, что от Кислого уже не избавиться, я сказал:

— Черт с тобой. Пошли.

Кислый изобразил лицом благодарность, как будто он не поплелся бы следом, пошли я его куда подальше.

Мара присоединился к нам десять минут спустя. Мы шли по вечернему городу. Солнце уже скрылось за крышами западных многоэтажек, но все еще находило щели и брызгало в стекла витрин сияющим золотом. Кислый то и дело забегал вперед, заглядывал нам в лица, опасаясь пропустить что-нибудь интересное, но встречное движение пешеходов сносило его назад.

— Помнишь про замочную скважину? — говорил Мара. — Этот образ придумал не я. Ему уже не одно тысячелетие, это еще древние греки говорили о Логосе. Но в наше время эта тема практически не была освещена, на что и обратил внимание философ из Кембриджа доктор Броуд. Он сказал примерно следующее: возможно, мы неверно понимаем роль мозга, нервной системы и органов чувств в нашей жизни. Их функция, очевидно, заключается в том, чтобы устранять, а не производить. Понимаешь, о чем речь, парень?

— Что? Что устранять? — вопрошал Кислый где-то у нас за спиной.

— Конечно, понимаю, — ответил я уверенно. — Умные в аут-сайде, идиотам зеленый свет. У наших родителей так было при социализме.

— В наше время такой подход тоже все еще существует. Но я не об этом, — возразил Мара с улыбкой, но тут же посерьезнел. — Человеческая цивилизация развивалась благодаря оперированию информацией. Животные накапливают опыт, но процесс этот катастрофически медленный, потому что у следующих поколений остается только тот опыт, который полностью интегрировался в их физиологию. Я говорю о генных изменениях. Это единственный способ животного передать информацию следующему поколению. Речь идет о мутациях, которые позволяют виду приспособиться к окружающей среде. Наш же первобытный предок попытался сохранять информацию вне себя. Результат был потрясающий! В какой-то момент наш предок понял, что, отделяя себя от информации, можно гораздо эффективнее передавать накопленный опыт собратьям и особенно следующим поколениям, что для выживания вида гораздо важнее, потому что эта информация не исчезает вместе с индивидом. Так появились наскальные рисунки, которые намного позже трансформировались в письмо. Так из гортанных звуков, изначально довольно однообразных, появилась речь. Так появился язык — как технология вынесения информации за пределы человека, как механизм обработки внутренних переживаний, приведения их к виду понятных окружающим символов. Выражения «мне грустно», «мне весело» — сущности сугубо внутренние, саморефлекторные, — стали доступны окружающим. Но это еще не все, парень. Появление языка было чем-то вроде первого нейтрона в ядерной цепной реакции эволюции человека. Использование речи для передачи информации стимулировало в первую очередь сам язык, потому что, оперируя более развитой речью, можно быстрее передать больший объем данных, точнее выразить то, что требует выражения, и быстрее получить ответ. Все остальные открытия — всего лишь следствия появления и развития языка. Понимаешь, в чем тут дело? С этого момента эра дочеловека закончилась и настала эра homo informativus, или homo sapiens — более привычное для нас, хотя и менее верное определение.

Мы остановились у перекрестка. Я оглянулся на Кислого:

— Кислый, в данный момент я собираюсь использовать речь для передачи информации. Возможно, ты не понимаешь всю важность и ответственность момента, заключающегося в том, что я оперирую величайшим наследием человечества, потому что в своем развитии ты застрял где-то между собакой и обезьяной, но тебе и не требуется проводить глубокий анализ услышанного, достаточно в точности выполнить то, что я скажу. Мара засмеялся, Кислый засопел с деланой обидой. Я продолжал: — А сделать тебе надо следующее: затариться пивом. Мы же в это время будем ждать тебя в парке вон на той лавочке. Только, Кислый, не надо давить на количество, хорошо? Впрочем, себе можешь брать сколько угодно и чего угодно, а нам возьми по паре Beck'а.

— Не обижайся, парень, — подбодрил Кислого Мара. — Ты же знаешь, у Гвоздя юмор жестковат.

Кислый получил деньги и убежал выполнять поручение, мы перешли дорогу и направились к свободной скамейке. Солнце скрылось окончательно, но парк, впитавший сияние дня, был светел и просторен. Легкий ветер все еще помнил аромат липового цвета. Аллеи и тропинки постепенно заполнялись отдыхающими. Мы расположились на лавочке. Мара пару минут разглядывал парк, наслаждаясь спокойствием вечера и тем, что он видел вокруг.

— На чем я остановился? — спросил он.

— Что-то вроде: а когда я очнулся от размышлений, Господь Бог уже наполнил заботливо наши чаши лучистым элем снова.

Мара секунду оторопело меня рассматривал, потом рассмеялся.

— Я, наверно, никогда не привыкну к твоему чувству юмора, — сказал он, все еще улыбаясь, потом погасил улыбку, продолжил: — Так вот. Есть и еще нюансы, способствовавшие развитию речи. Ученые-нейрофизиологи подкинули интересное открытие: оказывается, вибрация черепа, которая возникает от громкой речи и тем более пения, оказывает на мозг человека благоприятный эффект. Такая вибрация способствует вымыванию отходов метаболизма из мозга в спинномозговую жидкость. Получается что-то вроде массажа мозга, что, естественно, способствует его более продуктивной работе и замедляет процесс износа. Взгляни на историю развития человечества — да мы себя без песни не мыслим! Ты можешь представить себе человека, который за всю жизнь ни спел ни одной песни? Возьми любую религию или языческий культ — нет ни одного ритуала, который обходился бы без пения. Начиная с шаманского транса и заканчивая православными псалмами, которые читаются нараспев. На этом значимость вокальных упражнений не заканчивается. Есть мнение, что пение стимулирует пениальную железу, которая, если верить Рику Страссману, производит ДМТ, ну да не будем пока углубляться в эндогенные психоделики…

— Не будем, — согласился я, — мне сначала надо поковыряться в словаре, отыскать смысл прилагательного «эндогенный».

— Эндогенный — значит выработанный самим организмом, а не привнесенный извне, — тут же пояснил Мара. — Я о том, парень, что истоки пения кроются в физиологии, а искусство, которое человечество считает производной от духовного становления человека, всего лишь следствие развития языка. К тому же песня — это тоже передача информации, иногда даже более действенная, чем обычная речь, потому что, как и изобразительное искусство, оперирует образами — а это несколько иной механизм передачи данных.

Мне вспомнился пьяный ор студентов, случающийся в общежитии довольно часто, и я подумал, что пение, конечно, дело хорошее и, несомненно, приносит поющему удовольствие, а если верить Маре, то и пользу. Вот только у трезвых окружающих такие вокальные упражнения вымывают не только продукты метаболизма, но и рассудок. Я не стал высказывать вслух эту мысль, чтобы не обидеть Мару. Он мог подумать, что я сегодня не воспринимаю его слова всерьез, а это было не так. К тому же речь шла о другом — о накоплении и обработке информации как импульсе развития нашей цивилизации. Эта мысль была мне крайне любопытна.

— Но искусство — это не только опера, — возразил я.

— Живопись — одна из ветвей развития наскальных рисунков, которая лишилась практического применения и ушла в плоскость чистых образов. Вторая ветвь, разумеется, трансформировалась в письменность, в литературу. Танец — это тоже язык, язык жестов и движений. Я бы даже сказал, язык динамики, изменений — перемен. Истоки танца, я думаю, надо искать в ритуалах шаманизма… Все наше искусство — следствие развития сознания, перехода от дочеловека к человеку, и сколько бы мы ни говорили о духовности как о самостоятельной сущности, ее истоки — в физиологии. Вернее, в процессе перехода от дочеловека к человеку, а этот процесс, как ни крути, физиологический.

Прибежал Кислый, перевел дыхание и выдал нам по бутылке Becks, себе открыл «Сибирскую корону». Узрев на моем лице улыбку, пожал плечами, прокомментировал:

— Я… это… не гордый. Для меня три лучше двух. Ладно, о чем вы тут?

— Как ни странно, о тебе, — ответил я, надев маску сосредоточенной серьезности. — В частности, чтоб ты знал, задавались вопросом, есть ли у тебя инстинкт продолжения рода? — На физиономии Кислого отразился испуг, Мара был серьезен, очевидно, решил мне подыграть. — Пришли к выводу, что тебя надо срочно женить, пока твоя психика еще в состоянии адекватно воспринимать реальность. То есть женщин.

— Да ладно! — не поверил Кислый. Он переводил взгляд с меня на Мару, пытаясь понять, разыгрываем мы его или нет.

Мара сказал:

— Бракосочетание в контексте нашего разговора можно воспринимать как синергию двух информационных объектов — мужского и женского…

Он прервался, поднял на нас глаза, понял, что далеко ушел от традиционного русского, пояснил:

— Синергия — это партнерство, сотрудничество для достижения определенной цели. Причем предполагается, что каждый из партнеров поодиночке эту цель достичь не в состоянии. В данном случае цель — ребенок, продолжение рода. Тут дело вот в чем. Наша цивилизация культивирует эго, культивирует становление человека как личности, противопоставляемой миру. Мы все больше отдаляемся друг от друга и все больше зацикливаемся на себе. Саморефлексия, которая дала нам когда-то толчок для развития сознания, сейчас превращается в бронированную оболочку, в этакий пуленепробиваемый кокон, в котором человек прячется от мира. Поэтому синергия дается нам все сложнее. Пока что партнерству способствует инстинкт продолжения рода, но кто знает, как долго этот инстинкт сможет конкурировать с разрастающимся человеческим эго. Вынесение информации вовне как средство обмена и передачи накопленного опыта сейчас все больше отодвигается на второй план, потому что первостепенной задачей эго становится трансляция воли. Люди все меньше беседуют и все больше отдают приказы, даже не сознавая этого… Ну да я забегаю вперед.

Я представил себе два информационных поля, женское и мужское. Мое воображение не баловало меня разнообразием: женское поле походило на искрящуюся золотом шаль, мягкую, шелковистую и податливую. Она висела в пространстве и пугливо съеживалась от малейшего шороха. Над ней парило клиновидное голубое пламя, похожее на копье, — мужская информационная структура. Я знал, что оба поля хотят слиться, но понимают, что стоит им соприкоснуться, и они покалечат друг друга… Я моргнул и подумал, что в лекции Мары появились фатальные нотки.

Стало заметно темнее. Я поднял глаза к небу, оно затягивалось тучами. Мара продолжал:

— Вся история человечества — всего лишь летопись поиска новой информации. С того момента, когда дочеловек стал развивать способности оперирования информацией, его физиологические мутации прекратились. За полтора миллиона лет эволюции тело человека практически не претерпело серьезных изменений. Потому что его достижения в плане обработки информации дали ему колоссальное преимущество: человеку больше не требовалось изменять свою физиологию, отныне он использовал сознание и как основное оружие для защиты своего вида от естественных врагов, и как инструмент для исследования и покорения окружающего мира. В результате человек расселился по всей планете и без труда приспособился к разным климатическим условиям. Какое животное может похвастаться таким завоеванием? Дальше — больше. Человечество всегда стремилось к новым знаниям. Люди рвались покорять горы, океаны, далекие земли. Как только наука и техника достигли требуемого уровня, человечество ломанулось в космос! Ученые и философы создавали новые науки, пытаясь постигнуть тайны природы. Само стремление к познанию стало для человека основополагающей силой, я бы даже сказал — онтологической силой, потому что, я думаю, все мы где-то глубоко в подсознании держим, что благодаря именно этому стремлению наш вид выжил и стал доминировать. Инстинктивно мы чувствуем, что это единственный и самый действенный способ оставаться человеком и не деградировать назад до рядового примата. Посмотрите на детей. С какой энергией, прямо-таки жаждой они стремятся изучать все новое! Понимаешь, в чем тут дело? Мир, который у нас есть сейчас, — следствие информационного бума, начавшегося не пятьдесят и не сто лет назад, а полтора миллиона! И благодаря этому буму мы сейчас имеем невероятные средства обработки и хранения данных, и в будущем они будут только развиваться и совершенствоваться.

Я допил пиво и поставил бутылку в урну. Слова Мары отозвались в моем сознании картиной планеты, опутанной сверкающей паутиной коммуникационных средств. Кабели-черви, прорывшие тоннели сквозь земную твердь; атмосфера как сплошной радио— и телевизионный эфир. Как инженер связи я прекрасно понимал, о чем говорил Мара. Тысячи всевозможных технологий передачи и хранения информации, мощные серверы, с колоссальной скоростью гоняющие по компьютерным сетям гигабайты нулей и единиц, дисковые массивы баз данных… А ведь есть еще библиотеки, фильмохранилища, до появления оптических дисков пользовались виниловыми пластинками и магнитными лентами. До открытия бумаги люди писали на бересте, козлиных шкурах, пергаменте, деревянных и глиняных табличках. Да, всю свою историю человечество неустанно копило информацию и в этой своей информационной жадности не собирается останавливаться и в будущем.

Небо становилось мрачнее. Кислый подал голос:

— Мара, это… откуда ты все это знаешь?

— Кислый, человек мозг по назначению использует, — ответил я за Мару.

— Использовать мозг… — задумчиво повторил Мара. — Тут все не так просто. Помнишь, о чем мы говорили в прошлый раз?

— Ты про подсматривание за миром сквозь замочную скважину?

— Точно. Сейчас мы к этому вернемся. Только еще немного поговорим об информации. Чтобы закрыть тему. Вот скажите, как вы вообще представляете себе эту самую информацию?

Вопрос был задан не конкретно мне, но поскольку Кислый отвечать не торопился, я начал:

— Как раздражитель органов ощущений, вызывающий в голове определенные образы.

Кислый чихнул и смутился. Мара пару секунд осмысливал услышанное, потом ответил задумчиво:

— В целом верно. Когда ты смотришь на табурет, тебе доступно не так уж много информации. Ты можешь определить его примерные размеры и предполагаемую массу. Цвет табурета и его текстура укажут, что видимый тобою предмет сделан из дерева. Ты, конечно, знаешь о назначении этого предмета. Но откуда ты взял это знание? Извне. Ты где-то читал, тебе кто-то сказал или ты просто видел раньше, что на табуретах сидят. Такая вот, к примеру, тривиальная ситуация: в серьезном кабаке тебе подают блюдо, которое ты видишь первый раз в жизни, и кучу при-бамбасов к нему. Как ты себя ведешь? Оглядываешься по сторонам в поисках информации от клиентов, заказавших такое же блюдо, зовешь официанта и в лоб его спрашиваешь, на кой черт тут столько мисочек и ножей разной формы, или смущаешься, да? В любом случае из этой ситуации ты вынесешь новое для себя знание и потом передашь его своим детям, если потребуется. Но вернемся к нашему табурету. Само понятие «деревянный» несет в себе бездну информации, которую ты почерпнул из опыта других людей, изучавших структуру дерева, его свойства, они записали свои открытия в книги, чтобы ты смог потом ими воспользоваться. Нам вовсе не обязательно проверять тот факт, что дерево — отличное топливо и что оно не тонет в воде. Или что исключением из этого правила является древесина железного дерева. Мы вынуждены верить этому, потому что у нас не хватит жизни проверить все известные человечеству факты. Мы попросту пользуемся информацией наших предшественников, и не важно, кто эти предшественники — ученые или твои родители. Мы делаем это, чтобы когда-нибудь и самим стать предшественниками для следующих поколений. Понимаешь, о чем речь, парень?

— О несовершенстве современной образовательной системы? — Взгляд Мары замер на мне, я улыбнулся, толкнул его в плечо. — Да ладно, понятно все. Валяй дальше.

Мара, укоризненно покачав головой, продолжил:

— Природа, да и Вселенная вообще переполнены информацией, которую человечество неустанно обрабатывает. Но человек и сам производит информацию. Мы постоянно вводим в обиход понятия, ранее попросту не существовавшие. Мы смотрим на небо, а в результате получаем календарь, телескоп, астрономию, закон тяготения, квантовую механику, солнечный ветер, ядерное топливо и новые элементарные частицы. А сколько всего я не упомянул? Сколько специальных терминов только в твоей профессии инженера связи, а?

— У меня тоже это… есть… — попытался тихонько вставить Кислый, но Мару было не перебить:

— Но и это еще не самое важное. Давай посмотрим на этическую сторону нашей цивилизации. Культура, мораль, совесть, добро, зло, любовь, религия, Бог — очень информационные структуры, без человека они существовать не могут. Если человечество исчезнет, они исчезнут тоже. Дереву, таракану или креветке без разницы, что такое мораль. Духовные понятия существуют только как следствие жизнедеятельности нашей цивилизации, но они все равно информация и потому расположены вне человека. Таков наш путь эволюции — выносить информацию вне себя. Понимаешь, в чем тут дело? Если абстрагироваться от конкретных носителей информации, которых человечество напридумывало миллион, то появляется как бы новое независимое понятие — информационное поле. Этакий эон данных, если пользоваться терминологией гностиков. Поэтому нашу цивилизацию следует обозначать как humanitas informativus, и никак иначе. Сознание — это следствие обработки информации центральной нервной системой, а не наоборот.

Мне было понятно, куда клонит Мара. Ребенок, этот новоиспеченный потребитель информации, появляется с совершенно чистым сознанием и с несколькими основными инстинктами, не имея никаких навыков. Задача детства — впитать и проанализировать бездну данных. Наверное, именно поэтому половая зрелость у человеческой особи наступает так поздно. Сама наша суть говорит о том, что пока ты не накопишь достаточно знаний, пока не научишься сосуществовать в гармонии с миром и обществом, тебе размножаться рано. Я ответил:

— Сама Вселенная говорит человеку, что пока он не накопит достаточно опыта, который может передать следующему поколению, плодиться ему воспрещается.

Мара кивнул и тут же отрицательно покачал головой.

— Потребность в информации, — продолжил он, — и эта, как ты очень точно заметил, информационно-половая зрелость индивида — их диктует не внешний мир… во всяком случае, теперь. Я хочу сказать: тот факт, что оперирование информацией стало для человека онтологическим фундаментом эволюции, оставил в его генном коде определенный след. Возможно, жажда информации — это один из наших инстинктов.

Небо затянулось полностью. Черно-фиолетовые тучи в сизых прожилках ритмично озарялись бледными всполохами, словно пульсировали. Ни дать ни взять — человеческое сердце. Воздух напитался сыростью, от липового аромата не осталось и следа. Дождь готов был пролиться в любую минуту, но Мару это, похоже, не волновало. Меня, впрочем, тоже.

— Это… Сейчас дождь пойдет, — с тревогой прокомментировал Кислый климатические условия и присосался к своей последней бутылке.

Мара и бровью не повел. Я смотрел на него и думал, что в описанной им картине кое-чего не хватает. Спросил:

— Мара, если вся информация хранится вовне, то есть отдельно от человека, то где же хранится культура как сущность, определяющая человечество? Я про культуру духа, про ту, которая формирует человеческий характер, а не ту, которая помогает писать песни и картины.

Мара кивнул, подтверждая правомерность вопроса, ответил:

— Культура строится на морали, а мораль — это всего лишь набор правил и стереотипов поведения. Как таковая, она все та же информация, которую люди вывели в отдельное понятие. Мораль — это такое себе «третье небо», если пользоваться терминологией все тех же гностиков.

Я посмотрел вверх. «Мораль» заполняла все видимое пространство черной тяжелой массой. Она все так же пульсировала, текла, неторопливо перемешивалась, давила на плечи и грозила влажным холодным наказанием. Я поежился. Мара продолжил:

— Доказательства этому очевидны. Если младенца поместить в совершенно отличный от нашего социум, младенец вырастет в существо, соответствующее этому социуму. Я говорю о психическом взрослении. Физиологически он, разумеется, останется человеческой особью. Именно потому, что культура и мораль находятся вне человека, взрослея, он черпает из тех информационных сфер, которые ему доступны.

— Но Маугли! Он же… это… вернулся к людям! — вдруг вставил Кислый, радуясь, что смог-таки поучаствовать в диалоге.

— Киплинг безбожно врал, — спокойно парировал Мара. — Маугли никогда не вернулся к людям, потому что он вырос волком. Тут работает все тот же механизм самораздувающегося человеческого эго, о котором я уже говорил. Людям льстит идея их уникальности и совсем не нравится мысль, что эта уникальность не прописана в генном коде человека, но приобретается через опыт по мере взросления. Говоря проще, новорожденную людскую особь невозможно назвать человеком разумным, ей требуется еще несколько лет, чтобы до этого уровня доползти. И это давным-давно известно ученым: мозг младенца находится в последней стадии формирования, даже кости черепа до конца не воссозданы. Если младенца поместить в социум волчьей стаи, можешь не сомневаться — он вырастет в волка. И доказательство этому имеется, и звучит оно просто: все люди разные. Помимо генетического наследия, на уникальность которого я не посягаю, люди рождаются и взрослеют в различных информационных секторах. Понятия «народность», «национализм», «демография», «менталитет»… короче, термины, описывающие социальные группы, — неспроста же они появились, а? Мы плаваем в разных информационных реках и, взрослея, становимся представителями того социального сектора, из которого черпаем необходимую нам информацию.

Мне вспомнилась политическая карта мира, и я подумал, что пестрая палитра, где каждое государство обозначено отдельным цветом, содержит куда больше смысла, чем кажется на первый взгляд.

Раскат грома, оглушительный, как глас Зевса, на несколько секунд прервал нашу беседу. Я снова посмотрел на небо, и мне в голову пришла мысль, что наша мораль, эта черная, тяжелая, изменчивая масса — одно из самых странных порождений человечества. Потому что единственная ее цель — карать.

— Так вот, парень, — произнес Мара, как только стихло эхо грома, — замочная скважина, она же наша центральная нервная система — это канал, через который мы подсоединены к информационному полю Вселенной. И у этого канала есть очень сильное ограничение.

— Прям сервер вселенских данных, а мы «тонкие клиенты» с ограниченной полосой пропускания, — заметил я.

Мара улыбнулся, продолжил:

— Не знаю, что такое твой «тонкий клиент», ну да не важно… Это ограничение — защитный механизм. Представь, что бы случилось с нашим далеким предком, если бы на него обрушилась вся существующая в мире информация. Он сошел бы с ума. Да и наш современник, как правило, не выдерживает. Сколько примеров ученых мужей, закончивших свои дни в сумасшедшем доме? Понимаешь, о чем речь?

— Да уж, — согласился я, вспомнив невеселую жизнь старика Ницше и тем более его безрадостную кончину. — Хапнешь информации чуть больше, чем тебе положено, и мозг пошлет тебя куда подальше и благополучно отрубится. «The System has failed» — и синий экран смерти.

— Точно. Но иногда этот риск оправдан. Он был необходим, чтобы дочеловек стал человеком. Он нужен и сейчас, чтобы человек стал… homo extranaturalis — сверхчеловеком.

Мара пристально смотрел мне в глаза, и от этого взгляда и некоторой недосказанности я почувствовал, что впадаю в легкое оцепенение. А потом хлынул дождь. Мгновение назад его не было, и вот он уже наполнил пространство белым шумом, прохладой и грустью.

Капли шуршали в листьях, шипели в лужах, насыщали влагой одежду, прохладными струями стекали за шиворот. Пахло гниющими водорослями — должно быть, дождь растревожил тину у берегов пруда. Я сидел на лавочке с недопитой бутылкой пива в руке, неторопливо промокал и думал, что дождь — это всего лишь информация, которую выливает на нас мрачное и тяжелое, как сама безысходность, «третье небо».

Червоточины в яблоке этики

Мировоззрение человека, которое он считает плодом осмысления своего опыта, накопленного за прожитые годы, и анализа достижений мысли других людей, на самом деле является всего лишь надстройкой, фанерным коттеджем, установленным на железобетонные сваи стереотипов поведения, которые с младенческих лет в человека, словно тяжелый сваебой, вколачивает мораль. Для младенца понятия «хорошо» и «плохо» просты и абсолютно прозрачны. Хорошо — это то, что удовлетворяет основные инстинкты, а плохо — то, что им угрожает. В это время Истина и Добродетель имеют вполне конкретные лица — лица родителей. Когда тебе полтора-два года, неизвестного и потому притягательного (и зачастую опасного) вокруг предостаточно, но рядом всегда есть отец, не человек — адепт ордена Истины, у которого на все твои «что это?», «как это?» и «зачем это?» всегда наготове ответ. И мать, не женщина — Лада, богиня Любви, Милосердия и Прощения; она готова испепелить мир, если тот вздумает угрожать ее чаду. На этом и строится авторитет родителей. Но ребенок растет, и по мере взросления картина мира катастрофически усложняется. У любопытного сына появляются вопросы, над которыми мудрому родителю приходится изрядно поломать голову; возникают опасности, от которых не в силах уберечь мать.

В первый класс я отправился, умея читать, и даже писал довольно внятно печатными буквами. И я был не единственный такой «вундеркинд». Но если моим одноклассникам пришлось выдержать изнурительную дошкольную подготовку, когда возможность поиграть во дворе с товарищами в прятки или погонять мяч неумолимо проходила через обязанность прочитать «отсюда и досюда», а потому вырастала в протест, слезы, крики и шлепки по заднице, то мои родители никогда на такую растрату нервов не шли. Они вообще не требовали, чтобы я читал. Научить научили, на том дело и кончилось. Потому что в этом не было необходимости — дальше я читал сам.

Мара говорит, что жажда информации — онтологический инстинкт человека. В моем случае это очень похоже на правду. Если я не понимал ответа на свой вопрос или не получал его вовсе, я искал его в других источниках познания. Прежде всего в толстых красочно иллюстрированных детских энциклопедиях, которых отец накупил мне с десяток, справедливо полагая, что сложность моих вопросов со временем будет только возрастать. Отец был инженером, и в темах, которые можно свести к математике, физике или химии, короче, к совокупности законов и правил, описывающих сугубо материальный и законченный мир (каким его видел, например, Галилей, создавая свою замкнутую систему координат), отец разбирался достаточно хорошо. Но главнейшие проблемы философии и тем более экзистенциализма, как, например: «Кто я?», «Почему мы — люди? Почему не собаки? Почему не птицы?», «Что будет, когда я умру?», «Что такое умереть?», «Что такое Бог?» etc, выходили далеко за рамки его эрудиции. В такие моменты его невнятные и пространные объяснения порождали у меня ощущение, что родитель и сам толком не понимает, что говорит.

— Родил умника на свою голову…

Впрочем, двадцать лет спустя я уже и сам прекрасно осознавал, что в этих вопросах плавал не только мой отец — испокон веков в них отчаянно барахтается все человечество.

Но в том далеком детстве я не мог принять факт существования знаний, недоступных для понимания. Мозг ребенка — маленький прожорливый зверек, пищей которому служит информация. Этот мозг впитывает терабайты данных, чтобы завершить процесс собственного развития, чтобы его хозяин стал полноценной человеческой особью. И происходит это тогда, когда сознание вступает в фазу анализа информации, надерганной отовсюду и вперемешку; когда развитие центральной нервной системы как механизма обработки информации выходит на завершающий этап, как сказал бы Мара. Такие сцены умиляют родителей, они смотрят с улыбкой на свое чадо и говорят:

— Смотри, какой серьезный! Такой маленький, а уже думает! Я не помню момента, когда начал мыслить самостоятельно, но помню, как во мне появилось сомнение, что отец знает совершенно все. Но это понимание вовсе не убавило родителю авторитета в моих глазах, потому что какой бы тягой к чтению я ни обладал, в возрасте шести-семи лет очень трудно разобраться в прочитанном, тем более когда читаешь хоть и детскую, но все же энциклопедию, а не приключения Незнайки, книжку о котором я осилил сразу же после букваря. Так что многие вечера мы проводили с отцом, пытаясь совместно разобраться в темах, меня интересовавших. Я сидел у него на коленях, тыкал пальцем в прочитанный текст или картинку и внимательно слушал его пояснения, после делился с ним своими соображениями. Отец никогда не настаивал на своей точке зрения, если не был уверен в ней на сто процентов, так что иногда наши обсуждения заканчивались следующим:

— Что ж, молодой человек, твои взгляды на данную проблему имеют право на жизнь.

С матерью общаться было немного сложнее. На мои «почему?» у нее наготове имелась идеально отрепетированная реплика:

— Спроси папу. Он лучше знает.

Но это если мои интересы попадали в границы материального мира, нас окружавшего. Если же вопрос звучал в контексте норм поведения, мать выходила из себя.

— Убери игрушки, сложи их в ящик.

— Зачем?

— Чтобы был порядок.

— Но я же буду с ними играть потом.

— Вот потом и достанешь. А сейчас просто убери!

— Зачем?

— Ты издеваешься надо мной?!

Я этого не делал, в смысле не издевался над матерью, просто не понимал целесообразности ее требований. Понятие «порядок» в моей шестилетней голове ассоциировалось скорее с гармонией — гармонией меня и моих вещей как части мира, мне принадлежащего. В этом смысле мой порядок был куда логичнее и целесообразнее, чем тот, который мне навязывала мать.

В ее схеме порядок отсутствовал вовсе, вместе с игрушками. Но когда тебе шесть лет, такое не объяснить даже себе, не то что убедить рассерженную мать. В конце концов я пожимал плечами и шел убирать игрушки, делая зарубку на древе моих пока что неразрешенных вопросов. Мать же провожала меня напряженным взглядом, недоумевая по поводу спокойствия сына. В семьях ее подруг она часто наблюдала совершенно противоположную реакцию детей на требование родителей: слезы, истерики, катания по полу etc. Она видела это так часто, что подсознательно считала подобное поведение практически нормой, вернее, куда нормальнее моей толерантности и непротивления. Возможно, в семейной жизни ей не хватало театральности, не хватало повода разыграть увлекательную драму «Отцы и дети», воспоминаниями о которой можно было бы делиться с подругами, украшая свои монологи, словно праздничный торт цветами из взбитых сливок, увлажнением глаз и выразительной мимикой. В какой-то мере это заменило бы маме зрителей и овации — все же искусство рассказчика сродни искусству актера. Маме не хватало выплеска переживаний, кипящих в ее душе и требовавших выхода, когда факт их проявления становится важнее причин, их породивших, потому что превращается в бурлящий гейзер — феномен, который захватывает и завораживает сам по себе. Мама была человеком, переполненным чувством неудовлетворения, настолько сильного, что ей было необходимо время от времени сливать его избыток во внешний мир. Драматический кружок, который она посещала в студенческие годы, справлялся с задачей сублимации, но потом он закончился, как и годы оптимистичной юности, великой актрисы из мамы не вышло, зрители в лице мужа и сына на должность рьяных поклонников ее таланта до требуемого уровня не дотягивали, и даже с подругами невозможно было поделиться трагедией семейных отношений, потому что этих трагедий попросту не было. Папа всегда чувствовал грань, после которой размолвка превращается в скандал, и старался ее не переступать, я же и вовсе не откликался на отрицательные посылы, так что неудивительно, что мама считала мое поведение издевательством. Мама… чуткая, заботливая, улыбчивая в хорошем настроении и нервная, раздраженная, склонная к визгливому крику — в плохом. Она любила меня и папу, но по сути была несчастной женщиной, потому что даже для женщины любовь и счастье далеко не одно и то же.

Я не испытывал дискомфорта по поводу маминых требований. Инъекция вселенского умиротворения, которую мне привил ржавый гвоздь, надежно защищала меня от вирусов переживаний, так что в моменты проявления маминой раздражительности я оставался невозмутим. Лет десять спустя я начал понимать, какую именно реакцию мама ждет от меня, и стал ей подыгрывать, и это, при кажущихся внешних разногласиях, сблизило всех нас. Но сделать подобный анализ поведения взрослого человека, когда тебе всего-навсего шесть лет, вряд ли кому-то под силу. Я оставался ребенком, мама — несчастной женщиной, а Вселенная — Вселенной.

Сама же мама, как и все женщины вообще, к анализу была не склонна изначально. Но травма моей ноги и ее следствие — изменение характера — были слишком примечательными фактами, чтобы она не смогла уловить между ними связь. Мое поведение ее тревожило, к тому же она, творческая натура, помнила ужас, охвативший ее от созерцания картины поистине апокалипсического размаха: в лучах заходящего солнца, пылающего золотыми отблесками поверх латанных ржавым железом крыш, ей навстречу, оставляя на траве пунктир из алых клякс, прихрамывая, ковыляет ее кровинушка, плоть от плоти ее, воплощение смысла материнского начала — сын. Ковыляет, а вся его левая нога ниже штанины измятых шорт выкрашена бордовой краской, и блики заходящего солнца бродят по ней, текут в такт движению, и кажется, что с ножки ее ребенка содрали кожу… Но хуже всего другое: лицо сына, которое должно нести печать муки и жажду утешения как последний завершающий штрих этой трагической сцены, вовсе не искажено гримасой боли, не ужасает ликом страдания, напротив — оно расслаблено и даже улыбается… Эта сцена не укладывалась в сознании мамы, а потому была для нее пугающей и невозможной, о чем она и пыталась жаловаться мужу. Но отец не разделял ее страхов. Зная тягу жены к гиперболам, он игнорировал ее опасения, считая, что в данном случае они выходят за рамки здравого смысла и даже смахивают на паранойю. Тем не менее, как только рана зажила, мама потащила меня к невропатологу.

Обладатель резинового молоточка не нашел в моей нервной системе отклонений и посоветовал моей родительнице не беспокоиться и даже радоваться тому, что у нее такой уравновешенный сын. Мама с сомнением выслушала эти заверения, взяла меня за руку и направилась в кабинет психиатра. Там нас встретил забавный дед с седой бородкой, доброй улыбкой и хитрыми глазами. Он показывал мне какие-то картинки, задавал кучу вопросов, что-то быстро и неразборчиво писал. Наконец сказал маме, что опасаться нечего, ибо мальчик сообразителен и любознателен, в себе не замкнут, а стало быть, никаких отклонений в развитии нет. Я был здоров, и маме пришлось с этим смириться.

С этим диагнозом я и отправился в первый класс. И не потому, что в школе сомневались в моем психическом здоровье, а потому, что по этому поводу беспокоилась мама.

Панельные стены со сквозными отверстиями для электрических розеток — вовсе не преграда, а скорее проводник звука. Я часто слышал, как родители, выждав полчаса тишины, принимались скрипеть пружинами матраса и учащенно дышать. Несколько минут спустя отец уже не дышал — приглушенно хрипел, так, словно хрип прорывался сквозь плотно сжатые зубы, а мама жадно хватала ртом воздух и потом вдруг расслаблялась в тихом стоне. Следом затихал и отец. Потом они что-то еще говорили друг другу, что-то совсем тихое и ласковое, и это сбивало с толку и даже было немножко обидно, потому что казалось, что родители скрывают от меня какую-то важную тайну. Но на следующее утро я видел на лицах родителей счастливые улыбки, и какое-то шестое чувство подсказывало мне, что об услышанном ночью лучше помалкивать. Тогда я уже понимал, что есть науки, которые желательно постигать самому. К тому же родители были довольны, а значит, в семье наступала гармония. Отец с большим энтузиазмом отвечал на мои вопросы, а мама не требовала, чтобы я убирал игрушки. Красота… Так что если я слышал это, то, конечно, слышал и диалоги, даже если родители говорили шепотом (потому что скрип матраса не мешал). Как, например, разговор поздно вечером накануне первого сентября.

— Я не знаю, я так боюсь! — тихонько воскликнула мама, и я отчетливо представил, как она прикрыла глаза и приложила ладонь тыльной стороной ко лбу. — Он не похож на других детей. Как он там будет с ними?!

— Прекрати панику, — спокойно и где-то даже автоматически ответил отец. — Что, у него друзей нет, что ли? Он же не замкнут, нормально с другими общается.

— Ты просто не видишь, потому что не хочешь видеть! — Мама начала разыгрывать одну из своих любимых игр: «Ты не воспринимаешь меня всерьез!» — Он всегда такой спокойный, что меня это даже иногда пугает!

— Тебя пугают мыши, тараканы, пауки и дождевые черви. Мама брезгливо фыркнула, отец продолжил: — Неудивительно, что тебя пугает обычный ребенок. Ты просто трусиха.

— С тобой невозможно разговаривать! Ты все переворачиваешь так, чтобы выставить меня паникершей, я же пытаюсь помочь нашему сыну и нашей семье! Неужели тебе не кажется странным, что он никогда не плачет, не кричит, даже слова против не скажет!

— Милая, — сказал отец примирительно, — если бы он тебе перечил, мы точно так же лежали бы сейчас, только обсуждали немного другую тему: какой у нас непослушный сын.

— О господи! Ну когда ты начнешь воспринимать меня всерьез?!

— Тебя мое мнение интересует или Господа?

— Ты можешь хоть на мгновение оставить свою иронию?! В голосе мамы появлялось отчаяние, и я представлял, как папа улыбается, потому что даже я понимал, что это отчаяние писано дешевой гуашью на старом картоне.

Дальше я слушать не стал, пошел спать, потому что этот диалог мог затянуться на полночи, и вряд ли бы он отличался от десятков подобных диалогов, которые я слышал на протяжении последнего года. Что я понимал из услышанного: мама считала, что со мной не все в порядке, отец с ней согласен не был. Что я не понимал: зачем об этом говорить полночи регулярно раз в неделю. Понял я это намного позже, где-то лет в одиннадцать-двенадцать. Это был акт жертвенности, отмеченный истинным трагизмом и как следствие, может быть… величием? Отец прекрасно знал свою жену и то, что для ее психики крайне необходимы выплески избытка психической энергии. Он любил ее и шел на жертву, о которой мама даже не подозревала: он давал ей возможность избавиться от того, что в больших количествах способно было ее убить, — маминых собственных эмоций. В то время, когда я, в свои двенадцать лет уже осознавший, каким должно быть мое поведение, чтобы эго мамы оставалось в гармонии с самим собой, все же только создавал иллюзию переживаний, оставаясь внутри по большей части бесстрастным, отец как раз меньше проецировал свои переживания наружу, все больше стараясь подавить их внутри. Он, как аккумулятор с бесконечной емкостью, впитывал в себя то, что впитывать было не нужно. Проглатывал огненных демонов и тушил их пламя усилием воли.

Душа — это печень эмоций. Ее задача — очищать человеческое естество от отходов метаболизма эона чувственности человечества. Но если постоянно гнать через нее алкоголь отрицательных чувств, она начнет барахлить. Возможно, это и погубило отца, но иначе он не умел…

А потом было утро первого сентября. Отец выглядел уставшим и невыспавшимся, зато мама порхала по квартире, улыбалась, напевала что-то из репертуара современной эстрады и вообще наводила веселую суматоху. Из кухни пахло кипяченым молоком, горячим печеньем, свежим хлебом и яичницей, жаренной на сале. Отец сидел за столом и пытался сосредоточиться на чтении газеты, потом, увидев меня, спросил:

— Ну, молодой человек? Готов?

Я пожал плечами. Как можно быть готовым к тому, о чем имеешь смутное представление?

— Оставь его, дорогой, ты же видишь, малыш переживает. Это же его первый школьный день!

То ли мама и в самом деле расценила мой неопределенный жест как волнение, то ли просто очень хотела в него поверить. Я не стал возражать.

— Мам, я не хочу яичницу. Мне печенье с молоком, — сделал я заказ, потому что знал: нет ничего вкуснее этого печенья, только что вынутого из духовки. Что-что, а готовить мама умела.

Я получил стакан теплого молока и тарелку печеных вкусностей, быстро с ними расправился, поблагодарил и собрался идти в свою комнату облачаться в белую рубашку и коричневый костюмчик. Но мама меня задержала:

— Малыш, скушай еще яблочко. Там витамины, они тебе сегодня пригодятся.

Я задержался. Мама положила яблоко на разделочную доску, занесла над ним нож, послышалось сочное «хрусь», плод раскрылся двумя половинками, а следом мама вскрикнула: «О господи!» — и отшатнулась, выронив нож, — тот громко звякнул о кафельный пол. Папа поднял на супругу глаза, я подошел посмотреть, что же такое испугало маму.

На бледно-желтом теле яблока, покрытом испариной сока, вокруг гнезда коричневых семечек изгибалась тоненькая бороздка, обозначенная бурыми точками. В ней шевелился молочно-белый червячок с черной головкой.

Я взял обе половинки яблока, внимательно рассмотрел со всех сторон. Мне бросилось в глаза то, что снаружи кожура была совершенно целой. Я подошел к отцу, спросил:

— Пап, как червячок попал внутрь? Его норка нигде не выходит наружу.

Отец взял половинки яблок, тоже внимательно осмотрел, задумался. Было видно, что решать такие ребусы на невыспавшуюся голову ему совсем не хочется. Наконец сказал:

— Он залез туда, когда был настолько маленький, что его червоточину теперь не видно невооруженным глазом.

Довольный, что нашелся с ответом, отец отдал мне половинки яблока и вернулся к завтраку. Я сильно сомневался в том, что он сказал мне правду, потому что к тому времени научился различать, когда отец уверен в своих словах, а когда нет. На этот раз он просто выдал мне первое, что пришло в голову — гипотезу оккупации яблока червями-младенцами — и на этом поставил точку.

— Выброси! — потребовала мама. Она смотрела на половинку яблока с червяком как на источник бубонной чумы. — Яблоко испорчено!

«Испорченные» половинки плода выскользнули из моих ладоней и упали в корзину для мусора. Я смотрел на них и думал о том, что должен понять, как и почему в таком чистом, сочном и аппетитном яблоке появляются черви. Разрозненные нити жизни — обрывки какой-то информации, размышлений и событий, маминых «О господи!» и спокойной рассудительности отца, длинный список пометок «с этим надо разобраться» и «папа не знает, что это такое» и многое-многое другое, чего даже словами невозможно было описать, — вдруг сплелись воедино, и я почувствовал, что если когда-нибудь смогу ответить на этот вопрос: почему в идеальном, практически первозданном плоде появляются черви, которые одним своим присутствием портят саму суть яблока, — то смогу ответить и на все остальные вопросы. Словно Его Величество Знание дыхнуло на меня освежающей прохладой просвещения, словно хотело мне подсказать направление, в котором я должен двигаться. И я понял его. Понял и внял его совету — начал искать червей. И пару месяцев спустя я нашел первого.

Мы сидели за партами и прилежно внимали рассказу высокой и грустной женщины (нашей учительницы) о девочке, которая подходила ко всем подряд и радостно объявляла, что ее папа поправился. До этого папа очень долго лежал в больнице и перенес операцию, а может, и две. Дети, которым девочка упорно навязывала свое общение, в основном реагировали одинаково, они вопрошали: «Ну и что?» Но вот нашелся один славный мальчик, который порадовался вместе с героиней рассказа, весь разулыбался и ответил: «Как здорово! Давай нарвем цветов и пойдем его поздравим!» На этом история закончилась. Такой себе пресный рассказик, который я внимательно слушал, ожидая чего-то интересного в конце. Но развязка оказалась банальной и совершенно скучной, и я подумал, что лучше бы нам прочитали отрывок из Незнайки. Но тут учительница задала вопрос, который меня насторожил:

— Дети, кто, по-вашему, в этой истории поступил правильно? В свои семь лет я ясно почувствовал, что меня держат за дурака. Потому что было очевидно, какой ответ желает получить учительница. Отец никогда не задавал мне вопросов, от которых я чувствовал бы себя глупым. Я уже хотел было засмеяться, но, глядя на десяток рук, поднятых в желании поскорее обрадовать учительницу «правильным» ответом, прикусил язык.

— Последний мальчик поступил правильно!..

Я не знал еще, что такое лицемерие, но за два месяца успел более-менее познакомиться с товарищами по классу и понять, кто что из себя представляет. Большая часть одноклассников, не задумываясь, послали бы девочку куда подальше. Но после того как учительница задала свой идиотский вопрос, это становилось не важно, теперь главное заключалось в другом: не обязательно поступать правильно, достаточно знать, как поступать правильно. Это называется праведность.

— А ты что думаешь? — спросила меня учительница, обратив внимание на отсутствие активности с моей стороны. А может, на мою озадаченную физиономию, решив, что озадаченность — реакция на сложный вопрос.

Я сказал:

— А где он хотел рвать цветы?

Вопрос привел учительницу в замешательство. Я внимательно смотрел на нее и ждал, что она скажет.

В нашем поселке цветы не росли на улицах, и единственное место, где их можно было достать, — оранжерея. Но там их тоже не раздавали бесплатно. Как-то мы с товарищем решили порадовать наших мам тюльпанами, и нам, застигнутым на месте преступления, пришлось спешно уносить ноги. Так что в свое время я усвоил твердо: если берешь чужое, можешь огрести тумаков. Ради выздоровевшего папы совершенно чужой для меня девочки я бы не полез в оранжерею — вот что я имел в виду. Сказать: «поздравляю» — пожалуйста. Улыбнуться — от меня не убудет. Но цветы — это перебор.

— Да какая разница! — наконец воскликнула учительница, все еще не понимая, почему я вообще на этих цветах сделал акцент.

Я отрицательно покачал головой и твердо сказал:

— Я не буду рвать цветы для чужого папы.

Кто-то хихикнул, кто-то повертел пальцем у виска. И в самом деле, кто ты, если не дурачок, когда отвечаешь то, что думаешь, а не то, чего от тебя ждут. В мире праведности честность не добродетель. Мало того, в среде праведности честность — синоним бестактности и даже вероломства. Ну что стоит ответить правильно и тем самым дать учителю возможность со спокойной душой закрыть тему? Честный ответ — это посягательство на спокойствие и заведенный уклад, потому что на него необходимо реагировать, с ним необходимо считаться, а стало быть, тратить время, силы, а то и нервы. Нет, в мире праведности честность — не добродетель.

— Наверное, мне стоит повидаться с твоими родителями, произнесла учительница озадаченно.

Я пожал плечами, никакой вины за собой я не чувствовал. Но, как выяснилось позже, учительница не собиралась жаловаться на меня. Она хотела ближе узнать родителей, чтобы, так сказать, прочувствовать среду, в которой варится ее подопечный. Пыталась, как говорится, быть хорошим педагогом. Хотя можно ли быть хорошим педагогом, действуя в рамках территории морали?.. Но мне это было уже неинтересно, потому что на том уроке я почувствовал дисгармонию, дисбаланс между мной и обществом, возникший только потому, что я не хотел делать то, чего от меня ожидали, и запомнил это на всю жизнь. Много лет спустя, анализируя свое прошлое, я пришел к выводу, что на том уроке я нашел своего первого червяка в яблоке этики. К моменту окончания школы этот плод уже кишел ими.

Монах ордена эзотерики

Мару я знал лет пять. Его кто-то приволок на одну из наших студенческих пьянок. Мара скромно попил, еще скромнее поел, был немногословен и улыбчив. А когда понял, что компания попалась адекватная, быстро и качественно раскурил всех в водяной пар. Чем вызвал к своей персоне глубокую симпатию и уважение.

Мара слушал русский рок, регги и американский блюз, читал эзотерику и философию и одевался как хиппи. Ну или почти как хиппи. Потертые джинсы, футболка с физиономией накуренного Боба Марли, светлая шевелюра до плеч (как правило, собранная в хвост на затылке), высокие ботинки армейского образца, глаза за широкими окулярами коричневого стекла, вызывающие ассоциацию с горнолыжными курортами, и куча всяких кожаных фенечек и побрякушек-талисманов на шее и запястьях. Таким его видели прохожие на улице и клиенты магазина, в котором он работал. Я же за пять лет нашего знакомства сумел разглядеть в нем гораздо больше, чем люди обычно замечают в посторонних. Вот, например, его волосы. Не русые и не белые, скорее цвета хорошо высушенной соломы и тонкие, как паутина. Складочки вокруг губ, намекающие на частую улыбку. Едва различимые морщины, убегающие от глаз к вискам, — морщины человека, который на все смотрит пристально, с прищуром, пытаясь заглянуть туда, куда обычный взор не проникает. Сами глаза густо-голубые, не синие, а именно насыщенно голубые, и на самом их дне светлая глубинная грусть, древняя, как сама природа, а потому способная проложить себе дорогу сквозь каменные стены общественного мнения, — взгляд Мары был чист и опасен, как разряд электричества. Нос длинный, узкий — такими носами Андрей Рублев награждал святых на своих иконах. Тонкие губы и упрямый подбородок, вносящие в общую картину элемент жесткости и даже стоицизма. Просветленное лицо с железными чертами. Мара странным образом сочетал в себе душевную мягкость и волю воина Спарты. С первой секунды нашего знакомства он стал мне симпатичен. Вернее, любопытен. Я подумал, что он похож на адепта розенкрейцеров или каких-нибудь там тамплиеров. Что-то было в нем от представителя воинствующего монашеского ордена, где любовь к человеку чудесным образом уживается с великолепным владением мечом. Мара вполне мог избить человека, если он того заслуживал, но следом поделиться с ним последним, что у него было.

