Фриц Лейбер

Увидеть красоту, или Ловушка, которую ждешь

Двухдверный закрытый автомобиль с приваренными к переднему крылу рыболовными крючками вырвался на обочину дороги, словно явившись из ночного кошмара. Стоявшая на его пути девушка, казалось, окаменела, и ее скрытое маской лицо наверняка перекосилось от ужаса. Моя реакция на этот раз сработала отменно: я бросился к ней и, схватив за локоть, отдернул назад. Черная юбка взметнулась вверх.

Большой автомобиль, урча турбиной, пронесся мимо. На мгновение я увидел лица трех сидевших в нем людей. Затем послышался звук рвущейся материи. Машина свернула на проезжую часть, обдав меня горячим выхлопом отработанного газа. За авто, подобно распускающемуся черному цветку, расползалось густое облако дыма, на рыболовных крючках развевался черный поблескивающий лоскут.

— Они вас задели? — спросил я девушку.

Она извернулась, чтобы разглядеть то место на бедре, где из юбки был вырван клок. В образовавшейся дыре белело нейлоновое трико.

— Нет, крючки меня не зацепили, — нетвердым голосом произнесла она. — Наверное, я счастливая…

Вокруг раздались восклицания:

— Ну уж эти детки! Что они придумают в следующий раз?

— Они опасны. Их нужно арестовать.

Пронзительно достигая самых высоких нот, завыли сирены, и мы увидели две полицейские машины. Они стремительно, с работающими на полную мощность добавочными реактивными двигателями, мчались за закрытым авто. Но черный цветок уже превратился в окутавший всю улицу непроницаемый чернильный туман, и полицейские, переключив моторы из режима форсажа на реактивное торможение, свернули к бровке, остановившись прямо перед облаком дыма.

— Вы англичанин? — услышал я вопрос девушки. — У вас английский акцент.

Подрагивающий от волнения голос доносился из-под плотно облегавшей лицо черной атласной маски. Я представил, как бедняжка, должно быть, стучит зубами. Сквозь черную газовую сеточку, закрывавшую прорези в маске, меня изучали невидимые, быть может, голубые глаза. Я сказал, что она угадала. Тогда она приблизилась почти вплотную.

— Вы не пришли бы ко мне домой сегодня вечером? — быстро проговорила она. — Я не могу отблагодарить вас сейчас. Кроме того, есть еще кое-что, о чем я хотела бы попросить.

Слегка обнимая ее за талию, я ощутил дрожь, сотрясавшую девичье тело.

— Конечно, — согласился я, невольно откликаясь на эту дрожь и звучащую в ее голосе мольбу.

Она написала на листке блокнота свой адрес в южной части Инферно[1], указав время. Спросила, как меня зовут. Я назвался.

— Эй, вы!

Я обернулся на оклик полицейского. Он шикнул на галдящую кучку людей, состоявшую из женщин в масках и мужчин без оных, и, кашляя от дыма. извергнутого автомобилем, попросил предъявить документы. Я протянул бумаги, удостоверявшие личность.

Просмотрев их, он взглянул на меня.

— «Бритиш бартер». Сколько времени вы намереваетесь пробыть в Нью-Йорке?

«Как можно меньше», — хотел сказать я, но вместо этого ответил, что, вероятно, пробуду здесь около недели.

— Вы можете понадобиться нам в качестве свидетеля, — пояснил он. — Эти детки не имеют права использовать дым против полиции. Когда это случается, мы их арестовываем.

Похоже, он считал, что в происшедшей истории главное — дым.

— Они пытались убить эту женщину, — заявил я.

Полицейский замотал головой.

— Они всегда делают вид, что собираются убить, но на самом деле просто стремятся зацепить юбку. Мне доводилось задерживать «крючников», у которых дома на стенах висели коллекции из полусотни выдранных лоскутов. Конечно, иногда они проезжают чересчур уж близко.

Я принялся объяснять, что не оттащи я ее с тротуара, по ней прошлись бы не только крючки. Но он меня прервал:

— Если бы ваша девица действительно думала, что ее хотели убить, она стояла бы сейчас здесь.

Я оглянулся. Полицейский был прав — она ушла.

— Случившееся страшно ее напугало, — сказал я.

— А кто бы на ее месте не испугался? Эти детки способны застращать и самого старика Сталина.