Мара торговал дисками в музыкальном магазине и в целом, конечно, не попадал в категорию обеспеченных граждан. То есть не попадал настолько, что поначалу казалось странным, что у него всегда имеется «дурь». Сперва мы думали, что он дилер, но все оказалось не так. Мара не торговал. Никогда. Мало того, его мировоззрение (этакий слепок европейской философии и галлюциногенных просветлений Кастанеды) не позволяло ему опускаться до торговли «инструментами знания» — это его определение.

— Истинное знание невозможно ни купить, ни продать, — так он пояснял свою позицию.

— Ты гностик? — спросил я как-то его, довольный возможностью похвастаться знанием мудреного слова.

Он задумался на секунду, ответил:

— Не вполне. Гностики считают, что истинное знание невозможно передать кому ни попадя. То есть, чтобы его получить, нужно быть избранным. В противном случае никакими духовными практиками его не заграбастать. В этом что-то есть, я не спорю. Впрочем, как и в любой философии: там всегда что-то есть и чего-то не хватает. Как правило, не хватает самого главного… А насчет гностиков — думаю, они были не совсем правы. Я-то как раз считаю, что с помощью кое-чего знание заполучить возможно. Тут я с Кастанедой согласен. Если тебя ломает сидеть в позе лотоса двадцать лет кряду, то можно попытаться расколупать энергетический канал в темечке с помощью специальных инструментов. К тому же, парень, природа нас щедро этими инструментами снабжает, неспроста же она так делает, а?

Поэтому Мара «дурью» не торговал. Но — будучи неторгующим из идейных соображений, с осторожностью и пониманием относящийся к всевозможным «акселераторам прозрения», Мара становился идеальным кандидатом на должность начальника камеры хранения. Короче, Мара был банкиром, а его квартира — банком. Все его знакомые держали свои «депозиты» в его хранилище. Причем за это незаконное дело Мара опять же денег не требовал, но имел негласное право изымать некоторую часть «дури» для личного пользования. Вот этим правом он со спокойной совестью и пользовался, а заодно и окружающих угощал, если они того заслуживали.

По тем же самым соображениям Мара категорически отказывался иметь дело с амфетаминами, крэком, героином и их производными. К тяжелым наркотикам и сильным стимуляторам Мара относился крайне отрицательно, потому что «они никакого высшего знания дать не могли и существовали всецело ради свинячьего удовольствия» — такая у него была позиция. «Торчков» Мара считал вымирающим видом, неверным витком эволюции. Но при этом Мара относился к ним скорее с сожалением, с какой-то христианской терпимостью. Мара вообще был человеком добрым. Я бы даже сказал — фундаментально добрым.

— Они слабы и несчастны, — так он комментировал свое отношение к проблеме наркомании. — Потому что захлебнулись в навязанном им культе гедонизма как величайшем благе, которого только может достичь человек. А это губительная иллюзия, потому что гедонизм — это демон, требующий беспрекословного подчинения. Если ты постоянно поощряешь в себе тягу к удовольствиям, будь уверен — ты на пути к полной деградации.

Мара жил один. В наших студенческих кругах ходили слухи, что родители Мары погибли в автокатастрофе, когда ему было лет пятнадцать, но внести в эту тему ясность с помощью прямого вопроса никто не решался. Потому что, если они действительно погибли, кто знает, какие шрамы души скрывались под футболкой с изображением накуренного Боба Марли. Сам же Мара о своих предках никогда не заикался. Зато было известно, что за полторы сотни километров от нашего города, в какой-то забытой богом деревне проживала его бабушка, которую он ездил иногда навестить.

С женской половиной человечества Мара общался охотно, но без страсти. Так, одно время он появлялся на людях в компании молоденькой смуглой татарочки, довольно симпатичной немногословной особы, большой любительницы гашишного аромата. Следующая пассия Мары, стройненькая брюнетка с точеным личиком и подслеповатыми глазками, — студентка, постигавшая премудрости органической химии в политехническом институте. Очевидцы утверждали, что список любовных историй Мары на цифре «два» не заканчивался. Но ни одна из женщин Мары на ПМЖ в его квартиру так и не перебралась. Возможно, девушек пугала перспектива до конца своих дней слушать монологи о сущном.

Настоящее имя Мары оставалось тайной, которая никого не интересовала. Когда вокруг тебя знакомые исчисляются десятками, а то и сотнями, имя и фамилия перестают иметь значение, потому что они не привязаны к человеку какой-либо чертой характера или стереотипом поведения. Проще говоря, имя и фамилия, данные человеку при рождении, не несут о нем никакой конкретной информации. Совсем другое дело с прозви-щами-кличками-погонялами. Ими награждают посторонние, вкладывая в новое имя черту, для человека характерную. Мара ассоциировался с эйфорией, галлюциногенами, маревом, а потому оставался Марой, и никем другим. Точно так же, как Кислый был Кислым, потому что скисал после третьей рюмки или двух затяжек «травы». Или вот Белку прозвали так из-за ее рыжих волос — когда она собирала их в тугой пучок на затылке, он сильно смахивал на беличий хвост. Ну а с моим именем и так все понятно.

Мара был мне интересен еще и тем, что всегда рассказывал какие-то мудреные притчи и излагал замысловатые учения. Я и сам был не прочь почитать какую-нибудь заумь и поломать голову над вечными проблемами. Да, пожалуй, этот мой интерес граничил с жаждой информации и потребностью разобраться в законах взаимодействия живой и неживой материи, но Мара — он этим дышал. В постижении законов мироздания он обгонял меня на три корпуса — я твердо отдавал себе в этом отчет, поэтому всегда прислушивался к его наставлениям.

Когда человека уж слишком не устраивает окружающее, но при этом он ничего не делает, чтобы ситуацию изменить, такой человек в конце концов вываливается в депрессию, а потом, вполне возможно, и в суицид. Настоящего исследователя тоже не устраивает окружающее, только он полон энтузиазма эту проблему побороть. Такие люди полны энергии, и их глаза светятся непоколебимой верой. Мара был как раз из этой братии. Мне было интересно, к чему приведет Мару его философия, сможет ли он открыть в себе новые возможности, заглянуть в недосягаемое, шагнуть в запредельное, ну и все, что там философы-мистики пытаются открывать в себе и во Вселенной… а потому я испытывал удовольствие, общаясь с ним — с этим монахом ордена эзотерики, оседлавшим психотропного жеребца.

Psychetropos

То, что мне удалось улизнуть от Кислого, вполне походило на маленькое чудо. Тем не менее оно произошло.

Погода стояла пасмурная, но не промозглая. Мутное бледно-серое небо без туч. На западе над колышащимися кронами деревьев белым размытым пятном обозначилось солнце. Пахло грибами и можжевельником. Лето, уставшее и ленивое, неторопливо собиралось в отпуск.

Мы сидели на берегу реки, жарили на слабых углях сосиски, наслаждались зрелищем ртутных отблесков на речной глади и отсутствием городского хаоса и неспешно разглагольствовали о вечном. То есть, по обыкновению, разглагольствовал Мара, я же просто ему внимал.

— Ты знаешь, что слово «психотропный» происходит от двух греческих слов?

Впервые об этом слышал.

— Иди ты! Я думал, от украинских. Но допустим.

— Так вот, парень. Эти два слова: psyche и tropos переводятся как «душа» и «поворот». Тебе не кажется такой образ довольно… буквальным? Представь, что ты бежишь по тропинке в лесу. Ты смотришь прямо перед собой и вполне можешь не заметить те тропы, которые уходят в стороны. Где гарантия, что ты не пробежал свой поворот, а? Скажу тебе больше. При нашем темпе жизни мы вообще разучились обращать внимание на повороты — у нас не осталось ни сил, ни эмоций обращать на них внимание. Мы слишком увлеклись процессом бега, позабыв, что когда-то у этого марафона была цель. Да и черт бы с ним, если бы мы бежали в правильном направлении, да только вот уже не одно столетие человечество сломя голову несется совершенно в противоположную сторону. Жажда накопления информации, которая когда-то сдвинула нашу цивилизацию с мертвой точки, в настоящее время превратилась в паранойю! Накопление стало самоцелью. В результате в наших информационных полях целые… кордильеры бесполезных, ненужных (и даже вредных!) данных — горы информационного мусора. А ведь миллионы людей каждый день его потребляют! Неудивительно, что психическое здоровье человечества катастрофически слабеет.

Я вспомнил прочитанную в каком-то журнале статью, содержащую статистику потребления лекарств от психических расстройств и вложения денег в психиатрию различными государствами. Цифры были ужасающи, по ним получалось, что каждый четвертый житель планеты — клиент психиатрической лечебницы. Я подумал, что даже если данные преувеличены раз в десять, они все равно катастрофически высоки.

— Это точно, — согласился я. — Мы с тобой тоже психи. Причем ты куда больше псих, чем я.

— Один мой знакомый, — продолжил Мара, бессовестно проигнорировав мое такое важное замечание, — продал свой автомобиль и пользуется только общественным транспортом. На мой вопрос, зачем он это сделал, ответил, что однажды застрял на полтора часа в пробке. Он сказал, что чуть не сошел с ума от понимания, что не может просто выбраться из своей машины. Антидепрессанты он лопает горстями. Фобии, мании, нервные срывы — все это становится привычным спутником человеческой жизни. Наши города, особенно мегаполисы, эти концентраторы информации, — ты посмотри на них! Они все больше смахивают на психиатрические лечебницы. В такой ситуации нам просто необходим этот psychetropos, этот сворот души и излом сознания. Да, возможно, это будет походить на столб, с которым ты обнимешься со всего маху, но ведь это тебя и остановит, верно? Ты почешешь ушибленную башку, оглянешься по сторонам и, скорее всего, увидишь тропы, уходящие в стороны. Понимаешь, к чему я веду?

В лекции Мары меня насторожил переход от «мы» к «ты». То есть пока он говорил «мы», в смысле «человечество», это походило на вполне себе абстрактное разглагольствование, очередной виток философской мысли нашего уважаемого лектора. Но когда он сказал, что для меня психотропное нечто станет железобетонным стоп-финишем, как для несчастных автомобилей на краш-тестах, я почувствовал беспокойство.

— Ну-ка с этого момента поподробнее, — сказал я, внимательно следя за реакцией Мары. Я чувствовал, что он куда-то клонит, то есть ведет свою лекцию к конкретной цели, но полной уверенности у меня не было. — Твоя фраза: «Ты почешешь ушибленную башку» — кого ты конкретно имеешь в виду? Меня?

Мара улыбнулся, выдержал паузу и преспокойно повел свою лекцию дальше. Отвечать на мой вопрос он не собирался.

— Теренс Маккена — этноботаник и антрополог. Его книга «Пища богов» — очень интересная и оригинальная работа. Специально для такого случая я выписал один пассаж. — Он достал из нагрудного кармана свернутый вчетверо лист, развернул, принялся читать: — «Я утверждаю, что вызывающие мутации психоактивные химические соединения в пище древних людей воздействовали на быструю реорганизацию способности мозга к переработке информации. Растительные алкалоиды, особенно галлюциногенные соединения, такие, как псило-цибин, диметилтриптамин и гармалин, могли быть теми химическими факторами в диете первобытных людей, которые явились катализаторами возникновения человеческой саморефлексии. Действие галлюциногенов, присутствующих во многих распространенных растениях, увеличивало активность переработки информации, а значит, чувствительность к среде и таким образом способствовало внезапному увеличению размеров человеческого мозга. На более позднем этапе того же процесса галлюциногены действовали как катализаторы в развитии воображения, обеспечивая появление внутренней сноровки и способности предвидения, которые могли находиться в хорошей синергии с возникновением языка и религии». Мара оторвался от листка, добавил: — Конец цитаты. В сущности, Маккена всего лишь развивает мысль, которую высказал Олдос Хаксли в своей книге «Двери восприятия», ну да не важно. Интересный отрывок, а?

— Да уж, оригинальнее не придумаешь, — прокомментировал я. — Твой Маккена не столько антрополог, сколько эзотерик. Его послушать, так получается, что наши предки закусывали сырое мясо белладонной или псилоцибиновыми грибочками, а в галлюциногенных видениях открывали колесо, обжиг глины и литье бронзы.

— В твоих словах больше правды, чем иронии, между прочим. В той же книге Маккена приводит примеры опытов, которые доказывают, что человек, употребивший в малых дозах психотропное вещество, более информирован об окружающем мире, чем человек с абсолютно «трезвым» сознанием. В данном контексте прилагательное «трезвый» выглядит насмешкой. В прошлый раз я говорил тебе, что дочеловечество сделало качественный скачок — целый прорыв, попытавшись хранить информацию вне себя. Но я не говорил, что этому способствовало. Что было катализатором? Что стало толчком развития сознания?

— Сейчас ты меня просветишь, — сделал я предположение.

— Наш древний предок, так же, как и мы, был всеяден, а это значит, что съедобность и прочие характеристики растения он изучал собственным желудком. И вот в один прекрасный момент дочеловек покушал психотропного растения. Возможно, псилоцибинсодержащих грибов. В организме человека псилоцибин теряет молекулу фосфора и превращается в псилоцин. У псилоцина три стадии воздействия на физиологию и сознание. Первый: в малых дозах он обостряет органы чувств — человек видит дальше и четче, обоняние и слух обостряются. Для нашего первобытного предка, который занимался охотой, это было громадным подспорьем в борьбе за выживание. Второй уровень воздействия: в средних дозах псилоцин становится афродизиаком — половым стимулятором, что конечно же влияет на увеличение потомства и как следствие выживание всего вида. И третий: в больших дозах псилоцин выводит сознание на уровень сакральных знаний. То есть приоткрывает дверь, за которым расположен эон вселенских данных. Расширяет канал, через который сознание подключено к информационному полю.

Я задумался. Конечно, сама по себе идея природных психоделиков как внешних катализаторов процесса зарождения сознания довольно рискованна, но при этом не лишена гармонии и тем более логики. В самом деле, никто же толком не знает, как именно происходила эволюция человека и что явилось толчком для развития мозга и, как следствие, появления сознания. Или сознание было первопричиной, а развитие мозга следствием?.. Неизвестно. Так что почему бы за отправную точку не принять псилоцибиновые грибы или мексиканский кактус — короче, психотропные растения, которые свернули нашему предку башку настолько, что его интеллект совершил качественный скачок. Тем временем Мара продолжал:

— Так что открытие психотропных веществ как стимуляторов сознания для первобытного человека было куда важнее всех, вместе взятых, открытий, совершенных до этого. Об этом же говорит и анализ религий древности. Волхвы, шаманы, жрецы любого народа употребляли и употребляют до сих пор природные психоделики, чтобы войти в транс и увидеть больше, чем видно «трезвому» человеку. Чтобы приоткрыть дверь, в замочную скважину которой смотрит обычный люд.

Я вспомнил темно-зеленую стену, которую узрел под действием марихуаны пару недель назад, и дверь, сорванную с петель и валяющуюся под ногами. И мутное колыхающееся Ничто за границей дверного проема. Мне стало как-то неуютно. Мара не затыкался:

— Взять хотя бы грибы семейства Stropharia рода Psilocybe, которые очень уважали ацтеки. Да и наш брат к ним весьма благоволит. Они содержат все тот же псилоцибин. Сейчас известно, что молекулы не только псилоцина, но и вообще всех психотропных веществ триптаминовой группы (ЛСД, ДМТ, ибогин, все те же псилоцибин и псилоцин) очень сильно смахивают на молекулу серотонина — основного нейротрансмитера и в своем действии либо блокируют его работу, либо имитируют ее…

— Нейротрансмитер, несомненно, красивое слово, — заметил я.

— Это химический агент, который передает сигналы нервных клеток друг другу и другим клеткам, — пояснил Мара. — Проще говоря, это транспортеры информации на клеточном уровне. Так вот, никто до сих пор не может толком объяснить, как и почему это происходит. Ведь сам серотонин психоделиком не является. Да и почему вообще серотонин влияет на химию мозга? Почему является обязательным агентом в процессе мышления и сознания? А может быть, он — ингибитор, тормозящий процесс получения сознанием вселенских данных?.. Столько вопросов и так мало ответов. Я думаю, дела обстоят таким образом не потому, что ученые не разбираются в химии или биохимии, но потому, что они не понимают, что такое сознание. Вот ты как думаешь, что есть сознание?

— Набор функций по обработке информации. Такая себе DLL-библиотека для решения повседневных задач операционной системы под названием «Разум», — отстрелялся я, и глазом не моргнув.

Мара, взяв шампур с сосиской, одобрительно кивнул:

— Интересное сравнение. Я бы даже сказал, в лучших традициях киберпанка. Но неверное.

Я и не надеялся с первой же попытки удовлетворить уважаемого философа гениальным ответом.

Запах пропеченных сосисок добирался до нервных рецепторов в моем носу и переводился в код электрических сигналов, которые по нервным каналам-проводникам уносились к центральному головному процессору. Мозг обрабатывал их и отсылал желудку команды на выработку желудочного сока, а слюнным железам — директиву на выделение слюны. Я же ощущал весь этот чудовищный процесс как позыв запихать сосиску в рот. Разум рисовал мне удовольствие от разжевывания горячего сочного тела, которое опять же будет раздражать вкусовые рецепторы языка — этого аванпоста удовольствия, затем разжеванная масса протолкнется в желудок и вступит в реакцию с жуткой смесью кислот, ферментируется до смета-нообразного состояния и неторопливо проследует в лабиринт кишок. И все это в конечном счете осядет в сознании ощущением удовлетворения и насыщения… Господи, и зачем только знать об этом?

Я снял с мангала шампур с вожделенным кушаньем, поднес ко рту, глубоко вдохнул аромат, сказал:

— Я понял. Сознание — это механизм обработки данных, вернее, приведения его до упрощенных образов. А это значит, что он отсеивает служебную информацию — ту, которая не является важной для человека, хотя и содержит полную информацию о низкоуровневых процессах работы самого разума. Ну, типа, чтобы системные логи не калечили мозг рядовому пользователю.

Я откусил от сосиски кусочек. Мои вкусовые рецепторы получили маленький оргазм. Я зажмурился от удовольствия и целое мгновение пребывал в ощущении, что мне не обязательно анализировать поведение нервной системы, дабы понять, почему именно это происходит. Потом я взял себя в руки, открыл глаза и посмотрел на Мару. Тот задумчиво жевал сосиску, рассеянно глядя на реку, и ни один мускул на его лице не выказывал наслаждения или разочарования. Наверное, вкусовые рецепторы Мары были связаны с желудком, минуя центральную нервную систему.

Дожевав сосиску, Мара вернул внимание на меня, заметил:

— В твоих словах присутствует логика. Но ты мыслишь так, словно сознание всего лишь посредник между тобой и миром. То есть в твоем понимании сознание — это механизм транспорта и фильтрации данных, чтобы человек не утруждал себя грузом бесполезной для него информации. Но где же при этом ты? Что при этом ты?

Я проглотил последний кусочек и окинул удовлетворенным взором мир.

«Возможно, я — белое размазанное над горизонтом солнце?..» — подумалось мне, но вслух я этого не произнес. Я решил, что в данном случае некомпетентность следует держать при себе.

— Пойми, — настаивал Мара, — твое сознание — это ты и есть! То, что определяет тебя как человека, как индивида, как существо, определяющее самое себя, твое «я», — это и есть твое сознание. Да, у него куча своих внутренних функций и механизмов обработки информации, с этим я согласен, но оно гораздо больше, чем просто эти функции. Оно — сила, которая сгущает материю в индивидуальность по имени Гвоздь и позволяет тебе именно так себя идентифицировать. Оно — твоя psyche, душа.

В словах Мары я услышал почти религиозный трепет. Я даже перевел на него взгляд — удостовериться, насколько серьезно он говорит. Его глаза, словно направленные передающие антенны, излучали веру и непоколебимость убеждений.

Я вернулся к созерцанию пасмурного пейзажа. Небо по-прежнему вяло стекало белесыми пятнами по мутным обоям коллоидного пространства. Вода в реке медленно наливалась свинцовой тяжестью и таким же цветом. Едва ощутимые порывы ветра все больше доносили сырость и прохладу. Я подумал, что информационный эон мироздания недвусмысленно намекает на завершение дня.

Мне нечего было ответить Маре, а спорить ради спора не в моем стиле. Я промолчал.

Мара тоже какое-то время не перебивал приглушенное бормотание природы, потом не выдержал, вернулся к своему монологу:

— В этом свете понятие «расширение сознания» нужно трактовать как расширение своего собственного «я». А на это далеко не все способны. Потому что когда разрастается твое эго, вместе с ним разрастается все, что прикипело к человеку за все время существования цивилизации. Я говорю про мораль, грехи, опыт — короче, структуры, которыми человек окружает себя с самого детства. Чтобы решиться на шаг в запредельное… на шаг от человека до сверхчеловека, нужно либо не иметь этого мусора за плечами (что невозможно в принципе), либо верить в собственные силы, которые помогут справиться с этими демонами. Причем еще не факт, что вера в свои силы соответствует реальной мощи этих сил. То есть я хочу сказать, что в отношении этих сил лучше не заблуждаться. Потому что иначе… тебя ждет шизофрения… в лучшем случае.

Слова Мары были похожи на свинцовую воду реки, они так же несли какую-то безысходность и тяжесть. К тому же он снова пожелал втиснуть меня, словно пазл, в мозаику своих эзотерических исследований. Я сказал:

— Мара. Я как-то не могу уловить подоплеку твоих лекций. Ты собираешься лепить сверхчеловека?

Он заглянул мне в глаза, сказал с улыбкой:

— Psychetropos — сворот сознания. Я использую этот термин для обозначения как самого процесса, так и агента, с помощью которого этот процесс возможен. Психотропным веществам придумали массу названий, но в каждое такое название исследователь вкладывал тот смысл, который хотел в конце концов обнаружить в объекте исследования. Так появился термин «галлюциноген» как препарат, вызывающий галлюцинации; так появилось понятие «энетоген» как проводник, приближающий к божественному. Я уже не говорю про такие узкие определения, как мистикомиметик, психодислептик, фантастикант и еще с десяток подобных. Даже термин «психоделик», который можно расшифровать как «проявляющий разум», не совсем верное определение, на мой взгляд. Все они призваны описать внутренние переживания исследователя, но среди них нет ни одного, который бы указывал на способ, на технологию поворота эволюции человечества. Поэтому эти термины я практически не использую. А вот psychetropos, сворот сознания, сворот твоего собственного «я» — как раз то, что нужно. Это верное определение агента, который станет катализатором процесса рождения homo extranaturalis.

Я же подумал, что это важный момент в понимании того, что Мара не считает нужным отвечать на мои вопросы. И еще я подумал, что Мара знает, что делает: оставляя без ответа то, что мне хотелось бы знать в первую очередь, он подогревает во мне интерес ко всей своей философии в целом. А из этого следует, что самое главное мне только предстоит узнать. Как и то, почему это главное предстоит узнать именно мне.

Атараксия

Когда мне исполнилось четырнадцать, наша семья перебралась в город. Отец устроился на новую работу и получил от предприятия служебную квартиру, что было невероятным везением, учитывая экономическое состояние страны вообще и бедственное положение отдельных предприятий в частности. Тем не менее это произошло. Новая квартира не походила на царские хоромы, да и располагалась на окраине города, но по сравнению с нашей бывшей коммуналкой в забытом богом поселке выглядела эталоном роскоши. Все это произошло весной, шел учебный год, так что я незамедлительно отправился в новую школу.

Дарья Семеновна — мой новый классный руководитель, женщина лет сорока, с твердым холодным взором поверх узеньких очков и с поджатыми губками (верхнюю покрывал белесый пушок). От нее исходил стойкий запах старых книг, чем-то напоминающий нафталин… Она коротко представила меня классу: «Знакомьтесь, это ваш новый товарищ», — и начала урок русского языка. Свободных мест было три. Первое — в центральном ряду на предпоследней парте. Там сидел, откинувшись на спинку сиденья, парень и равнодушно смотрел, как я иду к нему.

— Свободно? — спросил я его, приблизившись.

Вместо ответа он забросил на пустующее место ногу и выразительно так на меня уставился. В левом ухе у парня была сережка, одет он был в джинсовый костюм (довольно приличный), обут в белые кроссовки Nike. Не то что мои трикотажные брюки и джемпер отечественного производства! Понятное дело, куда челяди с барином тягаться!

— Хорошие кроссовки, — сказал я ему, улыбнулся и направился к другому свободному месту.

Я сел за одной партой с худенькой девочкой. У нее было бледное лицо и веснушки на вздернутом носике. Звали мою новую знакомую Наталья, то есть Наташка. От нее пахло кошками. Я тихонько спросил, как зовут ее кота, получил в ответ улыбку и информацию о том, что котов у них целых четыре и всех назвали в честь римских императоров. Мы обменялись рукопожатиями (у нее была узкая, костлявая и холодная ладонь) и приступили к изучению русского языка — этого громаднейшего наследия homo informativus.

Как только звонок возвестил перемену и Дарья Семеновна покинула классное помещение, парень с серьгой в ухе и в белых кроссовках оглянулся на меня и, презрительно смерив с головы до ног, продекламировал:

— Это надо ж было так вырядиться! Клоун клоуном!

«Ну вот, теперь мы знаем Самого Центрового Парня класса!» — подумал я.

Молодежь притихла, несколько ребят с готовностью изобразили на лице ухмылку, некоторые загыгыкали. Будь у меня время подготовиться, возможно, я бы нашелся, что ответить получше. Но времени мне не дали, и я ляпнул первое, что пришло в голову:

— А я и не знал, что здесь школа модельеров. Думал, обычная. Ты, смотрю, в уроках кройки и шитья преуспел — неплохой самострок. На фирму похоже.

В классе стало совершенно тихо. На меня таращились все. Они смотрели и думали, что я не понимаю сути происходящего. Наташка даже легонько дернула меня за рукав — такой беспомощный жест, словно хотела сказать: ты что, не надо так! Но я все прекрасно понимал и все отчетливо видел. Я спокойно смотрел в сверкающие злостью глаза и улыбался. Я знал, что конфликт назревает и избежать его не получится, а потому сознательно шел на обострение. Хотя, конечно, и не лучшим для меня способом.

— Ты это… После уроков домой не торопись, — ухмыльнулся Самый Центровой Парень класса, закинул за плечи рюкзак и с важностью церемониймейстера прошествовал к выходу, демонстрируя окружающим свой подбородок. За ним потянулись еще двое.

— Побьют тебя, — грустно заключила соседка по парте.

— Выше голову, Наташа! Все будет хорошо! — заверил я одноклассницу достаточно громко, чтобы окружающие услышали нотки озорства и сумасшествия в моем голосе.

Я закинул за плечо сумку и, во весь голос распевая «Последний бой — он трудный самый!», покинул притихших одноклассников.

По окончании уроков в парке за школьным двором меня поджидали три моих новых товарища по учебе. Я увидел их сразу, как только вышел за ограду школьного двора, а потому прямиком направился в их сторону. Парень в кроссовках Nike и серьгой в ухе стоял посредине.

— Как поживаете, парни? — задал я риторический вопрос, сопровождая слова лучезарной улыбкой. — Собрались на кружок кройки и шитья?

Мое спокойствие вгоняло их в недоумение. Оно и понятно, ведь спокойствие — отличная маскировка, за ней совершенно не видно, какие козыри на руках у противника. Но главного хулигана не так-то просто было смутить. Он демонстративно сплюнул, процедил:

— А ты чё такой борзый, а? Может, тебе урок вежливости устроить? Так это легко…

— Одну минутку, уважаемые, — сказал я и вытянул руку ладонью вперед. Одноклассники, уже было сделавшие шаг в моем направлении, замерли. — Прежде чем вы начнете… преподавать, я хочу кое-что прояснить. Во-первых: мне совершенно плевать на ваше главенство в классе или где-то там еще. Я на него не претендую. Во-вторых: я никогда не ввязываюсь первым в неприятности, но если они все же случаются, решаю их довольно жестко. И в-третьих: ситуация, которая сейчас происходит между нами, несправедлива по отношению ко мне, потому что я ее не затевал. Поэтому, если мы сейчас не разойдемся мирно, то, разумеется, мне достанется. Но! Я вам обещаю, что потом вы об этом будете сильно сожалеть и всячески корить себя за глупость.

Этот манифест и, главное, невозмутимость тона подействовали на них как ингибитор — забияки впали в замешательство на несколько долгих секунд, но предводитель быстро взял себя в руки, с преувеличенной бравадой выкрикнул: «Да чё он гонит!..» — и бросился в атаку. Псы последовали примеру своего хозяина.

Я не очень-то отбивался, в основном старался уйти от ударов и закрывал голову, пах и почки. К тому времени опыта уличных драк у меня было не так уж и много, поскольку я, как ни крути, человек довольно мирный и коммуникабельный. Там, где я рос, меня вообще никто никогда не трогал. Разве что пару раз случалось поцапаться с парнями из соседнего поселка, то есть с чужими. Но как раз в данном случае я и был чужой. В общем, выиграть этот поединок я и не рассчитывал. Моей главной задачей было уцелеть с наименьшим ущербом, на ней я и сконцентрировался. В конце концов меня повалили на землю и принялись пинать ногами. К этому моменту мои потери насчитывали разбитую бровь, губу и нос, не считая кучи синяков и ссадин на теле. Конечно, я испытывал боль, но страха не было и в помине. К своим четырнадцати годам я вообще начал забывать, что это такое — страх.

Катали меня по земле минут десять, то есть довольно долго, но не очень качественно, потом гвардейцы уличных поединков умаялись.

— Хорош, — тяжело дыша, сказал старший и сделал шаг назад. Остальные последовали его примеру.

— Ну, и кто из нас пожалел? — пролаял один из псов.

Поняв, что экзекуция окончена, я поднялся, сфокусировав внимание на том, чтобы стоны и охи не просочились наружу, медленно подобрал свою сумку, сказал:

— Ну что ж, господа, если вы закончили, то я, пожалуй, пойду. Их лица выразили озадаченность. Я отвернулся и неспешно побрел по аллее в глубь парка. Трава уже густо зеленела, на березах распускались первые почки, солнце слепило и насыщало воздух теплом. Майские жуки деловито гудели в кустарнике, и пахло сиренью. В целом было хорошо.

Отойдя метров десять, я оглянулся: троица стояла неподвижно и пристально глядела мне вслед. Я бросил напоследок:

— Вот что, ребята. Советую вам хорошо выспаться, потому что завтра с вами начнут происходить странные вещи.

На этом наше общение закончилось.

Моя физиономия проецировала во внешний мир вполне конкретную информацию о произошедших со мной событиях. Мать чуть не упала в обморок.

— Господи! Какой кошмар! — воскликнула она, хватаясь за левую грудь, подразумевая, что где-то под ней колотится взволнованное сердце. Мама не могла обойтись без театральных жестов.

— Да ерунда, мам. С корешами повздорил. Такое случается, чтоб ты знала.

— Ах, оставь этот свой подростковый жаргон!..

— Уже забыл.

Мама захотела сию минуту пообщаться с родителями тех одноклассников:

— Скажи мне их имена! Я тебе обещаю, что эти молодые люди будут сильно сожалеть о содеянном и всячески корить себя за глупость! — Любовь к вычурной речи осталась у мамы со времен, когда она посещала студенческий драмкружок. Эту любовь, должен признаться, она отчасти привила и мне. — Мальчик мой! Кто сделал с тобой такое?!

Мне стоило больших усилий ее отговорить.

— Первый день в школе и такой ужас! — причитала мама. Как ты завтра пойдешь в школу?! Как ты выйдешь на улицу?!

— Как обычно, мам. Ногами. Не переживай, все будет нормально.

Отец, вернувшись с работы и ознакомившись с последними новостями, отнесся к ситуации более прагматично. Внимательно осмотрев телесные повреждения своего наследника, которые к тому времени матерью были тщательно промыты и обработаны медикаментами, он спросил:

— В чем дело, молодой человек?

— Вступил в неравную схватку с врагами пролетариата!

— Очень интересно, учитывая, что твои родители все-таки интеллигенция. — Отец улыбнулся, еще раз внимательно осмотрел мою синюшную физиономию, сделал вывод:

— Ладно, ничего страшного.

— Точно, — согласился я.

— За дело хоть?

— Конечно за дело.

— Прав был?

— Правее не бывает.

— Хорошо, правдолюб ты мой, — заключил отец, секунду поразмыслил, потом заглянул мне в глаза, спросил: — Повторится?

— Обязательно, — заверил я твердо.

Отец кивнул, и, удовлетворенный, вышел из моей комнаты. Отец вообще всегда понимал меня с полуслова. Минуту спустя я услышал, как он разговаривает по телефону со своим старым приятелем, вернее, настоятельно зовет его сегодня в гости.

На следующий день я, освещая себе дорогу фонарем в поллица, невозмутимо отправился в школу. Мама хотела было с помощью тонального крема привести мое лицо в более цивилизованный вид, но я наотрез отказался.

В класс я вошел, насвистывая «Собачий вальс». В помещении стало тихо. Предводитель местного хулиганства уже восседал за своей партой. Проходя мимо него, я улыбнулся разбитой губой, спросил беззаботно:

— Как там было в кружке? Накроили себе носков и карманов?

Лицо его перекосилось. Но если он и хотел что-то сказать или сделать, то не успел, потому что в этот момент дверь класса распахнулась и нашему взору предстала Дарья Семеновна. Ее взгляд со скоростью лазерного прицела пронесся по потенциальным мишеням, то есть ученикам, и замер на мне. Я подумал, что сейчас прогремит выстрел, но она ничего не сказала, просто поманила меня пальчиком, типа: иди-ка сюда, дорогуша! Видно, такое известие, как разбитое лицо нового ученика, по школьным коридорам распространяется со скоростью триста тридцать метров в секунду — как звук в атмосфере.

— Здравствуйте, Дарья Семеновна! — сказал я как можно жизнерадостнее.

— Ну-ка выйдем, — ровно произнесла классная руководительница, развернулась и, не оборачиваясь, покинула помещение.

В коридоре нам встретился учитель математики — худощавый мужчина лет тридцати пяти. Увидев мою физиономию, он сочувственно скривился. Дарья Семеновна сказала ему, что задержит меня минут на двадцать, на что он молча кивнул и поспешно проследовал в класс. Урок должен был начаться с минуты на минуту.

В учительской никого не было. Дарья Семеновна села за стол, пальцем указала мне на стул с другой стороны. Я опустился на предложенное место и приготовился внимать нравоучениям. Но речь пошла немного о другом:

— Если тебе есть что сказать, можешь говорить смело.

«Типа, медленно диктуй имена хулиганов, я записываю, да?»

— Я могу сказать, что пропускаю геометрию и волнуюсь по этому поводу, — ответил я с младенческой невинностью.

— Та-а-а-ак… Для человека, которому так разукрасили лицо, ты выглядишь уж очень… воодушевленно. — В словах Дарьи Семеновны сквозило подозрение. Оно и понятно: мое настроение не вписывалось в привычные рамки, а потому очень походило на «неадекватное поведение».

— Господи, Дарья Семеновна, какие пустяки! Пара синяков — с кем не бывает?

— Ну-ка давай к Насте… Анастасии Михайловне сходим, вдруг приняла решение Дарья Семеновна, решительно поднялась и направилась к выходу. Я пошел следом.

В то время в школах начали внедрять практику наблюдения подростков профессионалами от психических наук. Наша школа была одной из передовых в этом деле, так что у нас имелся личный психолог, которому Дарья Семеновна и захотела меня показать.

Анастасия Михайловна оказалась невысокой худощавой девушкой. На вид ей было года двадцать три — двадцать четыре. Когда мы вошли, она сидела к нам спиной, пила чай и листала какой-то цветастый глянцевый журнал. Я отметил, что по сравнению с пестрыми страницами этого журнала вся обстановка комнаты, включая саму хозяйку, выглядит как-то блекло. Анастасия Михайловна поднялась нам навстречу, поздоровалась с Дарьей Семеновной, протянула мне руку для рукопожатия, улыбнулась. У нее была располагающая дружеская улыбка, маленькая теплая ладонь с изящными пальчиками и грудь третьего размера. И еще… от нее пахло медом, должно быть, она добавляла его в чай.

Скользнув взглядом по такому богатству, как грудь третьего размера, я подумал, что с определением «блеклый» в описании хозяйки кабинета погорячился. Я тут же низвел ее из Анастасии Михайловны до Настеньки. Мысленно, конечно, для внутреннего пользования, так сказать.

Психолог бессовестно рассматривала мое лицо секунд десять, потом спросила:

— И как зовут нашего героя?

— Гвоздь, сударыня, — ответил я, вкладывая в слова максимум обольщения. Чего греха таить, Настенька возбуждала во мне древний инстинкт продолжения рода. А в четырнадцать лет этот инстинкт уже дает о себе знать вполне конкретными толчками, баллов эдак пять-шесть по шкале Рихтера.

— Интересное имя. Но вот форма гематомы на твоем лице куда интереснее! И кто же способен так фигурно ставить синяки?

«Типа хитрая, да?»

— Фонарный столб, Анастасия Михайловна. Они и не на такое способны!

— Теперь вы понимаете, почему я его к вам привела? — спросила психолога классный руководитель.

— Да. — Настенька утвердительно кивнула, по-прежнему не сводя с меня глаз. А потом произнесла термин, к размышлению над которым я впоследствии возвращался неоднократно. Атараксия.

Незнакомое слово испугало Дарью Семеновну, у нее даже пушок на верхней губе покрылся испариной, но Настенька небрежно повела пальчиком, давая понять, что ничего страшного в этом нет. Пояснила:

— Состояние невозмутимости, душевного покоя. Очень редкое состояние в наше время, да, драчун?

— Полностью согласен с вами, Анастасия Михайловна. Совершенно редкое. Я бы даже сказал, вырождающееся, — без запинки отстрелялся я, а сам подумал, что Настенька неплохо училась в институте, раз помнит такие мудреные термины.

— Ладно, умник, мне надо тебя понаблюдать. Вполне возможно, что твоя атараксия врожденная. Давай договоримся, что ты будешь приходить ко мне два раза в неделю… в понедельник и… — она вернулась к столу и полистала ежедневник, рассеянно глядя в исписанные на четверть листы. Даже я понял, что этот жест был рассчитан на Дарью Семеновну. Настенька что-то вписала в пустую страницу, подняла на нас глаза, закончила фразу: — …и в четверг. На большой перемене, хорошо?

— Конечно. Мне приятно с вами общаться.

О! Это было искренне. И вообще, я чувствовал, что присутствие Дарьи Семеновны как-то неуместно. Я бы с удовольствием поболтал с Настенькой об этой моей атараксии или еще на какие-нибудь темы, но аудиенция закончилась и меня бесцеремонно выпроводили за дверь. Я вернулся на урок геометрии, как раз на вторую половину, и занял свое место рядом с взволнованной Наташкой. Всем своим видом моя соседка по парте настойчиво требовала сиюминутных ответов на такие жизненно важные вопросы, как то: «Что было?», «Что было потом?» и «Что будет дальше?». После разглядывания аппетитной груди Настеньки и вкушения медового аромата вожделения Наташка со своими недоразвитыми молочными железами и запахом кошек не вызывала у меня желания откровенничать. Вместо ответа я многозначительно приподнял левую бровь, сказал: «Посмотрим», — и подмигнул. Самый Центровой Парень класса тоже с тревогой поглядывал в мою сторону, но я все так же невозмутимо погрузился в геометрию. Я вообще всегда любил математику.

Да и что там могло быть дальше?.. Справедливая кара, конечно.

Просто удивительно, насколько массивен литой металл. Казалась бы, такая себе маленькая наковальня, а весит пять килограммов. И все потому, что плотность атомов в кристаллической решетке очень высокая, — так нам на уроке физики втолковывали… Так вот, эту наковаленку я и сунул незаметно в рюкзак одному из псов на последнем уроке труда. Я не собирался торопить события, но тут благоприятная ситуация вырисовывалась сама собой.

Боевые товарищи моей жертвы, очевидно, наплевательски относились к обретению полезных навыков работы руками, и последнюю пару решили прогулять. Оставшись без стаи, пес задергался и все время нервно поглядывал в мою сторону. Я же вел себя совершенно спокойно и не обращал на него никакого внимания, так что к концу последнего урока он более или менее успокоился, чем я и воспользовался, чтобы незаметно подложить ему в рюкзак пятикилограммовый кусок литого металла.

Прозвенел звонок, преподаватель ушел, я встал и направился вдоль верстаков, за которыми собирали свои вещи одноклассники. Моя жертва потянула за лямку рюкзак, тот поехал по столешнице, пересек край и отдался на волю закона гравитации — ухнул вниз. Не ожидая такого увеличения массы, парень рефлекторно нагнулся вслед за рюкзаком, и в этот момент я сыграл его головой в футбол.

Это был нокаут. Мутный взгляд, разбитые губы, кровь из носа. Парень лежал на спине и не шевелился, я возвышался над ним, а опешившие одноклассники пялились на все это с открытыми ртами.

Я достал из рюкзака и вернул на место наковальню, присел возле неподвижного тела, похлопал ладонью по щеке.

— Ну, как там? — спросил я поверженного противника, тот начинал приходить в себя. — Прочувствовал? Да ты сильно не расстраивайся. Посмотри на это с другой стороны. В каком-то смысле тебе повезло. Вот если бы тебе на голову свалился кирпич, все было бы гораздо хуже, согласен? Ну, так что? Конфликт между нами улажен?

Ноздри парня надували кровавые пузыри, губы напухли черно-красным волдырем. Я оглянулся на застывших парней. В их взгляде стоял испуг.

— Ну, чего рты раззявили? — обратился я к ним. — Дайте кто-нибудь платок, а то он сейчас кровью весь пол зальет.

Платок протянули, я передал его лежащему однокласснику.

— Тебя как звать-то, незадачливый ты мой? — спросил я.

— Андрей, — тихо ответил тот, прижимая к носу платок.

— Ты вставай, Андрей, поднимайся.

Я ухватил его за шиворот и рывком поставил на ноги. Приблизил свое лицо к его физиономии и пристально посмотрел в глаза. От него пахло кровью, унижением и растерянностью. И еще его ноги — они дрожали и готовы были подкоситься. Я очень ровно спросил:

— Ну так что, Андрей, мы с тобой друзья?

— Друзья, — промямлил тот, пряча взгляд.

— Ну вот и славно, Андрюша. Вот мы и подружились.

Я легонько похлопал его по щеке, бросил парням: «Всем пока», — и пошел домой.

На следующий день Андрей в школу не явился. Наверное, в отличие от меня переживал по поводу нецивилизованного вида своего лица. Мои же синяки начали чернеть, так что выглядел я как вестник апокалипсиса.

Оставшиеся жертвы уже, разумеется, были в курсе, что произошло с их товарищем, поэтому могли начать принимать какие-то меры. Так что я должен был действовать быстро и вообще быть начеку.

Первым уроком была биология в аудитории со старыми партами. Это такие столы с откидными крышками на столешницах. Я плюхнулся на свое место и попытался оценить обстановку. «Босс» стаи переглянулся с подчиненным, едва заметно кивнул, они тотчас поднялись и направились в мою сторону. Достигнув конечной точки путешествия, мажорчик с серьгой скрестил на груди руки и попытался придавить меня взглядом. Пес уперся руками в столешницу. Я не стал дожидаться развития события, вцепился в откидную крышку и захлопнул ее на ладонь одноклассника, и тут же всей своей массой на нее навалился. Что-то хрустнуло, Наташка ойкнула, пес взвыл.

Для окружающих все случилось так быстро, что никто ничего не успел понять.

— Отпусти! Отпусти! — выл пес, пытаясь вырвать из тисков ладонь.

«Босс» наконец очнулся и вцепился мне в запястья, стараясь оторвать мои руки от столешницы. Через какое-то время ему это удалось. Одноклассник, схватившись здоровой рукой за покалеченную ладонь, тихо скуля, выбежал вон. Наверное, спешил в травмопункт.

— Да ты просто больной! — заорал Самый Центровой Парень класса, сверкая глазами, словно галогенными лампочками. Он был в ярости.

Я же смотрел ему в лицо и улыбался.

— Не больнее придурков, которые избивают втроем ни в чем не повинного человека, — ответил я спокойно.

— Ты сломал ему руку! — Он схватил меня за отворот пиджака и тут же получил коленом в пах.

Один на один я готов был драться с кем угодно. Но драка не состоялась. В этот момент в кабинет ворвались физрук, учитель биологии и Дарья Семеновна.

Самый Центровой Парень класса стоял, согнувшись пополам. Его речевой аппарат производил монотонный приглушенный звук, отдаленно напоминающий мычание.

— Прекрати немедленно! — взревела Дарья Семеновна, поймав меня в перекрестие прицела своих узеньких стекляшек под глазами. Сами же глаза испускали мрачную решимость — казалось, что это не глаза, а стволы, которые вот-вот выстрелят китобойными гарпунами.

— Смотри, как тебе повезло, приятель, — обратился я к мычащему «боссу».

— Отойди от него! — бушевала классная руководительница. Физрук начал медленно приближаться, выставив вперед руки, словно готовился принять баскетбольный мяч. Очевидно, он собирался меня ловить, если я попытаюсь сбежать. Смешной человек.

Я улыбнулся Дарье Семеновне, сказал:

— Да не волнуйтесь вы так! Со мной все в порядке.

В следующее мгновение я схватил парня с серьгой за уши и насадил его «интерфейс» на свое колено. Я понимал, что если сейчас он уйдет от правосудия, то вместе с ним уйдет и благоприятный момент, когда этому правосудию самое время свершиться.

Как выяснилось позже, я сломал ему нос. А у его подчиненного пса врачи обнаружили перелом мизинца и трещину в какой-то там кости ладони.

Гуманизм — вещь очень странная. То есть с гуманизмом все вроде бы правильно — надо любить людей и все такое. Но почему-то в разных ситуациях этот самый гуманизм ведет себя совершенно непредсказуемо. А иногда и вовсе куда-то испаряется.

Меня хотели исключить из школы. Еще бы, у парней хорошая успеваемость и, что важнее, обеспеченные родители, которые не скупятся на расходы, когда в школе затевают очередной ремонт. А тут появляется не-пойми-кто в трикотажных брюках и дешевом джемпере и калечит авангард золотой молодежи! Так ладно бы раскаивался, а то ведь слушает все спокойно и улыбается, что твой Будда. Так что речь шла о моем знакомстве с правоохранительными органами и возможности поменять общеобразовательное учреждение. И это бы произошло, если бы отец не побеседовал приватно с родителями моих незадачливых одноклассников и директором школы. Он их убедил, что для столь кардинальных мер нет оснований, потому что в тот день, когда «золотая» троица разукрасила мне физиономию, он позвонил своему старому другу, который был врачом-терапевтом. Дядя доктор — я называл его так со времен подгузничного детства — приехал и составил официальную бумагу о нанесенных мне побоях. Мой прозорливый родитель сказал тогда: возможно, пригодится. Вот и пригодилось. Помахав этой бумажкой перед носом давящихся от злости оппонентов, отец поставил в этой истории жирную точку.

Но в моей жизни эти события остались скорее запятой, потому что в информационный эон моего опыта они внесли два важных понимания.

Во-первых, осознание морали как инструмента подавления и механизма наказания, а вовсе не как института справедливости. Вот, к примеру, простая заповедь: нельзя избивать людей. Казалось бы, все прозрачно и никто не возражает. Но вдруг выясняется, что отдельным личностям эту заповедь можно игнорировать. Так что? Мораль, стало быть, гибка и изменчива? Мораль продается и покупается?

Калеча своих одноклассников, я руководствовался не местью. Я вообще не очень-то понимал, что это слово означает. Во мне не было злости. Я хотел восстановления справедливости, воспринимая это понятие как некий всеобщий закон психического равновесия: на меня пытались давить — я становился тверже. Точно так же, как в третьем законе Ньютона: если есть сила действия, то обязательно появится и сила противодействия. Я вовсе не испытывал потребности наносить увечья своим противникам и, делая это, не чувствовал удовлетворения или радости. Впрочем, злости я не испытывал тоже. Да, я вернул своим противникам гораздо больше, чем получил от них, но в этом был смысл, в этом была целесообразность.

И заключалась она в том, что лучше обойтись одним достаточно жестким примером, чтобы потом не возвращаться постоянно к тривиальным историям школьных разборок с выяснением, кто кого круче. Я хотел, чтобы меня оставили в покое, чтобы ни у кого и в мыслях не было меня подчинить. Я — существо свободолюбивое.

Но именно эту целесообразность мне и ставили в упрек. Дескать, где это видано, чтобы с такой жестокостью давать сдачи! То есть сам факт того, что я всего лишь пытался себя защитить, не имел значения. Мне ставили в вину жестокость, хладнокровие, расчетливый подход в осуществлении мести и, разумеется, бессердечие, но благополучно игнорировали то, что, раз человек дает сдачи, стало быть, он изначально жертва. Этот нюанс как-то безболезненно для морали самоампутировался — исчез, устранился за ненадобностью. И вот уже волк выглядит невинным ягненком, а ягненок трансформируется в тираннозавра. То есть ты можешь перебить полшколы, а потом опуститься на колени и в горьких слезах раскаяния умолять о прощении, и тебя обязательно простят. И уж точно дадут возможность исправиться. Вершители судеб мира сего — они же гуманны! В этом суть воспитательной работы: ты просишь прощения, тебя прощают. Не дать возможность воспитателю (читай: учителю жизни) проявить гуманность — бестактно и грубо. А если ты с улыбкой на устах даешь отпор такому вот кающемуся забияке — тебя тут же низвергнут в разряд бесконтрольных психопатов. В идеологии школы давать сдачи — тягчайший грех.

Я понял, что мораль — это просто набор правил, которые сильные навязывают слабым, чтобы ими легче было управлять, потому что сильные тем правилам следовать не собираются. Мораль — это колючая проволока вокруг храма свободы. Яблоко этики, у которого цела одна только оболочка, сердцевина же изъедена червями.

Вторым важным пониманием была конечно же атараксия. К размышлению над этим явлением я возвращался неоднократно, и Настенька этому очень способствовала. Задавая такие вопросы, как: «При каких обстоятельствах ты испытываешь злость?», «Что может вывести тебя из равновесия?» или «Когда у тебя была в последний раз депрессия?», она подталкивала меня к размышлениям о себе, потому что ни злость, ни депрессия, ни раздражительность, ни какое иное деструктивное проявление эго — все это было мне несвойственно. О многих таких понятиях я вообще имел весьма смутное представление. И в то же время понимал: другие люди прекрасно об этом осведомлены.

В четырнадцать лет не так-то просто копаться в себе, отслеживать связи, идентифицировать различные эмоциональные сущности и собирать их в осязаемые структуры. Я старался, но все равно плавал — не хватало ни опыта, ни знания теории. Тут мне тоже помог мой милый психолог. В какой-то момент нашего длительного общения она задала вопрос:

— Какое в твоей жизни было самое сильное переживание?

И тут я вдруг вспомнил себя, висящего на ржавом гвозде. Я почти ощутил ту ослепительную боль, вспыхнувшую у меня в голове, и как пылала нога, словно по ней растекался кипящий металл. Вспомнил слово, проявившееся в сознании, — слово, которое стало частью моего восприятия мира: спасись… И еще я вспомнил, как, снявшись с крючка, испытал ни с чем не сравнимое умиротворение и всепоглощающий покой. Покой, который с того момента меня уже не покидал.

Атараксия — от греческого существительного ataraxia — невозмутимость, отсутствие переживаний. В мир философии Демокрит ввел этот термин как определение господства разума над состоянием, как свободу души от страха боли и смерти. В меня же атараксию вогнал ржавый гвоздь, торчавший из доски старых строительных лесов. Вот уж точно — никогда не знаешь, где напорешься на истину.

Настеньке я не стал рассказывать эту историю. Приберег на будущее. Настенька собиралась писать научную работу по своей психологии, исследуя атараксию как стабильное долгосрочное состояние. Я же с удовольствием исполнял роль и исследуемого материала, и инструмента исследования. Полтора года спустя я все же поделился с ней «историей гвоздя»… в обмен на первый сексуальный опыт. Вернее, в благодарность за него. Больше мне дать ей все равно было нечего. К тому времени мы были достаточно близки, и секс стал естественным развитием отношений.

— Даже не знаю, почему я это делаю, — как-то созналась она. — Ты же еще…

Наверное, она хотела сказать «ребенок», но так и не сказала, потому что видела и чувствовала: я был кем угодно, но только не мальчиком. В свои четырнадцать, а потом в пятнадцать, когда наши отношения с Настенькой перешагнули границу последней близости, она ощущала во мне куда больше «взрослости», чем у всего зрелого мужского населения планеты.

Мы встречались с Настей вплоть до моего отбытия в армию, но на этом все и закончилось. Вернувшись, я не очень удивился, узнав о ее замужестве и годовалом сыне. Мы и не обещали любить друг друга вечно. Да и была ли она — любовь?.. Психологию Анастасия Михайловна оставила и никакой работы по исследованию стабильной атараксии не написала. А зря. Возможно, она смогла бы сложить все факты и наблюдения в единую систему и увидеть, как в кипящем бульоне человеческих эмоций, в этом алхимическом вареве выкристаллизовывается самородок неизвестного ранее сплава — совершенно новый психотип. Заметить и забить тревогу.

Злобные обезьяны прошлого

В любом социуме, будь то студенческая компания или рабочий коллектив, Кислый не мог существовать сам по себе. Он нуждался в людях, которые бы служили фильтрующим контуром на его каналах связи «Вселенная-индивид», являлись такой себе антивирусной программой в операционной системе «сознание Кислого», ограждающей своего хозяина от пагубного воздействия вредоносных информационных агентов. Потому что собственного мнения как по ключевым житейским вопросам, так и в проблемах общечеловеческих Кислый не имел. То есть иммунитет к социальным и моральным вирусам у него отсутствовал полностью. А стало быть, ему требовались ориентиры, к которым можно привязать цели своего существования, ему нужен был кто-то, кто мог бы авторитетно заявить: это читать можно и нужно, вот это смотреть категорически запрещается, на этом стоит заострить внимание, а то лучше выкинуть из головы etc. Мир, безумным вихрем круживший вокруг Кислого, был для него невероятно сложен и агрессивен, Кислый не был способен в одиночку ни разобраться в его хитросплетениях, ни противостоять его угрозам.

— Гвоздь, дай почитать что-нибудь.

— Бери.

— У тебя тут сотня книг, что взять-то?

— Да что хочешь, то и бери. Почти в отчаянии:

— Ну скажи, что мне надо?!

— Тебе стоит начать с Незнайки, но у меня его нет. Возьми Кинга, он тоже сказки писал.

Кислый внимательно читал книгу, а потом приходил поговорить со мной о прочитанном. То есть услышать мое мнение, чтобы с ним согласиться.

— Гвоздь, это… я прочитал.

— Поздравляю.

— Ну, это… как вообще?..

— Что вообще?

— Ну, книга!.. Ее, это… читают?

— Книга так себе. Но читают.

Кислый был безмерно навязчив и скучен до неприличия, но при этом вел себя тихо, вполне довольствуясь ролью неприметного актера заднего плана, а то и вовсе статиста. Он никогда не произносил тостов, не рассказывал анекдотов, не лез в споры и даже в безобидные дискуссии не встревал. В лучшем случае мог поддакнуть или вставить тихонько и невпопад односложную реплику, на которую все равно никто не обращал внимания. Все, что ему было нужно, — это ощущать себя частью коллектива, а такие понятия, как гордость, тщеславие, лидерство, были ему чужды. И дело тут не в страхе. Да, были вещи, которые пугали Кислого до смерти, но в основном он просто настолько не доверял самому себе, что элементарно не понимал, когда необходимо продемонстрировать твердость духа и крепость кулаков, а когда лучше придержать свое мнение при себе. Для драки ему не хватало кого-то, кто бы сказал «фас».

Как-то мы с ним напоролись на неприятную компанию, изрядно превосходящую нас количеством и процентным содержанием алкоголя в крови. Компания была настроена крайне недружелюбно, так что нам пришлось отходить с боем. Досталось нам тогда неслабо, но в той истории меня насторожило поведение Кислого: как только я понял, что без мордобоя не обойтись, а потому надо использовать шанс неожиданности первого удара и провел удачный апперкот в подбородок ухмыляющейся физиономии, Кислый как с цепи сорвался. Боец из него никудышный, но остервенение, с которым он кидался на противников, заставило их протрезветь и всерьез взяться за дело.

Вообще-то я собирался припустить со всех ног сразу после первого удара. Шансов победить у нас не было, а выгребать по мордасам просто так мне не хотелось. Я не видел смысла драться до последнего. Короче, я собирался дать дёру и так бы и сделал, если бы Кислый не ввязался в драку. Разумеется, Кислый меня не понял, а потому все испортил.

Всю дорогу домой, когда мы уже оторвались от преследования, Кислый заглядывал мне в глаза, ожидая одобрения своей воинственности, подтверждения того, что его реакция оказалась верной. Наконец я сжалился над ним, остановился, осмотрел его с головы до ног, сказал:

— Ты был просто красавец.

Глаза Кислого засияли, на губах заиграла счастливая улыбка, и он, чертов скупердяй, на радостях решился на безумно щедрый поступок: угостил меня пивом. Правда, самым дешевым.

Да, Кислый не торопился расставаться со своими кровно заработанными, если речь шла о том, чтобы поделиться приобретенным с товарищами. Это походило на какую-то патологическую, врожденную скупость. Куда он девал деньги и зачем они были ему нужны, никто не знал, потому что он их даже на себя почти не тратил. Одежду он покупал самую дешевую, питался в студенческих столовых, клубы и бары не посещал, а пить старался и вовсе на халяву, то есть за наш счет. Возможно, он просто складывал их в банку, довольствуясь и радуясь факту их существования.

Как-то я спросил его:

— Кислый, зачем тебе деньги? Что ты с ними делаешь?

— Ну… коплю.

— Для чего? — Мне и в самом деле было интересно, зачем зарабатывать деньги, если нет потребности их тратить. — Ты что, боишься, что на старости лет тебе пенсию платить не будут?

— Ну, это… Когда накоплю достаточно, стану человеком…

Очевидно, у Кислого тоже была своя теория эволюции, которая предполагала, что homo только тогда sapiens, когда имеет достаточную сумму наличности. В смысле — определенное количество денег способно качественно изменить их обладателя. Почти по Гегелю, черт возьми. В целом эта теория недалека от истины. Наблюдая за тем, как бывшие студенческие товарищи, а ныне преуспевающие бизнесмены со снисхождением и жалостью взирают на своих вчерашних друзей, стоит согласиться, что у этой теории есть право на жизнь.

Сколько Кислому нужно было денег для того, чтобы «стать человеком», я не знал. Возможно, этого не знал и сам Кислый. Так что еще неизвестно, случился бы с Кислым скачок эволюции, когда количество денег приводит к качественным изменениям их обладателя, получи он требуемую сумму, но даже само ожидание этого грандиозного момента существенно повлияло на Кислого. Он приобрел поразительное чутье на дармовщину. Если он шел в магазин, то это значило, что там обязательно происходит распродажа. Если он направлялся на какую-нибудь выставку-презентацию, то только потому, что там бесплатно поили пивом или раздавали бесполезный хлам в виде ручек, блокнотов или бейсболок с логотипом компании; ну а если кто-то из товарищей по общежитию устраивал вечеринку, Кислый был в первых рядах гостей, даже если его не звали. Поначалу такое нахальство вызывало негативную (и справедливо) реакцию, и настырного гостя в буквальном смысле выкидывали за порог. Но на Кислого подобное «гостеприимство» никак не действовало, и на следующую пьянку он как ни в чем не бывало преспокойно являлся в числе первых гостей. В конце концов выставлять его за двери всем надоело, на его постоянное присутствие махнули рукой, благо в пьяные прения он не лез, а потому никому не мешал.

Отношения Кислого с противоположным полом были даже не смешны, скорее гротескны и очень немногочисленны. Казалось, Кислый не испытывал никакой тяги к женщинам. Его сексуальные партнерши были то невероятно объемными, с мясистыми губами и одутловатыми щеками, с грудями-дынями и талией куда больше в обхвате, чем плечи, или, напротив, исхудавшими и морщинистыми особами неопределенного возраста, скорее напоминающими проституток на пенсии, чем студенток политехнического, как их представлял нам наш «кавалер третьего эшелона». Да Кислый и сам был далеко не красавец, но все же он был молод, излишним весом не страдал, прыщей на лице не имел и вообще с виду — нормальный парень. Большие черные удивленные глаза, небольшой вздернутый нос, короткие курчавые волосы на голове — он смахивал на пекинеса. Только что уши не свисали на щеки. Но пекинес — не бульдог, многим женщинам нравится эта забавная порода собачек. Да и потом, никто ведь точно не знает, что такое мужская красота и привлекательность в понимании женщин, так что будь у Кислого побольше гордости и уверенности в себе, он вполне мог бы найти варианты получше. Но Кислого такое положение вещей вполне устраивало. В своей непритязательности Кислый метил на почетное место в Книге рекордов Гиннесса. Да, его все устраивало… до тех пор, пока он не решался выяснить мнение окружающих насчет своей избранницы:

— Гвоздь, это… Как тебе?

— Что?

— Ну, это… девушка моя.

— Девушка?! Хм… Кислый, я считаю, у тебя очень развито воображение. Ты увидел женщину в том, что я принял за бульдозер.

После такого отзыва Кислый в момент остывал к своей новой пассии. Но это случалось достаточно редко, куда чаще сами женщины бросали незадачливого кавалера, не дожидаясь, пока он выяснит свое к ним отношение посредством анализа общественного мнения. Все дело было в его скупости, а это качество никакая, даже самая непривлекательная, женщина терпеть не в силах.

Кислый был третьим и последним ребенком в семье, причем младше среднего брата лет на восемь. Родился он где-то на Азовском побережье. Его отец занимался рыболовным промыслом, Кислый же рыбу терпеть не мог. Очевидно, в детстве и юности он съел ее предостаточно, так что разделял мнение ребят из «Манго-Манго», которые уверяли, что лучшая рыба — это колбаса. Чуть позже эта гастрономическая особенность Кислого получила более конкретное объяснение.

Как-то один наш студенческий товарищ организовал вечеринку по поводу своего дня рождения и решил всех удивить запеченным зеркальным карпом. Это ему удалось: все, кроме Кислого, за обе щеки уплетали горячее душистое мясо, в то время как Кислый налегал на сало и ливерную колбасу (виновник торжества вложился в алкоголь, на нормальную колбасу ему не хватило, и мы одобряли его подход). Но глядя на то, как Кислый воротит нос от столь изысканного (по меркам рядового студента) блюда, я решил выяснить, в чем же причина такого антагонизма.

— Кислый, хоть ты и ненавидишь морепродукты, потому что в свое время объелся ими, но карп — рыба озерная, то есть пресноводная. Уверен, что в Азовском море ничего подобного не водится. Чего ты «интерфейс» от него воротишь?

И тут Кислого прорвало на самый информативный и продолжительный монолог, который я от него когда-либо слышал:

— Ну, это… Я не против. Ешьте на здоровье. Я, это… вообще рыбу не люблю. Ну, в смысле, не есть, а вообще… Я столько ее перечистил. Братья разъехались, как только школу закончили. Это… подальше от дома. А я каждый вечер, выходные, все каникулы… Отец ловил, мать торговала ею на рынке, а я потрошил да чистил. Цена-то ей у нас копейки. Это… чтобы прожить, братья-то учились, опять же денег никогда не было. Этот запах даже кипячением из одежды не удалялся. Меня в школе это… даже дразнили из-за запаха этого…

Свою тираду он произнес с какой-то обреченностью и затаенной обидой. Я представил себе морское побережье, залитое слепящим солнцем. Миллионы зеркальных бликов на подернутой рябью поверхности мутной воды, и огромный чан с рыбой, покрытой студенистой слизью, и парнишку лет четырнадцати с ножом в руке, присевшего у этого чана. Загоревшего до черноты пацана в одних плавках, который отточенным движением вспарывает брюхо очередному бычку, тарани или сельди, извлекает исколотыми пальцами черно-красные кишки и с чавкающим звуком стряхивает эту требуху в заполненный наполовину таз. А над этим всем палит солнце, и у парня лоб и плечи в поту, над тазом с рыбьими потрохами поднимается сладковатый пар, и жужжат мухи. И где-то в траве стрекочут кузнечики, и тихо ползет змея, а над травой горячая земля и камни плавят воздух, так что он колеблется и колеблет все, что сквозь него видно. Парнишка замирает, смотрит на прибрежный шлейф, на полосу пены в камнях этого шлейфа и на само море и видит своих одноклассников, которые с криком и смехом плескаются в воде, переводит взгляд на чан с рыбой и понимает, что сидеть ему у этого чана еще очень долго, возможно, всю жизнь…

Он осознает это, и на его лицо набегает тень, он тяжело вздыхает, вспарывает очередное рыбье брюхо и достает исколотыми пальцами теплые и скользкие потроха, пахнущие морем и безысходностью.

Я представил себе эту картину, и мне стало жаль Кислого. Жаль не потому, что на его долю выпало такое детство и юность, а потому, что ему не хватило сил свое прошлое побороть. Не хватило мужества сбросить с плеч сизифов камень, пристрелить свое прошлое, как уродливую обезьяну — наглую, дотошную и беспринципную тварь, единственная цель которой не пускать человека в страну истинной свободы.

У каждого человека есть свой гвоздь, с которого необходимо слезть самостоятельно. Кислый же со своего так и не снялся. Он сбежал за сотни километров от морского побережья, окончил институт, устроился на работу, но все еще сидел у чана в раскаленный летний полдень и чистил рыбу. Кислый жил, и вместе с ним у него на плечах жила уродливая обезьяна его прошлого.

Кислый очень редко ездил к родителям. Возможно, его мучила необходимость тратиться на билеты, а быть может, пугала перспектива снова взять в руки нож и вскрыть брюхо рыбе.

Из дому он никогда ничего не привозил. В то время когда каждый из нашего студенческого братства возвращался от родителей с баулами сала, домашних консервов, картошки и овощей, Кислый приезжал пустой, как барабан. Оно и понятно: все, что он мог привезти, — это рыба, которую он ненавидел. Может быть, поэтому он так редко и навещал отчий дом — место, которое ничего не могло ему дать, но ждало от него самого какой-то отдачи. А Кислый, как любой уважающий себя пес, не любил дворы, свободные от цепей и стабильной кормежки, — родители больше не были ему хозяевами, а других собак в своем присутствии он выносить не мог.

Эволюция

На этот раз Мара приехал ко мне, прихватив бутылку красного чилийского вина. Погода стояла ужасная, то и дело пускался дождь, ветер выл в проводах и срывал с деревьев листья, а с пешеходов шляпы, хотя до календарной осени оставалось еще целых две недели. При такой погоде лучше сидеть в уютной комнате с потрескивающим камином и за бокалом вина размышлять о бренности бытия. Камина у меня не было, а вино привез Мара, как и разговоры о сущном, так что обстановка была почти соответствующая.

Я достал пузатые бокалы, подаренные мне кем-то на день рождения, которыми почти не пользовался, ополоснул их от пыли, наполнил вином. Кислому налил половину: его вином поить — переводить только.

Мара принял бокал, неторопливо пригубил, пожевал губами, давая рецепторам языка и нёба возможность впитать все богатство вкусовых ощущений, удовлетворенно кивнул. Мне вино тоже понравилось. Терпковатое и легкое, оно навевало образы высокогорных лугов, где кристальный воздух гладит благовонные травы. И еще оно почему-то напомнило мне Белку, возможно, потому, что от нее тоже иногда пахло сеном… Кислый в три глотка опорожнил свой бокал и с тоской посмотрел на наши, почти не тронутые.

— Хорошее вино, — одобрил я. — Древнейший напиток, с огромной историей.

— Да, — согласился Мара. — Но в истории вина есть и странности. По некоторым описаниям, вино у древних греков было настолько крепким, что его перед употреблением приходилось сильно разбавлять. Это выглядит загадочно, потому что все известные нам технологии изготовления вина не могут сделать его таким убойным. Я говорю не о крепленых винах, потому что дистиллированный алкоголь открыли только в конце тринадцатого века. При естественном процессе брожения образование алкоголя подавляется после того, как его плотность в бродящей массе достигнет четырнадцати процентов. Так что вино наших предков — это загадка, которая, впрочем, решается, если предположить, что эти вина были настойками или экстрактами… — Мара сделал паузу для глоточка древнего напитка с огромной и загадочной историей, произвел губами сочное «чмок». — Так что эволюция вина претерпела сильные изменения за последние три-четыре тысячелетия.

Я поднял бокал на уровень глаз, любуясь игрой бликов на поверхности рубиновой жидкости. Я подумал, что довольно сложная химическая формула вина в конце концов всего лишь мозаика из связей углерода. Точно так же, как любое растение, животное, человек… или астероид, планета, звезда. Точно так же, как весь мир, со всеми необозримыми вариантами проявления материи — всего лишь сгустки первозданной вселенской пыли. Причем одна часть космоса собралась в меня, а другая осела конденсатом красной ароматной жидкости в пузатом бокале. Что же заставило кирпичи мироздания, изначально похожие друг на друга, как воины-клоны из «Звездных войн», сложиться в совершенно разные сущности? Может быть, что-то вроде ДНК есть и у неживой материи? А раз так, раз природа всего едина, то почему бы Истине и не плавать в вине?..

Я неторопливо отпил, следя за тем, как «Истина» протекает по горлу, насыщая нервные окончания языка, нёба и желудка радостью своего присутствия, и пришел к выводу, что этой «Истине» мой организм очень даже благоволит. Хотя конечный факт воссоединения информационных структур «вино-человек» никаким сногсшибательным откровением меня, увы, не потряс.

Тем временем Мара вел лекцию дальше:

— В истории древних греков вино напрямую связано с личностью Диониса. С личностью довольно темной. И темным я его называю по ряду причин. Фигура Диониса на фоне однообразного пантеона олимпийских богов выглядит уж очень неординарной, потому что все они, кроме Диониса, схожи между собой, как пакеты чипсов на прилавке супермаркета. Чипсы с грибами, чипсы с ветчиной, чипсы с сыром — все вроде как разнятся, но все при этом суть прессованный крахмал. Боги Олимпа заняты одним и тем же — они заняты собой и еще властью. Вся их жизнь — это дележ сферы влияния и войны за территории. Им вечно не хватает славы, жен и храмов, в которых жрецы воспевают их добродетели и могущество, то есть челяди. Поэтому греческая мифология и популярна до сих пор — она олицетворяет те идеалы, к которым наша цивилизация стремится. Громила атлетического телосложения, с мужественными чертами лица, алчный, мстительный, жестокий, скорый на осеменение, обожающий всякие увеселительные мероприятия и жадный к почету, несоизмеримому со своими свершениями. Вот абсолют современности в плане становления эго. То, к чему стремится западная цивилизация, если сорвать с нее маску христианского лицемерия. Взгляни на «американскую мечту», что она из себя представляет? Урвать чемодан денег, а потом сидеть в шезлонге на побережье острова Гавайи в компании безмозглой Афины Паллады, на которой, кроме трусиков-стрингов, ничего не надето, потягивать через соломинку дорогой коктейль, благосклонно внимать лести плебеев и до скончания своих дней заниматься ничертанеделанием!

Я отхлебнул вина, размышляя о том, что в подобном ракурсе мне еще не доводилось смотреть на греческую мифологию и что в агрессии Мары к олимпийским богам и пока что слабо проявляющейся симпатии к Дионису наверняка присутствует какой-то смысл. Мара неспешно допил вино, поставил бокал на стол, продолжил:

— Но вот Дионис — это совершенно другое. Среди своей божественной братии он все равно что хиппи на вечеринке банкиров и промышленных магнатов! Во-первых, он последний, кто нашел приют на Олимпе, то есть он поселился там, когда прочие небожители уже топтали эту гору много сотен лет. Но жить там он не остался. Так сказать, застолбил за собой участок божественного, поставил в паспорте прописку: гора Олимп, уровень шесть, сектор двадцать восемь, — а сам вернулся на землю, чтобы в окружении своей пестрой свиты учить людей пьянству. Ну не странно ли? Особенно если учесть, что в мифах о Дионисе греки его неоднократно преследуют, что очень напоминает… ну, скажем, охоту на ведьм.

Я вдруг понял, к чему ведет Мара, спросил:

— Ты хочешь сказать, что культ Диониса привнесен в греческую мифологию извне? Что на этот культ были гонения?

— Точно. А вот в двойном рождении Диониса содержится намек либо на то, что этот культ уже был раньше, но набирающий силу олимпийский пантеон вытеснил его из обихода, но потом он все же вернулся, скажем, с усилением влияния острова Крит, в мифологии которого наш Дионис упоминается неоднократно, а это означает, что культ Диониса куда древнее даже доолим-пийской мифологии с ее Танатосами и Хроносами; либо на саму природу этого культа.

Мара сделал паузу, давая нам возможность поломать голову над природой загадочного культа бога виноделия, а себе получить удовольствие от собственно возлияния. Его бокал перед этим я предусмотрительно наполнил.

— Я понял. Дионис — это первая реинкарнация Вишну или воскрешение Христа, которое хитрые богословы придвинули на несколько тысячелетий поближе ко времени своего собственного существования, — сказал я.

Мара прыснул в бокал.

— Нет, — возразил он. — Двойное рождение, или перерождение — основной момент инициации всех известных шаманских ритуалов. Посмотри, что делает в своих похождениях Дионис: он устраивает оргии. Народ бросает все, чтобы принять участие в его сумасшедших вакханалиях. К тому же его постоянно окружают животные и растения. Вот и получается, что культ Диониса — это шаманский культ. Понимаешь, о чем речь?

Не то чтобы меня это сильно удивило, но все же образ Диониса, танцующего в трансе вокруг костра, вздымающего к черному бездонному небосклону снопы искр… Диониса в шкуре тигра или медведя, выбивающего в бубен ритм, напоминающий стук сердца великана… Диониса в окружении полусотни голых девиц, пьющих вино и кровь жертвенного ягненка… Диониса, наплевавшего на культурные свершения сияющего Олимпа и устраивающего безумные оргии где-нибудь под носом у самой цивилизации — у стен Фив, а может быть, Марафона или даже самих Афин… Я представил себе все это и подумал, что Древняя Греция была куда таинственнее, чем мне казалось раньше.

— Дионис… это… был крутой парень, — осторожно вставил Кислый, пристально следя за тем, как я наполняю бокалы.

— С этим никто не спорит, — согласился Мара. — Но вернемся к теме изготовления вина.

Я догадался, о чем собрался разглагольствовать Мара следующие несколько минут, а потому решил опустить повторение пройденного материала:

— Я понял. Вино, которое приходилось неоднократно разбавлять, на самом деле не что иное, как психотропное снадобье шаманов.

— Точно! Визионерский напиток. Сейчас известно много растений, содержащих психотропные компоненты. Многие из них эндемичны, то есть встречаются в определенных географических областях и нигде более. Как, например, пейот, родина которого Мексика, или Banisteriopsis caapi — лиана, уроженка Амазонки. Но есть и такие, которые можно найти почти везде. Я говорю о белладонне, мандрагоре, о грибах Psilocybe cubensis. Вот эти растения, скорее всего, шаманы Древней Греции и употребляли.

— Грибы… — с брезгливостью произнес Кислый и поморщился. Мара не обратил на него внимания, продолжил:

— Шаманизм — это онтологичная религия человечества. Ничего древнее антропологи не обнаружили. И за полтора миллиона лет существования homo sapiens культ шаманства практически не изменился. Возьми, к примеру, христианство. Каким оно было две тысячи лет назад и что представляет собой теперь? Мало того что оно раскололось на православие, католичество, протестантство, лютеранство и еще сотню всяких течений, так и эти локальные водовороты постоянно норовят развалиться на составляющие. Каждый уважающий себя мудрец от христианства считает своим долгом раскопать в Писании что-то новое, а потому в само учение постоянно вносятся изменения и поправки. Например, четыре основных Евангелия, которые святая церковь считает истинными, приняли в триста двадцать пятом году на Никейском соборе, все же остальные (а было их больше сотни) обозвали апокрифами и запретили. И пойди теперь разберись, какой из этих текстов на самом деле был подлинный. Да и был ли вообще там подлинный?.. Или вот догмат о Святой Троице, который взяли вдруг да и утвердили на Константинопольском соборе, хотя до этого о такой штуке никто слыхом не слыхивал. Да и сами понятия «догма» как единственно верное учение, а «ересь» как лжеучение, требующее обязательного искоренения, появились благодаря усердию Юстина — христианского апологета и философа, жившего намного позже Христа. Хотя из этого Юстина философ — как из меня Карл Маркс.

Кислый обиженно засопел, сказал с вызовом:

— А я, это… крещеный!

Я представил себе Карла Маркса, закидывающего под язык дозу ЛСД, и мне стало смешно.

— Поздравляю, — бесстрастно ответил Мара Кислому. — Между прочим, из этих вот умствований Юстина в конце концов произросла святая инквизиция. Не надо объяснять, какие последствия для человечества она с собой принесла?

— Кислый у нас апологет христианства. — Я похлопал свежеиспеченного защитника интересов святой церкви по плечу. Когда наступит пост перед Пасхой, мы проследим, чтобы ты не употреблял алкоголь.

— А когда… это… пост этот? — с тревогой вопросил Кислый и покосился на свой бокал.

— Расслабься, парень, — утешил я его. — Пост зимой. Начинается после Масленицы и идет до самой Пасхи. Пошутил я, не будем мы лишать тебя радости возлияния, потому как это наследие великого Диониса. Да и потом, мы же все понимаем, что крестился ты так, на всякий случай. Типа на халяву отгрести божественных ништяков, да?

Мара рассмеялся, Кислый пожал плечами, делая вид, что мои колкости его совершенно не задевают. Я решил вернуться к основной теме разговора:

— Мара, ты хочешь сказать, что религия изменчива, тогда как шаманство незыблемо, я правильно понимаю?

— Точно. Религия меняется так же, как наука или философская мысль. Все они развиваются, потому что несовершенны. И только шаманизм существует до сих пор в первозданном виде у сотен народов по всей планете. Ну не странно ли?!

Мара отвлекся, чтобы вылить в рот остатки вина и дать возможность своим слушателям, то есть мне, поразмыслить над странностями эволюции человеческой мысли и фундаментальностью шаманизма.

Я подошел к окну и отдернул занавеску. По стеклу лениво стекала вода, а дальше город, словно опознавательные огни аэродрома, высвечивался разрозненной иллюминацией в толще сырого и мрачного вечера. Я подумал, что в изменчивом вихре людских жизней, со всеми его безумствами, страхами, обретениями, но чаще потерями, со всем религиозным мракобесием, философской беспомощностью и политической паранойей, со всеми великими открытиями науки, подарившими людям столько надежд, но больше смерти и ужаса… образ древнего мага, облаченного в шкуру леопарда, с бубном в руках, с затуманенным взором, в эпилептических корчах улетающего к духам… остается единственным якорем, который удержит этот ковчег-цивилизацию на плаву. Или этот канат уже порван?.. Я понял, куда клонит Мара.

— Шаманизм — не религия, да? — спросил я то ли его, то ли шамана, который в эту самую минуту где-то на другом краю земли камланием удерживал этот город от полного растворения в Великом Ничто.

— Точно, — подтвердил Мара мои соображения.

— Как это? — удивился Кислый. — А что это?

— Я скажу даже больше, — ответил Мара. — Шаманизм — это даже не ритуал. То есть ритуал там играет далеко не главную роль. Шаманизм — это практика, технология, которая позволяет шаману войти в состояние расширенного сознания, приоткрыть дверь, в замочную скважину которой смотрит обычный люд. Все основные признаки шаманизма одинаковы среди шаманов совершенно разных народов. Как такое может быть? Ведь индейцы витото живут на Амазонке, селькупы в Сибири, а семанги в Малайзии! Этого не объяснить, если не принять, что шаманизм был с человеком изначально и вместе с ним распространялся по территории планеты. И вот проходят сотни тысячелетий, а шаманизм остается таким, каким его знали кочевники палеолита. Не странно ли?.. Нет, потому что там нечего менять. Это не идея и не религиозное прозрение, отношение к которому человек может со временем пересмотреть. Но если это практика, которая работает, то зачем, спрашивается, вносить в нее изменения, а? Я вернулся к столу, снова наполнил бокалы, спросил:

— Мара, ты хочешь сказать, что это именно та практика, которая сделала из дочеловека человека? Практика, которая заставила его вынести информацию вне себя?

— Даже если это отголоски той практики, нам следует относиться к ним с большим вниманием. Шаманство не представляется без психотропных снадобий. У каждого представителя этого культа свой psychetropos, потому что растительные психоделики неоднородны в плане расселения по планете, но их наличие в ритуалах обязательно. Здесь отправная точка — психотропные вещества как катализатор эволюции сознания человека.

Мне показалось, что в истории с шаманизмом кое-что не срастается, я решил высказать свои сомнения:

— Мара, насколько мне известно, помимо всякого рода общения с духами на предмет получения консультации о климатических изменениях или коварных замыслах соседних племен шаманы еще и лечат соплеменников. Лечат именно камланием, потому что практика использования лечебных трав — это уже другая тема. Каким образом соединение с эоном вселенских знаний может побороть в человеческом теле болезнь?

— Да! — присовокупил Кислый свой интерес к моему вопросу и сопроводил свое восклицание выразительным взглядом: что же, мол, вы нам на это ответите, уважаемый профессор?

— Ну, положим, факт изучения и использования лекарственных растений древним человеком от шаманства отделять не стоит, хотя я и понимаю, о чем ты спрашиваешь, — начал Мара задумчиво. — Это возвращает нас к теме информации. И кстати, самое время к ней вернуться… Так вот. До этого мы рассматривали информационное поле как водоем, в котором плавают сознания людей. На самом деле все несколько сложнее, потому что каждый человек — самостоятельная информационная структура. Он производит информацию, анализирует ее, транслирует, концентрирует и так далее. То есть человек — это биологический генератор, конденсатор и транслятор информации одновременно. Он сам — информационная структура, постоянно взаимодействующая со всеми прочими информационными структурами и полями. Самое интересное, что даже акт появления человеческого индивида — суть исполнение программы. Физиологически человек невероятно сложная система. Тем не менее зародыш homo sapiens, в котором легче узнать земноводное, чем высокоорганизованного примата, уверенно развивается в человека.

— Потому что процесс развития определяет ДНК, — заметил я.

— Точно! — подтвердил Мара так, словно именно этих слов от меня и ждал.

Я перевел взгляд на Кислого, добавил:

— Хотя Кислому это не помогло, он-то развился если и не в земноводное, то уж точно в четвероногое млекопитающее.

Кислый сопением выразил несогласие с моим выводом. Мара улыбнулся, продолжил:

— Но что такое ДНК, если не программа? ДНК — это чистая информация, слово, состоящее из семи сотен миллионов символов. Представил? Развитием и поддержанием жизнедеятельности любого органа человека управляет код, записанный на сложнейшем носителе информации молекулярного уровня. В некотором смысле любое живое существо на планете — это просто кусок вселенской глины, из которого природа лепит сложнейшие структуры, сверяясь, как инженер с чертежами, со схемами и расчетами, хранящимися в ДНК. Не об этом ли говорится в Ветхом Завете: в начале было слово… и слово стало плотью. Понимаешь, о чем речь?

Я понимал. Рябь на поверхности вина в бокале или бесшумное движение астероида где-то в глубинах космоса; струи дождя, стекающие по моему окну, или ураган в атмосфере Юпитера — шторм, которому уже восемьсот лет; желание Кислого влить в себя как можно больше алкоголя и жажда Мары уйти в запредельное… Вино оставалось вином, космос — космосом, а человек — человеком. А значит, схемы, чертежи и расчеты, которые определяют конечную материальную сущность, где-то существуют, где-то должны существовать. Чертежи, сверяясь с которыми Природа — этот Главный Инженер Вселенной — конструирует все сущее именно таким, какое оно есть, и никаким иным. В противном случае материя была бы однородным облаком водорода. Да, Слово существует, и почему бы ему не быть записанным в ДНК?.. И может быть, слово это, хоть и содержит семь миллионов символов… означает одно — спасись?..

Мара перебил мои мысли:

— Если какой-то из органов начинает барахлить, он проецирует вовне информацию о сбоях в своей функциональности. Это проявляется как симптомы болезни. Но разве это все данные, которые можно собрать? На уровне информационных полей биофизики человека шаман может настроиться на канал передачи данных конкретного органа и получить от него максимум данных о качестве его функционирования.

— Ты говоришь пока что о диагностике, — возразил я. — В чем же само лечение?

— В регулировании каналов обмена информацией. На болезнь надо смотреть как на изменение информационного баланса. Болезнь — это либо информационная недостаточность, либо избыточность. Я тебе уже говорил про нейротрансмитеры, помнишь? Адреналин, серотонин, некоторые аминокислоты — вот тебе примеры нейротрансмитеров. Их задача состоит в том, чтобы передавать информацию от одной клетки к другой. Это агенты, которые могут, заметь, и не достичь адресата. Представь себе почтальона, который доставляет письма не по тем адресам, а то и вовсе выкидывает их в канаву, вместо того чтобы отдавать получателям. Или вот тебе пример, более приближенный к нашей теме: твоя печень знает, какую и сколько информации она должна отправлять в мозг за определенный интервал времени и что получить в ответ. Ты же, наплевав на уважение к своему организму, регулярно травишь ее дешевой водкой, что сбивает ритм работы этого органа и в конечном счете может разладить его функциональность полностью. Ну а дальше… в твоей истории болезни появится фраза, исполненная трагизма и глупости: цирроз печени, смерть.

— Ржавеют кабели, на линиях растут потери, — прокомментировал я.

— Ну да?! — не поверил Кислый и даже изобразил лицом недоверие к словам Мары.

Честно говоря, мне такая теория болезни тоже казалась малоправдоподобной. Я сказал:

— Мара, твоя точка зрения имеет право на жизнь, но уж больно она умозрительная.

— Вовсе нет, — спокойно ответил он, глотнул вина и продолжил: — Вот тебе пример. Ты знаешь, что такое рак? Я про злокачественную опухоль.

Я пожал плечами. Все, что я знал об этом проклятии, так это то, что лучше, чтоб это было от тебя подальше. Мара продолжил:

— Рак — это болезнь, которая возникает из-за генного изменения обычных здоровых клеток, она не обусловлена деструктивным влиянием вирусов или какого-то другого вредоносного агента. Обычная клетка «знает», сколько соседей вокруг нее, и это знание регулирует процесс ее деления. Иными словами, если соседей достаточное количество, клетка прекращает делиться. К тому же после нескольких стадий деления здоровая клетка погибает, это запрограммированная смерть. Клетка злокачественной опухоли не имеет понятия о том, сколько соседей вокруг нее. Она теряет об этом информацию, а каналы, через которые она могла бы эти данные восстановить, обрываются. Поэтому больная клетка делится бесконтрольно и очень быстро, да еще и не умирает. Причем вполне спокойно может просачиваться сквозь ткани других органов. Просто потому, что не догадывается об их существовании. Это напоминает… ну, скажем, потерю ориентации при полной клаустрофобии, когда тебе срочно требуется наружу, вокруг темно, дверей ты найти не можешь, а потому ломишься прямо сквозь стену. Представил? Канал обмена информацией между зараженной клеткой и ее соседями затыкается до полного нуля, и вот результат: из всех функций у клетки остается только репродуцирование, и она бросает всю энергию на ее выполнение. Такое впечатление, что стоит изолировать клетку от информационного поля организма, как она сходит с ума.

— А вот эта твоя «информационная теория болезни»… я так понимаю, что экспериментальное подтверждение этому отсутствует, да? — Я вложил в слова долю иронии, потому что знал ответ, и еще потому, что вспомнил отца.

— Извини, Гвоздь, у меня пока нет собственной клиники.

— Как и медицинского образования. Мара тяжело вздохнул, ответил:

— Гвоздь, я не пытаюсь тебя убедить в том, чего ты не можешь пощупать руками и увидеть собственными глазами. Я пытаюсь сказать, что наука дробится на узкоспециализированные направления и эти направления все сильнее отдаляются друг от друга. Возможно, чтобы сделать качественный скачок — прорыв, необходимо, чтобы на проблему посмотрели специалисты из другой области, ты не согласен?

— Посадим сантехника за микроскоп? — Я выразил лицом удивление.

Мара поморщился, ответил:

— Не передергивай. Когда физика с математикой работают рука об руку, выигрывают и та, и другая. В нашем случае не помешало бы объединить биохимию, физику полей и кибернетику, например.

На самом деле меня не особенно волновала проблема экспериментального подтверждения теории Мары. Я вспомнил отца. Он лежал на кровати и почти не шевелился. Желтые впалые щеки, провалившиеся замутненные глаза, и только едва заметное порывистое вздымание грудной клетки говорило, что где-то под ребрами еще бьется усталое сердце. Бьется и вместе с кровью разносит, словно десант головорезов, выжигающий все на своем пути, метастазы рака. Потому что однажды где-то в складках желудка одна-единственная клетка отгородилась от организма и спятила. Я подумал, что Мара прав: сознание, изолированное от внешнего мира, начинает рвать себя на части, оно делит себя на шизоиды, потому что хочет построить мир в тех пределах, которые доступны, то есть в границах одного разума. Клетки раковой опухоли стремятся построить вокруг себя свою вселенную, не имея понятия о том, что при этом они уничтожают уже существующие вселенные. Я подумал, что в таком абстрактном понимании сути злокачественной опухоли нет ничего необычного. Разве люди не разрушают чужие миры и цивилизации в порыве утвердить собственную иллюзию? Как, например, утопическое мировоззрение жителей острова Пасхи, которые вырубили все свои пальмы только для того, чтобы дотащить каменных истуканов до берега океана; или апокалипсический мистицизм Третьего рейха… злокачественные философские учения, несущие смерть своим обладателям…

Порыв ветра с глухим ударом бросил в окно пригоршню дождя так резко и громко, словно это не дождевые капли, а сушеный горох. Снаружи, где-то в недрах растворившегося в непогоде города, что-то долго и грустно выло. Мне вспомнилась поговорка: в такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит — следом я подумал, что бутылка уже пуста, тема беседы далеко не исчерпана, а я не самый лучший хозяин. Я оглянулся на Кислого, сказал:

— Я где-то слышал, что красное вино — хорошее средство для профилактики онкологических заболеваний. К тому же вино, Кислый, к твоему сведению, содержит ресвератрол, а это ген молодости, почти эликсир бессмертия. Так французы говорят. Так что собирайся, приятель. Собирайся и топай еще за одной бутылкой.

Кислый сделал большие глаза, указал пальцем на черное окно, словно хотел сказать: «Не губите, барин! Сгину ведь!»

— Кислый, — начал я с расстановкой, — давай кое-что проясним. Мы тебя тут поим и образовываем. Мара для тебя все равно что халявный Интернет с открытым доступом на сайты энциклопедий и порталы мудрости. Я плачу. А ты — курьер. Это справедливо. Так что вот тебе деньги, и давай, мой хороший, одна нога тут, другая… Забирай, в общем, обе, и бегом за вином!

Кислый глубоко вздохнул, вкладывая в этот вздох безысходность всего человечества, взял деньги, одним глотком осушил свой бокал и поплелся к двери.

— Не бойся, Кислый, — подбодрил я его. — Шаман Дионис не даст тебе раствориться в кислоте информационной канализации непогоды.

Маре понравилось мое напутствие, он одобряюще кивнул, дверь за Кислым закрылась, я повернулся к нашему уважаемому философу, спросил:

— Хорошо. Положим, болезнь — это нарушение обмена данных, и урегулирование этих каналов надо рассматривать как выздоровление. И ты правда считаешь, что шаман может вылечить пациента, у которого запущенная форма рака?

Мара задумчиво потер подбородок, ответил:

— Если я скажу «да», то это будет неправдой. Вернее, не совсем правдой. Я ведь не шаман-целитель, я не знаю техник влияния на информационные каналы человеческих органов. Я не проверял их на практике и даже не пытался. К тому же при столь сильном заболевании необходимо восстанавливать очень много связей, что по плечу далеко не каждому шаману, я считаю. В любом случае такие эксперименты были бы очень интересны и даже перспективны. Но ты же понимаешь, что ни один уважающий себя центр медицинских исследований на такое не пойдет.

Я представил, как вокруг пациента, утыканного датчиками и катетерами, при галогенном освещении и в окружении белоснежных занавесок и всевозможных приборов с горящими лампочками, на кафельном полу выплясывает, высоко задирая ноги и потрясая над головой кожаным бубном, разодетый в шкуры и перья шаман, и мне стало смешно. Мара понял мое настроение, тоже улыбнулся.

— Слушай, Мара, твой шаманизм как древнейшая практика регулирования информационных каналов — разве это не напоминает китайскую медицину иглоукалывания с их энергетическими течениями?

Мара кивнул, ответил:

— Да, тут слишком много аналогий, чтобы это было простым совпадением. Скорее всего, практика иглоукалывания берет свое начало все в том же шаманстве. Взаимосвязь между ними никто не исследовал, но изучение этого направления, скорее всего, даст интересные результаты. Однако целительная сторона шаманства — это, так сказать, прикладное применение практики. Я и не собирался заострять на нем внимание. Я размышляю над тем, как эту практику использовать по прямому назначению.

— Чтобы сделать из человека?..

— Чтобы вывести человека на эсхатологическую ступень эволюции. Ты ведь не думаешь, что эволюция человека завершена?

— Нет, разумеется, — уверенно ответил я. — Пока человек не взойдет на облако, что на твой трон, переломав кости всем известным богам, он не успокоится.

Мара секунду меня рассматривал, пытаясь понять, что же такое я сморозил, потом улыбнулся, покачал головой, выражая несогласие.

— Чтобы понять, как и куда двигаться дальше, — продолжил он, — нужно понять, с чего и как все начиналось. Поэтому я так долго и подробно разжевывал тебе предысторию. Ты должен уяснить: механизм, который сделал из дочеловека человека, вполне может быть пригодным для того, чтобы сделать из человека… homo extra. Чтобы в цепочке дочеловек-человек-сверх-человек эволюция вошла в завершающую стадию — стадию homo extranaturalis.

Сверхчеловек… Я представил себе бронированные лязгающие машины, подминающие под свои гусеницы, словно картонные макеты, город за городом, страну за страной… и, словно полчища саранчи, застилающие собой небо, тучи бомбардировщиков с тяжелыми бомбами в грузовых отсеках и миллионами снарядов в скорострельных пушках… и неулыбчивых мужчин в идеальной черной военной форме и блестящих сапогах, с серебряными молниями на шевронах и в петлицах, со свастикой на рукавах… Я представил себе все это, и мне подумалось, что в идее, которую разрабатывает Мара — идее сверхчеловека, есть что-то от бесконтрольного деления спятивших клеток; это напоминало цепную реакцию ядерного распада, вступившую в стадию необратимости; это походило на злокачественную опухоль, разбрасывающую черные метастазы по органам цивилизации. Я сказал:

— Ну-ка притормози. Я давно уже понял, чего ты себе насочинял. Тебе не кажется, что подобные опыты человечество уже пыталось претворить в жизнь? Я о Третьем рейхе. Насколько мне известно, сверхчеловек не появился, а вся затея закончилась банальнейшей бойней, в лучших традициях Средневековья, только с использованием намного более эффективного оружия уничтожения.

Мара спросил спокойно:

— Гвоздь, как ты вообще воспринимаешь идею сверхчеловека? Каким ты его видишь?

— Ну… Как индивида, вышедшего за пределы морали. «По ту сторону Добра и Зла», так сказать, — курс философии в институте не прошел даром, я кое-что помнил.