— Я имею в виду другое — она испугалась вовсе не «деток». Они отнюдь не выглядели детками.

— А как они выглядели?

Я попытался описать три увиденных мною лица, но без особого успеха. Оставшееся у меня зыбкое ощущение их злобности и одновременно какой-то женственности мало что значило в таком деле.

— Что ж может, вы и правы, — произнес он наконец. — Вы знаете эту девушку? Знаете, где она живет?

— Нет, — наполовину солгал я.

Второй полицейский положил трубку радиотелефона и засеменил к нам, уворачиваясь от мерзких усиков рассеивавшегося дыма. Черное облако уже не скрывало мрачных фасадов зданий с выжженными атомными отметинами пятилетней давности, и я даже начал различать высившийся вдалеке обрубок Эмпайр Стэйт Билдинг[2], торчавший из Инферно подобно изувеченному пальцу.

— Их все еще не засекли, — проворчал подошедший патрульный. — Судя по тому, что говорит Райен, облако дыма растянулось аж на пять кварталов.

Первый покачал головой.

— Плохо дело, — со значением вымолвил он.

Я ощутил некоторую неловкость. Англичанину не пристало врать, по крайней мере вот так подчиняясь какому-то внезапному порыву.

— Похоже, у нас появились серьезные клиенты, — все тем, же значительным тоном продолжал первый полицейский. — Понадобятся свидетели. Сдается, придется вам пробыть в Нью-Йорке дольше, чем рассчитывали.

Намек был ясен.

— Кажется, я показал не все свои документы, — сказал я и протянул еще несколько бумаг, среди которых виднелась пятидолларовая банкнота.

Когда через некоторое время он мне их вернул, его голос уже не был таким зловещим. Ощущение вины у меня исчезло. Чтобы скрепить наши дружеские отношения, я завел непринужденный разговор об их работе.

— Думаю, эти маски доставляют вам немало хлопот, — заметил я. — Английские газеты писали об огромном наплыве у вас женщин-бандитов в масках.

— Ну, это они преувеличивают, — заверил первый полицейский. — Кто по-настоящему путает нас, так это мужчины, одевающие маски, как женщины. Но уж если мы ловим такого, братишка, то угощаем его под завязку.

— Да и вообще, умеючи, можно вычислить женщину, и не открывая лица, — подключился второй полицейский. — Ну, руки там и все остальное.

— Особенно все остальное, — хихикнул его товарищ. — Слушай, а правда, что не все девушки в Англии носят маски?

— Какое-то количество подхватило эту моду, — ответил я. — Но таких мало — обычно они из тех, кто всегда подстраивается под последний писк, пусть даже и вызывающий.

— В английских теленовостях они обычно в масках.

— Думаю, это из уважения к американскому вкусу, — сказал я. — На самом-то деле маски носят не столь уж многие.

— Девушки, идущие по улице с голой шеей и выше…

Неясно было, смакует он эту картину или, наоборот, испытывает нравственное отвращение. Вероятно, и то и другое вместе.

— Кое-кто из политиков по-прежнему пытается убедить парламент принять закон, запрещающий ношение масок, — пояснил я, сообщая, возможно, чуть больше, чем следовало.

Второй полицейский неодобрительно покачал головой.

— Что за странная идея? Ведь маска — совсем недурная вещь, братишка. Еще пару лет, и я заставлю жену носить ее и дома.

Первый полицейский пожал плечами.

— Если женщины перестанут носить маски, то через шесть недель тебе будет уже абсолютно все равно: в маске она или без. Человек привыкает ко всему тому, что вытворяет вокруг большинство.

Выразив сожаление по данному поводу, я согласился с ним, и мы расстались. Я повернул на север по Бродвею (бывшая Десятая авеню, вероятно) и быстро зашагал прочь, пока не очутился за пределами Инферно. Когда проходишь через такие вот не подвергшиеся окультуривании пространства, всегда начинает тошнить. Я возблагодарил небо, что в Англии пока ничего подобного нет.