Мара задумчиво покивал. Начал неторопливо:

— В этом все и дело. Эоны морали, культуры, этики — в первую очередь надо избавиться от них. Как писал наш «народный писатель» Ницше, с которым, я смотрю, ты знаком: «У них есть нечто, чем гордятся они. Но как называют они то, что делает их гордыми? Они называют это культурой, она отличает их от ко-зопасов». Тут он проехался сразу по двум вещам. Во-первых, по культуре как атрибуту аристократичности, хотя она и позволяет им отличаться всего лишь от козопасов, то есть речь идет уже не об аристократичности, а о псевдоаристократичности. И как следствие о псевдокультуре. Да и потом, как может быть культура прерогативой аристократичности? Культура — это следствие становления всего человечества, как же можно заграбастать ее в частное пользование?! Во-вторых: там говорится о гордости… даже не о гордости — о надменности и чванстве как о проявлении морали (потому что эти качества — всего лишь стереотипы поведения, заложенные сильными мира сего), то есть о моральных оковах разума, не позволяющих людям увидеть и принять новое. В особенности кардинально новое. Допустим, фашизм Третьего рейха попытался перешагнуть через эти границы, но и только. Он вовсе не отказался от морали современной цивилизации, он всего лишь выкинул из нее те пункты, которые были ему неудобны. Например, здравый смысл. Про гуманизм я вообще молчу. Но главный-то пунктик остался, и называется он — власть. С чего начала партия социал-демократов? С подминания под себя промышленности, банков, средств массовой информации — партия жаждала получить контроль над всеми рычагами управления государством: экономическими, политическими, идеологическими. И, получив все это, на достигнутом не остановилась, начала проецировать свою политику на другие страны. Они занялись трансляцией воли в мировом масштабе. Фашизм двадцатого века по своей сути ничем не отличается от Крестовых походов Средневековья или набегов хана Батыя. Вот только цель у них якобы была великая — сверхчеловек, сверхнация! Но каким образом они хотели эту цель достичь? Мистики Третьего рейха соорудили целое мировоззрение, которое, в сущности, представляет собой мешанину из кучи религий, пары фраз Ницше и всякого эзотерического бреда «духовных учителей» того времени. Четвертая Луна, «вогнутый космос», «евреи, цыгане и даже славяне — генетический мусор задворков цивилизации» — их философия высосана из пальца, она построена на домыслах и посылах, которые были выгодны им как новому классу господ человечества. И как же, по-твоему, из этого всего должен получиться сверхчеловек? Откуда ему взяться в этом сгустке насилия и жажды безграничной власти? Выскочить, как гной из фурункула? Малоприятный материал для производства человека нового типа! Ах да, была еще идея тотального уничтожения половины населения планеты, что обязано было вызвать космический катаклизм, который, в свою очередь, должен был вернуться на Землю в виде вселенского цунами и смыть человеческий мусор в океан космоса. Очевидно, выжившие в таких вот господских разборках и должны были основать расу сверхлюдей. Ты видишь в этом бреде хотя бы намек на смысл?

— Мара, и что? С высот своей мудрости ты хочешь меня убедить, что у тебя больше шансов сбацать суперпсихического парня, чем у всего научно-философского аппарата Третьего рейха?

— Да, — так вот просто и ответил.

Я не нашелся, что на это сказать. В конце концов собрался с мыслями и сделал вывод:

— Без сомнения, ты крутой парень.

Мара смотрел мне в лицо и улыбался. В его бездонных голубых глазах плясали веселые искорки. Я знал этот взгляд, он говорил, что я еще чего-то не понимаю. Ну прямо седой профессор, наблюдающий потуги неразумного студента пошевелить с похмелья извилинами.

— Пойми, Гвоздь, они исходили из неверных постулатов. Мара решил наконец снизойти до объяснений. — Они хотели навязать Небу своих кандидатов в кабинет сверхнации, как будто Небо — это сборище бомжей, чьи голоса можно купить, а то и просто забрать. А Небо взяло да и послало их к чертовой матери.

— Ладно, — сдался я. — Положим, мистики Третьего рейха просчитались, ставя на свою суперлошадь на ипподроме цивилизации. То есть так оно и произошло. Что ж, я готов выслушать твою версию процесса эволюции.

— С удовольствием тебя с нею ознакомлю. Моя теория очень проста и логична. Во-первых: я считаю, что далеко не каждый человек в наше время может стать homo extra. Потому что практически никто не готов отказаться от догм морали, чтобы взамен открыть свои собственные стереотипы поведения. Такой социальный psychetropos отправит любого нормального человека в глубокий — если не вечный — психологический нокаут. Современный человек боится перемен. Он не хочет остановиться и поискать тропы, уходящие в стороны. Потому что новые дороги незнакомы, они ведут в неизвестность, а это может быть опасно. Куда безопаснее смотреть на вымышленные кинематографом миры по ящику. Представитель современной цивилизации — потребитель, а не первопроходец. Его вполне устраивает тот набор стереотипов, в котором он вырос и который знает. Ведь мораль, в конце концов, дает ему возможность приходить каждый день домой после работы, сытно ужинать и внимать вещанию телевизора под бутылку прохладного пива и уверенно растущий животик. Эта мораль дает ему иллюзию уюта и защищенности, а также право на удовольствие. И хоть это чудовищный самообман, в него охотно верят. Помнишь, как у Ницше: «"Счастье найдено нами", — говорят последние люди и моргают». Никто из них не хочет принять тот факт, что эти нормы поведения существуют с одной-единственной целью — подавление психики. «Хлеба и зрелищ!» — сколько лет этому лозунгу? Его скандировали еще жители Древнего Рима. Вот сильные мира сего и дают народу пищу и развлечения. Мало того, они всячески культивируют подобный образ жизни, они постоянно напоминают, что единственная достойная цель индивида — наслаждение, и все ради того, чтобы, не дай бог, этот индивид не задумался над реальным положением вещей и не начал искать пути самосовершенствования, отдельные и отличные от государства или других социальных групп, которые этого индивида окружают. Сколько денег вкладывается в индустрию развлечений, алкоголь и наркотики? И правильно, главное — занять человека, отвлечь его от рефлексии, не оставить ему времени на самого себя.

Не без удовольствия я отметил, что телевизора у меня нет, и даже никогда не возникало желания его купить. Мара был очень серьезен, даже торжественен. Я подумал, уж не собирается ли наш уважаемый профессор вручить мне награду как самому терпеливому слушателю? Однако то, что он сказал дальше, быстро развеяло мою веселость.

— Но есть и исключения, и в последнее время они проявляются все чаще. Это люди, свободные по-настоящему. То есть почти свободные. Для полного освобождения им остается сделать всего лишь шаг. Это, говоря строго, уже и не люди, потому что они… ну, как бы собраны из углеродного волокна и титановых сплавов. Их психика — кремень! Она переживет вулканические извержения ненависти и ужаса цивилизации. В безумии современной жизни, когда каждому третьему необходимо прописывать антидепрессанты, а каждого четвертого изолировать за высокими заборами дурдомов, — в этом кипящем вареве сумасшествия, истерии и отчаяния, которая является ни больше ни меньше нашей жизнью, гранитной скалой поднимаются из трясины цивилизации бастионы духа. Атланты современной эпохи! Носители нового психотипа — предтечи homo extranaturalis, готовые и предрасположенные к шагу в новую эру. Люди, избавленные от страха, свободные от иллюзий, взлелеянных человечеством за все время своего существования!

На этом воодушевленном пике монолога Мары я почувствовал нарастающий дискомфорт. Меня настораживал не пафос его слов, с подобным накалом в речах Мары я встречался и раньше и давно осознал: если Мара переходит на столь возвышенный тон, то не из-за желания произвести на слушателей впечатление, а всецело из-за того, что тема цепляет его самого за живое. Я в этом не сомневался, но тем не менее задал себе вопрос: не спятил ли наш уважаемый лектор? И знал, что это не так. Из всех моих знакомых Мара был единственным, кто мог похвастаться трезвым взглядом на жизнь, в этом я убеждался неоднократно. Да и что такого невероятного поведал Мара? Утренние газеты, ток-шоу и даже новости по телевизору выливают на своих читателей и зрителей целые реки параноидального бреда под видом актуальных проблем, при том, что большая часть этого зловонного информационного потока является банальной фальсификацией. Так что если Мара сумасшедший, что же можно сказать про остальных?.. И все же я опасался того, что Мара скажет дальше, потому что это напоминало… всепоглощающее Ничто, застывшее за границей сорванной с петель двери; это походило на океан мутной и холодной воды, стеной окруживший меня после смерти отца; это смахивало на одиночество, которое я испытал, напоровшись на ржавый гвоздь в далеком детстве… В словах Мары, уже сказанных и тех, которые он только собирался произнести, ощущалось замогильное дыхание потустороннего, чего-то, что дальше, чем жизнь. Мне было жутко слушать его, и одновременно что-то во мне хотело это услышать. Что-то во мне хотело быть названным по имени. И Мара сказал:

— Второй и последний пункт в механизме рождения homo extra — сознание. Оно должно быть крепче легированной стали, тверже алмаза, прочнее психики нового человека, которая сама по себе должна быть эталоном стойкости. Потому что инициация подразумевает подключение к каналу вселенских вестей. Сознание должно быть готово к разговору с Богом или Дьяволом — с Безграничным, Беспредельным… неважно, как называть! Сознание должно быть цельным и самодостаточным, потому что ему придется опуститься в глубины смерти и найти дорогу назад — только так можно по-настоящему понять и принять жизнь. Оно должно быть готово к перерождению. Это невероятно тяжело. Потому что даже такие апологеты психоделической культуры, как Маккена или Страссман, не выдержали. Несколько лет исследований диметилтриптамина на людях, которыми занимался Страссман, привели его к выводу, от которого опускаются руки: он заявил, что ДМТ — это путь в параллельные миры. Маккена и вовсе впал в маразм, он придумал, что псилоцибиновые грибы — это зерна Высшего Разума, цель которых засеять интеллектом Вселенную. А это исследователи с огромным опытом и волей!.. И потом, даже если после инициации твое сознание не рассыплется по космосу миллионом осколков и ты сможешь вернуться, сохранив целостность своего я, ты должен быть готов к полному и абсолютному одиночеству. Потому что среди цивилизации людей ты будешь чувствовать себя примерно так же, как человек в окружении обезьян. И все, что ты будешь пытаться сделать благого для человечества, будет возвращаться к тебе только ненавистью и ужасом. Ницше это предвидел, он писал: «Ваша душа так далека от понимания великого, что Сверхчеловек с его добротой будет для вас ужасен». На всей планете ты будешь первым и единственным… и абсолютно одиноким пионером новой эпохи. Свою вселенную тебе придется делать с нуля и делать в одиночку.

Мара замолчал и как-то осунулся, словно вложил в свой монолог слишком много сил и теперь испытывал физическую усталость. Даже его глаза, мгновение назад горевшие воодушевлением, как-то поблекли, погасли.

Я понял все. Эти его лекции в течение нескольких недель… нервы из углепластиковых волокон и сознание из титанового сплава — все стало прозрачно. Он нашел кандидата на свой безумный эксперимент и все это время тщательно этого кандидата готовил. Он нашел меня. Первозданную вселенскую пыль, красную глину, из которой можно слепить homo extranaturalis — нового Адама. Я услышал то, что услышать хотел и опасался. Услышал — и испытал облегчение. Так бывает, когда приговоренному к смертной казни наконец говорят точную дату расстрела. Я сильно сомневался в своей избранности и не очень-то верил в судьбоносность своей персоны, но все же оставалась крохотная вероятность того, что теория Мары верна. А из этого следовало, что моя жизнь могла обрести предназначение.

Информационный эон природы не выдержал такого богохульства и с яростью бабахнул в землю атмосферным электричеством. На долю секунды в толще мутного Ничто, колышащегося за границей окна, вспыхнул парный серебряный отблеск. Я вспомнил про знак «SS» на петлицах мрачных офицеров в черных мундирах. И еще я вспомнил строки из Ницше… старого, гениального и несчастного Ницше: «Но где же та молния, что лизнет вас свои языком? Где то безумие, что надо привить вам? Смотрите, я учу вас о Сверхчеловеке: он эта молния…»

Да, я понимал все, о чем говорил Мара, и то, о чем он пока сказать не успел. Понимал и чувствовал небывалое спокойствие. Я размышлял над тем, нужно мне это или нет, но сам эксперимент меня не пугал. Я не боялся остановиться и свернуть на тропу, уходящую в сторону. Страх я оставил висеть много лет назад на ржавом гвозде. Возможно, он и до сих пор там.

В этот момент открылась дверь, и на пороге явился нашим взорам мокрый и продрогший Кислый. В левой руке он держал бутылку красного чилийского вина, в правой — пузырь какого-то дешевого портвейна. Капюшон скрывал его лоб, по щекам стекали струйки воды, губы едва заметно дрожали. Зато глаза светились гордостью выполненного поручения. Я подумал, что если бы у Кислого был хвостик, он бы непременно им повилял. И еще я подумал, что если из Кислого сделать homo extra, то новая цивилизация станет похожа на «Планету обезьян».

Мара же не обращал на Кислого никакого внимания, он пристально смотрел мне в глаза, потом вдруг спросил:

— Гвоздь, ты когда-нибудь был в Казахстане?

— Да, — ответил я спокойно. — В тысяча девятьсот шестидесятом я закручивал гайки люка космического модуля, который потом унес в космос Белку, Стрелку и Кислого. Это было на Байконуре.

На этот раз Мара не улыбнулся, и я понял, что про Казахстан он спросил не просто так.

— Я говорю про Южный Казахстан, тот, который у подножия Каратау — западного хребта Тянь-Шаня, — очень серьезно произнес Мара. — Байконур намного севернее, он где-то в песках Каракумов.

По ту сторону морали

— Мальчик мой! — читала мама драматическую сцену прощания. — Пиши, не забывай нас!

На ее глаза навернулись слезы. При всей склонности к театральности маме и в самом деле было грустно.

— Ладно, — проворчал отец. — Давай обойдемся без выдержек из Шекспира.

Я дал маме обнять себя, чмокнул ее в щеку, пожал протянутую отцом руку.

— Ну что, молодой человек, — сказал отец, пристально глядя мне в глаза и не выпуская мою ладонь. — Я могу за тебя не беспокоиться?

— Как можно, сударь?! Твой сын — кремень! С такой-то школой!

Я подмигнул отцу, широко улыбнулся. Отец улыбнулся в ответ, крепко обнял меня, похлопал по плечу.

— Ладно, — сказал он тихо, и мне показалось, что его голос сейчас дрогнет. — Тебе пора. Ступай.

Я кивнул, ощущая спокойствие и веселую беспечность, закинул за плечо рюкзак, повернулся к родителям спиной и пошел к воротам военкомата.

Что мне сразу понравилось в армии, так это честность. Там никто и не пытается скрыть, что правила писаны сильными для слабых. Все прозрачно: если срок твоей службы не достиг требуемой отметки (а она, как известно, измеряется в днях), у тебя не то что прав — у тебя даже имени нет. То есть мораль здесь не прячет свои гнойные язвы за благообразным платьем гуманизма и человечности. И что еще в армии хорошо, так это лаконизм общения. Лишних слов, как, впрочем, и мыслей, там не бывает.

— Гвоздь.

— Чего?

— Иди сюда.

— Зачем?

— Раз говорю, значит, надо.

— Раз тебе надо, сам и иди.

— А в табло, боец?

— А по башке табуретом, служивый?

А дальше все просто — либо ситуация себя исчерпала, либо будет мордобой. Вероятность обоих развязок примерно одинакова.

Мой мордобой ждать себя не заставил, явился практически сразу. Где-то месяц спустя после присяги.

В ту ночь я был в наряде, стоял «на тумбочке» и читал «Вокруг света». Вернее, пытался чтением отвлечься от дикого желания спать. Статья была интересная и частично с задачей справлялась. Речь в ней шла об острове Пасхи, том самом, на берегу которого стоит толпа каменных истуканов. Автор статьи убедительно доказывал, что раньше остров практически полностью покрывали пальмовые рощи. Аборигены рубили пальмы, чтобы перекатывать по их стволам многотонные статуи. Каменоломня находилась на противоположной стороне острова, истуканов приходилось тащить десятки километров, так что пальмовых стволов требовалось очень много. В конце концов местные дровосеки вырубили всю высокорослую растительность. Не стало пальм, не стало плодов, исчезли птицы… Следом пришли голод и болезни и довели население до каннибализма. На острове воцарился кровавый хаос, а бесстрастные каменные исполины стояли на берегу, обратив свои взоры к далеким океанским просторам, и бессовестно игнорировали акт пожирания одной людской особью другой. Таким вот образом религиозная глупость чуть не уничтожила целый народ.

За этим занятием меня и застал ефрейтор Дыров, которому отчего-то не спалось.

Ефрейтор Дыров был полным идиотом, и единственное его достоинство заключалось в том, что служил он не в нашей роте, так что я его не так уж и часто видел. Впрочем, быть полным идиотом в окружении идиотов обычных — это скорее достоинство, чем недостаток. К тому же Дыров оттянул полтора года, что резко повышало его самооценку. Он уже являлся к нам пару раз, дабы поучить молодежь «уму-розуму», поэтому я и запомнил его фамилию.

От ефрейтора Дырова пахло паточным самогоном, мутные глаза выражали пьяную злобу. Три верхние пуговицы гимнастерки были расстегнуты, бляха ремня болталась в районе паха, фуражка каким-то чудом держалась на затылке, выставляя на всеобщее обозрение засаленный чуб — предмет гордости каждого уважающего себя «годка». Дыров упер руки чайником, произнес многозначительно:

— Я не понял, дневальный! Почему честь не отдаем старшему по званию?

Я осмотрел гостя от головы до ног, вернул взгляд на страницу журнала, сказал:

— Ефрейтор Дыров, шел бы ты, уважаемый, спать.

От такой наглости ефрейтор опешил, поэтому даже не сразу нашелся, что сказать. Наконец взял себя в руки, физиономия его налилась кровью, он подался вперед и взревел:

— Я без тебя знаю, когда мне надо спать! Ну-ка давай сюда журнальчик, а сам быстренько сбегал и принес мне покурить!

«Разве цивилизация может быть sapiens, если ее представляют такие вот homo?..»

Я закрыл журнал и засунул его под телефон на тумбочке. Сказал спокойно:

— Не положено дневальному пост оставлять. Между прочим, тебе здесь тоже находиться не полагается.

— А-а-а, — протянул Дыров, растянув губы в злорадной улыбке и напрочь позабыв про журнал «Вокруг света». — Так у нас тут умные появились! Мне до дембеля сто пятьдесят дней, а меня тут «череп» уму-розуму учит! Быстро убежал за сигаретами, пока я добрый! А то сейчас будешь зубрить у меня устав от корки до корки!

Дыров выглядел как угодно, но только не добрым. Но, видать, его и в самом деле мучил никотиновый голод, иначе бы он уже махал руками. Тем не менее в последнюю фразу он вложил достаточно угрозы и весь напрягся — очевидно, готовясь пустить в ход кулаки, если я и на этот раз не проявлю уважение к его персоне.

Как бы там ни было, но время в армии структурировано правильно: первый год военнослужащих гоняют так, что к вечеру у них не остается никаких желаний, кроме как рухнуть на койку и закрыть глаза.

Я посмотрел на часы. «На тумбочке» мне предстояло торчать еще минут пятнадцать. Я чувствовал огромную усталость, и этот бессмысленный диалог выматывал меня еще больше. На драку сил уже не было. Я сказал:

— Дыров, я сейчас подниму трубку, позвоню дежурному по гарнизону и скажу, что ты напал на дневального. Так что иди себе спокойно, откуда пришел.

Ефрейтор хоть и был полными идиотом, но все же зародышем мозга обладал. Даже будучи пьяным, он понимал, что нападение на дневального — это перебор. На такую выходку глаза не закроют, а закроют его самого на «губу» недели на две. На «губу» Дырову, конечно же, не хотелось, потому он приблизил ко мне свою перекошенную от злости физиономию, так что помимо убойного перегара я отчетливо различил запах пота, смахивающий на вонь перекисших бочковых помидор, процедил мрачно:

— Ты нарвался, боец. Мы с тобой еще…

Что мы там такое с ним «еще», он так и не осветил. Резко развернулся и, широко расставляя ноги, словно моряк на кренящейся палубе, покинул ротное помещение.

Я смотрел ему вслед и думал, что мы очень похожи на тех аборигенов с острова Пасхи — так же перестарались с вырубкой леса здравого смысла. А там, где рубят многовековую мудрость, почва быстро зарастает сорняками и кишит паразитами; свободную от разума территорию легко поражает злокачественная опухоль — глупость человеческая.

Я сменился и со спокойной душой завалился спать. До «рота, подъем!» оставалось три часа, и я был уверен, что за это время ефрейтор Дыров меня не потревожит. Хотя бы потому, что ему понадобятся подручные, которых надо еще разбудить и ввести в курс дела (а разбудить пьяного «годка» — дело непростое). Но вот на следующий день, вернее, ночь стоило ждать гостей. Поэтому я их ждал. И они пришли.

Табуретом можно убить, если целиться в голову. Это опасное оружие. Да и сотрясение мозга бывает нескольких степеней, к тому же со временем оно может вылиться в весьма неприятные осложнения. Вроде болезни Паркинсона, а то и рака мозга. Но это очень действенное средство защиты, когда тебя собираются учить «уму-розуму» четыре мускулистых дебила.

Я лежал с закрытыми глазами и прогонял в голове возможные варианты развития событий. Разумеется, «гости» дождутся, когда дежурный по роте доложит дежурному по гарнизону стандартное «все в порядке» и пойдет спать. К этому времени дневальные будут заняты чисткой «помещений с толчками и умывальниками», так что на всю казарму останется один бодрствующий человек — дневальный «на тумбочке». Его они отошлют искать чай или сигареты — не у всех же такие нервы, как у меня, в основном «черепа» «годкам» подчиняются. Где расположена моя койка, они, разумеется, уже будут знать. Я спал на втором ярусе, и это упрощало им задачу возмездия. К моей кровати они подойдут тихо и осторожно, чтобы не спугнуть жертву и не разбудить бойцов по соседству. И вот тут было немного неясно: то ли они начнут бить меня прямо в кровати, то ли потащат в сушилку или еще куда от глаз подальше. В любом случае должен быть кто-то, кто будет зажимать мне рот, дабы избежать излишнего шума, а это значит, что он подойдет к моей койке с торца. Вот с него-то и придется начать…

Дневальные закончили мыть центральный проход и утащили ведра и швабры в дальний коридор. Я слез с койки, и, выражая лицом сонливость, поплелся в туалет. Дневальные, что мыли пол у комнаты отдыха, скользнули по мне глазами, вернулись к работе. Я тщательно умылся холодной водой, прогоняя остатки расслабленности, и так же неторопливо поплелся назад. Вернувшись в казарму, я свернул к стеллажу с шинелями, снял две первые попавшиеся, подошел к своей койке и засунул их под одеяло. Кукла получилась не очень, но я рассчитывал на недалекость ума противников, к тому же для фактора внезапности мне требовалось всего несколько секунд. Затем я тихо оделся, взял свой табурет и вернулся к стеллажам с шинелями. Я устроился в углу у окна и стал ждать. Отсутствие моего табурета и одежды могло навести противника на нежелательные подозрения, так что я вернулся и поставил на пустующее место табурет с одеждой соседа, затем снова занял свой наблюдательный пост.

В помещении было темно, освещение горело только над тумбочкой дневального, так что противнику требовалось зрение кошки, чтобы различить меня, неподвижно сидящего в дальнем углу. Я же прекрасно видел дневального и освещенный вокруг него пятачок.

Рота, вымотанная армейским буднем, сопела, храпела, ворочалась в койках, иногда тяжело вздыхала и даже постанывала. Девяносто шесть человек — три взвода, погруженные в тяжелые сны, походили на могучее, но поверженное животное, великана, посаженного на цепь, сломленного и усталого. Мне было их жаль. Я понимал: не физическая усталость ломала их волю, иссушала душу, но унижение, ставшее в этой среде нормой. Слабые ростки гордости, самоуважения, благородства и как следствие гуманности и человечности, с таким трудом взлелеянные в сердцах этих пацанов за восемнадцать лет, безжалостно вытаптывались тяжелыми сапогами. Армия — это кислотно-щелочной бульон, она выварит из тебя все, что не имеет отношения к инстинкту самосохранения. А потом… Смрадной пеной поднимется из глубин человеческих душ подлость, подхалимство и духовная трусость. Поднимется, затвердеет и превратится в панцирь. В армии человек — огурец, закатанный в банку с рассолом. Два года, и хочет он того или нет, его тело, сознание и душа будут пропитаны маринадом.

Я слушал грустные сны девяноста шести бойцов-огурцов и думал, что все они обречены. Потому что нормы морали, на которых их взращивали, не оставляют им свободы выбора, раскрепощения сознания. Я думал, что в сущности их начали мариновать гораздо раньше — еще в школе, а может, и в детском саду. Еще в младенчестве им на спины посадили по маленькой обезьяне, которая сейчас прямо на глазах превращалась в уродливую, наглую и беспринципную тварь, единственная задача которой — не пустить человека в страну истинной свободы…

Появление ефрейтора Дырова отвлекло меня от размышлений. Дыров стоял на освещенном пятачке, по-хозяйски уперев руки в бока, и свирепо смотрел на дневального. Они о чем-то коротко поговорили, и дневальный, нервно кивнув, выбежал во входную дверь.

«Шоу начинается».

Дыров неторопливо прошел в помещение, следом за ним появились еще три «годка». Они сошли с центрального прохода, чтобы тень скрыла их приближение, тихо направились к моей койке. Я медленно встал, аккуратно поднял табурет.

«Гости» распределились по периметру моей кровати. Теперь их план был очевиден: те, кто расположился в торцах койки, должны были держать меня за ноги и голову, задача остальных заключалась в обрабатывании жертвы ремнями. Дыров снял ремень и намотал край на ладонь, так что эта плеть завершалась бляхой; его напарник напротив сделал то же самое. «Годок», который зашел с торца койки, поднял на уровень груди кулаки с зажатым в них полотенцем.

Я приготовился. Ефрейтор переглянулся с компаньонами, едва заметно кивнул, и в то же мгновение на мою подушку накинули полотенце, с противоположного края попытались ухватить несуществующие ноги, а на предполагаемое туловище, со свистом рассекая воздух, врезались две бляхи. В эту секунду я уже несся на противника, занеся над головой табурет. Топот моих ботинок и странности в поведении истязаемого, который не выказывал не только признаков боли, но и своего присутствия, ввергли врага в замешательство, достаточное, чтобы я успел преодолеть восемь-девять метров до поля битвы. «Годок» с полотенцем в руках уже поворачивал голову на звук и даже успел испугаться, а потом я опустил свое оружие ему на голову. Противник рухнул лицом вниз, а я уже поднял табурет и, выставив его, словно таран, прыгнул на Дырова. Удар пришелся ефрейтору в лицо. Он хрюкнул и повалился на рядом стоящий стеллаж коек, из которых вывалились ошалевшие спросонья бойцы. Но два оставшихся противника уже смекнули, что к чему, и перестроили план нападения. Не успел я закончить маневр, предпринятый в отношении Дырова, как железный кулак врезался мне в солнечное сплетение. Дыхание сбилось, меня согнуло пополам, и я сделал несколько быстрых шагов к центральному проходу, стараясь восстановить работу легких и не упасть. Но следом просвистела бляха и, словно сотня взбесившихся ос, впилась мне в спину. Боль была ужасная, она застилала сознание, подкашивала ноги. Но падать было нельзя. Уходить от удара тоже. Сколько нужно времени, чтобы замахнуться еще раз? Мгновение? Секунда? Я повернулся и прыгнул головой вперед прямо в лицо врага. Я врезался лбом ему в подбородок, сбил с ног и повалился на него. Вокруг был хаос, кто-то что-то кричал, мелькали руки и ноги. Дышать стало немного легче, но след от бляхи, словно раскаленное клеймо, растекался по спине кипящим железом. Я вцепился противнику в шею и начал душить. Я смотрел ему в глаза и видел там ужас, потому что он понимал: я не дрался — выживал, а потому мог уже не остановиться… А потом что-то тяжелое рубануло мне по плечу, левая рука повисла плетью, я вскочил на ноги и тут же получил хук в челюсть. Я не упал, койка помешала, я схватился правой рукой за сетку и попытался сконцентрировать взгляд. Перед глазами все плыло и мелькало, настроить резкость не удавалось. И тут на меня обрушился целый град ударов. Руку словно заклинило, я не мог ее разжать, так и болтался, словно повешенное на крючок пальто. Обе брови были разбиты, из носа текла кровь, губы слиплись, и мне не хватало сил их разлепить. Но вдруг я осознал, что никто меня больше не бьет. Меня не было, но хаос не прекращался. Драка продолжалась, но уже без моего участия и тем более контроля. Даже не драка, а банальное избиение. Зрение частично восстановилось, и я вдруг ясно осознал, что мои товарищи по роте делают из «годков» фарш. Четыре тела катались по центральному проходу под ногами обутых на босу ногу ботинок. Вот он — русский бунт! Вот она — революция! Я смотрел на своих товарищей по роте и понимал, что отныне они не дадут себя в обиду, что это дикое происшествие спаяло их в единое целое, разбудило зверя, агрессивного и озлобленного, готового кинуться на первого встречного.

— Твою мать! Прекратить! Всем стоять! — раздался над ротой взбешенный голос дежурного по гарнизону.

В спертом пространстве помещения повисла напряженная тишина. Четыре тела едва подавали признаки жизни.

— Где дежурный по роте?! Что здесь, бля, творится?!

— Товарищ майор… проникли в ротное помещение и стали избивать рядового… Как его? Гвоздя. Я вызвал наряд, но они еще не прибыли…

— Твой наряд первым делом позвонил мне! Чего ты, между прочим, сделать не додумался! Чем твои дневальные, бля, занимаются?!.

Очевидно, дежурный по роте указал в мою сторону. Бойцы расступились, открывая майору картину меня, висящего на этажерке коек. Должно быть, я выглядел ужасно, потому что майор осекся.

— В госпиталь, живо… — выдохнул он.

Я обвел присутствующих взглядом. Лица расплывались. Несколько парней подошли ко мне, попытались отодрать мои пальцы от сетки кровати. Я улыбнулся им, сказал:

— Ладно… увидимся…

И отправил свое сознание в отпуск.

Лучше, когда тебя бьют долго, но не качественно, чем коротко, но профессионально. Я застрял в госпитале на полтора месяца. Впрочем, моих «оппонентов» держали там куда дольше. Тот, который получил табуретом по голове, так и вовсе из нашей казармы отправился прямиком в реанимацию. Наверное, я все же перестарался, хотя угрызений совести по этому поводу не испытывал.

Эти события вызвали огромный переполох, потому что уж очень много людей было причастно, и весь гарнизон был в курсе мельчайших подробностей. Власть «годков» рухнула, и я стал героем того переворота. Меня это смешило, потому что я прекрасно понимал: революция — это всего лишь организованный кулачный протест. Общественная мораль при этом не меняется, она остается прежней: сильные диктуют правила, слабые подчиняются. Пройдет год, и бойцы моего призыва будут точно так же вести себя по отношению к «черепам», они станут все теми же ефрейтором Дыровыми и его собутыльниками. Революция меняет что угодно, но только не стереотипы поведения, даже когда обещает именно это. Насилие — это рассол, а солдаты — всего лишь огурцы.

Товарищи по роте меня часто навещали. С каждой посылки из дому несли мне разные вкусности и вообще всячески выказывали уважение:

— Гвоздь, тут к парням родители приезжали, мы тебе тут домашнего принесли покушать…

Рассказывали последние новости:

— Красного и Чижа определили в школу сержантов. Теперь их тока месяца через три увидим, уже с лычками…

Советовались по поводу организации труда и отдыха:

— Слышь, Гвоздь, мы тут подумали, как бы к начальству подъехать, чтобы фильмы разные завозили. Второй месяц одно и то же кино крутят. Аж скулы сводит…

Короче, хотелось мне того или нет, но на меня смотрели как на профсоюзного лидера. Меня это забавляло, поэтому я не возражал. К тому же ребята охотно выполняли мои поручения, которые были не разнообразны и сводились в основном к доставке из библиотеки книг.

Начальство, особенно штабное, тоже не забывало о моем существовании. Начальство было в замешательстве, потому что надо было кого-то наказать, но кого именно, непонятно. Потому что при всей очевидности вины ефрейтора Дырова и его подельников они уже были наказаны на всю катушку. У рядового Бенчука, которому я опустил на голову табурет, здоровье настолько растряслось по черепу, что врачи сомневались, удастся ли его собрать назад. Следующему бойцу мои товарищи по роте достучались до почки, так что писал он с кровью пополам, а про пиво ему и вовсе стоило забыть. Третий подельник отделался легче всех — перелом челюсти, ключицы, трех ребер и легкое сотрясение мозга. Ну а самому Ды-рову врачи склеивали назад какие-то там лицевые кости, удивляясь, что они не повредили мозг. Так что наказывать виновников вроде как было поздно. Тем не менее я имел полное право написать официальную бумагу в военный трибунал. Вот это мое право и вызывало у начальства обеспокоенность.

— Гвоздь, — говорил майор (замначальника гарнизона по работе с «персоналом»), в полной уверенности, что это моя фамилия. — Мне непонятно, почему ты был одет и даже обут? Как случилось, что в твоей койке лежали шинели, а не ты сам? Ты знал, что тебя придут бить? Готовился?

— Ну что вы, товарищ майор! Откуда я мог это знать? А оделся, так ведь замерз просто.

— Не морочь мне голову, — говорил товарищ майор и делал свирепое лицо, впрочем, в голос свирепости не добавлял. Если ты знал, что они придут, ты обязан был сообщить!

«Разборчивым почерком ты должен был написать имена плохих мальчиков, мы бы их пожурили, да?»

— И что случилось бы, товарищ майор? Чтобы о таком докладывать, необходимо иметь факты, а не домыслы. А у меня их не было. Да и о том, что Дыров придурок, и без меня весь гарнизон знает, правда ведь?

— Так…

— Товарищ майор, такой вот вопрос нарисовался: можно фильмы в нашем кинозале чаще менять, а то народ волнуется…

— Подумаем. А ты подумай, что нам делать дальше.

— Я подумал уже, товарищ майор. Я без претензий. Инцидент исчерпан. Никаких бумаг, никаких заявлений.

Начальство такое мое отношение к проблеме более чем устраивало. Ну да, наказали дежурного по роте, слегка наказали дежурного по части. Но если бы дело дошло до трибунала, большинство офицеров гарнизона выгребли бы тумаков на всю катушку. Так что штабные офицеры не были заинтересованы выносить сор из избы. Тем более чтобы этот сор выносил восемнадцатилетний пацан.

Но была и заинтересованная сторона — военная прокуратура. Несколько раз приезжал очень худой и серьезный капитан с кожаным портфелем и убеждал меня дать показания «по факту выявления дедовщины». Очевидно, военная прокуратура нуждалась в показательном суде, дабы общественность уверовала, что борьба с пороками в армии идет полным ходом. Мой отказ поначалу воспринимался как боязнь последствий, поэтому капитан говорил со мной мягко и убедительно, точно заботливый родитель с неразумным младенцем. Заигрывал, одним словом:

— Что это ты читаешь? Ницше?! Гм… Не слишком сложно для восстанавливающего силы молодого человека?

«Типа, „Мурзилка“ или „Penthouse“ больше способствуют выздоровлению, да?»

— Ну что вы, товарищ капитан! «В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель», — что же тут сложного?

— Мда-а…

Потом представитель военной прокуратуры начал терять терпение, пригрозил вызвать родителей, которые, кстати, оставались не в курсе происшедшего. То есть повысил меня от младенца до ученика седьмого класса средней школы: «Завтра явиться к директору с папой!»

— Думаешь, твоему отцу понравится, что с тобой сделали? Как он будет терпеть то, что виновные за это безобразие не понесут заслуженное наказание?!

Я представил, как в мою палату входит мама, останавливает на мне взгляд, ее глаза широко распахиваются, она прикрывает ладонью рот и восклицает, вкладывая в слова ужас и ярость:

«О Боже! Что вы сделали с моим мальчиком?! Будьте уверены, господа, я добьюсь правосудия! Виновные будут горько сожалеть о содеянном и всячески корить себя за такую непростительную глупость!..»

А следом войдет отец, скривившись от крика матери, остановит на мне взгляд, возьмет мать за руку, давая понять, что фабулу можно на этом закончить, подойдет к моей кровати, спросит строго:

«Ну что, молодой человек, опять собственным лицом империалистическое вероломство останавливал?»

Выдержит паузу и улыбнется…

Короче, я понял, что соскучился по родителям и был бы очень рад их увидеть.

— Точно, товарищ капитан. Вызывайте родителей. Соскучился по ним уже…

Понимая, что этот способ давления проваливается, капитан пустил в ход последний аргумент:

— Ты понимаешь, что те, кто тебя избивал, могут сами подать заявление? Ты ведь первый начал драку.

«Если, конечно, оклемаются, да?»

— А что они будут делать с девяноста шестью свидетелями, которые поклянутся, что все было не так?

Мой вопрос, точно стрела Робин Гуда, попала в самую суть. Кому, как не капитану прокураторы, знать: мораль — набор правил, установленных сильнейшими. А сейчас сила была на стороне пацанов нашей роты, в данный момент мы диктовали условия. Но диктовать — это не переделывать. Волк стал ягненком, а ягненок тираннозавром, изменился баланс сил, но не их взаимоотношение. Переоценки ценностей не произошло, а значит, посягательств на мировые устои не было. Нас не за что было наказывать. Дело можно было закрывать.

На том все и закончилось. То есть закончилась история нашего местечкового бунта, но совсем не история вываривания человечности из бойцов-огурцов.

В армии увлечение спортом всячески приветствуется. Занять свободное время военнослужащего книгой никому не приходит в голову (если эта книга не устав), а вот если солдат свое личное время посвящает гантелям и штанге — ему почет и уважение.

Красный, прозванный так за специфический густо-розовый оттенок мясистой физиономии, которая от злости и вовсе становилась пунцовой, под штангой практически жил. Через год службы ему добавили на погоны лычку, возведя его таким образом в ранг старших сержантов. Красный раздался в плечах, заматерел, по роте перемещался уверенно и важно, охватывая хозяйским оком свои владения и беззлобно отфутболивая «черепов», случайно попавшихся на пути. Прям боров в своем свинарнике.

— Главное в армии — это порядок, — пояснял он суть своих пинков незадачливой молодежи, подразумевая, что находиться на пути следования старшего сержанта Красного — явный признак беспорядка.

С интеллектом Красный отчаянно не дружил. Не то чтобы обходил его стороной, но категорически не принимал ни одной нервной клеткой, все существо Красного восставало против образования.

— Гвоздь! — орал он из уголка спортивных снарядов.

— Чего?

— Помоги, а?

— Чего там?

— Три четверти — это сколько?

Это он пытался приготовить протеиновый коктейль, а в инструкции приводилась сложнейшая формула: «Возьмите три четверти массы…»

— Берешь стакан, насыпаешь до краев, потом делишь на четыре части и одну отсыпаешь назад.

— Э-э-э… Ну-ка еще раз.

Красный меня уважал. Любил приобнять за плечо и провести перед строем молодежи, словно редкий музейный экспонат. Глядя, во что медленно и верно превращаются мои товарищи по роте, я и сам себя чувствовал музейной редкостью. Такой себе китайской вазой эпохи Минь в окружении неандертальцев.

Красный говорил обо мне с теплотой и трепетом, соизмеримым с поклонением древних греков своим героями античности:

— Смотрите на этого воина и учитесь, салаги. Он в одиночку уделал пятерых здоровых дембелей табуретом и голыми руками. Ну а остальных… десять уже мы положили.

При этом он заглядывал мне в глаза, и сквозь пятачки его глазенок светилась сама любовь. Я улыбался ему и, следя за реакцией, отвечал:

— Разве десять? — В его взгляде появлялся легкий испуг, а я думал, что к концу службы количество поверженных врагов вырастет до пары взводов. — Вроде их было больше, да?

Красный улыбался еще шире и, дружески прижимая меня к груди, тащил дальше вдоль строя. И правильно, кому есть дело до того, что в ту «прославленную» битву Красный находился в наряде и, пока я с товарищами по роте махали руками и ногами, бегал искать сигареты или чай? Потому что в ту самую ночь именно он стоял «на тумбочке», и именно его отослал ефрейтор Дыров подальше от дежурного телефона. Кому нужна правда, цена которой ржавая копейка, когда есть пудовая ложь, блестящая, что твой золотой самородок?

— Гвоздь у нас парень крепкий, как гвоздь! — заявлял Красный, радуясь удачной метафоре, и счастливый, что я оставил его маленькое вранье без внимания, добавлял многозначительно: — И умный. Толстые книжки читает…

«Черепов» к нам «кинули» спустя год службы. Второй взвод отправили за сотню километров на одну из баз, так что свободного места прибавилось, и начальство решило сформировать четвертый взвод. Чиж и Красный «принимали» молодежь. Красавцы! У обоих бляхи ремней в районе паха, воротники нараспашку, фуражки на затылке, демонстрируя свежеобритой молодежи наличие отросших засаленных чубов. Губы снисходительно скривлены, в глазах чувство превосходства и готовность сию минуту подавить малейшее проявление гордости, потому как гордость «черепа» — это явное неуважение к «годку». Ефрейторы Дыровы, из праха восставшие, — ну точная копия! Сейчас дадут «черепам» обжиться, и начнется беготня за чаем и сигаретами, стирание носков и короткие тумаки за нерасторопность. Смрадная пена, вываренная из ила человеческих душ, уже давно стала панцирем, отгородившим остатки человечности от внешнего мира. Мораль — колючая проволока вокруг храма свободы. Год назад, обретшие независимость и неуязвимость, они не способны были понять, что истинная свобода не в физической силе, не в крепких кулаках и даже не в стойкости духа, которая позволяет смеяться боли в лицо и игнорировать страх, она — по ту сторону морали. Но если тогда они не были готовы осознать это, то теперь это понимание стало для них вообще невозможным: мои сослуживцы превратились в рабов своих обезьян. И не испытывали по этому поводу никакого сожаления.

Я ощущал грусть, глядя, как товарищи по службе превращаются в то, против чего когда-то восстали. Трансформация ягненка в тираннозавра завершалась, с сухим треском валились деревья здравого смысла под тяжелым топором человеческой глупости, и апогей этого чудовищного преображения не заставил себя долго ждать.

Армия — среда интернациональная. Русские, дагестанцы, узбеки, таджики — кого только нет. Кто-то шустрый и юркий, как белка, а кто-то неповоротливый и вялый на мысль, как медведь коала. Вновь прибывшая молодежь тоже представляла собой разношерстную компанию, большую часть которой представляли братские восточные народы.

Красный стоял в центральном проходе, уперев руки в бока, а взгляд — в молодого защитника отечества. Защитник отечества был узбеком, или киргизом, или бог его знает кем еще, и очевидно, в районный военкомат прибыл из далекого аула, потому что смотрел на старшего сержанта Красного глазами существа, по-русски не разговаривающего. Красный не любил, когда подчиненные не выполняют его приказы, Красный начинал злиться. Юный узбек проблеял какие-то тихие и невразумительные звуки. Надо сказать, что парнишка и сам выглядел так же, как его речь, — какой-то он был вялый и хлипкий и весь прямо трясся под давлением сержантского авторитета, словно кленовый лист на октябрьском ветру. Сероватая кожа, влажные глаза, резкие угловатые движения — болезненного вида юноша, одним словом.

— Я тебе что сказал! — прорычал Красный, но в ответ получил все тот же всхлип на невразумительном диалекте.

Вообще, юные представители восточных республик часто прибегали к такой вот «восточной мудрости» — делали вид, что русского языка не понимают. Наверное, их родители так наставляют, провожая свои чада на армейскую службу. Возможно, умудренные опытом отцы надеются, что без знания официального языка России их сыновьям в армии жить будет легче. В любом случае толку от этого мало. Потому что в своем лаконизме армия и вовсе может обойтись без слов, если ей быстро и качественно требуется донести до кого-то информацию. Пару тычков в болевые точки — и нужные данные уже оседают в центральном процессоре.

Лицо Красного стало пунцовым.

— Восемь! — предупредил он и коротко ударил бойца в грудь. Почему именно «восемь», уже никто не помнил, да это никого и не интересовало. Достаточно было знать, что реципиент, принявший сообщение в виде этого магического числа, незамедлительно получит кулаком в грудь. То есть тут работал механизм вколачивания информации в центральную нервную систему: «восемь» — удар в грудь — боец уяснил, что от него требуется. Обычная практика. К тому же достаточно эффективная.

Только в этот раз логическая цепь на последнем колене сломалась и привела к совершенно непредсказуемым результатам.

Старший сержант Красный наградил молодого бойца коротким ударом в грудную клетку, а у пацана вдруг подкосились ноги, он рухнул на пол и закатил глаза. Через пару секунд ладони парнишки начали мелко трястись и изо рта пошла розовая пена. А вокруг стояло полроты солдат, молча смотревших, как умирает человек.

Лицо Красного вмиг посерело. Оно выражало растерянность и испуг и еще слабую надежду, что этот кошмар ему просто мерещится. Красный упал на четвереньки и принялся делать искусственное дыхание. Делал неумело, да и откуда бы ему иметь такую практику.

— Дневальный, звони в госпиталь! — заорал я, чтобы вывести его из оцепенения.

— Гвоздь, — взмолился Красный, повернув ко мне перепачканное кровью лицо. — Что делать?

Я подошел и присел на корточки возле них. Пена все еще шла, но пальцы уже не дрожали. Я потрогал артерию на шее, пульс не прощупывался.

— Трудно сказать, — честно сознался я и посмотрел Красному в глаза. — Мне еще не доводилось убивать людей. Опыта нет разруливать такое. Будем надеяться, что врачи помогут.

Врачи не помогли. Вскрыв труп, они обнаружился от природы бракованный мотор. Причем бракованный настолько, что парень мог сыграть в ящик от ста граммов водки, оргазма, нервного срыва, а то и просто с перепуга. Первый же марш-бросок на семь километров отправил бы парня на тот свет. Врачи удивлялись, как юный узбек умудрился дожить до восемнадцати лет. Я же удивлялся внимательности и профессионализму медиков, работающих в призывных комиссиях.

Дело замяли. Официальная версия происшествия гласила, что молодой боец бежал по центральному проходу, споткнулся и ударился грудью о набалдашник спинки кровати — металлический шар с кулак размером. Далее по сценарию: старший сержант Красный отчаянно пытался спасти парня, но тягаться с пороком сердца не в его компетенции, увы. Красный, черт возьми, становился чуть ли не героем, но его все равно отправили с глаз подальше на далекую базу, где нес службу наш второй взвод, а командир роты лично побеседовал с каждым свидетелем драмы, доходчиво объясняя, что произошедшее — случайность и парень все равно бы отдал Богу душу, хотя и на пару-тройку дней позже. А поскольку нет разницы, то зачем же карать невинного человека? То есть старшего сержанта Пунцо-ворожего. Ну а то, что эти два-три дня парень мог бы наслаждаться реальностью, радоваться тому, что дышит, видит солнце или жует корку черного хлеба, очевидно, капитан считал малозначимой деталью. Парень умер, а стало быть, с ним скончались и его права.

Конечно, на Красного командиру роты было плевать. Но вот к своей карьере он относился куда серьезнее. А какая же может быть карьера у офицера, в роте которого до смерти забили молодого бойца? Поэтому командир был красноречив и убедителен.

— Товарищ капитан, рядовой Гвоздь по вашему приказанию прибыл.

— Да какой ты Гвоздь? Ты же… Как там тебя? Да и черт с ним. Садись.

Я присел на старый скрипучий стул. Капитан затянулся сигаретой «Космос», выдохнул белую струю в свои густые каштановые усы, поднял на меня глаза.

— Гвоздь, — начал он, — ты у нас человек бывалый, опять же с Красным с самого начала… Поэтому я с тобой цацкаться, как с молодняком, не буду… Вот скажи мне откровенно, что ты думаешь насчет… инцидента?

«В самом деле хотите откровенно, да? Что ж, извольте».

— Я думаю, товарищ капитан, что Красный придурок. Мало того — опасный придурок. И только за это его следует изолировать от общества.

— Я думал, вы друзья, — озадаченно заметил капитан, понимая, что взял неверное направление беседы.

— Мы не друзья и никогда ими не были. То есть, может, он и считал меня своим другом, но вот я, к вашему сведению, придурков себе в друзья не записываю.

— Пусть он хоть сто раз придурок, это все равно несчастный случай, — ровно отстрелялся капитан из своего дота армейского здравого смысла. Тональность его речи заметно повысилась.

— Я понимаю, о чем вы. Разумеется, в том, что у парня был врожденный порок сердца, вины Красного нет. И в том, что призывника с таким здоровьем отправили служить, Красный не виноват. Наши военкоматы — это же абсолют армейской добродетели, да? Да и вряд ли парень выжил бы в наших условиях. Тут и здоровых калечат, так ведь?

Я бессовестно улыбнулся. Капитан вмял окурок в переполненную пепельницу так, что фильтр сложился пополам, сказал раздраженно:

— Гвоздь, вот смотрю я на тебя и думаю: что ты тут делаешь? Не в моем кабинете — в армии! Ты же ходячее олицетворение антиармейской морали! Ни до чего тебе нет дела, всем доволен, улыбочка эта твоя с лица не сходит. Я поначалу даже думал, что ты на какой-нибудь наркоте сидишь. Ан нет! Ты, оказывается, такой сам по себе. Но в армии так не бывает! В армии ты обязан быть частью коллектива! А ты сам себе и коллектив, и армия, сам себе и народ, и правительство!.. Как ты вообще умудрился сюда попасть? Шел бы в институт или… в монастырь! Тут бы спокойнее было. Ну вот скажи мне, ты что, и вправду хочешь, чтобы Красного посадили?!

Должно быть, ситуация у командира роты была не из легких, раз он решился на столь задушевные откровения. Но стоило отдать должное, он был неглупым человеком, если разглядел во мне отсутствие армейской морали. Впрочем, осознать, что одной ногой я уже за пределами морали человеческой цивилизации, конечно, он был не в силах. Я ответил:

— Нет, не добиваюсь. Но если бы это произошло, это было бы справедливо. Не по отношению к умершему пацану, а по отношению к человечеству. Потому что Красный — это болезнь пострашнее сибирской язвы. И бороться с ней нужно радикально. Но его не посадят. Ваша армейская мораль этого не позволит.

Глаза капитана полезли на лоб, я спокойно продолжал:

— Она ведь, эта ваша мораль, защищает сильных, то есть вас и еще пару десятков офицеров в штабе, включая командира гарнизона. Причем защищает тяжелым топором, так, что только щепки летят. Ей даже здравый смысл не указ.

— Рядовой Гвоздь! — взревел ротный.

— Слушаю, товарищ капитан.

— Проваливай отсюда! Завтра же собирайся в отпуск! Две недели! Чтоб я тебя тут не видел!

Я улыбнулся. Командир роты хотел от меня избавиться, пока ситуация с убийством не будет замята. Сажать меня на «губу» было не за что, так что выбор у него был невелик — «сослать» в отпуск. «Наказать» меня отпуском! Право, мне было весело.

Я поднялся, отдал честь, крутанулся на каблуках, тихо радуясь мысли, что этот финт оставит на полу две черных трудно-смываемых кляксы, и пошел собирать вещи. Понимание того, что я на две недели отстранюсь от мясистых пунцовых рож Красных, от инфантильных страхов ротного за свою карьеру, от звука падения вековых деревьев здравого смысла под тяжелым топором человеческой глупости, подальше от зловония «армейской морали», от сгнившего и кишащего червями яблока этики, от перебродившего рассола, растворившего в себе зачатки человечности сотен и тысяч пацанов… это понимание вызывало во мне сияние очищения. С таким внутренним светом я и провел оставшиеся дни своей службы.

Да, армия помогла мне осознать то, что до нее не складывалось в моей голове в осязаемую информационную структуру: мир, в котором я жил, не мой, я не являюсь его частью. В безбрежном океане времени, по которому медленно дрейфовала флотилия человечества, я был маленькой яхтой, плывущей вместе со всеми скорее за компанию, чем по убеждению или в силу необходимости. Просто я еще не знал, с какой стороны света подует мой ветер.

Корень мандрагоры

Вечер лениво перетекал в ночь. Погода становилась все хуже. Ветер выл за стеной, словно старый волк, который жалуется луне на свою судьбу. Дождь то стихал, то снова бросал горстями воду в окно.

Кислый водрузил на стол бутылки, повесил на вешалку мокрый плащ, потирая руки, вернулся к столу, ухватился за свой портвейн.

— О чем вы тут? — спросил он, срезая ножом пластиковую пробку.

— Да вот Мара хочет устроить пикник на обочине цивилизации, — ответил я, размышляя о том, почему наш уважаемый учитель остановил свой выбор именно на Казахстане.

— Чего-чего? — удивился Кислый.

— Мара, я тебя правильно понял?

Мара откинулся на спинку стула, скрестил на груди руки, загадочно улыбнулся. К нему возвращалось его обычное состояние спокойствия и внутренней уверенности. Он утвердительно кивнул.

Кислый смотрел то на Мару, то на меня. Он никак не мог взять в толк, о чем идет речь, и это вызывало у него беспокойство.

— Да о чем вы?! — не выдержал он.

— Кислый, не ори, — попросил я, вкручивая в пробку штопор. — Ну что, сэн-сэй, поделишься с коллективом своими планами?

Мара пожал плечами, перевел взгляд на Кислого, сказал:

— Я хочу с Гвоздем скататься в Казахстан.

— Куда?! — Кислый даже поставил на стол бутылку, он выглядел ошеломленным. — В Казахстан?!

— Что с твоими ушами, Кислый? — спросил я. — В Казахстан. Страна такая на планете есть. Не слышал разве?

— Это… зачем? — с подозрением спросил он.

— Я так себе думаю: делать сверхчеловека, — ответил я за Мару. — А подробности меня и самого интересуют. Мара, давай уже, не томи.

Я откупорил бутылку, разлил вино и протянул Маре бокал. Кислый вспомнил про свой портвейн, возобновил борьбу с пробкой, время от времени поглядывая на Мару. Кислого тоже интересовали подробности. Наверное, даже больше, чем меня.

— По сути, Гвоздь прав, — ответил Мара, улыбаясь мне своими голубыми глазами. — Чтобы трип прошел идеально, надо выполнить три условия. Во-первых: нужен ситтер, им буду я…

— Какой ситтер? — не понял Кислый.

— Сторож — человек, который следит, чтобы ты не загнулся раньше времени, — пояснил я. Кислый передернул плечами.

Мара продолжил:

— Во-вторых: нужен подходящий сеттинг, если пользоваться терминологией Рика Страссмана… Короче, необходимо уйти как можно дальше от цивилизации, чтобы городская суета не сбивала с настроя. Казахстанская степь, а тем более предгорье Тянь-Шаня — прекрасный вариант.

Я посмотрел в окно. Штора была отдернута, открыв кусок черного мокрого стекла. За его границей информационный эон стихии проливал на землю водопады холодных и влажных данных, город растворялся в дожде и ночи. Я представил себе огромные ослепительные звезды на фоне бездонного иссиня-черного неба и легкие порывы ветра с терпким и горьковатым запахом степных трав, представил пламя костра, вздымающего к звездам фейерверки искр, и потрескивание поленьев как единственный звук на много-много квадратных километров… Но я оставался здесь, в своей комнате, и все еще смотрел в окно, за которым в мутном черном Ничто вялыми сполохами проявлялась агония городской жизни… Мне подумалось, что в идее посетить Казахстан есть привлекательные моменты.

— И в-третьих: потребуется психотропное растение, которое в той степи нам предстоит разыскать.

Я оторвался от мысленного созерцания ночного неба Казахстана, перевел взгляд на Мару, спросил:

— О каком именно растении ты говоришь? Это же не мексиканская прерия с рощами мескалиновых кактусов.

— Я думаю, в местах выпаса крупного рогатого скота, коих в Казахстане предостаточно, вполне возможно найти псилоциби-новые грибы.

— Всегда мечтал поковыряться в навозе, — вставил я шпильку.

— Тогда считай, что тебе повезло, — с улыбкой парировал Мара.

— Зачем… это, ковыряться в навозе? — не понял Кислый, но Мара оставил его вопрос без внимания, пригубил вино, произнес задумчиво:

— Но в первую очередь я надеюсь найти мандрагору.

— Так вы это… серьезно? — Кислый, очевидно, понял, что для розыгрыша сцена слишком затянулась. Он стоял возле стола, держа в левой руке откупоренную бутылку портвейна, в правой наполненный стакан, и ошалело таращился на Мару.

— А до тебя только дошло? — произнес Мара без тени иронии.

Кислый медленно опустился на табурет. Ни бутылку, ни стакан он из рук выпускать не собирался. Так и сидел, глядя на свои носки и разведя в стороны руки, словно сатир, приготовившийся вознести почести богу Дионису. Кислый впал в глубокие размышления, не иначе.

Я пригубил вино, сказал:

— Я что-то слышал о мандрагоре… А! Есть французский Linux с таким названием: Mandrake. Типа волшебный Linux и все такое.

— Точно, — согласился Мара. — В смысле, про твой Linux я не в курсе, но само слово мандрагора, или по-английски mandrake, в Европе давно считается синонимом волшебства. Упоминание о мандрагоре фигурирует во многих текстах испокон веков, и связано оно с магией, алхимией и медициной. Интерес человека к этому растению понятен. Во-первых: корень мандрагоры напоминает по форме человеческое тело, что само по себе очень символично. Символично настолько, что древние считали мандрагору существом антропоморфным, то есть получеловеком-полурастением. Во-вторых: это растение содержит психотропные компоненты. В частности, алкалоиды гиосциамин и скополамин. В достаточных количествах психотропные составляющие мандрагоры вызывают продолжительные и стойкие галлюцинации. Схожесть корня мандрагоры с телом человека и ее психотропный эффект с давних пор окружали это растение ореолом таинственности и как следствие стали источником сотен легенд, а то и попросту сплетен. Некоторые из этих поверий интересны, другие грубы и нелепы. В греческой мифологии, например, мандрагора является эмблемой Цирцеи, волшебницы острова Эя. Той самой волшебницы, которая превратила товарищей Одиссея в свиней, а его самого магическими чарами держала подле себя больше года. В этом свете стоит вспомнить наши размышления о вине и культе Диониса. Если древним грекам было известно психотропное действие мандрагоры, то почему бы им не знать о псилоцибиновых грибах, белладонне или зернах дурмана? Понимаешь, в чем тут дело? Так что вина древних греков, скорее всего, являются настойками обычного вина (каким мы его знаем) на листьях или зернах этих растений, а то и на корне нашей мандрагоры… Ну да вернемся к истории. В древних поверьях европейских народов считалось, что при помощи мандрагоры можно восстановить мужскую потенцию, найти клад и даже стать неуязвимым. Мандрагору упоминают Пифагор и Луций Колумелла. Гиппократ применял мандрагору для лечения от депрессии и суицидальных тенденций. Иосиф Флавий действовал более прямолинейно — изгонял ею бесов. Есть упоминание этого растения у Гомера, Шекспира и даже у Борхеса. Эзотерики восемнадцатого века считали, что корень мандрагоры — мощный сгуститель астральной энергии, а алхимики искали в нем эликсир жизни. Даже в еврейских преданиях упоминается об этом растении. В Книге Бытия говорится, что Лия зачала от Иакова и родила ему пятого сына, после того как отведала мандрагоровых яблок. Речь, очевидно, идет о плодах мандрагоры — довольно крупных ягодах. Некоторые предания говорят, что это растение светится, поэтому его окрестили «свечой дьявола». Хотя это поверье, я считаю, из разряда баек о цветении папоротника. Другие утверждают, что с помощью мандрагоры колдун может отнять у человека красоту и рассудок. Вот это, кстати, похоже на правду — любой галлюциноген способен отобрать рассудок, если переборщить с дозировкой. А после того как с лица сойдут намеки на интеллект, ни о какой красоте уже речи быть не может.

— Не растение, а прям философский камень. Кого лечит, а кого калечит, — заметил я.

— Точно, — согласился Мара. — Поэтому мандрагору и наделяли душой и характером. К одним она якобы благосклонна, к другим враждебна. В этой связи есть одна интересная легенда. Тот, кто вырвет растение из земли, обязательно умрет в страшных муках. Согласно этой легенде, в момент смерти мандрагора издает пронзительный крик, и тот, кто услышит этот крик, не в силах его вынести. Поэтому рекомендовалась следующая технология: к растению необходимо было привязать собаку, отойти подальше и бросить псу мясо. Собака кидалась за угощением, вырывала растение из земли и… умирала в агонии.

— Занятная технология, — заметил я. — Очень гуманная.

— И что? — подал голос Кислый. Он уже успел высосать половину бутылки своего портвейна и теперь выглядел изрядно осоловевшим, но при этом оставался серьезным. — Ты, это… будешь привязывать собаку… к растению?!

— Не стоит верить всему, что в легендах говорится, парень, успокоил его Мара. — Надеюсь, мы обойдемся без этой, как справедливо заметил Гвоздь, антигуманной техники.

— И как? Как ты будешь… это… ее доставать? — Кислый, видно, и в самом деле побаивался крика растения, от которого можно спятить, а то и в ящик сыграть.

— Не волнуйся, — сказал Мара, теряя интерес к этой теме, как-нибудь выкопаем. Главное — ее найти. — Он глотнул вина, поднял на меня глаза, спросил: — Ну так что, Гвоздь, едем?

При кажущейся простоте вопроса, который прозвучал так, словно речь шла о пятиминутной прогулке по парку, в нем скрывалось напряжение и даже воля. Это было как раз то слово, та фонетическая информационная структура, которая способна влиять на реальность. Трансляция воли, как выразился бы наш уважаемый философ. В комнате стало тихо и напряженно. Кислый аж рот раскрыл в ожидании моего ответа. Он таращился на меня, не смея произнести ни звука. В его стакане мелко подрагивал густой и черно-красный, как запекшаяся кровь, портвейн. Чуть прищуренные глаза Мары, не моргая, следили за моей реакцией, словно он хотел проникнуть взглядом сквозь мою черепную коробку и прочитать ответ на свой вопрос раньше, чем я его произнесу. Я вдруг заметил, что его верхняя губа покрылась испариной.

— Ка-зах-стан… — произнес я по слогам, удивляясь, как сочно звучат фонемы в натянутом, словно резина, пространстве комнаты.

Ветер снова бухнул в окно пригоршней небесной воды. За периметром этого шаткого убежища, которое я называл своим домом, уют и защищенность заканчивались, стихия заливала реальность холодной влагой, месила дождь, ночь, хлипкий свет фонарей и одиночество в единую мерзкую массу и гнала этот студень по безлюдным улицам города. Оставь дверь незапертой, и стихия войдет и оккупирует дом… А в это самое время где-то над бескрайней степью, догоняя горячее оранжево-красное солнце, нисходящее в расплавленный горизонт, неторопливо и величаво, как и подобает царской персоне, парит, ловя раскинутыми крыльями теплые восходящие потоки, властелин степных небес — орел, или беркут, или кто там у них летает?..

Да, мне хотелось в Казахстан. В страну, о которой я ничего не знал, кроме того, что там много простора, много неба и много себя самого. То есть это были только мои догадки, информационные структуры моего воображения, как сказал бы Мара. Я отдавал себе в этом отчет, как и в реальной цели предстоящего путешествия. Путешествия не столько в другую страну, сколько вглубь себя. Что я знал о себе? Не так уж и много, если быть откровенным, но в одном был уверен: революция духа, морали и сознания, которую готовил Мара, меня не пугала. Я готов был стать ее катализатором, запалом, носителем или даже адептом, только для того, чтобы посмотреть, во что все это выльется, вернее, как сильно это может изменить меня. Со своим собственным эго я не боялся столкновений. А что я знал о Казахстане? Только то, что где-то в его степях растет волшебный корень в форме человеческого тела. Загадочное полурастение-получеловек, способное убить криком. Это знал Мара, теперь это знал и я. Как и то, что мне придется жевать этот корень, чтобы эволюция человека вошла в эсхатологическую стадию — чтобы революция Мары свершилась. Я подумал — не слишком ли нелепа затея? Или, быть может, я чего-то не знаю, ведь ничего серьезнее марихуаны я раньше не пробовал. Может быть, подключение к каналу вселенских вестей, как говорит Мара, действительно способствует трансформации сознания, если ты для этого подготовлен?.. Может, я просто не верю до конца в такой невероятный исход эксперимента?.. Я спросил:

— Мара, ты сам пробовал этот корень?

— Да, — ответил он, не сводя с меня глаз.

Я выждал несколько секунд, но продолжения не последовало. Кислый отхлебнул из стакана, перевел взгляд на Мару.

— Ну и как он?.. Вкусный?

— Не очень. Напоминает лакрицу.

В нежелании Мары освещать вопрос психотропного действия мандрагоры было что-то настораживающее, но меня не устраивало наличие темных пятен в предстоящем эксперименте. Потому что в этом эксперименте я должен был играть главную роль. Я начал с расстановкой:

— Мара, поправь меня, если я не прав. Вот эту вот свою безумную затею ты собираешься опробовать на мне, правильно? И при этом не желаешь делиться со мной информацией о возможных последствиях, да? Я инстинкт самосохранения пока не пропил. Я не буду лопать человекоподобное растение, которое к тому же орет, не зная, в какие проблемы это может вылиться. С потенцией у меня все в порядке, кладоискательством я не болею, а неуязвимость — качество, приобретаемое и без магии. Спортом нужно для этого заниматься. Так что если ты не будешь со мной откровенен до конца, то придется тебе смириться с мыслью, что претендент на должность этого твоего homo extra берет самоотвод. Я даже не знаю, что такое лакрица! Может, она хуже дерьма на вкус! И кстати, почему ты не рассматриваешь свою кандидатуру на должность подопытного кролика?

Я был не таким уж и возбужденным, как хотел казаться. Но я знал Мару: если он не хотел о чем-то говорить, он просто не реагировал на вопросы. Но то, что мы собирались сделать, было куда серьезнее выбора пива для вечеринки. Мне необходимо было знать все, а потому я вкладывал в слова некую долю агрессии.

Мара поставил на стол бокал, зажмурил глаза, потер пальцем подбородок. Сказал наконец:

— Верно, Гвоздь. Ты имеешь право знать все. И я тебе расскажу… Свою кандидатуру я опробовал в первую очередь.

— Ни фига себе! — выдохнул Кислый, и я его понимал: история принимала интересный оборот.

— Я не верю своим ушам. Мара, так ты уже того?.. Extra-naturalis?

— Я не прошел испытание, — продолжил Мара, глядя в пространство перед собой. Мое замечание он, кажется, не расслышал. — У любого psychetropos'а есть критическая дозировка, после которой можно уже не вернуться. Экспериментаторы, которые перебарщивали с ДМТ, например, потом совершенно не помнили сам трип, но точно знали, что испытали что-то невыносимо ужасное. Тут все понятно: их сознание выключало память, дабы спасти рассудок. В случае же с передозой ЛСД очень высока вероятность сумасшествия, и даже хуже — можно вообще сжечь мозг и превратиться в овощ. Но я не хочу использовать синтетические продукты. Все должно быть чисто, все должно быть так, как делает сама Природа, поэтому — мандрагора. Это очень сложный psychetropos. Помимо уровней раскрепощения восприятия и расширения канала внешних информационных полей у нее есть и более глубокие уровни. Но они… по ту сторону страха. Я не смог преодолеть огненную стену, хотя прекрасно понимал, что никакого огня в реальности нет. Мое сознание сжалось в трепещущую от ужаса точку, еще бы немного, и оно растворилось бы в безмерном Ничто… Я не могу быть глиной для нового психотипа, мои нервы из дешевого пластика, сознание — из олова. Все это легко плавится на огненной границе Беспредельного…

Я слушал Мару и наполнялся недоумением и смутной тревогой. Его голос звучал глухо и потому непривычно. Было понятно, что он и в самом деле взволнован, а значит, действительно говорил о чем-то важном. О чем-то, что на него повлияло, а то и изменило его. Мара продолжил:

— Когда я оклемался от этого чудовищного трипа, я долго размышлял над тем, почему все так произошло. В конце концов я понял, что не смог пройти фильтрующий слой очищения, страх не позволил мне опуститься на запретные уровни, а стало быть, не суждено мне открыть эру нового человека. Вот тогда-то я и начал искать человека с кремниевой психикой и титановым сознанием.

Мара сфокусировал на мне взгляд, пару секунд пристально смотрел мне в глаза, словно хотел этим взглядом подытожить сказанное. Мне почему-то стало его немного жаль. Я сказал:

— Что ж… Значит, ты считаешь, что мои нервы и сознание несколько… крепче.

— Да, Гвоздь. В этой истории я — Иоанн Креститель, я только предвещаю появление мессии. Сам я не способен делать из воды вино, воскрешать мертвых, исцелять больных и предсказывать будущее, но я могу помочь новому человеку стать тем, кем он должен быть. Я могу помочь тебе, потому что ты, Гвоздь… ты сможешь. В нашей истории ты и есть соль земли. Ты и есть мессия.

Мара взял бокал, сделал большой глоток, снова поднял на меня глаза. После такого заявления мне как-то стало неудобно расспрашивать дальше о воздействии мандрагоры на сознание и физиологию. И так было понятно, что для моей психики это будет серьезная встряска. Я спросил:

— Но почему все-таки мандрагора? Почему не псилоцибино-вые грибы, например?

— На самом деле я думаю, что сам по себе psychetropos не так уж и важен. Гораздо важнее, кто и зачем его употребляет. Можно сто лет разбрасывать зерна пшеницы на каменном плато, и ни один колосок не взойдет. Но достаточно бросить одно зерно в чернозем…

— Я понял. И это все?

— Нет… — Было видно, что Маре не очень-то хочется вдаваться в подробности, но деваться ему было некуда. — Мандрагора — один из самых опасных растительных психоделиков. Это очень сильный и очень непредсказуемый psychetropos. Именно поэтому тысячелетия истории окутали его ореолом магии и мистики. И именно потому, что он настолько опасен, он более всего подходит для нашей цели…

— То есть с ним у меня максимальная вероятность сыграть в ящик? — уточнил я.

— Примерно так, — спокойно ответил Мара и улыбнулся мне самой обворожительной улыбкой, на которую только был способен. — Но я уверен, ты сможешь с ним справиться. Понимаешь, парень, грибы — они мягкие. Я бы даже сказал, добрые. Они как дети, с радостью показывают свой мир. У грибов нет запретных уровней, нет фильтрующих барьеров. Именно поэтому они не подходят для нашего эксперимента.

— Гвоздь… это… сможет! — вдруг заявил Кислый, о существовании которого я уже почти забыл.

— Ага, — согласился я, пытаясь представить себе, на что же похож «фильтрующий слой очищения». Ничего путного в голову не приходило. — Смогу. Чтобы ты, Кислый, потом на перегное, который останется после слияния информационных структур «Гвоздь-мандрагора», взрастил новую религию.

— О религии позаботимся позже, — совершенно серьезно произнес Мара, подался вперед и, не сводя с меня глаз, спросил: — Так что у нас с Казахстаном? Едем?

Кислый, уже растянувший губы в улыбку, очевидно, в предвкушении должности папы римского в новой религии, враз посерьезнел.

Я смотрел на Мару и думал, что мне стоит сказать «нет» хотя бы для того, чтобы посмотреть на его реакцию. И еще чтобы остаться в привычной и уютной жизни — знакомой, логичной и предсказуемой. В этой комнате с черным и мокрым окном, в этом городе с отсыревшими улицами, подальше от распахнутых просторов казахстанских степей, от плавящих горизонт закатов, от огненных границ Беспредельного, от невозможности одного человека шагнуть в Великое Ничто и от возможности другого прыгнуть туда с головой… от безумной идеи революции духа, сознания и морали… Остаться обычным человеком с его простыми потребностями и мелкими желаниями; рядовым гражданином, который приходит каждый день после работы домой и под бутылку прохладного пива и уверенно растущий животик внимает навязчивому трепу телевизора… которого у меня нет. Остаться в том, из чего Мара так отчаянно хотел нас вырвать… Я медленно отрицательно покачал головой, следя за тем, как застывает лицо Мары, выдержал пару секунд паузы, улыбнулся и сказал:

— Ладно. В конце концов, почему бы и не посмотреть на предгорье Тянь-Шаня.

Мара откинулся на спинку стула. На его губах блуждала улыбка, черты лица расслабились.

— Я знал, что на тебя можно положиться, парень.

— А я? — вдруг подал голос Кислый. — Это!.. Возьмите меня. В Казах… стан!

Наверное, Мара не думал о таком повороте событий. Он некоторое время молча рассматривал Кислого, потом пожал плечами, перевел взгляд на меня, сказал:

— Мне все равно. Если ты не против, пусть едет. Может, сгодится на что-нибудь.

Я тоже внимательно осмотрел Кислого с головы до ног. Наш окосевший товарищ неуверенно сидел на стуле, стакан с портвейном в его руке мелко дрожал, замутненный взгляд больших пьяных глаз проецировал на меня, словно объектив фильмоскопа на экран, одно-единственное слово-молитву: возьмите, возьмите, возьмите!.. Очевидно, понимание, что на несколько дней Кислый останется без своего привычного окружения, вгоняло его в панику. Я подумал, что замечание Мары о возможной пригодности Кислого в нашем путешествии — это нечто больше, чем просто предположение.

— Ладно, пусть едет, — согласился я. Кислый просиял.

Я разлил остатки вина, оглянулся на Мару, спросил как бы невзначай:

— У них там орлы водятся?

— Не знаю точно. По-моему, да. И орлы, и соколы, и беркуты. Как везде в горах, я думаю. Почему это тебя интересует?

— Да так, интересно.

— Беркуты, — продолжил Мара задумчиво. — А еще змеи… Много ядовитых змей.

— Змее-е-е-и-и… — с брезгливостью выдавил из себя Кислый, так, словно даже само звучание этого слова вызывало у него омерзение.

— Змеи — мудрые твари, парень. Ты их боишься? — спросил его Мара с улыбкой. — Может, не поедешь?

— Не, нет! — поспешно заверил Кислый. — Поеду! В Казах… стан!

Все-таки одиночество пугало Кислого куда больше ползающих гадов. Меня же змеи не тревожили совершенно. Я поднял бокал, решив произнести пару слов, соответствующих торжественности минуты:

— Ну что ж, господа, стоит, наверное, произнести тост, раз мы все пришли к согласию и, следовательно, уже в одной упряжке, а это значит, что единственное, о чем стоит беспокоиться, это чтобы цель заслуживала наших усилий. Так что пусть станет последний человек мостом и гибелью, и пусть на его останках родится homo extranaturalis!

— Да, да! Надо только, это… билеты сразу взять туда и, это… обратно, — невпопад вставил Кислый заплетающимся языком. Практическая сторона предстоящего путешествия волновала его куда больше конечной цели. Скорее всего, Кислый эту цель и не понимал.

Мара посмотрел на него, как смотрят родители на младенца, — в его взгляде были нежность и умиление. Он сказал:

— Юноша, можешь взять себе билеты туда и обратно. Мы же с Гвоздем возьмем билет только в одну сторону.

— Почему? — удивился Кислый.

— Потому, что еще не известно, когда мы будем возвращаться, да и вообще, получится ли у нас вернуться. — Мара перевел взгляд на меня, добавил: — Кстати, хороший тост, с удовольствием выпью за это.

Он звякнул бокалом о стакан озадаченного Кислого, чокнулся со мной и неторопливо, смакуя каждый глоток, выпил. Я смотрел на него и думал, что Мара — он и есть тот самый ветер, который надувает паруса моей яхты и гонит ее прочь — в сторону от основного маршрута, по которому движется флотилия цивилизации. Второй раз за вечер я вспомнил отца и подумал, что пожелания родителя сбываются: моя жизнь обретала предназначение.

По эту сторону человечности

Мама сидела у окна, чуть склонив голову, так, чтобы видеть, что происходит снаружи, но все равно ничего не видела — ее взгляд был неподвижен, а по щекам неторопливо стекали, словно капли дождя по стеклу, немые слезы. Не было ни всхлипов, ни прерывистого дыхания, мама вообще не издавала никаких звуков. Казалось, слезы текли сами по себе.

— Мама…

Она оглянулась и долго смотрела на меня, словно не сразу узнала. Ее лицо оставалось недвижимым, но вокруг губ появились морщинки. И в этих морщинах, в этих немых слезах, в застывшем лице, в окаменевшей позе — боль. Ни рыданий, ни заламываний рук, ни патетичных речей, только тишина, неподвижность и беззвучные слезы. В этом было что-то неправильное и… жуткое. Я подумал, что вот сейчас, в эту самую минуту, она навеки распрощалась с иллюзией, что жизнь театр, в котором она — великая актриса.

— Ему будут делать операцию… — едва слышно выдохнула она.

— Все обойдется, — попытался я ее утешить.

— Обойдется… — как эхо повторила мама, и я понял, что она в это не верит.

Я подошел и обнял ее за плечи.

— Ты накручиваешь себя, — сказал я ей. — Не надо. Операция может помочь.

— Ему вырежут желудок. Как человек… мужчина может жить без желудка?..

Даже если все обойдется, если операция поможет и отец поправится, жизнь уже никогда не будет такой, как прежде, все необратимо и безнадежно изменится — уже изменилось. Так чувствовала мама, и так понимал я. К тому же операция не помогла. Я осознал это, когда на мой вопрос «Как его состояние?» врач отвел взгляд. Отец понял это, просто посмотрев мне в глаза. Он сказал:

— Вези меня домой.

Смерть — это интимный акт, и отец хотел, чтобы он случился с ним в узком кругу близких ему людей. И потом, какой прок от больницы, когда медицина помочь не в состоянии? Мы забрали его.

За время болезни отец похудел килограммов на двадцать, и мне не составило труда взять его на руки и перенести из машины в квартиру. Но для самого отца это был сильный удар. Как только я уложил его на кровать, он сказал:

— Однажды я подумал, что если в старости одряхлею до того, что не смогу сам ходить, присмотришь ли ты за мной? Глупости, правда?.. Но старость пришла раньше срока, а ты не подвел.

Я сжал его пальцы, они были сухие и тонкие и на ощупь напоминали дерево, он в ответ попытался сжать мою ладонь, но я почувствовал только импульс этого желания — сил у отца больше не было. Я перевел взгляд на его лицо и успел заметить одинокую слезу, выкатившуюся из края глаза и юркнувшую за ухо.

Когда старость и немощность приходят постепенно, к ним успеваешь привыкнуть и смириться. Но если сильный телом и духом мужчина вдруг превращается в старика, это становится для него колоссальным потрясением. Мама была права: даже если бы операция дала положительный результат и отец поправился, он был бы уже другим человеком. Потому что он уже стал другим человеком.

Время превратилось в затянувшуюся казнь. Каждый день, каждый час приходили лишь затем, чтобы отцу стало хуже. Все мы — я, мама, отец — жили в ожидании его смерти, и сама по себе смерть уже не казалось чем-то нелепым, чудовищным и несправедливым. В ней появилось что-то от… избавления.

Я сидел у кровати отца часами. Читал книгу, пока он спал, или беседовал с ним, если он просыпался. В основном отец вспоминал прошлое:

— Помнишь?.. Тебе было лет шесть, наверное… Ты спросил: почему мы люди? Почему не собаки, почему не птицы? Ты задавал столько вопросов, на которые я и сейчас не найдусь что ответить…

Но эти беседы происходили все реже и реже, а их продолжительность все сокращалась и в конце концов свелась к нескольким словам. Большую часть времени он тихо лежал на кровати и даже не шевелился. Желтые впалые щеки, замутненные провалившиеся глаза под полуприкрытыми веками, и только едва заметное порывистое вздымание грудной клетки свидетельствовало, что где-то под ребрами еще бьется усталое сердце. Бьется и вместе с кровью разносит, словно десант головорезов, выжигающий все на своем пути, метастазы рака. Потому что однажды где-то в складках желудка одна-единственная клетка отгородилась от организма и сошла с ума. И чего ей не жилось спокойно, в мире и гармонии с сородичами? — вертелся в моей голове невеселый вопрос. Вопрос, на который я уже давно знал ответ. Отец слишком долго вбирал в себя переживания посторонних, как те циркачи, что глотают огонь, и тушил эти пожары усилием воли. Тем самым он продлевал жизнь другим, и в первую очередь маме, но укорачивал свою. Чужие эмоции — это демоны, беспощадные и жестокие. Нужно иметь волю Прометея и силу Геракла, чтобы с ними управиться, а после держать в узде. Но сколько бы сил природа ни отпустила человеку, рано или поздно они заканчиваются, и озлобленные демоны вырываются на свободу. Вот и разладились связи, вот и сошли с ума клетки… Отец был прикован к кровати, а рак, этот каннибал, спокойно и методично пожирал его внутренности. Жизнь вытекала из отца, словно вода из дырявой кастрюли, и сам Господь Бог был не в силах этому помешать.

Дни и ночи склеились в единую ленту. Утром я ходил на учебу, вечером сидел у постели отца. Даты и дни недели перестали иметь значение. Я невпопад отвечал на вопросы преподавателей, не узнавал голоса друзей в телефонной трубке, забывал поесть, засыпал, сидя в кресле. Мама и вовсе превратилась в тень. Я не замечал, когда она успевала всучить мне в руки бутерброд или сменить отцу белье. Если она ко мне обращалась, я не сразу понимал, о чем она говорит. Жизнь обезличилась. Вернее, ее обезличила смерть, в ожидании которой мы пребывали.

Я думал, что происходящему не хватает логики, не хватает смысла. У меня было ощущение, что я проснулся в какую-то другую жизнь — не мою. Словно внезапно, ни с того ни с сего я очутился на крошечном острове посреди бескрайнего океана, посреди бесконечной мутной и холодной воды. Я оглядывался по сторонам, и везде была… пустота. И отец — во всем этом нелепом и жутком действе он оставался единственным якорем. Я вдруг понял, что его смерть оборвет последний канат, которым я был привязан к этому миру.

В один из таких вечеров я, как обычно, сидел у постели отца. Наверное, я задремал, потому что, открыв глаза, встретился с ним взглядом. Черные, влажные и огромные на высохшем лице зрачки смотрели прямо мне в сердце и, казалось, видели ту беспросветную толщу мутной воды, которая меня окружала. Он долго смотрел не отрываясь, может, минуту, а может, и больше, потом тихо сказал:

— Ты должен найти смысл… у твоей жизни должно быть предназначение. И… ты должен успеть. Второго шанса не будет… Найди ответ: почему мы — люди…

Это не походило на наши обычные беседы, я не нашелся, что ответить, да и требовалось ли что-то говорить? Я продолжал смотреть отцу в глаза и находил там одно-единственное слово… даже не слово — наставление: спасись!.. Я с трудом проглотил застрявший в пересохшем горле ком.

Отец умер на следующий день. В сосуде его жизни иссякла последняя капля. Гостья в черных одеждах оказалась такой же тихой, как и наше ожидание, — отец покинул этот мир, не издав ни звука.

Деньги на похороны пришлось занимать. Венки, место на кладбище, надгробный камень, оградка, транспорт, рабочие, еда-выпивка… Я раньше и не представлял, что похороны состоят из такого количества проблем. На два дня я зарылся в эту суету и, должен сознаться, шел на это охотно. Я чувствовал себя автоматом — роботом, который выполняет задания, не вникая в их суть. И это было хорошо, это помогало забыть, что я зачем-то очнулся в чужой жизни.

Но потом, когда гости вполголоса поминали «преждевременно ушедшего» и все проблемы были улажены, а стало быть, занять себя больше было нечем, пустота вернулась.

Пахло солеными огурцами, водкой и воском. Я стоял посреди комнаты, смотрел вокруг, смотрел внутрь себя и… не видел ничего. Отец ушел, последний канат оборвался, и моя яхта медленно дрейфовала в открытое Ничто… И в эту минуту какая-то мамина знакомая — дама с надменным лицом старой девы, холеными пальцами с идеальным маникюром и запахом нафталина под облаком дорогого парфюма — склонилась к моему уху и сказала негромко, но так, чтобы ее услышали окружающие:

— Хоть бы слезу пустил для приличия.

Человечность — это когда больно оттого, что больно другому. То есть так должно быть. На деле человечность — это когда ты только показываешь, что тебе больно оттого, что больно другому. При этом вовсе не обязательно испытывать боль.

Я повернулся к женщине и внимательно посмотрел ей в лицо. Поджатые губы человека, который со всех сторон прав; на носу горбинка нетерпимости; тщательно выщипанные брови, так что от них остались два тоненьких чернильных росчерка, напоминающие расправленные крылья грифа; слой пудры просел в морщинах вокруг губ; сияющие каштановые волосы намекали на недавнее посещение салона красоты, но они так туго были стянуты в хвост на затылке, что линия волос на висках съехала к ушам — такая себе косметическая хитрость в борьбе с дряблой кожей лица; в глазах стальной блеск выброшенной на берег рыбы — в этой маске не было и намека на сострадание. Я не нуждался в ее сострадании, но если бы оно присутствовало, я бы ее простил.

Сквозь сотни километров прожитой жизни я вдруг увидел себя семилетнего, сидящего за партой и внимающего глупому рассказу о девочке, у которой выздоровел отец. «Правильный» мальчик собирался нарвать для чужого папы цветы. Тогда я столкнулся со своим первым учителем жизни, наставником морали и… первым червяком в яблоке этики. С тех пор много кто пытался набиться ко мне в сэн-сэи, и вот очередная жрица праведности, раскинув широкие черные крылья, прилетела поучаствовать в моей судьбе — растолковать мне, заблудшему, про человечность и любовь к ближнему. Но с человечностью есть одна проблема: она заканчивается там, где начинается праведность, потому что праведность — это падальщик, который прилетает выклевать глаза в разлагающемся трупе гуманизма.

Я очень ровно ответил:

— Если вы еще раз со мной заговорите, я вышвырну вас отсюда, как вокзальную шлюху.

И подумал, что ее праведность я вышвырну следом.

Женщина задохнулась от негодования, оглянулась по сторонам, ища поддержки у окружающих, но никто не спешил прийти ей на помощь — гости отворачивались и делали вид, что ничего не произошло. Женщина прошипела: «Какой хам», — и демонстративно задрав подбородок, направилась к выходу. Она переступила порог, оглянулась, сверкнув глазами-рыбами, и с грохотом захлопнула за собой дверь, словно опустила железный занавес на границе между двумя государствами. И она была права: мне нечего было делать на ее территории, мое место было и оставалось здесь — по эту сторону человечности.

Осень цивилизации

Вечером пятнадцатого сентября мы сели в поезд, следовавший в Актюбинск. Кислый выглядел ошалелым, в его взгляде застыло удивление и легкий испуг, словно он не мог поверить, что наше путешествие все-таки состоится. Мара был спокоен, но на дне его небесных глаз прыгали солнечные зайчики лукавства и озорства. Я знал этот взгляд, он говорил, что его обладатель полон сил и веры довести начатое до конца.

Я посмотрел в окно. По крышам вечернего города скользили лучи заходящего солнца. Насыщенно рыжие и как будто махровые, они все еще распыляли тепло на открытых пространствах, но в затененных ущельях и трещинах скального массива города — в подворотнях и тесных улочках старых районов — ночная прохлада уже теснила лето, пахла стылыми дождями и пронизывающим ветром, и люди, ощущая ее дыхание, надевали плащи и куртки, прихватывали с собой зонты. Осень стояла за дверью и в любой момент могла переступить порог.

Поезд тронулся. Бейсболки, шляпы, кепки провожающих, лотки газет и журналов на соседних перронах, серый и мрачный монолит вокзала и за ним весь город откололись от нашего вагона и начали медленно отдаляться. Я подумал, что отныне нас будет разделять не только расстояние, но и время — этот мир безнадежно уплывал в прошлое. Я перевел взгляд на Кислого, сказал:

— Добро пожаловать в историю.

Мара извлек из внутреннего кармана плоскую бутылочку коньяка, отвинтил крышку, протянул мне.

— Да будет так, — сказал он. — За будущее.

Коньяк закончился быстро, потому что Кислый присасывался к бутылочке, словно капитан Блад к бочонку рома. Мне приходилось буквально выдирать бутылочку из его рук, но Кислый все равно успевал сделать три-четыре глотка. Проводница — женщина лет сорока, с обиженным лицом и с волосами, отбеленными до полного отсутствия цвета, — принесла нам три стакана бледного чая. Мы достали бутерброды и принялись за ужин. Мара, к которому вместе с коньяком вернулась словоохотливость, наставлял:

— Понимаешь, предназначение человека — весьма туманный предмет для обсуждения. Если на страну обрушивается тотальная война, людям не приходится свое предназначение искать. Это предназначение вколачивают в гражданина обстоятельства — люди кладут свои жизни на борьбу с захватчиками или во имя идеи, а после войны восстанавливают из руин города в полной уверенности, что других целей у них и быть не может. В такой ситуации мораль запрещает человеку искать свое предназначение в чем-то другом. Война, без сомнений, ужасная трагедия, но если смотреть бесстрастно, она дает людям то, чего они сами, скорее всего, найти в своей жизни не в состоянии — смысл существования. Примерно то же самое люди получают от революций, религий и утопических идей. В странах, где давно не было войны, расцветает преступность, потребление алкоголя и наркотиков превращается в манию, процент самоубийств растет, на лечение психических заболеваний тратится все больше и больше средств.

— Что тут скажешь, мирная жизнь — она всегда веселая, заметил я.

Мара меня не слышал, он декламировал дальше:

— В конкурсе на максимальное количество серийных маньяков-убийц Соединенные Штаты лидируют с огромным отрывом. Европа помнит только Жиля де Ре во Франции да Джека-потрошителя в Англии. У нас их было немного больше просто потому, что у нас народу значительно больше. Зато в Штатах маньяков пруд пруди — это одно из следствий того, что на территории США давно не было масштабных войн. Из бездн истории до нас доходят апокалипсические тексты, которые в нашей жизни и вовсе стали частью культуры. Начиная с апокалипсических апокрифов и заканчивая фильмами-катастрофами. О чем они говорят? Зачем человечество снимает картины своего собственного тотального краха, а потом с удовольствием их смотрит, да еще и восхищается? Потому что в апокалипсисе присутствует волнующее начало нового, которое мы ощущаем на уровне инстинкта. Инстинкта не человека — цивилизации. Понимаешь? Если нет войн, нет катастроф, человечество начинает их изобретать. Потому что подсознательно человечество стремится к апокалипсису, чувствуя, что этот рагнарёк станет всего лишь новой ступенью эволюции, а вовсе не тотальным уничтожением разумной жизни на планете.

— Не думаю, что каждый отдельный житель планеты именно так воспринимает тотальный трындец и тем более свою жизнь как подвижку к этому трындецу, — заметил я.

— Точно, — согласился Мара. — Мало того, человек, рядовой представитель этой цивилизации, вообще ничего особенного о своей жизни не думает, он не готов искать свое предназначение самостоятельно, а потому с готовностью принимает любую чушь, которую ему скармливают сильные мира сего. Потому что если смысл существования не вколачивается в индивида извне, его сознание и психика начинают коллапси-ровать.

— Мара, тормози, — попытался я смягчить агрессию нашего воинствующего монаха. — То, о чем ты толкуешь, напоминает всеобщий заговор. Типа какие-нибудь иллюминаты или масоны управляют всем человечеством. Я в эту паранойю никогда не поверю.

— Заговор, Гвоздь, он не на уровне людей, не на уровне каждого отдельного человека, а потому в принципе никто не может за этим заговором стоять. Он — на уровне социальной структуры нашей цивилизации, он — прогнившие корни дерева, которое по привычке все еще приносит плоды. У этого заговора нет лица, а потому оно многолико. И в этом как раз проблема всех революций: они борются с людьми, в то время как надо бороться с сутью.

Мне нечего было возразить, я молча внимал.

— А эту суть нужно еще найти, но человечество никогда особо не стремилось ее искать. Основная масса населения планеты труслива и ленива. Поэтому историю и делают единицы — те, кто нашел в себе силы, и физические и духовные, чтобы отважиться на одиночество и… поиск. Рядового же представителя этой цивилизации вполне устраивает то, что у него уже есть: возможность вернуться вечером после работы в иллюзорную защищенность дома — стереотип поведения, отлаженный тысячелетиями. Года идут, и мысли о том, что надо что-то успеть, что жизнь превращается в болото, в трясину, а стало быть, во всем этом что-то не так… — эти мысли притупляются, а то и вовсе беспощадно топятся в алкоголе или наркотиках. Потому что гедонизм — это демон, требующий беспрекословного подчинения. И вот был человек, в котором можно было любить и ценить то, что он переход и гибель…

Мара сделал паузу, грустно вздохнул.

— Ибо он — стрела тоски по сверхчеловеку, — шепнул мне на ухо седой старик Фридрих продолжение, которое я и озвучил.

— Точно… Был Человек, а осталась дряблая оболочка — кукла, сознание и душу которой выпотрошили демоны наслаждения.

Кислый чихнул и смутился. Я возразил:

— Мара, войны или глобальные катастрофы — они приносят горе. Люди помнят время, когда этой беды не было, и тоскуют по тому времени и по близким, которых потеряли. Естественно, смысл их существования сведется к желанию обычной и спокойной жизни. После того ужаса, который они пережили, разве может им хотеться чего-то еще?

— Правильно, — согласился Мара. — Для наших дедов и прадедов, прошедших Вторую мировую, было счастьем вернуться на поля и за станки. Я и не собираюсь их в чем-то винить, совсем наоборот — это были сильные люди, благодаря которым мы вообще сейчас существуем. Но это поколение ушло в прошлое и унесло с собой тот уровень счастья, на который мог претендовать гражданин того времени. А их внуки и тем более правнуки — для них обычная жизнь и стабильная работа, то есть то, что для наших дедов было пределом мечтаний, стало нормой. Даже не нормой, а серой и пресной повседневностью. Понимаешь, в чем тут дело? Горя, тотального горя, нет, а тоска по счастью осталась. Чего же не хватает обычному человеку? Отчего он мается, когда надо жить и радоваться жизни? Может быть, эта тоска — следствие работы программы, записанной в ДНК, которая подталкивает индивида к поиску путей в эсхатологическую эру человечества? Но к этому пониманию нужно прийти, это понимание нужно выстрадать, до него нужно созреть. Редко кто достигает этого рубежа, еще меньше людей отваживаются его переступить… Ну, а прочие — они остаются в своей серой повседневности и топят тоску в алкоголе. Наши деды и прадеды знали, что для них счастье. Современный человек не имеет об этом никакого понятия. Представитель нашего поколения не способен преобразовать слово «счастье» в конкретный образ, разложить его на составляющие, которые бы обрели физическую оболочку и стали доступны. Это понятие остается для него этакой абстрактной субстанцией, сущностью без формы и содержания — фантомом. И вот тут появляются сильные мира сего и говорят, что знают, чего не хватает человеку. Они говорят: тебе нужен автомобиль — купи его. Тебе не хватает ужина в крутом ресторане — тащи свою задницу и зарплату туда. Они говорят: тебе необходим стиль и шик — бегом за шмотьем от ведущих модельеров!

Они убеждают: все, что тебе необходимо, можно и нужно купить. Больше денег, больше наркотиков, больше секса. Счастье в удовольствии! — вот что они внушают. Делай так, и ты получишь свой кусочек вселенской радости. Но ведь это — мерзкая ложь. Потому что глаголы «приобретать» и «обретать» хоть и имеют общий корень, но в действительности противоположны по смыслу.

Я перевел на Кислого взгляд, спросил:

— Кислый, ты ищешь в своей жизни предназначение? Тот нервно передернул плечами, ответил осторожно:

— Ну, это… денег заработать… человеком стать, — и заглянул в глаза сначала мне, потом Маре, ища подтверждение того, что не ляпнул глупость. Было очевидно, что Кислый мало что понял из монолога нашего уважаемого лектора.

— Вот-вот… — печально подытожил Мара. — Это ведь далеко не уникальный пример, напротив — это суть мировоззрения современного человека. Весь смысл сводится к тому, чтобы как можно больше заработать. А спросишь, зачем им деньги, куда они собираются их тратить, так и не находят, что ответить. Будут сидеть у ящика и смотреть, что им предложат… Поколение челяди в обуви от Prada и в немецких авто — вырождающаяся цивилизация.

Последние слова Мара произнес без злобы, но с такой нескрываемой грустью, с такой безысходностью, словно то были думы самого Господа Бога, вдруг осознавшего, что дети его уже никогда к нему не придут.

До Кислого дошло, что его ответ не пришелся ко двору, он смутился, но все же попытался выстроить хоть какую-то оборону:

— Ну как же… это… без денег?

Мара повернулся к нему всем телом и в одну секунду разрушил хлипкие его укрепления:

— А я и не говорил, что деньги — бесполезный мусор. Такую иллюзию я не питаю. Я о том, что деньги не должны быть главным. Вот что я скажу, юноша: тебе никогда не хватит денег, чтобы стать Человеком. Ты думаешь, что, стоит тебе надеть дорогой костюм и зайти в крутой ресторан, чтобы окружающие увидели твой достаток и как следствие сделали вывод о социальном статусе, и тогда ты получишь право с гордостью прицепить на лацкан своего пиджака бейджик с величественным именем «Человек», да?

Кислый понурил голову, словно десятилетний школьник, которого отчитывает директор школы.

— Нет, — добивал его Мара. — Этого не произойдет. То есть ты, конечно, может, и заработаешь на костюм, машину, на дорогих проституток, но от этого ты не станешь человечнее. Я скажу даже больше — ты, наоборот, отдалишься от того главного, что отличает животное от человека. Потому что ты идешь дорогой, утрамбованной до твердости гранита ботинками человечества — человечества, которое уже много тысячелетий отдаляется от своей сути, а стало быть, прокладывает дорогу не туда — не в том направлении!

— И что? Что делать-то?! — почти в отчаянии выкрикнул Кислый.

Мара улыбнулся, перевел взгляд на меня, ответил:

— Закончить начатое. Дать возможность родиться homo extranaturalis.