Улицы были пустынными, хотя мне и повстречалась пара нищих с лицами, изборожденными шрамами от взрыва водородной бомбы (настоящими или сделанными из оконной замазки — сказать не берусь). Толстая женщина протянула мне ребенка с перепончатыми пальцами рук и ног. Про себя я отметил, что они могли и специально изуродовать дитя, чтобы нажиться на нашем страхе перед мутациями, однако все же дал ей монету в семь с половиной центов. При виде ее маски у меня возникло ощущение, будто я плачу дань некоему африканскому идолу-фетишу.

— Да благословит Господь всех ваших детей с одной головой и двумя глазами, сэр.

— Спасибо, — содрогнувшись, пробормотал я и поспешил прочь.

«За маской — пыль, не пяль глаза, забудь про них и помни — от девушек, от девушек подальше ты держись!»

Эти слова были концовкой одной песенки, которую распевали полоумные поборники религии из какого-то женского храма, чьей эмблемой являлся крест, заключенный в круг[3]. Они отчасти напоминали мне небольшие компании наших английских монахов, хотя сходство было очень незначительным. Над головой они держали великое множество плакатов с рекламой заранее переваренной пищи, курсов атлетической борьбы, портативных раций и тому подобного.

Я глядел на эти истерические лозунги с неприятным удивлением. С тех пор как в Америке запретили изображать на рекламных щитах женское лицо и фигуру, сами буквы щитов, объявлений, вывесок наполнились сексуальностью — большегрудая, с изящной талией «Ф», похотливо переплетенные замысловатые «У». Однако, сказал я самому себе, именно маски странно подчеркивают в Америке половое различие.

Один английский антрополог указал — для того, чтобы сексуальный интерес переместился с бедер на грудь, понадобилось более пяти тысяч лет, в то время как следующий этап перехода — к лицу — занял менее пятидесяти. Причем сравнение этой американской моды с традициями ислама — необоснованно. Женщину-мусульманку заставляют носить чадру для того, чтобы сделать ее частной собственностью мужа, а американку к этому побуждают лишь прихоть моды и стремление окружить себя тайной.

Но если отойти от теории, то подлинные истоки явления следует искать в противорадиационной одежде Третьей мировой войны. Благодаря этой одежде появилась атлетическая борьба в масках, превратившаяся впоследствии в фантастически популярный вид спорта, который и привел к возникновению теперешней женской моды. Поначалу этот стиль казался дикостью, но маски быстро стали таким же привычным аксессуаром, какими на протяжении веков являлись бюстгальтер и губная помада.

В конце концов я начал понимать, что меня заботят не маски вообще, а то, что за ними скрыто. В этом-то вся и штука: никогда не знаешь наверняка, хочет ли девушка усилить свою привлекательность или же старается скрыть уродство. Я представил себе спокойное милое лицо, где страх отражался только в широко открытых глазах. Затем вспомнил белокурые волосы, выглядевшие просто роскошно на фоне черного атласа маски. Она просила прийти к двадцать второму часу — в десять вечера.

Я поднялся в свою квартиру, располагавшуюся в доме рядом с британским консульством. Шахта лифта перекосилась от взрыва — одно из неудобств присущих этим высотным домам Нью-Йорка. Зная. что сегодня еще придется выходить, я механически оторвал выступающий из-под рубашки край ленты. Я приспособил ее только для самоуспокоения. Пленка показала, что полученная в течение дня радиация не превысила допустимого уровня. Я не страдаю, как многие, радиофобией, но рисковать попусту не хотелось.

Я плюхнулся на диван и уставился в молчавший радиоприемник и темный экран видео. Как всегда в такие моменты, с горечью подумалось о двух великих нациях. Изуродованные друг другом, но все еще сильные страны-гиганты продолжали отравлять планету сказочными мечтами, одна — о недостижимом равенстве, другая — о таком же недостижимом успехе.

С раздражением включил я радио. К счастью, в программе новостей сообщалось лишь об ожидаемом небывалом урожае пшеницы, посеянной с самолетов в огромную увлажняемую искусственными дождями воронку. Я внимательно дослушал передачу до конца (эфир был удивительно чистым, без помех, создаваемых русскими «глушилками»), но больше ничего интересного не узнал. И разумеется — ни единого слова о Луне, хотя всем было известно, что Америка и Россия, пытаясь обогнать друг друга, соревнуются в скорейшем превращении своих первичных баз в крепости, откуда можно нападать, отражать нападение противника и запускать в сторону Земли ракеты, начиненные всеми мыслимыми, что называется, от «А» до «Я», зарядами. Я, к примеру, прекрасно знал, что то английское электронное оборудование, которое помогал обменивать на американскую пшеницу, предназначалось для установки на космических кораблях.

Я выключил приемник. Уже темнело, и я снова представил себе нежное, испуганное лицо под маской. После отъезда из Англии мне еще ни разу не случалось ходить на свидание. Познакомиться с девушкой в Америке — дело чрезвычайно сложное и тонкое, иногда достаточно одной лишь улыбки, чтобы какая-нибудь завизжала, зовя полицию, не говоря уж о все ужесточавшейся пуританской морали и бандах бродяг, вынуждавших большинство женщин после наступления темноты оставаться дома. Ну и, конечно, эти маски, которые вовсе не были, как заявляли Советы, крайним измышлением загнивающего капитализма, а являлись признаком большой психологической неуверенности. В России масок не носят. Но там хватает своих проявлений беспокойства и напряженности.

Я подошел к окну. Сгущались сумерки. С каждой минутой меня все больше охватывало волнение. Через некоторое время на юге появилось призрачное фиолетовое облако, и волосы на моей голове встали дыбом. Затем я облегченно рассмеялся. На миг привиделось радиоактивное свечение из кратера чертовой водородной бомбы, хотя сразу следовало сообразить, что это всего лишь неоновое зарево над увеселительной и жилой южной частью Инферно.

Ровно в двадцать два часа я стоял перед дверью комнаты моей незнакомки. Электронный сторож произнес только два слова: «Пожалуйста, назовитесь».

— Уистен Тернер, — четко выговорил я, гадая, ввела она мое имя в устройство или нет. Очевидно, ввела, потому что дверь отворилась. Слыша, как стучит собственное сердце, я переступил порог небольшой гостиной.

Комната была обставлена дорогими, по последней моде, пневматическими пуфиками и диванчиками. На столе лежало несколько миниатюрных книг. Я взял одну наугад — это оказался стандартный лихо закрученный детектив с женщинами-убийцами, охотящимися друг за другом.

Был включен телевизор. На экране девушка в зеленой одежде и в маске негромко тянула какую-то песенку о любви. Ее правая рука сжимала невидимый предмет, который, попадая на передний план, расплывался. Я заметил, что в телевизор вмонтирован иллюзиатор, которых у нас в Англии пока нет, и с любопытством сунул руку в расположенное у экрана отверстие. Я ожидал, что рука как бы проскользнет в пульсирующую резиновую перчатку, но вместо этого явственно ощутил, как девушка на экране пожала ее…

Позади меня открылась дверь. Я отпрянул от телевизора с поспешностью человека, застигнутого за подглядыванием в замочную скважину.

Она стояла в дверном проеме, ведущем в спальню. Наверняка она была взволнована. На ней была серая в белых пятнышках шуба и вечерняя маска из серого бархата с серыми же кружевами и оборочками вокруг глаз и рта. Ногти словно отливали серебром.

Мне и в голову не приходило, что она рассчитывала куда-то идти со мной.

— Мне следовало предупредить вас, — мягко заговорила она. Серая маска поворачивалась то в направлении книг, то к экрану, то в темные углы комнаты, — …но мы не сможем беседовать здесь.

— Есть место, рядом с консульством… — неуверенно предложил я.

— Я знаю, где мы сможем побыть вместе и поговорить, — скороговоркой произнесла она. — Если вы не возражаете.

— Боюсь, что я отпустил такси, — сказал я, когда мы уже вошли в лифт.

Однако шофер по какой-то ему одному ведомой причине еще не уехал. Он выскочил из машины и с глупой улыбкой распахнул перед нами переднюю дверцу. Я сказал, что мы предпочли бы сесть сзади. Он угрюмо открыл заднюю, захлопнул ее за нами, вскочил за руль и так же громко хлопнул передней.

— Рай, — слегка наклонившись вперед, произнесла моя спутница.

Водитель включил турбину и телевизор.

— Почему вы спросили, не английский ли я подданный? — поинтересовался я, чтобы начать разговор.

Она отпрянула, почти коснувшись маской окна.

— Посмотрите на Луну, — быстро проговорила она мечтательным голосом.