И слова эти прозвучали так логично и естественно, словно открылась дверь купе и сама Гармония вошла к нам в гости и одарила каждого благословением. Я улыбнулся, но пауза длилась недолго. Кислый снова подал голос:

— И… это… что потом? Что будет, если… все получится? Вот так вот. Кислый обозначил вопрос, который должен был задать себе в первую очередь любой здравомыслящий человек. До меня вдруг дошло, что об этом аспекте предстоящего мероприятия Мара не обмолвился ни словом, а мне такой вопрос попросту не приходил в голову. Я засмеялся, а Мара, глядя с лукавой улыбкой на Кислого, вдруг запел:

— А что же за всем этим будет? Будет весна. Будет весна, вы уверены? Да-а-а, я уве-е-ре-ен. Я уже слышал капель, и слух мой прове-е-ре-ен, будет, и будет, и будет, и будет весна!

Мне показалось, что со словами песни Мара чего-то напутал, но это было неважно. Если с тембром голоса у него дела обстояли середина на половину, то о музыкальном слухе и вовсе речи быть не могло — песня в его исполнении напоминала работу газонокосилки на низких оборотах. Но выражение лица Мары — озорство и усердие — вкупе с самим исполнением… в общем, я смеялся от души, и даже на физиономии Кислого растерянность сменила осторожная улыбка.

— Будет весна, парень, — подытожил Мара. — Будет весна.

И в этих словах была легкость и свежесть, словно слепили их из росы на лепестках ромашек, терпкого утреннего пара над густыми травами, щебета птиц и озабоченного жужжания шмеля; словно были они связаны из бликов утреннего солнца на изумрудных листьях березы, запаха свежескошен-ного сена и скольжения водомерок по глади ручья — ручья, источающего дух невинности и прохлады. В них было что-то от улыбки лесной нимфы и от смеха ребенка — они намекали на существование мира, в котором не было ничего, что печалило Мару…

Дверь резко ушла в сторону, представив нашему вниманию обиженное лицо проводницы. Бледно-желтый локон, каким-то чудом избежавший участи полного обесцвечивания, сполз ей на левый глаз. Флюиды женской неудовлетворенности мгновенно заполнили все пространство. В купе сразу стало тесно.

— Шуметь прекратите! — потребовала проводница, уперев взгляд в солиста нашего антимузыкального трио.

Я подумал, что, если бы лесная нимфа была сейчас с нами, от ужаса она бы спряталась под стол. Но Мару смутить было куда сложнее, он невозмутимо улыбался раздосадованной гостье.

— Мы и не шумим. Песня — это ведь хорошо. Она о весне, о любви. А любовь — она как воздух, вдыхаешь и не заметно, а потом раз — и накрыло, — мягко объяснил Мара проводнице, насытив свой взгляд таким зарядом обольщения, что на пару секунд обида на лице женщины сменилась испугом и надеждой, вернее испуганной надеждой, а я подумал, что сейчас ее волосы наэлектризуются и станут дыбом. Проводница нервно тряхнула головой, возвращая прядь волос на место, часто заморгала и даже провела ладонью по бедру, словно расправляла складки на юбке. Но в следующую секунду локон опять свалился на глаз, в губах появилась жесткость, она проворчала: «О любви… совсем обнаглели…» — сдала задом в коридор и захлопнула дверь.

Мы переглянулись с Марой и захохотали. Кислый таращился на нас, улыбался и совершенно не понимал, что произошло.

— Мара, ты редкая и утонченная сволочь, — похвалил я. — Не удивлюсь, если она сейчас приводит в порядок прическу и красит губы.

— Я дал ей искру надежды, а как ею воспользоваться, она уж должна решать сама.

К концу этой фразы улыбка сошла с губ Мары, так что последние слова он произнес совершенно серьезно. И я подумал, что свое предназначение он в этом и нашел: зажечь искру в предтече homo extranaturalis, бросить факел в пересушенный сухостой цивилизации. Мне в голову пришла мысль, что в этом пожаре может сгореть и сам поджигатель. Думал ли он, что такое возможно? Я внимательно посмотрел на Мару, спросил:

— Ты не боишься сгореть в пожаре, который собираешься устроить?

— Боюсь, — тут же ответил он твердо, — но это ничего не меняет.

Все, что мне оставалось, это просто кивнуть. Что тут можно еще обсуждать? Мара — железный рыцарь ордена эзотерики, любая стена рассыпалась под натиском его веры. Я вдруг понял, почему он сам не мог быть красной глиной, материалом для homo extra: он был слишком причастен к своей идее, он с головой ушел в свою религию, тогда как мне его философия хоть и была интересна, но по большому счету я оставался к ней беспристрастен. Мара смотрел на меня и видел психически неактивный элемент в периодической таблице цивилизации. Я, как стекло, не боялся кислот и щелочей, не вступал в реакцию с окислителями, не влиял на биохимию живых организмов, а потому, как он считал, мог выдержать то, что обычному человеку выдержать не дано — смерть и перерождение.

Но следом я подумал, что, прежде чем отважиться на такой шаг, надо сжечь за собой мосты, оборвать все связи, нужно стать одиноким. Привязанность к чему-либо не даст кинуться в это предприятие с головой, все равно останется нить, которая будет тянуть назад — в обычную, нормальную жизнь. Я спросил себя, избавился ли Мара от своих привязанностей? Я думал над этим целую минуту, потом не выдержал, спросил:

— Мара, ты… кого-нибудь оставил?

— Нет, — ответил он спокойно.

— А твоя бабушка?

— Она умерла полгода назад.

Я не удивился. Мара был так же свободен, как и я. Иначе и быть не могло. Я избавился от моральных долгов перед семьей, когда Белка взяла на себя опеку над матерью. У Мары их не было вовсе. Нам обоим было нечего терять.

— А… это… проводница? — Кислый, хоть и с запозданием, но все же решился прояснить для себя ситуацию.

— Не бери в голову, — посоветовал Мара.

— Слушай, Мара, у меня великолепная идея. — Я оглянулся на Кислого, продолжил: — У тебя, Кислый, есть отличный шанс провести ночь достойно. Поднимайся и дуй к проводнице.

— Зачем? — испугался Кислый.

— Что значит зачем? Мужчины к женщинам по ночам для чего, по-твоему, ходят? Тебе и это надо объяснить? Женщина вполне симпатичная, не то что твоя последняя подруга.

— Но… это… мы же не знакомы!

— Вот и познакомишься. Иди, скажешь, что пришел извиниться за бестактность друзей и готов загладить вину и зализать душевные раны. Она растает, упадет тебе в объятия, ну а дальше сам догадаешься.

— Не, пацаны… — запротестовал Кислый. — Не!..

— Эх… А жаль. Вот так и не складываются жизни. — Я перевел взгляд на окно, продолжая строить картину вероятного будущего нашего «кислого» товарища. — А могли бы полюбить друг друга и жить долго и счастливо. Наплодили бы детей в полной уверенности, что дальше этого смысл существования человека не распространяется. Купили бы себе телевизор, чтобы смотреть, на какую ерунду потратить деньги. Вечерами она бы штопала тебе носки, а ты бы сосал дешевое пиво, почесывая уверенно растущее пузо.

Но Кислый не польстился на такое чудесное будущее, никуда не пошел и, чтобы закрыть вопрос, сбросил ботинки и с ногами забрался на сиденье. Я же подумал о том, что у нас проявилась тема, ранее не обсуждавшаяся. Я повернулся к Маре, спросил:

— Ну а как же любовь? Как же «красота спасет мир» и все такое?

— Я что-то не припомню ни одной ситуации, когда любовь и тем более красота спасали бы мир, — невозмутимо ответил он. — То есть спасать они, может быть, и пытаются, только за тысячелетия истории ничего еще не спасли. Хотя отдельным людям от любви, несомненно, польза есть. Но в глобальном понимании — никогда. А вот пакости от нее цивилизация выгребла на всю катушку. Сколько безумия, насилия и глупости порождала и порождает любовь! Взять хотя бы Троянскую войну, которая, по словам Гомера, началась из-за женщины — Елены. Любовь — это кровавая богиня, на алтарь которой постоянно приносятся человеческие жертвы. И в своей кровожадности и эгоизме она ненасытна. Потому что она — всего лишь дочь этой цивилизации.

— Тормози, Мара, ты говоришь о любви как о живом боге.

— Ладно, скажу иначе: любовь — это сила притяжения, которая возникает между мужчиной и женщиной. Но эта сила, как правило, губительна для окружающих. А зачастую смертельна. По своей сути она ничем не отличается от силы, которую порождает жажда власти. Она приносит удовлетворение одному за счет того, что уничтожает другого. Ты можешь представить ситуацию, когда один народ любит другой? Что-то вроде: я люблю всех французов без разбора, только потому, что они французы! Или: для любого монгола двери моего дома открыты! Смешно, правда? Зато у нас куча примеров тотальной нетерпимости, когда одна нация презирает, ненавидит и фанатично жаждет уничтожить другую. У этого явления такие глубокие исторические корни, что ему даже дали отдельное название — геноцид. Как же в этом гнойном месиве любовь может что-то спасти? Да и что там спасать? Любовь — это случайная, хаотичная, беспорядочная флуктуация энергии в толчее человеческих эмоций. В сущности, любовь ничего не определяет, потому что она так же мелка и эгоистична, как и ее носители. А всеобщая, всепоглощающая любовь, о которой толкуют христиане, — это утопия и как таковая существовать не может. По крайней мере пока ее источником является обычный человек…

После этих слов Мара заглянул мне в глаза, и я увидел в них тоску и надежду. Тоску по истинной, а потому нечеловеческой любви и надежду на то, что она все же возможна. Возможна в новом человеке, вернее, в сверхчеловеке.

Я вспомнил Белку и то время, когда мы были вместе. Колоссальная сила, которая толкала меня к ней, была похожа на взрыв — она возникла внезапно, и целый год по моей душе носились ударные волны. Но эта сила исчезла так же стремительно, как появилась. Я любил Белку — милую девочку с огненными волосами и салатовыми глазами, но так и не смог ее удержать. Моя любовь не победила ее одиночество. Мара был прав: любовь не в силах никого и ничего спасти.

Мы подъезжали к какому-то полустанку. Поезд, скрипя железными суставами, сбавлял ход, и вместе с этим во мне пропадало желание продолжать беседу. Я чувствовал усталость от надежд Мары, потому что отныне переместил их в свой рюкзак ответственности и нес их на своих плечах.

За окном по-прежнему не за что было зацепиться глазу. Я смотрел в непроглядную темень и думал, что понимаю, чем меня привлекает затея Мары. За всю историю цивилизации было много попыток качественно изменить существующее положение вещей, но что делали и делают лидеры и идеологи тех переворотов? Они внушают идею массам, вселяют в людей религиозный трепет, вооружают их и указывают цель. Это полномасштабные акции, в которых принимают участие десятки и сотни тысяч, а то и миллионы жителей планеты. Фанатичная пропаганда, накал страстей, громадные арсеналы — все это сливается в единую волну, и такое цунами видно и слышно в любой точке Земли. А тут Мара, которому для революции нужна только вера в свою идею и я — доброволец-камикадзе. В то время, когда где-то по земле ползут тяжелые танки, небо застилают черные тучи истребителей-штурмовиков, когда орбита планеты опоясана сетью спутников-шпионов, а телевидение транслирует гигабайты агрессивной паранойи, когда человечество пытается что-то изменить, размахивая над головой, словно дубиной, оружием массового поражения, мы с Марой спокойно и незаметно путешествуем в Казахстан… чтобы заложить бомбу в самое сердце цивилизации — в суть человеческую. И никто не может заподозрить нас в измене, предательстве или терроризме. Мы идеальные диверсанты, какие-то прямо абсолютные шпионы, потому что нам не требуется даже алиби: раскрой мы кому-нибудь весь наш грандиозный замысел, нас примут за идиотов, и только. Все наше оружие — странная и даже безумная теория Мары да корень растения, который ждет нас где-то у подножия Тянь-Шаня. Именно в этом я ощущал прелесть и даже притягательность нашего мероприятия — оно не вписывалось ни в какие рамки здравого смысла, но при этом имело гармонию и железную логику. Я подумал, что Мара — инопланетный диверсант, а я — завербованный им агент. Я улыбнулся. Мара, словно уловив мои мысли, улыбнулся тоже.

Поезд наконец замер. За окном ветер раскачивал металлический конус фонаря, и тот выписывал лучом рваные узоры. Перрон отсутствовал. Никто с поезда не сходил, никто не садился. По крайней мере, в поле моей видимости я не заметил ни одного человека. Метрах в двадцати от первого фонарного столба стоял еще один, только тот фонарь был закреплен жестко, а потому ровно освещал участок метров восьми в диаметре. В круг света попадала часть дерева, по всей видимости, березы и угол приземистого покосившегося сруба какой-то избушки. Облачность скрывала луну и звезды, и больше ничего разглядеть не удавалось. Порывы ветра зачесывали ветки березы в сторону деревянного строения, и казалось, листья держатся на них из последних сил. Еще немного, ослабнет хватка, и ветер сорвет их, бросит в лужи или погонит вдоль железнодорожного полотна… Осень стояла за дверью и в любой момент могла переступить порог.

Поезд тронулся. Забытый и Богом, и человеком полустанок, обозначенный в этой тьме двумя светлячками фонарей, медленно уползал в непроглядную муть. Я бы не удивился, если бы в это мгновение ночь наполнилась желтыми глазами оборотней, — территорию, свободную от жизни, всегда заселяет всякая нечисть.

Свет в купе давно был погашен, только светильник над головой Мары горел — Мара что-то настойчиво доказывал тетради, используя карандаш как инструмент убеждения. Я отметил, что его толстая общая тетрадь исписана на три четверти. Кислый спал на верхней полке, свернувшись калачиком, и тихонько постанывал во сне. Я лег и закрыл глаза. Спать не хотелось. В голове вертелись картины прошедшего дня: рыжие пятна солнца на крышах домов; сосредоточенность и отчуждение в лицах прохожих; сырость и прохлада узких улочек; бледно-рыжий локон проводницы; фонари, брошенные посреди трясины ночи; лязг вагонных сцепок поезда… Поезда, который вез меня к бескрайним степям Казахстана и дальше, к предгорью Тянь-Шаня — Небесных Гор по-китайски… Все это отпечатывалось в моей памяти слайдами мгновенных снимков и укладывалось в тяжелый сундук истории. Я вдруг осознал, что смотрю на мир так, словно больше никогда его не увижу, словно в тот момент, когда поезд тронулся и город стал уплывать в прошлое, я уже знал, что в эту жизнь мне не вернуться. Будто эксперимент, который только должен был состояться, и еще не известно, чем он закончится, уже свершился и дал положительный результат.

Я не обманывал себя. Вопрос «Почему мы — люди?» оставался без ответа. Озадаченность на лице учительницы, потому что я говорю то, что думаю, а не то, что она желает услышать; перекошенное от ярости и боли лицо забияки-одноклассника и вердикт педсовета: коварство, бесчеловечность и расчетливость в осуществлении мести; человеческая глупость, возведенная в ранг армейской добродетели; праведность в строгом черном костюме с запахом нафталина, нарезающая круги над разлагающимся трупом человечности… От яблока этики не осталось даже кожуры — черви сожрали его полностью. Вековые леса мудрости пущены на стружку и опилки. Любовь сжалась до салатового глаза, на дне которого притаился страх, — любовь оказалась пугливым, слабым и беспомощным зверьком… Я не знал, почему мы — люди, ведь людей-то почти и не было. Те, кого по праву можно было назвать Человеком, составляли ужасающее меньшинство. И у меня не было причин полагать, что в будущем их станет больше.

Несколько лет назад, когда я сидел у кровати умирающего отца и думал, почему я вдруг вывалился в чужую жизнь, я ошибался — как раз тогда я попал именно в свою жизнь, а все, что было до этого, и немного позже, когда я считал, что влюблен в девушку с салатовыми глазами, — это все мне не принадлежало. У той кровати, глядя на высохшие щеки родителя, которые шуршали под пальцами, как пересохшая и пожелтевшая от времени газета, я почувствовал одиночество — то одиночество, когда ты один на один с целой Вселенной, без друзей, без близких, без союзников. Я, точно так же, как двадцать с лишним лет назад, снова висел на ржавом гвозде и обязан был с него сняться. И потом появился Мара, а с ним возможность создать свой собственный мир, и я снова услышал первородную формулу жизни: спасись!..

Мы не были с Марой друзьями, я отдавал себе в этом отчет. Наши отношения больше походили на синергию, как выразился бы он сам. Это было партнерство ради достижения общей цели. У Мары был ключ от дверей, а у меня — воля в эту дверь войти. Маре нужен был смысл существования, а мне — моя персональная вселенная. Мы были нужны друг другу, а потому шли одной дорогой. А это значило, что по достижении цели наши пути вполне могли разойтись.

Карандаш Мары все еще шуршал по бумаге, Кислый все так же постанывал во сне. Я был тут — в тесной коробке купе, наполненной спертым воздухом, в поезде, который тащил меня сквозь ночь куда-то к предгорью Тянь-Шаня, и все же я был уже где-то бесконечно далеко и… хотел уйти еще дальше.

В кипящем алхимическом вареве человеческих эмоций я чувствовал себя случайной флуктуацией, самостоятельной сущностью, абсолютно отличной от среды, меня породившей. Я исторгся из тела цивилизации, как исторгаются плазменные протуберанцы из недр Солнца, чтобы пребывать в свободном парении и бесстрастно наблюдать Человека со стороны. Одной ногой я уже переступил последний рубеж в запредельное и был готов шагнуть еще дальше. А Человек… Я видел его очень маленьким и потерянным. А цивилизация — у нее наступала осень.

Сердце урагана

У Белки были пушистые волосы цвета отполированной меди. Она перевязывала свой хвост синей шелковой лентой, стоило за нее потянуть — и непослушные пряди распускались огненным цветком. Ее волосы знали себе цену и радовались случаю покрасоваться перед восхищенными взорами мужчин и завистливыми — женщин. Солнце любило их, вплетало в них золотые нити и посыпало серебряной пудрой — этот факел был виден в толпе прохожих за два квартала. Белке никогда не удавалось подкрасться незамеченной. Но не только из-за пылающей гривы — я различал ее запах за несколько метров. Иногда от нее пахло фиалками, иногда парным молоком или хвоей, но в основном душистым сеном — это был ее запах. Я говорил «привет, Бельчонок» за секунду до того, как она клала мне на глаза свои маленькие теплые ладошки, наэлектризованные первозданным женским колдовством. Токи проникали сквозь мои веки и по зрительным нервам уносились в мозг; я видел себя ее руками — она чуяла силу и тайну, и еще ей было капельку страшно. Я говорил: «Соскучилась?» — и она прижималась ко мне всем телом, в ее запахе чувствовался мед и горячее молоко. Ее ладони скользили по моей груди, они искали сердце, чтобы на языке жестов и прикосновений — языке, который куда древнее речи, сказать: «Здравствуй». Я поворачивался, медленно склонялся к ее губам, опускал ладони с плеч на бедра, ее черты замирали, губы наливались гранатовым сиропом, она тянулась навстречу и начинала пахнуть сосновой смолой… Я говорил: «Мне пора», — чмокал Белку в кончик носа, аккуратно отстранялся, выходил в коридор, и меня догоняли ее «Ты надолго?» и едва уловимый запах фиалок. Запахи были ее макияжем, и никто в целом мире, и даже она сама, не знали, что они значат. Знал только я. Но и я не знал всего. Молодость беззаботна, она не склонна к анализу психики близкого человека. Тогда я еще не догадывался, что запах фиалок — это запах страха.

Глаза Белки походили на срез спелого плода киви. Салатовая роговица с частым вкраплением крохотных коричневых зернышек, покрытая сладким соком, который так и хочется слизнуть. Ресницы куда темнее волос, но Белка все равно выделяла их черной тушью, словно обозначала границу между странным сочетанием салатового и медного, подчеркивая уникальность и того, и другого. Весной с ее волос осыпались золотинки и оседали на маленьком носике смешными веснушками. Губы Белка никогда не красила, они красились сами в тысячи оттенков алого, от бледно-розового до бордового, рисовали сами себя, от капризного излома до расслабленной и податливой истомы, и каждый раз цвет и форма подходили идеально. А за этими губами в теплой и влажной от сладкого сока пещерке обитал юркий язычок. Иногда он выскакивал для того, чтобы отдать верхней губе капельку влаги, иногда просто так, чтобы меня подразнить, но чаще, словно щупальце древнего моллюска, он выбирался, чтобы осторожно потрогать мои губы, заручиться их доверием, проникнуть сквозь них и сплестись с щупальцем, текущим навстречу. Ее язык — воплощение чувственности, ранимости и сексуальности. Мне хватало одного поцелуя, чтобы уровень гормонов в крови прыгнул до критической отметки.

Белка… мой пугливый, нежный и страстный зверек. С глазами, полными изумрудного удивления и темно-коричневых зернышек тревоги, нуждающаяся в защите и опеке, но больше в обожании, одинаково готовая принести себя в жертву и пойти на предательство, потому что для нее это одно и то же, — она была одновременно всеми женщинами планеты, и вся Вселенная существовала только для того, чтобы ее эфемерная сущность, вобрав за тысячелетия смысл и суть женской природы, проявилась наконец в конкретном живом существе. Такой я видел ее, такой я ее ощущал.

Я знал ее давно. Белка жила в общежитии напротив, и мы иногда пересекались в летнем кафе, которое каждую весну прорастало между тополями двора брезентовыми грибами над пластиковыми столиками. В гриве Белки было слишком много огня, а в глазах — изумрудного сока, чтобы не обращать внимания на их обладательницу. Белка притягивала к себе, но не так, как другие девчонки. Ее хотелось взять аккуратно в обе ладони, восхищенно рассмотреть со всех сторон и спрятать во внутренний карман пиджака, подальше от похабного людского взора, порчи и дурных мыслей. При этом она далеко не была эталоном красоты, каким его видят Голливуд и редакторы модных журналов. Да, она была стройна и изящна, но в ее осанке, походке, даже повороте головы, когда огненная волна волос догоняет само движение, было что-то дикое и трогательное одновременно. При всей притягательности формы юного женского тела и флюидах сексуальности в ней оставалась непосредственность ребенка и даже капля подростковой скованности. Казалось, она не взрослела, как это происходит у обычного человека, но вбирала все возраста и лепила из них что-то новое и странное. И то, что из этого получалось, волновало и будоражило, потому что имело энергию жесткого гамма-излучения: оно беспрепятственно проникало сквозь броню здравого смысла, прямо в сердце, и будило в нем древнюю силу притяжения к женщине. Сама мысль о том, чтобы уложить Белку в постель только ради банального секса, казалась грязной и до безобразия пошлой. Белка была женщиной, которой мужчина должен был предложить как минимум жизнь, а никто из нашего окружения не был готов на столь отчаянный подвиг. Наверное, потому, что для этого требовалось ощущать себя воплощением всех мужчин планеты, а мы не претендовали на звание героев античности — мы были обычными парнями… К тому же, насколько мне было известно, у нее уже был избранник… Потом заболел мой отец, и я вывалился из событийной последовательности жизни. А потом отец умер, и у меня начался медленный дрейф в самого себя. В общем, я никогда не предполагал, что нити наших судеб могут переплестись и тем более завязаться в узел. Но они завязались.

Было поздно, что-то около десяти вечера, я сидел в пустом вагоне метро, пялился в черное окно напротив и видел там контур своего отражения. Видимое соответствовало моему состоянию: я медленно и уверенно растворялся в великом Ничто…

И тут промелькнуло огненное пятно, кто-то плюхнулся по правую руку от меня, вцепился мне в локоть. Я повернул голову и уставился на невесть откуда взявшуюся попутчицу.

— Привет, — сказала она. — Ты домой? Я тоже. Пойдем вместе?

Белка смотрела мне в лицо, ее губы пытались сложиться в улыбку, но тревога и растерянность ломали эти попытки. Она держалась за мою руку, как за спасательный круг. От нее пахло фиалками.

— Привет, — ответил я. — Что с тобой?

— Я…

Она непроизвольно дернула головой, словно хотела указать на источник своей тревоги, но в последний момент сдержала себя; я посмотрел туда, куда направился было ее взгляд, и увидел двух парней на некотором расстоянии от нас. Впрочем, я бы и так их заметил, в вагоне больше никого не было. Парни бесцеремонно нас рассматривали.

— Кто они?

— Не знаю. Они идут за мной от самого центра. Так замечательно, что ты оказался тут…

Я аккуратно высвободил локоть, поднялся. Белка смотрела на меня во все глаза.

— Ты куда? — прошептала она.

— Не бойся. Я сейчас вернусь. — Я улыбнулся ей и направился к настырным преследователям.

— Какие проблемы, господа? — спросил я, остановившись в метре от их раскинутых ног.

Обоим было лет по двадцать пять. Короткие ежики на голове, куцая щетина на подбородках, красные глаза и мясистые губы. Потрепанная одежда, кроссовки, изнывающие в ожидании пенсии. От них пахло пивом и мускатным орехом. Пахло сильно. Шпана мелкого пошиба.

— А ты чё такой борзый? — вальяжно прожевал слова тот, что сидел левее. Он достал руки из карманов спортивной куртки, и я заметил, что левая осталась сжатой в кулак. Я сказал:

— Сейчас будет станция, вы оба поднимитесь и проследуете на перрон. Если вам надо ехать дальше, вы можете сесть в следующий поезд.

Шпана удивленно переглянулась, левый заржал, правый скривил губы в напряженной улыбке.

— А лошара-то и в самом деле борзый! — сказал левый и начал подниматься.

Я сделал короткий шаг назад и ударил его ногой в колено. Сильно ударил. Парень, уже почти поднявшийся, рухнул как подкошенный.

— Су-у-у-у-у-ка-а-а-а-а-а! — заорал он, схватившись обеими руками за покалеченный сустав.

Об пол тихонько звякнул серебристый нож-бабочка, я заметил его боковым зрением, потому что в это время пристально следил за вторым хулиганом. Парень окаменел, его взгляд из-под прищуренных век изучал мое лицо. Он смотрел мне в глаза и видел там едва различимый контур человека в черном окне вагона, минуту назад сфотографированный сетчаткой, видел океан холодной бушующей воды, видел пустоту и понимал, что я в том состоянии, когда терять нечего, когда жизнь не является чем-то таким, с чем страшно расстаться. Мне было плевать на бандитов, потому что мне было плевать на себя. Гопника я собирался рубануть в шею, вернее, в кадык, если он попытается встрять в драку, чтобы уж сразу наповал, и добить, если понадобится. Но он не шевелился, очевидно, понял все правильно.

— Да ты покойник уже! — хрипел на полу поверженный гопник. Наверное, я-таки сломал ему колено. — Порешу, сука!..

Мне надоел этот ор, к тому же он мог еще сильнее напугать Белку. Я обратился к сидящему:

— Твой друг больно шумный. А меня шум раздражает.

Я резко развернулся и заехал лежащему ботинком в челюсть. Сразу стало тихо. Я подобрал нож-бабочку, положил в карман. За все это время второй хулиган не шелохнулся. Поезд прибыл на станцию.

— Вам пора, — напомнил я сидящему о необходимости проследовать на перрон.

Парень осторожно, стараясь не делать резких движений, поднял своего друга, закинул его, как котомку, за плечо и потащил из вагона. Уже выйдя, он оглянулся, произнес примирительно:

— Извини, братан, попутали мы… Я промолчал.

— Что? Что он тебе сказал? — потребовала Белка, как только я вернулся.

Я пожал плечами, ответил:

— Да ничего особенного. Извинился.

— Извинился… — выдохнула она, не веря услышанному. — А ты не думаешь, что они… Ну, что…

— Будут меня искать? Нет, не думаю. — Честно сказать, мне было плевать, будут они меня искать или нет, но мне хотелось успокоить Белку. — Я немного знаю этот тип придурков. Как правило, они удовлетворяются грубой демонстрацией воли и силы. Если чувствуют, что противник сильнее, они с готовностью поджимают хвосты.

— Но они же подлые! Они могут!..

— Вставить мне перо под ребра в темном переулке, да? Я усмехнулся. — Успокойся, Бельчонок. Знаешь, почему второй не полез в драку? На самом деле-то он и был предводителем. Он решил, что я из их братии, только куда важнее рангом. А из этого следует, что у меня за спиной организация. Никто просто так не затевает войну между бандами. Если выяснится, что они наехали на крутого бандюка, им еще и свои боссы пистон вставят. Именно поэтому он извинился.

— А ты?.. Ты из их братии?! — спросила она напряженно, я рассмеялся, и только после этого Белка расслабилась и тоже улыбнулась. — Нет. Конечно, нет… Но откуда ты все это знаешь?

— Смотрю отечественные детективы, там все подробно разжевывают, — соврал я, потому что телевизора у меня не было и детективы, особенно отечественные, я терпеть не мог. — Наша станция.

Мы двинулись к выходу. Белка по-прежнему держалась за мой локоть хваткой греко-римского борца, но теперь от нее пахло сеном и чуть-чуть парным молоком. Ее хитрые губки все порывались сложиться в загадочную улыбку, и, если я не отвлекал ее разговором в течение нескольких секунд, ее взгляд застревал в оболочке сочного киви и улыбка проявлялась. Я осторожно косился на Белкино личико и видел, что на ее губах проявлялась магия: Белка шла, влекомая моей рукой, и тихонько что-то там себе колдовала.

Снаружи нас ждала июльская ночь, со спелыми звездами и теплым душистым ветром, наполненным запахом налитой пшеницы, доносящимся откуда-то с полей за окраиной города. Хотелось раскинуть руки, чтобы пространство намоталось на них пушистыми невесомыми шарфами. Хотелось прыгнуть в эту ночь, как в теплую спокойную реку, и неторопливо плыть до самого утра. Белка резко остановилась, дернув меня за руку, удивленно оглянулась по сторонам, потом заглянула мне в глаза, заявила:

— Нет!

— Нет?

— Мы не можем просто так пойти домой.

Очевидно, она следовала какой-то своей девичьей логике. Я был не прочь эту логику постигнуть:

— А как не просто так мы должны идти домой?

— Я хочу вина! Вкусного красного вина! — Ее губы сложились в древний символ каприза.

Мне захотелось лизнуть их сию же минуту, но не от вожделения — в благодарность. В ту секунду я понял, что ее каприз выражает что-то, необходимое нам обоим: мы обязаны растянуть эту странную ночь настолько, насколько хватит у нас сил, а у Вселенной — терпения. Я подумал, что если я… если мы будем достаточно упорны, эта ночь вполне может подарить нам чудо. Я улыбнулся, Белка, неверно расценив мое молчание, добавила:

— У меня есть деньги.

— Да есть у меня деньги, — очнулся я. — Ты хочешь пойти в кабак или мы просто купим бутылку в супермаркете и посидим на лавочке в нашем дворе?

Она извлекла из складок ночи свой пальчик и ткнула им меня в грудь, сказала серьезно:

— Второй вариант мне нравится больше, молодой человек. «Мне тоже», — мысленно согласился я.

Мы пили вино, наливая его в пластиковые стаканчики, таращились в небо, застрявшее в куцых кронах тополей, смеялись, несли всякую чушь или замолкали на секунду, чтобы потом рассмеяться и снова рассказывать друг другу бессмысленную, но забавную ерунду. Я, после смерти отца погрузившийся в усталость и опустошение, медленно поднимался, выплывал на поверхность. Это странное сочетание: девушка, невозможная, как поцелуй ангела, ночь, полная спелых звезд, и терпкая виноградная кровь — все это размягчало мое естество, я чувствовал, что становлюсь податливым. Мне и вправду хотелось смеяться и хотелось, чтобы Белка была рядом со мной — и смеялась вместе со мной. Я думал, что из всех лекарств, духовных практик, химических или религиозных наркотиков эта смесь самая действенная.

— Почему тебя так зовут?

— Что?

— Гвоздь — что это за имя?

— А… вот ты о чем…

— Да, я об этом. Налей мне.

— Белочка, наши имена написаны клинописью на этом июльском небе. Никто не знает, как перевести эти руны на русский или любой другой язык. Так что все мы обречены носить имена, которые нам дали такие же безымянные создания, как и мы.

— Ничего себе! Ты это серьезно?

— Смотря как ты к этому относишься.

— Ты странный, Гвоздь. Ты какой-то странный, Гвоздик…

— Наверное.

— А ты любил кого-нибудь?

— Мужчину или женщину?

— Мужчину?!

— Ну да. Я любил своего отца.

— А-а… Умник. А почему любил? Почему в прошедшем времени?

— Он умер два месяца назад.

— Ой!

— Ладно, не бери в голову.

— Ты по нему скучаешь?

— Давай сменим тему.

— Ладно.

— А ты сама любила? Любила мужчину?

— Нет.

— Врешь ведь.

— А ты, оказывается, бываешь несносен.

— Не любишь разоблачения?

— Терпеть не могу.

— Значит, врешь, да?

— Ты все-таки несносен!

— Ты даже не представляешь, насколько.

— Что, уже пора поссориться? Ты когда-нибудь бил женщин?

— Нет.

— Тогда мне бояться нечего. Еще раз повторяю для непонятливых: я никогда не любила мужчину.

— Все равно врешь, да?

— Ну и что? Какая разница?

— У тебя же был вроде парень.

— Уже две недели как нету.

— Что так?

— Он балбес. Бал-бес.

— Ты по нему скучаешь?

— Ты просто ужасно несносен!

— Считай, что это ревность.

— Врешь ведь!

— Ну и что? Какая разница?

— Еще и дразнится!..

Белка жила понятием «здесь и сейчас». Прошлое было для нее исчезающим на солнце фантомом, а вечность — вряд ли длиннее пары недель. Но здесь и сейчас был я, и я подумал: «Какого черта?»

И сказал:

— Вино — это виноградная кровь. И у нас, Бельчонок, она закончилась.

Она ответила:

— Странно… Знаешь, ты первый, кто так меня называет.

Я был уверен, что такого не может быть, но разве это имело значение? Эта невинная ложь, банальная, как алюминиевая ложка, — она меня умиляла. Правда — это не то, что мы хотим услышать, это то, что нам необходимо почувствовать. Женщины обретают ее с рождения, но за всю жизнь так и не могут научиться вплетать ее в речь или действия, мужчины же находят ее в словах и поступках, но так и не постигают сердцем. Правда всегда где-то между мужчиной и женщиной. Чтобы ее найти, нужно закрыть глаза и протянуть руку… Белка схватила меня за палец, я открыл глаза, она заговорщицки улыбнулась, сказала:

— Пошли. Только тихо. Если мы разбудим соседку, вони будет на весь этаж. Она и так меня терпеть не может.

— Давай лучше ко мне. У меня соседей нет.

— Зато у меня есть полбутылки красного чилийского… Если только эта сучка его не высосала. Не должна, я спрятала… Да и не хожу я по ночам к незнакомым парням!

Аргумент был более чем убедительный. Я засмеялся.

— Ну что ж, пошли к тебе.

— Гвоздь?

— Тут я.

— А ты правда такой, как я думаю?

— Нет, скорее всего.

— Зачем ты врешь?

— Чтобы распалить твое любопытство.

— А тебе это важно?

— Нет.

— Нет?!

— Мы сегодня все время говорим только «нет». Ни разу не сказали «да». Я решил не нарушать эту традицию.

— Вот же умник! И поэтому ты сказал «нет»?

— Точно.

— Ну ладно, можешь для разнообразия сказать «да». Так что для тебя это важно — распалить во мне любопытство?

— Да.

— Правда?

— Правда.

— Я тебе нравлюсь?

— Очень.

— Ты распалил мое любопытство еще в вагоне метро, дурачок…

А потом мы добрались до ее комнаты, застали соседку спящей тревожным сном, устроились на полу возле Белкиной кровати и в крошечном пятачке света от настольной лампы пили красное чилийское, громко шептались и хихикали, так что соседка недовольно ворочалась во сне, а мы от этого хихикали еще сильнее… Наконец, измотанные напряженным днем, алкоголем и магией июльской ночи, мы погасили свет и как были в одежде, повалились на кровать. Белка уткнулась носом мне в шею, левую ладошку положила на мою щеку и тут же заснула. Уставший беспомощный зверек, нашедший защиту на моей груди и под моим подбородком.

Я провел ладонью по ее волосам, они были очень сухие, пахли ромашкой и чуть-чуть полынью, они тянулись навстречу моим пальцам и едва заметно светились. В кромешной темноте комнаты я лежал, смотрел в невидимый потолок, как в бесконечность, слушал ровное посапывание Белки и наполнялся спокойствием и умилением. Я пытался понять, что же такое происходит? В жизни, которая была не моей, в этом безбрежном океане мутной холодной воды, меня окружавшей, вдруг показался маленький белый парус, удивляющий своей белизной, да и вообще — самим фактом своего существования. Малюсенькая яхта шла прямиком к моему острову, и я знал, что она хочет меня спасти. У меня были женщины — красивые, сексуальные, чуткие и заботливые, но ни с одной из них я не испытывал такого умиротворения. Может, потому, что они не нуждались в защите?.. С этими мыслями я погрузился в мерный глубокий сон.

— Гво-о-о-зди-и-и-к…

— М-м.

— Ты спи-и-и-ишь?

— Угу.

— Ладно, спи. Соня.

Я почувствовал ее палец на своем лбу, приоткрыл один глаз, спросил:

— Что ты делаешь? Белка хитро улыбнулась:

— Я тебя заколдовала. Я нарисовала на твоем лбу магический знак подчинения. Теперь ты мой.

— Нарисуй его на бумаге, я его запомню, а когда ты уснешь, то же самое сделаю с тобой.

— Я не могу, дурачок. Это же волшебный знак, каждый раз он другой.

— Понятно, — я улыбнулся. — Но это нечестно.

— Ага!

Я оглянулся, в комнате никого больше не было.

— Где твоя соседка? — Я кивнул на пустую кровать.

— А кто ее знает. Наверное, готовит себе диетический салат.

— Она не удивилась моему присутствию?

— Она спросила, где я тебя нашла. А я ей сказала: в метро. Может быть, она тоже пошла в метро искать себе Гвоздика…

Белка лежала у меня на груди. Она сложила пальцы рук в замок и умостила на них подбородок. В ее глазах искрилось лукавство. Я обнял ее, но она уперлась ладонями мне в грудь, приподнялась и заявила:

— Ты долго дрых. Я уже купила тебе зубную щетку и вскипятила чайник. Я не буду с тобой целоваться, пока ты не почистишь зубы.

Я засмеялся. У меня появилось чувство, будто наши отношения начались не вчера, но им уже много лет. Все было так естественно и так просто, что даже не было повода удивляться. Мы оказались достаточно сильны и настойчивы, и мудрая Вселенная, улыбнувшись шалостям своих детей, сделала нам поблажку — она растянула эту ночь в целую жизнь. В тот момент мне показалось, что я кое-что понял про счастье. Я сказал:

— Тогда слазь с меня быстрее, я побегу чистить зубы. Как же мне жить целый день, не поцеловав утром моего Бельчонка?

Она улыбнулась, но отпускать меня не торопилась:

— Вот! Мой знак работает! Хороший послушный Гвоздик! Расскажи мне сначала, что тебе приснилось. Ты знаешь, что сны остаются в глазах и их надо рассказывать прежде, как умоешься?

— Правда?

— Правда. Потому что ты можешь смыть краски, и тогда сон будет не такой яркий. Рассказывай.

— Мне снилось, что я стою на крошечном острове, таком малюсеньком клочке земли, а вокруг бушует океан. Небо темно-серое, вода ядовито-зеленая, ветер холодный и сырой. А на горизонте — там маленькая красивая яхта и у нее белый парус. Она плыла ко мне.

— Это я! Яхта — это я! А ты — сердце урагана.

— Кто?!

— Океан бушует везде, но только не на твоем острове, глупенький. Почему? Потому что в центре урагана спокойнее всего. Моя яхта плывет к тебе, потому что ты — самый надежный участок планеты. Я поняла это еще вчера. В метро. И такой сон ты хотел смыть! Ну, теперь иди умывайся.

Я чистил зубы и думал, что в беззаботной болтовне Белки куда больше смысла, чем кажется на первый взгляд. Даже не смысла, а какой-то чисто женской проницательности и мудрости. Я был сердцем урагана, потому что носил в себе центр вселенского спокойствия, а мир — он всегда бурлил и бесновался. Ей хватило минуты, чтобы все это ощутить. Мне же потребовалось почти двадцать лет, чтобы это понять.

Я вернулся в комнату, Белка шагнула мне навстречу, я обнял ее, она приподнялась на носках, ее губы налились сиропом и раскрылись лепестками чайной розы, глаза-киви покрылись сладкой испариной, в черных дисках зрачков я увидел свое отражение — я приближался, и в моих зрачках отражался салатовый блеск Белкиных глаз. Мы стали зеркалами, мы обладали одним на двоих взглядом, и мы загнали его в ловушку вечного отражения. Белка пахла сосновой смолой. Ее губы коснулись моих, трепетный язычок, словно щупальце древнего моллюска, потыкался в мои губы, ласково их раздвинул и пополз дальше. Я прижал Белку к себе, я хотел завязать наши языки в узел, я слышал ее сердце — его ритм попадал с моим в резонанс, и казалось, что еще немного, частота колебаний дойдет до критической отметки и резонанс разорвет нас на молекулы…

Двери распахнулись, я оглянулся и увидел на пороге Белкину соседку. На ней был ситцевый халат в глупую синюю клетку, в руках — тарелка салата. Девушка смотрела на нас с раздражением. Белка выглянула на нее из-за моего плеча, улыбнулась, потом обвила руками мою шею, сказала:

— Знакомься. Это Гвоздь.

— Хорошо, хоть не болт, — любезно заметила девушка, добавила ехидно: — А прежний куда подевался?

— Я выбросила его на помойку, — совершенно невозмутимо ответила Белка, вернув взгляд на меня. — Как и всех балбесов до него.

— Понял, что тебя ожидает, Гвоздь? — холодно заметила девушка.

— Можешь сходить на помойку и поискать брошенных балбесов. Тебе они точно пригодятся.

Девушка с грохотом захлопнула дверь.

— Я же говорила, что она стерва, — сказала Белка, улыбаясь самой беззаботной улыбкой, потом снова посмотрела на закрытую дверь и вдруг закричала: — Эй! Не уходи далеко! А то тебя смоет штормом!

Потом снова заглянула мне в глаза, добавила тихо:

— Потому что вокруг ураган, а в его сердце… — ее ладонь легла мне на грудь, — вот тут… спокойнее всего.

Пока я спал, Белка успела не только купить мне зубную щетку и вскипятить чайник. Она еще забралась в мой телефон, снесла все контакты под женскими именами и забила свой номер. Выяснил я это уже в институте, сидя на лекции. Сотовый запиликал сигналом входящего сообщения, я достал его и увидел на дисплее: «отправитель: Белка». Она интересовалась, когда я вернусь домой. Мой телефон знал Белкин номер и соответствующее ему имя, а из этого следовало, что кто-то его туда внес. Я с трудом подавил смех — в тишине аудитории он прозвучал бы неуместно.

День, как назло, выдался суматошный. Не успели закончиться лекции, как позвонили из обеих контор и настоятельно попросили приехать как можно скорее. До восьми вечера я настраивал компьютеры и восстанавливал случайно грохнутые таблицы, тихонько проклиная безмозглую бухгалтерию и думая только о том, как зароюсь носом в пушистое золото, втяну полной грудью аромат сена и горячего молока, как прижму Белку к себе и сквозь тонкую ткань услышу стук набирающего обороты сердечка… Просто удивительно, что я-таки смог настроить компьютеры и восстановить потерянные данные.

Покончив с работой, я заскочил в магазин, купил бутылку приличного коньяка (благо в одной из контор мне выдали аванс), фрукты и зубную щетку. Хотел купить конфет, но решил, что это слишком банально, минут десять бродил вдоль стеллажей и холодильников, пока на глаза мне не попались орехи. Я нагреб их в пакет с килограмм и, довольный оригинальностью мысли, отправился домой.

Добравшись до общежития Белки, я набрал ее номер.

— Привет, Бельчонок. Я стою на пороге твоей общаги.

— Поднимайся!

— Нет. Пошли ко мне. Я тоже купил тебе зубную щетку и еще бутылку отличного коньяка.

— И цветы, конечно?

«Вот черт!»

— Нет. Я без них.

Белка на секунду задумалась. Я поспешно добавил, стараясь придать голосу трагизм:

— К тому же я побаиваюсь твою соседку. Она может нам во сне глотки перерезать.

— Ладно, — согласилась наконец Белка. — Считай, что я отдаю должное твоей оригинальности. Меня еще никто не совращал подобным образом, к тому же без цветов. — Я улыбнулся, Белка добавила: — Мне надо собраться, подожди пару минут.

Ждать пришлось полчаса. Быстро стемнело, из-за крыши неторопливо выглянуло и уставилось на меня широкое монголоидное лицо Луны. Небесное тело смотрело пристально и равнодушно. Я сказал ему:

— Тебе все равно не понять людские страсти, ты просто огромный сгусток черной пыли. Твоя судьба определена законами физики, наши же… эх, знать бы, чем они определены. Ты, случайно, не в курсе?

Если Луна и владела такой информацией, то делиться со мной не торопилась.

Белка выпорхнула в распахнутые двери, сбежала по ступенькам, вцепилась мне в руку, чмокнула в щеку.

— Привет! Я недолго?

— Ничего страшного. Я занял время разговором с Луной.

— И что она тебе сказала?

— Молчит, зараза. Она же старая и мудрая.

— О чем ты ее спрашивал?

— О тебе.

— Ну и замечательно, что молчит. Нечего все секреты сразу выдавать. Я тебе сама расскажу. Может быть.

— Договорились. Пойдем, что ли?

— Пойдем.

На ней были голубые джинсы, идеально сидящие на подтянутой попочке, и белая майка с открытыми плечами. Волосы, перетянутые синей лентой, кобыльим хвостом елозили ей по лопаткам. От Белки пахло медом и букетом тонких, незнакомых мне ароматов — наверное, это было какое-то дорогое мыло.

— Скучал по мне?

— Еще как. Меня разрывало желание бросить работу и бежать к тебе со всех ног.

— Правда?

— Правда.

— Гвоздь.

— Тут я.

— Ты не думаешь, что все происходит как-то быстро?

— Ни капли. Сегодня утром я понял, что мы с тобой знакомы уже две тысячи лет.

— Это потому, что я тебя заколдовала.

— Точно. Ты профессиональная ведьмочка. И самая очаровательная из всех ведьм.

— Я понарошку колдую.

— А действует как всерьез.

— Гвоздик?

— Я тут.

— А у тебя были другие… ведьмочки?

— Да. Но все они были бездарны. Совершенно не умели колдовать.

— А всё остальное умели?

— Хочешь, чтобы я спросил тебя про твоих ведьмаков? Про всех упырей и вурдалаков, которые были твоими мужчинами?

— Нет.

— Или все-таки спросить?

— Я сейчас разозлюсь и вернусь к себе.

— У меня для тебя есть подарок. — Я помахал пакетом. — Я тоже помаленьку приколдовываю. Приходится учиться.

— Что там?

— Вот придем ко мне, и узнаешь.

— Вот же изверг!

— Совсем чуть-чуть осталось. Мы почти пришли.

— Нельзя давить на мое любопытство! Давить на мое любопытство — это просто бестактно! У тебя нет сердца!

Лифт, разумеется, не работал. Мы поднялись на шестой этаж, я, зная каждый замаскированный в темноте угол коридоров, провел Белку за руку. Наконец мы добрались до моей конуры, я открыл дверь и включил свет.

— Заходи.

Белка вошла, оглядела комнату, одобрительно кивнула, заключила:

— Восхитительный бардак!

— Не так все просто. Грязи и мусора, заметь, нигде нет. И белье я стираю своевременно. Так что это не бардак — это, чтоб ты знала, выработанная годами система максимальной целесообразности и практичности использования подручных средств.

— Вот же умник! Ладно, показывай, что ты мне принес.

Я протянул ей пакет, Белка запустила в него руку и извлекла несколько орехов.

— Орехи, — констатировала она.

— Точно. Фундук. Теперь у тебя нет надобности заготовлять их на зиму.

— Я люблю орехи. Только эти — в скорлупе!

— Само собой.

Белка вернула орехи в пакет, ткнула мне пальчиком в грудь, произнесла с нотками наставления:

— Я ленивая белка. Я не люблю разгрызать скорлупу, молодой человек.

— Не повезло тебе.

— Ты мне их будешь чистить.

— Ладно. — Я улыбнулся. — Давай лучше выпьем коньячку. Я откупорил бутылку, разлил по рюмкам.