— Но в самом деле, почему? — настаивал я, чувствуя странное раздражение, которое, впрочем, никоим образом к ней не относилось.

— Она словно протискивается сквозь небесный пурпур.

— А как вас зовут?

— На пурпурном она выглядит еще более желтой.

В этот момент я понял причину моего раздражения. Его источник находился возле водителя, в квадрате света с корчащимися там тенями.

Я ничего не имею против соревнований по борьбе, хотя мне они совершенно не интересны, однако просто не выношу, когда мужчина борется с женщиной. А тот факт, что схватки проходят «по всем правилам», то есть у мужчины огромное превосходство в весе и в росте, а скрытые масками лица женщин молоды и привлекательны, делает такое зрелище в моих глазах еще более отталкивающим.

— Выключите, пожалуйста, экран, — попросил я водителя.

— Ну да, парень, — не оглядываясь, бросил он. — Они несколько недель холили эту девку для Малыша Зирка.

В бешенстве я ринулся вперед, пытаясь дотянуться до телевизора, но спутница удержала меня за руку.

— Успокойся, — прошептала она с испугом, отрицательно качая головой.

Расстроенный, я вернулся на место. Сейчас она сидела очень близко, но я, не замечая этого, молча наблюдал за уродливыми движениями тел мощной девицы в маске и ее жилистого соперника. Тот неистово набрасывался на нее, оплетая, как паук самку.

Я резко повернулся к девушке:

— Почему эти трое хотели убить вас?

Отверстия маски невозмутимо глядели в экран.

— Потому что они ревнуют, — прошептала она.

— Ревнуют вас?

Она по-прежнему смотрела в сторону.

— Из-за него.

— Из-за кого?

Она не ответила.

Я приобнял ее за плечи.

— Вы боитесь сказать? — снова спросил я. — Но в чем все-таки дело?

Взгляд ее, как и раньше, был устремлен на экран. Она казалась очень милой и славной.

— Послушайте, — решив сменить тактику, со смехом произнес я, — вам и в самом деле следовало бы рассказать что-нибудь о себе. Я даже не знаю, какая вы.

И, словно бы в шутку, попытался прикоснуться к тесьме у нее на затылке. В ту же секунду девушка с изумительным проворством хлопнула меня по руке. От внезапной боли я вздрогнул. На запястье остались четыре крошечных следа. Из одной такой царапины выступила капелька крови. Я глянул на ее серебряные ногти. Это были изящные заостренные металлические насадки.

— Мне ужасно жаль, — услышал я ее голос, — но вы меня напугали. На мгновение показалось, что вы…

Наконец-то она повернулась ко мне. Шубка, съехав с плечей, открыла то, что доселе скрывала: платье в стиле критского Возрождения и лифчик в виде тесьмы, поддерживавший грудь, но не прикрывавший ее.

— Не сердитесь, — проговорила она, обвивая руками мою шею. — Сегодня днем вы были просто чудо.

Мягкий бархат маски — ее щека — прижался к моей. Влажный теплый кончик языка через кружево коснулся моего подбородка.

— Я не сержусь, — сказал я. — Просто совершенно сбит с толку и очень хочу вам помочь.

Такси остановилось. По обеим сторонам улицы тянулись ряды черных окон с торчащими зазубринами разбитых стекол. В болезненно-пурпурном свете к нам двигались одетые в рванье косматые фигуры.

— Турбина, парень, — пробормотал водитель. — Крепко мы засели. — Он ссутулился и сидел с совершенно потерянным видом. — Хоть бы это случилось в каком-нибудь другом месте. Не здесь…

— Обычная такса — пять долларов, — шепнула моя спутница. Она с таким страхом и дрожью смотрела на сползавшихся к машине монстров, что я, подавив растущее негодование, сделал так, как она советовала. Водитель молча принял банкноту. Заведя мотор, он высунул в окно руку, и на тротуар, звякнув, упало несколько монет.

Моя спутница снова вернулась в мои «объятия», но теперь ее маска была обращена на экран телевизора, где высокая девица почти уже добивала судорожно отбрыкивавшегося Малыша Зирка.

— Мне так страшно, — вздохнула она.