— Почему ты не купил вино? Вино — это же виноградная кровь, ты сам говорил.

— Но коньяк — это квинтэссенция виноградной души. Его же делают из виноградного спирта. Так что если вино — это кровь винограда, то коньяк — его душа.

— Это надо запомнить.

Я протянул ей яблоко. Белка поднесла рюмку к губам, поморщилась — плотный коньячный дух шибал в ноздри, сложила губки трубочкой и неторопливо всосала содержимое рюмки, задержала дыхание, проглотила, подняла на меня глаза — они блестели сильнее обычного. Я забрал у нее рюмку и вложил в ладонь яблоко.

— Как тебе виноградная душа?

— Она сумасшедшая.

— А вот здесь ты абсолютно права. Закуси.

— Нет, — сказала она и отвела руку с яблоком в сторону. Я закушу вот этим…

Она приподнялась на носках и потянулась ко мне губами. В запах меда вплеталось послевкусие коньяка. Я прижал Белку к себе. От нее запахло сосновой смолой, и чем дольше я ее обнимал, тем сильнее она пахла хвоей. Я подхватил Белку на руки, уложил на кровать. Ее глаза, словно океанский прилив, медленно топили мое сознание. Они смотрели прямо мне в сердце и видели там желание и сумасшествие. Я взял себя в руки, выдавил:

— Пять минут. Я быстро.

И убежал в душ. Я уложился в заявленный интервал, ну, может быть, прихватил минуту-две, но за это время ко мне в комнату успел заявиться Кислый. Когда я вернулся, он торопливо опрокидывал в себя стакан коньяка. Я схватил его за шиворот и вытолкал в дверь. Вместе со стаканом.

— Гвоздь! Это!.. Подожди!..

— Проваливай отсюда, придурок.

— Подожди! Мне надо!..

— Если я тебя сегодня еще раз увижу, переломаю тебе колени, локти, а может быть, и позвоночник. Вали, я сказал.

До Кислого все-таки дошло, он виновато улыбнулся, протянул мне пустой стакан и послушно ретировался.

Я закрыл дверь на ключ, оглянулся на Белку. Она улыбалась, видно, эта ситуация ее позабавила.

— Надо было гнать его в шею, — сказал я.

— Он постучал, зашел, увидел меня, покраснел почему-то. Сказал, что он твой друг, а потом увидел на столе коньяк, схватил, спросил, можно ли, я ответила, чтобы он спросил у тебя, но он уже наливал его в стакан и тут же начал пить.

— Понятно. Это был Кислый. Хотя лучше не знать. Если там что-то осталось, то лучше допить сейчас. Пока Кислый ходит кругами, всегда есть опасность, что он умыкнет алкоголь из-под самого носа.

Коньяка оставалось, слава богу, половина. Я наполнил рюмки, вернулся к Белке.

— Это твой друг? — спросила она, принимая рюмку.

— Боже упаси. Он — мое наказание. Только вот знать бы еще, за какие грехи меня Господь так наказывает.

— Может быть, за те, которые ты только собрался совершить?

— Я знаю один, который собираюсь совершить. Давай за него выпьем, потому что это будет мой самый сладкий грех.

Белка хитро улыбнулась, легонько звякнула своей рюмкой о мою, молча и неторопливо выпила и точно так же потянулась к моим губам. Спустя секунду она оторвалась от поцелуя и прошептала мне в самое ухо:

— Выключи свет.

Я метнулся к выключателю, погасил, так же быстро вернулся обратно. Луна бессовестно заглядывала в окно. Я подумал: «Ну и черт с тобой! Смотри сколько влезет». И снял с Белки майку.

Белке было двенадцать, когда развелись ее родители. Каждый из них был слишком занят своим бизнесом и самим собой, чтобы дать дочери что-то большее, чем просто материальное благополучие. После семейного раскола Белка редко видела отца, а поступив в институт, и с матерью общалась не особенно часто. Мать стремилась не упустить последние годы увядающей молодости, которую у нее отобрал «этот негодяй и бабник», как она отзывалась о своем бывшем муже, и справедливо считала, что ее молодым любовникам вовсе не обязательно лицезреть юную и столь привлекательную конкурентку, коей являлась ее дочь. У отца и вовсе давным-давно была другая семья, а может, и не одна. Так что если в детстве Белка получала хоть какое-то внимание родителей, то в юности этого внимания не осталось вовсе — все члены семьи стремительно отдалялись друг от друга. Тем не менее наличность поступала к Белке регулярно с обеих сторон — эту часть заботы о своем чаде оба родителя выполняли неукоснительно.

Избалованной Белку назвать было трудно, скорее, в ее отношении к деньгам была этакая детская непосредственность. Белке было все равно, сколько денег у человека, с которым она общается, или каков его социальный статус, ее это просто не интересовало. Но такое не прощается в мире, где деньги диктуют нормы поведения. Когда человек знает, что назавтра денежных поступлений ждать не приходится, он крепко задумается, тратить ли последний червонец. Но если человек уверен, что завтра счет на пластиковой карте вырастет до положенной отметки, он легко расстанется с последней купюрой и тут же забудет об этом. Белка никогда не зарабатывала деньги самостоятельно, а потому не знала им счету. Она, например, покупала одежду, которая нравилась, а не ту, которую могла себе позволить. Она никогда не смотрела на цены в меню, сидя за столиком в баре. Или могла запросто отшить парня — такого себе крутого мачо, по которому чахло всё Белкино женское окружение. Это раздражало ее подруг, а порой доводило до бешенства. Подругами двигало чувство такое же древнее, как инстинкт продолжения рода, — зависть, только они рядили ее в одежду несправедливости и как следствие — персональной обиды. А у женского самолюбия точка кипения — как у азота: чуть поднялось давление, и вот оно уже бурлит и исходит паром. Но Белка, обладая энергией маленького торнадо, легко переносила агрессию сокурсниц, а то и давала им достойный отпор — это была не та опасность, которая могла нанести ей травму.

Находились в окружении Белки и более практичные девушки — эти понимали выгоду от общения со столь обеспеченной сокурсницей и охотно набивались в подруги. Но Белка была далеко не глупа, и если к завистливым особам была безразлична, то к подхалимкам относилась с презрением. Стоит ли говорить, что моя милая Белочка куда лучше ладила с мужчинами — от них она по крайней мере знала, чего ожидать, но поскольку мужские желания, как правило, не отличались разнообразием, то и мужчин Белка не пускала ближе определенной дистанции — где-то глубоко внутри ее детской пугливой души был обустроен темный чуланчик, в который она могла в любой момент улизнуть, и больше никто в целом мире не имел возможность туда пробраться. В сущности, Белка была очень одиноким человеком, а я, наивный, полагал, что в состоянии это исправить. Я был уверен, что достаточно дать ей любовь, заботу и верность, убедить ее в искренности и глубине намерений, и Белкино одиночество рассыплется прахом. Тогда еще я не догадывался, что одиночество — это как раковая опухоль. Если не начать лечить эту напасть своевременно, потом уже делать чтото бессмысленно, рано или поздно оно сожрет человека полностью. Одиночество же Белки еще в детстве стало хроническим и в юности только прогрессировало.

Три месяца спустя я познакомил Белку с матерью. К тому времени мы практически жили вместе. Четыре-пять дней в неделю она оставалась у меня. Я уже готов был снять квартиру, но Белка не соглашалась. Она говорила, что я очень занят, ведь после учебы мне надо ехать на работу, и ей было бы скучно сидеть одной в пустой квартире, дожидаясь моего возвращения. Я находил ее довод не лишенным смысла, но все же ощущал смутную тревогу, потому что видел: Белка не привязывалась ко мне так сильно, как бы мне хотелось. И вроде бы все было складно, никаких ссор или даже банальных недопониманий, и все-таки что-то не состыковывалось, какой-то пазл не находил себе места в картине наших отношений. Шестым чувством я ощущал некую дисгармонию, какую-то тень напряжения, но во мне бурлила древняя сила притяжения к женщине, и я думал, что эта сила способна зажечь в объекте моей страсти такой же огонь. Я чувствовал и понимал, что нужен ей, но потребность в человеке — это еще не любовь. Что именно толкало Белку ко мне, оставалось для меня загадкой.

— Конечно, я тебя люблю, дурачок, — говорила она и пахла малиной — ароматом беспечности, и я знал, что этим словам не стоит доверять.

Белка не относилась к слову «любовь» серьезно. Наверное, именно поэтому я и решил познакомить ее с матерью — связать нас еще одной тоненькой ниткой чего-то общего. Я думал, что если нитей будет достаточно, они сплетутся в канат, который будет непросто порвать.

Я позвонил маме и переполошил ее сообщением, что собираюсь познакомить ее с «девушкой моей мечты».

— О, господи!.. Мальчик мой!.. — воскликнула мама на другом конце провода.

До намеченной встречи оставалось три дня, и я был уверен, что за это время мама превратит квартиру в декорации к постановке «Ужин в средневековом замке». О нашем визите я предупредил ее заранее, иначе она бы мне не простила, что я не оставил ей время на подготовку.

Белка немного нервничала и делала вялые попытки отказаться, но я ободрял ее шутками, так что в конце концов она успокоилась. В субботу во второй половине дня мы отправились в мой отчий дом.

Двери открылись, я сделал шаг в сторону, дабы не загораживать собой всполохи медного солнца, мамин взор едва по мне скользнул и в восхищении замер на гостье. Белка смущенно улыбалась и трогательно так, словно младенца, прижимала к груди бутылку мартини.

— Ах, какая милая девочка!.. — выдохнула мама и сложила ладони вместе, будто собиралась молиться, но при всей театральности жеста в нем не чувствовалось фальши.

Смущения в улыбке Белки как не бывало, она шагнула вперед и протянула маме бутылку.

— Здравствуйте. Это вам.

— Ой, спасибо! Входите, входите же! Сынок, чего же на пороге-то!

В тот момент я понял, что никаких недоразумений не предвидится. Не было напряжения, не было даже намека на скованность. Словно женщины познакомились не минуту назад, но знали друг друга много лет и теперь встретились после долгой разлуки.

Мама водила Белку по квартире, держа ее под руку, показывала комнату за комнатой, демонстрировала наиважнейший реквизит: фотоальбомы, мои детские карандашные рисунки, грамоты за успеваемость etc; усаживала Белку рядом с собой, много и увлеченно говорила, вкладывая в речь всю гамму переживаний, на которую только была способна, и сопровождая слова выразительными жестами. Белка живо на все реагировала, смотрела на маму распахнутыми глазами, в которых искрилось салатовое удивление; чего-то уточняла, переспрашивала, изображая неподдельный интерес, понимающе улыбалась или складывала губки в восхищенную букву «о», а то и вовсе заливаясь звонким беззаботным смехом, который я так обожал. Я смотрел на них и понимал, что мама наконец обрела своего идеального зрителя. Причем ей больше не надо было играть что-то посредственное и банальное, вроде сцен надуманной ревности или непослушания сына, достаточно было вытащить на помост собственную жизнь. Мама играла саму себя и получала стопроцентный зрительский отклик — признательность Белки. С момента смерти отца и даже раньше, когда его положили в больницу, я не помнил случая, чтобы мама была настолько воодушевлена.

Все. Я бы мог незаметно улизнуть, и никто бы на это не обратил внимания. В данный момент времени во мне не было потребности, и меня это радовало и умиляло. Я так и сделал — тихонько смылся на кухню. В холодильнике обнаружил бутылку коньяка, которую мама, скорее всего, приготовила для этого ужина, откупорил ее и принялся ждать, когда хозяйка позовет всех к столу. Это случилось двадцать минут спустя. Мама вдруг вспомнила, что еще немного, и горячее остынет полностью, и увлекла Белку в гостиную.

— Сынок, где же ты?! — услышал я, как будто последние полчаса они меня отчаянно искали и не могли найти.

Стол был сервирован белоснежным японским фарфором и столовым серебром. Изящные стеклянные бокалы с серебряной каемкой стреляли бликами, и было понятно, что отполированы они со знанием дела. Разноцветные салаты, коих было четыре наименования, добавляли натюрморту колорит. Завершал композицию подсвечник о трех свечах, занявший центр стола. Оставалось только догадываться, где мама раздобыла посуду, цена которой — пара моих зарплат, но стоило отдать ей должное — выглядело это потрясающе. Мама готовилась к встрече с принцессой, и принцесса явилась.

Я откупорил бутылку, разлил мартини по бокалам, мама принесла блюдо с запеченной уткой, запах которой еще на кухне сводил меня с ума, мы звякнули бокалами за встречу и знакомство и принялись ужинать. Вернее, принялся я, а женщины по-прежнему были заняты оживленной беседой, изредка отвлекаясь, чтобы сделать глоток мартини или отправить в рот кусочек мяса.

В конце концов с основными блюдами было покончено, потом было покончено с десертом и кофе, я поднялся помочь матери убрать посуду, но Белка сказала мне «сиди», забрала тарелки и убежала на кухню изображать идеальную хозяйку. Белке хотелось произвести на маму впечатление, и это был хороший знак. Через секунду из кухни донесся шум льющейся воды.

— Сынок, — сказала мне мама, сев рядом и взяв меня за руку, выдержала паузу и продолжила очень серьезно, вкладывая в слова нотку наставления. — Твоя Белочка просто чудо! Такая милая замечательная девочка! Береги ее!

— Конечно, мам.

— Ты женишься на ней?

— О!

— Почему ты не хочешь на ней жениться? Неужели ты думаешь, что найдешь кого-то лучше?! В этом мире так трудно найти хорошего, достойного человека!..

В голосе мамы появилось негодование, в глазах укор. Я понимал ее. После смерти отца мамина жизнь поблекла, в обыденной тягомотине повседневности друзья проявлялись все реже, ссылаясь на занятость или болезни, знакомые и вовсе исчезли, и Белка со своей огненной гривой, удивленными салатовыми глазами, со своей детской беспечностью и энергией ворвалась в материну душу маленьким ураганчиком и всколыхнула медленно засыпающее чувство — желание радоваться. Мама не отдавала себе в том отчета, но говоря о моем будущем семейном счастье, ее подсознание всего лишь пыталось как можно дольше удержать возле себя этот клокочущий гейзер. Я не корил ее за это. В конце концов, люди, заботясь о других, всегда в первую очередь заботятся о себе.

— Я подумаю об этом, — пообещал я, понимая, что решение этого вопроса скорее всего будет зависеть не от меня. Потому что сам я к подобному развитию отношений был готов полностью.

Но, как оказалось позже, для того чтобы Белка осталась в поле материной досягаемости, наша свадьба и не требовалась. Очень скоро они сблизились настолько, что могли часами трещать по телефону, а иногда Белка и вовсе навещала мать по собственному почину. Наверное, недостаток внимания родителей в детстве и его полное отсутствие в юности давали о себе знать, и сейчас пугливое подсознание Белки стремилось наверстать упущенное.

— Твоя мама — она хорошая, — как-то сказала мне Белка. — Мне с ней так спокойно, будто она мне тоже мать…

— Рад это слышать, сестренка. Ничего, что мы с тобой спим? Это же инцест.

— Ничего, братик-мой-Гвоздик, главное, чтобы мама не возражала.

— Спросить у нее?

— Вот же умник!

— Если честно, я уже спросил.

— И что, разрешила?

— Само собой. Она современная женщина.

— Врешь, конечно?

— Ну и что?

— Твоя мама — она хорошая. И так замечательно рассказывает!

— Скажу ей, чтобы она тебя удочерила.

— Ладно.

Так и вышло, что нить, которой я хотел связать себя с Белкой, стальным тросом связала Белку с мамой, минуя меня. Я был только за. Мне казалось, что это сблизит всех нас. Но я ошибался.

Белка боялась оставаться одна. Ей было куда комфортнее в окружении девчонок, с которыми она могла поссориться в любую минуту, чем в тишине пустой комнаты. Если меня вызывали на выходные работать, Белка живо организовывала массовое культурное мероприятие со своими сокурсницами или ехала навестить мою мать. А могла и просто целый день шататься по магазинам в поисках какой-нибудь ультрамодной юбочки или блузки, а то и гулять по городу, восхищая прохожих своей гривой и сумасшедшинкой в салатовых глазах. Но случалось и так, что она просыпалась, укутанная пледом меланхолии, и оставалась дома, даже если я уходил на весь день. Я целовал ее в щеку, выходил в коридор и меня догоняли ее «Ты надолго?» и легкий запах фиалок.

Поначалу я пытался пробиться сквозь эти завесы дурного настроения, старался быть чутким и заботливым, но это ни на йоту не приближало меня к причинам Белкиной грусти. Даже меня она не пускала в свой потайной чуланчик. Если я пытался об этом поговорить, диалог сводился к повторению заученного назубок материала:

— Почему ты должен работать по выходным?

— Работа такая, Бельчонок. Что тут поделаешь? Кто меня возьмет на нормальную работу, с неоконченным высшим?

— Ты же можешь вообще не работать. У меня есть деньги, нам хватит!

— Мы об этом уже говорили не раз. Мне надо идти. Увидимся вечером.

Я бы и в самом деле мог уйти с работы и жить с Белкой на ее деньги, никаких предрассудков по этому поводу у меня не было. Просто я не хотел себя расслаблять. К сладкой беззаботной жизни привыкаешь быстро, и если она вдруг заканчивается, непросто вернуть себе самодисциплину и вспомнить, что в этой жизни ты зависишь только от себя. К тому же моя специальность требовала постоянного приращения опыта, потому что технологии развиваются быстро, и, если за ними не следить, легко потерять квалификацию. Я уходил на работу, вечером возвращался, Белка делала шаг мне навстречу, прижималась всем телом, и я чувствовал, что размолвка сходит на нет. На следующее утро она просыпалась в хорошем настроении, смеялась, чудила, за окном блестело зимнее солнце, мы выбирались бродить по улицам, укутанным хрустящим снегом, или ехали на электричке за город шататься по узким тропинкам, вьющимся среди сугробов и старых сосен, фотографировали друг друга, смеялись, по обыкновению рассказывали друг другу всякую ерунду, чтобы вернуться под вечер уставшими, раскрасневшимися, голодными и счастливыми, ворваться в первое попавшееся кафе, наброситься на ужасный, но горячий кофе и позавчерашние сэндвичи и быть от этого еще радостнее и счастливее… После такого дня я выкидывал из головы Белкину меланхолию. Все равно я не мог ее постигнуть.

Закончился лютый февраль, грузной поступью прошлепал рыхлый март. Апрель дал знать о себе звонкой капелью, лужами талого снега и слепящим солнцем. Учеба требовала к себе все больше внимания, так что и я и Белка были по уши в делах и заботах. Белка все чаще оставалась в своем общежитии, случалось, что мы не виделись несколько дней — только созванивались. Одна из моих контор приказала долго жить, да и вторая дышала на ладан. По окончании сессии надо было решать проблему трудоустройства. Короче, дорогу моей жизни заваливало камнями, и я едва успевал их разгребать. А в короткие затишья я с обреченностью понимал, что Белка отдаляется от меня, и не имел ни малейшего понятия, почему это происходит и как этому помешать.

По окончании сессии ко мне подошел сокурсник и предложил скататься с ним на месяц в один городок, затерянный в тайге где-то за Северным Уралом. У товарища там жили родственники, они обещали устроить его на работу. Речь шла о временном трудоустройстве, что-то вроде шабашки. Что конкретно надо было делать, оставалось неясным («На месте разберемся», — пояснил приятель), но перспектива заработать быстро и довольно много (примерно в два раза больше, чем я получал в обеих конторах) мне нравилась. К тому же я думал, что разлука в четыре недели даст нам с Белкой возможность объективно оценить наши отношения и решить, в какую сторону двигаться дальше. Вернее, я надеялся, что мой отъезд ее напугает, — в смысле, со мной было хорошо, а без меня стало плохо, ну или что-то в этом роде. Это были не самые умные размышления, но к тому времени я устал от попыток постигнуть причины Белкиного отчуждения, а потому был готов на любой шаг, который мог хоть немного сдвинуть наши отношения с мертвой точки. Я согласился ехать в тайгу.

Белка сидела на моей кровати, сжавшись в комок, и не мигая смотрела мне в лицо. Ее глаза были огромны и мокры, но сейчас их покрывал не сладкий сок — жидкая соль. Она пахла фиалками. Запах был сильный.

— Гвоздик, — тихо произнесла она дрожащим голосом. — Почему ты уезжаешь?

— Ну чего ты, Бельчонок. Это всего на месяц. Мы с тобой, бывает, днями не видимся.

— Это другое. Я же знаю, что ты рядом.

— Зато я иногда чувствую, что тебя нет.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что это правда. Меня не будет четыре недели. Я приеду, и все у нас будет как прежде… Я надеюсь.

— Я… я не знаю… Ты не должен уезжать!..

— Как ты не понимаешь? Я уезжаю, чтобы хоть немного разобраться. Я даже не знаю, будешь ли ты меня ждать. Я устал от неопределенности. Я зову тебя замуж, ты молчишь. Я спрашиваю, в чем дело, ты молчишь. Я хочу знать, что я для тебя значу, ты молчишь!

— Я люблю тебя…

— Вот-вот. Белка, в тебе столько энергии — хватит на небольшую электростанцию. А вот когда ты мне говоришь это «люблю», меня тоска пробирает. Потому что это мертвые слова, в них нет силы, энергии и желания быть со мной до конца жизни. Я не верю этим словам! А верить очень-очень хочу. Да и говорила ты мне это раза три за весь год — не больно-то и много, если разобраться.

— Гвоздик…

— Мне пора.

Закрывая за собой дверь, я слышал ее всхлипы. По кому или чему она горевала? По тому, что за год наших отношений так и не смогла меня полюбить? Или по тому, что при всей своей кипучей натуре так и не нашла в себе силы открыться мне полностью и, стало быть, прогнать одиночество? А может, все из-за страха? Что двигало ею, если не любовь? Надежность и защищенность, которые она во мне видела? Кем я был для нее? Бронежилетом? Персональным телохранителем? Сердцем урагана, потому что в его центре спокойнее всего?.. Весь месяц, пока мы с товарищем разгружали контейнеры с алкоголем и развозили его по магазинам и складам (такая у нас оказалась работа), а потом, уставшие, валились с ног, я пытался найти ответы на эти вопросы, но так ни до чего и не додумался. Несколько раз я пытался позвонить Белке, но на том конце провода меня неизменно ждали короткие гудки. От нее же не было ни звонков, ни эсэмэсок. Я думал, что возможно, с ее стороны это такой акт мести… А потом четыре недели закончились, и скорый поезд вез меня домой, и я понятия не имел, что меня там ожидает.

Белки в общаге не было, но заботливые подруги, пряча ехидные улыбки, тут же подсказали, где ее можно найти. Поиски не заняли много времени — Белкина грива, ловя лучи заходящего июльского солнца, горела факелом среди зелени парка. Она была не одна. Я неторопливо приблизился и остановился метрах в пяти от лавочки, на которой пара расположилась.

Белка сидела на коленях у парня, ко мне спиной и немного боком. Я не разглядел лицо парня, да и не стремился, я смотрел на Белкин палец — он рисовал на лбу молодого человека магический знак подчинения. На губах Белки блуждала задумчивая улыбка. Я почувствовал холод и сырость серо-зеленых волн. Маленькая красивая яхта с белым парусом исчезла, словно и не было ее никогда — вокруг бушевал, нет — бесновался шторм. И больше ничего.

Наверное, Белка почувствовала мое присутствие — она резко оглянулась и окаменела. На меня смотрели два озера салатового изумления и страха. Я развернулся и молча пошел назад. Мгновение спустя она догнала меня, схватила за руку. Ее маленькая ладонь была прохладной и… в ней не было больше электричества. Наверное, у меня появился иммунитет на магию.

— Гвоздь! — Она заглянула мне в глаза, я не понимал, что она хочет там увидеть.

— Меня нет, — ответил я, аккуратно высвободил руку и побрел дальше.

Домой я вернулся к вечеру. Белка сидела на полу под моей дверью. Она слышала мои шаги, но не подняла глаза.

— Зачем ты пришла? — спросил я.

— Как ты? — тихо спросила она.

— Как балбес, которого выкинули на помойку. Нормально то есть.

Она поднялась с пола, заглянула мне в глаза, отрицательно покачала головой, сказала:

— Ты никогда не был балбесом. Просто… это все я… Сама толком не знаю, чего мне надо… Мне было так одиноко, я ходила из угла в угол и твердила себе: «Он меня бросил, бросил… бросил…»

— Ты хочешь что-то сказать?

— Не знаю… Как съездил?

— Нормально.

— Заработал денег?

— Да.

— Кому они нужны, твои деньги…

— Кому-нибудь пригодятся. К чему этот разговор?

— У нас с ним ничего не было! Мы просто погуляли по парку пару раз…

— Ты нарисовала ему на лбу магический знак подчинения. А стало быть, это больше не мой знак — на меня он теперь не действует.

— Я… — Белка запнулась, я продолжил за нее:

— …думала, что это просто забавная игра. В это было весело играть, все эти маленькие безобидные ворожения, милая беспечная ерунда, которая на самом деле ничего не стоит, и, стало быть, ее можно раздавать всем подряд, да? Так вот, для меня этот твой магический знак, который год назад ты нарисовала мне на лбу, значил куда больше, чем то, что на следующий день мы с тобой трахнулись. Этот знак принадлежал мне, а ты отдала его другому. Отдала с улыбкой, а потому цена этому знаку — ржавая копейка. Всей твоей ворожбе цена — ломаный грош. Ты предала меня. Ты выбросила меня на помойку.

— Ты, наверное, меня ненавидишь…

— Нет. Просто тебя больше не существует.

— Ты злишься?

— Так вот зачем ты пришла. Успокойся, я никого не собираюсь бить.

— Я… Я пойду.

Она отвернулась, потом вдруг оглянулась, сказала:

— Я дура. Я отдалилась от сердца урагана, и меня тут же смыло штормом. Даже не знаю, что заставляет меня делать то, что мне сто лет не нужно. Прости.

Я промолчал. Открыл дверь, вошел, заперся на ключ, добрел до кровати и повалился на нее. Но даже сквозь запертую дверь я еще долго ощущал запах фиалок, который просачивался из коридора.

На этом все и закончилось. И не потому, что я не способен прощать, просто древняя сила притяжения к женщине, которая так отчаянно толкала меня к Белке, вдруг испарилась, исчезла бесследно. У меня было чувство, будто я, сгораемый от возбуждения, сжал в объятиях женщину, мгновение назад мне улыбавшуюся, впился ей в губы и вдруг понял, что под моими пальцами холодный мрамор, в грудной клетке не бьется сердце и каменные губы, конечно, не ответят взаимностью. Возбуждение перетекло в усталость, желание обладать — в безразличие. Я остыл до температуры океана, меня окружавшего. А маленькая красивая яхта с белоснежным парусом оказалась миражом — год назад она мне просто приснилась.

Но вот отношения Белки с моей мамой на этом вовсе не прекратились. Они по-прежнему созванивались, и Белка продолжала маму навещать.

— Сынок, может, все наладится? Может, ты ее простишь? — как-то осторожно спросила мама, и я понял, что она в курсе наших отношений, вернее, их отсутствия. — В наше время так трудно найти хорошего человека…

— Я на нее не злюсь. Прощать нечего и некого. К сожалению…

Мама больше не приставала ко мне с подобными вопросами. В конце концов это же я потерял Белку — не она. Я был вовсе не против того, чтобы они продолжали общаться, я понимал, что Белка давала матери то, чего я дать не мог. Маме нужна была именно такая дочь, а Белке нужна была как раз такая мать. В этой простой связи я был лишним, и я был благодарен Белке за это — фактически она освободила меня от сыновних обязанностей.

Позже я часто вспоминал Белку и по прошествии времени пытался понять, почему развязался узел, когда-то связывавший наши судьбы. Может быть, она меня никогда не любила, а то, что заставляло ее быть со мной, не что иное, как страх? Может, мне только казалось, что тем июльским вечером мы владели одним на двоих взглядом, что мы загнали его в ловушку вечного отражения, что колебательные контуры наших сердец настроились на резонанс, который с каждым мгновением рос в частоте и амплитуде и готов был разорвать нас на молекулы?.. Может, мне просто приснилось, что мы прожили за одну ночь целую жизнь, — тогда я был в этом уверен, но не принимал ли я желаемое за действительное? А может быть, никакого предательства не было, но была жертва? Может быть, Белка чувствовала, что мне уготовано гораздо больше, чем жизнь и семейное счастье обычного человека, как когда-то почувствовала, что я — сердце урагана, и не посмела помешать этому предназначению сбыться? Женщины ведь всегда чувствуют больше, чем способны осознать, это ими и двигает… Или это чувствовал я, а потому сам неосознанно отдалял Белку от себя или создавал условия, заставлявшие ее отдаляться. Чего я на самом деле хотел? Наверное, все-таки не семейного благополучия и Белкиной любви. Потому что в конечном счете все желания исполняются, просто мы далеко не всегда знаем, в чем суть этих наших желаний…

Столько вопросов, на которые невозможно ответить однозначно, да и существуют ли на них ответы? Человеческая любовь слаба, и она проходит, и причин этому можно найти или придумать великое множество, но эти ответы так и останутся высосанными из пальца. Белка исчезла из моей жизни, а я… я тогда уже знал Мару.

Небесные горы

В Актюбинск, или Актобе, как его называют сами жители города, мы прибыли ночью. Взять билеты на прямой рейс до Шым-кента не удалось, пришлось довольствоваться промежуточным пунктом под названием Кызылорда. Это еще около тысячи километров железной дороги и сутки пути. Отчалили мы утром, часов в шесть.

Проводница — казашка лет тридцати, невысокая и тихая, не в пример ее коллегам российского железнодорожного сектора, в купе к пассажирам не врывалась, а если сталкивалась с кем-то из нас в проходе, дружелюбно улыбалась и скромно опускала глаза. Кислый даже разволновался из-за столь уважительного обращения:

— Я что… это… понравился ей?

— Кому?

— Проводнице.

— С чего ты взял?

— Она всегда глаза… это… отводит, как я иду.

— Какой ты наблюдательный стал! Кислый, это другая страна, другое мировоззрение. Здесь женщина уважает мужчину, даже если этот мужчина — Кислый.

На станциях мы покупали самсу, колбасу из конины, которая зовется казы, лепешки, помидоры, по форме напоминающие куриное яйцо, и айран. Самса и лепешки еще пахли жаром раскаленной глины тандыра — так казахи называют печь для выпечки всего, чего они там пекут.

— Тандыра только, только из тандыра достала! — привлекали продавщицы покупателей к своей стряпне.

И не врали, все было свежее и вкусное. Айран, холодный, кисловатый и резкий, был непривычен, но отлично утолял жажду. Кислый не пил айран, хлебал теплую воду и упорно потел.

В районе Байконыра нам открылись широкие воды Сыр-дарьи. Противоположный берег терялся за горизонтом. Мы стояли у окна и молча смотрели. Вода имела странный оттенок, что-то среднее между голубым и салатовым, это больше напоминало прибрежные воды моря или океана в штиль, наступивший сразу же после шторма, когда вода еще не успела вернуть себе прозрачность. Вода Сырдарьи казалась густой, как кисель. Среди сочной береговой растительности иногда появлялись проплешины рыжего, почти бурого песка и выступы бледно-желтой породы, напоминающей известняк. При солнечном свете эта порода резала глаз белизной. И еще там был верблюд. Один двугорбый верблюд. Он был почти молочно-бел, только темный ежик щетины шел по хребту, огибал горбы и взбирался по холке к ушам. Черные глаза верблюда задумчиво провожали наш поезд… Сырдарья, берущая начало в небе — в Небесных Горах и несущая свои жирные воды в пески двух пустынь, внушала уважение и даже трепет.

В Кызылорду мы прибыли в пять утра. Билеты до Шымкента пришлось покупать у перекупщиков. Девушка-кассирша с невинным раскосым взором и скромной улыбкой, не заглядывая в монитор, всем подряд покупателям отвечала неизменно: билетов нет. Я подумал, что, давая высокую оценку казахстанскому железнодорожному сервису, погорячился.

— Наверняка билеты до Шымкента можно было взять еще в Актобе у перекупщиков, — поделился я с Марой соображением.

— Точно, — согласился он. — Я об этом не подумал. Ну, теперь ничего не поделаешь.

Заплатив на треть больше, мы приобрели билеты на послеобеденный поезд. Почти семь часов до его отправления нужно было как-то провести. Мы оставили вещи в камере хранения и отправились шататься по городу, который еще нежился в дымке утреннего сна. Было тихо и спокойно. В центре города мы обнаружили «сад травы» — как назвал его Мара.

Довольно большое пространство, огражденное по периметру редкими административными зданиями, сплошь занимали клумбы и газоны с травой, расчерченные пешеходными дорожками. Массивные здания, расположившиеся вокруг парка, навевали мысли о мавзолеях и храмах индейцев майя — что-то в них было угрюмое, подавляющее.

— Японцы делают себе сады камней, а казахи придумали устроить сад травы, — сказал Мара, осматривая окрестности.

И в самом деле, деревьев практически не было. Наверное, казахи, привыкшие к степям и ветру, не выносят замкнутых пространств.

В центре парка находилась стела в виде узкого длинного цилиндра с шарообразным навершием. Цилиндр был сработан из желтого сияющего металла, должно быть, из бронзы, а навершие было выкрашено синей краской и покрыто белым орнаментом. От цилиндра к земле под углом уходили распорки.

— Это Байтерек, — догадался Мара. — Символ свободного Казахстана. Я видел фотографии аналогичной стелы, которую казахи построили в Астане, когда перенесли туда столицу. Только там основание белое, а шар желтый — это связано с какой-то легендой о солнце и гнезде… не помню точно.

— Жители Кызылорды считают, что солнце на самом деле синее, — заметил я. — По крайней мере это оригинально.

Расположившись на одной из лавочек неподалеку от стелы, я спросил Мару, как называется конечная точка нашего путешествия. До этого я не задумывался, как долго нам предстоит колесить по Казахстану. Я был уверен, что Мара досконально изучил карты и проанализировал все возможные маршруты, просто я не предполагал, что это займет столько времени. Мне хотелось наконец остановиться — приехать, вдохнуть полной грудью воздух, сошедший с Небесных Гор, и знать, что мне уже некуда торопиться и можно стоять так целую вечность. А лучше упасть в душистую траву, ощутить спиной тепло прогретой земли и смотреть в бездну тянь-шаньско-го неба, в котором неспешно нарезает круги орел, или беркут, или кто там у них летает…

— От Шымкента мы направимся в Казыгурт, — ответил Мара. — Там уже предгорье Тянь-Шаня. Где-то в его окрестностях и остановимся. Возможно, отойдем на восток или юго-восток от города. Там есть несколько маленьких поселков, мне ничего не удалось о них узнать. А может быть, разобьем лагерь прямо у подножия горы. На месте посмотрим.

— Почему именно Казыгурт? — спросил я.

— Хороший вопрос, — сказал Мара и, немного помолчав, продолжил: — Прежде чем прокладывать маршрут, я ознакомился с казахскими легендами. Так вот, Казыгурт означает Священный курган, или Святая гора. Легенда гласит, что один праведный человек по имени Нукхепайгамбар…

Кислый хихикнул.

— Обалдеть. Ты долго учил это имя? — спросил я.

— А имя Ной для тебя более благозвучно?

— Ничего себе! — удивился я.

— Вот именно. Нукхепайгамбар у казахов, Нух у мусульман, он же Ной для христиан и евреев. Так вот, этот праведный человек, собрав до наводнения по паре божьих тварей и всяких семян со всего света, где-то причалил, когда вода начала спадать. Есть четыре горы, претендующие на звание пристани Ноева ковчега: Аль-Жуди в Аравии, Синай в Палестине, Арарат на Кавказе и… казахстанский Казыгурт. Местные казахи это место так и называют: Керне Калган — место Ноева ковчега. По их поверью, ковчег до сих пор там, только окаменел за тысячелетия, превратился в скалу.

— Круто, — прокомментировал я. — И когда ты собирался мне об этом поведать?

— Как только спросишь, — Мара улыбнулся.

— Я понял. Там, где остановился Ной, оттуда и пошел новый виток жизни. Это значит, что в том месте огромное число видов флоры и фауны. А из этого следует, что на горе Казыгурт мы вполне можем найти мандрагору, да?

— Точно. Легенде можно верить, а можно не принимать ее всерьез. Но в одном она не врет: на горе и в ее окрестностях обилие животного и растительного мира. Но это еще не все.

— Внимательно тебя слушаю.

— На одном из склонов горы обнаружен круг диаметром в сто двадцать метров, выложенный из камней. В центре круга из таких же камней выложен равносторонний крест длиной в тридцать шесть метров. Кто и когда его сделал — неизвестно, но есть предположение, что это дело рук зороастрийцев.

— Старику Ницше это бы понравилось, — заметил я. — Впрочем, когда Заратустра спустился с горы, чтобы нести людям мудрость… уж не с Казыгурта ли начался его путь?

Мара улыбнулся, заметил:

— В любом случае, это символично, согласен?

— Как тут не согласиться.

— Казыгурт вообще полон легенд и загадок. Вот, к примеру… у подножия горы есть три ручья, которые стекают в единый водоем. Один из них горький, второй соленый, третий с обычной водой. Вода горького источника, согласно поверьям, лечит глаза, соленого — желудок, а пресного дает путнику необычную силу.

— Какую… это… силу? — встрял Кислый.

— Понятия не имею, — сознался Мара и, пожав плечами, продолжил: — Или рассказывают про две скалы, расположенные совсем близко друг к другу. Эти скалы где-то на вершине Казы-гурта. Говорится, что в щель между ними может пройти только праведный человек. Я уже не говорю о том, что через перевал Казыгурта когда-то пролегал Великий Шелковый путь, а сама гора имеет магнитную аномалию, которая влияет на электронные приборы.

— Не гора — а кладезь тайн и загадок истории, — заметил я. Да, неплохое место ты подобрал для эксперимента. И что, мы полезем на гору? Она высокая? Мы же не альпинисты.

— Тысяча семьсот шестьдесят восемь метров над уровнем моря. Это не скала — гора, так что, если найти проводника, думаю, восхождение вполне возможно. Но для нашей цели вовсе не обязательно разбивать лагерь возле Ноева ковчега. Да и вообще не вижу смысла лезть на гору. Нам нужно спокойное безлюдное место, обязательно с источником воды поблизости. У подножия горы, я думаю, мы такое найдем.

— Убедил, — согласился я. Мара знал, чего ему нужно, а стало быть, это устраивало и меня.

Около часу дня мы зашли в какое-то кафе и пообедали пловом, приготовленным с абрикосом, изюмом и черносливом. Плов был жирный и сладкий. Сытые и разморенные, мы вернулись на вокзал и спустя час сели в поезд.

В Шымкент мы прибыли поздним вечером. Я думал, что мы доберемся засветло, но поезд еле тащился, то и дело останавливаясь. До Казыгурта следовало добираться автобусом, железная дорога туда не шла. Искать ночью в незнакомом городе автовокзал было бессмысленно, к тому же вряд ли были рейсы с отправлением после полуночи. Мара предвидел такой поворот событий и еще до начала путешествия приготовил список гостиниц всех городов, через которые проходил наш маршрут. Узнавая у местного населения дорогу, Мара привел нас к одной из них. Покончив с формальностями заселения, мы наскоро приняли душ и завалились спать. Дорога, даже столь увлекательная и полная новизны, все равно вымотала нас основательно.

Выспаться Мара нам не дал. Вскочил с первыми лучами солнца и принялся нас расталкивать. Я открыл один глаз и уставился им на мучителя.

— Мара, — сказал я. — С таким извергом, как ты, последний раз мне доводилось встречаться в армии. Это был ефрейтор Дыров. К твоему сведению, я сломал ему лицо.

Но Мару было не запугать. В его глазах плясали озорные бесенята, а по губам блуждала улыбка. Левой рукой он указал на окно, произнес тихо:

— Посмотри туда.

Я повернул голову в указанном направлении. В окно неторопливо втекало солнечное сентябрьское утро. Я разлепил второе веко, потом встал, подошел и прижался лбом к стеклу. Шым-кент, Глиняный город, выглядел вполне современно: пластик, стекло, цветная тротуарная плитка, не в пример Кызыл-орде много деревьев и никаких глинобитных халуп. На асфальтированных улицах разноцветные сверкающие авто и ни одного ишака или погонщика с верблюдом. Я посмотрел поверх крыш жилых многоэтажек, бирюзовых куполов мечетей, поверх крон тополей и берез в парковых зонах. Мой взгляд пересек черту города и медленно таял в утренней дымке предгорной долины. Но там, на горизонте, все же просматривался едва различимый рваный контур. Горы…

— Мы почти на месте, парень! — ликовал Мара.

— Тряси Кислого, я пошел умываться.

Полчаса спустя мы уже были на автовокзале. Кислый ныл, что ему необходимо позавтракать или хотя бы выпить чашку чая, но Мара был непреклонен.

— В Казыгурте позавтракаем. А заодно и пообедаем.

Все сорок минут, пока мы ждали отправления, Мара ходил вокруг нас кругами. Его волнение отчасти передалось и мне. Наше путешествие подходило к финалу, и нам всем не терпелось увидеть, куда же мы в конце концов стремились. И потом, когда громыхающий пыльный «ЛАЗ» тащил нас по городу, я неотрывно смотрел в окно, ожидая, когда пейзаж избавится от кирпично-бетонных построек и зеленых стен искусственных насаждений, от суеты пешеходов, спешащих на работу, и мельтешения автомобилей, когда откроется величественный ландшафт западного хребта Тянь-Шаня, хребта с гремящим названием Каратау и его жемчужиной — горой Казыгурт. Город хотелось сдвинуть в сторону, как надоевшую и раздражающую декорацию, и… заглянуть в глаза Небесных Гор.

Наконец мы оставили позади последний квартал, и автобус, клюнув носом, устремился с холма вниз. Везде, насколько хватало глаз, растекалась волнистая долина предгорья. Казалось, что холмы покрыты не травой, а мягкой лоснящейся шерстью, причем каждый первый волосок был зеленым, а второй желтым. Эти холмы хотелось потрогать пальцами, погладить, почесать за ухом… Да, они напоминали мне спину лошади или, быть может… верблюда?..

Я почувствовал на себе взгляд и оглянулся. Позади меня в левом ряду сидел мужчина лет тридцати пяти и пристально за мной наблюдал. Шорты, ботинки на толстой подошве, рубашка с коротким рукавом цвета хаки, на голове брезентовая панама, на шее недорогой цифровой фотоаппарат и солнцезащитные очки на шнурке — европеец.

— Do you like this place? — спросил я его и улыбнулся.

— Yes.

— Me too.

— Good, — ответил он и едва заметно кивнул. В этом его ответе и в том, как он продолжал меня рассматривать, было что-то отстраненное и даже равнодушное. Мне подумалось, что этот турист — немец. Я отвернулся. Через мгновение я выкинул его из головы.

Автобус, пройдя нижнюю точку спуска, натужно гудя, пошел на подъем. Я оглянулся и долго смотрел на уходящую к северу долину. Местами солнце пробивалось сквозь облака и, пронизывая толщу густого синего неба, высвечивало на мятом покрывале долины яркую рябь. Эти пятна желтого света казались пеной на гребнях зелено-коричневых волн, а вся долина — застывшим океаном. Что-то в этом было от океаномании Айвазовского, от мгновенного снимка, статика которого сиюминутна, а значит, в следующее мгновение долина может ожить и потечь… Я подумал: может быть, это памятник Великому потопу? Монумент, занимающий тысячи квадратных километров, в память о тех временах, когда океан начал отступать, и над его поверхностью все выше и величественнее вздымался Казыгурт, а лоцман Ной уже вел свой корабль к этой пристани… Мне вспомнилось, как я стоял у черного окна своей комнаты, за которой хлестал холодный дождь и выл ветер, и думал, что Казахстан — это страна, где много неба, много простора и много меня самого. Информационная структура моего воображения не лгала мне — все именно так и оказалось. Я был рад, что согласился на путешествие.

— У-у-у-х… — тихо выдохнул Кислый.

Мара положил руку мне на плечо, привлекая внимание. Я посмотрел на него, потом проследил за его взглядом. Автобус выполз на вершину холма, вой двигателя немного утих, и нам открылся пейзаж, до этого скрытый холмами. Темно-серая лента асфальта уносилась вперед, то обрываясь, то выскакивая из под-земли уже на следующем холме. И прямо по курсу синусоиды дороги, занимая треть горизонта, лежала гора.

Пожилой казах оглянулся на нас с улыбкой.

— Казыгурт, да, — прокомментировал он с гордостью.

Я кивнул ему и снова вернулся к горе. Она ничего мне не напоминала. В базе данных моей памяти, как сказал бы Мара, не было ни одного образа, который хоть отдаленно можно было бы ассоциировать с этой громадиной. Казалось, какой-нибудь гекатонхейр — сторукий исполин Аида — ударил изнутри кулаком, и земная твердь вспучилась, выдавив в космос небесную синеву. Наверное, поэтому небо над Казы-гуртом такое прозрачное… И еще на вершине горы, словно шапка белоснежного меха, сидело облако… Я смотрел и чувствовал, что мне не хватает сердца, чтобы увиденное вобрать в себя целиком.

Чуть позже я вдруг вспомнил про иностранца и оглянулся: немец щелкал гору на свой фотоаппарат и не обращал на нас никакого внимания.

В поселке мы разделились. Мара отправился на поиски информации, мы с Кислым — продуктов. Через три часа мы собрались снова, в кафе плотно заправились лагманом с лепешками и, навьюченные как верблюды, прямо через холмы пошли на юго-восток. Мара выяснил у местных следопытов, в каких местах есть ручьи с питьевой водой, и это стало определяющим фактором в выборе маршрута. Туда, куда вел нас Мара, нечего было и думать добраться на автотранспорте. На лошадях и тем более на верблюдах никто из нас никогда верхом не сидел, к тому же в этом случае нам пришлось бы брать с собой проводника, который отвел бы назад животных, а Мара не хотел, чтобы кто-нибудь знал, где именно мы остановимся. Так что мы закинули на плечи рюкзаки и, провожаемые внимательными взглядами стариков с коричневыми морщинистыми лицами, потопали пешком.

Мы шли целый день, изредка делая привалы. Кислый держался молодцом. Будучи в нашей экспедиции самым худым, он тем не менее тащил свой рюкзак с безразличием и спокойствием мула. А поскольку в провизию Кислый вложился на треть меньше нас с Марой, объясняя это перманентной бедностью, то и рюкзак у него был в полтора раза тяжелее, — он сам предложил такой вариант, на что я охотно согласился. Выбить из него, чертового скупердяя, лишний червонец все равно было невозможно. Мара же свою ношу попросту не замечал. Его глаза горели, и только здравый смысл не позволял ему перейти с ходьбы на бег. Но ему все равно приходилось останавливаться, чтобы мы не отстали и не потерялись. Пожалуй, из всей экспедиции только я обращал внимание на тяжесть своей ноши.

Всю дорогу Казыгурт оставался по правую руку. После обеда облако, обнимавшее вершину горы, рассеялось, открыв для обозрения две кривые белые полосы, спускающиеся с вершины на четверть горы. Это был снег. Там, у самого неба, царствовала вечная зима… Склоны приобрели бледно-кофейный цвет и покрылись тонкими росчерками черно-зеленых штрихов, обозначивших линии хребтов или выступы скальной породы… Гора менялась каждую минуту, и я не уставал наблюдать за этой трансформацией и любоваться ею.

За день мы прошли километров тридцать пять. Мара каким-то образом вычислил это с помощью компаса и карты. Судя по страшной усталости, которую я испытывал, так оно и было. В уступе между холмами наш уважаемый следопыт нашел ручей, и это означало, что путешествие завершилось. Вдобавок ко всему на вершине соседнего холма торчала высокая сосна с кривым стволом и костлявыми ветвями, а стало быть, отпадала потребность в поисках топлива для костра. Когда мы, вымотанные переходом, разбили лагерь, вечер уже укрывал долину и горы одеялом сумерек. Я поднялся на соседний холм и отломил от сосны пару сухих веток. Подняв к небу глаза, я увидел беркута — там, в вышине, солнце еще играло густо-оранжевым и малиновым, и в этом пласте сюрреалистичного света беркут неторопливо выписывал дугу. Я помахал ему, в ответ он взмахнул крыльями и заложил вираж в другую сторону. Должно быть, он тоже был рад нашей встрече.

Я вернулся в лагерь и развел костер.

— Ну что ж, друзья мои, — сказал Мара, раскладывая на чехле от палатки лепешки, помидоры и козий сыр. — Добро пожаловать к нашему дастархану.