Рай оказался таким же разрушенным районом, хотя здесь имелся клуб с навесом и огромным швейцаром при входе, одетым в форму космонавта — чересчур яркую и кричащую. Впрочем, мне в моем состоянии эмоционального ступора все это, пожалуй, даже нравилось. Мы вышли из машины и тут же увидели на тротуаре пьяную пожилую женщину в перекосившейся маске. Пара, шедшая впереди нас, при виде наполовину открытого лица брезгливо отвернулась. Когда мы уже входили в клуб, я услышал, как швейцар сказал: «Давай отсюда, бабуля. И прикройся».

Внутри все утопало в тусклом рассеянном свете синих ламп. Я вспомнил ее слова о том, что мы сможем уединиться и побеседовать, но пока не понимал, как это удастся сделать. Кроме несмолкаемого чиханья и кашля людей (говорят, половина американцев страдает аллергией), на полную мощность гремел оркестр, исполнявший наимоднейшую пьесу в стиле робоп[4] (где электронный композитор выбирает произвольную последовательность нот, в которую музыканты вплетают партии второго плана).

Большинство писателей сидело в кабинках. Оркестр располагался позади стойки. Рядом на маленьком помосте танцевала, то и дело снимая маску и обнажая лицо, девушка. Небольшая группа мужчин за дальним, скрытым в полумраке концом стойки не обращала на нее никакого внимания.

Мы просмотрели начертанное на стене золотыми буквами меню и нажали кнопки против куриной грудинки, жареных креветок и двух порций шотландского виски. Через несколько мгновений прозвенел звоночек, я открыл блестящую панель и достал напитки.

Группа мужчин гуськом направилась к выходу, но, прежде чем уйти, внимательно оглядела зал (моя спутница за минуту до этого сбросила с плеч шубку), задержав взгляды на нашей кабинке. Я отметил, что среди них — те трое.

Оркестранты недовольными возгласами прогнали танцовщицу. Я подал своей спутнице соломинку, и мы принялись потягивать виски.

— Вы просили у меня какой-то помощи, — заговорил я. — Между прочим, я нахожу, что вы прелестны.

Она коротким кивком поблагодарила и, оглянувшись по сторонам, наклонилась ближе.

— Это трудно — устроить так, чтобы я попала в Англию?

— Нет, — возразил я, ошеломленный неожиданным вопросом. — При условии, что у вас имеется какой-нибудь американский паспорт.

— Его тяжело достать?

— Ну, в общем-то, да, — сказал я, удивляясь ее неосведомленности. — Вашим властям не нравится, когда их граждане путешествуют, хотя Америка и не так строга в этом отношении, как Россия.

— А могло бы британское консульство помочь мне получить паспорт?

— Вряд ли…

— А вы?

Внезапно я почувствовал чей-то пристальный взгляд. Напротив нашего столика стояли мужчина и две девицы — рослые, в масках с блестками, напоминавшие хищных волчиц. Мужчина, замерший в небрежно-развязной позе, выглядел, как поднявшийся на задние лапы лис.

Моя спутница, так и не взглянув на них, снова выпрямилась на стуле. Я заметил у одной из девиц большой желтый кровоподтек на предплечье. Спустя несколько секунд они удалились в кабинку, куда почти не проникал свет.

— Знаете их? — спросил я. Она не ответила. — Я не уверен, что Англия вам понравится, — произнес я, допив виски. — Наша строгая экономия и суровый аскетизм как-то не соответствуют бедствиям и лишениям американского типа.

Маска снова склонилась ко мне.

— Но я обязательно должна выбраться отсюда, — зашептала она.

— Почему? — Я начинал раздражаться.

— Потому что мне страшно.

Мелодично прозвенели колокольчики. Я открыл панель и подал ей жареные креветки. Приправа к моей куриной грудинке состояла из изумительного сочетания дышащих паром миндаля, сои и имбиря. Но что-то, видимо, было не в порядке с радионической печью, где все это оттаивало и разогревалось, ибо едва я принялся за мясо, как на зуб мне попалась крупинка льда. Подобные тонкие устройства требуют постоянного ухода, однако механиков не хватает.

Я отложил вилку.

— Чем же вы, в самом-то деле, так напуганы? — поинтересовался я.

На этот раз маска не дрогнула, девушка продолжала смотреть прямо на меня. В ожидании ответа я вдруг ощутил все эти страхи — пожалуй, их уже можно было и не называть: мельчайшие темные образы, прорывающиеся сквозь искривленное ночное пространство и сходящиеся в радиоактивном зачумленном пятне Нью-Йорка, образы, шныряющие в толще небесного пурпура. Внезапно меня охватило чувство сострадания, жгучее желание защитить существо, сидевшее напротив. Это горячее стремление дополнялось застилавшей рассудок влюбленностью, которая зародилась в такси.

— Всем, — наконец сказала она.

Я кивнул, коснувшись ее руки.

— Я боюсь Луны, — начала она. Ее голос вновь стал хрупким и мечтательным — как тогда, в машине. — Невозможно, глядя на нее, не думать об управляемых бомбах.

— Эта же Луна висит и над Англией, — напомнил я.

— Но она уже не принадлежит Англии. Она — наша и русская. Вы-то ни в чем не виноваты.

— Да, и вот еще что, — добавила она, обратив маску вниз. — Я боюсь этих машин, крючков, этого одиночества и Инферно. Боюсь похоти, побуждающей раздевать лицо. И боюсь, — ее голос сделался едва слышным, — боюсь этих борцов.

— Да? — мягко переспросил я спустя мгновение.

Бархатная маска придвинулась ближе.

— Рассказать вам кое-что о борцах? — быстро проговорила она. — Я имею в виду тех, что борются с женщинами. Ведь они часто проигрывают. И тогда им требуется существо, чтобы выместить на нем злость от поражения. Нежная, слабая, испуганная девушка. Она необходима им, чтобы сохранить мужское «я». Разумеется, остальные мужчины против этого. Остальные хотят, чтобы их кумиры дрались только с женщинами и выходили из схватки победителями. Но последним обязательно нужно побить девушку. И это просто ужасно.

Я сжал ее пальцы, словно желая передать немного уверенности и мужества — хотя сам вряд ли мог похвастать избытком этих качеств.

— Думаю, я смогу помочь вам попасть в Англию, — сказал я.

На столик медленно наползли и застыли чьи-то тени. Я поднял взгляд и увидел трех мужчин, стоявших раньше у дальнего конца стойки. Те самые, из двухдверного авто. Они были одеты в черные свитера и черные обтягивающие брюки. Лица не выражали абсолютно ничего, как это бывает у наркоманов. Двое стояли возле меня. Третий навис над моей собеседницей.

— Отвали, парень, — услышал я. Другой в это же время говорил девушке: «Поборемся, сестричка? Ты что выбираешь дзюдо, слэпси[5] или кто-кого-убьет?»

Я поднялся. В иных ситуациях англичанин считает, что с ним просто-таки обязаны обойтись дурно… Но именно в этот момент к нашему столику бесшумно, словно скользя над полом, приблизился похожий на лиса мужчина. Реакция остальных трех меня поразила — они явно были растеряны.

На лице подошедшего появилась жиденькая улыбка.

— Такими штуками вам моего расположения не завоевать, — произнес он.

— Только не пойми нас неправильно, Зирк, — заискивающе пролепетал один из них.

— Думаю, я правильно вас понял, — ответил тот. — Она рассказала мне о вашем сегодняшнем опыте. Это не усилит и вашей любви ко мне. Отвалили.

Они неуклюже попятились к дверям. И когда уже осмелились развернуться, один громко сказал:

— Давайте уматывать отсюда. Я знаю место, где они голые дерутся на ножах.

Малыш Зирк мелодично рассмеялся и подсел к моей спутнице. Она слегка посторонилась, но лишь чуть-чуть. Я подобрал ноги под себя и, облокотившись на стол, наклонился вперед.

— Кто твой друг, крошка? — спросил мужчина, не глядя на девушку.

Легким жестом она переадресовала вопрос мне. Я назвался.

— Значит, британец, — с растяжкой протянул он. — Она просила тебя помочь выбраться из этой страны? И насчет паспортов? — Его лицо расплылось в улыбке. — Ей хочется бежать отсюда. Ведь так, крошка?

Своей маленькой рукой он стал поглаживать девушку по запястью, но его пальцы со вздутыми сухожилиями были согнуты и напряжены, словно готовые в любой момент схватить и скрутить нежную девичью кисть.