— Куда? — не понял Кислый.

— Так казахи называют свой приземистый стол и сам процесс застолья, — пояснил я, потом достал бутылку восьмилетнего армянского коньяка, который припрятал еще дома, задумав распить его в конечной точке нашего путешествия, добавил: — Ну, а что за дастархан без глотка хорошего алкоголя?

Быстро расправившись с ужином и коньяком, мы расстелили спальные мешки вокруг угасающего костра, забрались в них и отдались чувству усталости и удовлетворения.

— Поаккуратнее, ребята. Смотрите, чтобы ночью к вам в спальный мешок не заползла змея, — пожелал нам спокойной ночи Мара.

Я засмеялся. Кислый фыркнул, потом вылез из своего мешка и перебрался в палатку.

На небе, уже совсем черном, то и дело загорались огромные звезды. Казалось, какой-то вселенский алхимик ходит по стеклянному куполу мира и разбрызгивает ртуть — звезды неторопливо растекались по небу серебряными кляксами. Было невероятно тихо. Только едва различимое потрескивание остывающих углей нарушало тишину. Мне казалось, что природа, боясь потревожить сон Небесных Гор, заперла рот на замок и спрятала ключ. И еще мне казалось, что в этой тишине я слышу движение собственных мыслей… Я смотрел на черные угли с пепельным налетом по краям и бледно-алыми сердцевинами жара и думал о том, что этот костер — ребенок, нет — зародыш звезды. Их различает только масштаб выплеска энергии. Костер способен обогреть нас и дать возможность приготовить пищу, звезда же способна зачать и вскормить новую жизнь. Впрочем, как и убить ее… Да, я слышал свои мысли, их звук был похож на движение ртути по стеклянной трубке, они были неторопливы и бесстрастны. Я думал, что люди разнятся между собой точно так же, как костры и звезды. Кто-то может согреть ближнего, но и только. А кто-то способен стать новой вселенной. Уничтожив при этом старую.

Вечность

Восемь дней мы безрезультатно искали корень. Мара выдал нам по цветной фотографии с изображением растения и строго-настрого запретил выкапывать его в случае обнаружения. Поиски усложнялись еще и тем, что мандрагора, или atropa mandragora, как называл ее сам Мара, внешне ничего примечательного собой не представляла. Несколько невзрачных зеленых листьев, расходящихся от корня и напоминающих листья сахарной свеклы. Только у свеклы листья торчат вверх, а у мандрагоры изгибаются к земле и по цвету гораздо темнее. Такое растение можно было в траве и не заметить, поэтому требовалась максимальная концентрация внимания.

Каждое утро, как только солнце показывалось из-за горизонта, Мара будил нас и, пока мы с Кислым, зевая и потягиваясь, плелись к роднику умываться и чистить зубы, готовил завтрак. Готовил Мара отвратительно, к тому же он торопился, так что выходило даже хуже обычного. Но мы не роптали. Кислый вообще ел все подряд, никогда не выказывая недовольства. Я же по утрам перманентно пребывал в состоянии сладкой расслабленности, мне нравилось смотреть на утреннюю долину, засыпанную тысячами солнечных зайчиков и подернутую легкой серебряной дымкой — что-то было в этом пейзаже ранимое и даже хрупкое, что-то, на что хотелось смотреть и смотреть… — я не мог позволить себе тратить эти редкие минуты на банальную суету вокруг приготовления пищи. Так что я предпочитал терпеть стряпню Мары. После завтрака мы обсуждали маршруты, прихватывали с собой чего-нибудь перекусить, фляги с водой и отправлялись на поиски в разные стороны.

Я обожал эти прогулки. Гуляя по склону Казыгурта или по холмам долины, я чувствовал легкость и отстраненность. Мне казалось, что мир, который всегда пытался зловредно вмешаться в мою жизнь, навязать свое мнение, сейчас забыл обо мне. Цивилизация выкинула меня из головы. У меня было чувство, что я взял отпуск у собственной жизни. Конечно, я не забывал, зачем мы сюда приехали, и честно искал корень. Один раз даже нашел растение, очень напоминающее листьями мандрагору. Но это оказалась не она. Разочарованием Мары можно было мариновать помидоры, мне даже показалось, что он готов расплакаться от осознания того, что поиски не завершены.

— Мара, ты похож на юного жениха, которого в последний момент отшила невеста, — подбодрил я его тогда.

— Гвоздь!.. Ищи дальше.

Мара искал не просто корень, он искал способ материализовать свою теорию. Его усердие было мне понятно. Кислый тоже относился к делу серьезно, но только потому, что от него именно этого ждали. А я… ну что ж, вариант, при котором мы не нашли бы мандрагору, вряд ли загнал бы меня в депрессию.

— Мара, да ладно тебе. Ну не найдем мы корень. Ну и что? Будет повод вернуться сюда следующим летом. Я только за. Мне тут нравится.

— Гвоздь!.. Просто ищи.

За час до заката мы возвращались в лагерь, и Мара наносил на карту обследованные области. Затем я готовил ужин (терпеть стряпню Мары два раза в день было выше моих сил), мы рассаживались у костра, ели и наблюдали, как небо из сизого становится черным, как проклевываются звезды, и думали каждый о своем.

Восемь дней мы прочесывали квадрат за квадратом долины и юго-восточный склон горы, и Мара уже начинал откровенно нервничать, потому что продукты заканчивались, экспедиция затягивалась, а денег, чтобы ее продолжать, было не так уж и много.

— Плохо-плохо-плохо… — бубнил он.

— Расслабься, Мара. До морозов протянем, — утешал я его.

— С ума сошел? До каких еще морозов?!

— До первых. Потом съедим Кислого. Потом съедим твои уши…

— Гвоздь, прекрати.

— Да ладно тебе. Может, не стоит искать корень? Может, лучше поискать псилоцибиновые грибы?

— Нет. Грибы гораздо мягче. Они не дадут то, что необходимо. Мы должны найти мандрагору.

И мы наконец ее нашли. Вернее, нашел Кислый, чем и подтвердил предположение Мары, высказанное три недели назад, что он, то есть Кислый, «может быть, на что-нибудь и сгодится».

В четверг, двадцать восьмого сентября, в два часа дня Кислый разжег костер на вершине холма возле нашего лагеря.

Поскольку раций у нас не было, а о сотовой связи тут нечего было и думать, нам приходилось использовать древние способы сигнализации. В данном случае костер на холме предписывал прекратить поиски и вернуться в лагерь. Так я и сделал.

Оба компаньона ждали меня возле палатки. Кислый дрожал и подпрыгивал от радости, Мара в нетерпении переминался с ноги на ногу. Мы тут же отправились в путь, дабы убедиться, что найденное Кислым растение в самом деле является мандрагорой. Кислый, счастливый, что оказал неоценимую помощь нашему мероприятию, устремился в сторону Казыгурта. Путь шел на подъем, и не так-то просто было поспевать за нашим проводником. Кислый то и дело забегал вперед, резко останавливался и поглядывал на нас с укором. Ну, прямо что твой охотничий пес, взявший след и недоумевающий, почему хозяин не желает поторопиться.

То, что найденное Кислым растение является мандрагорой, я понял по выражению лица Мары. Он опустился перед ней на колени, осторожно потрогал листья, запустил пальцы в грунт у основания коротенького стебля, пощупал корень.

— Ну что?.. Это… оно? — волновался Кислый.

Мара оглянулся на меня, и я понял, что наши поиски завершились: черты лица Мары разгладились, а глаза сияли почти так же, как утреннее казахстанское небо.

— Молодец, — похвалил он Кислого.

— Так что? — спросил я. — Будем изымать?

— Да, — тут же отозвался Мара и достал раскладной нож.

Кислый, видимо, опасаясь крика растения, посерьезнел и даже попятился назад. Мара оглянулся на него, сказал с улыбкой:

— Не дрожи, юноша. Я знаю специальное заклинание, оно настроит мандрагору к нам благосклонно.

Кислый немного успокоился, но ближе подходить не стал. Мара подмигнул мне и снова склонился над растением.

Он возился с ним минут пятнадцать, ни на что не отвлекаясь, и делал каждое движение максимально аккуратно и сосредоточенно. Манипуляции Мары с растением больше походили на медицинскую операцию, чем на практику садовода-огородника. Наконец Мара поднялся с колен, держа растение на ладонях, как бы шпагу посвящения в рыцари, и повернулся ко мне, словно приглашая разделить с ним трепет и воодушевление. В знак понимания я кивнул.

С юга вдруг налетел ветер, стало прохладно и сыро. Я посмотрел на небо, за южным склоном оно затянулось серо-сизой пеленой. Очевидно, там шпарил дождь, и ветер гнал его в нашу сторону. Я поежился, Мара не обращал никакого внимания на погоду, он осторожно счищал ножом с корня землю.

— Сейчас это… дождь пойдет, — с тревогой прокомментировал Кислый климатические условия.

Я взглянул на него и вдруг вспомнил, как мы сидели на скамейке в парке месяц назад или больше, и Кислый точно так же опасался небесной влаги. Это было в другом городе, в другой стране, и теперь мне казалось — в другой жизни. Тогда мы придумали, что мораль — это «третье небо» человечества, единственная цель которой — карать. Я подумал, не слишком ли мы богохульствовали по отношению к ней? Может, мораль пришла за нами следом сюда — в предгорье Тянь-Шаня, чтобы сделать нам последнее предупреждение?..

— Кстати, это первый дождь за все время нашего тут пребывания, — заметил я.

В этом было что-то тревожное, и я вдруг с поразительной ясностью осознал, что мой отпуск от собственной жизни закончился. Мир, человечество, цивилизация — они нашли меня и теперь уже не отпустят. Дороги назад не было, эксперимент должен был состояться.

— Можем возвращаться, — сказал Мара. — Я закончил.

Мы тронулись в обратный путь. Я шел рядом с Марой и рассматривал растение. Корень и впрямь напоминал человеческое тело. Он разделялся на четыре отростка, напоминающие руки и ноги, только вместо головы мандрагора завершалась коротеньким стеблем с листьями, которые при наличии воображения можно было принять за длинные растрепанные волосы. Корень и по цвету походил на тело человека — почти белый с легкой примесью какао.

— Мара, может, дать ему имя? — пошутил я. — Он и в самом деле похож на маленького человечка. Этакий гомункул.

— Мандрагора сама скажет тебе свое имя, если посчитает нужным это сделать, — совершенно серьезно ответил он.

Я внимательно посмотрел на Мару, но его взгляд был прикован к растению, а на лице не было и тени улыбки. Я пожал плечами, промолчал. От Мары, уверенного, что любое слово должно быть к месту и ко времени, все равно ничего невозможно было добиться, пока он сам не решал, что момент для разъяснений настал.

Дождь догнал нас на подходе к лагерю. Мы с Кислым спрятались в палатке, а Мара разделся до трусов и пошел к роднику мыть корень. Вернувшись, он замотал его в свою футболку и спрятал сверток в рюкзак.

— Слушай, парень, — обратился он ко мне. — Я предлагаю сделать завтра выходной, чтобы ты расслабился и… приготовился. А послезавтра, то есть в субботу, устроить трип.

Я согласился. В субботу так в субботу.

Когда мы укладывались спать, стихия бушевала не на шутку. Ливень хлестал по палатке так резко и зло, словно в его руках были не струи воды, а кожаные плети. Перерывы между ударами заполнялись шипением и гулом. И еще мне казалось, что я слышу какой-то неясный звук, изредка вплетающийся в монотонное гудение дождя. Звук был текучий и хлюпающий, словно от камня, скользящего по жидкой грязи. Этот звук чем-то напоминал движение змеи в мокрой траве. И еще пахло сырой землей, должно быть, ливень, словно пресс, выдавил из холмов земельный дух. Я выглянул наружу, но стихия сдвинула время суток на поздний вечер — долина исчезла в промозглом мраке. Я опасался, как бы палатку не снесло к чертовой матери. Я представил, как ураган гонит ее, словно шлюпку, по волнам долины, и мне подумалось, что даже здесь, в Казахстане, у подножия Небесных Гор, меня окружает океан мутной и холодной воды.

Утро встретило нас ослепительным солнцем и ясным небом. Дождь ушел, но бессовестно наследил и намусорил.

Когда я выбрался из палатки, Мара стоял босыми ногами в жидкой глине, чесал затылок и озадаченно озирался по сторонам. Весь наш лагерь был равномерно залит грязью и устелен мелкими камнями. За палаткой появилось два валуна, каждый размером с тумбочку. Если бы они доползли до нас, когда мы спали, это здорово бы пощекотало нам нервы. По склону горы тянулся отчетливый грязно-желтый шлейф. В одном месте он уходил в сторону, но потом возвращался на курс и вел прямиком к нашему лагерю.

— Хреновые из нас бойскауты, Мара, — заметил я, указывая на длинный след, оставленный дождевой водой. — Лагерь надо было на холме разбивать.

— Да уж, — согласился он. — Промашка вышла. Я хотел, чтобы лагерь был защищен от ветра, я читал, что в этих местах ветры бывают сильными.

— А про грязевые потоки ты не читал? Мара пожал плечами:

— Хуже всего, что глина родник забила. Я расчистил его, но вода еще не скоро станет прозрачной.

— А запасы воды у нас есть?

— Полный котелок дождевой воды. И все.

— До вечера хватит, а там и родниковая отстоится.

— Будем надеяться…

Кислый выполз из палатки, угодив ладонями в грязь, и так, стоя на четвереньках, ошалело таращился по сторонам. Я подумал, что он воспринимает увиденное как продолжение своего кошмарного сна. Вкупе с всклокоченными волосами и куцей бородой, успевшей сильно отрасти за неделю, это выглядело комично.

— Что… это?.. — вопросил он пару секунд спустя.

— Это, Кислый, гнев мандрагоры, — приободрил я приятеля. За то, что мы вырвали ее из привычной среды обитания.

Кислый перевел взгляд на Мару, желая выслушать его версию событий. Моя ему не понравилась.

— Ливень смыл ночью грязь и камни с горы, и этот поток добрался до нас, — пояснил Мара. — Хорошо, что дождь закончился ночью, иначе у нас бы были серьезные проблемы…

— А сейчас у нас, типа, все нормально, да? — вставил я шпильку.

— Гвоздь, прекрати издеваться.

— Да ладно тебе, Мара, — сказал я беспечно. — Сделай лицо веселее, а то можно подумать, что произошедшее не иначе как предупреждение.

— Какое это… предупреждение? — Кислый растревожился не на шутку. — Кому… предупреждение?

Мара поднял на меня глаза, потер подбородок, сказал задумчиво:

— Это, кстати, возможно. Ну да бог с ним. Вечером переберемся на холм к сосне.

Я с Кислым занялся «устранением последствий стихийного бедствия». Мы подняли днище палатки, чтобы она просохла. Спальные мешки и одежда тоже требовали просушки. Я сходил к сосне и срезал несколько толстых веток. Вернувшись, мы соорудили из палок П-образные конструкции, вкопали их в землю и развесили на них вещи. Для конца сентября день выдался на удивление теплым, и мы надеялись, что к вечеру вещи высохнут, иначе прохладной ночью в сырых спальных мешках и одежде нам придется несладко.

Мара в это время устроился возле одного из прибывших с горы валунов, с корнем в одной руке и ножом в другой. Камень, отмытый дождем и высушенный утренним солнцем, заменил ему разделочный стол. Мара нарезал корень тонкими пластинками и разложил их на камне — зелье, которое готовил наш уважаемый алхимик, тоже требовало просушки.

Закончив возиться с одеждой, мы решили провести ревизию съестных припасов. Их оставалось не так уж и много: небольшой кусок козьего сыра, уже изрядно заветренного; кусочек сушеной козлятины; две банки консервированной рыбы; несколько помидор-сливок, взявшихся черными пятнышками; немного риса; с полкило макарон; граммов пятьдесят растительного масла на дне бутылки и одна лепешка. Я развел костер, дал воде закипеть, высыпал в котелок макароны. Лепешка, которая еще вчера была эталоном твердости и нашей последней надеждой на то, что с этим сухарем мы не умрем с голоду, сейчас напоминала кусок сырой глины, раскатанный в блин. Выкидывать лепешку я посчитал непозволительной роскошью, поэтому отнес туда, где Мара просушивал нарезанный корень, и положил на свободный валун.

В кипящие макароны я высыпал банку ставриды в масле и два нарезанных помидора, посолил. К этому времени Мара закончил колдовать с корнем и присоединился к нам. Уже сидя с миской, полной этого импровизированного супа, я вспомнил о лепешке, поставил миску на землю и направился к валунам. Обойдя палатку, я заметил, что камень, на котором сушился нарезанный корень, опоясан светло-коричневым узорчатым канатом, поблескивающим на солнце. Я сделал еще два шага, прежде чем до меня дошло, что это такое. Я остановился метрах в четырех от валунов и молча наблюдал, как сходящий на нет канат утекает за камень, а с другой стороны появляется сердцевидная светло-коричневая голова с темно-серой каемкой над глазами. Гюрза — я видел этих змей на фотографиях.

Змея подняла голову сантиметров на тридцать над землей и замерла, уставившись на меня. Она не шипела, только ее черный рассеченный язык-иголка, то выскакивая, то исчезая, пробовал воздух на вкус.

— Мара, — позвал я, не оборачиваясь. — Кажется, у твоего корня появился сторож.

— Что?

— Иди сюда. Только не торопись.

Черные немигающие глаза-щелочки по-прежнему следили за мной. Мне показалось, что в этом взгляде присутствует что-то оценивающее. Впрочем, у меня всегда было богатое воображение.

— Вот черт! — вполголоса выругался Мара за моей спиной. Гвоздь, только не дергайся!

— Расслабься, парень, я в порядке. Да и не выглядит она раздраженной. Просто пришла познакомиться, наверное.

Я медленно сделал шаг в сторону и скосил на Мару глаза, так, чтобы гюрза оставалась в поле зрения. Змея чуть заметно повела головой, отслеживая мое движение. За плечом Мары показалась физиономия Кислого. Пару секунд суть ситуации просачивалась Кислому в сознание, потом его лицо посерело, и он шарахнулся назад.

— Надо что-то делать, — тихо сказал Мара. — Я схожу за палкой. Ее надо прогнать.

— Нет, — сказал я с непонятно откуда взявшейся уверенностью. — Она сейчас уйдет сама.

Не знаю, почему я так решил. Змея не вызывала у меня чувства опасности, напротив, мне казалось, что ей просто любопытно. Я сказал ей:

— Ты пугаешь моих друзей. Мне тоже было приятно с тобой встретиться. А теперь, может быть, ты нас оставишь?

Змея качнула головой, опустилась на землю и улизнула за камень. Через секунду мы увидели, как она пересекла глиняный шельф и скрылась в траве.

— Гвоздь… — тихо выдохнул Мара, его лоб покрывали крупные капли пота. — Ты сошел с ума…

— Чего же это?

— Ты разговаривал с азиатской гадюкой, укус которой почти всегда смертелен. В нашем случае — это стопроцентная смерть, потому что противоядия у нас нет.

— Не верю своим ушам! Ты не взял противоядие?! А я собирался ее погладить…

— Гвоздь, прекрати!

— Расслабься, Мара. Змеи в агрессии шипят и дергаются. Эта не проявляла признаков волнения.

— Откуда ты знаешь?! Ты что, герпетолог?! — Мара повысил голос, что само по себе было почти так же неожиданно, как появление змеи.

— Да успокойся ты! Ничего же страшного не случилось.

— Ты сошел с ума… — гораздо тише повторил Мара. — Ты знаешь, что змеи глухие? А ты ей: мы с тобой одной крови…

— Вот кто у нас чертов герпетолог. Если ты знаешь про змеиный слух, то мог бы и смекнуть, что нападать она не собирается. — Я поднял с камня лепешку, корка которой успела подсохнуть, подошел к Маре, положил руку ему на плечо, широко улыбнулся, добавил: — К тому же она ведь услышала, да?

— Это меня и пугает…

Мы нашли Кислого возле костра с палкой в руках. Он все еще был бледен и дрожал. Я подумал, что если бы у Кислого был хвост, он бы его непременно поджал.

Впереди меня землю прочертила крылатая тень. Я поднял голову и увидел беркута, он был совсем низко, метрах в семи. В его раскинутых коричневых крыльях я отчетливо различил росчерки белых перьев и двухцветный клюв — желто-белый у головы, черным крюком загибающийся книзу. Коричневые глаза с черными зрачками смотрели из-под нависших бровей внимательно и сурово. Хищник был воплощением силы, грации и величия. Беркут плавно описывал вокруг меня дугу. Я помахал ему, как при первой нашей встрече, и он точно так же взмахнул крыльями, набрал высоту и взял курс на Казыгурт.

Мара смотрел на меня очень внимательно, и на дне его голубых глаз я видел тревогу. Я вдруг понял, что Мару испугала вовсе не змея, явившаяся посмотреть, кто отважился выдернуть корень, и не беркут, патрулирующий небо над нашим лагерем, но сам факт их появления. Мара, привыкший во всем искать смысл и отслеживать связи, уже сделал какие-то неутешительные для него выводы. Секунду спустя он подтвердил это.

— Знаешь, Гвоздь, — ровно произнес Мара, — некоторые легенды гласят, что такие растения, как мандрагора, имеют духов, которые ее защищают. Эти духи, как правило, опасные твари.

Вот чего опасался наш философ. Духов растения, материализовавшихся в животных. Но змея и птица — я не ощущал агрессии с их стороны. Напротив, я чувствовал какое-то расположение, словно мы были заодно, будто мы делали одно общее дело. Я подумал, что, может быть, они мои… союзники?

— Мы с тобой тоже опасные твари, — возразил я. — Но это не значит, что мы убиваем всех подряд.

Мое замечание Мара проигнорировал, он гнул свое:

— Я думаю, что мандрагора настроена к тебе благосклонно.

— Почему же ко мне? Ты же ее выкопал.

— Но именно ты с нею сольешься. Наверное, именно поэтому духи мандрагоры явились на тебя посмотреть. Им нужно было решить, достоин ли ты их выбора.

— А кто-то меня еще называл сумасшедшим, — ответил я с улыбкой и заглянул Маре в глаза.

Но в его глазах я по-прежнему не находил ни иронии, ни юмора — Мара был серьезен и даже озадачен. Я подумал, что он все-таки многого мне не рассказал. Например, о своем отношении к мифам о мандрагоре. И еще я подумал, что, может быть, Мара так взволнован, потому что змея и птица — это знаки, указывающие, что мы на верном пути?

Вечером случился кровавый закат. Солнце, заходя, не тускнело, наоборот — становилось все ярче, горизонт над холмами плавился и растекался кипящей медью. По верхушкам холмов, как по морским волнам, в мою сторону шла солнечная дорожка сияющей бронзы — долина не впитывала скользящие лучи, отторгала их. Полоса неба над горизонтом налилась малиновым, потом алым, но чуть выше небо оставалось бирюзово-синим, как купола мечетей Шым-кента. Над моей головой медленно и угрюмо, словно жертвенные коровы, тянулись к западу облака. Со стороны солнца они сияли белизной, но затененные бока были почти черны. Я подумал, что, стоит им добраться до места казни, и звезда поглотит их, как Хронос своих детей… Солнце коснулось лавы горизонта, слилось с ней, утонуло. Небо было уже не красным — бордовым. От солнечной дорожки остались едва различимые блики, облака почернели полностью… Мне пришла в голову мысль, что вряд ли Природа станет провожать обычный день столь величественным и масштабным зрелищем. Может быть, это… закат эпохи?

Той ночью я выспался как никогда. Утро выдалось солнечным и нежарким. Я решил привести себя в порядок, а потому растолкал Кислого, взял котелок и пакет с гигиеническими принадлежностями и, подгоняя сонного товарища, спустился к роднику. Кислый выполнял роль душа — он черпал котелком из родника воду и выливал ее мне на голову, пока я судорожно намыливался. Покончив с купанием, я побрился. Последний раз я делал это в гостинице Шымкента, так что щетина успела сильно отрасти. В довершение ритуала я почистил зубы, попил ледяной родниковой воды и вернулся к палатке.

Мара сидел, облокотившись спиной о сосну, и молча следил, как я приближаюсь. Голубые глаза смотрели внимательно и немного печально. Его волосы были распущены, легкий ветер поднимал их и зачесывал вокруг ствола, волосы путались в сосновой коре, как паутина. За время нашей экспедиции Мара отрастил усы и бороду, они были чуть темнее волос, и это придавало его лицу некий трагизм.

— Как настроение? — спросил он, и по его голосу, вернее, по едва ощутимой вибрации тембра, я понял, что предстоящий трип волнует Мару куда больше, чем меня.

— Отлично, — заверил я его.

— Хорошо. — Мара кивнул. — Очень хорошо… Ну что ж, тогда начнем.

Я лежал на спальном мешке, жевал кусочек корня мандрагоры и смотрел в небо. Там плавно кружил беркут. Я подумал, что моя змея тоже где-то поблизости.

Корень по запаху напоминал гниющие осенние листья и еще, наверное, сырую землю. Он был плотный, как древесина, и горчил. Не очень приятный вкус, но я заставил себя не обращать на это внимания. Я сосал и разжевывал пластинку минут десять, потом проглатывал и следующие четверть часа прислушивался к своим ощущениям. Затем Мара вкладывал мне в рот очередную порцию, и я снова ее разжевывал. Этот цикл мы собирались повторить двенадцать раз.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Мара, когда я проглотил первую порцию. — Ты ощущаешь какие-нибудь изменения?

— Пока ничего необычного.

— Хорошо.

Я скосил глаза на Казыгурт. Гора уже проснулась и теперь неторопливо наматывала на голову молочно-облачный шарф. Туман сгущался вокруг вершины, словно гора, как планетарный сепаратор, взбивала из атмосферы сливки. Отдельные потоки плавно закручивались в вихри, иногда прорываясь тоннелями чистого воздуха, и тогда в эти просветы отчетливо просматривалось бледно-кофейное тело горы, но затем снова смыкались, сгущались и все больше напоминали белоснежную меховую шапку. А потом память мягко толкнула мое сознание в прошлое, и я увидел облако марихуанового дыма над журнальным столиком. Ведь именно тогда все и началось. С двух совершенно безобидных слов, в которые Мара вложил абсолютно новый, невозможный и пугающий смысл: замочная скважина… Кто бы мог подумать, что все начнется так просто, так невыразительно. Эффект бабочки — так называют это математики. Незначительные изменения в одном месте системы могут привести к непредсказуемым и катастрофическим последствиям в другом и даже в другое время. Вроде того, что взмах крыла бабочки способен изменить погоду. Этот образ всегда казался мне поэтичным и очень далеким от реальности. И вот появился Мара и выпустил на волю свое психотропное насекомое. К каким непредсказуемым и трагичным последствиям это приведет? К смерти, к сумасшествию?.. Я лежал, смотрел на гору, впитывая ее давящую красоту, и надеялся, что теория Мары верна.

Только разжевав и проглотив пятую порцию, я почувствовал, что стало теплее.

— Мара, солнце, что ли, припекает?

— Нет. Мандрагора вызывает термическую активность организма, твоя температура повышается. Это нормально. Что-нибудь еще чувствуешь?

— Мне кажется, у меня затекла спина. Я могу встать, размять ее?

— Да, только аккуратно, не делай резких движений. Твои мышцы расслаблены, как никогда раньше.

Я осторожно поднялся и тут же понял, о чем говорил мой ситтер. Мне казалось, что ветер надувает мое тело, как парус. Я чувствовал себя латексной пленкой, натянутой и трепещущей под напором воздуха. Я посмотрел на свои ноги, казалось, что у них больше нет костей, и я мог по желанию выгнуть их в любом месте и в любую сторону. Я сделал шаг к сосне, и она тут же оказалась метрах в десяти за моей спиной, я попросту ее переступил, вместе с Кислым, который под ней сидел и с испугом таращился на меня. Я подумал, что начинаю понимать, что такое семимильный шаг.

Я оглянулся и внимательно посмотрел на Кислого. Я видел его страх как нечто отдельное и самостоятельное — он походил на мохнатый ощетинившийся ком в его груди. Я протянул к нему руку, хотел потрогать его пальцем, и ком вздрогнул, сжался и выпустил из себя черные шипы, мне даже показалось, что он зашипел. Кислый дернулся и отполз за ствол дерева. Я подумал, что теперь знаю, как выглядит злобная обезьяна прошлого…

— Гвоздь! — Мара догнал меня и схватил за руку. — Ты так можешь до Шымкента убежать. Давай вернемся.

Я смотрел на то, как Мара увлекает меня за руку, и видел, что рука вытягивается. Я решил, что в словах Мары есть резон, отстранил его пальцы, в один шаг вернулся на место и растекся по спальному мешку.

— Что ты чувствуешь? — снова спросил Мара.

— Мое тело… оно стало резиновым.

— Интересные ощущения, правда?

— Да. И еще… становится горячее.

— Я приготовил бутылку с водой. Когда захочешь пить, скажи.

— Дай мне глоток.

Мара приблизился и влил мне в рот немного воды. Но вода испарилась прямо на губах, сухость в горле осталась. Я сделал Маре знак, и он снова наклонил к моему рту горлышко бутылки. После нескольких глотков я почувствовал, что вода все же добралась до желудка, но это никак не повлияло на мое состояние — мне по-прежнему было жарко.

— Ты готов? — спросил Мара.

Я открыл рот, и он засунул туда очередную порцию корня.

— Который час? — спросил я Мару.

— Три часа.

Я поразился. В моем внутреннем времени не прошло и десяти минут.

Я жевал корень и смотрел прямо перед собой. Там, в чистейшей голубизне неба, я видел идеальный коричневый круг — след от полета моего беркута.

— Терпимо, — ответил я и вдруг понял, что Мара еще не успел произнести свое обычное: «Как ты себя чувствуешь?»

Я перевел взгляд на Мару. В его волосы вплелись серебряные фосфорецирующие нити, а глаза были жидкими и зеркальными, как ртуть. Я подумал, что Мара мог бы сыграть Снежного Короля.

— Ты…

— Мара, я знаю, что ты собираешься сказать. Твои слова появляются во мне за пару секунд до того, как ты их произнесешь. Но это не то, что ты думаешь, — я не могу читать твои мысли. Может быть, это временной сдвиг восприятия?..

— Да, это интересно.

Мара поспешно открыл свою тетрадь и принялся там что-то записывать. Я отметил, что чистых листов оставалось совсем немного.

После двенадцатой порции корня жар стал невыносимым. Все это время я надеялся, что он пройдет или я к нему привыкну. Но этого не случилось. Мое тело раскалялось, словно вокруг полыхал пожар. Я не просто потел, влага испарялась из меня с колоссальной скоростью — я буквально высыхал. Я посмотрел на сосну, ее лизали языки пламени. Я перевел взгляд на долину, холмы тлели, и от них поднимался дым — дымовая завеса застилала горизонт. Я старался не паниковать, но инстинкт самосохранения не мог игнорировать такую картину.

— Мара, мне жарко. Мара, я вижу огонь!..

— Спокойно, парень. Огня нет. Тебе это только кажется. Огня нет. Я сейчас брызну водой тебе на лицо…

— Мара, я же сгораю заживо!..

— Ты должен справиться. Это огненная стена очищения. Я тебе о ней говорил, помнишь? Гвоздь, у тебя титановые нервы, ты должен ее побороть!.. Потуши огонь!..

Я оторвал взгляд от долины и посмотрел на Мару, но вместо своего ситтера я увидел факел. Факел с серебряными глазами и гривой фосфоресцирующих нитей вместо волос. Я сказал себе: «Спокойно-спокойно-спокойно! Никакого огня нет! Это просто иллюзия, это просто чертова иллюзия! Гребаный корень внушает мне, что я горю!..», — но это не очень меня успокоило. Здравый смысл говорил мне, что Мара прав — физические ощущения кричали об обратном.

Но огонь был не самым страшным. В какое-то мгновение по моим нервам разнеслась волна электрических импульсов. Я ощущал мощные позывы к движению. Казалось, в каждую мою мышцу вселился бес — мне едва удавалось держать свое тело под контролем, иначе оно бы забилось в эпилептическом припадке. А внутри, в области желудка, что-то ныло, пульсировало, рвалось, словно загнанное в клетку животное — дикий, взбешенный, свободолюбивый зверь, преградой которому было мое тело и, быть может, сознание?.. Стало трудно дышать и тошнило. Я перевернулся на живот и попытался блевать, но спазмы были сухие, они наждачной бумагой обдирали горло, но ничего из меня не исторгали.

— Мара, черт тебя дери! Что ты со мной сделал?! — хрипел я и знал, что он мне ответит.

— Держись, парень. Все в порядке. Огня нет, он у тебя в голове, и только там. Ты должен с ним справиться. Ты должен его потушить!

Меня выгнуло коромыслом, я сжал зубы, чтобы рычащий зверь, мечущийся внутри меня, не вырвался наружу. Я пытался обуздать его и не понимал, зачем мне это нужно. Мара удерживал меня за плечи, его глаза вернули себе голубой отблеск, они смотрели мне в лицо, но я видел этот портрет так, словно вспоминал фотографию, его лицо смазывалось, как будто он с невероятной скоростью мотал головой. Но Мара был неподвижен, какая-то часть сознания убеждала меня в этом, — это моя голова моталась из стороны в сторону. У меня внутри по-прежнему что-то металось, рвало зубами стенки желудка, царапало легкие, и я уже не сомневался, что это что-то — живое. И когда я это понял, я собрал все силы, заставил себя замереть и спросил: «Кто… ты?»

— Это я, Мара! Ты меня не узнаешь?!

— Кто?! Ты?!

Звук, режущий слух, рвущий сознание, был мне ответом. Но я различил в нем первый слог — Аль…

— Что?! Что?! Что Аль?.. Кто ты?!

— А-а-а-а-а-ль… — хрипело, свистело, ныло в ответ. Казалось, что остальные слоги проглатываются, теряются в вое и скрежете крика.

— Что?! Что?! Что ты видишь?! — кричал Мара, но я не обращал на него внимания.

— Как?! Как тебя зовут?!

— Гвоздь, смотри на меня! Смотри на меня!

— А-а-а-а-а-а-л-е-е-е-е-е-е-ф-ф-ф!..

— Он, это… умирает? — Где-то на периферии восприятия мелькнуло побелевшее лицо Кислого.

Крик метался во мне и требовал выхода. С каждым мгновением он набирал обороты, распадался на визжащие обертоны, и мне казалось, что в уши мне вливают расплавленный свинец. И тогда я вдруг понял, что этот крик — крик мандрагоры. Это кричит и требует выхода ее смерть. Я открыл рот и попытался вытолкнуть этот крик из себя, и… ни один звук не слетел с моих губ. Крик оставался внутри, ему нужен был другой путь, он не мог просто выйти в пространство и раствориться в нем. Я прошептал:

— Как?! Как тебя отпустить?!

— Гвоздь, смотри на меня! Смотри на меня!

— Ш-ш-ш-ш-и-ы-ы-ы-ы-з-с-с-н-н-ь… — прошипело в моей голове.

«Мандрагора кричит, когда ее вырываешь из земли…», «она требует чью-то жизнь взамен своей смерти…», «привязать собаку и кинуть ей мясо…» И тут я все понял. Члены уравнения стали на свои места, и формула дала ответ. Нужна была жертва. Мандрагора умирала и требовала взамен чью-то жизнь.

Нужен был пес. Я повернул голову и посмотрел на Кислого, тот попятился.

Мара отлетел от меня, словно ядро от катапульты. Я взмыл в воздух и в одну секунду настиг собаку. Мои пальцы легли ему на шею. Крик мандрагоры потек по моим рукам и впился псу в глотку. Пес взвыл и замолотил лапами, но я не чувствовал ударов, смерть растения выходила из меня и должна была выйти полностью. Боковым зрением я наблюдал, как вскочил Мара и бросился в нашу сторону. Мара, несчастный философ, в последний момент ужаснувшийся своего же детища… В это мгновение с неба упал мой беркут, промелькнув перед самым его лицом. Мара шарахнулся в сторону и наступил на змею. Первый укус пришелся ему в ногу. Мара вскрикнул и упал на колени, второй удар гюрза нанесла в шею.

Мара хрипел и катался по земле. Пес больше не шевелился, последняя капля крика вышла из меня и впиталась в него. Мое тело успокоилось, мышцы снова были мне подвластны, рвотные спазмы прошли, только дышать все еще было трудно.

Я выпустил тело из рук, поднялся. Кислый, вобравший крик мандрагоры, был похож на древесный корень — он был бел и скрючен. Наш прозорливый философ оказался прав: в спектакле Мары Кислый сыграл свою важную, хоть и второстепенную, роль. Я отвернулся, отныне Кислого не существовало. Пес жил — пес умер. Ни печали, ни сожалений.

Мир горел и рушился, и было необходимо это остановить. Я подошел к Маре, присел возле него. Он был парализован, но все еще жив. Его шея распухла, щеки и лоб покрывали красные пятна, голубые глаза подернула дымка, но они смотрели на меня, и в них жило сознание. Я видел свои мысли со стороны, они походили на медлительных огненных рыб, — они горели и чадили копотью. Я приблизил одну из них и внимательно рассмотрел — мысль гласила, что Мара не первый, кого убивает собственное мировоззрение… Я достал из его кармана пять пластинок корня, бросил их в рот и начал жевать. Мара, собрав последние силы, едва заметно расщепил губы и прошептал:

— Кто… ты?

— Алеф, — прозвучал мой ответ, который я не очень и понимал.

Мара смотрел на меня с ужасом, и я видел, как этот ужас растекается в его груди чернилами, забивает поры легких. Его дыхание становилось все прерывистей, глаза мутнели. Через мгновение он захрипел, изо рта пошла розовая пена. Мара выгнулся дугой, потом расслабился и замер. Змея заползла ему на грудь и обратила ко мне свой взор. Беркут парил над головой. Я кивнул им и перевел взгляд на горизонт. По холмам текла огненная лава, небо колыхалось в оранжевом и алом.

Я закрыл глаза и направил взгляд внутрь себя. Растение ушло вместе с криком, но следы его пребывания были неизгладимы. Я видел мир, с которого содрали кожу. Я видел себя, вывернутого наизнанку. Мы соприкасались друг с другом оголенными нервами. Я был наг перед Вселенной, а она не считала меня безобидным младенцем. Вселенная превратилась в сумасшедшую звезду, решившую покончить со своими детьми. Если до этого я чувствовал жар, то сейчас я слышал, как трещат, пожираемые пламенем, мои кости, как закипает мозг и лопается кожа.

У меня подкосились ноги, я упал на спину. Но земля не остановила меня. Я, словно раскаленный клинок, погружающийся в воск, опускался сквозь податливый грунт все ниже и ниже. Земля не давала прохладу, она забирала мою энергию, но во мне ее было так много, что планета была неспособна вобрать ее всю. Я видел перед собой прямоугольник кровавого неба, он удалялся, и его заволакивала оранжевая муть. Я вдруг осознал, что место, куда я стремлюсь — центр планеты, самое пекло. И если я его достигну, смогу ли вернуться назад?.. Я собрал все силы и, хрипя, вскинул руки, ухватился за края своей могилы и рывком вытащил себя на поверхность.

Вокруг стояла огненная стена. Куда бы я ни смотрел, везде было только пламя. Я поднес к лицу ладони, они обугливались. Я попытался сжать кисть и услышал хруст ломающихся пересушенных пальцев. Я понимал, что если ничего не сделать, от меня останется горстка черного пепла. Пламя целенаправленно убивало меня, и я должен был спастись. И тогда я собрал в легких всю свою злость и волю к жизни и исторг этот сгусток в мир. Я орал всего одно слово, орал его так, словно оно и есть имя всему сущему, словно я призываю исполинов Аида служить мне и даже мысли не допускаю, что они могут не подчиниться:

— Д-о-о-о-о-ж-ш-ш-ш-ш-д-д-д-ь!!!

Я транслировал свою волю в мир и ни секунды не сомневался, что мир исполнит мое требование. Все, что накопилось во мне за двадцать восемь лет жизни: мамины руки, теплые и нежные; ее же голос, раздраженный и даже истеричный; умный внимательный взгляд отца; гвоздь, вогнавший в меня отчуждение боли и страха; школьные товарищи, падкие на лицемерие и подхалимство, как на шоколадные конфеты; глупая и ленивая праведность преподавателей, не способных видеть дальше собственного носа; мораль, спрятанная в броню тяжелого танка, подминающего под свои гусеницы здравый смысл и человеческое достоинство; впалые щеки отца и его огромные черные глаза; его «почему мы — люди?», его «найди предназначение», его смерть как спасение, как избавление; человечность, пахнущая нафталином; любовь, испуганной белкой убегающая в дремучий лес собственных страхов; Мара, вложивший мне в руки меч, все то, что давало мне силу жить и оставаться самим собой, и теперь еще мандрагора, разорвавшая мое сознание… — все это стало самостоятельной силой, одной из тех, что диктует законы, одной из тех, которым подчинено мироздание.

— Имя мне Алеф!!! Я призываю д-о-о-о-о-ж-ш-ш-ш-ш-д-д-д-ь!!!

И дождь прошел. И потушил пожар.

Три раза солнце вставало по правую руку от меня и садилось по левую. Я не обращал на это внимания, но какой-то внутренний счетчик продолжал по привычке отсчитывать дни. Я смотрел на мир и видел его целиком. Со всех концов Вселенной в мое сознание неслись сияющие спицы, чтобы пронзить мой разум и оставить в нем дыры. Я видел сосну — каждую изумрудную иголку отдельно и всю мозаику хвои и веток как единую систему; я понимал, в какой момент роста ствол изогнулся и что было тому причиной; я слышал, как корни дерева все глубже продавливают грунт, впитывают влагу и сосут из нее минеральные соли. Я обонял каждый цветок, каждую травинку холмов, каждую молекулу аромата, испускаемую ими в душистую атмосферу долины. Я понимал язык насекомых, слышал под дерном копошение червей и личинок. Я, как змея, улавливал кожей вибрацию гор и абсолютно точно знал, где сейчас происходит обвал и где он произойдет через час. С севера на меня неслись тысячи — сотни тысяч человеческих жизней, и каждую из них я чувствовал так, словно все они были моими. Я испытывал удовлетворение от бессмысленных достижений, но больше — мрачное разочарование от неудач и потерь; безумное ликование влюбленности — и еще более безумную ненависть; мягкое чувство ласки и заботы — и желание забить близкого человека до полусмерти; темную тягучую зависть, и эйфорию, и лень, и экстаз, и трусость, и еще миллионы всевозможных оттенков чувств и эмоций…

Я до хрипоты орал на подчиненных — и молча готовил на кухне лагман.

Я смотрел в окно, втягивая ноздрями аромат свежесварен-ного кофе, — и резал горло молодому барашку.

Я плакал от страха, оставленный в одиночестве, — и, охваченный страстью, впивался в губы чужой жене.

Я писал бесполезные рассказы, зная, что цена им ломаный грош, — и, гонимый адреналином, сломя голову несся на скейтборде по улице.

Я в отчаянии рвал на себе волосы и вскрывал себе вены и, распахнув глаза, удивленно таращился на мир, еще не понимая, что вижу вокруг.

Я наносил на холст жирный сине-зеленый мазок — и опускал молот на раскаленную добела болванку.

Я ставил в церкви свечку за упокой — и проклинал Имя Господне.

Я принимал роды — и бил кого-то в грудь ножом… Я умирал, рождался и жил в одно и то же мгновение в тысячах проявлений.

Я не мог пошевелиться, не мог даже стонать. Я был парализован — распят на этих стрелах, и все, что мне оставалось, это надеяться, что я пойму и обуздаю эти энергии раньше, чем сойду с ума. Моя собственная жизнь растворялась, я уже не отличал, какие события в моей раздувшейся до размеров Вселенной памяти принадлежали мне, а какие нет. Я ловил языком стрекоз, рвал когтями джейрана, пикировал на полевку… — я не мог отличить себя даже от животных. Моя личность — то, что меня определяло как самостоятельную и законченную структуру, рассыпалась мелкими осколками по бесконечной пустыне космоса. Я терял собственную душу, и я… ощутил страх. Я снова был шестилетним мальчишкой и висел на ржавом гвозде. Но с этого крючка мне было не сняться, потому что это был кол, на который меня насадила Вселенная, словно бабочку на булавку. Чужие жизни этого мира навязчиво лезли в мое сознание, толпились и спорили, информация вливалась в меня бесконечным неистовым потоком, и мой разум тонул в нем. Ужас этот был невыносим, и смерть уже не казалась чем-то неправильным, напротив — от нее веяло успокоением. И я принял ее как избавление.

И как только я смирился со смертью, как только я успокоился и… остыл… я вдруг понял, в чем моя беда и ошибка. Мир, кислотой разъедающий мое сознание, я пропускал через фильтры собственных представлений о добре и зле, о морали и праведности, о божественном и дьявольском. Каждое впечатление или переживание я по привычке подвергал анализу, пропуская его через призму собственного к ним отношения. Но именно этот процесс и отнимал силы, именно он высасывал из меня энергию. Рассчитанный на обычного человека, этот примитивный фильтр морали не был способен обрабатывать такую бездну информации — фильтр сбоил, поглощал все ресурсы и мощности центральной нервной системы, не выдавая при этом никаких результатов. За двадцать восемь лет жизни я избавился от стереотипов мышления, насаждаемых цивилизацией. Теперь требовалось отказаться от своих собственных. Чтобы родиться заново, родиться новым и чистым — чтобы переродиться, нужно было стать бесстрастным даже к самому себе. И я поверил — заставил себя поверить, что в самом деле ничего не знаю о добре и зле, что этих сущностей, возможно, и не существует. Я понял, что слова эти — мутанты, оборотни, призраки. Они вмещают в себя колоссальный заряд энергии, которую человечество вливало в них тысячи лет, но это так и не добавило им ни капли смысла. И я исторг их, вычеркнул из своего лексикона и памяти… Сияющие спицы по-прежнему пронизывали мой разум, но они больше не оставляли в нем пробоин. Я очистился от скверны, от паразитов собственного мышления, и мое сознание начало медленно собираться — в единое целое.

Эпилог

Я встал. Землю у меня под ногами покрывал пепел. Моя одежда истлела, и ветер сорвал ее остатки с плеч. Рядом со скрюченным от огня телом я увидел край обгоревшей тетрадной обложки. На ней уцелело несколько букв: uralis. Бесполезные символы бесполезного языка…

Я посмотрел на юг, мой взгляд пересек Каратау и, перелетев через Узбекистан, устремился дальше — к Тибету. Сейчас, в данный момент эпохи, мне было не нужно туда, я развернул взгляд на восток и достиг голубых вод Балхаша. Воды озера были спокойны и лучисты. Я улыбнулся им, и озеро радостно заиграло волнами мне в ответ.

Я вернулся и устремил свой взор на север. Туда, где лежал город. Долину окутывал пар, он исходил от остывающих холмов. Город прятался за этим туманом, он опасался моего взора, но я уже выбрал его. Переполненный знаниями, я должен был нести их избыток людям. Я знал, что эти знания могут их убить, потому что новое всегда убивает и потому что невозможно взрастить колос, не очистив поле от сорняков.

Змея, животное самое мудрое, подползла, подняла часть туловища и приветствовала меня кивком головы. Я протянул ей руку, и она взобралась по ней, обвила мою шею и умостила голову мне на правое плечо. Я поднял лицо к небу. Беркут, животное самое гордое, описав дугу, на мгновение завис в воздухе, потом плавно опустился на другое плечо.

Я все еще смотрел на север. Город по-прежнему таился в тревожном ожидании. Название города ничего не значило. Я повернул взгляд на запад и отпустил его, взгляд унесся к вершине горы — той, возле которой когда-то начался новый виток эволюции. Там, в хрустальном воздухе вечной зимы я снова обратил взгляд на север и наконец смог рассмотреть город во всех подробностях. Люди копошились, озабоченные своими проблемами и эмоциями, не подозревая, как мелки их чувства и убоги их устремления. Я шел сказать им об этом.

Так, с азиатской гадюкой на шее и беркутом на левом плече, я сделал шаг из своей колыбели в мир, который отныне принадлежал мне. Шаг, с которого начиналась вечность.

02.01.2007— 09.11.2007

Content

Евгений Немец
Корень Мандрагоры

Пролог

Замочная скважина

Гвоздь

Информационное поле

Червоточины в яблоке этики

Монах ордена эзотерики

Psychetropos

Атараксия

Злобные обезьяны прошлого

Эволюция

По ту сторону морали

Корень мандрагоры

По эту сторону человечности

Осень цивилизации

Сердце урагана

Небесные горы

Вечность

Эпилог