— Ну вот что, — сказал я жестко, — я должен быть благодарен за то, что ты выпроводил этих быков, но…

— Не стоит того, — перебил он меня. — Они совершенно безвредны. Разве что когда садятся за руль… Тренированная четырнадцатилетняя девчонка могла бы сделать калекой любого из них. Да вот та же Теда, к примеру, если б только это ее интересовало… — Он повернулся к девушке и, перенося руку от запястья к волосам, медленно провел по ним, позволяя прядям свободно струиться между пальцев. — Ты ведь знаешь, крошка, что я сегодня проиграл? — мягко произнес он.

Я встал.

— Пошли! — обратился я к девушке. — Уйдем отсюда.

Она сидела как ни в чем не бывало, даже не берусь сказать, дрожала она или нет. Я тщетно пытался прочесть хоть какую-то просьбу или знак в ее закрытых маской глазах.

— Я увезу тебя, — сказал я. — Это в моих силах. Я в самом деле могу увезти тебя.

Зирк снова улыбнулся.

— Ей действительно хотелось бы поехать с тобой. Ведь правда, крошка?

— Так да или нет? — спросил я. Она сидела все с тем же безучастным видом.

Он медленно сжал пальцы, захватывая ее волосы в кулак.

— Слушай, ты, гаденыш, — выпалил я, — убери руки!

Он взвился с места, как змея. Я не специалист по дракам, но знаю: чем сильнее я напуган, тем тяжелее и увереннее бью. На этот раз мне повезло. Но как только он стал оседать, что-то полоснуло меня по щеке, и я почувствовал резкую боль одновременно в четырех местах. Я схватился рукой за лицо. Четыре глубокие раны от острых, как кинжалы, ногтей-насадок сочились теплой густой кровью.

Она не смотрела на меня. Согнувшись над маленьким Зирком и прижимаясь маской к его щеке, она тянула нараспев: «Ну же, ну, успокойся, не расстраивайся, позже, если захочешь, можешь сделать мне больно».

Вокруг нас зазвучали голоса. Я шагнул к ней и сорвал с лица маску.

В самом деле, не знаю, почему я рассчитывал увидеть что-либо иное…. Это было очень бледное, совершенно лишенное косметики лицо. Вероятно, нет никакого смысла краситься, если носишь маску. Взлохмаченные, неухоженные брови, растрескавшиеся губы. Но что касается выражения лица и блуждавших на нем чувств…

Вы когда-нибудь поднимали с сырой земли камень? Вы видели этих белых, покрытых слизью личинок?..

Мы смотрели друг на друга: я сверху, она снизу.

— Да, как же, должно быть, тебе страшно, не так ли? — произнес я с сарказмом. — Боязно присутствовать при этой маленькой ночной драме, правда? Ты перепугана до смерти.

И я, все еще держась за не перестававшую кровоточить щеку, вышел прямо в пурпурную ночь. Никто не остановил меня, включая и девиц-борцов. Мне хотелось оторвать выступающий под рубашкой конец пленки, чтобы тут же проверить его и, обнаружив, что я получил слишком большую дозу радиации, с полным основанием просить разрешения переправиться через Гудзон, пересечь Нью-Джерси — прочь, подальше от этого затяжного, невыносимо долго умирающего сияния Воронки пролива Нарроуз[6], и там, на Санди-Хук[7], дождаться ржавого корабля, который возвратит меня через океан — в Англию.

Примечания

1

Ад — слово итал. происхождения.

2

Известный нью-йоркский небоскреб в 102 этажа со смотровой площадкой наверху.

3

Рунический символ, сочетающий в себе две противоположности: христианство и вероучение, основным постулатом которого есть круговорот истории — нет ничего, что не существовало бы прежде и не будет существовать в будущем.

4

От названия появившегося в начале 40-х гг. XX века джазового стиля. характеризующегося неблагозвучной гармонией восходящих и нисходящих тонов, сложным ритмом, нечеткой мелодией и наличием солирующего инструмента.

5

Драка без правил с целью повалить соперника.

6

Haрроуз — узкий пролив, соединяющий верхнюю и нижнюю часть залива Нью-Йорк Бэй, между Стэйтн-Айленд и Лонг-Айленд.

7

Санди-Хук — небольшой полуостров в штате Нью-Джерси.

Content

Фриц Лейбер
Увидеть красоту, или Ловушка, которую ждешь

Примечания